По заказу (fb2)

- По заказу (пер. Елена Любимова) (а.с. Сид Холли-4) 697 Кб, 313с. (скачать fb2) - Дик Фрэнсис

Настройки текста:



Дик Фрэнсис
По заказу

Глава 1

Как это ни грустно, смерть на скачках – явление довольно обыденное.

Однако три смертных случая в течение половины дня были уж слишком непривычны, чтобы ограничиться изумленно поднятыми бровями. И то, что речь шла о гибели двоих людей и лишь одной лошади, непременно должно было насторожить местную полицию. Ход событий просто побуждал ее пуститься по горячему следу.

День розыгрыша Золотого Кубка в Челтенхеме с самого рассвета выдался солнечным и ярким, с легкой пыльцой мартовского мороза, белевшей на траве. Синоптики в очередной раз ошиблись, предсказав сильный ливень, который мог добраться до здешних мест с запада. Впрочем, когда я стоял на кухне моего бывшего тестя и смотрел в окно на западную сторону неба, в воздухе не чувствовалось никаких признаков обещанного тепла.

– А, вот ты где, Сид, – проговорил Чарлз, появившись на кухне в халате, из-под которого виднелась пижама, и в мягких бархатных тапочках на босу ногу. Отставной адмирал Королевского флота Чарлз Роланд – мой бывший тесть, наставник, доверенное лицо и, вне всякого сомнения, мой лучший друг.

Я по-прежнему представлял его незнакомцам как своего тестя, хотя прошло уже десять лет с тех пор, как его дочь, а моя жена Дженни сочла необходимым поставить мне ультиматум: или я ухожу со своей работы, или она уходит от меня. Подобно любому мужчине, достигшему пика в профессии, я решил, что она имела в виду совсем другое, и продолжал работать день за днем. В итоге Дженни рассталась со мной, не скрывая своего презрения и желчной насмешки.

Через несколько месяцев после ее ухода увечье в результате несчастного случая положило конец моей профессиональной карьере, однако этот факт стал лишь очередной гримасой судьбы, от которой все равно не спасешься. Наш брак непоправимо разрушился, и мы не собирались «восстанавливать взорванные мосты» и возвращаться к прошлому. Однако понадобились целые годы и обидные объяснения, прежде чем мы сумели двинуться дальше. Со временем мы официально развелись, и Дженни вновь вышла замуж за титулованного и весьма состоятельного человека. Теперь нас ничто не связывает, мы – «посторонние», и я надеюсь, что новые увлечения скоро заставят обоих забыть о бурных ссорах минувших лет.

– Доброе утро, Чарлз, – поздоровался я. – К тому же оно ясное и солнечное.

– Чертовы синоптики, – проворчал он. – Как всегда, обманули. Ни в чем не могут толком разобраться. – Он наклонился к окну, чтобы лучше разглядеть флюгер на крыше гаража. – Юго-западный ветер, – отметил Чарлз. – Значит, дождя сегодня не миновать, и этот фронт к нам еще подойдет. Давай-ка возьмем зонты.

Я не сомневался в его правоте. Жизнь на море выработала у него сверхъестественную способность предсказывать будущее простым тычком пальца в воздух. Хотя в данном случае его прозорливость, по-моему, была в большей степени связана с привычкой слушать радио в спальне. Годы службы во флоте также приучили его отдавать предпочтение сугубо мужской компании – ведь в его время никакого женского персонала на кораблях не было. А еще он, как настоящий моряк, решал каждую проблему не торопясь, но уверенно и без колебаний. И часто говорил мне: «Нужно проплыть не одну сотню миль, чтобы признать – летчики не хуже нас, морских волков. Следует все хорошенько проверить и убедиться, что выбрал нужное направление, а не то непременно начнешь петлять и метаться зигзагами. И все увидят, какой ты законченный идиот».

Мы отправились на скачки в его «Мерседесе», бросив плащи и зонты на заднее сиденье. Пока мы продвигались к западу от его дома в оксфордширском поселке Эйнсфорд, вдоль Костуолдских взгорий и в сторону Челтенхема, солнце уже высоко взошло над роем высоких, перистых облаков. Оно скрывалось как раз в те минуты, когда мы спустились с Клайв-хилл к ипподрому. А как только припарковались на стоянке, по стеклам застучали первые капли дождя. Но фестиваль скачек в Челтенхеме – одно из величайших событий в мире спорта, и легкий, слабый дождь не повлиял на наши чувства. Они ничуть не «отсырели».

В прошлом я часто скакал по этим дорожкам и ощущал каждую травинку, словно старого друга. Во сне я по-прежнему мчался верхом, взлетая на холмы и спускаясь с них прямо к дому, что было сил пришпоривал коня, перепрыгивая через барьер у подножия, пока другие наездники сдерживались и замедляли темп перед этой хорошо известной им досадной и коварной преградой. Здесь падали в торфяник рядом с дорожкой и разбивались многие мои партнеры, когда у споткнувшихся лошадей подгибались ноги; однако победа была важнее всего. Снизив скорость, жокей старался себя обезопасить, но, пришпорив лошадь, я высоко поднимался над барьером, и такой длинный прыжок мог больше не повториться на пути от холма до финишной прямой.

Падение на скачках стало финалом моей карьеры наездника. Со стороны все, должно быть, выглядело просто. Мой молодой жеребец запнулся, перескакивая через второй барьер в новой гонке, его ноги сплелись и оказались под шеей. Потом он начал медленно заваливаться на правый бок. Я успел бы спешиться, но решил не расставаться с падающим животным и отлетел от его молотящих землю копыт. К несчастью, следовавшая за нами лошадь не смогла двинуться дальше и всей своей тяжестью опустилась на растопыренную ладонь моей левой руки. У нее были старые подковы – и тут несчастье уступило место явному преступлению, – от долгого пользования они заострились, точно лезвия ножей, и насквозь пропороли мускулы, сухожилия, кости и мягкие ткани, сделав мою руку бесполезным «отростком» и погубив мою жизнь.

Нет, я не стану жаловаться. Как-никак я четыре года подряд был чемпионом среди жокеев: выиграл больше скачек с прыжками, чем кто-либо иной, и выигрывал бы их впредь, пока не ушел в отставку. А она уже близилась. В тридцать восемь лет я переступил возрастной порог, за которым и сам не считал разумным подвергать свое тело постоянным и жестоким испытаниям…

– Сид, – вернул меня к действительности голос Чарлза. – Запомни: сегодня я гость лорда Энстона, и он спросил меня, не зайдешь ли ты к нему вложу, чтобы немного выпить и побеседовать.

– Возможно, – откликнулся я и на мгновение задумался о смысле и цели этого приглашения.

– Он просто настаивал на встрече с тобой.

Чарлз подчеркнул последнюю фразу, а я слишком хорошо его знал и понял: он хотел сказать, что встреча важна для него самого.

– Я там буду.

Если встреча важна для Чарлза, то я, конечно, туда зайду. Ведь я очень многим ему обязан, а подобная услуга стоит совсем не дорого. Во всяком случае, так я считал в то время.

Мы влились в толпу, спешившую на скачки от автостоянки.

– Здравствуйте, мистер Холли, – приветствовал меня привратник.

– Здравствуй, Том, – отозвался я, прочитав его имя на бейджике. – У Овен Клинера, должно быть, хороший шанс, особенно если дождь зарядит с полной силой. Но прошу, никому не повторяйте мои слова.

Он помахал мне рукой и улыбнулся, так и не проверив толком мой пропуск. На многих скачках отставные жокеи были для администрации чем-то вроде занозы в определенном месте. Есть ли у них право свободного входа или нет? И долго ли оно сохраняется после их отставки? Зависит ли оно от того, какие места они занимали в заездах? Почему бы им не скрыться раз и навсегда, перестать бывать на ипподромах, смущая охрану и вызывая оживление зрителей, неизменно вспоминающих, как хорошо они выступили на скачках в таком-то и таком-то году? Не то что сейчас, когда прыжки стали слишком легкими и не заслуживают своего названия.

Если бы Том попристальнее осмотрел мой пропуск, то увидел бы, что он, подобно его хозяину, постарел и истрепался. Я попросту не вернул свой металлический жокейский значок, когда вынужден был уйти в отставку, и пользуюсь им до сих пор. Никто против этого, кажется, не возражал.

Чарлз исчез вместе с волной, устремившейся к частным кабинкам для ланча, расположенным высоко на трибуне, а я, стараясь не привлекать излишнего внимания, направился на террасу перед весовой, рядом с парадным рингом.

– Сид Холли! – Я с улыбкой повернулся. – Ну как там твои дела со слежкой? Разнюхал что-нибудь новенькое?

Ко мне подошел Билл Бартои, бывший жокей, а ныне тренер среднего ранга. Я заметил, что его талия становилась все шире, а вес увеличивался куда быстрее его банковского счета.

– Отлично, Билл. – Мы обменялись крепкими рукопожатиями. – Позволь мне немного поразмяться.

– Ладно, если только ты не будешь совать нос в мои дела. – Он сказал это с усмешкой, но его глаза остались серьезными.

Мы регулярно, в течение многих сезонов соперничали друг с другом. И оба знали: он отнюдь не прочь немного подзаработать, удостоверившись, что его лошадь не придет к финишу первой. Билл был твердо убежден, что лишь «приостанавливает» лошадей, у которых и без того нет никаких шансов. В чем же тут преступление? По выражению его лица я смог определить, что он не изменил своим привычкам, перебравшись из седла в конюшню со стойлами.

«Стыдно», – подумал я. Билл не был злодеем, но, судя по упорно циркулировавшим слухам, не был и до конца честен. А подобную репутацию всегда легче приобрести, чем от нее избавиться. Билл не мог понять, что из него никогда не получится тренер высшего класса, и продолжал на это надеяться. Вовсе не потому, что у него не было способностей, а оттого, что самые известные владельцы не станут отправлять к нему лучших лошадей.

– Кто-нибудь из твоих сегодня побежит? – поинтересовался я.

– Подсвечник в первом заезде и Лидед Лайт – в пятом. Но я бы не рискнул сделать ставку ни на того, ни на другого.

Фраза прозвучала двусмысленно, и я не понял, хотел ли он предупредить меня, что лошади не будут стремиться к победе. Сомнения меня опечалили. Мне очень нравился Билл. Долгие годы мы были хорошими друзьями и соперниками на скачках.

Кажется, он почувствовал, что я пытаюсь заглянуть ему в глаза глубже, чем требуют приличия, и торопливо опустил голову.

– Извини, Сид, – шепнул он мне на ухо, двинувшись в весовую. – Я должен идти и отыскать моего жокея.

Я стоял, наблюдая, как он скрылся за дверью, а затем взял афишу и прочел, кто сегодня его жокей. Хью Уокер. Один из популярных «ремесленников» в нашем виде спорта. Пока что он ни разу не становился жокеем номер один, хотя неизменно входил в десятку лучших в последние восемь или девять лет и неоднократно побеждал в скачках. Сын фермера из Уэльса, он, как говорили, увлекался быстрыми, темпераментными женщинами и скоростными машинами – именно в таком порядке. Я не слышал, чтобы его когда-либо подозревали в использовании блата при выборе лошадей.

Интуиция иногда проделывает со мной странные трюки. Вот и теперь, стоило лишь подумать о Хью Уокере, как в тот же миг она сработала каким-то непостижимым для меня образом, и я увидел, что Хью Уокер движется мне навстречу.

– Хэлло, Хью, – поздоровался я.

– Привет, Сид. Ты получил мое сообщение? – Он показался мне непохожим на прежнего, веселого Хью.

– Нет, – ответил я. – А где ты его оставил?

– На твоем автоответчике. Прошлым вечером.

– По какому номеру ты мне звонил?

– По лондонскому. – Он явно был встревожен.

– Прости. Перед самым фестивалем я остановился у моего тестя в Оксфордшире.

– Не имеет значения. Я не могу здесь говорить. И снова позвоню тебе, чуть позже.

– Воспользуйся моим мобильником, – посоветовал я и назвал ему номер.

Он записал его и побежал в весовую.

Хотя до первого заезда оставалось еще более часа, на террасе рядом с весовой собралась целая толпа, не в последнюю очередь потому, что каждому хотелось очутиться поближе к зданию и уберечься от усилившегося дождя.

Тут была привычная смесь официальных лиц и прессы, пронырливых агентов и телевизионщиков, тренеров и их жокеев, как действующих, так и отставных. Они пересказывали услышанные на неделе сплетни, а поток сальных шуточек не ослабевал ни на минуту. Слухи с пикантными подробностями распространялись, точно азиатский грипп: кто с кем спал, и кого при этом застукала супруга. Разводы просто свирепствовали в скаковом бизнесе.

Я бродил, пробираясь сквозь толпу, прислушивался к разговорам и жадно ловил новости о событиях на «земле скачек».

– Как опозорились они с этим жеребцом Сэндкастлом, – проговорил прямо над моим ухом кто-то, стоявший в группе. – Неужели вы не знаете? Его купили за полмиллиона на торгах в Ньюмаркете в прошлом октябре как годовалого. А вчера утром его нога угодила в кроличью нору и он сломал себе кости у копыта. Да так серьезно, что его пришлось списать.

Я направился дальше.

– Ничтожный жокеишка исхлестал мою лошадь до полусмерти, и всего-то ради третьего места. – Тренер Эндрю Вудвард, крупный мужчина в спортивном пальто, красовался перед маленькой группой. – Проклятый болван сам исключил себя на четыре дня. Я пройдусь хлыстом по его чертовой заднице, если он еще хоть раз посмеет это сделать.

Его фанаты одобрительно захихикали, но я ему поверил. Однажды, застав свою дочь-подростка с помощником жокея в магазине для фуража, он огрел злополучного парнишку по спине и заду снопом соломы, а после выпорол его хлыстом. Рассказывали, что и дочь подверглась такой же порке. Поступок стоил Вудварду обвинительного приговора за жестокость и насилие, но с тех пор его стали уважать.

Он был очень хорошим тренером, однако завоевал репутацию ненавистника всех жокеев. Некоторые приписывали это обычной ревности, ведь он всегда был слишком тяжел для жокея. Я несколько раз ездил для него и успел почувствовать на себе удары плети его языка, когда результаты не соответствовали его ожиданиям. Он не значился в моем списке поздравлении С Рождеством. Я приблизился к ступенькам, ведущим вниз, к парадному рингу, и столкнулся там с человеком, с которым и впрямь хотел пообщаться.

– Сид, старый хрыч! – Падди О'Фитч был моим старым знакомым и тоже отставным жокеем. Невысокий, ниже меня ростом на дюйм-другой. Он являлся истинной ходячей энциклопедией скачек, в особенности стипль-чеза. Падди говорил с сильным белфастским акцентом и увлекался всем ирландским, хотя на самом деле родился в Ливерпуле и получил при крещении ими Гарольд, в честь тогдашнего премьер-министра. Да и его фамилия в паспорте была просто Фитч. Он добавил О', учась в школе. Очевидно, так и не простил своим родителям эмиграцию в Англию, через Ирландское море, всего за две недели до его рождения.

– Хэлло, Падди, – поздоровался я и улыбнулся.

Мы обменялись рукопожатиями. Дружба между нами, бывшими жокеями, стала куда крепче, чем в пору, когда мы соперничали изо дня в день.

Падди расстался с седлом шесть лет назад и сумел превратить свои знания в бизнес. Он начал писать короткие, но захватывающе интересные истории об ипподромах и скачках, о героях этих скачек и о прославленных лошадях, а после продавал их в виде изящных буклетов на парковках у ипподромов по всей стране. В буклетах подробно воссоздавалась история конного спорта. Вскоре они стали расходиться до того стремительно, что Падди нанял команду для их продажи, а сам занялся писательством.

Он уже несколько лет хранил свой неофициальный архив, посвященный скачкам, когда из жокей-клуба ему внезапно поступило серьезное предложение. Пост сделался официальным – Падди пригласили координировать весь материал и документы, находившиеся в различных музеях страны. Однако история по-прежнему оставалась его коньком. Тонкие, дешево изданные черно-белые буклеты уступили место ярким глянцевым брошюрам. Теперь новые сборники выходили ежемесячно. А кожаные обложки и закладки для буклетов стали самым раскупаемым подарком для всех любителей скачек в каждом декабре.

Падди был напичкан и полезной, и бесполезной информацией, а поскольку я выбрал профессию, связанную с расследованиями, то часто ссылался на него, приводя тот или иной факт. Говоря языком, характерным для скачек, Падди мог перегууглить Гуугла. Короче, он сделался оптимальным механизмом для разных исследований.

– Как по-твоему, у Подсвечника хороший шанс в первом забеге? – осторожно попытался выяснить я.

– Да, он может победить. Это зависит… – Он осекся.

– От чего? – полюбопытствовал я.

– Если он постарается. – Падди помедлил. – А почему ты о нем спросил?

– Я подумал, что мог бы сделать ставку. – Кажется, мои слова прозвучали вполне нормально. Во всяком случае, я приложил для этого кое-какие усилия.

– Бог ты мой! Вы слышали! – воскликнул он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Сид Холли готов держать пари. И свиньи могут летать, как я полагаю. – Падди рассмеялся. – Если ты мне скажешь, что у тебя третий глаз на заднице, может быть, я тебе поверю.

– О'кей, Падди, хватит, – оборвал его я.

– И не говори, что дядя Падди лжет, Сид. Итак, почему ты спросил про Подсвечника?

– А почему ты считаешь, что он не будет стараться? – откликнулся я вопросом на вопрос.

– Я этого не утверждал, – заметил он. – И лишь сказал, что он сможет выиграть, если постарается.

– Но, значит, ты допускаешь, что такого может и не быть. А иначе зачем что-либо говорить?

– Сплетни, сплетни, вот и все, – ухмыльнулся он. – Судя по ложным слухам, лошади Бартона не всегда бывают на высоте.

И как раз в этот момент собравшиеся на трибуне стали свидетелями первой смерти. Парадный круг в Челтенхеме раздваивается там, где упирается в угол ограждения для уже расседланного победителя. Это – естественный амфитеатр, созданный приподнятым участком земли. Над ограждением и парадным кругом тянется трибуна из кирпича и бетона.

Позднее, днем, когда обладатель Золотого Кубка с триумфом вернется и даст себя расседлать, она заполнится восторженной, взволнованной толпой. Но сейчас, в ранний, дождливый полдень, там стояло лишь несколько человек под зонтами. Они наблюдали за входами и выходами в весовую и ждали, когда начнутся скачки.

– Помогите! Помогите! Ну кто-нибудь, помогите мне! – Женщина средних лет в расстегнутом легком плаще поверх зеленого твидового костюма кричала из нижнего ряда ступенчатой трибуны.

Все глаза устремились в ее сторону. Она продолжала выкрикивать:

– Ради бога, кто-нибудь, помогите мне!

Падди и я перепрыгнули через ограждение внутри парадного круга, откуда сразу смогли увидеть, что беда случилась не с ней, а с мужчиной, находившимся рядом. Он упал, потеряв сознание, и лежал у ее ног, напротив другого ограждения из колючей проволоки с цепями. Оно достигало четырех футов в высоту и отделяло толпу зрителей от лошадей. Многие двинулись с той стороны ограждения, чтобы ей помочь, а кто-то вызвал врача.

Из весовой выбежал врач, больше привыкший иметь дело с изувеченными жокеями, и что-то торопливо проговорил в микрофон.

Любой недуг, как ничто иное, привлекает внимание британской публики. Она тут же встает с мест и начинает жадно следить за происходящим. На трибуне мгновенно собралась толпа наблюдателей, а два санитара в зеленых халатах бросились к парадному кругу. Но на их пути возникла преграда из цепей и проволоки. Вопреки совету врача, группа зрителей-добровольцев подняла над ней больного. Его уложили на аккуратно подстриженную траву, как раз в то место, где впоследствии должны будут стоять победители.

Врач и санитары приступили к работе, однако вскоре стало ясно, что они сражаются в уже проигранной схватке. Доктор прикоснулся ртом к губам мужчины и принялся дышать в его легкие. «Какое доверие», – подумал я.

Смог бы я притронуться губами к совершенно неизвестному человеку?» Один из санитаров забрал у врача синюю резиновую сумку, соединенную с трубкой в горле мужчины, а второй положил ему на грудь подушечки дефибриллятора. Когда возникало напряжение, тело больного дергалось, но затем вновь становилось неподвижным.

Медики пытались вернуть его к жизни гораздо дольше, чем я ожидал. Лишь через полчаса или чуть больше они, судя по некоторым признакам, решили, что их усилия бесплодны.

К тому времени у парадного круга уже стояла карета «Скорой помощи» и были готовы носилки. Пострадавшего положили на них, хотя везти его куда-либо не имело ни малейшего смысла. С ним все было кончено, и «Скорая помощь» покинула круг. Очередная жертва сердечного приступа, еще одна краткая запись в статистических сводках.

Когда умершего унесли, а его плачущая жена удалилась вместе со скорбной процессией медиков, толпа вновь разбрелась по барам, желая укрыться от дождя. По дороге, конечно, обсуждалось трагическое происшествие. Не обошлось и без сентенций о бережном отношении к своему здоровью. Но смерть, кажется, совсем не повлияла на продажу хрустящих тостов со свининой.


Я следил за первым заездом из ложи для владельцев и тренеров. Победителей в барьерном беге для четырехлетних жеребцов ждал приз – синяя лента. Им предстояло преодолеть дистанцию в две мили. После впечатляющего старта, когда двадцать четыре скакуна растянулись на дорожке, забег стал напоминать кавалерийскую атаку на первые барьеры. Я обнаружил, что с особым вниманием наблюдаю за Хью Уокером, скакавшим на Подсвечнике. Наездники держались «голова к голове» и не вырывались вперед, прогалопировав перед трибуной. Но, когда они поднялись на вершину, началась стихийная сортировка, и в результате после спуска с холма осталось лишь полдюжины лошадей, способных рассчитывать на призовые места. Подсвечник шел третьим и вплотную приблизился ко второму жеребцу, когда лидер очутился у барьера, ударился о его верх, споткнулся и упал. Хью Уокер круто взял влево, чтобы миновать эту бойню, и с силой подхлестнул Подсвечника по ребрам.

Благодаря таким финишам скачки и сохраняют свою репутацию. Они – гарант их доброго имени. Четыре лошади одновременно перелетели через последний барьер, и жокеи чуть ли не скрылись в вихре рук и хлыстов, пытаясь выжать из своих жеребцов оставшиеся силы. Вне всякого сомнения, в этот раз Подсвечник вместе с Хью Уокером постарались на славу. Они уверенно, хотя и с заметным напряжением двинулись к цели. Труд жокея был щедро вознагражден, когда он, продолжая подхлестывать жеребца, вырвался к финишному столбу и победил.

Меня это порадовало, и я вернулся к загону, чтобы понаблюдать за призером, однако сразу увидел рассерженного Билла Бартона. Тренер был вне себя и просто метал гром и молнии. Похоже, победа отнюдь не входила в план его игры. «Почему он так неосторожен, – подумал я, – ведь теперь все смогут убедиться, что слухи верны?»

Я наклонился над ограждением и проследил, как Билл Бартон и Хью Уокер расседлали запыхавшегося Подсвечника. От боков и крупа животного поднимались большие облака пара, но и они не могли спрятать взаимную неприязнь тренера и жокея. Оба, казалось, забыли о тысячах зрителей рядом с ними. Билл и Хью стояли нос к носу около лошади и громко бранились. Там, где я находился, слова были плохо слышны, но я все же уловил неоднократно повторенное – «ублюдок», равно как и другие, еще менее лестные эпитеты. Столкновение вот-вот могло перерасти в драку, однако этого не случилось из-за вмешательства служащих, оттащивших Билла Бартона подальше от жокея.

Хью оглянулся, заметил меня, пожал плечами, подмигнул, а затем, по пути в весовую, улыбнулся мне.

Я не двинулся с места, размышляя об их стычке, и в эту минуту кто-то с силой хлопнул меня по спине. Крис Бишер, конечно, тут как тут. Лысоватый, толстый тип лет сорока с лишним. Журналист, назойливый, словно муха. От него не только спина, но и голова разболится.

– Ну, как поживает твой прикольный крюк?

Наверное, он до сих пор не понял, что подобные вопросы задавать нельзя. Ведь не спрашивают, потемнеет ли на солнце ваше родимое пятно земляничного цвета? О некоторых вещах лучше не заводить разговор. Но Крис Бишер зарабатывал себе на жизнь, обижая других людей и раня их чувства. Что же, он соответствовал своему официальному статусу ведущего колонки сплетен.

Однако распространителю слухов следует быть более точным и аккуратным. Он вел эту страницу «Дневника» в «Памп», ежедневной и воскресной газете, где я несколько лет назад подрабатывал от случая к случаю. Половина написанного им была чистым вымыслом, но в остальной части содержалось немало правдивых сведений, так что многие читатели верили его заметкам. Мне доподлинно известно, что за последний год он стал причиной двух разводов и одной попытки самоубийства.

Мой «прикольный крюк», как он его назвал, был очень дорогой искусственной левой рукой с электрическими батарейками. Начатое острыми выступами конских копыт было успешно завершено психопатом-садистом, и сейчас я стал гордым обладателем протеза – настоящего произведения искусства XXI века. По правде говоря, я научился делать одной рукой очень многое, но предпочитал ходить с искусственной конечностью как с косметической защитой от посторонних взглядов.

– Он полностью оснащен и готов действовать, – ответил я, повернулся и протянул ему левую руку.

– Не похоже, черт бы тебя побрал! Ты раздавишь мне пальцы этой штуковиной.

– Я могу брать ею яйца, – солгал я. На самом деле я успел расколошматить дюжины этих проклятых яиц.

– Мне все равно, – откликнулся он. – Ходят слухи, будто ты бил ею людей, и, по всем свидетельствам, крепко.

Он сказал правду. Я сломал пару челюстей. Да и какой смысл в «чистой» схватке, когда под левым локтем у тебя – готовая клюшка.

– А что ты думаешь об этом «обмене мнениями» между тренером и жокеем? – с нарочитой наивностью осведомился он.

– Не знаю, о чем ты сейчас говоришь.

– Да брось ты, – заявил он. – Должно быть, все видели их свару.

– Ну, в чем же ее причина? Что они не поделили? – столь же наивно поинтересовался я.

– Тут все ясно. Уокер победил, хотя вовсе не собирался. И от его победы одни убытки. В общем, деньги для конюшни увели из-под носа. Чертов дурак.

– Кто? – уточнил я. – Уокер или Бартон?

– Хороший вопрос. По-моему, оба. Удивлюсь, если стюарды не дадут им по рукам, а Жокей-клуб не примет меры. Пойдем выпьем пива.

– В другой раз. Я обещал моему тестю выпить с ним.

– Бывшему тестю, – поправил меня он.

– На скачках ни одной тайны не скроешь, а уж от тебя особенно.

– Теперь ты и правда шутишь. Я бы не смог выудить у тебя секрет, не пожелай ты его открыть. Но ведь слухами земля полнится.

«У него слишком хороший слух», – подумал я.

– Как твоя личная жизнь? – задал он откровенный вопрос.

– Это тебя не касается.

– Понял, о чем я? – Он ткнул меня в грудь. – Все хотят знать, с кем сейчас трахается Сид Холли. Самая главная тайна в мире скачек. И недоступная, просто за семью печатями.

Он оставил меня, отправившись на поиски легкой добычи. Этот грузный мужчина привык незаметно подкрадываться, и ему вовсе не мешал немалый вес. Бык, получавший удовольствие от слез других людей. «Интересно, хорошо ли он спит по ночам?» – задумался я, глядя ему в спину.

Но в одном отношении он оказался точен. Никому не было известно, «с кем сейчас трахается Сид Холли». Эти факты я старался скрыть от знакомых из мира скачек. Ведь я в нем долго работал, и там когда-то находился мой офис. Не говоря уже о том, что я никогда не смешивал работу и плотские радости, опыт дал мне понять: я становлюсь уязвимым, если моим близким кто-то угрожает. Пусть их существование останется неведомым для всех, кто преследовал и преследует меня, так будет безопаснее. А в безопасности нуждался не только я, но и моя возлюбленная.

Глава 2

Я двинулся к частным кабинкам на трибуне. Простой на первый взгляд путь был не так уж прост, поскольку охранники с каждым годом становились все суровее. Дружелюбные привратники вроде Тома, встретившего нас на входе у парковки и знавшего в лицо любого тренера и жокея, равно как и многих владельцев лошадей, были вымирающим племенем. Новое поколение, то есть молодые парни, набранные в больших городах, ничего не знали о скачках. И мое лицо, некогда являвшееся «пропуском» на ипподромы во всех регионах Англии и на любые скачки, сделалось теперь одним из многих в толпе.

– У вас есть пропуск в ложу? – спросил высокий молодой человек с торчащими, словно перья, волосами. На нем был темный блейзер с нашивкой «Охрана ипподрома» на нагрудном кармане.

– Нет, но я Сид Холли и собираюсь встретиться с лордом Энстоном. Он пригласил меня выпить с ним шампанское.

– Мне жаль, сэр. – Судя по голосу, ему вовсе не было жаль. – Но к лифту можно пройти только с пропуском.

Я почувствовал себя форменным идиотом и предъявил ему свой старомодный жокейский пропуск-значок.

– Мне жаль, сэр, – повторил он не только без жалости, но и с твердой уверенностью. – Он не дает вам право прохода в ложу.

В этот момент меня выручил директор-распорядитель скачек. Он, по обыкновению, торопился, пытаясь уладить один кризис за другим.

– Сид, – тепло приветствовал меня он. – Как ты поживаешь?

– Отлично, Эдвард, – отозвался я и пожал ему руку. – Но у меня возникли кое-какие проблемы, и я не могу попасть в ложу лорда Энстона.

– Чепуха, – проговорил он и подмигнул молодому человеку. – Для всех нас настанет черный день, когда Сид Холли не сможет попасть в любое место на ипподроме.

Он положил мне руку на плечо и провел к лифту.

– Ну, и как твои расследования? – полюбопытствовал он, когда мы поднялись на пятый этаж.

– Идут полным ходом, – ответил я. – В последнее время работа была все меньше и меньше связана со скачками, но, по-видимому, не на этой неделе.

– Однако ты сделал для скачек так много. Если тебе понадобится помощь, просто скажи, и я пришлю тебе пропуск, с которым ты сможешь пройти здесь повсюду, даже в мой кабинет.

– А как насчет жокейской раздевалки?

– Хм-м… – Он не хуже моего знал, что в жокейскую раздевалку запрещено входить кому-либо, кроме жокеев, выезжающих в этот день, и их грумов, то есть людей, готовящих для них одежду и снаряжение. Даже Эдварду был закрыт туда доступ в дни скачек. – Почти повсюду, – засмеялся он.

– Благодарю.

Двери открылись, и он выскочил из лифта.


Ложа лорда Энстона бурлила и чуть ли не взрывалась от смеха и возгласов. «Разумеется, у всех этих людей не было никаких пропусков в его ложу, – подумал я при входе. – И, очевидно, они сумели договориться с молодым человеком с торчащими волосами куда лучше, чем я».

Немногочисленные счастливые обладатели лож в Челтенхеме неизменно обнаруживали в день розыгрыша Золотого Кубка, что у них есть десятки дорогих друзей, желающих с ними встретиться. Ну а то, что эти «дорогие друзья» давали о себе знать лишь раз в год, похоже, их отнюдь не смущало.

Официантка предложила мне бокал шампанского. Как правило, я держу его в своей настоящей, правой руке, но тогда мне трудно обмениваться рукопожатиями. И я почувствовал, что должен чаше пользоваться левой, желая доказать – огромные деньги были потрачены не зря. Итак, я очень осторожно направил точные импульсы к большому пальцу, чтобы он смог обхватить и сжать ножку бокала. Я часто ронял и бил даже лучший хрусталь, не зная, насколько крепко должны обхватывать ножки мои бесчувственные протезы, удерживая стекло. Это было очень неприятно.

Чарлз увидел меня, пробился сквозь толпу и встал со мной рядом.

– Решил немного выпить, ну и хорошо, – сказал он. – Пойдем к Джонни. Вам надо пообщаться.

Мы протолкнулись, расчистив себе путь к балкону. Он раскинулся во всю длину, опоясав трибуну перед застекленными ложами. Оттуда открывался великолепный вид на скаковые дорожки и холмы, даже в серый, пасмурный день.

Трое мужчин стояли бок о бок в дальнем конце балкона и разговаривали, склонив головы. Одним из них был Джонни. Наш хозяин Джонни, он же лорд Энстон. Другой – сын Джонни, Питер. Третьего я никогда прежде не встречал, но много слышал о нем, и мне была хорошо знакома его репутация. Этому человеку, Джорджу Логису, было лет тридцать, и он по праву считался асом в игорном интернет-бизнесе. Его компания «Давайте сделаем ставки» не являлась лидером рынка, но стремительно расширялась, и столь же быстро росло состояние молодого Джорджа.

Однажды Жокей-клуб поручил мне тайную инспекцию его дел, и это была обычная, рутинная процедура проверки использования букмекерских лицензий. Средний сын букмекера из северного Лондона, Джордж смог свободно и бесплатно учиться в Харроу, где другие мальчишки, наверное, посмеивались над его забавным акцентом и манерой держать нож. Но юный Джордж быстро всему научился, приспособился к обстановке и начал преуспевать. Впрочем, тогда никто не именовал его Джорджем. Он был урожденным Кларенсом Логистейном, названным матерью в честь герцога Кларенса. Хотя не Альберта, герцога Кларенса, старшего сына Эдуарда VII, судя по всему, умершего от воспаления легких в 1892 году, несмотря на упорные слухи о его отравлении. (Близкие решили столь жестоким образом воспрепятствовать аресту этого разоблаченного Джека-Потрошителя.) И даже не в честь Джорджа, герцога Кларенса, брата Ричарда III, осужденного за измену и утопленного в бочке с вином в лондонском Тауэре в 1478 году. Мать выбрала для сына это имя в честь паба «Герцог Кларенс», расположенного в конце дороги к Айлингтону.

Вокруг главы компании тоже клубились разные слухи. Поговаривали, что Кларенса/Джорджа попросили покинуть Харроу за игру в тотализатор. Кажется, он делал ставки на лошадей вместе с другими мальчиками и, опять-таки по слухам, сумел вовлечь в игру кое-кого из преподавателей. Однако после ему удалось поступить в лондонскую Школу экономики. Кларенс Логистейн/Джордж Логис был способным парнишкой.

– Могу ли я представить вам Сида Холли? – обратился к ним Чарлз, не заметив их тайной, доверительной беседы.

Джордж Логис подскочил. Если мне была известна его репутация, то и моя, несомненно, была ему знакома.

Я успел привыкнуть к подобной реакции. Иногда полицейская машина точно так же останавливается у светофора прямо за вашей. И у вас мгновенно возникает чувство вины, даже если вы ничего дурного не сделали. А вдруг они знают, что я превысил скорость пять минут назад? Законно ли я приобрел шины? Не выпил ли лишний бокал вина? И лишь когда полицейская машина разворачивается или проезжает мимо, сердце снова начинает биться в нормальном ритме, а ладони перестают потеть.

– Сид, хорошо, что ты смог прийти. Я рад. – Лорд Энстон улыбнулся. – Ты знаком с Джорджем Логисом? Джордж, Сид.

Мы обменялись рукопожатиями и поглядели друг другу в глаза. Его ладонь вовсе не была влажной, а в лице не улавливалось никакого страха.

– И ты уже встречался с моим сыном Питером, – произнес хозяин ложи.

Я видел его на скачках раз или два. Мы кивнули, дав понять, что успели познакомиться. В свои тридцать с небольшим Питер стал неплохим и компетентным жокеем-любителем и за короткий срок добился впечатляющих результатов, главным образом на скачках для наездников-дилетантов.

– Вы не поскачете в «Фоксхантерсе», чуть позднее? – спросил его я.

– Я хотел бы, – вздохнул он. – Но пока что не смог убедить владельца включить меня в забег,

– Ну, а как насчет лошадей вашего отца? – поинтересовался я, подмигнув лорду Энстону.

– Никаких шансов у меня нет, – с горькой усмешкой пояснил Питер. – Старый сукин сын не разрешает мне на них ездить.

– Если мальчик хочет сломать себе шею, участвуя в скачках, это его дело, но я не желаю ему помогать. Какой смысл поощрять его чудачества, – заявил Джонни, взъерошив светлые волосы сына. – Я себе этого никогда не прощу.

Питер резко отодвинулся, высвободил голову из-под руки отца и вышел в ложу, хлопнув дверью. В прошлом они явно неоднократно обсуждали эту тему.

– Чарлз, возьмите с собой молодого Джорджа и отыщите ему бокал с шипучкой, – попросил лорд Энстон. – Я хочу сказать Сиду пару слов наедине.

Было ясно, что молодой Джордж не желает уходить с Чарлзом и пить шипучку.

– Обещаю вам, я не стану подслушивать, – с улыбкой заявил он и остался на месте.

– Это уж точно, не станешь. – Энстон на глазах терял самообладание, а вместе с ним свой аристократический акцент. – Но, будь добр, пойди с Чарлзом, я тебя очень прошу, мальчик мой. О'кей? Чистый Джорди.

В прошлом я несколько лет подряд проверял и Энстона. Речь шла о владении конным синдикатом, к которому он хотел присоединиться. Джонни Энстон был строителем. Он окончил школу в Ньюкасле в шестнадцать лет и стал подмастерьем каменщика в «Дж. У. Бест-лимитед», маленькой местной строительной компании, которой владел отец его школьного друга. За два года он прочно вошел в бизнес и вскоре выкупил компанию у отца своего приятеля. Дело начало быстро расширяться, и под лозунгом «Дж. У. строит лучшие дома из всех, что вы когда-либо покупали» эти лучшие дома продвинулись на север, юг и запад, покрыв страну изящными небольшими зданиями с тремя или четырьмя спальнями – от Глазго до Плимута и за их пределами. Джонни Энстон стал сэром Джоном, затем лордом Энстоном, но по-прежнему не выпускал свой бизнес из рук. Он сделался знаменитым после внезапного приезда на стройплощадку, находившуюся примерно в двухстах милях от его дома.

Тогда, ранним хмурым утром, он уволил всех строителей, опоздавших хоть на минуту после семи часов. А после снял пиджак хорошего костюма, закатал рукава накрахмаленной белой рубашки и целый день проработал на месте уволенного им каменщика.

– Видишь ли, Сид, – его манера культурно говорить полностью восстановилась, – мне нужно, чтобы ты отыскал для меня кое-что.

– Попробую, – неопределенно отозвался я.

– Я заплачу тебе, сколько понадобится. Хочу, чтобы ты выяснил, почему мои лошади не побеждают, когда у них есть все шансы для победы.

Меня часто просили разобраться, отчего так происходит. Я невольно вздохнул. Многие владельцы думают, что их лошади должны постоянно побеждать. Они сердятся и недоумевают, когда этого не происходит. Иными словами, это очередной вариант проблемы любого хозяина: «Я заплатил уйму денег за чертову штуку, почему же она не оправдывает расходы?»

– Полагаю, – продолжил он, – что мой жокей и тренер их придерживают.

Так они все склонны считать.

– Передайте их другому тренеру. – Я решил отказаться от посреднических услуг.

– Не так-то это просто, молодой человек. Говорю тебе, они не только не побеждают, когда надо, они скачут не по моим заказам. Я чувствую, что меня используют, и мне это совсем не нравится. – Внезапно я смог увидеть настоящего Джонни Энстона без маски: властного, решительного и даже опасного.

– Я участвую в скачках, потому что люблю побеждать. – Он подчеркнул последнее слово. – Важны не деньги, а победа.

«Интересно, – подумал я, – почему богачи всегда утверждают, будто деньги не так уж и важны?» Для азартного игрока ставка на лошадь, бегущую на длинной дистанции, была гораздо лучше ставки на победителя в сверхкоротком забеге.

Питер вернулся с очередным бокалом шампанского для отца как знаком примирения. Их прежняя перебранка, очевидно, была забыта.

– Спасибо, Питер, – поблагодарил его лорд Энстон и отпил глоток золотистой жидкости.

– Кто тренирует ваших лошадей? – спросил я. – И кто их объезжает?

– Билл Бартон и Хью Уокер.

Я остался в ложе лорда Энстона и следил оттуда за розыгрышем Золотого Кубка. Балкон был облеплен зрителями, столпившимися около переднего ограждения; каждый старался получше рассмотреть идеальные условия для стипль-чеза – три с четвертью мили и 22 барьера, а все жокеи в одном весе. Обладатель челтенхемского Золотого Кубка был истинным чемпионом.

Я восемь раз участвовал в этих скачках, и мне было слишком хорошо известно нервное ожидание, овладевавшее жокеями, когда они маршировали перед людными трибунами. И неудивительно – ведь каждый год проходили всего две или три большие скачки с барьерными прыжками, а имена победивших в них лошадей и жокеев попадали в исторические книги. Победа в этих скачках более одного раза была пределом мечтаний для лошади. А три победы превращали животное в легендарное существо.

Несмотря на свое прозаическое имя, Овен Клинер вполне мог стать очередной живой легендой.

Это был крупный серый жеребец, и я пронаблюдал, как он стартовал галопом вместе с другими лошадьми. Сумею ли я когда-нибудь избавиться от зависти к наездникам? Я до сих пор мечтаю делать то же, что и они. Нет, я вовсе не был рожден для седла и не садился на лошадь до шестнадцати лет, когда моя овдовевшая мать, незадолго до своей смерти от рака почек, устроила меня учеником к тренеру в Ньюмаркете. Просто потому, что я был очень мал для своего возраста и вскоре мне предстояло осиротеть.

Но меня «подтолкнули» к верховой езде, как селезня, брошенного в воду. И я обнаружил, что связь между лошадью и наездником воодушевляет. Вскоре мне стало ясно: я могу угадывать чувства и желания моей лошади. А когда понял, что и объезженные жеребцы способны угадывать мои, уже не сомневался – это была выигрышная комбинация.

Так продолжалось немало лет до того дня. когда все разрушилось и наш союз распался. Жокей ощущает лошадь не задом в седле, а ногами в стременах и руками, сжимающими поводья, которые, словно провода, идут к лошадиному рту, передавая команды и новые данные в обоих направлениях. С одной рукой это было бы похоже на батарейку без второго конца. Бессмысленно – ни кругообращения, ни передачи, ни информации, ни движения. По крайней мере, о быстром беге не могло быть и речи, а для скаковых лошадей и жокеев – это их работа.

Я следил за полем, где лучшие в мире участники стипль-чезов стремительно галопировали мимо рядов в первом круге, и просто сгорал от желания быть среди них. Прошло десять лет, но я чувствовал себя так, словно катастрофа случилась лишь вчера. Овен Клинера расчесали и вычистили до блеска. Он в своей характерной манере поглядел на всех, слишком поздно выпустивших его на поле, однако десятки тысяч преданных поклонников громко приветствовали фаворита, заглушая иные возгласы. Конь приободрился и бросился к холму, чтобы уверенно победить под этот рокот.

Толпа разбушевалась. Многие весело выкрикивали и даже подбрасывали в воздух отсыревшие шляпы. Крупный серый жеребец одобрительно кивнул головой, откликнувшись на аплодисменты, и направился расседлываться к загону для победителей. Он стал героем и знал это. Взрослые мужчины плакали от радости и обнимали соседей, как знакомых, так и незнакомых. Я заметил лишь несколько расстроенных лиц: это были букмекеры, изрядно проигравшие на Клинере. Конь был национальным символом, иконой, домохозяйки ставили на него домашнюю утварь, а дети набивали ради Овен Клинера карманы пригоршнями монет. Да, Клинера можно было смело назвать богом среди не одной дюжины скаковых лошадей.

Радостный гул достиг своего апогея, когда владелица, сияя от счастья, повела его расседлывать.

И тут легенда умерла.


Слезы радости мгновенно сменились слезами отчаяния, как только всеобщий любимец и чемпион споткнулся и рухнул на траву. Он потянул за собой владелицу и придавил ее ногу полутонной своего туловища. Толпа стихла, и только группа азартных игроков в задних рядах трибуны еще не осознала, какая трагедия развернулась у них на глазах. Вопли владелицы лошади с ее разбитой и защемленной лодыжкой наконец сделались слышны во всех концах трибуны, и игроки тоже смолкли.

Овен Клинер надорвался, отдав скачкам с прыжками последние силы. Сердце, верно служившее жеребцу, когда он мчался к победе по челтенхемским холмам, не выдержало в момент его триумфа.

К бедной владелице потянулись десятки рук, и она смогла высвободиться, но отказалась от медицинской помощи и лечения своей вывихнутой лодыжки. Женщина держала голову Овен Клинера у себя на коленях, покачивая ее и плача безутешными слезами.

Я пронаблюдал, как ветеринар обследовал животное. Он приложил стетоскоп к его груди, покрытой серыми волосами, и несколько секунд пытался услышать биение сердца. Затем поднялся, поджал губы и покачал головой. Ни санитаров, ни попытки оживить, дыша в легкие, ни дефибрилляторных подушечек, ни массажа сердца, а лишь покачивание головой.

На поле выбежала команда служащих и расстелила зеленые холсты вокруг еще распаренного конского туловища. «А вот для человека, скончавшегося от сердечного приступа почти на том же месте, не стелили никаких холстов, – подумал я. – И это произошло всего три часа назад, если не меньше». Но никакой необходимости в холстах не было. Если раньше толпа жадно следила за человеческой драмой, то теперь все отвернулись, не желая быть свидетелями печального конца столь дорогого друга.

Над ипподромом как будто сгустился глубокий мрак. Его не смогло разогнать даже непредвиденное обстоятельство – служащий с весами, поскольку жокей Овен Клипера упорно не желал взвешиваться.

– Да как я буду это делать? – возражал он. – Когда мое проклятое седло по-прежнему на проклятой лошади, а она сейчас на полпути к живодерне.

На самом деле он задал риторический вопрос, тренер успел снять седло, как только жеребец рухнул на землю, а сам исчез из виду. Здравый смысл неожиданно взял верх, когда стюарды единодушно согласились, что расставшийся с седлом жокей сможет взвеситься и попозже.

Я стал размышлять, а что, если бы вместо лошади скончался жокей? Какими бы правилами воспользовались на ипподроме? Положили бы на весы его безжизненное тело? Мертвый груз. Эта мысль невольно заставила меня улыбнуться, и соседи смерили меня негодующими взглядами за возмутительное веселье во время национального траура.

Четвертый забег на розыгрыш Золотого Кубка – это стипль-чез «Фоксхантер», часто связанный с призом для наездников-любителей. Фаворит победил, но вернулся к почти безмолвным трибунам. В толпе больше никто не радовался, и возвратившегося призера встретили сдержанными хлопками.

– Куда запропастился мой чертов жокей? – спрашивал Билл Бартон всех служащих ипподрома поодаль от весовой.

– Хью Уокер? – уточнил я, когда Билл торопливо двинулся в мою сторону.

– Проклятый, коварный ублюдок, вот кто он такой. Смылся неведомо куда. Ты его видел, Сид? – Я покачал головой. – Он должен скакать на Лидед Лайте в следующем заезде, но я не могу его найти. Мне придется взять другого жокея и объявить об этом.

Он отправился в офис, чтобы поменять имя наездника в афише.

У финиша Лидед Лайта отодвинули на второе место, и толпа с криками поднялась с трибун. Ее настрой был таков, что жокей на победившей лошади, судя по его виду. вовсе не упивался своей победой. Многие зрители уже разошлись, и я тоже решил, что с меня хватит. Наверное, стоит дождаться Чарлза в его машине, надеясь, что и ему захочется покинуть ипподром до окончания скачек.

Я пробирался между рядами телефургонов у выхода, когда навстречу мне, спотыкаясь, двинулась женщина с широко раскрытыми глазами. Она была не в силах говорить, но указывала на проход у двух фургонов.

Эта женщина нашла Хью Уокера.

Он сидел, наклонившись к колесу одного из фургонов, и с удивлением глядел на меня. Не считая того, что его глаза ничего не видели и больше никогда ничего не увидят.

Хью по-прежнему был в костюме для верховой езды – бриджах, легких скаковых ботинках и тонком белом сюртуке с круглым стоячим воротничком, надетом под синюю куртку-плащевку. Она вполне могла уберечь его от дождя и мартовских холодов, но сейчас распахнулась, и я отчетливо увидел три расположенных рядом пулевых ранения в центре груди. Красные пятна выделялись на фоне белой шерсти. Я знал, что способна сделать одна пуля с человеческими кишками, поскольку сам когда-то чуть не погиб из-за неосмотрительности, но эти три пули оказались совсем близко к сердцу, и сомневаться в причине смерти не приходилось.

Глава 3

Чарлзу и мне не удалось вернуться в Эйнсфорд до полуночи. И, как часто бывает в подобных случаях, полиция прошерстила ипподром и опросила всех зрителей, не заботясь о человеческих чувствах и, похоже, почти не сообразуясь со здравым смыслом.

Полицейские прервали последний заезд и закрыли скачки, отказавшись выпустить кого-либо, даже находившихся на центральной трибуне и не имевших возможности добраться до места, где обнаружили Хью Уокера. У колов не было подходящих технических средств для допроса без малого шестидесяти тысяч человек. В конце концов они смягчились и позволили большинству промокших, рассерженных и огорченных зрителей покинуть ипподром. Толпа разбрелась, двинувшись к автостоянке, но домой смогла поехать, когда уже стемнело и ощутимо похолодало.

В какой-то мере мне было жаль полицейских. Они не представляли себе, что такое допрос множества посетителей скачек, шокированных смертью лошади и скорбящих об этой утрате. «Конечно, – откликнулись зрители, – гибель жокея волнует вас, стражей порядка, больше, чем смерть животного?»

– Ну и тупицы же эти копы, черт бы их побрал, – проворчал мужчина, сидевший рядом со мной. – Все жокеи рано или поздно надают и ломают себе конечности. И, по-моему, они получают по заслугам. Как ни грустно, это общее мнение. В случае победы героем становится скакун. А в случае проигрыша всегда виноват наездник.

Я не сумел столь легко отделаться, поскольку, несомненно, являлся свидетелем, и нехотя согласился пройти для дачи показаний в их наскоро сооруженною комнату для допросов в углу одного из опустевших ресторанов. Мне пришлось особо подчеркнуть, что я вовсе не первым обнаружил бедного Хью. Однако молодая женщина оказалась в таком оцепенении, что врач дал ей успокоительные и снотворные таблетки. Она уснула и была не в состоянии разговаривать с полицией. Ей повезло.

Хью видели в жокейской раздевалке перед розыгрышем Золотого Кубка, но не после него. Билл Бартон начал искать его через час после вручения приза или. может быть, чуть меньше.

К тому времени, когда полицейские обустроили помещение для допросов и принялись расспрашивать меня стало ясно: до них дошли сведения о ссоре тренера и жокея после победы Подсвечника в первом заезде. Получалось, что Билл Бартон был подозреваемым номер один.

Я твердо заявил главному инспектору-детективу Карлислу из глочестерширского отделения полиции, что Хью, очевидно, был убит профессиональным киллером, принесшим с собой оружие на скачки, а Билл Бартон просто не мог каким-то чудом раздобыть «из воздуха» это орудие убийства. 'Гак что его стычка с жокеем после первого заезда еще не повод для кровавой расправы.

– А. – отозвался он, – вот как вы все склонны думать, а между тем Билл Бартон, наверное, давно успел это спланировать.

Да, я разговаривал сегодня с Хью Уокером, несколькими часами ранее.

Нет, он не сказал мне ничего, что могло бы заинтересовать полицию или пригодиться ей в ходе расследования.

Да, я видел Хью Уокера вместе с Биллом Бартоном после первого заезда.

Нет, я не знаю, отчего кто-либо мог желать ему смерти.

Да, я вновь свяжусь с ними, если мне придет в голову что-нибудь важное.

Я вспомнил о сообщении в автоответчике моего лондонского телефона и решил о нем не упоминать. Сперва я хотел бы его прослушать, но система дальнего доступа в моем автоответчике вышла из строя.


На следующее утро вся национальная пресса на первых страницах описала успех и агонию Овен Клинера. Посвященная ему статья в «Таймс» заняла целых три страницы с графическими изображениями его победы и последовавшей за нею катастрофы. Лишь на седьмой странице появилась короткая заметка о том, что позднее, днем, было обнаружено тело жокея Хью Уокера и нашел его Сид Холли, экс-жокей, а ныне частный детектив. Но даже здесь приводились ссылки на печальную кончину героя-жеребца, и непредубежденный читатель легко мог подумать, что эти два события тесно связаны. Создавалось впечатление, будто смерть Уокера являлась причудливым последствием ухода из жизни великой лошади и жокей покончил с собой в порыве отчаяния, хотя на победившем Клинере ехал вовсе не он. В заметке не упоминалось о трех пулевых ранениях в грудь Хью. Хорошо, что хотя бы полиция не рассматривала его смерть как самоубийство и понимала: каждая из трех выпущенных пуль могла оказаться роковой.

«Рэйсинг Пост» пошла еще дальше, и рассказ о карьере Овен Клинера растянулся в ней на восемь страниц, а его некролог мог соперничать с некрологом премьер-министра.

– А ведь это была всего лишь проклятая лошадь, – заявил за завтраком Чарлз. – Вроде лондонского мемориала животным, погибшим на войне. Сентиментальная чепуха. Нелепость.

– Да будет вам, Чарлз, – упрекнул его я. – Вы же чуть не плакали, когда умирали ваши собаки. Я сам это видел. Какая тут разница?

– Чушь! – Но он знал, что я был прав. – Когда ты поедешь? – спросил Чарлз, желая изменить тему.

– После завтрака. Мне надо написать несколько отчетов.

– Приезжай. Я буду тебя ждать. Приезжай почаще и гости, сколько тебе нравится. Мне хорошо, когда ты здесь, и я скучаю, если тебя долго нет.

Я был приятно удивлен. Сначала он с неприязнью отнесся к браку своей дочери с жокеем. Неподходящая пара для дочери адмирала, подумал он. Но когда я обыграл его в шахматы, моя победа стала катализатором долгой и прочной дружбы, пережившей крушение моего брака и крах моей карьеры наездника. Эта дружба сделалась очень важной и едва ли не определяющей для успехов в моей новой жизни – вне седла. Чарлз не из тех людей, кто открыто выражает эмоции, ведь служба командира сама по себе – дело одиночки, и человек должен научиться быть сдержанным и замкнутым в присутствии младших по чину.

– Спасибо, – поблагодарил его я. – Мне очень нравится здесь бывать, и я скоро вас навещу.

Мы оба знали, что я склонен приезжать в Эйнсфорд, лишь когда у меня возникают серьезные проблемы, либо я в глубокой депрессии, либо первое сочетается со вторым. Эйнсфорд стал моим убежищем и моим лекарством. Это была моя скала в добровольно выбранных мной бурных водах жизни.


Я покинул Эйнсфорд сразу после завтрака и поехал в Лондон по довольно пустому шоссе М40. Дождь безжалостно стучал о крышу моего «Ауди», когда я обогнул угол Гайд-парка и двинулся по Белгравии. Я обосновался на четвертом этаже здания на Эбури-стрит около Виктория-стейшн и через пять лет начал чувствовать себя в квартире по-домашнему. Не в последнюю очередь потому, что жил там не один.

Женщину, «с которой сейчас трахался Сид Холли», или секрет, хранимый мной от бесцеремонных журналюг вроде Криса Бишера, звали Марина ван дер Меер. Эта голландская красавица и умница, натуральная блондинка, работала в химической лаборатории Института исследований раковых заболеваний в Линкольн'с Инн Филдс. Там занимались поисками чаши Святого Грааля, то есть пытались с помощью простых тестов обнаружить рак задолго до проявления его симптомов. Это раннее отслеживание, поясняла она, должно будет привести и к раннему исцелению.

Когда я появился у себя в полдень, то застал ее сидящей на большой кровати в пушистом, розовом халате. Марина читала субботние газеты.

– Ну и ну, настоящий маленький Шерлок Холмс! – Она указала на мою фотографию в «Телеграф». Ее очень часто печатали в газетах, и на ней я радостно улыбался, получив приз на скачках. Этой фотографии было уже больше десяти лет, и мне она нравилась, хотя бы из-за отсутствия седых волос на висках, успевших пробиться за последние годы.

– Тут говорится, что ты обнаружил тело. Могу поручиться, это дело рук полковника Мастарда. Он был в консерватории и сумел воспользоваться бас-трубой. – Она прекрасно владела английским, хотя в ее речи слышался легкий намек на акцент или, вернее, специфическое повышение и понижение интонаций. Настоящая музыка для моих ушей.

– Что же, он мог это сделать, но сперва должен был переплавить бас-трубу в пули.

– В газете не сказано, что в жокея стреляли. – Она не смогла скрыть удивления и постучала пальцами по страницам. – И у меня создалось впечатление, будто это была естественная смерть или самоубийство.

– Трудно три раза подряд выстрелить себе в сердце. Полиция решила держать все в тайне, а я ни словом не обмолвился прессе.

– Вау!

– Кстати, а что ты делаешь в постели? – спросил я, ложась с нею рядом на подушки. – Пора бы и позавтракать.

– Я не голодна.

– Увлеклась работой, чтобы отбить аппетит? – усмехнулся я.

– Думала, ты никогда не спросишь. – Она хихикнула и пожала хрупкими плечами, обтянутыми халатом.

Крис Бишер, съешь свою шляпу.

Почти весь день мы провели в постели, наблюдая по телевизору за скачками, а в перерывах я писал отчеты для клиентов. Сначала мы решили отказаться от прогулки в Сент-Джеймс-парк из-за непрекращающегося дождя. Но в конце концов прошлись под зонтами и по дороге пообедали в «Сантини», итальянском ресторане на углу. Марина заказала цыпленка, а я выбрал камбалу по-дуврски, без костей.

Мы дружно распили бутылку «Шабли» и прикупили запас вина на неделю.

– Расскажи мне поподробней об этом убитом жокее, – попросила Марина.

– Он был довольно симпатичный малый, – ответил я. – По правде сказать, я разговаривал с ним чуть раньше. – И тут же вспомнил, что сообщение Хью по-прежнему неслышно «сидит» в моем телефоне.

– Он победил в первом заезде, – продолжил я. Но при этом задумался, надо ли было ему побеждать. А вдруг ему велели проиграть? Не потому ли он погиб? Конечно нет. Его убийство казалось мастерски спланированным. Это была работа профессионала. Как я сказал полиции, кто-то явился на скачки с оружием в кармане. Обычно на ипподромах не ставят металлоискатели, однако в Эйнтри ими начали пользоваться после того, как там на год отложили розыгрыш Большого Национального приза, опасаясь заложенной бомбы.

Когда мы вышли из ресторана, дождь прекратился. Мы направились домой, держа друг друга за руки – я ее левую, а она мою правую. Мы обходили лужи и громко смеялись. Вот почему я никогда не брал Марину на скачки. Здесь был другой мир, где я мог расслабиться и вести себя как мальчишка. Мир, в котором я был предельно счастлив и мечтал сделать это счастье вечным. Мы останавливались и успели поцеловаться по меньшей мере четыре раза за время короткой прогулки в пятьдесят ярдов, а дома сразу улеглись в постель.

Я всегда предпочитал мягкую и чувственную любовную игру, и Марина тоже находила в ней удовольствие. После жестоких испытаний минувшего дня ее нежные объятия стали для меня утешением, и, похоже, подобный опыт пришелся по вкусу нам обоим. А потом долго лежали в темноте, изредка соприкасаясь и подремывая.

Как правило, я снимал свою искусственную руку перед нашим любовным «плаваньем», но сегодня порыв страсти смел все преграды и заставил меня забыться. Теперь, очнувшись от него, я осторожно выбрался из кровати и направился в ванную. Около пяти дюймов уцелевшего левого предплечья были плотно и точно пригнаны к открытому окончанию цилиндра из стекловолокна. Покрытая пластиком стальная рука с электробатарейками прикреплялась к другому концу цилиндра. Крис Бишер оказался прав – она немногим отличалась от «прикольного крюка». Пальцы постоянно находились в полусогнутом положении, и рука могла брать предметы, держа их между указательным и большим пальцами с помощью электрического моторчика, который питала батарейка, а ее надежно охранял незаметный зажим над запястьем.

Электроды внутри руки-цилиндра располагались рядом с кожей, у окончания живой руки. Постепенно я выучился владеть протезом, используя импульсы, с помощью которых прежде сгибал запястье.

К сожалению, между импульсом и действием существовал небольшой временной зазор, поэтому я бил яйца, схваченные бесчувственными пальцами. Сейчас я привык следить за собой, это сделалось моей второй натурой, но по-прежнему старался не останавливать импульсы слишком быстро и многое ронял. Однако хорошо усвоил уроки однорукой жизни, в полном соответствии со своим одноруким телом.

Конечно, другой человек мог бы спать, не снимая цилиндр, но я почти никогда не делал этого – ведь лежать с ним было очень неудобно, а жесткие, нечувствительные пальцы имели обыкновение впиваться в живую плоть. Однажды я чуть не ударил в постели красивую девушку, не осознав, что повернулся во сне. Пара фунтов стали и пластика явно не помогли нашему недолгому роману.

Открытый конец ручного цилиндра надевался поверх моего локтя, и пластиковые манжеты туго обхватывали остатки локтевой кости, а на каждой стороне локтя виднелись небольшие выступы. Крепкая связь между мной настоящим и искусственным до сих пор производила на меня впечатление.

Недавно я обнаружил, что руку приладили просто безукоризненно. С выпрямленным локтем и напрягшимися бицепсами я бы смог удержать ею весь свой вес. Но вовсе не собирался устраивать подобные проверки и рисковать жизнью.

А вот избавляться от протеза на ночь было тяжело и даже мучительно. Я с силой сгибал локоть, понемногу высвобождая свою кожу из плотной пластиковой оболочки. Клал цилиндр на полочку над раковиной и стягивал с «ладони и запястья» резиновую, косметическую перчатку, предохранявшую металл от капель дождя и пива. В этом резиновом муляже подчеркивалось сходство с живой пятерней. Его создатели не забыли о ладони с синими прожилками вен. Впрочем, я носил перчатку совсем не ради иллюзии двух нормальных рук. Просто она внушала мне отвращение и страх, когда лежала на полочке. Бесплотная, «дьявольская» копия, которую я всегда прикрывал полотенцем.

Прокравшись босиком по коридору в кухню, я выпил воды и заметил за соседней приоткрытой дверью кабинета (или бывшей спальни) вспыхнувший свет в автоответчике. Вошел туда, нажал кнопку, и механический голос произнес: «Вам поступило шесть сообщений».

Второе из них было от Хью Уокера.

– Привет, Сид, – по обыкновению весело начал он. – Скотина! Как же я хочу тебя застать! Нам срочно нужно поговорить. – В его голосе больше не слышалось веселья. – У меня появились кое-какие проблемы, и я… – Он осекся. – Знаю, что это глупо, но я боюсь. Последовала еще одна, короткая пауза.

– Нет, правда, Сид, без шуток. Я действительно боюсь. Кто-то позвонил мне и пригрозил убить. Я подумал, что эти подонки шутят, послал их куда подальше и повесил трубку. Но они снова позвонили, и туг меня хорошенько пробрало. Сперва я решил – у них сдвиг по фазе, ну, психи, они и есть психи, а теперь вижу – нет, с мозгами у них все в порядке, и дело серьезное. Слушай, мне нужна твоя помощь – Прошу тебя, будь другом, перезвони. Перезвони мне, Сид.

Затем очередная, в этот раз долгая пауза, как будто он ждал, что я откликнусь. А после нее – щелчок и запись другого сообщения от моего финансового советника, напомнившего, что я должен успеть купить 15А до конца налогового года.

На самом деле сообщений от Хью оказалось не одно, а два. Четвертое тоже принадлежало ему.

– Ну где ты шляешься, скотина, когда я в тебе так нуждаюсь? – Голос Хью стал нечетким, очевидно, он немало выпил между двумя звонками. – Возьмешь ты когда-нибудь свою проклятую трубку, ублюдок! Неужели тебе трудно сказать хоть слово, когда у друга беда. – Он помедлил, и я уловил его прерывистое дыхание. – Они говорят: лишь несколько проигрышей, а сотни тебе уже готовы. Вот что они говорят. О'кей, отвечаю я, но дайте мне не какие-то жалкие сотни, а пару-тройку кусков. – Хью тяжело вздохнул. – Делай, как мы тебе сказали, они говорят, а не то единственным куском станет свинцовая пуля с верхней трибуны – тебе в голову. – Теперь он чуть ли не плакал. – Да слышишь ты меня, черт побери?

Сообщение внезапно оборвалось.

Я стоял в темноте и думал о Хью, словно только что увидел его с тремя расположенными рядом пулевыми отверстиями в груди.

Да, черт побери, его нужно было выслушать.

Глава 4

Арчи Кирк позвонил мне в воскресенье, в одиннадцать утра, когда Марина и я еще лежали в кровати, просматривая свежие номера газет.

– А я-то полагал, будто ты намерен стать частным детективом. – Он подчеркнул слово «частный». – Но когда твое имя красуется на первых страницах всех газет, то что тут частного?

Воскресные издания продолжили работу субботних: смерти Овен Клипера были посвящены десятки статей, где она описывалась в скорбных и торжественных тонах. А какой-то журналист в порыве отчаяния даже призывал объявить день национального траура и провести похоронную службу в Вестминстере.

Однако я решил, что Арчи имеет в виду передовицу «Памп» с крупным заголовком «Сид Холли и тайна убийства в Челтенхеме». Под ним на целых три колонки разместили мои фотографии, и выглядел я на них весьма загадочно. Поглядев на эти снимки, каждый мог бы подумать, что убили не Хью, а меня. В прошлом «Памп» и я уже скрещивали мечи, и, возможно, хитроумный редактор просто сочинил заголовок.

У кого-то из их корреспондентов явно имелся источник информации в челтенхемской полиции, и он сообщил, что ее руководство допросило Сида Холли, экс-чемпиона и жокея в стипль-чезе. Сейчас он помогает полиции в расследовании обстоятельств убийства жокея Хью Уокера на скачках в Челтенхеме в пятницу. До сих пор никто не был арестован.

В редакции «Памп», несомненно, рассчитывали, что к воскресному ланчу меня повесят, утопят и четвертуют. Далее в статье прозвучал намек на все мировые беды, способные собраться у моих дверей. «Сид Холли, бывший жокей, стал инвалидом в результате несчастного случая и в последние годы пробавляется поисками мертвечины для своего частного предприятия. Он неплохо почувствует себя среди отщепенцев…»

– Ерунда, – буркнул я. – Они передергивают факты.

– Но тем не менее многие им поверят, – предостерег меня Арчи. Он всегда заботился о моих доходах, но теперь ему, кажется, захотелось защитить мою репутацию.

Арчи был государственным служащим, каким-то чиновником, однако не числился ни в одном ведомстве. Формально он относился к категории сотрудников правительственного кабинета, но, в сущности, работал самостоятельно, а не по указанию начальства, с которым почти не контактировал. Арчи возглавлял маленькую группу, и в ее задачи входили попытки предсказания будущего. Они делились с вышестоящими инстанциями своими соображениями по поводу новых законопроектов и их возможных последствий. То есть старались добиться, чтобы принятые законы действовали без нежелательных побочных эффектов, упущенных из виду составителями. Официальное название группы было длинным и сложным: Действующий кабинет подкомитета по последствиям принятых законов. На ее выводы ссылались немногие, знавшие о существовании этого «Клуба Хрустального Шара».

Сам Арчи именовал свою группу «комитетом Кассандры», в честь героини греческих мифов, которую одновременно благословил и проклял бог Аполлон за ее способность точно предсказывать будущее. Но ей никто не верил.

– Любая реклама – хорошая реклама, – саркастически заметил я.

Я с уважением относился к Арчи, и за минувшие четыре года, когда сделался его тайными ушами и глазами, он стал нравиться мне все больше и больше.

В демократическом обществе законодательство само по себе является компромиссом или договором, выработанным на некоей усредненной основе. Неважно, откуда исходят законы – из правительственного ли кабинета, где их воспринимают как своего рода теневую инициативу, или от одного-единственного депутата, – они требуют всевозможных уступок. Некоторые поправки должны быть приняты, а другие отклонены, те или иные параграфы исключены, и порядок слов изменен. Законы, проходящие через парламент, зачастую кардинально отличаются от своих первых вариантов.

Арчи и его «Клуб Хрустального Шара» старались смотреть на законы с точки зрения конечных пользователей, а иначе говоря, рядовых граждан, обязанных их исполнять. История изобилует примерами серьезнейших просчетов законодателей, не сумевших оценить реакцию общества на их благие намерения.

После Первой мировой войны не менее сорока пяти из сорока восьми американских штатов проголосовали за поправку к Конституции США, добившись запрета импорта, производства и продажи алкогольных напитков. Законодатели рассчитывали, что эта мера поможет резко сократить преступность и коррупцию. Только штат Род-Айленд голосовал против. Прошло четырнадцать лет, в течение которых количество заключенных в тюрьмах увеличилось более чем на 350 процентов, а убийства сделались повседневным явлением. И тогда законодатели из всех штатов проголосовали за новую поправку к Конституции, отменив прежнюю норму. Они опять надеялись уменьшить преступность и коррупцию.

В 1990 году тогдашнее правительство Великобритании решило, что порядок сбора местных налогов станет справедливее после введения равного для всех единого «плоского» налога. Да и может ли быть что-нибудь справедливее этого? – думали министры. «Налоговое сообщество», как называли они его, вскоре ввело в действие такой подушный налог, и в результате по всей стране прокатилась волна ожесточенных демонстраций. Закон отменили в 1993 году, но он все же успел нанести заметный ущерб. Репутация правительства была непоправимо подорвана. И на следующих выборах оно с треском провалилось.

Команда Арчи пыталась предвидеть подобные проблемы. Большую часть времени она изучала законопроекты отдельных парламентариев и подсказывала их политическим руководителям, как повлияет тот или иной проект на общественную жизнь, если обретет силу закона. Многие предложенные меры являлись прямым следствием давления лоббистских группировок. Оно могло быть весьма настойчивым, хотя истинные причины проталкивания никогда не раскрывались – их тщательно прятали за дымовой завесой аргументов. Шанс на утверждение законопроекта любого депутата, а значит, и шанс на принятие нового закона в существенной степени зависел от его поддержки правительством. Если оно одобряло данный проект, то парламент рассматривал его, не жалея ни времени, ни сил. А саму эту поддержку можно было считать умелой комбинацией политики, практичности и целесообразности. Однако политические соображения порой перевешивали все прочие.

Я уже не первый год осторожно, украдкой исследовал немало лоббистских группировок. Так что у меня сложилось вполне определенное мнение и о конкретных лоббистах, и о характере деятельности целых команд. Мне нужно было отыскать звенья, связывающие их с большим бизнесом, или с организованной преступностью, или с тем и с другим сразу. Задача непростая, но сулящая любопытные открытия.

Не говоря уже о липовой статистике, в группах давления господствовала ложь, проклятая ложь. Казалось, она изливалась из них мощными потоками. В массе своей лоббисты были зашорены, фанатичны, слепы и глухи к контраргументам и разумным доводам. Они игнорировали не нравившиеся им факты или отметали их, как вымысел. Иногда они играли роль пешек в большой игре, не понимая, что ими манипулируют опытные кукловоды, молча работавшие во мраке. Кто-то из них неправильно оценивал ситуацию и оказывался сбит с толку. Другие были просто сумасшедшими. Лишь немногие высказывали здравые суждения, которые, впрочем, тонули в выплесках риторики и гнева. Спросите защитника прав животных, желает ли он, чтобы на нем самом протестировали новое лекарство от рака, и он ответит: «Не в этом суть». Но суть как раз в этом. Если у его матери обнаружили рак, он потребует препараты для ее лечения. И первым обвинит правительство и медицинские учреждения, если таких лекарств не существует.

– Ты меня слушаешь? – осведомился Арчи.

– Извини, – отозвался я. – Задумался о своем и отвлекся. Как будто очутился за много миль отсюда.

– Ну и что же ты собираешься с этим делать?

– С чем?

– Со статьей в «Памп».

– А… – Я сделал паузу и прикинул. – Ничего. Их адвокаты сумеют доказать, что никто на меня не клеветал и это нелепое предположение, не более того.

Украшенное ненавистью, решил я, но юристы крупного издания в любом случае не вызывали у меня симпатии.

– Всякий нормальный человек на твоем месте рвал бы и метал. А ты ведешь себя как-то странно, – удивился Арчи. – Неужели ты не хочешь им хорошенько врезать?

– Ты бы тоже не стал рвать и метать, – заметил я. Арчи был одним из самых сдержанных и хладнокровных людей среди моих знакомых. – Какой от этого прок? Наверное, «Памп» снова набросится на меня, а от жалоб будет только хуже.

Однажды мне удалось убедить «Памп», что ее журналисты глубоко заблуждались, объявив святым известного в наших кругах человека. Как выяснилось, он оказался куда большим грешником, чем я считал. Пресса не любит, когда ее уличают в глупости. Но разжигать пламя на животах папарацци бессмысленно. Никакие жестокие санкции не заставят их отказаться от подтасовок и откровенной лжи.

– До чего же это несправедливо. – Я редко слышал, чтобы Арчи говорил с подобным гневом.

– Знаешь, Арчи, – попробовал успокоить его я, – не стоит огорчаться из-за какой-то статьи. Забудь о ней.

«Пусть полиция найдет преступника», – подумал я.

– Ты можешь зайти ко мне завтра? Нам надо встретиться, – спросил Арчи, тут же переменив тему.

– Дома или в офисе? – поинтересовался я.

– Где тебе будет удобно.

– Тогда в офисе. В десять?

– Отлично.

Я даже не попытался узнать, почему он настаивает на встрече и о чем намерен со мной побеседовать. Арчи по натуре скрытен и в телефонных разговорах обычно производит впечатление идеального монаха-трапписта. Он не доверяет телефонам и имеет на то основания. Сегодня он был непривычно экспансивен и, вероятно, уже успел об этом пожалеть.

Марине и мне захотелось прогуляться до отеля «Горинг» и выпить по бокалу вина с сандвичами вприкуску. В жокейскую пору я никогда плотно не завтракал, в том числе и по воскресеньям – выходной день для скачек. Обычай питаться только по вечерам теперь потерпел крушение.

Мы спустились в лифте и очутились в холле подъезда с мраморным полом. Я выбрал это здание по ряду причин, например из-за круглосуточного дежурства охраны и консьержей у входа, оборудованного камерами для наблюдения. В прежнем доме, или, вернее, около него, на меня некогда напали, и потому я особенно ценил тишину и спокойствие, которые обеспечивала жильцам разношерстная группа охранников.

– Доброе утро, Дерек, – поздоровался я.

– Добрый день, мистер Холли, – поправил меня он. Они все были, как на подбор, энергичные, надежные, немногословные. Никто не мог проникнуть в подъезд без их расспросов и разрешения.

Через полчаса, подкрепившись сандвичами с копченой семгой и осушив по бокалу вина, мы торопливо направились назад. Бледное водянистое мартовское солнце почти не смягчало порывистый ветер, дувший нам в спины.

– Мистер Холли, к вам гость, – сообщил Дерек, когда мы вновь оказались в подъезде.

Мой «гость» сидел в холле и не без труда поднялся из глубокого кресла. На вид ему было лет шестьдесят с лишним, и я обратил внимание на его грязные коричневые вельветовые брюки и старый зеленый свитер с дыркой на груди. Из-под поношенной кепки выбивались пряди седых волос.

В правой руке он держал номер «Памп».

– Сид Холли! – Его низкий, зычный голос как будто заполнил пространство, и он шагнул мне навстречу.

Нет, это не должно повториться.

Я огляделся по сторонам, ожидая, что Дерек поможет мне с ним справиться, однако охранник предпочел остаться за столом.

Но незнакомец не ударил меня, а лишь швырнул мне в лицо газету.

– Это вы убили моего сына? – принялся допытываться он. Я не подозревал о подобных децибелах громкости, на мгновение оглушивших меня, и чуть было не рассмеялся, но вовремя прикусил язык.

– Нет, я его не убивал. – Похоже, мои слова прозвучали крайне мелодраматично.

– Я и сам так не думаю. – Его плечи ссутулились, и он вновь тяжело опустился на подлокотник кресла. – Но в «Памп»… не знаю, все до того правдоподобно описали. – Он говорил с сильным уэльским акцентом, и я даже решил, что в конце каждой фразы прозвучит характерное «Бойо». – Я приехал сюда из Брекона. Мчался всю дорогу. – Он сглотнул, и его глаза наполнились слезами. – Собирался вас убить и отомстить за сына. Но чем дольше я ехал, тем глупее мне это казалось. Никакое убийство не вернет Хью. А когда преодолел полпути, то понял: вы этого не делали. И не могли сделать. Хью всегда говорит… – он осекся, – говорил, что вы где-то рядом с падшими ангелами. Боже, зачем я сюда приехал?

Он заплакал, и его плечи затряслись от всхлипов, которые он тщетно пытался подавить.

Марина присела перед ним на корточки.

– Мистер Уокер. – От ее мелодичного голоса его подбородок немного поднялся. – Давайте пройдем к нам, и я угощу вас чаем.

Она встала, выпрямилась, взяла его за руку и провела к лифту.

– Спасибо, Дерек, – поблагодарил я охранника. Дерек молча стоял у стола и наблюдал, как закрылись дверцы лифта. Странно, ведь обычно он откликался на происходящее.

Марина хлопотала вокруг мистера Уокера, точно наседка вокруг цыпленка. Усадила его на диван и налила в чашку крепкий сладкий чай из чайника с бело-голубыми полосами.

– Как вас зовут? – спросила она, погладив его по голове. Он улыбнулся ей и ответил:

– Эван.

– Ну ладно, Эван. – Она тоже улыбнулась. – Что мне подать вам к ланчу?

– По правде признаться, – отозвался он, – я ничего не ел с пятницы, когда вечером нагрянула полиция и сообщила… – Уокер-старший прервал себя – рана была еще слишком свежа, кровоточила, и он не мог о ней спокойно рассказывать. – Да мне и не хочется, кусок в горло не лезет.

Однако Марина уже скрылась на кухне.

– Как вы узнали, где я живу? – осведомился я.

– Я не знал, – пояснил он. – Мне дал ваш адрес человек из «Памп».

– То есть вы позвонили в газету и они вам его сообщили?

– Нет, я им не звонил. – Он растерянно огляделся по сторонам. – Это человек из «Памп» сам позвонил мне в шесть утра и спросил, видел ли я их газету. А я ее, конечно, не видел. Не мог же я ее купить в шесть утра. Тогда я кормил скот. Вдобавок товары в наши края по воскресеньям не завозят и магазин не открывают до девяти часов. – Словно причина трагедии была именно в этом.

Он смолк и посмотрел на меня. О чем он сейчас подумал? Не о том ли, что и я? Почему журналист из «Памп» позвонил ему, желая удостовериться, что он прочел их газету?

– Итак, вы пошли и купили номер? – задал я вопрос, попытавшись прервать затянувшуюся паузу.

– Да, так я и сделал, – подтвердил он. – Но купил ее не в нашем местном магазинчике, ведь он еще был закрыт, а по дороге, остановившись в Абергавенни.

Марина вернулась к нам и принесла тосты с горой омлета. Эван набросился на них, как голодный пес, и лишь переводил дыхание после прожеванных кусков.

– Спасибо. – Он снова улыбнулся. – Восхитительно. Даже не сознавал, до чего я проголодался.

– Но отчего вы отправились в Лондон, не успев прочесть статью в газете? – удивился я.

– Я и не должен был ее читать. Этот человек из «Памп» прочел ее мне по телефону. Скажу вам откровенно, я чутье ума не сошел. Он уверял меня, что в статью вошла только половина всех сведений. Повторял, что смерть Хью – это ваших рук дело. «Сид Холли убил вашего сына», – заявил он и добавил, что вы, наверное, сумеете выкрутиться из-за связей с полицией. Дал мне ваш адрес и спросил, как я намерен действовать.

– Он вам представился? – поинтересовался я, сразу заподозрив главного газетного сплетника.

– Нет. – Эван ненадолго задумался. – Кажется, нет.

– Был ли это некий Крис Бишер? – попробовал уточнить я.

– Не знаю. Я не спрашивал, как его зовут. – Он опять смолк и покачал головой. – Каким же я был идиотом. Теперь-то мне ясно, но тогда я просто обезумел от злости. – Уокер-старший отвел от меня взгляд. – Рад, что ехать пришлось долго и я смог остыть и успокоиться.

– Я тоже. Он вздохнул.

– Вы, конечно, позвоните в полицию? И расскажете им обо мне?

– О том, что вы хотели меня убить? – переспросил я, пропустив его слова мимо ушей.

– Да. Из моего дробовика. Он до сих пор в машине.

– Где? – встрепенулся я.

– Там, на дороге, чуть поодаль от дома.

– Я возьму его, – предложил я. – Какая у вас машина и где ее ключи?

– Старый серый «Форд». – Он порылся в карманах. – А ключи, должно быть, в салоне.

Я спустился и тут же увидел машину, ключи были в зажигании, и на них явно никто не покушался. «Хорошо, что сегодня воскресенье, – подумал я, – а не то ему бы пришлось разориться как минимум на три парковочных билета». Удивительно, но его дробовик тоже остался на месте. Он лежал на виду, на заднем сиденье.

Я забрал его, запер машину и повернулся, собираясь двинуться назад, вверх по улице.

Не уверен, почему я заметил молодого человека за рулем машины, в дальнем конце дороги. Но увидел, что он прицелился в меня. Возможно, я сумел уловить его движение. Подбежал к нему, поднял дробовик и тоже нацелился на него.

При ближайшем рассмотрении я понял, что ошибся: в руках у него было не оружие, а камера, которую он затем опустил на колени.

Опытный папарацци приготовился сделать сенсационный снимок – Сид Холли угрожает фотографу заряженным дробовиком. Именно такие фотографии «Памп» любила помещать на первой странице.

– Что вам надо?! – заорал я, приблизившись к закрытому окну.

Он нажал кнопку, и окошко приоткрылось на несколько дюймов.

– Кто вас прислал? – выкрикнул я в эту щелку. Он не ответил.

– Передайте Крису Бишеру, что он полез не в свое дело. Никто не просил его делиться грязными домыслами с фермером из Уэльса, – сказал я.

Фотограф поглядел на меня и слегка кивнул. Этого было достаточно.

Я неторопливо опустил дробовик. Уж слишком много окон выходит на Эбури-стрит, и мне подумалось, что сетчатые занавески вот-вот начнут колыхаться.

Молодой человек посмотрел на опущенный дробовик, решил, что ему лучше отступить, нажал на газ и быстро отъехал.

Я поспешил к дому и вошел в холл, улыбнувшись Дереку. Дробовик висел у меня на плече. Охранник, наблюдавший за этой сценой через окно, разинул рот и не сводил с меня глаз.

Я подмигнул ему и вошел в лифт.

«Ну вот и конец моим тайнам, – подумал я. – Крису Бишеру точно известно, где я живу, и он точно знает, с кем я «трахаюсь».

Эван Уокер провел у нас еще час, пока не вспомнил, что ему пора задать корм скоту за 175 миль от Лондона. За это время он расправился с четырьмя новыми тостами, прослоенными земляничным джемом, и выпил две чашки чая.

Он рассказал о Хью и о том, как гордился успехами сына.

– Глинис, это моя жена, и я… Мы так радовались, когда он получил национальный приз Уэльса в Чепстоу. Вы бы нас только видели. Мы оделись во все лучшее, а Глинис просто сияла от гордости. Главная награда за все годы, вот чем был для нас этот приз. Но Глинис больше нет, она скончалась в прошлом октябре. От рака. – Он вновь был готов расплакаться. – Желудка. Она ничего не могла есть, бедняжка. И умерла от голода.

– А другие дети у вас есть? – спросил я.

– Были, – с горечью ответил он. – Еще один сын, Брайан. Двумя годами старше Хью. Его сбили, когда он ехал на мотоцикле. По дороге из школы. В день рождения, когда ему исполнилось пятнадцать.

– Да, негодяев в нашей жизни хватает.

– Глинис не пережила утрату, – продолжил он. – Каждую неделю навещала его могилу. Целых восемнадцать лет, пока сама не разболелась и была уже не в силах ходить на кладбище. Ее похоронили рядом с ним.

Последовала долгая пауза, он опустил голову и уставился в пол.

– Наверное, я положу Хью по другую сторону от его матери.

Очередная пауза.

– И я остался совсем один, – со вздохом заключил он. – Я был единственным ребенком в семье. А у Глинис давно прервались контакты с братом, перебравшимся в Австралию. Он даже не приехал на ее похороны. Хотя мог бы себе это позволить. Похоже, он там занялся бизнесом и преуспел.

Эван встал и повернулся ко мне.

– В этом проклятом отрывке говорится, будто вы – частный детектив, – заметил он. – А я помню вас жокеем, и к тому же чертовски хорошим. Я часто думал, что станет делать Хью, когда бросит объезжать лошадей. Но какой теперь смысл рассуждать об этом… Я хотел сказать совсем другое – найдите убийцу моего сына. Для меня.

– Это сделает полиция, – пояснил я.

– В полиции одни дураки, – возразил Эван. – Они так и не отыскали убийцу Брайана, который столкнул его под колеса и скрылся. Да они и не пытались, если желаете знать мое мнение.

Я увидел, как глаза Марины наполнились слезами. Сколько горя и боли способен выдержать один человек?

– Я отнял у вас время. А за расследование обязательно заплачу, не сомневайтесь, – обратился он ко мне. – Пожалуйста, найдите убийцу моего Хью.

Я вспомнил об отчаянных посланиях, оставленных Хью в моем автоответчике.

– Я постараюсь. И приложу все силы, – пообещал я. Ну как я мог ему отказать?

Глава 5

Почти всю ночь я не спал и размышлял о том, что мне хотелось бы сделать с Крисом Бишером и его молоденьким фотографом. Мои мрачные предчувствия оправдались: утром в понедельник в «Памп» меня ждал новый сюрприз. На странице его «Дневника» я сразу заметил нашу фотографию – Марина и я гуляли, взявшись за руки, по Эбури-стрит. А над фото подзаголовок: «Кто эта новая подружка Сида Холли?» На снимке было хорошо видно, что Марина на четыре дюйма выше меня (фотограф намеренно подчеркнул данный факт), а краткая статья вряд ли могла мне польстить, особенно часто упоминавшиеся слова «разведенный», «маленького роста» и «калека». Они хорошо сочетались с образом «подозреваемого в убийстве». Но, во всяком случае, на фотографии я не целился в камеру дробовиком-двустволкой, а в подзаголовке не ставился вопрос: «Кто эта новая жертва Сида Холли?»

Для чего теперь поддерживать отношения с прессой и хранить тайны от людей, способных давить на болевые точки?

Среди злодеев в мире скачек у меня сложилась определенная репутация. Они знали, что даже очередное увечье не заставит Сида Холли отступить от намеченной цели. Подобную репутацию следует подкреплять и отстаивать, но, к сожалению, лишь немногие пытались двигаться в правильном направлении. Один такой инцидент стоил мне потери левой руки. Некоторое время она бездействовала, но я по-прежнему был неразрывно связан с нею – и буквально и фигурально. А день, когда окончательно лишился ее по вине избившего меня кочергой психопата, стал самым черным в моей жизни.

В ту пору нашлись люди, пытавшиеся разными методами пресечь мои расследования их афер. Поэтому мне нужно было соблюдать особую осторожность и оберегать от них свой главный секрет – существование Марины. Конечно, я расстроился, когда меня столь грубо разоблачили. Но, возможно, преувеличил опасность и превратился в параноика.

Однако Марину, кажется, больше обеспокоило, что фотограф заснял ее с разинутым ртом и закрытыми глазами.

– По крайней мере, они не выяснили, как меня зовут, – заметила она, желая меня приободрить.

– Выяснят. И всю твою подноготную, – мрачно откликнулся я. У нас никогда не было недостатка в любителях звонить в газеты и сообщать известные им обрывки информации. А по работе Марину знали слишком многие.

– Прими меры и просто не говори ничего лишнего, – предостерег ее я.

Но она не поверила, что ей может что-либо угрожать.

– Ты и сам работаешь для гражданской службы, – напомнила она. – Разве в этом есть какая-то опасность?

В целом ряде дел, которыми я занимался, не было ровным счетом ничего «гражданского». Например, я преследовал мошенников, доказывая их вину, и они расставались с награбленными барышами и со свободой. Но все это происходило еще до моего знакомства с голландской красавицей на дружеской вечеринке, когда я сперва пригласил Марину разделить со мной постель, а потом – и всю жизнь.

Будь я честен до конца, то мог бы признать – теперь я под разными предлогами отказывался от работы, доставлявшей мне удовольствие лет пять назад. А постоянные и безопасные поручения Арчи Кирка поглощали львиную долю моего времени. Утомительно, но прибыльно. Я уже давно не слышал никаких угроз, разве что от налоговиков за превышение расходов. «Новый костюм взамен испорченного после двух часов, проведенных в сырой канаве». Я написал в объяснительной записке, что все это время ждал, когда член парламента закончит свой «сексуальный сеанс» с проституткой на заднем сиденье его «Ягуара». «Вы, наверное, шутите, сэр?» – усомнился налоговый инспектор. Я не стал показывать ему фотографии.

Поиски убийцы Хью Уокера могли оказаться куда опаснее.

Марина и я выскользнули из дома через черный ход, соединенный с гаражами. Нам не хотелось проходить по холлу с его камерами слежения. Пусть их линзы фиксируют других жильцов. Она отправилась к себе в институт на метро, а я прошел пешком по Виктория-стрит к офису Арчи в Уайт-холле.

– «Памп» взялась за тебя всерьез, не так ли? – начал он вместо приветствия. Газета лежала на его столе, раскрытая на странице с «Дневником».

– Не обращай внимания, – посоветовал я. – Не стоит реагировать. Тогда они скорее отстанут.

– Ну а если продолжат эту травлю?

– Пресса не любит ошибаться, – пояснил я. – Да и репортеры – народ злопамятный. Но в этот раз они все бьют и бьют в одну точку, никак не успокоятся. Вернее, не они, а он – один журналюга с извращенным чувством юмора. И я не нравлюсь ему, потому что не поставляю материал для его колонки сплетен. Вот он и нашел способ расквитаться. Не обращай внимания. У меня широкие плечи. – На самом деле они не были широкими, но какая разница.

Я стоял у окна в кабинете Арчи и смотрел на улицу с ее беспрестанным движением. Похоже, что каждой второй машиной, проезжавшей по Уайт-холл, был автобус. Один за другим, масса огромных красных автобусов. Многие двухэтажные, но были и продолговатые, одноэтажные, чуть изогнутые посередине. Почти все они ехали пустыми, и у меня мелькнула мысль, что большинство пробок на улицах Лондона связано с избытком автобусов при минимуме пассажиров.

Я повернулся и сел на простой деревянный стул с прямой спинкой. Арчи явно не желал, чтобы его посетители чувствовали себя слишком комфортно и затягивали свои визиты.

Мне было трудно определить, каково место Арчи в иерархии государственной службы и высоко ли он сумел подняться. Кабинет на третьем этаже здания на углу Даунинг-стрит вроде бы свидетельствовал о достаточно важной роли его обладателя. Однако потертый ковер и скудная мебель, более уместная в приюте для бездомных, подсказывали иной вывод.

Хотя я бывал в этом кабинете несколько раз, обычно мы обсуждали дела, встречаясь где угодно, чаще всего под открытым небом и подальше от длинных ушей. Насколько я понял, у Арчи не было ни секретаря, ни какого-либо ассистента. Однажды я спросил его, к кому мне следует обратиться, если возникнет осложнение или срочный вопрос, а он окажется недоступен.

– Говори лишь со мной. Звони только на мой мобильник и, умоляю, не сообщай по телефону никакую секретную информацию, – жестко отчеканил он. – Поменьше пользуйся собственным мобильником, если не хочешь, чтобы кто-нибудь впоследствии обнаружил, где ты был во время звонка. И никогда не звони по коммутатору в офисе.

– А я-то полагал, что ты доверяешь коммутатору кабинета министров, – растерянно проговорил я.

– Ты ошибся. Я ничему и никому не доверяю, – ответил он. И я смог в этом убедиться.

Арчи откашлялся.

– Ты слышал про законопроект об игорном бизнесе? Он сейчас проходит через парламент, – осведомился он, сразу приступив к делу.

– Конечно, – откликнулся я. – На скачках о нем было столько разговоров.

По-моему, предложения в законопроекте помогали любому дураку расстаться с его сбережениями, обеспечивали легкий доступ в казино, а также разрешали создавать еще больше игорных сайтов в Интернете, чуть ли не в каждом домике. Суть не в том, что я желал бы ограничить какого-то чудака с его странным выбором или даже запретить множество странных увлечений. Пускай проигрывает последнее и разоряется. Я думал о скаковом сообществе, а оно было глубоко обеспокоено воздействием законопроекта на их отрасль.

Двадцать лет назад скачки по праву считались монопольным явлением в мире игр. Казино, разумеется, существовали и тогда, но были «членскими клубами», не вдохновлявшими основную часть населения. Затем ставки начали делать на футбольных матчах и во время других спортивных игр. Вслед за ними свою долю отхватила и национальная лотерея с ее розыгрышами. А теперь во всех городах планировали выстроить суперказино, и их открытие могло прозвучать для маленьких ипподромов как перезвон похоронных колоколов.

– Итак, – продолжил он, – мы, то есть мой комитет и я, изучаем влияние организованной преступности на распределение лицензий для новых игорных центров. Как тебе, наверное, известно, – он говорил весьма официально, словно выступал на многолюдном митинге, но я уже привык к его манере, – до недавнего времени получение лицензий на производство и продажу алкоголя находилось в ведении магистратов. Но сейчас эта обязанность передана местным советам.

Я решил, что он доверяет магистратам чуть больше, чем местным советам, хотя речь могла идти лишь о какой-то минимальной степени, ведь Арчи ничему и никому не доверял.

– Мы рассчитываем, что лицензии на игры будут выдаваться таким же образом, под контролем Правления игрового совета. Чертовы политики, как всегда, торопятся с законом, не проработав механизмы его реализации.

Лучше было бы сказать, «как часто случается», мысленно поправил его я. Законодательство формирует скорее политика, чем обычная логика.

Арчи еще не закончил свою речь.

– В этой стране свыше трех тысяч букмекерских контор имеют лицензии. И вдобавок существуют почти девять тысяч магазинчиков, где делают ставки. У них тоже есть лицензии. Вот где настоящий простор для коррупции, и мы чувствуем – она будет только возрастать.

«Вау, – подумал я. – Значит, букмекеров у нас больше, чем азартных болельщиков в некоторых видах спорта». И понадеялся, что он не заставит меня проверять и расследовать каждого из них.

– Я не включаю сюда интернет-сайты, а они в последнее время стремительно вырвались вперед, – добавил Арчи. – Покер он-лайн стал повальным помешательством. но рынок скачек по-прежнему самый крупный. Многие новые сайты расположены за морями, на других континентах. Их будет очень трудно лицензировать и регулировать. Пожалуй, просто невозможно.

Он сделал паузу и, очевидно, успел выпустить пар.

– Чего же ты хочешь от меня? – не понял я.

– И сам толком не знаю. Настрой свою антенну и почаще слушай. Задавай точные вопросы. Что ты обычно и делаешь.

– Долго ли мне придется этим заниматься и за сколько дней ты мне заплатишь? – поинтересовался я.

– Даю тебе месяц. Условия и оплата обычные. О'кей?

– Отлично, – обрадовался я.

Наш договор действовал исправно. В течение месяца я половину времени работал на Арчи и получал от него гонорар за двенадцать дней плюс расходы. Не знаю, в какой бюджет включались мои расследования, и никогда его об этом не спрашивал. Чеки поступали быстро, и пока что среди них не попадалось фальшивых. Арчи встал и пожал мне руку. Мой визит завершился.

В работе есть своя тайная мудрость. Последние несколько недель не принесли особых результатов, но теперь, совсем будто автобусы на Уайт-холл, ко мне один за другим «подъехали» три заказа. Все началось утром в пятницу, когда я согласился проверить лошадей Джонни Энстона и найти убийцу Хью Уокера, а сейчас получил предложение выяснить, велика ли коррупция в распределении лицензий и разрешенных игорных ставок. И как зависит она от изменения системы. «Лакомый кусок, – подумал я, – но, черт побери, за какой конец мне следует ухватиться?»

Я решил, что смогу приступить к двум заданиям одновременно. И, очевидно, совмещу с ними третье. Но сперва съезжу к Биллу Бартону.

Я вывел свой «Ауди» из гаража под квартирой и направился на запад, легко преодолев около шестидесяти миль от Лондона до Ламбурна.

Однако предварительно позвонил Биллу, пожелав удостовериться, что он у себя дома.

– Приезжай, если хочешь, – вяло отозвался он. – Вряд ли от нашего разговора будет толк. – Голос у него был усталый и безжизненный, непохожий на энергичного Билла Бартона, который некогда помог мне справиться с двойной травмой – распавшегося брака и увечья, положившего конец жокейской карьере.

Я притормозил на подъездной дороге почти в два часа дня и припарковался прямо за его домом, у двери черного хода. Оттуда я смог заглянуть в его конюшню. Там царила тишина. Несколько любопытных конских голов просунулось в проем над дверями, выясняя, кто это здесь появился.

Я постучал, а затем, как повелось в мире скачек, открыл дверь и двинулся на кухню, ожидая увидеть там его детей, прибежавших встретить гостя.

– Хэлло! Хэлло! Билл, Кэйт! – окликнул я хозяев. Старый черный Лабрадор поднял голову с подстилки, посмотрел на меня и решил не вставать, лишний раз утруждая себя.

Внезапно дом показался мне совершенно пустым и безмолвным. В кухонной раковине громоздились немытые тарелки, а на столе стоял открытый пакет молока. Я вновь окликнул хозяев:

– Билл, Кэйт, это Сид Холли.

Никакого ответа. Лабрадор поднялся, приблизился и облизал мою обувь, а потом вернулся на место и опять растянулся на подстилке.

Я вышел в коридор и распахнул дверь кабинета, маленькой комнаты, в которой Билл, насколько я знал, проводил целые часы, наблюдая за скачками по телевизору.

Он и сейчас был там. Лежал на кожаном диване. Наверное, уснул совсем недавно.

Я легонько пошевелил его, он проснулся и сел.

– Прости, – извинился Билл, – не выспался прошлой ночью. – Он встал, переминаясь с ноги на ногу – - Хочешь кофе?

– С удовольствием выпью, – отозвался я.

Мы отправились на кухню, и он поставил чайник на плиту. В буфете не осталось чистых чашек, он взял пару из грязной груды в раковине, быстро ополоснул их и насыпал немытой ложкой кофейные гранулы.

– Прости, – повторил он. – Здесь нет Кэйт. Она забрала детей и уехала в пятницу утром.

– И долго ее не будет? – поинтересовался я.

– Сам точно не знаю. – Билл вздохнул. – Мы поссорились. Очередная размолвка, но в этот раз крупная. Может быть, теперь она вовсе не вернется.

– Куда же она уехала? – задал я новый вопрос.

– Не уверен. Но полагаю, к своей матери или к сестре. Чайник закипел, и его носик скрылся в облаках пара.

Но Билл этого, кажется, не заметил. Я обошел его, снял чайник с горячей плиты и налил кипящую жидкость в чашки.

– А ты пытался до нее дозвониться? – спросил я и понюхал молоко. Оно прокисло.

– Я звонил ее матери, – пояснил он. – Никогда не ладил со своей тещей. И она, услышав мой голос, сразу повесила трубку. Я не стал с ней больше общаться. Кэйт известно, что я дома, и она позвонит мне, если захочет.

Я поставил горячую чашку на стол рядом с ним.

– Выпьем черный кофе, молоко прокисло, – пояснил я, взяв свою чашку и усевшись на стул.

– А в холодильнике есть еще, – откликнулся он, но не сдвинулся с места, чтобы его достать. Он просто сидел и вздыхал. – Все начало портиться в последнее время, после рождения Элис, моей младшей дочки. Ей сейчас три года. – Билл смолк и улыбнулся. – Мы женаты двенадцать лет. И сперва все шло отлично. Черт побери, просто потрясающе. Мне завидовали в жокейской.

Я это помнил. Нам всем нравилась Кэйт, старшая дочь удачливого тренера, для которого ездил Билл. Мы думали, что уж если он намерен продолжать работать для ее папаши, то ему крепко надают по рукам. И очень удивились, когда Билл – ему было в ту пору двадцать восемь лет – объявил, что собирается жениться на Кэйт, девушке, шестью годами моложе его. Свадьбу отпраздновали тем же летом в Ламбурне.

– Мы были влюблены друг в друга, – продолжил он, – и я гордился такой красивой женой. Да и каждый гордился бы. Мы хотели иметь кучу детей, и вскоре она забеременела. Уж тут мы постарались. Она отказалась принимать таблетки в наш медовый месяц и попалась с первого раза.

Я знал эту историю наизусть, так часто он ее повторял.

– У нас родился маленький Уильям. Затем настал черед Джеймса и Майкла, и наконец появилась Элис. Я всегда мечтал о девочке. – Он опять широко улыбнулся, вспомнив о своей прехорошенькой маленькой дочке.

– Но после у нас что-то разладилось, – признался он. – Когда я объезжал лошадей, жизнь была легкой и понятной. Я отправлялся на ипподром, ездил, как меня учил наставник, и вновь возвращался домой. А бывало, скачки заканчивались больничной койкой. Да что мне тебе рассказывать. И я никогда не работал дома. Как просто.

Я тоже это помнил и согласился с ним. Жизнь могла казаться легкой, если ты один из лучших жокеев, у тебя полным-полно выездов и полным-полно денег, как было у нас обоих.

– А вот с тренерскими делами куда сложнее. Вечно кланяешься проклятым владельцам. Пытаешься сказать им, что от их лошадей никакого толка, но при этом не огорчая и не навязывая своих советов, то есть не возвращая им этих чертовых тварей. А не то где бы я очутился? Ни проклятых лошадей, ни тренерской зарплаты. – Он прервался, отпил глоток черного кофе, поморщился и достал из холодильника пакет свежего молока. – И еще были вводы по спискам, заказы и набранный штат. – Билл снова сел, оставив на столе второй, открытый пакет молока. – Ты не поверишь, какой ненадежной может быть команда. Они просто собирают вещи и уходят, когда им нравится. Как только получат зарплату или на следующий день. Кто-то предложит им чуть больше денег, чем у нас, и вот уже след их простыл. На той неделе один парень сообщил мне о своем уходе, когда мы были в загоне на скачках. Прямо на ходу. Уволился сразу после этих скачек, даже не потрудился отвести лошадей в конюшню ипподрома. Говорю тебе, от персонала у любого может крыша поехать.

Он снова выпил несколько глотков кофе.

– Но чего стоят все эти проблемы и безденежье в сравнении с прошлым, с моей жокейской порой. Мы с Кэйт начали ссориться. Как правило, попусту или из-за таких мелочей, что я сейчас их и не помню. Потом мы смеялись над нашей глупостью, ложились в постель и занимались любовью. Но недавно положение ухудшилось. – Он остановился и поглядел на меня. – Зачем я тебе все это рассказываю?

– Можешь не откровенничать, – откликнулся я. – Или продолжай, если тебе станет лучше. А я никому не скажу. Особенно Крису Бишеру.

– Да, я знаю, ты умеешь хранить тайны, – заметил он, посмотрев на мою искусственную руку.

«Уж слишком многие слышали эту историю», – подумал я.

– Все дошло до взрыва вечером в пятницу. – Очевидно, он испытал облегчение, когда смог с кем-то поделиться. – В последнее время Кэйт поздно ложилась в постель. Действительно поздно, в час или два ночи. А мне в половине шестого нужно идти к лошадям, и я обычно укладываюсь в десять, ну, самое позднее, в половине одиннадцатого.

Он допил кофе.

– Поверь моему слову, для любви при таком распорядке остаются не часы, а минуты. Если я пытался расшевелить ее в постели, она поворачивалась на другой бок. Как будто не желала, чтобы я к ней прикасался. И вот в пятницу, в десять вечера я сказал, что хотел бы лечь с нею в постель. А она ответила как-то уклончиво, кажется, собиралась досмотреть программу по телику. Я спросил: «Почему ты теперь такая фригидная? Тебе же нравился секс. Что случилось? Какие у тебя нелады?»

Он сделал паузу и поглядел в окно. Похоже, воспоминание жгло его, словно открытая рана.

– Я подумал, что у нее проблемы со здоровьем. И желал только одного – вернуть ее к прежнему. Но она заявила… Нет, я не в силах забыть эту фразу… – Билл опять осекся. Я сел и стал ждать, увидев, как его глаза наполнились слезами. – Она заявила, что Хью Уокер не считал ее фригидной.

– О…

– Я решил, что она шутит, – продолжил Билл. – Но Кэйт принялась меня провоцировать. Призналась, что он отличный любовник, не то что я, и умеет доставлять женщине удовольствие. Я все еще ей не верил и лег спать. Но не смог заснуть. Она так и не пришла ко мне в ту ночь. Собрала свои вещи, взяла детей и уехала, когда я был на фестивале и готовил жокеев к первому заезду. А вернувшись, застал пустой дом.

Он поднялся и наклонился над раковиной, посмотрев на конюшни.

– Она однажды уходила от меня. – пояснил Билл. – Это третий случай после Рождества, но раньше покидала лишь на ночь. Я хочу, чтобы она была здесь, со мною рядом.

Он остановился и заплакал.

– И потому ты так рассердился в пятницу на Хью? – начал допытываться я, надеясь на продолжение его исповеди.

Билл повернулся и вытер глаза рукавом рубашки.

– Я старался вести себя нормально, не давал волю гневу и отправился на скачки – как-никак это был Челтенхем. Полагал, что Кэйт приедет домой в мое отсутствие. Я и тогда не верил, что она спала с Хью Уокером. Думал, она была не в настроении и решила меня позлить.

– Отчего же ты изменил свое мнение? – негромко осведомился я.

– Я собирался усадить Хью на Подсвечника для первого заезда, когда он повернулся и сообщил: «Мне позвонила Кэйт. Прости, приятель». Я оцепенел. Застыл на месте, не чуя под собой ног. Джульет. ну, ты знаешь мою ассистентку Джульет Бёрнс, пришлось за меня основательно поработать. А я весь заезд пробыл в загоне. – Он сардонически рассмеялся. – Мой первый победитель на фестивале, и я его никогда не увижу. – Его смех мгновенно угас. – И я по-прежнему был там, когда Подсвечник возвратился на площадку для призеров. Не двинулся ни на дюйм. Джульет подошла и отвела меня туда. Словно пробудила к жизни. А потом я как с цепи сорвался. Господи, да я чуть не рехнулся из-за этого ублюдка! Запросто мог бы его убить.

Безумные слова Билла повисли в тишине. Он глядел на меня несколько секунд, но мне почудилось, будто это продлилось гораздо дольше.

Затем он взглянул на свои руки.

– Когда я услышал, что он мертв, то обрадовался. Но теперь ты твердо знаешь, что я этого не хотел.

«Однако Хью погиб», – подумал я. И спросил:

– А кто мог желать ему смерти?

– Понятия не имею. По-моему, он всем нравился. Вероятно, в него выстрелила какая-то ревнивая психопатка.

Вряд ли, усомнился я. Уж слишком это было профессионально, слишком точно.

– Он побеждал или проигрывал по заказу? – поинтересовался я.

Билл поспешно поднял голову.

– Мои лошади всегда стараются побеждать! – гордо произнес он, но его фраза прозвучала как-то неубедительно.

– Да брось ты, Билл, – усмехнулся я. – Скажи мне правду. Хью и ты когда-нибудь договаривались о результатах скачек?

– Подсвечника отобрали для первого заезда – показать, на что он способен. И рассчитывали на его победу. если ему все удастся.

Я спросил его не об этом.

– Стюарды взялись за меня после скачек. Они пришли в ярость от моей ссоры с Хью. Слышали, как я кричал на него на площадке, когда расседлывали жеребца. – Билли улыбнулся. – Их особенно возмутило, что нашу перебранку показали по телевизору. Очевидно, она подействовала на них сильнее скачек. «Вы опозорили наш спорт», – заявили они. Глупые старые болтуны. Видите ли, я был недоволен победой Подсвечника и рассердился из-за этого на Хью – вот в чем они меня обвинили. Я объяснил, что наша размолвка никак не связана с Подсвечником и это личный конфликт. Но они твердили свое – что я, должно быть, не хотел победы коня. «Неправда, – возразил я. – Можно ли быть против, если делаешь крупную ставку на фаворита?» К счастью, я сумел это доказать.

– Как именно? – полюбопытствовал я.

– Они включили свои компьютеры и увидели. Я зарегистрировал данные в режиме он-лайн и показал им эту запись крупной ставки на победу Подсвечника.

– А каким образом они узнали, что ты не сделал другую ставку на его проигрыш?

Билл ухмыльнулся.

– Они об этом не узнали.

– Так, значит, ты ее сделал?

– Очень маленькую, чтобы покрыть первую ставку.

– Объясни, – попросил я.

– Ну что же, у меня есть счет на игровом интернет-сайте «Давайте сделаем ставки», – ответил он.

Я вспомнил о своей встрече с Джорджем Логисом в Челтенхеме.

– Сайт дает возможность делать ставки или откладывать, то есть забирать, ставки у других людей. Эти способы называются обменами или договорами, поскольку позволяют игрокам обмениваться ставками. – Билл заметно воодушевился. – Я могу сделать ставку на выигрыш лошади. Или забрать ее у кого-нибудь, желающего поставить на ее выигрыш. А это означает: я эффективно и с гарантией ставлю на проигрыш. Барьерный забег победителей в прошлую пятницу с участием Подсвечника – это скачки, где можно сыграть предварительно, иначе говоря, сделать ставки за недели и месяцы вперед. – Я кивнул, не нужно быть пророком, чтобы знать все о предварительных ставках. – Если лошадь не бежит, ты теряешь деньги, и потому добавочные ставки, как правило, много лучше. А цены даже выше, пока списки окончательно не составлены, – ведь условия игры могут измениться, и лошадь из списка способна выйти на первое место. Хотя многие лошади из списков и допущенные к скачкам никогда не выступают. – Он перевел дыхание. – Списки для барьерного забега победителей подготовили в январе, по я «поставил обезьяну» на выигрыш Подсвечника в ноябре и держал пари тридцать к одному.

– Итак, если он победил, ты должен получить пятнадцать тысяч, – уточнил я. «Обезьяна» на игровом сленге значила пятьсот фунтов.

– Верно, – подтвердил он. – Но если бы он не победил, я лишился бы моих пятисот. Так что в четверг утром я поставил на его проигрыш, чтобы покрыть свою ставку.

– И какую сумму ты поставил? – попытался выяснить я.

– Я держал пари на «обезьяну», помноженную на семь. И если бы лошадь победила, то вы и фал бы пятнадцать тысяч минус три с половиной тысячи, которые нужно заплатить за другое пари. А если бы проиграла, я бы все уравновесил. Потерял бы свою выигрышную ставку, но отыграл бы ее с отложенным пари. Понял?

– Разумеется, – отозвался я. – Ты поставил на выигрыш одиннадцать с половиной тысяч против нулевой ставки. – И он выиграл.

– Ничтожная доля, просто гроши, – улыбнулся он. – Деньги за старую веревку. Но ты можешь крупно проиграть, если лошадь не побежит, и потому я стараюсь играть, лишь когда полностью уверен – моя лошадь непременно побежит, и у нее неплохие шансы. А следовательно, стартовая цена будет немного дешевле предварительной. И в пятницу стартовая цена Подсвечника снизилась до шести к одному.

– Ты когда-нибудь получаешь деньги, если лошадь проигрывает? – задал я очередной коварный вопрос.

– Видишь ли… – Билл немного помедлил, размышляя, продолжать ему или нет. Однако с его прежней осторожностью было покончено. – Наверное, да. Время от времени я это делал, если знал, что лошадь в неважной форме или не слишком старается победить. И, наконец, если я ставил на лошадь не по собственному выбору. На которую вовсе не собирался держать пари. Ну, допустим, если она простужена или у нее нога не в порядке.

Я вспомнил владельца, с изумлением услышавшего от тренера, что у его лошади «нога не в порядке». Ведь он-то полагал, что речь идет о четырех здоровых ногах. Выражение «нога не в порядке» было эвфемизмом, подразумевавшим жар в сухожилиях – верный признак легкого растяжения. Объезжать лошадь в подобном состоянии опасно, она вполне может «сломаться», то есть оступиться и полностью растянуть сухожилия. После чего ей надо будет несколько месяцев лечиться, а в худшем случае ее ждет конец скаковой карьеры.

Билл, несомненно, знал не хуже моего, что, разрешая тренерам делать ставки на победу, руководство на скачках запрещает им ставить на проигрыш.

– Выходит, стюарды увидели на твоем счете только выигрышную ставку? – подытожил я.

– Черт возьми, ты прав, – согласился он.

– Как же ты ухитрился сделать в четверг ставку на проигрыш? – не понял я.

– Есть разные способы, – снова усмехнулся он.

Я стал прикидывать, большой ли шаг следует сделать от ставки на нездоровую лошадь, которая, скорее всего, проиграет, до ставки на крепкую и сильную, которая, однако, тоже проиграет из-за жокея, не пытающегося победить. И уже собирался задать Биллу этот ключевой вопрос, когда нас прервал гул моторов подъехавших к дому машин. Они притормозили перед дверью черного хода, и гравий заскрипел под их шинами.

– Кого это черти в такое время принесли? – удивился Билл, подвинулся и выглянул в окно.

Это была полиция.

И, в частности, главный инспектор Карлисл из глочестерширского отделения вместе с другими полицейскими, четверо из которых приехали в форме.

Билл вышел им навстречу к двери черного хода.

– Уильям Джордж Бартон? – осведомился главный инспектор.

– Да, это я, – сказал Билл.

– Я арестую вас по подозрению в убийстве Хью Уокера.

Глава 6

– Вы, должно быть, шутите, – не поверил Билл. Но они не шутили.

– Вам не надо ничего говорить, – продолжил главный инспектор. – Но вашей защите может повредить, если на допросах вы не упомянете о чем-либо, впоследствии подтвержденном в суде. Любое ваше высказывание может рассматриваться как свидетельство.

Билл ничего не ответил. Он просто стоял перед полицейскими с раскрытым ртом.

Но они еще не завершили все формальности.

В доме появился другой полицейский в штатском и повторно арестовал его, в этот раз по подозрению в махинациях на скачках. Те же самые права. Билл не слушал. Он страшно побледнел и выглядел так, словно вот-вот мог потерять сознание. И это наверняка случилось бы, не подхвати его под руки двое полицейских в форме. Крепко держа Билла, они повели его к машине.

Он оглянулся через плечо на меня, стоявшего в дверях.

– Передай Джульет, чтобы она покормила лошадей, – попросил он.

Полицейский записал его слова.

– Я побуду здесь до ее прихода, – обещал ему я.

– Она живет рядом, вниз по дороге. Проследи тут за всем, ладно?

– О'кей.

Его втащили в машину и увезли из дома, где остались семь полицейских.

– Это опять вы, мистер Холли. – Фраза инспектора Карлисла прозвучала как обвинение.

– А это опять вы, главный инспектор, – отозвался я тем же тоном.

– Что вас сюда привело? – насторожился он.

Я решил не говорить ему, что тоже пытаюсь найти убийцу Хью Уокера.

– Навещал друга, – коротко пояснил я. Полицейские начали один за другим входить в дверь.

– Что вы намерены здесь делать? – поинтересовался я.

– Будем обыскивать дом, – ответил Карлисл. – Поскольку мистер Бартон арестован, мы вправе провести обыск. И были бы вам очень признательны, мистер Холли, если бы вы сейчас освободили помещение.

«Могу поручиться, что были бы», – подумал я.

– Полагаю, что у мистера Бартона есть такое же право рассчитывать на присутствие своего друга во время любого обыска, и он, как вы слышали, просил меня постеречь вещи. Вот потому я и останусь.

– Как хотите, – без особого разочарования заметил инспектор Карлисл. – Но, пожалуйста, отойдите и не мешайте нам.

Вместо этого я принес из своей машины фотокамеру и сделал несколько мгновенных снимков полицейских, строго, по порядку обшаривавших дом. Карлисла, несомненно, раздражало мое присутствие. Он приближался ко мне и топал ногами всякий раз, когда вспыхивала камера.

– Неужели в этом есть необходимость? – спросил он наконец.

– По-моему, ваш обыск нуждается в подробном документальном сопровождении, – откликнулся я. – А значит, я вам помогаю. И после пришлю снимки по электронной почте.

– Вы не знаете, владел ли мистер Бартон оружием? – полюбопытствовал он. – В частности, 38-дюймовым револьвером.

– Нет, не знаю, вряд ли он у него имелся.

Мне было известно, что Билл никогда не покупал детям игрушечное оружие на Рождество или дни рождения. Он считал, что оно приучит их к жестокости. Я не мог себе представить, будто он хранил дома настоящее.

Когда в половине пятого у конюшен показались Джульет Бёрнс и остальные конюхи, работавшие в вечернюю смену, полиция забрала со стола Билла все компьютерное оборудование, уложила его в большие пластиковые пакеты и погрузила их в один из своих фургонов. Я сфотографировал полицейских во время упаковки тетрадей Билла с деловыми записями и отчетами. В этот момент в кабинет вошла Джульет.

– Хэлло, Сид. Что здесь происходит, черт побери? – принялась допытываться она.

– А кто вы такая, мадам? – поинтересовался главный инспектор Карлисл, вернувшись на место и не дав мне возможности ответить.

– Джульет Бёрнс, тренер-ассистент, ну а вы-то кто такой? Эй, что вам тут понадобилось? – Последний вопрос был адресован полицейскому в форме, который складывал в свою сумку бумаги со стола Билла.

– Я главный инспектор Карлисл из глочестерширского отделения полиции. Мы обыскиваем дом в ходе нашего расследования.

– Какого еще расследования?! – воскликнула она. – И где мистер Бартон?

– Он помогает нам в дальнейших изысканиях.

Я задумался о том, является ли обучение «полицейской речи» частью профессиональной подготовки.

– Каких? – снова спросила она.

– Связанных с подозрительной смертью в Челтенхеме в прошлую пятницу.

– Вы имеете в виду Хью Уокера?

– Естественно.

– И думаете, будто это сделал Билл? Ха-ха! – Она рассмеялась. – Да Билл и мухи не обидит. Вы не того человека заподозрили.

– У нас есть все основания полагать, что у мистера Бартона был серьезный мотив для убийства мистера Уокера, – заявил Карлисл.

– Какой мотив? – встрепенулся я. Они повернули головы в мою сторону.

Карлисл, очевидно, понял, что допустил оплошность, разгласив лишнюю информацию.

– Э, э, это не ваше дело, сэр.

«Напротив, – подумал я, – это целиком и полностью мое дело».

– А вы разговаривали с миссис Бартон? – решил выяснить я.

– И это тоже не ваше дело, – буркнул он.

Но я догадался, что он с ней говорил. Ведь он знал, что Кэйт и детей не было дома, когда они подъехали. И к тому же в его группе отсутствовали женщины-полицейские. Он рассчитывал застать здесь одного Билла.

Поэтому я предположил, что «серьезным мотивом» стало признание Кэйт в любовной связи с Хью, случайно сделавшееся известным Биллу вечером в четверг. В пятницу Хью нашли мертвым, его грудь изрешетили, как дуршлаг, и Кэйт, наверное, убедила себя, что это дело рук Билла. Довольно логичный вывод, заключил я. Неудивительно, что она не вернулась домой. И не вернется, считая своего мужа убийцей.

Джульет стояла подбоченившись. Я не видел девушку с ее детских лет, но был давно знаком с ее семьей. На вид она могла показаться миниатюрной, но под этой хрупкой оболочкой скрывалась настоящая великанша, старавшаяся вырваться наружу. Мать Джульет умерла, когда рожала дочь, и девочка выросла в мужской семье, с отцом-кузнецом и четырьмя старшими братьями. Вполне понятно, что манеры и увлечения самой младшей из них тоже стали мужскими, вернее, мальчишескими. В детстве по субботам она не отрывалась от телевизора, а в воскресенье с утра играла в саду в регби и в футбол. И, конечно, ездила верхом, постоянно ездила верхом – зимой на охоту, а летом тренировалась в пони-клубе. Школьные уроки просто заполняли ее время между другими, куда более важными занятиями. Сейчас, в двадцать пять лет, Джульет, как я полагал, впервые получила работу ассистента-тренера после должности грума во многих конюшнях Ламбурна.

– Эй, это брать нельзя. Тут наши списки и отчеты о скачках! – закричала она на полицейского, пытавшегося запихать объемистую тетрадь в синей обложке в полиэтиленовый пакет.

– Мы можем брать все, что хотим, – возразил Карлисл.

– Они также расследуют махинации на скачках, – пояснил я.

Джульет уставилась на меня и раскрыла рот.

– Билла арестовали по подозрению в мошенничестве на скачках, – добавил я. – Равно как и по подозрению в убийстве. Я здесь был и могу засвидетельствовать.

– Ну и чертовщина! – Она повернулась к Карлислу. – Тогда заберите и наших проклятых лошадей. Они пойдут соучастниками.

Ее слова вовсе не позабавили инспектора. Он вежливо попросил нас покинуть дом и позволить его подчиненным завершить работу.

Джульет и я направились в конюшни, где молодые ребята приводили в порядок лошадей. Дневной свет быстро мерк, и его ярко-желтые прямоугольники тянулись во двор из-под дверей стойл. Когда в железные ведра наливали воду из кранов, они громко звенели, а какие-то полускрытые тенями фигуры перетаскивали мешки с соломой и сеном. Во всяком случае, во дворе продолжалась нормальная жизнь.

– Добрый вечер, мисс Джульет, – поздоровался подошедший к нам мужчина, – по-моему, у старого Лидеда легкий жар в груди. Добрый вечер, мистер Холли. Рад вас видеть.

Я улыбнулся и кивнул ему. Фред Мэнли был старшим конюхом Билла Бартона с тех пор, как Билл стал тренером, получив лицензию у своего тестя, и больше не подрабатывал в конюшнях. Из-за обветренного лица с резкими морщинами Фред выглядел лет на десять старше своего возраста. Он провел слишком много времени на воздухе и привык объезжать галопировавших лошадей холодными ранними утрами. На самом деле ему не было и пятидесяти. Один из работяг старой школы, представитель уважаемой и редкой в наши дни когорты.

– О'кей, Фред, я погляжу, – отозвалась Джульет.

Они прошли к стойлу, расположенному посередине спуска к левому берегу реки, скрылись в нем, а я последовал за ними. Лидед Лайт повернулся и поглядел на нашу троицу. В последний раз я видел его в пятницу в Челтенхеме, отдавшего все силы скачкам на холме. И хорошо запомнил, как он вскидывал свою короткую голову в забеге на две мили. Сейчас он покорно стоял в устланной соломой спальне. Плотная, холщовая попона покрывала его туловище, защищая от мартовских вечерних холодов. На нем также был кожаный воротник, прикрепленный к кольцу в стене. С ним конь не мог вырваться через распахнутую дверь.

Джульет приблизилась к послушному животному с левой стороны, нагнулась и медленно опустила руку на заднюю ногу Лидед Лайта. Я следил за ее движениями, простыми, естественными, тысячу раз повторявшимися в одном только Ламбурне. Каждый тренер ежедневно проверял таким образом почти каждую лошадь. Ощупывание сухожилий – постоянная часть ухода за скаковой лошадью. Левая рука Джульет на передней левой ноге лошади чувствовала малейшие колебания температуры. Я посмотрел на свою левую руку, которую мог бы без всякого ущерба окунуть в кипяток.

Джульет выпрямилась.

– М-м-м. Очевидно, он немного ушибся в пятницу, – предположила она. – Сухожилия чуть теплее нормы, но ничего страшного тут нет. Спасибо, Фред. На день-два дадим ему работу полегче.

– О'кей, мисс, – откликнулся Фред. – А где хозяин? Разве его нет дома? Он просил меня выяснить, когда у конюхов выходные.

– Боюсь, что сегодня вечером он будет занят, – чуть поколебавшись, ответила Джульет.

Я надеялся на его скорое освобождение и с трудом удержался от смеха. В отличие от Соединенных Штатов, где наручники считались непременной принадлежностью арестованного, в Англии обходились без них. Вот и Билла увезли без каких-либо оков. Мне казалось, что он не станет томиться в кандалах у стены темной, полицейской камеры.

– Мне надо проверить каждое стойло. Пройти по кругу, – предупредила Джульет. – Фред, накорми их, как обычно.

Он кивнул и исчез в полумраке. Она повернулась ко мне.

– Вы не хотели бы со мной прогуляться?

– Да, конечно, – согласился я.

И мы обошли весь конюшенный двор, осмотрев пятьдесят две лошади. Вновь появившийся Фред суетился вокруг каждой из них, точно заботливый дядюшка. Там был и Подсвечник, выглядевший не хуже остальных, если учесть его нагрузку в минувшую неделю. Он поднял голову, окинул нас беглым взглядом, а потом снова сосредоточился на своем ужине из овса и высевок.

Фред бросился к одному из конюхов, осыпав его проклятиями за курение рядом с деревянными стойлами.

– Пожар для тренеров – самый страшный кошмар, – заметила Джульет. – Лошади паникуют, очутившись рядом с огнем, забиваются в стойла и отказываются выходить, разве что какой-нибудь храбрец откроет для них дверь. Мы повсюду развесили объявления, напоминающие конюхам, что курить во дворе нельзя. А еще поставили огнетушители и ведра с песком на случай пожара. – Она указала на ярко-красные огнетушители и заполненные песком ведра в углах двора. – Но всегда находится кто-то, плюющий на наши предупреждения. Или просто недоумки – они нарочно играют с огнем и поджигают солому. Я спрашиваю таких: «Ты что, совсем сдурел?»

Я слушал ее вполуха и размышлял о том, мог ли мошенничать на скачках Билл Бартон втайне от своей команды. А затем осторожно спросил Джульет, удивило ли ее, что Билла арестовали за эти махинации.

– А как по-вашему? – сразу отозвалась она. – Я ошеломлена. И до сих пор прийти в себя не могу.

Но никакой особой ошеломленности в ее интонациях не улавливалось, и я задался вопросом: «В чем тут дело? Неужели она так предана Биллу и не признается, что он втыкал шприцы в задницы лошадям, стреноживал их и раздавал жокеям взятки после проигрышей, вынимал из бумажника мятые двадцатки? А Джульет все это видела».

– Ты можешь вспомнить избыток лошадей, проигравших на коротких дистанциях? – поинтересовался я. Это был классический образец злоупотреблений.

– Нет, – пожалуй, слишком быстро ответила она. – Многие фавориты иногда не побеждали, и вы это знаете. В противном случае букмекеры оказались бы не у дел. А вы когда-нибудь видели бедного букмекера?

– О'кей, – уточнил я. – Речь идет не только о проигравших на короткой дистанции, а о лошадях, пробежавших хуже, чем от них ожидали. О тех, кто проиграл, когда должны были победить.

– Это постоянно случается. И отнюдь не означает, что кто-то смошенничал. Ведь лошади – не машины, как вам известно. И у них тоже бывают неудачные дни. – Она явно насторожилась и была готова в любой момент взорваться. – Вы же не хотите, чтобы я сказала: Билл и я заранее договаривались, какая лошадь победит, а какая проиграет? Не стройте из себя простачка. Билл – человек честный и прямой, как стрела.

«Любопытно, верит ли она своим словам». Я им не поверил.

Выло уже больше шести вечера, когда я оставил Джульет спорить с главным инспектором Карлислом.

– Откуда мне знать, какая лошадь и где поскачет завтра, если вы забрали компьютеры с перечнем скачек? – огрызнулась она, не скрывая своих чувств.

– А уж это не моя проблема, мисс, – парировал Карлисл. Я покинул их. Похоже, Карлисл проигрывал сражение, и я подумал, что без меня ему легче будет справиться со сложившейся ситуацией.

К тому времени полиция набрала в доме Билла и его кабинете столько материала, что, не медля ни секунды, выехала из Ламбурна.

Я отъехал вслед за ними и двинулся к Лондону по шоссе М4, навстречу потоку машин – как-никак был час пик, – и от нескончаемого слепящего света фар у меня разболелась голова.

Ну и что дальше?

Джонни Энстон попросил меня расследовать, как скачут его лошади. Раньше я бы выбрал привычный путь и расспросил его жокея и тренера. Но теперь одного из них убили, а второго арестовали по подозрению в этом убийстве, и оба события произошли до того, как я смог задать им нужные вопросы.

Я решил встретиться с самим лордом Энстоном.

– Великолепно, – произнес он, когда я позвонил ему. При одной действующей руке аппарат было вполне уместно крепко прижимать к рулю. В случае необходимости я мог бы поворачивать баранку и поднятым коленом, но не рекомендовал бы подобный способ для больших дорог, где машины несутся на предельных скоростях.

– Приезжай ко мне завтра на ланч, – пригласил меня Энстон. – Буду ждать тебя у входа пэров в час дня.

– У входа пэров? – недоуменно переспросил я.

– В палате, – пояснил он.

Я понял, что палата означает Палату лордов.

– Отлично, – отозвался я. – Завтра в час дня. – И разъединился.

Когда я вошел в квартиру, Марина хлопотала на кухне. Мне было строго приказано «больше не возникать», когда я попытался ущипнуть ее за ухо.

– Я экспериментирую, – сказала она, хлопнув меня по руке и не позволив стащить кусочек авокадо из ее салата. – Ступай и принеси мне бокал вина.

Я выбрал «Шато дю Пап» и открыл бутылку моим любимым штопором. Он состоял из острой полой «пики», вонзавшейся в пробку. Затем насос сжимал воздух над выступом, усиливал давление и выталкивал пробку из бутылки. Нетрудная задача.

Этот штопор испугал одного любящего вино приятеля, и с тех пор он злобно подшучивал надо мной.

– Ты прессуешь вино! – с ужасом восклицал он. – Я куплю тебе на Рождество настоящий штопор для вина.

Так он и поступил, подарив мне очень занятный и очень дорогой штопор со множеством рычажков и зубчиков. Не сомневаюсь, что это устройство прекрасно работало, конечно, если человек мог орудовать обеими руками. Но я привык к своему испытанному и верному насосу, хотя тщательно выбирал вина, предпочитая бутылки с натуральными, а не пластиковыми пробками. Воткнуть «пику» в пластик было бы невозможно.

Я налил два полных бокала моего любимого красного вина и отнес один Марине на кухню.

– Что-то у меня не получается, – пожаловалась она. – Тебе что нравится, бобы или тосты? Я имею в виду на закуску.

– Мне нравишься ты, – проговорил я и поцеловал ее в шею.

– Не сейчас! – вскрикнула она. – Разве ты не видишь, что мое суфле нужно как следует уложить. Ступай. Обед будет готов через полчаса, да и то если повезет. А не получится, так сходим в паб.

– Я буду в кабинете, – предупредил я, отщипнув очередной кусочек авокадо.

В квартире имелись три спальни, но самую маленькую из них, находившуюся в конце коридора, в прошлом году я превратил в свой кабинет. Сел за стол и включил компьютер. За последнее время я выучился неплохо печатать одной рукой. А большой палец левой руки использовал лишь для того, чтобы смещать и менять формат. Тогда я просто поворачивал локоть. Разумеется, я никогда не стану строчащим наборщиком, но могу отбивать отчеты наших клиентов в приличном темпе.

Компьютер неторопливо пробудился к жизни, и я проверил мою электронную почту. Чаще всего я находил в ней обычную рекламную дешевку, то есть кто-то пытался продать мне либо ненужные, либо безвкусные вещи. Меня никогда не переставало изумлять, почему люди думают, будто подобный тип маркетинга рассчитан на немедленную и выгодную продажу. Я изъял все эти сообщения, даже не читая их. Однако в груде хлама обнаружились три послания, адресованные лично мне. Два – от клиентов, благодаривших меня за полученные отчеты, а третье – от Криса Бишера.

Я прочел его: «Отличный снимок, но жаль, что он не сфотографировал оружие, это промах».

Дело зашло не столь далеко, как я предполагал.

Я отказался отвечать, изъяв его сообщение.

Набрал одной рукой пароль «www сделаем ставки по компьютеру» и открыл для себя незнакомый мир.

В детстве я был свидетелем ежедневной борьбы за существование моей овдовевшей матери. Она пыталась хоть немного заработать, чтобы денег хватило на еду. И часто голодала сама, лишь бы накормить меня. Проиграть столь скудные средства было бы немыслимо. Когда я начал преуспевать и смог легко обращаться со своими финансами, даже тратить их без особых опасений, то все равно не чувствовал необходимости спускать в игре свои с трудом заработанные деньги, будь то выплаты за скачки либо что-то еще. Правила ипподромов требовали увольнения профессиональных жокеев за игру в тотализатор, но вовсе не они останавливали меня, а отсутствие желания.

Однако на скачках я играл каждый день, и ставкой являлась моя жизнь. Я наслаждался победными скачками на долгие дистанции, а если они мне не удавались, платил немалую цену, но, по крайней мере, не сломал себе шею.

Я вошел в игорный веб-сайт как ребенок, заблудившийся в магазине с игрушками. Меня поразило, какими разными способами человек может лишиться своих денег. Я участвовал, не вставая со стула, в уже состоявшихся скачках в Южной Африке или в Гонконге, Австралии или Америке, мог волноваться, следя за исходом футбольных матчей в Аргентине или Японии, или держать пари на единственную снежинку и, более того, – проиграть, предложив свой прогноз лондонскому Метеоцентру в день Рождества. Я мог сделать ставку, что «Дельфины» из Майами выиграют следующий Суперкубок, а количество финалистов в Большом Национальном фестивале превысит 20 человек или любое другое, наугад выбранное мною число. Я мог играть на лондонской акционерной бирже на повышение или понижение индекса, точно определяя его степень. Мог поставить свои деньги на Типперери и победить во Всеирландском хоккее на траве во время «Гэльских игр» или поставить их на выигрыш шведской команды «Ветланд» в хоккее с мячом. Короче, я мог ставить на все, что угодно.

Выбор был почти безграничным, хотя и не включал в себя карточные игры он-лайн и, в частности, покер. Добраться до этого сайта не составляло труда, стоило лишь щелкнуть моей мышью. Я мог держать пари и на выигрыш и на проигрыш, то есть мог быть одновременно азартным игроком и букмекером.

Был ли мой компьютер входом в пещеру Аладдина или ключом к ящику Пандоры?

Веб-cайт являлся «местом для договоров». Не просто методом размещения ставок у букмекера, как бывало в случаях с сайтами в магазинах на центральных улицах. Нет, «место для договоров» было сайтом и уравнивало людей, желавших держать пари друг с другом. Вроде парочки приятелей в пабе. Обсуждая футбольный матч, один из них мог сказать: «Ручаюсь, ты поставишь на победу «Юнайтед». А второй думал, что эта команда проиграет, и они держали пари между собой. Бармен имел право принять у них ставки – по пять шиллингов от каждого – и отдать обе победителю после игры.

Компьютерный веб-сайт «сделаем ставки» напоминал огромный паб, где всегда находились двое людей с противоположными мнениями. Они были готовы держать пари между собой при условии, что преимущество определено точно. Сайт позволял обнаружить, что они это сделали. Иными словами, он показывал суммы, которые и впрямь соответствовали ставкам. Порой они доходили до миллионов. Компания, владевшая сайтом, например компания Джорджа Логиса, вела себя как бармен, то есть брала ставки до тех пор, пока не завершалась игра и результат не становился известен. Джордж Логис делал деньги, просто-напросто снимая сливки с пяти процентов комиссионных от победителя в каждом пари. Ему было безразлично, если выигрывали все фавориты. На самом деле эти выигрыши шли ему на пользу – ведь чем больше победителей, тем больше комиссионных. Он не мог проиграть, каким бы ни был результат.

«Мальчишка – настоящий ловкач и умеет зарабатывать, – подумал я. – Неудивительно, что веб-сайты, по словам Арчи, стремительно вырвались вперед».

В кабинет вошла Марина и похлопала меня по спине.

– Обед готов, – сообщила она. – Надеюсь, тебе придется по вкусу. Хотя получилось совсем не похоже на рецепт в моей кулинарной книге.

– А чем ты меня хочешь угостить? – полюбопытствовал я.

– Говяжьими медальонами с марсалой и соусом creme fraiche, с гарниром из сырного суфле и салатом с авокадо. Думаю, суфле мне не удалось, и эта неудача превратится в катастрофу, если ты сейчас же не придешь и не съешь все до последней крошки!

Мы пообедали, держа подносы на коленях. Блюда оказались восхитительными. Марина приготовила медальоны так, что их можно было проглотить в один присест. К тому же они вышли у нее мягкими и сочными. Я редко заказывал мясо в ресторанах из-за неудобства и боязни попросить кого-нибудь нарезать его для меня, но теперь смог расслабиться и насладиться отличной едой.

Она продолжала извиняться за суфле, которое, честно признаться, было далеко от совершенства и вдобавок не сочеталось с говядиной, но это ничего не значило. Марина впервые проявила свои кулинарные способности здесь, в квартире, дав понять – отныне это и ее территория.

Мы завершили обед бутылкой вина, заев его густым, «самодельным» шоколадным муссом, выпили кофе и легли в постель.

Марина была полной противоположностью моей бывшей жене. Когда я впервые увидел Дженни, мы чуть ли не прыгали по комнате от счастья. В наших отношениях сразу возобладали горячая и чувственная страсть, смех и веселье. Вскоре мы поженились, без благословения ее отца. Чарлз даже не присутствовал на свадебной церемонии. Но нас это не волновало, мы принадлежали друг другу, и больше нам ничего не требовалось. Разлука хотя бы на день или полдня давалась нам мучительно, и как-то вечером я поехал домой с раздробленной лодыжкой. Просто не мог себе представить, как я останусь один, без Дженни, на больничной койке.

Трудно точно сказать, когда все стало портиться. Ей не нравилось, чем я зарабатываю на жизнь. Не нравились и суровые правила, которым должны были подчиняться жокеи: диета, постоянные взвешивания, изматывающие тренировки. Но подлинная причина коренилась куда глубже. Прошло несколько лет после нашего развода, и Дженни наконец решилась откровенно выложить мне наболевшее. То, что долго таилось под спудом, как в крепко закупоренной бутылке.

Я хорошо запомнил ее слова и могу их сейчас привести. Вот два, взятых наугад, – «эгоизм» и «тупость». Она прочла мне целую лекцию. «Девушки хотят быть с мужчинами, приходящими к ним за поддержкой и утешением. С мужчинами, привыкшими повторять: «Ты мне нужна, помоги мне, утоли мою печаль». А ты никогда так не говорил. Да и не мог сказать. Ты очень жесткий и безжалостный, жесткий и к себе, и к другим. Да, да, ты безжалостный. И стремишься только к победе. Мы – разные люди, и я мечтаю о человеке, не боящемся эмоций, несдержанном, быть может, слабом. Я хочу жить… с обычным мужчиной».

Я считал себя самым обычным мужчиной. Если уколоть меня иголкой, появится кровь. Допустим, меня трудно назвать «душой нараспашку», но я вовсе не опасаюсь эмоций, хотя и стараюсь прятать их от посторонних ушей и глаз. Однако они всегда со мной.

Любовь к Дженни налетела, словно вихрь, и закружила нас обоих. Мы оказались в плену ее неодолимой энергии и страсти. А затем она неизбежно начала иссякать, по крайней мере, так было у нее. Но еще хуже, что на развалинах этой любви поселились ненависть и желчная насмешка. Радость и смех остались лишь в воспоминаниях, да и там чувствовали себя неуютно. Неприязнь и отвращение стали уменьшаться совсем недавно. Со временем они, наверное, исчезнут без следа. И мы снова сможем общаться как нормальные люди, не стараясь побольнее уязвить или обидеть друг друга.

Неужели я поумнел с годами? Мне хотелось думать, что я изменился, но, возможно, никаких перемен не произошло.

Долгое время после Дженни я боялся завязывать с женщинами серьезные отношения. Не мог избавиться от предчувствия, что за воодушевлением и любовью быстро последуют боль и отчаяние. Мне нравились короткие, ни к чему не обязывающие романы. Однако я всегда искал пути к отступлению – простому, безболезненному уходу. И возвращался к одинокому мужскому существованию. Уж таков мой удел, внушал себе я. Муж-неудачник опасался совершить очередную ошибку.

Но с Мариной все обстояло иначе.

Конечно, я принялся ухаживать за ней с нашей первой встречи на званом обеде у одного из общих знакомых. Да и кто бы не принялся? Она была высокой, стройной и красивой. Увы, мои попытки разбились о каменистый грунт. Она ограничилась дружескими контактами, усомнившись, стоит ли иметь дело с одноруким мужчиной, явно ниже ее ростом.

К счастью, общий приятель стал поддерживать меня в «командной игре» и убедил Марину, что единственное свидание – это отнюдь не конец света. Она нехотя согласилась с его доводами. Я решил отказаться от экстравагантного и дорогого вечера в Опере и «Айви», предложил ей послушать джаз внизу, на Пьяцца, в парке.

– Терпеть не могу джаз, – призналась она, когда мы там появились.

Незавидное начало свидания.

– О'кей, – отозвался я. – Выбор за вами.

Она предпочла пройти наверх, где мы заказали скромную пиццу и бутылку вина. Мы просидели в ресторане три часа, чувствуя, как тает прежний холодок. На исходе третьего часа он уступил место теплоте и взаимной симпатии. Мы выпили вторую бутылку. А потом она уехала домой в такси. Одна.

Помню, как я возвращался тогда поздно вечером по Эбури-стрит. Одиночество не разочаровало меня. Напротив, я обрадовался, что не предложил ей присоединиться ко мне. Но сам не знал почему и не был уверен в том, что поступил правильно.

Она позвонила мне утром (по крайней мере, я дал ей номер своего телефона), поблагодарила за обед, и мы проболтали чуть ли не час. Наконец она спросила, не желаю ли я позавтракать с нею в одном «приятном уголке», где «прекрасно кормят» и, как ей известно, «замечательная обстановка».

– Естественно, – ответил я, – почему бы и нет.

Она пришла туда раньше меня и ждала на скамейке перед кафе в парке Регент'с. Мы попробовали «прекрасную еду». Я выбрал засохший гамбургер, а она предпочла хот-дог с пережаренным луком и полоской ярко-желтой горчицы. Но я согласился с ее мнением о «замечательной обстановке». Мы прогулялись по парку к озеру и пытались накормить уток остатками нашего ланча. Они продемонстрировали здравый смысл, отказавшись от этих черствых крох. Обратный путь к моей машине мы проделали, уже взявшись за руки, и строили планы на вечер.

Понадобилось больше месяца, чтобы она впервые, по собственной воле, явилась ко мне домой и легла со мной в постель. И она, и я были немного насторожены и побаивались сексуальной близости. Не разочарования, не неприязни, а гораздо худшего – обоюдного отвращения.

Наши страхи оказались напрасными. Мы с наслаждением проскользнули в объятия под простынями. Как же мы расслабились и как эмоционально раскрепостились! Какое понимание нашли в любви! Какую ощутили радость! Это было приключение, путешествие с необычайными открытиями, и оно в высшей степени удовлетворило нас обоих. Мы мирно заснули, не разлучаясь друг с другом.

Я, по обыкновению, проснулся рано. Жизнь приучила и натренировала меня вставать перед рассветом и объезжать лошадей. Лежа в темноте, я размышлял отнюдь не о том, как избежать дальнейших свиданий. Нет, я мечтал сделать их постоянными. Пугающее чувство.

И вот мы вместе, через восемнадцать месяцев после той ночи. С каждым днем я любил ее все больше и больше, а она отвечала мне взаимностью, и это было великолепно. Любить кого-то – истинная радость, но быть любимым – безмерное счастье.

Я прижался к ее спине. И прошептал ей на ухо:

– Я люблю тебя.

– Ты говоришь это только потому, что хочешь заняться со мной сексом, – усмехнулась она.

– Нет, просто я тебя люблю. Но мы и правда занялись сексом.

Глава 7

Я знал, что Джонни Энстон предельно пунктуален и не прощает даже малейших опозданий, а потому прибыл к «входу пэров» ровно в час дня. Пэр – странный титул для члена Палаты лордов, поскольку в словаре определение «пэр» означает – «лицо одинакового ранга», а пэры с заглавной буквы П уж точно ими не были. Ведь у них существовало пять уровней – с «герцогом» наверху и «бароном» внизу.

Звон Биг-Бена продолжал отдаваться в моих ушах, когда я прошел через вращающуюся дверь. Тронутый временем портал перебросил меня из шума и суеты Лондона XXI века – снаружи в успокоительный мир XIX столетия с его тишиной и формальностями – внутри.

Обслуживающий персонал по-прежнему носил бриджи до колен, шелковые чулки, сюртуки с хвостатыми фалдами, накрахмаленные высокие воротнички и выглядел довольно нелепо рядом с вооруженными до зубов полицейскими в защитном камуфляже. Но таковы особенности нашего общества с его страхами перед зверствами террористов.

Лорд Энстон уже был на месте, и я заметил, как он поглядел на часы при моем появлении. Он кивнул – кажется, одобрительно – и двинулся мне навстречу. Мы обменялись рукопожатиями.

– Рад, что ты смог выбраться, Сид, – сказал он. «Он рад, что я вовремя успел», – подумал я.

– Пойдем закажем по бокалу-другому чего-нибудь легкого.

Он ждал, пока я проходил через контроль службы безопасности.

– У вас есть в карманах металлические предметы, сэр? Я покорно вынул ключи и мелкую сдачу, положив их на пластиковый поднос. А что мне оставалось делать? Не снять ли также полтора фунта стали с левой руки, присоединив их к ключам и монетам? Я часто летал в самолетах, имел дело с контрольно-пропускными службами и успел убедиться на опыте, что «отвинченная рука» создает больше проблем, чем находящаяся на месте.

Мне предстояла проверка на детекторе, и сердце начало тревожно биться. Что же, это было вполне предсказуемо.

– Простите, сэр, – остановил меня охранник. – Пожалуйста, расставьте ноги пошире и опустите руки по швам. – Черная палочка принялась то подниматься, то тянуться вниз к моим ногам. Охранник помахал ею вокруг моей талии, не добившись никакого успеха, и уже собирался меня пропустить, когда палочка хищно прильнула к левому запястью. Бедный малый не поверил своим глазам, стал меня ощупывать и увидел твердую стекловолокнистую оболочку, из которой состоял низ моей руки.

Лорд Энстон с плохо скрытым изумлением наблюдал за его поисками и наконец громко рассмеялся, спросив:

– Почему же ты ему сразу не сказал?

– Он бы попросил меня ее снять, а это весьма утомительно. Легче оставить все как есть.

Охранник снова выпрямился и, смущенно хихикнув, разрешил мне пройти. Наверное, будь у меня оружие, оно бы выстрелило из-за среднего пальца. Типичная ошибка охранников – обнаружив мою искусственную руку, они редко проверяли ее и не смогли бы определить, что в нее вмонтировано – огнестрельное оружие или нож.

Джонни Энстон чувствовал себя здесь как дома. Ему явно нравилось быть членом «лучшего джентльменского клуба Лондона», как часто именовали Палату лордов. (Женщины не допускались туда до 1958 года, да и после их тоже принимали неохотно.) Мы поднялись по одной из ста, если не более, лестниц с мраморными ступенями. Оказавшись в Вестминстерском дворце, двинулись по коридорам с книжными шкафами к бару пэров с видом на Темзу.

– Добрый день, милорд, – поздоровался с ним бармен.

Джонни Энстона, несомненно, радовало, когда его называли милордом.

– Добрый день, Эрик. Мне, пожалуйста, джин с тоником. А что будешь пить ты, Сид?

– Я бы тоже не отказался от джина с тоником. И заранее благодарю за этот выбор.

Мы взяли бокалы, сели за маленький стол у окна и обсудили сегодняшнюю погоду.

– Ну, Сид, – произнес наконец милорд. – Как мне тебе помочь?

– Знаете, сэр, – начал я, намеренно перейдя на полушепот, уместный в этой официальной обстановке. – После нашей короткой беседы в Челтенхеме я надеялся, что вы сообщите мне какие-то новые подробности. И объясните, почему вы решили, будто Билл Бартон и Хью Уокер мошенничали на тех скачках, где участвовали ваши лошади. – Я заговорил еще тише, и он наклонился, чтобы услышать меня.

– Тебе известно, что Бартона арестовали за убийство Уокера? – осведомился он.

– Я был у него, когда это случилось, – ответил я.

– Неужели? – Его вопрос прозвучал как обвинение. Таким же тоном разговаривал со мной Карлисл.

– Я приехал, чтобы разузнать у него о ваших лошадях, но не успел это сделать.

– Странно, что Бартон – убийца, – задумчиво заметил он. – Никому бы и в голову не пришло.

– Пока что ему не предъявили обвинение. Быть может, полиция ошиблась и арестовала не того человека.

– Нет дыма без огня, – возразил он. Я подумал о множестве слухов, связанных с его сделками, и стал прикидывать, был ли в них «огонь».

– Но речь идет не о Билле и не о Хью. Мы говорили о ваших лошадях и ваших подозрениях, – торопливо напомнил я.

– Теперь это ничего не значит, Сид. Я воспользовался твоим советом и сегодня утром поменял прежнюю команду. Нашел нового тренера и готов начать все с нуля. К чему плакать о разлитом молоке? Уокер мертв, а Бартону за это крепко досталось. Ну, были у них тогда пустяковые махинации на скачках, а у кого в наши дни их не было? Так что я просто сократил потери и двинулся дальше.

– А кто ваш новый тренер? – поинтересовался я.

– Он тоже из Ламбурна. Некий Эндрю Вудвард, – откликнулся Энстон. – Отличный мужик, терпеть не может разные выдумки, и его голыми руками не возьмешь. В общем, человек моего типа.

Да, Вудвард недаром завоевал репутацию тренера с хлыстом, готового хлестать им и лошадей, и наездников, не считаясь ни с чьими чувствами. Он и впрямь был человеком типа Джонни Энстона.

– Извини, Сид, – продолжил он. – Но больше я в твоих услугах не нуждаюсь. Пришли мне счет за потраченное время, хотя, честно признаться, никаких важных сведений ты мне не сообщил.

Иными словами, он дал понять, что оплата по этому счету будет минимальной и надеяться на ее увеличение – бессмысленно. Да Энстон и не стал бы мульти-мульти-мультимиллионером, если бы щедро оплачивал советы и услуги, без которых мог обойтись. Это бедняки обычно тратят деньги направо и налево и поэтому никогда не богатеют.

– Отчего бы нам не позавтракать? – предложил он. прекратив дальнейшее обсуждение.

В палате две столовые. Одна – только для пэров, и в ней зачастую решались серьезные государственные проблемы, а вторая – для пэров и их гостей, где к подобным разговорам относились неодобрительно, а то и вовсе запрещали их.

Нужно ли объяснять, что мы направились во вторую столовую – комнату в форме буквы Ъ. Ее тяжелые дубовые панели были украшены портретами суровых и надменных господ – лордов-парламентариев минувших веков. Обеденные стулья с высокими спинками обтянуты красной кожей, среди ковров и занавесей также преобладал пурпурно-красный цвет. Я заметил, что в залах и кабинетах Вестминстерского дворца вообще господствовали красные тона, а в Палате общин – зеленые.

Джонни Энстон деловито прошел по столовой, останавливаясь и разговаривая чуть ли не с каждой группой собравшихся. Так, не торопясь, мы проследовали к дальнему концу зала, где стоял зарезервированный за ним столик.

По пути мы как будто перелистывали страницы справочника «Кто есть кто». Люди, знакомые мне лишь по телепередачам и газетам, улыбались и здоровались с нами. Лорд Энстон чуть ли не урчал от удовольствия. Его радовало, что он – полноправный член клуба, а еще больше, что он вел меня «на буксире».

Я выбрал суп и ризотто с грибами, вполне удобные блюда для одной руки, а лорд Энстон заказал себе пате и седло барашка. Я почти никогда плотно не завтракал, и два сытных блюда вряд ли способны увеличить объем моей талии.

Мы немного поболтали о скачках, и я спросил, надеется ли он на своих лошадей и каковы их шансы.

– Что же, – отозвался он, – мне нужно проконсультироваться с Вудвардом, но полагаю. Экстра Пойнт будет готов к большому забегу в Сандауне в следующем месяце. Он по-прежнему в числе фаворитов Национальных скачек, но не в идеальной форме, во всяком случае, так мне сказал Бартон на прошлой неделе. А я воздержусь от оценок, пока Вудвард не разберется, что с ним можно сделать.

– Значит, вам об этом сказал Билл Бартон, и вы сразу начали расспрашивать. Я вас правильно понял?

– Нет, до прошлой недели я не задавал никаких вопросов.

– А что случилось на прошлой неделе? И почему вы изменили мнение? – полюбопытствовал я.

– Видишь ли, я кое-что услышал, но не помню, когда именно. То ли во вторник, то ли в среду. – Он помедлил. – Нет, точно во вторник, после чемпионата по скачкам с препятствиями. Я был в королевской ложе и пил там с Ларри, ну, ты же знаешь, с Ларри Уаллингфордом.

Ларри Уаллингфорд, или, вернее, Лоуренс, герцог Уаллингфорд, регулярно посещал скачки и по праву считался ведущим заводчиком скаковых лошадей, побеждавших и в беге по ровной местности, и в прыжках через барьеры. Он держал в своих конюшнях только крепких и породистых жеребцов. Я задумался: интересно, когда это Энстон – парень с бедной окраины Ньюкасла – разузнал прозвища герцогов или их уменьшительные имена и стал к ним так обращаться? А для большинства прочих, не именитых знакомых оставил в запасе их фамилии. Завтра лорд Энстон, несомненно, расскажет кому-нибудь, что приглашал на ланч Холли. «Вы, конечно, поняли, кого я имею в виду. Холли, этого жокея-калеку».

– И герцог поделился с вами какой-то секретной информацией?

– Нет, нет. Это была дама, сидевшая рядом с ним. Меня ей не представили, и я не знаю, как ее зовут. Так вот, она слышала от приятеля, будто лошади Вартона не всегда стараются из последних сил. И потому не побеждают.

– Я бы не стал ей верить. Это не свидетельство, а испорченный телефон. Сплетни и домыслы, не более того.

– Ты прав, я ей тоже не поверил. Но мне было достаточно. Я принялся расспрашивать, наводить справки и пригляделся к результатам моих лошадей. – Он остановился и пригубил глоток великолепного красного «Мерло-Хаус». – Сейчас у меня семь лошадей, и я храню подробные отчеты обо всех скачках с их участием. А во вторник вечером проверил свои записи за два последних года. Любопытная картина: в забегах выступили девяносто два моих скакуна, четырнадцать заняли призовые места, но ни одна лошадь так и не победила с преимуществом меньше пяти к одному. Шестнадцать стартовавших фаворитов, и лишь один из них выиграл – как раз в тот момент, когда у финиша свалилась пара других, казалось бы, бесспорных призеров.

Он снова прервал себя и отпил очередной глоток.

– Вот тогда я заподозрил неладное и на прошлой неделе попросил твоего тестя привести тебя в мою ложу. Мне не хотелось обращаться в Жокей-клуб, и я собирался расследовать все тайком.

«То есть он прозрачно намекнул мне, что не желал раскрывать перед остальными свои крапленые карты», – подумал я.

– Что же, теперь я передал лошадей новой команде. Точка. Конец истории.

– Нет, это не конец, – возразил я. – Хью Уокер убит. Возможно, с ним свели счеты за махинации на скачках. Или за отказ мошенничать, когда он уже согласился с условиями и успел получить за это деньги.

– Не исключено, но меня это не касается. Я непричастен к твоим делам.

– Быть может, судьба не предоставит вам столь роскошный шанс, – заявил я.

– Если ты попробуешь привлечь меня к поискам правых и виноватых, то никакой благодарности не дождешься. Держи меня от них подальше, ведь это в твоих интересах. – Он придвинул свой стул ко мне. – Оставь их всех в покое, Холли. Пусть полиция займется своей работой. Ты меня понял? – Он произнес последнюю фразу с нескрываемой злобой, и можно было не сомневаться – меня предупредили.

– Разумеется, – отозвался я. – Но полиция, очевидно, захочет с вами побеседовать. Как-никак семь ваших лошадей находились в конюшне Билла Бартона.

Он усмехнулся, откинулся на спинку стула и развел руками.

– Я ничего не знаю.

Передо мной сидел член Палаты лордов, высшего законодательного собрания страны, готовый всеми силами противодействовать правосудию. Впрочем, никто не назвал бы честность и прямоту характерными свойствами титулованных парламентариев. А вот в Палате общин совсем иные порядки – там не прощают ни уголовных преступлений, ни приговора суда, ни тюремного заключения со сроком более года. Проштрафившегося депутата немедленно исключают из ее состава. Однако у лордов – свои права, их депутатский иммунитет сохраняется и в таких «неудобных» случаях. Они могут вернуться в парламент ее величества, просидев в тюрьме целую дюжину лет. Как зачастую и поступают.

Даже самое суровое обвинение, например в государственной измене, не дисквалифицирует членов палаты, и они продолжают в ней числиться, отбывая тюремный срок. В прошлом подобной проблемы не существовало, потому что из старинных тюрем с их застенками и топорами почти никто не возвращался.

Мне вспомнился рассказ «О седьмом графе Лукане». Следствие установило, что в 1974 году он до смерти избил няню своих детей отрезком водосточной трубы, а после бежал и скрылся. Поиски преступника оказались безрезультатными. Но когда двадцать пять лет спустя, в 1999 году, Верховный суд объявил, что отныне лорд Лукан будет официально считаться мертвым, его сыну и наследнику все равно не позволили заседать в палате. Лорды проигнорировали решение суда и заявили, что никаких реальных доказательств смерти Лукана-старшего нет. А значит, в один прекрасный день он вполне способен выбраться из своего укрытия, прилететь в Лондон и занять законное место в кресле, обитом красным бархатом.

Тем не менее и в палате соблюдались определенные стандарты. Банкроты, не сумевшие расплатиться с долгами, лишались возможности участвовать в ее заседаниях. Ничего удивительного: ясно, что для лорда банкротство – тяжелейшее преступление, несравнимое с убийством.

Лорд Энстон и я молча завершили завтрак, я вновь покорно миновал вращающийся портал времени и вернулся в сегодняшний день.

К дому я направился прежним путем, по Виктория-стрит, дважды остановившись по дороге. Сперва заглянул в супермаркет с большим отделом электроники и купил там новый автоответчик. Старый верно служил мне, но революция в электронике застигла его врасплох. Замена дополнила цифровую память аппарата множеством мегабайт. Автоответчик также мог указывать мне даты и время звонков с полученными сообщениями. А затем зашел в магазинчик, где делали ставки.

Не уверен, что я рассчитывал в нем найти. Несколько лет, еще до строгих запретов, я обходил стороной такие магазинчики. И знал, что, согласно установленным правилам, в них не должно быть ни уютной мебели, ни телевизоров, ни баров с кофеварками, ни даже уборных. Короче, ничего, способного заставить азартного игрока задержаться.

Правда, мы живем сейчас в просвещенные времена, вчерашние ограничения постоянно отменяются, и к играм уже не относятся как к хитрому пристрастию отщепенцев. Напротив, их стали поощрять. Стоит лишь вспомнить о Национальной лотерее с ее разнообразными формами. В равной мере «сулящими удачу». Порой разрекламированная «удача» вызывала подозрение, а иногда являлась простым предлогом для обогащения государственных организаций. Но никакие факты и разумные доводы не останавливали миллионы покупателей лотерейных билетов, хотя их надежды с каждой неделей все сильнее расходились с реальными шансами. Несколько крупных выигрышей до сих пор продолжают воодушевлять множество людей, и чуть ли не пятая часть населения Англии всерьез полагает, будто куш в лотерее обеспечит им безбедную старость.

Несмотря на новейшие изменения в законе, интерьер этого магазинчика отнюдь не выглядел дорогим, и плюшевых кресел там не было. Полы покрывал простой линолеум, знававший лучшие времена. Мне бросились в глаза его вытоптанные участки у двери и окошко для ставок. По одну сторону комнаты протянулась стойка, доходящая до бедра человеку среднего роста. Около нее стояло несколько высоких стульев, а поверхность стойки заполняли полосы с плотными рядами записей ставок и выигрышей. Я увидел над ней приколотые страницы «Рэйсинг Пост», впрочем, газеты лежали и на стойке, между записями. Еще выше у стены выстроилась прямая линия из шести телевизоров. Они были включены и показывали рекламную смесь, в основном посвященную выгодным ставкам, или прямые репортажи о бегах.

В другой части магазинчика размещались стенды с яркими разноцветными афишами. В них на все лады превозносились солидные ставки в предстоящих футбольных матчах премьерской лиги. Суммы выигрышей в каждом матче были написаны черным фломастером и намеренно крупно. В одном углу посередине стола стояла кофеварка с прорезью для монет, а в другом находилось окошко для сколько-нибудь значительных ставок.

Днем во вторник, да еще вскоре после скачек в Челтенхеме, дела в магазинчике шли весьма вяло. Лишь три человека пожелали воспользоваться услугами букмекера. Вокруг не было слышно ни звука, не считая глухого бурчания наблюдавших за скачками по телевизору. Этой троице не сиделось на месте: игроки кругами расхаживали у стойки, приближались к окошку для ставок, затем устраивались на высоких стульях, сверяли увиденные на экране эпизоды скачек и возвращались к стойке в ожидании новых событий. Время показа состязаний столь четко выверено, что репортажи разных телекомпаний передаются почти синхронно, и расхождения составляют максимум пять минут. Вот и сейчас кто-то снимал одну беговую дорожку, а кто-то другую. Со стороны шоу напоминало балетный танец, хотя и не слишком изящный.

Я почувствовал себя чужаком. Странным и неуместным. Да так оно и было. Во-первых, я появился в магазинчике в строгом костюме с галстуком, а его посетители носили совсем иную «униформу» – огромные, растянутые футбольные майки, не скрывавшие «арбузы» таких же огромных, выпиравших животов, выцветшие, бесформенные джинсы и разношенные белые кроссовки. Во-вторых, я вовсе не собирался держать пари и не сделал ни одной ставки. Но решил заговорить, предварительно проследив по второму телевизору за жокеем, ехавшим слева. Он напрягся и подхлестнул лошадь перед финишем, твердо зная, что она победит на короткой дистанции.

– Хорошо скачет, – заметил я и поинтересовался у проходившего мимо меня мужчины: – Вы сюда часто заходите?

Он остановился на полпути к окошку для ставок и насторожился.

– А вы тут не по заданию моей жены? И никогда на нее не работали?

– Нет.

Но он больше не слушал меня и занялся пересчетом толстой пачки банкнот, которую тут же отдал.

– А я вас знаю, – заявил один из посетителей, в майке с эмблемой «Манчестер Юнайтед». – Вы Сид Холли. Намекните нам, кто сейчас выиграет?

Почему азартные игроки всегда считают, что из жокеев или бывших жокеев получаются отличные «жучки»?

– Храните ваши деньги в кармане, – посоветовал я.

– Черт возьми, от вас никакого толку, – улыбнулся он. – Что вас сюда привело?

– Пополняю свое образование, – пояснил я и тоже улыбнулся.

– Да будет вам, все жокеи – игроки, и это понятно. Ведь они контролируют результаты.

– Ну а лошади?

– Они просто скачут кругами, и никакие наездники им не нужны.

– Вы и правда уверены, что жокеи контролируют результаты?

– А как же иначе? Стоит мне проиграть, я всякий раз виню жокея. Но должен признаться – когда ставил на вас, то чаще выигрывал, хотя и проигрыши случались.

Наверное, это был своего рода комплимент.

– Как вас зовут? – поинтересовался я.

– Джерри, Джерри Нобл. – Он подал мне руку, и я крепко пожал ее.

– Жаль, что вы теперь не выступаете, – проговорил Джерри, бросив взгляд на мою руку, а потом посмотрел мне прямо в глаза.

– Да, вот из-за этого, – подтвердил я.

– Чертовски жаль.

Я был с ним согласен, но жизнь идет своим чередом.

– Извините, – смутился он.

– Вы ни в чем не виноваты.

– Да, но мне все равно вас очень жаль.

– Спасибо, Джерри, – поблагодарил его я. – Скажите, вы когда-нибудь играли по Интернету?

– Конечно, – ответил он, – но не часто. Уж больно сложно. Никак не могу разобраться в этой закавыке с договорными ставками. Я привык отдавать свои, наличные, так оно легче. – Он кивком указал на окошко в углу. – А после – повезет или нет, выиграю я или проиграю, но хоть буду знать, что вышло. И мой вам совет: не пользуйтесь вы этими кредитными карточками. Я с ними уже влип – быстро и по самое некуда.

– Вы здесь каждый день бываете? – полюбопытствовал я.

– Да, нередко, – отозвался он. – Прихожу на работу ни свет ни заря, начинаю в четыре утра, заканчиваю к полудню и сразу сюда – по пути домой.

– Ну и как у вас с выигрышами?

– Вы имеете в виду, в общем итоге?

– Нет, с любыми выигрышами?

– Понимаете, честно говоря, я тут больше проигрывал. Впрочем, сумма не ахти какая, а бывало, и выигрывал. По-крупному. – Он рассмеялся. – И от выигрышей взлетал так высоко, что забывал обо всех убытках.

– Но ведь проигрыши, они вам тяжело давались?

– Подешевле кокаина.

Я задержался в магазинчике на несколько минут, проследив за парой заездов, и порадовался вместе с Джерри победе жеребца, на которого он уже давно поставил немалые деньги.

– Поняли, о чем я вам толковал! – воскликнул он, хлопнув меня пятерней по спине. – Потрясающе, черт побери, просто потрясающе!

Джерри широко улыбнулся, и до меня дошло, какой смысл он вкладывал в слова о «высоком взлете». Я испытывал подобное чувство, когда приближался к финишу на фаворите, оставившем позади всех других лошадей. Как он выразился – «черт побери, это было потрясающе».

Мне понравились его непосредственность и дружелюбие.

– Мы еще увидимся! – окликнул его я, подойдя к двери. Обычное прощание, без каких-либо надежд на новую встречу.

– Вам известно, где меня можно найти, – сказал он и вновь погрузился в размышления об изменчивой фортуне игрока.


Вернувшись домой, я подсоединил автоответчик к телефону у себя в кабинете. Записал приветствие и проверил его, позвонив по мобильнику. Оставил для себя короткое сообщение, а затем проверил и доступ к автоответчику. Возможно, я отношусь к электронике не без доли скепсиса, но меня приятно удивила ее безупречная работа. Я выбросил старый автоответчик в мусорную корзину, однако сначала извлек оттуда кассету с записанным на ней сообщением Хью Уокера.

Телефон позвонил, когда я убирал под стол провода. У меня мелькнула мысль, не дать ли автоответчику возможность откликнуться, но вместо этого я выбрался из-под стола и поднял трубку.

– Хэлло, – произнес я.

– Сид. Отлично. Я так и знал, что тебя застану, – донесся до меня мужской голос. – Мне нужна твоя помощь, и как можно скорее.

– Простите, кто это? – не понял я.

– Это я, Билл, – ответил голос.

– Билл! Бога ради, извини. Вот не ждал, что ты мне позвонишь.

– Знаешь, пожизненное тюремное заключение мне все-таки не грозит.

– Но где ты сейчас? – растерянно спросил я.

– Дома, а как ты думаешь? Успокойся, не в Дартмуре! – Он рассмеялся, но даже по телефону было слышно, какой это безрадостный, вымученный смех. А тревога Билла почти проступала на поверхность.

– Они тебя отпустили?

– Ага, свидетельств оказалось недостаточно, и обвинения отпали одно за другим. По крайней мере, пока. Меня освободили под залог. Я дал подписку о невыезде, а значит, не могу покинуть страну, и, что еще хуже, мне нельзя больше работать на ипподроме.

– Но это бред! – возмутился я. – Как ты будешь зарабатывать на жизнь, не участвуя в скачках?

– Не имеет значения. Проклятые владельцы толпятся у моих ворот. Им не терпится забрать своих лошадей. – В его голосе уже не улавливалось наигранное веселье. – Этот ублюдок Энстон первым решил порвать со мной. Явился сегодня в семь утра, погрузил в фургон два разобранных стойла. И всех лошадей в придачу. Передал их другому ублюдку – Вудварду. Что же, они – два сапога пара. Чертов лорд до сих пор должен мне за два месяца тренировок семи его жеребцов. То есть я мог бы получить уйму бабла, но, наверное, так ничего и не увижу. Потом приехали еще три владельца, но Джульет вовремя сообразила и сказала, что не отдаст лошадей без оплаченных счетов. Молодец, она мне здорово помогла, хотя кое-какие счета получить пока не удалось. Ведь она не в курсе всех подробностей, а проклятая полиция увезла столько документов. Я вернулся домой примерно в половине третьего и застал ее скандалившей с владельцами во дворе.

– Но как же они успели пронюхать за несколько часов, что ты на свободе? – удивился я. – В новостях о тебе ни разу не упоминали.

– Этот ублюдок Крис Бишер настрочил заметку в сегодняшнем номере «Памп».

Могло показаться, что Билла окружают одни ублюдки. Очевидно, он не знал, что я был самым настоящим ублюдком, а мой отец – мойщик окон – упал с лестницы и разбился насмерть всего за три дня до объявленной свадьбы с моей беременной матерью.

– Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о ком он написал. Мало того, этот журналюга разослал с курьерами экземпляры газет каждому из моих владельцев и обвел статью красным фломастером. С курьерами! Ну и говнюк. Пидор вонючий.

Да, таким он и был.

– Ты ничего не говорил ему, Сид? – принялся допытываться Билл.

– Если бы штаны Криса Бишера загорелись, я бы и то не сказал ему ни слова, – отозвался я.

– Нет, я и не думал, что это был ты.

– Билл, ты хоть выспался прошлой ночью? – поинтересовался я.

– Лучше не вспоминать, – отмахнулся он. – Просидел до утра в комнате отделения полиции. Сперва копы пристали ко мне с вопросами о прошлой пятнице. Выясняли, где я был и что делал. Вот дураки. Бог ты мой, разве не ясно? Меня много раз показывали по телевизору на скачках в Челтенхеме. Да, заявили они, им это известно. Тогда какого черта они ко мне привязались?

Потом стали спрашивать о моем браке. Жуткие вещи, типа того, бил ли я свою жену. Это что еще за вопрос, скажи мне, пожалуйста! Я ответил: «Конечно нет». Они полюбопытствовали, колотил ли я когда-нибудь моих детей. Да, признался я, случалось. Хлопал их по попке, если очень надоедали плачем и криками. Ну, туг они решили, что я настоящий изверг. Чудовище. И намекнули, что от жестокого обращения с детьми до убийства – один шаг. Жестокое обращение! Да я в моих малышах души не чаю! – Он громко зевнул в трубку.

– Билл, ты устал, ложись в постель и выспись как следует, – посоветовал я.

– Не могу, – пояснил он. – Уж слишком много дел накопилось. Мне нужно отыскать Кэйт. Я хочу ее видеть.

Дважды звонил ее матери, но она вешала трубку. Сид, я люблю Кэйт и детей. У меня одна мечта – вернуть их домой. И я не убивал Хью Уокера.

– Мне это известно, – заметил я.

– Слава богу, хоть кто-то мне верит. – Он помедлил. – Но я позвонил тебе, Сид, потому что нуждаюсь в твоей помощи.

– Охотно помогу тебе, если сумею, – пообещал я.

– Понимаю, обвинение в убийстве – это не шутка, оно любого испугает, но я ничего подобного не делал и не думаю, будто мне грозит тюремный срок на полную катушку. Как-никак днем меня видели сотни людей, я был занят и просто не мог раздобыть оружие, заманить Хью в тайник и всадить ему в грудь эти чертовы пули. Л вот махинации на скачках мне и впрямь покоя не дают.

Я решил не спрашивать его, почему он так встревожен и верны ли подобные предположения.

– Чего ты от меня хочешь? – полюбопытствовал я. – Что я должен сделать?

– Ты следователь. И я желаю, чтобы ты докопался до сути. Провел бы свое независимое расследование, будь оно проклято.

– О каком проклятом расследовании ты говоришь? – попробовал уточнить я.

– Речь идет о моих лошадях. Почему они выглядят так, словно бегут по заказу.

– А это правда? – не удержался я.

– Знаешь, Сид, если ты сомневаешься, то и начинать не стоит. Уверяю тебя, когда я ими занимался, они выкладывались из последних сил. Допускаю, что некоторые были не на высоте из-за болезни или травм, но даже они не проигрывали по заказу.

– Билл, я не стану тебе помогать, пока ты не выложишь мне все начистоту.

Его смутил мой резкий тон.

– Я от тебя ничего не скрываю, – обиженно откликнулся он. – До меня тоже доходили слухи, будто мои лошади не всегда стараются, но это ложь, а если и не ложь, то моей вины тут нет. Клянусь тебе могилой моей матери.

– Но твоя мать жива.

– Не перебивай меня, это я так, для красного словца. Сгустил краски. Но я тебя не обманываю. И никогда не просил своего жокея проигрывать, а значит, не мошенничал на скачках. Ничего подобного ни разу не было.

Я не знал, можно ли ему верить.

– Тогда отчего же сложилось впечатление проигрышей по заказу? Как ты сам думаешь?

– Копы показали мне список всех лошадей лорда Энстона, – понизив голос, сообщил он. – Они побеждали на длинных дистанциях и проигрывали на коротких. Я возразил: «Не говорите глупости. Это простое совпадение». Копы разозлились и пригрозили, что запрут меня в камеру из-за такого «простого совпадения». Не лучше ли мне признаться и очистить душу от греха. Я повторил им, что не лгал и лгать не намерен, но они мне так и не поверили. Пришлось просидеть в камере часа два. Там я всерьез задумался: мог ли кто-нибудь еще мошенничать с моими лошадьми? Их объезжал Хью, неужели он проигрывал по заказу?

– И к каким же выводам ты пришел?

– Ни к каким, – вздохнул он. – Вот поэтому и решил обратиться к тебе.

– Откуда в полиции появился список лошадей лорда Энстона?

– Спроси что-нибудь попроще.

– Это был список за два последних года? – осведомился я.

– Скорее всего. Но почему?

– По-моему, полиция могла получить список у самого доброго лорда.

– Ублюдок! – гневно воскликнул Билл. – Ведь он мой друг… или был им.

«У Джонни Энстона никогда не было друзей, – подумал я. – Ему хватало знакомых».

– Короче, Сид, мне нужна твоя помощь. Умоляю, вытащи меня из проклятой дыры. Я ни в чем не виноват и готов это доказать. – Теперь он говорил твердо и решительно. – Я тебя жду, приезжай немедленно, и мы все обсудим.

– Я не могу приехать немедленно. Как-никак я живу в Лондоне, а не на соседней улице, – с улыбкой заявил я.

– А, да, верно. Я и забыл. Ладно, приезжай завтра. – Билл немного успокоился. – Ты же знаешь, я рано встаю, встретимся, и я погляжу, как ты будешь объезжать одну из моих лошадей.

– Ты этого хочешь? – удивился я. Старые навыки, конечно, сохранились, и я мог проскакать заданным курсом даже сейчас, с одной рукой. Но приглашали меня довольно редко.

– Разумеется, хочу. Однорукий Сид Холли мчится быстрее большинства моих парней. Но прошу тебя, не опаздывай и не откладывай на послезавтра. К четвергу всех лошадей могут разобрать. И у меня никого не останется.

– Не пори чушь, – упрекнул его я.

– Это не чушь.

– О'кей, – согласился я. – С удовольствием потренируюсь. Тряхну стариной.

– Первый табун выпускают в половине восьмого. Так что приезжай к семи или к половине седьмого, если желаешь подкрепиться чашкой кофе.

– Хорошо, – обещал я. – Буду у тебя в половине седьмого.

– Вот и отлично. До встречи. – Он повесил трубку.

Я позвонил Марине на работу и попросил ее купить сегодняшний номер «Памп» по пути домой.

Проснувшись в половине пятого утра, я с особой тщательностью приладил руку и в четверть шестого выехал на дорогу.

– Смотри, не сломай шею, – прошептала мне на ухо Марина, когда я поцеловал ее на прощание.

– Постараюсь.

Как легко было нестись по пустынным в этот ранний час лондонским улицам. Я, присвистывая, спустился по Кромвел-роад, где машин, к счастью, тоже было раз-два и обчелся. А когда добрался до шоссе М4, в моем зеркале заднего вида засверкали яркие лучи рассвета.

Я взял с собой кассету из выброшенного автоответчика, собираясь в очередной раз прослушать ее в машине, но не смог извлечь из сообщений Хью никаких новых сведений. Это были мольбы испуганного человека, понявшего, что он с головой ушел под воду, не умея плавать.

Я также захватил номер «Памп», положил его рядом на сиденье и открыл на странице с колонкой Криса Бишера.

«Спустя четыре дня после убийства одного из лучших жокеев в скачках с препятствиями, Хью Уокера, у «Памп» появилась эксклюзивная информация о задержанном полицией человеке. Кто же он? Полиция хранит молчание, однако я могу раскрыть тайну. Или, точнее, приподнять ее завесу. Речь идет о служащем ипподрома, тренере, арестованном также за махинации на скачках. Я даже готов помочь любому сыщику-дилетанту в его поисках и намекнуть, кто этот главный подозреваемый. Попытайтесь использовать Подсвечника, он приведет вас к Лидед Лайту, и лошади покажут дорогу».

Как выразился Билл, «не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сложить части этого ребуса».

Я вовремя доехал до Ламбурна и притормозил у ворот дома Билла в двадцать пять минут седьмого. Мне не терпелось опять очутиться в седле, на породистом жеребце, и промчаться на полной скорости, чувствуя на лице порывы свежего ветра. Я затрепетал от волнения, представив себе, как лошадь и наездник скачут, слившись в одно целое. Но, оглядевшись по сторонам, обнаружил – меня опередили. В доме уже были другие посетители. На подъездной дороге стоял полицейский фургон с синим огоньком, светившимся на крыше.

«Сволочи! – подумал я. – Они явились, чтобы вновь увезти Билла на допрос. Рейд на рассвете».

Я выбрался из машины и увидел у двери Джульет Бёрнс с округлившимися от страха глазами.

– Билл покончил с собой, – сказала она.

Глава 8

Я недоуменно уставился на Джульет и глупо возразил:

– Этого не может быть.

– Но так случилось, – заявила Джульет. – Он выбил себе выстрелом мозги.

– Что?! Когда?

– Не знаю, – ответила она. – Я нашла его в кабинете около получаса назад и вызвала полицию. Обычно он встречал меня во дворе без четверти шесть. Но сегодня его там не было, и я подумала, что шеф, наверное, проспал. Еще бы, он так перевозбудился за два последних дня.

– По-моему, арест трудно назвать «перевозбуждением».

– Я отправилась к нему в комнату. Никого, и постель уже убрана. Заглянула в офис, потом в кабинет. – Она покачала головой. – Хуже некуда. Я сразу поняла, что он мертв. А затылок снесло выстрелом.

Меня чуть не стошнило от ее точного, протокольного описания. Но Джульет после увиденной кровавой бойни вела себя совершенно спокойно. Впрочем, может быть, мне просто показалось? Шок по-разному воздействует на людей, и я заподозрил, что она не оправилась от потрясения. Со временем ей, очевидно, понадобится помощь. Но не сейчас.

Я взял девушку за руку, усадил ее на пассажирское сиденье своей машины и двинулся к двери черного хода. Мне преградил путь молодой полицейский в форме. Он сообщил, что в дом запрещено пускать посторонних. Начальство выехало к месту преступления и скоро будет здесь вместе со служащими криминального отдела, хотя никто, даже его руководство, не вправе входить в комнаты до появления экспертов.

– А… – проронил я. – Значит, в доме совершено преступление?

– Вероятно, – уклончиво ответил полицейский. – Любая подозрительная смерть рассматривается как преступление, пока мы не узнаем правду.

– Мудрая позиция, – иронически отозвался я, возвратился к машине и опустился на водительское сиденье.

– Джульет, Бил по-прежнему в кабинете? – спросил я.

– Да, я так полагаю. Полицейский приехал довольно быстро, но, кроме него, ни в доме, ни во дворе – ни души. Я имею в виду, никакой «Скорой помощи».

– Не сомневаюсь, что полицейский позвонит в ближайшую больницу.

– Будем надеяться, – бесстрастно проговорила она. Да, похоже, шок понемногу начал сказываться, она смотрела куда-то вдаль и не слушала меня.

– Джульет, – я повысил голос, и она неторопливо обернулась. – Оставайся в машине, я отойду на минуту, а затем отвезу тебя домой. – Девушка слегка кивнула.

Я достал из бардачка фотокамеру, выскочил из машины и, во избежание новой встречи с полицейским у двери черного хода, подкрался к окнам кабинета, заглянув в них.

Да, Билл и правда был там, хотя я не смог его как следует рассмотреть – он сидел в кресле спиной к углу комнаты, между двумя оконными проемами. Но я все же заметил, что его правая рука бессильно опустилась. Он сжимал в ней черный револьвер, повернутый дулом вниз. Что же, оружие больше не выстрелит.

Я сделал несколько снимков, передвинулся к другому окну, однако вид из него был не лучше, и Билл оставался не в фокусе. Тем не менее мне удалось сфотографировать широкое красное пятно на стене за его креслом. Комнату освещали лучи восходящего солнца, и я увидел, что пятно высохло. Билл покончил с собой уже несколько часов назад.

Но почему? Зачем ему нужно было сводить счеты с жизнью после нашего вчерашнего разговора? Тогда он был настроен твердо и уверенно. Неужели Кэйт отвергла его и отказалась вернуться домой? А этот отказ подвел Билла к роковой черте? И где он мог взять оружие?

Я обогнул дом, осмотрев окна полуподвального этажа. Но ничего необычного или нового не обнаружил. Привычная, хорошо знакомая мне обстановка. Не считая, конечно, того, что теперь в его доме все изменится и катастрофа в кабинете станет черным днем для его семьи.

Я остановился рядом с полицейским, дежурившим у черного хода, и доложил ему, что хочу отвезти Джульет Бёрнс к ней домой. Если девушка понадобится его начальству, оно найдет ее там.

– Не знаю, ничего не могу сказать, – нехотя произнес он. – По-моему, ей нужно побыть здесь до приезда следователей.

– Но я не останусь и заберу ее, – жестко отрезал я. – Поймите, девушка в шоке, а в моей машине ей лучше не станет. Без горячего сладкого чая и теплой постели она не придет в себя до вечера.

Он подумал минуту-другую и наконец решил, что держать ее в доме Билла не стоит. Пусть отлежится у себя, так будет спокойнее.

– Ладно, сэр, – согласился он. – Только сообщите мне, как вас зовут, и номер телефона, по которому можно дозвониться до мисс Бёрнс.

Я продиктовал ему свое имя, номер моего мобильного телефона и тут же выехал. Хорошо, что успел покинуть дом в эту минуту, а не позже, поскольку, свернув на дорогу, столкнулся с целым эскортом полицейских машин. Насильственная смерть подняла стражей порядка с постели в ранний утренний час.

Джульет жила в одном из маленьких однотипных коттеджей, выстроившихся в ряд вдоль шоссе Бэйдон на юго-западной окраине Ламбурна.

– Номер два, – пробормотала она.

– Дай мне твой ключ, – попросил я.

– Он под камнем, в маленькой коробке, – пояснила девушка. – В моих бриджах для верховой езды нет карманов, вот я и храню его в ней, уходя на работу.

– Ты могла бы носить его на ремешке, как медальон, – предложил я.

– Пыталась и сразу потеряла. Ремешок оборвался. «Носи покрепче ремешок, о Лиза, дорогая», – вспомнил я слова известной песенки. Но ничего не сказал.

Я помог Джульет выйти из машины, нашел ключ, открыл дверь и впустил ее.

Она поднялась наверх и легла, пока я готовил крепкий сладкий чай в крохотной кухне. Принес девушке большую чашку, уселся на край кровати и проследил, как Джульет выпила несколько глотков. Кажется, чай помог ей восстановить силы, и ее лицо порозовело.

– Почему он это сделал? – растерянно спросила она. – Его смерть для всех нас такой удар, и мне придется искать новую работу. Боже мой, я и забыла о работе! – Джульет резко передвинулась и приподнялась, чтобы встать с постели.

– Ложись, Джульет, – одернул ее я. – Сегодня тебе не надо работать.

– Но кто будет ухаживать за лошадьми?

– Не сомневаюсь, что Фред о них позаботится. Накормит и напоит как следует, но утром они останутся в конюшне. Пускай побудут без тебя, ничего с ними не случится. А ты должна отлежаться дома. Это приказ.

Я поднял с пола брошенный ею жакет и направился в соседнюю комнату, собираясь повесить его в гардероб.

– Не надо, – остановила меня Джульет. – Все о'кей, положите его на кровать, а потом я сама повешу.

– Это не проблема, – проговорил я на ходу. Открыл гардероб и отыскал в нем место для жакета.

Джульет всегда производила на меня впечатление мальчишки-сорванца, привыкшего к джинсам и простеньким свитерам, и я с удивлением обнаружил в ее гардеробе десятки аккуратно развешанных платьев и костюмов с дизайнерскими этикетками. Все они были в прозрачных пластиковых упаковках. Внизу стояли элегантные лодочки и босоножки, в тон висевшим нарядам. Выходит, она любит модные, дорогие вещи, и это уже не сорванец, а настоящая женщина, отметил я и невольно порадовался. Захлопнул гардероб, вернулся к ней в спальню и опять устроился на краешке кровати.

– Знаешь, Джульет, я сейчас поеду назад, загляну в конюшню, пообщаюсь с Фредом и улажу проблемы с лошадьми, – сообщил я. – А ты отдыхай и постарайся ни о чем не думать. Скоро к тебе явится полиция, так что успокойся и будь готова.

– Спасибо, Сид.

Я вновь отправился к дому Билла, но выбрал окольную дорогу, а не центральное шоссе. Этот путь вел прямо к дальним рядам конюшен. Притормозил, выбрался из машины, прошел во двор и застал Фреда на месте. Вид у него был встревоженный, он то и дело смотрел на часы и, наверное, гадал, куда исчезли Билл и Джульет. Обычно они заходили в конюшни десятью минутами раньше.

– Привет, Фред, – поздоровался я.

– Доброе утро, мистер Холли, – откликнулся он. – Простите, но мистера Бартона и мисс Джульет пока что нет. Ума не приложу, где они. Ведь он и она никогда по утрам не опаздывали. Появлялись за полчаса до нас, конюхов, и все проверяли.

– Их сегодня не будет, – заявил я. – А значит, лошадей выводить утром не нужно. Передай ребятам, что сегодня они свободны и лошади останутся в стойлах. Дай им сена и воды.

– Но, по-видимому…

– Сделай это, Фред. Прошу тебя.

Он неуверенно покосился на ворота, по-прежнему надеясь, что к ним в любую секунду может приблизиться Билл.

– Произошла катастрофа, – продолжил я. – Смерть в его семье. В доме мистера Бартона сейчас полиция. Просто скажи ребятам, чтобы они не выводили лошадей. Но не объясняй почему.

Они и так скоро обо всем узнают. Не одной только Джульет придется искать новую работу.

– Хорошо, – ответил Фред.

Я расстался с ним и побрел к моей машине. Мне предстояло решить весьма сложную и деликатную задачу до очередного возвращения в дом Билла и встречи с полицией. К сожалению, я не успел заранее продумать план.

Из Ламбурна я выехал на шоссе Вантадж и свернул к дому родителей Кэйт. Они переселились сюда пять лет назад, когда ее отец вышел в отставку, а Билл унаследовал его конюшни. Однако Артур Роджерс недолго предавался нехитрым радостям отставника, не прошло и нескольких недель, как врачи обнаружили у него рак поджелудочной железы. Через два месяца его не стало. Теперь его вдова, Дафна, жила здесь одна и считалась истинной гранд-дамой в мире скачек.

Я остановился перед домом. Любопытно, есть ли в нем хоть кто-нибудь? Нажал на кнопку звонка, и до меня издали донесся его слабый отзвук. Дафна уже проснулась, но по-прежнему была в халате, когда открыла мне дверь.

– Доброе утро, Сид, – поздоровалась она и улыбнулась. – Что привело тебя сюда в такую рань?

– Доброе утро, Дафна. – Я тоже улыбнулся. – А Кэйт здесь?

– Почему ты об этом спрашиваешь? – От ее улыбки не осталось и следа.

– Я должен с нею увидеться.

– Тебя прислал Билл? – насторожилась она. – Я всегда говорила, что Кэйт вышла замуж не за того человека. Он опозорил нашу семью. Подумать только, махинации на скачках!

Неужели она бы предпочла обвинение в убийстве?

– Кэйт здесь? – повторил я свой вопрос.

– Может быть, здесь, а может быть, и нет. Почему ты так хочешь ее видеть?

– Понимаете, Дафна, это очень важно. С Биллом стряслась беда.

– Еще что-то? Как будто ему мало. Что он сейчас натворил?

– Кэйт у вас дома? – в третий раз спросил я, уже более резким и требовательным тоном.

– Она спит. В комнате для гостей.

– А дети с ней? – осведомился я.

– Нет. Они в мансарде, – пояснила Дафна. – Ну как, мне лучше подняться и разбудить ребят?

– Нет, не трогайте их, – запротестовал я. – Позвольте мне пройти к Кэйт. Я ее разбужу.

Дафна с неприязнью взглянула на меня, но не стала преграждать дорогу, когда я двинулся по коридору и взобрался по лестнице.

– Она в передней комнате, – окликнула меня Дафна. – Прямо за дверью второго этажа.

Я осторожно постучал и чуть-чуть приоткрыл дверь.

– Это ты, мама? – сонно пробурчала Кэйт. – Кто там стучал в дверь?

– Кэйт, – произнес я, прильнув к узкому просвету. – Это Сид Холли. Я могу войти?

– Сид! Что ты здесь делаешь? Тебя прислал Билл?

– Да, меня прислал Билл. Так я могу войти?

– Одну минуту. – Я услышал, что она встала и распахнула дверь гардероба. – О'кей, – проговорила Кэйт. – Заходи.

Она накинула твидовое пальто, странно выглядевшее в сочетании с розовыми шлепанцами.

– Извини, – со смехом начала Кэйт. – Я не взяла с собой халат. – Я обратил внимание на ее усталый вид и покрасневшие от слез глаза. – Где Билл? – задала она вопрос.

– Дома.

– Тогда зачем ты сюда явился? Я обещала Биллу приехать в десять утра.

– Когда?

– Что – когда?

– Когда ты обещала Биллу приехать в десять утра?

– Вчера вечером. Постой, Сид, в чем дело? – Она наконец ощутила беспокойство. – С Биллом все в порядке?

– Нет, Кэйт, – со вздохом отозвался я. – Боюсь, что с ним отнюдь не все в порядке.

– О боже мой! Что произошло? И где он?

– Кэйт, я не хочу тебя расстраивать, но Билла нет в живых. – Мне нелегко дались эти слова.

– Нет в живых?! Он не мог умереть. Он был тут прошлым вечером.

– Мне очень жаль.

Она с трудом опустилась на кровать, полы ее пальто широко разошлись, приоткрыв розовую ночную рубашку с мелкими синими и желтыми цветами, вышитыми на подоле.

– Он не мог умереть, – шепотом повторила она. – Вчера вечером мы помирились, и он был в хорошем настроении. Приехал к нам в восемь, и мы проговорили часа два. Билл хотел забрать меня с собой, но дети спали, и я сказала, что вернусь сегодня утром.

Она посмотрела на меня.

– Это была дорожная авария?

Я кивнул. Уж лучше смягчить удар, второго шока она может не выдержать.

По ее щеке покатилась слеза и упала на пальто. За ней последовала вторая, и через минуту она безудержно зарыдала. Легла в постель, а я подложил ей подушку под голову и укутал покрывалом.

– Пойду и принесу тебе чашку чая, – сказал я, спустился и нашел Дафну на том же месте в холле, где расстался с ней.

– Билл умер? – спросила она. – Да.

– Я так и подумала. А иначе с чего бы ты сюда примчался и стал искать Кэйт. Как это случилось?

– Давайте сперва выпьем по чашке чая.

Она провела меня на кухню и поставила чайник на плиту.

– Как это случилось? – вновь задала вопрос Дафна.

– Я до конца не уверен. В него выстрелили.

– Выстрелили! А я-то решила, что он погиб в автокатастрофе.

– Нет. Боюсь, что нет. Ему выстрелили в голову. На первый взгляд похоже на самоубийство, но я в этом сомневаюсь.

Теперь настала очередь Дафны присесть на стул и бессильно прижаться к его спинке.

– Ты полагаешь, что его могли убить? Невероятно. Он был здесь прошлым вечером.

– Как он себя вел? – поинтересовался я.

– О, как обычно, себе на уме. – Ни для кого не было секретом, что Билл и его теща недолюбливали друг друга, и это еще мягко сказано. Как недавно заявила Дафна, брак дочери пришелся ей не по душе, и она считала Билла недостойным Кэйт. – Он явился к нам и умолял Кэйт вернуться к нему. А по-моему, ей незачем с ним больше жить, и я не стала от нее это скрывать.

«Иногда Дафна бывает на редкость глупа, – подумал я. – Очевидно, до нее не дошло, что это Кэйт изменяла Биллу».

– Бабушка, а почему мама плачет? – Я обернулся и заметил стоявшего в дверях маленького Уильяма. Как объяснить одиннадцатилетнему мальчугану, что мозги его отца разлетелись по кабинету и куски их прилипли к стенам?

Его беззаботные, ребяческие дни закончились. Сегодня он, старший из четырех детей, должен будет взять на себя долю ответственности за братьев и сестру. Сегодня он превратится в мужчину, помощника матери. Тяжкое бремя для такого мальчишки.

Я приготовил чай для всей семьи и отнес чашку в комнату Кэйт. Она лежала на боку, свернувшись клубочком, точно зародыш, и уже не плакала. Ее невидящие глаза были устремлены вниз, на подушку.

Я сел с нею рядом и положил свою «настоящую», здоровую руку ей на плечо.

– Кэйт, мне так жаль. – Неуместная фраза для начала откровенного, мучительного разговора.

Она повернулась на спину, взглянула на меня и спросила:

– Где он разбился? И когда это было? Прошлой ночью, по дороге домой? Я должна поехать и посмотреть на него.

Она приподнялась, чтобы встать, но я крепко взял ее за руку.

– Кэйт, ты не должна туда ехать. Не надо глядеть на Билла, запомни его прежним, каким он был. А сейчас это уже не он.

– О боже, – простонала она и вновь залилась слезами.

В ближайшие дни я увижу немало слез, наверное, целые потоки. Кэйт села, прижалась ко мне и положила голову мне на плечо. Я ощутил, как по моей шее потекли теплые капли.

И я заплакал вместе с ней. Слезы скорби облегчили боль утраты давнего друга.

– Пожалуйста, расскажи мне, что случилось, – умоляюще прошептала она, когда поток слез наконец иссяк.

Если я откажусь или повторю старую версию, она все равно через час-другой узнает отталкивающие подробности. Какой-нибудь внимательный, но бестактный и неловкий полицейский прибудет сюда и сообщит Кэйт, что ее муж сунул себе в рот дуло револьвера 38-го калибра и выстрел снес его затылок. Я не сомневался, что в ход было пущено оружие, которое инспектор Карлисл искал два дня тому назад. Да, тот самый револьвер, изрешетивший грудь Хью Уокера тремя глубокими дырами.

– Кэйт, дорогая, я боялся, что тебе станет плохо, и солгал. Билл не погиб в дорожной аварии. Он, по-видимому, застрелился. – Я постарался, чтобы мои слова прозвучали как можно мягче и не испугали ее.

– Ты имеешь в виду, что он покончил с собой? – Она наклонилась и пристально посмотрела на меня.

– Да, так могло быть.

– О господи. Почему? – Ее голос задрожал от очередных рыданий, и она судорожно дернулась.

– Что же ты не пьешь свой чай?

Она отпила несколько глотков сладкой горячей жидкости. Чай – лучшее лекарство от шока.

– Почему? – повторила Кэйт. – Зачем он это сделал? Это моя вина. Я должна была поехать с ним прошлым вечером. Ну почему я с ним не уехала?

– Кэйт, ты не должна себя винить. – Но я понял, что ее захлестнуло чувство вины. – Тебе нужно держаться и быть стойкой. Ради детей.

– Господи, как я скажу детям?

– Ты найдешь способ, – заверил ее я.

В дверь негромко постучали, и в комнату вошла Дафна, а вслед за ней – все четверо детей. Она взяла на руки трехлетнюю Элис.

Я попросил Дафну связаться со мной по мобильному телефону, если ей что-то понадобится, и покинул их. Отныне все решать предстоит семье.

Когда я закрыл за собой дверь и направился к «Луди», рядом притормозила полицейская машина и из нее выбрался уже знакомый мне молоденький полицейский.

– Мистер Холли! – воскликнул он. – А мы все гадали, куда вы поехали.

– Вам нужно было просто мне позвонить, – ответил я и указал на мобильник.

– Мой инспектор недоволен, что я отпустил вас и мисс Бёрнс с места преступления. И мне от него влетело.

– Сурово.

– Меня прислали проинформировать близких родственников о смерти мистера Бартона, – сказал он. Явно в наказание за его промах. – Что, миссис Бартон дома?

– Да, она дома. Но я избавил вас от этой тяжелой обязанности. И сам рассказал ей, попытавшись не слишком травмировать.

– А, – вздохнул он с облегчением. – Но мне нужно официально сообщить семье, а после доложить об этом начальству.

– Она сейчас разговаривает с детьми. Не мешайте ей.

– Ладно, – неуверенно согласился он. – Но я подожду у входа. Сюда вот-вот прибудет женщина из нашего отделения. А вас я попрошу вернуться в дом мистера Бартона, и как можно быстрее. Инспектор Джонсон хочет вас видеть.

– О'кей, – буркнул я и тронулся в путь.

Наряд полиции по-хозяйски расположился на кухне Билла. За его столом сидело четверо мужчин. Один из них поднялся, когда я прошел в дом через черный вход.

– Да, сэр, – обратился он ко мне. – Чем могу служить?

– Я Сид Холли, – представился я.

– Ну наконец-то. Мы вас давно ищем.

– И вот нашли.

– Я – инспектор Джонсон из полиции в Теймз Валли, – заявил он. – А где мисс Джульет Бёрнс?

– Дома, в постели.

Я назвал по их просьбе адрес Джульет и свой собственный, а также дату своего рождения. Странно, почему полиция всегда желает знать, сколько лет любому свидетелю.

Затем они сказали, что я свободен, но позднее со мной, вероятно, побеседует следователь, и мне нужно быть начеку.

– Разве вы не собираетесь меня допросить? – осведомился я.

– Зачем? В этом нет никакой необходимости, – удивился инспектор Джонсон. – По-моему, случай ясный – типичное самоубийство.

– Вы убеждены, что это самоубийство?

– Судмедэксперты разберутся и установят истину. Мы ждем их с минуты на минуту.

– Пусть сперва все проверят и подтвердят, что он выстрелил из этого оружия, – посоветовал я. – Следы пороха на руках и прочее.

– В наши дни каждый мнит себя чертовым детективом, – проворчал он. – Не надо так часто смотреть телевизор, сэр.

– Все равно, попросите их проверить.

– Не сомневаюсь, они это сделают.

Он внушил себе, что Билл покончил жизнь самоубийством, и пока мне не хотелось его разуверять. Я надеялся, что впоследствии судмедэксперты представят ему доказательства. А мне нужно было повидаться в Челтенхеме с инспектором Карлислом. Но сначала я позвонил ему, предупредил о визите, и он встретил меня в приемной отделения полиции.

– Доброе утро, мистер Холли. – Я не мог отделаться от впечатления, что день уже давно вступил в свои права, однако часы показывали только половину десятого.

– Доброе утро, главный инспектор, – поздоровался я. – Ничего, если я отниму у вас немного времени?

– Пожалуйста, сколько угодно, лишь бы не впустую, – улыбнулся он. – Как вы сами понимаете, отнять у полицейского время на пустяки – значит обидеть его. И серьезно. Не пройти ли нам в комнату для допросов?

– Я предпочел бы выпить кофе, – заметил я. – Сегодня мне не удалось позавтракать.

Он, по-видимому, проконсультировался со своим внутренним «я», решил, что выпить кофе с кем-то из «граждан» – вполне законно, и позволил мне подвезти его к отелю «Куинн» за квартал от отделения. На прошлой неделе отель был битком набит болельщиками, приехавшими на фестиваль скачек. Многие из них добирались на катерах через Ирландское море. Но теперь там воцарилась тишина, и мы без труда отыскали в ресторане укромный уголок, заказав не только кофе, но и тосты с мармеладом.

– Итак, почему вам захотелось со мной увидеться?

– Полагаю, вам уже известно, что сегодня утром Билла Бартона нашли мертвым в его кабинете.

– Да, – откликнулся он. – Мне позвонила Теймз Валли. – Казалось, он назвал чье-то имя, а не отделение полиции. – Но вы-то? Откуда вы узнали, что он мертв?

– Я подъехал к его дому вскоре после того, как Джульет Бёрнс обнаружила труп.

– Похоже, вы привыкли появляться в самые критические моменты.

– Совпадение, – небрежно произнес я. – Как по-вашему, Билл Бартон действительно покончил с собой?

– Почему вы спрашиваете? – нахмурился он.

– Потому что я не верю в его самоубийство.

– А, – иронически ухмыльнулся он. – Преданный друг, считающий, что его приятель ни в чем не виноват, невзирая на десятки совсем иных свидетельств.

– Не смейтесь надо мной.

– Простите, – смутился он. – Вот уж над кем я вовсе не намерен смеяться. Очевидно, вы раскрыли куда больше дел, чем я.

От изумления я высоко поднял брови.

– Слухами земля полнится, знаете ли. Не говоря уже о проверках криминальных сводок. Сейчас многим работодателям нравится, когда вы наводите справки об их новых служащих. «Одобрено Холли» – это просто сленг для определения надежности и честности.

– Но тогда не подшучивайте надо мной, если я открыто заявляю, что не верю в самоубийство Билла Бартона.

Мы молча подождали, пока официант ставил на стол чашки кофе и тарелки с тостами.

– Ответьте мне, почему вы не верите в его самоубийство.

– Никаких причин у него для этого не было. Я беседовал с ним по телефону вчера вечером, он был настроен на позитивный лад и никоим образом не помышлял о самоубийстве. Вряд ли он стал бы просить меня приехать к нему рано утром и поразмяться на конной прогулке, если бы решил свести счеты с жизнью.

– Возможно, поздно вечером или ночью с ним что-то случилось, – предположил главный инспектор.

– Да, случилось. Его жена согласилась вернуться домой.

– Как вы об этом узнали?

– Я успел с нею поговорить. Явился сообщить, что Билл мертв. Подумал, что услышать столь страшную новость от его друга все же лучше, чем от полицейского. И ее матери тоже об этом сказал. Они обе могут подтвердить, что Кэйт сегодня утром собиралась домой. Нет, повторяю, никаких причин для самоубийства. Ему бы жить да жить.

– То есть вы хотите меня убедить, что его убили? – Да.

– И кто он, этот убийца?

– Не знаю, – ответил я. – Но почти не сомневаюсь, что тот же самый человек убил и Хью Уокера.

– Но почему? Какой у него мотив?

– Остановить охоту полиции за настоящим убийцей. Если главного подозреваемого нашли с простреленной головой, без затылка, а в руке у него был зажат револьвер, из которого выстрелили в первого убитого, напрашивается естественный вывод: Бартон не выдержал душевных мук, раскаялся и совершил благородный поступок.

– По-моему, вполне разумный вывод, – откликнулся инспектор.

– Но уж слишком удобный, вам так не кажется? И где хранилось оружие? Вы ведь не сумели его найти при обыске дома? – Я не знал наверняка и догадался лишь в последний момент, но, похоже, не ошибся.

– Правильно, – подтвердил он. – Хотя мы не стали прочесывать весь дом и разбирать один кирпич за другим. Возможно, он спрятал его в конюшне.

– Тем не менее я уверен – он не кончал жизнь самоубийством. Но, допустим, вдруг ему взбрело в голову стреляться. Даже в таком случае Билл не сделал бы это у себя дома. Он прекрасно понимал – рано или поздно его труп обнаружит жена или, не дай бог, дети.

– Он мог так поступить, желая отомстить жене. И опасаясь, что она расскажет полиции о Хью Уокере.

К столику подошел официант и любезно осведомился, не затруднит ли нас, кончивших завтракать, перебраться на террасу.

– Я привез вам кое-что, – сообщил я. – По-моему, вам стоит послушать запись в машине по дороге к отделению. – Достав кассету, я показал ее инспектору.

Мы покинули ресторан и сели в «Луди», припаркованный на автостоянке у отеля. Я прокрутил кассету до конца второго сообщения. Карлисл нажал на кнопку и вновь выслушал запись.

– Зря вы не отдали ее мне раньше, – упрекнул меня он.

– Я нашел ее лишь сегодня утром.

Он недоверчиво взглянул на меня. Что же, его подозрение было вполне оправданно.

– Любопытно, – заметил он. – Я как-то упустил из виду, что он был валлийцем. То есть настоящим мужчиной, а не трупом с пробитой грудью, если вы меня верно поняли.

Я кивнул.

Карлисл во второй раз нажал на кнопку и включил портативный магнитофон. Мне не нужно было слушать голос Хью. К тому времени я выучил оба сообщения наизусть.

– Привет, Сид. Скотина! Как же я хочу тебя застать. Нам срочно нужно поговорить. У меня появились кое-какие проблемы, и я… Знаю, что звучит глупо, но я боюсь. Нет, правда, Сид, без шуток. Я действительно боюсь. Кто-то позвонил мне и пригрозил убить. Я подумал, что эти подонки шутят, послал их куда подальше, и тут меня хорошенько пробрало. Сперва я решил – у них сдвиг по фазе, ну, психи, они и есть психи, а теперь вижу – нет, с мозгами у них все в порядке, и дело серьезное. Слушай, мне нужна твоя помощь. Прошу тебя, будь другом, перезвони. Перезвони мне, Сид.

И второе:

– Ну где ты шляешься, скотина, когда я в тебе так нуждаюсь? Возьмешь ты когда-нибудь свою проклятую трубку, ублюдок? Неужели тебе трудно сказать хоть слово, когда у друга беда? Они говорят: лишь несколько проигрышей, а сотни тебе уже готовы. Вот что они говорят. О'кей, отвечаю я, но дайте мне не какие-то жалкие сотни, а пару-тройку кусков. Делай так, как мы тебе сказали, они говорят, а не то единственным куском станет свинцовая пуля с верхней трибуны – тебе в голову. Да слышишь ли ты меня, черт побери?

– Когда он оставил эти сообщения? – задал вопрос Карлисл.

– Не могу точно поручиться, – отозвался я.

– Разве вам не подсказал это ваш автоответчик? – удивился он.

– Нет, его определитель вышел из строя, – пояснил я. – Но вы же слышали – там было еще одно сообщение, между этими двумя от Хью. И я смог определить, что тот человек позвонил мне до восьми вечера, за день до смерти Хью. А значит, в первый раз Хью тоже позвонил мне до восьми вечера, а во второй – гораздо позже.

– Выходит, все не так просто. И вы обнаружили запись не сегодня утром, – разоблачил меня он.

– Нет, не совсем точно, – виновато промямлил я. Подходящий тон в данной ситуации.

Карлисл выключил магнитофон, снял кассету и положил ее к себе в карман.

– Я возьму ее, если вы не возражаете.

Я был уверен, что он ее возьмет, даже если я начну возражать.

– И дам вам расписку, что кассета у меня, когда мы вернемся в отделение.

– Как вам обе записи? Не похоже на человека, запуганного угрозами ревнивого мужа, – заметил я. – Скорее речь идет о махинациях на скачках.

– Если вы помните, Бартона арестовали и за это.

– А у вас есть ответы на все вопросы? – иронически полюбопытствовал я.

Я подъехал к отделению полиции и притормозил прямо у входа.

– У меня к вам одна просьба. Вы не откажетесь ее выполнить? – спросил я.

– Возможно, и выполню, – проговорил он.

– Сегодня утром я сказал инспектору полиции в доме Билла, что ему нужно повнимательнее отнестись к проверке судмедэкспертов. Пусть проведут тесты и установят, стрелял Билл из этого оружия или нет. Ну, вы сами знаете, следы пороха на руках. Похоже, он не сомневается, что Билл покончил с собой… В общем, прошу вас, проверьте результаты тестов. Карлисл кивнул:

– Стандартная процедура, но я спрошу.

– И сообщите мне, каковы их выводы.

– Не искушайте судьбу, мистер Холли.

Но для раскрытия убийств и поисков истины мне как раз нужно было искушать судьбу.

Глава 9

Импотенция действует гнетуще.

Я не имею в виду физическую импотенцию, хотя она, должно быть, тоже постоянно раздражает и способна довести до белого каления. Нет, тоска и подавленность не оставляли меня из-за умственного бессилия. Я не знал, как приступить к расследованию обстоятельств гибели Хью. Мне нужна была некая «Виагра» для интеллекта.

Я также не сумел выполнить задание Арчи Кирка и просто плавал на поверхности, не погружаясь в темные воды мира игр по Интернету.

Сегодня пятница, а значит, прошла ровно неделя со дня розыгрыша Золотого Кубка и два дня после разговора с Карлислом в Челтенхеме. До сих пор я не слышал от него ни слова о результатах судмедэкспертизы.

Вчера я побывал на скачках в Сандауне и провел время, опрашивая жокеев, тренеров и болельщиков, не догадываются ли они, почему Хью Уокер мог стать жертвой убийцы. Утомительное занятие. Кто-то считал, что причина крылась в махинациях на скачках, многие видели ссору Хью и Билла или «живьем», или по телевизору, но неверно определили ее причину, повторив мою прежнюю ошибку. Никому не удалось назвать имена возможных убийц или хотя бы намекнуть на них, и в ответах упоминался только Билл Бартон. Его коллеги и знакомые поверили, что он убил Хью и признался в содеянном, покончив с собой. Я весь день пытался посеять семена сомнения в правильности этой теории. И пустил слух, что Сид Холли не согласен с общим мнением. Во всяком случае, я думаю – Билл тоже был убит.

Я сидел у себя дома, в маленьком кабинете, играя с компьютерным веб-сайтом «Давайте сделаем ставки». Интересно, размышлял я, какая тут может быть крупная нажива для организованной преступности? Игра всегда привлекала самых разных людей, и, конечно, среди них попадались ловкачи и откровенные жулики, но их доля была не слишком значительной. Вряд ли игра по Интернету стала исключением из правил.

У букмекеров имелись два испытанных способа обмана честных людей, иначе говоря, изъятия их денег. Во-первых, они так подделывали результаты, что игрок мог держать пари, твердо зная – сейчас он не проиграет. И, во-вторых, они потворствовали игре, если скачки уже состоялись и результат был известен, но только этому букмекеру.

Сегодня, когда в магазинчиках для ставок и в каждом доме со спутниковой «тарелкой» репортажи о скачках передаются в синхронной записи, второй способ больше не срабатывает. Он сошел на нет. Но в старые добрые времена радио, телефонов и несложных телевизионных устройств задержать репортаж на одну-две минуты было легко.

Поэтому мошенники всегда прибегали к подделке результатов и верили в надежность своего метода. Хотя и такая задача решалась отнюдь не просто, особенно на скачках с участием десятков наездников. Разве что каждый жокей был заранее включен в схему ловчилы-букмекера. Но я сомневался в существовании скаковых «пирамид» и знал, что наездников, согласившихся с правилами «черной игры», ждало суровое наказание: крупные штрафы и предупреждения от корпорации «Ньюмаркет Хеф». Увольнение из ее рядов означало не только потерю работы, но и запрет на выступления в любых скачках и службу в любых конюшнях. Наездник сразу превращался в изгоя. Неудивительно, что страх препятствовал многим махинациям. И уж если на ипподромах пользовались мошенническими приемами, то пускали их в ход крайне осмотрительно. Но и малейшие манипуляции с выигрышами могли в перспективе принести комбинаторам солидные дивиденды.

Допустим, вам известно: выбранная вами лошадь не придет первой к финишу, и вы заплатили жокею, желая в этом убедиться. Тогда вы вправе поставить на нее куда большую сумму, чем позволяет форма данной лошади. Вы даже можете сделать ставки на других скакунов – крохотные, чуть заметные, но способные воодушевить остальных игроков. Обычно они охотно присоединяются к вам. А ваши дополнительные проигрыши в ставке на призера будут с лихвой перекрыты новыми выигрышами в ставке на явного неудачника.

Однако компьютерную игру «Давайте сделаем ставки» нельзя было сравнивать с нормальным букмекером. Скорее она являлась «обменником», где никто не проигрывал при победе азартных игроков. Пока люди готовились сделать ставки, тут всегда собирали комиссионные. Конечно, при условии, что ставки не делались на самом сайте – как на выигрыш, так и на проигрыш, особенно на проигрыш, где на отставшую лошадь зачастую откладывались немалые суммы, весьма привлекательные для рынка.

Разумеется, все интернет-сайты уверяли, что они кристально чисты, а их тщательно продуманные компьютерные кредитные карточки с подробным перечнем правил обеспечивают безопасность системы, защищая ее от дурацких накладок. Но организованная преступность тоже привыкла действовать наверняка, без дурацких накладок. Система, бесспорно, в состоянии продемонстрировать необычный образец игры отдельных людей или групп, хотя компьютерные записи находятся под контролем веб-сайтов.

При точно выверенных результатах и творческом подходе к распечаткам цифровых данных компьютерная игра «Давайте сделаем ставки» может превратиться в компьютерную игру «Давайте сколотим состояние».

Ход рассуждений вновь вернул меня к махинациям на скачках. Я узнал, что Хью был к ним причастен, и слышал, как он подтвердил это в сообщении, прозвучавшем уже после его смерти. Он произнес «они» и продолжил: «Делай, как мы тебе сказали, они говорят». Кем же были эти «они»? Судя по его словам, речь вовсе не шла о веб-сайтах, и я попросту смешал воедино оба случая из-за Арчи и его задания. «Они» могли быть букмекерской фирмой или даже игровым синдикатом, решившим завладеть отложенными суммами.

Я воспользовался Интернетом и обратился к веб-сайту «Компани'з Хаус», чтобы побольше разузнать об игре «Давайте сделаем ставки». Все английские компании должны регистрироваться в «Компани'з Хаус» и ежегодно отправлять туда свои отчеты. Это информация, открытая для общества. И я, как член общества, принялся ее загружать на свой компьютер.

Мне удалось выяснить, что компьютерная игра «Давайте сделаем ставки» являлась интернет-сайтом компании «Давайте сделаем ставки»-лимитед, под номером 07887551. Я загрузил и рассортировал всю найденную информацию, среди которой имелся и полный отчет за прошлый год. Компания вела свои дела совсем неплохо. Ее оборот уже достиг сотен миллионов, а прибыль от операций составляла пятнадцать миллионов. В прошлом году оборот увеличился в два с лишним раза, а прибыль троекратно возросла. Очевидно, в этом бизнесе прокручивалась уйма денег.

Джордж Логис не числился в составе пяти директоров компании, а вот Кларенс Логистейн там упоминался. Выходит, Джордж Кларенс никогда официально не менял своего имени. Но мое внимание привлек другой, не исполнительный директор, значившийся в списке, – Джордж Уильям Энстон.

Я продолжил поиски и обнаружил, что Джонни Энстон оказался на редкость расторопным малым. Его имя фигурировало в списках четырнадцати, если не более, компаний, где он являлся или до сих пор является директором. Как и ожидалось, его компания по производству строительных конструкций «Дж. У. Бест-лимитед» числилась среди них рядом с «Давайте сделаем ставки». Я не слышал об остальных фирмах, но загрузил весь список и сохранил его в памяти моего компьютера.

Марина позвонила мне на мобильный и сообщила, что приедет домой чуть позже обычного. Она объяснила, что ее коллега уезжает на работу в Америку и в лаборатории намерены устроить прощальный ужин.

– Отлично, – отозвался я. – Буду ждать тебя дома.

На ланч я поджарил несколько яиц и съел их прямо со сковородки. Как же я деградировал! Моя дорогая мама упала бы в обморок.

Днем я проверил еще один список с четырьмя кандидатами на пост менеджера в скромной благотворительной компании, занимавшейся проблемами образования. Подобные проверки можно назвать хлебом с маслом для бизнеса однорукого человека. По точному выражению Карлисла, я приобрел репутацию профессионала, умеющего отделять зерна от плевел. К счастью, эта репутация раскручивалась без посторонних усилий, и консультанты неохотно давали мне ложную или заведомо ошибочную информацию, когда я обращался к ним за справками.

Как правило, многие служащие получают отличные характеристики по двум причинам. Во-первых, потому, что они действительно хорошие работники, а во-вторых, потому, что от них нет никакой пользы и работодатели стараются сплавить их кому-нибудь еще, надеясь на столь благоприятные рекомендации. Эта практика была мне хорошо знакома, и я жалел бедное начальство, вынужденное писать лестные характеристики, лишь бы поскорее избавиться от балласта.

В данном случае в каждой из письменных рекомендаций сотрудников изобразили в наилучшем виде. Все они работали не покладая рук, были надежны и абсолютно честны. Я привык звонить консультанту, рекомендовавшему мне третьего кандидата, и давно понял, что чаще всего он предлагал самое слабое звено, разоблачавшее обманный маневр. К концу дня мне стало ясно, что лишь один из четырех кандидатов соответствует представленным характеристикам. Но и он не был кристально чист – по-видимому, ему пришлось уйти с предыдущей работы из-за любовной связи с женой кого-то из старших коллег. А что касается остальных, то со вторым, кажется, все было в порядке. Зато третий и четвертая особой честностью не отличались: его подозревали в воровстве, а женщина шантажировала своего шефа, угрожая привлечь его к суду за сексуальные домогательства, если он не даст ей достойную характеристику. Я напишу отчет, а благотворительная компания пусть решает, как ей следует поступить.

Было почти восемь вечера, когда я напечатал отчет для благотворительной компании и выключил компьютер. Печатать одной рукой, а вернее, одним пальцем – досадная помеха в жизни обладателя искусственной руки. Имелась и другая помеха – я никак не мог массировать разболевшееся от печатания правое запястье.

Никакого обеда я не готовил и подумал: как только Марина вернется домой, мы пойдем в китайский ресторан. Откупорил бутылку красного вина и стал смотреть телевизор, переключая его с одного канала на другой.

Программы были неинтересные, и я задремал перед экраном, где показывали какие-то величественные и пустынные пейзажи возле Нила, но внезапно меня разбудил жужжащий звонок домофона.

Я снял его трубку со стены у кухонной двери и произнес: «Да».

– Мистер Холли, вам не трудно спуститься вниз? Прямо сейчас, – донесся голос Дерека.

Что-то в его интонациях заставило меня швырнуть трубку и броситься к двери. Я стремглав сбежал по бетонным ступенькам лестничных пролетов и, добравшись до холла, столкнулся если не с настоящей катастрофой, то с достаточно пугающей сценой.

Бледная как мел Марина полулежала-полусидела на кушетке. Светлое шерстяное пальто, которое я подарил ей на Рождество, спереди было покрыто красными пятнами. Оно уже не станет прежним, мелькнуло у меня в голове. Но что случилось с Мариной?

– Дерек, – попросил я охранника, – поднимись ко мне в квартиру – дверь открыта – и принеси из ванной большое купальное полотенце. Но сперва намочи его.

Он на секунду заколебался.

– Ну, пожалуйста, Дерек. – Моя настойчивость поборола его нерешительность, и он направился к лифту.

Я приблизился к кушетке и сел рядом с Мариной. Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Ну и влипла же ты в историю, – с улыбкой проговорил я.

– Как обычно, в пятницу вечером. – Она тоже улыбнулась, и до меня дошло, что, невзирая на происшедшее, настроение у нее бодрое, а элегантность по-прежнему сочетается в ней со стойкостью и мужеством. Но больше всего меня беспокоило ее изувеченное лицо; ведь для красивой женщины это даже не драма, а трагедия. Я увидел, что из двух ран до сих пор течет кровь – порез над правым глазом был рваным и глубоким, а рассеченная нижняя губа вздулась от удара. Я знал, что раны на голове всегда вызывают обильное кровотечение и кажутся опаснее, чем они есть. Но ее увечья и впрямь были тяжелыми. «Придется накладывать швы», – подумал я, понадеявшись, что в будущем на лице Марины не останется шрамов.

Дерек вернулся с несколькими полотенцами, захватив и большие, и маленькие.

– Молодец, – похвалил его я, взял одно из них и плотно прижал его к порезу над ее правой бровью. Наверное, Марина почувствовала боль, но не издала ни звука и не шевельнулась. Она потянулась за вторым полотенцем и прикрыла им нижнюю губу, распухавшую с каждой минутой.

– Дорогая, – сказал я, – по-моему, нужно поскорее наложить швы на эти порезы. Собирайся, мы сейчас поедем и отыщем врача.

У меня был знакомый хирург.

– Разве ты не хочешь узнать, что со мной случилось? – пробормотала она сквозь полотенце.

– Тебя ограбили, – предположил я. – Что они забрали?

– Ничего.

– Значит, тебе повезло, – заметил я.

– Ты называешь это везением? – Она чуть было не рассмеялась. – Нет, меня никто не грабил. Мне передали сообщение.

– Что? Какое сообщение?

Она отняла от рта полотенце и процитировала:

– Скажи своему дружку, чтобы он не лез в наши дела. Пусть держится от них подальше. Ясно?

«Ого, – подумал я. – Должно быть, я задел кого-то вчера в Сандауне и у него сдали нервы».

Дерек расхаживал около кушетки и спросил, не стоит ли ему позвонить в полицию или вызвать «Скорую помощь».

– Никакой «Скорой помощи» нам не надо, – отказался я. – «Скорая помощь» непременно отвезет нас в отделение несчастных случаев, где мы будем долго ждать дежурную медсестру, а потом наблюдать, как неловко она вдевает иголку в нитку и кое-как зашивает рану дрожащими после выпивки и драки руками. Нет уж, спасибо. Ты его видела? – спросил я.

– Нет, – отозвалась она и пояснила: – Он схватил меня, подкравшись сзади. И, во всяком случае, на нем был шарф или шапка-ушанка.

Общение с полицией отнимет у нас массу времени, а бесконечные расспросы вряд ли помогут найти негодяя, не грабившего свою жертву. Он напал на Марину вовсе не для того, чтобы его сразу поймали.

– Нет, в полицию мы тоже не станем обращаться, – заявил я. – Давай, дорогая, позволь мне вытереть тебе лицо, и садись в машину. Нам пора ехать к моему врачу.

– Подожди. Сперва я должна подняться и зайти в квартиру.

Я собрал окровавленные полотенца, помог ей встать и взял за левую руку. Но она тут же высвободила ее.

– С тобой все в порядке? – встревожился я, подумав, что у нее есть и другие ушибы.

– Я себя прекрасно чувствую. – Она не без лукавства улыбнулась мне. – Ты и сам увидишь.

Я поблагодарил Дерека, ставшего свидетелем нового инцидента. «От этих Холли только и ждешь сюрпризов. С кем, с кем, а с ними не соскучишься».

Мы сели в лифт и доехали до четвертого этажа. Теперь ее порезы просто сочились кровью, а щеки немного порозовели. Кризис миновал.

Марина прошла в спальню и достала из туалетного столика маникюрные ножницы.

– Ты не мог бы принести мне чистый пластиковый пакет из ящика на кухне? – попросила она.

Я отправился туда, нашел несколько полиэтиленовых пакетов для сандвичей и отдал ей один.

Меня удивила ее просьба, и я поинтересовался:

– Что ты будешь делать?

– Я поцарапала ему шею. – Марина вновь улыбнулась распухшим ртом. – И, возможно, у меня под ногтями застряли обрывки его кожи.

– Умница. Но, вероятно, нам все-таки имеет смысл заявить в полицию?

– Нет, – возразила она. – Я хочу, чтобы этого подонка судили за убийство Хью, а не за нападение на меня.

Она подстригла свои изящные, удлиненные ногти на левой руке, аккуратно сложила обрезки в пластиковый пакет, подровняла укороченные кончики и приобщила ножницы к собранному материалу.

– Я могу выявить в лаборатории его ДНК, но нам нужно поторопиться, пока эти кусочки не засохли. Не знаю, удастся ли мне что-нибудь обнаружить, но почему бы не попробовать, – сказала она.

– После визита к врачу, – заупрямился я.

– Нет, до него. Я пробуду в институте совсем недолго.

– Ты уверена, что мне незачем звонить в полицию? – насторожился я. – Они бы проверили ДНК по национальной базе данных.

– Повторяю, Сид, никакая полиция нам не поможет. И не спорь со мной. Мы всегда успеем отдать им результаты ДНК, если, конечно, их получим. А я не желаю терять еще несколько часов в отделении полиции. Там черт знает какие врачи – они будут тыкать мне пальцами в раны и ничего не сделают. Нет, благодарю, с меня хватит. – Она взяла в руку пластиковый пакет. – Пошли, нам пора.


В мире скачек без медицинских услуг обойтись невозможно. В первую очередь они требуются жокеям, и к тому же регулярно. Жокея со сломанными костями необходимо вылечить. Разумеется, операции избавляют от тяжелых травм, но дело не только в этом. Наездник обязан как можно скорее вернуться в седло. Жокей, не участвующий в скачках, ничего не зарабатывает. Ему платят за выезды. Не будет выездов, не будет и денег. Он сам себя обеспечивает, и никакие бюллетени ему не положены.

В больницах и центрах «Скорой помощи» ему накладывают гипс, бинтуют сломанные конечности и говорят, что он должен отлежаться как минимум шесть недель, а иначе кости не срастутся. Но в последние десятилетия появилась целая индустрия, возвращающая жокеев в седло за половину этого срока. С теми же проблемами сталкиваются балерины, футболисты и атлеты во всех видах спорта.

В старое доброе время, до того, как жокеям велели проходить медицинский осмотр после каждого падения, многие ездили со сломанными ключицами и раздробленными запястьями. Неудачный выезд на одних скачках мог привести к неудачным выездам в остальных. И на лошадь такого жокея начинали косо поглядывать, даже если она побеждала.

Моему врачу Джеффри Кеннеди удавалось вернуть меня в седло в рекордно короткие периоды. Так бывало неоднократно. Он не только знал, как работает мой организм, но и разбирался в моей психологии. Кажется, он чувствовал, какую боль я смогу вынести и хватит ли у меня воли по-прежнему выступать в скачках. Специалистом по спортивным травмам он стал из-за брата, международного чемпиона по регби. Тот постоянно жаловался ему, что врачи в местных больницах не понимают особенности спортивных травм. Джеффри открыл профилированную клинику в северном Лондоне, и вскоре у ее дверей уже толпилась очередь спортсменов класса «А» и светских дам. Сейчас он доверил руководство своей спортивной клиникой более молодому врачу и вышел в «полуотставку», но мы по старинке предпочитали обращаться к мастеру.

Когда моя жокейская карьера завершилась, Джеффри продолжал лечить травмы, как правило, нанесенные двуногими, а не четвероногими соперниками. Порой он сознательно закрывал глаза на причины этих травм, хотя другие на его месте вызвали бы полицию.

Я позвонил ему, пока Марина меняла свою окровавленную одежду.

– Конечно, – ответил он, – это не проблема.

Он возьмет набор «швейных» инструментов для операции и встретится с нами у Института исследований раковых заболеваний в Линкольн'с Инн Филдс.

В настоящее время он просто отдыхает, смотрит телевизор и уже давно не штопал чье-либо красивое лицо. «Все вы, проклятые жокеи, до того уродливы, – заявил он, – что мне хочется хоть иногда иметь дело с лицами без сломанных носов». Наконец-то его мастерство смогут оценить.

В дороге Марина рассказала мне о происшествии.

– Я уже добралась до дома. – Из-за распухшей губы ее голос звучал довольно странно. – И проходила мимо кустарников, за Белгравия Керт, как вдруг кто-то набросился на меня сзади и крепко схватил за плечи. Он потащил меня на тропинку между кустарниками, и я решила – теперь он повалит меня и изнасилует. – Она сделала паузу. – Я была совершенно спокойна, но очень напугана. Все как будто развивалось в замедленном темпе. Он держал меня за плечи и невнятно шептал на ухо. У меня мелькнула мысль: нужно его хорошенько исцарапать, и тогда он меня отпустит. Я повернула голову и ощутила – его лицо закрыто чем-то шерстяным. Оттянула вниз этот шарф и впилась ему ногтями в шею. – Марина улыбнулась в темноте. – Он застонал. Значит, я все сделала правильно. Но он развернул меня кругом, непечатно выругал и с силой ударил по лицу. По-моему, кулаками. Он был в перчатках с блестящими заклепками.

«Кулаки в перчатках с медными вставками, – подумал я. – Да, похоже – просто кулаками так не ударить».

– Я упала на колени, и он убежал. Я не сразу смогла подняться и с трудом прошла двадцать ярдов до дома.

Будь у меня вторая здоровая рука, я бы крепко держал Марину, не отпуская ее ни на секунду.


Джеффри подъехал к Институту исследований раковых заболеваний от своего дома в Хайгейте, но Марина попросила его подождать, пока она справится с набором электронных кодовых номеров и нам откроют дверь.

– Для некоторых экспериментов нужен постоянный мониторинг, – пояснила она, – и потому лаборатории всегда открыты. Кое-кто из сотрудников живет здесь целыми неделями.

– Ну и ну, – вздохнул Джеффри, увидев Марину при ярком свете. – Не лицо, а маска с порезами и синяками. Это что же, работа полиции, Сид?

– Нет, – одновременно ответили Марина и я.

– Тогда вы, наверное, расшиблись о дверь? – саркастически заметил Джеффри. – Нет, прошу прощения, я был неточен. О две двери. Какая небрежность.

В лифте Джеффри что-то бормотал себе под нос.

Марина повела нас к своей лаборатории по бесконечным коридорам с кремовыми стенами и полами, покрытыми синим винилом. Половину пространства коридоров занимали ряды серых архивных отсеков, перемежавшиеся трехфутовыми цилиндрами, на которых красовались желтые треугольные этикетки с грозными надписями: «Жидкий нитроген – источник отравления. Не приближаться!» Она набрала кодовые номера другого электронного замка. Раздался звонок, и дверь распахнулась, пропустив нас в ее владения.

Марина зажгла флуоресцентные лампы на потолке, села на лабораторную скамью, осторожно вынула из кармана пластиковый пакет и положила его в холодильник.

– В нем они какое-то время сохранятся свежими, – сказала она. – О'кей, профессор, приступайте к своему черному делу.

Джеффри работал почти полчаса, прочищая и смазывая раны. Он применил местный наркоз и наконец закрыл рваные куски кожи двумя рядами мелких синих швов. Я принес из машины фотокамеру и, не слушая возражений Марины, заснял ее раны. Из уродливого, кровавого месива они постепенно превращались в две аккуратные линии – одну горизонтальную, у ее брови, и другую вертикальную, идущую через нижнюю губу. С потемневшими глазами она напоминала лица на рекламных объявлениях, призывающих автомобилистов пристегиваться ремнями безопасности.

– Ну вот, – проговорил Джеффри. – Я сниму швы спустя пять-шесть дней. Но вам нельзя трогать шрамы. Они останутся еще на несколько недель.

– А я-то полагала, что швы сами рассосутся за эти дни, – разочарованно откликнулась Марина.

– Эти швы обычно используют для внутренних органов, – принялся разъяснять Джеффри. – Я бы мог поставить скобки, но они уродливы, и шрамы от них долго не заживают. Лучше всего старомодные швы из кошачьих кишок[1] – от них нет никаких следов – или из синего нейлона, – у современных хирургов они в ходу. Но только не натягивайте их слишком туго, а не то они разойдутся. Хотя надеюсь, с вами все будет в порядке.

– Спасибо, – поблагодарила его Марина. – Можно мне вернуться к работе?

– Разумеется. Но когда наркоз отойдет, швы начнут немного ныть, – предупредил Джеффри. – А чем вы здесь занимаетесь? – поинтересовался он. – Я сразу вспомнил медицинский институт.

– Это гематологическая лаборатория, – ответила Марина. – Мы исследуем кровь и пытаемся отыскать клейма или штаммы для разных видов рака. Берем кровяные шарики и вставляем протеин в цепочки аминокислот, пользуясь ферментом трайпсина. А сам трайпсин, конечно, тоже протеин.

«Ну, разумеется», – с иронией подумал я, так ничего и не поняв.

– Мы разглядываем цепочки аминокислот, состоящие из протеинов, и смотрим – есть ли там особые клетки, характерные для рака. Проводим каждую цепочку через масс-спектрометры. – Она указала на продолговатый серый шкаф, показавшийся мне похожим на морозильник. – Он делает сравнительный анализ любой цепочки, и если там есть непривычные варианты, то, возможно, это штамм, который мы ищем.

Я был сбит с толку, но Джеффри, кажется, понял и энергично закивал головой. Он обошел спектрометр и осмотрел его со всех сторон.

– Рад, что мои налоги идут на столь нужные дела, – заметил он.

– Нет! Нет! Вы не правы, – запротестовала Марина. – Мы проводим наши исследования за счет добровольных пожертвований. Не беспокойтесь, нам хватает средств. Обществу ясно, что с раком нужно бороться. А государственная поддержка нам не требуется, и мы хотим, чтобы люди знали, как нам важна их помощь.

– Извините, – смутился Джеффри. – Беру свои слова назад.

Марина улыбнулась и достала из холодильника пластиковый пакет.

– Вот из этой мелочи, – продолжила она, мысленно вернувшись к сегодняшним событиям, – я хочу получить код ДНК. – Марина говорила немного суховато, в характерном академическом стиле. – Вам известно, что ДНК – «чертеж» для создания клеток, а протеины – кирпичи, из которых они строятся. Я назвала бы нити ДНК архитектурными планами, показывающими, как собранные вместе кирпичи образуют клеточные структуры.

– Значит, у людей с разными ДНК разные клеточные структуры? – спросил я.

– Абсолютно разные, – подтвердила она. – Из-за малейших изменений в архитектурных планах несходные ДНК создают людей с несходной наружностью. Почти все ДНК у каждого человека одни и те же, поэтому у нас одинаковые сорта клеток – мускулы, нервы, кожа и прочее. У всех людей два глаза и один нос. Лишь мельчайшие различия в кодах предопределяют наши особенности, вроде голубых или карих глаз, светлых, темных или рыжих волос, черной или белой кожи, высокого или маленького роста и так далее. Эти различия отчетливо видны у любого человека, и они позволяют нам получать коды ДНК, похожие на отпечатки пальцев, то есть уникальные. Марина воодушевилась, и я вновь убедился, как сильно она увлечена своей работой.

– Я могу использовать ограничительные ферменты, наподобие ЭКО К1, чтобы вырезать из этого образца нити ДНК и вставить их в полинуклеотиды. (Обычно мы их так называем.) Затем я кладу их в гелевую матрицу из агарозы, своего рода желе, – для электрофореза. Полинуклеотиды заряжены, а значит, способны мигрировать или двигаться в электрическом поле. От размера и формы каждого полинуклеотида зависит, далеко ли они продвинутся. Следует помнить, что гель действует, словно фильтр, и чем больше полинуклеотидов, тем короче дистанция их перемещения.

Джеффри по-прежнему кивал ей. А я нет.

– В гелевой матрице вы разделяете полинуклеотиды на разные группы. А потом запекаете матрицу на нитроцеллюлозной бумаге, и на месте этих групп проявляется постоянный образчик линий.

– Чем это может помочь? – осведомился я и тут же осознал, что задал не слишком умный вопрос. Что же, каждому свое. Позвольте мне хоть раз перепрыгнуть через барьеры в Эйнтри. Я соглашусь на самый жалкий и низкий прыжок.

– Если у любого человека своя, особая ДНК, то и образцы получатся различными. Когда речь идет о поимке преступника, говорят, что шанс обнаружить двух людей с одинаковыми образцами равен одному из 60 миллионов. Если только это не близнецы. Вот у них образцы сходные, поскольку ДНК практически одна и та же, и оттого их так трудно различить. Однако суд не воспримет мои опыты как вещественные доказательства. Закону требуются более жесткие системы для создания кодов, без каких-либо намеков на перекрестные соединения. А этот код с самого начала объединился с моей ДНК. Я должна буду продолжить эксперимент и получить только свою ДНК. Тогда мне удастся отделить мои линии и оставить один образец – нашего друга.

– Нашего друга? – изумленно переспросил Джеффри.

– Двери, – подсказал я.

– Двери? Какой двери? – Бедный Джеффри растерянно огляделся по сторонам.

– Или дверей, о которые расшиблась Марина.

– А… Да, нашего друга, двери. Хорошо. Точно сказано.

Я не был уверен, дошел ли до него смысл случившегося. Однако Джеффри явно понравилась обстановка, и он с удовольствием бродил по лаборатории, пока Марина работала. Затем она почесала щеку, выцарапав крохотные клетки, чтобы позднее получить код собственной ДНК.

– Полинуклеотиды будут мигрировать в гелевой матрице несколько часов, – заявила она. – И мы получим результаты на следующей неделе.

– А что они нам дадут? – Я все еще сомневался в пользе ее научных опытов.

– Сами по себе ничего, – отозвалась она. – Но если у нас появится больше образцов и один из них совпадет, то мы победим. И смело сможем утверждать – все верно, нам попался тот самый человек.

– А что я должен делать? Как по-твоему? Ходить вокруг да около и просить у каждого образец его ДНК? Разве это законно?

– Нет, строго говоря, незаконно, – не стала спорить она. – Акт о человеческих тканях признает незаконным получение образцов для определения кода ДНК без согласия доноров. – Марина взмахнула рукой, указав на свои рабочие материалы. – Все это технически незаконно. Но запомни, я ничего не говорила.

– И я тоже, – легкомысленно поддержал ее Джеффри. – Тайна врача и пациента, их конфиденциальные отношения. Неужели вы не знаете?


Марина и я поехали к себе на Эбури-стрит, а Джеффри вернулся домой в Хайгейт.

– Увидимся на будущей неделе, когда я сниму швы, – попрощался он, садясь в свою «Вольво». – Позаботься о своей девушке, Сид. Я пришлю тебе счет.

Он уже долгие годы не присылал мне счет.

Мы добрались до дома примерно в половине одиннадцатого. Слишком поздно для запланированного мной похода в ресторан.

– Вам пакет, мистер Холли, – сообщил мне ночной консьерж, когда мы вошли в подъезд. Дерек уже закончил свое дежурство.

Пакет оказался темным плотным конвертом размером семь на девять дюймов. На нем было крупными буквами написано – «Сиду Холли: собственноручно».

– Когда его принесли? – попытался я уточнить у консьержа.

– Минут пять назад, – ответил он. – К дому подъехало такси. Шофер сказал, что должен передать пакет и ему за это заплатили. А вы ждете посылку.

– Нет, – возразил я. – Никакой посылки я не ждал.

И открыл конверт. В нем был лишь один лист бумаги. Вырезка из номера «Памп» за понедельник. На ней были засняты Марина и я, гулявшие под руку. У этой копии имелись дополнения.

Я прочел подпись под фотографией, сделанную толстым красным фломастером: «Прослушайте сообщение. Кого-то могут сильно избить».

А лицо Марины было перечеркнуто большой красной буквой X.

Глава 10

В трудные времена каждый из нас мечтает об убежище. Я решил, что нам нужно поехать в Эйнсфорд.

Увидев вырезку из газеты, Марина страшно взволновалась. Она не сомневалась, что за нами следят, и я согласился с ней. Пока я звонил Чарлзу, она упаковывала несколько наших костюмов.

– Что, прямо сейчас? – недоуменно переспросил он. Чарлз был до того старомоден, что держал свой телефон на столе в коридоре. Я мог себе представить, как он поглядывает на массивные дедовские часы и они сообщают ему, что время довольно позднее, больше половины десятого, а значит, ему пора ложиться спать.

– Да, Чарлз. Именно сейчас.

– Какие же у тебя проблемы – физические или моральные? – Он меня слишком хорошо знал.

– И те, и другие. Всего понемногу, – ответил я. – Но дело не во мне, а в Марине.

– В Марине?

– Я же рассказывал вам о ней на прошлой неделе. Она голландка и очень хороша собой. Ну как, вспомнили?

– Смутно, – проговорил он.

Неужели он пытается вывести меня из равновесия? Я начал злиться.

– По-моему, все в порядке. Приезжайте, – неуверенно отозвался он.

Разве так приглашают? Наверное, ему не стоило звонить.

– Нет, Чарлз, мы не приедем. Простите за беспокойство.

– Но я тебя жду. – Теперь его голос звучал уже более решительно. – Этой голландской красавице понадобится отдельная комната или вы будете… вместе?

– Где ваша интуиция, Чарлз? – упрекнул его я. – На прошлой неделе я вам все рассказал. Мы будем вместе.

– А, верно. Тогда я подготовлю одну комнату. – Да.

Внезапно мысль об убежище показалась мне неудачной. Чарлз был весьма сдержанным и замкнутым человеком, и мне не хотелось злоупотреблять его гостеприимством. Да и вряд ли благоразумно привозить свою новую подружку в дом к бывшему тестю.

– Чарлз, все-таки будет лучше, если мы не приедем.

– Ерунда, – запротестовал он. – Повторяю, я тебя жду. И предвижу немало интересного. Надолго ли вы останетесь?

– Полагаю, что только на уик-энд.

– Видишь ли, Дженни и Энтони явятся в воскресенье, – предупредил он.

Наконец-то я понял причину его колебаний. Моя бывшая жена Дженни всегда приводила в замешательство своего отца. Во флоте он привык командовать, находиться в центре событий и контролировать происходящее, но дома из-за острого языка родной дочери иногда превращался в жалкое бормочущее существо. Одна мысль о ее неизбежном визите заставляла его нелепо суетиться.

– А когда именно в воскресенье? В какое время? – попробовал выяснить я.

– По-моему, к обеду. Лучше спроси у миссис Кросс. Она в курсе всех подробностей.

Миссис Кросс была его домоправительницей.

– К обеду нас уже не будет в Эйнсфорде.

Мы избежим сцены, которая, конечно, доставила бы Дженни удовольствие. Но теперь она сможет увидеть не мои увечья, а раны на лице моей девушки. Как это приятно, подумает она. Радостное зрелище для бывшей миссис Холли, ставшей леди Уингхем.

– Ладно. Хорошо. – Кажется, Чарлз тоже понял, что всем нужно обойтись без этой встречи.

– Мы подъедем к вам часа через полтора, – сообщил я. – Не закрывайте дверь черного входа, я запру ее, когда мы войдем. И не спускайтесь к воротам.

– Разумеется, я к ним спущусь. Будь осторожен и не гони сломя голову.

Как будто я когда-нибудь разгонялся по вечерам на шоссе. Неужели, если кто-то говорит «будь осторожен», люди и правда ведут машины медленнее обычного? Подозреваю, что нет.

Мы оставили в квартире зажженный свет и через служебный вход направились к гаражу. Марина улеглась на заднем сиденье и не поднималась, пока я проезжал по Эбури-стрит. Любой наблюдавший за мной решил бы, что я отправился один, и сделал бы вывод: Марине захотелось побыть дома.

Я проскочил два ряда светофоров с красным светом и трижды обогнул Гайд-парк, прежде чем убедился: никакой слежки за мной нет.

Я вел машину очень осторожно, добрался по шоссе М40 до Оксфорда, затем пересек сельские предместья близ Эйнсфорда и прибыл туда вскоре после полуночи. Марина перебралась на переднее сиденье рядом со мной и проспала почти всю дорогу, проснувшись лишь под конец путешествия от ежеминутной тряски в узких переулках и на горбатом мосту над каналом у подъезда к поселку.

– Потерпи, мой ангел, это в двух шагах, – сказал я, похлопав ее по колену своей искусственной рукой.

– Мой проклятый рот опять разболелся.

– Я дам тебе лекарство, как только мы приедем.

Чарлз не просто ждал нас у входа, он оказался одетым отнюдь не по-домашнему – в темно-синий блейзер и рубашку с галстуком. Никто не обвинил бы его в небрежной манере одеваться. Однажды Чарлза пригласили на званый обед в ресторан в честь его внучатых племянников. Официальность этого обеда состояла в том, что маленькие племянники пользовались ножами и вилками, а не ели со стола руками, и Чарлз чувствовал себя в «Пицца-Лэнд» довольно неуместно. Тем не менее он явился на обед в галстуке-бабочке. Ему было безразлично мнение окружающих. Уж лучше переусердствовать с костюмами, чем выглядеть неряшливо, утверждал он. Например, на обеды Королевского флота нужно приходить в смокинге, да и отправляясь в церковь, незачем надевать простой свитер.

Он двинулся нам навстречу, когда я притормозил перед особняком и начал тормошить Марину. Чарлза потрясло, что кто-то мог избить женщину, особенно такую красивую. Хотя в тот вечер ее лицо с распухшей нижней губой и потемневшими глазами совсем не выглядело красивым. Я знал, что утром вид у нее будет еще хуже.

– Это чудовищно, – произнес он. – Только трус способен ударить женщину.

Чарлз свято верил в рыцарские отношения. А то, что многие его идеалы были старомодны, его мало волновало. Какого он признался мне, что знакомые только и ждут от него старомодных высказываний и поступков – ведь он уже стар. К чему же их разочаровывать?

Чарлз нашел для Марины болеутоляющие и снотворные таблетки, и вскоре она легла в постель. А мы уединились в его маленькой гостиной и выпили виски.

– Надеюсь, я вас не потревожил, – начал я.

– Потревожил, – отозвался он. – Но я счастлив, что так случилось. Что у вас стряслось?

– Это долгая история.

– А нам предстоит долгая ночь.

– Вы помните день розыгрыша Золотого Кубка в Челтенхеме? – спросил я.

– Его трудно забыть.

– Хью Уокера убили за какие-то дела, связанные с махинациями на скачках. Но убийство – уж слишком сильная реакция на мелкое мошенничество с лошадьми. И, по-моему, причины куда серьезнее.

– Как ты можешь быть уверен, что убийство связано с махинациями на скачках? – усомнился Чарлз.

– Потому что Хью оставил перед смертью два сообщения на моем лондонском автоответчике и чистосердечно признался в них. Он опасался, что кто-то может его убить, если он не сделает все, как ему сказали.

– А я полагал, что Хью убил Билл Бартон за шашни с его женой.

Я удивленно поднял брови. Значит, до Чарлза дошли слухи из мира скачек, и он решил их озвучить.

– Мне так говорили, – добавил он, сознательно использовав этот характерный оборот.

– Видите ли, – пояснил я, – по-моему, убийство Хью Уокера было заранее подготовлено. А Билл Бартон не верил, как вы сейчас выразились, в шашни Хью с его женой. Не верил в них вплоть до первого забега в тот роковой день. Билл не мог каким-то чудом раздобыть себе оружие прямо из воздуха. Хью действительно оставил первое сообщение на моем автоответчике до того, как Биллу намекнули о любовной связи Уокера с его Кэйт. Нет, Хью вовсе не боялся, что его убьет Билл. Так что давайте отбросим удобный вывод об убийстве из ревности.

– Но я сам видел, как Бартон разозлился и устроил Уокеру скандал из-за победы Подсвечника.

– Нет, все было не так. Он разозлился, узнав, что сплетни верны и Кэйт уже давно изменяет ему с Хью.

– О, – Чарлз подошел к подносу с напитками и налил еще две полные рюмки виски. Нам и впрямь предстояла долгая ночь.

Я продолжил:

– И Билла Бартона тоже убили. Я в этом уверен. Все было замаскировано под самоубийство, но его убили.

– Но полиция сочла его гибель самоубийством, и так думает чуть ли не каждый на скачках.

– Я сделал максимум возможного, чтобы посеять сомнения в правдивости подобной теории. Вот почему избили Марину. А мне передали сообщение. Могу его процитировать: «Бросьте расследование. Не лезьте не в свое дело, перестаньте совать свой нос в обстоятельства гибели Хью и позвольте Биллу добровольно свести счеты с жизнью».

– Итак, дело закроют, а виновные останутся на свободе.

– Все правильно, – подтвердил я.

– Ну, а ты? – Что я?

– Ты намерен перестать совать свой нос в обстоятельства гибели Хью?

– Не знаю.

Я отпил большой глоток «Гленморанджи», отличного виски десятилетней давности, и дал возможность крепкой золотистой жидкости с легким трепетом заструиться по телу. Это была своего рода прелюдия к уютному теплу, которое вскоре проникнет в каждую клетку моего существа. Я понял, что целый день почти ничего не ел, а выпивка на пустой желудок – верный путь к похмелью. Но стоит ли беспокоиться?

– В прошлом никто не мог тебя остановить.

– Да, так было, – согласился я. – Но теперь все изменилось.

Избив Марину, они нарушили правила.

– Полагаю, что, избив тебя, они бы их не нарушили?

– Что же… да. Вы не ошиблись. Мне известно, какую боль я способен выдержать. Я привык себя контролировать, даже когда сам того не сознаю. – После короткой паузы я продолжил: – Вы помните время, когда я чуть не дрогнул от напора этой лавины зла? Когда меня и Чико приковали цепями в сарае и хотели содрать с нас кожу? Спалить заживо?

Он кивнул, Чарлз видел, как после травмы на ипподроме мне искалечили руку и я превратился в инвалида.

– Это сделали, решив остановить мои расследования. Во всяком случае, они думали, что я остановлюсь, отойду от дел и спрячусь в кусты. Оттого и предупредили. Но не поняли – я продолжу охоту за ними и приложу еще больше сил из-за их попыток мне помешать. Уверен – ничто, кроме убийства, меня не остановит, когда правда на моей стороне.

– Разве какой-то негодяй не угрожал сломать тебе правую руку, если ты не перестанешь его преследовать?

– Да. – Я вновь помедлил.

И вспомнил парализующий страх, абсолютный ужас, охвативший меня при мысли о потере второй руки. В какую бездну едва не рухнула тогда моя воля. Вспомнил, как я боролся, заново выстраивая свою жизнь и накапливая силы, необходимые для простого повседневного существования. Пот выступил у меня на лбу. Я слишком хорошо это помнил.

– Но ты и тогда не остановился.

«Нет, – подумал я, – хотя в тот момент был готов капитулировать и моя решимость ослабела».

– Мог бы, – прохрипел я. Мой язык, казалось, прилип к гортани.

– А несколько ударов по лицу тебя и подавно не остановят.

– Но по лицу ударили не меня. И не у меня сейчас болят ушибы.

Я принял решение, начал действовать, а больно стало другому человеку. Женщине, которую я люблю. Вот что я не могу пережить.

– Расстрел заложников не сломил волю участников французского движения Сопротивления. Они, как и прежде, убивали немцев, – многозначительно произнес Чарлз.

– Они бы прекратили борьбу, окажись в заложниках их близкие.

Мы легли спать после двух часов ночи. К тому времени объемистая бутылка была осушена до последней капли и я, неуспевший пообедать, заметно опьянел.

Проскользнув в кровать, я лег рядом с Мариной и поцеловал ее сонную. Как же я мог, зная о последствиях, подвергать опасности самое дорогое мне существо? Но мог ли я в то же время избежать риска? Внезапно, впервые после этого броска в неизвестность, я почувствовал себя уязвимым. Беззащитным перед синдромом угрозы. «Мы расправимся не с тобой, а с твоей девушкой». Что нас ждет в будущем? Как я смогу продолжать? Как мне действовать, если начну поминутно опасаться за Марину? А ведь «они» не оставят ее в покое.

Я мысленно прокручивал эту дилемму, но в голове у меня шумело от виски. Никакого решения я не принял и наконец погрузился в тяжелый сон.


Неудивительно, что проснулся я с головной болью. Моя вина и ничья больше.

Да и от вида Марины голова тоже могла разболеться. Как я и предполагал, ее лицо выглядело хуже, чем прошлым вечером. И при дневном свете с этим ничего нельзя было поделать.

У гигантской панды белые глаза на черной морде. А у Марины все оказалось наоборот. Однако кожа вокруг ее глаз не только потемнела, но пожелтела и покраснела. Ее левый глаз налился кровью, а пластырь над швом у брови придавал лицу зловещее выражение. Она походила на беженку из фильма ужасов. Но ее раны были настоящими, а не мастерской работой гримера на киносъемке.

Марина села на кровати и посмотрела в зеркало в распахнутой двери гардероба, повернутой как раз под нужным углом.

– Как ты себя чувствуешь? – попытался выяснить я.

– Почти так же, как выгляжу. – Она обернулась ко мне и криво усмехнулась.

«Вот она, моя девушка», – подумал я и нежно поцеловал ее в щеку. Мы разбудили Чарлза к завтраку и застали на кухне готовившую миссис Кросс.

– Доброе утро, мистер Холли. – Я так и не сумел убедить ее называть меня Сидом.

– Доброе утро, миссис Кросс, – поздоровался я. – Позвольте представить вам Марину ван дер Меер.

– О, моя милая, что с вашим лицом! Марина улыбнулась ей:

– Все в порядке, и с каждым днем будет лучше и лучше. Это дорожная авария.

– О, – повторила миссис Кросс. – Чай уже готов. Вы не откажетесь?

– Благодарю вас. Я с удовольствием выпью.

Я предпочел кофе, а миссис Кросс, по обыкновению, подала мне тосты с мармеладом.

Чарлз появился на кухне в халате и тапочках, сел за продолговатый кухонный стол и потер покрасневшие глаза.

– Когда я был гардемарином, то мог пить всю ночь и проснуться в шесть утра свежим и полным сил. Что же со мной сделали годы?

– Доброе утро, Чарлз, – приветствовал его я.

– Доброе утро, – ворчливо откликнулся он. – Ну почему я позволил тебе споить мне ночью полбутылки? – Он повернулся к Марине: – Как вам спалось, моя дорогая?

– Наверное, лучше, чем вам обоим. – Она улыбнулась ему и, кажется, смогла его приободрить.

– Доброе утро, миссис Кросс, – поздоровался Чарлз. – Мне, пожалуйста, черный кофе и тост с хорошей порцией мяса.

– С «Алка-Зельцер» или без? – поинтересовался я.

– Без него я не справлюсь с этим шумом в голове. Какое-то время мы завтракали молча. Чарлз перелистал субботние газеты.

– Тут пишут, – заявил он, ткнув в статью кусочком тоста, – что англичане превращаются в нацию игроков. И утверждают, будто свыше девяти миллионов людей в нашей стране регулярно играют по Интернету. Немыслимо. – Он отпил несколько глотков кофе. – А также говорят, что покер он-лайн становится самой распространенной формой игры. Какой же это покер он-лайн, если в него играют дома?

– В него играют на своих компьютерах, – пояснил я. – Вы присоединяетесь к столу для покера вместе с другими пользователями.

– На компьютерах? И ты можешь увидеть их лица?

– Нет, я только знаю имена, да и они, как правило, уменьшительные или просто клички. Вы даже понятия не имеете, с кем вступили в игру.

– Это бред, – возмутился Чарлз. – Вся суть покера в том, что вы видите глаза других игроков. Как же вы будете блефовать, не зная, с кем играете?

– Цифры на мониторе, должно быть, делают игру особенно привлекательной, – предположила Марина.

– А как выяснить, что игроки не мошенничают, если не видишь сданных карт? – продолжал недоумевать Чарлз.

– Карты сдает компьютер, – ответил я, – а значит, игроки не могут мошенничать.

И тут же подумал: а что, если мошенничает сам компьютер? Игрок только считает, будто он играет с другими, а те, подобно ему, получают информацию со своих компьютеров? Что, если в веб-сайте есть место или два за каждым столом для игры с посетителями? Что, если веб-сайт способен подделывать результаты? Лишь чуть-чуть, на какую-то долю, чтобы игроки ничего не обнаружили. Но вполне достаточно для победы новых игроков. Пока они не попадутся на крючок. Это испытанная и проверенная формула – сбывать кокаин, постепенно превращая его пользователей в наркоманов, а затем провести их за нос. Так оно и происходило.

Я читал, что в Великобритании не менее четверти миллиона азартных игроков. Ресурсы, необходимые для подпитки непобедимой привычки, возрастают в прямой пропорции, но со временем делается ясно – эти ресурсы начинают истощаться. И в результате необеспеченные ресурсы подкармливают ненасытный аппетит. Чем-то приходится жертвовать, обычно стилем жизни, честностью и самоуважением. Их выбрасывают «из окна» в бесконечной гонке за следующей мошеннической операцией. Возможно, пристрастие к игре отличается от алкогольной и наркотической зависимости и не столь вредно для здоровья, но в долгосрочной перспективе оно, как и все подобные привычки, воздействует достаточно разрушительно.

– Это по-прежнему кажется мне бредом, – заявил Чарлз. – Половина удовольствия от игры в покер – в болтовне игроков.

– Разница в том, Чарлз, – заметил я, – что вы не играете в покер там, где победа и проигрыш хоть сколько-нибудь важны. Вам просто нравится сидеть с приятелями, а покер лишь предлог для ваших встреч. Но в покере он-лайн иные установки, это игра для одиноких, и в ней выигрыш и поражение означают все на свете, играете ли вы для забавы или всерьез.

– Ну, это не для меня, – отмахнулся он и продолжил чтение газеты.

– Ты не против, если я сейчас отправлюсь на скачки в Ньюбери? – полюбопытствовал я у Марины.

– Да, отлично, поезжай, но будь осторожен, – предупредила меня она. – А я останусь здесь и отдохну. Я не стесню вас, Чарлз?

– Нет, что вы, я буду очень рад. И тоже посижу дома, а за скачками мы сможем пронаблюдать по телевизору.

У Марины вытянулось лицо, и я понял, что в ее планы отнюдь не входило «наблюдение за скачками по телевизору», но из вежливости она никак не могла об этом сказать.


После завтрака я позвонил в отделение полиции Челтенхема и попросил позвать главного инспектора Карлисла.

– Извините, – ответили мне, – в настоящий момент с ним нельзя связаться. Не трудно ли вам оставить сообщение?

– А когда я смогу с ним побеседовать? – осведомился я. Они не знали. – Он на дежурстве?

– Да, на дежурстве, но все равно недоступен.

Могут ли они передать ему просьбу, когда он вернется? Да, они передадут.

– Хорошо, – сказал я. – Пусть он перезвонит Сиду Холли. Мой номер у него имелся, но на всякий случай я снова продиктовал его им.

Он позвонил мне минут через пять, если не меньше.

Добрая старая челтенхемская полиция.

– Я еще вчера хотел с вами созвониться, – проговорил он, – но у нас тут обострилась ситуация.

– Заняты поимкой злодеев? – беспечно поинтересовался я.

– Хорошо бы, – мрачно откликнулся он. – Нет, все куда хуже. Вы не слышали сегодняшние новости?

– Нет.

– Так вот, в Глочестере неделю назад пропала маленькая девочка, и ее только что нашли мертвой. Точнее, полиция обнаружила детский труп, и, очевидно, это она. Мы ждем официального опознания, хотя особых сомнений у нас нет. Бедная малышка. Мне неизвестна причина смерти, но, должно быть, это убийство. Как же могли такое сделать с десятилетним ребенком? Мне от одной мысли дурно становится.

– Извините, – растерянно произнес я. Похоже, он отвратительно провел это субботнее утро.

– Я ненавижу свою работу, когда речь идет о детях. И рад, что такие случаи редки. Всего третий за двадцать пять лет моей службы.

– А что вы собирались сообщить мне вчера по телефону? – спросил я.

– Судмедэксперты получили результаты. Да, это то самое оружие, из которого был убит Уокер. И Бартон явно стрелял из него в день своей смерти. На его руках остались следы пороха. И на рукаве тоже.

«О черт», – подумал я.

– И вы верите, что это было самоубийство?

– В Теймз Валли все согласны с таким мнением, у них полное единодушие. Но пусть решает следователь.

– Разве вам не кажется странным, что оружие по-прежнему было у него в руке? Оно непременно должно было выпасть, когда он выстрелил, не так ли?

– В случаях самоубийства человек нередко крепко сжимает оружие и оно не падает. Нечто вроде рефлекса. После смерти пальцы трудно бывает расцепить. Инспектор Джонсон признался, что не без усилий вырвал оружие из руки Бартона. Посмертное окоченение и все такое.

Он поделился со мной множеством информации. Ее было даже больше, чем мне нужно.

– Вы продолжаете расследовать обстоятельства смерти Хью Уокера? – осведомился я.

– Мы сейчас ждем дознания.

Я понял, что его слова означают «нет».

– А как насчет того, что Билл Бартон был уже мертв, когда выстрелил из оружия? – решил выяснить я.

– Что вы имеете в виду? – изумился Карлисл. – Как он мог выстрелить, если был уже мертв?

– Предположим, вы хотите замаскировать убийство под самоубийство. Сначала вы стреляете Биллу в рот. Потом вкладываете оружие в его мертвую руку и снова нажимаете спусковой крючок, в этот раз его пальцем. Все, цель достигнута. На руке повсюду видны следы пороха, и никто не сомневается в самоубийстве.

– Но из револьвера был произведен лишь один выстрел.

– Откуда вы знаете? – поинтересовался я.

– Согласно Джонсону, в цилиндре был только один использованный патрон.

– Убийца мог заменить пустые патроны новыми.

– Тогда отчего же не нашли вторую пулю? – задал резонный вопрос Карлисл.

– Возможно, инспектор Джонсон ее как следует и не искал.

Глава 11

Приехав на скачки в Ньюбери. я то и дело оборачивался по сторонам и вновь расспрашивал о Хью Уокере и Билле Бартоне. Одно дело – обсуждать проблему с Карлислом, но продолжать подвергать сомнению теорию всепоглощающего чувства вины, приведшего к самоубийству, здесь, на ипподроме, могло оказаться опрометчивым и опасным. Особенно после короткого сообщения, направленного Марине прошлым вечером. Я помахал искусственной рукой привратнику, который взмахнул мне в ответ своей и пропустил как старого знакомого. Потом я припарковался на стоянке для тренеров и жокеев.

Рядом с моей машиной остановился огромный «Ягуар», и из него выбрался Эндрю Вудвард.

– Хэлло, Сид, – поздоровался он. – Как дела?

– Спасибо, мистер Вудвард. Отлично. – Я никогда не называл его Эндрю.

– Мне сказали, что я могу с тобой проконсультироваться.

– О чем? – спросил я.

– О рекомендации. Я принимаю в свою конюшню второго ассистента. Для одного у меня сейчас слишком много лошадей.

Я вспомнил, что Джонни Энстон забрал у Билла своих. Другие владельцы, наверное, последовали его примеру.

– Что я могу для вас сделать?

– Чуть ли не каждый советует мне проверять полученные рекомендации у Сида Холли. – Судя по его тону, он был с этим не согласен. – Я и сам неплохо разбираюсь в людях, но уж если ты здесь, то, будь добр, подтверди мне одну характеристику.

– Какую?

– Поделись своим мнением о кандидате, которого я выбрал.

– Охотно вам сообщу, если мне о нем что-нибудь станет известно.

– Точнее, о ней. Девушку зовут Джульет Бёрнс. Она работала у Бартона.

– Я с ней знаком, – откликнулся я. «Недолго же она искала работу», – мелькнуло у меня в голове.

– Ну и что ты о ней думаешь?

– Я ее не слишком хорошо знаю, но был дружен с ее отцом и видел ее еще ребенком. А в последнее время раза два встречался с нею у Бартона. – Я не стал говорить ему, что одна встреча произошла сразу после того, как Джульет обнаружила своего шефа со снесенной выстрелом половиной головы. И вспомнил вечер, когда она обходила стойла. – Кажется, она хорошо управляется с лошадьми. Но, если хотите, я подробнее проверю ее рекомендацию.

– Так я и знал, что потеряю время даром. И зачем только я к тебе обратился? Любой человек из мира скачек мог бы мне это сообщить, – злобно ухмыльнулся он. – Не понимаю, что в тебе находят люди. По-моему, ты просто бывший жокей.

Он повернулся и отошел.

– Мне тоже кое-что известно! – выкрикнул я ему вслед. – Две ваши знакомые дамы – владелицы лошадей – платят вам немалые деньги, совсем не тренерские, за использование их имен для рекламы вашей конюшни.

Он остановился и неторопливо оглянулся на меня.

– Это чушь, – заявил Вудвард.

– Вы и сами являетесь владельцем лошадей.

В этом не было ничего незаконного, просто небольшой обман игроков, делавших ставки. Однако Жокей-клуб не одобрял подобную практику. Я знал и о его романе с одной из упомянутых дам.

– Ты строишь предположения, и не более того. Никаких доказательств у тебя нет, – жестко отрезал он.

– Уж как вам нравится.

– Где это ты пронюхал?

– Повторяю, мне о вас кое-что известно. – Я умолчал о своем откровенном разговоре со второй владелицей лошадей. С нею у него не было романа, и она выдала мне эти обрывки информации из ревности к сопернице.

– А кто еще об этом знает? – насторожился он.

– Никто, – ответил я. – Пока что.

– Ну и держи свой проклятый язык за зубами. Слышишь меня, а не то пожалеешь. – Вудвард опять повернулся и зашагал ко входу на ипподром.

«Черт, – подумал я. – Почему я нарвался на оскорбление? Конечно, пустяк, но противно. И почему стал доказывать ему, что я не просто бывший жокей? Отчего нажил себе нового врага, когда мне так нужны друзья и без них расследование топчется на месте? Это было глупо, очень глупо».

Настроение сразу испортилось, я старательно избегал столкновений с Эндрю Вудвардом и никому не упоминал ни о Хью Уокере, ни о Билле Бартоне. Даже погода вступила в заговор с силами зла, усугубив мое уныние. Ясное свежее утро сменилось холодным сырым полуднем, а я не взял с собой пальто. Оставил его в Лондоне из-за спешных сборов прошлым вечером.

Вудвард выиграл в большом заезде. При вручении приза он с сияющим видом стоял под дождем. Это был приз одного из не плативших ему владельцев, у которого хватило ума не присутствовать на скачках.

Он сиял до тех пор, пока не заметил, что я за ним слежу. В тот момент я забыл об осторожности и оказался на виду. Вудвард мрачнел с каждой секундой и не скрывал своей неприязни ко мне.

Я попробовал отвлечься и представил себе, как тайком выдергиваю какой-то волосок Вудварда для проверки его ДНК. Однако жалкие кустики волос остались лишь на его макушке, плотно прикрытой коричневой фетровой шляпой. Да, до них не доберешься, у меня ничего не получится. Вообще-то Марина легкомысленно отнеслась к поставленной задаче, решив, что я без труда добуду необходимые частицы.

Я скрылся из его поля зрения и обнаружил, что приблизился к ступенькам весовой, а рядом со мной стоит Питер Энстон в бриджах и высоких ботинках.

– Хэлло, Питер, – поздоровался я. – Вижу, вы готовы к заезду.

– Привет, Сид. Да, и наконец-то поскачу не на букашке. Сегодня у меня отличный быстроногий конь по кличке Роадтрейн. Он так и рассекает пространство.

– Желаю удачи.

– Спасибо. – Он повернулся, собираясь войти в теплую комнату.

– Питер, – окликнул его я. – Вы не в курсе, долго ли ваш отец был директором «Давайте сделаем ставки»-лимитед?

Я уже выяснил ответ на свой вопрос, ознакомившись с веб-сайтом «Компани'з Хаус», но хотел убедиться, что Питеру известно об этой связи.

– Много лет, – не задумываясь, сказал он. – Папа помог Джорджу основать компанию. И сразу стал ее директором. Не исполнительным.

– И он знал Джорджа еще до основания компании?

– Естественно. Мы знаем Джорджа всю жизнь. Простите, Сид. Я должен бежать.

Он спустился по ступенькам и исчез в раздевалке – святая святых, куда меня больше не пускали.

Итак, Джонни Энстон и Джордж Логис, он же Кларенс Логистейн, – старые знакомые. Любопытно, где же они встретились?

Я отправился на поиски Падди О'Фитча. Если кому-нибудь на ипподроме и было известно об этих тесных контактах, то, конечно, ему.

– Привет, Падди. – Я нашел его в баре под Беркшир Стэнд.

– Здорово, Сид, старый хрыч. Не хочешь кружку «Гиннесса»?

– Я пить не буду, но полагаю, что ты не откажешься.

Заказав ему пинту черного пива, я ограничился стаканом диетической колы. В мире скачек существовало неписаное правило: если я желал получить информацию, то должен был потратиться хотя бы на выпивку.

Он сделал большой глоток, отдышался и протер рукавом свои кремово-белые усы.

– Давай, Сид, выкладывай. За кем ты охотишься? – усмехнулся Падди.

– За Джонни Энстоном.

– А, за добрым лордом, – отозвался он. – Вы что же, не поладили?

– Нет. По правде сказать, я с ним недавно завтракал.

– Надо же, – удивился Падди. – И он заплатил?

– Разумеется. Мы обсуждали деловые проблемы.

– И чьи это были дела?

– Успокойся, не твои, – с улыбкой проговорил я.

– Продолжай, Сид, – подбодрил меня Падди. – Ты же знаешь, я умею молчать. Не человек, а настоящий тайник.

«Скорее настоящий болтун», – подумал я. Падди было известно буквально все об ипподромах, заездах и людях из мира скачек, но ему нравилось разглашать эти сведения другим, и он охотно делился маленькими секретами с любыми слушателями. Отнюдь не по злому умыслу, просто Падди не понимал, как можно хранить тайны.

– И еще я хотел бы выяснить побольше о Джордже Логисе.

– А, – повторил он. – О молодом Логисе. По-моему, он не человек, а ходячий калькулятор. Но толковый парень, очень толковый.

– Что может связывать Джорджа Логиса и Джонни Энстона? – спросил я.

– Это допрос?

– Но ты-то знаешь.

– Оставь их в покое, Сид. Задай мне другой вопрос, позаковыристее. А то уж больно просто.

– Не увиливай, Падди. Отвечай.

– Это компьютерная игра «Давайте сделаем ставки». – Он широко улыбнулся и понял, что произвел на меня впечатление.

Когда Падди осушил пинту, в его манерах появилось самодовольство.

– Хочешь еще? – осведомился я.

– Само собой, – оживился он. – Сегодня я не за рулем. Надо отметить нашу встречу и поднять настроение.

Я заказал ему очередную пинту «Гиннесса», а себе очередную колу. Ведь я-то был за рулем.

– Ну и зачем тебе понадобились добрый лорд и молодой Логис? – небрежно проронил он, попробовав новую пинту.

– Не в силах догадаться, где и когда они впервые встретились, – ответил я.

– Энстон помог Логису открыть компанию и раскрутить дело. Уже давно. Лет семь или восемь назад. Очевидно, он вложил какие-то деньги, так сказать, стартовый капитал, и стал ее директором. Думаю, он и до сих пор им является.

Я кивнул; ничего нового, эту информацию я уже почерпнул на сайте «Компани'з Хаус».

– Но как Джорджу Логису удалось с ним сблизиться и почему лорд согласился его поддержать?

– Куда ты клонишь? – Падди насмешливо посмотрел на меня. – Они что, герои твоего теперешнего расследования? И речь идет об афере?

– Нет, ничего подобного. Мне просто любопытно. Я видел их вдвоем в Челтенхеме и решил: вот странная пара.

– Оба чертовски жестоки и ни перед чем не остановятся, если хочешь знать мое мнение, – заметил он.

– Выходит, тебе неизвестно, каким образом они познакомились?

– Я этого не говорил. – Падди снова улыбнулся. – Ходят слухи, что сперва с Логисом подружился Питер Энстон и представил его своему палаше. А вот где с ним встретился Питер, я понятия не имею.

– Да, интересно. – Я постарался сделать вид, будто мне это нисколько не интересно, и допил свою колу. – Спасибо, Падди. Ну как, мы увидимся в Эйнтри?

– Несомненно. Не могу же я пропустить Национальный розыгрыш.

– Тогда до встречи. Пока. – Я повернулся, двинувшись к выходу из бара.

– Это все, что ты хотел узнать? – удивился он. – И считаешь, что мои сведения стоят пару «Гиннессов»?

– Нельзя же так точно отмерять каждую фразу, – усмехнулся я. – Может быть, мне просто захотелось купить приятелю пару кружек. По старой дружбе.

– Не валяй дурака, – засмеялся он.


Остаток дня я слонялся по ипподрому, пытаясь не попадаться на глаза Эндрю Вудварду. Увидел в программе скачек, что его жокей выступит в последнем заезде, и понял: мне нельзя здесь задерживаться. Иначе я сразу после скачек окажусь рядом с ним на автостоянке. И лишь понадеялся, что он еще какое-то время будет расседлывать свою лошадь.

Роадтрейн, жеребец Питера Энстона, «не букашка, а вихрь, рассекающий пространство», выиграл на десятом отрезке, проскакав галопом. Я поглядел на оплаченную информацию, Роадтрейн стартовал с преимуществом десять к одному в забеге вместе с пятью лошадьми. И если от этого в комнате стюардов не зазвенели колокола тревоги, то больше ничего не случится.

Ждать окончания скачек мне не хотелось, и я стал пробираться сквозь толпу к выходу. Передо мной опять замаячила спина Падди О'Фитча. Он нетвердо держался на ногах.

– Снова здравствуй, Падди, – сказал я. – С тобой все в порядке?

– Уж будь уверен, – невнятно пробурчал он. – Но, по-моему, я немного перебрал. А все ты виноват, вливая мне прямо в глотку.

Падди зашатался и ухватился за железную изгородь.

– Со мной все будет отлично, как только подъедет машина. – Он обернулся, уставившись на болельщиков, следовавших за нами к автостоянке.

– Кто же тебя подвезет? – полюбопытствовал я.

– Крис Бишер. Мы соседи.

– Неужели? – Я задумался. – В таком случае я тебя здесь оставлю. – Я не желал видеть Криса Бишера ни сегодня, ни в какой-либо иной день.

– Ладно. – Падди прислонился к изгороди и чуть пригнулся.

Я попрощался с ним, рассеянно взглянув на приближающихся зрителей. За Падди можно было не беспокоиться.

Вернувшись в Эйнсфорд, я обрадовался – за день состояние Марины заметно улучшилось. Однако синяки под ее глазами сделались еще отчетливее, чем утром. Она и Чарлз сидели в маленькой гостиной и пили вино.

Я улыбнулся и поцеловал Марину.

– Это лишь маленькая разминка перед моим переодеванием к обеду, – пояснил Чарлз и, взмахнув рукой, указал на шкафчик с винами и виски.

Я налил себе немного скотча, щедро разбавив его водой. Сегодня вечером никакие крепкие напитки мне не понадобятся.

– Ты хорошо провел день? – поинтересовалась Марина.

– По правде говоря, нет. И недоволен собой, – признался я. – Поссорился с тренером из-за пустяка. Он тяжелый, малоприятный человек, но мог бы остаться моим другом. Вдобавок я промерз на ипподроме и чувствовал себя хуже некуда. А как ты?

– Лучше бы ты спросил не обо мне, а о нас. Так вот, мы подружились. – Она и Чарлз лукаво засмеялись.

– Вы похожи на заговорщиков, – недоуменно откликнулся я.

– Мы обсуждали события прошлого вечера, – сообщил Чарлз.

– Нападение? – попытался уточнить я.

– Да, – подтвердила Марина. – А еще говорили о том, как ты за меня боишься.

Я посмотрел на Чарлза, но он, кажется, и не обратил внимания на мой пристальный взгляд.

– Знаешь, твоя Марина – очаровательная девушка. По-моему, я снова влюбился.

– Вы слишком стары, – заявил я.

– Сид! – возмутилась Марина. – Как это некрасиво. Думаю, ты просто ревнуешь.

– Ерунда, – огрызнулся я. Но она сказала правду. Я ревновал, хотя и не в том смысле, как решила Марина. Я ревновал не к Чарлзу, который ею увлекся, а скорее наоборот. Чарлз был моим другом, моим наставником. Он, словно тетушка или дядюшка, долгие годы выручал меня в отчаянных ситуациях. Я чувствовал, что никто не должен знать о наших разговорах. Нет, я вовсе не желал хранить от Марины какие-то тайны. Просто мне хотелось откровенничать с ней без посредников. И с Чарлзом тоже.

Я покачал головой, пожалев об этой глупой вспышке. Рядом сидели два самых дорогих мне человека. Почему же меня задело, что они понравились друг другу? И почему я с такой неприязнью отнесся к их разговору в мое отсутствие? Хватит, стал убеждать я себя, они взрослые люди, и я не вправе им что-либо запрещать. Нельзя быть подобным дураком. Но не прислушался к своим словам.

– Ну и к какому выводу вы пришли? – снисходительно осведомился я и тут же поморщился от этой самодовольной интонации. – Простите, – смутился я. – Сам не знаю, откуда у меня взялся такой нелепый тон.

Марина пристально поглядела на меня. Обычно она легко разгадывала мои мысли и читала их, точно книгу. Я не сомневался, что загнанные вглубь размышления и сейчас пролетели по эфиру между нами.

– Ни к какому выводу мы не пришли, – ответила она. – Это сделаешь ты.

Она говорила мягко и успокоительно. Я догадался – ей понятно, что произошло в последние минуты. И моя реакция ее совершенно не расстроила. Марина улыбнулась мне, и я ощутил себя полным идиотом.

– Все в порядке, – сказала она.

– Что в порядке? – изумленно переспросил Чарлз.

– Все, – повторил я вслед за ней и поднялся. – Налить вам еще рюмочку?

– Да, спасибо.

Я наполнил его рюмку новой порцией виски, плеснул туда воду «Мальверн», и он с удовлетворенным видом откинулся на спинку стула.

– Ты тоже хочешь, моя дорогая? – обратился я к Марине.

– Чуть-чуть.

Я посмотрел ей в глаза и с чувством произнес:

– Как же я тебя люблю.

– А я люблю тебя еще больше, – отозвалась она. И, правда, у нас все было в порядке.


Миссис Кросс подала нам на закуску копченую семгу и вафли с крем-сыром, а главным блюдом обеда стала говяжья запеканка. Вафли оказались маленькими, я съел их в один присест, не разрезая на куски, и безмолвно поблагодарил дорогую, заботливую миссис Кросс. Она всегда входила в мое положение, сознавая, что за столом у меня могут возникнуть проблемы с солидными порциями. Марина приготовила рис, и мы, как подобает, пообедали в столовой, за столом с серебряными ложками и вилками и хрустальными бокалами. Я ни разу не видел, чтобы Чарлз держал тарелку на коленях.

– И о чем же вы сегодня говорили? – повторил я свой вопрос, пока мы доедали запеканку.

– Прости, если нарушил тайный уговор, но я рассказал Марине о нашем ночном споре. Ты его, конечно, помнишь? О том, что могло бы остановить твои расследования. – Меня удивила проницательность Чарлза, ведь ночью я решил, что он быстро опьянел и до него не дошла суть моих колебаний. Мой очередной промах. Он не дослужился бы до адмиральского чина без чуткости к нюансам.

– Насколько я понимаю, – начала Марина, – у тебя сложилась определенная репутация, и негодяи знают: если они тебя изобьют, ты не перестанешь расследовать их аферы. Совсем наоборот. Чем сильнее будут их удары, тем бескомпромисснее ты продолжишь борьбу.

– Да, нечто в этом роде, – подтвердил я. Для посторонних слова Марины могли прозвучать неправдоподобно, но она ничего не преувеличивала.

– А значит, у тебя есть один-единственный выход: не сдаваться, даже если на тебя нападут. Только так ты сумеешь защититься. И пусть твои потенциальные противники не беспокоятся, они тебя все равно не остановят, а им же придется хуже.

– Верно, – вновь согласился я. – Но их нужно как следует отдубасить, чтобы они наконец осознали это. Так уже случалось, и не раз, не помню сколько, боюсь сбиться со счета.

– Но теперь кто-то избил меня, и ты засомневался, стоит ли продолжать расспрашивать об убийствах. Я не ошиблась?

– Нет, не ошиблась.

– Потому что напавший пригрозил мне и прислал эту вырезку из газеты?

– Да.

– Отчего же ты считаешь, будто я не стремлюсь к такой же защите? Если ты прекратишь расследование из-за того, что этот подонок дважды ударил меня по лицу, то я в тебе разочаруюсь. Поверь мне, всякий раз, когда кто-нибудь захочет вывести тебя из игры, пойдут новые черные полосы – «избей Марину».

– Знаешь, она права, – поддержал ее Чарлз. – То же может произойти и со мной. Если они не «изобьют Марину», то «накостыляют Чарлзу». Мой тебе совет, не бойся и действуй. Зачем нам подобное бремя? И наша любовь к тебе, да, наша любовь к тебе – вовсе не причина для страха. Ты нужен нам, какой ты есть – азартный, рисковый. Мы тебя от этого не разлюбим. Есть ли тут смысл? Ни малейшего.

Я не смог им возразить.

– Так что забудь о всякой ерунде и веди себя как прежде, Сид Холл и. Задавай вопросы о смерти своих друзей. – Чарлз заговорил в присущем ему командном стиле. – Помоги им, или, точнее, их семьям. Давай, продолжай.

– И если меня опять изобьют, – добавила Марина, – то у тебя прибавятся основания для борьбы. Я тоже хочу завоевать репутацию.

– Да и я бы от нее не отказался, – присоединился к ней Чарлз. – Позвольте мне произнести тост. – Он поднял свой бокал с кларетом. – Класть я хотел на всех этих ублюдков!

Мы дружно рассмеялись. Чарлз никогда не употреблял нецензурных выражений, и, разумеется, я не слышал их от него в присутствии дамы.

– «Класть мы хотели на всех этих ублюдков!» – точно эхо, подхватили мы.


Я уснул сном оправданного в суде. Глубоким, освежающим сном без сновидений.

Мы легли спать довольно рано, но перед этим продолжили беседу за кофе. А Чарлз подлил себе бренди.

– Ну и что ты намерен делать? – поинтересовался он, уткнувшись носом в широкий фужер и вдохнув в легкие алкогольные пары.

– А вы, контролеры моей жизни, вы-то что предлагаете? – усмехнулся я.

– Видишь ли, – откликнулась Марина, – уж если мы решили пропускать мимо ушей угрозы и предупреждения, чтобы ты не расследовал гибель твоих приятелей, то, по-моему, тебе стоит взять колокольчик, пройтись по городу и звонить в него на всех углах. Ты должен кричать об этих убийствах. А полумеры ничему не помогут. Ступай, шуми и скандаль. Покажи ублюдкам, кто здесь хозяин.

– Хорошая мысль, – поддакнул ей Чарлз.

– С ней я и засну, – пообещал я. Так оно и вышло.

Утром я поднялся с новыми силами. Даже солнце после нескольких хмурых дней ярко засияло на небе, вторя моему оптимизму. Я стоял у окна и глядел на холмистые окрестности Оксфордшира, освещенные его лучами.

Напомню, что вырос я в Ливерпуле, где мать воспитала меня типичным городским мальчиком. Я играл в футбол на улице, поодаль от нашего муниципального дома, и ходил в школу в конце дороги. В двенадцать лет я впервые увидел корову, и меня поразила форма и огромные размеры ее вымени. До этого мне казалось, что молоко появляется из бутылок, а не от надоенных коров, яблоки лежат в ящиках овощных магазинов, а не растут на деревьях. И одна мысль о том, что свиные отбивные некогда были гулявшей и хрюкавшей свиньей, вызывала у меня хохот.

В жокейские годы я жил сначала в Ньюмаркете и работал там помощником жокея, а затем обосновался близ Ламбурна. В ту пору мой вес уже превысил норму, необходимую для скачек по ровной местности, и я переключился на «прыжки», то есть на бег с барьерами. Мне стал нравиться сельский образ жизни, но после катастрофы с искалеченной рукой я переселился в Лондон и вскоре привык к столичным ритмам. Они мысленно возвращали меня в детство с его комфортом, асфальтированными улицами и зданиями из кирпича и бетона. Как-никак знакомое окружение.

Но инцидент с Мариной опять заставил меня задуматься о переменах. Не вернуться ли в эти спокойные края с их деревьями, взгорьями и извилистыми ручьями? По крайней мере, там можно избавиться от стрессов, слушать пение зябликов, примостившихся на ветвях сада, или наблюдать, как возле ограды расцветают персиковые деревья. «Быть в Англии сейчас, когда настал апрель» – Браунинг и правда знал, о чем он говорил.

Марина крепко спала, и я не осмелился ее будить. Сон – лучшее лекарство для телесных недугов.

Спокойно, не торопясь, одевшись, я приладил искусственную руку, заменил вышедшую из строя батарейку только что заряженной, выскользнул из спальни и спустился по лестнице. Мне хотелось остаться одному и поразмышлять, бродя по поселку, чтобы «зарядить» и свое серое вещество.

Миссис Кросс уже хлопотала на кухне, убирая остатки позднего обеда и готовя завтрак.

– Доброе утро, миссис Кросс, – весело поздоровался я.

– Доброе утро, мистер Холли, – ответила она. – И к тому же оно приятное, сами видите, какое яркое солнце.

– Да, вижу. Я собираюсь прогуляться по поселку и вернусь примерно через полчаса.

– Отлично, – сказала она. – Я как раз успею приготовить завтрак к вашему приходу.

– Спасибо. – Я отпер засов двери черного хода. – Кстати, миссис Кросс, Марина и я уедем сегодня, сразу после ланча.

«До появления бывшей миссис Холли», – подумал я, но благоразумно умолчал об этом.

– Как вам угодно, сэр.

– Я хочу, чтобы вы называли меня Сидом.

– Постараюсь, сэр. – Она никогда не изменится, и я понял, что именно потому мне так нравится миссис Кросс.


Эйнсфорд был мирным поселком в заповедном Оксфордшире, к которому начали подступать кварталы мегаполиса. Юг Англии вообще слишком быстро превращался в пригород с тысячами коробок высотных зданий и гербовыми марками садов, раскинувшихся около каждого городка. Зеленый пояс сделал доброе дело, сдержав экспансию ненасытного городского брюха, но в нынешнем состоянии этот пояс вскоре либо покроется дырами, либо разорвется на части.

Однако перемены пока что не затронули Эйнсфорд, и он сохранил свой сложившийся за десятилетия облик. Каменные коттеджи окружали Норманнский собор, а большой, внушительный дом священника отражал былую власть и богатство церкви. Сегодня служащий в Эйнсфорде викарий, по всей вероятности, проживает в маленьком бунгало другого поселка – ведь церковь пришла в упадок, а ее влияние резко ослабело. В результате число прихожан сократилось, и приходы стали повсеместно объединять. Я прочел на доске объявлений, что службу в соборе проводят два раза в месяц, то есть через воскресенье. Могло быть и хуже.

Мне понадобилось всего пять минут, чтобы добраться до дальнего конца поселка. Я продолжал спускаться по переулкам с высокими оградами и вышел к маленькому горбатому мосту над каналом. Сел на парапет, бросил камешек в стоячую бурую воду и подумал: – Куда я отсюда пойду?»

Могли я пренебречь случившимся с Мариной и как ни в чем не бывало заниматься расследованием? Она оказалась тверже и мужественнее меня. Но нам еще повезло. Конечно, удары по лицу были отвратительны, однако нож, всаженный в спину или между ребер, означал бы смертельный исход. Способен ли я прожить в мире с самим собой, если с Мариной или Чарлзом произойдет нечто непоправимое? С другой стороны, способен ли я прожить в мире с самим собой, если ничего не сделаю и буду ждать, сложа руки?

«Ну а если мне больше не удастся продвинуться в поисках? – задал я себе коварный вопрос. – Следствие по делу Хью Уокера наконец придет к выводу, что он был убит каким-то неизвестным или группой неизвестных лиц. А о Билле Бартоне скажут, что он добровольно свел счеты с жизнью, когда нарушилось его душевное равновесие. И предположат, что оно нарушилось из-за ухода жены, усугубившись чувством вины после убийства ее любовника-жокея. Таким станет конец расследования, конец истории. Судебная ошибка».

Я твердо знал, что Билл не убивал Хью. По-моему, это было просто невероятно. И если я не предприму никаких мер, истинный убийца Хью и Билла ускользнет от правосудия, а имя Бартона будет бесчестно запятнано. Неужели я готов оставить семье Билла такое наследие?

В глубине души я осознавал, что буду по-прежнему искать правду, но не желал спешить. Решения всегда следует принимать с холодной головой и в уютной обстановке. Без волнения, расслабившись и учитывая возможные варианты. «Никаких опрометчивых поступков больше не совершу, – обещал себе я. – Надо запомнить эту минуту».


Я вернулся и застал Марину и Чарлза на кухне. Они завтракали тостами с мармеладом и допивали кофе.

– А я начала думать, что ты меня бросил, – упрекнула меня Марина.

– Ни за что на свете.

– Где ты был? – спросила она.

– Гулял. Спустился к мосту над каналом, – пояснил я.

– Надеюсь, ты не собирался спрыгнуть с него в воду? – шутливо поддел меня Чарлз.

– Не сегодня, – столь же иронически ответил я. – Уж слишком холодно.

Миссис Кросс подала мне порции омлета, водруженные на несколько рядов тостов, и я набросился на них, как голодный волк.

– Ну и ну, – заметила Марина. – От этой прогулки у тебя разыгрался аппетит.

Он действительно разыгрался, и дело касалось не только еды. Мне не терпелось выйти на след убийцы.

Позавтракав, Марина и я поднялись в спальню и принялись складывать наши вещи. Собрали их и уложили в машину, чтобы не задерживаться после ланча.

– Ты убеждена, что хочешь вернуться на Эбури-стрит? – осведомился я.

– Разумеется, – без колебаний заявила она. – Абсолютно убеждена. Я не намерена прятаться всю оставшуюся жизнь и не буду скрываться сейчас. Да, чуть не забыла, возьми меня как-нибудь на скачки.

– О'кей. Я согласен.

Мы вновь присоединились к Чарлзу, зная, что перед ланчем он любит пропустить по бокалу или рюмочке в своей дорогой гостиной с большим горящим камином. Чарлз разжег огонь и встал перед нами, грея спину.

– А, вот и вы, – произнес он. – Берите с подноса бокалы с шампанским. Видите, как здорово оно пузырится.

– Очень мило, – похвалила Марина.

– За вас двоих! – поднял свой бокал Чарлз.

– За всех нас! – поправил его я.

– Интересно, когда вы поженитесь? – внезапно поинтересовался он.

Марина едва не поперхнулась шампанским.

– Мы это пока не обсуждали, – смущенно отозвался я.

– То есть не обсуждали точную дату? – не отставал он.

– Нет. Мы вообще не обсуждали вопрос о свадьбе.

– Извините. Я, кажется, немного забежал вперед.

– Можно сказать и так.

Я не сомневался, что Чарлз был отличным моряком, но как дипломат он все еще нуждался в уроках.

– У меня мелькнула мысль, – продолжил Чарлз, запинаясь от неловкости, – что вам было бы неплохо пожениться здесь, в Эйнсфорде. Если вы, конечно, не против.

– Благодарю вас за любезное предложение, – откликнулась Марина. – Мы успеем о нем поговорить.

Никто не сумел найти подходящих слов. Марина, Чарлз и я застыли с натянутыми улыбками.

И тут, в разгар некстати завязавшейся беседы о Марине и о том, станет ли она второй миссис Холли, в гостиную вошла первая.

Глава 12

– Хэлло, Сид, – поздоровалась Дженни. – Вот не ожидала тебя тут встретить.

«Ты всегда сваливаешься как снег на голову, – подумал я. – Неужели она не могла появиться позже? Через час или два после нашего отъезда в Лондон».

– А, здравствуй, Дженни. – Визит дочери окончательно вывел Чарлза из равновесия, и он даже вздрогнул от волнения. – Я полагал, что вы прибудете к обеду.

– Да, мы пообедаем, но и от завтрака не откажемся. Я предупредила миссис Кросс. Позвонила ей еще вчера.

Ну почему миссис Кросс не сказала нам ни слова?

– Как бы то ни было, ты здесь, в Эйнсфорде, – заявил Чарлз. – Рад тебя видеть. А где Энтони?

– Достает вещи из машины.

Он сделал несколько шагов навстречу дочери и чмокнул ее в щеку. Дженни никогда не была привязана к Чарлзу, да и его я бы не назвал любящим отцом. В ее раннем детстве он часто и подолгу отсутствовал, одно плавание сменялось другим, и даже безвременная кончина матери Дженни не сблизила их.

Дженни взглянула на Марину.

– Прошу прощения, – спохватился Чарлз. – Дженни, позволь представить тебе Марину ван дер… – Он забыл ее фамилию.

– Меер, – подсказал я, усилив растерянность хозяина дома.

– Да, да, правильно. Марина ван дер Меер. Дженни Уингхем, моя дочь. Марина – приятельница Сида, – без всякой необходимости добавил он.

Брови Дженни изумленно выгнулись.

Если Чарлз и я успели привыкнуть к изувеченному лицу Марины, то на Дженни уродливо потемневшие глаза и распухшая нижняя губа подействовали просто шокирующе.

– Надеюсь, это сделал не Сид, – проговорила она.

– Нет, конечно, – с нервным смешком подтвердила Марина. – Дорожная авария.

– А кто вел машину? – попыталась выяснить Дженни. К сожалению, Марина и я одновременно ответили – «я», и в гостиной повисло гнетущее молчание.

– Неужели? – саркастически заметила Дженни. – Столкнулись друг с другом, упали и стукнулись лбами?

Нас выручил вошедший Энтони. Тема была исчерпана. Баронет, сэр Энтони Уингхэм занимал в Лондоне какой-то важный пост. Вроде он был связан с банками, но не ручаюсь, меня его должность нисколько не интересовала. Он унаследовал огромное состояние и поэтому, как я цинично предположил, стал таким привлекательным для моей бывшей жены.

Его также представили Марине. Со мной Энтони, по обыкновению, держался холодно. Во время наших коротких и редких встреч он явно воспринимал меня как врага. Я не понимал почему и терялся в догадках. Ведь я и Дженни официально развелись за много лет до ее знакомства с Энтони, она была свободна, и никаких преград для их брака не существовало. Иными словами, он не мог быть причиной нашего разрыва. Поэтому его поведение озадачивало меня. Я не стал отвечать ему «взаимностью» и с улыбкой пожал его руку.

Холодное отношение ко мне сделалось особенно очевидным по сравнению с теплотой и участием, проявленными им к Марине.

– Моя дорогая, – ласково произнес он. – Какая роковая неудача!

«Дженни не придет в восторг от его внимания», – решил я и не ошибся. Она окинула мужа злобным взглядом.

Они постоянно приезжали в Эйнсфорд к ланчу, но Чарлз почему-то не вспомнил об этом. А миссис Кросс опередила хозяина дома и накрыла стол для пятерых. Я очутился рядом с Дженни и напротив Энтони.

Мы обменивались банальными, незапоминающимися репликами. Напряжение не спадало. Об истинных чувствах старались умалчивать, однако они проявлялись. Лишь Марина никак не была причастна к прошлому этой семьи.

Нетрудно догадаться, что в подобной ситуации ей начали задавать вопросы. Тоже вполне понятные и предсказуемые: «Где вы живете? Что делаете? Есть ли у вас братья и сестры?» И так далее. А я желал бы спросить Дженни и Энтони о более интересных вещах: «Сколько стоит ваш дом? Много ли вы зарабатываете? Довольны ли вы своей сексуальной жизнью?»

– Где вы учились? – полюбопытствовал Энтони у Марины.

– Я окончила школу в Харлингене, в Нидерландах. Это мой родной город в провинции Фрайслан, на севере, недалеко от моря. Затем поступила в университет в Амстердаме. А докторскую степень получила в Кембридже.

Услышав ее рассказ, Дженни смолкла.

– А вы? – в свою очередь осведомилась Марина. Весьма дипломатично.

– Я учился в Харроу и Оксфорде, – ответил Энтони. Фраза словно слетела у него с языка. Как часто повторяемый куплет.

– В Харроу? – переспросила Марина.

– Да, в школе Харроу. Это закрытый интернат на северо-западе Лондона. Я начал учиться там в тринадцать лет.

– Уехать из дома совсем мальчишкой, – пожалела его Марина.

– Нет, что вы, – возразил он. – Я поступил в школу-интернат, когда мне было восемь лет.

– И ваша мама не проклинала эти школы из-за разлуки с сыном?

– Вряд ли. Я так не думаю. – Он помедлил. – По-моему, она была слишком занята благотворительностью и поездками на отдых в Вест-Индию. Помню, что в школе я всегда чувствовал себя счастливее, чем дома.

Как грустно.

– Харроу, – повторил я. – Мне известен еще один человек, учившийся в Харроу. Но он моложе и поступил туда уже после вас.

Энтони воспринял мою реплику с обидой.

– Я сохранил контакт со старой школой, – заявил он. – Как его зовут?

– Джордж Логис, – сообщил я. – Но, когда он был в Харроу, его называли Кларенсом Логистейном.

Энтони ненадолго задумался.

– Простите, – откликнулся он. – Оба имени мне ничего не говорят.

– У кого бы я мог получить список учеников того периода? – стал допытываться я.

– Ты опять занимаешься своими дурацкими расследованиями? – Дженни скорчила презрительную гримасу.

– Хватит, хватит, Дженни, – одернул ее отец. – Ты же знаешь, что Сид с ними отлично справляется и в мире скачек его все уважают.

Дженни промолчала, но по выражению ее лица было видно, что уважение в мире скачек для нее немного значит. Я не сомневался, что она прочла хотя бы одну статью о Хью Уокере и о том, как я обнаружил его труп в Челтенхеме. Но в равной мере был уверен – она не скажет об этом ни слова, опасаясь иронии Энтони или недоуменных вопросов Чарлза. Они вполне могли расценить ее реплики как свидетельство неугасшего интереса ко мне и моему способу зарабатывать на жизнь.

– Пообщайтесь с членами ассоциации бывших учеников. Их легко можно найти, – посоветовал Энтони, мысленно вернув нас в Харроу. – В школе есть секретарь-резидент. Фрэнк Сноу. Он заведующий пансионом в отставке и знает о Харроу абсолютно все. У него – громадный архив со списками и фотографиями.

– Спасибо, – поблагодарил я Энтони. – Я ему позвоню.

Внезапно он рассердился на себя и помрачнел. Конечно, ему было досадно, что он сделал шаг к сотрудничеству с врагом.

После супа, ростбифа и яблочной шарлотки ланч наконец завершился. Дженни наблюдала за мной и заметила, что миссис Кросс нарезала ростбиф мелкими кусочками, чтобы я смог съесть его в один присест. Она обратила внимание и на поданный мне маленький пудинг по-йоркширски. Но вновь не проронила ни звука, лишь закатила глаза и улыбнулась. Скорее раздраженно, чем доброжелательно и с юмором.

Мои травмы стали одним из главных факторов нашего семейного разлада. Нашей утраченной любви.

Жокеи стипль-чеза не обходятся без травм. Это тяжелое, но неизбежное последствие их работы. Лошади падают на скачках. Иногда они падают потому, что слишком опасно приближаются к барьеру, а порой оттого, что находятся от него слишком далеко. В иных случаях они перескакивают через других упавших лошадей, уже распластавшихся на земле, а часто просто оступаются, опускаясь после прыжка. Причины могут быть разными, но исход почти одинаков. Полтонны конской плоти, преодолевающей тридцать миль в час, обрушиваются на землю, и жокея «сносит с этого корабля». Как правило, наездник покрывает полмили за минуту, не переставая жевать травинку. Эта привычка неотделима от профессионального риска, от жажды победы. Неотделимы от них и синяки, сломанные кости, вывихнутые ключицы или сотрясение мозга.

Какое-то время Дженни крепилась, но вскоре поняла, как чужд ей мир скачек с его суровыми правилами. Ведь жокеи не способны жить без ограничений – бесконечных тренировок и диеты, необходимой для сохранения их небольшого веса. Они научились мобилизовывать свои силы, когда события начинали развиваться не по плану. Глядя в прошлое, я смело могу утверждать, что травмы всегда были катализаторами наших ссор.

Как и предполагалось, Марина и я покинули Эйнсфорд сразу после ланча.

Дженни подошла к моей машине, когда я укладывал в нее последние оставшиеся вещи.

– Как же мы до этого докатились? – задала она риторический вопрос.

– До чего? – переспросил я, хотя понял, что она имела в виду.

– До обид и уколов при каждой встрече. И до подсчета наших ошибок.

– Да, так больше нельзя, – согласился я. – Ты счастлива?

Она замялась.

– В общем, да. А ты?

– Да, – ответил я. – Очень.

– Хорошо. Я рада. Жизнь с Энтони куда более предсказуема, чем с тобой.

– И не столь тревожна?

– Да, и это тоже. Если ты называешь ночи, проведенные в больницах, всего лишь тревожными.

Мы рассмеялись. Одновременно. Такого не было уже долгие годы.

Марина, Чарлз и Энтони спустились к нам по ступенькам особняка.

– Береги себя, – проговорила Дженни. И похлопала меня по руке. По правой, настоящей.

– И ты тоже береги себя. – Я поцеловал ее в щеку, и на мгновение в ее глазах выступили слезы.

Марина крепко обняла Чарлза, и от этого он, кажется, снова растерялся.

– Огромное спасибо, – поблагодарила его она. – Я нуждалась как раз в таком отдыхе. А теперь могу вернуться и смело смотреть в лица прохожим.

– Не стоит благодарности, – взволнованно отозвался Чарлз. – Приезжайте, когда вам хочется.

– Еще раз спасибо, я обязательно здесь побываю. Энтони чмокнул ее в щеку, и, похоже, Дженни это нисколько не задело. Я пожал руки и ей, и ему.

– Спасибо, Чарлз. Вы нас очень выручили. Он помахал нам рукой.

Я тронулся в путь. И совсем не сожалел, что нам не удалось избежать встречи с Дженни и Энтони.


На следующий день, в понедельник, Марина решила «прогулять» работу: мысли о безопасности не оставляли нас ни на минуту. И, наверное, мы вели себя словно одержимые. Я заявил, что в обозримом будущем стану отвозить ее в институт, а вечером забирать домой. И предупредил дежуривших внизу охранников, что они обязаны сообщать о каждом человеке, пытающемся проникнуть ко мне в квартиру без звонка по домофону. Но сначала сам буду проверять посетителей и звонить в холл.

– Разумеется, мистер Холли, мы проследим, – обещали они. Однако так случалось далеко не всегда.

Я позвонил в школу Харроу и попросил позвать к телефону Фрэнка Сноу.

– Простите, сэр, – сказали мне. – Но мистер Сноу бывает у себя в офисе только по утрам во вторник и четверг. Не трудно ли вам передать сообщение или перезвонить? – Я ответил, что перезвоню. Отлично.

Потом созвонился с Арчи Кирком и сообщил, что почти не продвинулся в расследовании игр по Интернету. У меня появились кое-какие вопросы, и я хотел бы с ним повидаться.

– Ладно, – коротко бросил он и повесил трубку. Арчи, по обыкновению, никому и ничему не доверял. Даже телефону.

Я задержался у себя в кабинете и проверила электронную почту. Мне никак не удавалось успокоиться.

Марина застала меня играющим в карты по компьютеру.

– Ради бога, Сид, прошу тебя, ступай и займись делом. Я думала, что ты себя поборол и никаких сомнений у нас теперь нет. Вчера тебе не терпелось поймать убийцу. Почему же ты так изменился?

Я пожал плечами.

– Я ведь тебе говорила, – продолжила она, – что тоже хочу быть защищенной. Не отставать от тебя. Пусть и у меня появится репутация бесстрашной женщины.

– Ты уверена?

– Да. Давай поднимайся и не трать время попусту.

– Хорошо, – согласился я и встал. – Начнем действовать.


Я понял, что должен увидеться с Кэйт Бартон и ее детьми. Марина никогда не была в Ламбурне и решила присоединиться ко мне.

Сначала я позвонил Дафне Роджерс, чтобы выяснить, осталась ли с ней дочь. «Нет, – ответила она. – Кэйт и дети два дня назад вернулись домой». Затем созвонился с Кэйт, и ее очень обрадовал наш предстоящий визит.

Я проехал по знакомому маршруту и притормозил у двери черного хода. Дети тотчас выбежали нам навстречу. Похоже, что жизнь вернулась в свою нормальную колею. Обманчиво нормальную.

Ребятишки потащили нас на кухню, где ждала гостей Кэйт.

Она выглядела немного лучше, чем во время нашей последней, трагической встречи. Хотя по ее глазам было заметно, сколько слез она выплакала за прошедшие дни. Кэйт похудела и казалась почти бесплотной.

– Сид, как хорошо, что ты снова здесь. – Она поцеловала меня.

– Кэйт, это Марина, – представил я женщин друг другу. – Марина – Кэйт.

– Бедняжка, что у вас с лицом?

– Так, пустяки, дорожная авария, – небрежно отозвалась Марина.

– Какой ужас! – воскликнула Кэйт. – Садитесь, мы сейчас выпьем кофе.

Дети отправились играть в сад, а мы втроем уселись на той же кухне, за тем же столом, где на минувшей неделе, всего семь дней тому назад, я разговаривал с Биллом. И не мог отделаться от впечатления, что с тех пор прошла целая жизнь. Да так оно и было.

– Я полагал, что ты по-прежнему у своей мамы, – начал я.

– Я мечтала поскорее вернуться сюда, но полиция не отпускала меня до воскресенья.

«Они проводили тесты или нечто в этом роде. И пытались разобраться в случившемся», – подумал я. Но спросил совсем о другом:

– А где лошади?

– Их всех увезли, – ответила Кэйт, и ее глаза опять заволокли слезы. – За последними приехали вчера. Так что конюшни опустели.

Я взял ее за руку.

– Ну а что ты будешь делать с домом?

– Очевидно, продам его и успокоюсь. Не желаю здесь больше оставаться после этого ужаса. Сперва мне хотелось вернуться и почувствовать себя ближе к Биллу, но к нему в кабинет я не заходила. И вряд ли зайду. Разве только, если…

«Разве только полиция пригласит ее туда для допроса. Или предложит привести комнату в порядок», – решил я. Мы долго молчали.

– Пойми, Сид, я выросла в этом доме. И лишь через три года после того, как вышла замуж, впервые переехала в новый. Билл и я возвратились сюда, когда папа вышел в отставку. Странно продавать место, где навсегда остался близкий человек… – Она вновь осеклась. – Как он мог это сделать? И забыть о детях! – не выдержала Кэйт. – Я не в силах простить Билла и сама бы пристрелила его, будь он сейчас рядом.

Она расплакалась, я обнял ее и прижал к себе.

– Кэйт, – шепнул я ей на ухо, – я абсолютно убежден, что Билл не кончал жизнь самоубийством. Я также уверен, что он не убивал Хью Уокера. И намерен это доказать.

Она отпрянула и поглядела мне в глаза.

– Ты действительно так считаешь или просто хочешь утешить меня?

– Я действительно так считаю и не сомневаюсь, что Билла убили.

– Кэйт, – вмешалась в наш разговор Марина, легонько погладив ее по руке. – Знаете, Сид обязательно найдет убийцу. Я в это верю.

Кэйт улыбнулась.

– Надеюсь, что ты прав. Сперва я никак не могла понять, почему Билл покончил с собой. У меня это до сих пор в голове не укладывается. Я уверена, что он никогда не оставил бы детей без отца. И твердила полицейским, что это ошибка или несчастный случай. Но они повторяли мне, что он застрелился из чувства вины, после того как убил Хью. – Она опустила голову и закрыла ее руками. – Зачем я только связалась с Хью? Все можно было бы изменить. А сейчас уже поздно и ничего не исправишь.

– Ты не станешь возражать, если я осмотрю его кабинет? – осторожно осведомился я.

– Зачем? – встрепенулась она и подняла голову. – Я никогда в него больше не зайду. И заперла дверь сразу после нашего приезда. Никто из нас там не был. Но, наверное, ты прав, полиция не запрещала нам туда входить.

– Я бы хотел пройти и кое-что поискать.

– Что именно?

– Одну вещь, способную доказать, что Билл не кончал жизнь самоубийством.

– А, тогда ступай, – откликнулась Кэйт. Она поднялась, взяла ключ, лежавший на верхней полке валлийского кухонного буфета, и отдала его мне. – Но я останусь здесь.

– Ладно.

– Я побуду вместе с вами, – предложила Марина.

– Возможно, я немного задержусь, – предупредил я.

– Все о'кей, – успокоила меня Марина. – Тебе некуда торопиться.

Я покинул женщин, наливших себе еще кофе, вышел в коридор и отпер дверь кабинета.

В нем почти ничего не изменилось, как-никак в тот день я хорошо запомнил обстановку. Вот кожаный диван вдоль стены, около двери, а дальний конец комнаты от пола до потолка заставлен книжными полками. В них хранятся самые разные книги о скачках. Впрочем, одну из полок занимают видеокассеты, выстроившиеся плотными рядами. Большой телевизор с плоским экраном находится в углу, а под ним видеомагнитофон и DVD-плеер.

Однако вместо двух кресел я увидел лишь одно. Второе, как я заподозрил, забрали для тестов судмедэксперты.

Половину темного паркета покрывал ковер с узорами, похожими на сельдерей, а за ним размещалось несколько наспех подобранных маленьких столов.

Я поглядел на стену. Туда, где утром в прошлую среду заметил кровавые подтеки. Кто-то постарался избавиться от этих засохших струй и тщательно протер кремовые обои, но коричневый оттенок все же остался.

Минуты две-три я не отрывал глаз от бывшего пятна. И обнаружил вверху небольшую выемку – след пули, извлеченной полицией из штукатурки. Пуля пробила череп Билла и вонзилась в стену, но совсем не глубоко.

Если Билл не стрелял в себя, то как на его руках могли остаться следы пороха? Он держал в руке оружие. Допустим, что дуло револьвера не было нацелено ему в рот, но его палец нажал на спусковой крючок, и тогда раздался второй выстрел. По-моему, это произошло, когда Билл был уже мертв. Убийца вложил револьвер ему в руку, использовав для этого выстрела его безжизненный палец.

Но куда делась другая пуля?

Я передвинул единственное оставшееся кресло на место, где видел сидящего мертвого Билла. Осмотрел книжные полки и телевизор. Пуля его явно не задела, поскольку экран не был ни разбит, ни поцарапан. Л затем принялся обследовать книги. Аккуратно, по очереди снимал их с полок, перелистывая страницы и проверяя деревянные стенки каждой полки. Кропотливая работа отняла у меня немало времени, и я успел обнаружить кое-что любопытное. Одна из книг на поверку оказалась вовсе не книгой, а замаскированной копилкой в переплете. Ее середина была аккуратно вырезана, и Билл хранил в этом тайничке золотые монеты. За газетными подшивками «Таймформз» со статьями о скачках он спрятал пару мужских журналов и, судя по захватанным страницам, частенько их просматривал. Я также нашел две пятифунтовые купюры, плотно зажатые между страницами «Войны и мира» Толстого. И парочку старых писем Биллу от незнакомых мне людей. В одном из них говорилось о какой-то выставленной на продажу лошади, а во втором – об отдыхе на вилле в Португалии.

Но никакой пули или дыры от нее я не отыскал, хотя тщательно проверил поверхности всех полок и места, где они соприкасались со стенами. Осмотрел створки шкафчика перед видеоплеером и не увидел там ничего интересного. Приподнял ковер и ощупал паркетные половицы. Ни единой впадины. Дюйм за дюймом исследовал кожаный диван. Отодвинул и его, и столики, заглянул под них, надеясь заметить хоть слабый след от пули на полу или в стене. Не оставил без внимания занавеси. Я ничего не упустил из виду.

В конце концов я взял с собой несколько монет, шариковую ручку, завалившуюся за диван, газетный обрывок с ребусом, свалявшийся клубок пыли и собрал снова что-то шероховатое, похожее на песок.

Но ни пули, ни гильзы в комнате не было. Ничего. Ни прямых, ни косвенных вещественных доказательств второго выстрела.

Я снова сел в кресло, измученный бесплодными поисками.

Неужели я ошибся?

А был так уверен, что вторая пуля существует. И думал, что, бегло осмотрев кабинет, я ее обязательно найду, сумею убедить в своей правоте инспектора Джонсона и он опять откроет дело.

Но что мне теперь остается?

Могли бы сохраниться следы пороха на руке и рукаве Билла без второго выстрела? Как, каким способом?

Я приблизился к окну и поглядел в сад. Вдруг эта другая пуля вылетела в распахнутое окно?

Потом вернулся в коридор и вышел из дома через парадный ход. Какое-то время искал в саду, но столь же безуспешно. Нет, здесь ничего не обнаружишь, с горечью решил я.

Прекратив поиски, я направился к дому и застал на кухне детей. Они уселись за стол, окружив Кэйт и Марину.

– Ну как, тебе повезло? – негромко спросила Марина. Я покачал головой.

– Хочешь перекусить? – обратилась ко мне Кэйт.

– Нет, спасибо, – отказался я. – Мы и так отняли у тебя чуть ли не полдня. Нам пора в Лондон.

– Ты и правда сейчас поедешь? Подожди. Я столько всего наготовила.

– Пожалуйста, останьтесь, – попросил меня Уильям.

– Да, останьтесь, по-жа-луй-ста, – хором подхватили остальные дети.

– О'кей, – со смехом согласился я.

Для души дети – просто тонизирующий напиток.

Мы остались и сели за кухонный стол, тесно прижавшись друг к другу. Нас угостили сытным ланчем из рыбьих палочек, запеченной фасоли и картофельного пюре. А на десерт мы полакомились шоколадным мороженым. Восхитительно.

После ланча дети увели Марину в спальни, чтобы показать ей свои игрушки. Мне внезапно захотелось прогуляться по двору, вокруг конюшен. Сколько счастливых часов я провел тут, обучая молодняк прыгать и приземляться на тренировочных площадках за амбаром для сена. Такое не забывается.

На первых порах, когда мне было лет девятнадцать, я объезжал лошадей для отца Кэйт и продолжал делать это долгие годы – вплоть до вынужденной отставки.

Но я помнил двор, конюшни и площадки шумными, живыми, гулкими – настоящей энергетической фабрикой нервного трепета и волнений. Теперь же они опустели, и в них воцарилась тишина, словно в каком-то призрачном городе на Диком Западе. Они превратились в «Марию Целесту»[2] мира скачек. На полу в некоторых стойлах по-прежнему валялась солома, а в других висели плетеные сети из сена. Создавалось впечатление, что попытки вычистить конюшни отняли чересчур много сил, и когда лошадей увезли, команда конюхов тоже разъехалась по окрестным городам и поселкам.

Я бродил около безжизненных построек и гадал, кто станет новым хозяином этого конного двора. Возможно, пришла пора разобрать на доски деревянные стойла, заменив их кирпичными.

Я повернулся и опять двинулся к дому. У ворот, отделявших двор от сада, находились красный огнетушитель и выкрашенное в ярко-алый цвет ведро, наполненное песком. Кто-то из конюхов недавно бросил в песок погашенные сигареты и воткнул в него окурки, торчавшие, как маленькие, коричневые дротики. Я не сомневался, что, останься Билл в живых, эти ребята не посмели бы выставить их напоказ в ведре для тушения пожара.

Я прошел в ворота и остановился.

Возвратился к ведру и вытряхнул на бетонную плиту все его содержимое. Принялся перебирать пальцами груду и – нашел! Вот он, кусок свинца. Немного искривленная, но легко узнаваемая пуля от револьвера тридцать восьмого калибра.

Глава 13

– Вы нашли другую… но что, я не разобрал последнее слово? – переспросил главный инспектор Карлисл.

– Другую пулю, – громко ответил я.

– Где? – осведомился он.

– У дома Билла Бартона. Можно мне к вам подъехать? Тогда я все объясню.

Он вздохнул. Я услышал этот вздох по проводу.

– А куда спешить? Я и без того стою на ушах. Журналисты охотятся за мной, обвиняя в неспособности поймать и арестовать убийцу ребенка. Я измотан и еле держусь на ногах.

– Но я все-таки подъеду и пробуду у вас совсем недолго. Лицом к лицу всегда проще разговаривать.

Я желал, чтобы он наконец-то уделил мне внимание. Не смотрел бы на экран компьютера и не думал о других делах. А начни я говорить по телефону, он не сможет сосредоточиться.

– Ну ладно. Я сумею выкроить для вас полчаса, но не больше. Скоро ли вы появитесь?

Из Ламбурна в Челтенхем. Днем в понедельник.

– Максимум через пятьдесят минут, – сказал я.

– О'кей. До встречи. Пока. – Он повесил трубку, и я понял, что у него тоже хватает своих проблем. Пресса может быть безжалостна к полицейским, не поймавшим убийцу, особенно убийцу ребенка, и в то же время станет обвинять их в злоупотреблении властью. Патовая ситуация.

Марина решила остаться с Кэйт и детьми, отпустив меня в Челтенхем.

Я добрался до отделения полиции ровно за сорок пять минут, однако Карлисл заставил меня прождать еще пятнадцать. Потом он выбежал в приемную, и в этот раз я принял его приглашение побеседовать с ним в комнате для допросов.

– Ну и что это за история со второй пулей? – полюбопытствовал он. – Где она, ваша пуля? И как вы ее отыскали? Почему она для вас так важна, что вы ринулись сюда сломя голову?

«Мне важно ваше внимание», – подумал я и произнес:

– Все в свое время. А сперва мы сыграем в простенькую игру «Давайте вместе предположим».

– «Давайте предположим»? Никогда о ней не слышал.

– Она и впрямь очень проста. Вы молча сидите здесь и не задаете мне никаких вопросов. А я буду рассказывать.

– Ладно, уж если я должен.

– Должны, – улыбнулся я.

Он наклонился и дотронулся до задних металлических ножек стула, чуть качнув их. Мама всегда говорила мне, что этого нельзя делать. Но я поборол искушение повторить ее слова.

– Давайте предположим, что Билл Бартон не кончал с собой, – заявил я.

– Лучше обратитесь к следователю. Пусть он установит истину.

– Прошу вас, не вмешивайтесь.

– Извините.

– Итак, давайте предположим, что Билл не убивал себя. У меня появилось неоспоримое свидетельство, что он был застрелен, то есть его убил кто-то другой. Но на руке и рукаве Билла остались следы пороха, а значит, он стрелял из оружия. Возможно, оно его и убило. Нам нужно выяснить, когда это произошло. Конечно, он мог выстрелить до того, как его убили, однако кто-нибудь мог уже после использовать его мертвую руку, и поэтому на ней сохранились эти пороховые следы. Не так ли?

– Да, – засмеялся главный инспектор. – Но…

– Никаких «но», мы по-прежнему играем в «Давайте предположим».

Он закрыл рот и скрестил руки на груди. Классический жест, выражающий неудовольствие и/или недоверие.

– Во всяком случае, там должна была находиться вторая пуля.

– И, я полагаю, вы ее нашли? – попытался уточнить он.

– Да, нашел.

– Где? – спросил он.

– Я обыскал кабинет, в котором убили Билла. Обшарил его дюйм за дюймом и ничего не обнаружил. – Я достал из кармана искривленную пулю и положил ее перед ним на стол. – Ее бросили в ведро с песком для тушения огня во дворе конюшни.

Карлисл с лязгом опустил свой стул, нагнулся и посмотрел сначала на кусок свинца, а затем на меня.

– И как вас угораздило в него заглянуть? – удивился он, поднял пулю и повертел ее, крепко сжав пальцами. – Не знаю, не знаю, что она способна доказать. Уж слишком вы самонадеянны. Может быть, Бартон задолго до гибели практиковался в стрельбе во дворе. Желал убедиться, что оружие в исправности, вот и выбрал ведро с песком. Наверное, он боялся, как бы револьвер не дал осечку, когда засунул его себе в рот.

– Да, мне и это сперва пришло в голову, – откликнулся я. – Но ваша версия несостоятельна из-за целого ряда подробностей. Во-первых, вы доказали, что Билл Бартон и Хью Уокер были убиты выстрелами из одного и того же револьвера. А поскольку он отлично стрелял неделей раньше, то с какой стати нужно было его проверять? Во-вторых, для чего Билл стал бы перезаряжать револьвер, чтобы там остался лишь один стреляный патрон? И, в-третьих, по ковру тянулся песчаный след, и он подсказал мне, что ведро принесли в кабинет со двора. Зачем ему было суетиться и уносить ведро на место, если в комнате и без того царил хаос?

«Если бы Билл собирался застрелиться, – подумал я, – он бы отправился куда-нибудь подальше от дороги, например в поле».

– Ну и что я, по-вашему, должен сделать? – Карлисл все еще сомневался.

– Откройте дело заново, – посоветовал я. – Вы детектив, вот и займитесь расследованием.

– Оно не закрыто.

– Но и не ведется. Постарайтесь убедить инспектора Джонсона, что Билл не кончал с собой, а был убит.

– Я не вправе ему ничего приказывать.

– Почему бы и нет? Вы начальник, а он подчиненный.

– Вы же сами знаете, что никакие указания на него не подействуют. Он служит в другом полицейском подразделении. Но я с ним об этом поговорю. – Карлисл положил пулю на стол и взглянул на часы. – А теперь мне пора.

Времени в обрез. Через десять минут у меня начнется заседание, и на него приглашено более ста сотрудников полиции.

– Вы еще не нашли убийцу этой девочки? – догадался я.

– Нет, – подтвердил он и сразу помрачнел. – Бедной малышке завтра исполнилось бы одиннадцать лет. Представляете себе, каково ее родителям, если даже у меня сердце кровью обливается. Они бы этого выродка повесили. Я их понимаю. Дайте мне веревку, и я его тоже охотно придушу.

– Желаю удачи, – сказал я на прощание, и мы обменялись дружескими рукопожатиями.

– Давайте предположим, что она мне нужна, – улыбнулся он.

Я недолюбливал полицейских, но Карлисл был неплохим малым. Чутким, неглупым, отзывчивым.


Вернувшись в Ламбурн, я забрал Марину, и мы выехали в Лондон навстречу бесконечному потоку машин.

– Чем кончился твой разговор с полицейским? – задала она вопрос, как только мы тронулись в путь.

– Мои аргументы его, кажется, не вполне убедили, – осторожно заметил я. – Но у него самого отчаянное положение: он никак не может выйти на след убийцы девочки и очень расстроен. Надеюсь, он сообщит о нашей беседе полицейскому из Теймз Валли, но вряд ли дело поручат новой, непредубежденной команде сыщиков.

– Ты и один справишься с расследованием, – приободрила меня Марина.

– А как ты провела время с Кэйт? Вы хорошо посидели? – поинтересовался я, желая переменить тему.

– Прекрасно. Я нашла с нею общий язык, – оживилась она. – Какие у нее жизнерадостные дети. После всего, что на них обрушилось за неделю, они отлично держатся. Кроме Уильяма. Он показался мне тихим и задумчивым. – Ну а Кэйт?

– Мне ее жаль. Она не в силах простить себе его гибель. Мы долго болтали с ней за чаем, пока дети смотрели телевизор. Кэйт уверена, что все станут обвинять ее в смерти Билла.

– Станут, станут, можешь не сомневаться, – проговорил я. – Но не в лицо, а за глаза.

– Кэйт призналась, что Хью Уокер соблазнил ее, а она с ним никогда не заигрывала и не делала никаких шагов ему навстречу.

Бесспорно или почти бесспорно, что Хью видел в Кэйт желанную добычу, решил я.

– А мне представлялось, что она пытается переложить на него долю вины ради собственного спокойствия. Их роман продолжался довольно долго, – добавила Марина.

– Не понимаю, когда и где они встречались? – изумился я. – Тренеры ипподромов по большей части работают дома, в своих конюшнях, а если их нет, значит, они на скачках. Там же, где и Хью.

– Однако они устраивали свидания, и нередко. Кэйт намекнула мне, что Хью был потрясающим любовником и творил чудеса в постели.

– Да, вы откровенно потолковали.

– Повторяю, она мне понравилась. Чуть не забыла, Кэйт сказала мне, что в последние недели Хью был чем-то встревожен. Она не знает, чем именно, но привела мне его слова: «Речь идет лишь о власти, а не о деньгах». Как по-твоему, в этом есть смысл?

– М-м-м. Может быть, и есть, – ответил я. – Допустим, Хью мошенничал на скачках не потому, что мечтал о выигрыше. Я не исключаю, что ему было мало прежней власти над Биллом и он стремился к большему: овладеть женой своего тренера и его бизнесом.

Мы молча проехали вниз по Кромвел-роад.

– Ну и с чего ты начнешь? – попробовала выяснить Марина.

– О чем ты?

– Об этих убийствах, разумеется.

– Я возьму колокольчик, выйду, стану звонить в него на всех углах и кричать.

– Умник.

– Но это опасно.

– Мы примем меры предосторожности, – успокоила меня Марина. – И уже договорились, что ты будешь отвозить меня на работу и забирать домой. А я обещаю вести себя осмотрительно и не вступать в разговоры с неизвестными. – Она засмеялась.

– Не вижу ничего смешного.

– И зря. По-моему, нам стоит посмеяться. Без юмора и смеха легко можно сойти с ума.

Мы тщательно проверили все темные углы в гараже и нервно захихикали, оглядевшись по сторонам, словно агенты спецслужб, охраняющие президента. Однако я оказался прав. Ситуация была отнюдь не смешной.

Мы в полной безопасности добрались до квартиры и заперли ее на ночь.


Утром я отвез Марину на работу. Проснувшись, она почувствовала себя гораздо лучше, и уродливые синяки на ее лице заметно поблекли.

Я припарковался около исследовательского института в Линкольн'с Инн Филдс и вошел в здание вместе с Мариной. Мы поднялись на лифте в ее лабораторию, желая ознакомиться с результатами проведенных в пятницу тестов по ДНК.

– Мне нужно запечь гель на фотобумаге, и тогда станет ясно, что получилось. Но я не обойдусь без помощи. Возможно, попрошу Рози. Она постоянно выявляет коды ДНК, но в основном на дрозофилах.

– На дрозофилах? – переспросил я.

– Да. Часть их ДНК мало отличается от человеческих. Группа, где работает Рози, пытается обнаружить, как развивается рак. Дрозофилы вполне подходят для подобных опытов, и они быстро размножаются. Никто не будет возражать, если вы ради эксперимента убьете нескольких дрозофил. Другое дело – убийство кроликов и обезьян.

Мы спустились по ступенькам коридора и отыскали Рози, которую глубоко взволновали стежки зашитых ран и синяки под глазами Марины. Она с подозрением взглянула на меня и явно задала себе вопрос, не моих ли это рук дело. Однако Марина расписала меня самыми радужными красками и повторила старую версию о дорожной аварии. Не уверен, удалось ли ей убедить коллегу.

– Рози, дорогая, ты не поможешь мне с кодом ДНК? – обратилась к ней Марина.

– Конечно. У тебя есть образец?

– Я сейчас сделала электрофорез. – Марина отдала ей квадратик геля.

– Ладно. – Рози повернулась к столу за ее спиной и поместила гелевую матрицу в установку. – Будет готово через несколько минут.

Ей надоело ждать, сидя на одном месте, и она прошлась по лаборатории. Рози поймала улетевшую дрозофилу. Мушка была очень маленькая и трудно различимая, но молодая женщина все же прихлопнула ее ладонями.

– Как вы проводите эксперименты на этих крохотулях? – удивился я.

– Мы пользуемся микроскопами, чтобы их рассмотреть. Вот один из них. – Она указала на микроскоп. – Поглядите в него, и вы все поймете.

Я наклонился и уставился в двойные линзы. Дрозофилы предстали передо мной во всем великолепии – крупные, хорошо видные и мертвые.

– Ну как, полюбовались? Они не такие уж маленькие в сравнении с клетками. А вот клетки до того малы, что для них требуется электронный микроскоп.

Я побоялся спросить, как работает электронный микроскоп.

В лаборатории я почувствовал себя неловким, неспособным поймать дрозофилу обеими руками. Да что там поймать. Я даже не смог бы ее прихлопнуть.

Установка за спиной Рози негромко просигналила. Она подошла и вынула из маленькой боковой дверцы нечто напоминающее непроявленный снимок «Полароидом».

– Это код не дрозофилы, – уверенно заявила Рози, – а, по-моему, человеческий. Я его знаю?

– Надеюсь, что нет, – улыбнулась Марина.

– Значит, это была не дорожная авария? – догадалась Рози.

Сообразительная девушка, такую не проведешь, решил я и предупредил их:

– Я сейчас пойду, а не то получу штраф за парковку в неположенном месте.

– Или машину оттащат далеко в сторону, – предположила Марина. – Здесь ужасный подъездной круг.

– Будь осторожна, любовь моя. – Я поцеловал ее.

– Я прослежу за ней, – обещала Рози.

– Да, прошу вас, – проговорил я.

Спустился и отвел машину от бдительного регулировщика, успев сделать это в последнюю минуту. Он заметил отъехавший автомобиль и приуныл.

А я завернул за угол, остановился и позвонил Фрэнку Сноу в Харроу.

– Да. я буду в офисе в четверг и с удовольствием с вами встречусь, – сообщил он. – Что вас интересует?

– Один ваш бывший ученик.

– Мы не обсуждаем с прессой дела наших бывших учеников, – сухо пояснил он.

– Я не из прессы.

– Кто же вы в таком случае?

– Я скажу вам в четверг. Можно мне подъехать к девяти утра?

– Лучше к десяти. – Он заколебался. – Приезжайте, и мы выпьем кофе, если у вас какой-то срочный вопрос.

– Хорошо, – согласился я. – Кофе в десять утра, в четверг. Спасибо. До свидания.


Я не вернулся домой, а отправился на скачки. Мне нужно было наверстать упущенное, встать на углу центральной улицы, зазвонить в колокольчик и привлечь к себе внимание громкими возгласами.

Ипподром Тоусестер расположен в живописных окрестностях графства на западе Нордхэмптона. Я воодушевился, обрадовавшись ярко светившему солнцу, и притормозил у внушительного, украшенного арками и колоннами входа на автостоянку. Пристально осмотрел места для парковки, не сразу выбрав подходящее. Разумеется, я не желал вновь сталкиваться с Эндрю Вудвардом, но и перспектива оказаться в западне между ипподромом и рядами машин меня тоже не привлекала. Как-то я попал в подобную ловушку и с трудом из нее выбрался.

Поиски добычи были недолгими. Он, как всегда, сидел в баре, около весовой, на нижнем этаже Королевской трибуны.

– Хэлло, Падди, – поздоровался я.

– Хэлло, Сид. Что занесло тебя в Нордхэмптоншир?

– Да так, ничего особенного. А ты-то как здесь очутился?

– Я живу совсем рядом, по дороге. И бываю на ипподроме каждую неделю. Успел привыкнуть.

Мне это было известно. Вот почему я и поехал в его родные края, не сомневаясь, что перед первым заездом застану Падди в баре.

– Что мне для тебя сделать, Сид? – полюбопытствовал он.

– Ничего, Падди.

Я огляделся по сторонам, отметив, что бар до отказа набит посетителями, явившимися выпить и съесть по сандвичу до начала скачек.

– Ты не собираешься купить мне пива? – стал допытываться Падди.

– Нет, не собираюсь. Да и с чего бы? – с досадой отозвался я. – Это тебе давно пора раскошелиться и купить что-нибудь мне.

– Значит, ты не хочешь меня расспросить?

– Нет. И о чем?

Какое-то время мы молча стояли, переминаясь с ноги на ногу. Признаюсь, я едва не умер от жажды, пока Падди размышлял, опустить ли ему руку в карман. Наконец он решился, достал деньги, а я заказал себе все ту же диетическую колу и выпил ее, не садясь за столик.

– Ну, и какие у тебя дела в Тоусестере? – не вытерпел Падди.

– Я должен кое с кем встретиться.

– С кем? – не отставал от меня он.

– Тебя это не касается.

– И по какому поводу?

– Об этом тебе тоже незачем знать.

«Антенна» Падди чуть ли не вибрировала от напряжения, и выдержка могла изменить ему в любую секунду. Роль несведущего была ему ненавистна. Он подождал еще немного и купил себе пинту «Гиннесса», надеясь избавиться от нервной дрожи.

Чарлз открыл дверь в дальнем конце бара и вошел, кивнув мне на ходу. Я позвонил ему из машины, как только свернул на север, и вкратце объяснил суть задуманной мною игры. Чарлз без уговоров согласился мне помочь. Он привел с собой импозантного седого господина в твидовом костюме, с темно-синим галстуком-бабочкой.

– А, – пробормотал я и двинулся ему навстречу, оставив Падди в баре. – Хэлло, Чарлз, – приветствовал я тестя. – Огромное спасибо, что приехали.

– Сид, познакомься с Родни Хемфри, – представил он мне своего спутника.

Мы сели за стол. Я убедился, что мы не скрылись из поля зрения Падди, и уловил, как он обвел нас настороженным взглядом. Мы заговорили, наклонив головы, и со стороны должны были показаться ему похожими на опытных конспираторов.

– Родни – мой сосед и живет на той же улице, немного ниже. Он просто сгорал в дороге от любопытства.

– Любой предлог хорош, лишь бы не возиться в саду, – засмеялся Родни.

– Ладно, Родни, если кто-нибудь вас спросит, хотя вряд ли к вам начнут приставать с расспросами, назовитесь вымышленным именем. И скажите, что вы профессор баллистики в отставке.

– Профессор баллистики? Мне это нравится. И в отставке после каких-то важных, тайных поручений? – уточнил он.

– Говорите как можно неопределеннее, чтобы никто не сумел проверить.

Он ненадолго задумался.

– Итак, я профессор Реджинальд Кулпеппер из университета Булавайо в Родезии. Преподавал там в старые добрые времена баллистику. Да, неплохой вариант. Главное, никому не удастся вывести меня на чистую воду, ведь сейчас это не Родезия, а Зимбабве.

– Отлично, – похвалил его я. – Но надеюсь, никакая легенда вам не понадобится.

Я краем глаз наблюдал за Падди. В сущности, я не видел от него ничего, кроме добра, и мне стало стыдно перед ним за свой резкий пренебрежительный тон, однако этого требовали правила игры.

– Почему бы тебе не сообщить этому… как его зовут? – предложил Чарлз.

– Падди. Падди О'Фитч.

– Так почему бы тебе не сообщить Падди О'Фитчу все, что он хотел бы выяснить?

– Потому что по плану он должен будет поделиться информацией с одним нужным человеком. И тогда я своего добьюсь. А пока он не убедится, что у меня секретные сведения, то, наверное, ничего не станет делать.

– Не понимаю, – развел руками Чарлз.

– Падди обожает тайны, но не способен их хранить. Они прожигают дыры в его мозгу, и он их сразу выбалтывает. Нет, причина тут не в коварстве, просто ему нужно разнюхать что-то новое, никому не известное и поведать миру о своих открытиях.

– И кто этот нужный человек? – осведомился Чарлз.

– Журналист по имени Крис Бишер.

Я увидел, как к нам направился Падди. Очевидно, он больше не мог противостоять искушению.

– Что же, профессор… – Я намеренно повысил голос, чтобы Падди услышал мои слова. – Каково ваше мнение специалиста?

Родни Реджинальд не успел мне ответить. Я мгновенно взял на себя инициативу и разыграл спектакль, приложив палец к губам.

– Добрый день, адмирал, – поздоровался Падди, приблизившись к нашему столику. Он знал, кем был Чарлз, но опять-таки Падди знал все или, вернее, почти все.

– Добрый день, – ответил Чарлз и встал.

И Чарлз, и я отказались знакомить Родни с завсегдатаем скачек. Чарлз снова сел, и мы втроем принялись молча ждать. До Падди, кажется, дошел смысл нашего безмолвия, и он удалился, обратившись ко мне:

– Увидимся позднее, Сид.

– Ладно.

Падди шагнул к двери, но в очередной раз не удержался и оглянулся на нас.

– Готов поставить фунт против пенни, что он будет здесь околачиваться и поймает меня у входа.

– Но я по-прежнему не понимаю, – упорствовал Чарлз. – Зачем тебе понадобился посредник для рассказа этому журналисту? Отчего ты сам не можешь с ним поговорить?

– Если я выйду и откровенно расскажу все Крису Битеру, он, возможно, мне не поверит. И даже если поверит, то не напишет об этом в газете, решив, что я просто хочу увидеть свою историю в его колонке. С другой стороны, если Падди выудит у меня секрет, а я с ним в конце концов поделюсь и добавлю, что он ни при каких обстоятельствах не должен его разглашать, он сразу побежит докладывать своему соседу, этому самому Крису Бишеру. А Бишер обнародует мою информацию, подумав, что я не желаю ее там видеть.

– Что же это за тайна? – поинтересовался Родни. – Или мне не положено знать?

– Да, – присоединился к нему Чарлз. – Я ведь тоже о ней понятия не имею.

– Извините, – смутился я. – Конечно, я не стану от вас ничего скрывать. Более того, я просто обязан вам сообщить, если вас вдруг спросит Падди или кто-нибудь еще. Да это вовсе не секрет, и я хочу, чтобы все узнали правду. А пока пусть лишь Падди и Крис Бишер считают мою новость тайной. Дело в том, что я нашел вторую пулю рядом с домом Билла Бартона и твердо знаю, что он не кончал жизнь самоубийством, а полиция сейчас ищет его убийцу.

– Она его действительно ищет? – усомнился Чарлз.

– Ну, не совсем так, но об этом я не скажу Крису Бишеру. Ни слова.

– Что-то я не в силах разобраться, – вздохнул Родни.

– Это долгая история. Чарлз изложит ее вам со всеми подробностями. Прошу прощения, но мне пора. Пойду и посмотрю, как Падди начнет меня пытать. Если он к вам обратится, передайте, что я попросил вас исследовать вторую пулю. Но не забивайте себе этим голову. Желаю вам приятно провести время на скачках.

– Так и будет, – откликнулся Родни. – А вам не трудно намекнуть, на кого следует поставить? – спросил он с азартом новичка.

– Он посоветует тебе не вынимать деньги из кармана, – поспешил разочаровать его Чарлз.

Я рассмеялся. Чарлз слишком хорошо меня изучил.

И двинулся к парадному полукругу. Как и ожидалось, Падди подошел ко мне, когда я следил за бегущими в первом заезде.

– Кто этот профессор? – атаковал он меня вопросом. Меня испугала осведомленность Падди, успевшего выяснить, что третьим за нашим столиком был профессор.

– Не твое дело. И не говори, что он профессор.

– Да хватит тебе, Сид. Зачем он сюда приехал?

– Мне понадобилась его консультация. Ничего существенного.

Я понадеялся, что он мне не поверил. А затем спустился в нижние ряды, чтобы лучше разглядеть лошадей и жокеев. Падди стал спускаться вслед за мной. Теперь он от меня не отвяжется. Пока не добьется задуманного.

– О чем же ты с ним консультировался? Может быть, я тоже сумел бы дать дельный совет.

– Нет. Ты ведь ничего не смыслишь в баллистике.

– В баллистике? А что это за штука?

– Вот видишь, ты в ней полный профан. А я отыскал специалиста.

– Для чего?

– Отстань, Падди, – огрызнулся я. – Тебя это не касается. Сколько раз мне еще повторять?

Он снова собирался меня спросить, но, к счастью, в эту минуту его отделила от меня система общественного контроля – «Эти лошади бегут по заказу и будут сняты с дистанции». Прежде я с удовольствием скакал по здешним дорожкам и принялся с завистью наблюдать за жокеями. Они делали то, о чем я мог только мечтать. Тоусестер – «парковый» ипподром, расположенный среди зеленых холмов. Барьеры так и манят через них перепрыгнуть, они прочны и надежны, однако настоящим испытанием для лошади является последняя миля перед финишем, круто поднимающаяся к холмам. Лошади впервые проехали около трибун, повернули направо и спустились вниз по холму, начав забег во втором круге. Все двенадцать скакали ровно, почти не отрываясь друг от друга.

Я обратил внимание, что Падди покинул меня и перебрался к концу трибуны. Там он завел с кем-то серьезный разговор. Я толком не рассмотрел этого человека, но понял, что это, увы, не Крис Бишер.

Жокей на дальней дорожке с силой хлестнул свою лошадь по ребрам. Они опередили остальных и явно намеревались победить.

«Не слишком ли быстро?» – подумал я. И вспомнил, что многие скачки проигрывались в Тоусестере из-за больших рывков лошади и жокея на долгом, извилистом пути к последнему барьеру и финишной линии. Но нынешний прорыв был впечатляющим, и лошади вскоре удалось закрепиться в своей выигрышной позиции. Ее уже отделяло от прочих немалое расстояние. Никто даже не старался приблизиться к ней, да и я бы тоже не стал. Опытным жокеям известен ряд правил. И одно из них таково: никогда не торопиться в Тоусестере. Это не поможет победе на скачках.

Во втором круге лидер по-прежнему оставался впереди, но дистанция между ним и другими скакунами заметно сократилась и уменьшалась с каждым усталым шагом жеребца. Несколько лошадей догнали его у последнего барьера, и он все равно не победил бы, даже если бы не упал у финиша. А падение было тяжелым, со множественными переломами костей.

По статистике, на каждых скачках лошади падают именно у последнего барьера, и в основном от усталости. На долю Тоусестера хватало катастроф, и сегодняшний день не стал исключением.

Финиш приближался, и на этом этапе неизбежно обострилась борьба между двумя ведущими наездниками. Они сумели точно рассчитать время, сэкономили силы и вышли вперед уже в конце забега. Ничего не скажешь, чистая работа. Толпа с энтузиазмом приветствовала их.

Падди вновь очутился неподалеку от меня.

– Ну и для чего ты хотел узнать о пулях? – повторил он свой вопрос.

– А как ты догадался, что речь идет о пулях? – усмехнулся я.

– Так ведь баллистика – это наука о пулях, – гордо заявил он.

– И что же?

– Твой профессор, – подсказал Падди.

– Опять ты лезешь не в свое дело.

Но он, по обыкновению, был настойчив.

– Какие пули тебя интересуют? Те, что убили Хью Уокера, или пуля, убившая Билла Бартона?

– Нет, – буркнул я.

– В таком случае какие же еще?

– Тебе незачем знать.

Я с облегчением вздохнул, проследив, как еще одна лошадь и жокей, упавшие у последнего барьера, наконец поднялись на ноги и побрели прочь. Покрытые синяками, но обошедшиеся без переломов.

– Выходит, есть и другие пули? – продолжал допытываться Падди.

– Больше ты от меня ничего не услышишь, – пообещал я.

– Не валяй дурака, Сид, старый дружище. Но я не понял, есть другие пули или нет?

– Одна пуля. Ее недавно нашли.

– Потрясающе! – воскликнул Падди. Он решил, что уже раздобыл сенсацию. – И в кого ею выстрелили?

– Ни в кого.

Его разочаровал мой ответ, и он растерялся.

– Тогда почему она тебе так важна?

– Разве я говорил, что она важна? – с удивлением парировал я.

– Разумное замечание, – согласился он. – Однако до сих пор неясно, зачем ты обратился к профессору?

– Видишь ли, я нашел вторую пулю и захотел о ней поговорить, посоветоваться с профессионалом. Успокойся. Ничего существенного.

– А где ты ее отыскал?

– Кончай, Падди, это тебе не игра «Двадцать вопросов». И перестань выспрашивать.

– Но все-таки где ты ее отыскал?

– Повторяю, перестань выспрашивать. Я не желаю, чтобы об этом знал каждый встречный.

– Поверь, если ты мне скажешь, я больше не задам ни одного вопроса.

– Ты и сейчас мог бы от меня отвязаться. Однако продолжаешь вынюхивать, – заметил я.

– Господи, да мне это совсем несвойственно, – Падди насмешливо взглянул на меня.

– Ну, ты меня достал. Ладно, слушай. Я нашел эту пулю в ведре с песком, во дворе конюшни Билла Бартона. Ты доволен? – раздраженно признался я. – И попросил проверить ее специалиста по баллистике.

– Но почему? – не унимался Падди. – Для чего тебе понадобилось ее проверять?

– Я только что предупредил тебя, Падди. Это тайное расследование, и никто не должен знать о второй пуле.

– Ты меня не понял. Я спросил – зачем ты проверял ее у специалиста?

Я вновь тяжело вздохнул.

– Выяснял, из какого оружия ее выпустили. Не из того ли, которое убило Билла Бартона.

– А если из него, то что это тебе даст? – смущенно осведомился он.

В результате я ему все рассказал. Подробно, без спешки. Сообщил, что уверен: Билл Бартон не кончал жизнь самоубийством, а был убит. Сообщил о следах пороха на руках и рукаве Билла и о том, что для их присутствия понадобился второй выстрел. Описал свои долгие поиски пули и ее внезапную находку. Присочинил кое-что о проверке пули профессором и его выводе – она выпущена из того же оружия. Не умолчал и о полиции, которую я сумел переубедить, и копы больше не считают смерть Билла самоубийством. Полицейские возобновили расследование и начали искать преступника, подчеркнул я, понадеявшись на их расторопность.

Мне пришлось повторить рассказ и убедиться, что Падди запомнил многочисленные детали. Потом я опять попросил его не разглашать тайну.

– Ты можешь мне доверять, – обещал он. Хорошо бы, если так.

Попрощавшись с Падди, я отправился искать Чарлза и Родни и обнаружил их в баре пьющими шампанское.

– Итак, ты передал свое сообщение? – спросил Чарлз.

– Да, передал. Но боюсь, что перестарался, и оно прозвучало слишком таинственно. А тогда Падди и впрямь никому не скажет. Ну а как дела у вас? Наверное, сорвали куш в этом шумном заезде?

– Мы поставили на победителя во втором заезде, но чертова бутылка с пузырьками обошлась нам дороже выигрыша, – с улыбкой пояснил Чарлз. – Угощайся.

Я выпил и смог расслабиться в их обществе, без Падди, целый час не отстававшего от меня.

После третьего заезда я покинул ипподром, собираясь вернуться в Линкольн'с Инн Филдс и в половине шестого забрать Марину домой.


Она вышла из здания, двинулась вдоль парапета, спустилась и села в машину. Рози стояла у выхода и помахала ей, когда мы отъехали.

– Рози ведет себя как строгая компаньонка из XIX века, – пожаловалась Марина. – Она ни на секунду не отпускает меня, даже в уборную.

– Молодец, – похвалил я ее сослуживицу. – Как прошел у тебя день?

– Как обычно, без особых событий, – со вздохом откликнулась она. – Честно говоря, мне уже надоела эта работа. Сегодня мы услышали, что кому-то из руководства нужны результаты, а не сам проект. Он рассчитан всего на три года, но его согласились продлить по меньшей мере на пару лет. Меня хотят оставить на этот срок, но не знаю, стоит ли мне соглашаться.

– А что ты будешь делать, если не согласишься?

– Еще сама не решила.

– Но ты не уедешь из Лондона?

Очевидно, в моем голосе прозвучала неподдельная тревога.

– Я же собираюсь бросить работу, – ответила Марина. – А не тебя.

Она погладила меня по руке. В таком случае все было в порядке.

Глава 14

В колонке Криса Бишера не было сказано ни слова о второй пуле или о теориях Сида Холли. Я купил этот номер в «Памп» в среду утром, когда отвез Марину на работу и возвращался домой. Рози ждала ее у входа, и Марина покосилась на меня, выходя из машины. Я рассмеялся.

Загнав машину в гараж под домом, я поднялся в квартиру и перечитал газету от корки до корки. Нет, я не ошибся, ни одного упоминания.

И уже начал сомневаться, точно ли я оценил характер Падди, когда мне позвонил Чарлз.

– Я только что разговаривал по телефону с каким-то человеком. Он передал мне, что они вместе со мной должны проверить имя профессора баллистики, с которым ты консультировался.

– Неужели? – удивился я. – И вы его назвали?

– Оно вылетело у меня из головы. – Он засмеялся. – И я придумал новое. Теперь Родни – профессор в отставке Обри Уинтертон из университета Булавайо. Уж это я запомнил.

Обри Уинтертон Реджинальд Кулпеппер – не важно, как его звали. Ведь никто бы не смог доказать, что такого человека не существовало.

– Позвонивший говорил с ирландским акцентом? – поинтересовался я.

– Нет, без всякого акцента, – отозвался Чарлз.

– Кто бы это мог быть, я теряюсь в догадках.

– А я набрал 1471, чтобы выяснить его номер, а затем перезвонил, – сообщил Чарлз.

– Ну и как?

– Это оказался телефон «Памп». Меня соединили с ним через коммутатор.

– Благодарю вас, Чарлз. – Его находчивость произвела на меня впечатление. – Если вам понадобится работа, вы можете стать моим помощником.

– Нет уж, спасибо, – отказался Чарлз. – Я люблю отдавать приказы, а не исполнять их.

– Тогда будьте моим шефом.

Он расхохотался и повесил трубку.


Я провел утро, составляя предварительный отчет для Арчи Кирка. Никакой связи между играми по Интернету и организованной преступностью я не обнаружил, но написал, что она вполне возможна из-за повального увлечения играми он-лайн, а для криминала это, бесспорно, лакомый кусок.

Конечный пользователь, то есть игрок, скачивающий информацию на сайты со своего персонального компьютера, передоверяет порядок и ход игры операторам веб-сайтов, рассчитывая, что они будут работать честно и точно.

Например, игра в рулетку он-лайн требует от игрока делать ставки по образцу обычного стола для рулетки с номерами 1-36, 0 и 00, с красным, черным, незанятым секторами, зеро и так далее.

Однако колесо и шарик созданы компьютером и не существуют в действительности. Как может поверить игрок, что рожденный компьютером шарик будет двигаться наугад и попадет в один из отрезков рожденного компьютером колеса? Очевидно, что без доверия между игроком и колесом игра не принесет никакой прибыли. Но игроки на современных сайтах, похоже, воспринимают такое доверие как должное и не задают себе лишних вопросов. Я знал, сколько операций способны выполнять компьютеры и как они мощны. Несомненно, их можно использовать для подсчетов, пока шарик продолжает катиться. Он останавливается на нужном номере, и «дом» – обеспечивает минимальную выплату, уверяя, что шарик закончил свое путешествие.

Тот же принцип лежит в основе всех игр в кости или карты: шарик, кость или колода – всего лишь компьютерные образы, а следовательно, компьютер может их контролировать и вовсе не наугад, как рассчитывают игроки.

Я пришел к выводу, что если этими операциями управляют из-за океана или из других дальних территорий, то нужно будет выяснить на практике, достаточны ли предложенные в законопроекте ограничения. Мне казалось, что современная склонность к саморегуляции приводит к попустительству, а ее характер оставляет желать лучшего.

Затем я рассмотрел вопрос о договорах по Интернету, которыми широко пользовались, делая ставки на скачках, да и в других видах спорта. И решил, что масштаб преступной деятельности не превышает здесь обычный, давно существующий в букмекерских конторах и игровых магазинчиках. Впрочем, имелось одно немаловажное различие; если в прошлом лишь букмекеры с лицензиями могли успешно держать пари на проигрыш лошади, то сейчас это доступно любому, отложившему договорную ставку на лошадь. Да и правда, легче предположить, что она проиграет скачки, а не выиграет их. Достаточно злоупотребить тренировками за считаные дни до скачек или какое-то время не давать лошади воды, а после щедро напоить ее за час-другой перед заездом. Это проверенные способы, замедляющие бег животного. А вот ускорить его куда сложнее и гораздо рискованнее.

Жокей-клуб и новый Комитет по регулированию скачек разработали строгие правила. Они запрещали всем имеющим отношение к лошадям «откладывать» на договорные ставки. Однако я знал от Билла, что «у них были свои методы», хотя до сих пор не обнаружил, как ему удалось «отложить» на Подсвечника в триумфальном заезде. Похоже, ему нужны были только верные друзья. И даже надежные друзья могли бы помочь ему за долю выигрыша. По-видимому, договора, основанные на отстегивании комиссионных, являлись высокодоходным бизнесом, лишенным всякого риска, и соблазн подделать результаты, а значит, обмануть доверие игроков, казался минимальным злом. И все же ограничения удерживали игорный бизнес в определенных рамках, не позволяя любителям словчить и обойти систему, чувствуя себя победителями.

Я заверил отчет, написав, что мои расследования индивидуальных игорных операций он-лайн будут продолжены и со временем я подготовлю полный аналитический доклад.

Когда я читал вслух набранный текст, раздался новый телефонный звонок.

– Это Сид Холли? – осведомился басовитый голос с сильным уэльским акцентом.

– Да, – ответил я.

– Хорошо. С вами говорит Эван Уокер.

– О, мистер Уокер, – оживился я. – Как ваши дела?

– Плохи. Честно признаться, хуже некуда.

– Мне жаль это слышать, – огорчился я. – Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Скажите, кто убил моего сына, Билл Бартон?

– Нет. Я в это не верю. И сейчас пытаюсь найти настоящего убийцу.

– Они не разрешают мне забрать тело Хью для похорон. Говорят, оно им еще понадобится до конца следствия. Я спросил их, когда это случится, и они заявили: «Подождите, возможно, через несколько месяцев». – Он был глубоко подавлен. – Я не в силах представить себе, как он лежит в холодильнике.

У меня мелькнула мысль, легче ли отцу думать о сыне, лежащем в холодной земле.

– Я скажу об этом инспектору полиции, – обещал я. – Наверное, он точно сообщит мне, когда вы сможете устроить похороны.

– Благодарю вас. Пожалуйста, позвоните мне, как только отыщете убийцу.

Я заверил его, что непременно позвоню. И стану кричать о преступлении со всех лондонских крыш.


В половине шестого я приехал в Линкольн'с Инн Филдс, чтобы забрать Марину домой.

А днем приводил в порядок квартиру и подстригся в парикмахерской за углом. Мне не терпелось продвинуться в расследовании, и, пока я стригся, у меня промелькнула совершенно безумная мысль – собрать волосы с полов в каждой парикмахерской Лондона и провести тесты по ДНК. Вдруг среди них обнаружатся пряди напавшего на Марину?

Я также позвонил главному инспектору Карлислу в отделение полиции Челтенхема, однако он, по обыкновению, был недоступен. Я оставил сообщение, попросив его перезвонить на мой мобильный телефон. Он сделал это, когда я ждал Марину около Исследовательского института.

– Извините, – начал он, – но мы не можем выдать тело отцу Уокера. Оно останется у нас. Возможно, нам понадобятся новые тесты.

– Какие тесты? – возмутился я. – По-моему, в вашем распоряжении были целых две недели. Вполне достаточный срок для любых тестов.

– От нас это не зависит. Решение о выдаче тела принимает следователь.

– Но я ручаюсь, что он прислушается к мнению полиции.

– Проблема в том, что в делах об убийствах проводятся дополнительные тесты с участием независимых патологоанатомов, если речь идет о судебном процессе и защита настаивает на дальнейшем обследовании трупа. В прошлом тела иногда эксгумировали для тестов по требованию адвокатов. – Судя по тону Карлисла, он поделился со мной профессиональным секретом.

– Вряд ли этот судебный процесс будет тянуться месяцы или даже годы.

– Судья должен позвонить следователю, а это, конечно, произойдет не скоро, самое меньшее недели через две.

– Хотя в причинах смерти Хью Уокера нет никаких сомнений?

– Вы просто не поверите. – Наш разговор явно задел Карлисла за живое. – Я знал адвокатов, уверявших, будто жертва умерла естественной смертью прямо перед тем, как ее застрелили, ударили ножом или удушили. Будь моя воля, я бы приговорил некоторых защитников к тем же срокам, что и их клиентов. Ублюдки. Выручают преступников и наживаются на этом.

Меня позабавило его мнение о давным-давно узаконенной в Англии профессии, но я предположил, что в его работе все дела так или иначе связаны с конфликтами интересов, то есть с противостоянием следствия и защиты, а правда и правосудие – это уже нечто второстепенное.

– А вы-то можете предположить, когда отец Хью получит тело сына для погребения? – спросил я. – Он хочет устроить похороны и должен знать их точную дату.

– Вероятно, через неделю или две, – откликнулся Карлисл. – Расследование обстоятельств смерти Бартона собирались начать в следующий вторник на слушаниях. После нашей встречи в понедельник и вашей находки его решили отложить, но тем не менее следователь, ведущий дело Уокера, вправе распорядиться и позволить устроить похороны, хотя, разумеется, он запретит кремировать покойного.

– По-моему, мистер Уокер планирует похоронить сына в могиле, – заметил я. – На местном кладбище, рядом с его матерью и братом.

– Это хорошо.

– Значит, наш разговор в понедельник принес пользу и вы многое учли?

– Что вы имеете в виду?

– Вы же сами сказали, что дело Бартона согласились отложить.

– Да, я побеседовал с инспектором Джонсоном. Не ручаюсь, что сумел его переубедить, но, по крайней мере, кое-что он принял к сведению.

– Нельзя ли поконкретнее?

– Теперь он допускает, что Бартона могли убить.

– Замечательно, – обрадовался я.

– Ваши восторги преждевременны. Он учел новые подробности, поскольку вас обязательно вызовут на слушания в полицию как свидетеля, одним из первых обнаружившего труп. И ему ясно, что вы об этом заговорите. Вот Джонсон и приобщил ваши показания к делу, чтобы вопросы следователя не застали его врасплох. Но сам до сих пор уверен, что Бартон покончил с собой,

– Ну а вы? – полюбопытствовал я.

– Мне не платят за размышления о делах других копов. Однако будь я игроком – уж чего нет, того нет, – то поставил бы не на него, а на вас. И на вашу интуицию.

Этот комплимент дорогого стоил, и я поблагодарил его.

– Пока что меня не приглашали на слушание, – признался я.

– Во вторник состоятся лишь предварительные. Следователь вкратце зачитает дело и перенесет слушание на более поздний срок, когда завершится следствие. Тогда вас и вызовут.

– А вам не трудно поговорить со следственным отделом в Челтенхеме о теле Хью Уокера? – осведомился я.

– Попытаюсь, но не стану оказывать давление, – заявил он.

– Что же, вполне справедливо, – одобрил я. – А по поводу пули, которую я отдал, у вас есть новости?

– То же самое оружие, – сообщил он. – Судмедэксперты вернули ее сегодня днем и подтвердили ваши слова. Да и чему тут удивляться?

– Конечно, нечему, – поддержал его я, но все равно испытал облегчение.


Марина и я тихо провели вечер дома, перед телевизором. Мы перекусили на скорую руку разогретым в микроволновке пастушьим пирогом, поставив подносы на колени.

– Тебе известны эти уличные углы, где я решил звонить в колокольчик? – попробовал выяснить я.

– Да.

– Так вот, завтра «Памп» откликнется на мой сигнал мощным перезвоном.

– Ты хочешь сказать, что завтра я должна быть особенно осторожна?

– Да, – согласился я. – Как и всегда.

– Рози не отстает от меня ни на шаг.

Мне хотелось, чтобы худенькая и невысокая Рози стала похожа на рекламного чемпиона по бодибилдингу и весила бы семнадцать стоунов.

– Пожалуй, я сейчас пойду и куплю «Памп», – заявил я. – Завтрашние газеты всегда привозят на продажу к Виктория-стейшн в одиннадцать вечера. Потом эти первые экземпляры отправляют в Уэльс и на запад Англии.

– Ты тоже будь осторожен, – предупредила меня Марина.

Так я себя и вел. Избегал темных углов и постоянно оглядывался. Однако в полной безопасности добрался до нового выхода со станции, купил номер газеты и столь же спокойно вернулся на Эбури-стрит.

Искать заметку было незачем. Только слепой мог бы ее пропустить. Должно быть, в номере не хватало новостей, и главная заняла не одну полосу.

Под девизом «Памп Эксклюзив» на первой странице красовался заголовок «Убийство или самоубийство?», а под ним шло набранное более мелким шрифтом название статьи «Холли дирижирует расследованием». В ней подробно описывалось все, что я сообщил Падди. Они «процитировали» профессора Обри Уинтертона, сказавшего, что пуля, несомненно, была выпущена из оружия, которым воспользовались для убийства Билла. И даже осмелились утверждать, сославшись на Сида Холли, что арест убийцы неминуем. Я приписал этот пассаж склонности Падди к преувеличениям.

– Вот что я называю криком на всех уличных углах, – пояснила Марина. – Они ничего не исказили?

– Кроме абзаца, где говорится об аресте. О нем я и словом не обмолвился. Есть и еще кое-какие домыслы.

Сейчас никто бы не усомнился, что я дерзко проигнорировал послание, полученное Мариной в тот злосчастный вечер, когда ее избили. Но даже я не рассчитывал, что игра окажется такой удачной и статью напечатают на первой странице. И лишь предполагал, что Крис Бишер посвятит мне параграф в своей колонке или обо мне упомянут на одном-двух дюймах полосы о скачках. Этот огромный объем заставил меня понервничать, но сожалеть было слишком поздно. В день выходило более полумиллиона экземпляров «Памп».

Я перепроверил замки, снял искусственную руку и лег в постель. Марина и я переволновались, и у нас не было желания заниматься любовью.

Утром по пути в гараж мы приняли дополнительные меры предосторожности. Я повторил дежурившим в холле охранникам, что никто не имеет права подниматься в мою квартиру, предварительно не созвонившись со мной. «Естественно, мы никого не пропустим», – подтвердили они.

Я отвез Марину на работу, но сначала сделал несколько кругов по площади в Линкольн'с Инн Филдс и удостоверился, что за нами никто не следует. Маленький телохранитель Рози ждала Марину в фойе института. Она помахала мне, когда я отъехал.

И направился в своей «Ауди» на северо-запад Лондона для встречи с Фрэнком Сноу.

На самом деле школа Харроу – это «Харроу на холме», небольшой, аккуратный поселок, расположенный на вершине холма, о чем и свидетельствует его название. Он окружен лондонскими предместьями, но выглядит странно изолированным от своего огромного соседа – метрополии. Поселок как будто сохранился в первозданном виде за долгую, многовековую историю, а рядом с ним все неузнаваемо изменилось. Он состоял в основном из десятков школьных построек, и школа-интернат Харроу была наиболее массивным зданием на Хай-стрит.

Наконец я нашел нужный офис под аркадами, неподалеку от школьной часовни, и застал в нем Фрэнка Сноу. Он сидел за столом в центре комнаты и наклеивал марки на пачку конвертов.

– Для новых писем старых учеников, – сказал он мне.

Это был высокий мужчина с густой шевелюрой вьющихся седых волос и в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на рукавах. Короче, он полностью соответствовал бытующему представлению о школьном учителе.

– Вы не откажетесь выпить кофе? – осведомился он.

– Спасибо, с удовольствием выпью чашечку.

Сноу принялся возиться с электрочайником в углу, а я тем временем прошелся по комнате и осмотрел ряды фотографий в рамках, висевших на стенах. Среди них было немало выцветших, черно-белых, с групповыми снимками серьезных, неулыбчивых мальчиков в соломенных канотье. На других, более современных, цветных, я увидел членов спортивных команд в легких тренировочных костюмах-джерси и со счастливыми лицами.

– Вам с молоком и сахаром?

– Будьте добры, мне совсем немного молока, – попросил я.

Он отложил в сторону пачку конвертов и поставил две кружки с горячим кофе на край стола.

– Итак, чем я могу вам помочь, мистер Холли?

– Надеюсь, вы сообщите мне кое-какую тайную информацию об одном из ваших прежних учеников.

– Как я уже объяснил вам по телефону, мы не обсуждаем со СМИ дела наших прежних учеников, – жестко заметил он и отпил глоток кофе.

– А я объяснил вам, что не имею отношения к СМИ, – отбил я его удар.

Начало беседы меня отнюдь не вдохновило.

– Кто же вы в таком случае? – насторожился он.

Я решил не называться частным детективом, подумав, что на шкале его ценностей эта профессия размещается еще ниже журналистской.

– Я ассистент в рабочем кабинете при подкомитете анализа законопроектов, и сейчас мы исследуем игры по Интернету для особого раздела в будущем законе об азартных играх.

«Если вы не способны ослепить оппонентов знаниями, то засыпьте их непонятными названиями. Это лучший способ смешать ваших противников с дерьмом», – подумал я.

– Ясно. – Но, похоже, ему ничего не было ясно.

– Да. Один из ваших бывших учеников управляет игровым веб-сайтом в Интернете, и я полагаю, что вы сможете рассказать мне о его школьных годах в Харроу.

– Вряд ли, – нахмурился он. – Видите ли, наши записи носят строго секретный характер.

– Не беспокойтесь по поводу закона о защите базы данных, – стал убеждать его я. – Это официальное расследование.

Оно не было официальным, но зачем ему об этом знать?

– Смею вас уверить, мистер Холли, что наши записи сохраняют свою конфиденциальность гораздо дольше этого пункта в своде законов.

– Конечно, – произнес я. В конце концов, меня поставили на место.

– А кто конкретно вас интересует?

– Джордж Логис, – ответил я. – По крайней мере, так он себя сейчас называет. А когда учился в Харроу, то был…

– Кларенсом Логистейном, – перебил меня Фрэнк Сноу.

– Верно. Значит, вы его помните.

– Да, помню, – проговорил отставной преподаватель. – Он что-нибудь натворил? Почему вы спрашиваете?

– Так, без всякой причины. Что вы можете мне о нем рассказать?

– Вопрос в том, могу ли я. А что бы вы хотели узнать?

– Я слышал, его исключили из школы за то, что он делал ставки и обманывал других ребят.

– Это не совсем точно, – поправил меня он. – Его выгнали за избиение одного из учителей.

– Неужели? – изумился я. – И кого же?

– Его классного руководителя, – отозвался Сноу. – Да, вы правы, Логистейна и второго мальчика действительно поймали, когда они мошенничали со ставками, обирая остальных учеников и, по слухам, некоторых молодых членов учительского совета, которым не хотелось отставать от подростков – Он помедлил.

– Да?

– В то время еще практиковались корпоративные наказания, хотя вскоре их запретили. И директор интерната посоветовал учителям покрепче выпороть обоих мальчишек. Ударить каждого по шесть раз.

– Ну, и что было дальше?

– Тогда Логистейн выломал из спинки стула деревянную планку, подошел к классному руководителю, набросился на него и сломал ему кулаком челюсть. – Мистер Сноу рассеянно почесал свой подбородок.

– Это вы были его классным руководителем, не так ли? – догадался я.

Он перестал чесать подбородок и поглядел на руку.

– Да, я. Поросенок сломал мне челюсть в трех местах. И я провел почти шесть недель с головой в металлическом ободке.

– Итак, Логистейна исключили, – подытожил я. – А что случилось со вторым мальчиком?

– Ему досталось от его классного руководителя. Тот его хорошенько выпорол.

Я удивленно поднял брови.

– Нет, не от меня.

– И мальчишке разрешили остаться в школе?

– Да. Его отец постоянно отчислял для школы крупные суммы, – пояснил мистер Сноу. – Некоторые полагали, что он чувствовал себя виноватым и пытался откупиться этими пожертвованиями.

– Вы помните, как звали второго мальчика?

– Я забыл его имя, но готов назвать фамилию. Энстон.

– Питер Энстон? – подсказал я.

– Да, по-моему, так. Его отец был строителем.

Ну, вот он, долгожданный ответ. Неудивительно, что Энстоны всю жизнь знакомы с Джорджем Логисом. И Логису ничего не стоит ударить кого-то по лицу. У него накопился немалый опыт.

Больше Фрэнк Сноу не сообщил мне ничего любопытного. В Харроу постарались замять скандал, опасаясь, как бы вести о нем не проникли в прессу, а впоследствии имя хулигана вычеркнули из списка. Фрэнк показал мне официальный перечень бывших учеников, и Логистейн в нем не значился.

Мы побеседовали еще минут десять, и он продемонстрировал мне фотографии на стенах.

– Вот эти, – он указал на черно-белые, – сняты перед Первой мировой войной. Тогда Харроу славился своими суровыми нравами, и, думаю, у ребят не было особых при- чин для смеха и улыбок. А это – команда регбистов, и я был ее тренером. Вот он я – под номером 16. Тут мои мальчики, некоторые до сих пор приезжают со мной повидаться. Я вижу, как мои питомцы изменились, и чувствую себя глубоким стариком. А у нескольких сейчас здесь учатся их сыновья.

Я поблагодарил его за информацию, кофе и, главное, за потраченное на меня время. Кажется, его разочаровало, что, когда он вынул из шкафа сотни других фотографий, я не стал их разглядывать.

– Как-нибудь в следующий раз, – произнес я, двинувшись к двери.

– Мистер Холли, – окликнул меня он.

– Да? – Я повернулся.

– Надеюсь, вы обнаружите, что натворил этот Логистейн.

– А я полагал, что закрытые школы всегда защищают своих бывших учеников, независимо ни от каких обстоятельств.

– Школы, возможно, и защищают, а я нет. Пусть узнает, почем фунт лиха. Он это заслужил.

Мы пожали друг другу руки.

– Если вам что-то понадобится, мистер Холли, смело обращайтесь ко мне. – Он улыбнулся. – Я еще не расквитался с Логистейном и, если быть точным, должен ему пять ударов.

И правда, месть – блюдо, которое лучше есть холодным.


На обратном пути к центру Лондона я слегка отклонился в сторону и поехал в Уэмбли-парк, чтобы поглядеть на здание офиса «Давайте сделаем ставки»-лимитед. Я раздобыл его адрес на веб-сайте «Компани'з Хаус». Однако целых пятнадцать минут колесил по району с промышленными зданиями, пока не отыскал нужный дом. И решил, что должен обзавестись спутниковым путеводителем. Наверное, он появится, когда я куплю новую машину. Я припарковался на углу и вернулся назад.

Описать здание офиса было трудно: обычный прямоугольный пятиэтажный дом из красного кирпича с небольшим безлюдным холлом. Плоскую крышу заполняли антенны мобильной связи, а видеокамеры были вмонтированы по всему периметру здания.

Я заметил объявление рядом с домофоном. В нем говорилось, что посетители офиса «Давайте сделаем ставки»-лимитед должны нажать кнопку и подождать. Очевидно, визиты здесь отнюдь не приветствовались.

Посторонний наблюдатель не обнаружил бы в скромном кирпичном доме никаких признаков преуспеяния и усомнился бы, что в нем прокручиваются многомиллионные сделки. Хотя мне бросилась в глаза вереница дорогих автомобилей и мощных мотоциклов, припаркованных на скромной автостоянке у двери. Ближайшим от меня оказался темно-синий «Порше 911-Каррера» с номером ГЛ-21. Значит, Джордж был на месте.

«Хватит ли мне духа туда зайти и пообщаться с ним? – задал я себе вопрос. – Почему бы и нет? Я ничего не лишусь, кроме собственной жизни».

Нажал кнопку и стал ждать.

Наконец из микрофона около кнопки донесся женский голос:

– Да?

– Это Сид Холли. Мне нужно встретиться с Джорджем Логисом, – пояснил я.

– Подождите минуту, – проговорил голос. И я снова принялся ждать.

Через минуту или чуть больше тот же голос деловито уточнил:

– Он вас пригласил?

– Нет. Просто я проезжал мимо и решил повидаться с Джорджем. Я его знакомый, – ответил я.

– Еще минуту, пожалуйста, – повторил голос. Я по-прежнему ждал.

– Поднимитесь на лифте на четвертый этаж, – сообщил голос.

Я распахнул дверь и последовал указаниям.

Лифт остановился на четвертом этаже, и я увидел вышедшего навстречу Джорджа Логиса. Я запомнил его по нашей встрече в ложе Джонни Энстона в Челтенхеме. Стройный, почти атлетического сложения, он зачесывал назад свои светлые волосы, уже немного поредевшие на висках. Но сегодня на нем был не строгий костюм, а спортивный темный свитер с круглым вырезом и простые голубые джинсы. Он явно не собирался принимать гостей.

– Сид Холли, – произнес он и подал мне руку. – Рад вас снова видеть. Что привело вас в этот забытый богом район северного Лондона?

Неужели я стал подозрителен или в его голосе и впрямь прозвучали тревожные нотки? А возможно, это было раздражение?

– Я проезжал мимо, и мне вдруг захотелось зайти и посмотреть, на что похож ваш офис.

Вряд ли он мне поверил, но я сказал правду.

– Да тут и смотреть-то особо не на что, – усмехнулся он.

Джордж дал возможность зеленой пластиковой карточке проскользнуть в прорезь стены, открывавшей двери кабинетов на четвертом этаже. Он посторонился и пропустил меня.

– Вы давно тут работаете? – поинтересовался я.

– Почти пять лет. Сперва мы занимали лишь один этаж, но постепенно расширились, и теперь нам принадлежит все здание.

В большом кабинете за столами, расставленными вдоль окон, сидело примерно тридцать человек. Перед каждым из них стоял компьютер с ярко освещенным монитором. Я обратил внимание на тишину, непривычную для помещения со множеством людей. Некоторые перешептывались, но, как правило, сотрудники не отрывались от экранов и негромко постукивали по клавиатуре, набирая текст.

– На этом этаже работают наши менеджеры рынка, – понизив голос, разъяснил Джордж. – Вы видели наш веб-сайт?

– Да, – откликнулся я. Тоже шепотом.

– Тогда вам известно, что по Интернету можно играть во что вам только хочется и сколько угодно, если вы сумели подобрать партнера, согласного с вашей ставкой. В прошлом году среди наших игроков нашлось двое молодых людей, державших пари на своих девушек – какая из них раньше забеременеет. – Он засмеялся. – В конце концов нам пришлось запросить у врачей отчеты о состоянии этих девушек.

– Форменный бред, – заявил я.

– Но по большей части на нашем рынке обходятся без личных проблем. Вот эта команда следит за поступлением ставок и пытается привести их в соответствие, если компьютер автоматически не проделал такую операцию. Всегда возникают нестандартные ситуации, и для них нужен человеческий мозг, а иначе их не рассортируешь. Компьютеры могут быть очень умны, но они любят жесткие установки. Просто «да» – или «нет» и никаких «наверное».

– А где сами большие компьютеры? – спросил я, оглядевшись по сторонам.

– Внизу, – сказал он. – На первом и втором этажах полно компьютерной аппаратуры. Мы храним ее, контролируя климат и соблюдая все нужные условия. У нас там стоят мощные кондиционеры.

– Мой компьютер вечно ломается, – пожаловался я.

– Вот почему мы постоянно все дублируем, и у нас не один большой компьютер для уточнения подсчетов, а несколько. Они ежедневно проверяют друг друга. Очень сложная и кропотливая работа.

Я почувствовал, что Джордж расхвастался. Ему доставляло удовольствие показывать мне, как он умен и предусмотрителен.

– Вы устраиваете игры он-лайн? Или игры с договорными ставками?

– Да, устраиваем, но не в этом здании. Для подобных операций мы пользуемся базой данных из Гибралтара. Она намного эффективнее.

Я заподозрил, что заморские операции столь же эффективно помогают уходить от налогов.

– Откуда такой интерес? – насторожился он.

– Да так, без всяких причин, – беспечно проговорил я.

– Вы пришли сюда отыскать нечто особенное?

– Нет. Я от природы любознателен, только и всего. – И у меня хорошее чутье.

Я еще немного побродил по кабинету и задал новый вопрос:

– Это все ваши сотрудники?

– Не-ет. – Его позабавила моя наивность. – Их гораздо больше. Ниже этажом находится отдел подсчетов, и в нем, должно быть, работает человек пятьдесят. А наш технический персонал, можно сказать, живет среди машин на нижних этажах. И в самом низу, в полуподвале, размещаются служба безопасности и буфет.

– Вы полностью оснащены, – заметил я. Его перечень не оставил меня равнодушным.

– Да. Мы проводим круглосуточные операции, не прерываясь ни на день в году. У нас всегда под рукой дежурные техники на случай, если появятся проблемы с машинами. Мы не можем позволить системе дать сбой: для бизнеса это обернется крупными убытками. Вы желаете еще что-нибудь выяснить, Сид? Я ведь очень занят.

Его раздражение начало все отчетливее проступать на поверхность.

– Нет, не желаю. Извините, – ответил я. – Спасибо, что смогли мне столько рассказать.

«И, кстати, нельзя ли мне взять один ваш волосок?» Я проследовал за ним к двери, поглядев на его темный свитер, но не увидел на нем ни одного волоска. Да и на голове волосы Джорджа держались крепко, отнюдь не собираясь падать. Их никак нельзя было выдернуть, и я понял, что Марина недооценила сложность поставленной задачи. Особенно для однорукого. Мы остановились у двери.

– Я видел сегодня вашу фотографию на первой странице «Памп». – Слова Джорджа застигли меня врасплох, и я понадеялся, что он не заметил, как мой лоб покрылся липким потом.

– Да, я тоже ее видел, – откликнулся я, стараясь говорить ровно и спокойно.

– Вам удалось продвинуться в расследовании? – осведомился он.

– Пока что я сделал лишь первые шаги, – солгал я.

– Что же, полагаю, вам удастся добраться до цели. Мне нравился Хью Уокер.

– Вы были с ним хорошо знакомы? – спросил я.

– Нет, не слишком. Но несколько раз откровенно побеседовали.

– О чем? – не удержался я от очередного вопроса.

– О всякой всячине. Например, о его шансах на выигрыш в разных заездах.

– Для человека в вашем положении не очень-то разумно расспрашивать жокеев об их шансах на скачках, не так ли?

Джордж чуть ли не зашипел на меня.

– Уверяю вас, ничего незаконного в этом не было.

Я усомнился в искренности его заверений и решил надавить на него покрепче.

– А в Жокей-клубе знают, что вы выясняли у жокеев, каковы их шансы на скачках?

– Послушайте, Холли, в чем вы меня обвиняете?

– Ни в чем, – возразил я. – Это вы сообщили мне, что беседовали с Хью Уокером о его шансах.

– По-моему, вам пора идти, – не вытерпел он и не подал мне руку на прощание.

Я посмотрел ему в глаза, но прочесть в них ничего не смог. Он привык держать все мысли при себе.

Мне хотелось спросить его, что он делал в прошлую пятницу около восьми часов вечера. Мне хотелось узнать, есть ли царапины у него на шее, под свитером. И также хотелось узнать, имелся ли у него когда-либо револьвер 38-го калибра.

Но вместо этого я вызвал лифт, спустился в холл и вышел на улицу.


Вернувшись на Эбури-стрит, я загнал машину в гараж. Но не стал подниматься в квартиру, а направился в сандвич-бар на углу, чтобы перекусить копченой семгой с черным хлебом и салатом.

Мой мобильник зазвонил, когда я расплачивался в кассе.

– Хэлло, – произнес я, стараясь держать одной, настоящей рукой салат, бутерброд, сдачу и телефон.

Безжизненный, еле слышный голос на другом конце линии задал вопрос:

– Это вы, Сид?

– Да, – подтвердил я, и меня сразу охватила паника. Неужели что-то произошло? – Рози? Что такое?

– О боже, – проговорила она. – В Марину стреляли.

Глава 15

– Что? – пробормотал я, выронив сдачу.

– В Марину стреляли, – повторила Рози.

Я похолодел и больше не чувствовал под собой ног. – Куда?

– Здесь, на тротуаре, у выхода из института.

– Нет, – уточнил я. – Куда попала пуля?

– В ногу.

«Слава богу, – подумал я, – значит, с ней все будет в порядке».

– А где она сейчас? – спросил я.

– На том же месте, и ей оказывают помощь. Санитары стараются сделать максимум возможного. Но она потеряла столько крови. На тротуаре повсюду кровь.

Возможно, я слишком рано издал вздох облегчения. Моя кожа сделалась влажной и липкой.

– Рози, – торопливо посоветовал я, – выясните у санитаров, в какую больницу они намерены ее отвезти.

Я услышал, что она спросила их и тут же передала мне:

– В Сент-Томас.

– Поезжайте вместе с ней. А я скоро там буду.

Она отключилась. Я недоверчиво поглядел на мобильник. Нет, это не могло случиться. Но так было.

Природа вырабатывает механизм, позволяющий справляться со страхом или болью. Адреналин проникает в кровоток, а от него расходится по телу. Мускулы начинают двигаться, и мы бежим или прыгаем, скрываясь от опасности, мчимся прочь от источника страха. Я ощутил, как внутри меня заструились потоки энергии. В прошлом я слишком часто ощущал это, лежа в торфянике с ушибами и вывихами после неудачного падения.

Желание подняться и убежать было очень сильным. Иногда это желание убежать и скрыться оказывается столь неодолимым, что ты превозмогаешь травмы и забываешь о поврежденных руках и ногах. Существуют точные, документальные свидетельства о людях, искалеченных взрывами. Порой они убегали с места преступления, лишившись пальцев на ногах.

Теперь, в сандвич-баре, поток адреналина снова заструился во мне, хотя от растерянности я не понимал, что должен сделать. То ли забрать оплаченную еду, то ли поднять упавшую сдачу. Несколько секунд пропали зря, и я никак не мог сориентироваться.

– Что с вами, приятель? – поинтересовался кассир.

– Ничего, – прохрипел я, с трудом разжав губы. Выбрался из бара, пошатнулся у двери и бросился к дому.

Нажал на кнопку, открывавшую гараж, и заорал на медленно распахивавшиеся ворота.

К больнице Сент-Томас я понесся на предельной скорости. Она находилась на другой стороне Темзы, прямо напротив здания парламента. Сравнительно недалеко, с учетом лондонского движения. Я накричал на туристов у Букингемского дворца, потребовав, чтобы они вернулись на пешеходную дорожку. И проклял вереницы такси на Бердкейдж Уок. Автобусные проезды предназначены для автобусов, иногда для такси, но не для личных автомобилей. Однако я пролетел по одному из них на Вестминстерском мосту, и мне было наплевать, оштрафуют меня или нет.

Несмотря на два мигавших светофора и бесчисленные дорожные знаки, я целым и невредимым доехал до центрального подъезда больницы. Притормозил у входа и вышел.

– Здесь на тротуаре нельзя оставлять машины, – начал поучать меня какой-то злобный прохожий.

– Вот вы за ней и последите, – отпарировал я, запирая дверцы. – Мне срочно нужно в больницу.

– Они ее отгонят, – предупредил злопыхатель.

«Ну и пусть, – подумал я. – Незачем терять время на поиски парковочного счетчика».

О, Боже, прошу тебя, спаси Марину. Я не молился с детских лет, но сейчас обратился к Господу.

Прошу тебя, Боже, позволь ей остаться в живых. Верни ей силы и здоровье.

Я вбежал в отделение несчастных случаев и скорой помощи, застав в нем очередь из шести человек у окошка регистратуры. И схватил за руку оказавшуюся рядом медсестру.

– Пожалуйста, ответьте мне, в каком отделении Марина ван дер Меер?! – воскликнул я.

– Она пациентка? – с заметным восточноевропейским акцентом переспросила медсестра.

– Да, ее должны были привезти сюда с Линкольн'с Инн Филдс, на машине «Скорой помощи».

– Палаты «Скорой помощи» вон там. – Она повела плечом, указав направление.

– Спасибо. – Я бросился по коридору к закрытым двойным дверям. Но на подходе к ним мне преградил путь крупный молодой человек в синей форме, похожей на морскую. На его плечах красовались вышитые надписи: «Служба безопасности больницы».

– Да, сэр, – проговорил он. – Могу я вам чем-нибудь помочь?

– Марина ван дер Меер, – произнес я, попробовав его обойти.

Но он шагнул влево и заслонил от меня узкую полосу коридора, ответив:

– Нет, меня зовут Тони. А вас?

Я посмотрел ему в лицо. Он вовсе не думал надо мной смеяться.

– Понимаете, – немного успокоившись, пояснил я, – мне срочно нужно отыскать Марину ван дер Меер. Ее привезли сюда на «Скорой помощи».

– Несчастный случай? – осведомился он.

– Да, да, – поспешно подтвердил я. – В нее стреляли. Она ранена.

– И где?

– В ногу.

– Нет, где в нее стреляли?

– В ногу, – тупо повторил я.

– Да нет же, – не отставал от меня Тони. – Где именно в Лондоне в нее стреляли?

«Черт побери, какое это имеет значение?» – мелькнуло у меня в голове.

– Вероятно, ее отвезли в Гай, – рассудил он.

– Но санитар сказал, что они доставят ее сюда.

– Подождите минутку, мистер… как вас зовут?

– Холли, – представился я. – Сид Холли.

– Просто подождите здесь минутку, а я посмотрю. Посетителей в это отделение не пускают, если им, конечно, не требуется помощь. – Он чуть ли не улыбался. А мне было не до улыбок.

Охранник исчез за двойными дверями, они раскрылись и снова захлопнулись. Я толкнул ближнюю дверь и заглянул внутрь, но смотреть там было не на что. Коридор растянулся вдаль примерно на десять ярдов и пересекался в конце с другим коридором, образуя букву Г. Стены в нем выкрасили в два цвета: верхнюю половину – в кремовый, а нижнюю – в голубой. По какой-то странной извращенной ассоциации они напомнили мне коридоры моей начальной школы в Ливерпуле.

Дружелюбный охранник Тони вернулся, выйдя слева, и подошел ко мне.

– Нет, никто с таким именем в отделение не поступал, – доложил он.

За его спиной раздался лязг, и каталка в сопровождении медицинского персонала быстро проехала справа налево. Мне удалось бросить лишь беглый взгляд на лежавшего на ней человека, и я не осмелился бы утверждать, что это была Марина. Но в следующую секунду в коридоре показалась Рози.

Я громко окликнул ее:

– Рози!

Она меня не услышала.

Охранник Тони собирался что-то сказать, но я отпихнул его и понесся по коридору.

– Стойте! – выкрикнул он. – Вам туда нельзя.

Он опоздал, я уже успел свернуть за угол и снова позвал ее:

– Рози!

В этот раз она обернулась.

– Сид, слава богу, что вы приехали! – Рози плакала и, похоже, могла вот-вот упасть в обморок.

– Где Марина? – выпалил я.

– Здесь, – ответила она, посмотрев на какие-то двери справа.

В коридоре было застекленное круглое окошко, и я, дрожа от волнения, прильнул к нему.

Марина неподвижно лежала на каталке, а вокруг нее сновали шесть человек. Я увидел два плотных пакета с кровью на вершинах шестов. От них спускались пластиковые трубки с иглами на концах, воткнутыми в тыльные стороны ее ладоней. У колес каталки разлилась лужа крови. Такое впечатление, будто кровь потоком текла сквозь Марину.

– Эй, что вы здесь делаете? – донесся до нас строгий голос.

Я обернулся. Перед нами стояла санитарка в синем халате и каком-то странном зеленом тюрбане на голове.

– Немедленно вернитесь в комнату для посетителей, – приказала она.

– Но в палате Марина, – умоляюще произнес я и вновь уставился в окно. Медики приступили к активным действиям. Один из них опустил трубку к ее горлу. Лицо сделалось пепельно-серым.

– А мне все равно, будь там даже царица Савская, – возразила санитарка. – Тут нельзя стоять. Вы нам мешаете. – Она немного смягчилась. – Идите за мной, я покажу вам, где можно подождать. Как только мы узнаем новости, то сразу вам сообщим.

Рози и я безропотно подчинились суровой санитарке, взявшей нас за руки. Мы двинулись по коридору, обогнули несколько углов и вошли в комнату с табличкой на двери «Зал ожидания. Для членов семей больных».

– Оставайтесь здесь, и кто-нибудь обязательно выйдет к вам.

– Спасибо, – промямлил я, но не смог проконтролировать выражение своего лица. Я видел лишь Марину, лежавшую на каталке, беспомощную и уязвимую. «Боже, сохрани ей жизнь», – повторил я молитву и тяжело опустился на стул. У меня опять подогнулись ноги.

– Я попрошу, чтобы кто-нибудь принес вам по чашке чая, – предложила санитарка. – А пока сидите и ждите.

Я кивнул. При всем желании мне было бы трудно сдвинуться с места, и я мог думать только об одном – сумеет ли Марина оправиться от ранения. Рози сидела, закрыв лицо руками. Она оказалась в страшной близости к месту преступления, видела, как стреляли в Марину на тротуаре, а затем вместе с санитарами и врачами «Скорой помощи» привезла ее в больницу.

Через несколько минут какая-то добрая женщина в фартуке явилась к нам с двумя чашками чая. Крепкого, с изрядной долей молока и по меньшей мере двумя кусками сахара (его я себе никогда не клал). Изумительный напиток.

– Что же произошло? – наконец обратился я к Рози.

Она опустила руки и поглядела на меня. Ее глаза покраснели от слез, а выражение лица было стыдливым и растерянным.

– Успокойтесь, Рози. Это не ваша вина.

Но я понял, что она считает себя виноватой.

– Расскажите мне, что произошло? – принялся настаивать я.

– Это было так быстро, в одно мгновение, – начала она. – Мы отправились прогуляться по площади, но не успели пройти и двух-трех ярдов, как к нам подъехал мотоциклист. Он сидел за рулем и держал развернутую карту. Затем поманил нас к себе и указал на эту карту. Из-за шума мотора я его не расслышала. Марина шагнула к нему, и он выстрелил. По-моему, оружие лежало под картой.

– Вы могли бы описать мотоциклиста? – поинтересовался я. – И сумели бы узнать его при встрече?

– Нет. Едва ли, – неторопливо отозвалась она. – На нем был шлем, закрывающий лицо. Отчасти из-за него я не разобрала ни одного слова.

– Ну, а мотоцикл? – спросил я.

– Это был обычный… обычный мотоцикл, – ответила Рози. – Не знаю, какого типа.

Она помедлила, и я догадался, что Рози вновь мысленно проигрывает всю сцену.

– Сначала я не поняла, что он в нее выстрелил. И не услышала ни шума, ни какого-нибудь хлопка. Марина скрючилась от боли и обхватила колено, а мотоциклист с грохотом умчался. Асфальт был залит кровью. Она буквально хлестала из ее раны и забрызгала все вокруг.

Я посмотрел на черные брюки Рози, покрытые кровью Марины.

– Я постаралась остановить кровотечение и стала звать на помощь, – продолжила она. – Но никто не откликался на мои крики. Казалось, прошла целая вечность, когда из института выбежали охранники. Они вызвали •Скорую помощь», однако ее тоже пришлось долго ждать.

Дверь чуть-чуть приоткрылась, и я вскочил.

– Это вы приехали вместе с девушкой, в которую стреляли? – спросил кто-то, просунувший голову в проем.

– Да, – одновременно откликнулись Рози и я. – Ладно. Подождите здесь, пожалуйста. – Голова скрылась, и дверь снова захлопнулась.

Я поднялся и начал расхаживать по комнате. Мне удалось себя сдержать и не выбежать в коридор, вернувшись к круглому окошку, лишь ценой огромных волевых усилий.

– Ну что они так тянут? Неужели им трудно сказать правду?! – в отчаянии воскликнул я. Но уже знал ответ. Врачи оперировали Марину. Они боролись за ее жизнь, и я молился за благополучный исход этой операции. За ее спасение.

– Она потеряла массу крови, – проговорила Рози. – Я держала ее колено обеими руками и крепко сжимала его. Но кровь все равно просачивалась между моими пальцами и стекала на тротуар. Это было ужасно. – Она вздрогнула.


– Вы себя потрясающе вели, Рози. Без вас она, наверное, умерла бы там, на мостовой. А в больнице у нее, во всяком случае, появился шанс. – И я на него надеялся.

Дверь опять открылась, но на пороге стоял не врач, а полицейский в форме.

– Добрый день, – поздоровался он, кивнул Рози и мне и показал свое удостоверение. – Известно ли кому-то из вас имя молодой дамы, в которую стреляли?

– Марина ван дер Меер, – сообщил я. – Скажите, в каком она состоянии? Мне нужны самые свежие новости.

– Врачи по-прежнему оперируют ее, сэр, – заявил он. – Боюсь, что все остальное мне неведомо. – Он достал из кармана блокнот и уточнил: – Как вы произнесли ее имя?

Я продиктовал по слогам, и он записал его.

– А сколько ей лет? – Он занес в блокнот и сведения о ее возрасте. – Кстати, как вас зовут? – осведомился он. Я представился ему и подумал: ну где же этот проклятый врач? – А вас, мадам?

Полицейский записал в блокнот имя Рози и годы нашего рождения. Я в очередной раз удивился, почему они так важны.

– Кто из вас родственник пострадавшей молодой дамы? – В другой ситуации его определение «молодая дама» прозвучало бы забавно. Как будто бы Марине только что исполнилось четырнадцать лет. Однако она была значительно старше его.

– Я ее родственник, – ответил я.

– Вы ее муж? – По крайней мере, он не спросил, являюсь ли я ее отцом.

– Нет, я ее… – Кто же я? Для бойфренда я был слишком стар. И ненавидел слово «партнер». Употреблял его, лишь говоря о лошадях-партнерах на скачках. Есть ли хоть один подходящий термин? Нет. -…жених, – произнес я.

– Поэтому вы считаете себя ее ближайшим родственником?

Мне не понравились его последние слова. Понятие «ближайший родственник» всегда казалось стоящим рядом с понятиями «проинформировать» и «смерть».

– Ее родители живут в Нидерландах, – пояснил я. – Их адрес у меня где-то дома. У нее также есть брат. Он обосновался в Штатах.

– А вы, мадам? – полицейский повернулся к Рози.

– Я работаю с Мариной в лондонском Исследовательском институте. И была вместе с ней, когда в нее выстрелили.

Его глаза расширились.

– Неужели? Мое начальство захочет, чтобы вы дали показания.

Он опять отвернулся и негромко заговорил по рации. Я не уловил всего сказанного, но расслышал, как он произнес «свидетельница».

В комнату вошел один из медиков. Он был в синих брюках, в тон короткому синему халату, и тоже в каком-то тюрбане.

– Это вы пришли к девушке, в которую стреляли? – спросил он.

– Да, – сказал я. – Она моя невеста.

– У нее нет обручального кольца.

– Оно появится на будущей неделе. – «Если только она выживет», – подумал я. – Как она себя чувствует?

– Боюсь, что не блестяще. Мы отправили ее в операционную, так что я передал ее хирургу. Извините, забыл вам представиться. Я – доктор Осборн. Дежурный консультант по несчастным случаям, требующим срочного медицинского вмешательства.

– Сид Холли, – отозвался я. Он не стал пожимать мне руку. Микробы и тому подобное.

– А, – кивнул он. – Жокей. То-то мне знакомо ваше лицо. Ну что же, ваша девушка потеряла массу крови. Признаюсь, я изумлен, что она была жива, когда ее сюда привезли. У нее было слишком низкое кровяное давление.

– Но она сможет оправиться от ранения? – задал я вопрос и невольно вздрогнул.

– Опасаюсь, что ответ мне неизвестен. Пока что исход неясен. Она была еще жива, когда ее доставили в операционную. Вот и все, чем я могу вас утешить.

Я ощутил, как кровь прилила к моим ушам.

– Пуля чуть задела само колено, так что суставы в нормальном состоянии, но она разорвала бедренную артерию на месте ее перехода в подколенную, то есть сзади колена. Отсюда и потеря крови. По-моему, пуля была небольшая и не смогла повредить остальные мягкие ткани. Все же ей очень не повезло.

– Но вам удалось приостановить кровотечение? – в отчаянии спросил я.

– Да, на какое-то время, хотя это совсем не просто. Меня волнует другое: как бы в дальнейшем кровь не хлынула в ее внутренние органы.

– Почему? – не понял я.

– Мы влили в нее большую дозу крови и других компонентов для восполнения утраченного. Как полагается.

Я кивнул. Мне было хорошо известно о процессе переливания крови.

– Иными словами, мы влили в нее огромную дозу, от которой кровотечение способно возобновиться.

– Вы пользовались жгутом?

– Чем-то в этом роде. Мы туго перевязали ногу, и теперь она под давлением, но повязку нужно менять каждые десять минут, а не то нижняя часть ноги начнет мертветь.


Когда мы это сделали, опять началось артериальное кровотечение. Значит, мы влили в нее куда больше крови, чем обычно содержится в ее организме. А это создает дополнительную проблему. Колоссальный объем переливания резко разбавляет некоторые компоненты в крови. Он также приводит к уменьшению в ней необходимых веществ. И в результате способность крови свертываться сокращается в несколько раз. Одновременно это способствует ее диффузии, то есть проникновению в разные части тела, особенно во внутренние органы вроде почек. Скажу откровенно – по-моему, любое дальнейшее кровотечение может стать роковым. Пациентка его просто не выдержит. Потребуется новое обильное переливание, а оно, в свою очередь, уменьшит долю полезных компонентов, вызовет очередное внутреннее кровотечение и в конце концов приведет к полному коллапсу системы жизнедеятельности.

– Но… – я судорожно сглотнул слюну, – когда мы узнаем?

– Следующие несколько часов будут критическими. Переломными. Если она выживет, то можно говорить о шансах на выздоровление. Вполне реальных, разумных шансах.

«Реальные, разумные шансы» вовсе не показались мне реальными или разумными.

– Долго ли она останется в операционной?

– Насколько я понимаю, недолго, – откликнулся он. – Ее прооперируют и «починят» ей артерию. Это рискованно, но хирург и я решили: лучше заняться артерией прямо сейчас, чтобы она вновь не разорвалась. Ведь ее разрыв ускорит катастрофический исход.

– Что вы станете делать с артерией и каким образом укрепите ее? – попытался выяснить я.

– Мы применяем пересадку тканей, – ответил он. – Берем отрезок вены из ее другой ноги и «латаем» им артерию. Образно выражаясь, строим мост над пробоиной от пули. Совершенно нормальная процедура, и к ней постоянно прибегают при операциях на сердце. Например, при коронарном шунтировании. Проблема в том, что в это время нужно довести потерю крови до абсолютного минимума.

Я больше не слушал подробности и лишь поинтересовался:

– Когда я смогу ее увидеть?

– После операции она пройдет курс интенсивной терапии. Тогда вас к ней пустят, но ей дадут обезболивающие и снотворные таблетки, и она будет спать. Мы постараемся сохранить ее кровяное давление на максимально низком уровне. Простите, я должен идти. Меня повсюду ждут.

– Спасибо, – поблагодарил его я, но это не имело значения.

– Она попала в надежные руки, – великодушно отметил полицейский.

Я кивнул. И почувствовал себя совершенно беспомощным.

– Знаете, я оставил машину на тротуаре у больницы, – сообщил я. – Мне надо отогнать ее подальше. Так что я покину вас минут на пять.

– Извините, сэр, – возразил полицейский. – Вам нельзя выходить из больницы, пока вы не дадите показания моему начальству.

Его начальством оказался детектив-суперинтендант Олдридж из отделения полиции Метрополитен, прибывший к нам в сопровождении еще одного полицейского, е штатском. Они предъявили мне свои удостоверения.

– Благодарю вас, констебль, – проговорил супер, освободив нашего приятеля от надзора.

– Я позабочусь о вашей машине, – предложил мне констебль.

– Наверное, ее уже отогнали. – Однако я отдал ему и водительские права, и ключи.

Суперинтендант желал выслушать подробный отчет обо всем, что Рози или я делали в течение дня. Нудная процедура. Я с трудом смог сосредоточиться. Мои мысли бесцельно блуждали.

– Я намерен выяснить, как чувствует себя Марина. Отпустите меня к ней, – попросил я, ощутив нарастающий гнев.

– Все в свое время, мистер Холли, – остановил меня супер.

Но я уже поднялся и шагнул к двери.

– Пожалуйста, вернитесь и сядьте, сэр. – Он произнес эту фразу довольно жестко.

– Нет, – заспорил с ним я. – Мне нужно увидеть мою невесту. – Я понемногу начал привыкать к этому определению.

Полиция вела себя в пределах разумного, и я ее не обвинял.

Муж или жена, друг или его девушка часто, пожалуй, даже слишком часто становятся убийцами своих близких. У меня всегда возникало впечатление, что, устраивая душераздирающие пресс-конференции, преступники словно поднимают знамя с крупной надписью: «Я это сделал!»

Если он хочет меня арестовать, то пусть только попробует. Кассир в сандвич-баре подтвердит мое железное алиби. И я должен был взглянуть на Марину.

Но я напрасно надеялся на встречу с нею. Спустившись в приемный покой, я спросил, нельзя ли мне пообщаться с доктором Осборном.

– Простите, он занят.

Готовы ли они мне ответить, в какую палату отвезли Марину ван дер Меер? И в каком она сейчас состоянии?

– Извините, но после операции ее перевели в другое отделение.

Не скажут ли они мне, как попасть в палаты интенсивной терапии?

– Простите, вам лучше обратиться в центральную регистратуру.

На доске объявлений над столом я увидел грозное предупреждение: «Наш персонал вправе не отвечать на вопросы посетителей и не оказывать им содействие». И понял, сколько раздражения и злости скапливается в подобных местах. Эту злость порождают страх, бессилие и боль.

Однако жесткое правило помогло мне побороть собственный гнев. Я удалился из отделений «А» и «Е», направившись на поиски центральной регистратуры больницы. За мной неотступно следовала какая-то тень. Я обернулся и узнал помощника суперинтенданта.

– Мы желали удостовериться, что вы не покинули больницу, сэр, – кратко разъяснил он.

– Отлично, – заявил я. – Значит, вам известно, куда перевезли Марину. Будьте так любезны, перезвоните и уточните.

Он торопливо нажал кнопки своего мобильного телефона и столь же быстро, негромко заговорил.

– Прошу вас, выключите аппарат, – вмешался проходивший по коридору мужчина. – В больнице запрещено пользоваться сотовыми телефонами.

– Я полицейский, – пояснил служащий в штатском.

– А я врач, – ответил незнакомый мужчина. – Мобильные телефоны способны повредить медицинское оборудование.

– О'кей, – согласилась моя тень.

Но через минуту он достал другой аппарат и выслушал ответ.

– Вас неправильно информировали в приемном покое. Она по-прежнему в операционной, – сообщил он. – Там у входа дежурит охранник.

«Теперь Марине нужен не мускулистый охранник, а хранитель ее души, – подумал я. – Ангел-хранитель».

– Я пойду в отделение интенсивной терапии и буду ждать, когда ее переведут в палату, – доложил я.

Моя тень кивнула, и мы вместе двинулись за указаниями в центральную регистратуру больницы.

Я сел на стул у двери отделения интенсивной терапии, напротив лифтов. Тень устроилась рядом со мной. Время тянулось очень медленно.

Я поглядел на часы. Невероятно, но прошло всего пятьдесят пять минут с тех пор, как Рози позвонила мне в сандвич-бар. А я ощущал их как долгие, долгие часы.

Я подумал о родителях Марины, с которыми встречался лишь несколько раз. В прошлом году они остановились у нас в Лондоне на Пасху, а мы гостили у них в Голландии в августе. Тогда Марина показала мне свои родные края. Я должен им позвонить. Нужно дать знать родителям, что врачи боролись за жизнь их дочери. А главное, что она сама боролась за жизнь и, как я надеялся, продолжает бороться. Но звонок можно и отложить на вечер. У меня не было с собой номера их телефона, и я не собирался возвращаться за ним домой.

Кому еще мне надо позвонить?

Наверное, мне стоит сказать Чарлзу. Я буду рад его поддержке.

Чарлз! Господи, как же я не сообразил! Если они, кем бы эти «они» ни были, попытались приостановить мое расследование, выстрелив в Марину, то почему бы им не расправиться и с Чарлзом? В Марину стреляли чуть больше часа назад. От Линкольн'с Инн Филдс можно за полтора часа доехать до Эйнсфорда. А на скоростном мотоцикле и того быстрее.

– Мне нужно позвонить, – заявил я полицейскому. – Срочно! Немедленно.

На двери отделения висел плакат «У нас запрещены мобильные телефоны».

Скверно, решил я. Ведь это срочное дело. Дошел до конца коридора, встал у окна и включил мобильник. Ну, давай, давай, торопил я аппарат. Но СИМ-карта сработала не сразу.

Наконец до меня донесся гудок, и я набрал номер Чарлза. К счастью, он откликнулся на четвертый звонок.

– Чарлз, это Сид, – начал я. – В Марину стреляли. Я боюсь, что следующей жертвой станете вы. Прошу вас, уезжайте из дома. Возьмите с собой миссис Кросс и перезвоните мне.

– Хорошо, мы сейчас выйдем, – отрапортовал он. – Я позвоню тебе через пять минут.

Да, военная выучка что-то значит. Хотя я не впервые обращался к нему с подобной просьбой, и в предыдущем случае мои мрачные прогнозы оправдались. Так что я имел право его предупредить. Я вспомнил об этом, и, полагаю, та же самая мысль пришла в голову Чарлзу.

Я ждал у окна, и пять минут показались мне равными вечности.

Но вот раздался звонок.

– Мы благополучно собрались, сели в машину и отъехали от дома, – сообщил он. – А Марина?.. – Чарлз не смог договорить фразу до конца.

– Она в больнице Сент-Томас, – пояснил я. – Вам известно, где это находится, и вы легко сюда доберетесь. Марине сделали операцию, но врачи не дают никаких гарантий. Положение очень тяжелое.

– Я высажу миссис Кросс, а затем поеду к тебе.

– Спасибо. Буду рад вас видеть.

– По-моему, мне следует связаться с местным полицейским надзирателем и попросить его пронаблюдать за домом, – добавил Чарлз.

А я-то считал, что в наше время ни у кого нет местных надзирателей.

– Прекрасно, – похвалил его я. – Вы найдете меня в отделении интенсивной терапии. Я жду, когда из операционной сюда привезут Марину. На доске объявлений больницы это отделение обозначено буквами СИ.

Я вернулся на место и сел рядом со своей тенью.

Где же Марина? Ее давно должны были доставить в отделение. Неужели врачам не удалось ее спасти? И я не увижу ее в палате, потому что она умерла на операционном столе? Не спуститься ли мне в морг? О господи, что мне делать?

Я мысленно перебрал факты, вспомнив беседу с врачом. С каждой секундой во мне усиливалось убеждение, что Марина мертва. Отчего же я как ни в чем не бывало сижу здесь с полицейским?

Один из лифтов остановился на нашем этаже. Я подскочил, но это была не Марина. Из лифта вышли суперинтендант Олдридж и Рози. Бедная девушка осунулась на глазах и как будто уменьшилась вдвое. Пережитое за день лишило ее последних сил.

– Я разговаривал с хирургами, – передал мне супер. – Мисс Меер до сих пор в операционной, но ее скоро привезут. Меня попросили сообщить вам, что ничего не изменилось.

Я почувствовал невыразимое облегчение.

Моя тень поднялась при появлении шефа, и Олдридж уселся по одну сторону от меня, а Рози – по другую.

– Теперь мне о вас все известно, мистер Холли. Я окинул его недоуменным взглядом.

– Да и любой коп в курсе ваших дел, как. впрочем, и детективы.

Я не был уверен, что он решил мне польстить.

– Ну и что? – насторожился я.

– Имеет ли отношение выстрел в мисс Меер к вашим расследованиям?

Я знал, что рано или поздно мне зададут этот вопрос. Но не ожидал, что услышу его так скоро.

От незамедлительного ответа меня спас приход нового врача, тоже с тюрбаном на голове.

– Мистер Холли? – осведомился он.

Я встал. Мое сердце громко и тревожно забилось.

– Меня зовут мистер Пандита, – представился медик. – Я оперировал даму с пулевым ранением в ногу.

– Марину ван дер Меер, – подсказал я.

– Да, да, именно, – подтвердил он. – Сейчас ее сюда привезут. – Он указал на двойные двери за его спиной.

– Как она себя чувствует?! – выпалил я.

– Операция прошла успешно. А остальное – вопрос времени.

– На какие шансы мы можем рассчитывать? – спросил суперинтендант.

– На реальные и разумные, – повторил мистер Пандита слова другого врача.

– Но насколько они реальны? – принялся допытываться я.

– Она крепкая молодая женщина и, очевидно, борец по натуре, а иначе умерла бы еще в отделении «А» и «Е» или даже раньше. Но, по-моему, ее шансы в лучшем случае пятьдесят на пятьдесят. Вряд ли ранение приведет к мозговой травме.

К мозговой травме!

– А почему она способна возникнуть? – задал я нелепый вопрос.

– Если в мозгу хоть пять минут ощущалась нехватка кислорода, то травма неизбежна, – пояснил он. – Какое-то время в ее организме было слишком мало крови, но сердце не останавливалось ни на секунду, и в этом смысле с нею все в порядке. Однако сердце должно обеспечивать нормальное кровообращение, а тут всегда есть доля риска.

– Я могу ее увидеть? – спросил я.

– Пока что нет, – возразил он. – Она под наблюдением медперсонала, для нее созданы комфортные условия, и к ее услугам мониторное оборудование. Скоро я вам разрешу. Но ей нужно выспаться. Мы дали ей снотворное и успокоительные лекарства, чтобы не повышалось кровяное давление. Я скажу медсестрам, что вы здесь. Они придут и вызовут вас, когда будут готовы.

Я кивнул: «Спасибо».

Он закрыл за собой дверь, а я снова сел и посмотрел на часы. Только половина четвертого. Почему время в больнице ползет, словно улитка?

– Ну, и о чем я вас спросил? – попытался припомнить суперинтендант Олдридж. – А, да. Связан ли этот выстрел с каким-либо из ваших расследований?

– Что вы имеете в виду? – нахмурился я.

– Предполагаю, что это был не случайный выстрел, – отозвался он. – И мисс Меер вполне осознанно стала мишенью стрелявшего.

– Но он мог бы прождать там целую вечность, – не согласился с ним я. – Марина вовсе не собиралась выходить на улицу. Это просто стечение обстоятельств.

– Наемные убийцы готовы ждать дни и недели ради одной-единственной возможности, уж если они решились на преступление, – назидательно проговорил он.

«Очевидно, это тот же самый человек, напавший на Марину на Эбури-стрит, – подумал я. – Тогда ему тоже пришлось ждать».

– Итак, я опять спрашиваю, – настаивал Олдридж. – Как вы считаете, связано ли это с вашими расследованиями?

– Не знаю, – откликнулся я. – Если вы хотите выяснить, известно ли мне, кто в нее стрелял, то я отвечу – нет. Я бы назвал вам его имя, если бы знал, уж будьте уверены.

– Но у вас есть какие-то подозрения?

– У меня всегда есть подозрения, – заявил я. – Но они не основаны ни на чем существенном. Да, честно признаться, они вообще ни на чем не основаны.

– Все, сказанное вами, может оказаться полезным, – заметил он.

– Вы помните жокея, убитого на скачках в Челтенхеме две недели назад?

– Я запомнил, что там умер конь – Овен Клипер, – вздохнул он. – Какая жалость!

– Так вот, жокея убили в тот же день. А затем тренер ипподрома, как полагают, покончил с собой. Все, и особенно полиция, склоняются к мысли, что он свел счеты с жизнью, поскольку был убийцей этого жокея.

– И что же? – встрепенулся суперинтендант.

– А по-моему, тренер погиб от руки того же человека, который убил жокея. И второе убийство замаскировали под самоубийство, чтобы полиция смогла закрыть дело о гибели жокея. Я открыто говорил об этом каждому, способному услышать.

– Но какое это имеет отношение к выстрелу в мисс Меер? – не понял он.

– В прошлую пятницу меня предупредили, что, если я не замолчу, кто-то из моих близких тяжело пострадает. Так и произошло.

Глава 16

Где-то около четырех часов они наконец пустили меня к Марине.

Но сперва я должен был надеть синий халат и чалму на голову. И вдобавок закрыть маской рот и нос. Интересно, сможет ли она меня узнать? Но мне не стоило волноваться об этом. Марина крепко спала.

В больничной палате она выглядела такой беззащитной. Ее подключили к разным аппаратам, и во рту у нее по-прежнему находилась трубка. Ей помогал дышать вентилятор, и его ритмическое урчание было единственным отчетливо слышным звуком. Прямоугольный синий экран показывал яркую линию, и ее пики обозначали биение сердца Марины.

– Работай, сердце, – обратился я к машине. – Работай без остановок.

Я сел сбоку, напротив вентилятора, и взял Марину за руку. В палате лежали и другие пациенты, но кровати разделялись не занавесками, а прочными перегородками, создававшими уединенную обстановку.

Я заговорил с ней. Признался, как сильно я ее люблю и как страшно сожалею, что вовлек ее в мои опасные расследования. Умолял ее бороться за жизнь и выздоровление. Обещал, что найду человека, выстрелившего в нее. И тогда мы посмотрим, как дальше быть. Возможно, я брошу расследования и стану садовником, хотя вряд ли из однорукого получится хороший садовник.

Я попросил ее выйти за меня замуж.

Она не откликнулась, и я решил, что она обдумывает мое предложение.

Ко мне подошла медсестра и сообщила, что в коридоре меня ждут какие-то люди. Нет, хватит разговоров с полицией, больше я не отвечу ни на один вопрос суперинтенданта или его подчиненных.

Однако это оказался Чарлз. И он привел с собой Дженни.

– Хэлло, Сид, – поздоровалась моя бывшая жена. Наклонилась и чмокнула меня в щеку. – Как там она?

Мы с Чарлзом пожали друг другу руки.

– По-моему, с нею все в порядке, во всяком случае, я так считаю. И медсестры тоже настроены оптимистически. Впрочем, им это положено. Могу твердо сказать, что уже не тот ужасный серый цвет лица.

– Дженни подвезла меня из Паддингтона, – пояснил Чарлз. – Я позвонил ей по дороге к поезду, и она захотела сюда приехать, чтобы тебя поддержать.

Или позлорадствовать, предположил я. Но, вероятно, я был к ней несправедлив.

– Рад, что вы оба здесь, – произнес я.

И, оглянувшись, с изумлением заметил Рози, все еще сидевшую напротив лифтов.

– Почему бы вам не пойти домой, Рози? – осторожно осведомился я.

Она обернулась и посмотрела на меня запавшими от утомления глазами. Я понял – она не в состоянии покинуть больницу одна, без посторонней помощи. Однако суперинтендант и его верный спутник куда-то скрылись. Неужели полицейским не пришло в голову, что девушку нужно срочно отправить домой?

– Чарлз, Дженни, это Рози, – познакомил я их. – Она работает с Мариной и была рядом, когда в нее выстрелили. Рози спасла Марине жизнь.

Дженни подсела к ней и положила ей руку на плечо.

Новый контакт стал для Рози непосильным испытанием, и она залилась слезами. Рози рыдала и так крепко прижалась к Дженни, словно от этого зависело ее будущее.

– Мы побудем с ней, – распорядился Чарлз, – а ты возвращайся к Марине. Если мы тебе понадобимся, ты нас сразу найдешь.

Он подтолкнул меня к двери палаты и чуть ли не впихнул в нее.

Их приход меня очень утешил, однако я почувствовал себя виноватым, оставив их в коридоре, и открыл дверь пошире.

– Нет, я впущу только вас, – возразила медсестра, когда я спросил, нельзя ли им тоже войти в палату. – И лишь потому, что она – ваша невеста.

Кажется, я долго просидел у изголовья больничной кровати. Каждые несколько минут к Марине подходила медсестра и проверяла ее состояние, а хирург, мистер Пандита, посетил палату дважды.

– Она отлично перенесла операцию, – сказал он во время второго визита. – Теперь у меня появилась хоть какая-то надежда.

«Хоть какая-то надежда» прозвучало не слишком воодушевляюще, но все же много лучше, чем «надежд у меня поубавилось».

– Она покинула операционную более двух часов назад, – подытожил он. – Кровяное давление у нее по-прежнему низкое, но это хорошо. Меньше шансов на внутреннее кровоизлияние. На ночь мы опять дадим ей снотворные и болеутоляющие таблетки, а утром попытаемся ее вывести.

– Вывести! Из чего? – не понял я.

– Из искусственно вызванной комы, – ответил он. – Лишь тогда мы сможем узнать, как все станет развиваться.

Мы стояли у изножья кровати и глядели на лежавшую без сознания Марину.

– Я сейчас пойду и немного перекушу, – предупредил я его и медсестру. – За весь день я не съел ни крошки. А обедал вчера вечером и, естественно, проголодался. – И потом вернусь, с вашего разрешения.

– В больнице нет особо отведенных часов для посетителей. Наши службы работают круглосуточно. – Мистер Пандита улыбнулся. По крайней мере, я подумал, что он улыбнулся. Его рот скрывала маска, но в глазах на мгновение мелькнули теплые искорки.

Чарлз, Дженни и Рози, как и раньше, сидели в коридоре, когда я вышел из палаты.

Они расположились по-домашнему, разместив на соседних стульях остатки рулетов с беконом, сандвичи с цыплятами под майонезом и салат. Пустые высокие полистироловые кофейные чашки стояли на дне перевернутого мусорного ящика, превратившегося в подобие стола.

– Ну, вот и ты! – воскликнул Чарлз, оторвавшись от чтения газеты. – Как себя чувствует Марина?

– Судя по официальному бюллетеню, «появилась хоть какая-то надежда».

– Прекрасно, – заметила Дженни.

– Я проголодался, – сообщил я. – Вижу, вам удалось кое-что раздобыть, но мне нужно подкрепиться поплотнее. Где находится больничный буфет?

Чарлз поднялся, собрал остатки еды и бросил их в мусорный ящик, поставив его на место. Затем он снова взял газету.

– Здесь был молодой полицейский и передал мне вот это. – Чарлз достал ключи от моей машины. – Он попросил сообщить, что твою машину перегнали на автостоянку больничной администрации, слева от входа.

– Фантастично, – изумился я.

– Он также сказал мне, что успел в последнюю минуту, когда отряд минеров уже собирался проверить, не заложена ли в салоне бомба.

Я улыбнулся. Впервые после…

– А еще он попросил тебя как можно скорее уехать отсюда. Ведь больничная администрация способна в любой момент спуститься на автостоянку и потребовать убрать машину.

– Вот что, ни в какой буфет я не пойду, а поеду домой и загоню ее в гараж, – решил я. – Давайте перекусим у меня, и я надену чистую рубашку. – Утро, когда я оделся для встречи в Харроу, казалось, отодвинулось в дальнюю даль.

– Полицейский вовсе не желал отдавать мне ключи от автомобиля, но я назвался твоим бывшим тестем.

– А я – бывшей женой, – добавила Дженни. Очевидно, они окончательно сбили беднягу с толку.


Моя машина, как и было обещано, стояла на парковке, и мы вчетвером поспешили на Эбури-стрит. Рози не хотела возвращаться домой, а Дженни и Чарлз с удовольствием присоединились к нам.

– Хэлло, мистер Холли, – поздоровался со мной сидевший за столом Дерек. – Тут для вас посылка.

Он протянул мне конверт. Я бегло взглянул на него и положил на мраморную столешницу.

– Конверт привезли в такси? – поинтересовался я у охранника.

– Да, – отозвался он. – Около часа назад.

– Наверное, вы не запомнили номер такси? – продолжил я расспрос.

– Нет, извините.

– А могли бы опознать водителя?

– Едва ли, – усомнился он. – Сегодня переезжали из квартиры 28, в холле было полно народа, в лифт постоянно грузили мебель, а после поднимались за остальными вещами. У меня в глазах зарябило от грузчиков, а ведь в квартиру заходили не только они. Там были газовщики и электрики, проверявшие показания счетчика.

– У вас сохранились пленки с видеокамер? – спросил я, указав на базу мониторов.

– Да, но камеры у нас только в гаражах и у черного хода. А в холле их нет.

Тупик.

Я посмотрел на конверт. Он был белый, около четырех дюймов в ширину и десяти в длину. И кто-то вновь написал на нем крупными буквами – «Сиду Холли – собственноручно».

– В прошлый раз мне прислали точно такой же, – сообщил я Чарлзу. – После первого нападения на Марину.

– Ты должен отдать его в полицию, – заявил он. – И, прошу тебя, не трогай его.

– Но к конверту уже прикасались водитель такси и Дерек, – напомнил я.

– И Верни, – вставил Дерек. – Он забрал его у шофера такси.

Берни был еще одним членом команды консьержей-охранников.

Я воспользовался карандашом Дерека, чтобы перевернуть конверт. Он оказался плотно запечатанным. Похоже, в нем лежало нечто вроде поздравительной открытки.

– Я его вскрою, – решил я.

Взял другой лист бумаги, обернул им конверт и снял его со стола. Потом надорвал края карандашом, аккуратно вскрыл и вынул содержимое. Это и правда была открытка, но не поздравительная, а с надписью «Желаю скорейшего выздоровления», вокруг которой виднелись нарисованные цветы. Я опять вооружился карандашом и развернул открытку.

На ней такими же крупными буквами было написано: «В следующий раз она лишится руки. И станет калекой, совсем как ты». Чарлз тяжело вздохнул:

– Ну, тут все ясно и никаких сомнений быть не может.

– Что там сказано? – полюбопытствовала Дженни, придвинулась ко мне и прочла. – О!

– Не позволяйте никому прикасаться к этой мерзости. Я собираюсь ее во что-то завернуть и отвезти в полицию, – предупредил я.

– Ты можешь снять с бумаги отпечатки пальцев? – деловито проговорил Чарлз.

– Уверен, что вы сами это можете, – откликнулся я.

– А я сумею получить ДНК из слюны, – внезапно оживилась Рози.

Я с удивлением повернулся к ней.

– Как это?

– Если кто-то облизал ободок конверта, чтобы покрепче заклеить его, то обязательно оставил на нем свою ДНК, – разъяснила Рози.

Я уставился на нее во все глаза.

– Но разве слюна еще не засохла?

– ДНК там надолго сохранится.

– И вам удастся выявить ее код? – попробовал разобраться я.

– У нас в лаборатории легко выявляют код одной дрозофилы, которую вы даже не сможете разглядеть, – улыбнулась она. – А уж иметь дело с человеческой слюной – это просто отдых.

– Почему бы тебе не передать конверт экспертам из полиции? Пусть займутся делом, – посоветовала Дженни.

– Мы и вдвоем с этим справимся, – не согласилась с ней Рози. – Мне понадобится только крохотный клочок конверта, и я хочу поскорее получить результат. – Она взглянула на меня.

– И я тоже, – подтвердил я. – Сейчас принесу ножницы и два пакета.

Дерек стоя слушал наш разговор.

– Точь-в-точь как в романах Агаты Кристи, – прокомментировал он. – «Смерть на Эбури-стрит».

– Пока что здесь никто не умер, – поправил его я. Хотя Хью Уокер и Билл Бартон уже были мертвы.

Мы поднялись на лифте и вошли в мою квартиру. Я обшарил холодильник в поисках закуски на скорую руку. Приготовил сандвичи с ветчиной и горчицей и нашел несколько бананов, притаившихся в фруктовой вазе за телевизором на кухне. Гости любезно уступили мне право перекусить первому, но затем тоже набросились на скромное угощение и с аппетитом съели все, поданное на стол.

Я отправился в свой кабинет искать номер телефона родителей Марины. Обнаружил его, позвонил, но мне никто не ответил. Я записал их адрес, чтобы при случае сообщить его полиции.

Потом вернулся в гостиную. Рози не терпелось выполнить ее миссию и добраться до Линкольн'с Инн Филдс с пакетом, в котором лежал клочок конверта.

– К чему такая спешка? – постарался урезонить ее я. – Вашей группе понадобится не один час, чтобы в геле обозначился код.

– В моей лаборатории мощная аппаратура, и я получу результат куда быстрее Марины, – заупрямилась она. – Весь процесс отнимет у меня меньше часа.

Я понял: Рози буквально горит желанием что-то сделать. И считает, что опыт компенсирует ее неудачу, избавив от сознания вины. Ведь ей было так больно, что она не сумела уберечь Марину от катастрофы. Я не стал ее удерживать. Мне тоже было интересно узнать, сохранилась ли ДНК на конверте и совпадет ли ее код с предыдущим образцом. Однако даже идентичные признаки не дадут нам окончательного ответа на эту головоломку.

– Поступайте как хотите, – пожал плечами я. – А я сейчас переоденусь и вернусь в больницу. Позвоню при выезде суперинтенданту и попрошу его забрать конверт с посланием из приемной. Не желаю тратить целую вечность на ненужные расспросы.

– Я готов отвезти Рози в лабораторию, – предложил Чарлз. – И после мы приедем в больницу.

– А я поеду с Сидом, – без колебаний заявила Дженни.


Я оставил «Ауди» в гараже, и мы поймали такси неподалеку от дома. Трудно подсчитать, сколько лет я не ездил вместе с Дженни в такси.

– Совсем как в былые времена, – заметил я.

– И я тоже об этом подумала. Чудной старый мир.

– Что ты имеешь в виду? – Смысл ее реплики остался мне неясен.

– Вот я здесь, рядом с тобой, еду к женщине, занявшей мое место, и от всей души желаю ей оправиться от ранения.

– Неужели? – переспросил я.

– Конечно. Она мне сразу понравилась. Тогда, в прошлое воскресенье. И вы подходите друг другу.

Я оглянулся, когда мы проехали мимо Биг-Бена, и рассеянно посмотрел на часы.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив. Пойми меня правильно. Я знаю, мы в разводе, но это вовсе не означает, что ты мне безразличен. Просто я не могла с тобой жить. И… – Она осеклась.

– Да, – подбодрил ее я. – И что же?

Дженни не ответила. Я не настаивал на откровенном признании и был очень рад, что она едет со мной. Вот уж чего бы я не стал делать – допытываться у нее и устраивать сцены.

Мы добрались до подъездного круга к больнице Сент-Томас и ее центральному входу. Я собирался выйти из такси, когда Дженни крепко схватила меня за руку – настоящую, правую.

– Не уверена, удастся ли мне все точно выразить, – начала она. – И, очевидно, я желаю ей выздоровления вовсе не по этой причине, но… – Она помедлила. – Марина взяла на себя мою вину.

Я вновь опустился на сиденье и пристально поглядел на нее.

Моя дорогая Дженни. Девушка, которую я когда-то страстно любил и стремился ею обладать. Но думал, что прекрасно ее знаю.

– Ну как, будете расплачиваться? – окликнул меня уставший ждать шофер такси.

– Извините, – пробормотал я.

Дженни и я выбрались из машины, расплатились и вошли в подъезд больницы.


Доктор Осборн из отделения несчастных случаев говорил, что первые три часа станут критическими. Однако он сказал это более четырех часов назад, а Марина выжила после операции и курса терапии. С каждой прошедшей минутой шансы на ее спасение продолжали увеличиваться.

Когда мы попали в отделение интенсивной терапии, Дженни осталась ждать в коридоре, на том же месте, напротив лифтов. Я обратил внимание, что она позаимствовала у меня в квартире какую-то книгу. И с изумлением обнаружил, что это была автобиография главного тренера на стипль-чезах, для которого я регулярно ездил. Когда-то мы с Дженни спорили о его методах.

Я надел больничную униформу – синий халат и зеленый тюрбан – и направился в палату, встретив по пути полицейского охранника. Он опоздал на свой пост, задержавшись на несколько минут, и принялся расспрашивать обо мне медсестру.

– Да, – подтвердила она. – Вы можете впустить мистера Холли. Ведь он – жених мисс Меер. Проходите, приятель.

Марина выглядела точно так же, как полтора часа назад, когда я покинул ее.

Я сел у ее кровати и взял Марину за руку. Теперь беседа с ней показалась мне вполне естественной, и я начал негромко рассказывать.

Я сообщил ей массу всякой всячины. О том, что оставил машину на тротуаре и для ее проверки вызвали отряд минеров. О том, что Чарлз приехал в Лондон и явился сюда в больницу вместе с Дженни. О Рози, решившей провести всю ночь в лаборатории, и о том, что Чарлз будет ее там охранять. Но, конечно, умолчал об очередном послании и его зловещем содержании. Я был абсолютно убежден, что Марина меня не слышит, но все равно не желал ее расстраивать.

– Знаешь, – продолжил я, – Дженни считает, что ты взяла на себя ее вину. За то, что она меня бросила. Честно скажу, я был в шоке. Никогда не думал, что она способна почувствовать себя виноватой хоть на минуту. Но, по иронии судьбы, я тоже ощущал перед ней вину. Ей хотелось, чтобы я бросил верховую езду, а я не соглашался.

Я погладил Марину по руке и какое-то время сидел молча. При всей своей интенсивности отделение интенсивной терапии было тихим, почти бесшумным местом с неярким светом. Я слышал только гул вентиляционного насоса и легкое шипение исчезающего воздуха.

– Но больше я не чувствую себя виноватым, – сказал я.

– Виноватым в чем? – произнес мужской голос.

Я вскочил. Хирург, мистер Пандита, вошел в наш отсек палаты и остановился у меня за спиной.

– Боже мой! – воскликнул я. – Вы чуть не довели меня до сердечного приступа.

– Он случается в местах и похуже, – улыбнулся мистер Пандита. – Например, у одного моего друга сердечный приступ произошел на конференции хирургов-кардиологов. Когда он упал, к нему бросилась сотня врачей, надеясь предотвратить инсульт.

– Ему повезло. – Я кивком указал на Марину. – Как ее дела?

– Отлично, – ответил он. – По-моему, сейчас я могу назвать ее состояние тяжелым, но стабильным. Критический период миновал. Полагаю, что девушка выживет.

Я ощутил, как увлажнились мои глаза, кожа на переносице сделалась жесткой, а челюсти сжались. И заплакал слезами облегчения, слезами радости.

– Если завтра мы сумеем вывести ее из бессознательного состояния, то она полностью оправится от ранения. Но на ночь мы снова дадим ей снотворные и болеутоляющие препараты. Просто для безопасности.

– А когда она очнется утром? В какое время? – попытался уточнить я.

– Мы прекратим прием снотворных и болеутоляющих и перестанем держать ее под капельницей примерно в семь утра. Все люди разные, но, будучи человеком азартным, любящим делать ставки, – он опять улыбнулся, – я решил бы, что она придет в себя самое позднее к полудню.

– Я могу остаться здесь на ночь? – спросил я.

– Если вы желаете, мы вам охотно разрешим. – отозвался он. – Но никакой необходимости в этом нет. Повторяю, критический период позади и опасность миновала. За ночь ничего не изменится, а если, не дай бог, что-то случится, мы всегда можем вам позвонить. Так что вам лучше всего вернуться домой, хорошо выспаться и приехать сюда утром. Правда, боюсь, она будет себя неважно чувствовать. Обезболивающие обычно вызывают у пациентов слабость.

– Спасибо вам, доктор, – поблагодарил я.

– На самом деле я мистер.

– Что? – удивился я и пошутил: – Уличный врач?

– Не совсем, – поправил меня он. – Название появилось в ту пору, когда все хирурги были парикмахерами. Единственные люди, имевшие право пользоваться острыми лезвиями. Можете себе это вообразить? «Я быстренько побрею вас, сэр, и заодно вырежу вам аппендицит». Тогда врачи не любили открыто оперировать больных, и часто хирургическое вмешательство оказывалось роковым. К операциям прибегали как к последней надежде. Вот почему хирурги не считались врачами и их именовали мистерами. Это обращение прочно приклеилось к ним. Теперь вы вполне можете дорасти от мистера до доктора, но после вновь сделаться мистером.

– Для жокеев слово «мистер» означает – дилетант. Он рассмеялся.

– Не думаю, что я дилетант.

– Я тоже так не думаю, – согласился с ним я. – Вы спасли ей жизнь.

Он махнул рукой:

– Целыми днями кручусь на работе. Ладно, я побежал. До свидания.

Он поспешно удалился. По-видимому, другие пациенты нуждались в его умелых руках не меньше Марины. Я тоже махнул безмолвному полицейскому и вернулся в коридор к Дженни. И вовсе не рассчитывал встретить Чарлза и Рози, ожидая их попозже, минут через пятнадцать-двадцать, но они вышли из лифта как раз в тот момент, когда я захлопнул за собой дверь палаты.

– Потрясающие новости. Я выслушал официальный бюллетень, – объявил я. – Критический период миновал, и врачи надеются на полное выздоровление Марины.

– Слава богу, – обрадовался Чарлз.

Рози прикрыла лицо руками, но это не помогло ей сдержать поток слез, полившихся по щекам. Ее плечи тряслись в такт рыданиям, хотя она тут же громко рассмеялась. Напряжение далось нам всем слишком дорого, и облегчение тоже стало болезненным.

– Значит, все в порядке, – заключила Дженни.

Да, действительно, теперь все было в полном порядке.

– У меня только три спальни, – пояснил я, когда Дженни заявила, что хочет вернуться на Эбури-стрит вместе с нами.

– С кем бы ты предпочла спать в одной комнате?

На мгновение у меня мелькнула мысль, что Дженни переночует вместе со мной, но у нее все же хватило здравого смысла.

– Я побуду у тебя, а потом поеду домой, – ответила она. – Наверное, мне стоит позвонить Энтони и предупредить его, а не то он начнет беспокоиться, куда я запропастилась.

– Разве ты ему еще не звонила? – изумился Чарлз.

– Нет. Меня часто не бывает дома, когда он возвращается из своего офиса. Иногда я сама жду Энтони целыми часами, а его все нет и нет. То он пьет с коллегами, то обедает с ними. Он мне редко звонит и никогда не докладывает, где он. Вот так мы живем.

До чего печально, решил я.

Мы спустились, вышли на улицу и, поймав большое черное такси, доехали на нем до моего дома.

– Ну, и какой же результат? – обратился я к Рози.

– ДНК не совпали, – ответила она.

– Надо же, – огорчился я. – Значит, нам придется искать двоих людей.

– Да, – подтвердила Рози. – И во втором случае – женщину.

– Вы уверены?

– Стопроцентно. – Похоже, ее обидел мой вопрос. – Я получила четкий код этого клочка конверта, и он ни в чем не совпал с первым кодом. У мужчин и женщин несходные хромосомы и разные ДНК. По двум этим образцам без труда можно определить, что Марину на прошлой неделе избил мужчина, а сегодня вечером краешек конверта лизнула женщина.

– Очевидно, его жена или подружка? – Способен ли кто-то плотно заклеить конверт, не зная, что в нем содержится? Сомневаюсь. Какой-то человек на прошлой неделе напал на Марину рядом с нашим домом. У нее остались под ногтями кусочки его кожи. А на этой неделе мы получили извещение с женской слюной. Может быть, в операции участвовали не двое, а больше людей и мне нужно искать целую группу?

– Ну и что ты сейчас намерен делать? – осведомился Чарлз.

– Понятия не имею, – растерялся я. – Мне казалось, что женская половина населения, по крайней мере, находится вне подозрений, но теперь…

– Все не так плохо, – подбодрил меня Чарлз.

– Нет, плохо, это почти провал, – возразил я. – Хотя меня беспокоит другое. Неужели махинации на скачках – достаточный мотив для убийства?

– Деньги всегда мотив для убийства, – заметила Дженни.

– Но здесь и речи не было о больших деньгах. Хью Уокеру предложили несколько сотен за подделку результатов. Он сам мне в этом признался.

А у главного инспектора Карлисла есть кассета, вспомнил я.

– Если в дело вложены немалые средства, то, скорее всего, жокею обещали бы не несколько сотен, а куда больше. А эта подачка немногим выше его постоянной жокейской зарплаты, – рассудил я.

– Но для жокеев из долин такие деньги – настоящий капитал, – предположил Чарлз.

– Возможно, – откликнулся я. – Однако Хью уже долго работал на скачках и привык к хорошим деньгам.

Такси остановилось у моего дома, мы выбрались из него и поднялись ко мне в квартиру.

– Я вновь возвращаюсь к махинациям на скачках, – проговорил я, когда мы удобно устроились, подкрепившись очередной порцией сандвичей с ветчиной и выпив бутылку вина.

– Кто мог крупно выиграть, рискнув убить жокея среди белого дня, рядом с шестьюдесятью тысячами зрителей? Эра индивидуальных забегов ради возможности сорвать ставку-куш со множеством нулей осталась в прошлом. В наши дни наркобизнес убивает способность игроков-мошенников ставить на большой кон.

– Почему? – не поняла Дженни.

– Потому что наркоторговля – исключительно выгодное дело, приносящее в результате уйму наличности. Из-за этого банки и правительства изобретают множество преград против отмывания денег. Сейчас почти немыслимо заплатить за что-то наличными без шести фотографий, груды справок и ссылок на папу римского. Давно прошли времена, когда вы могли тайком подкрасться к букмекеру с сотнями тысяч наготове и поставить на номер два в Картмеле в три тридцать. Современный букмекер ответит, что вы, по всей вероятности, проиграете, или посоветует поставить не наличность, а кредитную карточку.

– И ты не стал бы так поступать, если бы собрался смошенничать? – уточнил Чарлз.

– Естественно, – отозвался я. – Это слишком легко проследить.

– Ну и каким может быть мотив для убийства? – принялась допытываться Рози.

– Вопрос на миллион долларов, – задумчиво проговорил я. – Кэйт Бартон, жена Билла, передала Марине слова Хью Уокера. Он утверждал, что махинации на скачках больше связаны с властью, чем с деньгами.

– Но деньги дают нам власть, – заявила Дженни.

– Конечно, дают, – согласился я. – Хотя если у вас достаточно денег, то может появиться и стремление к власти как таковой.

– Для меня это уж чересчур замысловато, – пожаловался Чарлз. – Я всегда думал, что власть – это орудийный залп с борта на дальнее расстояние. – Он с удовольствием пользовался формулировками, характерными для морских сражений, применяя их к целому ряду ситуаций.

– Давайте обсудим завтрашний распорядок дня, – предложила Дженни. – Пожалуйста, Сид, скажи, что я тебе еще понадоблюсь. Сегодняшний день со всеми его драмами и травмами стал для меня самым волнующим за многие годы.

Она поглядела на меня и улыбнулась. По-моему, Дженни не до конца осознала смысл своих слов.

– Утром я поеду в больницу, – разъяснил я. – В семь часов они прекратят давать Марине обезболивающие, и я хочу быть с ней рядом, когда она очнется. Насколько я понимаю, вы все можете туда прийти. В сущности, я буду рад, если вы это сделаете. Надеюсь, вам пока не надоело сидеть в больничном коридоре.

– А я отправлюсь на работу, – сообщила Рози.

– По-моему, никто не будет возражать, если вы пропустите один день и отдохнете после сегодняшних событий.

– Нет, мои мушки с этим не согласятся, – запротестовала она. – Они не перестанут превращаться из личинок в куколок, а затем в мушек только потому, что в кого-то выстрелили.

– Дайте им тоже день передышки, – посоветовал Чарлз. – Уверен, что Марина захочет видеть вас у ее постели, как только очнется.

– Ладно, посмотрю, как я буду себя завтра чувствовать, – заколебалась Рози.

– А мне нужно будет утром, перед поездкой в больницу, накупить побольше еды, – сказал я. – Марине понадобятся не только сандвичи с ветчиной, когда она вернется домой, а нечто более легкое и одновременно питательное.

– Подозреваю, что ей также понадобится полный отдых, – заметил Чарлз.

– Ерунда, – возразила Дженни. – Ей понадобятся походы по магазинам, покупки, в общем, шопотерапия. Поверьте мне, я женщина. Вещи поднимают настроение. И чем они дороже, тем лучше. Терапия розничных продаж и так далее.

– Ты абсолютно права, – воодушевился я. – Она уже который год умоляет меня сходить с ней на Бонд-стрит и купить дизайнерские вещи. По-моему, она хочет приобрести костюмы от Армани.

– Черт бы тебя побрал, ты просто жлоб, – вспылила Дженни. – И никогда не предлагал мне подобной роскоши. Полагаю, у тебя сохранилась золотая карточка.

– Неужели это так дорого? – изумился я.

– Почему ты мне не веришь? – откликнулась она. – Ты совершенно не разбираешься в женских модах и не сумеешь выбрать несколько стильных, элегантных вещей за такую цену. А к ним еще требуются подходящие туфли и сумочки. Тебе самому придется сорвать не один крупный куш на скачках, чтобы расплатиться за покупки.

– Да, ты права, – подтвердил я. Но пропустил ее страстный монолог мимо ушей. В эту минуту перед моим мысленным взором предстали ряды дизайнерских костюмов и туфель им в тон – в гардеробе Джульет Бёрнс.

Глава 17

– Который час? – спросила Марина, нарушив царившую в палате тишину.

За ночь ее состояние значительно улучшилось, и она была переведена в другую палату с видом на Темзу и здание парламента.

Я стоял и глядел в окно, не заметив, что она открыла глаза. Услышав ее, я присмотрелся к Биг-Бену через реку.

– Двадцать минут одиннадцатого. – Повернулся и улыбнулся ей.

– А какой сегодня день? – поинтересовалась она.

– Пятница. Приветствую тебя и поздравляю с возвращением в мир живых.

– Что случилось?

– В тебя стреляли.

– Опрометчивый поступок. И куда именно? Я замялся, не зная, надо ли мне отвечать.

– В ногу. – О.

– Ты ощущаешь боль?

– Я ощущаю только слабость, – тихонько откликнулась она.

– Моя дорогая и любимая, – начал я, – меня предупредили, что ты можешь почувствовать дурноту после обезболивающих. Ведь тебя ими основательно напичкали.

Я позвонил и вызвал медсестру, которая тут же появилась в палате.

– Она очнулась, – без особой необходимости пояснил я. – Вы могли бы дать ей что-нибудь от тошноты и слабости?

– Погляжу, что скажет врач. – Медсестра скрылась за дверью.

Я сидел на стуле у кровати и держал Марину за руку. Еще вчера меня не пускали к ней без маски. А сейчас я наклонился и поцеловал ее.

– Ты заставила нас всех изрядно поволноваться, – признался я.

– Всех? – удивленно переспросила она.

– Чарлз и Рози ждут в коридоре. И Дженни тоже. Она подняла брови.

– А я выживу?

– Да, моя дорогая. Ты непременно будешь жива и здорова. И уже идешь на поправку.

– Это тяжелое ранение?

– Оно не на всю жизнь, – успокоил ее я. – Но ты потеряла массу крови на тротуаре, около института. Если бы Рози не попыталась остановить кровотечение, тебя здесь бы не было.

– А какая это нога? – задала она странный вопрос.

– Неужели тебе трудно определить самой?

– Они обе болят.

– Врачи вырезали часть вены из твоей левой ноги и «починили» ею артерию на правой, пострадавшей от пули.

– Толковые ребята, – улыбнулась она. С головой у нее явно все было в порядке.

Медсестра вернулась и дала ей пару таблеток, сказав, что они принесут пользу, только если она зальет их несколькими маленькими глотками воды. И никак не больше.

– Но у меня такая жажда, – взмолилась Марина.

– Несколько крохотных глотков, – начальственным тоном повторила медсестра. – А не то вам снова придется их принять, и вы себя почувствуете хуже.

Марина скорчила гримасу и подмигнула мне, когда медсестра налила воду в стакан и дала ей запить.

Мы молча дождались ее ухода, а после рассмеялись.

Меня восхищало, что женщина, еще вчера стоявшая у смертных врат, как ни в чем не бывало шутила и отлично держалась уже на следующий день. И для этого потребовался лишь кислород, обеспечивающий работу мозга и нормальное кровоснабжение организма. Перекройте его поток, и сосуды сразу перестанут действовать. «Лампочка погаснет». «Включите» ее снова, и свет ярко загорится. Хотя с мозгом дело обстоит не столь просто. Если он не сможет функционировать, то никакой свет не зажжется, потому что именно мозг контролирует «включение».

– Я пойду и приведу остальных, – заявил я.

– Что же мне надеть? – встрепенулась Марина и попробовала присесть на кровати, оглядев белую выцветшую больничную пижаму.

– Их не волнует, в чем ты одета, – утешил ее я.

– Ну ладно, останусь в этом, – согласилась она. – А волосы у меня не растрепались?

– С ними все отлично. Ты сейчас очень хороша.

На самом деле вид у нее был поблекший и усталый, а две линии швов, оставшиеся с прошлой недели, по-прежнему рельефно выделялись на лбу и губе. Но, учитывая все происшедшее, она и правда замечательно выглядела.

Я отправился за Рози, Чарлзом и Дженни. Они вошли и суетливо столпились у кровати Марины. Их поразило, как быстро она сумела выкарабкаться из катастрофы.

В палату опять заглянула начальственная медсестра и запротестовала:

– Вход разрешен только двум посетителям.

– О'кей, но они здесь совсем недолго пробудут.

Я отвернулся от окна и посмотрел на Марину. Меня до сих пор пугало, как близок я был к вечной разлуке с ней. Страх, облегчение, новый приступ отчаянного страха и, наконец, полное, окончательное облегчение. Настоящие эмоциональные «американские горки» последних двадцати часов опустошили мою душу и физически вымотали.

Однако теперь я начал замечать в себе некие еле уловимые изменения. Радость от сознания, что Марина выжила и скоро оправится от ранения, медленно отступила, сменившись нарастающим гневом. Конечно, я был раздражен и зол на себя за то, что не принял всерьез грозное предупреждение. Но это были просто безделушки в сравнении с клокочущей во мне яростью, направленной, естественно, на человека или нескольких людей, совершивших преступление.

В палате появился улыбающийся мистер Пандита.

Я обнаружил, что намеренно расслабил свою правую руку, здороваясь с ним. И так крепко сжал кулак, что мои ногти впились в кожу.

– Вижу, она в отличной форме, – заметил он. – Но советую вам не переутомлять ее.

– Хэлло, – приветствовала его Марина. – Полагаю, что мы с вами встречались.

– Да, простите. Я – мистер Пандита и консультант главного хирурга больницы. Это я оперировал вашу ногу.

– Значит, она болит у меня по вашей вине? – осведомилась Марина.

– Не только по моей, – поправил ее он. – Вы были достаточно тяжело ранены, когда я впервые вас увидел.

– Да, – смутилась Марина, признав его правоту. – Благодарю вас.

Мистер Пандита кивнул, а затем повернулся ко мне.

– По-моему, ей следует пробыть здесь подольше. Нога нуждается в отдыхе, чтобы пересаженные ткани смогли прижиться. Я не желаю снова видеть ее на операционном столе с их разрывом или аневризмой. Вам повезло, молодая леди, – обратился он к Марине. – Пуля не пробила ваше колено и бедро. Так что пару деньков вы пролежите в палате, и тогда мы вас выпишем.

«Удача – понятие относительное, – подумал я. – Во-первых, Марине не повезло, что в нее выстрелили. И не повезло, что пуля разорвала артерию. Но поспешные действия Рози, первоклассная медицинская помощь и ее собственный крепкий организм обеспечили эту победу. Именно они, а вовсе не удача».

Мистер Пандита попросил нас всех покинуть палату и дать Марине отдохнуть.

– Потом вы ее еще увидите, – сказал он мне. – А пока пусть поспит часа два-три.


Рози вернулась на работу, а Чарлз пригласил Дженни на ланч. Я уговорил его несколько дней погостить у Дженни в Лондоне.

– Но почему? – Он не сразу разобрался в сложившейся ситуации.

– Ни для кого не секрет, где вы живете, – ответил я. – И мне совсем не хочется, чтобы вам нанес визит вооруженный мотоциклист.

– Да, наверное, я задержусь здесь на день-другой, – согласился он. – Или переберусь в мой клуб.

В глубине души я мог лишь посмеяться над этой дилеммой. Конечно, Клуб армии и флота привлекал Чарлза куда сильнее, чем квартира дочери. В первую очередь своим отличным баром. Дженни постоянно жаловалась, что отец выпивает там виски втрое или вчетверо больше обычного. Вряд ли он смог бы раздобыть столько спиртного в ее апартаментах. Этот вопрос, где ему остаться, у дочери или в клубе, они и решили обсудить во время ланча.


Проходя по Вестминстерскому мосту, освещенному бледным, водянистым мартовским солнцем, я вдруг почувствовал себя совершенно одиноким. Заглянул по пути в магазинчик игорных ставок на Виктория-стрит, но моего нового приятеля, Джерри Нобла, там не было. Возможно, я пришел слишком рано, но меня все равно разочаровало его отсутствие. Я немного побродил по залу, надеясь, что он вот-вот попадется мне на глаза. Однако этого не произошло, и я спросил кассира, известно ли ему, когда он явится и явится ли вообще.

– Джерри Нобл? – повторил вслед за мной кассир. – Я не знаю, как кого из них зовут. Получаю их чертовы деньги, а их биографии мне ни к чему.

– Такой здоровенный мужчина. В майке с эмблемой «Манчестер Юнайтед», – не отставал от него я.

– Послушайте, – огрызнулся кассир, – насколько я мог заметить, они все носят эти проклятые леопардовые майки. Но, как я уже сказал, мне интересно только их бабло.

Ему явно нравилась его работа, а я потратил время зря. Вместо разговора с Джерри мне пришлось вернуться к себе на Эбури-стрит и прибрать квартиру после вчерашних гостей.


Как удалось Джульет Бёрнс приобрести целый гардероб дизайнерской одежды с туфлями в тон каждому костюму?

Я размышлял над этой головоломкой, когда зазвонил мой мобильный телефон.

– Мистер Холли? – произнес мужской голос. – Да.

– Это суперинтендант Олдридж, – представился позвонивший.

– Чем могу служить? – осведомился я.

– Рад слышать, что мисс Меер постепенно поправляется, – осторожно начал он.

– Да, – подтвердил я. – Мисс ван дер Меер очнулась сегодня утром и чувствовала себя совсем неплохо. – Я намеренно подчеркнул «ван дер», и он чуть помедлил, поняв свою оплошность.

– Совершенно верно, – заметил он. – Отрадные новости.

– Вы по-прежнему собираетесь ее охранять? – поинтересовался я.

– Да, пока что у палаты дежурит охранник, но, по-моему, никакой необходимости в подобных мерах нет.

– Почему же? – насторожился я.

– Во-первых, стрелявший вовсе не желал ее убивать. Потому он и выстрелил в ногу. Очевидно, он только планировал ее ранить. Но, к сожалению, ей очень не повезло, и она оказалась на волосок от гибели. Если вы решили кого-то убить, то не станете палить в подколенную артерию, разрывая ее пулей. Уж слишком ненадежно и зависит от массы случайностей. Так что я не верю, будто в больнице ей может угрожать опасность. И еще эта открытка, которую вы мне прислали. Вспомните, что там написано. Не похоже, что «в следующий раз» значит «завтра». Боюсь, что мне придется сегодня же отпустить охранника. Днем, когда кончится его смена.

Я нехотя признал справедливость перечисленных им доводов.

– Вы установили отпечатки пальцев на открытке?

– Она до сих пор у судмедэкспертов, и они не в восторге от первых результатов. Открытка, кажется, чистая, но они продолжают проводить тесты с конвертом.

– Вам от меня что-нибудь нужно? – не вытерпел я.

– В настоящий момент нет. Но прошу вас, дайте мне знать, если вы что-нибудь надумаете.

– Что же вы теперь будете делать? – не понял я.

– О чем вы?

– Намерены ли вы отправить группу захвата на поиски этого стрелявшего?

– У меня нет никакой «группы захвата», – угрюмо отозвался он. – Нападение не было убийством, а мои кадровые ресурсы ограничены.

– Но в нее выстрелили днем, на лондонской улице.

– Мистер Холли, вы хоть представляете себе, сколько раз стреляют каждый день на лондонских улицах?

– Нет.

– Что же, статистика вас удивит. По меньшей мере, один выстрел за день в результате приводит к тяжелому ранению или смерти. Преступления с использованием огнестрельного оружия происходят в среднем каждые пять или шесть часов. На прошлой неделе в одном только районе Мет было зафиксировано более дюжины вооруженных ограблений, а убийства случаются как минимум через день. Мне жаль, – добавил он, – но если бы мисс ван дер Меер умерла, я мог бы собрать команду из нескольких служащих, чтобы они помогли найти стрелявшего. Но, к счастью, она осталась в живых, и у меня нет ресурсов. Мы сейчас слишком заняты и пытаемся поймать убийцу другого бедняги.

– Но, возможно, в нее стрелял человек, убивший Хью Уокера? – предположил я.

– Кого?

– Жокея в Челтенхеме.

– А, да, – вспомнил он. – Наверное, мне следует позвонить в полицию Глочестершира.

– Обратитесь к ее главному инспектору Карлислу, – посоветовал я, но тот тоже не мог ни на день оторваться от расследования громкого дела. Убийца ребенка был куда любопытнее СМИ, чем гибель жокея-мошенника.

– Ладно, – бросил он на прощание и разъединился. Уж лучше я сам доведу расследование до конца.


Когда я вновь появился в больнице в половине пятого, Марина сидела на кровати, и меня изумил ее бодрый, почти здоровый вид. Я накупил для нее целую сумку белья и съестного, но мне незачем было беспокоиться.

Она успела переодеться в симпатичную розовую ночную рубашку и шерстяной халат того же цвета. Ее волосы были чисты и аккуратно причесаны. Она даже немного подкрасилась. Я обратил внимание, что с ее брови и губы исчезли швы.

– Ты потрясающе выглядишь! – воскликнул я и поцеловал ее.

– Откуда у тебя эта ночная рубашка?

– Подарок Рози. Она купила белье в «Ригби и Пеллере» и прислала мне. Сколько она для меня сделала! Рози – фантастическая женщина, не правда ли?

– Да, абсолютно фантастическая, – согласился я и сел на стул у кровати. Рози до сих пор не могла простить себе минутного невнимания к подруге, обернувшегося тяжелым ранением, и старалась всеми силами искупить свой грех. Хотя никто, кроме нее самой, не считал Рози виноватой.

– Утром ко мне зашел полицейский, – сообщила Марина. – И спросил, сумею ли я описать стрелявшего в меня человека.

– Тебе это удалось? – осведомился я.

– Честно признаться, нет. Все произошло так быстро. Я запомнила, как он посмотрел на карту и поманил меня к себе. На нем был черный кожаный костюм и черный шлем. Знаешь, такой полностью закрытый спереди, с затемненной маской. Вот почему я не смогла увидеть его лицо, и мне нечего было сказать полицейскому.

– Ты уверена, что это был мужчина?

– А по-твоему, в меня стреляла женщина?

– Не исключено, – допустил я.

– Нет. – Она помедлила. – Я сразу определяю, мужчина это или женщина, даже если они в кожаных костюмах для мотоциклов.

– Ты не сомневаешься? И не боишься ошибиться?

– Нисколько. В меня выстрелил мужчина. Будь это женщина, я бы сначала поглядела на ее задницу.

– Почему? – удивился я.

– Чтобы увидеть, она меньше моей или нет. Дурачок.

– И ты всегда так поступаешь?

– Конечно, – отозвалась она. – Не только я, но и все женщины это делают.

А я-то думал, что привычка рассматривать женские попки свойственна мне одному.

– Какие еще вопросы задал тебе полицейский? – попытался выяснить я.

– Его интересовало, узнаю ли я мотоцикл. – Она рассмеялась. – Я ответила, что у него было два колеса, но вряд ли это способно помочь следствию. Понятия не имею, какого он типа. И не узнала бы, даже если бы весь день изучала его устройство.

– Но он был синий, – решил я наугад.

– Нет, не синий, – встрепенулась Марина и на мгновение застыла с широко раскрытым ртом. – Мотоцикл был красный. Как чудно, прежде я не помнила, – она вновь осеклась, -…с большим красным бензобаком, и у него были желтые разводы по сторонам. Кстати, у мотоциклиста на бедрах тоже виднелись маленькие желтые пятна и полосы.

– Ты могла бы их нарисовать? А то мне неясна их форма, – уточнил я.

– Разумеется, – охотно откликнулась она. – Они походили на языки огня.

– Умница, – похвалил я ее. – Пойду принесу тебе карандаш и бумагу.

Я отправился на поиски и наконец позаимствовал листок из блокнота и ручку в служебном кабинете медсестер. Марина принялась за работу и вскоре набросала несколько эскизов с яркими точками и полосами на бензобаке и кожаных брюках мотоциклиста.

Как только она их нарисовала, в палате показалась медсестра и заявила, что мне пора уходить.

– Пациентка должна отдохнуть, – строго проговорила она и встала в дверях, ожидая, когда я покину помещение.

– До завтра, любовь моя, – попрощался я с Мариной и поцеловал ее.

– О'кей, – зевнула она. Мой визит и впрямь успел ее утомить, но эта усталость не шла ни в какое сравнение с ее вчерашним самочувствием.

Я двинулся к выходу и осмотрелся вокруг. До чего же изменилась за сутки вся обстановка. У окошка приемной я не заметил ни одного человека, отчаянно пытавшегося найти отделение интенсивной терапии. То есть не обнаружил никого, метавшегося, подобно мне, по больничным коридорам. Но тогда мне ни до кого не было дела. И вдобавок пережитый кризис не бросается в глаза посторонним: ведь после него у вас не вырастает вторая голова или нечто подобное. Сдвиги происходят внутри. Они невидимы.


Когда я был наездником, субботние утра всегда считались в конюшне Эндрю Вудварда рабочим временем, и я предположил, что старый распорядок остался в силе. В рабочий день лошади должны работать. Рано утром большой табун выгоняют на тренировочные площадки и пускают его тяжелым галопом, чтобы развить в лошадях выносливость и приучить их к скорости. Овес, насыщенный протеином, минералы и масла превращаются в крепкие, твердые мускулы благодаря постоянным тренировочным галопам.

Первая партия из стойл Вудварда отправилась на занятия ровно в половине восьмого утра. Лошадям должны были расчесать хвосты и гривы, подготовить для них седла и уздечки, а также защитные бинты для их задних ног. Короче, у тренера дел хватало, а его ассистенты обычно выстраивались по порядку, собираясь выполнить указания. В десять минут восьмого они тоже начнут заниматься лошадьми и раздавать поручения команде конюхов.

Вот почему утром в субботу, точно в десять минут восьмого, я осторожно отпер парадную дверь маленького коттеджа Джульет Бёрнс.

Ламбурн расположен в низине среди Беркширских холмов, сравнительно недалеко от статуи Белой Лошади, выточенной на меловом холме в Уффингтоне еще в бронзовом веке. Но местность известна как долина скачек, и для этого найдется немало причин. Здесь почти столько же скаковых лошадей, сколько жителей, то есть около двух тысяч. И большинство представителей человечества прямо или косвенно зарабатывает себе на жизнь благодаря этому соседству.

Я не был уверен в том, что именно превращает поселок в город, но если какой-то поселок и заслужил подобное превращение, то, конечно, Ламбурн. Совсем в немногих знакомых мне поселках есть дюжина магазинов, несколько ресторанов, два бара, где подают рыбные чипсы, четыре паба, центр отдыха и больница с новейшим оборудованием, правда, предназначенным лишь для лошадей. Хотя в Ламбурне по-прежнему отсутствовала ратуша.

И был всего один магазинчик для ставок. Несмотря на бурную деятельность, он, очевидно, не приносил владельцам особой прибыли. По-моему, из-за обилия выигравших на скачках.

Я прожил тут пять лет, когда моя жокейская карьера успешно развивалась. Думаю, мое лицо примелькалось горожанам, почти как лицо Саддама Хусейна в Багдаде. Если бы я когда-нибудь решил стать вором-взломщиком, то ни за что не сделал бы первые шаги в Ламбурне.

К счастью, Джульет не последовала моему совету и не приняла никаких дополнительных мер, чтобы обезопасить свой коттедж. Ключ от него, как и прежде, лежал под камнем, в коробке для оконных задвижек. Я отпер замок, вновь положил ключ под камень и вошел в коттедж.

Постоял в коридоре, прислушиваясь к малейшему шороху. Но в доме царила тишина, снаружи также не доносились выкрики шумных соседей, способных заметить мое появление. Я закрыл дверь и, осторожно ступая, поднялся по лестнице. А вдруг, на мою беду, она заболела и я застану ее в постели? Я все-таки рискнул заглянуть в спальню. Кровать была пуста и не убрана. Потрогал правой рукой подушку – холодная.

Я не надел перчатки, и меня не беспокоили отпечатки пальцев. Ведь я не собирался ничего красть и неделю тому назад уже был в этом доме. Следы от моей правой руки должны были остаться тут повсюду.

Я прикинул, что в запасе у меня, по меньшей мере, двадцать минут до возможного возвращения Джульет домой после тренировок. И подумал, что, наверное, она подскачет сюда галопом на одной из объезженных лошадей или воспользуется старым «Лендровером» Эндрю Вудварда. В таком случае в моем распоряжении – еще целый час, и я успею осмотреть все вокруг. Но мне не хотелось действовать наугад, и я допускал, что она может забежать к себе, когда табун покинет конюшенный двор. В общем, я дал себе двадцать минут, после которых мне нужно будет немедленно скрыться. Гарантированная безопасность всегда лучше ареста.

Я направился к гардеробу и открыл дверцу.

Насчитал дюжину висевших в нем платьев. Многие из них были в пластиковых чехлах и с именными этикетками модельеров, позаботившихся о сохранении нарядов от пыли. Мне бросились в глаза короткие, с яркими рисунками платья для коктейлей и длинные, словно извивающиеся, вечерние платья, юбки с однотонными жакетами и брючные костюмы разных цветов. Они вовсе не показались мне подделками или копиями.

Я обнаружил четыре вещи от Джорджо Армани, по две – от Версаче и Гуччи, равно как и от прочих всемирно известных модельеров, о которых слышал даже я. Внизу стояли ряды обуви от Джимми Чу, а на нижней полке были сложены сумочки от Фенди. Иными словами, я увидел настоящую коллекцию сокровищ и постарался подсчитать ее общую стоимость. Конечно, мне помогла информация о ценах, полученная от Дженни.

Я знал, что в наши дни хороших тренеров-ассистентов найти нелегко и они могут запрашивать для себя немалую зарплату, особенно в сравнении со ставками прошлых лет, но меня все равно изумило, как это Джульет Бёрнс ухитрилась накупить одежду и аксессуары к ней почти на тридцать тысяч фунтов.

Я вспомнил утро, когда привез ее сюда. Утро, когда погиб Билл. Тогда она не попросила, а строго приказала мне оставить жакет на кровати и не вешать его. Но в тот момент я не понял, что мне нужно искать.

Я достал из кармана фотокамеру и сделал несколько снимков через распахнутую дверь гардероба. Если Джульет, как я полагал, гордилась своими нарядами и радовалась им, то, несомненно, хорошо знала, как все они развешаны, как расставлены туфли и разложены сумочки. И, главное, я не желал, чтобы ей стало известно о моем приходе. Во всяком случае, пока.

Я аккуратно закрыл дверь гардероба и осмотрел остальную мебель в спальне. Обстановка практически не изменилась со времени моего прошлого визита. Выдвинул ящики ее туалетного столика, но ничего необычного в них не обнаружил. Ни тайников с драгоценностями, ни шкатулок с акциями.

С каждой стороны двойной кровати тоже имелись выдвижные ящики. В одном я нашел пару мужских шорт для бокса и свернутые мужские носки. В другом – несколько.презервативов, спрятанных в обувную коробку фирмы «Джимми Чу» вместе с парой затрепанных книжек в бумажных переплетах. Я улыбнулся. До чего же это соответствует внешности подростка-сорванца.

Затем отправился в ванную. В застекленном шкафчике стоял высокий стакан с двумя зубными щетками, но все прочее не представляло ни малейшего интереса. Обшарил большой шкаф в ванной, но и в нем находились лишь обычные вещи: тампоны, обезболивающие и пластыри. Я тщательно положил их на прежнее место.

Напоследок опять проверил спальню и заметил расческу Джульет на туалетном столике. Среди массы коротких темных волосков на ней имелись и другие, выпавшие с фолликулами. Я сфотографировал их.

В кармане у меня лежал пластиковый пакет, взятый просто так, на случай. Я вновь очень осторожно снял с расчески дюжину волос и поместил их в пакет. Вернул расческу на столик и спустился вниз.

Посмотрел на часы. Поиски и находки заняли у меня десять минут. Половину отведенного времени.

Я обыскал кухню, но и там ничего любопытного не было. В маленьком холодильнике в углу хранились прокисшее молоко, упаковка бекона и грозди черного винограда, выглядевшие далеко не лучшим образом, а в углублении у двери лежало шесть яиц. Ни шампанского, ни икры, ни шприцев с дозами наркотиков.

Мусорная корзина под раковиной оказалась пустой, и я не осмелился выйти во двор для проверки бака с отходами. К чему привлекать внимание соседских глаз и позориться? Однако, роясь в мусорных баках, я не однажды раскрывал различные человеческие тайны.

Я вновь обошел небольшую гостиную. Компьютер Джульет стоял на полу рядом с диваном. Компьютеры могут быть занятными штуками, ведь они запоминают все сделанное с ними. Поэтому я насторожился, побоявшись оставить какие-либо красноречивые признаки своего присутствия в доме. Любая мелочь была способна подсказать Джульет, что я тайком наведался к ней.

Однако не удержался и открыл крышку компьютера. Похоже, он довольно долго находился в спячке. Я включил его, пробудив к жизни, и занялся поисками информации. Вдруг от входной двери до меня донесся шум. Я похолодел и мысленно напрягся, попытавшись сочинить для Джульет правдоподобную историю. Надо было какого объяснить ей, почему я только что стоял на коленях в ее гостиной и просматривал личные файлы ее компьютера.

Шум у двери повторился. Я услышал металлический скрежет. Вслед за первым лязгом раздался второй.

Я побежал к двери гостиной, спрятался за нею и вгляделся в крохотный просвет между петлями. Письмо, опущенное в прорезь почтового ящика на двери, упало на половик, рядом с несколькими лежащими журналами, и крышка ящика с очередным лязгом закрылась. Почтальон! Он отошел от двери, его шаги были мне слышны. Я выбрался из укрытия, приблизился к окну гостиной и увидел, что он двинулся к соседнему дому.

Отдышавшись, я почувствовал, что мое сердце снова начало нормально биться.

Затем поглядел на часы. Мое время истекло.

Но я все же вернулся к компьютеру Джульет. С каким бы удовольствием я провел целый день, исследуя цифровой лабиринт. Неудивительно, что компьютеры становятся первой уликой и полиция забирает их сразу после ареста задержанных. В наши дни записи в персональном компьютере сделались окном в личную жизнь. Попытайтесь, если сумеете, уничтожить тексты, не предназначенные для посторонних глаз, но компьютеры их все равно запомнят. Компьютеры можно подкупить и вынудить их раскрыть наши тайны. В большинстве случаев жену нельзя заставить выступить с показаниями против мужа, и наоборот. Но подобной защиты от компьютеров ждать нельзя. Машина на столе – никому не друг, и она способна стать самым страшным врагом злодея.

Я опять отправил компьютер Джульет в долгую спячку. Потом широко распахнул входную дверь и быстро оглядел дорогу. Почтальон был в добрых сотнях ярдов от дома, удаляясь от него с каждым шагом. Больше я никого вокруг не заметил, запер дверь и уверенно направился к своей машине, припаркованной на кромке травы в пятидесяти ярдах от поселка и не видной из окон коттеджа Джульет. Забрался в нее и опустился на водительское сиденье. Моя рука дрожала. Наверное, я уже слишком стар для приключений в духе «плаща и шпаги».

В который раз проверил свою фотокамеру и пластиковый пакет с волосами, убедившись, что они на месте. С облегчением вздохнул и поехал в Лондон.


Ко времени возвращения я почувствовал усталость. В шесть утра путешествие от моей квартиры до Ламбурна заняло около часа, зато обратный путь оказался настоящим кошмаром. Три часа с постоянными заторами и очередными стартами по забитым пробками центральным дорогам, ведущим в Лондон. Шоссе М4 еще до Слоуфа сделалось сплошной толчеей.

Дома я снял «костюм для обыска» – черные джинсы, темный свитер и кроссовки, переодевшись в серые брюки, рубашку с голубым воротничком и черные кожаные ботинки со скользкими подошвами. Вставил в искусственную руку только что заряженную батарейку и выпил чашку черного кофе, чтобы перезарядиться самому.

Мне позвонила Марина и принялась умолять:

– Пожалуйста, приезжай поскорее и возьми меня отсюда. Я больше не выдержу эти бесконечные дневные телепередачи.

– Я буду у тебя чуть попозже и привезу что-нибудь почитать.

– Но я хочу вернуться домой.

– Нет, тебе нужно отлежаться в постели и как следует отдохнуть. Мне об этом сказали врачи.

«Как странно, – подумал я. – Всю свою жокейскую жизнь именно я старался пропускать мимо ушей советы врачей с их благими намерениями, а Дженни прислушивалась к ним и рассуждала в стиле моей последней фразы. Это меня застали крутящим педали велосипеда после того, как хирург, удаливший мне селезенку, приказал лежать в постели и не вставать. И это я однажды попытался срезать кухонным ножом гипс, наложенный на сместившиеся в результате падения кости лодыжки».

Я не без труда уговорил Марину остаться в больнице на день-другой и обещал выяснить, что тогда можно будет сделать.

В час ланча я сел в метро и добрался до Линкольн'с Инн Филдс со своим драгоценным пакетом, собираясь отдать его Рози. Но предварительно позвонил ей домой и попросил приехать на работу в субботний полдень. Она охотно согласилась уделить время анализу найденных волос.

Когда Рози поднялась к себе в лабораторию, я отнес камеру в фотомастерскую на углу Кингсуэй. Там имелся один из аппаратов, способных за считаные минуты превращать отснятую пленку в яркие, четко отпечатанные снимки. Я заказал по два экземпляра всех кадров, хранившихся в памяти моей камеры. Среди них были снимки полицейского обыска дома Билла Бартона после его ареста и фотографии кабинета, заснятые через окно в день его смерти. Множество снимков лица Марины со швами над бровью и на губе, шесть фотографий гардероба Джульет, до отказа набитого дизайнерской одеждой, и, наконец, самый свежий снимок расчески с волосами на зубцах.

Я вернулся в институт, поднялся наверх, но Рози нигде не было видно. Так что я сел в приемной, где с меня не сводил глаз бдительный институтский охранник, и начал читать брошюры, призывавшие жертвовать средства на исследования рака. В них подробно разъяснялась особая важность диагноза ранних стадий раковых заболеваний. До появления Рози я успел не только бросить всю завалявшуюся в карманах наличность в прорезь жестяного ящика для сбора пожертвований, но и стал осторожно ощупывать свое тело. Вдруг на нем в интимных местах обнаружатся подозрительные бугорки и шишки?

Рози спустилась в лифте, выбежала в холл и воскликнула:

– Джекпот! Мы сорвали двойной куш! Она чуть ли не подпрыгивала от волнения.

– В сущности, это двойной джекпот.

– Почему двойной? – спросил я.

– Я отдельно протестировала каждый волосок в этом пакете, – сообщила она. – И они принадлежат двум разным людям. Большинство из них – волосы женщины, облизавшей прошлым вечером краешек конверта.

– А другие? – не вытерпел я.

– А другие – волосы мужчины, напавшего на Марину на той неделе.

Глава 18

– Ты ублюдок, – заявил Крис Бишер. – И решил использовать меня втемную.

Он был прав в обоих случаях.

Я позвонил ему днем в субботу, продолжая наблюдать по телевизору за скачками в Кемптоне.

– Тебе незачем было так торопиться, – заметил я.

– Зря мы во все это ввязались. Я сейчас жалею. В конце концов, не такая уж это сенсация, верно?

– Откуда ты знаешь? – насторожился я.

– Следствие буксует, как же мне не догадаться? – Он и впрямь был неглупый малый. – Чертова полиция не реагирует. Проклятый болтун Падди О'Фитч. Зачем я только его послушал?

– Я могу с тобой повидаться? – поинтересовался я.

– Что тебе от меня надо и о чем еще я должен написать, ублюдок?

– Можешь писать все, что угодно, – ответил я. – Однако я приготовил для тебя настоящую сенсацию.

Я презирал тайные сговоры, но Крис лучше, чем кто-либо, подходил для задуманной мною операции.

– И она на должном уровне? – недоверчиво спросил он.

– На должном, – успокоил его я. – Но мне может понадобиться твоя помощь.

– О'кей. Давай выкладывай.

– Это не телефонный разговор. Тебе придется потерпеть до завтра.

– А вдруг ты ее кому-то продашь и статью напечатают в другой чертовой газете?

– Расслабься и отдохни, – посоветовал я. – Это будет твоя эксклюзивная информация. Но всему свое время.

– Я по субботам не работаю, – заупрямился он.

– Лжешь, – засмеялся я.

В конце концов мы согласились встретиться в винном баре на Эбури-стрит завтра, в семь часов вечера. Мне нужно было продумать ряд деталей предстоящего разговора, и к тому же я хотел высвободить день, чтобы привезти Марину домой.

Я подъехал к больнице Сент-Томас около четырех часов. И почувствовал, что настроение у Марины далеко не идиллическое. Подошел к окну палаты и поглядел на Темзу.

– Во всяком случае, здесь у тебя хороший вид из окон, – заметил я, постаравшись разрядить обстановку.

– Но я ничего не могу разглядеть, – возразила Марина. – Кровать слишком низкая, и мне видно только небо. Сестры не разрешают мне вставать. Даже ходить в туалет. Я пользуюсь уткой. Это отвратительно.

– Успокойся, моя дорогая, – ласково произнес я. – Нельзя повышать кровяное давление просто потому, что тебе не по душе больничные порядки. Пусть артерия на твоей ноге окончательно заживет.

Чем скорее я заберу Марину домой, тем лучше. Я также был уверен, что ее охраннику пора оставить свой пост.

– О'кей, о'кей, я спокойна, – откликнулась она. Несколько раз глубоко вздохнула и опустила голову на подушку. – И где ты сегодня пропадал, явившись ко мне только в четыре часа?

А, вот она, истинная причина ее волнения.

– Я был с другой женщиной, – поддразнил ее я.

– О. – Она мгновенно смолкла. – Тогда все в порядке. А я-то думала, что ты работал.

Мы расхохотались.

– Утром я поехал в Ламбурн, – сообщил я.

– Что, ты решил покататься верхом?

– Нет, я зашел в коттедж Джульет Бёрнс.

– Но зачем? – изумилась она.

Я достал фотографии гардероба Джульет и отдал их Марине со словами:

– Погляди на них.

Она детально изучила шесть снимков. Но судить по ним о туалетах Джульет было нелегко: содержимое ее гардероба поражало лишь на месте, когда каждый костюм бросался в глаза.

– Ну и что?

– Это фотографии гардероба Джульет Бёрнс в ее спальне – Значит, ты побывал в ее спальне, не так ли?

– Тогда ее не было дома.

– Что же такого особенного в гардеробе Джульет Бёрнс? – не поняла Марина.

– В нем висят дизайнерские модели, а к ним подобраны в тон туфли от Джимми Чу и сумочки от Фенди. Общая стоимость всех вещей тянет на тридцать тысяч фунтов, если не больше.

– Вау! – воскликнула она и вновь посмотрела на фотографии. – По-моему, ты не считаешь, что она заработала их тяжелым трудом и бережливостью.

– Нет, не считаю.

– Но как ты узнал, что у нее есть эти вещи? – полюбопытствовала Марина.

– Я отвез Джульет домой в то утро, когда она обнаружила мертвого Билла, и случайно увидел их, – пояснил я и внезапно усомнился, «обнаружила» ли она его мертвым.

– Как это тебе удалось?

– Я повесил ее жакет в гардероб. Но не сознавал, что мне нужно искать, пока Дженни не сказала мне вчера, как дорого стоят дизайнерские модели.

– Но нельзя же обвинять ее в убийстве из-за роскошных костюмов, – заявила Марина.

– Есть и еще кое-что. – Я рассказал ей о расческе, собранных в пакет волосах и о том, что Рози успела выявить их ДНК. А также сообщил об открытке, ждавшей меня на Эбури-стрит, и о написанном на ней от руки грозном предупреждении.

Марина молча слушала меня.

– Следовательно, человек, облизавший ободок конверта, – тот же, что оставил волосы на расческе, а иными словами, сама Джульет Бёрнс.

– Я полагаю, она не приглашала тебя в свою спальню сегодня утром, – уточнила Марина.

– Нет, – подтвердил я. – Она была на работе.

– Что же ты собираешься делать? – спросила она. – Обратишься в полицию и выложишь им все сведения об одежде, волосах и прочем?

– Полиция слишком занята другими делами, – ответил я. – Насколько мне известно, они даже не расследуют выстрел в тебя. И дали мне знать, что у них не хватает людей. Глочестерширская полиция все это время пытается поймать убийцу ребенка. А в полиции Теймз Валли убеждены, что Билл покончил с собой.

– Сегодня утром меня посетил еще один полицейский, – призналась Марина.

– Чего он от тебя хотел? – встревожился я.

– Просто желал выяснить, не вспомнила ли я что-нибудь новое, – отозвалась она.

– Ну и как, ты вспомнила? – осведомился я.

– По правде говоря, нет. – Марина была разочарована. – Я сказала ему о ярких полосах на бензобаке мотоцикла и дала мои рисунки. Но он решил, что они не помогут найти стрелявшего. Очевидно, у многих мотоциклов есть эти светящиеся полосы на бензобаках.

«А у многих мотоциклистов яркие пятна на брюках», – подумал я.

– Ах да, чуть не забыла! – воскликнула она. – Он затронул и другую тему.

– Какую?

– Полицейский передал мне твои слова. Ты же сообщил ему, будто я твоя невеста.

– Ничего подобного!

– Да, да, ты ему сообщил. Я разговаривала с хирургом. Как выяснилось, он тоже об этом знает. Короче, мистер Холли поставил в известность всю больницу, что он – мой жених. Но не сказал мне ни слова об этом.

– Иначе они не пустили бы меня в палату. И я бы тебя не увидел.

– О, так это был только предлог? И у тебя нет никаких серьезных намерений.

– Я сделал тебе предложение вечером в пятницу, – заявил я. – Но ты мне не ответила.

– Это несправедливо. Я была без сознания.

– Прошу прощения. Прошу прощения.

– Если ты и правда собираешься на мне жениться, то сделай мне новое предложение.

Я глубоко заглянул ей в глаза. Желал ли я провести остаток своей жизни с этой женщиной, в богатстве и в бедности, в добром здравии и в болезнях, пока смерть не разлучит нас? Да, желал, но меня тревожило, что, если я вскоре не найду стрелявшего, смерть сможет разлучить нас куда быстрее, чем нам того хотелось бы.

– Как по-твоему, мне следует встать на колени? – спросил я.

– Обязательно, – подтвердила она. – Тогда ты окажешься на одном уровне со мной.

Я опустился на одно колено около ее кровати и взял ее левую руку в свою правую.

– Марина ван дер Меер, – с улыбкой произнес я, – согласны ли вы стать моей женой?

Она отвернулась от меня и ответила:

– Я об этом подумаю.


Я провел субботний вечер, исследуя успехи и поражения на скачках лошадей из конюшни Билла Бартона. Как же мы раньше обходились без компьютеров? Применив компьютерную цифровую технологию, я сумел за один вечер сделать больше, чем прежде успевал за неделю, когда пользовался старомодными книжными страницами с мелкой печатью.

База данных «Рэйсформ» с ее почти мгновенным доступом к массе статистических материалов стала для меня незаменимым источником. И я с головой погрузился в изучение забегов лошадей Билла за последние пять лет.

Нет, это не были поиски иголки в стоге сена. Скорее я искал в таком стоге соломинку чуть короче остальных. И, даже найдя ее, не был бы уверен, она ли это или мне нужна другая.

Классическими, «сигнальными» признаками махинаций на скачках всегда являлись проигравшие лошади, на которых делали незначительные, «короткие» ставки, и за ними обычно следовали победители с их крупными, «долгими» ставками. Той или иной лошади мешают выигрывать, пока увеличиваются размеры ставок, а затем начинается большая игра с длительным преимуществом, и эта лошадь действительно пытается продемонстрировать достойный результат. Однако возможность использовать договорные ставки на проигрыш лошади изменила сложившийся порядок. Классических признаков мошенничества больше не существует. А какие признаки могут существовать в наши дни? – задал я себе вопрос.

«Жучки» и профессиональные игроки пользуются представленными образцами как механизмами для отбора, определяя, когда лошадь сумеет хорошо пробежать, а когда будет скакать хуже.

Например, если скачки проводятся неподалеку от «домашних» конюшен, многие лошади чувствуют себя увереннее и бегут лучше обычного, особенно когда им не надо преодолевать длинные дистанции. Тренеры, привыкшие пускать своих питомцев галопом по холмам, способны добиться больших успехов при финишах в гористых местностях, вроде Тоусестера или Челтенхема.

В общем, лошади могут скакать лучше или хуже по самым разным причинам. Ведь они очень восприимчивы к обстановке. Одни ипподромы ровные и плоские, а другие бугристые, у каких-то пологие склоны, а у каких-то крутые и чуть ли не отвесные. В Америке все трассы левосторонние, и лошади скачут против часовой стрелки. Но в Англии некоторые беговые дорожки левосторонние, а некоторые – правосторонние. Например, в Виндзоре и Фонтуэлле лошади бегут на одних и тех же скачках и в левую и в правую стороны, а форма дорожек напоминает восьмерку.

Серьезному игроку необходимо знать, когда тренера или даже ту или иную конкретную лошадь ждет успех, а когда никакого успеха не будет. Поэтому интерактивная игра «Рэйсформ» дает возможность пользователю искать невиданные образцы, задавать вопросы и обращаться к обширной базе данных для ответа на них. Интересно, принялся размышлять я, можно ли применить систему для поиска мошеннических сделок во дворе Бартона? Способна ли она показать мне, что Хью Уокер изобрел некий новый способ махинаций на скачках?

Я постарался задать, как мне казалось, правильные вопросы. Однако компьютер отказался обслуживать меня ответами на них. Либо мне не удалось отыскать такой образец, либо он уже давно утвердился и его вариации не менялись в последние пять лет. Вдобавок, с тех пор как во дворе Бартона три года назад появилась Джульет Бёрнс, никаких ощутимых изменений не произошло.

Очередной тупик.

Я отправился на кухню и сварил себе кофе.

Итак, что же мне стало известно о доводах в пользу мошенничества на скачках?

Как я узнал, Джонни Энстон был убежден, что его лошади скакали по чьим-то чужим заказам. Он сам сказал мне об этом за ланчем в Палате лордов. И полиция при аресте Билла продемонстрировала ему список, где перечислялись лошади, бежавшие вопреки установленным правилам.

Я вернулся к компьютеру, попросив его теперь проверить лишь забеги лошадей лорда Энстона. И провел целую вечность, выявляя рейтинг пользователя для каждого энстоновского скакуна, зависевший от того, бежала ли лошадь лучше или хуже, чем предполагал ее официальный рейтинг. Затем спросил мою машину, нет ли здесь чего-то подозрительного. Дай мне ответ! К сожалению, ничего подозрительного тут не было. Суровые факты оказались чем-то повседневным, а домыслы заведомо исключались.

Однако компьютерная программа «Рэйсформ» выдала образцы самого разного типа.

Я до такой степени привык к негативным результатам, что едва не пропустил их. Согласно базе данных, лошади Энстона показывали неплохие результаты на северных ипподромах, например в северной части Хейдок Парка или в Донкастере.

Я включил в уравнение Хью Уокера. И решил, что Хью, возможно, не объезжал их на севере, но машина сообщила мне – причина совсем не в этом. Для жокеев не существовало деления на север/юг. В прошлом году всякий раз, когда лошадь Энстона скакала в северной части Хейдок Парка, ее наездником был Хью Уокер.

А вот о скачках в южных регионах я узнал куда меньше. В минувшем сентябре Хью в течение пяти недель не участвовал в забегах из-за травмы, а восемь лошадей лорда Энстона в то время скакали на юге. Замена жокея не повлияла на результаты, и существенных улучшений не произошло.

Почему же скачки на севере стали такими особенными? И можно ли говорить о каком-то новом качестве бега энстоновских лошадей в тех краях?

Мои глаза начали уставать от разглядывания цифр на экране. Я посмотрел на часы. Было уже за полночь. Пора ложиться спать.


Рано утром в воскресенье я позвонил Нейлу Педдеру, другому тренеру из Ламбурна. Его двор находился внизу по дороге от конюшен Билла.

– Чем так отличаются от остальных скачки на севере – в Донкастере или в Хейдоке? – спросил его я.

– Не знаю, – беспомощно отозвался он. – Я почти никогда не отправлял туда скакунов.

– Почему? – удивился я. В Хейдоке и Донкастере ежегодно проводятся восемнадцать скачек из всех британских пятидесяти девяти. То есть Нейл не посылал скакунов чуть ли не на треть беговых дорожек.

– Потому что тогда лошади должны будут провести в пути целую ночь, – заявил он. – Хейдок или Донкастер так далеки от Ламбурна, что лошади приедут туда утром, прямо перед скачками, и их сразу придется выпустить на ипподром. Нет, я не собираюсь отправлять на север моих скакунов, если только владельцы не заплатят мне дополнительно за ночную стоянку, а большинство из них откажется платить.

Отчего же, продолжал гадать я, лошади Джонни Энстона скакали чуть лучше после поездки на север и ночи вне стойл?

– Кто сопровождает лошадей в пути? – задал я новый вопрос.

– Тут все по-разному, – ответил Нейл. – Если я твердо решил отправить лошадей в ночную поездку, то обычно посылаю с ними одного-двух или даже трех человек из моей команды. Особенно если они путешествуют в моем лошадином фургоне. Там должен быть малый, следящий за лошадьми, затем глава группы, отвечающий за поездку, и водитель фургона. Хотя часто этот водитель бывает главой группы, а его обязанности удваиваются.

– Разве вы сами не приезжаете туда в день скачек? – поинтересовался я.

– Это зависит…

– От чего? – начал допытываться я.

– От того, будет ли там владелец, или от того, покажут ли скачки по телевизору. И от того, есть ли у меня скакуны где-нибудь еще. Если мне удается, я всегда стараюсь не ездить. Уж слишком далеко и чертовски неудобно.

– Ну а ваш тренер-ассистент, он готов туда отправиться?

– Возможно, хотя я в этом сомневаюсь.

– Неужели у вас нет какой-либо стандартной практики? – изумился я.

– Нет, каждый поступает по-своему. Я знаком с одним тренером, но не стану называть его имя. Так вот, он отправляет на север множество лошадей. И всегда сопровождает их сам. Он не любит, когда на скачках появляются «назойливые владельцы» (это его слова). Вот и посылает их лошадей в те края, куда хозяева, по его мнению, ни за что не поедут. Следит за своими питомцами. Ну, и, конечно, отдыхает от жены ночь-другую каждую неделю.

«В объятиях любовницы». Какого я расследовал дела этого безымянного тренера по просьбе одного владельца. Тот думал, что от тренера нет никакого толку, поскольку ни разу не видел, как скачут его лошади. Владелец также был убежден, что тренер подменял животных и загонял их до полного изнеможения. Правда оказалась не столь шокирующей, по крайней мере в отношении лошадей. А затем владелец перевел их в другую конюшню.

– Спасибо, Нейл.

– Рад буду вам помочь. Звоните в любое время. – Он не спросил меня, почему я хочу это выяснить. И знал, что я когда-нибудь ему расскажу, а быть может, и нет. Нейл понимал, что задавать вопросы бесполезно.

Потом я набрал номер телефона Кэйт.

– А, Сид, – оживилась она. – Как хорошо, что ты обо мне вспомнил.

– Как твои дела? – спросил я.

– Да, в общем, паршиво, – откровенно призналась она. – Я даже не могу устроить похороны Билла, потому что полиция не отдает тело.

А вот это уже интересно, решил я. Вероятно, в конце концов полиция согласилась принять во внимание мою теорию убийства.

– И мама ведет себя просто жутко.

– В чем это выражается?

– Она изо дня в день повторяет, что Билла арестовали за махинации на скачках и он опозорил семью. Говорю тебе, с меня хватит, я и без того сыта по горло. Где уж ей, с ее глупостью, понять, что меня совсем не волнуют махинации на скачках. – Кэйт помедлила. – Отчего самоубийство так постыдно?

– Кэйт, – веско произнес я, – послушай меня. Я абсолютно уверен, что Билл не кончал с собой. Его убили. И в равной степени убежден, что он не был причастен ни к каким махинациям на скачках. Программа «Рэйсформ» не выявила ничего подобного.

– О господи, – всплакнула она. – Надеюсь, что ты прав.

– Поверь мне, – повторил я. – Это правда.

Мы еще немного побеседовали о детях и будущем дома. Я постарался затронуть в разговоре волновавшую меня тему. И спросил о команде конюхов.

– Что случилось со всеми ними?

– Устроились на новую работу. В основном в Ламбурне, – ответила она.

– А Джульет? – осведомился я.

– Она теперь служит у Эндрю Вудварда, – сообщила Кэйт. – Хорошая работа, и она с ней успешно справляется. Я так за нее рада. Мне нравится Джульет Бёрнс.

Иисусу нравился Иуда Искариот. Однажды они поцеловались.

– И Фред Мэнли тоже куда-то устроился? – продолжил я свои расспросы. Фред был старшим конюхом у Билла.

– Я точно не знаю. Он мог выйти в отставку.

– Сомневаюсь, – возразил я. – Фред совсем не стар. Он просто немолодо выглядит. Ему еще нет пятидесяти.

– Я не в силах поверить! – воскликнула Кэйт. – Мне всегда было жаль его, когда он, в его возрасте, таскал тяжелые мешки. – Она засмеялась. Ну что же, неплохо для начала.

– Тебе известно, где он живет? – полюбопытствовал я.

– В одном из коттеджей у дороги Бэйдон. По-моему, рядом с Джульет.

Вау!

– У тебя есть номер его телефона?

– Да. – Она вновь помедлила. – Но записная книжка в кабинете.

– А…

– Ладно, – с тяжелым вздохом проговорила она. – Рано или поздно мне придется туда зайти. Уж лучше сделать это сейчас.

Я услышал, что она положила телефонную трубку, и до меня донеслись ее шаги по деревянному полу. Вскоре она вернулась и подняла трубку, безжизненным голосом продиктовав мне номер.

– Молодец, Кэйт, – похвалил ее я. – Держись и верь тому, что я тебе сказал.

– Попытаюсь.

– Хорошо, – отозвался я. – О, и еще одна просьба. Тебе не трудно сделать мне одолжение?

– Конечно, – сразу согласилась она. – Чего ты от меня хочешь?

Я вкратце разъяснил ей, что мне понадобится, но не раскрыл всей правды.

– Звучит довольно странно, – заметила она, когда я завершил свой рассказ. – Но если ты так решил, то, по-моему, это не проблема.

– Спасибо, – поблагодарил я ее. – Возможно, встреча состоится завтра днем. Я тебе позвоню.

Следующим был мой звонок Фреду Мэнли, но трубку взяла его жена.

– Простите, мистер Холли, но Фреда нет дома, – сказала она.

– А когда он вернется? – спросил я.

– К обеду, в час дня.

– Тогда я, с вашего разрешения, ему перезвоню.

– Да, пожалуйста, – ответила она и разъединилась. Было без четверти десять.

Если Марина получит «добро» от мистера Пандиты во время его утреннего обхода и ее выпишут, она сможет появиться дома где-то в середине дня.

Я потратил час на уборку квартиры и мытье посуды, скопившейся в кухонной раковине. Меня воодушевила перспектива возвращения Марины, и я уже собирался выехать в больницу, когда раздался телефонный звонок. Это оказался Чарлз.

– Ты действительно считаешь, что мне необходимо остаться в Лондоне? – полюбопытствовал он. Чарлз явно надеялся, что ему дадут «зеленый свет» для отъезда домой, в Оксфордшир.

– А вы по-прежнему живете у Дженни и Энтони? – попробовал уточнить я.

– Да, – вздохнул он. – И мечтаю о чистом виски. Довольно с меня морковного сока и бобовых стручков. Буду с тобой откровенен, меня от них попросту тошнит.

Я засмеялся:

– Они пойдут вам на пользу. И задумался о своем плане.

– По-моему, вам следует побыть еще немного вдали от Эйнсфорда, – посоветовал я. – Несколько дней, для безопасности.

– Тогда я переберусь в мой клуб, – заявил он. – Я провел у Дженни двое суток, а всем известно, что на третьи от гостей начинает дурно пахнуть. Да, я завтра же отправляюсь в Клуб армии и флота. – Он больше не мог устоять перед соблазном бара.

Я приехал в Сент-Томас и застал Марину одетой и сидящей на стуле.

– Они согласились меня выписать, – сообщила она. Ее слова прозвучали как пароль.

– Отлично, – обрадовался я.

Больничный лифтер усадил Марину в кресло-каталку и повез ее по коридорам. Затем мы спустились в лифте к столу для выписки пациентов, рядом с центральным входом. На этот раз я оставил машину в положенном, законном месте, на подземной парковке, вернулся за Мариной, помог ей сесть, и мы тронулись в путь. Больница осталась для нас лишь тяжким воспоминанием. На сегодня с драмами было покончено.

– Перестань хлопотать, как наседка, – нахмурилась Марина, когда я вошел с нею в подъезд дома на Эбури-стрит, а после в лифт. – Со мной все в порядке.

Я знал, что с нею все в порядке, и хлопотал, потому что заботился о ее безопасности.

В час дня Марина улеглась на диван с воскресными газетами. А я перезвонил Фреду Мэнли, и наш разговор затянулся.

– Наверное, ваш обед уже остыл, – напомнил я.

– Не проблема, его ничего не стоит подогреть в очаге.

Он рассказал мне о системе, которой пользовался Билл, и о том, кто отправлялся с лошадьми по северным дорогам со стоянками на ночь. В конечном итоге он сообщил мне больше, чем я мог надеяться.

– Спасибо, Фред, – поблагодарил я его. – Вы мне очень помогли.

– А для чего вам эти сведения? – поинтересовался он.

– Да так, просто я готовлю исследование о методах тренировок. И собирался спросить Билла, когда он погиб.

– Как это все больно и стыдно. Мистер Бартон был хороший человек и замечательный хозяин. Я понял это за годы работы с ним.

– Вы нашли себе новое место? – осведомился я.

– Пока что нет, – отозвался он. – И, честно говоря, думаю бросить скачки. Уж слишком они стали непривычными. Никакого удовольствия. Теперь все кого-то обвиняют. Если лошадь не выигрывает, владельцы ругают тренеров, а тренеры – свою команду. Но ведь, здраво рассуждая, проигравших всегда должно быть больше, чем победителей. А вот мистер Бартон никогда нас не обвинял, хотя почти все другие тренеры это делали. У мистера Бартона был один владелец, который орал на него и устраивал скандалы, если его лошади не побеждали. Мы все слышали из дома его крики. Однако мистер Бартон никогда не подставлял свою команду и не использовал нас как предлог для оправданий. Он был настоящий джентльмен, не то что этот владелец.

– А вы знаете, кто этот владелец? – спросил я.

– Естественно, – откликнулся он. – Тот самый лорд. Ну, вы, наверное, поняли, строитель.

– Лорд Энстон? – уточнил я.

– Да, да, именно он. Лорд Энстон.

Наконец я отпустил его и понадеялся, что на его столе осталось хоть что-то из приготовленных блюд.


Марина и я провели день, лежа в обнимку на диване и наблюдая по телевизору за международным турниром по регби. Марина держала ногу на скамеечке, выполняя инструкции хирурга, и мы скоротали время за бутылкой «Шабли».


Я появился в винном баре на Эбури-стрит без четверти семь, желая удостовериться, что опередил Криса Битера. Оставил Марину в прежней позе на диване и запер все двери в доме. Я не рассчитывал долго пробыть в баре.

Когда я пришел, там было очень тихо. Выбрал столик, где мог сидеть спиной к стене и хорошо видеть дверь. Я был знаком с политиком, неизменно настаивавшим на таком месте в ресторане. Неудивительно, ведь кому-либо трудно тайком пробраться в зал и оказаться незамеченным.

Я размышлял о том, почему решил преподнести сенсацию Крису Бишеру после всего, что он со мной сделал. Как-никак это он направил ко мне Эвана Уокера с дробовиком, и он же показал миру лицо Марины. Но теперь он был мне нужен. Я нуждался в его огромной читательской аудитории. Нуждался в его проклятом быстром уме. И, помимо всего прочего, нуждался в его хватке ротвейлера. Уж если он в кого-то вцепится, то крепко укусит и долго не выпустит, в этом я не сомневался.

Он вошел в бар без десяти семь и удивился, что я сумел его опередить.

– Привет, Сид, – поздоровался он. – Что ты пьешь? Я еще ничего не заказал и осведомился:

– А кто будет платить? Ты?

– Это зависит от ситуации, – заметил он. – У тебя хорошая информация?

– Наилучшая, – заверил его я.

– Ладно, тогда я что-нибудь куплю.

Крис принес мне полный бокал вина, а себе – пинту горького пива.

– Ну и в чем суть? – полюбопытствовал он.

– Все в свое время, – повторил я. – Тебе надо еще заработать на эту историю. Я хочу, чтобы ты помог мне устроить ловушку.


– Заметано, – согласился он. Я бы предпочел услышать от него иначе звучащую фразу.

Но подробно объяснил, чего я от него хочу и когда мы этим займемся.

– Почему? – спросил он.

– Ты сам все поймешь, – проговорил я. – И это станет сенсацией. Ну как, ты готов?

– Да, готов.

– Хорошо. А сейчас можешь позвонить. – Я дал ему номер телефона. Он позвонил по своему мобильному и беседовал довольно долго. Наконец Крис выключил аппарат и улыбнулся мне. Конспирация привела его в восторг.

– Решено, – сообщил он. – Мы встретимся завтра, в час дня. Там, где ты сказал. На кухне.

– Потрясающе! – воскликнул я. – Мне нужно будет подготовить обстановку, и я подъеду к полудню. Ты тоже не задерживайся и приезжай самое позднее в половине первого.

– Ладно, – кивнул он. – Но прошу тебя, ни слова другим газетам.

– Я не собираюсь, – ответил я. – Да и ты помалкивай.

– Ты ведь сделал ставку.


В понедельник утром у Марины заныла нога, и она осталась в постели, пока я не без пользы провел время, обзванивая бутики на Бонд-стрит.

В половине десятого позвонил Чарлз и доложил, что покинул дом Дженни. Сейчас он направляется в бар своего клуба, и я могу найти его там, если он мне понадобится.

– Спасибо за предупреждение, – отозвался я. – Но не затруднит ли вас сперва заехать на Эбури-стрит и посидеть несколько часов с Мариной?

Я почувствовал, что он заколебался.

– У меня есть превосходная бутылка «Гленфиддика», и она восполнит некоторый ущерб, – принялся заманивать его я. – К тому же в холодильнике лежит кусок копченой семги для ланча.

– Я буду у тебя через тридцать пять минут, – пообещал он.

– Замечательно.

За эти тридцать пять минут я успел рассказать Марине обо всем, что намерен сделать сегодня днем.

– Дорогой, пожалуйста, будь осторожен, – встревожилась она. – Я не желаю стать вдовой еще до нашей свадьбы.

– По-моему, ты до сих пор обдумываешь мое предложение.

– Да, да, обдумываю. Все время. Вот почему я не хочу тебя потерять, пока не приму решение. А иначе мои раздумья превратятся в прах, в ничто.

– Благодарю.

– Нет, я просто имею в виду то, о чем сказала. Будь осторожен, мой дорогой.

Я поклялся ей, что обойдусь без рискованных шагов. И надеялся сдержать клятву.

Появился Чарлз и занял свой пост охранника Марины.

– Мне никто не нужен, – запротестовала она, когда я сообщил ей о приходе Чарлза.

– А вот я предпочитаю надежную защиту, – начал убеждать ее я, и у меня мелькнула мысль, что Чарлз вновь почувствует себя хозяином положения. Ведь жизнь в Лондоне казалась ему бесцельной, и сказать, что он от нее устал, означало бы здорово преуменьшить истину.

– Пусть твоя нога отдохнет, а я вернусь во второй половине дня, – проговорил я на прощание и покинул их.

До Ламбурна я добрался за десять минут до полудня и обогнул сзади конюшни Билла Бартона, припарковавшись там, где еще недавно стоял фургон для его лошадей. По словам Кэйт, она потребовала у финансовой компании вернуть ей этот фургон.

Утром, перед выездом, я позвонил ей и напомнил о любезности, которую она согласилась мне оказать. Я добавил, что встреча состоится сегодня днем, в ее доме.

– Отлично, – ответила она. – Я буду тебя ждать.

Потом я достал из багажника массивную перегородку и пронес ее в дом по пустынному и безжизненному двору. Кэйт была на кухне и готовила ранний ланч для Элис, младшей и самой любимой дочери Билла.

– Хэлло, Кэйт, – поздоровался я и поцеловал ее.

– Привет, Сид. Рада тебя видеть. Хочешь немного перекусить?

– Нет, но с удовольствием выпью чашку кофе, – отозвался я. – Ты не возражаешь, если я пройду в гостиную и кабинет и переставлю кое-какие вещи?

– Пожалуйста, это твое право, хотя я так и не поняла, что ты собираешься делать.

Я намеренно умолчал о ряде подробностей задуманного плана. Ей не следовало о них знать, это было бы слишком гнетуще и болезненно.

– Мой посетитель прибудет в час дня, – заявил я.

– О'кей, – откликнулась она. По-моему, Кэйт стало ясно, что спрашивать, кто этот посетитель, – бессмысленно. И она удержалась от вопроса. – Мне пора ехать за покупками в Уантадж, и я возьму с собой Элис. А затем заберу других детей из школы в три часа дня и вернусь никак не раньше половины четвертого. Тебя это устраивает?

– Лучше возвращайся в четыре, – посоветовал я. – Или даже в половине пятого, если это не поздно. – Я не мог определить, сколько времени понадобится для осуществления моего замысла. И не был до конца уверен в успехе.

– Ладно. Я отведу детей к маме на чай. Тебе черный кофе или с молоком?

– Пожалуйста, с молоком.

– Я его сейчас принесу.

Перестановка мебели заняла у меня около двадцати минут, и как только я закончил, к дому подъехал Крис Битер. Я услышал гул его мотора.

– А твой посетитель легок на помине. Наверное, он не любит опаздывать, – заметила Кэйт, когда я опять появился в кухне. – Не беспокойся, мы уходим и, может быть, сегодня еще увидимся с тобой. Если ты управишься с делами раньше намеченного, положи ключ в почтовый ящик, когда будешь уходить. А я возьму с собой другой.

– Хорошо, – ответил я и вновь поцеловал ее. – Огромное спасибо.

Крис и Кэйт встретились в дверях кухни и на минуту остановились, обменявшись рукопожатиями, но так формально и не представившись. Я проследил, как Кэйт пристегнула ремень безопасности к сиденью маленькой Элис и тронулась в путь.

Крис наблюдал вместе со мной.

– Ей известно, что ты затеял? – поинтересовался он.

– Лишь в общих чертах. Она думает, что мой посетитель – ты.

– А.

Крис и я снова проверили обстановку, желая убедиться в строгой последовательности собранных улик.

– И когда ты начнешь говорить, я должен буду молчать. Ты ведь не дашь мне вставить ни слова, верно? – уточнил он.

– Да, – подтвердил я. – Прошу тебя, даже не пытайся о чем-либо спрашивать, как бы тебе ни хотелось. Но слушай как можно внимательнее.

– Мне не на что здесь отвлекаться.

Я отправился ждать в гостиную, а Крис вернулся на кухню. Сидя в гостиной, я не заметил, как подъехала машина, но ровно в час дня до меня донеслись голоса из кухни. Наш настоящий посетитель прибыл вовремя, и я различил льстивые, вкрадчивые интонации Криса. Он показывал гостье дом.

Я продолжал ждать. А когда удостоверился, что они находятся в нужном месте, покинул гостиную и двинулся по коридору. В этом старомодном особняке замки всех внутренних дверей запирались массивными черными ключами.

Я молча вошел в одну из дверей и по ту сторону коридора закрыл ее и запер за собой, положив ключ в карман. Наш посетитель расположился в большом кресле и смотрел в окно.

Мы были в кабинете Билла. На месте его гибели.

Я обогнул комнату и увидел стоящий передо мной стул.

– Хэлло Джульет, – поздоровался я.

Глава 19

Она поглядела на меня, потом на Криса и опять на меня.

– Хэлло, Сид, – откликнулась Джульет. – Что ты здесь делаешь?

Она пошевелилась в кресле и, судя по ее виду, немного растерялась.

– Все это устроил я, – пояснил я.

– Но я полагала… – Она вновь повернулась к Крису. – По-моему, вы сказали, что хотите взять у меня интервью для газеты.

Крис не проронил ни слова.

– Он это сделал, потому что я его попросил, – продолжил я.

Крис позвонил ей по телефону из винного бара и осведомился, может ли он написать о ней очерк для «Памп» как об успешном тренере-ассистенте. Он сообщил, что задумал серию статей о будущих звездах в мире скачек и эта публикация станет первой. И добавил, что желал бы встретиться с нею в месте, где она начинала свою карьеру, – у Билла Бартона. Я допускал, что ее тщеславие пересилит любые сомнения, и не ошибся. Идея воодушевила Джульет, и она без колебаний согласилась увидеться с Крисом.

Итак, она здесь, в доме Билла.

Я надеялся, что она почувствует себя в его кабинете достаточно неуютно. И вновь оказался прав.

– Почему? – недоуменно спросила она.

– Нам надо немного поболтать, – небрежно бросил я.

– О чем? – Внешне она сохраняла спокойствие, но глаза выдавали волнение. Джульет постоянно переводила взгляд с меня на Криса. И вокруг ее зрачков появились белые пятнышки.

– И зачем тут это? – задала она новый вопрос, указав на видеокамеру на штативе, которую я поставил прямо напротив нее. Я принес их в дом вместе с перегородкой, стереосистемой с пленками и микрофоном. Просто так, для большей безопасности.

– Чтобы удостовериться в точной записи всего сказанного за время нашей непринужденной беседы, – заметил я.

– Но я не желаю с вами беседовать, – буркнула она и встала. – Знаете, я сейчас пойду. Мне тут нечего делать.

Она направилась к двери и попыталась ее открыть.

– Немедленно отоприте ее, – потребовала Джульет.

– Да, я мог бы, – неторопливо произнес я. – Но в таком случае мне придется передать все материалы полиции.

И достал из кармана фотографии содержимого ее гардероба.

– Что это? – В ее голосе послышалась легкая тревога.

– Фотографии, – сказал я. – Садитесь, и я вам их покажу.

– Покажите мне их здесь. – Она по-прежнему стояла у двери.

– Нет. Сначала сядьте.

Джульет постояла еще минуту, посмотрев сперва на меня, а затем на Криса.

– Ладно, я сяду, но на ваши вопросы отвечать не собираюсь.

Она двинулась к креслу и села, наклонившись и скрестив ноги. Джульет старалась создать впечатление, что держит ситуацию под контролем. Любопытно, надолго ли хватит ее уверенности, стал прикидывать я.

– Покажите мне фотографии, – попросила она. Я отдал их ей.

Она поглядела на все шесть снимков, гордо вскинула голову и с вызовом осведомилась:

– Ну и что?

– Это фотографии внутренней части вашего гардероба.

– Я и так вижу. Ну и что? – Джульет даже не спросила, каким образом они у меня очутились.

– В нем полно дизайнерских костюмов, туфель и сумочек, – напомнил я.

– Ну и что? – повторила она. – Я люблю элегантные вещи. Что в этом плохого?

– Они очень дороги, – заявил я.

– А я – дорогая девушка, – с улыбкой ответила она.

– Где вы их приобрели? – попытался выяснить я.

– Это не ваше собачье дело, – огрызнулась Джульет, явно теряя терпение.

– Думаю, что как раз мое, – возразил я.

– Почему?

– Да потому что у тренеров-ассистентов обычно недостает средств на покупку костюмов общей стоимостью в тридцать тысяч фунтов, – невозмутимо проговорил я. – Если только они не продают информацию о лошадях, за которыми присматривают, и не совершают иных предосудительных поступков.

Джульет медленно расставила ноги, а после снова скрестила их, но уже в другой позе.

– Мне подарил их богатый поклонник, – сообщила она.

– Вы имеете в виду Джорджа Логиса? – догадался я.

Ее потрясли мои слова. Она стремительно приподнялась в кресле, однако потом вернулась в прежнее положение и откинулась на его спинку.

– А кто это? – с наигранной наивностью переспросила она.

– Перестаньте, Джульет, так дело не пойдет. Вы прекрасно знаете, кто такой Джордж Логис. И все вещи в вашем гардеробе – его подарок.

– Отчего вы так подумали? – поинтересовалась она.

– Сегодня утром я позвонил в бутик Джимми Чу на Слоан-стрит и спросил, хранят ли они списки покупателей их обуви. Менеджер ответил: да, такие списки у них есть, но он не станет перечислять мне значащиеся в них имена.

Джульет чуть заметно улыбнулась. Но она слишком быстро расслабилась.

– Затем я позвонил в другой его бутик на Нью Бонд-стрит и сказал, что звоню по просьбе мисс Джульет Бёрнс. Она потеряла пряжку от туфли во время заграничного путешествия и хочет, чтобы ей прислали замену. Мне объяснили, что у них нет сведений о приобретении мисс Джульет Бёрнс каких-либо туфель в их магазине.

Я подошел к ее креслу, встал сзади, нагнулся и прошептал Джульет на ухо:

– Я сообщил им, что сведений, наверное, нет, потому что я сам купил ей туфли. «А кто вы такой?» – осведомились они. «Джордж Логис», – представился я. «Да, конечно, мистер Логис, – оживились они. – Рады снова слышать ваш голос. О какой паре идет речь?» Я описал им туфли бирюзового цвета, которые вы видите на фотографиях, и они сразу их вспомнили.

Я умолчал о своих звонках в сеть магазинов «Гуччи» и «Армани». Тогда я тоже назвался Джорджем Логисом. Менеджеры были со мной очень любезны и, подобно служащим в бутиках Джимми Чу, признались, что их обрадовал мой звонок.

– Ну, допустим, что Джордж купил мне все вещи. – В ее интонациях опять прозвучал вызов. – Никакого преступления здесь нет.

– Была ли это плата за услуги? – попытался выяснить я.

– Не знаю, что вы под этим подразумеваете, – насторожилась она.

– Он покупал сексуальные услуги?

– Не говорите чушь, – обиделась она. – Что же я, по-вашему, проститутка?

Нет. Я подумал, что она могла быть убийцей, но не стал говорить ей об этом. И переменил тему.

– Вам не кажется, что кто-то хорошо потрудился, отчистив эту комнату? – спросил я.

– Что-то я вас опять не поняла, – заявила Джульет.

– Ведь тут погиб Билл Бартон. Поглядите, – указал я. – На стене до сих пор можно заметить пятно от его мозгов.

Я уловил, как лицо Криса исказилось от страха, и чуть было не улыбнулся. Подробности смерти Билла остались ему совершенно неведомы.

– Как я могу забыть? – произнесла Джульет уже не столь встревоженным тоном.

– Вы знаете, что я нашел вторую пулю? – спросил я.

– Да, я читала в газете, – сказала она. – Но по-прежнему не в силах сообразить, как это связано со мной и зачем вы об этом упоминаете.

– Речь идет о том, что Билл Бартон был убит, и вам известно об этом больше, чем вы тогда сообщили.

– Ерунда, – рассердилась она. – С меня хватит. Я не скажу вам ни слова. И вновь заговорю лишь в присутствии адвоката.

– Адвоката? – удивился я. – Зачем вам нужен адвокат? Вы не арестованы, а я не полицейский.

– В таком случае я свободна и могу идти? – уточнила она.

– Абсолютно свободны, – подтвердил я. – В любое время, когда только захотите.

– Правильно. – Она встала. – Я пойду.

– Но тогда мне придется доложить полиции о результатах сравнительного анализа ДНК.

– О каких результатах ДНК?! – выпалила она.

– О результатах анализа вашей ДНК.

– Вы блефуете, – заявила Джульет.

– Вы можете мне поверить? – спросил я. – Садитесь, Джульет. Я еще не закончил.

Она опять неторопливо опустилась в кресло.

– Посмотрите вот на это. – Я дал ей фотографию ее расчески.

– Откуда у вас такие фотографии?

– Я проник к вам в дом, – признался я. – Когда вы были на работе.

– И это законно?! – воскликнула она.

– Вряд ли, – согласился я. – Поглядите повнимательнее и скажите мне, что вы увидели.

– Расческу.

– Не просто расческу, а вашу расческу, – поправил ее я. – А что еще?

Она снова взглянула на снимок.

– Нет, ничего.

– А волосы? – подсказал я.

– У каждого человека остаются волосы на расческе.

– Да, – откликнулся я. – Но тут не волосы Джульет Бёрнс. Вы знаете, что можно получить код ДНК из одной волосяной клетки?

Она промолчала.

– Да, да, можно.

Я опять встал у нее за спиной, чтобы наши лица оказались заснятыми на видео.

– И еще одно, – добавил я. – Держу пари, вам неизвестно, что код ДНК можно получить из слюны, которой вы заклеили конверт с «ободряющей» открыткой. Я получил его в прошлый четверг.

Это был взрыв бомбы. Она подскочила. Ее рот то открывался, то закрывался, но из него не исходило ни звука. Она явно решилась бежать, опять приблизилась к двери и нажала ручку. Но старые дома основательно выстроены, и в этом их достоинство. Дверь не сдвинулась ни на дюйм, когда она бросилась на нее в атаку.

Джульет оглянулась на окна, рассчитывая выпрыгнуть и скрыться.

– Даже не надейтесь, Джульет, – предостерег ее я.

Но, похоже, она меня не услышала, и я прикрикнул на нее:

– Если вы убежите, я отнесу все документы в полицию.

Она окинула мое лицо злобным и в то же время растерянным взглядом и спросила:

– А если не убегу? – Ее сознание по-прежнему билось в тисках панического страха.

– Тогда посмотрим, – отозвался я. – Но не стану вам ничего обещать.

– Я не стреляла в вашу подружку, – заявила она, продолжая стоять у двери.

Я заметил, что Крис отчаянно порывается что-то сказать, и, повернувшись к нему вполоборота, покачал головой.

– Да, я знаю, – подтвердил я. – В Марину стрелял мужчина. Но вам известно, кто это был, не так ли, Джульет?

Она опять ничего не ответила.

– Идите и садитесь на место. – Я подошел, взял ее за руку и повел к креслу, проговорив: – Ну, так-то лучше, – когда она села.

Я устроился напротив нее, но в стороне от камеры.

– И тот же человек убил Хью Уокера? – предположил я. Она неподвижно сидела, глядя на меня. И молчала.

– А также Билла Бартона? Опять никакого отклика.

– В этой самой комнате. И вы тогда были здесь.

– Нет, – возразила она, и ее голос прозвучал чуть громче шепота. – Это неправда. Меня здесь не было.

– Но разве не вы нашли утром Билла Бартона? Я же помню ваши слова.

– Нет.

Она заплакала и закрыла голову руками.

– В этом доме много плакали, – заметил я. – Настало время признаний, а не слез, Джульет, – сурово произнес я. – Скажите нам правду. Пора положить конец безумию. И остановить череду убийств.

Джульет раскачивалась в кресле взад-вперед.

– Я никогда не думала, что он способен убить Хью Уокера или Билла, – с трудом выдавила она.

– Кто это был? – стал допытываться я. Она в очередной раз промолчала.

– Послушайте, Джульет. Я знаю, что вы с кем-то спите. И нашел его одежду в ящике у вашей кровати, а его волосы – на этой расческе. Так что я выявил его ДНК, и оно совпало с ДНК человека, напавшего на Марину в первый раз на Эбури-стрит. Вам не удастся защитить Джорджа Логиса, даже если вы не признаетесь нам, что он – убийца.

Она пошевелилась в кресле и вновь пристально посмотрела на меня.

– Джорджа? – переспросила Джульет. – Вы считаете, что это был Джордж Логис?

– Но он купил вам одежду, – напомнил я.

– Выходит, вы ничего не знаете? – чуть ли не с усмешкой откликнулась она.

– Чего я не знаю?

– Джордж – гей. Он никогда не спал со мной. Я не за того ухватилась.

Теперь наступила моя очередь подняться с раскрытым от изумления ртом.

– Тогда почему же он купил вам одежду? – растерянно спросил я.

– Подарки в знак благодарности.

– За что?

Она не ответила. Я обошел вокруг ее кресла.

– Дарил ли вам Джордж эти вещи всякий раз, когда вы сообщали ему, какая лошадь не собирается побеждать?

– О чем вы говорите? – не поняла она.

– Я говорю о том, что это вы мошенничали на скачках, не так ли? А вовсе не Билл. Он никогда ничем подобным не занимался. И Джорджу Логису хотелось обладать информацией, чтобы он мог использовать ее как преимущество на своем веб-сайте.

– А зачем мне нужно было мошенничать на скачках? – удивилась она.

– Этого я до сих пор не знаю, – признался я. – Но, должно быть, махинациями занимались вы.

– Но как бы я смогла? – Джульет продолжала играть роль простодушной девушки, далекой от интриг и незаконных сделок в мире скачек.

– Смогли бы. Потому что именно вы давали указания конюхам, готовившим лошадей к скачкам. И помогали им. Фред Мэнли рассказал мне, что вы мечтали об этой особой работе и не отставали от Билла, пока он не поручил ее вам. По словам Фреда, вам также разрешили «укладывать лошадей в постель» в ночь перед скачками.

Я обогнул кресло и встал перед Джульет.

– Да, вы своего добились. Начали помогать расчесывать каждого скакуна рано утром, накануне скачек, заплетали им гривы и «полировали» копыта. Вы гордились, когда они появлялись на дорожках.

Она кивнула.

– Да, мы выиграли множество призов за лучшую подготовку.

– Но работа предоставила вам и другой шанс – долго не поить лошадей, чтобы они часами страдали от жажды. Вы уносили из стойл ведра воды в ночь перед скачками и вновь не давали им пить утром. А потом убеждались, что лошадей хорошо напоили прямо перед выездом. И если они не замедляли бег от воды в брюхах, то ее отсутствие в течение суток или чуть меньше тоже помогало снизить скорость.

Джульет вновь опустила голову.

– Вы не сопровождали лошадей, когда их увозили на северные ипподромы, не правда ли? А платили Хью Уокеру, чтобы он удостоверился на месте – лошади не выиграют забег. Но они все равно скакали на севере чуть лучше, поскольку Хью лишь пытался не дать им победить. Они были в отличной форме и могли рассчитывать на второе и третье места, однако ваша маленькая хитрость с водой тормозила их бег. Но на юге некоторые из них и вовсе приходили к финишу последними.

Крис застыл с разинутым ртом и чуть ли не потирал руки в радостном предвкушении сенсации.

– Но почему вы приостанавливали только лошадей лорда Энстона? – задал я новый вопрос. – Да и то не каждый раз во время скачек. Неужели вы делали это из-за нескольких платьев?

– Черт с ними, платьями, они мне совсем не нравятся. – В откровенности Джульет трудно было усомниться. – Я их никогда не надевала и хочу от них избавиться. В гардеробе ни одного свободного дюйма не осталось. Но такова была идея Джорджа. Он любит носить дизайнерские вещи и думает, будто все остальные от них тоже без ума. Джордж всегда покупал мне что-нибудь, заработав немалую прибыль за «остановленных» лошадей. Он крупно наживался на некоторых скачках, иногда тысяч на сто, если не больше. Особенно если мы останавливали фаворитов.

– Мы? – насторожился я. – Кто эти «мы»? Она не удостоила меня ответом.

– Джульет, – обратился к ней я, – мне нужно знать его имя, а не то я позвоню в полицию и не стану сообщать им о вашей помощи. Напротив, назову вас сообщницей убийцы. И уж будьте уверены, они выяснят, кто он такой. У нас есть код его ДНК, а отпечатки его пальцев, наверное, имеются в вашем коттедже на каждой вещи. Его обязательно поймают, это лишь вопрос времени, и вы будете виноваты, если в ближайшие дни он попробует напасть на кого-нибудь еще.

– Меня… меня посадят в тюрьму? – дрожащим голосом осведомилась она.

Я решил, что она прослушала мои слова, и ответил:

– Не исключено. То есть вас непременно посадят, если вы откажетесь сотрудничать со мной. Я предлагаю вам сделку. Готов постараться и предотвратить ваш арест, если вы нам сейчас все расскажете, но твердо обещать не могу. По крайней мере, я добьюсь, что вам не предъявят обвинения в убийстве.

Джульет резко подняла голову.

– Но я никого не убивала.

– А кто же был убийцей? – поинтересовался я.

– Это сделал Питер, – призналась она так тихо, что я с трудом расслышал ее.

– Питер? – переспросил я. – Питер Энстон? – Да.


Внезапно все тайное стало явным. Джульет сбросила непосильную ношу, как будто поглощавшую все ее существо. Крис безмолвно сидел в углу и жадно слушал. Он достал блокнот и принялся поспешно записывать.

Джульет поведала нам массу любопытных фактов.

Она начала с самого начала, то есть с ее первой встречи с Питером Энстоном. Тогда она работала у Билла лишь несколько недель. Было совершенно ясно, что она без памяти влюбилась в Питера. Вскоре они стали любовниками.

– Он сказал, что никто не должен знать о нашей связи и особенно – его отец, – заявила она. – Это было очень волнующе. – Джульет улыбнулась. – Отец Питера, лорд Энстон, – большая шишка и сумел высоко взобраться по социальной лестнице. Я подозревала, что осиротевшая дочь кузнеца не могла считаться подходящей парой для его сына. Неудивительно, что Питер желал сохранить наш роман в тайне. Питер говорил, что если мы сумеем воздействовать на бег лошадей его отца, то дело примет серьезный оборот. И всем будет ясно, что это не розыгрыш и не «приколы». Как-то днем мы сидели на кровати и наблюдали за скачками по телевизору, пытаясь представить себе, что контролируем бегущих лошадей. Совсем как роботов. Включаем кнопку на полную мощность, и они скачут быстрее. Уменьшаем мощность, и они снижают скорость. Или выключаем кнопку, и они падают. В общем-то глупо. Она осеклась.

– Послушайте, – спросила Джульет, – можно мне что-нибудь выпить?

– Вас устроит стакан воды? – предложил я.

– Конечно.

Я отдал ключ Крису, он отпер дверь и направился на кухню за стаканом воды. Джульет молча сидела, ожидая его возвращения, пока я, словно часовой, дежурил у двери. Но, по-моему, ее стремление бежать исчезло. Крис вернулся, я снова запер дверь и сунул ключ себе в карман на случай, если ошибся в ее намерениях.

Джульет сделала пару глотков и села, сложив руки на коленях.

– Продолжайте, – произнес я и тоже устроился на стуле прямо перед ней.

– Помню, я ответила Питеру, что есть один надежный способ контролировать лошадей. Но сказала это просто в шутку, вспомнив рассказ отца о сделках по ставкам в местном магазинчике, когда лошадь притормаживали, обильно напоив ее перед стартом. Он любил повторять, что вода не выявлялась ни в каких тестах на наркотики.

Джульет пригубила еще глоток зловещего напитка.

– Эта мысль страшно воодушевила Питера. Он терпеть не может своего отца. Ненавидит его манеру разговаривать с ним как с ребенком, хотя Питеру уже за тридцать. Да и детство у него было не из счастливых. Лорд Энстон обычно говорит, что мать Питера умерла, но это неправда, то есть сейчас ее и впрямь нет в живых, но она долгие годы не жила с его отцом. И умерла через много лет после ухода от него. Но сначала она развелась с отцом Питера, обвинив его в жестоком обращении с нею и сыном. Я не выношу этого лорда.

– Когда вы начали мошенничать на скачках? – перебил ее я.

– Спустя несколько месяцев после знакомства с Питером, – откликнулась Джульет. – Господи, как же я нервничала в первый раз. Была убеждена – все догадаются, что это сделала я. Но операция прошла легко и без помех. Конюхи всегда выполняли мои указания, и я отправляла их с разными поручениями, а сама тем временем уносила воду. А после кормила лошадей. Как вы знаете, от овса и конских орехов им хочется пить. Так что они пили и за едой, и после нее. Затем я убирала ведро из стойл. Проще и не придумаешь. – Она снова улыбнулась.

Прием был отнюдь не новым, но она, несомненно, гордилась собой и радовалась, что никому не удалось ее разоблачить, по крайней мере до сих пор.

Мне показалось, что она не только жестоко обращалась с лошадьми, но и откровенно издевалась над ними. Джульет была ничем не лучше отца Питера, а пожалуй, и хуже его, – ведь лошади беззащитны и никуда не могут скрыться. Я опять почувствовал, как меня захлестывают волны гнева. И был до глубины души возмущен черствостью Джульет. Как-никак ей доверили уход за лошадьми, а из-за нее они начали регулярно проигрывать на скачках и постепенно теряли спортивную форму.

– Но вскоре все перестало быть игрой, – заметила она. – Питер мечтал контролировать лошадей своего отца. Он ни о чем другом не думал и превратился в какого-то одержимого. Теперь у него появилась над ним власть, и он знал, когда они хорошо поскачут, а когда – плохо.

Хью сказал Кэйт, что махинации на скачках связаны с властью, а не с деньгами.

Джульет болтала без умолку, и, похоже, ничто не могло ее остановить.

– Лорду Энстону нравилось, когда его лошади выступали в Ньюкасле или в Келсо, да и на любых других северных ипподромах. Он часто приезжал в те края на уик-энд. Я ни разу не сопровождала их на север, но Питер требовал, чтобы там обязательно притормаживали лошадей. Особенно если на скачках присутствовал его отец со своими приятелями. Он как будто показывал противникам, где отстала или проиграла та или иная лошадь. И платил Хью Уокеру за их приостановку. Я спорила с Питером, доказывала, что глупо вмешивать в наши дела посторонних, но он твердо стоял на своем. Объяснял, что Хью нужен ему для отправки лошадей на север.

Я принялся размышлять о том, долго ли Джульет работала вслепую, не осознавая, что Питер, по всей вероятности, использовал ее как прикрытие для поездок с лошадьми на юг.

– А затем все разладилось, – призналась она. – Хью Уокер заявил: он боится, что обман скоро обнаружится и его обвинят в мошенничестве на скачках. Он хотел выйти из игры, но Питер пригрозил ему. Сказал, что, если тот не будет делать все, что ему велят, он распишет его «подвиги» и предупредит о них руководство Жокей-клуба.

– Но подобный исход мог ждать и самого Питера? – удивился я.

– Вы прекрасно знаете, что профессиональным жокеям запрещено делать ставки. Однако Питер размещал ставки на других лошадях, участвовавших на скачках, а Хью мошенничал с ними. То есть Питер пользовался этими лошадьми как свидетельствами, способными вывести на след Хью. И таким образом удерживал его. Или, вернее, шантажировал. Если бы Хью отказался выполнять его поручения, Питер тайком передал бы в Жокей-клуб сведения о его махинациях и намекнул бы, где можно найти соответствующие отчеты.

– Почему же сам Хью не обратился в Жокей-клуб и не рассказал о жульнических схемах Питера? – поинтересовался я.

– Когда Хью в свою очередь пригрозил Питеру, тот лишь усмехнулся и заявил, что ему никто не поверит. В Жокей-клубе подумают, будто Хью пытается переложить вину на другого, и, по всей вероятности, дисквалифицируют его. А значит, он навсегда потеряет работу. Не знаю, не берусь судить, могли бы в Жокей-клубе так поступить, но Хью не на шутку испугался.

– На многих ли скачках мошенничал Хью? – задал я новый вопрос.

– Нет, только на восьми или десяти, – ответила она. – Не более того, и все они проходили на севере.

Вот к чему привела его жажда денег, пусть и не слишком больших.

– Но он пожелал выйти из игры сразу после первых двух, – добавила Джульет.

Да, речь шла о совсем небольших деньгах.

– Потом Хью обещал рассказать отцу Питера о наших аферах, если мы не остановимся или, во всяком случае, не прекратим втягивать его в них. Питер рассвирепел и был готов его убить. Я не верила, что он осмелится, но… – Она оборвала себя.

– И тогда Питер убил Хью в Челтенхеме, – произнес я. Джульет кивнула.

– Клянусь вам, в тот день я ничего не знала, но после Питер сообщил мне, что это случилось на розыгрыше Золотого Кубка, когда все следили за скачками с трибун или толпились перед большими экранами рядом с загонами. По его словам, никто не обратил внимания, когда он вышел вместе с Хью передохнуть и немного поболтать.

И попрактиковаться в стрельбе, решил я.

– Полагаю, что шум выстрелов должен был слиться с криками болельщиков в финале скачек, – заключил я. – Но все зависело от малейшей случайности. – Возможно, Питер воспользовался глушителем, мелькнуло у меня в голове.

– Да, я понимаю, – отозвалась она, – но Питер был в отчаянии. Он боялся, что отцу станет известно о его мошенничестве на скачках и тот изменит завещание до того, как откинет копыта.

– С чего бы лорду Энстону «откидывать копыта»? – насторожился я.

– У него рак, – пояснила Джульет. – Разве вы об этом не знали? Рак простаты, и, хотя он усердно лечится, ему ничего не помогает. Питер думает, что он долго не протянет, ну, от силы год. И если старик оставит его без бабла за аферы с лошадьми, он влипнет в дерьмо по самые уши.

«Нет, в конце концов суть была в деньгах. Как обычно».

– А отчего он расправился с Биллом? – осведомился я.

– Питер не так давно пустил слух, будто Билл Бартон причастен к махинациям на скачках.

– Зачем? – не понял я.

– Он считал, что это остудит пыл любителей задавать вопросы и лезть не в свои дела. Нас ни в чем не заподозрят и оставят в покое.

«По-моему, он как раз возбудил подозрения, размахивая красной тряпкой и привлекая к себе ненужное внимание».

– Питер страшно разволновался, когда арестовали Билла, – продолжила Джульет. – И сказал, что если нам не удастся выйти сухими из воды, то нужно будет обвинить в убийстве Хью кого-нибудь еще.

Да, Питера Энстона трудно назвать добрым и великодушным человеком.

– Ему было больно и досадно, когда полиция освободила Билла.

Он заявил: «Значит, они не думают, что он убил Хью».

– Но почему он застрелил Билла? – Мотив преступления по-прежнему оставался мне неясен. – Бартон ничем не заслужил подобной участи.

– Питер желал направить полицию по ложному следу. Внушить ей мысль, будто Билл покончил с собой после убийства Хью. И тогда она перестанет искать истинного убийцу. – Она посмотрела на меня. – И ведь его план уже сработал, но тут появились вы и сунули в эти дела ваш проклятый нос.

– Вы видели, как был убит Билл? – спросил я.

– Нет, не видела! – воскликнула она. – Даже краем глаза. И понятия не имела, что Питер решил его убить. Я – не убийца и не соучастница преступления. Слышите!

Я до сих пор не был уверен, лжет она или говорит правду.

– Что же произошло в ту ночь? – обратился я к Джульет.

– Питер позвонил мне и сообщил, что ему нужно срочно поговорить с Биллом, – ответила она. – Он собирался передать лошадей своего отца другому тренеру.

– Но ведь лошадей и без того передали Эндрю Вудварду, – напомнил я.

– Да, я знаю. Но Питер объяснил мне, что хочет помочь Биллу вернуть их назад.

Последние слова Джульет лишь усугубили мои сомнения.

– Так что же случилось? – повторил я.

– Я попыталась дозвониться до Билла, но его не было дома, – сказала она.

Да, он отправился к Дафне Роджерс, чтобы повидаться с Кэйт и детьми.

– Питер заехал за мной, – продолжила Джульет, – и мы целую вечность ждали у подъездного круга, когда вернется Билл. Наконец его машина притормозила у дома в половине одиннадцатого вечера.

– И что вы сделали? – не отставал я.

– Признаюсь честно, Билл немного растерялся, заметив нас. И полюбопытствовал: «Что вам понадобилось здесь в столь поздний час?» Но он был в хорошем настроении, постоянно шутил и смеялся. Предложил нам выпить и пригласил в свой кабинет. Билл налил себе скотч, а Питер попросил меня пройти на кухню и сварить ему кофе. Он не стал пить ничего крепкого, поскольку был за рулем.

И заблаговременно решил удалить ее с места преступления, догадался я.

– Я ждала на кухне, когда закипит чайник, – рассказала она. – И вдруг раздался громкий хлопок, а потом на кухню прибежал Питер. Он вел себя как сумасшедший, махал руками, вскрикивал и долго не мог успокоиться. Заявил, что сбил с толку полицию. А я спросила его, что он сделал.

Она начала дышать быстро и прерывисто, вспоминая каждую подробность.

– Он не откликнулся и словно не расслышал меня, – с горечью проговорила Джульет. – Питер просто стоял, громко хохотал и повторял, что теперь они все поймут: «Вот оно. доказательство, и пусть попробуют возразить!» Я возвратилась в кабинет и увидела Билла.

Или то, что от него осталось, мысленно уточнил я. Джульет окинула взглядом поблекшее пятно на стене.

– Я не могла поверить, что Питер его убил. – Она обхватила голову руками. – И страшно разозлилась на него. Я не желала смерти Биллу и не имела ничего общего с этим преступлением. Это была не моя идея, и я ни в чем не виновата.

– Почему же вы не пошли в полицию? – осведомился я.

Она вновь воскликнула:

– Я хотела, я хотела! И заявила Питеру, что непременно позвоню в полицию, прямо сейчас. Но он меня припугнул, пообещав расправиться, совсем как с Биллом, если я свяжусь с полицией. Сперва я приняла его слова за шутку, однако он вовсе не шутил и точно с цепи сорвался. Прежде я его не боялась, но в ту ночь дрожала от страха, находясь рядом с ним.

«Не без оснований, – подумал я. – Может быть, это первая унция правды в ее путаном рассказе?» Я отнюдь не был уверен в точности ее описания гибели Билла.

– Питер не объяснил, как он заставил Билла выстрелить себе в рот? – начал допытываться я.

– Он рассказал, что когда навел револьвер и прицелился, Билл обомлел от ужаса, – сообщила она. – Питер обрадовался и стал подробно излагать, как все произойдет, и Билл просто оцепенел. Очевидно, он сидел с раскрытым ртом и трясся в судорогах, когда Питер выстрелил прямо туда.

– А что случилось потом? – задал я очередной вопрос.

– Я металась в панике, но Питер полностью успокоился и оправился от потрясения, – продолжила Джульет. – Не знаю почему, но он то и дело упоминал, что хотел бы выстрелить еще раз и создать впечатление, будто Билл покончил с собой. Он желал выстрелить из окна, но я решила, что это опасно. Ведь в темноте легко попасть в одну из лошадей в конюшнях.

Она явно любила лошадей куда сильнее, чем своего хозяина.

– Я предложила выстрелить в ведро с песком для тушения огня, – призналась она. – И вышла во двор.

Джульет посмотрела на меня почти умоляющим взглядом.

– Понимаю, я не должна была этого делать. И мне очень жаль.

Она прервала себя, расплакалась и повторила:

– Клянусь, я не желала смерти Биллу!

Поверил ли я ей? Да и что значит моя вера? Пусть суд определит, говорила она правду или нет.

– И что же вы сделали? – спросил я.

– Питер уехал домой, а я просидела всю ночь здесь, на кухне. И не знала, как мне поступить. По-прежнему считала, что мне нужно позвонить в полицию, хотя меня беспокоило, что они начнут расспрашивать, почему я оказалась в чужом доме среди ночи и зачем искала Билла. Ну вот, я и дождалась раннего утра, когда обычно приходила на работу, и позвонила им.

Я вспомнил, в каком шоковом состоянии застал Джульет, подъехав в то утро к дому Билла. Несомненно, она довела себя до этого шока, намеренно нагнетая страх и тревогу. И также вспомнил ее вопрос: «Как он мог это сделать?»

Тогда я решил, что она говорила о Билле, но теперь понял – речь шла о Питере.

– Но почему вы избрали Марину своей мишенью? – попробовал разобраться я.

– Питер сказал, что вас все равно не остановишь, а значит, нападать на вас бессмысленно. Он пояснил, что никакое насилие вас не запугает и вы от своего не отступитесь. А я сперва предложила ему убить вас.

«Спасибо, – подумал я. – После такого откровения я не стану особо стараться и добиваться ее освобождения из тюрьмы».

– Почему же он отказался? – полюбопытствовал я.

– Он считал, что это разрушит наши планы. Тогда полиция наверняка догадается, что смерть Билла не была самоубийством.

Добрый старый Питер.

– Он заявил, что путь к вам проходит через вашу подружку.

Да, почти так оно и было.

– Питер не слишком умен, – заметил я.

– Он умнее вас, – возразила она, до последнего сохраняя ему верность.

– Будь он действительно умен, – разъяснил я, – то убил бы вас, прежде чем у вас появилась возможность рассказать мне обо всем.

– Но он меня любит, – упорствовала Джульет. – Он не стал бы от меня избавляться. Или хоть как-нибудь обижать.

Она тоже была не слишком умна.

– Поступайте как хотите, – ответил я, – но на вашем месте я следил бы за каждым его шагом. Да и вообще почаще оглядывайтесь по сторонам. Вы не сможете дать показания против Питера, если будете мертвы.

Она сидела и не сводила с меня глаз. Не знаю, поверила она мне или нет, но я посеял в ее душе семена сомнения.

Кивнув Крису, я дал знак, что ему следует выйти из кабинета вместе со мной. Вынул ключ из кармана и отпер дверь.

Джульет осталась сидеть в кресле и рассматривала свои руки. Интересно, не сожалеет ли она о разговоре с нами? Немного поразмыслив, я вынес в коридор видеокамеру и пленки.

– Я просто не в силах этому поверить! – воскликнул Крис, когда я закрыл за нами дверь. – Как тебе удалось разработать такой план? И что теперь будет?

– Прежде всего ты должен сесть за стол и написать статью, – проговорил я. – Если Джульет предъявят обвинение, ты не сможешь ее опубликовать. Это будет незаконно.

– Ты совершенно прав, черт бы тебя побрал. Что же ты станешь с ней делать?

– Я бы охотно удушил эту сучку, – признался я.

– У тебя не получится, – возразил он. – С твоей-то одной рукой.

Я улыбнулся Крису. Напряжение исчезло.

– Наверное, я передам все это полиции, – заметил я, указав на пленки. – А затем позволю им заняться расследованием.

– И содержание твоих пленок, конечно, сочтут в суде неприемлемым, – предостерег меня он.

– Возможно, но я полагаю, что полиция сможет почерпнуть из моей работы кое-какую информацию о Джульет. Даже если они откажутся от подобной сделки.

– Ладно, не отдавай им пленки, пока мою статью не опубликуют, – предложил он.

– Твоя статья способна оказать давление на суд и повредить ходу следствия, – в свою очередь насторожился я.

– Мне это безразлично, – пожал плечами он. – Я хочу выставить этого ублюдка Питера Энстона на всеобщее обозрение. И также хочу, чтобы его выскочка-папаша скорчился, увидев заголовки на первой странице.

Я тоже хотел этого.

Глава 20

В конце концов Джульет приняла приглашение Криса Бишера переехать на сутки-другие в роскошный отель. Он убедил девушку, что заботится только о ее безопасности. Но мы оба знали, что на самом деле ему нужно было время для написания статьи и ее публикации до того, как полиция или суд сунут нос в наше расследование и остановят его на полном ходу.

Я вернулся в Лондон, собираясь освободить Чарлза от обязанности охранника на Эбури-стрит, и застал его дремлющим на диване.

– Вот какие мы церберы, – произнес я и дернул его за ногу. Эта картина мне совсем не понравилась. – Я-то думал, что оставил вас на посту, а вы, черт побери, уснули в середине дня.

– Что? – пробормотал он, протирая глаза.

– Ладно, не имеет значения.

Однако в доме все было в порядке. Никаких причин для подозрений и скандала. К тому же я предложил ему на ланч бутылку виски. На что еще я мог рассчитывать?

Марина была в спальне и лежала, вытянув ногу, в соответствии с предписаниями врачей. Она смотрела по телевизору дневное игровое шоу. На ее туалетном столике стояла огромная корзина с розовыми и белыми гвоздиками.

– Очаровательные цветы, – заметил я.

– Да, не правда ли? Эту корзину мне прислали коллеги из института, – пояснила она. – Наверное, все организовала Рози.

– А как ты себя чувствуешь? – осведомился я.

– Мне надоело лежать, но в общем терпимо, – откликнулась она. – Ну как, твой план сработал?

– Да, – воодушевился я и подробно рассказал ей о моей «непринужденной беседе» с Джульет.

– Итак, в меня стрелял Питер Энстон, – подытожила она.

– Да, полагаю, что это был он. Если только не поручил проведение «операции» кому-то другому, но вряд ли. Совсем на него не похоже.

– И где же сейчас прячется эта скотина? – спросила она.

– По информации «Рэйсинг Пост», он был в Шотландии и сегодня днем участвовал в скачках в Келсо. Вот почему мне так не терпелось поговорить с Джульет, пока его еще нет на месте. Не знаю, куда он поедет оттуда. Но, по-моему, у него есть квартира в Лондоне.

– Я не желаю, чтобы он сюда явился, – поежилась Марина.

– Он не пройдет контроль охраны в аэропорту, даже если осмелится прилететь, – заявил я. – И больше я не оставлю тебя одну.

– Сид! – окликнул меня Чарлз из коридора и просунул голову в приоткрытую дверь. – Если у вас полный порядок, то, думаю, мне пора вернуться в клуб.

Я только что рассердился на него и теперь чувствовал себя виноватым.

– Разумеется, Чарлз, – согласился я. – Огромное вам спасибо за этот визит. За то, что вы целый день провели с Мариной.

– Хм-м, – хмыкнул Чарлз. Он был обижен и не слишком смягчился от моих слов. – Тогда до встречи.

Его голова на мгновение исчезла, но затем он снова открыл дверь.

– Я забыл, – добавил он. – Дженни просила меня выяснить у вас, Марина, сможете ли вы позавтракать с ней завтра. Если да, то она заедет за вами в половине первого и отвезет в своей машине.

– Не знаю, – усомнился я. Меня в равной мере беспокоила реакция виновных и жертв на статью в завтрашнем номере «Памп».

– С удовольствием, – обрадовалась Марина. – Со мной все будет хорошо. Не волнуйся, Сид.

– О'кей, – подчинился я. – Но я намерен организовать для тебя особую охрану, и этот охранник отправится вместе с вами. Прошу тебя, не возражай. Он будет тихо сидеть в углу ресторана и ничем тебя не потревожит. А вот я смогу спокойно вздохнуть.

– Ладно, – ответила Марина. – Чарлз, передайте Дженни, что я буду ждать ее завтра в половине первого.

– Есть, – отрапортовал Чарлз и опять скрылся.

Я пошел провожать его, чтобы окончательно помириться и исцелить его ущемленную гордость.

– Простите, – извинился я. – Мне нельзя было так злиться, обнаружив вас спящим.

– Нет, ничего, все нормально. Это мне должно быть стыдно, – улыбнулся он. – Во время Первой мировой войны солдат британской армии сурово наказывали, если они засыпали на посту.

– Ну, это уже крайность, – успокоительно произнес я.

– Ни в коей мере. Один задремавший часовой мог проспать внезапную атаку, способную погубить сотни солдат и офицеров.

– К счастью, ничего подобного здесь не произошло.

Мы обменялись дружескими рукопожатиями, и я подвел его к лифту.

– Я забегу завтра после ланча и погляжу, как возвращаются девочки, – пообещал он.

– Это было бы отлично, – поддержал его я. – Но не забывайте об осторожности. Извержение Везувия – ничто в сравнении с событиями завтрашнего дня, когда выйдет свежий номер «Памп». Не приближайтесь к кипящей лаве. Это может быть очень опасно.

– Да, я буду осторожен, – подтвердил он. – Как-никак я получил за свою жизнь слишком много расплавленного металла.

Он был младшим офицером на броненосце «Аметист» во время столкновения на Янцзы.

Я решил, что при всей моей любви к Чарлзу больше не доверю охрану ее безопасности семидесятилетнему отставному адмиралу с пристрастием к чистому виски. И позвонил в агентство телохранителей, спросив, не могут ли они мне помочь.

– Естественно, мистер Холли, – ответили мне. – Мы охотно предоставим охрану для мисс Марины ван дер Меер. Наш охранник явится завтра в восемь утра и выполнит любые ваши распоряжения.

– Прекрасно, – отозвался я и продиктовал им свой адрес.

Повесив трубку, я сообразил, что мне следовало бы попросить их прислать телохранителя прямо сейчас. Можно представить себе, какая шумиха поднимется после выхода в свет номера «Памп» с его красноречивыми заголовками. Привычное выражение «ткнуть палкой в осиное гнездо» совершенно не годилось для описания будущей сенсации. Я поежился. Но отступать было слишком поздно.

Экземпляры завтрашней газеты привезут сегодня вечером на угол Викторижтейшн. Я проверил время. До этого оставалось еще пять часов.

Большую часть вечера я копировал видеопленки с записями моей «непринужденной беседы» с Джульет. Одну копию я успел сделать у Кэйт, воспользовавшись ее видеомагнитофоном в гостиной. Крис забрал ее с собой. Он был твердо уверен, что без пленки юристы из «Памп» не позволят ему написать об Энстонах ни слова.

– Это ты во всем виноват, – упрекнул меня он.

– Каким образом?

– Помнишь, когда газета набросилась на тебя в последний раз? Ну, ты знаешь, несколько лет назад.

Я кивнул. Как я мог забыть.

– Так вот, теперь ничего подобного не случится. Разве что пленка попадет к адвокатам-клеветникам, а с ними разговор довольно жесткий, особенно после того, как ты нас тогда распотрошил.

Я их не «потрошил», и они легко выбрались из поставленной мною ловушки.

Я изготовил новые шесть копий на видео, чередуя эту работу с уходом за Мариной и уборкой квартиры. На обед я подогрел в микроволновке копченую семгу, и мы с Мариной закусили ею, сидя у телевизора с подносами на коленях.

Марина съела лишь половину порции. Она не могла оторваться от просмотра пленки, и ее волнение ощутимо нарастало.

– Едва ли мне захочется встретиться с этим Питером, – заявила она.

– Ты с ним уже встречалась, – напомнил я. – Он был в кожаном костюме мотоциклиста.

– А, да. Значит, это был он. – Она потерла колено.

Зазвонил мой мобильник. Я услышал голос Криса Бишера.

– Все улажено! – объявил он. – Статью поместят на первой странице. И вообще они мне очень многое позволили.

Он был возбужден до предела.

– Превосходно, – откликнулся я. – Ты хорошо поработал.

Прошло семь часов с тех пор, как мы покинули Ламбурн.

– Где Джульет? – поинтересовался я.

– Заперлась в номере отеля «Доннингтон Валли», – сказал он. – Пыталась позвонить на мой мобильный по меньшей мере пятнадцать раз, но я не отвечал. Она оставила сообщение, предупредив, что не желает видеть свое имя в статье. Поздновато спохватилась! – Он засмеялся. – Если она хотела удалить его с пленки, то должна была заявить об этом в самом начале, а не после вашей беседы.

– Она останется в отеле? – спросил я.

– А что бы ты сделал на ее месте? – удивился он. – Вряд ли она вернется к себе. По-моему, молодой Питер не обрадуется, увидев ее утром. Могу даже поручиться. Будь я в ее туфлях, то сидел бы в отеле и никуда не высовывался.

«В ее туфлях от Джимми Чу, – подумал я. – Молодой мистер Джордж тоже не придет в восторг, встретившись с ней».

– Ну ладно, – произнес я. – Теперь я знаю, что историю завтра напечатают в газете. И у меня есть другие кассеты, которые я отправлю по новым адресам.

– Да, – воспринял мою информацию Крис. – И… спасибо тебе, Сид. Наверное, я должен тебе пинту.

– И не одну, а несколько, старый хрыч.

Он засмеялся и отключился. В сущности, он был неплохой малый, но я и впредь не стал бы делиться с ним своими тайнами. Если только не желал бы прочесть о них в газете.

Какое-то время я упаковывал шесть видеокассет в широкие белые плотные конверты, а затем направился к Виктория-стейшн ждать газет. Убедился, что дверь прочно заперта, и попросил Марину не открывать ее ни при каких обстоятельствах, даже если кто-нибудь закричит, что в доме пожар.

В десять минут двенадцатого я заметил, как из фургона вытащили тюк с экземплярами «Памп». Его перевязали бечевкой, однако заголовок был ясно виден.

«УБИЙЦА» – прочел я крупную подпись под большой фотографией улыбающегося Питера Энстона. Художественный редактор явно обладал чувством юмора. Он выбрал старый снимок Питера в галстуке-бабочке и бархатном жакете для званого обеда, когда тот получал приз лучшего молодого наездника-любителя на ежегодном торжественном обеде с раздачей скаковых наград.

Я нетерпеливо ждал, когда команда продавцов перережет веревки и уложит газеты на полку. А купив целых семь экземпляров и заплатив за них, остановился и внезапно почувствовал себя страшно уязвимым. От напряжения и страха у меня поднялись волосы на затылке.

Я повернулся, огляделся по сторонам и, конечно, никого не обнаружил. Лишь несколько запоздалых гуляк нетвердой походкой брели к вагонам, чтобы добраться домой.

Осторожно держа газеты под мышкой, я вернулся к себе в квартиру. Увидел, что с ней все в порядке и никаких следов пожара нет. Вошел и запер за собой дверь. Марина и я уселись в разных концах дивана, и каждый из нас принялся читать свой экземпляр «Памп».

Крис Бишер проделал огромную работу. В статью вошло все. Рассказ Джульет постоянно и помногу цитировался – слово в слово, текст перемежался фотографиями Хью Уокера и Билла Бартона. Я также заметил по одному снимку Джонни Энстона и Джорджа Логиса. И был доволен, что в этот раз «Памп» обошлась без моей «дежурной» фотографии. Более того, мое имя в статье почти не упоминалось. Только как партнера девушки, в которую стреляли на лондонской улице.

Да, это была мастерская, тщательная работа с комментариями в соответствующем разделе. В них критиковался Энстон-старший, произведший на свет такое чудовище.

Я еще укладывал страницы «Памп» в плотные конверты, когда за пятнадцать минут до полуночи у двери кухни зажужжал звонок домофона. Консьерж-охранник в холле проинформировал, что вызванный мною на поздний вечер курьер прибыл и ждет в подъезде.

Я спустился в лифте, захватив с собой пять конвертов. И был немного ошарашен, увидев в холле мотоциклиста в черном кожаном костюме и шлеме, закрывавшем лицо. Но он оказался обычным курьером, а не стрелком. Взял у меня конверты и заверил, что развезет их за ночь.

– Первые три можно доставить в любое время, когда вам угодно, – пояснил я. – Четвертый должен попасть к адресату после пяти утра, и вы, наверное, застанете его во дворе кормящим скот. А пятый отвезите последним, когда будете возвращаться.

– Хорошо. – Из-за шлема его голос звучал нечетко, но он, кажется, решил не задерживаться. Уложил конверты в сумку и закинул ее себе на спину.

– Смотрите не засните в дороге и не свалитесь с мотоцикла, – шутливо предостерег его я.

– Нет, этого не случится, – пробормотал он и удалился.

Интересно, каким станет его маршрут. Очевидно, сперва – Нью-Скотланд-Ярд, где он вручит конверт детективу-суперинтенданту Олдриджу, затем поедет в Теймз Валли в Оксфордшире и подбросит другой инспектору Джонсону. Спустится вниз по дороге в Челтенхем и передаст третий моему приятелю, г