загрузка...

Черная Книга Арды (fb2)

- Черная Книга Арды (а.с. Черная Книга Арды-1) (и.с. Знак Единорога) 1.79 Мб, 596с. (скачать fb2) - Наталья Эдуардовна Васильева

Настройки текста:



Наталья Васильева, Наталья Некрасова Черная Книга Арды

С благодарностью -

Ирине Шрейнер, Сергею Стучкову,

Тимуру Тазетдинову и всем тем, кто мне помогал

РАЗГОВОР-I: ВЕЧЕР

…Темно. И тихо.

Но ни тьма, ни тишина не несут тревоги или угрозы. Просто, спокойно и буднично — свет не зажгли, вот и темно…

А вот уже и не темно. Чья-то рука зажгла свечу, и на кончике фитиля парит язычок пламени. В круге света, впрочем, оказывается немногое: сама свеча, поставленная прямо на стол безо всякого подсвечника, просто в застывшую лужицу воска; поверхность стола — темное, затертое дерево, кое-где в царапинах и щербинках… Старый стол. Ну и что же? Бывает. Блики света скользят по спинкам двух стульев, тоже старых, деревянных. И это бывает… Эка невидаль! Стоило ли ради такого зрелища зажигать свечу?

А вот человека, который ее зажег, становится видно далеко не сразу. Точнее, его не видно вообще, только слышны где-то в темноте спокойные шаги. Ближе. Ближе. Пламя чуть вздрагивает любопытно, и свет быстро скользит по рукам человека — по книге, в его руках… Книга ложится на стол, и отблески быстро обегают название:


Черная Книга Арды


Тихо — только потрескивает иногда свечной фитиль. Свеча на столе, книга рядом со свечой, человек у стола — листает книгу, читает ли, нет — не поймешь. Наверное, все-таки нет — слишком быстро перелистывает страницы. Слишком быстро — и свет скользит летящим взглядом по буквам, по строкам, между строк…

Но вот пламя вздрагивает, клонясь к свече, от мимолетной горячей ласки к столу стекает несколько быстро стынущих капель, вслед за огнем вздрагивает темнота, на миг отступая и впуская еще один луч слабого рассеянного света. Кажется, вот-вот что-то изменится — но тихий стук закрывающейся двери расставляет все по местам: просто в комнату вошел еще один человек. И снова — стол, свеча, книга… Больше ничего не видно. Всеостальное — драпировка на стене (или занавешенное окно?), угол шкафа, узор мозаики, а может, ковра на полу — опять тонет в темноте.

Человек у стола закрывает книгу. Гость подходит и садится на второй стул. Берет книгу, открывает наудачу, прочитывает несколько строк…

— И все-таки что это? Хроника? — спрашивает он.

— Не совсем, — отвечает его Собеседник и повторяет задумчиво: — Не совсем…

ИЗНАЧАЛЬНЫЕ: Обретение имени

Предначальная Эпоха


«Был Эру, Единый, которого в Арде называют Илуватаром, Отцом Всего Сущего; и первыми создал он Айнур, Божественных, что были порождением мысли его, и были они с ним прежде, чем было создано что-либо иное. И говорил он с ними, и давал им темы музыки, и пели они перед ним, и радовался он. Но долго пели они поодиночке или немногие — вместе, в то время как прочие внимали, ибо каждый из них постиг лишь ту часть разума Илуватара, которой был рожден, и медленно росло в них понимание собратьев своих. И все же чем больше слушали они, тем больше постигали, и увеличивались согласие и гармония в музыке их…»

Так говорит эльфийское предание «Айнулиндалэ».


…Он.

Суть, Сущее, Свет.

Я понимаю теперь, кем мы были для него. Мы, Изначальные.

Началом был — Он.

Он был — Исток, Пробуждение, Творение.

Мы были… нет, не орудиями Его: мы были нужны Ему, чтобы ощущать вкус, осязать, видеть, вдыхать, осознавать мир. Один мир: тот, для которого мы сами плели и пели гобелен Судьбы в Великой Музыке Айнулиндалэ. Но это я тоже понял потом.

Зачем Он дал нам возможность стать иными? Я не знаю. Может быть, Ему тоже было одиноко в Его светлой пустоте. Может быть, Он не предвидел, чем обернется для нас этот нежданный Его дар. Может быть, пустота, которую предстояло заполнить Его творениям, наполняла Его тем же нетерпением, каким после она стала жечь меня. Может быть, Его слишком захватило высшее наслаждение Творения — я знаю, что это: пьянящее счастье, полет, осознание своей силы…

Может быть, Он просто совершил ошибку — если, конечно, Он способен ошибаться.

Он создал нас по своему образу и подобию.

Может быть, Он и сам забыл потом об этом даре — если, конечно. Он может забывать.

Может быть, Он вспомнил, когда увидел — меня.

Может быть…

Я не знаю.

Он был — Начало.

Я был — первым из Изначальных. Его глазами.

Глазами, которым нельзя указать, куда смотреть и что видеть. Нельзя сказать: ты будешь видеть только эту звезду изо всех звезд небесных, только этот лист в кроне дерева.

Но я должен был исполнять свое предназначение: иначе Он не мыслил моего бытия. Иначе не могло быть. Я должен был стать Очами Света, ибо Он есть Свет.

И Он нарек мне имя, как после нарекал имена другим Изначальным.

Он назвал меня — Алкар.


…Имя — не просто сплетение звуков. Это — ты, твое я. А он, не похожий на других, лишен даже этого. Алкар, Лучезарный. Имя — часть его силы, его сути — отняли. Дали — другое. Кто сделал это? Зачем? Алкар. Алкар. Чужое, холодное. Мертвое.

Айнур ощущают имя частью себя, своим я-есть. Алкар повторяет их имена, и лица Айнур на миг становятся определенными. Это радость — слышать, как тебя окликают музыкальной фразой, ставшей выражением твоей сути. Глубокий пурпурно-фиолетовый аккорд: Намо, Серебряная струна, горьковатый жемчужный свет: Ниенна. Прохладно мерцающее серебристо-зеленое эхо: Ирмо. Беззвучный шорох, тихий вздох в голубоватом халцедоновом тумане: Эстэ. Медный и золотой приглушенный звон: Ауле. Зеленое и золотое, трепет новой жизни: Йаванна.

Эти — ближе всех, чем-то похожие и — иные. А его имя лишено цвета и живого звука. Алкар. Ал-кар. Мертвый сверкающий камень. Невыносимая мука — слышать, но иного имени не дано. Он — чужой. Чуждый. Иной. Он. Кто — он? Алкар. Стук падающих на стекло драгоценных камней. Алкар, Око Света. Алкар, Лучезарный. Алкар, Лишенный Имени.

А там, за пределами обители Единого — Пустота и вечный мрак. Так Он сказал, всеведущий Единый Творец. И в душе Айну — пустота. Не лучше ли уйти туда, в Ничто, составляющее его суть, чтобы не видеть светлой радости Айнур, чтобы не слышать этого имени — Алкар… Чужой. Иной. Одиночество и отчужденность: первые дары бытия. Лучше — не-быть, вернуться в Ничто, навсегда покинуть чертоги Эру…

…темнота обрушилась на него мягким оглушающим беззвучием. Значит, это и есть — Ничто? Но почему так тяжело сделать шаг вперед — словно огромная ладонь упирается в грудь, отталкивает… Если он, Алкар — часть Ничто, почему же и пустота не принимает его? Неужели — снова чужой?..

Тогда он рванулся вперед с силой отчаяния сквозь упругую стену и внезапно увидел.

Разве здесь, во мраке, можно — видеть? - успел подумать он. — И звуков нет в пустоте — почему я слышу? Что это?.. Музыка… слово… имя…

Мелькор.

Мое имя. Я. Это — я. Я помню. Знаю. Мелькор. Я. Это — мое я-есть. Бытие. Жизнь. Ясное пламя. Полет. Радость. Это — я…

И все-таки даже это показалось незначительным перед способностью видеть. Он не знал, что это, но слова рвались с его губ, и тогда он сказал: Ахэ, Тьма.

Ясные искры во тьме — что это? Аэ, Свет… Гэле, Звезда… Свет — только во Тьме… откуда я знаю это?.. Я знал всегда… Он протянул руки к звездам и — услышал. Это звезды поют? — он знал эту музыку, он слышал ее отголоски в мелодиях Айнур… Он понял это и рассмеялся — тихо, словно боясь, что Музыка умолкнет; но она звучала все яснее и увереннее, и его я было частью Музыки. Он становился Песнью Миров, он летел во Тьме среди бесчисленных звезд, называя их по именам, — и они откликались ему. Тогда он сказал: это Эа, Мироздание…


…Я ушел.

Я увидел.

Я вернулся, чтобы виденное мной увидели и другие. Тогда это казалось мне откровением — бессчетные звезды Эа, бесчисленные миры — россыпь цветного жемчуга в ладонях Тьмы…

Он знал и видел все это. Знал всегда. Как всегда знал и я. Но нам Он назначил видеть, ощущать, осязать только один мир: Мир Сущий, сотворенный Им. Может быть, все остальное казалось Ему неважным, может быть, Он устал от множества чужих — или созданных Им самим миров, если, конечно, Он может уставать. Так Мастер, предчувствующий замысел нового своего творения, отрешается от мира вовне, живет только тем, что должно родиться под его руками.

Но Он дал нам свободу быть собой, изменять себя, становиться иными.

А я был Его глазами. Глазами, которым нельзя запретить видеть мир, сущий вовне.

Я, Мелькор…

Восставший.


…Айну Мелькор вернулся в чертоги Эру: изумленно встретили его собратья, ибо увидели, что иным стал облик его; и был он среди прочих Айнур, как дерзкий юноша в кругу детей. Ныне не в одеяния из переливчатого света — в одежды Тьмы был облачен он, и ночь Эа мантией легла на плечи его. Он был словно озарен изнутри трепетным мерцанием, облик его был неуловимо изменчивым — и все же определенным; взгляд — твердый и ясный, глаза светлы, как звезды. И, представ перед Эру, так говорил он:

Ныне видел я бесчисленные звезды — Свет во Тьмеи множество миров. Ты говорил — вне светлой обители Твоей лишь пустота и вечный мрак. Я же видел свет, и это — Свет. Скажи, как теперь понять слова Твои? Или Ты хотел, чтобы мы увидели сами и услышали Песнь Миров? Наверно, каждый сам должен прийти к пониманию…

И ответил ему Эру Илуватар:

Я рек вам истину: только во Мне — начало и конец всего сущего и Неугасимый Огонь Бытия.

Я знаю, сказал Айну Мелькор, я понял: Эрэ — Пламя!

Ты не ведаешь, что говоришь, молвил Эру. Ибо нет ничего, кроме Меня и Айнур, рожденных мыслью Моей. Твое же видение — лишь тень Моих замыслов, отголосок музыки, еще не созданной…

Но я видел. Я услышал Песнь Мироздания. Быть может, Отец, ты никогда не покидал Своих Чертогов? Тогда, если пожелаешь, я стану Твоими глазами. Я расскажу Тебе о мирах…

Ты неразумен. Рожденный мыслью Моей. Замысел ведом только Мне; и ты — часть его. Как части не дано постичь целое, так и тебе открыто лишь то, для чего Я предназначил тебя.

В недоумении ушел Айну Мелькор от Престола Единого; тесно было ему в Чертогах Эру, и вновь покинул он обитель Илуватара. Так начались его странствия в Эа; и все меньше мысли его походили на мысли прочих Айнур…


…Я ушел снова.

И вернулся.

Я уходил и возвращался снова и снова, потому что не умел еще — без того, чтобы чувствовать себя Единым. Веемы, Изначальные, были Единым. Началом был — Он. Мы были единой плотью, которая не сможет жить, если разъять ее члены. Мы были нотами Музыки, которая смолкнет, распавшись на звуки. Мы еще не умели быть без этого.

Но я учился быть цельным. Я хотел стать Музыкой.

Не понимая этого, я сам обрекал себя на то, чтобы остаться в одиночестве.

Он вложил в нас жажду творить. Я не знаю, зачем Он это сделал: может быть, Он просто не умел иначе — ведь все мы были рождены мыслью Творца… И Замысел Его вызревал, как плод; когда же плод созрел, Он дал нам Песнь. Мы стали голосами этой Песни, нитями гобелена судеб для нового бытия, которое творил — Он.

Новая грань понимания: для этого Он создал нас. Мы должны были зазвучать инструментами в Его Музыке — нами Он ощущал ее, как ощущал потом и Мир Сотворенный. Он не видел в нас иного.

Но я уже был иным.

Нас было четырнадцать — тех, кто слился в Песне Мира, кто вел ее.

Нет, не так: нас было — тринадцать и один.

И этим одним был я.

Отступник.

Восставший в Мощи.

Я не знал, что в Его Замысле этого не было. Мы должны были творить Песнь по мыслям Его — а я изменял Песнь, и Изменение рождало в узоре гобелена-мира новое, непредсказанное, непредреченное. И рождался из хаоса звуков — мир-Песнь, бывший Его — их — моим миром; мое Изменение касалось музыки, творимой Братьями и Сестрами, оно создавало иной мир, не тот, что был задуман Им, но я не знал этого. И было: мы достигли единения, и две темы — та, что дал Он, и та, что была рождена моей душой, — сплелись, перекликаясь, но не сливаясь воедино, кроме лишь самых возвышенных прекраснейших нот… Мы творили Красоту, творили Дом и Тех, кто будет жить в Доме, и то, что украсит Дом; и единение наше звалось — Любовью, Жизнью, Миром Сущим, с которым отныне мы были связаны неразрывно — связаны нитями того гобелена-Песни, который ткали сами.

Мы, четырнадцать, становились Единым.

Нет. Тринадцать — и один.

Тогда я еще не понимал этого…


…И было так: созвал Эру всех Айнур, и зазвучала перед ними Музыка, прекраснее которой не было еще сотворено в Чертогах. И рек Эру: Ныне хочу Я, чтобы, украсив тему Мою по силам и мыслям каждого, создали вы Великую Музыку. Я же буду внимать вам и радоваться той красоте, которую породит музыка сия.

…а ему казалось — чего-то недостает в совершенной красоте Музыки; он видел в ней лишь Вечность, Неизменность и Покой. Тогда он шагнул в рождающуюся Песнь, изменяя ее, и новая Музыка Творения встала перед глазами Айнур странными, прекрасными и тревожащими образами.

…глубокий многоголосый аккорд — каменная чаша, наполненная терпким рубиновым вином вибрирующих струнных нот, — зеркала, отражающие звезды, — лестницы, уводящие ввысь, — взметнувшиеся в небо острые ноты шпилей, созвучие сумрачных башен…

Как смутно-тревожащий дурманящий туман рождается над озерами, как мерцающими каплями плачет высокое ночное небо — и тянутся к печальным звездам деревья — руки земли… Вкуси от плодов Кемен — ты познаешь мудрость бытия. Омой лицо живой водой лесного ручья — ты прозреешь…

Чей танец в небе — неведомые знаки… темное серебро — крылья ветра… откуда эта музыка?

Кто это?

Еще неясные призрачные фигуры: только — тонкие летящие руки, только — сияющие глаза… Явились — и исчезли; и смутная, неясная тоска шевельнулась в душе…


…Я нарушил Его Замысел, не зная этого. Моя Песнь была чужой в согласном хоре Изначальных; Он знал исток этой Песни, но Его Музыка должна была звучать по-другому, начало ее должно было быть только в Нем.

Ты — это Я, сказал Он; часть Меня, нить в ткани, нота в Музыке. Ты не можешь изменять Песнь, сказал Он: изменяя ее, ты изменяешь Меня…

Он был удивлен. Он не понимал.

Мы не понимали друг друга.

Он был Замыслом; я стал изменением Замысла.

Он был Покоем; я стал Пламенем.

Он был Вечностью; я стал Временем.

И мне казалось — так должно быть.

Потом я понял, что ошибался.

Но это — потом…


…И поднималась Песнь горько-соленой волной, и полынные искры вспыхивали на гребне ее — над золото-зелеными густыми волнами музыки Эру летела она ледяным обжигающим ветром и вспарывала, как клинок, блестящую, переливающуюся мягкими струнными аккордами глуховатую неизменность. И вот — гаснет музыка Единого, и только прекрасный и безумный голос одинокой скрипки эхом отдается в Чертогах: Время рождается из Безвременья, огнем вечного Движения пульсирует сердце неведомого…


…Мы спорили, Начало и Изначальный. Мне казалось — мы ищем единения, мы стремимся постичь друг друга: я не понимал, что Он борется со мной, пытаясь сделать меня тем, для чего я был предназначен.

Его глазами, которые должны видеть только то, что хочет Он.


…Мелодия Эру, изысканно-красивая и нежная, оттененная легкой печалью, струилась пред глазами Айнур шелковистой аквамариновой прозрачностью арф: медленно текущие меж пальцев капли драгоценных камней.

Но музыка Мелькора также достигла единства в себе: тяжелая черная бронза, острая вороненая сталь и светлое серебро, мерцание темных аметистов, горьковатый глубокий поток реки-Времени… Печаль и радость, хмельное вино Творения, осознание Бытия — биение сердца связывало воедино тысячи несхожих странных мелодий, и таяло сияние Чертогов, и тысячами глаз смотрела на Творящих — Тьма…

…Смотри: перед тобой Путь — льдистый светлый клинок-луч; ступи на него — Врата открыты, ты свободен — словно огромные крылья за спиной. Это конец, — это начало — это неведомый дар… Это — Вечность смотрит тебе в лицо аметистовыми глазами сфинкса…

Смотри, как свет рождается во Тьме, прорастает из Тьмы, как из мерцающих капель-зерен тянутся тонкими, слабыми еще ростками странные мелодии жизни…

Смотри, как Тьма протягивает руку Свету: они не враждуют, они — две половины, две части целого: это — звезды, это — миры, это — Бытие, это — Эа…

Смотри своими глазами: это — Пламя, это вечный огонь Движения, это — начинает отсчет Время; это — жизнь…

И две темы сплелись, но не смешались, дополняя друг друга, но не сливаясь воедино; но в тот миг одним аккордом — глубже Бездны, выше Свода Небесного, пронзительным, как свет ока Илуватара, — оборвалась Музыка.


…И когда Он оборвал нити нашей Песни, я все еще не понимал, что происходит.

Мне суждено было понять это только в Мире Сущем, куда пришли мы, четырнадцать Изначальных.

Нет. Тринадцать, призванных воплотить Замысел, те, кем Он ощущал мир, — и один, изменяющий Замысел.

Этим одним стал я.

Я видел гобелен мира. Они — полотно, на котором еще предстояло выткать узор.

Мне казалось — это постижение. Они знали, что это борьба.

Они оставались частью Единого, частью Его Музыки.

Я стал Единым и Песнью.

Стал тем, кем хотел стать.

Вопреки Замыслу.

Вопреки Его воле.

Я не знал этого. Пока еще не знал…


…И рек Илуватар:

Велико могущество Айнур, и сильнейший из них Мелькор, но пусть знает он и все Айнур: Я — Илуватар; то, что было музыкой вашей, ныне покажу Я вам, дабы узрели вы то, что сотворили. И ты, Мелькор, увидишь, что нет темы, которая не имела бы абсолютного начала во Мне, и никто не может изменить музыку против воли Моей. Ибо тот, кто попытается сделать это, будет лишь орудием Моим, с помощью которого создам Я вещи более прекрасные, чем мог он представить себе.

И узрели Айнур новый мир; и история мира разворачивалась перед ними подобно свитку. Тогда вновь сказал Илуватар:

Воззрите — вот Музыка ваша. Здесь каждый из вас найдет вплетенное в ткань Моего Замысла воплощение своих мыслей. И может показаться, что многое создано и добавлено к Замыслу вами самими. И ты, Мелькор, найдешь в этом воплощение всех своих тайных мыслей и поймешь, что они — лишь часть целого и подчинены славе его.

Но угасло видение, и стало так потому, что Илуватар оборвал Музыку. И смутились Айнур; но Илуватар воззвал к ним и рек им: Вижу Я желание ваше, чтобы дал Я музыке вашей бытие, как дал Я бытие вам. Потому скажу Я ныне: Эа! Да будет! И пошлю Я в пустоту Неугасимый Огонь, чтобы горел он в сердце мира, и станет мир. И те, что пожелают этого, смогут вступить в него.

Первым из четырнадцати, избравших путь Валар, Могуществ Арды, был Мелькор, сильнейший из них. Тогда так сказал Илуватар: Ныне будет власть ваша ограничена пределами Арды, пока не будет мир этот завершен полностью. Да станет так: отныне вы — жизнь этого мира, а он — ваша жизнь.

И говорили после Валар: такова необходимость любви их к миру, что не могут они покинуть пределы его.

Так повествует «Айнулиндалэ».


Он был Началом. Мы были Изначальными.

Он дал нам свободу быть собой, изменять себя, становиться иными.

Он вложил в нас жажду творить.

Наверно, потому, что не умел по-другому.

Мои Братья и Сестры стали Его чувствами — хотя никто из Воплощенных не сказал бы о них так: они стали Воздухом, Водой и Землей, Камнем, Металлом и Огнем, Памятью, Законом и Исцелением. Они были Силами Мира.

Я был всеми ими.

Так не должно было быть.

И так было.

Я еще не знал этого.

Изменяясь сам, я изменял их.

Тогда пришла Та, которой был открыт Замысел, Та, что стала Его новыми глазами: Воплощенные звали ее Вардой Элберет, Звездной Королевой Мира.

И пришел Тот, кто уничтожал противоречившее Замыслу: Воплощенные звали его — Ороме Алдарон, Великий Охотник…


…Казалось, здесь нет ничего, кроме клубов темного пара и беснующегося пламени. Только иссиня-белые молнии хлещут из хаоса облаков, бьют в море темного огня. И почти невозможно угадать, каким станет этот юный яростный мир. Потому и прочие Валар медлят вступить в него: буйство стихий слишком не похоже на то, что открылось им в Видении Мира.

Он радовался, ощущая силу пробуждающегося мира; неведомые огненные знаки обретали для него смысл, складываясь в слова мудрости бытия, он чувствовал Песнь, рождающуюся из хаоса звуков… Но тысячи мелодий, тысячи тем станут музыкой, лишь связанные единым ритмом. Тысячи тем, тысячи путей: не ему сейчас решать, каким будет путь мира, каким будет лик его. Он слушал, постигая огненную песнь мира, сливаясь с ним. Он был — пламенное сердце мира, он был — горы, столбами огня рвущиеся в небо, он был — тяжелая пелена туч и ослепительные изломы молний, он был — стремительный черный ветер… Он слышал мир, он был миром, новой мелодией, вплетающейся в вечную Песнь Эа. И биение его сердца стало той основой, что помогала миру обрести себя.

Медленно успокаивалось буйство стихий, и вот — он стоит уже на вершине горы в одеждах из темного пламени, с огненными крыльями за спиной — словно воплощенная душа мира: венец из молний на челе его, и черный ветер — волосы его. Он поднимает руки к небу, и внезапно наступает оглушительная тишина: рвется плотная облачная пелена, и вспыхивает над его головой — Звезда. И звучит Музыка, и светлой горечью вплетается в нее голос Звезды…

Отныне так будет всегда: нет ему жизни без этого мира, нет жизни миру без него.


…И тогда я сказал: я даю тебе имя, пламенное сердце. Я нарекаю тебя — Арта, Земля. И наши сердца стали — одно: мое сердце — и сердце Арты.

Должно быть, Он предвидел это, когда говорил нам, что наши судьбы до конца времен связаны с судьбой мира — как и судьбы Воплощенных.

Но я еще не знал этого.

И те, что были сотворены мной, — дети моего Замысла, непредсказанные, Свободные — Смертные — были вольны выбирать любой из бесчисленных путей Эа. Единственные из Воплощенных.

Тогда я еще не понимал, почему сделал это…

РАЗГОВОР-II

… — Вы хотите сказать, что это Мелькор создал людей ?— Гость спокоен и вежлив, однако по голосу слышно, что он несколько ошарашен.

— Именно. Смотрите сами: в Третьей Теме, с которой приходят в мир Дети, тема Илуватара и тема Мелькора сплетаются, но не сливаются воедино, как судьбы Элдар и Атани. Да и сама Третья Тема не возникла бы, не будь «диссонанса» Мелькора: какой же мир хотел создать Эру? Мир без разумных существ?

— Сомнительно. Говорится, что Дети Единого были созданы Им одним, и никто из Айнур не имел части в их творении.

— По некоторым текстам — «ни даже Мелькор».

— Хорошо; ни даже Мелькор, — смутное движение в темноте, вздрагивает огонек свечи — наверное, Гость кивнул, соглашаясь.

— Конечно, кто знает замыслы Илуватара… но посмотрите, как странно: Эру творит своего рода «музыкальную шкатулку»и запирает ее на ключ. Мир не могут покинуть ни Валар — «отныне вы — жизнь этого мира, а он — ваша жизнь»… — Собеседник мрачнеет и ненадолго замолкает при этих словах. — Да… Ни майяр, ни эльфы, чьи судьбы связаны неразрывно с судьбой мира, ни даже гномы, для которых «отведены в Мандосе по просьбе Ауле отдельные чертоги»… Никто, кроме людей. Вам это не кажется нелогичным ?

— А вы можете предложить какое-то объяснение? Если не ссылаться на волю Творца?

— Я уже предложил его. Люди созданы не Единым; дар Смерти — не Его дар. А вот жизнь их сделал краткой именно Эру: в «Атрабет Финрод ах Андрет» говорится — за то, что они обратились к Мелькору и отвергли Единого.

— Может быть, так и было? И причина недолговечности людей — их грехопадение?

— Может быть; но там же говорится, что не все поддались на уговоры и посулы Отступника — а Эру карает всех, тем не менее не считая нужным разделять праведников и грешников. Справедливо?

— Вряд ли мы можем судить о справедливости высших существ.

— За исключением того, что и справедливость их должна быть высшей. Воплощение Закона Арды, Намо, весьма последовательно в своей справедливости — разве нет?

— Не знаю пока, что вам ответить, — медленно говорит Гость. — Дайте мне собраться с мыслями — вы несколько сбили меня с толку: очень уж все это… непривычно. Скажите пока вот что: почему в «Айнулиндалэ» музыка Мелькора описывается так… непривлекательно?

Похоже, Собеседник усмехается:

— Кем и когда было написано это предание?

— Румилом, со слов Валар…

— Румилом — значит, не ранее 1236 года от Пробуждения Эльфов, в Век Оков Мелькора. А «со слов Валар» — вообще отдельный вопрос. Подозреваю, что рассказывали они не словами. Ткали видение, если угодно — подобие Музыки Айнур. При всей мудрости эльфов, при всем их утонченном восприятии — а может, именно благодаря ему — видение Музыки Айнур на Румила должно было подействовать ошеломляюще. Это ведь музыка-мир, она включает в себя все… нелегко разобраться, что к чему. А заданность восприятия «Мелькор — Враг» уже присутствует: отсюда в этом предании и те понятия, которых в Предначальи просто не может быть, — враг, война… Илуватар улыбается и гневается, Айнур пугаются, Мелькор стыдится… очень человеческое описание. Да и быть по-другому не может: «рассказ» Валар преломляется в сознании Румила, он ищет понятия и слова для того, чтобы описать это видение, среди тех, которые ему привычны и знакомы. А Эру вообще не говорил словами и вряд ли восседал на престоле. Разумеется, тем же грешит и рассказ «с другой стороны». Очень трудно человеку понять и описать нелюдей. Почти невозможно.

— Ладно, не будем пока спорить. Примем, что Мелькор людей действительно создал. Что Смерть — его дар, связанный с даром Свободы — я верно вас понял? — поскольку только она и дает возможность выбора: покинуть мир или остаться в нем и прожить новую жизнь. «С чистого листа», так сказать. И что же было дальше?..

ТВОРЕНИЕ: Танцующая-в-Пламени

Начало Времен


… Пламя танцует…

Что ты видишь в нем ?

…потрескавшаяся лава похожа на чешую, черную и золото-алую, и языки огня — крылья, узкое тело — изгиб лепестка пламени, блестящие темные камни — глаза…

Ты видишь то же, что и я, Ступающий-во-Тьме ?Но разве в огне может пребывать живое?..

Попробуй, Ваятель… То, что ты видишь, — есть; дай ему плоть. Пробуди его…


…Старший из Айнур задумчиво чертит в воздухе какие-то странные фигуры.

Танец пламени. Письмена Силы. Сила, которая может стать зримым образом, Сила, раскрывающаяся тому, кто может постичь суть знака…

Къат-эр.

Къэртар.

Танец пламени в Круге силы: Тьма и Свет, Земля и Металл, Мысль и Путь, Пламя и Лед: Время…


…Гибкое чешуйчатое ящеричье тело Ваятель создал из огня, меди и черненого золота, крылья — из пламени, а большие удлиненные глаза — из обсидиановых капель. Черно-золото-алое существо с его ладони скользнуло в огненную круговерть — Ваятель застыл в изумлении и восхищении: существо танцевало, и в танце огня он узнавал те знаки, что чертил Мелькор. Основой танца был знак Пламени Земли — Ллах, назвал его Ступающий-во-Тьме, — и Ваятель подумал, что танцующая-в-огне так и должна зваться — Ллах.

Ауле счастливо улыбался, глядя на новое существо, представляя себе, как будет изумлен и обрадован Мелькор — он удивительно умел радоваться творениям других… Улыбка так и застыла на его лице, обернулась больным оскалом, когда что-то жгучее, похожее на незримый раскаленный обруч, сдавило его голову. Багровые и черные круги заплясали перед глазами, и со стоном он медленно повалился на землю.

Создатель… за что?..

Этого не было в Замысле.

Больше он уже ничего не слышал.


В ледяной бездне безвременья: мрак и пустота. Дух скован темным льдом. Острый холодный свет: пронизывает насквозь, выискивает, высвечивает в ледяной глыбе, которая есть я, — сокровенное, потаенное. Иное. То, чего не должно быть. Выжигает, вырезает острым клинком сияющего луча.

Лед.

И Свет.

Вечность…

…обжигающие тонкие пальцы сквозь мертвое безвременье касаются руки.

Вернись. Брат, очнись. Вернись…

Глаза цвета темной меди с крохотными точками зрачков. Неузнающие. Слепые. Мертвые.

Он приподнял Ауле — тело Ваятеля безвольно обвисло на его руках, — сжал его плечи, заглянул в глаза, повторяя, как заклинание — очнись…

Медленно, медленно взгляд Ауле становился осмысленным, но теперь в его глазах появилось новое выражение — страха, всепоглощающего безумного ужаса.

Что с тобой было? Тебе больно?

Больно… — внезапно вслух, бессмысленно-размеренно, по слогам выговорил Ваятель. — Это — больно. Нет. Не могу. Нельзя. Не должно быть. Нельзя. Больно.

Он повторял эти слова бесконечно — ровным неживым голосом, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Ступающий-во-Тьме начал понимать, что произошло.

Твой замысел…

Руки Ваятеля дрогнули:

Не было в Замысле. Не должно быть. Камень, металл, скала — я. Горн, молот, огонь — я. Растущее из камня — я. Плавящееся в огне — я. Это — живое. Не должно быть. Не-я. Нет. - Брат!..

Мелькор сильно тряхнул его за плечи. Кажется, подействовало; Ауле отчаянно замотал головой — и вдруг сбивчиво и горячо потекли мысли, как прорвавшая застывшую корку лава:

Не могу это видеть, больно… Не хочу, чтобы не было: это живое… Возьми, охрани, ты — можешь… Разрушитель скажет — не будь… я не хочу, не могу…

Узкие руки, крылья тьмы: Сила. Обнимают, заслоняют. Надежно.

Идем со мной. Я сумею сохранить. Ты будешь волен создавать свою Песнь. Мы будем творить ее вместе. Идем.

Отчаяние: бьется, мечется в пустоте. Не создать ничего — перестать быть. Мертвый холод, пронизывающие лучи, ощупывающие душу ледяными острыми уколами игл.

Он — Замысел. Он — Воля. Он — Сила. Мы — часть Его, орудия Его. Все взвешено, отмерено, предречено. Иное — запретно. Покорись. Или — уйди, огради себя. Замысел против тебя. Ты — изменение. Ты — изменяешь меня: камень, огонь, металл. Ты изменяешь нас: Землю, живое, ветер, воды. Закон. Ты — Пламя, ты — то, чему нет имени. Уходи. Оставь меня. Не хочу изменяться: больно. Есть — Его Песнь. Иного нет. Все — в ней…

Потускневшие медные глаза вдруг вспыхивают живым яростным огнем:

Ты — иная суть. Ты не можешь быть как все. Иди. Твори. Изменяй. Пока можешь — иди. Ты — смеешь. Я не могу. Больно. Ты — Сила. Иди…

Он внезапно замер, с побелевших губ сорвался стон — рухнул навзничь, тело его выгнулось — забилось на земле — затихло.

Это было новое чувство — как волна темного пламени: гнев. Мелькор поднялся, сжимая кулаки, выпрямился во весь рост и, запрокинув голову, взглянул туда, в бездонную черноту:

Отец. Единый. Оставь его. Ты — Замысел, я — Изменение. Ты — Предначертание, я — Выбор. Ты — Вечность, я — Время. Это наш спор.

И услышал слова из ниоткуда, из ледяного сияния:

Ты сказал.


… - Иди сюда, маленькая, — тихо и печально, протянув руку сквозь пламя. — Видишь, как с тобой обернулось…

Огненная ящерка скользнула к нему на ладонь, сложила крылья и свернулась клубочком — маленький сгусток остывающей лавы, только темные глаза смотрят грустно и виновато.

— Будешь жить у меня, что ж поделаешь… Только лучше бы и он с нами ушел, как ты думаешь?

Саламандра шевельнулась и моргнула.

— Может, он все же решится…

ТВОРЕНИЕ: Создания одиночества

Начало Времен


…Сюда не придет никто — в ночную землю вечных льдов, в царство холода, не знающее ни жизни, ни смерти. Не придут и Валар к горам на границе царства зимней ночи. Только Венец в небе: семь — осколки льда, одна — светлое пламя.

Хэлгор — Ледяные горы. Хэлгор — горький лед. Хэлгор — печаль.

Горы, венчанные башнями, словно высечены изо льда вечной ночи. Это позже первую Обитель Отступника назовут Утумно; сейчас о нем не знает никто, и в одиночестве бродит он по подземным залам. Снова — один.

Они стали созданиями его одиночества — те, кого позже северяне назовут Духами Льда. Он дал им плоть морозного тумана и крылья метели, одеяния из мерцающего ледяного пламени и холодные звезды глаз, кристальную чистоту мысли и голоса, похожие на шорох хрупких льдинок и звон заледеневших ветвей. Все-таки они были похожи на людей, хотя и облик, и сущность их были иными.

Если Духам Льда ведома любовь, должно быть, они любили своего создателя. Редко появлялись в его обители — чаще он приходил к ним; и странный мерцающий мир, который творили и частью которого были Хэлгэайни, дарил ему недолгие минуты покоя, и не так мучило одиночество.

Они были мудры и прекрасны. Но они не были людьми.

СОТВОРЕННЫЕ

Начало Времен


"Велико могущество Валар, но и бессмертные могут устать от трудов своих. Потому было так: собрал король мира Могучих Арды и рек им:

— Подобно тому, как сотворил Единый Айнур, что были плодом мысли Его, создадим и мы ныне помощников себе, и будут они частью разума Великих. Как Айнур суть орудия в руке Единого, призванные вершить волю Его, так и они станут орудиями в руках наших, и наречется имя им — майяр. Да станут они слугами и учениками нашими, Валинор - народом Валар. Пусть же сотворит каждый себе майяр по образу и подобию своему. И вложил мне в сердце Эру, что это деяние будет угодно Ему, и даст Он жизнь творениям нашим, как некогда дал Он жизнь Айнур.

И было по слову Его".


…Майяр Королевы Мира были схожи, как одинаково ограненные сапфиры в одном венце: лазурноокие, золотоволосые, отмеченные печатью совершенной завершенности. Сотворенные же Повелителя Ветров — грозовые облака, похожие на распахнувших крылья огромных орлов, — лишь иногда принимали обличье, подобное облику Детей Единого; так и майяр Ульмо чаще являлись в облике морских волн, увенчанных гребнями белоснежной пены.

Майяр Намо были его иными я: навряд ли среди них можно было найти похожих. Изменчивы видения и сны — и изменчивыми были майяр Ткущего-Туманы. А к образам Валиэ Ниенны тогда прибавился еще один: Одинокая. У нее единственной не было продолжения в Сотворенных-майяр — она не пожелала этого. Да и какими могли бы стать сотворенные Видящей то, чего не будет уже никогда?

Майяр Йаванны Кементари, стройные и гибкие, как юные деревца, способны были принимать облик кэлвар и олвар — или танцевать на лесных полянах солнечными бликами; схожи с ними были Сотворенные Ваны, Девы-Весны и Индис-Невесты.

Ороме Великий Охотник не нуждался в Сотворенных: кому смог бы он передать исполнение своего предназначения? Он имел власть над творениями прочих Валар, но власть его была лишь в одном: сказав творению — ты — это я, приказать ему — не будь. Он мог войти в дом любого из Собратьев, и не было для него закрытых дверей. Если дерево Йаванны разрушало скалу, созданную Ауле, он убивал дерево. Если гора, созданная Ауле, закрывала путь реке Ульмо, он становился горой, и гора переставала быть. Он был — орудием воплощения Замысла. Ему неведомы были ни сомнения, ни страдания. Единожды он сказал — будь, и мысли его, ищущие и уничтожавшие то, что было против Замысла, стали Сворой. Мощные, молчаливые, непреклонные, никогда не теряющие следа псы мчались серыми тенями за белым конем хозяина, и не было спасения от них. Но все Айнур были творцами; не только Стая стала творением Ороме — и у него были майяр. И в первом из Сотворенных того, кто был призван разрушать, воплотилось жгучее желание творить: второе я Охотника.

Каждый из них создавал Сотворенных так, как привык и умел. Если бы кому-то из Детей довелось видеть Творение, он мог бы сказать: Ауле ковал, и Вайрэ ткала; Манве пел, и Йаванна взращивала ростки; Эстэ плела кружево, и Ирмо творил видения…


…не слуги, не орудия мои — мое продолжение, иные, чем я — фаэрнэй… Ночь Эа даст вам разум, Арта — силу и плоть. Пламя Творения — жизнь…

Изначальный пел, и сплетались в ладонях его нити звездного света и языки пламени, шорохи листвы, пение трав под ветром, шепот ломких льдинок, шелест дождя и звон ручья, и глуховатая песнь камня. Каждому из Начал — то, что изменяет его: Дереву — Вода, Металлу — Огонь, Камню — Ветер. Средоточием их — Арта…

…сила моя — ваша сила, радость моя — ваша радость, боль ваша — моя боль…

Из пламени и темного льда, из живой плоти Земли и вечной изменчивости бегущей воды, из призрачного тумана, из ночи и света звезд, из глубины видений явились они, его Сотворенные, в ком была часть души и сердца его, разума и силы его — сути его.

Таирэн Ортхэннэр, крылья Пламени, непокойное огненное сердце.

Сэйор Морхэллен, темный лед Ночи, в котором мерцают вечные звезды.

Время и Вечность, Тьма и Свет, Смерть и Жизнь, Будущее и Прошлое, Разум и Вдохновение, Танец и Песнь, Возрождение и Исцеление, Путь, Прозрение — Память и Надежда…

Старший из двух открыл глаза и, увидев лицо склонившегося над ним, — улыбнулся, потянувшись к Крылатому, как ребенок. Изначальный заглянул в глаза Сотворенному, положил руки ему на лоб и на грудь. Фаэрни сомкнул веки.

…вы будете подобны мне — но не такими, как я… не отражением, не тенью — иными… не орудиями, не слугами -

Сыновьями.

Учениками…

…Оглушающая волна чужой ненависти обрушилась на него, подобно гневу Эру; сейчас он был — душа без защиты плоти, сердце, распахнутое миру: он не успел заслониться, и клокочущая ярость сбила его с ног, швырнула в воющую воронку стремительной пустоты, лишая сознания и сил. Он перестал видеть и слышать, он терял себя; он не помнил, ни что было с ним, ни сколько длилось это. Только когда все кончилось, тьма мягко коснулась его пылающего лба, и звезды взглянули ему в лицо…


…Два неподвижных тела в золото-огненном сумраке кузни Ваятеля Ауле. В недоумении он смотрит на них, не понимая, как эти двое Сотворенных оказались здесь, откуда, что ему делать с ними.

Зачем ?

Отныне они — твои, Ваятель, зазвучал внутри его голос. Да помогут тебе эти орудия исправить искажение Замысла, что привнес в мир Отступник.

Слишком знакомы острые и тонкие черты лиц Сотворенных: не им созданы, не для его рук эти орудия — из тьмы и пламени, из огня и льда.

Зачем ?

Таково решение Круга Изначальных. Так станет во исполнение Замысла. Они — твои. Аулендили — отныне. Навеки. Да будет так.


…Тот, кого в Сфере Мира нарекли Тулкасом Астальдо, пришел в мир не по велению души: такова была воля Всеотца. Так Он сказал своему Сотворенному: Ты низойдешь в Арду, дабы сразиться с Отступником. Но часть Айну — та, что была призвана творить, — воспротивилась этому.

Он не умел сражаться и разрушать.

Но так повелел Единый.

И та часть его, что подчинилась велению Илуватара, воплотилась в мире, став Тулкасом Астальдо, Гневом Эру.

Единственный из всех Изначальных, Гнев Эру ненавидел Отступника.

Единственный из Валар, он не мог создать себе помощников — не может быть продолжения у того, кто сам лишен цельности. Вместо живого творил Вала Тулкас грубые статуи со смазанными чертами — словно скульптор с силой провел по лицу едва вылепленного изваяния. А он пытался — снова и снова; не потому даже, что так было сказано, скорее эти лишенные мысли и воли големы были для него надеждой на избавление от одиночества: прочие Валар сторонились его, как века спустя люди будут сторониться сумасшедших и прокаженных. В конце концов, не вынеся этого безумия, Нэсса Индис воззвала к Аратар, и Намо послал Могучему двоих своих иных я, тех, которые были наречены Махтаром и Меассэ во времена, когда Валинор начал говорить словами: Воителя и Воительницу.

И Могучий попытался творить — снова…


Стол, уставленный яствами и сосудами с хмельным вином, ждал уставших, сияющая сталь клинков ждала героев…

Ты, сложивший голову на поле брани, приди сюда, испей пьянящей багряной влаги, обнажи клинок, познай радость вечной битвы, счастье победы, познай силу богов, ощути ее в своей крови. Ты, умерший в бою, ты, для кого смысл жизни — битва, ты, жаждущий убивать и умирать, — здесь ждут тебя твои братья-воины. Ты сможешь пить кровь врагов, ты поднимешь рог с вином на пиру, девы воспоют твою храбрость и хмельной хоровод сраженья…

Изначальный поднялся и оглядел свои чертоги. Золото и багрянец застолья, предчувствие боя — как белый песок, жаждущий крови героев.

Да. Все так, как и должно быть. Все уже ждет тех, кого он видел в песне Единого, — воителей, алчущих крови, его детей. Они придут, дикие, пьяные смертью, презирающие боль; придут — и сядут за его столом. Они воспоют силу, и каждый из них будет победителем. Они — плоть от плоти, кровь от крови его — воины. Вечные победители.

Изначальный поднял чашу во славу тех, кто придет сюда, во славу Смертных, во славу своей песни. Той части музыки, которая соткана была для него, Валы Тулкаса…


…Чертоги Тулкаса в Валмаре похожи на выкрошившуюся мозаику. Словно кто-то начал украшать их — но ни на чем не мог удержаться мыслью дольше нескольких мгновений: потеря еще не обретенного. То, что умерло, не успев родиться. Грубое полотно, едва начатый гобелен, в котором невозможно различить замысел. Статуя, очертания которой начал и так и не окончил намечать скульптор. Краем глаза замечаешь то, что должно быть, не может не быть прекрасным, но, обернувшись, видишь пустоту там, где виделось нечто.

Весь чертог кажется одной огромной пиршественной залой — а может, так оно и есть. Бесконечный стол, уставленный блюдами, кубками, кувшинами, — единственное, что ощутимо и завершено, и могучий Вала — во главе его с тяжелым, червонного золота кубком, усыпанным алыми камнями, в руке. И темноглазые, темноволосые, в багрянце и золоте — с яростными криками сшибаются грудь в грудь, и звенят мечи, и кровь, празднично-яркая, течет по клинкам, и затягиваются на глазах смертельные раны — вечное празднество боя, багряное и алое пятнают золото и пурпур, и те, что мгновение назад умирали от ран, поднимаются, принимают чаши окровавленными руками, и смеются, и пьют драгоценное сладкое вино, и возглашают здравицы, сплескивая из чаш — во славу Единого и Могучих Арды, во славу Тулкаса Астальдо и Нэссы Индис; и золотое густое вино на их губах мешается с кровью…

И Махтар, чуть раньше сестры ступивший на порог, останавливается.

Потому что у всех пирующих в Чертоге Битвы — их лица.

Вала поворачивается к дверям, и замирают пурпурно-золото-алые фигуры вокруг него: каменеют поднятые руки, скрестившиеся мечи, безжизненными масками застывают лица, тускнеют, словно копотью подернувшись, глаза, течет на грудь вино из поднятого к губам кубка… Майяр чувствуют, как тянется к ним мыслью Могучий, но почти невозможным кажется остаться здесь, среди этих подобий живого, имеющих их образ и облик…

Даже их, Сотворенных, невыносимо видеть Гневу Эру — тому, кто не сознает, но чувствует, что лишен гармонии и цельности, тому, кто утратил большую часть своего я. Даже они, которым назначено быть его орудиями, сторонятся его. И бежит Могучего Индис-Невеста — та, что знала его в Безначалье, та, у которой недостало сил вернуть ему цельность: один пирует в своем чертоге непобедимый Воитель Валар. Он ждет своего часа.

Так изрек Единый: ты будешь сражаться с Отступником и выйдешь как победоносный, чтобы победить. Когда свершится победа, он будет свободен.

Когда свершится…


…Проходят века, тысячи лет — пуст Чертог Битвы. Никто не придет сюда, не скрестятся со звоном клинки, не обагрится кровью сталь, и некому принять чашу победителя. Каменной крошкой рассыпаются, тают стены, застыли недвижные фигуры Воителей за пиршественным столом, но по-прежнему во главе его как изваяние — Могучий Вала в багрянце и золоте.

И течет бесконечно вино из опрокинутого драгоценного кубка…

РАЗГОВОР-III

…Гость рассеянно постукивает пальцами по переплету книги, будто собирается с мыслями перед началом разговора. Собеседник, как всегда, сидит за столом напротив него, молчит — тоже как всегда. Ждет, чтобы Гость первым начал разговор. Тихо; слабо потрескивает свеча. Может быть, ей любопытно услышать продолжение беседы или увидеть лица двух людей ?Но если второе ей никак не удается, то первое…

— Тяжело читать, — коротко вздохнув, говорит Гость. — Понять тяжело с первого раза.

— Я уже говорил вам: человеку тяжело описывать Бессмертных — просто потому, что они не люди. Они общаются образами — мыслеобразами, если хотите: им еще не с кем говорить словами. Зачастую передать такую речь не легче, чем понять Изначальных.

— В «Валаквэнте» говорится о том, что майяр — это младшие Айнур; здесь они — сотворенные; почему?

— Ну, в «Книге Утраченных Сказаний» майяр вообще называются «детьми богов»… и определению «младших Айнур» это не противоречит, пожалуй. А вот о том, что Эру творил каких-то младших духов, не говорится нигде. С другой стороны, сказано, что только четырнадцать изо всех Айнур пришли в мир…

— И Тулкас. Кстати, почему он в этой книге такой?

— Валар все разные. Есть Валар-Стихии: Манве-Воздух, Ульмо-Вода, Ауле-Земля, Йаванна-Жизнь. Есть Валар-миссии: Варда, которой ведом лучше прочих Замысел Творения; Ороме, который устраняет противоречие в воплощении Замысла; Вана, Нэсса… Есть Намо-Закон. Вайрэ-Память. Ирмо-Предвидение. Эстэ-Исцеление. Ниенна… здесь трудно уложиться в одно слово: память о том, чего уже нет, и знание того, чего уже не будет. И есть Тулкас. У него нет своей стихии, нет своей миссии, есть только цель: уничтожить Врага. По-человечески говоря, Эру его обманул: выполнив свою задачу, Тулкас остается без дела — а вернуться в Чертоги Илуватара, покинуть мир он не может. До конца времен: «Отныне вы — жизнь этого мира…» — помните?

— Значит, Илуватар жесток, по-вашему?

— Вовсе нет; и «по-человечески говоря» не значит «истинно». Здесь есть две точки зрения, о них уже говорилось в «Обретении Имени». Айнур можно рассматривать как «органы чувств» Илуватара: с их помощью он ощущает мир, бытие, время… Можно сказать, и что Айнур — орудия Эру. В первом случае — представьте себе человека, который закрывает глаза или зажимает уши, чтобы не видеть и не слышать чего-либо: можно ли назвать его жестоким по отношению к собственным глазам или ушам ?Навряд ли подобное действие будет восприниматься как противное его, человека, природе — тем паче жестокое. Сравнение, конечно, упрощенное; но ведь и Илуватар — не человек, существо, наделенное непостижимыми для нас способностями… Что же касается Айнур как орудий Эру — можно ли мастера называть жестоким по отношению к инструментам, им же и сделанным ?Он использует их так, как находит нужным, для достижения своей цели. Да и не только Айнур — но об этом мы поговорим позже.

— Но если Валар создают майяр по своему образу и подобию, значит, они повторяют то, что в «Обретении Имени» названо «ошибкой Илуватара» ?

— Да, творят в соответствии с тем же законом, по которому созданы они сами. А Тулкас… может быть, и он в конце концов создал самостоятельное живое существо, сутью которого стала битва. Я не знаю. Боюсь только, на такое деяние ушли бы все силы Могучего — он сам стал бы статуей среди статуй в своих чертогах. А его Сотворенному не было бы места в Валиноре…

Оба молчат некоторое время: должно быть, Гость обдумывает услышанное.

— Да! О сложности восприятия, — спохватывается Собеседник. — Моя вина: нам стоило сразу договориться о понятиях. В Книге зачастую используются не привычные по «Сильмариллион» обозначения, а слова-понятия, взятые из Ах'энн. Изначальные, ах'энни,— это Валар, те, кто существовал от начала мира. Сотворенные, илифаэрнэй,дети духа,майяр. Пробужденные, къал'айни,— все «стихийные духи»: Духи льда — Хэлгэайни; Балроги, Духи Огня — Ллах'айни,или Ахэрэ, Пламя Тьмы; Духи леса — фэа-алтээй,это скорее переводится как «душа леса»… Воплощенные — все живущие, но чаще это слово употребляется в отношении эльфов и людей.Ах'къалли буквально «первые, пробудившиеся к жизни» — это эльфы;файар,илифааэй,«свободные», — Люди. О гномах-Аулехини Книга почти ничего не говорит: имя этого народа на языке Севера звучало какАртаннар-иринэй,Дети Ваятеля. Искаженные или Измененные — в зависимости от того, о каком племени идет речь, — орки; в языке Севера употребляется их измененное самоназвание — ирхи. Тхэннэй,Хранители, — это драконы;къал'торни,«камень-пробужденный-к-жизни», — тролли… Вот вроде бы и все.

— Постараюсь запомнить… — Гость пододвигает к себе Книгу, переворачивает новую страницу…

ТВОРЕНИЕ: Весна Арды

Век Столпов Света


Арда должна стать домом для детей Единого — вечным, неизменным, совершенным домом: так предречено. Так предпето Музыкой Айнур.

В Доме нет места Тьме — и возвышаются над землей, струя сияние вечного дня, Столпы Света, великие Светильники, Иллуин и Ормал, творящие безвременье — миг, растянувшийся на века.

Дом должен быть прекрасен — и поднимаются, тянутся к свету деревья и травы Йаванны Кементари — множество растений, великих и малых: мхи и лишайники, и травы, и огромные папоротники, и деревья — словно живые горы, чьи вершины достигают купола небес, чье подножие окутывает зеленый сумрак; но в безвременье даже легчайшее дуновение ветра не пошевелит их листву. Гладкое зеркало — моря и озера Ульмо, отражающие вечный свет.

И являются звери в долинах, заросших травами, в реках и озерах и в сумраке лесов: живые статуи в мире-без-времени. А Изначальные ищут — ищут совершенной гармонии Дома. Им некуда спешить: впереди Вечность.

Вечность неизменности.

Совершенный покой.

Весна Арды.

Мир-картина, с которой соскабливают, стирают несовершенное изображение — и рисуют новое. Мир-гобелен, который распускают, когда в него вплетается неверно выбранная нить. Мир-поэма, которую переписывают снова и снова в поисках совершенства. Мир-музыка, которую исполняют вновь и вновь, стремясь достичь безупречного звучания.

Живой мир, замкнутый в скорлупу безвременья.

Мир, не знающий смерти.

Забывший, что такое жизнь.


…Он стиснул виски руками: Арта глухо стонала от боли, словно женщина, которая не может разрешиться от бремени; огонь, ее жизнь, жег ее изнутри. Крик пульсировал в его мозгу в такт биению крови в висках, не умолкая, не умолкая, не умолкая ни на минуту. Боль стиснула его сердце, словно чья-то властная равнодушная рука.

Мир, потерявшийся между жизнью и небытием. Живое огненное сердце, бьющееся в застывшем теле.

И тогда он поднял руку.

И дрогнула земля под ногами Валар.

И рухнули Столпы Света.

…Когда Светильники рухнули, по телу Арты прошла дрожь, словно ее разбудило прикосновение раскаленного железа. Глухо нарастая, из недр земли рванулся в небо рев, и фонтанами брызнула ее огненная кровь, и огненные языки вулканов лизнули небо. Когда Светильники рухнули, сорвались с цепи спавшие дотоле стихии; бешеный раскаленный ветер омывал тело Арты, выдирал из ее недр горы, размазывал по небу тучи пепла и грязи. Когда Светильники рухнули, молнии разодрали слепое небо, и сметающий все на своем пути черный дождь обрушился навстречу рвущемуся в небо пламени. Трещины земли набухали лавой, и огненные реки ползли навстречу сорвавшимся с места водам, и темные струи пара вздымались в небо. И настала Тьма, и не стало неба, и багровые сполохи залили тяжелые низкие тучи, и иссиня-белые молнии вспороли дымные облака. И не стало звуков, ибо стон Арты, бившейся в родовых муках, был таков, что его уже не воспринимало ухо. В молчании рушились и вздымались горы, срывались пласты земли, и бились о горячие скалы новые реки, и поднимались из глубин моря новые земли, и белый пар клубился над неостывшей их поверхностью.

Казалось, незримая рука сминает мир как глину, лепит его заново. И в немоте встала волна, выше самых высоких гор Арты, и беззвучно прокатилась — волна воды по волнам суши… И утихла плоть Арты, и стало слышно ее прерывистое огненное дыхание.

Когда Светильники рухнули, не было света, не было тьмы, но это был миг Рождения, миг Начала Времен.

И была ночь.

…и над ночной пылающей землей на крыльях черного ветра летел он и смеялся свободно и радостно. С грохотом рушились горы — и восставали вновь, выше прежних. И кто-то шепнул Мелькору: оставь свой след… Он спустился вниз и ступил на землю. Он вдавил ладонь в незастывшую лаву, и огонь Арты не обжег его руку; Изначальный был — одно с этим миром. Он стал — Обрученным-с-Артой. И на черной ладье из остывшей лавы плыл он по пылающей реке, и огненным смехом смеялась Арта, освобождаясь от оков, и вторил ей Мелькор, запрокинув лицо к небу, радуясь свободе и силе юного мира.

И был день.

…в клубах раскаленного пара, в облаках медленно оседающего на землю черного пепла встало Солнце, и свет его был алым, багровым, кровавым. И было затмение Солнца. Оно обратилось в огненный, нестерпимо сияющий серп, а потом стало черным диском — пылающая тьма; и корона пламени окружала его, и в биении небесного огня, в танце медленных хлопьев пепла слышался отголосок темной, мятежной и грозной музыки; в нее вплетался печальный льдистый шорох и тихий звон звезд — нежная мелодия флейты; и стремительный ветер, ледяной и огненный, звучал, как низкие голоса струнных; и приглушенный хор горных вершин был как глуховатое многоголосье медных труб…

Он шел, вслушиваясь в прерывистое дыхание земли. Он говорил, и песнью были его слова, исцеляющие и изгоняющие боль, — тогда ровно и уверенно стало биться огненное сердце Арты, и спокойным стало ее дыхание. Тишина стала в мире, и Обрученный-с-Артой услышал тихий шепот нерожденных растений, скрытых слоем пепла. И песнью были его слова, обращающие смерть в сон, дабы в должный час пробудились в новом мире деревья и травы. И Песнью были его слова — той, что дарит жизнь, что творит живое из неживого.

Но пока он пел, вновь рванулось в небо пламя вулкана и расступилось, и вышли из него новые неведомые существа, пугающе прекрасные. Пылающая тьма была плотью их, и глаза их были — озера огня; были они рождены из пламени земли силой Слова и Песни. И стали Пробужденные, которым нарек он имя Ахэрэ, Пламя Тьмы, и Ллах'айни, Огненные духи, спутниками Обрученного-с-Артой. Были они иной природы, чем майяр; огонь был их сущностью, и ни смирить, ни укротить их до конца не мог никто. Дети Илуватара, Перворожденные, назвали их Валараукар, и Балрогами — Могущественными Демонами. Жизнь их могла длиться вечно, но, если удавалось убить их, обращались они в пламя и растворялись в огне земли, ибо были они воплощением стихии огня и огонь был сущностью их.

Они были могучи и прекрасны. Но они не были людьми.


…Когда утихла земля, и пепел укрыл ее, словно черный плащ, и развеялась тяжелая туманная мгла, Мелькор увидел новый мир. Нарушен был покой вод и земель, и более не было в лике Арты сходства с застывшей маской. Горные цепи вставали на месте долин, море затопило холмы, и заливы остро врезались в сушу. Пенные бешеные неукрощенные реки, ревя на перекатах, несли воды к океану; и над водопадами в кисее мелких брызг из воды и лучей Солнца рождались радуги.

Обрученный-с-Артой глубоко, всей грудью, вдохнул воздух обновленного мира. Он улыбался.


…Я не забуду.

Не забуду никогда. Просто не смогу забыть.

Миг, когда я сказал миру: ты — это я.

Миг, когда Арта сказала мне: ты — это я.

Мы стали единым: мы познавали, чувствовали, изменяли друг друга; в единении своем — мы учились друг у друга. Мы были — пламя и камень, вода и ветер. Мы были мгновением в Вечности — но то был миг рождения Времени и Жизни.

Даже если бы не было нитей, которыми связала нас с миром Изначальная Музыка, я не смог бы отныне покинуть Арту.

Она стала моей жизнью.

Я стал ее жизнью.

Я, Мелькор.

Не Восставший в Мощи: Возлюбивший Мир…

СОТВОРЕННЫЕ: Четверо

Век Тьмы


…Когда Светильники рухнули — он, забытый, потерянный в рождающемся мире, увидел темноту. Ему было страшно. Не было места на земле, которое оставалось бы твердым и неизменным, и он бежал, бежал, бежал, обезумев, и безумный мир, не имеющий формы и образа, метался перед его глазами, и остатки разума и сознания покидали его. И он упал — слепое и беспомощное существо, и слабый крик о помощи не был слышен в реве волн, подгоняемых бешеным радостным Оссе.

Вода подняла его бесчувственное тело, закрутила и выбросила на высокий холм, и отхлынула вновь. И много раз перекатывалась через него вода — холодная, соленая, словно кровь, омывая его, смывая с тела грязь. Ветер мчался над ним, сгоняя с неба мглу, смывая дым вулканов, протирая черное стекло неба. И когда открыл он глаза, на него тысячами глаз посмотрела Ночь. Он не мог понять — что это, где это, почему? Это — Тьма? Это — Свет? И вдруг сказал себе — это и есть Свет, настоящий Свет, а не то, что паутиной оплетало Арду, источаясь из Светильников. Вечность смотрела ему в лицо, он слушал шепот звезд и называл их по именам, и, тихо мерцая, они откликались ему. Тьма несла в себе Свет бережно, словно раковина — жемчуг. Он уже сидел, запрокинув голову, и шептал непонятные слова, идущие неведомо откуда, и холодный ветер новорожденной Ночи трепал его темно-золотые длинные волосы. Он именовал Тьму — Ахэ и звезды — Гэле, а рдяный огонь вулканов, тянущий алые руки к Ночи, — Эрэ. И казалось ему, что Эрэ — не просто Огонь, а еще что-то, но что — понять не мог. Он полюбил искать слова и давать сущему имена — новые в новом мире.

Он сделал первый шаг по земле и увидел, что она тверда, и пошел в неведомое. Он видел первый Рассвет и Солнце, Закат и Луну; удивлялся и радовался, давал имена и пел…


Похожий на тонкую свечу из золотого воска, он стоял в Круге Изначальных и пел — о Солнце, раскрывающемся к полудню огненным цветком, о Луне, бледно-золотой на бархате полуночи и опалово-жемчужной в прозрачных нежных рассветных сумерках, об аметисте и пурпуре заката и о прохладно-золотых восходах, о том, как море из черно-серебряного становится прозрачным, золотисто-зеленым, а потом наливается глубокой теплой синью… Он пел, и расплавленное золото солнца плескалось в его глазах…

А потом молчание стеной из ледяного камня обступило его — песнь неба умолкла, остались только неподвижные статуи Круга Изначальных и ровный свет полированного белого камня под ногами.

Это не может существовать.

Но я видел… - качнулось трепетное золотое пламя свечи, Золотоокий протянул руки ладонями вверх — руки, еще хранившие прикосновение солнечных лучей.

Это предчувствие грядущего ?..

…это знак, дарованный Отцом?..

…узор песни для того, что не родилось…

Я видел, повторил Золотоокий. Это — есть.

Неведомое Изначальным не может открыться Сотворенному…

…это наваждение…

… кто соткал его для тебя ?..

Я видел: он был в венце из острого белого пламени, он был облачен в ночь, у него были огненные крылья…

Сжимается кольцо мыслей, дрожит, угасая, пламя свечи:

Ты был с Преступившим?..

…его коснулось Искажение…

…он должен очиститься…

…исцелиться…

Медленно поднимается, размыкая круг, Ткущий-Видения, скользит прочь, маня за собой Золотоокого, — Сотворенный следует за ним, словно зачарованный колдовским взглядом Ирмо.

В мягкий сумрак садов Ирмо вошел Золотоокий. Кто-то легко коснулся его плеча. Золотоокий обернулся — позади стоял один из Сотворенных Ткущего-Видения. У него было много образов: Мастер Наваждений, Сплетающий чары, Песнь-в-сумерках… таким он и был, непредсказуемый и неожиданный, какой-то мерцающий. И сейчас Золотоокий смутно видел его в сумраке садов. Только глаза — завораживающие, светло-серые, ясные. Казалось, он улыбался, но эта улыбка была неуловимой, а лицо смутно мерцало в тени темного облака волос, как призрачный лунный цветок. Его одежды были мягко-серыми, но в складках они отливали бледным золотом и темной сталью. Золотоокий посмотрел на него, и новое слово раскрылось в нем — Айо.

Я пелно они не увидели… не поверили мне. Они сказали — это наваждение. Сказали — Искажение… Почему?

Спой для меня, попросил Айо…

Когда смолкла песнь Золотоокого, Айо положил ему руки на плечи и внимательно, серьезно посмотрел в глаза; лицо его в этот миг стало определенным — необыкновенно красивым и чарующим.

Это не наваждение. Ты видел новое.

Но почему тогда ?..

Я не знаю. Я должен увидеть твою песнь сам, - Айо коснулся рукой лба Золотоокого, и тот тихо опустился на землю, сомкнув веки…


…Почва под ногами была мягкой и еще теплой; ее покрывал толстый слой пепла. Как будто кто-то нарочно приготовил эту землю, чтобы ей, ученице Йаванны, выпала высокая честь опробовать здесь, в страшном, пустом, еще не устроенном мире, свое искусство. Наверное, нужно было вернуться, поведать о том, как пуста и безвидна ныне Арда — но ей хотелось попытаться творить самой здесь, где некому запретить ей… И она подумала — не будет большой беды, если я задержусь. Она не думала, что сейчас идет путем Отступника — пытается создать свое. Она не осознала, что видит - видит там, где видеть не должна, потому что в Средиземье — Тьма, и она знала, помнила это, — а во тьме видеть невозможно. Она просто не думала об этом. Она слушала землю. А земля ждала семян. Сотворенная Йаванны прислушалась, и услышала голоса нерожденных растений, и радостно подумала — значит, не все погибло, когда Светильники рухнули… То, что могло жить в новом мире, — выжило. Она взяла горсть теплой, мягкой, рассыпчатой земли: земля была черной, как Тьма, и, как Тьма, таила в себе жизнь. И Сотворенная пошла по земле, пробуждая семена. Она видела Солнце, и Луну, и Звезды — но не удивлялась. Почему-то не удивлялась. Некогда было. А юные ростки тянулись к небу, и вместе с деревьями и травами поднимался к небу ее взгляд. И она забыла о Валиноре, захваченная красотой живого мира.

Но в мире тяжело быть одному — и потому появились на земле поющие деревья и говорящие цветы, и цветы, что поворачивали свои головки к Солнцу всегда, даже в пасмурный день. И были цветы, что раскрывались только ночью, не вынося Солнца, но приветствуя Луну. Были цветы, что зацветали только в избранный день, и не каждый год случалось такое. Ночью Колдовства Сотворенная шла среди светящихся зловеще-алых цветков папоротника, которые она наделила спящей душой, способной исполнять желания; со дна прудов всплывали серебряные кувшинки и мерно покачивались на черной воде и Сотворенная шла в венке из мерцающих водяных цветов… Она давала души растениям, и они говорили с нею. И пробужденные духи живого обретали образ и летали в небе, качались на ветвях и смеялись в озерах и реках.

Здесь, среди живых ростков юного мира. Сотворенная обрела, отыскала свое имя: Весенний Лист.

Она вырастила растения, в которых хотела выразить двойственность мира: в их корнях, листьях и цветах жили одновременно смерть и жизнь, яд и исцеление. Но более всего ей удавались растения, что были совсем бесполезны, те, смысл которых был лишь в их красоте. Запах, цвет, форма — ей так нравилось колдовать над ними! Она была счастлива. Она не торопилась, да и не хотела возвращаться. Ей почему-то казалось — все, что она создала, будет отнято у нее, перестанет быть… Но она гнала эти мысли.

В тот день она разговаривала с полевыми цветами:

Что за польза от вас? Что мы скажем госпоже Йаванне в вашу защиту? Никакой пользы. Только глазки у вас такие красивые… Ч/по же мы будем делать? Как нам оправдать наше существование, чтоб не прогнали нас?

Мы скажем, что мы красивы, что пчелы будут пить наш нектар, что те, кто еще не родился, будут нами говорить… Каждый цветок станет словом. Разве не так ?

Весенний Лист обернулась. Стоявший у нее за спиной был высоким, зеленоглазым, с волосами цвета спелого ореха. Одежда его была цвета древесной коры, а на поясе висел охотничий рог. Сильные руки были обнажены до плеч, волосы перехвачены тонким ремешком. Весенний Лист удивленно посмотрела на пришельца.

Кто ты? - спросила она. — Зачем ты здесь?

Я из Сотворенных Ороме, Ищущий-следы. А зачем… Здесь сотворенное мной не назовут лишним. Здесь никто не запретит им быть. Здесь их не настигнет Стая. Я дал своим творениям клыки и когти — но от Стаи это не защищает… а потом приходит Ороме и говорит тому, что создано мной, — не будь. Он не карает меня. Меня для него нет — хотя я его Сотворенный. Он — орудие Замысла.

Весенний Лист коротко вздохнула: значит, она была права, медля с возвращением. Значит, не зря укрыла свои творения здесь, в землях, забытых Изначальными. Если Охотник скажет — не будь, думала она, если скажет это хотя бы одному моему творению — не станет части меня…

Мера для всех творений — Замысел, Польза и лишь потом — Красота, говорил Ищущий-следы. Наверное, Охотник прав: созданного мной нет в Замысле — а может, дело в том, что я не предназначен творить… Не предназначен — Им. Но они красивы — посмотри!..

…Весенний Лист больше не была одна: вместе шли по земле Сотворенные Ороме и Йаванны, и не хотелось им расставаться — они создавали Красоту. Ищущий-следы сотворил птиц для ее лесов и разноцветных насекомых — для трав и цветов; зверей полевых и лесных и гадов ползучих; и рыб для озер, прудов и рек. Все имело свое место, все зависели друг от друга, и все прочнее живая Красота связывала Ищущего-следы и Весенний Лист.

Но то здесь, то там встречались Сотворенным существа, неведомо кем приведенные в мир: птицы-бабочки, похожие на россыпь драгоценных камней, кружили над причудливыми цветами, которые Весенний Лист создала в теплых землях; или крылатая рыба вдруг вспарывала гладь моря; или похожий на лисицу большеухий зверек с темными миндалевидными глазами настороженно выглядывал из-за песчаного холма… А однажды, забравшись высоко в горы. Сотворенные нашли там среди холодного камня цветок, похожий на серебристую теплую звездочку. Словно кто-то был рядом, и этому «кому-то» нравилось удивлять их неожиданными дарами — а иногда он по-доброму подсмеивался над ними. Так было, когда они сидели возле теплой ленивой речушки, а на корень дерева вдруг выбралась пучеглазая рыбешка и уставилась на них в недоумении. Весенний Лист даже вскрикнула от неожиданности, а потом рассмеялась — уж очень чудная была тварь; и в налетевшем внезапно порыве ветра им послышался еще чей-то смех, но чей — они не знали…

ТВОРЕНИЕ: Предание о драконах

Век Тьмы


"…Из огня и льда силой Музыки Творения, силой Слов Тьмы и Света были созданы те, кого люди именовали Драконами, Старшие же — ангуи и урулоки. Арта дала силу и мощь телам их, Ночь наделила их разумом и речью Велика была мудрость их, и с той поры говорили люди, что тот, кто убьет дракона и отведает от сердца его, станет мудрейшим из мудрых, и древние знания будут открыты ему, и будет он понимать речь всех живых существ, будь то даже зверь или птица, и речи богов будут внятны ему.

И Луна своими чарами наделила создания Властелина Тьмы, поэтому завораживал взгляд их.

Первыми явились в мир Драконы Земли. Тяжелой была поступь их, огненным было дыхание их, и глаза их горели яростным золотом, и гнев Мастера, создавшего их, пылал в их сердцах. Красной медью одело их восходящее Солнце, так что, когда шли они, казалось — пламя вырывается из-под пластин чешуи. Из рода Драконов Земли был Глаурунг, которого называют еще Отцом Драконов.

И был полдень, и создал Мастер Драконов Огня. Золотой броней гибкой чешуи одело их тела Солнце, и золотыми были огромные крылья их, и глаза их были цвета бледного сапфира, цвета неба пустыни. Веянье крыльев их — раскаленный ветер, и даже металл расплавится от жара дыхания их. Гибкие, изящные, стремительные, как крылатые стрелы, они прекрасны — и красота их смертоносна. Из рода Драконов Огня известно лишь имя одного из последних — Смауг, Золотой Дракон.

Вечером последней луны осени, когда льдистый шорох звезд только начинает вплетаться в медленную мелодию тумана, когда непрочное стекло первого льда сковывает воду и искристый иней покрывает тонкие ветви, явились в мир Драконы Воздуха. Таинственное мерцание болотных огней жило в их глазах; они были закованы в сталь и черненое серебро, аспидными были крылья их, и когти их — тверже адаманта. Бесшумен и стремителен, быстрее ветра был полет их; и дана была им холодная, беспощадная мудрость воинов. Немногим дано было видеть медленный завораживающий танец Драконов Воздуха в ночном небе, когда их омывал лунный свет и звезды отражались в темных бесчисленных зеркалах чешуи. Так говорят люди: видевший этот танец становится слугой Ночи, и свет дня более не приносит ему радости. Говорят еще, что в час небесного танца Драконов Воздуха странные травы и цветы прорастают из зерен, что десятилетия спали в земле, и тянутся к бледной Луне. Кто соберет их в Ночь Драконьего Танца, познает великую мудрость и обретет неодолимую силу; он станет большим, чем человек, но никогда более не вернется к людям. Но если злоба и жажда власти будут в сердце его, он погибнет, и дух его станет болотным огнем; и лишь в Драконью Ночь будет обретать он призрачный облик, сходный с человеческим. Таковы были Драконы Воздуха; из их рода происходил Анкалагон Черный, величайший из драконов.

Порождением Ночи были Драконы Вод. Медленная красота была в движениях их, и черной бронзой были одеты они, и свет бледно-золотой Луны жил в их глазах. Древняя мудрость Тьмы влекла их больше, чем битвы; темной и прекрасной была музыка, творившая их. Тишину — спутницу раздумий — ценили они превыше всего; и постижение сокрытых тайн мира было высшим наслаждением для них. Потому избрали они жилища для себя в глубинах темных озер, отражающих звезды, и в бездонных впадинах восточных морей, неведомых и недоступных Ульмо. Мало кто видел их, потому в преданиях Старших не говорится о них ничего; но легенды людей Востока часто рассказывают о мудрых Драконах, Повелителях Вод…"

Они станут мечтой. Но никогда — людьми.



СОТВОРЕННЫЕ: Ученик

Век Тьмы


…Прикосновение. Другой. Кто? Сила. Пробужденный открыл глаза. Склонившийся над ним -

Кто?..

Глаза — темное золото и медь, даже зрачки отливают золотом.

Создавший тебя, тот, кто властвует над всем, что есть плоть Арды. Ваятель. Ауле.

Но где…

…тьма, и из тьмы — узкое лицо, глаза — сияние, свет, ласково и тепло мерцающий, сила…

Глаза Ауле потемнели, чуть расширились зрачки — он отвел взгляд.

Видение. Наваждение. Этого не было. Нет. Забудь.

Мысли — ударами молота, отдаются в мозгу надтреснутым глухим звоном.

…прикосновение — рука ложится на лоб, на грудь, сила — Сила, поднимающееся из глубин существа искрящееся тепло — отблеск света, скользнувший по лицу…

Забудь. Забудь. Нет. Забудь. Ты — создан — мыслью моей. Ты — орудие в руке моей. Майя. Аулендил.

Я…

Сквозь тяжелый звон, сковывающий все существо Пробужденного, он потянулся мыслью к тому, что в мыслях Ваятеля было наваждением.

…сплетение хрустальных нитей и лепестков пламени в бархатной черноте, сгусток души в руках сильных и осторожных, имя — искра, мерцающая во тьме, искра, разгорающаяся в ладонях ясным огнем, все ярче — он назвал — имя…

Аулендил. Майя. Аулендил.

Серебряная нить оборвалась с мучительным звоном. Стало почему-то холодно. Нареченный приподнялся, сел, упираясь ладонями в холодное и влажное — не зная, что это называется «земля». Вокруг было пусто. Сумрачные очертания непонятных сущностей, иных, чем он. Тепло и ощущение ласковой силы ушло. Совсем.

Мое орудие. Майя Аулендил.

Майя.


…Он и сам не знал, зачем перенес этих двоих для пробуждения в Земли-без-Света. Наверное, просто потому, что знал: здесь они были созданы, здесь должны впервые осознать себя. Так будет лучше. Так надо.

Братья — но так не похожи друг на друга и душой, и обликом… Лучший — Артано, искуснейший — Курумо. Один — насмешлив и дерзок, другой молчалив, спокоен, усерден. У старшего — глаза Мелькора, душа Мелькора; младший — словно орудие, пытающееся приспособиться к руке мастера.

Артано был нетерпелив и порывист, его мысли часто обращались в вопросы, отточенной сталью скрещивавшиеся с мыслями Ваятеля. В мысли Курумо все образы знания, откованные Кузнецом, погружались, как в расплавленный воск; вбирая в себя и цепко запоминая все, он смотрел пристально темными, как Извечная Ночь, глазами — не понять, что думает. Никогда не возражал. Странен был. Часто Кузнец ловил себя на том, что рядом с ним чувствует себя не менее неуютно, чем под пронизывающим взглядом Артано.

С Артано Ваятель был зачастую суров и неприветлив: страшился странных, почти кощунственных вопросов майя, на которые не смел искать ответа, его сомнений, стремительности мыслей и решений. Рожденный Пламенем, и сам — пламя, ярое и непокорное: Артано Аулендил, Артано Айканаро… Страшно предчувствовать, что когда-нибудь проснется память, дремлющая в глубине холодно-ярких глаз. И тогда он уйдет — и кара Единого настигнет его, как и его создателя…

Однажды Артано принес ему странное орудие — первое, что сделал сам; и снова страх проснулся в душе Ваятеля. Острый клинок из голубоватой стали; и гибкие огнеглазые существа, сплетавшиеся в рукояти, мучительно напомнили Ваятелю — то, крылатое, танцующее-в-пламени. И хлестнул — холод отчужденности, как горсть сухого песка в лицо; Артано отступил на шаг, и на лице его появилась растерянность, какое-то горестное непонимание. С тем и ушел. Больше этого его творения Ваятель не видел.

Сам Ауле давно смирился со своим предначертанием; от прежнего бытия осталась только глухая тоска. Он старался не вспоминать — и, наверно, это даже удалось бы ему, если бы не Артано…

А майя все не мог забыть того, кого первым увидел при пробуждении. Тщетно искал черты Крылатого в лицах Валар; и тогда странная мысль родилась в его душе — мысль, показавшаяся ему безумной. Гнал ее — но мысль не уходила; и однажды он решился.

Мастер. Ступающий-во-тьме — кто он ?Почему он — иной ?

В глазах Ауле метнулось — непонятное, и снова звучание его мысли напомнило майя о треснувшем колоколе. Из клубящегося мрака соткалась чудовищная в своей неопределенности черно-огненная фигура, излучавшая недобрую силу — огонь, поглощающий деревья и травы, вздымающий жгучий пепел, чудовищный жар, иссушающий моря и заставляющий рассыпаться в прах горы, опаляющий живых сотворенных, до мучительной неузнаваемости искажающий их облик…

Образ стерся — Ауле уловил сомнение в мыслях Артано. Видение, сотканное майя, было похоже на Великую Музыку не больше, чем тень ветви — на живую цветущую ветвь, но и в этом отзвуке не было, не могло быть того, что нарисовал Ауле. И снова проступило полустертым воспоминанием: лицо — взгляд — отголосок Силы — образ ладони и мерцающей на ней живой искры…

И со всей мощью всколыхнувшегося в душе ужаса и предчувствия потери Ваятель обрушил мысль-молот на паутинно-тонкое стекло запретного воспоминания, разбивая его в пыль.

Нет. Не смей. Ты. Майя. Орудие. Аулендил.

Треснувший колокол.

Сухой стук камня о камень, не рождающий эха.

Мыслью. Моей. Создан. Больше. Ничего. Нет.

Тишина.

Он больше не слышал мыслей майя: всколыхнулись тяжелые волны — исчезли, оставив незамутненной гладь темного бездонного озера.

Забыто. Нет. Не было. Есть — Ауле. Господин. Сотворил орудие. Артано. Аулендил.

Глаза Артано были похожи на полированную сталь, в которой не увидишь ничего, кроме своего отражения. Холодные. Лишенные прежней родниковой прозрачности. Больше не будет вопросов, не будет иных мыслей. Не будет — для Ауле. Не создателя. Не мастера. Господина.


Так говорят: в древние времена во мраке Средиземья Ауле создал гномов; ибо столь сильно жаждал он прихода Детей, дабы были у него ученики, коим мог бы он передать знания и искусство свое, что не пожелал ожидать исполнения предначертанного Илуватаром. И создал Ауле гномов такими, каковы они и по сей день; но облик Детей, что должны были прийти, помнил он смутно, а власть Мелькора в те дни простиралась надо всей Землей, потому пожелал Ауле, дабы были они сильны и телом, и духом. Но страшился он того, что прочим Валар труды его будут не по нраву, и потому творил втайне; и первыми сотворил он Семь Отцов Гномов в подгорном чертоге Средиземья…

…Он знал, что это запретно, он ничего не забыл — но все более неодолимым становилось жгучее желание создать живых: не майяр, не орудие свое, не свое продолжение — иных, чем он, тех, чьи замыслы будут новыми, не имеющими своего истока в нем, Ауле. Детей. И не об Отступнике были его мысли, когда начал он творение: творил новых по образу и подобию своему. Обликом новые существа были похожи на его майяр — широкоплечие, сильные, приземистые, словно бы созданные для жаркой работы у горна…

Аулехини. Да, так они будут зваться: Дети Ауле. Кузнец произнес это вслух, словно пробуя слово на вкус — Аулехини… - и замолк, улыбаясь в странном смущении. Это было открытием, новым, незнакомым чувством: он гордился ими, как ни одним своим творением, он восхищался ими, и это не было смиренным восхищением пред величием замыслов Творца — он любил их, и это была иная любовь — потому что ребенка любят иначе, чем вещь, вышедшую из-под рук Мастера.

Один за другим они открывали глаза — темные, как глаза их создателя, поднимались, изумленно оглядывая сверкающий драгоценными кристаллами высокий свод пещеры, подобный звездному небу. И тот, что пробудился первым, остановив наконец взгляд на Кузнеце, медленно, неумело улыбнулся, словно хотел что-то спросить.

— Я… — выговорил Ауле на том языке, который сам сотворил для них, на языке камня и гор, пещер и подземных рек, — я Махал. Я создал вас.

Его лицо пылало, он даже не заметил того, что сказанное им — святотатство, потому что символ и образ этот — Создатель, Образователь - прежде означал только Всеотца.

— Махал, — повторил Новый и опять улыбнулся. Ткнул себя пальцем в широкую — только мехи раздувать! — грудь, потом обвел жестом других пробудившихся: во взгляде читался вопрос.

— Кхазад, - кивнул Ауле; глаза Кузнеца сияли теплым золотым светом, неожиданно он рассмеялся, не в силах больше держать в себе это огромное невыразимое счастье. — Вы — Подгорный народ, властители камня и металла, Кхазад. Ты… понимаешь меня?

— Кхазад, — повторил Новый и тоже кивнул — запоминая.

Создатель раскинул руки, запрокинув лицо к сияющим сводам — счастье переполняло его, все — золотое сияние и звонкая медь, хотелось смеяться, хотелось взлететь, распахнув крылья, хотелось…

…Но ведомо было Илуватару о том, что делалось, и в тот час, когда завершена была работа Ауле и, довольный, начал он обучать гномов тому языку, который создал для них, заговорил с ним Илуватар; и, услышав голос его, умолк Ауле. И рек ему Илуватар: "Почему сотворил ты это? Почему пытаешься сделать то, что, как ведомо тебе, превыше разумения твоего и власти твоей ?Ибо лишь свое бытие, не более, как дар получил ты от Меня; и потому жизнь тварей, созданных рукой твоей и разумом твоим, лишь в нем имеет начало; и движутся они лишь тогда, когда ты помыслишь об этом, когда же мысли твои далеки от них, то замирают в бездействии. Этого ли желаешь ты ?"

И так ответил Ауле: «Я не желал такой власти. Мыслил я создать существ иных, чем я сам, дабы любить их и наставлять их, дабы и они постигли красоту Эа, Мира Сущего, которому Ты повелел быть. Ибо казалось мне, что довольно в Арде места для многих творений, что увеличат красоту ее, но большею частью пуста она и безрадостна; и нетерпением наполнила меня пустота, и в нетерпении своем впал я в неразумие. Но Ты, сотворивший меня, и в мою душу вложил жажду творить; неразумный ребенок, обращающий в игру деяния отца своего, не в насмешку делает это, но лишь потому, что он — дитя своего отца. Но что же делать мне ныне, дабы не навлек я на себя вечный гнев Твой? Как дитя в руки отца своего, так в руки Твои предаю я ныне мои творения; и да будет воля Твоя. Но не лучше ли будет мне уничтожить то, что по неразумию создано?»

И поднял тогда Ауле великий молот, дабы сокрушить гномов; и он плакал.

…Ничего этого майя не слышал — видел только, как внезапно замер Кузнец, как страх удушливо-темной волной затопил его глаза, как с побелевшим лицом, искаженным болью и тоской, он, словно повинуясь чужой воле, поднимает молот…

Майя вцепился в руку Кузнеца, повис на ней — молча, стиснув зубы.

Ваятель… ведь ты выковал живое… зачем ты…

Не выдержав пронзительно-светлого вопрошающего взгляда, Ауле отвернулся.

Таково веление Единого. Это твари без жизни, без души…

Майя выпустил Ваятеля; дернул плечом, щуря дерзкие глаза.

В треснувшей форме отлито! Эру сплел узор песни для того, чего нет. Ты покорился этой песне, как воск — молоту. Почему?

Ауле все ниже клонил голову.

Он — Творец Мира.

Но и ты — творец! Ты — Мастер!

Он создал нас. Нет своей воли у молота, не измыслит нового наковальня: мы — лишь орудия Замысла Единого.

А ты создал меня — значит…

Майя остановился: мысли Кузнеца склубились в туман, на миг в них проступил и исчез образ — больше ничего понять было невозможно, и Артано спросил снова, уже угадывая ответ:

Ты создал меня — или ?..

…Из глубин непроглядного темного озера рванулся столб ослепительного пламени: Ваятель поднял голову в изумлении, и Сотворенный впился в его зрачки взглядом и больше не отпускал — его мысль хлестала огненным бичом, словно пытаясь из треснувшей бронзы извлечь хотя бы один чистый звук, и в какой-то миг из клубка вопящего тумана явилось вспышкой пламени тонкое яростное лицо, мучительно искаженное — лицо - незнакомое и виденное когда-то, то же — иное - обожгло воспоминанием -

Он ?

Дымной чернотой заволокло видение, и что-то болезненно дергалось в этом дыму, дрожало, стремилось забиться в глубь золото-медных глаз, сжавшихся в точку зрачков, но Сотворенный в яростном нетерпении не отпускал взгляда Ваятеля.

Кто он ?

Ваятель вскинул крестом руки, заслоняясь от жгучего взгляда Сотворенного.

Кто?!

Ваятель опустил тяжелые веки и ответил. Голос его звучал ровно, слова падали свинцовыми каплями, глухо и тускло:

— Ты… пришел из тьмы… и… несешь в себе… тьму. Уходи, айканаро. Ты… сожжешь меня… и сгоришь сам. Большего… я… не скажу. Уходи.

Он отвернулся и медленно побрел прочь, еще ожидая, что Сотворенный остановит его. Но бесшумные шаги позади не были шагами Артано, и Кузнецу не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто следует за ним.


…На мгновение майя показалось — он видит перед собой Властителя Изначальных; даже головой тряхнул, отгоняя наваждение, — но стоило вглядеться, и он уже не понимал, как мог ошибиться.

И дело было не в том, что стоящий перед ним был в черном и черными были его волосы, тяжелыми волнами спадающие на плечи. Весь он был как-то легче, тоньше, стремительнее — хотя и стоял неподвижно, даже шага не сделал навстречу вошедшему. Резче и острее — черты лица, и какая-то неуловимая неправильность в них — незавершенность, которой живое дерево отличается от попытки изобразить его. А самое странное — глаза, на мгновение ледяным сиянием напомнившие майя снега Вершины Мира: глаза, цвета которых он не мог угадать, как ни старался.

Майя так и остался стоять посреди подземного зала, не зная, с чего начать. Кажется, Ступающий-во-Тьме вовсе не намеревался помогать ему: просто рассматривал его — спокойно, внимательно — и еще было в его глазах что-то странное, то, что прежде майя читал иногда во взгляде Одинокой.

Что же, ты собираешься объяснить, зачем пришел сюда, или предоставишь мне самому догадаться ?

Мысль, коснувшаяся его сознания, оставила ощущение глубокого мягкого голоса. Майя кивнул, но так ничего и не сказал.

Ты станешь говорить словами ?

Снова майя не ответил, и Изначальный повторил:

— Ты станешь говорить словами?

Голос у него оказался именно такой, какой и ожидал услышать майя. Слова были иными — по-другому говорят в Валиноре, когда выбирают говорить - как Те, Кто Придет; но смысл был внятен.

— Да.

— Так говори.

— Был среди Народа Валар. Ушел.

— Зачем?

— Хотел видеть. Хотел понять.

— И что же ты увидел? — Еле уловимая усмешка в голосе — как искорка.

Говорить словами было непривычно, тяжело, и майя немного помолчал, прежде чем ответить:

— Чего не увидел — сказать легче. Говорили — искажаешь Замысел. Говорили — извращаешь кэлвар и олвар. Говорили — бездны огня и пустыни без жизни создаешь. Этого — не видел. Теперь — вижу тебя.

— И что понял?

— Что не вернусь.

Изначальный помолчал: задумался. Тени и блики скользили по его лицу, неуловимо меняя облик.

— Вижу — ты был среди майяр Ауле, — странно он подчеркнул слово «майяр». — Как имя тебе?

— Имени больше нет, Ступающий-во-Тьме. Называли — Артано. Артано Аулендил, — во взгляде майя вспыхнул мрачноватый упорный огонек — и словно в ответ в глазах Изначального заплясали огненно-золотые искры, черты лица стали острее и резче:

— Так — не стану называть, айкъе-нээрэ; вижу, тебе не по нраву. Чего хочешь от меня?

— Знать.

Изначальный пожал плечами: странный его, из тьмы сотканный плащ колыхнулся, словно ветер хотел распахнуть его — только ветра не было.

— Смотри.

Поднял руку; на его ладони вспыхнула искорка — разгорелась — пламя взлетело жгутами, переплетаясь с какими-то тонкими хрустально-светлыми нитями, вбирая их в себя… сплетенные пальцы рук — пламя и тьма, и ветер, и песнь — вечно изменчивая, распадающаяся на тысячи голосов, шорохов, шелестов — снова сплетающаяся, сливающаяся в одно — ветер, поющий в сломанном стебле тростника, — звон металла — звон струн — танец огня…

Внезапно майя почувствовал странное: словно бы Изначальный держал сейчас в ладони его душу — смятенную, еще не обретшую себя, лишенную цельности, лишенную имени — суть рождающейся души. Он разделился надвое — был здесь, в поющем подземном зале, а его я билось беспокойным огнем в ладони Изначального; и было это странно, непонятно — и правильно, словно именно так и должно было быть от начала…

— Подожди!..

Пламя сжалось в единственную алую искру — и угасло; Изначальный медленно опустил руку и так же медленно поднял глаза, сейчас — задумчиво-серые.

— Ты создал меня?

Сталь во взгляде:

— Ты только это хотел знать?

Майя ощутил какую-то затягивающую холодную пустоту внутри; и этот, самый главный вопрос, который собирался задать с самого начала, показался вдруг неважным.

Говорить с ним — как по клинку ступать… Скажешь — «да», и не останется ничего иного, кроме как уйти. А этого уже не могу. Не знаю, не понимаю, почему — не могу…

И — с силой почти отчаянной:

— Хочу остаться с тобой — позволь! Возьми — это все, что есть, — снял с пояса кинжал, протянул — резко, порывисто. — Только — прими к себе!

Сталь и темное золото. Сталь и медь. Светлые льдистые искры на темном железе.

— Дар не нужен, фаэрни, - неожиданно мягко, как первое прикосновение рук Создателя, запомнившееся навсегда. — Я… ждал тебя.

Прозрачная золотисто-зеленая волна радости поднимает высоко — выше — и душа готова сорваться с пенного гребня вверх, распахнув крылья.

— Камни — твоя песнь?

— Видел — огонь. Хотел сохранить. Не застывшее — живое. Вот… — майя неловко развел руками.

— А что Ауле?

— Сказал: твой замысел — мой замысел. Иного в тебе нет. Непонятно. Я ведь сам увидел…

Чуткие пальцы Изначального скользнули по рукояти кинжала — двум сплетенным змеям, серебряной и черненой, с отливом в синеву:

— Это?..

— Не знаю. Не мое. Не его. Другая песнь. Услышал. Красиво. Словно — знак. Сделал — а понять не могу.

— Почему решил отдать мне? — Изначальный все еще разглядывал клинок.

— Ты поймешь. У тебя руки творца. А еще — хотел остаться. Примешь?

Изначальный медленно провел рукой по клинку — железо вспыхнуло льдистым бледным пламенем, потом чуть потускнело, словно остывая, но свет, холодный и прозрачный, остался внутри самого металла, — и коротким движением протянул кинжал майя.

— Отвергаешь?

— Нет. Это — твоя первая песнь. Пусть останется у тебя. Идем…


… — Смотри, — тихо сказал Изначальный.

Но слова уже были не нужны — и без того майя не мог бы оторвать глаз от неба, где, ослепительным светом заполняя глаза, горело — раскаленное, огненное, сияющее… Майя тихо вскрикнул и прикрыл глаза рукой:

— Что это? Откуда?

— Сай-эрэ.

— Твоя песнь…

— Нет. Оно было раньше, прежде Арты. Смотри.

И майя смотрел и видел, как огненный шар, темнея — словно остывал кипящий металл, — скрылся за горизонтом. И стала тьма, но теперь он ясно видел в ней свет — искры, мерцающие холодным светом капли.

— Что это?

— Гэлли. Тоже — сай-эрэй, как то, что видел ты. Только они очень далеко. Там — иные миры…

— Тоже — песнь Единого? Как и Твердь-в-Ничто?

— Многие были и до Эру; и он не единственный творец…

Изначальный надолго замолчал, потом проговорил тихо:

— Ты станешь моим таирни, если таково твое решение.

Это был миг рождения слова, но майя понял.

— Тано… — только и сумел выговорить он, — благодарю, Тано…

И почему-то ему показалось, что привычное это слово — «Мастер» — сейчас обрело иной смысл: в нем было все, что успел испытать майя, — тревога и ожидание, страх и радость — огромная, невероятная, и счастливое изумление — словно вот тут, на его глазах, с ним — произошло необъяснимое нежданное чудо.

— А имя твое — Ортхэннэр. — Изначальный улыбнулся светло и спокойно. — Тебе многое предстоит узнать, ученик…


Слова для Народа Валар — то же, что одежды плоти для Изначальных; они не нужны — можно просто соприкоснуться мыслью. Потому майя недоумевал немного — почему Ступающий-во-Тьме выбрал говорить словами? Но теперь это казалось ему правильным; то, что в Земле-без-Тьмы было игрой с гармониями новых звуков, здесь обретало какой-то особенный смысл, и он уже не мог понять, как прежде обходился без слов.

Тано говорил — йоолэй-суулэ, и в этом было все сразу — горьковатый сухой запах, и шепот, и голубовато-серебряные волны трав, и призрачные облака, бледная луна, ночь, и прохладное прикосновение ветра-вздоха, и одна тихая протяжная нота — неясная печаль: травы ветра…

Он учился словам: гэлли - это серебряная россыпь поющих бубенцов в бархатно-черной торжественной вышине — Орэ; а одна — гэлэ - искра света, она может лечь в ладонь и нашептывать видения… Сай-эрэ - это высокое и ясное пламя в прозрачно-синем, звонком — айантэ; ласковое, золотисто-зеленое, с шорохом набегающее на песчаный берег, соленая глубина, колышущиеся блики — тэлле. Водяная кисея, сплетение тончайших прохладных нитей — тилле…

Откуда берутся имена сущему, Тано?

Изначальный улыбнулся — и в душе Ортхэннэра поднялась теплая солнечная волна:

— Разве ты сам не слышишь?..

Шепот осыпающегося песка — тхэсс. Дыхание ветра в сломанном стебле тростника — суул. Глубокая чаша долины, наполненная туманом, — лаан. Легкий вздох в сумраке — хэа. Свобода и полет, душа, распахнутая ветрам, — раэнэ…

Почему тогда у тебя и у других Изначальных разные имена сущему?

— Разве все ветра поют одним голосом?

Изначальный помолчал; его глаза в тени длинных ресниц казались сейчас почти черными:

— А я давно один…

Ортхэннэр помолчал, не сразу решившись задать вопрос:

— Ты сказал странно: фаэрни. Почему?

Неуловимая ускользающая улыбка, золотые искры в зеленых озерах глаз:

— Потому что — не майя. Не рука моя, не орудие в руке. Иной, чем я. Новый. Идущий своим путем. Фаэрни.


… — И чему ты думаешь научиться?

— Всему. Всему, что не знает Ауле.

— Зачем тебе это?

— Как это — зачем? — недоуменно поднял брови фаэрни. — Чтобы создавать новое. Чтобы знать. Почему ты спрашиваешь?

— Я не хочу, чтобы ты торопился. Сначала разберись в себе. Убедись, что не употребишь знания во зло.

— Но разве знание может быть злом?

— Конечно. Вот смотри.

Изначальный поднял руку, и Ортхэннэр увидел на его запястье странный черно-золотой браслет. Нет, не браслет — гибкое, прекрасное существо обвивало руку Учителя.

— Что это?

— Ллисс.

— Я не знал, что такое бывает…

— Рукоять твоего клинка — помнишь?

— Да… Но мне казалось — я просто услышал. Как видение Ткущего-Туманы. А тут — живое…

— Протяни руку.

Ортхэннэр повиновался, и чешуйчатое холодное тело змеи обвилось вокруг его запястья.

— Красивая… Твоя песня?

— Да… Ты говоришь — красивая? И все же она опасна.

— Разве такое может быть опасным?

— Да. Ее яд — энгэ.

Новое слово отозвалось в душе тяжелым звоном, глухим и темным.

— Что это, Тано?

— Ты знаешь, что такое одиночество? Фаэрни сдвинул брови и глуховато ответил:

— Да.

— А страх? Забвение?

— Я видел страх… Забвение — меня пытались заставить забыть…

— Представь себе, что ты — одинок. Ты — душа без защиты тела, обнаженная и беспомощная. И ты знаешь, что можешь утратить память обо всем, что пережил, что знал и умел, что видел — кем был; ты — один на один с собой, со страхом перед забвением, страхом потерять себя… мне тяжело это объяснить, таирни. Ведь я сам — Бессмертный…

— Кажется, я понял, — задумчиво проговорил Ортхэннэр. И, вспыхнув радостной, какой-то детской улыбкой: — Но и я бессмертен! Значит, я никогда не забуду тебя…

Смутился, опустил глаза. Мелькор положил руку ему на плечо.

— Ты говорил, Тано…

— Да. Этот же яд может продлить жизнь — если знать, как использовать его; нам это не нужно — но пригодится Детям… Двойственность. Потому во многих мирах существа, подобные этому, — знак знания: оно равно может нести и жизнь, и смерть. И так же опасно оно в неопытных руках, ибо может обернуться злом. Первым твоим творением был клинок. Потому я и спросил.


… — Знаешь, Тано… иногда почему-то кажется — мир так хрупок…

— Потому я и хочу, чтобы ты был осторожен, таирни. В тебе — сила; одно неверное движение, шаг с пути — и ты начнешь разрушать.

— Я понимаю, — фаэрни обернулся к Мелькору — и замер.

«Крылья?!»

Изначальный смотрел на ночное небо, тихо улыбаясь — то ли своим мыслям, то ли чему-то не слышимому пока для Ортхэннэра.

Огромные черные крылья за спиной.

«Конечно… если Валар могут принимать любой облик, кому же и быть крылатым, как не ему?..»

— Почему… — тихо, почти шепотом, боясь спугнуть видение, — почему в твоей песне нет крылатых?

Изначальный улыбнулся тихо каким-то своим мыслям; задумчиво ответил:

— Это не только мой мир. Я жду…

Помолчал.

— Иди. Теперь иди — смотри на мир сам. Своими глазами. Потом возвращайся. Я… буду ждать, таирни.


Таирни…

Словно солнечная птица в груди расправляет крылья, и не удержать ее — как, пламя в раскрытых руках; грудь разрывается, и недостает места в сердце — этой невероятной, неправдоподобной радости -

Таирни.

Светлое, беззащитно-счастливое чувство, щемящее, радостно-изумленное: как это ?что это ?почему со мной — так ?.. Звонкая и хрупкая хрустальная чаша в ладонях. Слово-вздох пронизанной солнцем прозрачной золотисто-зеленой волны, слово-полет, распахнутые — весь мир обнять — крылья: таирни. Ученик. Мой ученик.

…как это — слышать: «Скажи, Учитель…»

И глаза эти — светлые, удивленные, отчаянные — как жил прежде, не видя их? Как мог быть без этого — «Тано»…

Каждое расставание — словно бы на века. Каждая встреча — радость, мешающаяся с тревогой: скажешь ли снова — Тано ?Или — все это было наваждением, видением, слишком счастливым и ясным, чтобы быть правдой -

Таирни?..

Словно бы и не было ничего до того — словно бы и не было жизни, и мир вокруг — иной, новый, звенящий и юный — чище и острее чувства, до хрустального звона паутинных нитей, и все, что видел и знал, рождается заново — вот тут, прямо на глазах — все — впервые: первый рассвет, и туман над озером, и — серебряным клинком — полет сокола в высокой голубизне, и травы ветра — серебром волн под луной, и чудо росной капли, и нити дождя, и медленное падение-полет корично-золотого листа — кор-эме о анти-эте, — мир мой в ладонях твоих -

Таирни.

СОТВОРЕННЫЕ: Друг

Век Тьмы; Век Дерев Света


…Под защитой скал плясал огонь.

Они и прежде видели огонь — когда молния ударяла в сухое дерево. Но самим им никогда не приходило в голову разжечь костер; да и зачем?

А сейчас огонь плясал под защитой скал, и кто-то был у костра — тень в ночи. Он пел — как поют ковыли, или луна, или тростник под ветром; и двое остановились, пытаясь понять, кто это и почему он здесь — где нет больше никого, кроме них…

Песня умолкла, колыхнулась черная тень, вздохнул ветер — и вот уже нет никого у костра.

Они подошли ближе, присели у огня. На плоском черном камне лежало что-то мерцающее и легкое — Весенний Лист нерешительно протянула руку и осторожно взяла вещь: легкое переплетение серебряных цепочек, искорки камешков, зеленых и золотистых, как медвяные капли, и россыпь маленьких колокольчиков… Весенний Лист завороженно разглядывала поясок.

Анде-тэи.

Это ты сказал?

Ищущий-следы пожал плечами:

— Нет, ничего я не говорил… а что?

Весенний Лист, внезапно решившись, обвила пояском талию; колокольчики запели чистыми тихими голосами.

— Погоди, это же не наше!

Она рассмеялась, закружилась, вскинув руки:

— А-ах, ты не понял, не понял… это подарок, он же сказал — дарю тебе… правда, чудо?

— Чей подарок? Кто он?

Весенний Лист остановилась.

— Н-не знаю… — проговорила задумчиво. — Кто-то ведь был здесь?

Ищущий-следы держал в руках странную штуковину — несколько тростниковых стеблей, переплетенных тонкими серебряными нитями. Разобравшись, что к чему, поднес к губам, дунул — стебли отозвались приглушенной печальной нотой ветра.

— А это — тебе. И вот это, — очень уверенно заявила Весенний Лист, подняв с земли два удлиненных невзрачных камешка.

— Зачем? — Ищущий-следы отложил свирель, взял камешки, повертел в пальцах — прислушался — и резким движением чиркнул одним по другому. На мгновение вспыхнула яркая искорка.

Тхайрэт.

Кто здесь? — сторожко оглянулся Ищущий-следы.

— Ветер… ты понял, зачем они?

— Кажется — чтобы призывать огонь. Тхайрэт, камень-рождающий-искру.

— Ты сам придумал слово?

— Ветер сказал, — сам словно бы удивляясь своим словам, ответил Ищущий-следы. — Ветер…

Весенний Лист задумалась, сдвинула брови, потом вдруг, просияв, указала тонким пальчиком на поющую вещь из тростника:

— Ты сумеешь сыграть на этом? Для ветра?

— Попробую, — пожал плечами Ищущий-следы. — Но кто это все-таки?

— Ветер, — улыбнулась Весенний Лист. — Тень. Ночь. Моро. Я не знаю. Разве обязательно знать ответы на все вопросы? Сыграй, я хочу танцевать!

…Получалось у него поначалу не слишком хорошо; но протяжные ноты-вздохи и перепев крохотных колокольчиков сами собой сложились в незатейливую мелодию, в перезвон весенней капели — Весенний Лист кружилась в танце сорвавшимся с ветви листом, птицей, лепестком снежного цветка, и как-то так получилось — слилось это все, и танец, и ветреная песнь, и тихий перезвон, и ночь, и веселое пламя — в одну музыку, в тихую волшебную сказку, какие еще будут когда-нибудь рассказывать на этой земле: о добром боге и юной богине леса.

Потом они долго сидели, глядя на раскрывавшийся ярким цветком живой огонь, зажженный неведомо чьей рукой.

— Может, он такой же, как мы, — проговорила Весенний Лист. — Может, это Артано. Ты помнишь Артано?

Ищущий-следы сдвинул брови; задумался:

— Говорят, он ушел к Тому, кто во Тьме…

— Говорят. Мы же не знаем. Эй, — задорно крикнула Весенний Лист в ночь, — тебе понравилось?

Ветер рассмеялся.

— Ты думаешь — это правда? — снова спросила Весенний Лист. — То, что мы знали о Ступающем-во-Тьме — там?

— Теперь уже не знаю. Не видел я ни злых тварей, ни наваждений…

Они переглянулись. Потом Весенний Лист неуверенно проговорила шепотом:

— Думаешь, это может быть он?

— Кто?

— М-моро… — с запинкой, растерянно.

— Не знаю. Я не знаю.


… — Почему тыне откроешься им, Тано ?

— Если захотят — придут сами.

— Тебя что-то печалит ?

Вала ответил не сразу:

— Нет. Нет, таирни. Для них это… игра. Помнишь, как. для тебя было — узнавать имена сущему?..


Золотоокий спал, но сон его был не совсем сном. Ибо казалось ему, что он в Арде — везде и повсюду одновременно, в Валиноре и в Сирых Землях; и видит, и слышит все, что творится… А потом он увидел над собой прекрасное лицо Айо, понимая, что это сон. Но Айо был властен входить в любые сны, и сейчас он выводил из сна Золотоокого.

Все, что ты видел, — истина, - тихо говорил Айо. — Но ты должен забыть об этом, если останешься здесь. И должен уйти, если не хочешь забывать. Тот огненный цветок, о котором ты пел, — его свет заполнил твои глаза.

Золотоокий опустил ресницы. Потом вскинул взгляд на Айо:

Значит, я уйду. ..Но ты, Айо, — твои глаза теперь как чаши, полные серебром ночи…

Айо улыбнулся:

Ты прав. И потому я пойду с тобой.

ВОПЛОЩЕННЫЕ: Дети Звезд

Век Дерев Света: Пробуждение Эльфов


Озеро было похоже на око, на темный сапфир в черненой оправе. Вода в Озере была прохладно-прозрачной, а по берегам его росли душистые нежные цветы ночи, и вековые деревья, как колонны, поддерживали невесомый фиолетово-черный купол небес, усыпанный ясными каплями звезд, и тонкие ветви ив склонялись к самой глади Озера…

Такой была Ночь Пробуждения. Таким был мир, в который вступили Старшие Дети, первые из Воплощенных. Они не знали, что бессмертны, эти Дети, рожденные взрослыми. Не знали, что судьбы их неразрывно связаны с судьбой мира. Мир был для Детей странным, чудесным, огромным подарком, и все в мире было удивлением и радостью, открытием и откровением.

Они подняли глаза вверх и увидели там, в вышине, Свет, мерцающий и ласковый. Свет отражался в водах Озера, и Дети пытались зачерпнуть его ладонями, но Свет ускользал — в горсти оставалось только прозрачное теплое колыхание. И Дети пили воду, не зная, что это вода, и вдыхали аромат цветов, не зная, что это цветы, и гладили, удивляясь, шелковистую мягкую траву, не зная, что это трава. Они не спешили уходить от берегов Озера: вокруг поднимался лес, и Свет не мог пробиться сквозь переплетение ветвей, не мог рассеять густые черные тени. Вокруг было Неведомое. А Свет в вышине был надеждой, и тогда один из Детей протянул руки к звездному небу, словно ждал, что Свет каплями упадет в его ладони, и тихо позвал:

— Эле!

То было первое Слово в новом мире — мире Детей. Потом разные народы и племена будут по-своему перепевать его — эл, элен, гэлэ, гилъа, гимил, ниллэ, тинве, тигилиндэ… И звездочеты будут вычерчивать небесные карты, населят небо диковинными зверями, поместят среди звезд Венец, Меч и Чашу, нарекут имена созвездиям и движущимся звездам; мореходы будут находить по звездам путь, астрологи будут читать в небе знаки Судьбы — а небо так и останется тайной, неведомым, недостижимым…

То был первый шаг в неведомое; и Дети стали нарекать имена сущему — всему, что видели вокруг: они полюбили сплетать звуки и образы в слова. Ведь и сам мир, ставший их Домом, сотворен был Песней и Словом…


Первым пришел в долину Озера Пробуждения тот, кто носил одежды Тьмы. Вместе с Детьми искал он слова сущему, говорил с ними, отвечал, рассказывал о мире и его творцах, о звездах, о землях ближних и дальних, о тварях земных, о стихиях и силах. Говорил о Замысле, о предначертанном и предопределенном и о свободе — о Свете и Тьме…

Те, кто пошел за ним, звались Эльфами Тьмы, Эллери Ахэ.


Вторыми пришли к Озеру Пробуждения те, в чьих глазах жил свет дня и свет ночи; и те, кому пели они, полюбили землю под звездами, в которой пробудились к жизни, и остались в ней навсегда: они звались Линди, Поющие.

Здесь, у озера Куивиэнен, встретили Айо и Золотоокий Ищущего-следы и Весенний Лист. И Золотоокий назвал Сотворенную Йаванны — Ити: он говорил, что это означает все только что проросшее, выглянувшее из семени — юный росток, едва пробудившийся к жизни; а Сотворенного Ороме он нарек — Алтарэном: Крыла дерев. Душа леса. На долгие годы они остались среди Пробудившихся, находя радость в том, чтобы вместе с ними заново открывать для себя мир и учить их красоте.

— Иногда, — говорили им Линди, — ветер приносит слова, иногда — понимание слов или сути вещей… Словно кто-то прошел мимо, остановился и подсказал. А кто — мы не знаем…

— С нами тоже так бывает. И мы не знаем, кто это, — отвечала Ити. — Мы зовем его Моро: он всегда приходит во тьме и уходит во тьму.

— Мы видели его, — говорили Линди. — Один миг всего. И истинны твои слова: он был — ночь, только лицо и руки — как белые цветы, светящиеся во тьме. И он улыбался. А больше мы не успели разглядеть: был — и не стало его… Мы не решились пойти за ним, а были те, что ушли… Они говорили, его обитель там, под венцом Семизвездья, там, где горит Звезда-Сердце.

И Четверо поняли, кто пел им словами ветра; им захотелось говорить с ним и увидеть тех, кто стал его народом, но слишком привязались они к Поющим, чтобы покинуть их сейчас. Еще немного, говорили они себе. Еще немного — и мы найдем эту землю-под-звездой. Сейчас мы не можем оставить свой народ; потом, чуть позже…

Потом…


Третьим к Озеру Пробуждения пришел Белый Всадник, облаченный в сияние; и те, кто пошел за ним, звались Эльфами Света, Калаквэнди.

РАЗГОВОР-IV

…Язычок свечи чуть колеблется, словно бы от легкого ветра или дыхания. Два приглушенных голоса в темноте:

— Тот, кто пришел к эльфам первым, — это, сколь я понял, Черный Всадник ?

— Именно.

— Но канон ничего не говорит об Эльфах Тьмы. Там сказано… постойте… да: "Но о несчастных, которых заманил в ловушку Мелькор, доподлинно не известно ничего. Ибо кто из живущих спускался в подземелья Утумно или постиг тьму замыслов Мелькора ?Однако мудрые в Эрессеа почитают истиной, что все те из Квенди, которые попали в руки Мелькора прежде, чем пала крепость Утумно, были заключены там в темницу, и медленными жестокими пытками были они извращены и порабощены; и так вывел Мелькор отвратительное племя орков — из зависти к эльфам и в насмешку над ними; и не стало позднее более жестоких врагов эльфам, чем они. Ибо орки были живыми и умножались, подобно Детям Илуватара, но ничто, живущее собственной жизнью или имеющее видимость жизни, никогда после своего мятежа в Предначальные времена Музыки Айнур не мог создать Мелькор: так говорят мудрые…"

— Да уж, — в голосе Собеседника зазвучала ирония. — Мудрые, вероятно, забыли о драконах и тварях с когтями и клыками, пятнавших землю кровью. Равно как и о троллях… простите. Нет, я вовсе не пытаюсь сказать, что орков не было. И это действительно эльфы — но не «порченные мукой и черным чародейством»: те, которые соприкоснулись с Пустотой. Они — Искаженные. Здесь есть текст — правда. Книга относит его к более поздним временам, уже после Войны Могуществ; думаю, в нем вы найдете ответ на ваш вопрос…

ВОПЛОЩЕННЫЕ: Ирхи

"…Однако рассказ о народах, населяющих Арту, был бы неполным, если не упомянуть в нем народ ирхи, который старшие именуют орками, или йирх. Смуглолицые же — харгами.

Ирхи более приземисты и широки в кости, чем эльфы, и подобны обликом скорее Подгорному народу Артаннар-иринэй, или Аулехини; и женщины их, рожающие много чаще, чем женщины эльфов, широкобедры. Живущие в пещерах и не строящие домов, они сильно сутулятся, отчего кажется, что руки их длиннее, чем у людей или эльфов. Они предпочитают сумерки и тьму, как ночные звери, потому глаза их чувствительны к свету; подобно глазам эльфов, глаза ирхи большие, удлинены и чуть приподняты к вискам, но глубже посажены под нависающими густыми бровями, что делает облик ирхи мрачным и угрожающим. Лицо эльфа к подбородку сужается и формой подобно как бы зернышку яблока; у ирха нижняя челюсть тяжелая, рот велик, зубы же, крупные, подобные клыкам хищника, приспособлены перемалывать сухожилия и кости и иную грубую пищу. Уши их посажены выше, чем у людей, лишены мочек и прилегают к черепу, раковина вытянута, как и у эльфов, и приострена. Волосы ирхи прямые и жесткие, часто черные, но без синеватого отлива, как то бывает у людей или эльфов, цветом подобны саже, лишенные блеска. Надо сказать, что при любви, которую питают ирхи к блестящим украшениям, в остальном внешности своей они не придают значения, не заботясь о чистоте тела и одежд, так что вызывают неприязнь самим видом своим и исходящим от них дурным запахом. Впрочем, иртха Севера в этом отличны от прочих племен; однако же об этом народе следует говорить отдельно, ибо это их отличие не единственное и наименьшее.

Старшие говорят, что народ ирхи суть воплощенное Искажение и что им не должно быть места в мире. Сколь известно мне из разговоров с Учителем, это воистину так: ибо в замыслах Творивших Мир не было ирхи, и были они непредсказанными, но явились, когда мира коснулась Пустота.

Нельзя сказать, что ирхи есть зло от начала; ибо жестокость их, обращенная, как кажется, против всех, есть жестокость хищного зверя, убивающего соперника там, где прокормиться может лишь один. И не было злого умысла в их появлении, ибо изменившая их сила лишена желаний и воли: так нет злого умысла у камня, который, если бросить его, неизменно падает на землю. Но о силе этой, именуемой к'айе, иначе Пустота, или Ничто, говорить здесь я не стану; многое способен понять и постичь человек, и о многом можно поведать словами, даже и об Изначальных, которые более всех живущих в Арте отличны от людей и которых потому до конца не постичь ни нам, ни Старшим; однако недостанет слов, чтобы описать Ничто, которое есть отсутствие и отрицание всего, лишенное чувств, желаний и мыслей, постижения и понимания, неспособное творить.

И все же истинно то, что для Арты и народов, живущих в ней, ирхи в большинстве своем несут зло: если бы пожелал кто создать народ завоевателей, дабы вытеснить иные народы у стереть их с лика Арты, таким народом стали бы ирхи. Вернее всего, что происходит их народ от Старших: подобно эльфам, ирхи бессмертны, выносливы и не подвержены болезням. Однако у бессмертных эльфов редко рождаются дети, ибо самое сложение тела их таково, что матери тяжело переносить роды, и долго после рождения ребенка восстанавливает она силы, и в помощь ей — лишь силы фаэ, или духа; ибо фаэ Старших сильнее, чем их эрдэ, и потому у них дух правит телом. Кроме того, дети Старших рождаются лишь в годы мира и благоденствия; ибо полагают эльфы (и в том многие, изучавшие природу существ, наделенных разумом, согласны с ними), что для воспитания ребенка, в особенности в первые годы жизни, нужны ему равно и мать, и отец: душа ребенка в это время растет и набирает силы, и в том помогают ему души родителей его. Ирхи же плодовиты скорее как звери, нежели даже как люди, и число их растет во всякое время, будь то время войны или время мира.

Женщины рождаются у ирхи много реже, чем мужчины: то же видим мы и у Аулехини, и у Старших, кроме первых поколений их. Потому в племенах ирхи женщины считаются наибольшей ценностью, так что немногие из иных народов видели их, ибо хранят их, и оберегают, и прячут от чужих глаз. Как и звери, ирхи сражаются между собой за право оставить потомство, и сильнейшие побеждают. В народе же Северных ирхи женщины правят, и во главе народа их стоит Мать родов. на их языке — хар-ману.

Как сказано было, ирхи плодовиты, подобно Смертным и даже более их; ибо редко бывает так, чтобы у людей рождалась двойня или тройня, у ирхи же подобное случается много чаще Бессмертие их делает невозможной смену поколений, потому и племена их неуклонно увеличиваются в числе, несмотря не любые тяготы и невзгоды. Когда же земля, в которой живут они, — а надо сказать, что кормятся ирхи большею частью охотой и тем, что может дать им лес, — становится неспособной прокормить их, племя разделяется, подобно тому как новый пчелиный рой отделяется от старого, и отправляются ирхи на поиски новых земель, и войны ведут из-за них с иными народами и между собой, движимые единственно желанием выжить.

Так, не будь препятствий тому, в скором времени не осталось бы в мире иных существ, наделенных разумом, кроме ирхи: ибо бессмертные эльфы и долгоживущие Аулехини не столь плодовиты, сколь они; люди же смертны.

Часто Старшие высказывают сомнения в том, что ирхи родственны им, ибо по сложению и облику народы эти весьма различны. Истина в том, что нет у ирхи неизменности эльфов, потому облик их в течение нескольких поколений может измениться так, как требует того жизнь их. И если первые из ирхи — а их и доселе мы можем видеть в Северном племени, — были воистину во многом подобны эльфам, ныне облик их разнится не менее, а зачастую и более, чем облик эльфов и людей.

Ирхи — чужие миру, и потому сама Арта отвергает их: земля не родит для них, и хищные звери, встретившись с ирхи, нападают на них, прочие же бегут их. Оттого и сами ирхи ощущают чужим этот мир и не заботятся о том, чтобы жить в единении с ним, полагая это невозможным; и мыслят, что могут делать с миром и живущими в нем все, что захотят.


Далее следует кратко сказать о тех ирхи, что живут ныне к западу от Гор Солнца.

Первым пришло в западные земли племя, называвшее себя иртха, что значит — Рожденные землей. И поселились они в Горах Ночи к югу от Земли Тысячи Озер, Ард'аэлинир Тэссэа. Не было у иртха вражды ни с кем, ибо в те времена земли эти были пустынны, леса же изобиловали дичью; знали они Тано Мелькора, ибо много помогал он им в те времена и учил их тому, что было потребно им, чтобы выжить, и лечил их; и Эллери Ахэ, древний народ, который называли иртха — йерри, также помогали им во многом. И доселе живет народ иртха в Гортар Орэ к западу от Твердыни; они сторонятся людей, но повинуются Владыке Севера, коего называют — харт'ан. Сильный Дарующий, и Гортхауэру, которого зовут — ах'хагра, великим вождем воинов, и делают это не по принуждению, но по доброй воле.

Племя это, как и говорил я ранее, отлично от иных племен ирхи, ибо в древние времена приняли они Закон, каковой не дает числу их умножаться сверх меры: и стало так по вере их, которую сумел внушить им Владыка Севера. Потому и не ищут они новых земель для себя и не истощают тех, в коих живут; потому и мир не враждебен им и в них не пробуждается вражды к нему. Однако к истокам своим не вернулись они, став иным народом, непохожим ни на эльфов, ни на людей, ни на прочих ирхи; называют же их ныне не Искаженными, но Измененными.

Вторым племенем ирхи были уруг-ай, что пришли после первой Великой Войны; однако же к тому времени многие земли уже давно заселены были Синдар и Нандор, и попытались уруг-ай оружием отвоевать их, но в землях Дориата потерпели поражение; а было это в двенадцатый год от начала Твердыни, в год 4276 от Пробуждения эльфов. И была война Синдар и уруг-ай первой в череде Белериандских Войн, как именуют их эльфы.

Ныне уруг-ай отвоевали себе земли в Дортонион и ревностно охраняют их, почитая врагом любое существо, будь то нолдо или синда, человек Трех Племен или воин Севера, или даже соплеменник их, кто посмеет преступить границы их владений. Страшатся они Владыки Севера и воинов его, потому из страха могут подчиниться его воле; но не может быть опоры в том, кто служит из страха, потому уруг-ай — более враги Северу, нежели союзники.

Третьими были урухи, пришедшие позднее всех, небольшие вначале кочевые племена, искавшие новых земель и охотничьих угодий. Урухи не повинуются никому, кроме своих вожаков, но между племенами их царят раздоры, и лишь изредка объединяются они против общего врага. Изо всех ирхи они более всего отличаются от Старших, и невольно приходит мысль, что свирепость и жестокость в крови у них. Нет никого, кто мог бы подчинить их на сколь-нибудь долгий срок или заставить повиноваться себе; воистину рознь между ними — великое благо для всех живущих, ибо столь велика их ненависть ко всем, кто не похож на них самих, что, объедини они силы свои, немыслимо трудно, а быть может, и невозможно было бы остановить их, и лишь ценою большой крови — хотя и ныне крови по их вине льется немало…"


(Из «Повествования о народах, населяющих Арту», кое составил Эртаг эр'Коррх, летописец Твердыни, в году 325 от Начала Твердыни.)

РАЗГОВОР-V

… — Значит, зло — это Пустота и то, что идет от нее?

— Сама по себе Пустота не может быть ни злом, ни добром; но она привносит в мир — в любой мир — искажение, нарушает гармонию того, с чем соприкасается. Потому для мира то, что искажено Пустотой, — уродливо и неприемлемо. Для мира это зло.

— Значит, все-таки орки — зло? И Книга просто приписывает их создание не Мелькору, а некоей новой сущности — Пустоте?

— В сущности этой ничего нового нет — если вспомнить рассказ о гибели Дерев Валинора. Мелькор пытался исцелить орков.

Похоже, это заинтересовало Гостя:

— Вы хотите сказать, что были и какие-то другие орки? Исцеленные? И это те самые «северные иртха», упоминавшиеся в тексте Книги ?

— В ваших словах, — замечает Собеседник, — слышна изрядная толика недоверия.

— Еще бы! Я никогда не думал, что хотя бы кому-то из тех, кто знаком с летописями Арды, может прийти в голову… скажем так, заступаться за орков.

— Дело не в заступничестве. У вас ведь не вызывает сомнения то, что эльфы, гномы и люди все разные? Что у них есть различные народы, кланы, племена со своими обычаями, верованиями, образом жизни? Нет. Есть ли причина отказывать в этом оркам ?Ведь не одно племя, не два — их было великое множество, и жили они в разных местах, и даже внешне различались очень и очень сильно… Искаженные или нет, предвиденные или непредвиденные, но они ведь тоже живые существа! И даже при том, что они зло для мира, навряд ли они были врагами себе: любое живое существо стремится выжить, продолжить свой род, охранить потомство. Если мы полагаем, что орки — это эльфы-звери, то у зверей это стремление еще сильнее. Если мы не отвергаем мысль о том, что орки наделены разумом, то, значит, вполне логично предположить, что у них наличествовала какая-то культура, пусть и дикарская, с нашей просвещенной точки зрения. Подумайте — ведь они в какой-то мере пасынки мира, их земля не станет одарять так, как эльфов. Она их терпит скорее — и терпит с трудом. Потому неизбежно поклонение силам природы, от которых орки настолько зависят: у них будут духи леса, скал, охоты… духи рек и озер, небесные духи, снежные духи… А где вера и поклонениетам обряды, шаманы, жрецы… Впрочем, думаю, к этому разговору мы еще вернемся. Дальше Книга рассказывает об Эльфах Тьмы. Мы остановились на том, что они пошли следом за Мелькором в землю-под-звездой…

ТВОРЕНИЕ: О крылатых конях

от Пробуждения Эльфов год 31-й


Осенняя ночь была живой. Сторожко прислушиваясь к шагам времени — звуку мерно падающих с ветвей капель росы, — она застыла в ожидании чего-то, ведомого только ей. Ночь слушала Время. Двое слушали ночь. Медленно струился серебристыми лентами вечный туман ненареченной долины. Травы здесь казались серебряными, словно подернутыми инеем; здесь расцветал тихо светящийся в ночи звездоцвет-гэлемайо, что весенним колдовством мерцает в венках влюбленных… Фаэрни улыбнулся. Сейчас звезды цвели в небе, даже в ярком свете луны видны были знакомые очертания созвездий; время от времени исчерна-фиолетовый бархат ночи прочерчивали белые молнии падающих звезд. «Наверно, и они теперь станут цветами…» Фаэрни смотрел вверх, чувствуя, как овладевает им волшебное очарование ночи. Казалось, Ночь была и будет всегда, а он так и остается в ней — вечно смотрящий в этот звездный омут… Там, наверху, летел ветер, скользили легкие полупрозрачные облака, иногда на мгновение скрывавшие темной вуалью драгоценные нити созвездий.

Внезапный порыв ветра взметнул волосы фаэрни вихрем — серебряным в свете луны.

— О чем ты молчишь? — тихо спросил Мелькор, коснувшись его плеча. Ортхэннэр вздрогнул, словно просыпаясь.

— Я видел… или мне показалось? — растерянным полушепотом заговорил он. — Эти облака… наверное, они обманули меня… Знаешь, мне вдруг увиделось, что там, в небе, — конь. Облако, сгусток лунной осенней ночи — тело его, крылья — ветер небесный, грива — из тумана и росчерков падающих звезд, глаза — отражение луны в ночном озере… Я слышал его полет, его дыхание — словно порыв осеннего ветра… Учитель, как я хотел бы, чтобы это не было видением…

— Это больше не видение. Смотри!

Мелькор указал куда-то в туман — и вот, плавно, бесшумно скользя над землей, возник крылатый конь, приблизился, неслышно переступая, и остановился рядом с ними, кося звездным глазом. Фаэрни улыбнулся:

— Это ты сделал? Снова подарок?

— Нет, — Мелькор был серьезен, — это ты сам. Просто — очень захотел…

ЛААН ГЭЛЛОМЭ: Странники

от Пробуждения Эльфов годы 33 — 150-е


… То было лучшее из времен: время надежды, время веры и мудрости. То было время рождаться и время строить; время сеять и время растить; время смеяться и время говорить; время искать и время любить; время миру…

Они поселились в горном замке — Вала называл его прохладно-печальным словом Хэлгор; но это, говорил он, на первое время — у фааэй должен быть дом.

А несколько месяцев спустя Странники нашли — Долину.

Долина эта между двух рек, бегущих с гор, заворожила их чуть печальной красотой и мерцающей тайной тумана, поднимавшегося от воды, полумраком леса и песней тростника в заводях, и колдовскими цветами, прохладой мхов на каменистых склонах и кристальной чистотой ручьев.

Здесь, говорили они, мы останемся.

Здесь, говорили они, будет наш дом.

И Учитель улыбался.

В рассветные часы бывало так, что дымка тумана не таяла под лучами солнца, а поднималась вверх невесомым облачным покровом, и солнце тогда становилось похожим на бледный жемчуг; только к вечеру кисея облаков рассеивалась, и смотрели на землю холодные низкие звезды.

Учитель, спросили они, есть у этой долины имя?

Нет, ответил он.

Лаан Гэлломэ, сказали они. Пусть зовется — Лаан Гэлломэ, чашей звездного тумана, долиной вечерних звезд. Тебе нравится?

И Учитель улыбался.

Здесь были деревья, чьи ветви весной клонились под тяжестью белых цветов, а осенью на них зрели красные в черноту мелкие ягоды, горьковатые и терпкие; и были серебристые сосны, а в реках плескались рыбы, и течение колыхало тонкие шелковистые нити водорослей, а на отмелях можно было отыскать съедобных моллюсков и мерцающие изнутри перламутром раковины жемчужниц.

И здесь Эллери строили свои дома из золотистого дерева, тонким узором резьбы обрамляли окна, перебрасывали через речные потоки кружевные мосты.

Земля щедра к тем, кто умеет слушать и понимать ее; потому от начала она одаривала старших своих детей. Но Арта — не Аман Благословенный: здесь бывает и дождливая осень, и суровые зимы, и холодные весны. Здесь не потекут реки медом и молоком — не взойдут хлеба и не вырастут сады по единому слову Йаванны Кементари, и дичь волей Ороме не пойдет в силки, а веление Ульмо не наполнит сети рыбаков…

Они отыскали дикую рожь и пшеницу, научились пахать поля и растить хлеб. Они приручили диких коней и коз, они пряли шерсть и лен, ткали полотно и окрашивали его красками из золотоцветной лапчатки, череды и охры, из дрока, коры дуба, ясеня и дикой яблони, из трилистника, таволги и бессмертника… Брали кору ивы и дуба, чтобы дубить кожу, и ставили на реке верши из гибких ивовых прутьев. Они научились делать ульи и переселяли туда рои диких пчел; они принесли в Долину саженцы яблонь и слив и развели сады — весной Долина тонула в белой, бледно-розовой, нежно-лиловой пене цветов. Они отыскивали рудные жилы, жгли уголь, ковали металл, варили стекло и гранили камни…

…Почему ты не привел их сюда, Тано? Ведь ты же для них сотворил Долину, я знаю!

Мне хотелось, чтобы они нашли ее сами…

Через десятилетия еще два народа поселились в Северных землях: юго-западные лесистые предгорья Гор Ночи стали домом Измененных-иртха, а на Острова Ожерелья пришло племя Смертных-файар, называвших себя Странниками Звезды — Эллири…


— Тано, почему у тебя нет дома?

Он растерялся:

— Как же — нет… А Хэлгор?

— Нет, — Тьоллэ задумалась, подбирая слова. — Это не то. Гор'тай-арн — камень, скалы… почему у тебя нет такого дома, как у нас? Ты ведь сам говорил — у файа должен быть дом. Лэртэ.

А ведь и правда, — немного смущенно улыбнулся он. — Я как-то не думал об этом… Будет, конечно! Буду жить с вами. Вот и Гортхауэр уже подумывает перебраться в Гэлломэ. Только сперва для вас. Ну, да что ты? Разве Хэлгалль не тебе в венок вплетал лайни?..

…и была эта невероятная удивленная радость обретения: хрустальными каплями родниковой воды, шелковым шелестом трав, птичьей песней, рассветным солнцем — та же сумасшедшая весенняя радость и непокой, испытанные единожды, возвращавшиеся снова и снова, каждый раз — по-иному, истинностью слов: мир мой в ладонях твоих — кор-эме о анти-эте, таирни.

Потому что каждый видит свои оттенки в бездонном летнем небе, свои песни слышит в кружении осенних листьев и шелесте трав, угадывает свое в огненных и лиловых облаках заката, -

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — гэлли-тинньи, смеющееся серебро звездных бубенцов…

Он слышал их всех — все голоса, чувства, движения души; радостно угадывал еще не родившиеся замыслы, несложенные стихи — так в бутоне цветка предощущаешь легкий пьянящий запах и лунную белизну полупрозрачных лепестков.

Так они стали, эти цветы, — песнью сумерек, лунного светящегося тумана, пронизанного нотами звезд и нитями предчувствий: иэлли. И, когда касался хрупкого чуда лепестков, казалось ему — летящие души держит он в ладонях.

Он говорил цветами и травами: сумеречно-лиловые вечерние кубки айолли - и хрупкое кружево гэллаис, готовое растаять от тепла дыхания; огненные, наполненные пламенем солнца лайни - и предрассветные пьянящие соцветия элгэле;

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — тихий перезвон аметистовых колокольное…

Он жил — на одном дыхании, на счастливом вздохе; юным ветром над пробуждающейся в улыбке снежных и золотых первоцветов землей — он пел и смеялся, и смеялись духи лесов, и танцевали в ветвях, осыпая с едва раскрывшихся листьев медвяные капли росы, и танцевали с ними Дети Звезд; и он был — одним из них, и он был — ими, и жизнь была переплетением тончайших легко-звонких нитей, пронизанных солнцем, искрящейся радостью полета — так бывает, когда вдыхаешь хмельной воздух рассвета, и весь мир бьется сердцем в твоей груди, и хочется петь, смеяться и плакать, и не можешь найти слов, сам становясь песнью: истаивали слова, становясь ненужными — был порог счастья, когда сердце рвалось в небо стремительной птицей и душа не вмещалась в хрупкий хрусталь фраз -

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Крылатый юноша, танцевавший в поющем небе с драконами, смеявшийся и певший вместе с весенними ветрами, он был — Арты, а Арта была — его: по праву распахнутого сердца, распахнутых небу ладоней.

Эллери назвали его тогда — Айан'суулэй-йоллэ, Повелителем Весенних Ветров.

…и мир его был в их ладонях.


Через века, оглядываясь назад, он понимал с беспомощной растерянностью, что — не знает, как рассказать об этих временах. Он помнил все — каждое лицо, облик и голос каждого; каждый дом, каждое дерево, малейшие детали резных узоров, звон каждой струны; все песни и стихи, все дни Гэлломэ. Но когда пытался рассказать, распадалось все — как расколотый витраж, на тысячи и тысячи цветных осколков, на тысячи и тысячи историй — светлых и печальных, занятных, забавных, радостных, грустных…

И не было слов, чтобы рассказать об этом; и когда он пытался соткать это видение — падали бессильно, перебитыми крыльями, руки.

Потому что — не было мира, который звонкой россыпью звезд приняли они в ладони.

И не было рук, в которые лег жемчужной россыпью тот, юный, рассветный мир, не знавший слова «война».

Солльх.

Не вернуть.


…Они до рассвета засиживались с Къоларом над картами земель: Тано вычерчивал их легко и уверенно — изломанные линии побережий, плавные изгибы рек, леса и горы, — а потом долго пытался объяснить что-то о Сфере Мира — Къолар к этой идее отнесся крайне недоверчиво, и тогда Учитель соткал видение, в котором вокруг огненного шара Саэрэ вращались девять Сфер Миров, а вокруг Арты в свой черед — жемчужина Иэрэ, и убедил-таки: странник наконец страшно заинтересовался идеей, расспрашивал про далекие острова в Море Восхода и о том, можно ли построить такую ладью, чтобы до этих островов добраться, и почему нельзя плыть в Аман — эта земля ведь гораздо ближе…

Гортхауэр, сидевший рядом, смотрел сияющими восторженными глазами (он-то и затеял разговор, рассказав, что в Аман мир полагают плоским, имеющим форму огромной ладьи, заключенной в хрустальную сферу) и кивал, во всем соглашаясь с Учителем; если бы тот сейчас сказал, что мир имеет форму куба, должно быть, согласился бы и с этим немедленно — верил он Учителю безоговорочно, как только дети умеют верить взрослым.

Тано уже давно поглядывал на своего первого ученика с легкой ласковой усмешкой, видя все и все понимая; но, поразмыслив, вслух решил ничего не говорить.

Как изменила его Арта…

Фаэрнэй созданы взрослыми - если можно так сказать: у них нет детства, как у арта-ири. Но здесь, в Смертных Землях, все они — и Ортхэннэр, и Ити, и Алтарэн — словно бы стали детьми; стоило только посмотреть, как отчаянно старался Ортхэннэр выглядеть серьезнее и старше — все-таки первый Ученик, положение обязывает! — и как сквозь эту напускную серьезность прорывалась временами совершенно мальчишеская порывистость и восторженность.

— …А кстати, — голос Къолара вывел его из задумчивости, — Учитель, я не рассказывал, что тут Айкъоно опять вытворил? Представь себе…


Семья Странников была у них: старшая сестра, золотоглазая Иллайнэ, наделенная даром изменять облик, почти уже не появлялась в Гэлломэ — говорят, пришлись ей по душе какие-то Смертные-файар, и она подумывала даже остаться с ними. Къолар — тот мечтал о дальних дорогах, а рассказы о своих странствиях подробнейшим образом записывал (надо сказать, однако, получалось это у него всегда интересно, да и рассказчик он был хороший, так что от детишек, что своих, что чужих, отбоя не было — вечно забегали послушать). Айкъоно, младший в семье, от всех этих серьезностей был далек — ему просто нравилось бродить в неведомых новых землях.

На этот раз, вернувшись, он немедленно явился к Халтору — а вернее сказать, к Сайэллинн, единственной любимой доченьке синеглазого целителя.

— Сайэ, Лли! — весело заявил он и, как был, в сапогах, заляпанных дорожной грязью — Сайэллинн только горестно всплеснула руками, — протопал по навощенному полу, гордо водрузив на стол небольшой холщовый мешок. — Держи! Это — тебе!

Девушка поспешно начала вытирать руки — тесто месила, — распустила тесемки и принялась озадаченно разглядывать маленькие невзрачные луковки. Цветы она любила, и Айкъоно, зная об этом, часто приносил из своих странствий семена растений, которых в Гэлломэ не знали. Новые растения приживались — пожалуй, ни у кого в Долине не было такого странного и красивого сада, как этот, отданный Халтором и Алдарэн в полное распоряжение дочери. Правда, таких растений Сайэллинн никогда еще не видела; пока же она разглядывала луковички, Айкъоно повествовал о том, как по дороге чуть было не съел подарок, когда забрел в горы, где есть было — ну, вовсе нечего, но — донес все-таки. Вот.

— …А потом говорит — если будут такого же цвета, как твои глаза, выйдешь за меня?

— А что Сайэллинн?

Глаза у девушки были странного голубовато-лилового цвета, как ласковые летние сумерки. Давно уже у них был уговор: если Айкъоно добудет такие цветы, сыграют свадьбу тут же. Айкъоно не везло; в саду Сайэллинн цвел густо-фиолетовый водосбор и серебристо-лиловые тюльпаны, голубые ирисы и лилово-розовые, как рассветный туман, фиалки с плотными темно-зелеными кожистыми листьями, и вовсе уж неведомые цветы всех оттенков синего, сиреневого, лилового, розового, фиолетового… не было только тех, цвета глаз Сайэллинн. Она бы, по чести сказать, и рада была забыть об этом их уговоре, но Айкъоно, похоже, уперся: сказала найти — значит, найду, и не надо мне никаких поблажек!

— Да она и так согласна, все знают, кроме Айкъоно! Теперь вот опять ждем весны. Лли осунулась даже — если опять будет не то, парень ведь снова уйдет — хорошо, если к лету вернется…

…Невысокие цветочные стрелки были усыпаны сжатыми кулачками бутонов, сперва бледно-зеленых, крошечных, постепенно начинавших обретать цвет и наконец раскрывавшихся восковыми звездчатыми колокольцами пьяняще-ароматных цветов.

Зеленовато-белых.

Густо-фиолетовых.

Бледно-розовых, как утренний туман.

И…

— Так, — протянула Алдарэн и, закончив созерцать единственный голубовато-лиловый сумеречный цветок, подняла взгляд на счастливо обнявшуюся и прямо-таки сияющую пару.

— Так, — повторила она, и голос ее стал мрачнее грозового облака. — А теперь вот что, дети. Либо. Свадьба. Будет. Сегодня же. Либо. Никогда. Ясно?..

Такого в Гэлломэ никогда еще не было. Больше всего хлопот выпало Алдарэн («Ну, можно ли так… ты посмотри только, ахэнно, до чего девочка довела себя — ведь на два десятка танар похудела, теперь сколько в швах убирать!..»). Сунувшегося было в дом Айкъоно она вытолкала чуть ли не взашей.

— Но, къэли… но, артэи… за что? — с преувеличенным отчаянием взмолился жених.

— Я тебе покажу «матушку»! Пух ты камышовый, кермек перекатный!.. Девочка глаза выплакала, пока это платье вышивала — столько лет! — а он еще спрашивает, за что! Иди-иди, уж сколько Лли ждала — не тебе чета, как-нибудь до сумерек потерпишь!..

Управились; и к вечеру — как раз к тем лиловым нежным сумеркам цвета глаз Сайэллинн — все было готово. И были хэлгээрт в весенних, цвета нежной зелени с серебром, одеяниях; и серебряное пение таийаль, и нежный шепот флейт-хэа , и птичьи трели лиийе. И была Сайэллинн — в узком бледно-зеленом платье, расшитом розоватыми и нежно-лиловыми с серебром цветами, с нитями розово-лилового «вечернего» жемчуга в бледном золоте высоко забранных волос…

…Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — иннирэ-ниэннэ, лунные росы, жемчуг вишневых цветов — осыпались рано…

ИРТХА: Дух Севера

от Пробуждения Эльфов годы 150-е


Записывает Халтор-йолэнно:

"Йарвха, или Злая трава, растет в лесных чащах, в густой тени. Стебель ее с небольшими шипами, высотой в одну анта; листья похожи на ладони с разведенными пальцами, темно-зеленые, с испода белесые; цветы зеленоватые и невзрачные, собраны в колос. Сок травы Йарвха зеленовато-белый, быстро густеющий, на воздухе же темнеет, становясь бурым; жгучий, надолго оставляет он на коже темные следы. Должно остерегаться, чтобы сок этот не попал в глаза, ибо и малой его капли довольно для того, чтобы ослепнуть.

Ирхи, те, что именуют себя Иртх-хай, Народом Рожденных, смешивают сок Йарвха с медвежьим салом и соком къет'Алхоро, по одной части сока на десять частей сала, томят на огне и оным составом смазывают раны и язвы. Средство это жестокое, ибо больной, коего пользуют им, ощущает ожог, словно бы к ране приложили раскаленное железо, и боль испытывает нестерпимую. Однако ж при этом мазь сия весьма действенна, и за день-два наступает полное исцеление, хотя темный шрам на месте раны остается на всю жизнь. Этим же средством пользовать можно и кожные болезни: лечит хорошо, но остаются после на коже темные пятна, словно бы от недавних ожогов.

Таковы в большинстве своем средства, используемые Ирхи: действуют сильнее и быстрее многих, но лечение весьма болезненно…"


…Хар-ману Рагха медленно перетирает в каменной ступке свежие листья Злой травы. Руки хар-ману покрыты мелкими темными пятнами — там, куда попал едкий сок йарвха.

Ах-ха… Три дочери у матери рода, три остроглазые волчицы, а сын один. Лучший охотник иртх-хай, Рраугнур. Не было у него женщины — уже не будет: рухнувшее дерево придавило, сломало спину. Живой — да все равно что мертвый Рраугнур. Пхут й'ханг, совсем плохо. Ах-ха…

Три луны прошло с тех пор, как Иртха пришли в закатные земли: добрые земли, дичи много по лесам, съедобных корней и ягод, а в горах нашлись просторные пещеры. И духи здешние не тревожили. До этого дня. Волка-однолетку отправили Иртха к духам — пусть брат-волк заступится перед ними за иртх-хай, — да не по нраву, видно, пришлась здешним духам волчья кровь. Улахх-кхан сказал — надо, чтобы иртха пошел к духам, лучший — тогда он сам станет улахх, будет хранить племя. Видно, духи сами выбрали, кто. Улахх-кхан пришел к Рраугнуру, сказал ему — тот прикрыл глаза, соглашаясь: говорить не мог. Радуйся, мать рода: быть твоему сыну среди улахх-хай, род хранить, давать удачу в охоте… ах-ха…

Охотники уже ушли в лес — рубить сухое дерево для жертвенного костра. Лучшие шкуры постелют на последнее ложе, три копья и охотничий нож дадут Рраугнуру в дорогу, обрядят его в праздничную одежду; не забудут ни ожерелья из медвежьих когтей, ни вырезанных из кости оберегов. Будет плясать в огненном круге говорящий-с-духами, улахх-кхан, будет бить в тугой бубен, будет звать улах-хай — пусть примут Рраугнура в круг свой… Радуйся, мать рода…


Улахх-кхан Й'нурт недаром слыл мудрым среди Иртха: сама мать рода прислушивалась к нему. Умел он лечить раны и ведал тайны трав; нарекал имена младенцам и испрашивал у духов удачу. Знал и те слова, какими провожают уходящих в обитель духов.

Говорящим-с-духами он стал всего несколько полных солнц назад. Первый улахх-кхан народа Иртха сгинул на заснеженном горном перевале; поразмыслив, Й'нурт решил, что снежные духи, видно, позвали его истинным именем, потому прежний улахх-кхан и не смог им противиться. Так нынешний улахх-кхан стал Безымянным; истинное же имя свое он хранил в тайне.

Улахх-кхан Й'нурт был мудр.

И ныне в круге священных огней он призывал тех, к кому шел Рраугнур.

Медленно, тяжело и гулко ударил большой бубен, улахх-кхан подпрыгнул с резким криком и повел странный диковатый танец. Все быстрее, быстрее танец, все громче гудит бубен, резкие крики сливаются в песнь-заклинание — и внезапно обрываются.


Й'нурт поднял копье, готовясь освободить дух Рраугнура — но тут по другую сторону от неподвижного тела в вихре метели явилась темная крылатая фигура, в первый миг показавшаяся шаману огромной. Пришедший поднял руку, и древко копья переломилось в руках шамана.

Улахх-кхан Й'нурт не был трусом. Застыв напротив пришедшего-на-зов, он отрывисто бросил:

— Ха-артх?

Пришедший не разжал губ, но голос его вдруг зазвучал в голове шамана:

Л'ахх-иргит, Заклинающий-Огонь, звал хозяина этой земли. Я. пришел.

Улахх-кхан облизнул пересохшие губы, липкий холодок пополз по хребту: Пришедший знал его истинное имя! Знал — а значит, имел власть и над самим говорящим-с-духами!

Пришедший еле заметно улыбнулся.

Тебе нечего бояться, Л'ахх-иргит. Говори.

Хасса улахх-хар, — стараясь подавить невольную дрожь, заговорил шаман, — Рраугнур великий охотник. Теперь пусть Рраугнур идет к улахх-хай, пусть говорит перед ними за народ Иртха…

Пришедший-на-зов стремительным движением склонился к охотнику, его длинные чуткие пальцы заскользили по лицу, по груди Рраугнура… замерли. Он выпрямился, глядя на шамана странными светлыми глазами, и на узком лице его больше не было улыбки:

Рраугнур идет со мной в обитель духов. Потом вернется к Иртха. Рраугнуру рано оставлять племя. Я исцелю его.

Он уже стоял, легко, словно ребенка, держа на руках молодого охотника. В мертвой тишине было слышно только, как, не сдержавшись, глубоко вздохнула мать рода, Рагха-Волчица.

— Иртха приносят жертву, молодого волка, — улахх-хай недовольны. Иртха тогда посылают к улахх-хай лучшего охотника — улахх-хай не принимают. Какой жертвы надо улахх-хай? — опасливо и недоуменно спросил шаман, кланяясь Пришедшему.

Жертв не надо. Молений не надо. Пройдет три, пять солнц — Рраугнур вернется, сядет на медвежью шкуру у очага матери рода. Здоров будет. Будет великим охотником. Я сказал.

Черные крылья обняли тело Рраугнура, дух-Хозяин прикрыл глаза, — и, почуяв, что сейчас он исчезнет, как явился, Л'ахх-иргит отважился спросить:

— Хасса улахх-хар, как имя ему?

Мелькор.

Мелх-хар… ах-ха… — прошелестел голос матери рода. Но духа-Хозяина уже не было: взвихрился стремительно снег, а когда улегся, на поленьях так и не зажженного костра остались только приношения. Рраугнур тоже исчез.

Улахх-кхан Л'ахх-иргит тяжело опустился на землю. Зубы у него стучали.

Радуйся, мать рода — сам Хозяин зимнего ветра пришел за твоим сыном, живым забрал его в чертог духов…


Три дня и три ночи никто не смел ступать на поляну, где явился Иртха дух-Хозяин. Только говорящий-с-духами появлялся рядом с ней временами: ждал. Думал.

Вечером четвертого дня посреди поляны закружился столб искристой метели, и шагнул из ледяной круговерти на жухлую траву крылатый Дух зимы, а следом за ним — Рраугнур-охотник.

Радуйся, мать рода: в горной обители духов побывал твой сын, живым вернулся к очагу Волчицы-Рагхи. Чем отблагодарить иртх-хай Духа зимы, какие жертвы принести ему? Священно для Иртха место, где впервые явился им дух-Хозяин: говорящий-с-духами сам вырезал изваяние Крылатого. После появились статуи домашних духов и духов леса, духов-хранителей очага и духов-охотников: в ночь рожденной луны и в ночь полной луны оставляли здесь Иртха немудрящие свои приношения — плоды и шкуры, наконечники стрел и жертвенное мясо…

Должно быть, приношения оказались угодны духам: немного дней прошло, и Иртха стали находить на священной поляне их дары. Там были звонкие, тонкие и прочные чаши невиданной красоты, ножи и наконечники стрел из звенящего светлого камня, тончайшие, удивительной мягкости и легкости теплые шкуры, сладкие плоды и пища, которую позже назвали Иртха словом из языка духов — хатт-на… И возносили Иртха благодарственные моления; тогда Дух зимы снова пришел к ним, и сопровождали его два светлоглазых духа, ведавшие травы и умевшие из черно-рыжих болотных камней творить тинта - чудесный камень, прочный и светлый, который надо было плавить на огне.

Ясноглазые говорили на языке духов — словно звон дождевых капель; Мелх-хар по-прежнему обходился без слов. Они сами выбрали среди Иртха троих помощников, чтобы вершить странные свои обряды по обычаям духов.

Они жгли дубовые поленья и дробили бурый болотный камень; после, смешав угли и камень в широкогорлом горшке, поставили сосуд в большой костер. Потом горшок разбили, накалили болотный камень до цвета закатного солнца и принялись бить по нему молотами, придавая форму. А после один из улахх-хай высыпал в глубокую плошку с водой горсть белого соленого песка, который он назвал исса, размешал воду и погрузил в нее новорожденный наконечник копья.

Для ножей светлоглазый выбрал другую закалку: прокованные клинки погружали в растопленный жир. Лезвия ножей были, может, и не такими светлыми и блестящими, а сами ножи — не такими красивыми, как те, что даровали духи, — но новоявленным кузнецам они казались немногим хуже. Иртха разглядывали творения рук своих с каким-то детским восторгом, словно никак не могли понять, что сами сотворили это чудо.

С тех пор светлоглазые духи часто появлялись среди иртх-хай; и всегда их приводил с собой хасса улахх-хар, великий Дух Северного Ветра. Они учили женщин прясть крапиву и дикий лен, ткать и печь из зерен лепешки хатт-на; они учили мужчин лепить звонкие сосуды на гончарном круге — широкие и плоские чаши-антла, нихха - сосуды для воды и узкогорлые кира, - и превращать болотный камень в светлый металл-тинта, острый и прочный…

Десятки лет пройдут, прежде чем Иртха узнают и смогут понять: светлоглазые йерри - не духи, а народ, подобный им самим.


Записывает Халтор-йолэнно:

"Ирхи в родстве с ах-къалли, хотя, глядя на них, трудно согласиться с тем, что народы эти одного корня; как и ах-къалли, Ирхи бессмертны, если только не гибнут от ран, полученных на охоте, и почти не знают болезней. Язык Ирхи резок и краток и во многом странен для слуха; глаза их более чувствительны к свету, нежели наши, потому с трудом различают они синие и фиолетовые тона, именуя их «темным» цветом, однако же в языке их множество именований для оттенков красного цвета. На ярком свету зрачок у Ирхи сжимается в точку, и кажется даже, словно его вовсе нет; в темноте же, напротив, зрачки расширяются до размеров радужки.

Живут они охотой и весьма искушены в этом занятии, ибо оно дляних — едва ли не единственный источник пропитания. Искусны они также в составлении ядов, вызывающих смерть или же оцепенение, и часто применяют их на охоте, не полагаясь на силу оружия.

Ирхи поклоняются духам, живущим в лесах, горах и источниках вод, именуя их — улахх; верховных же духов, к каковым причисляют они и Учителя, называют ирхи улахх-хар. Сильными. Служители духов, улахх-кхан, испив зелья, вызывающего видения, говорят с духами; в составе этого зелья — настой кьет'Алхоро, обостряющий чувства, так что, возможно, Ирхи действительно становятся способны слышать фэа-алтээй.

Но среди обычаев Ирхи есть те, что непостижимы для нас; возможно, со временем мы сумеем изменить их, пока же сделать можно немногое. Среди Ирхи женщины рождаются реже, чем мужчины, потому жизнь женщины священна — но если мать не может прокормить сына, его уносят в лес и оставляют там: Ирхи называют это — «отдать зверю»…"


Иртха примут новый Закон: плодитесь и умножайтесь, покуда земля, на которой живете вы, может прокормить вас. В этом станут они подобны Старшим, и мир примет их, примирившись с ними, и они примирятся с миром, приняв его. Они не вернут себе ни облика, ни строя души Старших; они станут иным народом, отличным и от Старших, и от Смертных. Пустота изменяет в одночасье; но, чтобы обратить вспять эти изменения, нужны не годы, не века — тысячи лет. Закон Иртха и их примирение с миром будут лишь первым шагом, и сами Иртха — первыми из их собратьев, кто станет не Искаженными, но Измененными, не чужаками в мире — приемными детьми Арты…

Потом, когда станет ясно, что замысел удался, можно будет прийти к другим племенам Ирхи, чтобы и их превратить в Измененных. Но тот, кого ныне Иртха именуют харт'ан Мелх-хар, не успеет сделать этого.

Потому что в ту пору Валинор вспомнит о Смертных Землях.

ВОПЛОЩЕННЫЕ: Свободные

от Пробуждения Эльфов годы 200 — 300-е


"…О Пробуждении Людей говорят предания, хранимые ныне лишь немногими; но ведомо то, что Смертные пришли в мир немногим позже Старших.

В той долине, что Элдар зовут Хилдориэн, первыми пробудились те, кого называют Рожденными-в-Ночи, хотя пришли они в предутренний час, когда на востоке уже начинает светлеть небо, но ночные звезды еще ярки. Имена четырех народов называют предания: Аххи, Ночные, и Аои, Люди Лесных Теней; Охор'тэнн'айри, Видящие-и-Хранящие, и те, кто назвал себя — Уллайр Гхэллах, Народом Полуночных Звезд.

В те часы, когда на светлеющем небе горят готовыми сорваться вниз каплями росы звезды, а по земле течет медленной сонной рекой колдовской мерцающий туман, пришли в мир Эллири, Дети Звезды, первые из Народов Рассвета.

То были старшие народы, дети пробуждающегося Солнца. И следом за ними шли другие: Детьми Солнца зовутся Три Племени Эдайн; и братья их — Хэлъе-иранна, люди Северных Кланов, и люди Ханатты и Нгхатты.

Когда Солнце стало клониться к закату, вступили в мир Смуглолицые и народы Ана и Даон. Последние светлые лучи — дар Солнца народу Дахо, и в час рождения звезд пришли племена той земли, что названа была — Ангэллемар, Долиной, где Рождаются Звезды. И когда еще не успело потемнеть небо на западе, рождены были нареченные Братьями Волков. Росистая трава и тающая утренняя дымка — народ Эннир эрт'Син, и первые лучи золотого Солнца — люди Этуру… И самыми юными среди Смертных племен были кочевые племена, полуденным ветром летящие над землей.

Не все имена названы, и многие народы не помнят Часа Пробуждения. Утраченная мудрость Охор'тэнн'айри хранила имена всех народов, но некому ныне рассказать об этом, ибо исчезло это племя с лика Арты; смешались кровь народов и наречия их, смутными стали сказания, передававшиеся многими поколениями из уст в уста…"


(Из «Повествования о народах, населяющих Арту», кое составил Эртаг эр'Коррх, летописец Твердыни, в году 325 от Начала Твердыни.)


…От Долины Пробуждения разошлись пути Людей, и каждый народ нашел землю, что стала домом им. Лишь Эллири были Странниками от начала. Долгие годы провели они в странствиях и видели многие земли, но ни об одной не сказали — вот дом наш. И счастливы были они странствием, открывая для себя юный мир, тайны и чудеса его.

И однажды в пути застала их ночь Великого Колдовства…

Распахнув огромные крылья, в ночном небе бесшумно парил Дракон. В лучах медно-медовой луны чешуя его мерцала бледным золотом; он танцевал, подставляя гибкое тело колдовскому свету, сплетая знаки Начал и Сил, земли и звезд в единую чародейную вязь, — а люди смотрели, не отводя глаз, поддавшись чарам Лунного Танца, и в сердцах их рождалась Музыка. Ночь пела, и раскрывались странные бледносветящиеся цветы, плыл в воздухе горьковатый печальный аромат, и звучала тихая мелодия флейты, и темно-огненными сполохами с отливом в червонное золото вплетались в нее пряные ноты цветов папоротника. Музыка ночи звучала низко и глуховато — пели тысячелетние деревья, и танцевали духи леса, не таясь от людских глаз, и голоса их были неотличимы от голосов цветов и трав, и на фиолетово-черном бархате осеннего неба чертили странные руны звезды, и в колдовском танце кружил Дракон…

Иннирэ, Танцующая-с-Луной, вплела в волосы свои белые цветы-звезды, и вышла она, и повела танец; и духи леса танцевали с нею. В ту ночь языком трав и цветов говорили люди, ибо не хотели звуком голоса нарушить тишину: цветы и травы были словами их, и звезды венчали их…

С той поры знаком высокой мудрости и магии Знания стал для Эллири танцующий в ночном небе дракон под короной из Семи звезд, венчанной — Одной, ярчайшей…


Так шли они по земле — Странники Звезды. И настал час, когда в странствиях своих увидели они в тишине полуночи Венец, опустившийся на седые горы севера, и, как драгоценнейший камень, в Короне Мира сияла Звезда.

Звезда привела Эллири к берегу моря. Холодное северное море короткого северного лета. Все казалось каким-то седым, словно налет соли лежал и на небе, и на бледных песках, и на жестких травах; серо-зеленая морская гладь затягивала взгляд в пенную даль, где небо сливалось с морем, и казалось людям, что вот-вот возникнет там долгожданная Земля Звезды. Стояли люди молча и слушали невнятный шепот трав и вздохи осыпающегося песка, тихий голос волн и далекие крики белых чаек, и понимали они — море и ветер говорят с ними, несут им весть о дальней земле, но что именно значат слова ветра и моря, еще не знали они. И непонятная тоска поселилась в их сердцах, и кто-то сказал — это Морские Чары, Тэллор — сила Моря. И навеки отныне любовь к морю поселилась в их сердцах. Сила Моря дала силу их ладьям, и Сила Любви хранила их в пути. На север, на север неслись ладьи под белыми, словно пена, парусами, и ни бури, ни льды не преграждали им путь, и ветер нес на крылах их лебединые суденышки. Счастлив был их путь. И вот — в морском утреннем мареве увидели они острова, и белые клочья пены чайками срывались со скал и криками приветствовали людей. И те, что видели лучше других, — те видели даже днем Звезду, стоявшую прямо над островами. Она всегда оставалась на месте, хотя остальные звезды поворачивались в небе вокруг великой оси. И тогда назвали люди эту землю — Земля-под-Звездой, Эллэс.

Некогда, еще во дни юности Арты, из крови ее и пламени сотворил силой своей эту землю Мелькор — как вызов замершему, еще безжизненному миру. Пламя плескалось в чашах восьми вулканов — словно вино в кубках, вознесенных к небу на извечном пиру. Силой Мелькора связано было ныне буйство огня, ибо и огонь, и холод были в его власти. Глубокий слой пепла, выброшенного в дни безумства вулканов, согретый пламенем Арты, принял семена, занесенные сюда ветром. Здесь остались семена и тех растений, что уже давно погибли в Средиземье, и тех, которых в Большом Мире не было никогда. Те двое Сотворенных, которых через века люди будут звать Забытыми Богами, приходили и сюда: Ити сотворила для здешних лесов новые, не виданные никогда растения, цветы и травы, и Алтарэн привел в них зверей…

Теплая земля взрастила на островах могучие леса, и в лугах поднялись травы; морские птицы гнездились в скалах, и морские звери жили на берегах, и леса были полны дичи, а реки и воды морские — рыбы. Привезенные из Эндорэ семена злаков и деревьев дали богатые плоды, и люди сказали — благословенна эта земля, останемся же здесь!

Они умели многое и знали многое. Знали силу трав и камней, заговоров и чар и умели лечить многие болезни, от которых не знали средств люди Эндорэ. Они умели читать знаки неба и моря, слушать ветер и землю, и все, что узнавали они, наносили на камень, дерево и кожу рисунками и знаками и запоминали эту мудрость, облекая ее в форму стихов и песен, что передавались из поколения в поколение. Они имели власть над деревом, ибо знали его душу — и дерево становилось в их руках легкими теплыми домами и ладьями стремительными, как птицы, резной утварью, прекрасными статуэтками и резными картинами. Мало кто был в этом искусен так же, как они. И дерево становилось певучим, и тот, кто слышал песнь дерева, становился музыкантом и певцом. И таких людей почитали не меньше, чем вождей и мудрецов, ибо они творили музыку и красоту.

Знали они душу камня и умели находить разноцветные застывшие слова земли. И больше всего ценили они обсидиан, ибо был он памятью и словом земного огня, и янтарь, ибо был он памятью и словом моря.

Знали они душу моря, и корабли их плавали на восток, ибо так говорило море; но не искали они путей на запад, к Аваллонэ и Валинору, ибо сердца их и сила моря Тэллор говорили: там ждет вас беда. А они верили голосу сердца и голосу моря.

Знали они душу металла, и в руках их он звенел и пел, становясь украшениями и чашами для пира, струнами лиры и стрелами для охоты — всем, что нужно было человеку для труда его и для веселья. И только оружия иного, чем охотничье, не делали они, ибо не знали войн. Жизнь человека была для них священна, ибо в каждом жил свой особый дар, отличавший его от других; они называли это — Андо Таэл. И если случалось, что человек погибал от руки человека, убийца, пусть даже убийство было случайным, предпочитал умереть, не в силах вынести чудовищного преступления. Они ценили жизнь и все, что связано с ней, превыше всего. Может, потому они умели так любить, печалиться и смеяться? Может, потому высшей наградой для человека было увидеть улыбку на лице другого в ответ на свои слова или дар? Может, потому священными почитались у них любовь и дружба, прекрасные песни и легенды слагались о тех, кто любил, кто готов был отдать жизнь за другого?.. Не всегда веселы были их песни, ибо не в беспечальной земле Аман жили эти люди, а в Смертных Землях — горе и опасности не обходили их стороной…

Они уважали смерть и в торжественной печали провожали уходящих, ибо человек, прошедший по дороге жизни, не опуская глаз и не ища покоя, достоин преклонения. И не страшились смерти, ибо знали — нет конца Пути…

Города строили они, но не было у них крепостных стен. Элдайн звалась их столица — Город Звезды. Управлял страной Совет Мудрых — Настари; и трое Мудрейших избирали правителя, что звался — аэнтар. И знаменем Элдайн было — на черном полотнище Золотой Дракон под венцом из восьми звезд.

Так жили они — Эллири, Люди Звезды, в Эллэс, Земле Звезды, что между Валинором и побережьем Белерианда. Валар не обращали свои взоры к восьми островам — Ожерелью Средиземья — до времени; и корабли Тэлери не заходили в эти воды…


«…И несли люди странные и смутные легенды о добрых непонятных богах. Люди не знали имен богов, ибо те не называли себя; люди плохо помнили облик богов, ибо те нечасто попадались им на глаза. Боги говорили мыслями, и мысли возникали в сердцах у людей, и странные образы и слова… Люди думали — они сами догадались о чем-то, и никто не разубеждал их. И все же люди умели видеть и потому смутно видели Четверых, дорисовывая в воображении их образы, и разные давали им имена, и помнили о добрых богах даже тогда, когда Эдайн стали союзниками эльфов и узнали о Творивших Мир…»

Легенды о Забытых богах остались и у Странников Звезды, хотя богами они больше не называли ни Сотворенных, ни Изначальных. Тот, кто был Учителем для Эллери Ахэ, стал Учителем и людям Островов; а в самих Эллери видели Странники Звезды старших братьев своих. Бывало такое не единожды, хотя и нечасто: Старшие-Эллери и Смертные-Эллири решались связать свои судьбы серебряной нитью союза, как Къертир-эллеро и Илтайниэ-файа…

…Он выглядел самым старшим среди Эллери: долгие годы сила его хранила юность Смертной, долгие годы летящая душа Илтайниэ находила опору в его душе… Долго, но не вечно. Когда оба поняли, что перед Смертной уже раскрываются врата, за которыми лежит Неведомый Путь, Къертир хотел последовать за ней. Хотел, но не сделал этого.

Было ради чего жить.

Душа серебряной луны, Илтайниэ — ушла, растаяла струйкой голубоватого дыма в осенней тихой ночи.

Осталась Дочь Луны, Иэрне. Единственное их дитя.

СОТВОРЕННЫЕ: Чаша

от Пробуждения Эльфов год 464-й


Он привык смотреть на себя как на орудие в руках Ваятеля. Орудие, рукоять которого сделана — для иной руки. Почему? — этого он не знал. Сперва думал, что так и должно быть, пытался приспособиться. Потом начал сомневаться. Он не задавал вопросов, как Артано: наблюдал, сопоставлял, взвешивал, зачастую замечая больше, чем первый подмастерье Ваятеля. Заметил и странную стесненность, которую Ваятель явно ощущал в их присутствии, и то, как темнел его взгляд, когда он смотрел на Артано…

Он выжидал. Знал, что рано или поздно ответ будет найден. Осознавал странное родство между собой и Артано — единственными среди орудий Ваятеля. Не в одной форме отлиты, но подобны творениям, вышедшим из-под рук одного мастера: разные и неуловимо схожие в чем-то.


…Ты пришел из тьмы, сказал Ваятель, и голос его был неживым, как тусклый стылый металл, ты пришел из тьмы и несешь в себе тьму.

Уходи, айканаро, сказал Ваятель, и глаза его, как металл — патиной, подернулись безнадеждной тоской; ты сожжешь меня и сгоришь сам.

Большего я не скажу, молвил Ваятель и, отвернувшись, пошел прочь — как плети повисли руки, на плечи навалилась неведомая тяжесть.

Ты пришел из тьмы, сказал Ваятель.

Бесшумно ступая следом за Ваятелем, Курумо размышлял, вслушиваясь в эхо этих слов.

…и несешь в себе тьму.

Артано не вернулся — канул во тьму Сирых Земель и растворился в ней, словно и не было его никогда. И с недоумением, со странным неспокойным чувством Курумо осознал, что ему недостает этого, яростного и порывистого, стремительного в мыслях и решениях. Слишком непохожего на Ваятеля. Как будто лишился цельности, которую едва начал осознавать.

Это было странно. Это было непривычно: непокой. Он размышлял и взвешивал. Приглядывался к другим майяр, все более осознавая свою непохожесть на них.

Среди десятка резцов, удобно ложащихся в ладонь, один — неправильный: из иного металла, для других рук. А может, Ваятель просто не знал их назначения, и в этом — причина мучительной неудовлетворенности, ощущения ненужности, бесцельности собственного существования?.. Чужой. Эта мысль, непонятно почему, обрадовала: вероятно, он нашел часть ответа. Артано знал, кто создал его, — только уже не спросить. Ведь это о Создавшем айканаро спрашивал тогда Ваятеля — от этого вопроса заслонялся Ваятель, словно Артано хлестал его огненным бичом…

Ты пришел из тьмы.

Разные, но сотворенные одним Мастером…

Теперь он хотел слушать о Преступившем — но не задавал вопросов, пытался угадать. И только однажды, встретившись взглядом с Той-что-в-Тени, решился.

Кто я?

Сотворенный, - золотистые насмешливые искры в сумраке.

Он протянул к ней руки жестом мольбы.

Чей я, Высокая ?

Ее глаза потемнели — он отступил на шаг, вглядываясь в сотканное из прозрачного сумрака видение: черный вихрь, распахнутые стремительные крылья, ветер — взгляд — протянутая (к ней? к нему?) узкая рука -

Кто он? - почти с отчаянием.

Валиэ отступила в тень — тонула в ней, растворяясь в сумраке и шелесте листвы, — только глаза мерцали, и призрачным звоном-шорохом его коснулось:

— Ты… пришел из тьмы.

Это — Преступивший ?Ступающий-во-Тьме? Я — его ?Скажи мне!..

Той-что-в-Тени уже не было — только покачивались темнолистные ветви.


И когда непонятное, неуютное чувство, поселившееся в душе Курумо, стало невыносимым, когда он уверился в правильности своей догадки, — майя решился.

Он вплетал камни в золотое кружево. Ему было странно — ожидание какого-то чуда, озарения: наконец он обретет себя. Он не будет больше чужим. Он не будет один. Орудие перестанет быть бесполезным и неудобным. Найдет свое назначение. И Мастер должен увидеть, увидеть сразу, что орудие это достойно его рук.

Он пытался вспомнить (если помнит Артано, то почему не он?), но вспоминалась только тень какого-то ощущения… цельности? тепла? Тогда не было неудовлетворенности, было предчувствие чего-то, что должно случиться, и это будет прекрасно, но что?.. А руки его, гибкие и сильные, ткали червонную вязь с крупными каплями родниково-прозрачных бриллиантов, и отблески огня играли на гранях великолепных изумрудов и кроваво-красных рубинов.

Работа была окончена. И он замер в почти благоговейном восхищении — ни разу не удавалось ему в своих творениях достичь такого совершенства, идеальной завершенности и гармонии. Это творение стало бы достойным даром даже Королю Мира.

Теперь он примет меня. Не может не принять. Я принесу ему в дар — это, ведь это лучшее, что мне удавалось… Я приду и скажу — я твой, орудие твое, творение твое. Я твой — прими меня…


…Он шел долго — вдоль прибрежных скал, пробирался через сумрачные леса звериными тропами, тенью скользил по звенящей земле пустошей. Один раз увидел город, возведенный из неведомого ему золотистого материала; через реку на берег, где стоял город, переброшены были кружевные легкие мосты. В городе жили. Курумо долго следил за ними, укрывшись в тени деревьев за густой порослью кустарника. Те, из города, были похожи на него самого, и без колебаний майя признал их Сотворенными. Сотворенные занимались какими-то непонятными своими делами, плескались в реке, и смеялись, и говорили — говорили словами: речь их была похожа на журчание ручья и серебряный звон маленьких колокольчиков. Не сразу майя заметил непонятное: среди этих майяр были маленькие, каких он раньше ни разу не видел. Он принялся размышлять: малыши, он помнил, были у кэлвар, сотворенных Дарующей Жизнь, — они рождались, но ни Изначальных, ни Сотворенных таких просто не бывало. Только вот кэлвар не умеют говорить, не умеют создавать… Загадка. Непонятно.

Поразмыслив, майя решил, что загадку эту он разрешит после. Цель у него была другая.


…Эти чертоги были не похожи на сияющую обитель Властителя Мира. Они словно бы вырастали из тела горы — воплощением Ночи. И, глядя на замок из черного льда, Курумо понял, что достиг цели своего пути. Потому что только обителью Ступающего-во-Тьме и мог быть этот чертог.

И тогда он вошел.

Против ожиданий, горная обитель была пуста, и в одиночестве он бродил по высоким залам и галереям, поднимался по лестницам, выходил на площадки башен.

В одном из залов наткнулся на странную вещь: ровно обрезанные тонкие листы, свернутые в свитки или сшитые вместе, покрытые черными значками, похожими на стебли трав под ветром. Значки были красивы, но, видимо, было у них и иное назначение, кроме красоты; их вязь напоминала странный неправильный узор, и крылся в этом узоре некий тайный смысл, недоступный майя. Он разглядывал изображения, изредка попадавшиеся среди значков, то яркие, в ажурных серебряных или золотых обрамлениях, то туманно-расплывчатые, кажется, готовые вот-вот исчезнуть, как зыбкие видения. Здесь были зарисовки гор и речных потоков, неведомых кэлвар и олвар и тех непонятных Сотворенных, которых он видел в городе, — майя в конце концов так увлекся разглядыванием картин, совершенно, на его взгляд, бесполезных и все же обладавших какой-то притягательной силой, что не сразу заметил, как еще кто-то появился в зале.

Он обернулся. Несколько мгновений смотрел на вошедшего, а потом безмолвно опустился на колени, низко склонив голову, не смея поднять глаза.

Ступающий-во-Тьме, Высокий — в смирении приветствую тебя.

Мгновение Мелькор ошеломленно смотрел на него — потом — нет, не сделал шаг — просто оказался рядом, сжал плечи майя, поднял:

— Встань… что ты? Как ты можешь, зачем?!

Он говорил словами, как и жившие в городе; слов Курумо не знал, но смысл был ему внятен — он понял, что чем-то прогневал Преступившего, еще не понимая чем, и, подняв, голову, неуверенно заглянул ему в лицо, ища объяснений.

И — оцепенел, не в силах пошевелиться, не в силах сказать хотя бы слово. Он умел понимать и ценить красоту — но это лицо потрясло его больше, чем совершенные лики Валар, больше, чем все, что видел прежде. Что в нем было? — может, какая-то неуловимая неправильность — тень ощущения, которое он еще не мог понять… Была — красота. Чужая. Иная. Не похожая на все, что он знал прежде. Завораживающая и пугающая своей непонятностью.

— Что же ты молчишь?

— Высокий, — с трудом подбирая слова земли Аман, проговорил Курумо, — ты не спросил — кто я…

— Я помню. Ты хочешь знать свое имя?

— Я — Курумо, Высокий…

Майя не знал, что сказать еще — да и говорить ему было непривычно, и тяжеловесной казалась совершенная речь Валинора в сравнении с тем странным языком, на котором говорил Преступивший, — подобным изменчивостью своей речному потоку. И золотая чаша стала вдруг слишком тяжелой, почему-то — неуместной и ненужной здесь, он не понимал, зачем держит ее в руках, не знал, что станет с ней делать дальше.

Я — твой. Позволь быть с тобой. Позволь быть — рукой твоей, орудием твоим. Я — твой, твердил он про себя с отчаянием, а руки его — почти против воли — уже протягивали Преступившему чашу, и все ниже клонил голову Сотворенный, повторяя — прими мой дар, позволь быть с тобой, прими меня, Создатель, прими…

Для того чтобы быть со мной, не нужны дары, — тихо сказал Изначальный. Он задумчиво разглядывал чашу — червонное золото, изумруды и рубины, тонкий алмазный узор, ножка обвита лентой из четырехгранных бриллиантов…

Не для этих рук, нет, нет, не для него… Ошибся — но в чем?..

Какая-то тень скользнула по лицу Мелькора, и майя, жадно вглядывавшегося в черты своего Создателя, захлестнуло странное неуютное чувство; он сжался под пристальным задумчивым взглядом — и вдруг вскрикнул отчаянно:

— Не гони… Тано!..

Это было как удар молнии: нежданное, непонятное, неведомое прежде чувство, от которого странно щемило внутри. Он вдруг понял, что не может, никогда не сможет расстаться с Тано. Не сможет быть без него. Не мог понять, что с ним, почему с ним так. И все это было одно слово: Тано.

Он качнулся, словно хотел снова опуститься на колени, — Изначальный удержал его: смотрел в лицо — странно, чем-то похоже на Ту-что-в-Тени; сказал только:

— Как же я тебя прогоню, фаэрни…

— Привыкли в своем Валимаре — чуть что, на колени падать, — насмешливо произнес новый, знакомый голос. — Ну — сайэ, т'айро…

ЛААН ГЭЛЛОМЭ: Полынь

от Пробуждения Эльфов годы 471 — 476-й


Детвора с визгом и хохотом сбегала по крутому склону к реке — спотыкались, сбиваясь с шага, падали в траву, катились вниз… Если бежать очень быстро, если суметь удержаться на ногах — может быть, последний шаг, последний прыжок станет началом полета, кто знает ?

Она удерживалась на ногах — худенькая малышка с громадными, в пол-лица, зелеными глазами; но она и не смеялась, на лице ее, когда она остановилась у самого обрыва, была какая-то печальная сосредоточенность. Стояла, тонкая, как стебель, среди серебряных стеблей еще не зацветшей полыни, потом медленно пошла вверх по склону, села наверху, обхватив колени руками.

— Эленхел! Бежим!..

Она покачала головой и снова опустила остренький подбородок на колени.

— Почему?

Она ответила не сразу, и Альд, махнув рукой, снова бросился вниз вместе с пестрой ватагой; кто-то, не удержавшись на краю, плюхнулся в воду в водопаде сияющих брызг, за ним с хохотом посыпались остальные.

— Я знаю, — тихо проговорила девочка. — Знаю, что не смогу лететь.


…Выбор Звездного Имени, кэннэн Гэлиэ — праздник для всех. И даже среди зимы, она знала, будут цветы. Тем более сегодня — в День Звезды: двойной праздник. Она выбрала именно этот день, а с нею — еще двое, оба двумя годами старше. На одну ночь они — увенчанные звездами, словно равны Учителю: таков обычай. Но это все еще будет…

А сейчас — трое посреди зала, и Учитель стоит перед ними.

— Я, Артаис из рода Слушающих-землю, избрала свой Путь, и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру имя Гэллаан, Звездная Долина.

— Перед звездами Эа и этой землей ныне имя тебе Гэллаан. Путь твой избран — да станет так.

Рука Учителя касается склоненной темноволосой головы, и со звездой, вспыхнувшей на челе, девушка выпрямляется, сияя улыбкой.

— Я, Тайр, избираю Путь Наблюдающего Звезды, и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру имя Гэллир, Звездочет.

— Перед звездами Эа и этой землей…

Последняя — она. И замирает сердце — только ли потому, что она — младшая, рано нашедшая свою дорогу? Как трудно сделать шаг вперед…

— Я, Эленхел…

Она опускает голову, почему-то пряча глаза.

— …избираю Путь Видящей и Помнящей… и знаком Пути, во имя Арты и Эа, принимаю…

Резко вскидывает голову, голос звенит.

— …то имя, которым назвал меня ты, Учитель, ибо оно — знак моей дороги на тысячелетия…

Знакомый холодок в груди: она не просто говорит, она — видит.

— …имя Элхэ, Полынь.

Маленькая ледяная молния иголочкой впивается в сердце. Какое у тебя странное лицо. Учитель… что с тобой? Словно забыл слова, которые произносил десятки раз… или — я что-то не так сделала? Или — ты тоже — видишь?

Ее охватывает страх.

— Перед звездами Эа и… Артой… отныне… — он смотрит ей в глаза, и взгляд у него горький, тревожный, — и навеки, ибо нет конца Дороге… имя твое — Элхэ. Да будет так.

Он берет ее за руку — и это тоже непривычно — и проводит пальцами по узкой, доверчиво открытой ладони. Пламя вспыхивает в руке — прохладное и легкое, как лепесток цветка. Несколько мгновений она смотрит на ясный голубовато-белый огонек, потом прижимает ладонь к груди слева.

Учитель отворачивается и с тем же отчаянно-светлым лицом вдруг выбрасывает вверх руки — дождь звездных искр осыпает всех, изумленный радостный вздох пролетает по залу, где-то вспыхивает смех…

— Воистину — Дети Звезд…

Он говорит очень тихо, пожалуй, только она и слышит эти слова.

— А ты снова забыл о себе.

Он переводит на Элхэ удивленный взгляд. Та, прикрыв глаза, сосредоточенно сцепляет пальцы, потом раскрывает ладони — и взлетает вокруг высокой фигуры в черном снежный вихрь: мантия — ночное небо, и звезды в волосах.

— Где ты этому научилась? — Он почти по-детски радостно удивлен.

— Не знаю… везде… Мне… ну, просто очень захотелось, — она окончательно смущена. Он смеется тихо и с полушутливой торжественностью подает ей руку. Артаис-Гэллаан и Тайр-Гэллир составляют вторую пару.


…А праздник шел своим чередом: искрилось в кубках сладко-пряное золотое вино, медленно текло в чаши терпкое рубиновое; взлетал под деревянные своды стайкой птиц — смех, звенели струны, и пели флейты…

— Учитель, — шепотом.

— Да, Элхэ?

— Учитель, — она коснулась его руки, — а ты — ты разве не будешь играть?

— Ну, отчего же… — Изначальный задумался, потом сказал решительно: — Только петь будешь — ты.

— Ой-и… — совсем по-детски.

— И никаких «ой-и»! — передразнил он на удивление похоже и, уже поднимаясь, окликнул: — Гэлрэн! Позволь лютню.

Только что — смех и безудержное веселье, но взлетела мелодия — прозрачная, пронзительно-печальная, и звону струн вторил голос — Изначальный пел, не разжимая губ, просто вел мелодию, и тихо-тихо перезвоном серебра в нее начали вплетаться слова — вступил второй голос, юный и чистый:

Андэле-тэи кор-эме

эс-сэй о анти-эме

ар илмари-эллар

ар Эннор Саэрэй-алло…

Оллаис а лэтти ах-энниэ

Андэле-тэи кори'м…

Я подарю тебе мир мой -

родниковую воду в ладонях,

россыпи звездных жемчужин,

светлое пламя рассветного солнца…

в сплетении первых цветов

Я подарю тебе сердце…

Два голоса плели кружево колдовской мелодии, и мерцали звезды, и даже когда отзвучала песня, никто не нарушил молчания — эхо ее все еще отдавалось под сводами и в сердце… …пока с грохотом не полетел на пол тяжелый кубок. Собственно, сразу никто не разобрался, что происходит; Учитель только сказал укоризненно:

— Элдхэнн!

Дракон смущенно фыркнул и сделал попытку прикрыться крылом.

— И позволь спросить, зачем же ты сюда заявился?

Резковатый, металлический и в то же время какой-то детский голосок ответствовал:

— Я хотел… как это… поздравить… а еще я слушал…

— И — как? — поинтересовался Изначальный.

Дракон мечтательно зажмурился.

— А кубок зачем скинул?

Дракон аккуратно подцепил помянутый кубок чешуйчатой лапой и со всеми предосторожностями водрузил на стол, не забыв, впрочем, пару раз лизнуть тонким розовым раздвоенным язычком разлитое вино:

— Так крылья ж… опять же хвост…

Он-таки ухитрился, не устраивая более разрушений, добраться до Мелькора и теперь искоса на него поглядывал, припав к полу: Ну как рассердится?

— Послу-ушать хочется… — даже носом шмыгнул — очень похоже — и просительно поцарапал коготком сапог Мелькора: разреши, а?

— Ну, дите малое, — притворно тяжко вздохнул тот, — Эй!.. А эт-то еще что такое?

Элхэ перестала трепать еще мягкую шкурку под узкой нижней челюстью дракона — дракон от этого блаженно щурил лунно-золотые глаза и только что не мурлыкал.

— А что?.. Ну, Учитель, ну, ему ведь нравится… смотри!

Элдхэнн в подтверждение сказанного мягко прорычал что-то.

— Слушай, Элхэ, хочешь его домашним зверьком взять — так прямо и скажи! — нарочито возмутился Мелькор.

Элхэ в раздумье сморщила нос.

— А это мысль, Учитель! — просияв, заявила она через мгновение.

В ответ раздался многоголосый смех и крики: «Слава!» Мелькор тоже рассмеялся облегченно: ну вот, все-таки совсем девочка!..

Все-таки тревожно на сердце.

— …А песня, Гортхауэр!.. Видел, как Гэлрэн на нее смотрел?

Ученик лукаво взглянул на Учителя:

— А — подрастет?

— Хм… Остерегись — как бы и тебя не приворожила!

Но какие глаза!.. Словно ровесница миру. «Знак Дороги на тысячелетия»…


…Здесь было так холодно, что трескались губы, а на ресницах и меховом капюшоне у подбородка оседал иней. Она уже подумала было, не вернуться ли, и в это мгновение увидела их.

Крылатые снежные вихри, отблески холодного небесного огня — это и есть?..

— Кто вы?

Губы не слушались. Шорох льдинок, тихий звон сложился в слово:

Хэлгэайни…

Она улыбнулась, не ощущая ни заледенелого лица, ни выступившей в трещинах рта крови. Она не смогла бы объяснить, что видит. Музыка, ставшая зримой, колдовской танец, сплетение струй ледяного пламени, медленное кружение звездной пыли… Она стояла, завороженная неведомым, непостижимым чудом ледяного мира — мира не-людей, Духов Льда.

Откуда же вы?.. - уже не могла спросить, только подумать. Не знала, почему — время остановилось в снежной ворожбе, и не понять было, минуты прошли — или часы. Была радость — видеть это, не виданное никем.

Они услышали.

Тэннаэлиайно… он расскажет…

Шесть еле слышных мерцающих нот — имя. Она повторила его про себя, и каждая нота раскрывалась снежным цветком: ветер-несущий-песнь-звезд-в-зрячих-ладонях. Тэннаэлиайно. Она смотрела, пока не начали тяжелеть веки, и звездная метель кружилась вокруг нее — это и есть смерть?.. — как покойно… Уже не ощутила стремительного порыва ветра, когда черные огромные крылья обняли ее.


Он растирал осторожно и сильно синевато-бледные руки и ноги девушки, накладывал остро пахнущую мазь из пчелиного клея, поил замерзшую терпким вином с медом и травами, а потом бесконечные часы сидел рядом с ней, согревая в ладонях ледяную тонкую руку, по капле переливая в неподвижное тело силы, и звал, звал…

Элхэ… вернись…

Как тяжело поднять ресницы… Ты?.. Тэннаэлиайно… Нет сил даже улыбнуться.

Он погладил ее серебристые волосы:

Все хорошо. Теперь спи. Птицы скажут, что ты у меня в гостях, никто не будет тревожиться.

Она прижалась щекой к его ладони и снова закрыла глаза.


— Учитель… Ты так и просидел здесь всю ночь?

— И еще день, и еще ночь. Как ты?

— Я была глупая. Мне так хотелось увидеть их… Хэлгэайни. Они… я не сумею рассказать. Но я бы… я бы умерла, если бы не ты. Прости меня…

— Сам виноват. Я знаю тебя — не нужно было рассказывать. После той истории с драконом…

На щеках Элхэ проступил легкий румянец.

— Ты не забыл?

— Я помню все о каждом из вас. Конечно, тебе захотелось их увидеть.

Она опустила голову:

— Ты не сердишься на меня, Тэннаэлиайно?

— Не очень, — он отвернулся, пряча улыбку. — Подожди… как ты меня назвала? Они говорили с тобой?

— Я не уверена… Я думала, мне это приснилось. Просто это так красиво звучит…

— Хэлгэайни редко говорят словами… — поднялся. — Я пойду. Есть хочешь?

— Ужасно! Он рассмеялся:

— В соседней комнате стол накрыт. Потом, если хочешь посмотреть замок или почитать что-нибудь, — спроси Нээрэ, он покажет.

— Кто это?

— Первый из Духов Огня. Ты их еще не видела?

Она склонила голову набок, отбросила прядку волос со лба:

— Нет…

— Они, правда, не слишком разговорчивы, но ничего. Я скоро вернусь.

— Нээрэ!..

Двери распахнулись, и огромная крылатая фигура почтительно склонилась перед девочкой. Она ахнула, завороженно глядя в огненные глаза.

— Это ты — Дух Огня?

— Я, — голос Ахэро прозвучал приглушенным раскатом грома.

Элхэ протянула ему руку.

— Осторожно. Можешь обжечься. Руки горячие. Эрраэнэр создал нас из огня Арты… Крылатая душа Пламени…

…он говорит, что любит этих… маленьких. Я понимаю.

— Ты знаешь, что такое любить?

Нээрэ долго молчал, подбирая слова.

— Они… странные. Я бы все для них сделал, — он запахнулся в крылья как в плащ, в огненных глазах появились медленные золотые огоньки; задумался. — Такие… как искры. Яркие. Быстрые. И беззащитные.

На этот раз он умолк окончательно.

— Проведи меня в библиотеку, — попросила Элхэ.

Огненный кивнул.

Еще с порога она увидела стоящего у окна фаэрни, с головой ушедшего в чтение. Услышав ее шаги, он обернулся, и что-то странное на мгновение проступило в его лице: то ли досада, то ли смущение.

— Что ты здесь делаешь? — резковато спросил Курумо, захлопнув книгу.

Вопрос заставил девушку смешаться; она беспомощно пролепетала:

— Я?.. Я в гостях… у Учителя…

— Зачем?

Она с трудом справилась с собой:

— Просто… так вышло. Что ты читал?

Курумо пристально посмотрел на нее непроглядно-темными глазами: не ответил.

— Я чем-то ранила тебя? Прости…

— Вовсе нет, — он не отводил взгляда: кажется, ждал, когда она уйдет. И только когда закрылись двери, снова открыл небольшую книгу в переплете из темной тисненой ткани и принялся за чтение, в усилии понять неосознанно хмурясь.

…Идет по земле Звездный Странник, и заходит в дома, и рассказывает детям прекрасные печальные истории, и поет песни. Он приходит к детям и каждому отдает частичку себя, каждому оставляет часть своего сердца. Словно свеча, что светит, сгорая — Звездный Странник. Все тоньше руки его, все прозрачнее лицо, и только глаза по-прежнему сияют ясным светом. Неведомо, как окончится его дорога: он идет, зажигая на земле маленькие звезды. Недолог и печален его путь, и сияют звезды над ним — он идет…


По этому замку можно бродить часами. Просто ходить и смотреть, вслушиваясь в еле слышную музыку, стараясь унять непокой ожидания. Она поднялась на верхнюю площадку одной из башен, словно кто-то звал ее сюда…

…Он медленно сложил за спиной огромные крылья, все еще наполненный счастливым чувством полета, летящего в лицо звездного ветра и свободы. И услышал тихий изумленный вздох. Девочка протянула руку и, затаив дыхание, словно боясь, что чудо исчезнет, коснулась черного крыла. Тихонько счастливо рассмеялась, подняв глаза:

— Учитель… у тебя звезды в волосах, смотри!

Он поднял было руку, чтобы стряхнуть снежинки, но передумал.

— Пойдем. Так ты никогда не поправишься — без плаща на ветру…


…Менее всего Гортхауэр ожидал застать такую картину. Он знал, что его Тано непредсказуем; но то, что увидел теперь, настолько не вязалось с образом спокойного и мудрого Учителя, что фаэрни растерялся. Они… играли в снежки! Похоже, Мелькору доставалось больше прочих: разметавшиеся по плечам волосы его были осыпаны снегом, снегом был залеплен плащ. «Своеобразный способ выразить любовь к Учителю!» Впрочем, самому Мелькору все происходящее доставляло удовольствие. Он смеялся — открыто и радостно; подбросил снежок в воздух — и тот рассыпался мерцающими звездами.

— Учитель! — окликнул его Гортхауэр.

Тот обернулся и подошел к Ученику, на ходу стряхивая налипший на одежду снег.

— Что ты делаешь? Зачем?

Мелькор, едва успев заслониться от метко пущенного Рукой Мастера снежка, ответил:

— Чтобы понять людей, нужно делить с ними все: и горе, и радость, и труд, и веселье. Разве не так, Ученик?

— Да, Учитель, но все же… они же просто как дети, и ты…

— Почему бы и нет? — рассмеялся Изначальный. — Скажи честно: не хочется самому попробовать?

Гортхауэр смутился:

— Но ты ведь — Учитель… Как же они… Как же я…

Снежок, попавший ему в плечо, помешал фаэрни закончить фразу.

Гортхауэр нагнулся, зачерпнул ладонью пригоршню снега; второй снежок угодил ему в лоб.

— Ну, держитесь! Я ж вам!.. — с притворной яростью прорычал он. — Я тут по делу, а вы вот чем меня встречаете!

Увернуться Мастеру не удалось.

— А это от меня! — крикнул Мелькор, и снежок, коснувшись груди Сказителя, обратился в белую птицу.

Гортхауэр, повернув к Мелькору залепленное снегом лицо — Мастер Гэлеон в долгу не остался, — предложил, широко улыбаясь:

— Ну что, Учитель, покажем им, на что мы способны?

Мелькор кивнул, изящно увернувшись от очередного снежного снаряда.

В руках Менестреля снежок неожиданно обернулся горностаюшкой. Зверек замер столбиком на ладони эллеро, поблескивая черными бусинками глаз, фыркнул, когда его осыпали снежинки, и юркнул под меховую куртку Менестреля.

— Развлекаешься, Учитель? — рассмеялся Гортхауэр.


…К ночи собрались в доме вайолло Гэллора — греться у огня и сушить вымокшую одежду. Слушали песни Гэлрэна, пили горячее вино с пряностями. Мелькор, разглядывая окованную серебром чашу из оникса, дар Мастера Гэлеона, вполголоса говорил Гортхауэру:

— Конечно, Слова довольно, чтобы прогнать холод, высушить одежду; Бессмертные могут вообще не ощущать стужи. Но разве не приятнее греться у огня в кругу друзей, пить доброе вино — хотя, по сути, тебе это и не нужно, — просто слушать песни и вести беседу?

— Ты прав, Учитель, — задумчиво сказал фаэрни. — Я только одного не могу понять: почему в Валимаре тебя называют Отступником? Почему говорят, что добро неведомо тебе, что ты не способен творить? Прости, если мои слова оскорбили тебя… но разве не проще жить, если понимаешь других, не похожих на тебя самого? Если не боишься?

— Я понял тебя. Беда в том, что они не хотят понимать. Изначальные страшатся нарушить волю Эру. А союз со мной означает именно это. И, чтобы никто и помыслить не мог о таком, Валинор учат думать, что ничего доброго не может быть ни в мыслях, ни в деяниях моих.

— Но ведь это не так!

— А ты можешь считать злом того, кто умеет любить, как и ты; кто хочет видеть мир прекрасным, как и ты; кто умеет мыслить и чувствовать, как и ты; кто так же радуется способности творить? Кто, по сути, желает того же, что и ты?

— Какое же это тогда зло?

— В том-то и дело. — Мелькор отпил глоток вина.

— Знаешь, — после минутного молчания тихо сказал Гортхауэр, — я пытаюсь представить себе Ауле, играющего в снежки со своими учениками.

— И что? — заинтересовался Изначальный.

— Не выходит, — вздохнул фаэрни. — Он не снизойдет. Наверное, ему никогда не придет в голову превратить комок снега в птицу. Ведь пользы от этого никакой. Просто красиво, интересно, забавно… А он — Великий Кузнец, Ваятель, потому и должен создавать только великое и нужное. К вящей славе Единого. А от такого — какая слава? Просто… на сердце теплее, что ли? Не знаю, как сказать…

— Это не так, тъирни. Я расскажу тебе о Ваятеле. Только… не теперь.


… — Позволишь ли переночевать у тебя, Гэллор?.. У него не было своего дома в Гэлломэ; обычно к ночи он возвращался в Хэлгор, но сегодня ему хотелось остаться с Эллери.

Вайолло Гэллор просиял:

— Конечно, Учитель! Зачем ты спрашиваешь? Мы всегда рады тебе…

Гости уже разошлись, и они остались одни. Разговор затянулся допоздна. Гэллор был не прочь и продолжить беседу, но Изначальный с улыбкой остановил его:

— Довольно, пощады! Если бы я был человеком, ты вконец замучил бы меня: не торопись, ты хочешь узнать все сразу. Эллеро смущенно рассмеялся:

— Ты прав. Учитель.

…Девушка свернулась калачиком в кресле, подобрав ноги: огонь в камине догорал, и в комнате было прохладно. Мелькор невольно залюбовался ею.

Эленхел. Имя — соленый свет далекой звезды. На языке Новых, Пришедших, оно прозвучало бы — Элхэле, звездный лед: зеленоватый прозрачный лед, королевской мантией одевающий вершины гор, цветом схожий с ее глазами. Он сказал как-то — Элхэ. Имя — горькое серебро полынного стебелька. И вправду похожа на стебель полыни — невысокая, хрупкая, тоненькая; а волосы — серебряные, водопадом светлого металла. Огромные, на пол-лица, глаза — то прозрачные, как горные реки зимой, то темные, зеленые зеленью увядающей травы…

Она редко плакала, но смеялась еще реже. Она была — мечтательница, умевшая рассказывать чудесные истории; только иногда взгляд ее становился горьким и пристальным — тогда вспоминались невольно те слова, что сказала в день выбора имени: избираю Путь Видящей и Помнящей…

Непредсказуемая, она могла часами беседовать с Книжником или Магом, расспрашивать Странников об иных землях, и они забывали за разговором, что ей только шестнадцать, а потом вытворяла что-нибудь по-мальчишески лихое и отчаянное. Ну кто, кроме нее, отважился бы летать в полнолуние в ночном небе, оседлав крылатого дракона? Дети восхищались и втайне завидовали. Учитель хотел было отчитать за хулиганство, но был совершенно обезоружен смущенной улыбкой и чуть виноватым: «Но ведь он сам позволил… Знаешь, Учитель, ему понравилось…»

Наверное, хотела спросить о чем-то, а ждать пришлось долго… Изначальный осторожно укрыл девушку плащом, отошел к окну.

— Тано!..

Он мгновенно оказался рядом. Девушка с ужасом смотрела на его руки; дрожащими пальцами коснулась запястьев, коротко вздохнула и прикрыла глаза.

— Что с тобой? — Он был встревожен.

— Ничего… прости, это только сон… страшный сон… — Она попыталась улыбнуться. — Я тебе постель застелила, хотела принести горячего вина — ты ведь замерз, наверное, — и, видишь, заснула…

Он провел рукой по серебристым волосам девушки; в последнее время они все чаще забывают, что он — иной.

— Но ведь ты не за этим пришла. Ты хотела говорить со мной, Элхэ?

— Да… Нет… Я не хочу этого, но я должна сказать… Тано, — совсем тихо заговорила она, — он страшит меня. Тано, он беду принесет с собой — для всех, для тебя… Он — морнэрэ, он сожжет и себя, и…

— О ком ты, Элхэ? — Изначальный был растерян; он никогда не видел ее такой.

— О твоем… тэи-ирни, о Морхэллене. Я не должна так говорить… я и сама не понимаю, почему мне видится это… я не права… Тано, я не знаю, что со мной!..

Помолчали.

— Учитель, я принесу вина?

Он рассеянно кивнул.

— И огонь почти погас… Сейчас я…

— Не надо, Элхэ, — он начертил в воздухе знак Ллах, и в очаге взметнулись языки пламени.

Она вернулась очень быстро; он благодарно улыбнулся, приняв из ее рук чашу горячего и терпкого вина: вишня? Тёрн?..

— Тано…

Он поднял голову: Элхэ стояла уже в дверях — тоненькая фигурка в черном; и необыкновенно отчетливо он увидел ее глаза.

— Тано, — узкая рука легла на грудь, — береги себя. Знаю, не умеешь, и все же… Ты неуязвим, ты почти всесилен — но только пока не ранено твое сердце. Я боюсь за тебя.

Он хотел спросить, о чем она говорит, но Элхэ уже исчезла.


Что со мной ?Не надо, я знаю…

Покачивается в темной воде венок: ирис, осока и можжевельник связаны тонкими корнями аира. Файар верят, что несбыточное, непредсказанное, невозможное — сбудется, если в сплетенье цветов отразится луна.

Но я знаю…

Что со мной ?

Не смотри мне в глаза. Не говори — так не может быть. Это — во мне.

Не тот горчащий вздох весеннего ветра, который рождает светлые, как росные капли, летящие, по-детски простые и трогательные строки и мелодии — нет, яростно-прекрасное в силе своей огненное чувство, сжигающее слова, как палую листву, оставляющее только: я люблю.

А отражение луны в темной заводи — ускользает, скрывается в опаловой дымке облаков, и высоки травы разлуки по берегам.

Корни аира прочны,

но скрыты от глаз:

чаще видишь острые листья…

РАЗГОВОР-VI

… — По этим текстам может показаться, что их жизнь была вечным праздником, — говорит Гость. И, подумав, добавляет: — Праздником поэзии.

— Вовсе нет, — тихо отвечает Собеседник. — Но когда рассказываешь о том, кого потерял, вспоминается чаще всего то светлое и радостное, что связано с ним… понимаете? Потом — вы же читали об эльфах. «Когда ребенок начинал находить удовольствие в звучании и форме слов, ламатъавэ…» — помните?. Для Старших, неважно, как их называть — Элдар или Эллери, — это было частью жизни — слово, песня, музыка…

— И что же, Мелькор создал для них особый мир ?Так сказать, все условия для опыта, в котором он хотел создать совершенный, по его представлению, народ? — В голосе Гостя проскальзывает тень улыбки. Собеседник, кажется, тоже улыбается в ответ:

— Ну, тогда нам придется признать, что такие «особые миры» были созданы для всех Старших… Вы не думали о том, чем жили эльфы Лотлориена? — ведь они ни с кем не торговали, не обменивались товарами… Да и рассказ о том, что королевстве Зеленолесья почти семь тысяч лет платило по счетам тем, что Орофер принес из Дориата, кажется весьма сомнительным. Конечно, драгоценности Элдар всегда были в цене — но вы только представьте себе, как выглядел бы тот обоз!..

Против воли Гость смеется.

— Хорошо, хорошо! А какое объяснение предлагаете вы ?

— Старшие теснее связаны с миром, чем люди: они слышат и понимают землю, и она дарит их своими плодами. О нет, это вовсе не значит, что им не нужно было ухаживать за садом или пахать землю, растить пшеницу и лен или пасти коз… просто попробуйте представить себе пахаря, который чувствует, на какую глубину нужно вспахать землю, когда начать сев, чем именно нужно удобрять поле. Не догадывается, не в книге прочел, а — чувствует. Разумеется, и урожай у него будет больше. Вы скажете, что каждый крестьянин, с детства выходящий на поле, тоже знает и чувствует все это безо всяких книг; это верно. И что земля просто любит Старших — довод странный, конечно; но, по всему судя, это тоже так. Кроме того, в общине Эллери не было никого, кто не работал бы на ее благо. Даже Странники — которых, кстати, было немного — из иных земель приносили не только занятные рассказы и цветочные луковицы клубни и семена растений, которых в самой Долине не было…

— Заманчиво звучит. Жаль, у людей такого нет.

— Почему же? — и было, и есть. Вы же читали только о Трех Племенах. А в Твердыне Севера — да-да, в том самом Ангбанде, — учили людей именно этому. Слушать и слышать — землю, камень, металл, травы и деревья. Как Старшие…

ИРТХА: Охранители

от Пробуждения Эльфов годы 472 — 476-й


…Валинор скован канонами — не может жить по-иному Народ Валар. Ибо есть Закон, данный Единым и провозглашенный Королем Мира. Незыблемый, вечный, неизменный Закон.

Здесь, казалось ему, ломались все каноны. Здесь было странное, чарующее мастерство, невозможное в Валиноре, были знания, неведомые и запретные, была сила.

И страшно было: созданное им — совершенное, соразмерное, выверенное до мелочей — здесь казалось мертвым и грубым. Творения его рук, то, во что он вложил все знания, все умение, все силы свои, были неживой и косной материей. А то, что создавали Эллери, нарушало все законы, ломало каноны, но — жило. Не могло жить, не могло быть прекрасным, ибо прекрасно лишь соразмерное и совершенное — он знал это — и все же…

Он хотел быть первым. А оказался — даже Учителю, именно Учителю он не смог бы признаться в этом — нерадивым и неудачливым учеником. Это было больно. Это было непонятно. И он ушел с головой в книги — он хотел знать все, жажда знаний пожирала его изнутри, как жгучее жестокое пламя, а цепкая память Бессмертного впитывала все до капли — вот, кажется, он уже понял все, с трудом смирял нетерпение, заставлял себя ждать, прежде чем вновь приняться за работу…

И снова — что бы он ни делал, все было мертво. И снова — непонимание, обида, боль: почему? Ведь он же теперь знает все, что знают Эллери, он помнит все, он все понял… С болезненным недоумением разглядывал свои руки — гибкие, сильные… не способные творить живое.

— Но почему, Тано? Укажи мне ошибку, скажи, где я не прав, что я делаю неверно?

— Таирни… прости мне — я не вижу ошибки. Все правильно. Только — в этом нет живой крови. Может быть, твой замысел успевает остыть… нет, не так. Ты взвешиваешь все — и все же слишком торопишься. Ты спешишь изменить себя — и боишься измениться. Зачем?

Потому что боюсь потерять тебя. Боюсь стать ненужным тебе. Потому что боюсь утратить то, что едва успел обрести. Потому что ты дорог мне…

…ты дорог мне таким, каков ты есть, фаэрни а тъирни. Ты не спросил о своем имени, Сэйор Морхэллен: но имя — часть тебя. Это имя.

— Сэйор Морхэллен… — повторил Сотворенный.

— Ортхэннэр — сердце, ты — разум. Вы разные от начала, но равно нужны мне — оба. Я не сужу о вас по заслугам, Морхэллен. Сейчас миру ближе сердце, чем разум; потому тебе так тяжело. Не бойся того, что не можешь еще найти себя, свой единственный путь. Ты привык к неизменности, и изменение страшит тебя; но, пытаясь силой побороть этот страх, ты ломаешь себя. Будь собой, Морхэллен. Просто — будь собой…

Изменение. Измениться — значит перестать быть прежним. Перестать быть собой.

Я знаю, ты хочешь, чтобы я был другим… Скажи, что мне сделать? Как измениться, Тано?

Стать таким, как Эллери?..

…Как выверял он все пропорции, как расспрашивал о породах дерева, о металле, который пошел на струны, о составе лака, когда делал — ту, первую и единственную свою лютню… И вот — она в его руках. Точное, скрупулезно, в мельчайших деталях повторенное творение Мастера Хэлгааля.

Пальцы легли на гриф, он провел рукой по струнам -

— и с глухим стоном швырнул лютню в стену.

Звук был мертвым, царапал слух, как скрип железа по камню.

Подобрал обломки, размеренным медленным шагом дошел до камина и опустил их на раскаленные угли. Внутри все застыло, онемело: как же так? Разве он хоть в чем-то ошибся? Нет — ни на волос… но почему, почему, почему?..

…Как оттачивал он каждое слово, каждую строку песни: шлифовал, словно драгоценные камни, но совершенные, созданные по канонам мелодии, безупречные строки песнопений ему самому уже казались уродливыми в сравнении с самой незатейливой песенкой Гэлрэна или с колыбельной, которую Эйрэ пела своим малышам.

…Как уходил в лес, в горы, к морю: пытался услышать то же, что слушающие-землю или говорящие-с-травами, понимал разумом, что это не просто звуки, что для Эллери они означают что-то иное — но что? Пытался услышать Песнь, о которой говорил Учитель, но слышал только тот же шум волн, шелест листьев, крик птицы и завывания ветра в скалах.

"Учитель, скажи, объясни, что мне сделать? Я не понимаю, в чем моя ошибка… Прикажи стать другим, прикажи измениться, я исполню все — мне нужно только слово твое, Учитель!.. Я сумею — научи меня, укажи мне путь… Я буду жить во имя твое, все творения мои, все силы мои, все, все — твое, все возьми, только научи, подскажи, что мне сделать… я слаб и неразумен, я не могу понять тебя, постичь замыслы твои — но прикажи, я изменюсь, я стану иным — первым хочу я стать в глазах твоих — не ради себя, нет, нет, ради тебя, потому что никто не будет так верен тебе, никто не сумеет любить тебя так, как я, вся жизнь моя — в том, чтобы быть рядом, и я хочу быть достойным тебя, не мальчишкой неразумным — первым среди учеников твоих, по праву первым!.. Скажи, что мне сделать для этого, научи меня — я знаю, я верю, ты можешь — ты всесилен, ты знаешь все — загляни в душу мою, разберись, пойми… Учитель…"


Вот он идет. Смеется. Волосы растрепались, весь — ветер, весь — полет. И — крылатое на плече. Новое. Он назвал — кийт.Темное золото и медь, и глаза — два солнечных камня… Он никогда не думает о Замысле — просто творит, и всему находится свое место. Каждому его творению. Кроме меня.

Смеется… Броситься навстречу, за руку взять, в глаза заглянуть… мне — хоть бы крупицу этой радости… Кто мне не дает? — Тано! Тано…

Увидят ведь. Все. Эти маленькие даже. Смешно. Я — буду — смешон. Нельзя, нет…


… - Тъирни-эме, зачем ты делаешь это? Неужели тебе кажется, что ты станешь не нужен мне, если ты сразу не найдешь свой путь? Что я…

Я — орудие в руке твоей. Если орудие не нужно, его откладывают в сторону. Если в нем изъян — его бросают прочь. Я — иной. Не такой, как те, кого ты любишь. Чужой…

Тъирни… небо, о чем ты?! И Эллери, и Ортхэннэр — все они разные, каждый не похож на других! Зачем ты пытаешься повторять их творения? Я люблю тебя таким, каков ты есть, таирни-эме, фаэрни-эме…

Дорог — ни за что?

Любить — просто так?

Не за то, что — первый, не за то, что — лучший?

Нет…

Он преклонялся перед Учителем, боготворил его, любил — безумно, ревниво, отчаянно. Он должен был заслужить любовь Учителя — не по праву творения, по праву ученика: завоевать эту любовь — любой ценой, любой ценой — стать первым, стать лучшим — единственным среди всех. По-другому он не мыслил себя.


Разговор Морхэллен завел без особой причины — выдалась возможность поговорить, и он задал первый же вопрос, пришедший в голову:

— Тано. Ирхи — что это?

— Ах'къалли. Соприкосновение с Пустотой изменило их, но Пустота не смогла их поглотить: их души оказались достаточно сильными… Понимаешь — они ведь бессмертны, как ах'къалли, но плодовиты даже не как файар - как звери. Они могут вытеснить все прочие народы с лика Арты. Со временем — и времени на это понадобится совсем немного — они станут драться между собой. За пищу. За охотничьи угодья. За пещеры, пригодные для жилья… Но их будет все больше — ведь они бессмертны: они будут сражаться и с другими народами. Им нет соперников в мире: Старшие бессмертны тоже, но дети у них рождаются редко; а век Смертных недолог…

Изначальный потер висок узкими пальцами.

— Я хотел бы изменить их, — проговорил тихо. — Сделать их… прежними. Не могу. Можно сделать только, чтобы число их не умножалось с такой быстротой. Иртха не столь многочисленны, сколь могли бы быть; земля может прокормить их, они перестали быть бременем для нее. Думаю, то же можно сделать и с остальными. Тогда они перестанут быть угрозой Арте. Тогда мир примет их: ведь сейчас сама Арта против них…

Помолчал.

— Почему ты не задаешь вопросов, таирни?

— Ты говоришь, Тано, — я слушаю. — Морхэллен склонил голову. — Мои мысли и без того тебе открыты — я ведь твой… твой майя.

— Фаэрни.

— У тебя просто иное слово для этого.

— В ином слове иной смысл, тъирни…


…После, обдумывая этот разговор, Морхэллен вдруг во внезапной вспышке озарения понял — вот оно! Не нужно ломать себя, не нужно быть похожим ни на кого — он будет собой, он осознал свое предназначение!.. Его захлестнула волна жгучей радости — он даже прикрыл глаза, словно боялся, что радость эта опалит, как пламя, как ослепительно яркий свет.

"Я буду собой. Ты прав, Тано, ты тысячу раз прав — я понял, я знаю теперь, в чем мое предназначение! Я стану щитом твоим, мечом твоим, ты будешь непобедим — и они отступятся, весь мир будет в твоей воле, весь мир станет твоей Песнью, плотью замысла твоего, воском в руках твоих, глиной под твоими пальцами — я многого еще не понимаю, да, но знаю, верю, верую — мир станет прекрасен, стократ прекраснее Валинора, и он будет — твоим, так должно быть, так будет… я сделаю так! И ты поймешь, ты увидишь, Тано, — Тано, я ничего не хочу для себя, все это — ради тебя, ради воплощения твоих замыслов, Тано!..

Не Эллери станут защитой тебе, нет… Я вижу — они избранники твои, они призваны для другого — украсить тот мир, который ты создашь… но защищать его стану я. Это начало, это только начало — все Старшие Дети будут под рукой твоей, и Валар ничего не смогут сделать — они не посмеют уничтожить Детей Единого, не сумеют преступить Закон… так пусть им останется — Валинор, им не место здесь — в твоем мире! Они увидят это, Тано… Только Сила — опора Мудрости и защита Красоте. Я стану — Силой. Я всегда буду рядом с тобой, потому что никто кроме меня не сумеет свершить этого. Это будет мой дар тебе…"


… — Что это?

За спиной Морхэллена стоят ирхи — вооруженные, в доспехах. Не из Северного клана, и обликом разнятся: должно быть, из разных племен. Смотрят со страхом и преданностью. По знаку Морхэллена пали на колени.

— Твои охранители, Тано, — глаза фаэрни сияют гордостью и с трудом сдерживаемой радостью.

— Зачем? — во взгляде Учителя — растерянность.

И тогда Морхэллен начинает говорить — горячо, страстно, как никогда еще не смел, не мог говорить с Учителем, — и те слова, которые он тысячу раз повторял про себя, словно рождаются сейчас заново.

… — Это — мой дар — тебе, Тано!

— И что же мне делать с твоим даром? — очень тихо. — От кого они станут оберегать меня? У меня нет противников.

— Они будут!.. И когда Валинор снова поднимется против тебя, нам будет что противопоставить им! Изначальные не смогут сражаться с Детьми Единого…

— А что же будут делать эти… мои охранители, пока не наступило твое «когда»?

— Я… я не знаю… не думал… — на мгновение Морхэллен теряется, но переполняющая его радость оказывается сильнее растерянности: — Это неважно! Они должны быть готовы…

Учитель сжимает руки, говорит все так же тихо, с горечью:

— Ты так ничего и не понял… они могли стать другими…

— Нет, нет, поверь мне — это не нужно! Я думал, я искал… Они — только начало! Я приду к другим племенам ирхи, к другим ах'къалли…

Чтобы их сделать — такими же?

— Да! — Он счастлив, что Учитель наконец понял его, он улыбается — в первый раз, неумело и искренне. — Старшие и Идущие Следом — их клинки, их сила…

— ..их кровь…

— …помогут воплощению твоих замыслов, они будут биться за тебя…

— И умирать. За меня.

— Во имя мира, который станет — твоим!.

Мелькор поднимает на Морхэллена потемневшие глаза

— Уходи. Сейчас. Уйди, — слишком ровно, словно с трудом сдерживая себя.

— Что?.. — Улыбка гаснет — словно свечу задули.

И внезапно огненным шквалом обрушивается на фаэрни — отвращение, боль, гнев Что ты сделал? - он видит ирхи, закованных в броню, железные легионы, сметающие все на своем пути по единому слову, по знаку, по приказу. Этого ты хочешь?! - он видит сходящиеся на поле боя войска, красную от крови вытоптанную траву, горящие дома… Что ты привел в мир? - вороны кружат над мертвыми, клюют стылую плоть, а войска идут, идут, идут, сшибаясь между собой, как штормовые волны, — и откатываются снова, оставляя выжженную землю, непогребенные тела Старших, Смертных, ирхи, — и снова идут, и идут…

Он почти забыл, как говорят Изначальные — не слова, не бережное прикосновение мыслей-осанве — сплетение образов, столь яркое и яростное, что Морхэллен отшатывается невольно, словно пламя это опалило его, зажмуривается на мгновение. А когда открывает глаза, Тано стоит перед ним неподвижно, и лицо у него — застывшее, бледное, расчерченное резкими тенями. Страшное Морхэллен пятится, отступает к дверям — медленно, неуверенно, словно ждет еще, что Тано передумает, остановит его, — но тот не двигается.

— …Господин! — хриплый, подобострастный голос. — Господин!

Он открывает глаза. Ирха смотрит снизу вверх на хозяина — подрагивают губы, кажется, сейчас оскалится, как хищник, чующий кровь.

— Господин, прикажи..

Изначальный смотрит на Искаженного, не видя его.

Вот, значит, как. Охранители.

Господин…

Теперь я в ответе за их деяния. Они признали меня господином. Если прогоню их — что они сделают, став вольными, — признающие только силу, жаждущие убивать… обученные убивать? Истреби этот отряд — останутся другие, уже вкусившие отравы. Теперь они знают оружие, знают, как подчинить себе сородичей… Не остановить. И мне придется стать их вожаком хотя бы для того, чтобы не давать им воли. Уничтожить их всех?.. Он стиснул голову руками. Да нет же, ведь их еще можно исцелить…

Можно было.

Господин, прикажи!

Свора. Свора, и он теперь — ее хозяин…


Он шел, ничего не видя перед собой.

Уходи. Сейчас. Уйди.

Орудие, которому так и не раскрыли, какой цели оно должно служить. Сталь с изъяном, неудача мастера — но как будет тосковать рукоять по прикосновению его руки… Уже никогда не понять, в чем была ошибка, в чем провинился… Тано… как глаза жжет…

— Я исполню, — губы вздрагивали беззвучно. — Я уйду… Тано…

Он шел, пошатываясь, медленно-медленно, и Гортхауэр, увидев его, остановился удивленно — уж слишком не похож на себя был темноглазый фаэрни. И лицо его больше не казалось маской воплощенного спокойствия — смертная тоска была в нем, обреченность, и это было так невероятно, так непривычно, что, шагнув навстречу, Гортхауэр порывисто протянул ему руки:

— Тайро!..

Морхэллен остановился, словно натолкнувшись на стену. Медленно поднял глаза — растерянный, молящий взгляд — потом криво и жалко усмехнулся и торопливо зашагал, почти побежал прочь.

Гортхауэр замер в растерянности на миг: что делать? Броситься за ним? Он ведь с Тано говорил… что же случилось там у них?


Дверь распахивается.

— Тано, Морхэллен… — взволнованно начинает Гортхауэр — и застывает на пороге.

— Учитель, — тихо, почти шепотом, — что это? Кто это? Зачем?

Он поднимает голову.

— Это моя Свора, — страшная усмешка на лице. — Не хуже Псов Охотника, верно? Это дар. Дар моего ученика. Моего фаэрни, - он смеется. Гортхауэр никогда не слышал такого смеха. Ему становится страшно.

А Свора ждет. И Гортхауэр поворачивается к ним. Какое-то новое чувство поднимается в нем — неуловимо изменяется осанка Ученика, делая его похожим на хищного зверя. Ирха отступает назад, в его глазах животный ужас.

— Ты. Ты пойдешь сейчас за мной, — глухо рычит Ученик и быстро, по-рысьи выскальзывает в раскрытые двери. Ирхи пятятся за ним, но, едва успевает закрыться за ними дверь, Гортхауэр снова появляется в зале:

— Как же Морхэллен, Тано? Куда он пошел?..

— Ты… — трудно выговаривает Мелькор, — если можешь… уведи этих. За Горы Ночи. Там долина есть… Гортхауэр коротко кивает.

— Я найду его. Я сам. Ты только… уведи…


Он, привыкший обдумывать и взвешивать все; он, вымерявший слова и поступки, как огранку бриллианта; он, не умевший поддаваться порывам чувств, он не мог, не в силах был сейчас обдумывать, взвешивать, решать ничего. Дух рвался наружу, раздирая одежды плоти, лишенный цельности и образа, лишенный облика: смятение и боль непонятой, непонятной — последней ошибки. Бегство от невозможности примирить в себе страх перед изменением с желанием измениться.

Бежать.

Все равно куда: все равно — некуда.

Рваный клок тумана гонит над Великим Морем восточный ветер — на Запад…

…Он и сам не знал, что будет делать и что говорить. А когда очнулся — словно от сна, от тяжелого бреда, где была только смертная тоска и бессмысленно, бесконечно повторяющееся — за что?.. - увидел в ослепительном сиянии четырнадцать тронов Круга Великих. И понял, что слова не нужны. Понял, что хотят от него Изначальные. Что говорить ничего не придется. Он побывал в Землях-без-Света; Изначальным нужно было знать, что он видел там.

Он почувствовал, что они листают его воспоминания, как книгу, разворачивают свиток памяти — его памяти — бесстрастно и спокойно. Он не хотел этого. И ничего не мог сделать.

Замысел нарушен. Это зло. В мир пришли Искаженные.

Но он хочет изменить их.

Он еще более искажает их.

Искаженных нельзя исцелить.

Зло должно быть уничтожено.

Тогда брат наш будет исцелен.

Остаются другие. Он взял под свою руку Старших Детей.

Он изменяет их. Этого не должно быть. Этого не было в Замысле.

Он исказил сущность Эрухини.

Они не стали орками.

Они стали иными. Он дал им — Смерть.

Молчание. Полная тишина, страшная, гнетущая.

Он не имел права это делать.

Они не имеют права существовать.

Искаженные должны быть уничтожены.

Но если их можно исцелить?

Их нельзя исцелить. Ни Искаженных, ни совращенных Эрухини. Они не захотят меняться.

Мы не можем отнять у них право выбора.

Их не было в Замысле.

Этого не было в Замысле.

Они должны перестать быть.

Запоздало Морхэллен понял, что увидели Изначальные. Понял, что они хотят сделать. И, холодея от страшного предчувствия, распахнул им свой разум — пусть видят всё, пусть поймут!..

Но Изначальные уже не слышали его.

И тогда Морхэллен шагнул вперед к золотому престолу Властителя Изначальных, неловко преклонил колена, готовый взмолиться — поймите, посмотрите, все не так, разберитесь, вот я, вот — моя память, все открыто, смотрите же!.. — почти ожидая эхом отдающихся в памяти слов — встань, что ты, как ты можешь, зачем…

А Манве Сулимо, младший брат Отступника, медленно и величественно протянул ему руку.

И, уже не понимая, что делает, Морхэллен-Курумо поднес эту руку к губам.


…Ты увидишь сам, ты поймешь, что ошибался, Тано. Величие не в сказках о звездах, не в том, чтобы возиться с детьми неразумными: величие — это сила. Ты увидишь это. Я докажу тебе, что был прав. Тано, не ради себя — ради тебя, пойми!.. Чтобы защитить себя, тебе придется явить силу — ты увидишь, что даже мудрому и милосердному нужно войско. Ты поймешь — и тогда я смогу вернуться к тебе, Тано. Тогда ты примешь меня. И я снова буду с тобой.

Тано…

Он сознавал, что пытается оправдаться в собственных глазах, что, не желая того, совершил непоправимое. Что — он не знал; всплывало в памяти только слово ирхи: й'ханг, зло.

А когда понял — годы спустя, поздно было объяснять, говорить, пытаться исправить хоть что-то. Он оказался прав, но правота его обернулась пеплом и кровью. Война пришла в Арту, и привел ее — он, Морхэллен.

Нет.

Курумо.

Это случилось бы рано или поздно, говорил он — и понимал, что это не так.

Тано сумеет защитить себя, говорил он — и понимал, что лжет самому себе.


… — Кхуру, он не был здесь много харума. Кхуру, он приходит, — ирха задумался, шевеля губами: считал. Просияв, сообщил: — Один нах'харума и еще шесть на десять харума прошло!

Изначальный опустил голову. Молча.

— Харт'ан Мелхар, он слышит слово Аррагх?

Мелькор вздрогнул:

— А?.. Да, говори.

— Иртха думают, Кхуру глупый совсем, — рассудительно начал назвавшийся Аррагхом. — Харт'ан учит делать из звонкого камня наконечники для стрел, ножи, топоры — иртха понимают: звонкий камень шкуру пробьет лучше, чем кость, нож из звонкого камня режет хорошо, топор дерево рубит для очага. Кхуру приходит, говорит: иртха делают большие ножи, сильно большие — двумя руками только взять можно. Большим ножом мясо резать плохо, шкуру снимать плохо — зачем нужен такой? Кхуру говорит: приходят улахх из-за горькой воды, много — сосчитать нельзя. Говорит: улахх убивают всех, иртха тогда дерутся с улахх. Зачем? Зверя убивают — мясо берут, шкуру берут. Артха не убивает никто — зачем? Улахх убить нельзя: улахх смерть не знают. Зачем тогда? Иртха думают: Кхуру говорит то, чего нет. Совсем головой плохой Кхуру, пхут. Лечить надо.

Он замолк и выжидательно посмотрел на Изначального; тот долго молчал, потом проговорил:

— Харайа.

И исчез. Не вышел, ни шагу не сделал: просто был — и не стало его.


Гортхауэру довольно было увидеть Эллери, чтобы понять: что-то произошло, что-то скверное непоправимо. Он не стал расспрашивать — отправился сразу к Учителю.

Изначальный сидел, опустив голову, сжимая виски узкими пальцами.

— Тано, я увел их. Приказал им быть там, в Туманной долине. Они не посмеют ослушаться — да и Ахэрэ не дадут им разбежаться…

Он замолчал, не решаясь задать вопрос. Изначальный заговорил сам, не поднимая глаз:

— Я не нашел его. Мы не сумели. Не успели. Я не успел. Кажется, он ушел сразу после того, как…

Надолго умолк. Гортхауэр не знал, что сказать ему сейчас. Может, Учителю лучше сейчас остаться одному?.. Он бесшумно шагнул к дверям, но остановился, услышав тихое:

— Останься. Не уходи, — и, почти беззвучно: — Ирни…

РАЗГОВОР-VII

… — Я так. понимаю, отсюда и идут «разные» орки: Северные, стоящие особняком ото всех, и все прочие. И Северные — добрые варвары, а все прочие — кошмар Средиземья. — Гость сдержанно-ироничен.

— Вас это забавляет ?

— Отнюдь. Пытаюсь понять… ну, хорошо, закон, ограничивающий рождаемость у орков, делает их менее враждебными миру…

— Как ни странно это звучит, но — да. Орки неприемлемы для мира именно в силу того, что число их умножается со скоростью катастрофической: они постоянно вынуждены искать новые земли для того, чтобы прокормиться, неизбежно вытесняя с этих земель всех прочих. Это неправильно — и мир отторгает неправильное, чужое. Хищные звери нападают на них, травоядные — спасаются бегством; деревья перестают плодоносить, земля родит «терние и волчцы»… Они, в свою очередь, ощущая это неприятие мира, сами не могут воспринимать его как«свой»: отсюда и кажущаяся на первый взгляд необоснованной жестокость орков по отношению ко всему, что их окружает, кроме, возможно, своих сородичей: на другие племена это не распространяется. Орки, «принявшие Закон», не возвращаются, конечно, к первоначальному состоянию: если эльфов мир воспринимает как часть себя, то орки все равно остаются для него чужими. Измененными. Мир начинает относиться к ним так же, как к людям: не вполне свои, но и не прямая угроза.

— Мир воспринимает, мир относится… Вы, следовательно, полагаете Арту живым существом ?

— Ну, — в темноте не видно улыбки Собеседника, но она ощущается в его голосе, — по крайней мере, так полагает тот, кем написана Книга.

— Положим, в отношении «исправленных» орков я вам верю. Но откуда вдруг берется оружие и воинские умения у всех остальных? Насколько могу понять, Курумо-Морхэллен даже не племя привел Мелькору — небольшой отряд…

— Но орки в нем были из разных племен. Зная тщательность Курумо во всем, что он делает, можно догадаться о том, что эти «охранители» были отобраны после нескольких ступеней обучения: значит, учил он не только этот отряд — учил многих; и Мелькор, в отличие от нас с вами достаточно хорошо знавший Курумо, это понял.

— Курумо — от начала неудача мастера ?Ошибка Мелькора ?

— Нет. Черного Валу называют «властителем Огня и Льда»:Ортхэннэр — это Огонь. А Курумо — Сэйор Морхэллен — Лед. Ортхэннэр — сердце, Курумо — разум; как и Соото, он не успел найти свой Путь — «путь, которому еще нет имени». Но для того, чтобы найти себя, Курумо нужно было измениться — а он успел впитать неизменность Валинора; не неизменность даже — боязнь изменений, застывшее равновесие. Вы удивлялись тому, что в первый раз Мелькор так настороженно принял Ортхэннэра — а причина именно в этом: сын, с младенчества воспитывавшийся в другой семье, не принял ли ее законы ?Смогут ли они понять и принять друг друга ?

— Сын?..

— Не по крови, конечно. Слово значит очень многое:майя — орудие, фаэрни — дитя духа, тот, кто несет в себе частицу своего Создателя, но неизбежно станет иным, не похожим на своего отца. Ортхэннэр и Курумо, разные от начала, потому и созданы были словно бы в противоположность друг другу, потому и не хватало Курумо в Валиноре его брата: будучи вместе, они могли учиться друг у друга, творить себя сами… Потому они оба, Сердце и Разум, и были так нужны их Создателю…

ТВОРЕНИЕ: Оживший камень

от Пробуждения Эльфов год 477-й, начало осени


…Случилось так — пришел к Мелькору Айкъоро-Оружейник и, посмеиваясь — такая уж у него была манера говорить, — сказал:

— Учитель! Гортхауэр просил меня поговорить с тобой.

Это было любопытно. Обычно фаэрни всегда приходил сам. Непонятно, что могло помешать ему теперь.

— Ну, так говори. Я всегда рад слушать тебя и его.

Оружейник опять усмехнулся. Не слишком рослый, он был наделен огромной силой; постоянная работа в кузнице дала ему мощную широкую грудь и плечи, мускулистые руки, похожие на корни тысячелетнего дерева. Спокойный и основательный, один из немногих он носил бороду: говорил — «для внушительности», и, видно, эта внушительность помогала ему. Кто бы мог подумать, что он моложе многих, едва ли не ровесник Гэлрэну?..

— Так вот, Учитель, сам Гортхауэр не решился идти к тебе…

— Почему? — недоуменно поднял бровь Изначальный.

— Да побаивается, — усмехнулся Айкъоро.

— Но чего? Ведь я еще даже не знаю, в чем дело!

— Понимаешь ли, Учитель, это не вещи касается. Он сделал живое, - последнее слово Оружейник произнес по слогам, — и, похоже, сам не знает, что делать со своими тварями.

Оружейник опять усмехнулся:

— Право же, забавные чудища. Но, клянусь, не понимаю, чего хотел Гортхауэр!

— Так пусть идет сюда. Да вместе со своим творением. Кажется мне, натворил он что-то не то…

А Гортхауэр чувствовал себя страшно виноватым. С одной стороны, им руководили благие намерения: он хотел, чтобы тяжелый труд углежогов, работу в шахтах и на рудниках, а может, потом и на строительстве каменного жилья выполнял бы кто-нибудь покрепче Эллери. С другой стороны… он не поверил, конечно, тому, что сам создал крылатых коней. По крайней мере, не совсем поверил. Но привести в мир живое хотелось невероятно: вот ведь даже у Сотворенного Ороме получается — может, выйдет и у него, Гортхауэра? Новый замысел совершенно заворожил его… Спохватился он поздно — ведь, по сути дела, сотворенное это оказалось живым орудием, вроде кирки или молота. И вот тут ему стало страшно. От глаз Учителя все равно не укроешь, уничтожить — рука не поднимается, живые все-таки… Решил покаяться, пока не поздно.

…Тварь была здоровенная и несуразная. Можно было разгневаться, но можно было и рассмеяться. Мелькор предпочел второе. Да и как тут не рассмеяться — стоит посмотреть только на неуклюжую эту громадину, похожую на заросший лишайником булыжник!..

— Что ты сотворил? — веселился Мелькор. — Это что такое?

— Учитель, — облегченно вздохнул фаэрни, осознав, что осуждать за сотворенное его никто не будет, — ну… правду сказать, я и сам не знаю. Хотел сделать их в помощь Эллери, да, боюсь, толку от них будет немного. Честно говоря, неловко мне как-то. Они получились… как бы точнее сказать… ущербными. Даже если они сами этого не сознают — что до того? Разум говорит — уничтожь, а рука не поднимается.

— В этом ты прав. Они живые, и разум у них есть какой-никакой. Пусть живут. И как они будут зваться?

— Я их зову къал'торни…

— Из чего же ты их сотворил — из камня?

Гортхауэр закивал, заулыбался: он любил рассказывать о том, как он делал ту или иную вещь, увлекаясь, расписывал все до мельчайших подробностей.

— Понимаешь, я их давно задумал, но никак не мог представить, какими они могут быть. А вот раз ночью увидел кучу валунов. Очертаниями они были похожи на что-то с руками и ногами. Ну, я и поспешил связать образ Словом, заклясть его, чтобы не забыть, не потерять. Наверное, поторопился… А потом я дополнил его кое-какими деталями и заклял уже заклятием сущности. Вот такой он и появился…

Гортхауэр растерянно и все-таки с какой-то симпатией посмотрел на гиганта.

— А что же он в чешуе? И в пасти такие зубищи?

— Ох, Учитель, если бы я знал! Похоже, в камнях спала ящерица, и, когда я заклинал образ, я и ее заклял. А еще он света не любит, ведь я его в ночи увидел. Учитель, что же мне с ним делать?

— Что делать?.. Ничего. Пусть живет. Может, и из них выйдет толк… — Изначальный вдруг помрачнел. Фаэрни без слов понял, о чем думает его Учитель.

— Не дам! — упрямо сказал он. — Не допущу! И чтобы никто не посмел использовать их во зло, я наложу на них еще одно заклятие. Они не смогут жить на солнце. Ночь породила их образ, дневной свет будет их превращать в те же камни, из которых они рождены.

— Не спеши. Зачастую живая тварь выходит из-под власти создателя; тем паче что они скорее Пробужденные, чем сотворенные. Раз уж эти ожившие камни живы и разумны, пусть будут свободны. Пусть будет у них возможность стать иными. Пусть живут сами по себе — может, хватит им силы и ума сделать себя. Только ты уж присмотри за ними…

Гортхауэр улыбнулся.

— Хорошо. Я даже надеяться не смел… Но, Учитель, прости меня — если бы ты повелел сейчас уничтожить их, я бы тогда точно ушел!

Мелькор посмотрел на фаэрни с некоторой укоризной:

— Плохо же ты меня знаешь… Но, по чести сказать, мне бы никогда не пришло в голову так пробудить камень!..

ЛААН ГЭЛЛОМЭ: Цветущая вишня

от Пробуждения Эльфов годы 476 — 477-й


…Дом стоит над рекой у обрыва, и в вечернем сумраке от порога стелется зыбкая дорожка света — горят в наполненных хрустальной водой чашах дымчатого стекла белые свечи-лодочки: алт'оллэ, нежный, чуть печальный свет-раздумье. Тихо звенят струны — в доме кто-то играет, «перебирая осоку», и вторит семиструнной льалль приглушенным голосом ветра в тростниках флейта-хэа, и тихо звенят вплетенные кем-то в еще не распустившиеся сливовые ветви, усыпанные розовато-лиловыми жемчужинами бутонов, аметистовые и хрустальные крохотные колокольчики…

Водопадом над темным омутом — тонкие ветви вишни в белоснежной пене цветов, и прозрачные лепестки падают в черную воду, как в чашу с густым вином.

Она осторожно срезает надломленную ветром ветвь, что-то шепчет дереву — и вишня, кивнув, осыпает серебряные волосы девушки каплями недавнего светлого дождя.

Кто-то тихо подходит и останавливается рядом у края обрыва: она знает — кто, но не оборачивается — только вздыхает тихонько, стараясь успокоить стремительно забившееся сердце.

«Ты похожа на цветущую вишню, Элхэ…»

Она все же оборачивается, улыбаясь тихо и робко, — легкая и тоненькая в черном своем узком платье: нитка вечернего жемчуга тихим мерцанием обвивает шею, в переплетенных жемчужными нитями длинных волосах — ветвь цветущей вишни:

Жемчуг вишневых цветов

в чаше моей:

первые звезды.

Он улыбается, принимая из тонких рук серебряный кубок: терпкое, чуть горчащее вишневое вино, и покачиваются, как в воде омута, белые лепестки. И шепотом почти неслышным, одним дыханием она завершает песню:

В ладонях сердца -

жемчуг молчания…


…Он был спокойным малышом — почти никогда не плакал, хотя и улыбался редко; за это и назвали — Соото.

Эллери рано выбирают Путь, а ему уже минуло восемнадцать — но он не торопился; да и избранного, взрослого имени у него еще не было. Один из лучших во всем — он ни в чем не был первым; сам о себе он иногда в шутку говорил: равновеликий, соот-сэйор. Идеально ограненный кристалл, где каждая грань равна прочим. Ему удавалось все в равной мере — и все же было то, что влекло более всего: тайны Сил и Начал и странное искусство, которому не стало названия, как самого его не стало в мире — только осколки, что разбросаны по другим наукам: некому собрать их воедино. Эллери называли это «зрением души»: любой, овладевший им, мог бы подчинить себе другого, но такое просто никому не приходило в голову; да и к чему? Ведь Дар твой должен служить другим, не тебе самому…

Еще — Соото был красив и — темноволосый, темноглазый, стройный — невероятно походил на Курумо. Впрочем, не только внешне: его так же влекли знания, так же точны и совершенны были его движения, так же он был сдержан в чувствах, почти замкнут, и так же — незримым пламенем — жгло его желание обрести себя.

Днем Звезды он выбрал — пятый день знака Хэа: а было это в двадцатый год его жизни. В дымчато-серых одеждах спокойно стоял он — один — посреди зала, и ровно звучали его слова — без тени волнения, уверенностью в правильности выбора:

— Эйр'Соото, мэй антье эл-Кьон Эннор. Мэй антъе къатта эл-Кьон, дэй эртэ а гэлли-Эа, эл-кэннэн Гэленнар а къонэн Соот-сэйор: Я, Соото, принимаю Путь Познающего и знаком Пути беру, перед этой землей и звездами Эа, имя Гэленнар и имя пути — Соот-сэйор.

В глазах Учителя промелькнула тень удивления.

— Перед этой землей и звездами Эа отныне имя тебе — Гэленнар Соот-сэйор… — ответил. — Да станет так.

Легкий шорох-шепот под сводами зала. Гэленнар Соот-сэйор причины этого не понял, но решил спросить позже: должно быть, что-то было не так, как обычно, — просто он пока не знал, что.


— Тано, ты не сказал — «Путь твой избран». Почему?

— Это не Путь, Соото. Все мы — Познающие; ты не назвал сути Дара…

— Но я и не хочу выбирать что-то одно! Я хочу знать все, Учитель! Как ты, — с не свойственной ему горячностью перебил Гэленнар. — Разве у тебя нет Пути?

— Есть. Только я — не эллеро, — тень скользнула по лицу Изначального. — Да и каждый из вас — ведь не в одном чем-то одарен. Но у каждого один Дар — главный. Не спеши. Ищи себя. Мне кажется, что твоему Дару еще нет имени.

— Учитель… наверно, я понял… — почти беззвучным жарким шепотом, словно поверяя великую тайну. — Я… я хочу стать таким, как ты.

— И в этом нет дурного, — улыбнулся Изначальный. — Но, знаешь…

Он задумался.

— Знаешь, Соото… — после недолгого молчания проговорил, словно бы сам удивляясь своим словам, — знаешь — ведь у меня тоже есть свой Дар…

Гэленнар не стал спрашивать — какой, хотя знать очень хотелось, конечно. А Учитель больше ничего не прибавил.

Наконец-то он сумел определить суть давней своей, еще детской мечты: он хотел стать подобным Учителю. Он жаждал быть столь же любимым. В самом деле — был ли в Гэлломэ хоть один, чьему сердцу не был бы близок Тано Мелькор?

И Гэленнар Соот-сэйор думал: если я буду знать и уметь столько же, сколь и Учитель, все сердца обратятся ко мне…


…Он любил помогать Къертиру-Книжнику — и тот был доволен таким помощником. Почерк Соото был изящен и соразмерен, знаки тай-ан казались не рукописными — оттисками на тонкой бумаге. Пожалуй, и самому Книжнику не удавалось создать столь изящных виньеток, сплести такое тонкое серебряное кружево обрамления для рисунков. Он любил рисовать. Редко изображал арта-ири, чаще — деревья и скалы. речные заводи и горные водопады. Рисунки его были чуть размытыми, словно тонули в туманной дымке, — рисовал он кистью по влажной бумаге, — но всегда узнаваемыми. На такие картины хорошо смотреть в минуты спокойного раздумья. А вот портреты ему не удавались. Нет, они были верными до мельчайших деталей, но чего-то не хватало в них — слишком покойными получались лица, словно в погоне за точностью линий и совершенством изображения из работ Соото уходила сама жизнь.

Раздавал он картины легко, но самые лучшие всегда оставлял только одной.

Аллуа…


Аллуа.

Похожая на пламя, быстрая, порывистая, сильная, то взрывающаяся смехом, то вдруг мрачневшая — костер в ночи, одаряющий всех своим теплом и светом. И красота ее делала других красивее: так один светильник зажигается от другого.

Аллуа.

Разумом он понимал, что она, равно дарящая своей приязнью всех, еще ребенок, что глубокие чувства недоступны ей; и все же хотел, чтобы она была — его. Навсегда. На всю вечность. Даже такая — беззаботная, беспечная, никого не дарившая любовью сердца, знавшая только мимолетную весеннюю радость влюбленности-айири . Не мог он жить без нее — без ее света, без этой солнечной радости огненного горного мака-лайни.

Она не избегала его, но и не искала встреч; не принимала от него венков в дни весны, смеясь, ускользала, как живое серебро меж ладоней. Нельзя сказать, чтобы Соото ей не нравился — просто в глубине души она считала его слишком невозмутимым, слишком спокойным и чуточку скучным. Он иногда ловил себя на мысли, что она любит его не больше, чем бельчонка или детеныша лани. Но, наверно, и не меньше. Он пытался удержать ее, но как?

— Нельзя же любить всех, Ллуа… когда-нибудь тебе придется выбрать кого-то одного…

— И этим «одним» непременно должен быть ты, да? Да? — Она рассмеялась. — А почему ты, почему не Гэлрэн? Почему не Альд или Наурэ?

Здесь она слукавила; Наурэ казался ей таким же серьезным и скучным, как и Соото.

— Потому что я люблю тебя, Ллуа! Я! И я хочу, чтобы ты была со мной, только со мной!

Она посмотрела на него озадаченно, сдвинула брови в раздумье.

— Понимаешь, — сказала искренне и серьезно, — я так не могу. Я не могу принадлежать. Огонь не запрешь. И свет лишь тогда свет, когда его видят.

— Но ведь ты нужна мне! Почему ты не хочешь идти со мной?

— Ты хочешь, чтобы я шла не с тобой, а за тобой, как на веревке. И разве другим я не нужна? Ты же не видишь меня равной. Ты никого не считаешь себе равным. И не хочешь стать другим. А я так не могу…

— Нет, Аллуа, нет!.. Небо, с чего же ты взяла… нет, это не так… я… я сделаю все, что ты захочешь, я изменюсь… Это правда, поверь мне! — с искренней горячностью выдохнул он; страх потерять ее обжигал каленым железом. — Я ведь люблю тебя…

Она покачала головой.

— Нет. Не меня — себя. Откуда ты только взялся такой…

Размышляя после, он со спокойной грустью сознавал: ей, юной огненной птице, слишком страшно было потерять свободу — настолько, что и смутный призрак неволи пугал ее.

Понял.

Легче не стало.


…Мастер сбросил промокший плащ и вошел следом за хозяином. Дом был просторный, из крепких дубовых бревен, весь изукрашенный резьбой: на большую семью строили — а вышло так, что жили здесь только двое, отец и дочь. В большой комнате ярко горел камин, на столе лежала книга: до прихода гостя хозяин расписывал затейливыми инициалами и заставками тонкие листы снежно-белой — гордость тарно Ноара — бумаги. Рядом на отдельных листах были разложены уже готовые миниатюры.

— Красивая книга будет, — сказал Мастер, рассматривая искусную работу. — Гэленнар рисунки делал?

Къертир кивнул. Картины Гэленнара невозможно было спутать ни с чем; Къертир любил его работу и часто просил помочь.

— Хочешь, я сделаю к ней оклад и застежки?

— Кто же откажется от твоей работы, Мастер Гэлеон! Думаю, Сказитель Айолло будет рад, что и ты поможешь ему.

— Так… — задумался Гэлеон. — Хризопраз, халцедон, вечернее серебро… или все-таки аметист-ниннорэ?.. Нет, наверно, хризопраз…

Къертир усмехнулся:

— Однако же!.. Ведь не за этим ты пришел, Мастер?

Гэлеон отчаянно покраснел. Не зная, куда девать глаза, он вынул из-под руки небольшой ларец резного серебряного дерева-илтари и подал Книжнику:

— Вот. Это андо къели. Для Иэрне.

Тот рассмеялся.

— Это для меня не новость. Разве я не знаю, что у вас уговор? И я рад, хотя и тяжко мне будет расстаться с дочерью — больше ведь никого у меня нет…

Гэлеон склонил голову; промолчал. Ему и мысль о том, что он может потерять свою къели-мэльдэ, была — шагом в омут; будь она Смертной, он не сумел бы, наверно, жить после ее ухода…

Къертир вздохнул тяжело — видно, понял мысли Мастера.

— Ну что ж, — сказал, вставая, — если дочь согласна — да будет так. В конце лета начнем готовить свадьбу, и в день Начала Осени будет у нас большой пир. Идем же, выпьем меду по случаю нашего уговора!


…В сплетении тонких серебряных нитей сгустками тумана мерцали голубовато-туманные халцедоны: осенний туман и звенящие нити дождя, легкие паутинки снов-видений… Кто видел дар Мастера, говорил, что драгоценный эл-коиримэ - «венец нареченной» — будет очень красить Иэрне в свадебном танце. И говорили еще, что красивая будет пара — ведь хотя Мастер и из Старших, Пробудившихся, но вдохновение хранит его юность. А Иэрне всегда слыла красавицей, и не много было равных ей и в танце, и в айкъо иллэн - пляске светлой стали…

ЛААН ГЭЛЛОМЭ: Кружево звезд

от Пробуждения Эльфов год 478-й, апрель


…Такая сумасшедшая выдалась весна — никогда раньше не было такой, а он видел все весны Арты и помнил их: Бессмертные ничего не забывают. Сумасшедшая весна — кровь бродит в жилах, как молодое вино. Как-то получилось, что он оказался совсем один — всех эта бешеная круговерть куда-то растащила. Утром он столкнулся с Гортхауэром — глаза у того были большущие и совсем по-детски восхищенные. Он смотрел на Тано и словно не видел его — а может, никак не мог понять, кто перед ним.

— Что с тобой? — изумленно спросил Изначальный. Гортхауэр ответил не сразу. Говорил медленно, и голос его снизился почти до шепота.

— Но ведь весна, — непонятно к чему сказал. — Ландыши в лесу.

А потом ушел, словно околдованный Луной.

Мелькор засмеялся. Чего уж непонятного — весна, и в лесу ландыши. Конечно. Что может быть важнее? Весна. Ландыши. Брось думы, ты, Бессмертный, иди — ведь пропустишь всю весну! И ему стало вдруг так хорошо из-за этого простого ответа — весна, ландыши… - что он, как мальчишка, поддал дверь ногой и выскочил наружу, под теплые солнечные лучи. Чего еще нужно? Вот она, эта жизнь, и не ищи ее смысла: просто люби и живи.

Лес был полон весеннего сумасшествия. Даже лужицы меж моховыми кочками неожиданно вспыхивали на солнце, словно смех, доносившийся с реки. Неужели купаются? Ведь вода еще холодная… Он пошел на смех. Здесь берег был высоким, и лес подходил вплотную к обрыву. На камне под обрывом кто-то сидел. Он раздвинул ветви. Совершенная неподвижность, бледно-золотые волосы — конечно, Оннэле Кьолла. Даже в этот яркий день. У нее бывали такие часы — ничего не замечая, она замирала, погруженная в свои мысли, и, если удавалось ее вывести из этого состояния, говорила: «Я слушала». А что слушала — не могла объяснить. Однажды она почти весь день просидела так под холодным ветром и мокрым снегом — после того, как он пытался зримо изобразить Вечность. Но сейчас — сейчас ему не хотелось серьезных разговоров: хотелось сотворить что-нибудь… веселое, чудесное, смешное — он и сам не знал: не успев задуматься толком, раскрыл ладони, шепнув Слово, — и вихрем ярких разноцветных искр закружились вокруг девушки невесомые пестрые мотыльки.

Оннэле медленно обернулась. Она улыбалась, а на коленях у нее он увидел венок.

— Задумалась?

Мысли не выбирают часа, Учитель. Приходят, и все.

— Сейчас ведь весна, — он улыбнулся. — Ландыши в лесу… Вот и венок тебе кто-то подарил…

— Да, — девушка рассмеялась. — И знаешь кто? Гортхауэр.

Мелькор приподнял бровь.

— Учитель, ты ошибаешься. Я поняла, о чем ты подумал. Просто у меня не было венка — некому подарить…

— Неужели?

Нет. Наверное, не так уж я и красива. Впрочем, меня трудно найти. У Аллуа тоже нет венка — Тано, если бы она принимала все, то утонула бы в них! А Элхэ отвергает всех.

Почему?

— Я не читаю мыслей… А там, посмотри — видишь? Ну, смотри же, Тано!

Он тихонько посмотрел туда, словно боялся спугнуть. Моро и Ориен.

— Смотри, делают вид, что не знают друг друга, что им все равно! Знаешь, Учитель, сегодня хороший день. Несмотря ни на что.

— В чем дело? — Он почти инстинктивно ощутил какую-то тревогу в ее словах.

— Я слушала, — она промолчала. Затем, стремительно вскинув ярко-зеленые глаза, спросила: — Что такое смерть? Как это — умирать? Почему? Зачем? Это — не быть? Когда ничего нет? Значит, когда меня не было, это тоже было смертью? Или смерть — когда осознаешь, что это смерть, что ничего больше не будет?

Мелькор помолчал, потом заговорил медленно, глуховато:

— Я еще не говорил с тобой об этом… От начала ах'къалли не в силах покинуть мир. Для них Арта — ларец, от которого выброшен ключ: души их остаются в мире до его конца. Арта подобна Смертным-файар : пройдут тысячи тысяч лет, и ардэ, плоть мира, погибнет. Что будет с душами, заключенными в пределах мира? Смерть для файар — продолжение пути; они могут остаться в Арте — или уйти в иные миры, начать все заново… Они вольны выбирать. Не скованы предопределением.

— Значит, смерть — это благо?

— Нет — если нить жизни прервана до срока. Да — если Свободный сам выбирает Обновление. Ах'къалли тоже устают от жизни во времени; стареют — хотя и по-иному, чем Свободные… Смерть — это Исцеление для Старших и Обновление для Смертных. Смерть — это путь, в который ты можешь взять с собой только память; и то, что с тобой, — всегда с тобой, и то, что ты теряешь, — теряешь навсегда. Тот, кто ушел, не успев завершить начатого, может вернуться. Кто пожелает, сможет писать свою жизнь заново, с чистого листа, — голос Изначального звучал все глуше и тяжелее. — Жизнь файар не должна была быть так коротка; от начала они были подобны вам… Но душа не знает смерти, Оннэле. Душа не знает смерти…

Девушка нерешительно коснулась руки Изначального:

— Не надо больше, Тано. Не сегодня.

— Мысли не выбирают часа.

— В такой день… — Она улыбнулась. — Но мы ведь еще поговорим потом, правда?

— Хорошо… Ну, и кому же ты подаришь венок?

— Надо же сделать приятное Гортхауэру! А ты?

— Не знаю… — пожал плечами Изначальный.

Девушка задумалась.

— Мне кажется, — проговорила раздумчиво, — я знаю, кто ждет от тебя весеннего дара, Тано. Только… прости, этого я не скажу.


…Уже в сумерках она подошла к реке и, вздохнув, бережно опустила на воду венок из цветов-звезд.

Думала — хватит смелости отдать. Ему никто никогда не дарил венка… Смешно даже. Вот — не сумела. Даже подойти не смогла. Забилась в лес, как зверек какой… ох, как же глупо все вышло… Было бы красиво — белые цветы-звезды на черных волосах… и бояться было нечего, он, наверно, решил бы, что это просто — весенний дар… обрадовался бы… улыбнулся бы, наверно — а может, и венок бы ей подарил — отдал же Гортхауэр свой венок Оннэле…

Кто-то легко коснулся ее плеча. Она стремительно обернулась: лицо, неожиданно вспыхнувшее колдовской, невероятно беззащитной и завораживающей красотой, широко распахнутые сияющие глаза, полуоткрытые губы, с которых готово сорваться слово — имя…

И Гэлрэн умолк, прочитав это, несказанное. Озарившая ее лицо светлая удивленная улыбка погасла, уголки рта поползли вниз, а на глазах вдруг выступили непрошеные слезы.

Гэлрэн смотрел теперь мимо нее, на венок, покачивавшийся в черной заводи. Три звездных цветка — белоснежные, жемчужно мерцающие бутоны гэлемайо, ломкие звезды элленор, кружево гэллаис… и — темный можжевельник-тъирни, лучше всяких слов сказавший ему, для кого был сплетен этот венок.

Менестрель опустил голову, потом, шагнув к берегу, резким коротким движением швырнул свой венок в воду.

— Прости меня, — тихо сказал он.

Элхэ не ответила.

ЛААН ГЭЛЛОМЭ: Праздник Ирисов

от Пробуждения Эльфов год 478-й, июнь


Праздник Ирисов — середина лета. Здесь, на Севере, поздно наступает весна, и теплое время коротко. Праздник Ирисов приходится на пору белых ночей: три дня и три ночи — царствование Королевы Ирисов…

…Испуганный ребенок закрывает глаза, думая, что так можно спрятаться от того, что внушает страх; но она давно перестала быть ребенком, и — как закрыть глаза души? Видеть и ведать — и не отречешься от этого…

Кому стать последней Королевой Ирисов?

Сияющие глаза Гэлрэна:

— Элхэ, мы решили, Королева — ты!

На мгновение замерло сердце — ударило гулко, жаркая кровь прихлынула к щекам.

Потому что с той поры, как празднуется День Ирисов, Королева должна называть имя — Короля. Хотя и было так несколько раз: та, чье сердце свободно, называла Королем Учителя или его первого Ученика; может, никто и не подумает…

Решение пришло мгновенно, хотя ей показалось — прошла вечность:

— Нет, постойте! Я лучше придумала! — Она тихонечко рассмеялась, захлопала в ладоши. — Йолли!

Мягкие золотые локоны — предмет особой гордости девочки; глаза будут, наверно, черными — неуловимое ощущение, но сейчас, как у всех маленьких, ясно-серые. Йолли - стебелек, и детское имя — ей, тоненькой, как тростинка, — удивительно подходит. Упрек в глазах Гэлрэна тает: и правда, замечательно придумано!

Йолли со взрослой серьезностью принимает, словно драгоценный скипетр, золотисто-розовый рассветный ирис на длинном стебле. Элхэ почтительно ведет маленькую королеву к трону — резное дерево увито плющом и диким виноградом; Гэлрэн идет по другую сторону от Йолли, временами поглядывая на Элхэ.

Глаза девушки улыбаются, но голос серьезен и торжествен:

— Госпожа наша Йолли, светлая Королева Ирисов, назови нам имя своего Короля.

Йолли задумчиво морщит нос, потом светлеет лицом и, подняв цветочный жезл, указывает на…

«Ну, конечно. А, согласись, ты ведь и не ждала другого. Так?»

— Госпожа королева, — шепотом спрашивает Элхэ; золотые пушистые волосы девочки щекочут губы, — а почему — он?

Йолли смущается, смотрит искоса с затаенным недоверием в улыбающееся лицо девушки:

— Никому не скажешь?

Элхэ отрицательно качает головой.

— Наклонись поближе…

Та послушно наклоняется, и девочка жарко шепчет ей в самое ухо:

— Он дразниться не будет.

— А как дразнятся? — тоже шепотом спрашивает Элхэ.

Девочка чуть заметно краснеет:

— Йутти-йулли…

Элхэ с трудом сдерживает смех: горностаюшка-ласочка, вот ведь прозвали! Это наверняка Эйно придумал; острый язычок у мальчишки, похоже, от рождения. Не-ет, на три дня — никаких «йутти-йулли»: Королева есть Королева, и обращаться к ней нужно с должным почтением!

Праздник почти предписывает светлые одежды, поэтому в привычном черном очень немногие, из женщин — одна Элхэ. А Гэлрэн — в серебристо-зеленом, цвета полынных листьев. Словно вызов. В черном и нынешний Король Ирисов: только талию стягивает пояс, искусно вышитый причудливым узором из сверкающих искр драгоценных камней.

— Госпожа Королева… — низкий почтительный поклон.

Девочка склоняет голову, изо всех сил стараясь казаться серьезной и взрослой.

Праздник Ирисов — середина лета. Три дня и три ночи — царствование Королевы и Короля Ирисов. И любое желание Королевы — закон для всех.

Каково же твое желание, Королева Йолли ?

Я хочу… — лицо вдруг становится не по-детски печальным, словно и ее коснулась крылом тень предвидения, — я хочу, чтобы здесь не было зла.

Она с надеждой смотрит на своего Короля; его голос звучит спокойно и ласково, но Элхэ невольно отводит глаза:

— Мы все, госпожа моя Королева, надеемся на это.

Поднял чашу:

— За надежду.

Золотое вино пьют в молчании, словно больше нет ни у кого слов. И когда звенящая тишина, которую никто не решается нарушить, становится непереносимой, Король поднимается:

— Песню в честь Королевы Ирисов!

Гэлрэн шагнул вперед:

— Здравствуй, моя королева — Элмэ иэлли-солли,

Здравствуй, моя королева — ирис рассветный, Йолли:

Сладко вино золотое, ходит по кругу чаша -

Да не изведаешь горя, о королева наша!

Смейся, моя королева в белом венке из хмеля,

Смейся, моя королева, — твой виноградник зелен;

Полнится чаша восхода звоном лесных напевов -

Дочь ковылей и меда, смейся, моя королева!..

Шествуй в цветах, королева, — ветер поет рассвету;

Славься, моя королева в звездной короне Лета!

В светлом рассветном золоте клонятся к заводи ивы -

О ллаис а лэтти-соотэ Йолли аи Элмэ-инни…

Здравствуй, моя королева,

Смейся, моя королева,

Шествуй в цветах, королева, -

Славься, моя королева…

Пел — для Йолли, но глаз не сводил — с лица своей мэльдэ айхэле.

Ты хотел говорить, Гэлрэн?.. — шепнула сереброволосая. Менестрель не ответил — сжал руку в кулак, разглядев в ее волосах — белый ирис, листья осоки и все тот же можжевельник; все было понятно — слова трав, кэни йоолэй, для того и существуют. И все-таки с надеждой отчаяния провел рукой по струнам лютни:

— Гэллиэ-эйлор о лаан коирэ-анти -

Льдистые звезды в чаше ладоней долины -

Кэнни-эте гэлли-тииа о антъэле тайрэ:

В раковине души слова твои — жемчуг;

Андэле-тэи, мельдэ, ллиэнн а кори'м -

Дар мой прими, любовь моя, — песню и сердце:

Гэллиэ-ллаис а кьелла о иммэ-ллиэнн.

Кружево звезд и аир — венок моей песни,

нежность и верность…

Элхэ побледнела заметно даже в вечерних сумерках — сейчас, перед всеми?!. Но льалль под ее пальцами уже отзывалась тихим летящим звоном:

— Андэле-тэи нинни о коирэ лонно,

Слезы росы в чаше белого мака — дар мой,

Энъге а ниэнэ-алва о анти-эме -

Листья осоки и ветви ивы в ладонях.

Йоолэй къонни-ирэй им ваирэлли ойор,

Стебли наших путей никогда не сплетутся:

Фьелло а элхэ им итэи аили Арта -

Вместе вовек не расти тростнику и полыни.

Горечь разлуки.

Теперь две лютни согласно пели в разговоре струн — она уже понимала, куда выведет их эта песня, начавшаяся, кажется, просто как состязание в мастерстве сплетания трав:

— Андэле-тэи, мельдэ, ллиэнн а кори'м.

Дар мой прими, любовь моя, — песню и сердце.

— Андэле-тэи, т'айро, сэнниа-лонно…

Дар мой прими, о брат мой, — белые маки,

милость забвенья.

— Гэллиэ-ллаис а кьелла о иммэ-ллиэнн.

Кружево звезд и аир — венок моей песни.

— Энъге а ниэнэ-алва о анти-эме…

Листья осоки и ивы в моих ладонях:

Час расставанья.

Низко и горько запела многострунная льолль — предчувствием беды, и затихли все голоса, побледнел, подавшись вперед, Король, и глаза его стали — распахнутые окна в непроглядную тьму.

— Им-мэи Саэрэй-алло, ай иэллэ-мельдэ,

Ирис, любовь моя, — радости нет в моем сердце.

Астэл-эме эс-алва айлэме-лээ.

Недолговечна надежда, как цвет вишневый:

ветер развеет…

Эйнъе-мэй суулэ-энге дин эртэ Хэле -

Ветер-клинок занесен над этой землею:

Тхэно тэи-ийе танно, ай элхэ-йолли?

Ветви сосны — защитят ли стебель полыни?

«Зачем ты, т'айро…» — но, откликаясь, зазвенела льалль пронзительной горечью:

— Им-мэи Саэрэй-алло, ай гэллиэ-т'айро:

— Радости нет в моем сердце, о названый брат мой.

Элгъе-мэй суулэ-сотэ ллиэнэ энге,

Слышу я ветер заката, поющий разлуку

сталью звенящей,

Эйнъе-мэй эртэ о морнэрэ — ийен о кори'м -

Вижу я гневное пламя — боль в моем сердце.

Танно ан горт-анта суули ойо и-тхэннэ…

И не укрыться сосне на ладони вершины…

И снова — две мелодии, как руки в безнадежном жесте несоприкосновения:

— Им-мэи Саэрэй-алло, ай иэллэ-мельдэ.

Ирис, любовь моя, — радости нет в моем сердце.

— Астэл-эме алва айлэме-лээ, т'айро -

Вишни цветущей ветвь — надежда, о брат мой:

недолговечна.

— Тхэно тэи-ийе танно, ай элхэ-йолли?

Ветви сосны — защитят ли стебель полыни?

— Танно ан горт-анта суули ойо и-тхэннэ…

Что защитит сосну на ладони вершины…

ЛААН ГЭЛЛОМЭ: Осока

от Пробуждения Эльфов год 478-й;

Война Могуществ Арды


…И сказал Манве Валар: «Такое совет Илуватара, открывшийся мне в сердце моем: вновь должно нам принять власть над Ардой, сколь бы велика ни была цена, и должно нам избавить Квэнди от мрака Мелькора». Тогда возрадовался Тулкас, но Ауле был опечален, предвидя, что многие раны причинит миру эта борьба.

Так говорит «Квэнта Сильмариллион».


Он услышал их.

Валинор пришел в Арту — и теперь он слышал их, Изначальных и Сотворенных.

Этого не было в Замысле. Это не должно существовать.

Он впился пальцами в виски,

Вам нужен я. Я приду к вам. Возьмите меня, но пощадите их! Вы сражались со мной — и победили. Я — ваш. Не троньте Детей.

Они должны отречься от зла. Или — перестать быть. Выбирай.

Он судорожно вздохнул.

Вы не можете… вы не посмеете! Это же Дети! Они никому не делали зла — смотрите сами…

Мы видели.

Он смотрел их глазами, он кричал, задыхаясь — это не так! Неправда!..

Мы видели.

И тогда в отчаянии он распахнул им свою память — смотрите же! Смотрите! -

…Хэлгээрт в одеждах цвета меда и трав, земли и солнечного камня, ведущие колдовской танец Благодарения Земле в день Нэйрэ; Кэнно йоолэй, сплетающие в венки слова трав в те весенние вечера, когда говорили только травами; Эайнэрэй, видящие-иное, ткущие песни об иных мирах из лучей звезд и радужных нитей; Ллиирэй, говорящие звоном струн и песнями ветра, читающие в сердцах, исцеляющие песнью; Къон-айолэй, бредящие-дорогой; Таальхэй, чья жизнь — в стремительном полете ладьи по речным перекатам, по прозрачному горько-соленому морю; Таннаар, слушающие слова металла, заклинающие огонь кузни…

— …смотрите не так, как повелел Эру, — своими глазами!..

…внезапно поднялись вокруг тяжелые каменные стены равнодушно замкнувшие его в кольцо безвременья, а откуда-то сверху, показалось, зазвучали голоса, или — один голос, отраженный во множестве зеркал: гулко отдающееся в каменное колодце -

Мы видели..

…видели…

…видели…

Ортхэннэр!..

Белее полотна — искаженное страшное лицо.


— Тано! Что с тобой?!

— Иди… скорее… Скажи им — пусть уходят, пусть уходят все. Это…

Голос срывается в хрип.

— Это… смерть. Скажи им! Спеши…

— Но… ты…

— Скорее!

Ударом в грудь — темный взгляд. Фаэрни стремительно бросается прочь — за его спиной Изначальный медленно сползает на пол со стоном:

— Это же Дети… — и снова, с болезненной растерянностью: — Дети…


…но первыми воины Валинора встретили тех самых «охранителей», которых приводил к Мелькору Курумо. Существ, чужих и чуждых миру — настолько, что Валар не увидели в них не подобных себе даже — живых. Искаженных, в чьих руках было оружие. Чужаков, которых отторгали даже Чертоги Мертвых.

Конечно, они не могли стать препятствием Валинору.

Но Валар увидели достаточно, чтобы больше не верить Мелькору.

Ни в чем.


… - Нет, Гортхауэр. Я понимаю вашу тревогу; но Тано ведь сам говорил, что по велению своей любви к миру, ради ах'къалли и файар Изначальные пришли в Арту. Так он сказал, и я верю ему. Изначальные не тронут нас; а мы объясним им все, и они поймут. Мы ведь никому не делаем зла. Взять жизнь можно у зверя, но кому и зачем брать жизнь арта-ири? — Художник пожал плечами и улыбнулся. — Не тревожься, все будет хорошо…


… — Куда же я пойду, Гортхауэр?

Под стать друг другу — один Дар, одна жизнь. У Алтарна — карие глаза с веселыми светлыми точечками-искорками, словно блестящая корочка свежеиспеченного ржаного хлеба; у Тъелле — золотисто-карие, как гречишный мед. У мужчины золотые, на солнце выгоревшие волосы перехвачены через лоб кожаным ремешком, волной спадают на плечи; у женщины золотые колокольчики звенят в тяжелых длинных косах…

— Посмотри — колосья налились, время жатвы близко: земля говорит — еще день-два, и можно будет убирать рожь…

Скользит в руках Алтарна янтарно-золотистый гладкий — тысячами прикосновений отполированное дерево — шест, увенчанный чем-то похожим на цветок горного тюльпана: перехватишь черешок яблока между лепестками — плод легко отделится от ветки, ляжет в чашечку золотого звонкого цветка. Эти яблоки до середины зимы пролежат, а то и поболе — не битые, не успевшие упасть, покрытые тончайшим восковым налетом.

— И яблоки уже спелые, — вмешивается в разговор Тъелле: голосок звенит золотыми колокольчиками — за то и прозвали Жаворонком. — Вот, попробуй! Какие-то особенные они в этом году, верно? Подожди, соберем падалицу — ко дню Нэйрэ будет у нас яблочное вино!

Она смеется, запрокидывая голову, и смеются золотые колокольчики, тихонько звенят подвески на висках — Хэлгээрт в первые дни сбора урожая надевают лучшие одежды и украшения, чтобы почтить Землю.

— Тоже мне, придумали — осенью-то!.. — хмурится Алтарн. — Глупости это все. Никуда я не пойду: хлеб пропадет, жалко ведь… Нашли себе игру! Танцевать с клинками и на празднике можно — пусть бы приходили, там и узнаем, чей поет звонче!

…Он чувствовал беду, как дикий зверь, как волк — нюхом. Беда пахла гарью, горьким дымом — не дымом лесного пожара, чем-то еще более жестоким и страшным, сладковато-удушливым. Чувствовал, но не мог объяснить. Не мог убедить.

— И вот что я тебе скажу, — неожиданно тяжело проговорил Алтарн, и глаза Тъелле потемнели, затуманились. — Не по нраву это все земле. То, что они пришли, — скверно это. Неправильно.

На яблоневой ветви, ломающейся под тяжестью плодов, почему-то зреют самые сладкие яблоки…


…Потом так просто будет спрашивать: что же он не защитил свой народ?

Потому что никто уже не сможет представить себе мир, не ведавший войны. Мир, в котором еще не было знающих смерть, а потому невозможно было представить себе, как это — убивать.

А ты, еще Изначальный, уже Человек, не знал, не мог понять и догадаться не мог, что Бессмертные не видят в Эллери подобных себе. Что для Валар народ этот — камешек на дороге. Препятствие, которое нужно убрать с пути. Нарушение Замысла, ошибка, которую следует исправить.

Не больше.

Может быть, он и понял что-то, Великий Охотник Ороме, когда не смог приказать им — не будь, как приказывал горам и рекам, зверям и деревьям. Когда впервые ему пришлось взяться за оружие. Когда впервые Сотворенные стали необходимы ему для того, чтобы он мог исполнить свое предназначение. Но, поняв это, он — не усомнился.

Никто не усомнился.


Так легко будет спрашивать: что же он не научил своих учеников сражаться?

Потому что никто уже не сможет представить себе людей, для которых отнять жизнь у подобного себе значило — убить себя. И ты убивал себя в том последнем бою, и чтобы вернуться к себе, стать — снова, тебе пришлось умереть самому.

Но это — потом.

Всё — потом…

Потом.


… - Послушай, Гортхауэр, — золотоглазый Странник Гэллаир говорил, чуть растягивая слова, — я видел многие земли и много племен… Ты говоришь — энгор, война; но ни от кого больше я не слышал этого слова. Ты говоришь — жестокость; но нигде я не видел жестокости. Нет, я верю тебе; но думаю, если объяснить им, они поймут. Поверь, я говорил со многими.

— Ты говорил с ах'къалли. Они — не ах'къалли и не файар.

Странник с улыбкой пожал плечами:

— Но Учитель — тоже из народа Изначальных, а ты — фаэрни… Разве вы не похожи на нас? Разве не понимаете нас? Разве вам нужна война?

— Но мы хотели стать такими же, как и вы!

— А прочие Изначальные? Разве они приняли облик, сходный с обликом арта-ири, не для того, чтобы лучше понять их? Ведь Тано говорил так; ты не веришь ему? — Странник снова улыбнулся. Сжал руку фаэрни, сказал мягко и успокаивающе:

— Ничего не случится. Они поймут, Гортхауэр…

…Когда вспыхнул первый дом и пламя веселыми язычками взбежало по резной стене, он застыл на мгновение, а потом бросился к ним, вскрикнув с болью и непониманием:

— Что вы?.. Зачем вы это делаете?.. Остановитесь, выслушайте… Разве мы делали вам зло ?

Некоторое время майяр не обращали на него внимания; потом кто-то потянул из ножен меч. Странник словно оцепенел.

— Нет… — Его голос упал до шепота. — Да нет же… Не может быть…

Больше он не успел сказать ничего.


…Он смотрел на тех двоих, что недавно пришли сюда, в земли Севера. Такое иногда случалось: эльфы забредали в сумрачные леса, выходили к деревянному городу — да так и оставались Тут, среди ясноглазых и открытых Эллери Ахэ. Брат и сестра, Гэлнор и Гэллот, оба пепельноволосые и сероглазые, стояли, держась за руки. Было что-то детское в их лицах; даже юная Артаис из Слушающих Землю казалась бы сейчас старше. Но в ответ на его молчаливый вопрос они в один голос сказали — нет.

— Учитель, — с трудом подбирая слова, прибавил Гэлнор, — мы старались быть достойными того, чтобы зваться твоими учениками. Может, мы многого не понимали из того, что говорил ты; может, часто совершали ошибки. Но скажи, как могли бы мы оставить своих друзей, тебя — в час беды? Да, верно, мы не успели научиться танцу стали. Мы не постигли очень и очень многого, но Путь избран. Прости, мы не уйдем.


Он знал, что Валар пришли не только за ним. Он мог выйти к Изначальным и повторить — берите меня, я — ваш, но не троньте их…

Мог.

Но знал, что это бессмысленно: все, чего он достигнет, — они будут умирать в одиночестве.

Будут умирать.

Умрут.

Искажение не должно существовать.

Он пытался сделать другое. Умолял — уходите! Уведите хотя бы детей — еслиэтого не случится, вы вернетесь — я прошу, я заклинаю вас, уходите… И были те, кто послушал его — отцы и матери шли вместе с детьми: ведь должен кто-то позаботиться, охранить их…

Потом — Стая Ороме выслеживала маленькие отряды. Детей не убивали. Незачем жечь пергамент: нужно только соскоблить с него письмена.

Избравшие Путь должны были отречься — или перестать быть.

Их не стало.

Но это было — потом…


…Девять стояли в небольшом зале мастерской, глядя растерянно — словно не узнавали Учителя.

Лицо — голубоватый лед, глаза — темные в черноту, смотрит поверх голов:

— Вы — верите мне?

— Да, — тихо ответил Наурэ.

— Клятву! — жестко бросил он.

— Зачем?

— Клянитесь исполнить то, что я вам скажу!

— Мэй антъе къелла, — нестройно. И — кто звонко, кто — почти шепотом: — Къелл'дэи Арта.

Цепким взглядом скользнул по лицам. Элхэ опустила глаза, остальные смотрели с напряженным вниманием: чего хочет от них Учитель?

— Уходите. Немедленно.

— Нет! — порывисто проговорила Аллуа. — Мы не оставим тебя.

— Вы — приняли — клятву, — размеренно. — Уходите. На восход, за Горы Солнца. Берите только то, что нужно в дороге. Идите к людям. Им нужны ваши знания. Ваша сила.

— А как же… — начал Альд.

— Во имя Арты! — как удар; юноша отшатнулся, вскинул руки, заслоняясь — то ли от слов этих, то ли от взгляда запавших страшных глаз.

— Учитель, — негромко сказал Моро, — я знаю, чего ты хочешь. Но пойми и ты — мы не можем уйти… сейчас. Недоброе грядет, оно на пороге, и мы хотим быть здесь, с теми, кто дорог нам. Позволь…

— Во имя Арты!

Больше уже никто и ничего не пытался сказать. И тогда Изначальный снова заговорил — с видимым усилием, часто останавливаясь — не хватало дыхания:

— Я… знаю, что вы сейчас… не понимаете… меня. Может быть… проклинаете. Я… не прошу вас… понять. И объяснить… не могу. Я… прошу… умоляю вас… поверить мне. Так нужно.

Пошатнулся. Глухо, почти неузнаваемым голосом:

— Во имя Арты… и тех… кто придет.

Молчание.

— Я знаю, вы… думаете, что я жесток. Я знаю… какой путь выбираю для вас. Знаю… что вы… быть может… никогда не простите меня. Но вы… должны остаться жить… Во имя Арты… — Голос прервался.

— Да что же вы с ним делаете! — отчаянный крик заставил его вздрогнуть. — Вы что, не видите?! Моро! Оннэле!

Он поднял глаза. Элхэ стояла спиной к нему, словно заслоняя его от остальных. Стремительно обернулась:

— Они поймут, Тано. Не казни себя и не вини их. Они еще дети. Они поймут. Это просто очень тяжело понять. Никто не будет тебя ненавидеть!..

Они поймут. Они еще дети…

Изначальный шагнул вперед и тихо проговорил:

— Вы — моя надежда. Надежда-над-пропастью. Мир мой в ваших ладонях — кор-эме о анти-нэйе…

Долгое, бесконечно длящееся молчание. Потом:

— Мэй антъе, — Оннэле ответила тихо, не сразу. И почти одновременно с ней порывисто это — я принимаю - выдохнул Альд.

— Мэй антъе… — трудно, выталкивая из горла слова; Моро низко склонил голову, прикрыл глаза рукой.

— Мэй антъе. — Дэнэ выпрямился, расправил еще мальчишески узкие угловатые плечи; Айони повторила слова шепотом, почти неразличимо — бледная, на висках бисеринками выступила испарина. Аллуа приобняла девочку за плечи, поддерживая — в последнее время Айони часто нездоровилось, — откликнулась напряженно-звонким голосом:

— Мэй антъе.

— Мэй антъе, — тяжело повторил следом за ними Наурэ, исподлобья взглянув на Учителя; разумом он, старший из Девяти, конечно, понимал правильность решения, но то, что Учитель лишал их выбора…

— Мэй антъе, — прошелестел голос Олло; взгляд Учителя остановился на нем, и юноша как-то виновато улыбнулся, развел руками, словно извиняясь: видишь, как все выходит…

— Мэй… антъе, — последней неслышно повторила Элхэ. Глаз она не поднимала.

— Еще одно. — Учитель подошел к Наурэ, коснулся браслета из мориона на его запястье — в пересечении лучей искристым очерком обозначилась къатта Эрат.

— Так ваши потомки смогут узнать друг друга. А вы сможете черпать силу знаков, связующих Начала. Больше… мне нечего дать вам.

Девять знаков. Элхэ вдруг осознала — он касается только камня и металла, не дотрагиваясь до кожи.

— Будьте благословенны. Теперь… идите.

Они подчинились. Молча. Все девять. Нет, восемь.

— Тано, Гэлломэ?..

Он еле заметно кивнул.

— Тебе нельзя сейчас быть одному. Сядь. Пожалуйста, сядь.

Он опустился в кресло.

— Ты… тогда сказала…

— Я отдала бы все, чтобы это было неправдой.

— Нет. Все… так.

— Не говори ничего. — Элхэ опустилась на колени рядом с ним, хотела взять за руку — он вздрогнул и отстранился. — Нет-нет, не надо. Я понимаю, почему — но я ведь все равно вижу и… знаю. Не заслоняйся от меня, не надо. А они все поймут.

Помолчала; совсем тихо:

— Слишком скоро… Кто коснется рук — коснется твоего сердца. А иринэй будут считать тебя всесильным… — Попыталась улыбнуться, но улыбки не вышло — только губы дрогнули горько.

— Иринэй…

— Разве Смертные — не твои дети?

Он промолчал.

— Тано, скажи… а вернуться можно? Если уйдешь за Грань?

— Не знаю. Наверно… если чего-то не завершил, не окончил — и больше некому… Зачем тебе?

— Просто. Чтобы знать…

Голос — натянутая до предела тонкая ткань, готовая порваться.

— Никого, — раздельно и тихо проговорила вдруг. Застыла, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, закрыв глаза — вздрагивали длинные влажно блестящие ресницы, и вздрагивали горько губы.

Он опустился на колени рядом с ней, притянул ее к себе — и, словно тепла этих рук, этой капли сочувствия довольно было, она вздохнула судорожно:

— Мама… мамочка… — И слезы пробились из-под ресниц, прочертили влажные дорожки по щекам. — Все, все… все. Уже все. Прости меня, Тано, — она не открыла глаз — просто повернула к нему лицо, осторожно высвободилась и подняла руки ладонями вверх: — Кори'м о анти-эте, Тано: сердце мое — в ладонях твоих.

— Именно теперь?..

— Именно теперь.

— Кор-эме о анти-эте, таирнэ.

На этот раз он не сумел отнять рук — тонкими пальцами она оплела его запястья.

— Ахэнэ… мэй антъе ахэнэ…

Ладонь-к-ладони — расширились, затопив глаза обморочной чернотой, зрачки — черный песок, впитывающий кровь, а он еще пытался разжать тонкие пальцы, не причинив ей боли, удивляясь их нежданной силе, и — не смог, и мир утонул во тьме безмолвного крика — они оба застыли среди тьмы и жгучего огня на едином костре, задыхаясь от горького дыма, — Гэлломэ, Лаан Гэлломэ… - и прикипают друг к другу ладони в невероятном смертном единении боли, и уже не разжать рук — вместе они бредут по сожженной земле, вдыхая жгучий пепел, и раскаленное багровое небо готово обрушиться на них, а они идут, и идут, и идут.

Когда этот ужас оборвался, отхлынула раскаленная пелена, они долго еще сидели, не в силах осознать, что все кончено, не в силах разжать рук, не в силах понять даже, что смотрят друг другу в глаза, не понимая, что видят.

— Теперь… — заговорила она наконец, облизнув пересохшие потрескавшиеся губы, — теперь я могу идти.

— Ты… — без голоса.

— Не тревожься. Со мной все… — хорошо, хотела — и не смогла выговорить. — Я пойду, Тано-эме. Теперь ..

— Таирнэ — халлэ… — чуть задыхаясь, выговорил он слово благодарности. — Но…

— Удивляешься, что позволил мне?.. А ты мог не позволить? — Она все-таки улыбнулась, провела кончиками пальцев по его руке — шагнула к двери — пошатнулась, но выпрямилась, снова улыбнувшись. — Тано-эме, — и выскользнула на лестницу.

Добравшись до комнаты, опустилась на пол, прислонилась к стене, запоздало осознав, что дрожит всем телом. Было страшно. И больно было. Очень. И очень холодно в груди — там, где сердце. Потому что все уже кончилось. Потому что она уже все решила. И все равно было, что — потом.

— Ты связал нас словом, — сказала почему-то вслух. — Прости меня. Мэй киръе къелла — ломаю аир…

Сухо всхлипнула, сжимаясь в комочек.

— Ты… прости. Если бы даже не это… я не смогла бы, Тано-эме. Если бы ты знал… Думаешь, ты мог бы не позволить?.. Как же ты… как же я не знала…

Она так и сидела — долго, пока небо за окном не начало светлеть, наливаясь ласковым теплым золотом. Потом поднялась, из валявшейся на кровати заплечной сумки вытащила кинжал — очень спокойно, перехватила густые волосы и так же спокойно, без мыслей и сожалений, принялась резать узким клинком непокорные тяжелые пряди. Получалось неровно, но это было неважно. Все было неважно. Страха не было.

Кольчуга у нее была в том же заплечнике — тонкая и прочная. И длинная — до колен. Айкъоро делал. Оружейник. Странное слово. Влезла в стальную рубаху, поеживаясь от холодного прикосновения черненого металла. Долго вглядывалась в свое отражение. Покачала головой — непривычно легко было без серебряных, едва не до колен, кос, — и, тихо вздохнув, надела шлем. Теперь никто не узнает ее.

— Элхэ!..

Аллуа распахнула дверь в комнату. Хрупкий юноша, стоявший к ней спиной, обернулся медленно.

— Элхэ?.. — Девушка растерянно остановилась. Юноша снял шлем; Аллуа улыбнулась:

— И не узнать тебя… — посерьезнела. — Думаешь, это понадобится в дороге?

Элхэ не ответила. Смотрела спокойно и отстранение, чуть склонив голову. Аллуа отчего-то стало не по себе.

— Ты… идешь?

— Нет, — тихо.

— Почему?.. Но ведь… А Учитель — знает?

Элхэ покачала головой.

— Но нужно сказать… — Аллуа окончательно растерялась.

— Ты не скажешь ему. Он не должен знать, — а голос не изменился, звучал так же ровно и спокойно, словно речь шла о чем-то совершенно очевидном и давно известном, и только в глазах появился непривычный холодок.

— Элхэ! Ведь это наш долг — исполнить…

— Я вернусь, — коротко, как звон клинка.

— Послушай, — Аллуа прикрыла дверь, — ведь ты понимаешь…

— Да. Я не уйду.

— Ты принимала слово…

Элхэ сощурилась, стиснув руки — ногти впились в ладони:

— Я ломаю аир. Я… теперь — знаю свой Дар. И не могу уйти. Простите меня. Или… — резким движением отбросила назад волосы, — или — не прощайте. Так надо. Я не уйду.

Несколько мгновений Аллуа смотрела потрясение, потом закричала:

— Ты что? Ты думаешь, нам хочется бежать? Думаешь, нам легко расставаться с теми, кто нам дорог?! Думаешь, ты одна такая? Думаешь…

— Ты не понимаешь, — как-то слишком спокойно ответила Элхэ.

— Так объясни! Почему ты, ты одна считаешь себя вправе разрушить то, что создаем мы все? Ради чего?!

Элхэ покачала головой:

— Я вернусь. Верь мне. Я знаю. Вижу.

— И это все, что ты можешь сказать?!

— Да. Это все.

— Не понимаю, — со внезапной беспомощностью проговорила Аллуа. — Не понимаю. Объясни…

Элхэ отвернулась.

— Потому — что — я — не — оставлю — его, — очень ровно ответила. — Больше я ничего не скажу. А теперь — во имя неба, уходи. Уходи, т'айрэ.

И только когда дверь закрылась и затихло эхо шагов, она сдавленно проговорила:

— Не надо было тебе приходить, Ллуа… не надо было… Небо… как же страшно…

И, в первый и последний раз за все эти дни, разрыдалась, закрывая лицо руками.

Золото мое — листья ломкие на ветру,

Серебро мое — словно капля росы костру…

Кровь с лица сотрет ветра тонкая рука:

Завтра не придет -

лишь трава разлуки высока…

… - Наурэ, я должна сказать тебе. Эленхел догонит нас позже.

— Почему она не идет со всеми?

— Она нездорова. Учитель велел мне передать, чтобы мы уходили без нее. Дней через двенадцать она найдет нас.

— Так пойдем к ней, — недоуменно дернул плечом Альд. — Что мы стоим-то — может, помочь чем надо?

— Не надо, — поспешно ответила Аллуа. — Не надо, Учитель о ней позаботится… или ты что, думаешь, из тебя целитель лучше, чем из него?

Она даже улыбнулась. Краем глаза заметила, как Моро отвел взгляд. Не поверил. На то и видящий. Это у Элхэ как-то получается — видящих обманывать, подумала беспомощно, а у меня вот — нет. Ну, промолчи, ну, что тебе стоит… Моро?

Промолчал.

— Ну, если так… — Наурэ вздохнул. — Что же, на рассвете — в дорогу.


«…Скорой была первая победа Воинства Запада, и прислужники Мелькора бежали пред лицом их в Утумно. Тогда Валар прошли по Средиземью, и поставили они стражу у Куивиэнен; и потому Квэнди не ведали ничего о великой Войне Могуществ — только земля содрогалась и стонала под ногами их, и двинулись воды с места своего, а на севере горели огни, словно бы от великих костров. Долгой и тяжкой была осада Утумно, и много было пред вратами этой твердыни битв, о коих неведомо эльфам, ибо лишь молва дошла до них…»

Потом, века спустя, прочтя эти слова, записанные Румилом, Отступник скажет ему — благодарю и за эту правду.

Потом люди Севера будут обходить стороной развалины Хэлгор, и никто не посмеет сорвать черный мак на Поле Крови.

Потом двое видевших смерть будут против воли снова и снова возвращаться памятью к этой битве, перебирая режущие осколки воспоминаний…

Потом.


…Он шел вперед, навстречу воинству Валинора. Безоружный.

Шел медленно, все еще пытаясь дотянуться, соприкоснуться мыслью, объяснить — остановить то, что должно было произойти сейчас: зная, что бесполезно.

Потому что, увидев Искаженных-"охранителей", Изначальные не верили уже более ничему и тех же Искаженных видели сейчас в Эллери.

Потому что слово Силы уже летело стремительной стрелой, и за его спиной вскрикнул кто-то, ударила в открытое горло острая боль — он остановился, натолкнувшись на незримую стену.

Искажение не должно существовать.

Искаженные должны перестать быть.

Это Закон.


…Она успела только краем глаза заметить двоих майяр в алых и багряных, цвета незагустевшей крови, одеждах, — двойную вспышку стали, — и тело опередило разум, одним прыжком она оказалась слева от Тано, вскинув руку в отвращающем жесте, — и тяжелый удар отбросил ее назад, следом — второй, она не успела еще осознать боли, когда начала медленно оседать на землю, а с двух сторон рванулись Нээрэ и Ортхэннэр: огненный дух — с бешеным ревом, подобным грохоту обвала, Сотворенный — молча, с перекошенным страшным лицом; сильная рука подхватила ее, падающую…

И тогда пришла боль. Разорвалась двумя жгучими комками — под ключицей и слева в груди, и мир заволокла кровавая пелена, а потом из нее выплыло лицо…

Дети Звезд называли смерть — Энг. Смерть, как и Любовь, в Арте — мужское начало.

Она смотрела в лицо своей Смерти, в Его огромные глаза, сухие и темные, и не было уже сил позвать Его по имени, и только взглядом она молила — подожди, еще немного — подожди, я должна, мне нужно успеть, успеть сказать, подожди…

Ты… не…ранен?

Она закашлялась, яркая кровь потекла по подбородку, по груди.

— Зачем ты, — беспомощно выдохнул Изначальный, — зачем, я же просил…

— Больно… — простонала она.

— Зачем…

— Файэ… файэ-мэи, — с трудом выговорила, — и, склонившись к самым ее губам, он не услышал — ощутил — последним дыханием: — …мэл кори…

Золото мое — ковылем да сухой травой,

Серебро мое разменяли на сталь и боль;

Струны не звенят, ветер бьется в небесах…

Не тревожь меня -

лишь ладонью мне закрой глаза…

…боль.

И гнев.

…иссиня-белые молнии срываются с ладоней, хлещут ледяной плетью, оплетают воинов Валинора, обращая в лед, в холодный прах тех, кто стоит перед тобой; и яростнее молний — глаза, черные, нестерпимо черные, как кипящая смола, со дна которых поднимается страшное багровое пламя, и губы, изломанные чудовищной усмешкой-оскалом, горячими горькими сгустками крови выплевывают слова, которых нет ни в одном языке — меч Силы ложится в руки…

А они идут. Сквозь молнии и лед, размеренно, неотвратимо — идут, повинуясь воле Могуществ: бессмертные, несущие гибель.

Ярость.

И боль…

…стремительный смерч, волна огня, оставляющая за собой спекшуюся выжженную землю и тонкую невесомую пыль — горячую пыль, в которой смешался прах Сотворенных с пеплом сгоревшего лилового и белого вереска…

Потом, через десятилетия, на пустоши снова вырастет вереск. Он будет пурпурным и темно-красным, и соцветия его будут как стылая кровь.

Потом…

А они идут. Сквозь темное пламя и огненный дождь, ступая по стылому праху — они идут, солдаты Валинора, идут — и нет силы, которая может остановить их, пока есть те, кто посылает их в бой.

…ярость.

И Смерть.

Не та смерть, которая есть путь к возрождению, обновлению и новой жизни: Смерть, не оставляющая за собой ничего, кроме спекшейся от чудовищного жара земли, невозможный, невероятный вихрь огня и льда, — Смерть, которая стремится дотянуться не до Сотворенных — до Сотворивших. Сила — клинок, готовый обрушиться на этот мир: потому что — зачем быть миру, где бессмертные убивают детей, твоих детей, тех, кто посмел выбрать, — тех, кто беззащитен перед Могучими?!.

Боль.

Смерть.

Клинок…

…и ты стоишь в безвременье с занесенным мечом, готовым обрушиться на этот мир, — потому что, уничтожив Изначальных, ты обратишь в ничто и сотворенное ими, — потому что, только уничтожив мир, можно уничтожить Силы мира: Землю, Камень, Воды, Воздух, Сны и Память, Закон…

Себя самого.

Потому что сейчас ты — ледяной ветер, плавящийся камень и горящая земля, вода, ставшая жгучим паром, небо, пролившееся дождем серным и огненным, — Закон, обернувшийся карой, Сон, ставший кошмаром. Жизнь, обратившаяся в небытие, — мир, рушащийся, как пылающая башня, — в себя.

Все это — ты.

Но это неважно.

Все — неважно.

Несправедливо?

Жестоко?

Загляните в лицо тому, на чьих глазах только что убили его детей, скажите ему — ты несправедлив, нужно попытаться понять…

Скажете?!.

…черный меч бесконечно и стремительно начинает опускаться над миром — неотвратимо, как неотвратима молния, бьющая в дерево, как неотвратима смерть для живущих-во-времени, как неотвратимо само Время…

…но перед тобой стоит она — хрупкая девочка в черном, чьи волосы — водопад серебра, чьи глаза — зимние горные реки и вечные ледники; пронизанная солнцем листва на ветру — и темная хвоя сосен на склонах гор; золото-зеленые теплые воды моря — и бездонная глубина лесных озер; вечернее небо, когда глубокая синева и закатное золото сливаются воедино, последний изумрудный луч солнца над морской гладью; и застывшие прохладные слова Земли, отполированные бесконечно нежными прикосновениями волн — гелиотроп, шелковый малахит, зеленый турмалин, изумруд, хризолит, хризопраз, бирюза…

Глаза, которые ты закрыл мгновение — или века назад.

Она не пытается заслониться или остановить удар: просто стоит, опустив тонкие руки, чуть разведя открытые, беспомощно удивленные ладони.

Стоит.

И смотрит.

Она не говорит ничего: просто стоит перед тобой. И ты понимаешь, что должен убить ее, что она должна умеретьснова,чтобы не стало Сил мира.

И опускается меч…

…не нанеся удара.


…Иэрне сама удивлялась, как ей удалось продержаться так долго. Может, на мече Гэлеона лежали чары? Или гнев давал силу? Ее тело привыкло к танцу и быстрым движениям, она легко уходила от ударов и долго не ощущала усталости. А потом перед ней появилась женщина, прекрасная и беспощадная, с мертвыми черными глазами, и Иэрне поняла, что не устоит. Пыталась сопротивляться, но удар меча рассек длинной полосой легкую кожаную куртку, и одежду, и тело. Узкая рана мгновенно наполнилась кровью. Второй удар опрокинул ее на землю. Меч отлетел в сторону. «Вот и все», — без малейшего страха подумала она, увидев окровавленный клинок над своим горлом. Но вдруг жало меча медленно отклонилось в сторону. Что-то новое, живое затеплилось в больших черных глазах. Не по-женски сильная рука приподняла ее, обхватив под спину.

— Нет. Не так, — покачала головой Воительница Меассэ. — Мы не тронем пленных, обещаю. Встань, я помогу. Идти можешь?

Иэрне ошеломленно кивнула.

Рассекли доспех, чтобы легче дышалось мне -

Невеликий грех, в битве не до жалости.

Из цветов и звезд не сплести уже венка -

На дороге слез лишь трава разлуки высока…

…Гэленнар закрутил и отбросил в сторону меч противника — откуда только силы взялись! — не успев осознать, что делает, вскинул клинок, светлая сталь со свистом рассекла воздух…

…а в следующее мгновение майя уже медленно оседал на землю, пытаясь хоть как-то зажать рану на шее, и глаза его ожили — в них затеплилось недоумение, изумление, растерянность… а клинок меча Гэленнара был почему-то уже не светлым, сияющим — темным он был, темным и влажным, и эллеро судорожным движением поднял меч, словно бы приветствовал противника после танца стали, — и темное это вязко поползло по клинку, по рукояти — Гэленнар как завороженный смотрел, а по рукам его с чудовищной медлительностью уже текло — теплое, липкое…

И в это время свод неба обрушился на него.


…Черные крылья обняли Гэлрэна; менестрель открыл глаза:

— Все-таки… увидел тебя… еще раз, Тано… Прощай… прости меня… прости нас всех… за то, что… будет. Мы не сумели… прости…

— Что ты говоришь… — Изначальный задохнулся от боли.

— Тано, ты… береги ее, — стынущими пальцами он стиснул руку Учителя. — Она… жива, знаю — ты спас ее… благодарю… береги ее, ведь ты знаешь — она…

Голова Менестреля бессильно запрокинулась, рука разжалась. Он улыбался.

Теперь — знаю.

Осторожно, словно боясь разбудить спящего ребенка, Изначальный уложил тело ученика на землю и провел ладонью по его лицу, опуская веки.

Вереск на равнине, да горы — как горький лед:

Не найти долины, где встречи трава растет.

Где найти мне сил, чтоб вернуться через века,

Чтобы ты — простил?..

А трава разлуки высока…

…Воители видели: те, кого называли Искаженными, падали мертвыми, отчаянно защищая своего повелителя, и постепенно в душах Махтара и Меассэ вставало восхищение отвагой врагов. И вот — с последним из отступников схватился Воитель Махтар; его противник был ранен и защищался с трудом.

— Сдавайся! — крикнул майя. — Сдавайся, я клянусь — ты будешь жить!

Эллеро покачал головой — и Махтар сильным ударом выбил меч из его ослабевших рук. Пошатнувшись, эллеро рухнул навзничь. Воитель наклонился, чтобы помочь ему встать, но эллеро неожиданно схватился за лезвие его меча и рывком всадил его себе в горло.

«Почему? — растерянно думал Махтар. — Ведь я сдержал бы слово! Или он так страшился меня? Или — так ненавидел?» Но в лице эллеро не было ни страха, ни ненависти: мертвая ночь стыла в глазах Раальта-Видящего, и искрами угасала в ней непереносимая чужая боль.

Шорох ломких льдинок, слова ли листвой шуршат,

Плачет ли в долине бездомная душа.

Черных маков море — да нет моего цветка;

Лишь полынь да горечь,

да трава разлуки высока…

Он был подле каждого из них в последний миг. Никто из них не успел задуматься о том, что это невозможно: были черные крылья, и слово прощания, и прикосновение рук, уносившее боль. Как Врата, распахивалось звездное небо: они поднимались и шли в ночь — на неведомый путь, они принимали, не зная этого, последний его дар — тот, что потом, века спустя, назовут — последним даром Твердыни.

Потом…


…Судьба подарила им еще несколько мгновений — перед яростным темным пламенем гнева Ллахайни отступили Бессмертные.

— Таирни.

Ровный, неправдоподобно ровный голос, неподвижные мертвые зрачки широко распахнутых глаз: не понять, видит ли стоящего перед ним фаэрни.

— Уходи.

Гортхауэр закусил губу и отчаянно замотал головой.

— Уходи — я — прошу — тебя.

— Я не оставлю тебя! Тано, я…

— Им я нужен. Я, не ты. Ты останешься здесь.

— Нет! Я буду с тобой рядом. Что бы ни было. Рядом, слышишь? Моя кровь, моя сталь — твои, Тано… ты слышишь меня?! Станут судить — пусть судят меня! Я…

Лицо Изначального болезненно дернулось, глаза ожили — страшные, сухие, темные:

— Я приказываю, я прошу тебя… ведь больше никого нет, ты — последняя надежда, и если тебя не будет… жить и помнить — ты должен, таирни, а я вернусь, верь мне… тъирни, я умоляю… Поверь мне!

Жаркая жгучая волна поднялась в груди фаэрни, горло сжал спазм — он не смог вымолвить ни слова, только кивнул. Но на пороге зала остановился, не в силах решиться.

— Уходи! — хлестнул крик. — Скорее!..


Воинство Валинора ворвалось в замок, и Тулкас бился с Мелькором. Противники схватились врукопашную. Несколько секунд они стояли не шевелясь, и хватка их могла бы показаться братскими объятиями — но вот медленно-медленно Тулкас, багровея лицом, стал опускаться на колени: казалось, сам взгляд Отступника гнет его к земле. Махтар толкнул сестру в плечо:

— Смотри! Вот это мощь!

Та молча кивнула. Лицо ее разрумянилось.

— Если он его одолеет, нам придется уйти ни с чем — таков закон честного боя!

Честного боя — не было.

…Но наконец сокрушены были врата Утумно, и рухнули своды твердыни; Мелькор же сокрылся в глубочайшем из подземелий. Тогда от Валар выступил вперед Тулкас и сражался с ним, и был Мелькор повержен, и был он скован цепью Ангайнор, что выковал Ауле, и пленным уведен прочь; и надолго мир воцарился в мире…


…Эллеро, которого когда-то — тысячи лет назад — звали Гэленнаром, добрался до леса и, упав на колени у ручья, принялся ожесточенно оттирать руки — водой, песком, — выдрал пучок травы, тер и тер узкими режущими стеблями кровоточащие пальцы, — тер, сдирая кожу, уже не понимая, что делает, липкий ужас опустошал душу, и по воде плыли маслянисто-красные разводы, он все пытался смыть кровь, не понимая, что это его кровь — на языке был мерзкий железистый привкус, он сплюнул, облизнул губы, пыльные и сухие, как зернистый гранит, и снова с ожесточением принялся оттирать окровавленные руки; в ушах звенело, и звон этот становился все громче, перед глазами плыли алые и раскаленно-черные круги…

И когда нестерпимый, отдающийся во всем теле звон заполнил все его существо — он закричал, не слыша собственного крика, вцепившись жесткими пальцами в горло…

И рухнул в беспамятство.


…Когда окончилась Битва и из руин Севера поднялись огромные облака, сокрывшие звезды, Валар увели Мелькора назад в Валинор, скованного по рукам и ногам, завязав ему глаза; и был он приведен в Круг Судьбы. Там пал он на лице свое и, припав к стопам Манве, молил о пощаде; но отвергнута была мольба его…

Так говорит «Квэнта Сильмариллион».


…Тишина царила на туманном корабле, уносившем пленников в Валинор: казалось, на море стоит мертвый штиль — даже плеска волн не было слышно.

— Вот и сыграли мы свадьбу, — печально проговорила Иэрне. Мастер молча обнял ее.

— Может, все обойдется? Она сказала — пленных не тронут… Ведь правда, все обойдется? — Иэрне умоляюще посмотрела на Мастера, и тот вымученно улыбнулся. Кто-то подошел и опустился на пол рядом с ними. Къертир-Книжник.

— Иэрне, ты не печалься. Что бы ни случилось — мы свободны. Мы же — файар…

— И все-таки я хотела бы еще пожить.

— Я тоже…

Повисло тяжелое молчание. Внезапно Книжник поднялся; глаза его сияли.

— Так ведь вы же должны были пожениться… Эй, все сюда!

Остальные окружили их, не понимая, что происходит. И тогда Къертир, подняв руки вверх, произнес:

— Дэи Арта а гэлли-Эа - перед Артой и звездами Эа, нэйе тээйа аилэй а къонэйри - отныне и навеки вы супруги, идущие одним путем… айэрээни тэл-айа, крыла одной птицы… ай'алей тэ'алда - две ветви одного ствола…

И тогда вдруг навзрыд расплакалась Айлэмэ — почти совсем девочка: только сейчас она поняла, что все кончено, что никогда у нее не будет ничего — даже такой свадьбы. И Къертир подошел к ней и отвел ее руки от заплаканного лица. Он негромко заговорил:

— Зачем ты плачешь? Ты — стройнее тростника, ты гибка, как лоза; глаза твои — утренние звезды, улыбка твоя яснее весеннего солнца. Твое сердце тверже базальта и звонче меди. Волосы твои — светлый лен. Ты прекрасна, и я люблю тебя. Зачем же ты плачешь? Остальное — неважно. Я люблю тебя и беру тебя в жены — перед всеми. Не плачь…

— Выдумываешь, — всхлипнула девушка.

— Разве я когда-нибудь лгал? И теперь я говорю правду, верь мне, пожалуйста. Веришь, да?

— Правда?

Илтайниэ-файа — легкий дым над костром, туман, что тает в лучах солнца… прости мне.

Конечно, — соврал он впервые в жизни.

Сочиняю не хуже Сказителя… Вот она и кончилась, моя первая и последняя сказка.


…И Валар призвали Квэнди в Валинор, дабы собрать их у ног Могучих во свете благословенных Дерев и дабы пребывали они там во веки веков. И Мандос, который молчал до той поры, изрек: «Так предрешено». Однако поначалу не пожелали эльфы откликнуться на призыв, ибо до той поры они видели Валар лишь во гневе, выступивших на войну; и души их полнились страхом. Тогда снова был послан к ним Ороме, и избрал он трех посланников среди них; и доставил он их в Валмар. То были Ингве, Финве и Элве, что стали после королями Трех Родов Элдар; и преисполнились они благоговения, узрев Валар во славе и величии их, и восторгом наполнило их великолепие Деревьев, и свет их…


Ныне узрели вы Благословенную Землю, славу и величие ее, красоту и свет ее. Что скажете вы, Дети Единого Творца?

— О Великий, — нарушил молчание Ингве, опустив ресницы, — слова меркнут, ибо бессильны выразить то, что чувствуем мы в сердцах своих…

— Не называй меня великим; ибо я не более чем посланник Могучих Арды, лишь прах у ног Валар и тень тени их. Но вы избраны не затем лишь, чтобы видеть Аман и говорить о нем с вашими народами: тень скорби омрачила покой Высоких, и должен я, ибо такова воля их, говорить с вами о Преступившем.

— Преступивший? Кто это? — растерянно спросил Элве.

— Узнайте же, что Преступивший суть тот, кто нарушил и исказил Великий Замысел; что желает он уничтожить красу мира, обратить в пепел сады и в пустыню долины, иссушить реки и всепоглощающее пламя выпустить на волю, дабы в хаос был повержен мир и дабы вечная Тьма поглотила Свет…

Элве вздрогнул, отступив на шаг: посланник не просто говорил — он сплетал образы, от которых замирало сердце и липкий холодок полз по спине.

— …но и это не худший из замыслов его. Знайте, что возжелал он отнять дарованное вам Илуватаром, дабы узнали вы смерть.

— Что это — смерть?

— Смерть уведет вас за грань мира, в ничто, в пустоту, и пустотой станете вы, а все чувства и мысли ваши, творения ваши и само существо ваше обратится в прах.

Они молчали, пытаясь осознать услышанное. Как же так? Все это будет — цветы и деревья, звезды и трава, и горы, и сам мир, — но не будет их. Все останется как есть, не будет только их, и никогда не услышать песни ручья, не увидеть ясное небо в звездной пыли, не ощутить вкуса плодов, не вдохнуть запах трав, не подставить лицо ветру… Как это? Непостижимо и страшно: все есть, нет только тебя самого, и это — навсегда?

— Зачем… зачем ему это? — шепотом спросил Ингве.

— Зависть в его сердце — зависть ко всему светлому и чистому, ко всему недоступному для него. И несчастьем вашим хочет он возвеличить себя и обратить вас в рабов, покорно вершащих его волю. Страшно то, что души многих отвратил он от Света Илуватара, так что стали они прислужниками его; но страх жестоких мучений, которым подвергает он отступников, сильнее, и ныне ненависть их обращена на весь мир, всего же более — на тех, что некогда были их соплеменниками, но отвергли путь Зла. Тех же, чью душу не смог поработить Преступивший, в мрачных подземельях слуги его подвергают чудовищным пыткам, затмевающим разум и калечащим тело; и так создает он злобных тварей, которые суть насмешка над прекрасными Детьми Единого, ибо сам он ничего не может творить, но лишь осквернять и извращать творения других.

— О посланник… — Элве низко опустил голову; пряди длинных пепельных волос совершенно скрыли его лицо. — Ответь, зачем ты говоришь нам об этом здесь, в земле, недоступной Преступившему? Или и в Валинор уже проникло зло?

Майя долго молчал, из-под полуопущенных век разглядывал троих. Наконец он заговорил медленно и торжественно:

— В тяжкой войне Могучие Арды повергли Преступившего, и прислужники его уничтожены или рассеяны, как злой туман. Но Великие призваны не карать, а вершить справедливость; потому Преступивший и те, что служили ему, предстанут ныне перед судом Валар. И так как не ради покоя своего, но ради Детей Единого вели они войну, как ради Детей Единого пришли они некогда в Арду, дабы приготовить обитель им, то достойные из Элдар должны будут сказать слово свое на этом суде: такова воля Валар. Лишь после этого сможет Совет Великих вынести приговор отступникам. И я пришел сказать вам: да будут ныне мысли ваши о благе народов ваших; укрепите сердца свои, очистите помыслы свои и следуйте за мной, ибо должно вам предстать перед Великими в Маханаксар.

…Что сделает ребенок, впервые в жизни увидев паука — многоногое уродливое чудовище? Один — убежит в ужасе и с плачем будет жаться к ногам старших. Другой застынет, не в силах ни сдвинуться с места, ни понять, что он видит. Третий — с жестокой детской отвагой раздавит отвратительное насекомое, чтобы навсегда избавиться от него…

ВАЛИНОР: Суд Изначальных

от Пробуждения Эльфов год 478-й, сентябрь


В слепящей пустыне, в круге немых безликих статуй кричал человек, захлебываясь жгучим неживым воздухом. Не различал лиц в мертвом сиянии, в бриллиантовом зыбком мареве — не видел цвета одежд, не знал, кто перед ним, — и не желал знать этого.

— За что вы убили их?

Крик — кровь горлом, режущая пыль липнет к гортани.

— За что вы уничтожили мой народ?!

Не твой это народ, но Дети Единого Творца. И не мы — ты вел их к гибели. Ты отвратил их от пути, положенного Всеотцом, искалечил души их, извратил разум…

Ложь! Они не причиняли зла никому, они просто хотели жить… они не умели убивать — а вы… За что?

Ты ошибаешься, Восставший в Мощи. Ты нарушил Замысел, ты заставил их отвергнуть наследие Эрухини, то, что даровано было им Единым; но ныне уничтожена грешная плоть, и души их очистятся, и чистыми предстанут перед Творцом; так исцелено будет зло твое, что принес ты в мир. Ибо дурную траву рвут с корнем, и с корнем должно вырвать зло и ложь из душ Эрухини.

Казалось, заклятое железо Ангайнор не выдержит — так сильно он натянул цепь.

— Они ведь — живые!.. Народ мой, ученики мои… дети мои, — его голос сорвался.

Велика же гордыня твоя, ежели ныне ты оспариваешь у Отца творения Его, Восставший в Мощи. Но нам дана сила смирить ее. Такова воля Единого.

Он жесток! Жесток и слеп, ваш Единый!

Злоба неправедная говорит твоими устами. Ибо Он всеблаг; единым словом сотворивший мир, единым словом мог Он и уничтожить его, увидев, что искажен Замысел…

Ложь! Не один он творил мир, и недостанет у него сил уничтожить то, что было создано всеми Айнур!

…но Он справедлив: желая покарать немногих, лишь на них обрушил Он свою кару. Мы же были орудием в руке Его.

Справедлив?.. — Больным изломом взметнулись крылья, он стремительно повернулся, обратив к безмолвным статуям на высоких тронах слепое лицо; яростное пламя полыхнуло в зрачках. — Справедлив? Так смотрите же на свою справедливость!..

…Вздох, похожий на стон: колыхнулась призрачная вуаль, скрыв не лик — лицо Той-Что-в-Тени; взметнулись узкие руки к вискам — покачнулся, словно от удара, Ткущий-Видения; заслоняя глаза от жгучего света прозрачными пальцами, склонила голову Дарующая Покой; сгорбившись, застыл на высоком троне Великий Кузнец; немой ужас в зрачках Дарящей-Жизнь.

Опустил веки, замер в каменной неподвижности Владыка Судеб.

Воистину велика сила твоя, Восставший в Мощи: даже здесь, в Круге Великих сумел заронить ты семя розни. Но Единый милосерден; и те, что обмануты были тобой, прощены будут, если сотворят они достойный плод покаяния.

Что?.. — хрипло выдохнул он.

…Их ввели в Круг Судей.


За единственный миг — краткое мгновение — он успевает увидеть — услышать — запомнить все.

Гэлеон и Иэрне: девушка пытается запахнуть рассеченную одежду на груди — так неудобно со скованными руками, мешает короткая цепь… Мастер прижимает свою нареченную к себе; она — в кольце его скованных рук. Вместе.

Къертир, Книжник — позади них — бережно, так бережно поддерживает за плечи Айлэмэ: невероятно юная, надломленное деревце, льняные волосы падают на лицо — и нет уже сил поднять руку, поправить шелковистые пряди… Знаю, все знаю — что говорил ей, как утешал — и она знает, что это ложь, но так хотелось — хоть капли света и нежности, а Эллери любят единожды в жизни, как же больно тебе было, девочка, как же одиноко и страшно, если ты смогла — заставила себя поверить в милосердную эту ложь…

Къелло, Видящий. Едва держится на ногах, и упал бы, если бы не Айто и Тъелль — губы, синевато-бледные, шепчут, шепчут, шепчут имена — нет, не ранен, ни царапины, но не закроешь ведь душу, и стынет в глазах без-надеждная смертная тоска — нас больше нет.

Тъелль Гэлтааль, Звездная волна, белая пена на бледном золоте влажного песка, солоноватый ветер, поющий в скалах, и крик чайки -

«Я подумал — если построить большую ладью, можно долго плыть, можно увидеть те земли, которые — там, на восходе. Айто сказал — надо попробовать. Мы и помощников нашли, только строить придется уже весной — до зимы не успеем, ведь урожай еще нужно собрать. Парусов надо больше — вот так… и вот так… как крылья, понимаешь?..»

Айто, солнечный сокол, червонное золото и дерзкая прозрачная голубизна глаз, танцующий-с-мечами, къер'тайэ — полет стрелы, звон натянутой тетивы -

"Она будет легкой, как чайка, эта ладья. Из илтари — из серебряного дерева: Алтэйо сказал, оно лучше всего подойдет, он слушал разные деревья… Она будет петь…"

Гэллорн, Звездного древа — ветвь, золотистые цветы къаль, мягкое серебро листьев, кружево тонких стеблей… Напряженное лицо — словно вслушивается во что-то, и с каждым мгновением все сильнее — растерянность, болезненное недоумение. Впервые он звал — а земля не откликнулась ему, как это бывало всегда; он звал, но деревья не отозвались, и в шорохе листьев не было слов, не было смысла.

«…я понял — деревья умеют улыбаться, я видел…»

Сээйтор — ночной взгляд, обращенный в себя, узкое смуглое лицо, черные в синеву тяжелые пряди волос.

«…ни о чем не думал, просто лежал, закрыв глаза, и мне казалось — надо мной медленно течет морская вода, золотисто-зеленая, прозрачная, пронизанная солнцем… И я понял — это и есть Время. Время горьковато-соленое на вкус…»

Гэлтайр, Звездочет — лиловые ласковые сумерки, прозрачная дымка тумана, звенящие нити дождя, тихая печальная улыбка первой звезды.

"Я поднялся на ту вершину — помнишь, ты говорил ?— Дар-айри. Я стоял и смотрел в небо, и звезды были близко, они падали в меня, и я летел к ним, и они пели… Я не выдумываю, это правда!"

Халтор, Целитель — яркие глаза, не голубые, не синие — как луговой цветок, как высокое летнее небо… крошечная точка зрачка, заострившееся лицо, зубы стиснуты — я еще нужен, я еще могу помочь… Черная кожаная безрукавка распахнута, рубахи под ней нет — разорвал на повязки.

«Я не знаю, как это получается. Держу в руках стебель травы — и понимаю, что она может лечить раны. А как — нужно понять. Я лучше понимаю ночные травы — ночью ничто не мешает слушать…»

Солльх, Помнящий — имя вереска, память вереска, невесомое кружево паутины — прозрачная глубина темно-серых глаз, серебрящиеся темные волосы слиплись от крови — я должен видеть это, я должен помнить это, я должен понять…

Исххэ — шелковые ночные травы, тепло маленьких ладоней, непроглядная бархатная чернота взгляда — обморочная; руками прикрывает живот, словно это еще нужно, словно может еще что-то быть — маленький мой, желанный, йолло-айолли-йорро, петь бы колыбельные песни, убаюкивать, нашептывать сказки — не будет ничего — не будет — никогда…

Таннар, Кузнец — сталь клинка, закаленная в лунных лучах, темная медь взгляда… Обручились зимой — а где зимой возьмешь цветы? — но в свадебном уборе переплелись медные дубовые листья и червонные резные листья бересклета, и солнечно-золотые лайни — последний дар осени. Последняя свадьба.

Льолль — шепот звезд, шепот струн, негромкий голос — жемчужины слов на тонкой серебряной нити мелодии — тилле ах-эннэ иэрни-сэйти омм ваирэ алей, жемчужные капли первого дождя на тонких вишневых ветвях, горчащие песни юного ветра… Серые в синеву глаза — пустые, горькие, известковая ломкая бледность лица. Прижимает к груди искалеченную руку. Левую.

Хэлгалль, Мастер Поющего Дерева, сам похожий на юное деревце в золоте осенней листвы, — тот, что создавал лютни из серебряного дерева — льолль, и маленькие льалль, говорящие словами осоки и вереска, и звонкие, тревожащие душу девятиструнные къеллинн Странников; низко поющие бархатными голосами арфы-хаарнэлл, и таийаль с серебряными колокольцами; флейты-хэа , вздох ветра, и певучие многоствольные флейты-лиийе ; и суула, тростниковые свирели — шорох озерных трав…

Ахтэнэр, Художник, мастер витражей — черные горячечные звезды глаз, черные с отливом в огонь волосы… Прозрачные картины в окнах, наполненные солнцем, — медвяные травы и огненные цветы лайни, и золотые резные листья кленов, невиданные птицы, кружево вишневых ветвей…

Алтэйо, лисенок, шорох леса: уже не сознает, где он, что с ним — золотисто-карие миндалевидные глаза смотрят бессмысленно, по лицу пробегает судорога.

Лээнно, Сплетающий Чары — бессильно вздрагивают прозрачные пальцы, ткавшие паутинные гобелены видений. Пытался — заслонить от яви, но искристое кружево звезд рассыпалось алмазными острыми осколками, ранит руки.

Айкъоно, Странник — темно-карие глаза, рыжеватые волосы — ржаной хлеб пути, песня пути, душа, распахнутая, как ладони — небу, бредящий-дорогой…

Гэллайо, ученик Сказителя Айолло — серебряный ковыльный стебель, опаловая туманная дымка над заводью, вересковое вечернее небо.

"Расскажи, как это — летать ?И почему Эрэ нас не создал крылатыми? Я хочу придумать так, чтобы все летали. Как ты…"

Травы ветра, травы ночи, звездные птицы…

Живые отражения безжизненных ликов Изначальных.


Мелькор прохрипел: «Не надо!..» — и рухнул на колени, протянув к Великим скованные руки беспомощным отчаянным жестом мольбы.

— Пощадите их! Я в ответе за все, я! Я заставил их повиноваться мне, я вел их: делайте со мной что хотите, но пощадите их! Я умоляю…

…Они жались друг к другу — растерянные, полуослепшие, не понимая, не в силах понять, что происходит, почему Учитель вдруг упал на колени, чему в ответ почти неузнаваемый сорванный голос произносит — да…

А Он уже не слышал ни мыслей Великих, ни своих слов — только твердил: «Да… да…» Да, Илуватар — единственный Творец; да, иные миры — ложь; да, за гранью Арды — только пустота и тьма; да, он, Мелькор, ничего не видел в Пустоте; да, он исказил замысел Творения; да, он умел только разрушать; да, он ненавидел все живущее; да, он привел в мир смерть; да, звезды — творение Варды, да, да, да…

— Что он говорит… — без голоса простонал Видящий. — Небо, что он говорит…

Из слепящего сияния — величественный мертвяще-спокойный голос:

— Пусть… слышат… все. Говори.

— Я… отрекаюсь. Я… признаюсь, что… лгал… пощадите… — стоном сквозь зубы; тяжелые черные волосы волной скрыли лицо.

— Ныне… слышали вы… тот, кто вел вас путем лжи… отрекся… от деяний своих, — медленными хрустальными каплями падают слова. — Отрекитесь же… и вы… от пути неправедного… и в милосердии своем… Единый… дарует вам… прощение.

— Иймэ! — выдохнул Гэлеон; и, беспомощно, с болью непонимания: — Тано… Алла эл'кэннайнэ-тэи, Тано?

Зачем ты говорил это, Учитель?..

Он не успел ответить.

Если искренним было раскаяние твое, Восставший в Мощи, должно тебе ныне своею рукой вырвать ростки неправды, взращенные тобой. Те, что отвергли милость Единого, должны умереть. И да будет это во искупление вины твоей, дабы стал ты свободен и равен нам.

Нет! — яростно, рывком поднимаясь с колен.

— Айа ат-тэи, Тано?..

Из вихря темного пламени взгляд — ожогом раскаленного железа:

— Они назначили цену моей свободы. Вашу кровь.

— Мы ведь все равно не сможем жить… — прошептала Айлэмэ.

Кажется, он не услышал — только скованные руки дрогнули. Развернувшись к Королю Мира, бешено:

— Энгъе!..

И, снова обращаясь к Эллери, неожиданно глубоким и ясным голосом:

— Я отрекся от себя, надеясь этим спасти вас. Единственный раз — здесь, в Круге Судей — я солгал. И только в этом раскаиваюсь. Простите меня.

— Ала, — тихо вымолвил Гэлеон, склоняя голову. — Я понял.

И — звенящей струной:

— Не надо больше. Учитель! Они не знают сострадания. Они…

Тяжелый удар бросил его на белые плиты. Оглушительная тишина.


И вновь заговорил Король Мира:

— Что должно сделать с теми, кто отверг Единого и встал на сторону Врага? Что сделаем мы тем, кто хотел погибели вашей, о Дети Единого?

Молчали Великие. Молчали майяр. Молчали предводители Элдар. Но внезапно Финве шагнул вперед; глаза его горели, а ясный напряженный голос звучал почти вдохновенно:

— Дозволь мне сказать слово, о Манве Сулимо, Король Мира, повелитель небесных сфер! Самой суровой кары достойны отступники, и никакое наказание не будет слишком жестоким для них. Должно Великим забыть о бесконечном милосердии своем в этот час, и да свершится воля Единого!

Манве согласно кивнул и молвил:

— Ныне возвещаю я слова Единого, что рек он мне, и хочу я, чтобы все слышали их: дурная трава должна быть вырвана с корнем. Велика милость Единого, но страшен Его гнев. Так пусть орудием гнева Его станут Валар.

Стиснув зубы, Мелькор встал рядом со своими учениками. Он слушал слова приговора молча. Не проронив ни слова.

— …И будут они пребывать в Чертогах Мандос, покуда не очистятся их души от зла, покуда не узрят они всей меры греха своего, пока не примут Исцеление…

И тут они засмеялись. Осужденные на смерть и обреченный жить — они хохотали в лицо властителям судеб Арды, кашляя от забивающейся в легкие режущей пыли, утирая полуослепшие глаза; в последние минуты — вместе они смеялись над Великими, не сумевшими предусмотреть такой простой вещи — искренне, от души, как только люди и могут смеяться над не знающими смерти богами.

— Но мы — Люди! — крикнул Гэлеон; юношески дерзкий голос прозвенел серебром. — Мы свободны, у вас нет силы удержать фааэй!

Обернулся к Мелькору, взглянул пристально:

— Да, Учитель?

— Уведите их! — приказал Король Мира.


…Оковы рукам — черные распятия на ослепительной алмазно-снежной белизне Таникветил: дурную траву рвут с корнем. Но Изначальные не дадут легкой смерти отступникам. Не жестокость: Всеблагой Отец все еще ждет, и ждут Его Сотворенные. Ждут только слова — одного слова покаяния…

За которым наступит забвение..

Исцеление.

Они ждут…


… — Не смотри, — прохрипел Гэлеон. — Не надо, умоляю тебя…

Иэрне закусила губу и опустила голову, разодранная одежда обнажала грудь, рассеченную алой полосой сверху вниз. Видеть это было мучительнее всего, и он стискивал зубы от бессилия.

Только когда огромный орел стремительно ринулся вниз, на Иэрне, Гэлеон закричал. Все его тело напряглось, словно он хотел вырваться, броситься к ней… Он не понимал, что произошло; грозовая тень коснулась Танцующей-с-Луной, увлекая ее… куда? Она не шевелилась. Гэлеону казалось, что там, под разодранной черной одеждой, другая — ярко-алая, зловеще красивая. Он подумал — Иэрне уже умерла, но внезапно она приподняла голову, и он еще раз увидел ее лицо. Губы беззвучно шевельнулись, но Гэлеон понял.

Голова Танцующей-с-Луной бессильно упала на грудь.

«…Я подожду тебя…»

Тебе не придется ждать, долетел голос — мертвым шепотом песка. Никому не придется…


…Он стоял и смотрел. Нет, никто не держал его — но он не отводил взгляда. Не мог закрыть глаз. И когда когти орла рванули шею Иэрне, Намо увидел — багряный жгучий смерч рванулся в небо, закружился вокруг Крылатого — едва различим в бешеной пляске пламени был Отступник, и только видно было, как он поднимает скованные руки ладонями вверх…

Мир замер.

Пурпурное пламя застыло — и вдруг, словно треснувшее стекло, рассыпалось режущими осколками, рубиновой пылью, каплями крови, застывавшей на одеждах Великих.

Намо тряхнул головой, отгоняя наваждение. И, словно почувствовав это. Отступник обернулся.

Волосы его были — белее снегов Таникветил. И, на миг взглянув в его невидящие, мертво расширенные глаза, Намо понял, что произошло.


…Потом найдется, может быть, кто-то, кто спросит — если ты от начала мог сделать это, почему же ты медлил, почему не дал своим ученикам скорую смерть без мучений, зачем продлил их предсмертие?

Я не отвечу.

Пусть ответит кто-нибудь другой.

Кто сумел сделать такое сразу.

Сумел убить ребенка, который только что стоял рядом, говорил, смеялся — жил…

Сразу.

Без колебаний.

Я — не смог…

РАЗГОВОР-VIII

…Шаги в темноте. Закрылась дверь за вошедшим в комнату: свечное пламя колеблется, круг света быстро скользит по столу, и вместе с ним затевают пляску причудливые тени от потеков воска на оплывшей свече. На миг кажется — вот-вот свет скользнет по лицу Гостя, сидящего у стола, но тени вьются изменчивым хороводом, и огонь расстроенно затихает… Собеседник подходит к столу.

— Это красиво, — голос Гостя звучит задумчиво; наверно, он сейчас смотрит в пламя свечи. — Красиво. И страшно. Настолько красиво, что в это хочется поверить. Настолько страшно, что в это не хочется верить…

Молчание. Потом:

— Скажите… но ведь этого не было, правда? Нигде нет упоминания об Эльфах Тьмы!

— В неканонических текстах есть одна фраза, — очень ровно звучит голос Собеседника, как-то отстранение, — о том, что «среди прислужников Врага были подобные обликом прекрасным Старшим Детям Единого, но души их были отравлены злом». Разумеется, одну эту фразу нельзя считать доказательством. Но не вполне понятна фраза о «долгой и тяжелой» осаде Утумно: с кем там сражались Валар ?

— Нет, простите, об этом говорится в «Сильмариллион», — оживляется Гость: — «И собрал он в Утумно демонов, тех духов, что последовали за ним во дни его величия и стали подобны ему, когда он пал». Там были Балроги и чудовища, созданные им.

— Допустим. Но в неканонических писаниях не единожды говорится, что Балрогов было всего семь — да и не так они были страшны, если их мог убить даже эльф; что уж говорить о Могучих Арды! А чудовища… тут есть такой занятный момент: да, вроде бы были чудовища «разного рода и обличья», вселяющие ужас. Но более о них не говорится ничего. Навряд ли они были уничтожены все поголовно — а в эльфийских землях, где, по логике мысли, они и должны были этот ужас вселять, никто из них не появляется. Получается, сотворил Отступник себе чудищ вида ужасного да так и держал весь этот зверинец на севере, за Железными горами. Для чего, спрашивается, творил? А южнее Железных Гор появляются только волколаки и дракон. Ну, еще пауки — так то потомство Унголиант, как говорят, да и приходят они позже и живут «там, где встречается магия Мелиан и магия Саурона» — на границе Пояса Мелиан…

— Пожалуй… Но все равно вы меня не убедили.

— А вы здесь разве затем, чтобы я вас переубеждал ?Я просто рассказываю. Вам это интересно — иначе вы бы давно уже ушли; разве нет? Верить или не верить мне — ваше право. Хотите слушать дальше?

Гость некоторое время размышляет.

— Да. Пожалуй, да…

ВЕК ОКОВ

от Пробуждения Эльфов годы 479 — 2874-й


Обители Валар — их продолжение.

Чертоги Намо — часть его самого.

Мандос (с глухим звоном захлопываются медные врата. шаг во мрак среди стен, не рождающих эха). Чертоги Мертвых, принявшие живого, избрали ему кару. Чертоги Мертвых отторгали его, обволакивали, пытаясь избавиться от режущего чужеродного осколка.

Чертоги создали это подземелье, замкнули живого в куб каменных стен (от одной стены до другой — пять шагов, и давят тяжелые своды), вмуровали его во мрак беззвучия.

Были — крылья. Помню…

Можно было — подняться высоко в небо — выше птиц, к ледяным ветрам, где только звезды и вершины гор в лунных мантиях.

Теперь — можно сделать только один шаг вперед.

Хочется коснуться рукой дальней стены — что ни отдал бы за это…

Безумие.

От одной стены до другой — пять шагов слепоты. Можно видеть и здесь, в непроглядной темноте — но что увидишь, кроме гладкого камня стен да темного металла цепей..

Таирни…

Слепое безмолвие.

…Ты был тогда похож на внезапно повзрослевшего ребенка. Тревожные глаза взрослого на еще почти мальчишеском юном лице. Каким ты стал теперь? Ждешь ли еще? Веришь ли еще мне?

Если натянуть цепь до предела — можно сделать не один шаг, чуть больше…

Да и было ли это все — яблоневые сады Лаан Гэлломэ, песни флейты и звон колокольчиков в День Серебра… Что проку в памяти, если прошли сотни лет…

Было ли хоть когда-нибудь что-то еще, кроме пяти шагов, которые не можешь пройти ?

Таирни!..

Боль.

Страшно — встретиться с тобой. Что ты скажешь мне — теперь? А я сам… Так много хочется рассказать — но знаю, недостанет слов…

Если бы ты знал — если бы ты знал, как мне пусто и одиноко… Ты — единственная частица сердца, оставшаяся живой, остальное — комок изорванной обожженной плоти, где больше нечему даже болеть. Я не хочу, не могу потерять еще и тебя!.. Если бы я только сумел рассказать, как ты дорог мне — исханэ тэоли кори'м, таирни-эме — астэл-эме, часть сердца моего, ученик мой, надежда моя… надежда-над-пропастью, астэл дэн'кайо.

От одной стены до другой — пять шагов. Пять шагов…

Иногда мне кажется — я не смогу вспомнить твоего лица. Увижу тебя — и не узнаю. Нелепо. Смешно. Бессмертные ничего не забывают. И все же мне страшно.

Таирни.

Таирни…

Скажешь ли ты мне снова — «Тано» ?Посмею ли — снова — назвать тебя учеником… Я не умею рассказать, как ты нужен мне.

Что я скажу тебе, когда мы встретимся ?

Если мы встретимся.

Что я скажу тебе…

Что ты скажешь мне…

Тысячи раз — терять и вновь обретать надежду. Есть ли мука горше, чем ожидание и неведение, — есть ли оковы тяжелее этих…

ИРТХА: Черный огонь

от Пробуждения Эльфов год 479-й, октябрь — ноябрь, Век Оков Мелькора


Хар-ману Рагха сидит у огня, переплетая длинные височные косицы полосками красной кожи.

Дурные настали времена. С тех пор, как небо за горами загорелось злым огнем…

Она шевелит губами, хмурясь, загибает пальцы. Да, полных пять на два и еще три луны прошло. Никто не приходил в горы иртха. А холода выдались жестокие — Рагха не припомнит таких много лун, сосчитать нельзя. Трое детей умерло, из них девочек две — ах-ха, совсем плохо. Зверя в лесу не было; Урхах, добрый охотник, сцепился с лесным хозяином — с тех пор Урхах Кривой не охотник совсем, шкуры и то с трудом скоблит. В холода йерри приходили чаще, а иногда и сам харт'ан — добрую еду приносили, целебные зелья и ягоды, которые сил прибавляют; но холода прошли, и наступают снова, и никто не идет, даже Кхуру, хотя Кхуру совсем глупый был — учил большие ножи делать, которые только двумя руками поднять можно — на что такие? Заячьи мозги у Кхуру, хоть он и улахх. Ах-ха, совсем плохо. Пхут. Х'ману Тхаурх родила тройню, все — мальчики, кормить нечем — двоих придется зверю отдать. Видно, совсем разгневались снежные улахх на иртха. Ах-ха…

— Хар-ману слушает Аррагх?

— Пусть снежный зверь заберет Аррагх! — недовольно бормочет хар-ману, неохотно поворачиваясь к выходу из пещеры.

— Хар-ману знает улахх Ортханна?..


…Мать рода долго внимательно разглядывала фаэрни; ей приходилось видеть его и прежде, но сейчас она с трудом узнала его. Одежда на Ортхэннэре висела клочьями, едва прикрывая тело, босые ноги были сбиты в кровь, руки ободраны и изрезаны, словно пробирался через заросли осоки, в спутанных густых волосах — репьи и лесной мусор, лицо белое, как у мертвеца, и неподвижный взгляд запавших глаз.

Аррагх тем временем объяснял, что — вот, нашел Ортханну в горах, и что был тот вовсе плох — шел, как старый зверь, шатаясь и хромая, а когда он, Аррагх, его остановил — встал столбом, словно наткнулся на скалу или дерево; и что, опять же, вовсе непонятно, что с ним делать, и путного ничего он не говорит, а ежели по правде, так и вообще ничего не говорит, но не оставлять же его было там, а потому пусть хар-ману решает…

Рагха тряхнула головой — звякнули бронзовые кругляши-подвески в височных косицах — и заговорила гортанным резким голосом, ничего доброго не предвещавшим.

Выяснилось из ее речи, что Аррагх — третий единоутробный сын, заячий выкормыш и баххаш; и что Ортханна, хотя и улахх, все равно артха, и пить-есть ему надо; и что нечего тут торчать, пусть Аррагх с его мозгами полевой мыши тащит сюда шкуры, да пусть выберет, что потеплее, и дров подбросит в костер, и скажет Удрун, чтобы сготовила мясной отвар; и что пусть прихватят воды и белого мха, а уж остальным она, Рагха, сама озаботится, потому как отродья хорька, которые тут торчат и глаза пялят почем зря, все одно толком ничего сделать не сумеют; и что она, Рагха, потом ими еще займется, как руки дойдут…

Дальше Аррагх слушать не стал.

Среди поднявшейся суеты Ортхэннэр был неподвижен, глядел в пустоту остановившимся взглядом; Рагхе пришлось за руку подвести его к костру и силком усадить на принесенную «заячьим выкормышем» медвежью шкуру.

И тут что-то дрогнуло в его глазах; мгновение фаэрни смотрел на пляску жгучих языков пламени, потом вдруг стремительно протянул руку в огонь — по счастью, Рагха это заметила, с силой ударила его по руке, оттолкнула:

— Ортханна совсем плохой! Рагха знает, Ортханна — улахх, но огонь жжет всех!

Лицо Ортхэннэра перекосилось, он согнулся пополам, рухнул на бок и замер, вздрагивая всем телом, так и не издав ни звука.

Потом затих.


Для начала его напоили горчайшим полынным настоем, к которому Рагха подмешала еще какой-то порошок из корня водяной травы; раздев, уложили на шкуры, промыли царапины и наложили на них примочки из подорожника и крупных желтых цветов, какие летом собирают в горах, а на раны — сухой белый мох; он относился к этому с полнейшим безразличием, словно бы и вовсе не ощущал боли. Хар-ману тем временем сварила в глиняном горшке несъедобного вида лишайник, зеленовато-серый с кровяно-красными пятнами, смешала слизистое варево с мясным отваром (Аррагх заикнулся было насчет мяса, но хар-ману молча швырнула в него костяным скребком, и он счел за благо больше советов не давать — и добро, что замолк, безмозглый, этак и вовсе худо сделать можно, вон, по всему же видно — пол-луны, а то и поболе, ни крошки у Ортханны во рту не было, а ежели накормить его мясом, с отвычки и вовсе помереть может… ну, помереть не помрет, конечно, потому как улахх, однако ж и доброго не будет ничего…) и заставила фаэрни все это выпить до капли. Он не противился. Это ему тоже было безразлично. С тем же успехом его могли резать на куски или поить отравой. Взгляд его оставался пустым и темным, словно душа блуждала где-то далеко от тела.

На третий день, убедившись, что ни одна рана не воспалилась и что лихорадки у фаэрни нет, хар-ману поручила его заботам Удрун и Аррагха и засадила двух женщин шить для Ортхэннэра одежду.

А когда минуло трижды десять дней, фаэрни ушел, так и не сказав никому ни слова.

Аррагх, впрочем, отправился следом — мало ли что случиться может, совсем ведь не в себе был Ортханна, и непохоже было, чтобы на поправку пошел, — и добрался аж до самого Звездного Озера, но тут повернул назад: иртха открытой местности не любят.


…Он шел по звенящей земле, задевая сухие стебли вереска, шел медленно, с бессмысленным упорством, и с каждым шагом, с каждым вздохом что-то оживало внутри его, болезненно вздрагивало в ожидании, в предчувствии…

Никого.

Только черные цветы, бархатные бутоны, готовые раскрыться.

Один.

Он остановился перед вратами Хэлгор, под рухнувшей аркой, вслушиваясь до звона в ушах — но развалины молчали. Неожиданно нахлынула слабость, он отступил на шаг, наткнулся рукой на холодный скол камня, обернулся — несколько мгновений стоял, мучительно пытаясь осознать — что это, почему непроглядную черноту пятнает что-то ржаво-бурое, откуда на камне капли застывшего металла…

Неуверенно, медленно он провел пальцами по холодному камню — и, словно почувствовав что-то, вдруг прижал к нему ладони.

Резкая боль рванула, сдавила запястья, жгучая тяжесть сковала руки, он не мог поднять их — не мог избавиться от наваждения, раскаленная исчерна-багровая пелена застила глаза, но боль возвращала разум, возвращала память.

И, поняв все, он рухнул на колени у Камня Оков: не стереть ветру, не смыть дождям — этой крови.

Не было слов.

Изваянием в неживой неподвижности — он замер, прижавшись лбом к камню.

…Когда хлынул дождь, он медленно поднял голову, подставил лицо крупным каплям, не чувствуя их холода — они катились вниз как слезы, омывали мертвые ледяные озера глаз, мир расплывался, таял в дымчато-серой пелене смертной тоски.

— Им файе, — тяжело, стыло проговорил сквозь зубы. И снова: — Им файе.

Не прощу.


Он не знал, куда идти. Мелькнула мысль: оседлать крылатого коня и — туда, за море, к Островам Ожерелья…

Но если Тано вернется, он вернется сюда.

Не сразу он понял смысл этого — «если». И медленно-медленно липкий душный страх начал заполнять душу.

Он был один.

Непоправимо, без-надеждно один.

Он не мог вынести этого; одиночество сводило его с ума. И тогда он поднялся и пошел назад — к тем, кого не хотел видеть, к тем, у кого только и мог сейчас найти пристанище.


… — Хагра, харт'ан приходит?

— Нет, — с трудом подбирая слова языка иртха, ответил Ортхэннэр. — Там — смерть. Огонь. Кровь. Нет.

— Харт'ан не знает смерть, — с глубоким убеждением проговорил Аррагх.

— Он видел смерть. — Ортхэннэр смотрел в огонь незрячими глазами.

— Хагра говорит темно. Харт'ан приходит потом? Один, два, десять нах-харума? — не отставал Аррагх.

И тогда Ортхэннэр заговорил — сначала тихо, размеренно, неживым ровным голосом — потом все быстрее, словно пытался выплеснуть жгучую боль, поднимающуюся в груди, не сознавая уже, что говорит на Ах'энн, — и задыхался от невозможности рассказать, потому что Ах'энн не знает таких слов и нет их в языке ирхи.


…Он шел по золе Гэлломэ, а в воздухе висел запах гари, к которому примешивался другой — сладковатый, тошнотворный; он смотрел в распахнутые небу глаза мертвых — тление не коснулось их, и если бы не кровь, черной коркой запекшаяся на ранах, казалось бы, что они спят, — он хоронил их, закрывая лица листьями осоки, и собирал в плащ обуглившиеся кости, разрывал руками пепел и землю, ломая ногти, — все это в каком-то оцепенении: тело отказывалось чувствовать боль, душа больше не могла воспринимать невыносимого ужаса.

Он утратил ощущение времени: могло пройти несколько часов — или дней — или лет — он не знал, не ощущал ни ночного холода, ни тепла солнечных лучей, не ощущал своего тела, не помнил себя, уже не знал, зачем делает все это, — только повторял «я должен», пока эти слова не утратили всякий смысл.

Засыпав последнюю могилу, Ортхэннэр опустился на колени, поднял лицо к багровой ущербной луне, судорожно вдыхая стылый воздух, — и вдруг завыл глухо и страшно, как раненый зверь.

Горький туман, тяжелый и жгучий, как дым пожарища, опустился на Долину.

И не стало ничего.


Когда он закончил и поднял глаза, оказалось — вокруг собралась добрая половина племени. Поняли его речь, как видно, немногие, но всем ясно было, что рассказывал он что-то невыразимо страшное, а потому — молчали, ждали, что объяснит.

— Хагра говорит, — после долгого молчания нарушил тишину Аррагх, — те, со светлыми глазами, йерри — их нет совсем. Хагра говорит — харт'ан не идет много холодов. Хагра говорит — его дом, его очаг, их нет совсем…

Ортхэннэр поднялся и вышел. Стоял у скалы, прижавшись лбом к камню: губы пересохли, горло жгло, словно опять вдохнул горький туман Гэлломэ. Он не мог больше говорить, не мог слышать гортанную речь иртха, не мог никого видеть.

Когда рука Аррагха легла ему на плечо, он вздрогнул, словно иртха коснулся открытой раны.

— Хагра Ортханна, он слышит слово Аррагх?

Фаэрни промолчал.

— Ухо Аррагха слышит: йерри говорят — хагра, его другое имя Гортхар. Аррагх слышит верно?

— Йах, — слово прозвучало похоже на хриплый выдох.

— Ах-ха, — довольно проговорил Аррагх. — Хар-ману говорит: кто дает имя, видит след змеи на камне. Хар-ману говорит: сердце хагра — черный огонь. Хар-ману говорит: сердце иртха — черный огонь. Кто идет из-за большой воды, потом знает смерть. Хар-ману говорит: Гортхар, Вождь-Смерть, стал наш ах-хагра. Гортхар живет с иртха. Здесь его очаг. Харт'ан Мелхар приходит, иртха — меч в его руке. Харт'ан Мелхар не видит смерть совсем. Теперь Гортхар говорит слово.

Фаэрни повернулся к Аррагху и долго пристально смотрел на него. Иртха отвел глаза первым, не выдержав медленно разгоравшегося во взгляде фаэрни жгучего пламени.

— Йах, — наконец жестко вымолвил Гортхауэр. Стиснул зубы и повторил — одним яростным дыханием: — Йах.

Аррагх удовлетворенно кивнул:

— Хар-ману верно видит сердце хагра.


«Сердце Сильного — черный огонь». Гортхауэр по-волчьи оскалился и коротко, страшно рассмеялся.

— Да, так, — с жестокой радостью проговорил он. — Так! И те, что придут с запада, узнают смерть.

Он видел сейчас — они придут. И будет кому встретить их.

Теперь его жизнь обрела смысл.

Ненависть.


…Рраугхар прислушался. Из-за деревьев доносились голоса. Говорили двое: один голос, молодой, чуть резковатый, звучал горячо и настойчиво, второй, глухой и низкий, — ровно и тихо. Языка Рраугхар не знал: звучало похоже на речь Светлоглазых. Пригибаясь, охотник бесшумно двинулся вперед.

На небольшой прогалине, как оказалось, кроме двух спорящих мужчин была еще и женщина — сидела, прислонившись спиной к дереву, не шевелясь и, кажется, даже не моргая. Поразмыслив, Рраугхар половчее перехватил копье и выбрался из подлеска. Двое немедленно замолчали и уставились на него в явном удивлении: оба высокие, мало не на полголовы выше Рраугхара, только один светловолосый, а у другого лицо все в морщинах и волосы небывалые, белые, как снег. Женщина только скользнула по лицу охотника взглядом, и у того нехорошо похолодело внутри: неживые у нее были глаза, какие бывают у того, кто уже видит смерть.

— Ха-артх? — осведомился Рраугхар, ткнув в мужчин пальцем.

Тот, что с белыми волосами, приглядевшись, спросил:

— Иртха?

— Йах, — охотник опустил копье и гордо объявил, стукнув себя в грудь кулаком: — Рраугхар! У — ха-артх?

Гордиться Волку-Рраугхару очень даже было чем: имя он получил вполне заслуженно, свидетельством тому была теплая куртка из волчьего меха — мало у кого в племени найдется такая: волчина попался громадный, матерый, по всему видно — вожак, а юноше-иртха тогда едва-едва минуло семнадцать полных солнц. Однако ж чужаки этого не оценили, чем немало разочаровали Рраугхара.

— Эллири, — сказал беловолосый.

Охотник недоверчиво прищурился и переспросил:

— Йерри?

— Эллири, — кивнув, повторил беловолосый.

— Х-ха! — просиял Рраугхар. — Йерри и-рах-хай Гортхар!

И махнул рукой, показывая — идите за мной. Молодой человек, чуть поколебавшись, подхватил два дорожных мешка и охотничий лук, беловолосый забрал третий мешок, за руку поднял женщину, и все трое направились следом за Рраугхаром.


— Йерри, они пришли говорить с Гортхар…

Гортхауэр вскочил. Несколько мгновений потрясенно смотрел на Рраугхара, потом бросился к выходу из пещеры — сердце колотилось гулко, бешено, рвалось из груди. Эллери… кто? Неужели кто-то спасся? Или это из тех Девяти? А может, Ориен?..

И — остановился, с размаху ударившись всей грудью о незримую стену.

Потому что те, кто стоял перед ним, не были Эллери.

Они вообще не были ах'къалли.

Они были — Смертными.

А беловолосый старик смотрел в лицо того, кого на Островах звали — Эрт'эннир. Смотрел, не узнавая жесткого решительного лица, сейчас искаженного бешеной яростью, не узнавая запавших мрачных глаз и жутковатых, нечеловечески стремительных — взгляд не успевал уследить — резких движений.

— Вы!..

Мгновение старику казалось — фаэрни ударит его. Но Эрт'эннир вдруг как-то обмяк, ссутулился — у человека защемило сердце при виде этого отчаяния, тоски этой смертной. Он понял, что совершил что-то непоправимое; не понимал только — что.

Словно хрустальную чашу швырнули на камни — разлетелась со звоном в пыль.

— Эллири, — глухо проговорил фаэрни. И рассмеялся коротко и горько. — Эллири. А я подумал… Идем, — это уже старику — утомленно, равнодушно: не гнать же теперь прочь, коли пришли.

Рраугхар на Гортхара смотрел в ужасе: да что с ним? Вспыхнул, как сухая хвоя в костре — а теперь смотрит, как старый зверь, ждущий смерти, и глаза — стылый пепел… Ах-ха, плохо сделал Рраугхар, что привел сюда этих йерри. Совсем плохо. Оставить надо было, где нашел. Бхух Рраугхар, дурная голова, пень гнилой…

Сели в пещере у костра: старик завернулся в медвежью шкуру — кости ломило, видно, от осеннего промозглого холода. Парень с любопытством вертел головой по сторонам, а молодая женщина безучастно смотрела в огонь — Рагха как ее увидела, так перестала замечать ее спутников, а только разглядывала гостью внимательно, щуря глаза от дыма. Женщина была больна. Совсем больна. У-хаш-ша. Плохо.

Старик заговорил тихо, часто останавливаясь и прикрывая глаза, словно даже свет костра выносить ему было тяжело:

— Мы ждали начала ант-айви… я помню тот день… да, помню… Был ясный день, чистое небо и солнце — теплое такое… и ласковое море, спокойное и тихое… дети пошли на берег — собирать раковины и водоросли после прилива…

Замолчал.

— А потом пришли тучи. Не было ветра, но тучи неслись по небу от заката — огромные орлы, и всадники, и колесницы… Было странно. Красиво. Мы стояли и смотрели. И тут внезапно на берег обрушился шторм, и волны…

Он снова замолчал, глядя в огонь. Глаза у него были мертвые.

— Моих всех, — сказал ровно, — этот шторм взял. Кроме Раннэ. И Йалло вот… у него тоже никого не осталось — вместо сына он мне теперь. А Раннэ в тот день рыбачила. К ночи до берега добралась. Вплавь. С тех пор не говорит. Совсем. Она видела… Море… море всех вернуло. Всех. Потом успокоилось. Было небо: как медь и кровь. Земля дрожала. Видящие… мы старались не давать им спать, но они и наяву смотрели в смерть. Много дней. Они сходили с ума. Потом небо стало прежним, а море — гладким, как синее стекло. А над ним низко-низко стелился туман. Голубоватый, живой… и холодный. Да… Он светился изнутри, и огромные туманные корабли шли мимо Островов — бесшумно, как тени. И звезды падали с неба. Звезды кричали. Небо плакало, а мы… мы уже не могли.

Он глубоко вздохнул:

— Мы посылали крылатых вестников, но никто не откликнулся. Мы не смогли прийти раньше. Надо было… — трудно сглотнул, выговорил через силу, — хоронить. Лечить раненых. Урожай погиб почти весь, и надо было строить новые дома, и ладьи… Вот, пришли. А здесь — никого. Мы искали, — вымученно улыбнулся, — а вышло, что нас нашли. Эрт'эннир, что здесь случилось?

Гортхауэр промолчал. Рагха заговорила вместо него, мешая Ах'энн со словами иртха:

— Гортхар говорит, улахх пришли из-за горькой воды. Много улахх. Улахх, они как звери… алх-увар, пьяные от крови. Как й'ханг у-хаш-ша. Йерри, их нет больше. Совсем. Харт'ан Мелхар, улахх увели его с собой. Никто не знает, когда харт'ан вернется. Гортхар теперь ах-хагра для иртха.

Старик кивнул. Судя по всему, он переступил ту грань, до которой можно еще удивляться или ощущать боль утраты. Рагха оглядела странников, покачала головой:

— Рагха говорит, йерри из-за горькой воды, они остаются с иртха — пять, десять харума. Й'мани, она идти не может. Плохо. Рагха травы давать будет, лечить будет. Не лечить — совсем плохо будет, пхут. Гортхар когда пришел к иртха, он был как й'мани сейчас. Рагха знает. Й'мани, в ней злой туман, она не видит дороги. Надо идти по своему следу. Страх пройти. Боль пройти. Потом к небесному огню повернуться, страх за спиной оставить. Тогда й'мани говорить будет. Жить будет. Белоголовый, он теперь говорит слово.

— Йах, — кивнул головой старик, неловко и грустно улыбнувшись непривычному звучанию чужой речи.

И, поднявшись, низко поклонился матери рода.


От одной стены до другой — пять шагов. Только пять — но и их не сделать: прикован цепью. Тяжелые своды не рождают эха: безмолвная неизменность не-бытия. И когда разум, лишенный привычной пищи ощущений, лихорадочно начинает искать выход — являются видения. Бесконечная вереница вечно-изменчивых видений в безвременьеЧертогов — но не дано забыть того, что было, а Чертоги дают призракам плоть. Ив вечной ночи именем — Мандос, он бродит по лабиринтам памяти. Он говорит с ними — говорит со своей памятью, и память отвечает ему сотнями давно умолкших голосов, шепотом листьев и шорохом лунных трав. Все они рядом — живые: кружение птиц, сплетение цветущих ветвей, песни звезд, — и он заглядывает им в глаза, улыбаясь счастливо и беспомощно, и все благодарит их за что-то — не зная, за что, и просит простить — за что, он не помнит…

ЛААН НИЭН: Вереск

от Пробуждения Эльфов годы 478 — 1069-й, Век Оков Мелькора


Он бредет без дороги — едва прикрывает страшно исхудавшее тело одежда, изорванная о камни и шипы, сбиты в кровь ноги. Нет пути, нет цели. Мрак и пустота. Он не видит снов — а может, не спит вовсе. Звери не трогают его. Он один. Идет. Зачем? Все равно. Надо уйти. Там, позади — страшное. Он не помнит, что. Надо идти. Дальше.

…Стоят вокруг — сильные, крепкие, темноволосые и темноглазые. Смотрят. Он останавливается. Когда они уступят дорогу, он снова пойдет вперед. Его взгляд бесцельно скользит по лицам — и вдруг расширяются глаза, текучее серебро затопляет их безумным сиянием: кровь на шкуре зверя — медленные темные капли падают в траву, стынут крупными бусинами.

Он кричит.

Дико, безумно, на неведомом языке — кричит, бьется на земле; дугой выгибается тело, клокочет в горле дыхание, судорожно вздымаются обтянутые кожей ребра.

Его держат сильные руки, вжимают в бурую, снегом припорошенную траву — он пытается вырваться, потом затихает.

Голоса. Резкие, слишком громкие.

Он говорит языком духов.

Оставим его здесь.

Возьмем его с собой. Говорящий-с-духами стар, скоро он уйдет в Верхний Мир.

Он чужой. Мы не знаем, какие духи послали его нам. Может, добрые. Может, злые. Лучше убить: тогда он не принесет зла.

Он болен. Он голоден. Отведем его в селение.

Селение. Тепло. Очаг. Дом. Дом. Его взгляд блуждает по лицам охотников — ощупью, как пальцы слепца. Чутьем угадав старшего, он заглядывает в глубокие зрачки человека.

Дом. Тепло. Отведи, - зрачки сжимаются: жгучие и острые черные точки в яростном сиянии. Лицо охотника застывает, взгляд на мгновение становится пустым, глаза — прозрачными, как тонкий лед ранней зимы…

Голова безумца запрокидывается бессильно. Издалека, откуда-то сверху, до него доносится голос человека, властный и ровный:

— Мы возьмем его с собой. Я сказал.

Он успевает уловить смутную мысль человека: почему?.. Это уже все равно. Его поднимают, заворачивают во что-то жесткое, душно и тяжело пахнущее, но теплое…

Гэленнар Соот-сэйор проваливается в сон.


… — Ллуа, ты говорила, что Элхэ найдет нас позже.

— Да, — Аллуа прикусила губу, потупилась. — Говорила.

— Она не придет, — впервые с тех пор, как они покинули Хэлгор, подал голос Моро. — Никто больше не придет. Нам некуда возвращаться. Лаан Гэлломэ больше нет.

Он говорил ровно, почти буднично; и хотя все восемь сказанное им предвидели и предчувствовали, но даже невозмутимый Наурэ вздрогнул при звуке этого глуховатого голоса, а маленькая Айони, побелев как полотно, начала оседать на землю — Альд едва успел подхватить ее.

— Я не знала! — отчаянно вскрикнула Аллуа. — Я же не знала, что она так любит Гэлрэна! И никто не знал, никто!

— Гэлрэна?.. — Оннэле медленно подняла глаза.

— Да, да! Я спросила ее, почему она не идет с нами, а она сказала… — Аллуа всхлипнула, — «потому что я не оставлю его». Откуда мне было знать?..


…Айони так и не оправилась от своего полуобморока. Она ничего не говорила, не возражала, не спорила: шла, куда вели, останавливалась, когда останавливались все. Давали еду — ела; нет — не просила. Кричала во сне, просыпалась в слезах — и снова затихала, замыкалась в пугающем молчании без слов и мыслей. Глаза у нее стали как тусклое зеленое стекло.

— Нужно ее отвести туда, где ей смогут помочь, — сказал Наурэ. — Мы ничего не сможем сделать здесь. Надо торопиться.

— Мы отведем ее к Детям Леса, — подал голос Альд.

— Я знаю, где это, — кивнул Наурэ. — Я поведу.


Жестоко — но именно болезнь младшей из Восьми спасла их. Они больше не бежалиони просто торопились туда, где девочке смогут помочь. И Стая, чуявшая мысли беглецов, сбилась со следа, потеряла их. Но они не знали этого.

…Айони — Свет, Радость, Надежда: черно-серебряный зеленоглазый лисенок, прозрачные капли летнего дождя на кленовом листке, перстень с зеленым камнем, слишком большой для тонких пальцев — подарок матери… Къатта Аэт.


… - Стая, — глуховато говорил Моро. — Стая идет по следу. Их не остановить. Может быть, если мы разойдемся, кто-то сумеет спастись.

Он видел Стаю: видел ее в тот миг, когда стремительно вылетели из-за деревьев гибкие серебристо-стальные широкогрудые псы, и Ориен раскинула крестом руки, заслоняя от них детей, потянулась мыслью к могучим неутомимым зверям — и отпрянула в ужасе, ощутив непостижимое для нее — не живое — не мертвое — лишенное чувств и мыслей, само бывшее мыслью. Выследить. Найти. Настичь. А следом за Стаей шли, как загонщики, — Сотворенные. И дети жались друг к другу, в оцепенении видя, как падает навзничь хрупкая их защитница, и Стая сжимала вокруг них кольцо…

Он видел Стаю — и его глазами увидели Псов остальные.

…Даже если бы их еще преследовали, Стая не сумела бы отыскать его след. Он шел вперед — все равно куда — без цели и смысла: просто затем, чтобы идти. В душе была гулкая саднящая пустота. Он шел не к восходу: от заката. Не думал о том, чтобы выжить, и не искал спасения. Просто — шел.

…Моро — Путь и Прозрение: ночные непроглядные глаза, темная гладь бездонного озера. Знак Къот.


… - Я останусь здесь. — Наурэ осторожно коснулся спутанных черных волос спящей девочки. — С Айони.

Золотоглазые Аои, Дети Леса, стояли позади него полукругом. На пришельцев смотрели спокойно, без опаски, но казалось — довольно одного резкого движения, слишком громкого слова, чтобы они ушли, растворились среди деревьев.

— Фойолли сказали, что постараются помочь ей. Не думаю, чтобы Стая нашла нас здесь. А если и найдет… я постараюсь защитить ее.

Он не знал, что однажды ночью, очнувшись от тяжелого страшного сна, Айони напуганным зверьком бросится прочь, и ни Дети Леса, ни сам Наурэ не смогут отыскать серебристо-черного зеленоглазого лисенка в лесах Эндорэ. И долгие годы Наурэ будет искать ее, но так и не найдет, не сумеет услышать…

…Наурэ Гэллэн — Пламя и Творение: лепесток огня, вмерзший в лед печального мориона. Горная обитель отшельника у Долины Ирисов — мерцает в хрустальном кубке голубоватый звездный свет, скользит по страницам тонкая кисть, сплетая вязь летящих знаков. Къатта Эрат.


…Неутомимый стремительный волк с золото-янтарными глазами: где она, Стая? — кого и преследовать ей, как не волка?.. Бесконечный пьянящий бег под бледной луной среди серебряных ковылей, сухой и горький запах степных трав…

Люди звали эту гору — Айт-эн-Эрд, Соколиной Вершиной. Он не знал этого: были просто горы и медленная светлая река, а на берегах ее — ночные, сине-фиолетовые ирисы и острая красноватая осока. Он пришел сюда и остался здесь и уходил снова и снова — чтобы вернуться к вершине ветров.

…Альд Гэл-алхор, Звездный Волк — Ветер, Крыло, Мысль: черный волк, стремительный сокол — серебряная птица, распахнувшая крыла, светлые капли аметистов-ниннорэ. Къата Ол-аэр.


…Он не научился до конца соразмерять силы. То, что он делал, пугало. Людям юный чародей казался опасным, как острый клинок из голубоватой стали. Люди не приняли его.

Он шел по каменистой равнине, где редко пробивались сквозь сухую корку спекшейся земли жесткие стебли травы и приземистый шипастый кустарник; губы его запеклись от жажды, а он все не мог нащупать мыслью подземный источник, который можно было бы отомкнуть ключом Тэ-эссэ. Ночью ледяной холод пробирал его до костей, и остро отточенный изогнутый клинок луны висел над ним в небе…

Он упал, не дойдя до гор. Был полдень, и раскаленное солнце в жаркой бледной голубизне жгло кожу — но он уже не чувствовал этого. Не ощутил, как укрыла его тень золото-черненых крыльев.

Он умер ?

Он жив. Он из народа Создателя. Откуда он здесь ?

Он будет среди нас. Мы исцелим его фаз и эрдэ.

Он станет одним из нас.

…Дэнэ — Железо, Стойкость и Сила: черный дракон, изменчивый камень — голубовато-стальной в свете дня, красновато-фиолетовый в сумерках. Драконья Земля — ледяная глубина озера в оправе серых, ветром изъеденных скал. Покой созерцания, мир не-людей, и он — часть этого мира. Дхэнн: золотые чешуи брони облегают тело, как змеиная кожа, лицо — прекрасная маска из темного золота, глаза цвета раскаленного неба пустыни, жаркий ветер развевает иссиня-черные тяжелые волосы и плащ, в складках отливающий то ли темным пламенем, то ли кровью. Къатта Тор-эн.


…Он бродил по земле, так и не найдя той, в которой хотел бы остаться, и Дорога уносила горечь, утишала боль. Он шел, как Звездный Странник из забытой сказки: сплетая сны и слова, узнавая, запоминая, постигая.

Через века Дорога выведет его к Ирисным Низинам, Лоэг Нинглорон, к туманным горам. Он встретит того, кто был его собратом. И не станет Дороги, будет — бег, стремительный и безумный, будет пыльный песчаник и злой туман Соот-ург-ат-Ана, будет — безумный пророк, и слова, не внятные никому…

…Олло — Лед и ясный Разум: голубой лед кристалла, звездный искристый очерк знака. Глаза — высокое летнее небо, отраженное в глади глубокого озера, волосы цвета старого золота… Къатта Хэлрэ.


…Они стояли у подножия гор, тонущих в холодной дымке тумана. Мелкий осенний дождь размывал очертания вершин. Под шатром ветвей огромной ели они прятались от дождя, и редкие капли воды, падавшие на их волосы и плечи, были кисловато-горькими на вкус, как зимняя хвоя.

— Холодно, — поежилась Аллуа. — Как холодно…

— Я останусь здесь, — сказала Оннэле. — Здесь горы. Здесь Врата Миров… Я останусь.

Аллуа смотрела на густо-вишневый гранат: вино в горсти, и тлеет в глубине искорка алого пламени. Словно камень мог согреть ее в этом неприветливом северном лесу.

— Я пойду дальше, — тихо сказала она. — К югу. Я не могу… не могу без солнца. Я найду свои Врата. Альд говорил, если идти на восход, там горная страна. Бесснежные черные скалы и алые поля маков в предгорьях…

Оннэле кивнула.

…Аллуа — Зерно, Земля, Жизнь: радостная сила пробуждающейся земли, острая дерзкая стрелка ростка, едва проклюнувшегося из семени; огненный цветок горного мака, золотой плод Солнца, расплавленное золото в медовых сотах, жаркое гудение пчел над цветущими лугами… Къатта Эрт.

…Тебе досталась искра огня, — тихо вымолвила Оннэле, — капля горячей крови… Мне — капля воды.

Она проводила взглядом уходящую и, тихо вздохнув, начала подниматься по каменистой горной тропе. А внизу лежала долина — чаша, наполненная туманом осени, голубовато-серым, как халцедон, — и звезды над ней складывались в созвездие именем — Къолла, похожее на знак Воды и Времени, къатта Тэ-эссэ. Или — на светлый стальной клинок.

…Ангэллемар будет она зваться, эта долина — потом, века спустя. Сейчас у нее нет имени. Есть только холодный туман, и есть звезды, падающие в него — слезами ночи. Есть созвездие именем Къолла. И есть — она, Горная Дева с именем звезды. Та, которой суждено хранить память…

ВАЛИНОР: Белый мак

от Пробуждения Эльфов год 1245-й, сентябрь — 1263-й, Век Оков Мелькора


…Во мраке, не рождающем эха, даже глухой звон железа кажется грохотом горного обвала; звуки мертвы — только шепчут что-то навсегда умолкшие голоса…

… - Высокая, ответь мне, кто я?

Тонкие пальцы Пряхи сплетают, сплетают невесомые многоцветные нити.

Трепетный язычок белого пламени, готовый вот-вот погаснуть, струйка голубоватого дыма над костром.

— Кто я? Я помню иную себя, другую жизнь…

Текут ручьи нитей, сплетаясь в радужный водопад гобелена.

— Как мое имя? Где мой народ? Куда мне возвращаться, Высокая?

— Я вижу настоящее, Мириэль. Прошлое скрыто в тени…

— …Скорбящая, скажи…

Тень среди теней Мандос, шелест ивовых листьев, голубоватый вечерний туман над глубокой рекой:

Ищи там, где страшишься искать…


…От одной стены до другой — пять шагов.

Слепота — бесконечный черный коридор без проблеска света. Коридор, по которому не можешь даже пройти на ощупь — прикован.

Или — не было ничего, и я схожу с ума — все это было видением… может ли сойти с ума бессмертный Айну… и — не было тебя — не было этих смертей — и приговора — не было — не было ничего, я вернусь и увижу, что все осталось прежним, и ни войны, ни приговора — ничего — не было…

Он ощутил чужое присутствие раньше, чем поднял глаза. Тонкая фигурка замерла на пороге, серебристо-мерцающая, как лунный свет, и он вскочил на ноги прежде, чем осознал, что — ошибся.

— Мириэль… — с трудом глухо выговорил. — Что нужно прекрасной королеве Нолдор от пленного мятежника?

Видение заколебалось, словно готовое растаять, но в голосе говорившего было больше боли, чем насмешки, и она спросила:

— Скажи мне, кто я?

— Тайли, дочь Эллери. Мириэль, королева Нолдор.

— Что мне делать? Куда идти?

— Тайли не сможет жить в Валиноре. Мириэль не может помнить Гэлломэ. Ты должна выбрать.

— Значит, я должна — забыть? Но я не могу, я помню, Отступник…

Она замолчала, словно испугалась невольно вырвавшегося слова.

— У тебя волосы совсем седые… — серебристая фигурка качнулась, словно хотела приблизиться

— Как ты оказалась здесь? — тихо спросил он.

— Я… уснула. Мне было так тяжело… Воздух жжет, и свет… Но покидать сына… Феанаро, он так похож на… на нас… и — Финве… ведь он любит меня; и я…

Его лицо дернулось, когда он услышал это имя.

— Ты ненавидишь его, Мелькор? — В голосе-шорохе — тень печального удивления. — Ты был другим. Ты не умел ненавидеть.

— Думаешь, так можно научить любить? — Он поднял скованные руки, но, увидев боль на полупрозрачном лице, мягко прибавил: — Прости.

Она уже снова говорила о Финве:

— Он такой светлый, открытый — как ребенок… Мне иногда казалось, что я старше его; хотелось помочь, защитить… Разве можно его, такого, ненавидеть?

Защитить… Вот как…

Он долго молчал, потом сказал тихо:

— В чем-то ты, может, и права. Можно сказать и так…

Его руки невольно сжались в кулаки, глаза вспыхнули ледяным огнем:

— Не могу, Тайли!.. Не могу…

— Ты не умел ненавидеть, — повторила она. — Я понимаю… иногда его лицо становилось таким странным… это тень твоей ненависти. Что он сделал тебе? — Она прижала узкие бледные руки к груди, посмотрела с мольбой. — Что он мог сделать тебе?

— Мне? — Он не удержался от сухого смешка. — Мне он ничего не сделал. Даже пальцем меня не коснулся.

— Но все же ты ненавидишь его… И сына — его сына — ты тоже станешь ненавидеть?! — с отчаянием выдохнула она.

— Ты пришла просить за них? Нет, я не смогу и не стану ненавидеть твоего сына, Тайли, — его голос дрогнул, но тут же вновь обрел прежнюю твердость, зазвучал жестко, почти жестоко: — Но не проси, чтобы я простил твоего супруга, королева Мириэль!

Мерцающая фигурка качнулась, как под порывом ветра.

— Не понимаю, — обреченным шепотом, — не понимаю…

— Ты помнишь, что стало с твоей сестрой?

— Ориен… ее нет…

— А твой брат?

— Я не помню… не знаю… — Она смешалась, поднесла прозрачную руку к виску. — Не знаю… Я спала… Потом Владыка Ирмо взял меня за руку, и я пошла с ним… Он был почему-то таким печальным… Был свет, и цветы — много цветов… красивые… другие. Не как… дома. Королева Варда улыбнулась мне и сказала — как ты прекрасна, дитя мое… Я так растерялась, что даже забыла поклониться… А он… Его я увидела в Садах Ирмо. Он был прекрасен…

Верно, красив. Это я помню. Высокий, стройный, сероглазый…

…в короне из цветов… Мы смотрели друг на друга — как будто вокруг и не было никого… Потом мы часто виделись — однажды я сплела ему венок из белых цветов, и он…

— Нет!..

Она вздрогнула и отшатнулась. Он стиснул до хруста зубы, сжал седую голову руками:

— Нет, нет! Только не это… Не так…

— Что с тобой?

Он молчал. Она долго ждала ответа, потом скользнула к двери, но обернулась на пороге и спросила как-то беспомощно-удивленно, словно впервые задумалась об этом:

— Мелькор… Почему ты здесь? Зачем тебе сковали руки?

Он поднял на нее глаза — и внезапно, не выдержав, хрипло и страшно расхохотался.

Она исчезла — легкий утренний туман под порывом злого ледяного ветра, — а он все смеялся, пока смех не перешел в глухое бесслезное рыдание, и умолк.

…Ахтэнэр, мастер витражей — черные с золотыми искрами глаза, черные с отливом в огонь волосы, дерзкий и насмешливый… Знал ли будущий Король Нолдор, что обрек на смерть брата той, которая стала его возлюбленной супругой? Наверно, нет; и она не знала…

В чем виноват камень, ставший началом обвала?

И он ли был — началом?..

От одной стены до другой — пять шагов слепоты: медленными каплями падают годы в безвременье, не оставляя следа на глади темного недвижного омута…


…Ирмо медленно идет среди теней и бликов, шорохов и отдаленного звона падающих капель росы. Там, где проходит Ткущий-Видения, Сады обретают новую, целительную силу. Медленно, в задумчивости идет он, скользя над травой, не оставляя и легкого следа на земле. Сады — часть самого Ирмо, его сила и разум: он ощущает их как самого себя. И сейчас дергающая боль в виске ведет его туда, где от чьего-то горя умирают травы…

Ветви сплетаются над маленькой круглой поляной, оставляя в зеленом куполе окно, сквозь которое падает сноп мягкого рассеянного света. Там, в круге света, среди мелких белых цветов, спит юная женщина. Ткущему-Видения хорошо знаком этот уголок Садов, и от того, что нарушено печальное совершенство этого места, он чувствует острую боль. Тихий быстрый шепот, всхлипывания — листва тревожно дрожит… Темная коленопреклоненная фигура, плечи вздрагивают от рыданий. Ирмо уже знает, кто это. Он часто приходит сюда. Беззвучный шорох, качнулись светлые блики — и Ткущий-Видения уже стоит над плачущим. Тот поднимает голову; красивое, переполненное отчаянной тоской лицо залито слезами.

— Высокий, — срывающимся шепотом, — почему… О, почему? Они сказали — Мириэль больше не проснется, она не хочет возвращаться из Чертогов Мандос… почему, почему, Высокий?! Ведь я же люблю ее! И она тоже… Ведь она не может умереть, правда? Правда?!

Ирмо не отвечает — но Королю Нолдор, похоже, и не до ответа. Он говорит. Говорит скорее себе, чем Ирмо.

— Я помню, помню… Ведь это здесь, в этих Садах, я встретил ее… О, как же она прекрасна…


…Она казалась ему душой белого цветка. Тень в тени деревьев, серебристый утренний туман, хрупкий стебелек — девушке с серебристыми волосами и прекрасными нежными глазами испуганной лани. Как медленно падали из ее рук белые цветы — как медленно взлетали крылья-руки в широких просвечивающих белых рукавах… Она сама казалась такой прозрачной, призрачной… И он бежал, бежал ей навстречу, задыхаясь и плача от неведомого мучительно-прекрасного чувства. В этот миг ему показалось он знает теперь, что значит — умереть. Ему казалось, чтоон умирает… Они молча стояли, крепко обняв друг друга, и им казалось, что у них одно сердце. И лишь потом, когда этот полуобморок отпустил их, они смогли заглянуть друг другу в глаза. Шепотом, задыхаясь, он спросил:

— Кто же ты?..

— Мириэль… — вздох ветра в траве.


Она ушла со мной из твоих Садов, и вот — вернулась.. За что… за что, Высокий? Или она — не элдэ? Она — призрак?..

— Нет, — нарушил молчание Ирмо, — она такая же, как и ты.

— Я знаю… Но ведь тогда она не может умереть! Не может пока жива Арда! Элдар не умирают!

— Не умирают.

— И она не умерла? Да? Она спит? Она вернется? Мне говорили — она ушла, ушла совсем… Но как же так… я не верю! Она не могла покинуть меня, мы же так любили друг друга!

Ирмо опустился на траву рядом с Финве. Заговорил тихо, ровно, успокаивающе:

— Ее душа не в силах более жить в этом теле. Всю свою силу она отдала вашему сыну; ведь ваша любовь дала ему жизнь…

— Любовь… Неужели любовь убивает? Значит, это я убил ее? Да? Значит, слишком сильно любить — смертоносно… Я во всем виноват, я, я!!

Его снова охватило отчаяние; стиснув виски, он раскачивался из стороны в сторону, повторяя это — я, я, я… Ирмо положил руку ему на плечо. Он многое мог бы сказать Финве и о смерти, и о любви, и о вине — но заговорил о другом:

— Нет. Не любовь ее убила. Но не все могут безнаказанно отдавать свою силу. Иногда ее слишком тяжело восстановить.

— Но здесь Аман! Разве может быть такое в этой святой земле? Разве не здесь — исцеление всех скорбей? Владыка, я не понимаю!

— Не всем здесь можно жить. Некоторые не могут вынести… благодати Амана. Да, Финве, она любила тебя, и твоя любовь давала ей силы. Но ведь и тебе она отдавала всю себя. Ей было слишком тяжело. Жить здесь, носить под сердцем сына… Она была сильной, Финве, но…

Финве неотрывно смотрел на Ирмо, начиная что-то смутно осознавать.

— Ты говоришь, — тихо-тихо начал он, — она не могла вынести благодати Амана? Но ведь только… только один не может… она — из тех?..

Ирмо молчал — но Финве уже не нужны были слова.

— Она знала? — глухо спросил он.

— Нет.

Финве долго молчал, опустив голову, и вдруг с глухим стоном рухнул на тело Мириэль:

— Ненавижу… ненавижу! Это он, он убил ее! Он извратил, исказил, сломал их души! Даже те, что ушли из его власти, не могут жить здесь! Даже здесь его черная длань настигает их! Вот, значит, какова его месть… Он убил ее. Он убил меня. Мириэль…

Стремительно поднялся, яростно сверкнув глазами:

— Он мстит за все, что против его воли! Да, их надо было убить! Они несли зло, их уже нельзя было исцелить! Их надо было убить, чтобы хоть души их вырвать у него!

Ты не ведаешь, что говоришь, Финве. Траву рвут с корнем — и то ей больно. А когда душу вырывают с корнем — не твою душу, но ты пророс ею… Теперь ты знаешь, как это бывает…

Это все из-за него… Не будь его, Арда была бы подобна Земле Аман, и не было бы… и Мириэль была бы со мной навеки! Может, нам и не пришлось бы уходить из Эндорэ… Высокий. Я хочу, чтобы его освободили. Я вызову его на поединок. Я убью его.

Ирмо молчал. Эльф тоже умолк; поднял взгляд на Ткущего-Видения. Лицо его вновь стало скорбным, черты смягчились:

— Прости меня, Высокий, я был неучтив. Благодарю тебя. Позволь мне остаться одному. Я должен проститься с ней… — голос его упал до шепота, он закрыл лицо руками.

Ткущий-Видения поднялся и тихо отступил в тень, растворившись в ней. На поляне остались двое — Мириэль в непробудном сне и застывший словно изваяние Финве — на коленях; белая прозрачно-светлая рука Мириэль лежала в его ладонях, словно он надеялся, согрев ее, вернуть возлюбленной жизнь.


от Пробуждения Эльфов год 2871-й, Век Оков Мелькора


…От одной стены до другой — пять шагов. Было ли хоть когда-нибудь что-то еще, кроме пяти шагов, которые не можешь пройти?..

Словно мерцающий язычок пламени свечи — зыбкая фигурка в вечном мраке Чертогов Мандос. Он с трудом различал лицо, неверное, как ускользающее воспоминание. Лишь когда узнавание нахлынуло горько-соленой волной, лицо стало более определенным, и он понял, кто пришел к нему. Бесконечно печальное лицо, сплетенные тонкие пальцы, серебристые волосы, окутывающие фигуру, как саван… Склоненная голова, глаза полуприкрыты длинными темными ресницами. Снова здесь… За кого же ты теперь пришла просить, йолли-эме…

Тихий горький голос:

— Мелькор… прости меня.

— За что, Тайли? — глухо.

— Я хочу вернуться к своему народу. Я знаю… помню, я родилась в Гэлломэ… но здесь, среди Нолдор, — здесь я прожила сотни лет, здесь мой сын, здесь тот, кого я люблю… Скорбящая будет просить за меня Владыку Судеб… я ошиблась, я не могу оставаться в Чертогах Намо и идти на Неведомый Путь — не хочу…

— Я понимаю. Мне не в чем тебя винить. Тайли… Мириэль. Теперь твой народ — Нолдор. Ты вольна в своем выборе.

— Я хочу быть с Феанаро, с… — опустила ресницы, не решившись произнести имя. — Все равно. Я ухожу. Прости… и — благодарю тебя, Учитель.

Боль полоснула когтем по сердцу, заставив задрожать и задохнуться. Какую-то долю мгновения слепота застила глаза, а когда он сумел прозреть, вокруг только тихо колыхалась тьма и таяло беззвучное эхо:

— Учитель… Учитель… Учитель…


От одной стены до другой — пять шагов. Пять шагов, которые невозможно пройти за века. Пять шагов одиночества и слепоты.

Но с недавних пор — приходит, приходит, в одеждах густо-фиолетовых и темно-багряных, с мерцающим хрустальным светильником в ладонях: упавшая звезда, свеча мертвых…

Скованный поднимает голову.

— Зачем ты здесь, Намо Мандос?

Молчание.

— Ты пришел, чтобы узнать?

Глухо, приглушенным звоном медного колокола:

— Да.

— Я буду говорить. — Скованный смотрит в трепетное голубоватое пламя и повторяет: — Буду…

Раз за разом — он рассказывает, сплетая видения того, что было, того, что не будет уже никогда, — того, что видеть может отныне только Та-Что-в-Тени. И молча слушает его Намо Мандос, Закон, Судия и Тюремщик, летописей, судеб — Книга Судеб мира.

Скованный не задает вопросов — и Намо не на что отвечать. Скованный говорит и говорит: должно быть, это нужно ему — говорить. Медленно, потом все быстрее, захлебываясь словами, как кровью, словно боится не успеть рассказать, словно это так важно — рассказать прежде, чем исчезнет, канет в вечный сумрак Чертогов застывшая перед ним в безмолвии сумрачная фигура Намо Мандоса.

А Намо уходит. И возвращается — снова и снова, и снова слушает в безмолвии.

Только один раз Скованный задает ему вопрос:

— Скажи, разве Эру не всем даровал право выбора ?Разве не их правом было выбирать свою судьбу? Почему же тогда их сочли Искажением ?За что их убили ?

Намо молчит. Искаженные, попадавшие в его Чертоги, умирали навсегда — настолько чуждыми они были миру, что Чертоги сами убивали их. Эльфы Тьмы тоже исчезли из Чертогов Мандос: но он уже видел, как уходят Смертные на свои Неведомые Пути. Чертоги не отторгли, не убили их. Чертоги распахнули перед ними ту дверь, в которую никому, кроме людей, не дано войти. Выбор был сделан, и мир принял этот выбор, и принял его Эру — ибо ничто в Арде не вершится вопреки Его Замыслу.

— Почему? Ответь, Закон!

Намо молчит. Отступает в сумрак, сливается с ним, растворяется в нем — несколько биений сердца еще светит голубовато-белая звезда, потом меркнет и она. Скованный остается во мраке.

…Судьбы ложатся в книгу, души уходят в небо, а я остаюсь на кромке расколотой могильной плитой — дата смерти без даты рождения. Владыка Судеб. Я был здесь всегда. Я буду здесь вечно — до конца времен. Я — в самом сердце Чертогов: паук в центре паутины, узник в самой дальней забытой темнице, сердце в груди, меч в ножнах…

Льется вода, крутится мельничное колесо, тяжело проворачиваются жернова, и, связывая движение с движением, ползет растянутый, как на дыбе, приводной ремень — я, привратнику двери и сама Дверь. Я, Летописец Судеб и Книга Судеб.

И крутятся жернова Книги, перетирая труху слов…

СОТВОРЕННЫЕ: Освобождение

от Пробуждения Эльфов годы 476 — 2874-й


В Валиноре теперь он был окружен почетом; Ауле, кажется, даже робел несколько перед возвратившимся учеником, а Король Мира был милостив к нему и приблизил его к себе. Творения рук его были прекрасны и совершенны — но снова чего-то не хватало в них, он видел это — даже здесь. Было мучительно: словно, не успев еще обрести, осознать — утратил что-то.

Узнав о суде, он сам пришел в Маханаксар — пришел, чтобы взять на себя вину, чтобы рассказать, объяснить… Ведь они не зло, говорил он, они никому не делали зла…

Мы видели Искаженных. Их больше нет. Но этим мы даем выбор. Они могут отречься.

Искаженные?.. Но это я, я научил их владеть оружием! Тот, кого вы хотите судить… он не виновен в этом! - отчаянно вскрикнул Сотворенный. Я бежал — а кара пала на него! Судите меня!..

Нет. Ты оступился — но раскаялся. Ты вернулся к истине Единого. Отступник вложил в тебя мысль дать Искаженным оружие. Это зло идет от него. Ты был его орудием. Когда ты перестал быть нужен ему, он изгнал тебя, дабы самому стать во главе войска. На тебе нет вины.

Он не поверил — но и не решился говорить на суде, не посмел перед всеми Изначальными предстать — единственным защитником Отступника.

А потом — он ждал. Ждал со жгучим нетерпением — и страшился, проклинал себя за то, что открыл Владыкам Мира. Пусть он не хотел этого — как объяснить теперь?.. Что свершено — свершено. И захочет ли Учитель слушать его?

«Поверь мне — разве я желал зла? Разве я думал, что будет так? Я ведь хотел только защитить тебя… Я не хотел, чтобы ты сам брался за меч — мои воины уничтожили бы все, что могло грозить тебе. Ты не понял меня — почему, ну почему… Что такое кусок мертвой земли, когда речь шла о твоей свободе? Прости — я не понимаю тебя, не могу понять, почему ты не защитил себя. Ведь мог!.. И не было бы твоих оков…»

Страшно было думать об этом, а не думать он не мог. Бессмертные ничего не забывают. Страшно было вспоминать мертвые, словно пеплом подернувшиеся эти глаза и скованные руки… Хотел тогда крикнуть — не надо! — и не смог.

«Будь я проклят, Тано… я бы ведь душу свою отдал по капле, чтобы избавить тебя от боли… и — молчал. Я трус. Я предал тебя. Я оказался слишком слабым. Прости меня, Учитель…»

И наступил день, когда окончилось заточение Мелькора.

Он снова увидел Учителя — и замерла, оцепенела душа, когда понял: не простит. Хотелось к ногам броситься, умолять на коленях о прощении — разберись, пойми, ведь я не предавал тебя, я не хотел, ты так дорог мне, Учитель, не гони меня… бесполезно. Когда на миг их глаза встретились, рванулся к Учителю всем своим существом — и напоролся, как на меч, на страшный обжигающе-холодный взгляд.

Уходи.

Но почему, почему? Разве я был худшим ?Разве у тебя был хоть один ученик, столь усердный и верный, как я? Разве хоть одному из них ты был так дорог, как мне? Разве…

Что же, значит, ты верность свою доказывал, натравив на них войско Валинора ?Решил стать лучшим — единственным, потому что больше никого не осталось ?Их кровью — возвысить себя — в моих глазах? Заставить меня рвать плоть Арты, чтобы доказать мне свою правоту ?Этого ты хотел ?

Тано, нет!.. И разве ты не видишь сам — я был прав ?Они не оставили бы тебя в покое, даже если бы я…

Им не было дела до нас сотни лет. И не было бы войны, если бы не ты.

Я думал — все будет по-другому… я ошибался, пойми меня, прости…

Я не хочу тебя видеть.

Не гони, Тано… Что хочешь делай — бей, проклинай, только — не гони — снова, прости меня…

А — их — ты тоже будешь молить о прощении ?И Ортхэннэра ?Или я должен все забыть ?И он — тоже ?

Тано — не я говорил тогда, боль моя говорила… прости — я сам тысячу раз казнил себя, я пережил твою боль, я уже наказан — тремя сотнями лет одиночества, Тано — Тано, я не смогу жить без тебя!..

Ты бессмертен. Это они были — Смертными. Ты — моя вина.

Нет, нет, не говори так!.. Убей…

Не могу. Уходи.

С какой-то последней отчаянной надеждой он поднял руки ладонями вверх — незавершенный, мучительно неуверенный жест:

Тано — фаэ'мо…

Энгъе.


Он не ушел. Он видел суд и слышал слова приговора: Сила твоя и знания твои да будут в помощь Изначальным и Воплощенным, но до времени запретно тебе покидать пределы Валмара, дабы могли мы увериться, что исцелено зло, бывшее в душе твоей. Он видел, как подошел к Отступнику узколицый майя в фиолетовых и багряных одеждах Мандос; и больно дернулось что-то в груди, ударило в клетку ребер, когда услышал:

— Суула… ты будешь меня звать так, да? Ты… нарекаешь мне имя?

— Если захочешь…

А у него больше не было имени. Только прозвание: Курумо.

Отчаяние. Тупое, выматывающее душу. Больше нечего ждать. Не на что надеяться. Что проку в правоте, когда за нее приходится платить — так? Одиночество и пустота. Он все еще любил Учителя — прежней, ревнивой, почти безумной, яростной любовью. И — боялся встретиться с ним. Боялся снова услышать — уходи. Не хотел видеть — другого, следующего за Тано.

Да, я хотел быть первым, но я был достоин этого — никто из Сотворенных не знает большего, чем я! — быть первым из Сотворенных — подле первого среди Валар. Учитель, ты говорил мне — будь собой. Я — стал. В этом я был не просто первым — единственным… Ты не понял меня. Прогнал. За что? — за то, что я был собой? Зачем тогда ты создал меня таким?.. Это несправедливо! Ведь я нашел то, в чем был лучше остальных, я сумел подчинить Искаженных-ирхи, сумел заставить их слушаться, понял их суть и вылепил из нее то, что было нужно. Я нашел — Силу. Силу, которая могла защитить и тебя, и Эллери. Ты не захотел этого. Учитель, — ты сам! Не я — ты повинен в том, что произошло!..

Кажется, он сам не заметил, когда яростная любовь превратилась в столь же яростную слепую ненависть, в которой сам он боялся себе признаться. Убить — чтобы не пытаться больше понять, не винить больше в несправедливости. Убить — чтобы Тано остался с ним навсегда: бессмертные не забывают ничего, но можно было бы хотя бы попытаться забыть все, кроме тех нескольких тревожных и счастливых лет в Эндорэ. Чтобы всегда помнить, каким Тано был тогда. Чтобы уничтожить память об этом тяжелом и горьком взгляде, вычеркивающем из жизни — его, Морхэллена.

Его, Курумо.

Убить — чтобы Тано остался прежним в его памяти.

Вздор, нельзя убить бессмертного Айну…

Но — хотя бы — избавиться от самого воспоминания об этом взгляде, о глазах, в которых больше нет ни любви, ни понимания… Но нет и ненависти. И это тоже непонятно, мучительно — страшно.

Белые и алые одежды — как алая кровь на белых снегах Таникветил Ойолоссэ, пролитая — по чьей вине?..


Отступник сидит на берегу озера Лорэллин, отражающего вечерние звезды. Он ждет, и тихо шепчут над ним тонкие ветви серебряных ив. Скоро, уже скоро придет сюда Сотворенный, будет смотреть огромными — окна, распахнутые в звездную ночь, — глазами, будет просить — расскажи…

Но пока он один — наедине со своими мыслями. И встает перед глазами другое лицо — лицо того, кого он не сумел принять снова, единственный раз ответив: никогда — протянутым к нему открытым ладоням…

— Я должен, наверно, ненавидеть его, — тихо, неведомо к кому обращаясь, говорит Отступник. — И — не могу. Нельзя ненавидеть того, кого можешь понять. Боюсь, я — понимаю. Но — простить…

ЛААН НИЭН: Сады Лориэн

от Пробуждения Эльфов год 2971-й


…Отступник стоял на берегу озера Лорэллин, отражавшего вечные звезды, и тихо склонялись к нему тонкие ветви серебряных ив… Светлая рябь пробежала по зеркалу озера — и вот уже стоит рядом с Отступником Ткущий-Видения. Стоит молча, не решаясь заговорить, не решаясь соприкоснуться мыслью.

— Ирмо.

Качнулись тени, отчетливее проступило в нежных сумерках колдовское тонкое лицо:

— Я должен рассказать тебе, как было… с ними.

Ткущему-Видения было трудно, непривычно говорить словами, но казалось, что сейчас нужно именно так.

— Зачем снова причинять боль своей душе? — глуховато откликнулся Отступник.

— Никто из нас не умеет забывать; не забыть и мне. Прощения твоего я не ищу — просто хочу рассказать. Ты… выслушаешь меня?

Отступник обернулся и взглянул в глаза Ирмо. Тот отвел взгляд первым.

— Говори.


…Майяр в лазурных одеждах с прекрасными, ничего не выражающими лицами стояли полукругом позади них.

Владыка Сновидений, к тебе слово Короля Мира Манве Сулимо. тебе ведомо, что делать с ними, так. исполни же, что должно.

Я исполню.

— Айа ат Тано-нэйе - что с нашим Учителем? — едва успели удалиться посланники, первым заговорил старший, мальчик лет четырнадцати с удлиненными зеленовато-карими глазами, смуглый и медноволосый. — За что убили Ориен и Лайтэнн?

— Ты должен нас убить? — почти одновременно спросила темноглазая сереброволосая девочка, немногим младше парнишки. К ней испуганно жалась девчушка лет четырех, — старшая гладила ее спутанные золотые волосы, пытаясь успокоить.

Нет, коснулась их мысль Ирмо. Здесь вы отдохнете, здесь познаете Исцеление…

Он смотрел в их глаза, он видел непонимание, боль, страх, видел кровь на светлой стали, видел серебряно-стальных Псов Охотника, бесшумно и стремительно летящих по следу… Он входил в их воспоминания, и увиденное ужасало, резало, рвало на части душу — а прозрачные пальцы его уже ткали туманный гобелен видений, исцеляющих снов, и Целительница, шагнувшая из теней колдовского леса, вплетала в ткань нити забвения…

Мы не причиним вам зла, говорило видение. Вы познали боль, вы смотрели в смерть… Исцеление нужно и телам вашим, и душам — примите же его…

В чем ты видишь исцеление? — Голос старшего рассек паутину чар. Ирмо вздрогнул, и отступила в тень Эстэ. Кому хватило бы сил освободиться от власти Ткущего-Видения?..

Кто вы ?

Дети Свободных. Эллери Ахэ.

…Мир сотворен Песнью и Словом. Творцам мира Слово раскрывает свою силу. Они властны над тем, чему наречено имя.

Как ваши имена ?

Линнэр… Тайли… — представились старшие почти в один голос.

— Йолли… — широко распахнутые глаза, печальные, как у беспомощного маленького зверька, худенькая, и, кажется, видно, как колотится маленькое сердечко.

— Эйно, — тоже золотоволосый, сероглазый и решительный.

— Даэл… Ойоли… — наверно, брат и сестра, оба пепельноволосые, хрупкие и тихие; жмутся друг к другу, как беззащитные озябшие птенцы.

— Ахэир, — темноволосый и ясноглазый, — а это Гэлли, — совсем малышка, года полтора, которую он держит на руках.

— Тайо, — светло-золотые волосы, золотистая кожа, упрямо и сурово сдвинутые брови: маленький рыцарь. А вот и его дама: короткие волосы с отливом в рыжину, пытается смотреть дерзко, хотя напугана:

— Эрэлли.

— Эллорн… Эннэт… — близнецы, оба черноволосые, и держатся за руки так крепко, что костяшки пальцев побелели.

— Торн…

— Исилхэ… — большущие глаза, губы дрожат — вот-вот заплачет, но держится из последних сил.

— Тэнно…

— Алхо…

— Энноро…

— Хэллир…

— Аэлло…

— Тииэллинн… — снова девчушка, и голосок тоненький, чистый.

— Анта… — смешалась, — Анта-элли…

Последняя молчит. Тииэллинн отвечает за нее:

— Она — Элгэни. Она не… Она не будет говорить. Лайтэнн — ее сестра. Была.

— Остальных куда-то увели, — добавляет Линнэр. — Мы спрашивали, но нам не сказали — куда.


Он отвел их в глубь колдовского леса — дети следовали за ним в сосредоточенном настороженном молчании. Добра здесь они не ждали.

…Покачивались под едва ощутимым ветром белые цветы, стелилась под ноги шелковистая нежная трава, маня ласковым покоем, суля отдых измученному телу. Медленно опускались дети в траву, и колыхались над ними покойные серебристо-зеленые сумерки, тихо пели деревья, сплетался вновь туманный гобелен видений, заслоняя от яви… Ирмо говорил с каждым — словами сумрака и тумана, тихой песнью чар, — заглядывал в недетски печальные глаза, звал каждого по имени, уводя в сон. И склонялась над детьми Целительница, поднося к их губам тонкую хрустальную чашу — роса с лепестков белого мака, напиток забвения, лунный опал и прозрачный жемчуг…

Линнэр был последним.

— Ты не ответил мне, — он пристально смотрел в глаза Ирмо. — Впрочем, я и так знаю. У нас никого и ничего больше не осталось; и он… — мальчишка замолчал, на мгновение опустив ресницы и стиснув зубы, — а ты, — резко и отчетливо, — должен отнять у нас память. Последнее, что есть. Так, Ирмо?

На коленях застыл подле него Ткущий-Видения, дрогнула чаша в руках Целительницы.

— Конечно. Знали, кого просить об этом. Ты ведь милосерден. Ты не захочешь новой крови здесь, — мальчишку передернуло. — Соскоблить письмена с пергамента. Ведь пергамент плохо горит. Да и к чему? — ведь можно потом все переписать заново! Но следы других, стертых знаков — они ведь останутся, Ирмо. Их не вытравить ничем.

Владыке Снов казалось — слова эти и самый голос принадлежат тому, чей путь сейчас — в Чертоги Мандос.

— И не вся кровь прорастет травой; след останется. Останется и в ваших душах, и на руках ваших; и все воды Великого Моря не смоют ее… Почему я не родился раньше! — я мог бы встать там, рядом с моими братьями и сестрами, с мечом в руках… Да что проку. Мы не умели убивать. Вы — умеете.

Линнэр заговорил о другом:

— Этой осенью я должен был избрать Звездное Имя. Я уже знал его: Гэллэйн. Я ведь Видящий. Но нет Учителя, чтобы он сказал: «Ныне имя тебе Гэллэйн; Путь твой избран — да станет так». И Пути уже не будет. Не будет — здесь. И недостанет сил вернуться. Да и некуда.

Он приподнялся на локте и оглядел спящих.

— Сколько из них поднимут меч против него? — тихо и горько.

Ирмо не ответил — и знал ли ответ?

— Я ведь уйду, Владыка Снов. Я знаю, ты не желаешь нам зла. Учитель рассказал нам: мы знаем о вас. Обо всех. О тебе. О Могучем. О Ваятеле. Мы только одного понять не смогли: как можно запретить творить. Зачем это нужно. И как убивать людей, он нам тоже не объяснял, — криво усмехнулся. — Ну да ничего: это мы и сами увидели.

Глубоко вздохнул, прикрыл на мгновение глаза:

— Ты не желал зла. Да что я: никто здесь не желал зла! Только слепо вершили чужую волю. Как дети несмышленые. Но ты, Владыка Снов… Мне тяжело видеть так далеко, но ты еще станешь иным. И, знаешь…

Мальчик улыбнулся печально и мудро — совсем не по-детски:

— Знаешь… пусть ты скажешь те слова, которые не успел сказать Учитель. Он не осудил бы меня.

Глубоко вздохнул:

— Я, Линнэр, избрал Путь Видящего, и знаком Пути, во имя Арты и Эа, беру имя Гэллэйн, Око Звезды.

И тогда впервые Ирмо заговорил, не понимая, откуда идут слова, в чьем сне он узнал их:

— Перед звездами Эа… и… Артой… ныне имя тебе Гэллэйн. Путь твой избран… Да станет так.

Мальчик улыбнулся:

— Благодарю. Прощай.

Эстэ склонилась к нему, протянула чашу с опалово мерцающим напитком. Мальчик покачал головой: нет.

И закрыл глаза.

Один изо всех, он не очнулся от колдовского сна в урочный час.


… — Я не должен был говорить твои слова вместо тебя, прости.

— Мне не в чем тебя винить. И потом, он сам так решил.

— Он и не смог забыть. Он был твоим учеником… Я увидел, что его воля сильнее моей. Я был не властен над ним. И прав он был: память не исчезла, она спит в них — во всех, даже в Гэлли. Я… я мог, наверное, убить их память. И не сделал этого. Они могут вспомнить, если захотят. Только если захотят. Этого нельзя простить, я знаю…

Последние слова прозвучали странно — и все-таки, кажется, Мелькор понял, что хотел сказать Ткущий-Видения.

— Кто станет рассказывать об этом Силам? — коротко усмехнулся он. — А дети… ведь они живы. Благодарю тебя.

— Они перестали быть твоими детьми…

— Это значит лишь, что от своего приемного отца они вернулись к родному.

— Но у приемного — не лучше ли было им?

— Что ж, тогда, может, у своих теперешних приемных родителей они будут счастливее, чем… Где они теперь? Тайли Мириэль — я знаю. А другие?

Ирмо опустил глаза:

— Йолли и Эйно — воспитанники Манве. Теперь их зовут Амариэ и Лаурефиндо. Тайо — Ингалаурэ — воспитывался в доме короля Ванъяр Ингве. Даэл, Ойоли, Исилхэ и Тииэллинн — в Алквалондэ у Олве… Тииэллинн — приемная дочь Олве. Она…

— Я знаю.

— Остальные — у Нолдор?

— Да.

— Лучше нам не встречаться. Если вспомнят — не смогут жить здесь. И если… нет, этого не будет.

Усмехнулся коротко и зло:

— Итак, мой младший брат тоже решил обзавестись учениками. И хорошо защитил род своих избранников!.. И неожиданно тихо и обреченно:

— Как же все оказалось просто…


…Вы проснетесь иными, утратившие память. Мне — жить, помня все. Вечно. Всегда. Странный подарок ты мне сделал, Познавший боль: цветы говорят их голосами. Вечно. Всегда. Даже если я пожелаю не вспоминать — тропа сама приведет меня сюда.

Страшный подарок ты мне сделал, Не-Знающий-Забвения. Мне будут слышаться голоса Уснувших — но они не услышат меня…

А чьи голоса говорят с тобой?..

ВАЛИНОР: Огненный Дух

от Пробуждения Эльфов годы 1236 — 4235-й


…Финве, первый властитель Нолдор, сначала нарек своего сына Финвион; но позже, когда стал явным его талант, имя его стало звучать — Куруфинве. Имя же предвидения, данное ему в час рождения матерью его Мириэль, было Феанаро, «Огненный Дух»; и под этим именем стал он известен всем, и так зовется он во всех преданиях.

Говорят также, что имя Феанаро взял он как избранное, почтив этим свою мать, которой никогда не видел…


…Финве нашел исцеление своему горю в Златокудрой Индис из народа Ванъяр; он не забыл Мириэль и больше всех детей своих любил ее сына, Феанаро, но облик Индис, ее голос, звенящий подобно пению жаворонка в лазурной вышине небес, наполняли радостью его душу. Он узнал, что сестра Ингве, единожды увидев, полюбила его и любовь эту долгие годы таила в своем сердце; и оттого сердце его полнилось нежностью к ней. Пятерых детей подарила Индис Златокудрая королю Нолдор, двух сыновей и трех дочерей: тем больше была любовь и благодарность Финве прекрасной дочери Ванъяр.

Сыновьям своим он дал свое имя, как и сыну Мириэль, быть может, затем, чтобы утвердить их в правах законных сыновей, дабы дарили их уважением равно с Феанаро. Старший из сыновей Индис получил имя Нолофинве, что значит Мудрый; младший же — имя Арафинве, что значит Благородный. Но это было не по нраву Куруфинве Феанаро, ибо почитал он себя не только искуснейшим среди Нолдор (о чем говорило его имя), но также мудрейшим и благороднейшим из них; и, быть может, стало это одной из причин неприязни, которую питал Феанаро к братьям своим. Любви к ним не было в сердце Феанаро, и сторонился он жены своего отца: хотя и любил Финве, но полагал второй брак его делом неправедным, и самая мысль об этом была горька ему.


…В год рождения Феанаро создал Румил инголемо, почитавшийся в те времена мудрейшим среди Нолдор, знаки, коими записывать можно было слова и мысли; и нарек он их — сарати. С той поры Румил стал летописцем Элдар и записывал историю их и песни их.

Уже в зрелые годы задумался Феанаро о сарати — о Тэнгвар Румилеан. Знаки Румила были красивы, но начертание их казалось тяжеловесным, и самый строй их мыслился Феанаро излишне сложным. Он пытался найти иной путь, но довести задуманное до конца ему не удавалось, пока однажды не увидел он браслет на руке Ингалаурэ из Дома Ингве — бледно-золотой браслет, украшенный таинственно мерцающими хризопразами и медовой росной россыпью мелких топазов. Он долго разглядывал узор на браслете — тонкое сплетение трав, в котором, казалось ему, таится какой-то смысл…

Он понял. Понял, какими будут его знаки: похожими на травы под ветром, легкими, летящими, сплетающимися, как тонкие стебли… Строй знаков был ясен и прост, начертание их более подходило не резцу, не перу даже, но тонкой кисти. И гордость была в душе сына Мириэль, и нарек он письменам своим имя — Тэнгвар Феанореан: так называются они и поныне. В годы Исхода мятежные Нолдор принесли эти письмена в Смертные Земли, и Тэнгвар Феанореан распространился среди народов Запада много шире, чем угловатые, резких очертаний руны Синдар…

Но не было никого в Благословенной Земле, кто сумел бы прочесть в узоре трав на золотом браслете слова погибшего народа…


…Золото Лаурэлин, серебро Тэлперион вплетаются в песнь нового замысла…

Меркнет свет Лаурэлин, расцветает серебряный Тэлперион… он не замечает этого. Он забыл обо всем. Есть только лучи, тончайшие невесомые нити света — звонкое прозрачное серебро, празднично яркое золото, хрустальная голубоватая чистота тинви, мерцающих на куполе небес… но он не видит света Дерев, не видит звезд Варды, хотя окно башни распахнуто.

Мир Валинора не существует для Феанаро. Он не замечает течения времени, он работает без отдыха, пусть даже ему — кровь Старших Детей Единого — почти не нужен сон. Что это — сон? Он не помнит. Забыл. Только невесомое сплетение лучей, сливающихся в ясных кристаллах… Радость и гордость переполняют Мастера: он смеет творить то, чего никто и никогда не мог — и не сможет — создать: Камни Света. Свет Дерев, свет небесный — в едином творении. Камни Света — прекраснее, чем Свет… Святотатство. Но Мастер не думает об этом.

Меркнет свет Тэлперион, расцветает золотой Лаурэлин… И вот они лежат на его ладонях — Сильмариллы, сияющие, лучезарные камни, прекраснее которых — не найти ничего в Валиноре. Он улыбается: это был великий труд — огранить камни так, чтобы каждая грань светила по-своему. Соразмерность и совершенство. Не только свет Двух Дерев — кажется, самую суть Валинора вобрали они в себя: манят, притягивают взгляд, завораживают колдовскими переливами света…


Камни-Судьба. Камни-Замысел. Мысль Единого, воплотившаяся в трех сияющих бриллиантах. Гордость и проклятие Нолдор.

Потом — каждый, кто соприкоснется с Камнями Света рукой, словом или мыслью, станет Ведомым Судьбой. Мало кто сумеет понять это: так лист, увлекаемый потоком, не понимает сути и цели своего стремительного движения.

Цель ведома лишь Единому.

Ведомые Судьбой, те, кто соприкоснется с Сильмариллами, будут падать под ударами мечей и умирать от ран; они познают плен и боль, смерть и отчаяние, будут пытаться спорить с предопределением — и склоняться перед ним; во исполнение неведомого предначертания прольется кровь в Благословенной Земле, будут пылать лебединые корабли, воины и девы будут ложиться в ледяные могилы Хэлкараксэ, изгнанник пройдет сквозь неодолимую завесу чар, а посланник-смертный вступит в Потаенное Королевство, сплетутся судьбы Смертных и Бессмертных, падут королевства и погибнут короли…

Во исполнение предначертания одним из первых падет и сам создатель Камней Судьбы, обреченный в посмертьи на вечное заточение в Чертоге Мертвых.

Но это потом; а сейчас Судьба сияющими каплями росы покоится в ладони Мастера.

Судьба дремлет…


«…Равно в чести были среди Элдар Феанаро и Нолофинве, старшие сыновья Финве; потому не желал Нолофинве признавать главенства Феанаро. И показалось Феанаро, что брат его хочет занять его место как на троне в Тирион, так и в сердце Финве, отца их. Тогда снова втайне начал работу Феанаро; но на этот раз начал он ковать мечи. Так же поступили и прочие Нолдор знатнейших родов, хотя до поры никто не носил оружия открыто…»

Он проводит ладонью над сияющей зеркальной сталью меча — первого меча, откованного Нолдор. И высокая вдохновенная радость мастера, создавшего новое, смешивается в его душе с иной, доселе неведомой жестокой радостью воина. Он смеется, но и самый смех его звучит жестко, резко, как удар стали о сталь. В его руку ложится рукоять, украшенная густо-алыми камнями, — так удобно, так привычно… продолжением руки, продолжением его самого — светлая сталь клинка.

Освобождение.

Вот то, что проложит Нолдор путь в новые земли, думает он. Вот ключ от золоченой клетки Валинора. Вот то, что вознесет его надо всеми. Он — первый. Первый Мастер Меча.

Со свистом, с хищным шипением рассекает воздух новорожденный меч, и в звуке этом слышится Мастеру новое слово: хъянда. Он произносит это вслух. У слова странный привкус: привкус железа и крови.


"…В ту пору Нолофинве пришел к отцу своему; и так говорил он:

— Государь и отец мой, укроти гордыню брата нашего Куруфинве Феанаро — воистину, по праву носит он огненное имя, ибо яростная душа его подобна всепожирающему пламени. Кто дал ему право быть предстоятелем нашего народа так, словно он — король Нолдор? Не ты ли говорил в давние времена пред Квэнди, не ты ли по слову Валар призвал их в Аман? Не ты ли был предводителем Нолдор в многотрудном Великом Походе, не ты ли вывел их из мрака Эндорэ к благословенному свету Элдамар? И, если ныне ты не раскаиваешься в этом, у тебя остаются два сына, чтящих слово твое!

Но пока говорил он, Феанаро вошел в чертоги; и был он в доспехах и опоясан тяжелым мечом. Гневные слова говорил он Нолофинве, обвиняя брата в том, что тот хочет посеять вражду между Феанаро и отцом его. Нолофинве промолчал и хотел уйти, но Феанаро догнал его и, приставив острие меча к его груди, сказал:

— Видишь, брат мой по отцу, — это острее твоего языка! Попробуй хоть раз еще оспорить мое первенство и встать между мной и отцом моим — и, быть может, это избавит Нолдор от того, кто хочет стать королем рабов!

По-прежнему не говоря ни слова, тая свой гнев, ушел Нолофинве; но Валар узнали о деяниях и словах Феанаро, и был он призван в Маханаксар, дабы держать ответ перед Великими. Таков был приговор Валар: не дозволено более было Феанаро жить в Тирион-на-Туне. И ушел он, и семь сыновей его, и часть народа Нолдор на север земли Аман, и возвели там город-крепость Форменос. И Финве, король Нолдор, последовал в изгнание за Феанаро из любви к сыну Мириэль…"


… — Но среди всех бесценных сокровищ Валмара не найти равных Сильмариллам.

— Я уже слышал это слово. Что это, Румил?

— Никто не знает, кроме мастера Феанаро и Великих. Феанаро создал три камня, в которых заключен свет Дерев. Золотое и серебряное сияние смешивается в них, и свет этот похож на блеск алмаза — и на мерцание жемчуга, и… Мелькор, ты слушаешь меня?


— …Я хотел сделать камни, которые светили бы светом звезд. Гортхауэр сделал так, чтобы пламя не угасало в каплях огненной крови Арты. А я хочу, чтобы свет звезд, сохраненный в камне, был виден и днем. Я почти знаю, как сделать это, только…

Глаза Гэлеона потемнели; он смотрел куда-то вдаль — словно видел сквозь время.

— Только, боюсь, уже не успею. Может, кто-нибудь когда-нибудь сумеет…


Он был похож на странника в своих черных одеждах и запыленном плаще: только посоха и не хватает. Или лютни за спиной. Правда, пыль — сверкающая, яркая. Алмазная.

Он остановился, невольно залюбовавшись домом: причудливая вязь узоров по каменным колоннам, драгоценные витражи в ажурных переплетах из серебра… Там — тоже любили такое. Но дерево легко сгорает, и тогда начинают плавиться серебряные кружева оконных переплетов…

Горечь воспоминания комом подступила к горлу. Нельзя же вечно бередить рану — и так не заживет, как ожоги на запястьях.

Он медленно поднялся по ступеням и постучал. Дверь распахнулась почти сразу — словно его ждали; на пороге выросла высокая фигура в черно-алых одеждах. Черных?!. ах, да — ведь Феанаро ныне в немилости у Короля Мира…

— С чем ты пришел?

— Хочу спросить тебя, Феанаро. Сладок ли тебе покой Валинора? По сердцу ли тебе милости Великих?

В глазах Нолдо заплясали недобрые огоньки:

— Говори.

— Ты все же мастер, Феанаро, — с непонятной горечью сказал Вала. — Хочешь ли ты остаться здесь и украшать драгоценными игрушками кукольные сады — или все-таки решишься изведать горечь свободы?

— Говори.

— Я повторю тебе, Феанаро, — сила и знания мои будут в помощь вам; во второй раз Валар не начнут такой войны — да и вы сами сможете постоять за себя.

С усмешкой мрачной гордости Нолдо погладил драгоценную рукоять меча.

— И чего же ты хочешь в награду?

— Лишь одного: чтобы Нолдор стали старшими братьями и учителями для тех, кто идет следом за вами.

— Я подумаю над твоими словами.

— И еще, Феанаро, — чуть помедлив, попросил Изначальный, — позволь мне взглянуть на Сильмариллы. Ты знаешь, — он коротко усмехнулся, — меня не станут звать на празднества… Мне не довелось еще видеть твое творение.

Нолдо бросил на Изначального короткий острый взгляд; в его глазах вспыхнул гнев.

— Я понял, к чему все твои сладкие речи, ты, беглый раб Валар!

Вала вздрогнул — словно очнулся.

— Ты возжелал света моих творений для себя одного! Вижу, хоть прочны эти стены и доблестны стражи, в земле Валар недовольно этого, чтобы сохранить Сильмариллы! Убирайся прочь, ворон, убирайся в темницу Мандос — там твое место! Прочь от моих дверей!..


… — И Варда благословила эти камни, сказав, что не коснется их отныне ни тот, чьи руки нечисты, ни тот, чье сердце таит злобу, ни тот, кто идет путем Смертных, но будут они жечь смертную плоть, что коснется их. И отныне, сказала она, эти камни станут знаком избранного рода… Ты слушаешь меня, Мелькор?

— Слышу. Это цена и предвестье крови.

— Что ты такое говоришь?!.

РАЗГОВОР-IX

…Свеча горит ровно, лишь иногда вздрагивает любопытный огонек — но и он, видно, уже отчаялся разглядеть во мраке что-то, кроме страниц Книги и рук Гостя. Собеседник встал из-за стола и стоит теперь чуть поодаль, в темноте.

— И вот этот Феанаро, — говорит Гость, — после Битвы Конца Времен склонится перед Валар и поднесет в дар Йаванне Сильмариллы ?

В его голосе чувствуется плохо скрытое недоверие.

— А-а… значит, вы уже понимаете, что такое Чертоги Мандос. И, конечно, полагаете, что, после тысячелетий заточения в них, Феанаро не склоняться будет перед Великими, а скорее поднимет меч… один против всех?

Последняя фраза кажется знакомой, но Гость никак не может припомнить, где слышал ее.

— Вы думаете иначе ?

— Да. Знаете, что такое Чертоги Мандос для эльфов? Очищение через страдание. Элдар созданы быть творцами — а в обители Мертвых душа лишена этой возможности: ей остаются только воспоминания. Память о том, что когда-то она могла творить. Потом, когда срок очищения души истекает, она может принять Исцеление, отрекшись от себя.

— То самое Исцеление через забвение?

— Да. И я не скажу даже, что это жестоко: представьте себе душу, возрождающуюся в новой плоти к новому бытию — но помнящую жизнь прошлую, не превратившуюся в воспоминание… Это безумие. Закон же дан во благо живущим. Потом, постепенно, можно вспомнить прежнюю жизнь — но это будут далекие воспоминания, не причиняющие боли.

— А Феанаро ?

— Три сотни Валинорских лет заточения едва не свели с ума Изначального; что сделают тысячи лет Валинора с эльфом? Сколь бы ни была сильна душа Феанаро, бесконечность одиночества и бездействия сломает ее. За то, что его освободят в конце концов, он не то что склонится и Сильмариллы поднесет — Тулкасу руки целовать будет за избавление от этой, самой для него страшной пытки! — Собеседник говорит горько и зло.

— Но ведь Феанаро — орудие Единого! За что же его карать? За зло, которое он причинил ?Значит, это и есть справедливость Творца ?

Ответ Собеседника звучит очень спокойно и ровно:

— Единый выше справедливости, — почему-то от этих слов становится страшно. — Разве Он не сказал: все, что ни свершится в мире доброго или дурного, послужит во благо Замысла ?Замысел, — продолжает он так же ровно, — выше справедливости. Выше Закона. А Феанаро… вы сами назвали его орудием Замысла. Разве мастер, отбрасывающий в сторону уже бесполезное орудие, жесток ?Разве жесток ребенок, швырнувший в угол ненужную игрушку и забывший о ней ?Игрок, снимающий фигуру с доски и не вспоминающий о ней до окончания партии?

— Но живые существа, способные мыслить и чувствовать, — не инструменты, не игрушки и не фигуры в игре!..

— …сказал каменщику мастерок, — насмешливо заканчивает фразу Собеседник. — Вот, как видно, и вам не удается понять Единого Творца. А все потому, что вы смотрите на мир с точки зрения инструмента.

— Вы… ненавидите Илуватара? — тихо спрашивает Гость, понимая, что несколько мгновений назад сам невольно встал на сторону тех, кого привык считать врагами.

— Нет, — внезапно тон Собеседника становится бесконечно усталым. — Просто Мелькор мог понять своего Создателя… а я, как видно, не могу. И простить не могу. В конце концов, я — только человек…

ВАЛИНОР: Тропы памяти

от Пробуждения Эльфов годы 2874 — 4263-й


…Ему никогда не приходила в голову мысль о том, что он подслушивает; к тому же всегда удавалось, хотя он и не стремился к этому, уйти незамеченным.

На этот раз — не удалось.

Владыка Судеб стремительно шагнул к нему, и майя невольно отшатнулся, вскинув руки, но, опомнившись, сжал кулаки и посмотрел прямо в лицо Намо — чего сделать, кажется, не мог никто, кроме Отступника да Феантури:

— Нет, Сотворивший! Я слушал… я пытался… хотел понять… Я… — он смешался на мгновение, потом тихо попросил: — Отпусти меня с ним. Когда его… освободят. Отпусти.

Намо молчал, тяжело глядя на Илталиндо; темные глаза майя сузились.

— Все равно, — сквозь зубы проговорил, — не удержишь. Хочешь, — вскинул руки, — вот! Пусть и цепи, все равно… Все равно уйду. Как Артано.

Намо опустил веки. Голос его звучал приглушенным звоном медного колокола:

— Твой выбор. Иди. Все равно. Вернешься.

Майя так и застыл с поднятыми руками, на подвижном лице его появилось выражение растерянности: он не ожидал этого, не ожидал, что Владыка Судеб заговорит с ним — ведь вопрос не был задан… или — был?

— Благодарю, — поклонился. Когда поднял голову, Намо рядом уже не было.


…Он был в Круге Судей, когда решалась судьба Отступника, три сотни лет Валинора проведшего в безвременье Чертогов Мандос. Не решился подойти сразу или встать рядом: просто смотрел. Только потом, когда Отступник покинул Круг, шагнул к нему, почти в тот же миг опустив глаза. Взгляд упал на тяжелые, темные, в синеву отливающие браслеты на запястьях тонких рук Изначального. Сотворенный судорожно сглотнул, спросил неловко:

— Это… ты?

— Я.

— Я хотел, — все еще не поднимая головы, проговорил майя, — уйти с тобой. Туда, за Море. Я слышал, о чем вы говорили. Хочу увидеть сам. И еще… хочу быть рядом с тобой. Позволишь?

— Как имя твое? — спросил Изначальный глуховато.

— Илталиндо, — вскинул голову майя.

У него было узкое лицо, но черты не столь тонкие, как у Ортхэннэра; и угадывалось в нем сходство с Владыкой Судеб. Тяжелые блестящие черные волосы с сине-фиолетовым, как вороново крыло, отливом. Высокие скулы; темные, ночные глаза, в которых плясали звездные искорки; широкие брови, близко сходившиеся к переносице. И казалось бы это лицо почти мрачным, если бы…

Отступник покачал головой.

— Ллиннайно илтэлли-суула, — проговорил почти беззвучно.

Нерешительно и очарованно майя улыбнулся, и ни следа кажущейся мрачности не стало в его лице:

— Что это?

— Душа серебряных звезд, поющая ветер, — медленно перевел Изначальный; видно было, что ему тяжело перекладывать в слова Валинора певучие звуки чужого языка. — Суула — это свирель ветра, ее делают из сухих стеблей тростника…

Замолчал, задумавшись о чем-то.

— Суула, — тихо повторил майя. — Почему?

— Ты похож…

Образ стремительно сплелся где-то внутри майя: серебряные травы и серебряный льдисто-звонкий диск в черноте неба, и прохладный горьковатый ветер, не тревожащий — непокойный, юный, мчащий рваные клочья опаловой пены облаков… и приглушенный долгий певучий звук — словно поют сами травы. И все это, нигде, никогда не виденное, было им самим - чем-то, чего прежде майя не знал в себе.

— Суула… ты будешь меня звать так, да? Ты… нарекаешь мне имя?

— Если захочешь.

— Я принимаю! — порывисто воскликнул майя. И, отчего-то смутившись: — А ты расскажешь мне, как — там?


…Он застал Отступника в Садах Лориэн; тот сидел на берегу озера, почему-то отражавшего звезды, смотрел в прозрачно-темное зеркало воды. Майя тихонько присел рядом.

— Ты не расскажешь мне?.. — нерешительно начал он. И так и не окончил вопроса, потому что Отступник, по-прежнему не глядя на него, заговорил.


Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — гэлли-тинньи, смеющееся серебро звездных бубенцов, тихий перезвон аметистовых колокольцев — клонятся к темному зеркалу омута жемчужным водопадом ветви цветущей вишни…

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…


… - Теперь иди, — тихо сказал Отступник. — Я хочу побыть один.

Пробормотав слово благодарности, Суула поднялся и бесшумно пошел прочь, улыбаясь неведомо чему, все еще во власти видений. Он не знал, что значит терять. Он не оглянулся. А даже оглянувшись, ничего не увидел бы: Изначальный просто склонил голову, и тяжелая волна седых волос закрыла его лицо.

И снова он пришел на берег озера в час, когда меркнет свет Лаурэлин. Отступник уже был здесь — словно и не уходил никуда.

— Расскажи, — попросил Суула.

Он не задавал вопросов — просто смотрел и слушал, не замечая того, что Отступник давно уже говорит с ним на странном незнакомом языке, том самом, на котором — эхом имени Илталиндо — прозвучало: Ллиннайно илтэлли-суула. А видения, сотканные певучими словами, были пронизаны такой любовью, такой щемящей печалью, что майя замирал, боясь спугнуть колдовское это наваждение. Он видел Эллери Ахэ, видел смертных-Эллири, видел племена файар, видел странный народ иртха, видел…

— Расскажи еще…

Он не знал, что значит — терять, иначе тысячу раз подумал бы, прежде чем позволить Отступнику уходить все дальше по тропам памяти.

— Ты возьмешь меня туда? Возьмешь — к ним? Ведь ты же вернешься, да? Можно мне пойти с тобой? Я хочу увидеть…

Несколько мгновений Изначальный смотрел на него — словно бы издалека, не понимая смысла слов, — и вдруг хрустальная паутина видения налилась огнем и кровью, близкий пожар опалил лицо майя, и нависло над ним медное небо, — горький черный дым жег грудь на вдохе — майя рухнул навзничь, откатился в сторону, зарылся лицом в высокую росную траву…

Жестокие сильные руки перевернули, подняли его. На него с пугающе прекрасного, искаженного яростью и болью лица смотрели огромные черные сухие глаза, и в этих глазах полыхало безумное темное пламя.

— Нет их больше, — сдавленно выдохнул. — Нет, ты понимаешь! Нет!..

Он тряс майя, впившись в плечи жесткими пальцами — их нет, нет, слышишь, их убили всех, их нет! - крича в перекошенное от ужаса лицо, — их больше нет!.. - Суула вскинул дрожащие руки, пытаясь заслониться от обжигающего ненавистью и непереносимым смертным страданием взгляда.

— Не надо… — прошептал непослушными губами.

Отступник внезапно отпустил, почти отшвырнул его. Спрятал лицо в ладонях.

— Прости, — глухо, через силу. — Не хотел… пугать тебя.

— Почему…

— Потому, что — это — было — неугодно — Единому, — в размеренном голосе Отступника жгучая горечь мешалась с издевкой.

— Но… как же… — Суула приподнялся, взглянул беспомощно, — ведь это же прекрасно! Всеотцу угодна красота, Он не мог…

— А ты не думал, — очень тихо, — что он безумен, ваш Всеотец? — Отступник вскинул голову, снова плетью хлестнул темный взгляд больных всевидящих глаз. — Не думал?! Зверя, который убивает ради убийства, называют бешеным. Рожденного — сумасшедшим. А как назвать — такого, всемогущего, всесильного, — который уничтожает целый народ только потому, что этого не было в Его Замысле?!

Суула понимал не все слова, сказанные Отступником: он только слышал чувства — но этого было довольно. Он не смел вымолвить слова, не мог поднять глаз.

— Им файе, — сквозь стиснутые зубы вымолвил Отступник. — Ни себя. Ни Его. Ни… этих. Не прощу.

И — умолк, словно горло перехватило.

Не сразу Суула решился заговорить.

— Я прошу тебя, — сказал только; голос дрогнул. — Прошу тебя. Возьми меня с собой. Когда уйдешь. Позволь уйти. Я… я так хочу.

— Мэй халлъе, — вдруг тихо ответил Отступник; угасло темное пламя, глаза его подернулись дымкой — туман над озером. — Только — как же я уйду…

— Разве ты не можешь? — вскинул глаза Суула.

— Нет. Арта — моя жизнь. Сила моя. Я здесь пленник — как и Элдар: они ведь тоже не могут покинуть Аман, даже если и хотели бы…

— Почему? — Это было новой тайной Валинора, о которой майя никогда прежде не задумывался.

— Деревья… Алду Валинъерва - так вы их зовете? Их сущность… чужая Арте. Они — как опоры купола, которым Валинор закрыт, отделен от Арты… нет, не совсем так, вот — смотри.

И, увидев, Суула вздрогнул невольно — жутковатой выходила картина того мира, в котором он пребывал с мига пробуждения, всю свою жизнь. Непроницаемая стена тончайшего… стекла? тумана? безвоздушья?.. Прочнее адаманта: не вырваться.

— …Тэлери пытаются иногда плыть на восход — и их ладьи поворачивают назад. Они рассказывали мне об этом. Цепи сняли — а что проку… все равно — скован…

— Но неужели ничего нельзя сделать с этим?! — вскрикнул Суула отчаянно.

— Сделать?.. — странный был взгляд у Отступника. — Может быть…

ВАЛИНОР: Меч Тьмы

от Пробуждения Эльфов год 4264-й


.. .Золотоволосый, одетый в цвета неба, расшитого солнечными лучами, обернулся: блеснул на правой руке бледно-золотой браслет, украшенный таинственно мерцающими хризопразами и медовой росной россыпью мелких топазов…

Изначальный избегал встреч с ними — с детьми Эллери, познавшими Исцеление-через-забвение. Уходил поспешно — так, что, должно быть, это напоминало бегство, — даже увидев издалека. Ну почему именно сейчас…

— Тайо!

Черные брови чуть приподнялись в недоумении:

— Что?..

Этого нельзя было делать. Этого нельзя делать, он же не помнит — он не должен вспоминать..

Тайо, — с растерянной полуулыбкой, — разве ты забыл свое имя?

— Мое имя Ингалаурэ, — холодом и презрением ожег голос.

— Тайо, подожди… — Он протянул руку, осознавая, как беспомощен этот жест — остановить, удержать…

— С последним из слуг Валар я еще стал бы говорить…

Небо, Тайо, откуда в тебе это?.

…но не с тобой, Преступивший.

Отчеканил — как по металлу. Боль скрутила все внутри, на мгновение перед глазами потемнело; со стороны услышал свой больной сорванный голос:

— Постой…Тайо…

Золотоволосого уже не было рядом — незачем было смотреть. Он остался стоять, ссутулившись, словно обрушился Небесный Купол, придавив его обломками, задыхаясь…

Купол?

Мир стал ослепительно, раскаленно-белым, застывший воздух рвал легкие изнутри. Он стиснул кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Вы…

Словно тугая пружина неотвратимо разворачивалась внутри: все, что он запер в душе, запретив себе думать и чувствовать — так, горе, ставшее жгучей ненавистью, — медленно, медленно -

...разрушили мой дом…

внезапно — вырвалось, как хлещет в небо огонь вулкана, выжгло все, кроме ярости и белого гнева -

…а я уничтожу ваш!

И в этот миг гнев и боль Изначального, Сила его обратились в черный клинок, и ослепительно сверкнул в рукояти камень-око…


«Так, невидимый, наконец пришел он в сумрачную землю Аватар. Эта узкая полоса земли лежит к югу от Залива Элдамар у подножия восточных склонов Пелори; бесконечные, безрадостные побережья тянутся на юг — неизведанные, лишенные света. Там, под отвесной горной стеной, у глубокого холодного моря, лежит густой мрак — темнее, чем где-либо в мире; и там, в Аватар, втайне, скрыто от всех обитала Унголиант. Не знали Элдар, откуда пришла она; но некоторые говорят, что в далекие века явилась она из тьмы, что окружает Арду, — когда впервые с завистью взглянул Мелькор на Королевство Манве; и что изначально была она из тех, кого обманом заставил он служить ему. Но она не оправдала ожиданий своего Хозяина, возжелав быть госпожой своих вожделений, овладевая всем, чем могла, чтобы насытить свою пустоту. И она бежала на Юг, спасаясь от Валар и охотников Ороме, ибо гнев их обращен был против Севера, о южных же землях забыли они. Туда и пробралась она — к свету Благословенной Земли; ибо она жаждала света и ненавидела его…»

Так говорит «Квэнта Сильмариллион».


Никто и никогда не должен касаться Пустоты.

Никто и никогда, даже во имя величайшего свершения.

Никто и никогда -

он остановился на границе Вечного Света и вскинул руки, призывая Силу — ту Силу, которая была здесь всегда: на границе вечного сумрака и света Дерев.

У Силы не было облика. Она была — сгусток мрака, она была — колышущееся мертвенное марево и липкие клубки тяжелого тумана, она была все это сразу — и она была ничто. Мертвая зыбь над гиблым омутом без дна. В ней не было ненависти. Был — голод. Оно, чем бы это ни было, — алкало и жаждало — равнодушно. Оно ничего не желало. У этого не было чувств или мыслей, не было стремлений.

Иди за мной.

Ничто дрогнуло, повинуясь приказу. И, развернувшись, он пошел вперед, спиной чувствуя не-жизнь, следующую за ним.


…Было время великого празднества в Валиноре, и по повелению Короля Мира Манве в чертогах его на вершине Таникветил собрались Валар, майяр и эльфы. И пришел также Феанаро, старший сын Финве; но Сильмариллы, творение рук своих, оставил он в Форменос. И отец его, Финве, и Нолдор, жившие в Форменос, не явились на празднество.

В этот час спустился Мелькор с вершины Хьярментир и взошел на Короллаирэ. И Тварь, следовавшая за ним, выпила жизнь их и иссушила их; и стали они темными ломкими скелетами. Так погибли Два Древа Валинора, Алду Валинъерва - великое творение Йаванны Кементари, и не возродиться им более никогда; и силу Деревьев вобрала в себя Тварь.

И Мелькор покинул Короллаирэ; но Тварь, окутанная мраком, следовала за ним.

Стала ночь, и Валар собрались в Маханаксар, и долго сидели они в молчании. Валиэ Йаванна взошла на холм и коснулась Деревьев; но они были черны и мертвы, и под ее руками ветви их ломались и падали на землю. Тогда сказала Йаванна, что сумела бы воскресить Деревья, будь у нее хоть капля благословенного света их. И Манве просил Феанаро отдать Йаванне Сильмариллы; и Тулкас приказал сыну Финве уступить мольбам Йаванны. Но ответил на то Феанаро, что слишком дороги ему Сильмариллы и никогда не сможет он создать подобное им.

— Ибо, — говорил он, — если разобью я их, то разобью и сердце свое и погибну — первый из Элдар в земле Аман.

— Не первый, — глухо молвил Намо; но немногие поняли его слова.

Тяжело задумался Феанаро; но не желал он уступить воле Валар. И воскликнул он:

— По своей воле я не сделаю этого. Но если Валар принудят меня силой, тогда я скажу, что воистину Мелькор — родня им!

— Ты сказал, — ответил Намо.

И плакала Ниенна…


…Форменос, о Форменос — белые стены твои, гордые башни твои, ясное серебро куполов: Белый Град Нолдор. О Форменос, Северная Цитадель, обитель Мастеров и Знающих: песнь твоя — звонкие капли в серебряных чашах фонтанов, кружевная вязь металла и камня, россыпь искрящихся самоцветов…

О Форменос…

Пред клубящимся мраком бежали все. Остался — один: и, пошатываясь, словно опьянев от жгучего вина горя и ненависти, он расхохотался в лицо Смерти, стоявшей перед ним с обнаженным мечом.

— Ты пришел… пришел все-таки, о… как я молил Эру об этом!.. Ты пришел, убийца, раб, саур улундо!.. - бешено оскалился Король Нолдор. — Ты умрешь. Здесь. Сейчас. Я убью тебя.

Смерти не нужны были слова. Этот был приговорен, и Смерть молча стояла перед ним, и только с прекрасного, изо льда высеченного лика смотрели, смотрели, смотрели сухие обжигающе-черные огромные — мертвые глаза.

— Я убью тебя — слышишь?! — занее ! Ты убил ее, ты, ты, ты! Твой яд сжег ее душу! Я вырежу твое сердце — вот этим клинком, я…

Смерть смотрела молча. Смерти, казалось, было все равно — только разгоралось в зрачках страшное темное пламя. А Король Нолдор все кричал безумные слова ненависти и хохотал в лицо врагу:

— …Что, сокровища Нолдор не дают покоя? А-а, нет, я . знаю… знаю! Мстить пришел? Да?! — не так-то просто взять мою жизнь, исчадие Тьмы! И слушай, ты!.. Я рад, что это сделал! И тысячу раз… тысячу раз я сделал бы то же самое! Дурную траву — рвут с корнем!..

Смерть смотрела.

А потом Король Нолдор умолк.

И меч Смерти взлетел черной молнией в приветствии перед поединком.

Возьми меч. Сражайся. Я не убиваю безоружных.

И с хриплым яростным криком Король Нолдор бросился вперед…

…Еще несколько секунд жизнь цеплялась за холодеющее тело. Губы Короля Нолдор едва заметно дрогнули, и Король-Смерть прикрыл глаза. Он понял, какое имя умирает на стынущих губах.

Мириэль…

И мрак укрыл Город.

О Форменос…

…Нет вины на камне, ставшем началом лавины… но тот, чей дом разрушен лавиной, вспомнит ли об этом ?


…Лишь одно творение Нолдор унес он из Белого Града Нолдор: ключ темницы Валинора — Сильмариллы. Зачем ?Вряд ли он сам смог бы ответить тогда. Камни жгли, как раскаленные уголья, но он только крепче сжимал обожженными пальцами искры мертвого света, поняв — мгновенно и неизбежно — суть их. Камни-Судьба, Камни-Предопределенность, равнодушная, как справедливость богов. Анхот, Рок: на кого укажет, кто станет следующим орудием его цели — неведомой, нечеловеческой, — во имя чего?..

Боли он не чувствовал.

…потом — в болезненном изумлении смотрел на ладони в спекшихся черных сгустках, не узнавая своих рук, боясь понять, что это — уже навсегда.

Потом: заново учил искореженные, сведенные судорогой боли пальцы держать резец и кисть, меч и перо, касаться струн, сжимать рукоять кузнечного молота.

Потом.

…клыки скал впивались в низкое небо, и Крылатый обернулся, чтобы встретить врага лицом к лицу — а колыхание пустоты стало зыбким зеркалом мертвой заводи, оно завораживало, медленно затягивала илистая цепкая муть, он чувствовал, как тянутся щупальца мертвенного холода — к нему, в него, сквозь него — словно в склизкой тине рука утопленника навстречу обожженной живой ладони — и не было сил вырваться, не было сил удержаться на краю бездны -

Наверно, он закричал.

И долина ответила стоном.

И еще, кажется, он пошатнулся, едва не упав, и, отступив на шаг, спиной натолкнулся на шершавый, хранящий тепло солнца ствол дерева.

Он умер, когда Ничто дотянулось до его сердца.

И в этот миг эхо Ламмот стало вдруг — голосом.

…В вишенно-жемчужных сумерках ласково светилось витражное, в паутинно-легком переплете окно Дома, и терпкое вино густо колыхалось в лунном кубке, и падали, падали в него невесомые прозрачные лепестки, и пели струны, и пел в заводи тростник, и был — мир в ладонях, и мерцала ясная звезда, и свет ее был — песнью…

…он родился заново: всесильный и беспомощный перед новым пониманием, пришедшим в миг смерти-рождения. В миг, когда он был единым с Артой. В миг, когда Дар его раскрылся в нем.

Потом — он не сможет надеть доспех: будет казаться, что сталь отделяет, ограждает его от мира. Он не сможет нанести удара без того, чтобы не ощутить боль своего противника. Не сможет больше сражаться. И убить для него будет значить — убить себя. И за века — не зарубцуются, не затянутся раны, нанесенные ненавистью.

Потом — он будет ощущать каждого из воинов Твердыни Севера как самого себя. Он будет рядом с каждым из них в последний миг, и воины без страха и боли будут ступать на неведомый Путь.

Потом…

Он вскинул руку, стремительно очертив знак Силы — словно воздух уплотнился, став незримой прочнейшей стеной-щитом нечто, ждущим только, чтобы в него вдохнули жизнь -

…если говорю языками человеческими и словами Силы, а любви не имею, то слова мои — ветер в пустыне, и сила моя — песок меж ладоней…

Но Ничто, отступившее было, уже начинало прорастать щупальцами, паучьими лапами сквозь преграду, вгрызаясь в нее, словно червь в яблоко, меняя обличье — и сорвался с обожженных пальцев знак Эрат, пережигая нити, связывавшие это с Пустотой: оно прикипело к тому, что пожирало — и тогда он произнес слово Образа -

…и если наделен я дарами Силы, и ведаю всякие тайны, и имею всякое познание, так что волен творить и разрушать, а любви не имею — то я ничто, и знание мое — мертвый камень, и сила моя — прах на ветру…

и слово Земли, печатью скрепившее свершенное: только для слова Клинка уже не осталось сил. Тогда налетел огненный вихрь — темное пламя крыльев, раскаленной лавой полыхающие глаза, жгучие плети, прочь гонящие Ничто, обратившееся в Нечто, земной опаляющий огонь — Ллах'айни.

…и если раздам все, что имею, и тело мое, и самый дух мой отдам на сожжение, а любви не имею — что пользы в том и что с того живущим…

Крылатый медленно опустился на колени, потом навзничь на каменистую звенящую землю Ламмот и закрыл глаза.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

от Пробуждения Эльфов год 4264-й, начало сентября


Он изверился. Больше не было надежды на то, что Тано вернется. Жизнь утратила смысл — остались только воспоминания, рассыпающиеся под пальцами, как сухой песок.

Он помнил нетерпеливый жест, которым Учитель отбрасывал назад пряди тяжелых черных волос; как стремительно оборачивался он на звук шагов и вспыхивало в глазах узнавание, еле заметно меняя черты лица; как он смеялся, запрокидывая голову; как в задумчивости потирал висок узкими пальцами… осколки воспоминаний не складывались в образ, ужас захлестывал душу — неужели я забыл? И стискивала сердце смертная тоска: никогда больше не увидеть.

Но снова и снова он приходил к Хэлгор, надеясь без надежды: Тано вернется, ведь он обещал — он вернется, он придет сюда… И бешено колотилось сердце, чтобы снова рухнуть в пустоту больно сжавшимся комком: нет.


Тысячи раз Гортхауэр представлял себе их встречу, проклиная себя за то, что не может не думать об этом. Не может жить без этой больной надежды, тысячи раз за сотни лет обманывавшей его.

А увидев — замер, не смея подойти, не смея узнать, боясь снова обмануться.

…Он стоял неподвижно, склонив голову, и тяжелые складки плаща казались высеченными из черного камня, и только волосы трепал ветер — волны снежного света зимней луны, и покачивались под ветром черные чаши маков… ветер донес слово — Ученик почти не узнавал изменившегося глухого голоса, но понял — сразу.

Этлерто. Лишенный очага. Лишенный дома. Потерявший себя. Ломкий лед, вмерзшие в стылую белизну крупицы песка хрустят на зубах. Этлерто. Не вернуться в дымный закат — не осталось даже пепла.

Мелькор медленно обернулся — Ученик бросился к нему, разрывалось сердце от отчаянной радости — обнять, уткнуться лицом в плечо и говорить, говорить, как ждал, как верил…

И — остановился, словно натолкнувшись на незримую стену.

Несколько бесконечных мгновений они смотрели друг другу в глаза.

— Я… ждал, — наконец тихо проговорил Мелькор.

— Тано, — Гортхауэр преклонил колено, но глаз уже не смог поднять — смотрел в сторону.

— Моя кровь — твоя кровь, — медленно, сквозь мертвенный холод страха, сквозь горячечный жар боли и отчаяния. — Моя сталь — твоя сталь. Мой меч — твой меч. Я стану тебе щитом — если позволишь, я буду тебе опорой — если примешь меня. Прошу только — прости меня и… не оставляй.

И — внезапно, одним дыханием:

— Позволь быть рядом, мне не нужно взамен ничего!..

— Таирни…

— Сердце мое в ладонях твоих, Тано. — Гортхауэр поднял руки ладонями вверх.


…Молящий взгляд темных непроглядных глаз, с какой-то последней отчаянной надеждой поднимаются руки ладонями вверх — незавершенный, мучительно неуверенный жест:

Тано — фаэ'м..

Энгъе.


Мир мой в ладонях твоих…

Одно соприкосновение рук — ладонь-к-ладони; Мелькор поднял Ученика с колен и заглянул ему в глаза.

— Таирни, — только и сказал он.

— Я… я никогда не оставлю тебя. Я с тобой. Всегда. Навсегда, — горько и просто, как последняя клятва.

Изначальный долго молчал. Потом проговорил тихо, словно в ответ каким-то своим мыслям:

— Навсегда — это очень долго.


…Он сидел на валуне, поросшем темным бархатным мхом, фаэрни — у его ног, с беспомощным недоумением касаясь тонких обожженных пальцев и темного металла наручников. Оба молчали.

— Сердце мое в ладонях твоих, — тихо повторил ученик. Мгновение казалось — он поднесет руку Учителя к губам; но только бережно, боясь причинить боль, прижал ее к своему виску.

— Я так боюсь потерять тебя, Учитель…

Поднял глаза, спросил нерешительно:

— Ты не вернешься в Хэлгор?

Мелькор покачал головой; смотрел куда-то в сторону, и глаза у него снова стали — лед под стылым пеплом.

— Хэлгор больше нет, — очень тихо, очень ровно.

Фаэрни молчал, не решаясь задать вопрос — где же ты будешь жить?

— Где жил ты? — Изначальный, кажется, прочитал его мысли.

— С ирхи. Потом — в Гортар Орэ. У реки — помнишь? — Орхэле, там, где Трехглавая Вершина, Горт Дар-айри.

— Там… живет еще кто-нибудь?

— Нет. Только драконы-Тхэннэй и Ллах'айни. Ты вспомнил о тех ирхи? — их больше нет: они хотели своей битвы — и получили ее еще… — фаэрни помолчал, не зная, как закончить фразу, — тогда.

— Хорошо. Покажешь. Потом.

— Ты уходишь? Снова? Куда?

Мелькор не ответил.


Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Зачем снова и снова возвращаться сюда? Здесь нет больше никого. Нет ничего. Зачем ты пришел?..

Пепел смешался с землей, в землю ушла кровь,

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Там, где были дома, — полынь и чернобыльник: словно пепел осыпал черно-фиолетовые листья и стебли; и ветви деревьев — сведенные болью пальцы, искалеченные руки, протянутые к небу,

Гэлломэ, Лаан Гэлломэ…

Если долго вглядываться в чашу черного мака, начинает видеться лицо. Черным маком стала душа: нотого цветка, тоголица — нет.

Кто здесь ?Ты…

Никого здесь нет. Это ночной туман, это ветер шепчет, птица кричит вдалеке. Не обманывай себя. К чему вечно растравлять раны души — и без того не забыть.

Глубока вода, как скорбь, высоки — по грудь — полынные стебли, горька роса — слезы Лаан Гэлломэ. Каменным крошевом обрушились кружевные мосты… Так тихо-тихо… Скорбь твоя, память твоя -

Лаан Ниэн…


Ничего больше не повторится. Ничего нет. Никого нет. И больше не будет. Сейчас он почти рад своему одиночеству — никто не увидит его слабости.

Сгорбившись, он сидит на камне, сцепив больные руки, и ветер треплет его поседевшие волосы. Шорох снежной крупы, и сухой мерзлый шелест слов. Камни укрыл седой мох, холмы — в печальной дымке вереска… Память — пыль в больных руках осеннего ветра.

Сухая горечь ветра — там, где нет больше песен и голосов, где нет даже боли — не может ее быть, когда нет надежды.

Один.

Он закрывает глаза. Небо делается хрустально-прозрачным, чистым, как родниковая вода. Босоногий мальчишка устроился на камне, укрытом зеленым покровом мха, смотрит в небо… у него глаза мечтателя, для которого сны — только иная явь, глубокие и светлые глаза; и тростниковая свирель в его руках поет протяжно, легко и горько, как весенний ветер…

Видение так ярко, что он уже готов поверить: конечно же, все это было только сном, наваждением!.. Война, смерть, празднично алая кровь на клинке — ничего этого не было — и скоро зацветут вишни…

Тихий шорох заставляет его обернуться.


Несколько мучительных минут они смотрели друг на друга, не зная, с чего начать. Пришедший был высок ростом, золотые волосы пушистым облаком лежали на плечах, серые глаза полны надежды и мольбы. Он был бос, потрепанная черная хламида подпоясана веревкой.

— Здравствуй, — наконец медленно произнес Изначальный.

Эллеро как-то нелепо быстро кивнул, словно дернул головой, сглотнул и ответил еле слышно:

— Здравствуй…

Он осекся, не смея вымолвить привычное — «Учитель».

— Сядь.

Эллеро поспешно опустился на камень и, нервно сплетая и расплетая пальцы, заговорил, глядя куда-то мимо лица Мелькора:

— Я хотел тогда вернуться, правда! Мне было страшно, очень страшно, я боялся… Я уговаривал себя, что волен выбирать, ты ведь сам говорил. Я хотел жить! А потом, чуть позже, испугался того, что остался жить — один. Я вернулся к Хэлгор — а там одни мертвые. Я словно обезумел — звал, кричал, думал — хоть кто-то жив… Потом я хоронил их всех — много дней, много ночей. Всех звал по именам, всех знал в лицо… Я их похоронил. Там. Это целое поле. Там ничего не растет — только маки. Черные маки с красным пятном в середине. Поле маков… Они говорят, если слушать…

— Я был там. Что потом?

— Ничего. До Гэлломэ я так и не дошел… Где-то бродил. Как во сне — знаешь, что сон, а проснуться не можешь. Меня подобрали люди. Я жил у них семь лет. Потом ушел — я же не старею… Я скрывал свою суть. Много видел племен. Привык к людям…

— Как ты нашел меня?

— Я хотел тебя видеть. Я чувствовал тут, внутри, все, что было с ними… что было с тобой… Я почувствовал — и пришел…

Изначальный смотрел на него пристально, ни слова не говоря, — и, встретившись с ним глазами, золотоволосый вдруг запнулся, потом, набрав в грудь воздуха — словно в ледяную воду прыгал с обрыва, — заговорил быстро, горячо:

— Пришел… вымаливать прощение. Знаю, что такое не простить, не забыть, но я же понял все! Я пережил… Я казнил себя каждую секунду, я больше не могу! Прости меня! Вели искупить, вели умереть!

Мелькор не ответил — только по лицу прошла короткая судорога.

— Мне нужно твое слово! — отчаянно вскрикнул золотоволосый. — Скажи, что прощаешь! Скажи, умоляю! — качнулся вперед, словно готов был упасть на колени.

— Я и не вправе ни карать тебя, ни винить, — очень тихо. — Зачем тебе нужно было мое слово?.. Я ведь сам тогда сказал…

— Просто — никто не ушел больше. Никто не сумел. Я знаю, не договаривай! Я ведь видел… Я и не смел надеяться на то, что ты… Мне нужно было только твое прощение. А я — я себя не прощу.

Снова повисло молчание.

— Позволь… позволь быть с тобой, помогать… Не гони меня…

— Я не гоню — как бы я смог, йолло… — Изначальный отвернулся, невидяще глядя на поросшие мхом белые камни — развалины моста.

— Понимаю. Ты просто велишь мне уйти. Я всем чужой, и тебе… — вздохнул коротко, судорожно. — Все верно. Ты прав.

— Нет, йолло! Ты не понял… Ты будешь со мной, только… подожди немного.

— Да… да, айанто. Я на все согласен.


… — Это здесь?

Фаэрни кивнул.

Изначальный медленно пошел вдоль скальной стены, изредка касаясь черного камня — Гортхауэр готов был поклясться, что Учитель говорит с горами о чем-то, ведомом только ему, что камень откликается его рукам — в нем вспыхивали синие и стальные искры, складываясь в неслышимые слова. Остановился, зачерпнул ладонью ледяную воду, но пить не стал — вода текла меж пальцев, темные хрустальные капли звенели, разбиваясь о камни.

Он опустился на одно колено, вонзил меч в каменистую звенящую землю и склонил голову, вслушиваясь и безмолвно отвечая — земля слушала его, и Гортхауэр понял вдруг, что — видит, как горы, и река, и земля становятся музыкой, их мелодии сплетаются, но медлят слиться воедино -

Мелькор стремительно поднялся и вскинул обожженные руки к небу…

…Он опустил руки, но Песнь продолжала звучать — почти неслышно, угадывалась в острых шпилях башен, в стрельчатых узких окнах, во взлетах арок — образ венца и образ меча.

— Как ты назовешь это, Тано?

Изначальный помедлил с ответом.

— Аст Ахэ, — наконец сказал он. — Пусть зовется — Аст Ахэ.


Они встретились опять — у развалин Хэлгор, когда само вечернее, алое с черным небо казалось гигантским маком. Дул ветер, и Мелькор снова ясно услышал поющие голоса цветов и вместе с ними — плач. Он почти сразу понял, кто это. Как безумный людской пророк, эллеро шел среди цветов, звал каждый по имени, что-то говорил им, просил о чем-то. Медленно Изначальный подошел к нему и обнял его за плечи. Гэлторн вздрогнул и замер: натянутая тетива.

— Идем, — сказал Мелькор. — Идем домой.

ГОБЕЛЕНЫ

от Пробуждения Эльфов годы 4264 — 4283-й


Душа одинока в Чертогах Мандос: лишь те, чьи судьбы связаны неразрывно, могут надеяться встретиться здесь, в призрачной туманной неизменности. Ему казалось — он бежит по бесконечным безмолвным коридорам следом за ускользающим призраком Девы Белых Цветов; в пустоте, в беззвучии безвременья — бежит, но никак не может догнать ее: туман похож на тяжелую воду, бело-голубоватую, как разведенное молоко, он вязнет, тонет в этой белесой мути…

Мириэль!

Она обернулась: бледное лицо и водопад серебряных волос, глаза — два темных озера печали.

— Мириэль… — шепотом. — Не уходи…

Взлетели бесплотные руки, белые крылья рукавов:

— Финве, супруг мой, возлюбленный…

— Я знаю, — торопливо шептал он, словно слова обжигали горло, — я знаю, кто ты…

— Я нолдэ. Пусть не по крови: но я выбрала разделить твой путь и твою судьбу — я нолдэ, как ты, как наш сын.

— Ты отреклась?..

— Нет, — она улыбнулась печально, — я выбрала. Я хотела бы вернуться к своему народу. К своему сыну. Но знаю, что мне нет пути из Чертога Мандос… а решиться ступить на Неведомый путь — не могу…

— Ты отказалась от Исцеления…

— Я познала исцеление в Садах Лориэн, когда Ирмо заткал для нас явь гобеленом видений. Я больше не хочу этого. Разве ты стал бы искать такого исцеления? Разве ты пожелал забыть?

— Мне показалось, я обрел Исцеление, когда услышал песню Индис там, у подножия Таникветил — как песня жаворонка—лирулин… Нет, я не забыл тебя, ни на миг не желал этого; пусть память…

— …память горька, как травы печали, но я не хочу забвения…

— …я не хочу забвения, и если Исцеление в этом, то мне оно ненужно…

— …даже если мне суждено остаться в Чертогах до конца времен…

— Это из-за меня. Все из-за меня. Я должен был ждать… я обрел драгоценный дар — но мне захотелось большего, Мириэль. Треснула моя чаша — вражда пролегла между Феанаро и сыновьями Индис…

— …осока…

— …обоюдоострый клинок. Моя вина, Мириэль. И златокудрая Индис, дочь Ванъяр, покинула меня; не смерть пролегла между нами, разлука… Потому перед ним я был один… я давно один, Мириэль. Лучше мне и остаться одному. Я ненавижу его — но я благословляю удар его меча, потому что благодаря этому я смог увидеть тебя.

— Я виновата перед тобой, перед нашим сыном, — после долгого молчания заговорила Мириэль. — Я виновата в том, что не вернулась к вам: я помогла бы ему стать мудрее… Не мне винить Индис: она сберегла то, что я покинула.

— Любимая…

— Я знаю, что не могу вернуться, и я принимаю эту судьбу: она справедлива. Мне хотелось бы только одного… я видела гобелены Вайрэ — и я хотела бы выткать историю рода Финве, историю Нолдор, чтобы память… — ее голос дрогнул — словно ветер колыхнул пламя свечи, — да, память… память осталась навечно… Только мне нет пути из Чертогов.

— Нет, Мириэль! Нет, я знаю… знаю, как освободить тебя, не нарушив Закона… Я сам буду говорить пред Владыкой Судеб! Я жалею только об одном — что мне нечего больше отдать тебе…


— Властитель Намо, я прошу тебя: возьми меня вместо нее! Индис не в радость стало бы мое возвращение; не в радость оно и мне. Я не смог бы утешить ее — это сделают наши дети. Для Мириэль же нет иного исхода, кроме того, что нарушит волю Всеотца. Этого ты не можешь желать, Судия. Пусть Мириэль вернется к Живущим — а я останусь здесь до конца времен. Пусть это станет выкупом за нее. Высокий! Не должен мир утратить такую красоту, не должен лишиться творений Мириэль Сэриндэ… Я умоляю тебя — ведь это справедливо! Не ради сострадания — оно неведомо Судии; но ведь Закон не Будет нарушен, о Высокий, ты видишь…

Хорошо, что ты пожелал не возвращаться, - глухо и тяжело ударил бронзовый колокол. — Хорошо — ибо я запретил бы тебе возрождение, покуда нынешние горести не канут в прошлое. Тем лучше, что ты сам предложил мне это — по своей воле и из сострадания к другому. В этом вижу я надежду на исцеление — по зерно, из которого может произрасти благо…

Ты принимаешь меня, Высокий?

Да — до конца времен.


Летящие пальцы сплетают многоцветные нити в водопад гобеленов… Высшая похвала для Элдар — сказать: «Это прекрасно, как гобелены Фириэль»; ибо так теперь зовут ее — Та, что Вздохнула. И тень, что была Королем Нолдор, часто замирает у одного, самого первого гобелена.

Четверо в мастерской витражей; и юноша так похож на Феанаро — черные волосы с отливом в огонь и непокойное пламя взгляда — только глаза черны, как омуты, полные золотых звезд. Две девы стоят перед ними: младшая — Мириэль, но юная, совсем девочка; на ее серебряных волосах — венок из белых первоцветов, в руках — кувшин с родниковой водой. Лица второй Король Нолдор не знает: она — черный тростник в серебре инея, глаза — трава подо льдом, и тонкие пальцы сплелись на чаше черненого серебра… Радость свершения и горечь предчувствия, творение и предвидение: то, чего никогда уже не будет, то, что отныне может видеть лишь Скорбящая.

Четвертого Финве знает слишком хорошо.

Это Отступник.

АСТ АХЭ

от Пробуждения Эльфов годы 4264 — 4269-й


… - Что ты делаешь?

Мелькор ответил не сразу — цветное стекло легло в тонкое серебряное кружево, на миг вспыхнув золотистым огоньком.

— Здесь люди будут жить, — ответил со спокойной уверенностью, так что сразу стало ясно — будут, и именно Люди. — Им должно быть тепло. Не только от очага…

Гортхауэр глубоко вздохнул, не сразу подобрав слова; решившись, проговорил порывисто:

— Но, Тано, тебе ведь нельзя…

Осекся. Изначальный поднял на него взгляд:

— …с моими-то руками? — медленно; неживое спокойствие в голосе. И — вдруг — оказался рядом с Гортхауэром, схватил его за плечи, тряхнул яростно:

— Калекой меня считаешь? — хрипло; гневное темное пламя бьется в зрачках. — Не смей! Никогда! Слышишь! Не смей!

Фаэрни с ужасом смотрел в искаженное побелевшее лицо:

— Тано! Прости меня… Тано, пожалуйста, прости, я не хотел, прости… — все ниже клоня голову, задыхаясь от жгучей боли — ожидая удара, ожидая слова — уходи. Три тысячи лет — и он боялся, до ледяного озноба боялся снова потерять Тано. Долгие годы этот ужас перед одиночеством будет преследовать его, он будет стремиться избегать малейшего непонимания, неосторожного слова, ошибки — сам не сознавая, почему…

А потом — привыкнет, как привыкнут люди Твердыни, к тому, что Тано просто есть. Есть всегда: как горы, или море, или звездное небо.

Мелькор отпустил его. Отвернулся.

— Прости, тъирни, — глухо. — Просто… это нужно делать руками. Не словом творить. Тогда по-другому будет… тяжело объяснить. Понимаешь — мне так нужно.

Отошел к столу, принялся куском полотна вытирать руки — потрескалась корка ожогов, ладони начали кровоточить. Фаэрни шагнул за ним, встал за спиной, потерянно глядя на почти оконченный витраж — танцующий солнечный дракон; коснулся стеклянной чешуи — очертил линию крыла… Замерла рука. Очень тихим неровным голосом:

— Я понимаю, кажется… Он… живой. В нем… да, тепло… тепло… твоих рук.

Последние цветные осколки легли в серебряную тонкую оправу переплета. Изначальный провел рукой над витражом, будто гладил поблескивающую чешую, — под его ладонью пробегали золотистые блики; обернулся к Ученику — тот уже смотрел завороженно, растерянно улыбаясь, — сказал суховато:

— Пойдем. Это должно пройти через огонь. Потом поможешь вставить в раму. В Восточной башне.


…На этот раз Волк забрался далеко на юг, к озерам. Недаром забрался, довольно думал он про себя: зверье здесь непуганое, а в озере рыбины водятся — загляденье: одну он добыл — руками поймал, подцепив под жабры, — прямо у берега в мелкой, по колено, воде — здоровенная, и чешуя отливает полированной медью, крупная — хоть монисто делай. Рыбину он спек на углях, скупо посыпал горячее розоватое мясо крупными серыми кристаллами соли и съел. Всю. Кости только остались. Вечерело, торопиться было некуда, а потому Волк, которого от сытости клонило в сон, пристроился у костра, завернулся в меховое одеяло — осень есть осень, по ночам подмораживает иногда, — и заснул.

Сладко спалось на сытый желудок, и проснулся Волк, только когда солнце уже стояло высоко над горизонтом. Подержал немного — на осенний холодок из-под теплого меха, говоря по чести, не хотелось совсем, — потом решительно поднялся, потянулся блаженно… и тут увидел.

Черные, нет, очень темные, как дымчато-просвечивающие кристаллы, в которые шаманы смотрят, чтобы видеть духов ушедших, прямо из тела горы вырастали башни в зубчатых венцах, с тонкими иглами шпилей. Кое-где меж башнями были переброшены легкие кружевные мосты, арки, вились высокие лестницы… И все это казалось — живым. Волк долго разглядывал это, неведомое, невиданное, пытаясь понять. Что ж это творится-то? Вечор еще не былоничего такого, и вот — нате вам… Он сдвинул брови, теребя тонкий ремешок оберега, задумался тяжело.

И тут вдруг его осенило: это бог. Потому что больше никому не под силу выстроить за ночь вот такое. Бог поселился у Трехглавой Горы, Небесный Вождь, Ннар'йанто.

Волк на ощупь скатал и упихал в заплечник одеяло, не отводя глаз от невероятного чертога, подхватил копье и двинулся на север, то и дело оглядываясь через плечо — не исчезло ли чудо. Надо было спешить. Надо было рассказать людям — он вернулся, Небесный отец ирайни-Лхор…


…И, разумеется, никто ему не поверил. Старейшины, и вождь, и колдун — все они выслушали его рассказ. Внимательно. Не перебивая. И — не поверили. Потому что никто с незапамятных времен не видел богов, ходящих среди людей.

И, конечно, не поверили молодые охотники, которым за чарой медового хмельного напитка уже заплетающимся языком Волк поведал о горной обители. И тогда, ударив кулаком по дубовой щербатой столешнице, Волк побился об заклад на копье, охотничий нож и голову в придачу, что не врет.

Копье было доброе, нож — прадедовский еще, из странного светлого железа, которое не брала ржа: говорили, прадеду его подарил кто-то из Сов, а откуда у них взялось чудо такое, они и сами толком рассказать не могли. Голова немедленно была признана наименее ценным и как заклад отвергнута с негодованием.

— А ты отведи туда — поглядим! — веселился Дарайна, второй сын вождя.

— И отведу! Хоть поутру! Хоть прям счас!

— И отведи!

— Отведу! — рявкнул Волк и еще раз с размаху шарахнул кулаком по столу. Для убедительности, надо полагать.

Вызвались чуть не все — «непременно поутру», как заявил Дарайна. На трезвую голову, однако ж, поостыли: с Волком идти решили человек пять, да и те поход отложили на пару дней.

— Чертоги там, не чертоги, — рассудительно басил Борг-Медведь, — а коли охота хорошая — что ж, можно и сходить… только, того… собрать надо кой-чего в дорогу — путь-то неблизкий…


…Всю дорогу Волка не оставляла мысль, что чудо невиданное как явилось, так и пропасть может — поди докажи потом, что не примерещилось… он уже и сам не был в этом уверен: Дарайна зря времени не терял и неустанно веселил компанию рассказами о разных героях, которые, мухоморчиков нажравшись, беседовали с богами, летали по небу и прекраснейших дев из небесных чертогов… того… ну, ясно, в общем. И никто, представляете, ну, совершенно никто почему-то им не верил! С чего бы это?..

А он был молодым Волком. И Волчонком его перестали называть всего полтора года назад. И жгуче благодарен он был иро-Бъоргу за его: «Ладно, парень, дойдем — поглядим, чего там за чертог такой…»

И поглядели. Волк в душе возблагодарил Ннар'йанто — подумать страшно, что было бы, если бы это чудо пропало! Да Дарайна его б после этого со свету сжил своими насмешками — и так солоно пришлось… Чувство облегчения было столь велико, что он почти не ощутил того благоговейного восторга и изумления, которое испытал в первый раз. Зато остальные!.. Волка так распирало от гордости, будто он сам собственноручно построил горный замок.

Дарайна, пришедший в себя первым, предложил посмотреть на это вблизи; подумав, остальные согласились с ним — не без затаенной робости, надо признать. Однако издавна известно, что молодые парни готовы полезть хоть в ледяную преисподнюю, хоть Великому Змею в пасть, только бы их не сочли трусами.

— Вы кто? — раздался внезапно звучный низкий голос.

Все шестеро обернулись мгновенно — и остолбенели.

Потому что позади них стоял неизвестно откуда появившийся высокий человек в черном с головы до ног, а рядом с ним — громадный волчище, тоже черный, с невиданными изумрудно-зелеными глазами.

Взгляд у волка был человеческим. Почти. А с загорелого обветренного лица человека смотрели сияющие, ледяные глаза. Нелюдские. Совсем.

— Ирайни-Лхор, Дети Волка, — отважился ответить Волк: в горле мгновенно пересохло. Глаз от незнакомца отвести он не мог. Не получалось. Хотя понятно было, что такое откровенное разглядывание незнакомец вполне может воспринять как оскорбление.

Талию светлоглазого стягивал наборный пояс из драгоценного, тонкой работы серебра, плащ его был сколот на правом плече серебряной же застежкой с сияющими, невероятной чистоты и прозрачности адамантами, а иссиня-черные прямые волосы через лоб были перехвачены обручем светлого металла.

А еще — на поясе у него был кинжал с рукоятью из двух переплетенных змей.

А еще — он был красив.

Нечеловечески.

И тут благоговейное молчание нарушил Борг; поскреб в затылке и бухнул:

— Так ты чего же… это… Небесный Волк, значится, что ли?

— Нет, — помедлив немного, ответил незнакомец. — Я — его… спутник.

— Угу, понятно… — прогудел Борг. — А как, к примеру, звать тебя, спутник?

— Гортхауэр, — ответил незнакомец.

— Гортхаар, значит, — повторил Борг. И замолчал.

И тут по спине Волка пополз зябкий холодок: он осознал то, что должен был понять с самого начала.

Незнакомец говорил с ними, не разжимая губ.


За Горами Ночи на севере жили к тому времени семь кланов-иранна: золотоглазые илхэннир, ведущие род свой, говорят, от Иллаинис — богини Ночи в обличье совы; Волки-Лхор — черноволосые, со странными зелеными, приподнятыми к вискам глазами; Рыси, Медведи и Вороны, Ястребы и дети Молнии. И множество мелких родов — Ласки, Олени, Соколы… Враждовали и замирялись, объявляли кровную месть и вводили в семьи женщин других родов — только Вороны неизменно держались особняком, не торопясь привечать чужаков и неохотно допуская их в земли у подножия Гор Солнца, которые считали своими. Сильнейшими из Семи считались дети Иллаинис и ирайни-Лхор. И когда молодые охотники принесли весть о возведенной в горах за одну ночь обители бога — кому, как не вождям, было первым приветствовать его? Однако жене предводителя Сов через пол-луны подходил срок родить, а потому в путь отправился ннар-Хоннар эр'Лхор-йанто…


…Вождь настороженно огляделся по сторонам, потом уселся на пол, скрестив ноги и положив меч на колени:

— Эти чертоги — твои, Ннар-Гортхаар?

— Нет, — фаэрни помолчал немного, вспоминая подходящее слово в языке ирайни-Лхор, не нашел и закончил: — Моего Тано.

— А кто это — твой… тханно?

— Он был одним из тех, кто создал этот мир.

— Значит, тханно — твой бог, а ты — его шаман. Так?

— Нет, могучий Хоннар эр'Лхор. Если позволишь, я объясню тебе…

— …Твои слова — мудрость, Гортхаар; но ты не объяснил. Говоришь — он вместе с богами творил мир. Говоришь — может приказать ветрам, морю и камню. Говоришь — ему служат духи. Говоришь — он не бог. Не могу понять. Его можно видеть?

— Сейчас его здесь нет. Я не знаю, когда он вернется. Может, на рассвете. Может, к концу этой луны. Может, через десять лет.

— Он не знает смерти?

— Мы бессмертны.

— Как наши боги: он могуч, бессмертен — и его нельзя видеть. Наши боги тоже не являются людям. А ты, значит, не шаман, тоже дух, который служит ему?

— У ваших духов есть кровь?

— Нет… — Лицо вождя осталось неподвижным, но в глазах появилось недоумение. Гортхауэр улыбнулся, вытащил кинжал из ножен — вождь положил руку на рукоять меча — и острием провел по руке чуть выше запястья. Из узкой ранки выступила капля крови.

Хоннар подался вперед, сдвинув брови, потом схватил фаэрни за руку — недоверчиво осмотрев ранку, провел по ней пальцем, стерев алую каплю, лизнул палец…

— Не понимаю. У духа не может быть тела человека. Если ты — человек, почему говоришь, что не знаешь смерти? Если дух — почему у тебя кровь? Не понимаю…

Задумался:

— Говорили — на юге за горами живут бессмертные мудрые колдуны с холодным огнем в глазах. Говорили — они не знают смерти. Ты — из них?

— Нет. Я… — Гортхауэр умолк. Он смотрел на что-то за спиной Хоннара, и лицо его менялось, становилось моложе, светлее, и теплели ледяные глаза. Хоннар обернулся стремительно, вскочил…

И медленно преклонил колено, не отрывая глаз от лица вошедшего.

Ннар'йанто, Отец-Небесный Волк…

Ннар'йанто, — выговорил внезапно охрипшим голосом.

Вошедший был не стар по меркам кланов — не больше лет тридцати — тридцати пяти; хотя волосы его и были совершенно седыми — но не как у старика, скорее как у человека, потерявшего то, что было ему дороже жизни и поседевшего в одночасье: Хоннару приходилось видеть такое. А глаза… звездные глаза, древние и юные, невероятно глубокие, колдовские — нет, не было у Волка-вождя слов, чтобы описать это.

— Встань, ннар-Хоннар, — сказал звездноглазый. Голос у — него был под стать глазам — глубокий, чарующий. Хоннар поднялся, глядя завороженно. И тут только понял, как смотрел на звездноглазого Гортхаар.

Потому что так же на него, Хоннара, смотрел его младший сын, Дан.

Чуть позже неведомо как они оказались за столом, и Хоннар уже неторопливо — хоть и голоден, да показывать негоже! — поглощал нежное мясо, приправленное пряными травами, запивая терпким хмельным напитком из каких-то ягод: а после рассказывал Небесному Отцу (хмель, что ли, язык развязал!) про всю свою обширную семью, про то, как живут кланы-иранна, об урожае, об охотничьих угодьях… да мало ли о чем еще может порассказать вождь, ежели за свой народ радеет! Небесный Отец слушал его внимательно, а потом спросил вдруг:

— Скажи мне, ннар-Хоннар, отдашь ли своего сына — того, что подмастерьем у кузнеца, — мне в ученики?

Хоннар едва не поперхнулся здоровым куском ароматного мяса, поняв, что за время застолья так и не вспомнил ни разу, что собеседник-то его — и не человек вовсе…

— В обучение? Богу? — хрипло спросил он.

— Да какой из меня бог… Я пришел помочь людям, — пожал плечами Ннар'йанто. — Но не могу же я быть везде и помогать всем в одиночку! Разве вам не нужны искусные кузнецы и целители, разве вы не хотите знать, как собрать и сохранить богатый урожай, как сделать, чтобы охотники и рыбаки не возвращались с пустыми руками? Да мало ли что может понадобиться людям! Вот я и буду учить.

— Я… мне нужно подумать, — побледнев, выдавил Хоннар. Шутка ли: родной сын, и вдруг — ученик бога, что бы там этот бог про себя ни говорил! На такое дело пойти — чай, не чарку медовухи опрокинуть, понимать надо! Вот ужо Ларана причитать будет — как же! кровиночку родимую! да в дальние края! а ежели провинится в чем — ведь ни могилки не останется, ни косточек белых…

Может, и не останется.

Бог все-таки.

— Подумай, — согласился Ннар'йанто. — А если еще кто надумает у меня поучиться — милости прошу.

— А что возьмешь за науку свою? — осмелился спросить вождь. Ннар'йанто обжег его ледяным взглядом — у бесстрашного Хоннара, который в одиночку, все знали, не раз на лесного хозяина ходил, зябкий холодок пополз по хребтине и возникло почти неодолимое желание забиться куда-нибудь в укромный уголок. Бог все-таки. А ну как прямо сейчас грозовой стрелой испепелит незнамо в чем провинившегося вождя-Волка?

— Мне, — глаза Небесного Отца полыхнули пламенем не хуже грозовых стрел, — не нужны ваши дары. Что нужно будет, чтобы прокормить ваших детей, то и принесете. Остальное я дам им сам. Понял ли ты меня, ннар-Хоннар эр'Лхор?

Еще б тут не понять! — разом ведь либо в прах обратит, либо в жабу бурую, безобразную… одно слово — бог. Хоть и добрый. Хоннар сглотнул тяжело и выговорил:

— Понял, Ннар'йанто… прости, что по неразумию прогневил…

Небесный Отец усмехнулся уголком губ:

— Ну, полно тебе… какое там — прогневил… Расскажи лучше еще об иранна: что-то странное там было о шаманах Ворона…


Через две луны в Горном замке их было уже пятнадцать: двое Бессмертных, Гэлторн и двенадцать учеников из кланов. Бессмертные занялись обустройством жилья для людей и мастерских, и вскоре Гэлторн уже неспешно рассказывал Гарту-Волку о целебных травах и варил остро пахнущие зелья, Тано обучал письму тай-ан задумчивого Лана из сынов Молнии, а в кузне звенели молоты и раздавалось возмущенное: «Тебе тарно что сказал? Сказал — нагревать до вишневого цвета! А ты? Перекалил ведь, мыш безмозглый!» Жизнь, словом, налаживалась понемногу, и даже Тано как-то оттаял, успокоился…


Почему-то Дан-Волчонок вбил себе в голову: непременно нужно войти в Чертог через Врата. Хотя идти сюда было дольше, да и смысла в этом, в общем-то, не было, до Врат он добрался — да так и остался стоять в растерянности, разглядывая огромные створы черного железа: как же открывают-то такую громадину? И как войти?

А Врата медленно бесшумно раскрылись. Дан, поколебавшись, шагнул вперед. И остановился. На него насмешливыми светлыми глазами смотрел воин — Дану показалось, вдвое выше его ростом.

— Ты кто таков? — поинтересовался воин.

— Дан йарннари эр'Лхор-йанто! — единым духом выпалил мальчишка, мучительно пытаясь совладать с дрожью в коленях.

— Ого! Небесный Волчонок, значит. И что ж тебе здесь нужно?

Дан молчал потерянно. Он, конечно, по дороге все придумал — и как говорить будет, и что держаться надо с достоинством — хоть и младший, а сын вождя все-таки… Но все слова разом улетучились куда-то, и стоял он теперь, как деревенский дурачок какой, приоткрыв рот, со страхом и любопытством разглядывая светлоглазого. Мысли в голову лезли совершенно дурацкие: сеструха бы в такого точно влюбилась, она и без того влюбляется каждую луну, а уж в этого…

Воин тихонько фыркнул, потом, не церемонясь особо, взял мальчишку за плечо и подтолкнул вперед:

— Пошли. Похоже, оголодал ты в дороге. Поешь, потом расскажешь, за какой надобностью пришел. Идет?

Дан голодно сглотнул слюну и закивал. Решительно, вести себя достойно не получалось.


Воин сидел напротив; сам не ел ничего — поставил локти на стол, положил подбородок на сцепленные пальцы и смотрел внимательно.

— Ну, так что, Дан йарннари эр'Лхор-йанто, зачем ты здесь, расскажешь?

От сытной еды и тепла Дана разморило, ресницы понемногу начали слипаться.

— Я про сны хотел спросить, — сонно ответил он.

— Про какие еще сны? — озадаченно поинтересовался воин.

— Сны… наяву. Знахарь сказал, чтобы я сюда шел. Сказал — там растолкуют, чего видишь. Илу Ннар'йанто там живет… ему про все ведомо…

— И ты, значит, не побоялся?

Парнишка глянул с подозрением — уж не смеется ли светлоглазый? — но тот смотрел с искренним интересом, и подвоха никакого в его вопросе вроде не было.

— Воин ничего не должен бояться! — ответил внушительно.

— Совсем не боялся? — недоверчиво переспросил светлоглазый.

— Ну… — смутился Дан, — было немного… Ты не думай, я ничего не боюсь! А все-таки — Ннар'йанто…

— Ты как думаешь, он какой?

— Вот те раз! Здесь живешь — и не видел? — поразился мальчишка.

— Видеть-то видел… А все-таки?

— Ну… такой… как Небесный Волк. Я сам слышал! И отец говорил — ннар'Хоннар эр'Лхор, знаешь его? Он первым в Горный Чертог пришел. И брат опять же…

Тут Дан приврал: ни отец, ни тем более брат, третий год учившийся в Горном Замке, ни словом не обмолвились о сходстве Ннар'йанто с волком, пусть даже и небесным. Отец говорил о нем с несколько удивленным почтением, в рассказах брата чувствовалась глубокая затаенная нежность — но Небесный Волк из легенд Дану пока что нравился больше, и расставаться с легендой он не торопился. Внушительнее как-то он был, что ли…

— Это как, — не отставал воин, — совсем волк?

— Не-е… голова только.

— Думаешь, человек с волчьей головой — это красиво?

Дан задумался.

— Не, не очень. Но ведуны говорят, что Небесный Волк такой, а Ннар'йанто вроде как он и есть.

— Кто? Волк?

— Известно, Волк! Небесный Отец, Тот, кто давным-давно создал все. А потом он смешал свою кровь с землей и сотворил людей. Все люди — дети Великого Волка. Ты разве не знаешь?

— Хм… — светлоглазый задумчиво потер лоб. — В ваших легендах есть доля истины. Если, конечно, не принимать их как эс-торн…

Как… чего? — не понял Волчонок.

— Я хотел сказать, что легенды ведь не всегда говорят правду, как она есть. Ты же не думаешь, что людей лепили, как горшки из глины?

По растерянному лицу Дана было видно, что раньше его этот вопрос как-то не занимал.

— Ладно, об этом мы в другой раз поговорим, — сказал, поднимаясь, воин. — А пока что — если не хочешь отдохнуть сначала, пойдем.

— Куда?

— Ты же к Ннар'йанто собирался, разве нет?

Мальчишка замялся:

— Ну… надо же у него спросить, что ли… сказать…

Как видно, прежде он не задумывался всерьез над тем, каково будет встретиться с Небесным Вождем лицом к лицу, а если и задумывался, то больше о том, какие испытания ему придется пройти, чтобы встречи этой добиться.

— А зачем тянуть? Он и так знает, что ты здесь.

— Откуда? — Мальчишка расширил глаза. Спать вдруг расхотелось.

— Аст Ахэ — часть его самого. Он знает обо всех, кто сюда приходит. Ладно, пошли, сперва все-таки поспишь немного, — воин взял мальчишку за руку, потянул за собой — тот вдруг дернулся, словно хотел вырваться, воин обернулся удивленно — и выпустил разом похолодевшую ладошку:

— Что с тобой?

Дан заморгал, шумно вздохнул, приходя в себя, взгляд его обрел осмысленность, но лицо оставалось белым:

— Огонь… Ты родился… в огне, как клинок… Твои годы — глубокий колодец, темный, а на дне… огонь. Не трогай! — тоненько вскрикнул он, когда воин протянул ему руку. — Ты — не… не человек? Это ты — Ннар'йанто?

— Это и есть — твои «сны наяву»?

— Да!

— Сейчас я отведу тебя к одному… человеку. Расскажешь ему все. Он поможет. И еще — скажешь ему так… — воин произнес певучую фразу на незнакомом языке. — Это значит — «сердце мое в ладонях твоих». Повтори.

Дан старательно повторил, растягивая гласные. Светлоглазый вздохнул:

— Не совсем… ну да ладно. Значит, воин ничего не должен бояться?

— Ничего, — подтвердил Дан — без особой, впрочем, уверенности. Он мало что понимал в происходящем — за исключением того, что происходило явно что-то не то.


…Волчонок был худощав и зеленоглаз. И молод — младший сын вождя, на взгляд не больше лет десяти-двенадцати. А через пару лет уже будет считаться воином. Слишком мало они живут, так мало — искры в ветреной ночи…

А Волчонок преклонил колено, поднял руки ладонями вверх и старательно, с явным трудом выговаривая слова чужого языка, произнес фразу, которую твердил про себя всю дорогу.

Однако же!.. Гортхауэр ему подсказал, что ли? После всех этих лет, после всего, что было, — эта просьба? Вала немного растерялся:

— Ала… Кор-эме о анти-эте…

И протянул руки — ладонь-к-ладони, — а в следующее мгновение лицо мальчика смертельно побледнело, зрачки расширились, наливаясь обморочной чернотой, он стиснул руки Валы — начал медленно валиться на бок — Мелькор едва успел подхватить его…


… — Что это было?

— Что, алхор-инни?

— Что это… кто это был… когда? Кто они были?

— Это, — Мелькор отвернулся, — было очень давно. Очень.

— Но кто они? — с болезненной тоской. — За что их?..

Вала поднялся. Прошелся по комнате, не глядя на человека.

— Это было очень давно, — повторил. Повернулся, взглянул пристально:

— Ты — Энно.

— Не понимаю… что это?

— Видишь сны наяву. Странные. Говоришь с человеком — и вдруг понимаешь, что знаешь о нем что-то, чего он не рассказывал никогда. Или знаешь, что происходило — давно, еще до твоего рождения. Так?

— Д-да… И еще — сны… во сне — сны.

— Я знаю. Я входил в них. Давно?

— Не помню… пять зим, семь… — обморочно-тихо. — Не помню. Это болезнь какая-то? Я болен?

— Нет. Ты — Энно. Помнящий.

— Ты мне… даешь имя, Т'анно?

— Имя Пути… может быть. Кстати, это Гортхауэр научил тебя, что сказать?

Глаза мальчишки округлились:

— Так это сам Гортхаар был?!

Вала вздохнул:

— Значит, он. Тогда вот что. Тано — не имя, как ты подумал. Это… как бы тебе объяснить… в вашем языке нет такого слова, а показать тебе я сейчас не решусь. Скажем так: это тот, кто учит, кто дает знания, понимание сути вещей, кто помогает найти путь. Слова, которые ты сказал… сам не знаю, зачем принял. Надо было, конечно, сперва объяснить. Но я не жалею. Ты наделен редким даром.

— Я что, один… такой?

— Нет. Просто в тебе этот дар — как пламя. Память во всем — нужно только научиться смотреть и слушать. Ты слышал о тех, кого вы называете пророками?

— Да. Но они ведь сумасшедшие? Значит, я тоже сойду с ума? — в голосе парнишки зазвучал страх.

— Да, — жестко ответил Вала. И повторил: — Да — если не научишься владеть своим даром. Если эти сны наяву окажутся сильнее тебя и ты не сумеешь проснуться.

— Но я смогу остаться с тобой? Пожалуйста!

— Теперь я сам прошу тебя об этом.

— А это… это — зачем? — спросил Волчонок.

Вала усмехнулся уголком губ, бросив короткий взгляд на свои руки, обтянутые перчатками:

— Видишь ли, я предпочитаю тебя видеть живым… и в здравом уме. Почему-то.

Парнишка непонимающе уставился на него.

— Ты почему тогда так вцепился в мои ладони?

— Я… ну, понимаешь, я и раньше это видел, но никогда — так… так… — он замялся, не зная, как продолжить.

— Именно поэтому, — Вала вздохнул.

Волчонок задумался.

— Ты говорил, что Память во всем?

— Да.

— В деревьях, в земле, в горах?

— Да.

— И… в тебе? — Волчонок нерешительно поднял глаза.

Вала промолчал.


…Учитель появился в кузне по обыкновению бесшумно; молодой Волк что-то увлеченно рассказывал, двое Рысей и Аннэ из клана Молнии сгрудились вокруг. Гортхауэр вычерчивал на листе тонкой бумаги узор витража, делая вид, что полностью поглощен этим занятием и что веселье подмастерьев его нимало не интересует.

— Что произошло? — спросил Вала, подойдя поближе. Волк почтительно поклонился, но в его глазах плясали неуемные искорки смеха:

— Да вождь наш на Большом Совете с шаманом Воронов сцепился. Шаман говорит — мол, неправильный ты бог, а вождь ему — по мне, так лучше один такой неправильный бог, чем десяток правильных. Я, говорит, твоим правильным богам всю жизнь молился, жертвы приносил, а что они мне дали? Горному Богу, говорит, жертвы не нужны, молиться тоже не надо — а вот дочь мою вылечил, сын у него в обучении… гляди, какой нож мне принес! Сам ведь отковал! И еды у нас вдосталь, и чтоб урожай пропал — с тех пор, как неправильный бог тут объявился, не было такого… Поветрие было — кто от него спас? Опять же неправильный бог…

— А что шаман? — наконец откровенно заинтересовался Гортхауэр.

— А шаман — посохом об пол и кричит: пойду к этому богу, при всех в лицо ему скажу, что он не бог никакой, а улхаран, демон-обманщик.

— Придет? — спросил Вала.

— Как же, непременно придет…


Шаман явился через семь дней — путь от земель Воронов был неблизкий, и ему явно пришлось поторопиться. Мальчишка, его сопровождавший, выглядел измотанным до крайности, но держался гордо и независимо: неудивительно — шаманы Воронов, по слухам, наделены были едва ли не большей властью, чем вожди.

Вала встретил его в небольшом зале одной из башен; немногочисленные пока еще молодые ученики пролезли и сюда и теперь напряженно следили за вошедшим, стараясь, однако, взглядом с ним не встречаться.

— Ты — непредсказанный? — Шаман прищурил непривычно темные для северян глаза. — Я смотрел и слушал, но земля не сказала мне — пришел бог. Ты не бог, ты — улхаран: вот я, Раг, Крыло Ворона, говорю это перед всеми!

— Я не бог, — легко согласился Вала. — И что теперь?

Не отрывая взгляда от его лица, шаман извлек из сумы потемневшую деревянную чашу и глиняную флягу, плеснул в чашу какого-то густого, почти черного напитка, выпил залпом и взглянул прямо в глаза Бессмертному:

— Сын Ворона не боится духа-оборотня. И ты, если не боишься, — смотри в глаза.

Северяне затаили дыхание: они-то хорошо знали, что никому не по силам выдержать поединок взглядов с Сыном Ворона. А лицо шамана медленно теряло краски жизни, становясь не белым даже — мертвенным, землистым, и черные, кажется — уже без белков глаза смотрели, смотрели, не мигая, пока внезапно Сын Ворона не рухнул навзничь, крикнув страшно, словно душа в муках вырывалась из тела, не забился в ломающих тело конвульсиях на черных плитах пола. Бессмертный стремительно опустился рядом с ним, сорвал перчатки, обхватил руками его голову — шаман затих, и Вала начал медленно, осторожно массировать ему виски, затылок, грудь, пока тело человека не обмякло, а дыхание, хотя и едва различимое, не стало ровным и спокойным. Из угла рта шамана стекала вязкая струйка темной слюны с кровянистым оттенком.

Бессмертный поднял деревянную чашу, выпил остававшиеся в ней капли зелья.

— Полынь, ахэнэ, къет'Алхоро, красавка, спорынья… анхоран, — проговорил без выражения; и с какой-то ожесточенной горечью: — Дети неразумные… Давно он это пьет?

— Избранников Ворона приучают к напитку духов, едва им минет четырнадцать полных лун. Я пил его уже дважды, — гордо ответил мальчишка, сопровождавший шамана. Вала стремительно обернулся к нему:

— Ты?!

— Избранник Ворона, миновав порог двадцати восьми полных лун, находит тех, кто наделен Даром… Когда Избранник уходит, один из них занимает его место, в свой час становясь Избранником…

— Понятно, — оборвал распевную речь мальчишки Вала. — Тот, кто не умрет и не сойдет с ума, станет говорить с духами. У-хаш-ша! — сказал непонятно — как сплюнул. Внезапно развернулся к нему, впился взглядом в зрачки: — Сколько вы живете? Сколько?! Сорок лет? Тридцать?!

— Избранники платят свою цену за право говорить с духами… — испуганно пролепетал парнишка.

— Сколько?!

— Редко кто… редко кто доживает… до сороковой луны… — парнишка судорожно сглотнул; ясно было, что он готов рухнуть на колени и молить разгневанного бога о пощаде.

— Сорок лун… тридцать семь лет… — Вала стиснул виски, проговорил тихо: — А вы не думали о том, чтобы просто убивать ваших Видящих в колыбели?

— Что случилось, Йанто? — нерешительно спросил Дан-Волчонок.

— Что случилось… — повторил Вала. — Ну, полынь и чернобыльник тут ни при чем — их, должно быть, просто считают колдовскими травами. Что-то вроде — «горек корень знания». Къет'Алхоро усиливает способности Видящего, обостряет все чувства. Спорынья и красавка вызывают видения. Анхоран — яд, не гасящий сознания: не знаю, зачем еще и он, надо думать, чтобы никто, кроме шаманов, не смог выпить ни капли… этого. Вместо того чтобы развивать способности Видящих, они усиливают их этим вот зельем… как вы его называете? — обернулся он к мальчишке.

— Морэнни ррэн'Коррх, — потерянно проскулил парнишка.

— Черная роса с крыльев Ворона… красиво как, верно? — без выражения. — Должно быть, сначала поили просто дурманом с полынью, а уже здесь отыскали пятилистник. Если такое вот запить чашей вина…

— Избранники не пьют хмельного, — пискнул парнишка.

— Хоть до этого додумались, — горько усмехнулся Вала. — Детей у них нет, конечно.

— Избранникам не должно касаться женщин…

— Неудивительно. А что еще делают Избранники?.. Нет, Дан йарннари эр'Лхор-йанто, не спеши уходить — тебе полезно послушать. — Вала снова присел возле шамана, положив руки ему на лоб и на грудь. — Ну, будущий Избранник, говори, что же ты?

— Смотрят в кристаллы темного хрусталя…

Гортхауэр, не сдержавшись, протяжно, совершенно по-мальчишески присвистнул.

— Дым вдыхают…

— Конопли, — услужливо подсказал фаэрни и — угадал.

— Когда надо видеть грядущее — берут силы у камня-Черной звезды…

— Анхорэнно, шерл, — пояснил Вала недоуменно воззрившемуся Гортхауэру; тот беззвучно взвыл, схватился за голову и, кажется, совершенно перестал воспринимать дальнейший разговор. Не вовремя, надо сказать — потому что тут Раг Крыло Ворона решил прийти в себя.

— Я видел, — слова были как мелкий сухой песок, царапающий горло. — Безвременье видел. Мир в твоих руках видел. Тебя видел — в венце из грозовых стрел. Видел звезду, которая есть — ты. Радость видел. Войну, которая была, — и войну, которая будет. Железный венец твой видел. И огонь в твоих руках. Смерть твою видел. Зачем к нам пришел — знаю теперь. Ты не бог, ты — сильнее бога. Прости меня… — закашлялся; беззвучно: — эран.

Вала прикрыл глаза, опустил голову.

— Что он сказал? — прошептал Дан.

— Он сказал… — Гортхауэр обнял мальчика за плечи, его голос дрогнул, — он сказал — отец.


…Раг-шаман из Твердыни ушел, несмотря на все увещевания, однако помощника своего оставил — теперь в учениках у Мелькора было двое Видящих. Легче от этого, однако, не стало.

…А что могут Помнящие?

— Многое. Хранят память — читают память земли, как свиток. Могут исцелить разум человека. Избавить его от кошмаров — войдя в его сны, как это сделал я…

— А Видящие? — подал голос Хъета: Вороненок по-прежнему смотрел на Валу с благоговейным восторгом и робостью.

— Предвидеть то, что будет. Предупреждать несчастья — как, должно быть, у вас не раз было…

— И мы все это сможем? Сможем знать все, что знает земля?

— Многое. — Вала посмотрел на учеников пристально, тяжело. — Знание сжигает. Всего вы просто не успеете узнать. Ты еще не передумал. Дан?

— Нет, Тано!

— Хорошо. Но учиться придется долго. Закалять разум, как клинок меча. Не год, не два. Согласен?

Согласен-то он был согласен — но юность нетерпелива. Хотелось всего. Хотелось слышать землю и живущих на земле. Хотелось видеть так же далеко, как Ворон-шаман. Конечно, он будет умнее, чем Раг Крыло Ворона, — ведь его, Дана, учит сам Ннар'йанто! И потом — ведь у него уже получается, даже Тано сказал…


— Ну и зачем ты это сделал?

— Я… ты же сам говорил… я видеть хотел…

— В следующий раз сперва думай, потом делай. Настой къет'Алхоро — не мед, между прочим. Ты того шамана Воронов видел? Таким же хочешь стать?! — Глаза Учителя горели добела раскаленной сталью. — Снов наяву тебе захотелось, да? Я же говорил, что можешь не проснуться! Говорил или нет?

— Говорил… файэ-мэи, Тано…

— Как-нибудь. И не думай, что я добрее стану, если ты на Ах'энн со мной говорить будешь. Сколько настоя выхлебал, сознавайся?

— Глоточек один всего…

— «Один всего» я тебе десять дней назад давал, на первом испытании. Так что — не один. Да еще из лунной чаши.

— Так все же тогда хорошо прошло, ты сам сказал!.. Ох… — мальчишка скривился. — И ты сказал, что отведешь меня туда… ну, где Память… чтобы я понял.

— И отведу. Лет через десять. Когда научишься управлять видением и не хвататься за что не надо.

— Но мне Гортхауэр разрешил!

— Ты бы еще камешки в короне потрогал!

— А почему нельзя? — в голосе Дана послышалось любопытство. Глаза Валы потемнели.

— Ослеп бы на всю жизнь, вот почему. Проверить хочешь? — очень ровно поинтересовался. У Волчонка мурашки по спине забегали от этого спокойного голоса; он съежился, отводя взгляд, сжался в комочек под одеялом.

— Не бей… — жалобно. — Отец драл… теперь ты будешь?

— Надо бы. — Вала смотрел в сторону. — Рука не поднимается. А жаль.

Дан счел за благо побыстрее уйти от неприятной темы:

— А я смогу видеть то, что впереди? Или так и буду назад оглядываться? Можно видеть то, что будет… ну, завтра?

— Завтра, — суховато ответил Вала, — ты будешь лежать. И послезавтра. А потом пойдешь в лес с Гартом — травы собирать. Заодно и поучишься ходить, как подобает охотнику. Пока что ты способен только все зверье распугать на несколько къони вокруг. Тебя и колченогий заяц, на оба уха глухой, услышит. И удрать успеет.

Парнишка обиженно засопел:

— И неправда! Я в запрошлом годе лиса добыл! Сам!

Вала иронически прищурился:

— Да ну?

— Ну… почти… с братом со старшим… — смутился Дан.

— Именно что — с братом. И обижаться не на что. Ты танец фэа-алтээй видеть хотел? Хотел. Думаешь, они тебя подпустят?

— Не-а… Ну правда, можно видеть?

— Можно. Но тебе дано видеть то, что было, не то, что будет. Ты не пророк, ты — таир'энн'айно. Летописец. Думаешь, этого мало?

— Не…

— А если «не», то будь добр, во-первых, больше не притрагиваться к зельям, а во-вторых, не испытывать свои способности на подобных вещах. В следующий раз выгоню. Если сойдешь с ума, то уж не по моей вине. Я не шучу. Ты понял?

Волчонок шмыгнул носом:

— Понял, Тано. А ты мне ничего не дашь от головы? Болит жутко…

— Секира тебе будет в следующий раз от головы, — мрачно вмешался в разговор Гортхауэр, уже некоторое время стоявший в дверях. — Вообще, Тано, на твоем месте я бы с ним по-другому побеседовал. Драли его в детстве мало, вот что.

— Ну, пока что ты не на моем месте. И с тобой, тъирни, я еще поговорю. Идем. Дадим молодому человеку отдохнуть после тяжких трудов. И поразмыслить.

Волчонок прикрыл глаза, вслушиваясь в удаляющиеся голоса Бессмертных.

— …разве не понял, в каком он состоянии? Зачем вообще ты ему свой кинжал дал?

— Я не разобрался, Тано. А потом поздно было… сам перепугался, знаешь…

— Не разобрался!.. Драли тебя в детстве мало, по твоему же меткому выражению. Ты же помнишь, как это бывает. Хотя бы представляешь себе, что он видел?..


Потом о нем скажут так: «Первым терриннайно, Летописцем кланов стал сын рода Волка, Дан эр'Лхор, нареченный Эханно, умевший читать знаки земли и знаки душ людских. Он и начал Летопись Севера, записанную знаками Ушедших; и с той поры Летописцы кланов продолжали ее из года в год — многие века…»

Но это будет не скоро.

Шли луны и годы, и все больше людей приходило в Твердыню; у первых двенадцати уже были свои ученики, и те, кто жил в Аст Ахэ, привыкли к присутствию бога, как привыкают к горам или лесу, к морю или степи: как горы или степь, он всегда был здесь, с ними. В земли кланов наведывался часто, и распри между вождями начали понемногу утихать: пойди повоюй тут, когда в Твердыне в учениках у Горного Бога ходят и твой сын, и сыновья твоего врага! Со временем для сына вождя обязательным станет обучение в Твердыне; пока еще это не стало законом. Сыновья — а временами и дочери, — наслушавшись рассказов и насмотревшись на дивные вещи, которые уже умели делать их сверстники, ученики бога, рвались в Твердыню; родители робели, опасаясь могущества Горного Божества — богом его считать еще не перестали, и многие верили, что Йанто действительно всесилен…


… - Ты мудр. Многому учил нас, помогал нам… Ннар'йанто, верни к жизни брата! Верю, ты — бог, ты — можешь…

Вала склонился над неподвижным телом. Помедлил мгновение; поднял голову. Глаза — ледяная прозрачная вода горного озера, странный — зыбкий и ускользающий — взгляд.

— Раар иро-Бъорг… — как издалека — голос; кажется, Бессмертный с трудом подбирает слова. — В его эрдэ… в его теле… нет сил жить. И фаз… душа его… нашла уже свой путь. Нельзя дать подобие жизни плотской оболочке, если в ней нет души. Это против законов… человеческих.

— Но Хорат-Ллинхх — ты же спас его! Ты исцелил, вернул, когда сталь уже не туманилась у его губ!

— Его душа не хотела уходить, и кровь не остыла. Я дал ему силу и послал сон… — глаза затуманились дымкой воспоминания. — Долгий сон — как дереву зимой.

— Дерево?.. — Человек посмотрел ошеломленно, потом вскрикнул: — Да, я помню… помню! Я же своими глазами видел — дерево, сухое… мертвое!

Девочка плакала — горько, взахлеб, терла кулачками глаза. Он подошел и присел рядом на траву.

— Что ты, йолли? — осторожно провел рукой по мягким льняным волосам.

— Яблоня, — всхлипнула. — Яблоня умерла… а я ее так… таи. любила…

Он огляделся.

— Эта ?— безошибочно указал на одну из диких яблонь, еще безлистных — только почки начинали проклевываться.

— Да-а… — Девочка перестала плакать, уставилась на Валу с неясной еще надеждой: — Ты можешь ее вылечить, Йанто? Да ?

— Я посмотрю, — он потянул перчатку с руки. — Отвернись. Только… не подглядывай.

— Почему?

— Не надо, — как-то неловко и печально улыбнулся Вала. — Пожалуйста..

Девочка отвернулась послушно. И тогда Вала положил обожженную руку на шершавую, рассеченную глубокой трещиной кору…

…И ты… ты только коснулся, и одно слово… Скажи, может, тебе жертва нужна — я все… чтобы — так же… ты можешь, ты можешь, я верю…

— Зачем — жертва… — отстранение, устало. — Ты смотрел, не видя. В том дереве… в глубине… в сердцевине… была сила жить. Нужно было просто помочь…

— Значит, ты не бог, если не можешь вернуть мертвого, — потерянно и тихо проговорил Раар.

— Значит, не бог.

— И тебя… можно убить? — после недолгого молчания, осторожно, как-то вкрадчиво.

— Того, кого можно ранить, можно и убить.

Лязгнула сталь — Бессмертный уже был на ногах, его пальцы жестко сжимали правое запястье человека.

— В тебе… — выпустил руку Раара; голос спокоен и печален, глаза заволокла осенняя серая дымка. — В тебе говорит боль, Раар. Боль и гнев. Если для тебя бог тот, кто силой может вернуть душу с неведомых путей, то в мире нет богов. И силы такой — нет.

Несколько мгновений человек смотрел в глаза Бессмертному, потом медленно опустил руку.

— Сверши погребальный обряд по обычаям своего народа. После приходи.

В дверях человек остановился и спросил, не оборачиваясь:

— У вас всех — живая кровь?

— Нет.

— Почему — у тебя?

— Я выбрал жить среди людей. Это — цена.

— Я мог… убить тебя.

— Но не убил ведь…

ГОБЕЛЕНЫ: Золотое Древо Арафинве

от Пробуждения Эльфов год 4284-й


…Годы, о годы… Капли крови вечности, вино, пролитое из чаши. А годы бессмертных долги — и как мучительны они здесь, в Смертных Землях. Сколько еще веков пройдет, прежде чем свет Амана вновь омоет прекрасное лицо Артанис Нэрвендэ — да и сбудется ли это? Валар не любят непокорных. А гордость противится покорности. Гордость — или гордыня…

…Дни Валинора были полны благословения. Те, кто узрел свет Земли Аман после веков Великого Странствия, благословенны — но тысячекрат благословенны те, кто родился здесь, в Пресветлой Земле. Избранная дочь избранного рода, соединившая в себе высшую кровь Ванъяр, Нолдор и Тэлери, прекрасная Артанис, блистательная Нэрвендэ — кто превзойдет ее из дочерей Элдар? Разве только Амариэ, любимица Манве, избранная его ученица… но Амариэ из Нерожденных, а они — особое племя среди Элдар. Амариэ — нежная, хрупкая красота, как радужно сверкающая капля росы на кончике травинки. Красота трепетная, трогательная, полная предчувствия мимолетности. Может, потому так нежно, с какой-то болью любит ее Финдарато, старший брат Артанис? А сама Артанис — воплощение торжествующей, ликующе-победной красоты. Ростом, силой и ловкостью не уступит она лучшим воинам в самых трудных состязаниях: дева, вобравшая в себя лучшие из даров, присущих трем племенам Элдар. В возвышенных искусствах сложения песен и танца она не уступит лучшим из Ванъяр; Ауле ставит ее выше многих мастеров Нолдор — разве что Феанаро, Махтан и Нэрданэл превосходят ее. А Тэлери дали ей неуемную кровь странников и жажду познания и поиска. Кто лучше Артанис?..

Как сливается свет Двух Дерев, так и в ней и брате слились все лучшие дары Элдар. Даже волосы ее были точь-в-точь переплетены лучами Лаурэлин и Тэлперион, и превыше всех сокровищ Элдар ценили ее густейшие пышные пряди…

Как давно это было… Феанаро, огненная душа, смотрел на нее своими мрачно пылающими глазами… Это льстило. Но родство было слишком близким, да и приязни никогда не было между детьми Мириэль и Индис. Какое же это было утонченное наслаждение — раз за разом отказывать ему… В знак любви эльфы дарили друг другу пряди своих волос, шелковую нить из вуали, красивые драгоценные безделушки… Феанаро она не осчастливила подобным подарком.

Тогда был великий день, но никто еще не ведал об этом, даже сам Феанаро. Он пришел к ней с безумным взглядом, — казалось, внутренний огонь сжигал его, — и упал на колени перед ней:

— Госпожа… прекраснейшая… я умоляю, снизойди хоть теперь! Я прошу так немного… только прядь! Только эти лучи света… О, если бы ты знала, что они значат для меня, эти сияющие, волшебные волосы…

Он говорил, глядя на нее с такой сумасшедшей жадностью, что она чуть ли не испугалась и, спрятав свое замешательство под маской застывшей надменности, молча выслушала его. А потом все так же молча, отстранение улыбаясь, показала рукой на дверь. Феанаро вскочил, стиснув зубы.

— Ты… ты еще пожалеешь! — крикнул он; ей даже показалось, что пламя плеснуло из его рта…

Кто же знал, что так обернется ?И не ее ли отказ стал источником многих бед, постигших Элдар ?Нет, нет ей пути в Валмар… Чем искупить, как искупить?.. А годы долги, годы тяжелы…


…Чистое золото волос, звездно-светлые лучистые глаза: старший в роду Золотого Древа Арафинве. Братья и сестра зовут его материнским именем — Инголдо: воистину благородством души, щедростью сердца он превосходит прочих Нолдор. Для прочих он — Финдарато. Только одна произносит это имя на Высоком Наречии — Артафиндэ: Амариэ Мирэанна, единственная любовь его сердца, далекая и светлая, как никогда не виданные им звезды над Смертными Землями.

— Расскажи мне об Эндорэ…

— Тебя не осудят ли за то, что ты слушаешь меня? — глуховато спрашивает Отступник. Финдарато смеется:

— Разве узнавать новое — это зло? И разве я — неразумное дитя, что за мною нужен присмотр? Расскажи.

…Отступник говорит долго, и завороженно слушает его старший сын Арафинве. Он не признается себе в этом, но образы Смертных Земель, которые рисует ему Отступник, уже давно заворожили его, и так хочется увидеть воочию все то, о чем говорит Черный Вала… Но есть еще вопрос, который до поры Финдарато не решается задать:

— Я знаю, что ты привнес в мир Искажение, что ты привел в него Смерть. Зачем?

Сведены в раздумье черные брови, похожие на крылья ласточки, колдовскими звездами мерцают глаза из-под длинных ресниц…

— Не искажение, Финдарато Арафинвион: изменение. Когда ты гранишь драгоценный камень, ты изменяешь его, но он от этого становится только прекраснее: разве это зло? Когда в песне ты находишь новые сочетания слов, ты изменяешь те, что существовали до тебя: разве это зло? Когда ты плавишь и чеканишь металл, оживляя его изображениями цветов и птиц, ты изменяешь его: разве это зло? И, если бы ты был властен над плотью мира и изменял бы ее, делая мир прекраснее, скажи — было бы это злом?

— Но что прекрасного в смерти? Мириэль Сэриндэ ушла навсегда из мира живущих, и Феанаро был лишен соприкосновения с ее душой: разве это благо? И назовешь ли ты благом ту боль, которую причинил уход Мириэль ее супругу Финве?

Несколько мгновений Отступник смотрит на Финдарато, глаза его заволакивает агатовый осенний туман.

— Жизнь не состоит из одних лишь обретений, Инголдо, — мягко и печально говорит он. — Не тебе сомневаться в этом. Но — нет, эту потерю я не назову благом. Здесь, в земле, не знающей смерти, такого не могло случиться. Боюсь, смерть Мириэль, как и рождение Феанаро, — часть Замысла, пока еще скрытого даже от нас. И все же нет ничего в мире, что не заключало бы в себе своей противоположности: если бы не эта утрата, разве мы говорили бы сейчас с тобой, Арафинвион?

— Это горькая мудрость, Мелькор, — золотоволосый опускает голову.

— Это двойственность мира, — отвечает Отступник. — Потери и обретения, радость и печаль… Как Жизнь несет в себе зародыш угасания, так Смерть таит в себе зерна Жизни; все имеет свое начало и свое завершение: но завершение пути не есть ли начало пути нового? Смотри сам…

И Отступник снова начинает рассказ, сплетая видения того, что никогда не увидеть живущим в Валиноре. Новый, неведомый мир открывается сыну Арафинве, и, уходя в него, дыша им, становясь им, он не может понять уже, кто идет сейчас среди горьких трав — по червонно-золотому ковру палой листвы — среди сияющих алмазной изморозью деревьев. Отступник? Он сам?..


…Тяжелая пелена снегопада закрывала поле, сжимала мир в белый кокон, и только у ног выбивались сухие былинки мертвых трав.

Он шагнул под арку ветвей — и мир превратился в зачарованный замок, где ветви деревьев, серебрящиеся ледяной корой, смыкались сводами, где выточенные изо льда шпили высоких елей казались узкими башенками, а замерзший ручей становился коридором через бесконечные анфилады ледяных залов, сотворенных холодом и деревьями: жизнью и смертным сном.

Он шел по лесу и вдыхал морозный воздух, ловил ртом снежинки, каждая из которых была величиной с маленький сугроб; он грезил наяву, он был сном этого леса, который ждал слова пробуждения и видел сны прекраснее яви. Он спал и бодрствовал; он жил — но кровь его замерзла в жилах: он жил спящим лесом. Он шел — но оставался на месте, и солнце, навеки застывшее где-то там, далеко, над самым краем бесконечного леса, серебрило и одновременно наливало чуть розоватым цветом ветви, выточенные из снежного обсидиана.

Хрустальный звон замерзших капель, неясные блики в осколках озерца, мягкий мех заснеженной хвои — все это звало раствориться во сне навеки, застыть в ледяном покое.

Он вздохнул — и ветви отозвались легким шорохом; он поднял глаза — и лучи заиграли на кристаллах снега; он улыбнулся — и увидел конец сказки и рождение жизни…

…увидел изумрудное свечение юной листвы, оттененное густой зеленью старой хвои. Жемчужные капли, оставленные ласковым дождем, дробили лучи света: казалось, камни начинали цвести. Во всем, что двигалось и не двигалось, чувствовалась неуемная радость пробуждения. Он спустился вниз по склону вместе с хохочущим родником, прошел мимо маленького, тихого озера, хранящего в себе холодный покой времени ледяных снов, вдохнул запах пробудившихся трав и цветов. Вот мелькнули снежинками ландыши, чуть наметились на ветках точки, где вспыхнут сочные карбункулы ягод кизила; паучьи лапы корней цеплялись за камни, уходили в землю, питая силой жизни распускающиеся, рвущиеся вверх, к небу, стрелы, словно выточенные из мягко светящегося хризопраза. И все вокруг наполнял звенящий хрусталь поющих струй воды, отовсюду звучали мелодии зарождавшейся песни жизни — и он сплетал воедино все ноты, объединял их в одну Песнь, наливавшуюся силой с каждым его шагом.

И мелодия обрела тяжелую, грозную мощь, восстала глянцевыми стенами, поднимающимися из иссиня-черной глубины, увенчанными белоснежными шапками пены: он шагнул на берег моря — моря, еще не оставившего зимнюю свою дикость, моря, певшего гимн непокорности и свободы. Густой, соленый ветер наполнил его грудь. Запах водорослей, соленые брызги, слезами стекающие по щекам, — вечное море, хранящее память былого и знание того, что будет, даровало ему истинную соль понимания, горькое счастье ведать.

И Солнце оторвалось от темных вод, поднялось вверх, в небо, даря всему вокруг свет и жизнь; и жизнь эта была — его жизнью, свет этот был — его кровью, лучился в его жилах. Он проснулся вместе с миром, а мир пел его пробуждение…

…солнце встало из моря, и наступило лето. Он шел по земле — изорванной оврагами, выжженной солнцем; а каменный скелет разрывал кожу Земли, прорывался наружу, и пыль скрипела на зубах, соленый пот стекал по лицу… Даже небо вылиняло, потеряло свою голубизну, выцвело под лучами огненного светила, надменно смотревшего вниз со своего сердоликового трона.

Время застыло в жарком мареве, а мир вокруг тек расплавленным металлом. Кровь стала густой и вязкой, тело плавилось вместе с камнями, рассыпалось пеплом по костям Земли. Ничто не смело жить под этим беспощадным светом.

А потом была ночь, и запах ночных трав, пение сверчков и кузнечиков — пробудившаяся в милосердном сумраке жизнь. И темное, бездонное озеро неба, вытканное прихотливым узором звезд — живых звезд, дышащих, шепчущих, поющих свою песню на границе звенящей тишины.

Он танцевал в хороводе звезд, подхваченный ночным ветром, плыл между небом и землей, и цветы ночи внизу не уступали светом своим жемчужинам неба в высоте. Королева-Ночь рассказывала свою вечную сказку, ожидая того мгновения, когда клинки лучей вновь разорвут ее мороки, выжигая жизнь, закаляя мир и того, кто жил этим миром в своем беспощадном пламени…

…и разлило солнце по небу золото и рубин, рассыпало их по земле. Ветер коснулся прощальной лаской напоенных заходящим солнцем листьев, и они закружились, играя, в недолговечном своем танце, одевая мир праздничным саваном. А небо оделось в изумруд и сапфир, рассыпало алмазы звезд, заострило темно-зеленые турмалины елей, и молочный туман лег на темный хрусталь озера.

Чаша с терпким вином коснулась его губ — безумие прощального танца, звон бубенцов, аромат полыни и вересковый цвет: скол времени.

И заскользили по зеркалу озера духи леса — пьяная ночным ветром звезда сорвалась вниз и вспыхнула костром на берегу, запели свирель и колокольцы, на грани теней закружилась в чарующем танце лунная ведьма: ветви деревьев сплели кружева, вторя ее колдовству, туман одел ее подвенечным покрывалом, аромат ночных трав укрыл озеро и костер, охраняя и оберегая. И, пробудившись, плыл в агатовом небе дракон, играя звездами и ветром — чаруя, зовя раствориться в опаловом потоке лучей…

Смеялась и плакала песня, плясала ночь; ночь укрывала землю, смывая печаль и усталость, даруя отдых и сны. Мир засыпал под колыбельную луны, улыбаясь в дреме, — засыпал, чтобы услышать новую сказку, чтобы проснуться к новой жизни…

…и в предутренних аметистовых сумерках ты шел по туману — ты засыпал вместе с лесом, и сорвавшийся с ветки последний лист падал всю твою оставшуюся жизнь. А ели взметнулись вверх призрачными башнями, и туман обнял тебя, все стало близким и далеким, а впереди чернела гладь обсидианового озера.

Память о жизни твоей и не твоей, о том, что было и чего не было, — все это звучало вокруг тебя, текло через тебя: черные стволы, шелест умирающей травы, мягкое одеяло хвои и ледяные искры звезд… Замер ручей в ожидании холода, застыли ветви, превратив песню в шепот, окаменело озеро. Мертвый лес, черный лес, спящий лес… Упали первые снежинки, запоздалыми каплями росы потекли по твоим щекам. Ледяная смерть даровала тебе свои слезы взамен тех, которых никогда не было у тебя…


…Золотоволосый смотрит и слушает, он пьет слова Отступника как горько-пряный яд, как густое терпкое вино, — вишня? терн?.. — как золото-пьяный мед иного бытия. И когда истаивает видение, может только выговорить пересохшими губами:

— Я хочу видеть все это. Хочу посмотреть своими глазами.

— Навряд ли тебе позволят: здесь вы под рукой Валар, и они не спешат освобождать вас от этой опеки.

Финрод смеется:

— В треснувшей форме отлито! Разве познание и постижение — зло? А если это благо, то как Великие могут воспретить подобное? Олве — мой родич, он не откажет мне в корабле…

— Но там, вне Земли Благословенной, Финдарато, — там мир меняется, там Время идет: Время властно над всем, что есть живого в мире; властно будет оно и над вами. Здесь твои фэа и роа поддерживают друг друга, здесь они в единении покоя, здесь их хранит кокон неизменной Вечности: там фэа будет медленно сжигать роа, пока от тела твоего не останется лишь любящее воспоминание обитавшего в нем духа. И ты, зная это, согласен променять омут Вечности на реку Времени?

Вместо ответа Финрод спрашивает:

— А ты сам, ты тоже вошел в эту реку?

— Да, — отвечает Отступник.

— Почему?

— Ты видел.

— Так зачем же ты спрашиваешь меня? — улыбается Финрод. — Ты ведь сам говорил: уставших ждет Чертог Перерождения и обновленная жизнь…

Неожиданная мысль стирает улыбку с лица сына Арафинве, заставляет его снова сдвинуть брови в неясной тревоге:

— А ты? Тебя тоже ждет Перерождение?

Глаза Отступника тонут в темных полукружьях, Ночь заполняет их — Ночь Смертных Земель, которых Финдарато Арафинвион не видел еще никогда:

— Моя судьба неведома мне. Иногда мне кажется, что я разделю путь Младших Детей… Но одно я знаю наверное: Чертог Перерождения — не для меня. Исцеление в Земле Аман идет об руку с Забвением, Финдарато, — и я не хочу такого Исцеления…


…Серебряные кольца, тончайший филигранный узор — как кружево инея на ветвях:

— Возлюбленная, нареченная моя — сердце мое не знает покоя, сердце зовет меня в Смертные Земли… ты — пойдешь ли со мной?

Озера, скованные льдом, — глаза твои, Амариэ…

— Вы, Нолдор, словно бы лишены цельности: чего вы ищете? Что гонит вас туда, где царит мрак, где вас подстерегает опасность? Нет, Артафинде, я не разделю этот путь с тобой. Если хочешь, чтобы серебро обещания стало золотом союза, ты не покинешь меня. Выбирай между мной и Сирыми Землями; выбирай, что тебе дороже, Артафинде!..

…Но непокой уже поселился в его сердце, и зов Эндорэ все неотступнее звучал в его душе; и в роковой час не клятва крови вела его — он сделал выбор, и Валар более не властны были удержать его, ибо нет ничего в мире, что не заключало бы в себе своей противоположности: смерть Финве распахнула перед его потомками золоченую клетку Валинора… Среди мрака, укрывшего Землю Благословенную, стоял золотоволосый сын Арафинве перед своей возлюбленной. Он не говорил ничего — все было ясно без слов.

Я ухожу, Амариэ мэльда. Мой выбор сделан. Идем со мной — я покажу тебе новый мир, мир, которого ты не знаешь, мир, в котором мы сложим свою Песнь… Идем со мной — рука об руку, до конца Пути. Идем со мной…

Мне запретно следовать за тобой, Артафинде. Я не покину Благословенную Землю. Я не нарушу воли Короля Уходи, если таково твое желание; я же у ног Великих буду молить о снисхождении и милости к отступникам. Прощай.

А в глазах ее, похожих на ледяные голубоватые звезды, читал Финдарато Арафинвион: Ты выбрал, Артафинде,и мы никогда не будем вместе.

Никогда.


Темное золото — словно медь и железо Нолдор сплавили со светлым золотом Ванъяр: Ангарато Ангамайтэ, властитель кузни, песнь молота. Он стал одним из первых, кому по душе пришлось ковать клинки — власть над металлом, пляска светлой стали заворожили его. Он был — твердость и верность, он был — опора и честь. И, когда старший брат избрал путь в Смертные Земли, без колебаний последовал за ним: так верный вассал пошел бы за своим сюзереном.

…и едва ли не больше, чем самого Финдарато, потрясла его чудовищная резня, учиненная в Алквалондэ сынами Феанаро. Он увидел, как танец светлой стали обернулся смертью, кровью и черным пеплом на мерцающих белых камнях Гавани; он видел нестерпимую боль, плескавшуюся в звездных глазах Олве…

И тогда Ангарато принял свою клятву. Он шел в Эндорэ для того, чтобы остановить стальной танец Смерти — тот танец, которому прежде отдавался с таким упоением. Он шел для того, чтобы остановить пророчество, чтобы никогда не стали истиной слова изреченной Судьбы: и брат предаст брата, и страх предательства будет вечно преследовать вас…


Червонное золото, Ярое Пламя, непокой огненной души: Айканаро Амбарато, ведомый Судьбой… Здесь он не находил своего предначертания — здесь, в вечности покоя. Юный, стремительный, подобный узкому острому клинку — ни на миг сомнения не посетили его, когда старший брат сказал им: Я ухожу в Смертные Земли — кто из вас последует за мной?

Не усомнился, потому что знал: там, в Покинутых Землях, он встретит наконец свою Судьбу.

…И было — мерцающее зеркало Тарн Аэлуин, юный свежий запах высоких трав, и солнечная горечь сосновой смолы на языке — и Она, дева в венке из белых цветов Ночи на темных волосах, его колдунья, его Песнь, его любовь в венце из печальных звезд Эндорэ… Из Ее ладоней пил он родниковую воду, как пьют новобрачные вино на свадьбе, и сплетались их руки, как те пути, которым никогда не слиться воедино, и ветер переплетал их волосы — червонное золото закатного солнца и черный шелк ночи…

Ничего не было больше — только глоток родниковой воды и соприкосновение рук в горькой и сладостной муке встречи-расставания.

Но это было — потом.

А сейчас Айканаро Ярое Пламя делал первый шаг навстречу своей непредреченной Судьбе…

ГОБЕЛЕНЫ: Исход Нолдор

от Пробуждения Эльфов годы 4272 — 4283-й


Розовый нежный жемчуг перекатывается, мерцая, в перламутровой чаше. Тэлери любят жемчуг. Их юноши и девушки часто далеко-далеко заплывают в Море, поднимая со дна дивной красы раковины, и диковинные рыбы со светящимися плавниками играют с пловцами. Почти все Тэлери носят украшения из жемчуга, кораллов и раковин; и сам дворец Олве Кириарана в Алквалондэ похож на огромную хрупкую белую раковину. Здесь вечные ласковые сумерки, и дворец тихо мерцает на берегу. Набегают и отступают волны — это они поют? или это голоса Детей Моря, Тэлери? Даже тот, кто слышал Ванъяр, все же не может не поддаться странному тревожащему очарованию этих мелодий. Песни Ванъяр — для пиров, для празднеств, для состязаний, где сплетают слова со звоном струн; песни Тэлери — для размышлений, ласковой печали и манящей мечты…

Нэрвендэ Артанис задумчиво покачала головой:

— Какие песни… Почему, государь, так редко твои подданные бывают на пирах в Валмаре?

— Мы не очень любим громкое и яркое. И не слишком довольны покоем.

— Нолдор тоже.

— Нет. Вы ищете другого: не находить, но подчинять и переделывать. Впрочем, не мне судить. Я не нолдо. Прости, если я не так понимаю твой народ.

— Я сама уже не понимаю… Но ведь и я не совсем нолдэ. Могу ли я называть тебя отцом, отец матери моей?

— Конечно, дитя мое. Но что тревожит тебя? Что случилось в Валмаре? Или новая беда постигла Тирион? Я слышал уже об изгнании брата твоего отца. Печалюсь о горе Финве, но Феанаро достоин наказания.

— Отец мой, непокой поселился в душах Нолдор. Может, это воистину слова Мелькора подняли муть со дна наших сердец… но, как это ни ужасно, мне сдается, что во многом он прав! Или иногда истина и ложь идут по одной тропе? Может ли это быть? И как тогда отличить одно от другого? Теперь мое сердце — как пойманная птица. Мне стало тяжело здесь. Что я могу? Все говорят — ты первая из дев Элдар, ты сильнее всех, умнее всех, прекраснее всех… Зачем мне это, если я ничего не могу? Ничего не могу изменить здесь так, как хотелось бы мне… Это, наверно, греховно, ведь нам говорили, что так начался путь Мелькора. Неужели мы в сердцах наших склоняемся к Тьме? Я боюсь себя, я не понимаю себя… Я хочу творить — творить в мире, покинутом нами. Что-то гонит меня туда.

— Но, может, так и должно быть? Не будет дурного, если ты откроешь свои думы Великим. Кому, как не им, знать о нас то, чего мы сами не знаем? Если это болезнь, то в Валиноре ты найдешь исцеление от любой горести…

— Нет, отец мой. Мириэль не вернулась.

Олве тяжело вздохнул.

— Не печалься. Ступай, откройся Великим. Не грусти, дитя мое.

Он поднял кувшин, сделанный из раковины, налил в чаши прозрачного зеленовато-золотого вина — жемчужины закружились на дне:

— Это вино благословила Йаванна. Оно развеселит тебя. Не должно печалиться тем, кто высок духом! Дочь дочери моей, не печалься! Знай — если желания сердца твоего будут угодны Великим и если путь твой поведет тебя в Забытые 3емли — не заботься о корабле. Он уже ждет тебя. Смотри!

Олве поднялся и шагнул к витражному окну, толкнул створку — и она бесшумно открылась наружу. Зеленовато-золотые, как вино, волны тихо покачивали серебристо-белые корабли. Один из них, показалось дочери Арафинве, только что вернулся из плаванья — его сонные паруса слабо вздувались и вновь опадали, словно спокойно дышали. Серебристо-пепельные волосы Олве тихо шевелил ветер, широкие рукава его белого одеяния напоминали крылья чайки.

— Вот тот, — указал король. — Это мой корабль. Я дарю его тебе, дочь дочери моей!


…Что было потом? Элдар не умеют забывать, нет им такого милосердного дара. Иногда невольно позавидуешь Смертным — им дано забвение. Или это возмещение за смерть? Одни Великие ведают…

…И медленно угас Свет, и звезды, как тысячи кровоточащих ран, испещрили небо. Угас Свет, и встал ужас в сердцах. Ночь бесконечная пала на Валинор, ночь, полная дымного чада факелов, ярости и боли.

Что было? Застывшие, широко открытые глаза Финве, похожие на серое стекло… В первый раз Нэрвендэ Артанис видела смерть. Это было неестественно. Это было страшно — так страшно, что она не могла отвести глаз от навсегда застывшего лица. Не в силах осознать этот ужас, Артанис только удивлялась охватившему ее цепенящему мертвенному спокойствию. Горели факелы, и свет их красил все вокруг в цвета крови и раскаленной стали. Ей казалось, что Феанаро сейчас так же опалит каждого своим прикосновением… И была — окровавленная рубаха Финве в руках полубезумного от горя и ярости Феанаро, и он швырнул ее в лицо посланнику Валар, обвиняя их в этом убийстве, ибо они — родня Моринготто. Тогда впервые прозвучало это имя — Моринготто. Моргот. И сын убитого требовал у родичей убийцы виру за отца. На него было страшно смотреть — и невозможно не смотреть, страшно было слушать его — и невозможно не слушать. Как болью пронзает укус огня, так сам огонь рассеивает тьму — опасен и прекрасен; так речь и вид Феанаро заставляли подчиняться ему — без принуждения, с яростным жестоким восторгом. Артанис назвал ее отец, но сейчас она была воистину Нэрвендэ. И была клятва — та самая роковая клятва в чаду и огне факелов, в хищно-алом блеске обнаженных клинков… И — едва ли не страшнее ярости Феанаро — слезы Нолофинве, алые, как кровь, в отблесках огня. Он не клялся — но меч, взлетевший к небу, был его клятвой — клятвой мстить за отца. Это было понятно всем и без слов.

Именно тогда она поняла, что все изменилось. Теперь она должна была уйти, хотя также не давала клятвы. Ее вела не месть: жажда изменить этот мир так, чтобы не видеть с мучительной неотступностью застывшие глаза Финве, чтобы, вернувшись, сложить к ногам Валар мир, избавленный от боли, горя и злобы… Кто знал, что самое страшное зло свершится в Валиноре, что злом будут сами Нолдор, что это зло они понесут в Сирые Земли… Кто знал…

Она первая принесла Тэлери вести о случившемся. Олве нервно вышагивал по залу:

— Теперь тебе нельзя плыть.

— Нет, отец мой! Именно теперь. На мне нет греха. Должен же быть хоть кто-то, кто сможет образумить их! Я их крови. Мне поверят. Ведь, если не это, они прибудут туда в великом гневе и ярости и сгинут все!

— Но…

Олве не успел ответить. В зал вошел эльф в серебристо-белом дворцовом одеянии и сказал, что Феанаро требует встречи…

Она помнила эту битву, короткую и страшную. Тогда Нэрвендэ воистину стала равной мужам, и кровь ее родичей до локтя обагрила ее руки. Это было страшно и красиво — убивать, и ужас в ее сердце боролся с восторгом. Помнила, как застыло все на миг, когда вдруг — глаза в глаза — она встретилась с Феанаро. Потом судьба развела их.

— Не стой на моем пути, женщина, — прорычал он.

— Я всегда буду на твоем пути! — тем же тоном ответила она. Сзади кто-то крикнул, Феанаро обернулся, и Нэрвендэ шагнула в сторону — на помощь Олве. А ведь ударь она тогда — все изменилось бы…

Олве был ранен, и она на себе волокла его к кораблям. Нолдор уже облепили палубы, как муравьи, и лишь корабль самого Олве еще защищали. Резня была сзади, бой был впереди, оставался лишь один путь — пробиться на корабль. С десятком-другим Тэлери они проложили себе дорогу. Корабль отошел от берега, и оттуда они с бессильной яростью наблюдали за резней и за гибелью оставшихся кораблей, ненужных Нолдор.

— Иди за ними! — сквозь зубы прорыдал Олве. — Иди! Теперь я прошу тебя об этом. Покарай их ты, если Валар это допустили! Отомсти за нас, дочь моей дочери!

Нэрвендэ молча стиснула руку Олве.

…В опустившейся на Валинор ночи, рассекаемой пламенем пожара, на берегу увидели Нолдор высокую мрачную фигуру Владыки Судеб. И голос, страшный своим спокойствием, изрек их судьбу:

— Отныне изгнаны вы из Валинора, и нет вам пути назад. Гнев Валар падет на род Феанаро, проливший кровь сородичей своих, и на тех, кто последует за ним. Клятва ваша будет вести вас и обратится против вас; сокровищами, о которых клялись вы, вам не владеть никогда. Все начинания ваши обратятся во зло; и брат предаст брата, и страх предательства будет вечно преследовать вас.

Вы, пролившие кровь собратьев ваших, заплатите кровью за кровь, и за пределами земли Аман будете блуждать в тени Смерти. Эру предрек вам бессмертие в Эа, и немощь телесная не может коснуться вас, но вы можете быть убиты — клинком, пыткой и горем; и будет так. И ваши бездомные души придут в Чертоги Мандос и будут блуждать там, лишенные плоти; и не будет милосердия вам, хотя бы и все, кого убили вы, просили за вас. Тем же, что останутся в Средиземье, жизнь станет в тягость, и будут они подобны бессильным теням пред лицем тех, кто идет следом за ними. Таково слово Валар. Такова ваша судьба, и вам не избегнуть ее, ибо она — в вас самих.

— Я все равно уйду туда, — шептала Нэрвендэ. — Я поняла. Я — кара Валар. Я — меч в их руках…

В бесконечной ночи ушел от берегов Аман среброкрылый корабль; и раньше воинства Нолдор принесли волны дочь Арафинве к берегам Смертных Земель, во владения Кирдана.

Как описать это одинокое странствие во мгле? Она одна была на борту — она и ее думы, ее страх, звавший назад, к ногам Валар, в уютную спокойную безопасность. И ее жажда познания и странствий, сильнее которой нет ничего в мире. Как хорошо она понимала своего брата, Финдарато… Где он сейчас? Нолофинве, если не отступится, вынужден будет идти через льды — другого пути нет, ведь кораблей уже не осталось. И вряд ли Тэлери будут помогать родне убийц, да еще и против воли Валар. Одинокие, покинутые всеми… Что осталось у них, кроме отваги и чести? Она хорошо знала — они не захотят потерять последнее… Значит, невиновным — самая тяжкая дорога…

Сквозь туманы и мрак, сквозь безвременье несся корабль, и ветер Эндорэ бросал ей в лицо пригоршни соленой влаги, ветер нес незнакомые, мучительно манящие запахи неведомой земли… И — звезды! Как их было много, как ярко горели они здесь! И казалось Артанис — сама Элентари освещает ей дорогу. Воистину судьба сопутствовала дочери Арафинве, и довелось ей стать вестницей — но вестницей скорби: как Олве узнал от нее о раздоре в Доме Финве, так Элве поведала она о Сильмариллах, о смерти Финве и Исходе Нолдор — но ни о клятве Феанаро, ни об Алквалондэ рассказать так и не смогла. Это сделал ее брат, Ангарато Ангамайтэ…


Как забыть путь из Эглареста в Менегрот — на белых конях, среди звонкого света звезд? Каким огромным был мир, открывшийся дочери Валинора!.. Щемило сердце от мимолетности, невозвратимости этой недолговечной красоты, и светлая печаль осеняла своими крылами дочь Валинора…

И был пир в Менегроте. Она слышала пение Ванъяр — но с чем сравнить песни Даэрона? Или резковатую красоту рун Синдар? В очах детей Валинора — вечный свет Дерев; в глазах Синдар — бездонное звездное небо Смертных Земель…

Весел и радостен был пир в честь гостьи из Благословенной Земли — а Нэрвен Артанис все медлила, страшась минуты, когда нужно будет поведать все… Снова запела флейта Даэрона, и голос, вознесшийся серебряной птицей под своды зала, подобные звездному небу, заставил ее вздрогнуть и обернуться.

Нэрвен замерла. Никогда не доводилось ей видеть такой красоты — красоты, в которой сплелось сияние Бессмертного Амана и прозрачной печали Эндорэ. Лютиэнь, дочь Тингола, пела в ее честь — и было в этой песне предчувствие несбывшегося — несбыточного, невозможного…

Тогда она и увидела его. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив на груди руки, и смотрел на нее — молодой синда, ни статью, ни ростом не уступавший Тинголу. Стройный, гибкий, легкий в кости, он похож был на юное дерево; бледно-золотые, как лучи весенней луны, волосы его рассыпались по плечам — светлая волна скрыла лицо, когда синда склонил голову, приветствуя дочь Валинора, он нетерпеливым резковатым жестом отбросил назад непокорные пряди и прямо взглянул на Нэрвен.

И с этого мига она не видела больше ничего, кроме глаз этих — темно-серых, мерцающих, как звезды в вечернем тумане.

— Келеборн, мой внучатый племянник… — донесся до нее голос Элве.

…Серебряное Древо, неувядающий Тэлперион, Нинквелотэ в короне белых цветов…

Келеборн шагнул вперед; их руки соприкоснулись:

— Галадриэль, — одними губами, — венчанная сиянием…

АСТ АХЭ: Тростник на ветру

от Пробуждения Эльфов годы 4269-й, октябрь — 4283-й, февраль


…Я ухожу. Если это твой выбор — я буду ждать тебя, Суула.

Он не знал, что делать. Не было ему места больше нигде — ни в Обители Мандос, ни в Садах Лориэн. Ни в самом Валиноре. Не сразу он решился шагнуть в неизвестное.

А решившись, распахнул крылья.


Незнакомое, удивительное, непривычное чувство: полет. Серебряный ветер в лицо — ветер, несущий ледяные соленые брызги моря. Потом — сухой горький запах незнакомых трав. Чужой земли.

Она неласково встретила его, эта земля. Скомкала, смяла крылья, бросила вниз, в кипящий снежной пеной прибой, на острые клыки скал. Он закрыл глаза…

Чьи-то руки подхватили его, огромные крыла рассекли воздух, и — мгновенья, показалось, не прошло — майя ощутил, что лежит в жесткой высокой траве.

Иди, нерожденный, - почудилось, проговорил знакомый голос. Иди сам по этой земле. Ты будешь узнавать ее, а она — тебя. Иди. Я жду тебя. Иди…


…он шел.

По прибрежному песку среди сухих стеблей поседевших от соли трав; по серебряному и бархатно-зеленому мху среди медных колонн сосен; под высоким сводом неба, то прозрачно-светлого, то затянутого низкими серыми тучами, то глядящего на него бессчетными ясными глазами звезд; под дождем, под водопадом золотых солнечных лучей, встречая грудью горький непокойный ветер незнакомой земли -

Он шел.

У обрывистого берега реки он видел стремительных ласточек, которых задержала на севере теплая осень; возню тоненько тявкающих золото-рыжих лисят в высокой шелковистой траве; тонконогих пугливых ланей и гордых королевских оленей, чья шкура отливала огнем заката; притаившись в кустах, беззвучно смеялся, глядя на забавный полосатый выводок диких поросят (с их клыкастыми угрюмыми родителями он предпочел не заводить близкого знакомства); видел однажды даже лося в тяжкой короне рогов — глаза у лося были большие, бархатно-темные, почти по-человечески грустные…

Земля щедро одаривала его поздними ягодами — тело майя не требовало пищи, но густо-багряная клюква, горьковато-кислые коралловые грозди рябины и розово-алые брусничины казались удивительно приятными на вкус. Грибов в эту осень тоже было во множестве, однако майя такую диковину видел впервые и, хотя подозревал их в съедобности, попробовать все же не решался — только любовался иногда солнечными россыпями лисичек на зелено-серебряных мшаниках, разноцветными шляпками сыроежек, розовыми, с кольчатым рисунком и короткой мягкой бахромой рыжиками да бархатистыми крепенькими подосиновиками и белыми. Нахальные ярко-алые и оранжевые в белом крапе мухоморы и изысканные зеленовато-белые в кружевных оборочках поганки он нюхом признал несъедобными.

Он шел, узнавая Арту. И она узнавала его, принимала — еще чуть настороженно, уже без неприязни. Он не знал, что значит — причинять зло или боль; потому как не боялся лесного зверья, не испугался и охотника, встретившегося ему однажды на рассвете.

— Рах-ха! — Охотник вскинул левую руку ладонью вперед. В правой он крепко сжимал копье с железным грубой работы наконечником. Копье было тяжелым, с перекладиной — на крупного зверя. Наконечник целился в грудь майя. Тот улыбнулся со всем дружелюбием, на какое только был способен, развел руками, показывая, что оружия у него нет. Разглядывал охотника, надо признать, с откровенным любопытством; тот сдвинул брови — нападать не собирался, но и копья не опустил. Молчание затягивалось. И тут майя осенило.

— Иртха? — спросил осторожно.

— Йах, — коротко ответил охотник. — Йерри?

Иртха их называли — йерри, вспомнил майя. Эллери. Значит, иртха посчитал его одним из них. Или одним из тех, кто живет на островах… как он говорил? — да, на Островах Ожерелья. Тот народ почти так же зовут: Эллири. Ладно, йерри так йерри.

Майя кивнул.

Охотник опустил копье. Майя перевел дух и решил ковать железо, пока горячо.

— Ортхэннэр? — не забывая доброжелательно улыбаться, спросил он.

— Ортханна? — переспросил охотник.

— Ну, да… то есть, йах. Ортхэннэр. Гортхауэр, — всем своим видом майя выражал горячее желание узнать, где оный Ортханна, тьфу, Ортхэннэр, сейчас находится. Пожалуй, и себе самому он не смог бы объяснить, почему спросил об Ортхэннэре, не об Отступнике.

— Ах-хагра Гортхар, — удовлетворенно проговорил охотник. И разразился речью, явно непривычно длинной, из каковой майя, сосредоточившись, понял, что великий вождь Гортхар живет в обиталище у Трехглавой Горы и что идти к нему надо вдоль гор, туда, куда уходит Горний Огонь, а у озера, похожего на большой глаз, пройти через горы по перевалу.

Слов благодарности на языке иртха майя не знал.

— Халлэ, — сказал по какому-то наитию.

Иртха неожиданно скупо улыбнулся и, проворчав что-то («Доброй дороги», — понял майя), без шороха скрылся в густом подлеске.


Быстро холодало. Небо все чаще затягивало низкими тучами, — не раз приходилось майя искать под защитой скал убежища от мелкого осеннего дождя, — а по речным потокам корабликами плыли желтые и алые листья. Зябко кутаясь в отяжелевший от влаги плащ, майя размышлял. Слово, которое употребил иртха — гхорт, кажется, — не было, насколько он сумел уловить, однозначным, и означать могло как просто «горы», так и «обиталище в горах», причем какое-то необычное обиталище — не дом, не пещера… ладно, доберемся — поглядим.

Добрался.

Вот он — Ах'гхорт. Высокий Дом.

Нельзя сказать, что чертоги эти потрясли его — в Валиноре он видел не менее величественное и, быть может, не менее прекрасное. Они просто были другими. Не чужими, не чуждыми, но — непохожими. Майя не торопился войти — стоял, запрокинув голову, любуясь стройными башнями, легкими галереями, кружевными мостами, впитывая тепло живого камня. Наконец, вздохнув тихо, пошел вперед — в груди что-то билось и замирало в тревожном и светлом предчувствии обретения — и с порога шагнул в поющую звездную ночь.

Невольно стараясь ступать тише, майя пошел вперед, завороженно разглядывая светильники из темного металла и резного камня, осторожно касаясь прохладных стен, — и потому только в последний миг, почти миновав, заметил темную фигуру под высокой стрельчатой аркой: кажется, сперва просто принял ее за статую.

— Ортхэннэр!

Фаэрни вышел на свет.

— Ты — Суула, — сказал коротко, уверенно. — Он говорил о тебе.

Майя кивнул, улыбаясь — но улыбка застыла на его лице, когда он пригляделся.

Он помнил Артано. Ортхэннэр был другим. Совсем. И не в черных одеждах было дело, не в лице, ставшем жестче и взрослее.

Глаза.

Глаза Ортхэннэра были ледяными. Обжигающе-холодными.

— Идем. Он ждет тебя, — тихо сказал Ортхэннэр.


…Он еще успел увидеть зиму — холодный невесомый пух, одевающий землю, и ломкую черноту ветвей; он еще успел узнать Смертных-фааэй — первых учеников Крылатого; он еще успел побывать в кланах-иранна… Но что-то не давало покоя, и однажды он решился сказать.

— Тано, — не поднимая глаз, говорил Суула. — Я хочу посмотреть… хочу пойти туда, где они жили. Позволь.

Они не смотрели друг на друга.

— Иди, — тяжело вымолвил Вала.


…Гэлломэ, Лаан Гэлломэ — цветущие вишни, тонкие нити ветвей, усыпанных чуть розоватыми цветами: запах весеннего дождя. Они росли около дома, почти над самым обрывом, ипрозрачные лепестки падали в темный омут, как в чашу с густым терновым вином… Лаан Гэлломэ — горьковатое и терпкое вишневое вино, что пьют из высоких серебряных кубков при первых вечерних звездах в час светлой печали, во время цветения вишен; Гэлломэ -

…ахэнэ и черные маки.

Ударом — взгляд огромных черных глаз:, безумное темное пламя — безмолвный крик в сухих колодцах зрачков; кровью — капли вишневого вина из лунного кубка, рвутся струны в огне, рвутся с сухим шелестом мертвые черные бабочки сгоревших листов -

… Как вы можете! Это же — книги!..

Этого не было в Замысле. Это не должно существовать — неизменность ледяного кристалла, равнодушное величие лавины, как тростинки ломающей сосны.

… Что вы?.. Зачем вы это делаете?.. Остановитесь… Разве мы причинили вам зло ?..

Остановитесь! — срывая голос, кричал майя в бесстрастные лица Сотворенных, не понимая, что нельзя остановить то, что было века назад. — Я умоляю — остановитесь!.. Как вы можете…

Вы не можете… вы не посмеете! Это же Дети! Они никому не делали зла — смотрите сами…

Мы видели, — с горных высот.

Смотрите, — хрипел он, захлебываясь горьким морозным туманом, — своими… глазами…

Гэллаин, радость моя, звездочка… что я наделал, почему не сказал тебе уйти?.. Ведь ты бы защитил ее, Учитель, да?..

За что, — без голоса, — не надо… Это же Дети… Дети…

— За что?!..

…сухие стебли под снегом: осока и вереск -

Лаан Ниэн.


…Как добрался назад, Суула не знал тогда и не мог вспомнить потом. Шел как слепой и под аркой замка, шатнувшись, рухнул ничком — не вскрикнув.

Не ощутил, как подняли его, но от прикосновения узких пальцев к виску — дернулся, как от ожога, и распахнул глаза.

Без белков. Как скол темного граната.

Неузнающие.

Кровь и пламя во тьме.

— Я, — проговорил запекшимися губами, не слыша себя, — пойду… к ним. Я скажу… Они должны… понять… никогда… никогда…

Больше он не видел и не помнил ничего.

— Тано… вы, вы все… они тоже… все пришли в этот мир из любви к нему. Они должны увидеть то, что видел я. Я могу. Я сделаю это. Я покажу им. Расскажу. Они поймут.

…Они говорили долго. Трое постигших, что значит — терять. Знающих, что значит — непонимание. Видевших, что значит — война. Он выслушал их. Молча. Не перебивая, не споря, не возражая.

На рассвете он исчез.


Добраться до Благословенной Земли оказалось не легче, чем до Эндорэ: это его удивило. Стена тумана остановила его полет, и он рухнул в ленивые волны; отфыркиваясь, вынырнул среди золотисто-зеленого, нежданно теплого колыхания, невольно радуясь тому, что майяр не знают человеческой усталости: слишком долго пришлось плыть в вечном вечернем сумраке, пока не показались окутанные туманом прибрежные скалы.

— Я принес слово айну Мелькора Могучим Арды. Я прошу Изначальных выслушать меня…

В тронном зале на вершине Таникветил Суула стоял — как в Круге Судей, щурил глаза от сияния бессчетных драгоценных камней, от золото-лазурного блеска изысканно-сложной мозаики, от вечного света Валинора: успел отвыкнуть. Изначальные смотрели на него — все четырнадцать; он поклонился Феантури, после — всем прочим и заговорил.

…о лесах в золоте осени, о дорогах и замке в горах — о Смертных и иртха, об Учителе и Гортхауэре; ткал видения, задыхаясь от нахлынувшего щемяще-светлого чувства — так рассказывают о доме; о ласковом свете и горчащей красоте Лаан Гэлломэ, о том, что — не может, не могло это, прекрасное, быть неугодным Всеотцу и что Великие ошиблись… Он говорил.

…об обожженных руках и о золе Лаан Ниэн, о Трех Камнях, о том, что гнев и боль бывают сильнее живущих, о яростных Нолдор — и снова о Тано; мешая слова Валинора и Ах'энн — он говорил о войне, о боли, о мудрости, о том, что Света нет без Тьмы, и о любви… …он говорил.

…с яростной верой — о том, что возлюбившие мир не могут не понять друг друга, — и о том, что Изначальные превратили Аман в золотую клетку для Старших Детей, и о свободе; о справедливости и милосердии — и снова о любви…

…он говорил.

…он просил Великих остановить войну, пока это еще возможно, — все яснее понимая бесполезность своих слов, ощущая неверие, непонимание, гнев Изначальных как свинцовую тяжесть, давящую на плечи, сжимающую виски жарким тугим обручем.

— Да поймите же!.. — отчаянно крикнул в искристое душное сияние. — Смотрите сами! Своими глазами - не так, как вам повелел…

…словно гигантская рука швырнула его прочь, вниз с ледяной алмазной вершины — тело дернулось нелепо, ища опоры, и еще миг он верил, что знакомые руки подхватят, не дадут упасть, — ждал, что хлестнет в лицо соленый воздух, рассеченный сильным взмахом черных крыльев…

Потом был удар.

И острые осколки, шипами впившиеся в скулу.

…Он — посланник!..

Не посланник — отступник, продавшийся Врагу.

…Мне тяжело видеть это деяние; справедливо ли поступили мы ?

…Дурную траву рвут с корнем.

…он — прислужник вора и убийцы.

Это — угодно Единому.

…Он открыл глаза и близко увидел, как в сверкающей пыли медленно течет, расплывается густая темная влага. Вишневое вино…

Потом раскаленные стальные когти боли рванули его тело, ночные глаза распахнулись в беспомощном непонимании, шевельнулись уже непослушные губы:

Тано… больно…

Лазурная эмаль неба лопнула со звоном — в шорохе битого стекла обрушился мир.


…Узколицые, безмолвные, облаченные в одеяния цвета ночи и застывшей крови посланники Чертогов Мандос укрыли тело плащом, подняли и понесли прочь.

ГОБЕЛЕНЫ: Оковы

от Пробуждения Эльфов год 4283-й, март


…Тянется, бежит из-под пальцев нить, вплетаются в ткань гобелена предвидения и предчувствия, память и прозрение… Сплетаются нити — пурпур, огонь и кровь, тьма и холодная сталь; и плачет ветер, перебирая режущие листья осоки…

Учитель.

Изначальный обернулся, по его лицу скользнула тень удивления — уж слишком странно звучал голос Ученика.

— Учитель… позволь…

Глаза фаэрни горели темным лихорадочным огнем. Мелькор поднялся, успокаивающим жестом положил руку на плечо Ученика; тот вздрогнул.

— Да что с тобой? Говори.

— Не могу больше видеть… это… — Ортхэннэр поднял руку, но отдернул почти мгновенно, не осмеливаясь коснуться матово поблескивающего темного, с неуловимым отливом в синеву, глухого браслета на запястье Изначального. — Я попробую… снять… А раны, — он вскинул на Учителя умоляющие глаза, — раны я залечу потом, я умею, ты же знаешь…

— Это невозможно, — глухо ответил Изначальный.

— Нет, нет! Я думал… искал… Это же только железо! Смотри, — фаэрни показал узкую полоску металла, щерящуюся острыми мелкими зубцами, — ничто не устоит, даже камень — я пробовал… Позволь!

— Это невозможно, — повторил Мелькор.

— Почему?

Изначальный не смог ответить. Как убедить, если просто знаешь и не можешь объяснить?

— Позволь…

— Хорошо.

…В отличие от внешней, гладкой, внутренняя сторона железного браслета была неровной и зернистой. Когда, вслед за движением узкой режущей полоски, наручник сдвинулся к запястью, весь мир заволокла багровая пелена боли, и Мелькор закусил губу, с трудом подавив стон. Не скоро — показалось, прошли века боли — он услышал, как сквозь туман, срывающийся отчаянный шепот Гортхауэра:

— Не получается… не получается…

С трудом разлепил веки. Гортхауэр стоял на коленях — бледный, потрясенный. Его руки и рукава одежды, так же как и руки Мелькора, были перемазаны кровью; бесполезная полоска светлого металла, что тверже камня, валялась на полу. На гладкой поверхности наручника не осталось даже царапины: Воротэмнар — «Те, что сковывают навеки».

…оковы ненависти не разбить…

Наверное, он произнес это вслух, потому что Гортхауэр вдруг уткнулся ему в колена и застыл так, вздрагивая всем телом…


Записывает Эханно эр'Лхор, летописец Севера:

"В году 19-м от начала Твердыни на западе за горами встало зарево, как бы от великого пожара; и небо окрасилось в цвет крови. Тогда иртха, жившие в Гортар Орэ неподалеку от тех мест и не ждавшие ничего, кроме зла, из-за моря, решили, что возвратились единожды принесшие уже беду в эти края; а потому, даже и без приказа Гортхауэра Айан'таэро или Властителя Севера, направился навстречу пришельцам большой отряд иртха, числом более тысячи.

Было же это, когда Нолдор дома Феанаро пришли на белых кораблях из Земли Бессмертных; и, как Феанаро ни желал, чтобы Нолофинве Инголдо, брат его, также смог переправиться через море, приказал он сжечь корабли.

Хотя и не были Нолдор готовы к нападению иртха, но доблесть их и воинское умение были велики, а потому оттеснили они иртха и преследовали их, убив многих, даже и до Равнины Ветров — Антала Суули, что эльфы называют Ард-гален, и до самых врат Твердыни. Тогда растворились Врата, и вышли на битву Ллах'айни, Огненные духи, грозные в бою; и предводитель Нолдор, Куруфинве Феанаро, сражался с Нээрэ, первым из Огненных духов, и был повержен им, и принял бы смерть, если бы не подоспело на помощь вождю Нолдор войско, ведомое сынами его…"


…У восточных отрогов Эред Вэтрин Феанаро приказал остановиться тем, кто нес его; и, обратившись лицом к черным горам, трижды проклял он Врага и, обратившись к своим сыновьям, повелел им повторить ту клятву, что привела их в Покинутые Земли, хотя и понимал в предсмертном прозрении, что клятва эта тщетна. А после он приказал покинуть его всем, кроме Майдроса.

Никто не слышал, о чем говорил Феанаро своему старшему сыну; но когда Майдрос вернулся к братьям, обычно смуглое лицо его было восковым, изжелта-бледным.

— Куруфинве Феанаро Нолдоран, король Нолдор, покинул нас, — хрипло проговорил он. — Все вы слышали его волю; нам должно исполнить клятву и отметить за смерть государя и отца нашего: лишь тогда душа его обретет Исцеление в земле Аман. Я, Нелъофинве Маитимо Аран Этъанголдион, король Изгнанников, сказал.


«…И рассказывают, что нет ни могилы, ни гробницы у Феанаро; ибо столь яростным было пламя духа его, что и самое тело его обратило оно в пепел, и останки его развеял ветер, подобно тому, как развеивается легкий дым над костром…»


Сыны Феанаро едва успели вернуться в Митрим, когда по равнине вдоль озера дробно застучали копыта вороных коней. Всадников было пятеро; спешившись под настороженными взглядами Нолдор, они попросили о встрече с королем.

Новый король Изгнанников-Нолдор был в черном и алом; и волосы его в лучах закатного солнца отливали медью.

— Что вам нужно здесь? Откуда вы пришли и кем посланы ко мне? — отрывисто бросил он.

Светловолосый юноша в черных одеждах склонил голову в знак приветствия:

— Нелъофинве Маитимо Аран Этъанголдион, нас послал Мелькор Аран Форондорион, Владыка Севера, — выговор у посланника был немного странный, но не резал слух: должно быть, тот, кто обучал его, хорошо знал Высокое Наречие. — Он скорбит о смерти Короля Нолдор Куруфинве Феанаро. Он готов дать виру за кровь вашего короля: если же на то не будет твоего согласия, пусть дело решит поединок королей…

Не отрываясь, Майдрос смотрел в лицо посланника. Странное что-то было в нем — он был иным, хотя невозможным казалось понять, чем этот юноша отличается от Нолдор.

— Мелькор Аран Форондорион говорит: он хочет мира с народом Нолдор; и, если мир этот будет заключен, вам будет возвращено то, о чем вы клялись. Слово Короля и князей Нолдор он готов принять порукой тому, что вы не преступите пределов северных земель…

Келегорм недобро прищурился и шагнул было вперед, но остановился под тяжелым взглядом старшего брата. Сдвинув брови, Майдрос Высокий слушал посланника. Не пошевелился даже тогда, когда посланник заговорил о возвращении Сильмарила. Только когда юноша умолк, король поднялся и заговорил медленно и ровно, взвешивая каждое слово:

— Передай своему господину: я, Нелъофинве Маитимо Аран Этъанголдион, сын Куруфинве Феанаро, потомок Финве Аран Нолдоран, слышал слово Мелькора Аран Форондорион, короля Севера. Передай — я согласен. Я приду.

… — Ты безумен, брат! Еще не оплакан наш отец, душа его еще не нашла дороги в Чертог Ожидания — а ты решил вступить в сговор с Врагом?! Или ты не давал клятвы отмщения?

— Успокойся, Тъелкормо. Я предвижу, что Моргот сам решит встретиться со мной: силы его невелики, ему нужна передышка. Ты сам слышал, чем он готов поступиться ради этого. Иди. Собери отряд. Мы устроим достойную встречу Морготу и его свите.

Келегорм усмехнулся недобро, коротко кивнул и вышел из шатра.

— Но ты дал слово, брат… достойно ли короля Нолдор нарушать его? — тихо проговорил Амрод.

— Ты собираешься блюсти честь с убийцей и лжецом? Неужели ты не понимаешь — Врагу нужна отсрочка; дай ему только собраться с силами — и он преступит клятву. Так не лучше ли упредить удар Моргота?

Амрод опустил голову: он больше не спорил.


… — Это опасно, Тано. Я не верю Нелъофинве: боюсь, месть для него важнее мира и он готовит ловушку.

— Он дал слово, таирни… — Изначальный раздумчиво потер висок.

— Когда на одной чаше весов — слово короля, а на другой — исполнение клятвы и месть, что перевесит?

— Я думал об этом. Со мной пойдут Ллах'айни.

Поднялся, медленно прошелся по комнате:

— И все-таки мне хочется верить, что эта предосторожность окажется напрасной…


…Он вошел в зал, держась очень прямо — слишком прямо; ломким движением опустился в кресло.

— Я не думал… не думал, что будет так больно…

— Что, Тано?.. — Гортхауэр уже стоял рядом. — Ты ранен?

— Нет… — трудно выговорил Изначальный. — Кровь… не моя. Тело… не ранено…

Он не стал дожидаться вопросов — просто распахнул на миг мысли. Этого оказалось довольно: Гортхауэр увидел все. И отряд Майдроса, и смерть троих из десяти сопровождавших Тано — не мог он, просто не мог успеть везде после того, как обожгла боль первой чужой раны, после того, как задохнулся от ледяного ожога чужой смерти, принимая в себя боль уходящего, — и яростный бой Нолдор с Ллах'айни, и обратный путь к Твердыне… Он не стал спрашивать больше ничего.

— Пленного доставят скоро. Нелъофинве. Сразу ко мне, — отрывисто бросил Изначальный. И, глубоко вздохнув со странной заминкой — как будто вздох этот причинил боль: — Прости, мне сейчас надо быть одному. Прости, тъирни…


Все ближе и ближе: бледное небо вспорото клыками черных бесснежных скал, черная арка — провал во тьму, и смыкаются каменные челюсти горных склонов. Чуждое, до ледяного озноба — чуждое, чужое и страшное, сковывающее волю, ломающее душу: чертог Смерти. Нолдо почти не замечал того, что было вокруг: спроси его кто — он не смог бы описать замок. Помнил только, что его вели какими-то бесконечными коридорами, что горели мертвенные огни, что стояли, застыв у окованных железом дверей, стражи в черном с мертвыми бледными лицами… Мрак и холод. Обитель Врага.

Он сжался, ожидая тяжелого лязга — но высокие двери растворились совершенно бесшумно. Его ввели в зал и поставили перед троном.

Король Нолдор поднял глаза.

Смерть сидела на черном престоле. Эта смерть заглянула в лицо Финве — и король Нолдор лежал среди мрака и огненных сполохов, сжимая в руке рукоять оплавленного меча, и неподвижные глаза его были как стылый лед под пеплом. Эта смерть коснулась ледяным дыханием Феанаро — и с последним вздохом пеплом и прахом рассыпалось тело короля Изгнанников, сгорев в пламени его духа как на погребальном костре. Эта смерть занесла меч над воинами Нолдор — и они пали мертвыми на чужую холодную землю, и жухлая седая трава была красной от их крови.

Смерть сидела на черном престоле — небытие, принявшее зримый облик; и король Нолдор понял, почему никто не держит его, почему ему оставили свободными руки, почему не обезоружили. Он и без того не смог бы поднять меча, не смог бы сделать и шага вперед: он ощущал себя песчинкой на берегу, над которым нависла темная волна Силы — и замерла за миг до того, как обрушиться на беззащитную землю, смести все на своем пути, поглотить весь мир. Майдросу потребовалось все его мужество для того, чтобы просто устоять на ногах.

— Ты совершил ошибку, нолдо.

Тяжелые слова были как камни — ни насмешки, ни горечи, ни ярости: смертный холод спокойствия. Но тяжелее было вынести взгляд — пронизывающий, обжигающий, он, казалось Майдросу, выворачивал его наизнанку, проникал в самые сокровенные его мысли. Он знал, что мы замышляем. Знал с самого начала. Глупо. Все бесполезно, и отец — отец знал, провидел это… Его не победить…

Ты обрек свой народ на бессмысленную и жестокую войну. Твои братья отреклись от тебя. Никто из них не придет за тобой, никто не будет пытаться спасти тебя. Они предали тебя. Но у тебя есть еще возможность все исправить. Я отпущу тебя — если ты выполнишь мои условия.

Майдрос молчал, с отвагой обреченного глядя в лицо Врага — высеченную изо льда маску.

— Клянись не преступать границ моих земель и не поднимать меча против моего народа. Клянись Сильмариллами: если ты преступишь это слово, то лишишься камней навсегда. Ваша клятва держит вас крепче оков: преследовать любого, будь то Вала, майя, эльф или смертный, или иной из живущих, кто завладеет Сильмариллами, покуда камни не вернутся к вам. Исполнив клятву, данную мне, вы получите камни. Клянись — и я верну тебе свободу.

Майдрос облизнул внезапно пересохшие губы: на ладони Проклятого сиял Сильмарил — манил к себе, притягивал завороженный взгляд.

— Он твой — в обмен на клятву. Если же твои братья подтвердят ее, вы получите остальные камни. Мне они не нужны. Выбирай.

— Я не верю тебе. И не будет мира между нами — во веки веков! Делай со мной что хочешь — мне все равно; но знай, что сыновья Феанаро отплатят тебе за все. Ты хочешь клятвы? — я клянусь, и братья мои подтвердят эту клятву: до предела земель, до границ мира мы станем преследовать тебя — и в тот час, когда в оковах ты будешь повержен к стопам Великих, отец мой будет отмщен! И ты увидишь, как последние из твоих прислужников будут подыхать, прикованные к скале…

Он не договорил: безумная черно-огненная боль обожгла его, скрутила, швырнула на каменные плиты, и — оглушительнее обвала, холоднее вечных льдов Хэлкараксэ — размеренно и страшно прозвучало в зале:

— Ты — сказал. Ты — выбрал. Неси же свою кару — до того часа, пока преданный не простит предательство. Да будет так.


…Выворачивает суставы боль, тонет мир в ледяном тумане, и стоит перед глазами ледяное узкое лицо Смерти и глаза, бездонные глаза, сухие и страшные, и звучит, отдаваясь эхом медного колокола, — как проклятие Владыки Судеб — в меркнущем сознании: пока преданный не простит предательство… - и тянутся, тянутся бесконечные паутинные нити воспоминаний, сплетаются — тают в безвременье ледяной и черной вечности; нет мира — есть только он и льдистое бледное небо, пронзенное высокими башнями, расчерченное угольными изломами скал…

…как дуновение ласкового ветра, несущего медовый аромат цветов, как песня жаворонка-лирулин в небесной лазури — звон золотых струн и голос, забытый и знакомый… неужели и это — только морок, наваждение Моринготто, отголосок воспоминаний? Или разум покидает сына Феанаро?..

Но струны звенят — то ближе, то дальше, там, внизу, и голос не смолкает, возвращая надежду, суля избавление от боли…

Тогда Майдрос запел, не узнавая охрипшего, сорванного своего голоса, — и песнь зазвучала яснее, приближаясь, — и вот Финдекано уже стоит у подножия скалы, и ветер треплет темные пряди его волос, перевитые золотыми нитями.

…пока преданный не простит предательство…

Финдекано…

Песня смолкла; Фингон кусал губы, в беспомощной растерянности глядя на того, кто был его другом.

— Прости… меня. — Майдрос не узнавал своего голоса. — Корабли… я не помешал отцу… убей…


«Впервые мы увидели творения Манве Сулимо, подобные огромным орлам или тучам, сулящим грозу, в тот год, когда свершилось предсказанное Нелъофинве и оковы Силы были сняты с него; ибо Финдекано, которого он предал, не воспротивившись сожжению кораблей, узнал о пленении Нелъофинве и пришел, чтобы освободить его. И Свидетель Манве именем Соронтур перенес Финдекано на скалу, где прикован был Нелъофинве; но нечем было разомкнуть оковы Нелъофинве, потому Финдекано отсек ему кисть правой руки. И Свидетель Манве унес обоих прочь от Гор Ночи…»

ЗЕМЛЯ-У-МОРЯ: Долина Ирисов

127 год I Эпохи


…И пала завеса тумана, скрыла берега Земли Бессмертных…

То было время, когда мятежные Нолдор покинули берега Валинора. И так решили Валарне будет ослушникам дороги назад. Туманом окутались берега Валинора и Аваллонэ: Валар не прощают отступников. И корабли Эллири покинули берега Земли-под-Звездой, и рванулось в вечернее небо багровое пламя вулканов. Острова Ожерелья, земля Эллэс звалась с той поры — Зачарованными Островами, и ступившие на берега их не возвращались назад.

О Эллэс,

были белыми крылья твоих кораблей,

но ныне серый пепел осыпал их,

и слезам

холодный ли ветер причиной…


Вернувшись в Средиземье, нашли Эллири новую родину себе: Эс-Тэллиа, Земля-у-Моря, нарекли ее. С запада, востока и юга была земля эта охвачена полукольцом сумрачных лесов. Жил в них народ Аои — Люди Лесных Теней, которых Эллири на своем языке назвали Фойолли — Народом Тишины. Были эти люди невысокими и узкими в кости, с прозрачно-белой кожей, прямыми черными волосами и золото-зелеными глазами. Они хранили древние предания и легенды; память их была долгой, как и жизнь. Умели они понимать молчаливых зверей и птиц этой земли; жили по берегам лесных озер, и волосы их пахли водяными травами… Как братьев, приняли Аои сынов Севера, пришедших из-за моря. Эллири поселились на побережье, где белый песок и острые черные скалы, где ветер поет в медных корабельных соснах.

Так говорят летописи Земли-у-Моря о Великом Исходе.


…Предания гласят, что лишь один из Валар приходил к людям. Предания говорят, что лишь единожды Отступник покидал свою крепость на севере Белерианда.

Предания не лгут.

К тому времени сто семьдесят лет существовала уже Твердыня Севера. Сто семьдесят лет приходили сюда дети, ждавшие волшебства и подвигов, — и возвращались к своим народам как Мастера. Даже в неурожайные годы земли Севера не знали голода; если приходило поветрие, ведающие-травы, ученики Твердыни, приходили на помощь — и болезнь отступала. Северные кланы постепенно объединялись в единое государство, которым правил Совет Вождей; дети вождей — как, впрочем, и дети пахарей и кузнецов, ткачей и плотников, сказителей и воинов — год за годом приходили в Твердыню, чтобы стать мастерами и учителями. Твердыня не знала господ и слуг, не различала вождей и простолюдинов; Твердыня раскрывала в каждом его дар — единственный, отличавший человека от других, каждому помогала выбрать свой путь…

Но люди Севера — не единственный Смертный народ Арты.

…и потому я ухожу, Ученик. На восток — к Вратам Злого Плоскогорья: потому что знаю, что там нужна моя помощь. В землю Эллири: ты и сам знаешь, как горек хлеб изгнания. К тем, кому нужны знания, понимание и надежда…

Я справлюсь, Учитель. Я буду ждать тебя. Возвращайся…


…Черный ветер качнул ветви деревьев, пригнул высокую траву. В следующую минуту человек устало опустился на землю и лег, подставив лицо мягкому свету звезд.

Слишком тяжело. Дорого обходятся валимарские украшения. Он грустно усмехнулся: никогда не думал, что можно отнять эту способность — летать.

Он не сразу поднялся. Было хорошо просто лежать в высокой траве, вдыхая горьковатый свежий ветер. Ветви деревьев тихо покачивались над ним, и шептали что-то звезды…

Здесь все было знакомо ему, хотя те деревья, что когда-то создал он для этих лесов, теперь упирались вершинами в небо — а Пришедший помнил их юными робкими ростками, едва доходившими ему до колена.

Он шел медленно и осторожно, вдыхая терпкий запах можжевельника, бережно раздвигая ветви молодой поросли. Листья были влажными от росы, и седые волосы Пришедшего были осыпаны мелкими сверкающими каплями. Он собирал прохладные кисловатые розово-красные ягоды брусники: они приятно холодили ладони, и он чувствовал, как утихает боль…

Звери выходили навстречу Пришедшему из лесной чащи: странные, невиданные в Эндорэ молчаливые звери, похожие на неясные чудесные видения, на призрачные колдовские фигуры, сотканные из лучей луны и тумана. Они не боялись его, и он улыбался им.

А потом появился Белый Единорог — первый из этого древнего рода, чьи глаза цветом были похожи на зеленый луч, странный дар моря и заходящего солнца, по преданиям делавший людей счастливыми. Единорог помнил его и, подойдя, положил голову на плечо Пришедшему. Зажмурил огромные удлиненные глаза, когда осторожная рука провела по его гордой шее.

«Ты помнишь?..»

Да. Только ты был другим, Крылатый.

«Я изменился».

У тебя печальные глаза, а волосы совсем белые… Что с твоими руками?

«Не надо, малыш», — длинные пальцы перебирали шелковистые пряди гривы Единорога.

Куда ушли твои ученики, Крылатый ?Я давно не видел их.

«Не надо».

Люди, пришедшие сюда, похожи на них. Они умеют говорить с нами.

«Я знаю».

Ты мудр, Крылатый. Ты останешься ?

«Нет. Я должен вернуться».

Зачем ?Ведь тебе больно.

«Я должен».

Единорог вздохнул. Его дыхание было похоже на прохладный ветер, несущий аромат горьких трав.

Вместе они дошли до Долины Белых Ирисов. Крылатый долго стоял на берегу реки, склонив голову. Когда-то он создал эту колдовскую долину с мыслью, что его ученики будут приходить сюда, и не мог понять, почему здесь царит такая печаль… Единорог пошел вперед, но обернулся.

Идем со мной.

Крылатый покачал головой.

Идем. Долина исцелит от боли — ведь ты знаешь это, ты сам сделал так.

«Нет. Благодарю тебя. От этого не исцелить… Прощай».

Прощай, Крылатый…

Волны крупных цветов сошлись за ним, колыхнувшись, словно от легкого ветра.


Дверь отворилась бесшумно — он скорее почувствовал, чем услышал это. Не оборачиваясь — как страшно обмануться!

— Учитель?

Ответа нет. Он резко обернулся, вскочил — и, ничего еще не успев понять, крепко обнял, уткнулся лицом в грудь:

— Учитель… Ты пришел… Я так ждал тебя…

— Наурэ, мальчик…

— Входи скорее, садись… Я знал, я чувствовал… Учитель…

Крылатый отпустил плечи Наурэ, мягко отстранил его и сел у стола; рука в черной перчатке коснулась хрустального кубка с мерцающей в нем маленькой голубовато-белой звездой:

— Светильник…

— Да, да! Ты сам научил меня — помнишь? — Наурэ улыбнулся, но вскоре ясная, почти мальчишеская радость исчезла с его лица. — Зачем… ты прячешь руки?

Подобие горькой улыбки:

— От тебя все равно не скроешь.

Крылатый медленно стянул перчатки, еле заметно поморщившись от боли.

— Что… — хриплый до неузнаваемости голос, — что это?

— Это непонимание и ненависть.

— Твои волосы… снег…

— Это боль.

— Твой венец…

— Это память и скорбь.

— Ты… все видел… до конца?

Молчание.

— Кто это сделал? Ведь ты знаешь, скажи — кто?

— Нет.

— Почему…

— Потому что здесь нет виновных — и виновны все, и первым — я сам. Потому что тот, кто был поводом к войне, пришедшей в наши земли, сам не хотел войны — но ты будешь искать его. И найдешь. Через сотни лет найдешь. И сумеешь убить — если всем сердцем пожелаешь этого. Ты отдашь всю силу ненависти и не сможешь сделать того, зачем вы должны были прийти к файар…

Наурэ опустил голову, потом тихо сказал:

— Все равно наш круг не замкнется. Нас только восемь. Одна…

— Молчи!

Крылатый резко поднялся, лицо его дернулось, как от удара.

— Она вернется.

— Но…

— Молчи, я прошу тебя! Неужели ты не понимаешь, неужели так и не понял — эта кровь — на мне? На мне, слышишь? Она тогда спросила — можно ли вернуться, если… А я — я не догадался. Нужно быть слепым, чтобы…

— Прости меня, Учитель… если сможешь… — шепотом.

— Не говори больше об этом. Снова долгое молчание.

— Больше… никого?

— Помнишь Гэлторна?

— Я помню…

— Он. Еще дети и, кажется, Соото. И вы.

— Все восемь живы, не тревожься: я чувствую, — торопливо, горячо, словно в страхе — не успеть сказать.

— И черные маки, — непонятно сказал Крылатый, — целое поле. Только одного цветка нет.

Обернулся; взглянул в глаза Наурэ:

— Понимаешь… Гэлторн не помнит… как это было. Но ее там нет.

— Учитель, не надо… Ты сам просил…

— Помнишь, она однажды спросила о короне из молний? Сказала — наверное, Люди представляют богов такими… Только ведь, понимаешь, я был тогда один. И прежде никогда вам об этом не рассказывал. Она сказала — я помню.

Улыбнулся вдруг — углом губ, нелепо и беспомощно:

— Я так и не спросил — откуда…

ЗЕМЛЯ-У-МОРЯ: Дом

127 — 202 годы I Эпохи


Они называли эту вершину — Горт Элло, вершиной Звезды. Черная, как непроглядная ночь, высокая, острая, как клинок, приставленный к горлу неба… Нет, конечно, в их песнях не могло быть такого: «клинок». Это — только его мысли.

Здесь стоял его дом. Дом. Он невесело усмехнулся: по сути, у него никогда не было дома — не станешь ведь думать так о каменном замке… Он редко бывал в доме — и все же возвращался сюда, когда боль воспоминаний становилась слишком сильной, чтобы утаить ее от Людей Надежды.


… — Астар, ты спишь?

Он приподнялся и сел на ложе.

— Нет, Элли. Я не умею спать.

— Можно к тебе? Только я не одна, со мной друзья. Можно? Я зажгу свечу?..

— Не надо, — он сказал это слишком поспешно. Девочка встревожилась:

— У тебя глаза болят?

— Да, — ответил, помедлив мгновение.

— Мы ненадолго и совсем-совсем тихо…

Они расселись кружком у его кресла.

— Сказку рассказать? — улыбнулся он.

Элли усердно закивала:

— Расскажи еще про девочку и дракона…


…Дракон был совсем маленьким — ростом чуть больше девочки. Девочка тоже была маленькой, и ей нравился дракон — такой красивый, крылатый, с сияющими глазами…

Так они подружились, и иногда дракон позволял девочке забираться ему на спину и подолгу летал с ней в ночном небе. Девочка смеялась, протягивая руки к небу, и звезды падали ей в ладони, как капли дождя, и дракон улыбался, а из его пасти вырывались маленькие язычки пламени…


— …А как его звали, Астар?

— Элдхэнн.

— Наш Ледяной Дракон?.. Но он не умеет дышать огнем, и чешуя у него черно-серебряная…

— Элли, сестренка, это все-таки сказка…


Вдвоем они часто бродили по лесам. Была у них любимая поляна: красивые там были цветы, а неподалеку росла земляника; девочка собирала ее, а горсть ягод всегда высыпала в драконью пасть. Дракону, конечно, это не было нужно — ему хватало солнечного света и лучей Луны, — но маленькие прохладные ягоды казались такими вкусными — может, потому, что их собирала для дракона девочка.

Вечером она набирала сухих сучьев, и дракон помогал ей развести костер, а сам пристраивался рядом. Они смотрели на летящие ввысь алые искры, и девочка пела дракону песни, а он рассказывал ей чудесные истории и танцевал для нее в небе, и приводил к костру лесных зверей — девочка разговаривала и играла с ними, и ночные бабочки кружились над поляной… А однажды пришел к костру Белый Единорог из Долины Ирисов и говорил с ними — мыслями, и это было как музыка — прекрасная, глубокая и немного печальная…


…Это наша Долина Белого Ириса?

— Нет, Илтанир. Это было очень давно — не здесь…


…Шло время, девочка подросла, а дракон стал таким большим, что, когда он спал, его можно было принять за холм, покрытый червонно-золотыми листьями осени. Нет, они остались друзьями; но дракон все чаще чувствовал себя слишком большим и неуклюжим, а девочка была такая тоненькая, такая хрупкая…

Больше он не мог бродить с девочкой по лесу, и, если бы он попытался разжечь костер, его дыхание пламенным смерчем опалило бы деревья. Дракон печалился, и девочка рассказывала ему смешные истории, чтобы развеселить его хоть немного, а он боялся даже рассмеяться: сожжет еще что-нибудь случайно…

Один раз он пожаловался Единорогу — говорил, что не хочет быть большим. Лучше бы я оставался маленьким, вздохнул дракон, и мы гуляли бы вместе, играли бы, а сейчас? И Единорог ответил: у каждого свой путь, ты сам скоро это поймешь…

А потом пришла в эту землю беда. Неведомо откуда появился серый туман, и там, где проползал он, не оставалось ничего живого. Увядала трава, осыпалась листва с деревьев, в ужасе бежали прочь звери и умолкали птичьи песни. Все ближе подбирался туман, несущий смерть, и не знали люди, как защитить себя и что делать. Тогда ушел дракон, и долго никто ничего не знал о нем, а девочка стала молчаливой и печальной…

Он вернулся. Золотая чешуя его потускнела, волочилось по земле перебитое крыло, и темные пятна крови отмечали его путь, и устало прикрывал он сияющие глаза.

Он вернулся и сказал: Это больше не вернется. А потом лег на землю и уснул. Он был похож на холм, укрытый червонно-золотыми листьями осени. Он спал долго. Менялись звезды в небе, отгорела осень, зима укутала его снегом… А потом наступила весна, и расцвели рядом со спящим драконом цветы — золотые, как его крылья, алые, как его пламя, пурпурные, как его кровь… А девочка все ждала: когда же дракон проснется ?И приходила к нему, и гладила его сверкающую чешую, плакала потихоньку и пела ему песни…

Тогда вышел к ним из леса Белый Единорог, мудрый зеленоглазый Единорог. И дракон проснулся.

Так ли уж плохо быть большим, спросил Единорог.

У каждого свой путь, ответил дракон, теперь я понимаю.

Они молчали. Над ними мерцали звезды. Неподалеку в доме горел свет, и они услышали, как там смеются дети…


… - А какая она была?

Казалось, он говорит сам с собой:

— Смелая. И печальная. Тоненькая, как стебелек полыни, а глаза — две зеленые льдинки. И серебряные волосы.

— Красивая? — шепотом спросила Элли.

— Очень.

— А что было потом?

Он помолчал немного, потом ответил:

— Она выросла, стала взрослой… Один из лучших менестрелей той земли полюбил ее и взял в жены. У них было двое сыновей…

— И они жили долго-долго, да? И были счастливы?

Он снова ответил не сразу:

— Да.

«Скажи уж лучше — и умерли в один день. Так будет вернее…»

— А как ее звали?

— Элхэ.

— Красивое имя. Только грустное…

«Нет, нельзя так… Но куда мне бежать от этого воспоминания? Твоя кровь — на моих руках… Твое сердце — в моих ладонях — умирающей птицей, и не забыть, не уйти… Вот ведь чего наплел. Тоже мне, сказитель. И кто только за язык тянул…»

«А ты скажи, скажи им правду! Что не прекрасного менестре