Чудесный рог: Народные баллады (fb2)

- Чудесный рог: Народные баллады (пер. Илья Григорьевич Эренбург, ...) (и.с. Однотомники классической литературы) 1.71 Мб, 239с. (скачать fb2) - Александр Сергеевич Пушкин - Максим Горький - Борис Леонидович Пастернак - Андрей Белый - Павел Александрович Катенин

Настройки текста:



Чудесный рог Народные баллады


О народных балладах

На свадьбе Александра Сергеевича Пушкина и Наталии Николаевны Гончаровой пели любимую песню поэта, горькую, протяжную.

Извечный сюжет народной песни — девушку насильно выдают замуж — трактуется в этом шедевре русского фольклора с психологической тонкостью, немногословно и динамично.

«Матушка моя, что во поле вьется?» — не предвещая ничего страшного, звучит спокойный голос девушки, и только мрачноватый строй мелодии, тревожное повторение: «Родимая ты моя, что во поле вьется?» — с горестным нажимом на каждый слог в слове «родимая» заставляют слушателя заподозрить начало событий важных и нерадостных. Мягкий, успокаивающий ответ матери: «Дитятко мое, то кони разыгрались», повтор: «Родимое ты мое, то кони разыгрались» — с тем же нажимом на каждый слог в слове «родимое» на миг останавливает движение тревожного чувства. А потом снова звучит испуганный голос девушки, которая смотрит в окно и многое уже поняла, а в ответ на него — снова успокаивающий, снова ласковый голос матери: все было понятно еще вначале, но мать, жалея «дитятко», гнала от нее мрачные мысли, оберегала от преждевременного страха…

Удивительная эта песня, которая и теперь неизменно трогает сердца в любом исполнении — задушевно-домашнем или профессионально-утонченном, — соединяет в себе три, казалось бы, трудносоединимые черты: твердую последовательность в рассказе о событии, т. е. эпичность, тонкость и силу в выражении чувства, т. е. лиризм, и напряженность в разворачивании сюжета, «закрученность» действия, т. е. драматизм, точнее — драматургичность.

«Я должен признаться в собственной дикости: каждый раз, когда я слышу старинную песню о Перси и Дугласе, мое сердце начинает биться сильнее, чем при звуке боевого рожка, а ведь она поется каким-нибудь простолюдином, голос которого столь же груб, как и слог песни» [1],— писал в XVI веке английский поэт, адепт поэзии ученой, утонченной и виртуозной, сэр Филип Сидни об одной популярной в народе английской балладе.

«…Чувства, выраженные в этой балладе, чрезвычайно естественны, и поэтичны, и полны той величественной простоты, какой мы восхищаемся у величайших поэтов древности… Только природа может произвести такое впечатление и доставить удовольствие всем вкусам, как самым непосредственным, так и самым утонченным… В ней есть такие места, где не только мысль, но и язык величествен, а стихи звучны» [2],— писал в XVIII веке английский поэт и критик, «законодатель вкусов» того времени, защитник классицистской строгости Джозеф Аддисон о той же самой балладе.

Прерывая разговор о русской песне цитатами, посвященными английской балладе, можно связать «Матушку», близкую нам и живую, с тем далеким и ушедшим миром, который стоит за текстами этой книги. Такая связь не субъективна, выбрана не для красного словца. Английская народная баллада, равно как и вообще любая западноевропейская народная баллада, есть разновидность народной песни. Определение, которое принято к настоящему времени большинством фольклористов многих стран, гласит, что народная баллада есть повествовательная песня преимущественно лирико-драматического характера со строфическим построением. Добавим, что для большинства народных баллад характерен припев (рефрен), часто не имеющий прямого отношения к содержанию песни; функции рефрена, по-видимому, исходно были связаны с ритмическими структурами произведения, так как баллада иногда (во всяком случае, в Дании) не только пелась, но и танцевалась.

Слушая «Матушку», читая баллады этой книги, мы должны будем вслед за Сидни «признаться в собственной дикости» и вслед за Адиссоном покориться «величественной простоте», потому что, без каких-либо комментариев вслушиваясь в английскую «Балладу о двух сестрах», или немецкую «Лилофею», или датскую «Силу арфы», мы вновь и вновь будем испытывать прямое эмоциональное воздействие этих шедевров фольклора.

Каковы же их корни, кем и когда были созданы эти произведения?

Баллады возникли в эпоху зрелого средневековья (во многом как продолжение более ранней эпической традиции) в виде произведений устных, поддерживаемых в памяти народа только благодаря исполнителям. Как любой устный памятник, баллады «не знают ни автора в обычном понимании слова, ни канонического текста, ни определенной даты создания, ни отделенных непроницаемыми барьерами редакций» [3]. Именно поэтому для нас не существует истории развития баллады как таковой: лишь записи, которые начинают делаться в разных странах в разное время, но всюду не ранее XVI века, фиксируют их и переводят, так сказать, из мира неосязаемого в мир материальный. Никто не может с уверенностью говорить о возрасте или месте возникновения той или иной баллады; лишь по определенным чертам удается разделить баллады на какие-то группы и тем самым обозначить опорные пункты в систематизации сложного мира народной баллады.

В частности, в английской фольклористике сложилось устойчивое представление о двух основных слоях в англо-шотландском балладном фонде: это, с одной стороны, так называемые «традиционные баллады» (собственно народные) и, с другой стороны, «баллады менестрелей» (т. е. созданные профессиональными музыкантами-литераторами, а не «народными певцами»). Произведения первого типа, как отмечается, безличны, в них, как правило, не уточняется место действия, сюжетное ядро трактуется в известной степени сухо и динамично; в балладах второго типа певец часто выдает себя отчетливо выделяемым «я», проявляет вкус к топографическим частностям, к подробному, неторопливому рассказыванию. И тем не менее баллады второго типа все же входят во все собрания баллад народных, поскольку менестреля надо воспринимать скорее не как утонченного носителя всей суммы средневековой культуры, но как странствующего полуобразованного певца (что-то вроде шарманщика более позднего времени), развлекающего низкий люд на ярмарках и постоялых дворах.

Даже конкретные исторические события, лежащие в основе тех или иных баллад, мало что говорят о времени создания: циклы скандинавских и немецких баллад об императоре Теодорихе (вспомним стихи А. А. Блока о Равенне принявшем в фольклоре имя Дидрика Бернского, вобрали в себя ранние германские сказания и возникли в окончательном виде в самое разное время, во всяком случае, формировались на протяжении нескольких веков.

Многие баллады существуют в разных, подчас весьма многочисленных версиях. Различные версии строго следуют в схеме изложения сюжета, точно передают последовательность событий, но стилистика их может различаться весьма существенно. Это еще раз подчеркивает бытование народной баллады как устного памятника. Фольклорные особенности поэтики народных баллад — простые рифмы, устойчивые эпитеты, магические числа — развились в систему тоже во многом как следствие «требований запоминаемости».

Само слово «баллада» для народной повествовательной песни стало употребляться сравнительно поздно. Во французской лирике XIV–XV веков наряду с «большой песней» и ронделем огромное распространение получила устойчивая форма под названием «баллада», трактуемая как чисто лирическое стихотворение и состоящая из трех строф, по восемь строк в каждой, со строго определенной системой рифмовки (три рифмы проходят через все строфы). Проникнув в английскую литературу, французская баллада, сохранив на время свою лирическую природу, претерпела некоторые структурные изменения в связи с тем, что английский язык беднее рифмами: каждая строфа стала рифмоваться отдельно, независимо от двух остальных. Постепенно утратилось и требование трехстрофности: уже в XV веке в Англии создавались баллады самой разной длины, в них мало-помалу начал проникать и сюжетный элемент. Поэтому, когда в XVI веке стали печататься в виде «летучих листков» [4] народные песни повествовательного характера и куплетного построения, возникавшие примерно в это время, вовсю распевавшиеся на постоялых дворах и необычайно популярные в народе, их стали называть балладами. Со временем то же слово начали употреблять и для старинных, уходящих корнями в глубину веков, «традиционных» песен. Во всей Скандинавии и в Германии любые произведения данного жанра вплоть до XIX века называли народными песнями; термин «народная баллада» вошел там в обиход лишь сравнительно недавно.

Собственно говоря, в общеевропейском смысле этот термин стал применяться в результате деятельности тех замечательных энтузиастов, которые в XVIII–XIX веках собрали национальные своды баллад и определили способы их фиксирования.

И англо-шотландские, и немецкие, и датские народные баллады либо записывались в рукописях (песенниках, альбомах светских дам), либо издавались в наборных «летучих листках» достаточно долгое время, однако серьезные «господа литераторы» оставались безучастны к этим творениям низкого люда (в лучшем случае, т. е. при сочувственном отношении, они были вынуждены признаваться в «собственной дикости»); вплоть до конца XVIII века не было ни одного собрания народных баллад, вошедшего в общеевропейский литературный обиход.

И вот в предромантическую эпоху должна была произойти романтическая история, чтобы открыть этим шедеврам народного творчества путь в большую литературу.

Томас Перси (1721–1811), английский поэт, обнаружил старинную рукопись, которая была в плачевном состоянии — покорежена от небрежного обращения, частично разодрана; листы ее употреблялись служанками в замке, служившем обиталищем несчастной рукописи, для разжигания огня. Увидев, что манускрипт содержит стихи (общим счетом 191 стихотворение лирического и повествовательного характера) и датируется 1650 годом, Перси не дал ему погибнуть. По меткому высказыванию английского исследователя, «вырвав рукопись из огня, Перси пустил ее в дело и тем самым разжег огонь европейского воображения» [5]. Взяв из сборника только баллады и отредактировав их, применяясь ко вкусам времени, Перси выпустил в феврале 1765 года книгу «Памятники древней английской поэзии», которая вызвала бурю энтузиазма; характерно, что тринадцатилетний Вальтер Скотт зачитывался этими стихами до самозабвения и признавался, что они во многом определили его литературный путь.

Выступивший на литературную арену после Перси ученый Джозеф Ритсон (1752–1803) предложил новый подход к публикации баллад; в противоположность Перси, вольно обращавшемуся с записями текстов, Ритсон настаивал на их неприкосновенности; важным постулатом системы Ритсона была также мысль о неразрывности текста и мелодии, о фиксировании музыкальной стороны.

До выхода книг американского ученого Фрэнсиса Джеймса Чайльда (1825–1896), собравшего практически полный свод англо-шотландских баллад, все собиратели должны были выбирать либо лагерь Перси с его установкой на «художественность», либо «клан» Ритсона с его научной точностью, стремлением к «непричесанности». Чайльд снял саму возможность выбора, авторитетно утвердив единственно возможное навсегда и для всех: точность в записи каждой отдельной версии, надежность в выборе источника, детальность текстологического комментирования. Ученый успел завершить труд всей жизни и издать свод, содержащий около 300 баллад с общим числом примерно 1000 версий. До сих пор англо-шотландские баллады нумеруются по изданию Чайльда.

В конце XVIII — в XIX веке собирание и систематизация баллад в Западной Европе шли параллельно (но не независимо!) в разных странах. Книга Перси поразила и взбудоражила не только его соотечественников, но и многих литераторов других стран. В Германии Иоганн Готфрид фон Гердер (1744–1803) выпустил в 1778–1779 гг. сборник «Народные песни», куда вошли образцы песенного фольклора разных народов; книга Гердера послужила мощным толчком для развития немецкой фольклористики, чье влияние на мировую науку неоспоримо. В Дании в 1812–1814 гг. была издана книга «Избранные датские песни времен средневековья», подготовленная Р. Нюэрупом и К. Л. Рабеком, которые были также вдохновлены примером Перси.

Но и принципы Чайльда возникли не сами по себе, а в результате активного восприятия идей и методов выдающегося датского фольклориста Свена Грундтвига (1824–1883). Начав с перевода на датский язык важнейших англо-шотландских баллад, с изучения сборников, выпущенных к тому времени в Германии (в частности, «Чудесного рога юноши» Ахима фон Арнима и Клеменса Брентано), Грундтвиг затем выработал фундаментальные принципы фольклористики, которые (во всяком случае, для балладного собирательства) не утратили своей важности до нынешнего времени.

Главным достижением Грундтвига было утверждение особенностей баллады именно как устного памятника: впервые сформулировав многие основополагающие положения текстологии и научного комментирования, он защитил балладу от косметического ретуширования, манерного приукрашивания, которому был не чужд даже такой широко мыслящий и основательный литератор, как Гердер.

И, читая баллады этой книги, не станем забывать, что это произведения устные, более того, созданные для пения. Вспомним еще раз любимую песню Пушкина, чтобы понять, как много теряет подобное произведение, лишившись музыки и живого чувства исполнителя.

Одна из сказительниц, с голоса которой записывал баллады Вальтер Скотт, написала потом с горечью поэту-собирателю: «Они (баллады. — А. П.) созданы для пения, а не для чтения; вы лишили их живой прелести…» [6]

Но, как любое великое произведение, лучшие баллады вбирают и в оторванные от музыки слова тот цельный художественный мир, который их породил и в них отразился. Мир этот многообразен и многолик — не станем разбирать подробно его содержание, потому что при внимательном чтении оно скажет само за себя. Содержание выступит рельефно, выпукло, потому что этот мир отличают естественная полнота чувств, беспощадная прямота и ясность высказывания, «величественная простота».

А. Парин

I

Английские и шотландские баллады

В переводах С. Маршака

Баллада о двух сестрах

К двум сестрам в терем над водой,
           Биннори, о Биннори,
Приехал рыцарь молодой,
           У славных мельниц Биннори.
Колечко старшей подарил,
           Биннори, о Биннори,
Но больше младшую любил,
           У славных мельниц Биннори.
И зависть старшую взяла,
           Биннори, о Биннори,
Что другу младшая мила,
           У славных мельниц Биннори.
Вот рано-рано поутру,
           Биннори, о Биннори,
Сестра гулять зовет сестру,
           У славных мельниц Биннори.
— Вставай, сестрица, мой дружок,
           Биннори, о Биннори,
Пойдем со мной на бережок,
           У славных мельниц Биннори.
Над речкой младшая сидит,
           Биннори, о Биннори,
На волны быстрые глядит,
           У славных мельниц Биннори.
А старшая подкралась к ней,
           Биннори, о Биннори,
И в омут сбросила с камней,
           У славных мельниц Биннори.
— Сестрица, сжалься надо мной,
           Биннори, о Биннори,
Ты станешь рыцаря женой,
           У славных мельниц Биннори.
Подай перчатку мне свою,
           Биннори, о Биннори,
Тебе я друга отдаю,
           У славных мельниц Биннори.
— Ступай, сестра моя, на дно,
           Биннори, о Биннори,
Тебе спастись не суждено,
           У славных мельниц Биннори.
Недолго младшая плыла,
           Биннори, о Биннори,
Недолго старшую звала,
           У славных мельниц Биннори.
В плотине воду отвели,
           Биннори, о Биннори,
И тело девушки нашли,
           У славных мельниц Биннори.
Девичий стан ее кругом,
           Биннори, о Биннори,
Узорным стянут пояском,
           У славных мельниц Биннори.
Не видно кос ее густых,
           Биннори, о Биннори,
Из-за гребенок золотых,
           У славных мельниц Биннори.
В тот день бродил у берегов,
           Биннори, о Биннори,
Певец, желанный гость пиров,
           У славных мельниц Биннори.
Он срезал прядь ее одну,
           Биннори, о Биннори,
И свил упругую струну,
           У славных мельниц Биннори.
Он взял две пряди золотых,
           Биннори, о Биннори,
И две струны плетет из них,
           У славных мельниц Биннори.
К ее отцу идет певец,
           Биннори, о Биннори,
Он входит с арфой во дворец,
           У славных мельниц Биннори.
Струна запела под рукой,
           Биннори, о Биннори,
«Прощай, отец мой дорогой!»,
           У славных мельниц Биннори.
Другая вторит ей струна,
           Биннори, о Биннори,
«Прощай, мой друг!» — поет она,
           У славных мельниц Биннори.
Все струны грянули, звеня,
           Биннори, о Биннори,
«Сестра, сгубила ты меня,
           У славных мельниц Биннори!»

Леди и кузнец

Леди у окошка
Сидит, как снег, бела.
Кузнец глядит в окошко,
Черный, как смола.
— Зачем в окно глядишь, кузнец?
О чем, кузнец, поешь?
Ты пой — не пой, а под венец
Меня не поведешь!
Сидеть мне лучше в девушках
У матери-отца,
Чем быть женою грязного,
Такого неученого,
Такого безобразного,
Такого закопченного
Невежи кузнеца!
Девица стала уточкой,
Плывет она под мост.
А он веселым селезнем
Поймал ее за хвост.
Она лисой прикинулась,
Бежит, не чуя ног.
А он собакой гончею
Лисицу подстерег.
Девица стала мухою,
Стал пауком кузнец
И муху паутиною
Опутал наконец.
Он муху паутиною
Опутал наконец.
Ведет кузнец красавицу
Невесту под венец.

Верный сокол

— Недаром речью одарен
Ты, сокол быстрокрылый:
Снеси письмо, а с ним поклон
Моей подруге милой!
— Я рад снести ей письмецо
По твоему приказу.
Но как мне быть? Ее в лицо
Не видел я ни разу.
— Легко ты милую мою
Отыщешь, сокол ясный.
Среди невест в ее краю
Нет более прекрасной.
Пред старым замком, сокол мой,
Садись на дуб соседний.
Сиди и пой, когда домой
Придет она с обедни.
Придет с подругами она —
Их двадцать и четыре.
Нет счету звездам, а луна
Одна в полночном мире.
Мою подругу ты найдешь
Меж дев звонкоголосых
По гребням, что сверкают сплошь
В ее тяжелых косах.

*

Вот сокол к замку прилетел
И сел на дуб соседний
И песню девушкам запел,
Вернувшимся с обедни.
— За стол садитесь пить и есть,
Красавицы девицы,
А я хочу услышать весть
От этой вольной птицы.
— Свою мне песню вновь пропой,
Мой сокол сизокрылый.
Какую весточку с тобой
Прислал сегодня милый?
— Тебе я должен передать
Короткое посланье.
Твой друг не в силах больше ждать
И молит о свиданье.
— Скажи: пускай хлеба печет,
Готовит больше солода
И пусть меня на свадьбу ждет,
Покуда пиво молодо.
— Залога просит твой жених,
Он чахнет в ожиданье.
Кольцо и прядь кудрей твоих
Пошли в залог свиданья!
— Для друга прядь моих кудрей
Возьми, о сокол ясный.
Я шлю кольцо с руки моей
И встретиться согласна.
Пусть ждет в четвертой из церквей
Шотландии прекрасной!
К отцу с мольбой пошла она,
Склонилась у порога.
— Отец, мольба моя — одна.
Исполни, ради бога!
— Проси, проси, родная дочь,—
Сказал отец сурово,—
Но выкинь ты из сердца прочь
Шотландца молодого!
— О нет, я чую свой конец.
Возьми мой прах безгласный
И схорони его, отец,
В Шотландии прекрасной.
Там в первой церкви прикажи
Бить в колокол печальный.
В соседней церкви отслужи
Молебен погребальный.
У третьей дочку помяни
Раздачей подаянья.
А у четвертой схорони…
Вот все мои желанья!
В светлицу тихую пошла
Красавица с поклоном,
На ложе девичье легла
С протяжным тихим стоном.
Весь день, печальна и бледна,
Покоилась в постели,
А ночью выпила она
Питье из сонных зелий.
Исчезла краска нежных губ,
Пропал румянец алый.
Три дня недвижная, как труп,
Красавица лежала…
Сидела в замке у огня
Столетняя колдунья.
— Ох, есть лекарство у меня! —
Промолвила ворчунья.—
Огонь велите-ка раздуть,
А я свинец расплавлю,
Струей свинца ожгу ей грудь
И встать ее заставлю!
Ожгла свинцом колдунья грудь,
Ожгла девице щеки,
Но не встревожила ничуть
Покой ее глубокий.
Вот братья дуб в лесу густом
Сестре на гроб срубили
И гроб дубовый серебром
Тяжелым обложили.
А сестры старшие скорей
Берутся за иголку
И саван шьют сестре своей,
Рубашку шьют из шелку…

*

— Спасибо, верный сокол мой,
Мой вестник быстрокрылый.
Вернулся рано ты домой.
Ну, что принес от милой?
— Принес я прядь ее кудрей,
Кольцо и обещанье
Прибыть к четвертой из церквей
Шотландских на свиданье.
— Скорее, паж, коня седлай,
Дай меч мой и кольчугу.
С тобой мы едем в дальний край
Встречать мою подругу!

*

Родные тело в храм внесли
И гулко отзвонили,
К другому храму подошли
И мессу отслужили.
Вот в третьем храме беднякам
Раздали подаянье.
Потом пошли в четвертый храм,
Где милый ждал свиданья.
— Эй, расступитесь, дайте путь
Вы, родичи и слуги.
В последний раз хочу взглянуть
В лицо моей подруги!
Но лишь упала пелена
С лица невесты милой,
Она воспрянула от сна
И с ним заговорила:
— О, дай мне хлеба поскорей,
О, дай вина немного.
Ведь для тебя я столько дней
В гробу постилась строго.
Эй, братья! Вам домой пора.
Погромче в рог трубите.
Как обманула вас сестра,
Вы дома расскажите.
Скажите всем, что не лежу
Я здесь на лоне вечном,
А в церковь светлую вхожу
В наряде подвенечном,
Что ждал в Шотландии меня
Не черный мрак могилы,
А ждал на паперти меня
Избранник сердца милый!

Клятва верности

Мертвец явился к Марджери.
Взошел он на крыльцо,
У двери тихо застонал
И дернул за кольцо.
— О, кто там, кто там в поздний час
Ждет у дверей моих:
Отец родной, иль брат мой Джон,
Иль милый мой жених?
— Нет, не отец, не брат твой Джон
Ждут у дверей твоих.
То из Шотландии домой
Вернулся твой жених.
О сжалься, сжалься надо мной,
О, сжалься, пощади.
От клятвы верности меня
Навек освободи!
— Ты клятву верности мне дал,
Мой Вилли, не одну.
Но поцелуй в последний раз,
И клятву я верну.
— Мое дыханье тяжело
И горек бледный рот.
Кого губами я коснусь,
Тот дня не проживет.
Петух поет, заря встает,
Петух поет опять.
Не место мертвым средь живых,
Нельзя мне больше ждать!
Он вышел в сад, она за ним.
Идут по склонам гор.
Вот видят церковь в стороне,
Кругом — зеленый двор.
Земля разверзлась перед ним
У самых, самых ног,
И снова Вилли молодой
В свою могилу лег.
— Что там за тени, милый друг,
Склонились с трех сторон?
— Три юных девы, Марджери,
Я с каждой обручен.
— Что там за тени, милый друг,
Над головой твоей?
— Мои малютки, Марджери,
От разных матерей.
— Что там за тени, милый друг,
У ног твоих лежат?
— Собаки ада, Марджери,
Могилу сторожат!
Она ударила его
Дрожащею рукой.
— Я возвращаю твой обет,
Пусть бог вернет покой!

Женщина из Ашерс Велл

Жила старуха в Ашерс Велл,
Жила и не грустила,
Пока в далекие края
Детей не отпустила.
Она ждала от них вестей
И вот дождалась вскоре:
Ее три сына молодых
Погибли в бурном море.
— Пусть дуют ветры день и ночь
И рвут рыбачьи сети,
Пока живыми в отчий дом
Не возвратитесь, дети!
Они вернулись к ней зимой,
Когда пришли морозы.
Их шапки были из коры
Неведомой березы.
Такой березы не найти
В лесах родного края —
Береза белая росла
У врат святого рая.
— Раздуйте, девушки, огонь,
Бегите за водою!
Все сыновья мои со мной,
Я нынче пир устрою!
Постель широкую для них
Постлала мать с любовью,
Сама закуталась в платок
И села к изголовью.
Вот на дворе поет петух,
Светлеет понемногу,
И старший младшим говорит:
— Пора нам в путь-дорогу!
Петух поет, заря встает,
Рогов я слышу звуки.
Нельзя нам ждать — за наш уход
Терпеть мы будем муки.
— Лежи, лежи, наш старший брат,
Еще не встала зорька.
Проснется матушка без нас
И будет плакать горько!
Смотри, как спит она, склонясь,
Не ведая тревоги.
Платочек с плеч она сняла
И нам укрыла ноги.
Они повесили на гвоздь
Платок, давно знакомый.
— Прощай, платок! Не скоро вновь
Ты нас увидишь дома.
Прощайте все: старуха мать
И девушка-служанка,
Что рано по двору бежит
С тяжелою вязанкой.
Прощай, амбар, сарай и клеть
И ты, наш пес любимый.
Прости-прощай, наш старый дом
И весь наш край родимый!

Демон-любовник

— О где ты был, мой старый друг,
Семь долгих, долгих лет?
— Я вновь с тобой, моя любовь,
И помню твой обет.
— Молчи о клятвах прежних лет,
Мой старый, старый друг.
Пускай о клятвах прежних лет
Не знает мой супруг.
Он поспешил смахнуть слезу
И скрыть свои черты.
— Я б не вернулся в край родной,
Когда б не ты, не ты.
Богаче нашей стороны
Заморская земля.
Себе там в жены мог бы взять
Я дочку короля!
— Ты взял бы дочку короля!
Зачем спешил ко мне?
Ты взял бы дочку короля
В заморской стороне.
— О, лживы клятвы нежных дев,
Хоть вид их сердцу мил.
Я не спешил бы в край родной,
Когда бы не любил.
— Но если бросить я должна
Детей и мирный кров,—
Как убежать нам, милый друг,
От наших берегов?
— Семь кораблей есть у меня,
Восьмой приплыл к земле,
Отборных тридцать моряков
Со мной на корабле.
Двух малых деток мать взяла
И стала целовать.
— Прощайте, детки! Больше вам
Не видеть вашу мать.
Корабль их ждал у берегов,
Безмолвный и пустой.
Был поднят парус из тафты
На мачте золотой.
Но только выплыли они,
Качаясь, на простор,
Сверкнул зловещим огоньком
Его угрюмый взор.
Не гнулись мачты корабля,
Качаясь на волнах,
И вольный ветер не шумел
В раскрытых парусах.
— О, что за светлые холмы
В лазури голубой?
— Холмы небес, — ответил он,—
Где нам не быть с тобой.
— Скажи: какие там встают
Угрюмые хребты?
— То горы ада! — крикнул он,—
Где буду я — и ты!
Он стал расти, расти, расти
И мачты перерос
И руку, яростно грозя,
Над мачтами занес.
Сверкнула молния из туч,
Слепя тревожный взор,
И бледных духов скорбный рой
Покрыл морской простор.
Две мачты сбил он кулаком,
Ногой еще одну,
Он судно надвое разбил
И все пустил ко дну.

Томас-Рифмач

Над быстрой речкой верный Том
Прилег с дороги отдохнуть.
Глядит: красавица верхом
К воде по склону держит путь.
Зеленый шелк — ее наряд,
А сверху плащ красней огня,
И колокольчики звенят
На прядках гривы у коня.
Ее чудесной красотой,
Как солнцем, Том был ослеплен.
— Хвала Марии Пресвятой! —
Склоняясь ниц, воскликнул он.
— Твои хвалы мне не нужны,
Меня Марией не зовут,
Я — королева той страны,
Где эльфы вольные живут.
Побудь часок со мной вдвоем,
Да не робей, вставай с колен,
Но не целуй меня, мой Том,
Иль попадешь надолго в плен.
— Ну, будь что будет! — он сказал.
Я не боюсь твоих угроз! —
И верный Том поцеловал
Ее в уста краснее роз.
Тебя, мой рыцарь, на семь лет
К себе на службу я беру!
Тебя, мой рыцарь, на семь лет
К себе на службу я беру!
На снежно-белого коня
Она взошла. За нею — Том.
И вот, уздечкою звеня,
Пустились в путь они вдвоем.
Они неслись во весь опор.
Казалось, конь летит стрелой.
Пред ними был пустой простор,
А за плечами — край жилой.
— На миг, мой Том, с коня сойди
И головой ко мне склонись.
Есть три дороги впереди.
Ты их запомнить поклянись.
Вот этот путь, что вверх идет,
Тернист и тесен, прям и крут.
К добру и правде он ведет,
По нем немногие идут.
Другая — торная — тропа
Полна соблазнов и услад.
По ней всегда идет толпа,
Но этот путь-дорога в ад.
Бежит, петляя, меж болот
Дорожка третья, как змея,
Она в Эльфландию ведет,
Где скоро будем ты да я.
Что б ни увидел ты вокруг,
Молчать ты должен, как немой,
А проболтаешься, мой друг,
Так не воротишься домой!
Через потоки в темноте
Несется конь то вплавь, то вброд.
Ни звезд, ни солнца в высоте,
И только слышен рокот вод.
Несется конь в кромешной мгле,
Густая кровь коню по грудь.
Вся кровь, что льется на земле,
В тот мрачный край находит путь.
Но вот пред ними сад встает.
И фея, ветку наклонив,
Сказала: — Съешь румяный плод —
И будешь ты всегда правдив!
— Благодарю, — ответил Том,—
Мне ни к чему подарок ваш.
С таким правдивым языком
У нас не купишь — не продашь.
Не скажешь правды напрямик
Ни женщине, ни королю…
— Попридержи, мой Том, язык
И делай то, что я велю!

*

В зеленый шелк обут был Том,
В зеленый бархат был одет.
И про него в краю родном
Никто не знал семь долгих лет.

Русалка

В эту пятницу утром
Неслись мы вперед,
Оставляя маяк вдалеке.
Видим: следом за нами
Русалка плывет
С круглым зеркальцем,
С гребнем в руке.
Нам вдогонку
Летел ураган.
А кругом океан
Бушевал.
Убирать паруса
Приказал капитан
В это утро,
В последний аврал.
Показалась русалка
И скрылась опять.
И сказал
Наш матрос молодой:
— Я оставил на родине
Старую мать.
Пусть не ждет она сына домой.
Выйдет к берегу мать,
Будет паруса ждать
При бессчетных звездах и луне.
Пусть напрасно не ждет,
Слез горючих не льет,
Пусть поищет, пошарит на дне!
Наши утлые шлюпки
Сорвала волна,
И сказал капитан удалой:
— Будет плакать моя
Молодая жена.
В эту ночь она станет вдовой!
По горбатым волнам
Мы неслись без руля,
И сказал
Наш запасливый кок:
— Не дождется земля
Моего корабля,
А меня не дождется сынок!
Мы работали дружно,
Тонули мы врозь —
Это было судьбой суждено.
Уцелевшей доски
Под рукой не нашлось,
И пошли мы на темное дно,
                               на дно,
                                       на дно,
За русалкой
На темное дно!

Поездка на ярмарку

— Не дашь ли лошадку нам, дядюшка Том?
           В гору да под гору,
           Рысью и вскачь,—
На ярмарку завтра мы едем верхом:
           Билл Брюэр,
           Джек Стюэр,
           Боб Симпл,
           Дик Пимпл,
           Сэм Хопкинс,
           Джон Хок
           И старый Джим Коббли и я!..
— А когда вы вернете коня моего? —
           В гору да под гору,
           Рысью и вскачь,—
— Вернем его в среду, во вторник к обеду,—
           Билл Брюэр,
           Джек Стюэр,
           Боб Симпл,
           Дик Пимпл,
           Сэм Хопкинс,
           Джон Хок
           И старый Джим Коббли и я!..
Вот вторник проходит, проходит среда,—
           В гору да под гору,
           Рысью и вскачь! —
Домой не вернулись верхом никогда
           Билл Брюэр,
           Джек Стюэр,
           Боб Симпл,
           Дик Пимпл,
           Сэм Хопкинс,
           Джон Хок
           И старый Джим Коббли и я!..
С холма поглядел на окрестности Том,—
           В гору да под гору,
           Рысью и вскачь! —
Коня он увидел внизу под холмом.
           С ним — Билл Брюэр,
           Джек Стюэр,
           Боб Симпл,
           Дик Пимпл,
           Сэм Хопкинс,
           Джон Хок
           И старый Джим Коббли и я!..
Окончила кляча свое бытие,—
           В гору да под гору,
           Рысью и вскачь,—
Оплакали хором кончину ее
           Билл Брюэр,
           Джек Стюэр,
           Боб Симпл,
           Дик Пимпл,
           Сэм Хопкинс,
           Джон Хок
           И старый Джим Коббли и я!..
Но песня не кончилась вместе с конем,—
           В гору да под гору,
           Рысью и вскачь! —
Хоть умерли все, кто катался на нем:
           Билл Брюэр,
           Джек Стюэр,
           Боб Симпл,
           Дик Пимпл,
           Сэм Хопкинс,
           Джон Хок
           И старый Джим Коббли и я…
В ночной тишине, при звездах и луне,—
           В гору да под гору,
           Рысью и вскачь! —
Верхом мы несемся на мертвом коне:
           Билл Брюэр,
           Джек Стюэр,
           Боб Симпл,
           Дик Пимпл,
           Сэм Хопкинс,
           Джон Хок
           И старый Джим Коббли и я…
И будем мы ездить верхом до поры,—
           В гору да под гору,
           Рысью и вскачь,—
Пока не провалимся в тартарары:
           Билл Брюэр,
           Джек Стюэр,
           Боб Симпл,
           Дик Пимпл,
           Сэм Хопкинс,
           Джон Хок
           И старый Джим Коббли и я…

Песня нищих

Вот так ночь! Ночь из ночей!
Вечная ночь за могилой.
Град, и огонь, и мерцанье свечей,
И господь твою душу помилуй!
Долго во мраке будешь идти —
Вечная ночь за могилой.
Тернии будут расти на пути.
Господь твою душу помилуй!
Если ты нищему дал сапоги,—
Вечная ночь за могилой,—
Сядь, натяни их и дальше беги,
И господь твою душу помилуй!
Если ж ты лишнюю обувь берег,—
Вечная ночь за могилой,—
Ты по колючкам пойдешь без сапог,
И господь твою душу помилуй!
Долго во мраке будешь идти —
Вечная ночь за могилой.
К мосту страстей ты придешь по пути,
Господь твою душу помилуй!
Только по страшному мосту пройдешь,
Вечная ночь за могилой,—
Прямо в чистилище ты попадешь,
И господь твою душу помилуй!
Если твоя не скудела ладонь,—
Вечная ночь за могилой,—
Ты невредимым пройдешь сквозь огонь,
И господь твою душу помилуй!
Если ж берег ты вино и харчи,—
Вечная ночь за могилой,—
Будешь гореть в раскаленной печи.
Господь твою душу помилуй!
Вот так ночь! Ночь из ночей!
Вечная ночь за могилой,
Град, и огонь, и мерцанье свечей,
И господь твою душу помилуй!

Король и пастух

1

Послушайте повесть
Минувших времен
О доблестном принце
По имени Джон.
Судил он и правил
С дубового трона,
Не ведая правил,
Не зная закона.
Послушайте дальше.
Сосед его близкий
Был архиепископ
Кентерберийский.
Он жил-поживал,
Не нуждаясь ни в чем,
И первым в народе
Прослыл богачом.
Но вот за богатство
И громкую славу
Зовут его в Лондон
На суд и расправу.
Везут его ночью
К стене городской,
Ведут его к башне
Над Темзой-рекой.

2

— Здорово, здорово,
Смиренный аббат,
Получше меня
Ты живешь, говорят.
Ты нашей короне
Лукавый изменник.
Тебя мы лишаем
Поместий и денег!
Взмолился епископ:
— Великий король,
Одно только слово
Сказать мне позволь.
Всевышнему богу
И людям известно,
Что трачу я деньги,
Добытые честно!
— Не ври понапрасну,
Плешивый аббат,
Для всякого ясно,
Что ты виноват,
И знай: навсегда
Твоя песенка спета,
Коль на три вопроса
Не дашь мне ответа.
Вопросы такие:
Когда я на троне
Сижу в золотой
Королевской короне,
А справа и слева
Стоит моя знать,—
Какая цена мне,
Ты должен сказать.
Потом разгадай-ка
Загадку другую:
Как скоро всю землю
Объехать могу я?
А в-третьих, сказать
Без запинки изволь:
Что думает
Твой милосердный король
Тебе на раздумье
Даю две недели,
И столько же будет
Душа в твоем теле.
Подумай, епископ,
Четырнадцать дней, —
Авось на пятнадцатый
Станешь умней!

3

Вот едет епископ,
Рассудком нетверд.
Заехал он в Кембридж,
Потом в Оксенфорд.
Увы, ни один
Богослов и философ
Ему не решил
Королевских вопросов.
Проездил епископ
Одиннадцать дней
И встретил за мельницей
Стадо свиней.
Пастух поклонился
Учтиво и низко
И молвил: — Что слышно
Хозяин епископ?
— Печальные вести,
Пастух, у меня:
Гулять мне на свете
Осталось три дня.
Коль на три вопроса
Не дам я ответа,
Вовеки не видеть
Мне белого света!
— Милорд, не печалься.
Бывает и так,
Что умным в беде
Помогает дурак.
Давай-ка мне посох,
Кольцо и сутану,
И я за тебя
Перед троном предстану.
Ты — знатный епископ,
А я — свинопас,
Но в детстве, мне помнится,
Путали нас.
Прости мою дерзость,
Твое преподобье,
Но все говорят,
Что мое ты подобье!
— Мой верный пастух,
Я тебе отдаю
И посох, и рясу,
И митру мою.
Да будет с тобою
Премудрость господня.
Но только смотри
Отправляйся сегодня!

4

Вот прибыл пастух
В королевский дворец.
— Здорово, здорово,
Смиренный отец,
Тебя во дворце
Я давно поджидаю.
Садись — я загадки
Тебе загадаю.
А ну-ка послушай:
Когда я на троне
Сижу в золотой
Королевской короне,
А справа и слева
Стоит моя знать,—
Какая цена мне,
Ты должен сказать!
Пастух королю
Отвечает с поклоном:
— Цены я не знаю
Коронам и тронам.
А сколько ты стоишь,
Спроси свою знать,
Которой случалось
Тебя продавать!
Король усмехнулся:
— Вот ловкий пройдоха!
На первый вопрос
Ты ответил неплохо.
Теперь догадайся:
Как скоро верхом
Могу я всю землю
Объехать кругом?
— Чуть солнце взойдет,
Поезжай понемногу
И следом за солнцем
Скачи всю дорогу,
Пока не вернется
Оно в небеса,—
Объедешь ты в двадцать
Четыре часа!
Король засмеялся:
— Неужто так скоро?
С тобой согласиться
Я должен без спора.
Теперь напоследок
Ответить изволь:
Что думает
Твой милосердный король?
— Что ж, — молвил пастух,
Поглядев простовато,—
Ты думаешь, сударь,
Что видишь аббата…
Меж тем пред тобою
Стоит свинопас,
Который аббата
От гибели спас!

Три баллады о Робин Гуде

1 Рождение Робин Гуда

Он был пригожим молодцом,
Когда служить пошел
Пажом усердным в графский дом
За деньги и за стол.
Ему приглянулась хозяйская дочь,
Надежда и гордость отца,
И тайною клятвой они поклялись
Друг друга любить до конца.
Однажды летнею порой,
Когда раскрылся лист,
Шел у влюбленных разговор
Под соловьиный свист.
— О Вилли, тесен мой наряд,
Что прежде был широк,
И вянет, вянет нежный цвет
Моих румяных щек.
Когда узнает мой отец,
Что пояс тесен мне,
Меня запрет он, а тебя
Повесит на стене.
Ты завтра к окну моему приходи
Украдкой на склоне дня.
К тебе с карниза я спущусь,
А ты поймай меня!
Вот солнце встало и зашло,
И ждет он под окном
С той стороны, где свет луны
Не озаряет дом.
Открыла девушка окно,
Ступила на карниз
И с высоты на красный плащ
К нему слетела вниз.
Зеленая чаща приют им дала,
И, прежде чем кончилась ночь,
Прекрасного сына в лесу родила
Под звездами графская дочь.
В тумане утро занялось
Над зеленью дубрав,
Когда от тягостного сна
Очнулся старый граф.
Идет будить он верных слуг
В рассветной тишине.
— Где дочь моя и почему
Не поднялась ко мне?
Тревожно спал я в эту ночь
И видел сон такой:
Бедняжку дочь уносит прочь
Соленый вал морской.
В лесу густом, на дне морском
Или в степном краю
Должны вы мертвой иль живой
Найти мне дочь мою!
Искали они и ночи и дни,
Не зная покоя и сна,
И вот очутились в дремучем лесу,
Где сына качала она.
«Баюшки-баю, мой милый сынок,
В чаще зеленой усни.
Если бездомным ты будешь, сынок,
Мать и отца не вини!»
Спящего мальчика поднял старик
И ласково стал целовать.
— Я рад бы повесить отца твоего,
Но жаль твою бедную мать.
Из чащи домой я тебя принесу,
И пусть тебя люди зовут
По имени птицы, живущей в лесу,
Пусть так и зовут: Робин Гуд!
Иные поют о зеленой траве,
Другие — про белый лен.
А третьи поют про тебя, Робин Гуд,
Не ведая, где ты рожден.
Не в отчем дому, не в родном терему,
Не в горницах цветных,—
В лесу родился Робин Гуд
Под щебет птиц лесных.

2 Робин Гуд и мясники

Спешите на улицу, добрые люди,
Послушайте песню мою.
О славном стрелке, удалом Робин Гуде,
Для вас я сегодня спою.
В лесу на рассвете гулял Робин Гуд.
Вдруг слышит он топот копыт.
Мясник молодой на лошадке гнедой
На рынок рысцою трусит.
— Скажи, молодец, — говорит Робин Гуд,—
В какой ты живешь стороне
И что за товар ты везешь на базар?
Ты больно понравился мне.
— Мне некогда, сударь, рассказывать вам,
В какой я живу стороне,
А мясо на рынок везу в Ноттингэм
Продать там по сходной цене.
— Послушай-ка, парень, — сказал Робин Гуд,
А сколько возьмешь ты с меня
За все целиком: за мясо с мешком,
Уздечку, седло и коня?
— Немного возьму, — отвечает мясник,—
Чтоб в город товар не везти.
За мясо с мешком и коня с ремешком
Пять марок ты мне заплати.
— Бери свои деньги, — сказал Робин Гуд,—
Бери заодно с кошельком
И пей за меня, чтобы с этого дня
Счастливым я стал мясником!
Верхом прискакал Робин Гуд в Ноттингэм,
Проехал у всех на виду,
К шерифу пошел — и деньги на стол
За место в торговом ряду.
С другими купцами он сел торговать,
Хоть с делом он не был знаком,
Не знал, как продать, обмануть, недодать.
Он был мясником-новичком.
Но шибко торговля пошла у него.
Что хочешь плати — и бери!
За пенни свинины он больше давал,
Чем все остальные за три.
Он только и знал — зазывал, продавал,
Едва успевал отпускать.
Он больше говядины продал за час,
Чем все остальные за пять.
— Дворянский сынок, — мясники говорят,—
В убыток себе продает.
Он, видно, отца разорит до конца,
Бездельник, повеса и мот!
Подходят знакомиться с ним мясники.
— Послушай, собрат и сосед,
На рынке одном мы товар продаем.
Должны разделить и обед.
— Мы все мясники, — отвечал Робин Гуд,—
Одна небольшая семья.
Сочту я за честь попить и поесть
И чокнуться с вами, друзья!
Толпою к шерифу пришли они в дом,
Садятся обедать за стол.
— А младший наш брат, — мясники говорят,
Молитву за нас бы прочел.
— Помилуй нас, боже, — сказал Робин Гуд,—
Дай хлеб нам насущный вкусить
И выпить винца, чтоб согрелись сердца!
Мне не о чем больше просить.
А ну-ка, хозяйка, — сказал Робин Гуд,—
Друзей угостить я хочу.
Давай нам вина, и по счету сполна
За всех я один заплачу.
Вы пейте и ешьте, — сказал Робин Гуд,—
Пируйте весь день напролет.
Не все ли равно, что стоит вино!
Беру на себя я расчет.
— Дворянский сынок! — говорят мясники,—
Он продал именье отца
И весь свой доход за будущий год
Решил промотать до конца.
— Давно ль, — говорит Робин Гуду шериф,—
Ты в наши приехал места?
Как жив и здоров и много ль голов
Рогатого держишь скота?
— Рогатого много держу я скота —
Две сотни голов или три,—
А впрочем, наведайся в наши места
И сам на него посмотри.
Пасется мой скот по лесам, по лугам,
Телята сейчас у коров.
И, если захочешь, тебе я продам
Задешево сотню голов!
Садится шериф на гнедого коня,
Три сотни червонцев берет
И едет верхом за лихим мясником
В леса покупать его скот.
В Шервудскую чащу въезжают они —
Охотников славных приют.
— Спаси меня, боже, — воскликнул шериф,—
Коль встретится нам Робин Гуд!
По узкой тропе они едут вдвоем.
И вдруг увидал Робин Гуд:
Лесные олени меж темных ветвей
От них врассыпную бегут.
— Вот здесь и живет рогатый мой скот!
Тут несколько сотен голов.
Коль можешь купить, — тебе уступить
Я сотню-другую готов!
Протяжно в рожок затрубил Робин Гуд,
И разом явились на зов
С двух разных сторон и Маленький Джон,
И семеро лучших стрелков.
— Что скажешь? — спросил его Маленький Джон.
Каков твой приказ, Робин Гуд?
— Пожаловал к нам Ноттингэмский шериф.
Пускай ему ужин дадут!
— Что ж, милости просим, почтенный шериф,
Тебя поджидаем давно.
Отличным жарким мы тебя угостим.
А ты нам плати за вино!
Дрожащий шериф протянул кошелек,
Не молвив ни слова в ответ.
И так же без слов отсчитал Робин Гуд
Три сотенки звонких монет.
Потом он шерифа повел за собой,
Опять посадил на коня
И крикнул вослед: — Поклон и привет
Жене передай от меня!

3 Робин Гуд и шериф

             Двенадцать месяцев в году,
             Считай иль не считай.
             Но самый радостный в году
             Веселый месяц май.
             Вот едет, едет Робин Гуд
             По травам, по лугам
             И видит старую вдову
             При въезде в Ноттингам.
— Что слышно, хозяйка, у вас в городке? —
Старуху спросил Робин Гуд.
— Я слышала, трое моих сыновей
Пред казнью священника ждут.
— Скажи мне, за что осудил их шериф?
За что, за какую вину:
Сожгли они церковь, убили попа,
У мужа отбили жену?
— Нет, сударь, они не виновны ни в чем.
— За что же карает их суд?
— За то, что они королевскую лань
Убили с тобой, Робин Гуд.
— Я помню тебя и твоих сыновей.
Давно я пред ними в долгу.
Клянусь головою, — сказал Робин Гуд,—
Тебе я в беде помогу!
             Вот едет, едет Робин Гуд
             Дорогой в Ноттингам
             И видит: старый пилигрим
             Плетется по холмам.
— Что слышно на свете, седой пилигрим? —
Спросил старика Робин Гуд.
— Трех братьев у нас в Ноттингамской тюрьме
На смерть в эту ночь поведут.
— Надень-ка одежду мою, пилигрим.
Отдай-ка свое мне тряпье,
А вот тебе сорок монет серебром —
И пей за здоровье мое!
— Богат твой наряд, — отвечал пилигрим,—
Моя одежонка худа.
Над старым в беде и над нищим в нужде
Не смейся, сынок, никогда.
— Бери, старичок, мой богатый наряд.
Давай мне одежду свою,
И двадцать тяжелых монет золотых
Тебе я в придачу даю!
Колпак пилигрима надел Робин Гуд,
Не зная, где зад, где перед.
— Клянусь головой, он слетит с головы,
Чуть дело до дела дойдет!
Штаны пилигрима надел Робин Гуд.
Хорошие были штаны:
Прорехи в коленях, прорехи с боков,
Заплата пониже спины.
Надел Робин Гуд башмаки старика
И молвил: — Иных узнают
По платью, а этого можно узнать,
Увидев, во что он обут!
Надел он дырявый, заплатанный плащ,
И только осталось ему
Клюкой подпереться да взять на плечо
Набитую хлебом суму.
             Идет, хромая, Робин Гуд
             Дорогой в Ноттингам,
             И первым встретился ему
             Шериф надменный сам.
— Спаси и помилуй, — сказал Робин Гуд.—
На старости впал я в нужду.
И если ты честно заплатишь за труд,
К тебе в палачи я пойду!
— Штаны и кафтан ты получишь, старик,
Две пинты вина и харчи.
Да пенсов тринадцать деньгами я дам
За то, что пойдешь в палачи!
Но вдруг повернулся кругом Робин Гуд
И с камня на камень — скок.
— Клянусь головою, — воскликнул шериф,—
Ты бодрый еще старичок!
— Я не был, шериф, никогда палачом,
Ни разу не мылил петлю.
И будь я в аду, коль на службу пойду
К тебе, к твоему королю!
Не так уж я беден, почтенный шериф.
Взгляни-ка на этот мешок:
Тут хлеба краюшка, баранья нога
И маленький звонкий рожок.
Рожок подарил мне мой друг Робин Гуд.
Сейчас от него я иду.
И если рожок приложу я к губам,
Тебе протрубит он беду.
— Труби, — засмеялся надменный шериф,—
Пугай воробьев и синиц.
Труби сколько хочешь, покуда глаза
Не вылезут вон из глазниц!
Протяжно в рожок затрубил Робин Гуд,
И гулом ответил простор.
И видит шериф: полтораста коней
С окрестных спускаются гор.
И снова в рожок затрубил Робин Гуд,
Лицом повернувшись к лугам,
И видит шериф: шестьдесят молодцов
Несутся верхом в Ноттингам.
— Что это за люди? — воскликнул шериф.
— Мои! — отвечал Робин Гуд.—
К тебе они в гости явились, шериф,
И даром домой не уйдут.
В ту ночь отворились ворота тюрьмы,
На волю троих отпустив,
И вместо охотников трех молодых
Повешен один был шериф.

Джордж Кемпбелл

Долиной реки
И по горной стране
Доблестный Кемпбелл
Скакал на коне.
Оседлан и взнуздан
Был конь вороной.
Без всадника в полночь
Пришел он домой.
Встала с постели
Старая мать.
Жена молодая
Вышла встречать.
«Зелен мой луг,
Но никем он не кошен.
Бедный ребеночек мой
Не доношен!»
Оседланный, взнузданный,
Конь вороной,
Обрызганный кровью,
Вернулся домой.
Тяжко вздымались
Бока у коня.
Стремя о пряжку
Билось, звеня.

Баллада о загадках

Три девушки шили в саду над водой,
Дженнифер, Джентль и Розмари.
К ним рыцарь приехал гостить молодой,
А в роще поют соловьи до зари.
Одна усадила его у огня,—
Дженнифер, Джентль и Розмари,—
Другая овсом накормила коня.
А в роще ноют соловьи до зари.
Постель приготовила третья сестра,—
Дженнифер, Джентль и Розмари,—
И сна пожелала ему до утра.
А в роще поют соловьи до зари.
Но девушкам рыцарь сказал перед сном:
— Дженнифер, Джентль и Розмари,
Загадки мои разгадайте втроем! —
А в роще поют соловьи до зари.
— Что в мире звучнее, чем рог егерей?
Что в мире колючек терновых острей?
Что слаще, чем хлеб, утоляет сердца?
И что на земле тяжелее свинца?
Что в мире длиннее дороги мирской?
Что глубже на свете пучины морской?
Продумали сестры всю ночь до утра,
Дженнифер, Джентль и Розмари.
И вот что придумала третья сестра.
А в роще поют соловьи до зари.
— Звучнее молва, чем рога егерей,
А голод колючек терновых острей.
Для совести грех тяжелее свинца,
И хлеба дороже нам слово отца.
Длиннее дороги лишь ветер один,
И глубже любовь всех подводных глубин!
Загадки разгаданы все до одной,—
Дженнифер, Джентль и Розмари,—
Отгадчица рыцарю станет женой.
А в роще поют соловьи до зари.

Лорд Рональд

— Где был ты, мой Рональд? — В лесах, моя мать.
— Что долго скитался, единственный мой?
— Гонял я оленя. Стели мне кровать.
Устал я сегодня, мне нужен покой.
— Ты голоден, Рональд? — О нет, моя мать.
— Где нынче обедал, единственный мой?
— В гостях у невесты. Стели мне кровать.
Устал я сегодня, мне нужен покой.
— Что ел ты, мой Рональд? — Не помню я, мать.
— Подумай и вспомни, единственный мой!
— Угрей я отведал. Стели мне кровать.
Устал я сегодня, мне нужен покой.
— А где же борзые? — Не помню я, мать.
— Подумай и вспомни, единственный мой!
— Они околели… Стели мне кровать.
Устал я сегодня, мне нужен покой.
— Ты бледен, мой Рональд! — О мать, моя мать!..
— Тебя отравили, единственный мой!
— О да, я отравлен! Стели мне кровать.
Мне тяжко, мне душно, мне нужен покой.

Трагедия Дугласов

— Проснись поскорее, мой лорд, мой супруг,
Надень свой тяжелый доспех.
Пусть люди не скажут, что Дугласа дочь
Обвенчана тайно от всех.
Проснитесь, проснитесь, мои сыновья,
Седлайте коней вороных.
Пусть люди не скажут, что Дугласа дочь
Венчалась тайком от родных!
Беглянка несется на белом коне,
А рыцарь — на сером за ней.
В руке его — меч, на поясе — рог,
И оба торопят коней.
Назад оглянулся и слушает он,
Что слышится в поле глухом.
Там слышится топот и ржанье коней —
Семь рыцарей скачут верхом.
— Мой шелковый повод, подруга, возьми.
Держи моего жеребца.
Средь чистого поля я встречу один
И братьев твоих, и отца!
Стояла она, смотрела она,
И горько ей было смотреть,
Как шестеро братьев один за другим
Должны за нее умереть.
Стояла она, смотрела она
И слез удержать не могла,
Когда наконец ее старый отец
Свалился с крутого седла.
— Опомнись, опомнись, безжалостный лорд.
Постой, не рази до конца.
Я нового друга могла бы найти,—
Найду ли другого отца?
Сняла она с шеи узорный платок
Голландского полотна.
Но алая кровь из отцовской груди
Бежала, как струйка вина.
— Ты хочешь ли дальше поехать со мной
Иль, может, вернешься к родне?
— Поеду с тобой, мой единственный друг,—
Других не оставил ты мне!
Опять они скачут вперед и вперед.
Луна над полями взошла,
С коня он спустился у бледной воды
И снял свою даму с седла.
Вот оба склонились уста освежить
Студеной водою ручья.
Но кровью горячего сердца его
Под ним обагрилась струя.
— Ты ранен, ты ранен, — сказала она,—
И кровь твоя в воду бежит!
— О нет, дорогая, пурпурный мой плащ,
В воде отражаясь, дрожит.
Опять они скачут при свете луны,
Несутся всю ночь напролет.
У темного замка сошел он с коня
И крикнул, стучась у ворот:
— Открой поскорее, сударыня мать,
Усталого сына впусти.
Желанную гостью на краткую ночь
Ему довелось привезти.
Спеши приготовить для сына постель,
Вели ее мягче постлать.
Жену молодую со мной положи —
И долго мы будем спать!
Он тихо скончался ночною порой,
Подруга — в предутренней мгле.
Пусть горестный жребий влюбленной четы
Не ждет никого на земле!
У церкви Марии беглянка лежит,
А рядом — погибший любовник.
Над ней белоснежная роза цветет,
Над ним — темно-красный шиповник.
Кусты разрослись и ветвями сплелись,
И в мае цветут они оба,
И шепчут они, что лежат в их тени
Два друга, любивших до гроба.

Прекрасная Анни из Лох-Роян

— О, кто мне станет надевать
Мой легкий башмачок,
Перчатку тесную мою,
Мой новый поясок?
Кто желты косы гребешком
Серебряным расчешет?
Кто, милый друг мой, без тебя
Мое дитя утешит?
— Тебе наденет твой отец
Нарядный башмачок,
Перчатку — матушка твоя,
Сестрица — поясок.
Твой братец косы гребешком
Серебряным расчешет.
Пока твой милый далеко,
Господь дитя утешит!
— Где взять мне лодку и гребцов,
Готовых в путь опасный?
Пора мне друга навестить…
Я жду его напрасно!
Родной отец ей дал ладью.
С семьей она простилась.
Младенца на руки взяла
И в дальний путь пустилась.
Златые мачты далеко
Сверкали в синем море.
Шелка зеленых парусов
Шумели на просторе.
Она плыла по гребням волн
Не более недели,
И лодка к замку подошла —
К ее желанной цели.
Глухая ночь была темна,
И ветер дул сердитый,
И плакал мальчик на груди,
Плащом ее прикрытый.
— Открой, лорд Грегори, открой!
Мне страшен мрак глубокий,
Гуляет ветер в волосах,
И дождь мне мочит щеки.
Она стучалась без конца,
Но спал — не слышал милый.
Вот вышла мать его к дверям.
— Кто там? — она спросила.
— Открой, открой мне, милый друг.
Я — Анни из Лох-Роян.
В моих объятьях твой сынок
Озяб и не спокоен.
— Поди ты прочь, поди ты прочь!
Русалка ты из моря,
Ты фея злобная — и нам
Сулишь печаль и горе!
— Я не русалка, милый друг,
Клянусь, не злая фея.
Я — Анни верная твоя.
Впусти меня скорее!
— Коль Анни вправду бы ждала
Там, за моим порогом,—
Она явилась бы ко мне
С любви моей залогом!
— А ты забыл, как пировал
У нас в отцовском зале,
Как наши кольца мы с тобой
Друг другу передали.
Прекрасный перстень ты мне дал
И взял мой перстень чудный.
Твой был червонно-золотой,
А мой был изумрудный.
Открой, открой мне, милый друг.
Впусти меня скорее.
Твой сын к груди моей прильнул,
Дрожа и коченея!
— Поди ты прочь, поди ты прочь!
Я двери не открою.
Тебя давно я позабыл
И обручен с другою.
— Коль ты другую полюбил,
Коль ты нарушил слово,
Прощай, прощай, неверный друг.
Не встретиться нам снова!
Она пошла от замка прочь,
Лишь выглянула зорька.
В свою ладью она вошла
И стала плакать горько.
— Эй, уберите, моряки,
Вы мачту золотую.
На место мачты золотой
Поставьте вы простую.
Достаньте парус, моряки,
Из грубой, серой ткани.
В шелках и золоте не плыть
Забытой, бедной Анни!
Проснулся милый той порой,
И грустно молвил он:
— Мне снился сон, о мать моя,
Мне снился тяжкий сон.
Я видел Анни, мать моя,
Мне страшно и теперь.
Она под ветром и дождем
Стучалась в нашу дверь.
Мне снилась Анни, мать моя,
Я вспомнить не могу.
Лежала мертвая она
У нас на берегу.
— Мой сын! Тут женщина была
С ребенком в эту ночь.
Я не решилась их впустить
И прогнала их прочь…
О, быстро, быстро он встает,
Бежит на берег моря
И видит: парус вдалеке
Уходит, с ветром споря.
— Вернись, о милая, вернись!
Эй, Анни, слушай, слушай! —
Но каждый крик под грохот волн
Звучал слабей и глуше.
— Эй, Анни, Анни, отзовись.
Вернись, пока не поздно! —
Чем громче звал он, тем сильней
Был грохот моря грозный.
Там ветер гнал за валом вал.
Ладья неслась, качалась.
И скоро Анни в пене волн
К его ногам примчалась.
Она неслась к его ногам
В бушующем прибое,
Но не вернулось вместе с ней
Дитя ее родное.
К груди подруги он припал.
В ней не было дыханья.
Он целовал ее в уста,
Хранившие молчанье.
— О злая мать! Пусть ждет тебя
Жестокая кончина
За смерть возлюбленной моей
И маленького сына!
О, помни, помни, злая мать,
Страданья бедной Анни,
Что за любовь свою ко мне
Погибла смертью ранней!

Королева Элинор

Королева Британии тяжко больна,
Дни и ночи ее сочтены.
И позвать исповедников просит она
Из родной, из французской страны.
Но пока из Парижа попов привезешь,
Королеве настанет конец…
И король посылает двенадцать вельмож
Лорда-маршала звать во дворец.
Он верхом прискакал к своему королю
И колени склонить поспешил.
— О король, я прощенья, прощенья молю,
Если в чем-нибудь согрешил!
— Я клянусь тебе жизнью и троном своим:
Если ты виноват предо мной,
Из дворца моего ты уйдешь невредим
И прощенный вернешься домой.
Только плащ францисканца на панцирь надень.
Я оденусь и сам, как монах.
Королеву Британии завтрашний день
Исповедовать будем в грехах!
Рано утром король и лорд-маршал тайком
В королевскую церковь пошли
И кадили вдвоем и читали псалом,
Зажигая лампад фитили.
А потом повели их в покои дворца,
Где больная лежала в бреду.
С двух сторон подступили к ней два чернеца,
Торопливо крестясь на ходу.
— Вы из Франции оба, святые отцы? —
Прошептала жена короля.
— Королева, — сказали в ответ чернецы,—
Мы сегодня сошли с корабля!
— Если так, я покаюсь пред вами в грехах
И верну себе мир и покой!
— Кайся, кайся! — печально ответил монах.
— Кайся, кайся! — ответил другой.
— Я неверной женою была королю.
Это первый и тягостный грех.
Десять лет я любила и нынче люблю
Лорда-маршала больше, чем всех!
Но сегодня, о боже, покаюсь в грехах,
Ты пред смертью меня не покинь!..
— Кайся, кайся! — сурово ответил монах.
А другой отозвался — Аминь!
— Зимним вечером ровно три года назад
В этот кубок из хрусталя
Я украдкой за ужином всыпала яд,
Чтобы всласть напоить короля.
Но сегодня, о боже, покаюсь в грехах,
Ты пред смертью меня не покинь!..
— Кайся, кайся! — угрюмо ответил монах.
А другой отозвался — Аминь!
— Родила я в замужестве двух сыновей,
Старший сын и хорош и пригож,
Ни лицом, ни умом, ни отвагой своей
На урода отца не похож.
А другой мой малютка плешив, как отец,
Косоглаз, косолап, кривоног!..
— Замолчи! — закричал косоглазый чернец.
Видно, больше терпеть он не мог.
Отшвырнул он распятье, и, сбросивши с плеч
Францисканский суровый наряд,
Он предстал перед ней, опираясь на меч,
Весь в доспехах от шеи до пят.
И другому аббату он тихо сказал:
— Будь, отец, благодарен судьбе!
Если б клятвой себя я вчера не связал,
Ты бы нынче висел на столбе!

Графиня-цыганка

Цыгане явились на графский двор,
Играя на тамбурине.
Так звонко гремел их веселый хор,
Что в замке проснулась графиня.
Танцуя, сбежала она на крыльцо,
И громче цыгане запели.
Увидев ее молодое лицо,
Они ее сглазить успели.
— Шелка дорогие снимите с меня,
Подайте мне шаль простую.
Пускай от меня отречется родня,—
С цыганами в степь ухожу я.
Вчера мне служанки стелили кровать
У мужа в богатом доме.
А нынче в амбаре я лягу спать
С цыганами на соломе!
— Пойдешь ли со мною, — спросил ее
                                                                           Джек,—
Скитаться в ненастье и стужу?
Клянусь я ножом, не вернешься вовек
Ты в замок оставленный — к мужу!
— С тобою я рада весь мир обойти
И плыть по морям-океанам.
С тобою готова погибнуть в пути,
С моим кареглазым цыганом!
Дорога бежит по лесам, по горам,
То низко бежит, то высоко,
Но вот выбегает она к берегам
Шумящего в скалах потока.
— Бывало, я в воду спускалась верхом,
И лорд мой был рядом со мною.
Теперь перейду я поток босиком
С тяжелым мешком за спиною!
Покинутый граф воротился домой.
Скликает он нянек и мамок.
Ему говорят: — На шатер кочевой
Она променяла твой замок.
— Седлайте живей вороного коня.
За ним не угнаться гнедому.
Пока ее нет на седле у меня,
Дорогу забуду я к дому!
Дорога бежит по лесам, по горам,
То низко бежит, то высоко.
Но вот выбегает она к берегам
Шумящего в скалах потока.
— Вернись, молодая графиня, домой.
Ты будешь в атласе и в шелке
До смерти сидеть за высокой стеной
В своей одинокой светелке!
— О нет, дорогой! Не воротишь домой
Меня ни мольбою, ни силой.
Кто варит свой мед, тот сам его пьет.
А я его крепко сварила!

Баллада о мельнике и его жене

1

Вернулся мельник вечерком
На мельницу домой
И видит: конь под чепраком
Гуляет вороной.
— Хозяйка, кто сюда верхом
Приехал без меня?
Гуляет конь перед крыльцом,
Уздечкою звеня.
— Гуляет конь,
Ты говоришь?
— Гуляет,
Говорю!
— Звенит уздечкой,
Говоришь?
— Уздечкой,
Говорю!
— С ума ты спятил, старый плут,
Напился ты опять!
Гуляет по двору свинья,
Что мне прислала мать.
— Прислала мать,
Ты говоришь?
— Прислала,
Говорю!
— Свинью прислала,
Говоришь?
— Прислала,
Говорю!
— Свиней немало я видал,
Со свиньями знаком,
Но никогда я не видал
Свиньи под чепраком!

2

Вернулся мельник вечерком,
Идет к своей жене
И видит новенький мундир
И шляпу на стене.
— Хозяйка, что за командир
Пожаловал в мой дом?
Зачем висит у нас мундир
И шляпа с галуном?
— Побойся бога, старый плут,
Ни сесть тебе, ни встать!
Мне одеяло и чепец
Вчера прислала мать!
— Чепец прислала,
Говоришь?
— Прислала,
Говорю!
— И одеяло,
Говоришь?
— Прислала,
Говорю!
— Немало видел я, жена,
Чепцов и одеял,
Но золотого галуна
На них я не видал!

3

Вернулся мельник вечерком,
Шагнул через порог
И видит пару щегольских
Начищенных сапог.
— Хозяйка, что за сапоги
Торчат из-под скамьи?
Свои я знаю сапоги,
А это не мои!
— Ты пьян как стелька, старый плут!
Иди скорее спать!
Стоят под лавкой два ведра,
Что мне прислала мать.
— Прислала мать,
Ты говоришь?
— Прислала,
Говорю!
— Прислала ведра,
Говоришь?
— Прислала,
Говорю!
— Немало ведер я видал
На свете до сих пор,
Но никогда я не видал
На ведрах медных шпор!

Старуха, дверь закрой!

Под праздник, под воскресный день,
Пред тем, как на ночь лечь,
Хозяйка жарить принялась,
Варить, тушить и печь.
Стояла осень на дворе,
И ветер дул сырой.
Старик старухе говорит:
— Старуха, дверь закрой!
— Мне только дверь и закрывать,
Другого дела нет.
По мне — пускай она стоит
Открытой сотню лет!
Так без конца между собой
Вели супруги спор,
Пока старик не предложил
Старухе уговор:
— Давай, старуха, помолчим.
А кто откроет рот
И первый вымолвит словцо,
Тот двери и запрет!
Проходит час, за ним другой.
Хозяева молчат.
Давно в печи погас огонь.
В углу часы стучат.
Вот бьют часы двенадцать раз,
А дверь не заперта.
Два незнакомца входят в дом,
А в доме темнота.
— А ну-ка, — гости говорят,—
Кто в домике живет? —
Молчат старуха и старик,
Воды набрали в рот.
Ночные гости из печи
Берут по пирогу,
И потроха, и петуха,—
Хозяйка — ни гугу.
Нашли табак у старика.
— Хороший табачок! —
Из бочки выпили пивка.
Хозяева — молчок.
Все взяли гости, что могли,
И вышли за порог.
Идут двором и говорят:
— Сырой у них пирог!
А им вослед старуха: — Нет!
Пирог мой не сырой! —
Ей из угла старик в ответ:
— Старуха, дверь закрой!

В переводах Веры Потаповой[*]

Робин Гуд освобождает Вилла Статли

В Шервудской чаще стоял Робин Гуд
Под сенью зеленого древа,
Когда узнал он худую весть,
Исполнясь печали и гнева.
— Вильям Статли, — сказал гонец,—
Шерифом брошен в темницу,
И тот поклялся вздернуть его,
Как только увидим денницу!
Шериф подкупил негодяев троих.
С двоими расправился Вилл:
Предателям головы снес он, пока
Шериф его изловил.
Силы небесные, как Робин Гуд
Был удручен этой вестью!
Воскликнул он: — Вильяма Статли спасти,
Друзья, поклянемся честью!
Доколе на свете есть лук и меч,
Мы Вилла в беде не оставим.
Пускай нам костьми доведете я лечь,—
Мы в Шервуд его доставим!
В пурпур был облачен Робин Гуд,
А лучники все подряд
Зеленого цвета — что твой изумруд —
Надели красивый наряд.
Подобного зрелища свет не видал!
Любой Робин-Гудов стрелок
Тиссовый лук имел за спиной,
А сбоку широкий клинок.
Они отважно отправились в путь.
Был каждый погибнуть рад,
Лишь бы Вильяма в Шервудский лес
Живым привезти назад.
При виде замка Робин Гуд
Людей остановил.
Там, на холме, в глухой тюрьме
Ждал казни Статли Вилл.
Сказал им Робин: — Под стеной
Ночует пилигрим.
К нему лазутчика пошлем
И с ним поговорим.
Один к паломнику идет,
Другие ждут в засаде.
— Святой старик, ты напрямик
Ответь мне бога ради!
В темницу брошен Статли Вилл,
Сподвижник Робин Гуда.
В какое время поведут
На казнь его оттуда?
— Уже и виселица есть!
Шериф неумолим.
На зорьке вздернут молодца,—
Промолвил пилигрим.—
Когда бы славный Робин Гуд
Об этом деле сведал,
Шерифу за неправый суд
Небось он спуску б не дал!
Послал бы горстку храбрецов
И — господи помилуй! —
Они дружка наверняка
Отбить смогли бы силой!
— Что правда, то правда, поспей Робин Гуд
На место казни к восходу,
С шерифа спесь он сбил бы здесь
И Статли дал свободу.
Прощай! Спасибо тебе, пилигрим.
Порукой луна и созвездья:
Кто Статли убьет, живым не уйдет.
Мы ждать не заставим возмездья!
Гремя, железные створки ворот
Раскрылись, как бы с усильем.
Из замка, стражниками окружен,
Выходит Статли Вильям.
Он огляделся, путы влача:
Подмоги нет ниоткуда.
— Не умер, — сказал он, — от рук палача
Никто из людей Робин Гуда!
Вели, шериф, принести мне меч,
Вели развязать мои путы,
Чтоб мог я сражаться со стражей твоей
До последней минуты.
— Как бы не так! — отвечает шериф.—
В драке помрешь ли, нет ли,
А я поклялся, что ты у меня
Будешь болтаться в петле!
Иное дело, когда б я сказал,
Что будешь заколот мечом!
Но клятва дана — и тебе суждено
Повешену быть палачом.
— Хоть путы разрежь! Обойдусь без клинка,
И будь я взят преисподней,
Если вздернуть меня, шериф,
Удастся тебе сегодня!
— Ты будешь повешен, — сказал шериф.—
Довольно с меня причуд.
А рядом с тобой — попадись он мне! —
Будет висеть Робин Гуд.
Воскликнул Статли: — Ничтожный трус!
Ты против Робина слаб.
При встрече он разочтется сполна
С тобой, малодушный раб!
К тебе и шайке твоих сосунков
Питает презренье Робин.
Дурацкий выродок, вроде тебя,
Взять верх над ним неспособен.
Стоял меж столбов с перекладиной Вилл,
Кару принять готов.
Нежданно-негаданно Маленький Джон
Выпрыгнул из кустов:
— Почтенный шериф, если есть у тебя
В груди состраданья крупица,
Беднягу хотя бы на миг отпусти.
С друзьями он должен проститься!
— Черта с два, — отозвался шериф.—
Такому смутьяну и плуту
Не дам от виселицы отойти
Ни на одну минуту!
Не долго думая, Маленький Джон
У стражника выхватил меч
И крепкие путы на друге своем
Тотчас ухитрился рассечь.
— Ты, Вильям, отменно владеешь клинком:
Бери, — защищайся, покуда
Из ближней рощи к нам прибегут
Лучники Робин Гуда!
Спина к спине отбивались они
Парой добрых клинков,
Пока из засады привел Робин Гуд
Бравых своих стрелков.
И первой слетела стрела с тетивы
Не чья-нибудь, а Робин Гуда.
Сказал он: — Шериф, коли хочешь быть жив,
Скорей убирайся отсюда.
Шериф пустился тотчас наутек,—
Себя упрашивать не дал!
А следом за ним — его молодцы,
Поскольку начальник их предал.
— Бежит без оглядки! — сказал Робин Гуд.—
Видать, пришлось ему худо.—
Покойся в ножнах, сегодняшний труд
Закончив, меч Робин Гуда!
— Мог ли я чаять, когда был один
И недругами окружен,
Что явятся доблестный мой господин
И храбрый Маленький Джон?
Мой добрый хозяин, спасибо тебе:
Вилл Статли обрел свободу!
Не то висеть бы ему на столбе,
Шерифу-злодею в угоду.
Теперь упоительный звон тетивы
В зеленой Шервудской чаще,
Друзья мои, снова услышите вы!
Для нас он музыки слаще.

Робин Гуд и Маленький Джон

Как Робин и Джон повстречались в лесу,
Поведаю вам без прикрас.
Про это знакомство узнает потомство,
И вас рассмешит мой рассказ.
Маленький Джон был крепко сложен,
Скорей дороден, чем худ.
Семь футов росту детина имел,
И весил кулак его пуд.
Хоть маленьким люди прозвали его,
Кому была жизнь дорога,
От юного Джона не ждали разгона,
А сами пускались в бега.
В дубраве себя дожидаться велел
Веселым стрелкам их вожак.
— Пусть каждый стрелок услышит рожок,
Если я попаду впросак.
Две долгих недели не видели мы
Ни дерзких забав, ни утех.
От этакой скуки рассохнутся луки!
Размяться мне, право, не грех!
Беспечно отправился в путь Робин Гуд
И видит — шагает чужак,
Семи футов росту, по узкому мосту.
Нельзя разминуться никак!
Не тронутся с места ни тот ни другой;
Обычай у них не таков.
Никто на пядь не отступит вспять.
Уперлись, как двое быков.
Стрелу из колчана берет Робин Гуд
С широким гусиным пером.
— Тетиву натяну, и пойдешь ты ко дну,
Когда не уступишь добром!
У нас в Ноттингэме, — сказал Робин Гуд,
Играть мы приучены так!
— За эту игру я шкуру сдеру
С тебя, — обещал чужак.
А Робин воскликнул: — Ты просто осёл!
В надменное сердце твое,
Прежде, чем глазом успеешь моргнуть,
Вопьется стрелы острие.
— Ты трус! — говорит незнакомец ему.—
С чего поджимаешь ты хвост?
При мне только сук, зачем же за лук
Хвататься, ступив на мост?
— Я слышал упрек, но им пренебрег.
На землю сложив свой лук,
Я разве не вправе себе в дубраве
Выбрать увесистый сук?
Торопится Робин из чащи лесной
Покрепче дубину принесть:
— Неужто не муж я и мне без оружья
Нельзя отстоять свою честь?
Сказал Робин Гуд: — Уговор будет прост:
Кто с моста в проток угодил —
Считай, что погиб, кормить ему рыб!
А кто устоял — победил!
Чужак согласился: — По мне — уговор!
Не любишь ты обиняков.
Я тоже не струшу, за милую душу
Тебе надаю тумаков.
Робин дубиной хватил чужака
Так, что звякнул костяк.
Сказал незнакомец: — Тебе возмещу
С лихвой за этот пустяк!
Мне страшно твоим должником умереть,
Поверь моим словам! —
Дубье, как цепы, что молотят снопы,
Гуляло по их головам.
Смельчак в это время дубиною в темя
Нанес Робин Гуду удар.
Как брызнет оттуда кровь Робин Гуда!
Его даже бросило в жар!
Незлобен был Робин, однако способен
Сто за сто воздать за зло.
Росла свирепость ударов и крепость,
А пуще всего — их число.
Метнул незнакомец убийственный взор
На Робина — и неспроста:
Он с видом дерзким ударом зверским
Противника сбросил с моста.
— Ау, — вскричал со смехом чужак,—
Откликнись, приятель, ты — где?
— Клянусь, я тут! — отвечал Робин Гуд,
Стуча зубами в воде.
— Ты малый отважный, повадка твоя
Мне, право, пришлась по нутру.
Да будет известно, что выиграл честно
Ты нынче нашу игру!
Схватился герой за кустарник сырой
И выбрался вон из воды.
Не вплавь, так вброд, — говорит народ,—
Робин Гуд ушел от беды.
В рожок затрубив, пробудил Робин Гуд
Дремавшее эхо долин.
В одеждах зеленых — что твой изумруд —
Стрелки собрались как один.
— В чем дело, хозяин? — Вилл Статли спросил.
С чего ты до нитки промок?
— Промок я до нитки затем, что прыткий
Юнец меня бросил в проток!
Тут лучники, крепко схватив чужака,
Кричат: — Не уйдешь невредим!
Ты тоже в проток нырнешь, как нырок,
А вынырнуть мы не дадим!
— Моих сподручников, метких лучников —
Семьдесят без одного!
Ты парень отважный, — сказал Робин Гуд.—
Не бойся теперь никого.
Зеленый наряд, приятный на взгляд,
Придется тебе по плечу.
По красному зверю тебя я сам
Из лука стрелять научу.
— Джон Маленький — люди прозвали меня.
И, сколько осталось мне жить,
Пусть проклят я буду, когда Робин Гуду
Не стану верно служить!
Сказал Вильям Статли: — Придется сменить
Имя ему в добрый час!
Я рад быть крестным, но день этот постным
Не должен остаться для нас.
На случай крещенья вкусней угощенья
Никто не придумал досель,
Чем жирная лань или нетель оленья
И добрый разымчивый эль.
Малыш миловидный — крепыш был завидный:
Семь футов рост — не порок!
А стан в перехвате был у дитяти,
Что кряжистый дуб, широк.
Вокруг младенца — новокрещенца —
Лучники стали кольцом.
Вилл Статли краткую речь произнес,
Будучи крестным отцом:
— Джон Маленький — имя ему не под стать.
Но мы переставим слова,
И Маленьким Джоном его будет звать
Везде и повсюду молва.
Тут клик веселый холмы и долы
Потряс — и унесся ввысь.
Обряд крестильный свершив, за обильный
Пенистый эль принялись.
В зеленый наряд, ласкающий взгляд,
Дитя Робин Гуд одел
Из собственных рук и дал ему лук
С колчаном отточенных стрел.
— Нам злато жалеть нет нужды, заметь!
Ты станешь отважным стрелком.
Нам волей небес дан Шервудский лес
И епископ с тугим кошельком.
Как сквайры, как лорды, беспечны и горды
Живем от забот вдали!
Вина — что воды и вдоволь еды.
Без фута земли — короли!
Помедлив, багряное солнце сползло
На лесом поросший склон.
Шла пляска, покуда людей Робин Гуда
Не принял в объятья сон.
Их крестник был мужем, рослым и дюжим.
Вдобавок на диво сложен,
Храбр и не лжив, и, — сколько был жив,—
Он звался Маленький Джон.

Король Эдвард и дубильщик из Тэмворса

Ловчего сокола взяв и собак,
Под сень зеленой дубравы
Въезжает Эдвард, английский король,
Для благородной забавы.
Он ловчего сокола взял и собак,
Он взял свой верный лук
И свой охотничий рог — скликать
Лордов, рыцарей, слуг.
В Драйтон Бэссит ехал король.
Он был завзятый лосятник.
В пути его вниманье привлек
Простолюдин-сыромятник.
Он, шкуру коровью под зад подложив,
Сидел на кобыле каурой.
И наглухо был застегнут на нем
Кафтан домотканый, бурый.
На шкуре коровьей хозяин сидел,
И каждому ясно было:
В четыре шиллинга стала ему
Спокойная эта кобыла.
— Рассыпьтесь в чаще, лорды мои,
А я к молодцу подъеду.
Один на один любопытно мне
Со встречным вступить в беседу.
— Пускай удачей тебя наградит
Господь, — воскликнул король.—
На Драйтон Бэссит кратчайший путь
Мне указать изволь!
— Проедешь ты мимо виселиц двух,
И если тебя не повесят,
Сверни направо: рукой подать
Оттуда в Драйтон Бэссит.
Король отозвался: — Ты, видно, шутник
Притом этот путь не прям.
Со мной в Драйтон Бэссит езжай напрямик.
Дорогу ты выберешь сам!
— Какого мне дьявола ехать с тобой?
Ты спятил! — сказал кожемяка.—
День целый с кобылы я не слезал
И сам устал как собака!
— Со мной будешь сладко есть и пить.
Получишь все, что прикажешь.
За лакомый стол платить буду я,
А ты и мошны не развяжешь!
— На что мне твоим прихлебалой быть
И ездить с тобой вдвоем,
Если в моем кошельке золотых
Побольше, чем пенни — в твоем?
Дубильщик сказал: — Ни к чему этот спор,
И я не такой привередник! —
Он сразу смекнул — не иначе, как вор
Его чудной собеседник.
— С опаской гляжу на одежу твою.
Глаза на меня не таращь!
У лорда проезжего на плечах
Небось болтался твой плащ!
— Не крал я, клянусь крестом святым!
— Но кажешься мотом изрядным,
Что всем достояньем своим окружен:
Одним костюмом нарядным.
— Ты ездишь повсюду. Какую весть
Можешь поведать мне?
— Врать не буду — одна и есть:
Что шкуры коровьи — в цене!
— Коровья шкура? — спросил король.—
Не ведаю, что за предмет?
— Олух ты, что ли? А чем я прикрыл
Кобылы своей хребет?
— Скажи мне правду, — спросил король
Чем кормишься ты, однако?
— Врать не люблю, я кожи дублю.
Мое ремесло — кожемяка.
А ты? — Я лямку тяну при дворе,
На королевской службе.
Взял бы ты в подмастерья меня,
Да обучил по дружбе.
— Овчинка не стоит выделки — брать
Деньги с тебя за науку.
Да ты мне прорву добра изведешь,
Ничуть не набивши руку.
— Кобыле твоей и коню своему
Я знаю отлично цену,—
Сказал король. — Не дивись тому,
Что я предложу тебе мену.
— А если меняться приспичило так —
Приплатой меня удоволь!
— Но я не обязан платить вопреки
Рассудку, — заспорил король.
— Разве твой необузданный конь —
Чета моей кроткой кобылке?
Этого плеткой только тронь —
Будешь чесать в затылке!
— С какой приплатой возьмешь коня
И мне кобылу отдашь?
— Я пенсов не требую, честью клянусь
Клади золотой кругляш!
— Хочешь, отсыплю тебе серебра —
Двадцать блестящих монет?
— А я полагал, у тебя за душой
И пенни дырявого нет!
Надобно сделки условья блюсти
И той и другой стороне.
Кобылу готов я отдать, но коровья
Останется шкура при мне!
— С нее воротит! — сказал король.—
Не жди от меня прекословья:
Мне задаром — и то не нужна
Вонючая шкура коровья!
Дубильщик, седло короля рассмотрев,
С его отделкой богатой,
Поверх золотого тисненья швырнул
Шкуру скотины рогатой.
— Друг, пособи мне сладить с конем!
Если на нем усижу,
Скажет моя супружница Джил,
Что я дворянином гляжу!
Он, в стремя узорное ногу вдев,
Сидел на коне королевском
И думал — то ли златое оно,
То ли медное, с блеском?
Затрясся вдруг благородный конь.
Хвост облезлый коровий
И пара черных коровьих рогов
Ему показались внове.
И ну брыкаться, как будто в него
Дух нечистый вселился.
Встает на дыбы, ярится, дабы
С него дубильщик свалился.
Он — быть бы живу! — цеплялся за гриву,
Дурацкую клял затею
И грохнулся оземь с коня кувырком,
Едва не сломив себе шею.
— Проваливай к черту с конем своим,—
Сказал кожемяка хмуро.
— Ему не по нраву, — сказал король,—
Пришлась коровья шкура.
Но если меняться задумал ты вновь —
То вот моя рука!
Мой добрый дубильщик, приплату готовь,
Чтоб мена была крепка!
Клянусь, полпенни и пенсов полна
Не манит меня мошна!
Мне двадцать монет золотых отвали,
Что славно чеканит казна!
— Я двадцать монет получил серебром,
Когда сменял жеребца,
Да двадцать — с одной! — я имел в кошельке,
На эту мы выпьем винца.
Король протрубил в громозвучный рог,
Его приложив к устам.
Тут лордов и рыцарей съехалась тьма,
Что прятались по кустам.
— Век не знавать бы мне этого дня!
Захвачен шайкой воров я!
Пронюхали, видно, что есть у меня
Добротная шкура коровья.
Меж тем, увидав, что пред ними король,
Колено склоняет всякий!
Двадцать фунтов бросив, оттоль
Хотелось удрать кожемяке.
— Да что ты! Я вовсе не шайки главарь.
Сюда по данному знаку
Стеклись для охоты лорды мои! —
Ободрил король кожемяку.
Велит он придворным: — Подайте мне цепь —
Надеть молодцу на шею.
Воскликнул дубильщик: — Теперь я погиб!
Увы, поделом ротозею!
Коль скоро сегодня железную цепь
Сулятся надеть мне на шею,
Завтра в петле тугой суждено
Болтаться мне, как злодею!
— Добрый дубильщик, забудь свой страх.
Полно нести ахинею!
Меня позабавив, ты рыцарский сан
Обрел, а не петлю на шею!
Пламптон-Парком ты будешь владеть.
Не лен, а чистый подарок!
С него доход равняется в год
Тремстам королевских марок.
— Спасибо! А если тебе попасть
Случится в Тэмворс богатый,
Получишь ты бычью шкуру, чтоб класть
На башмаки заплаты.

Гил Брентон

Гил Брентон вернулся в свою страну,
Он за морем выбрал себе жену.
Невесту, ее сундуки и людей
К месту примчали сто сорок ладей.
С винами для утоленья жажды
Пришло кораблей по двенадцати дважды.
Еще кораблей по двенадцати дважды,
С грузом червонного золота каждый.
Дважды двенадцать с червонным златом
И дважды двенадцать с душистым мускатом.
Дважды двенадцать с мускатом толченым
И дважды двенадцать с хлебом печеным.
Невеста блистала роскошным нарядом,
И паж бежал со стременем рядом.
Вдовы небогатой сынишка румяный,
Вильямом звался невестин стремянный.
Блистая красой и роскошным нарядом,
Горючие слезы лила она градом.
Вконец озадачен их изобильем,
За стремя держался бегущий Вильям.
— Скажи, госпожа, — он спросил невесту,—
С чего проливаешь ты слезы не к месту?
Репей забился тебе в башмак
Или вступать не желаешь ты в брак?
Зябнут в перчатках белые руки
Или горюешь с родней в разлуке?
Сбросить конь тебя норовит
Или паж твой не родовит?
Конская ослабела подпруга
Или другого желаешь супруга?
— Репей не забился ко мне в башмак,
И я добровольно вступаю в брак.
Не зябнут в перчатках белые руки,
И не горюю с родней в разлуке.
Конь послушен, а паж мой на вид
Учтив, пригож и притом родовит.
Конская не ослабела подпруга,
И я не желаю другого супруга.
Поведай мне, миловидный паж,
Каков обычай свадебный ваш?
— Тебе не придется он по нутру:
Король семь жен отослал поутру.
Он у семи королей окрест
Сватал семь раз дочерей-невест.
С ним семь королевен ложились в постель,
И, гневен, он прогонял их отсель.
С брачного ложа, с ужасным стыдом,
Они возвращались в родительский дом.
В замке окажет свекровь тебе честь:
Велит на стул золотой тебе сесть.
Тогда, все едино — ты дева, не дева,—
Садись на стул, как велит королева!
На этом стуле червонного злата
Ты посидишь и дождешься заката.
В спальню к супругу, — если ты дева,—
Ступай, не страшась королевского гнева.
А если нет — попроси служанку
Тебя заменить и уйти спозаранку.
В замке свекровь оказала ей честь:
На стул золотой предложила ей сесть.
В парадных покоях она до заката
Сидела на стуле из чистого злата,
А под вечер стала просить служанку
Побыть с королем и уйти спозаранку.
— Пять сотен фунтов к началу дня
Я дам тебе, если заменишь меня!
Лежит король на подушке льняной.
— Скажи мне, подушка, кто спит со мной?
Подушка в ответ ему: — Видит бог,
Не с той, что сватал, в постель ты лег.
Сватал ты королевскую дочь,
А со служанкой проводишь ночь.
— Скажи мне всю правду, ночная мгла:
Та ли, что сватал, со мной легла?
Ему отвечает ночная мгла:
— Одну ты сватал, другая легла!
А той, кому предложил ты руку,
Любовь сулила великую муку.
К матушке своей, королеве,
Кинулся он в расстройстве и гневе:
— Я женился на деве юной,
Милей и прелестней не сыщешь в подлунной!
Разве ждал я такого коленца?
Под сердцем носит она младенца!
Была королева суровой и жесткой:
— Я потолкую с твоей вертихвосткой!
А ты тем временем, сын мой любезный,
С дружиной выпей вина в трапезной.
Когда королева крутого нрава,
У ней коротка бывает расправа.
Силы ей придала добродетель,
Дубовую дверь сорвала она с петель.
Сорвав ее с петель рукою властной,
Вихрем влетела к невестке злосчастной.
— Дочь моя, только не вздумай лгать,—
Сказала ей королева-мать.—
Родитель младенца — вельможа знатный,
Или конюх отцовский статный?
— О матушка, я свои горькие пени
Вам изолью, преклонив колени!
Отец ребенка не рыцарь знатный,
Не лорд, не лэрд и не конюх статный.
Нас было, от старшей до самой юной,
Семь прекраснейших дев подлунной.
Заспорили сестры — кому из нас
В чащу сбегать в предутренний час
С ветвей зеленых нарвать проворно
Лесных орехов и сладкого терна
Да диких роз и тимьяна — сестрицы
Желали ими украсить светлицы.
Мы бросили жребий и, волей небес,
Выпало младшей отправиться в лес.
Была корзинка моя пуста.
Я розу успела сорвать с куста.
Пустую корзинку держа на весу,
Стряхнула я с первой розы росу.
Я с красной розы стряхнула росу,
И тут молодец показался в лесу.
Он был красив, учтив и опрятен,
Обут в башмаки вырезные, без пятен.
Таких чулок белоснежных и длинных
Нельзя увидеть на простолюдинах.
Он был королевич прямой по приметам,
И я не могла усомниться в этом.
Поверьте мне, дорогая свекровь:
Играла в нем королевская кровь.
Не ведая, дева я или не дева,
Меня целовал он под сенью древа.
Не зная, угодно ль мне быть его милой,
Меня до заката удерживал силой.
Не зная, хочу я уйти иль остаться,
Со мной до рассвета не мог расстаться.
— А что он, прощаясь, тебе преподнес?
— Три прядки своих белокурых волос.
Своих белокурых волос три прядки
И цвета свежей травы перчатки.
Ножик мне дал перочинный без ножен,
Его черенок серебром был обложен.
И, в накладном серебре, перочинный
Ножик велел мне беречь до кончины.
Еще ожерелье мне дал из агата
И перстень венчальный червонного злата.
Он дал мне перстень червонного злата
И наказал хранить его свято.
— Дочь моя, где ты до сей поры
Таила бесценные эти дары?
— Откиньте крышку резного ларца
И там найдете дары молодца!
Свекровь откинула крышку ларца
И видит сиянье златого кольца,
А рядом с перстнем — ножик без ножен.
Его черенок серебром был обложен.
Еще хранилось там ожерелье —
Из черных блестящих агатов изделье.
На дне ларца лежали перчатки
Из кожи зеленой, как лук на грядке,—
Точь-в-точь как стрельчатый лук на грядке! —
И три белокурых расчесанных прядки.
— Дитя мое, спрячь золотое кольцо.
Мне надобно сыну молвить словцо.
Для этого я побываю в трапезной,
Где пирует король наш любезный.
Мать-королева седой волчицей
Бежит от невестки своей белолицей.
— Сын мой, ты взял на охоту когда-то
Венчальный мой перстень червонного злата,
Чтоб он охранял тебя в чаще от бед.
Куда ты девал его, дай мне ответ!
В лесу обронил иль рукой беспечной
На палец надел вертихвостке встречной?
— Прости меня, матушка! Перстень венчальный
У девы остался в стране чужедальной.
Да что там кольцо! — мне владенья отцова
Не жаль, чтоб увидеть в лицо ее снова.
Наследственный лен как любви залог
Я без колебаний отдать бы мог,
Не стал бы жалеть ни посева, ни пашни,
Вступи эта дева под кров мой домашний.
Дабы на нее наглядеться всласть,
Отдал бы я королевскую власть!
— Ты сан королевский, мой сын, сохрани
И лен, что достался отцам искони.
Оставь при себе и луга и посевы! —
Таков был разумный совет королевы.—
Свое отдавать — не к лицу королю.
За это, мой сын, я тебя не хвалю!
Корысти не должно искать в мотовстве,
Коль скоро тебе повезло в сватовстве.
Добром не швыряйся направо-налево.
В соседнем покое та самая дева
Тебя ожидает: у ней налицо
Заветное, красного злата кольцо!
Гил Брентон, Гил Брентон! Мой перстень — порука,
Что вскоре качать в колыбели мне внука:
Счастливым отцом суждено тебе стать! —
Закончила речь королева-мать.
— О матушка, ты моего сынка
Купай в молоке, пеленай в шелка.
На первой сорочке его — дай срок! —
Пусть вышьют: «Я Брентона Гила сынок!»

Писец Саундерс

Вместе гуляли в зеленых садах, где рай для влюбленных сердец,
Мэй Маргарет, королевская дочь, и Саундерс, юный писец.
Хотя был Саундерс — графский сын и в школе усвоил науки,
Горька и печальна была любовь, обоим сулившая муки.
Однажды он, сквозь глухомань, сквозь мглу, сквозь мрак ночной,
Прокрался к ней и стал бренчать задвижкою дверной.
— Я весь продрог! Чрез твой порог я не ступал досель.
Мэй Маргарет, позволь мне лечь с тобой в одну постель.
— Мы в час ночной тогда в одной постели будем спать,
Когда мы мужем и женой друг друга будем звать.
Доколе мужем и женой друг друга звать не сможем,
Дотоле и постель моя не станет нашим ложем.
Не забывай о семерых моих суровых братьях!
Они ворвутся и найдут сестру в твоих объятьях.
— Чтоб завтра клятву дать родне, не прибегая к лжи,
Мэй Маргарет, моим клинком щеколду отложи.
Что ты не прикасалась к ней, родным своим скажи
И с легким сердцем поклянись, не прибегая к лжи.
Мэй Маргарет, свои глаза ты шарфом завяжи,
Чтоб клятву с легким сердцем дать, не прибегая к лжи.
Что ты не видела меня, родне своей скажи,
И с легким сердцем клятву дай, не прибегая к лжи.
Ты в горницу меня внеси, чтоб, не солгав, я мог
Поклясться в том, что не шагнул через ее порог.
Мэй Маргарет из ножен меч достала и тайком
Откинула дверной засов отточенным клинком.
Она откинула засов блистающим клинком
И очи спрятала свои под шелковым платком.
А гостя в горницу внесла, чтоб, не солгав, он мог
Поклясться в том, что не шагнул через ее порог.
Когда сморил влюбленных сон, у изголовья спящих
Семь братьев собрались, подняв семь факелов горящих.
— Одним-одна сестра у нас. На что это похоже —
Застать ее в полночный час с возлюбленным на ложе!
Сказал со вздохом первый брат: — Прекрасны эти двое!
Второй сказал — Давай уйдем! Оставим их в покое.
Воскликнул третий: — Жаль разбить любовников сердца!
Сказал четвертый — Дочь одна у нашего отца!
Промолвил пятый — Их любовь созрела уж давно!
Шестой добавил: — Убивать того, кто спит, грешно!
Ни слова не сказал седьмой и, над прекрасным спящим
Склонясь, пронзил живую плоть мечом своим разящим.
— Мой брат бесчестный, должен был ты с ним скрестить мечи!
В постели сестриной убил ты рыцаря в ночи.
За то, что спящего убил ты у меня в объятьях,
Я вечно буду поминать тебя в своих проклятьях!

Тэм Лин

Ходить опасно в Картерхо златой венец носящей
Прекрасной деве, если там Тэм Лин гуляет в чаще.
Не бархатный зеленый плащ, не перстенек из злата,—
Но есть у юной девы честь! Горька ее утрата.
На перстень золотой, на плащ зеленый он не льстится.
Но с честью девичьей навек придется распроститься.
Златые пряди заплела красиво Дженит в косу.
Зеленый сборчатый наряд надев, ушла без спросу.
И, платья своего подол повыше подобрав,
Одна гуляет в Картерхо среди душистых трав.
Где воду пил Тэм-Линов конь, она у родника
Две диких розы сорвала — два пурпурных цветка.
Откуда ни возьмись, Тэм Лин туда явился в гневе.
— Зачем ты, Дженит, розы рвешь, — он обратился к деве.—
— Ты, в Картерхо без моего придя соизволенья,
Ручей мутишь, цветущий куст ломаешь без зазренья.
— Оставь-ка при себе, Тэм Лин, свое соизволенье!
Отец мой добрый Картерхо мне отдал во владенье.
Шумела лиственная сень, и, белизны молочной,
Взял руку девичью Тэм Лин, как будто в час урочный.
Взял руку девичью Тэм Лин, белее молока,
И сладостна была любовь и, как полынь, горька.
Шиповника цветущий куст клонился к изголовью
Четы, захваченной врасплох нечаянной любовью.
Средь пурпурных душистых роз, вдвоем, в тиши лесной,
Они друг другу поклялись стать мужем и женой.

*

Тяжелую косу она заплела и, сборчатый свой зеленый
Наряд подобрав до колен, прошла во внутренний двор мощеный.
Двадцать четыре красавицы в мяч играли, полны веселья,
Но Дженит меж ними была, как цветок среди огородного зелья.
Как только она появилась там, позеленели со злости
Двенадцать играющих в шахматы дам и двенадцать играющих
                                                                                                       в кости.
Дремал, развалясь на стене крепостной, рыцарь преклонных лет.
— Дженит, — сказал он, — всех осрамит! Ни капли стыда у ней
                                                                                                         нет!
— Чума возьми тебя, глупый враль, с морщинистым скверным
                                                                                                       лицом!
Мое дитя — не твоя печаль. Не ты ему будешь отцом!
— Дочь моя, — добрый родитель сказал, — встревожен я не
                                                                                                     шутя!
Мне сдается, что ты и впрямь носишь под сердцем дитя.
— Позор достанется мне одной. Среди окрестной знати
Ни лорда, ни лэрда такого нет, чтоб имя дал он дитяти.
Будь мой милый, суженый мой, чья любовь мне отрада,—
Мужем земным, а не эльфом лесным, мне лордов и лэрдов не
                                                                                                       надо!
У Дженит злая была сестра. Сказала она ехидно:
— У нас в округе беременных дев, кроме Дженит, не видно!
— А если захочешь вытравить плод, — сказала недобрая мать,—
Ты на заре в церковном дворе должна воробейник сорвать!

*

Златые пряди заплела красиво Дженит в косу,
Зеленый сборчатый наряд надев, ушла без спросу.
И, платья своего подол повыше подобрав,
Одна гуляет в Картерхо среди душистых трав.
Где воду пил Тэм-Линов конь, она у родника
Две диких розы сорвала — два пурпурных цветка.

*

Отколь ни возьмись, явился Тэм Лин: — Цветам не мешай
                                                                                                   цвести!
Не вздумай в чреве, — сказал он в гневе, — наше дитя извести!
Если ищешь ты в Картерхо чертополох иль репейник —
Воля твоя, но только не рви в травах густых воробейник!
В травах густых воробейник не рви, пытаясь вытравить плод.
Дитя живое нашей любви пускай продолжит мой род!
Мальчик мне будет наследник прямой, витязь — врагам
                                                                                                 устрашенье.
А девочка будет с младенческих лет златые носить украшенья!
— Тэм Лин, по правде признайся теперь: мы — ровня или
                                                                                                   неровня?
Раз в жизни открыла тебе свою дверь церковь или часовня?
— Нечего, Дженит, мне правду таить! Как же тебе я не ровня?
В одну купель погружали нас, в одной крестили часовне.
Меня ребенком держать при себе любил граф Роксбро, мой дед.
Он взял меня на охоту, когда сравнялось мне девять лет.
Но резкий северный ветер подул, душу мою леденя.
И, скован вдруг беспробудным сном, я наземь свалился с коня.
На свой зеленый холм унесла владычица эльфов меня.
Поверишь ли, Дженит, куда ни глянь, прекрасна эльфов страна!
Но в ней семь лет проживешь — и дань заплатишь пеклу сполна.
О Дженит, я хорош собой, дороден, крепок телом.
Неужто мне в аду чертям достаться оголтелым?
Я мешкать не могу и дня, иначе будет худо.
Ты можешь вызволить меня, любовь моя, отсюда.
Ведь завтра праздник Всех Святых. В народе есть поверье,
Что эльфы любят на конях кататься в навечерье.
Ты, Дженит, за полночь придя к кресту на раздорожье,
Святой водой очертишь круг по самое подножье.
Меня дождешься, если есть на это воля божья.
— В кромешной тьме проедешь ты распутье не один.
И как тебя мне распознать меж нелюдей, Тэм Лин?
— Две кучки эльфов на конях проследуют в ночи.
Меня ты, Дженит, среди них напрасно не ищи.
Конь вороной и конь гнедой промчатся в час урочный.
Но помни: будет подо мной конь белизны молочной.
О Дженит, будет подо мной конь белизны молочной
Затем, что рыцарь я земной, не эльф, не дух полночный.
Конь вороной, за ним гнедой сперва пройти должны.
Но всадника стащи с коня молочной белизны.
Ты, Дженит, затверди мои приметы и повадки.
Берет ношу я набекрень, причесан прядка к прядке!
Перчатка на одной руке, другая без перчатки.
Коль скоро естество и стать мне колдовство изменит,
Не бойся, если хочешь стать моей супругой, Дженит!
Конечно, рыцарь я земной и в церкви окрещен,
Но в ящерицу буду я внезапно превращен.
В твоих руках, любовь моя, забьется скользкий уж.
Смотри, его не упускай: ведь это я, твой муж!
Я мук тебе не причиню и в облике гадюки.
Но только белые свои разжать не вздумай руки!
Я стану волком, наконец, но в этой грозной стати
Меня ты не страшись — отец я нашему дитяти!
И если даже превращусь я в раскаленный брус,
И то, любовь моя, должна ты выдержать искус!
Я вид горящей головни приму, но понапрасну
Не мешкай: ты меня швырни в ручей — и я погасну!
Скорей швырни меня в ручей, и, в довершенье чуда,
Внезапно рыцарем нагим я вынырну оттуда.
В чан с молоком и в чан с водой ты окуни нагого
И в плащ зеленый заверни, не говоря ни слова.
Сырой, угрюмый сумрак чащ дышал зловещей жутью,
Когда, надев зеленый плащ, пришла она к распутью.
Но вот уздечек легкий звон раздался в тишине.
Для Дженит этот звук земной приятен был вдвойне,
И сонмы эльфов на конях поплыли при луне.
Конь вороной, за ним — гнедой промчались по дороге.
Молочно-белого коня ждала она в тревоге.
И, всадника с седла стащив, его накрыла Дженни
Плащом зеленым — певчих птиц так ловят в день
                                                                                               весенний!

*

Кричит королева эльфов ей из-за лесной опушки:
— Завидный, статный молодец теперь у тебя в ловушке.
Чтоб тебе от чумы околеть, бесстыдной такой дурнушке!
Кричит королева эльфов ему из желтых зарослей дрока:
— Вместо серых очей твоих — если бы знала до срока! —
Вставила б я тебе, Тэм Лин, два деревянных ока!
Знала б я правду вчера, Тэм Лин, — была бы умнее вдвое
И камень тебе вложила бы в грудь, вынув сердце живое!
Прежде чем ты бы ушел, Тэм Лин, семь раз бы я преисподней
Дань уплатила, знай я вчера то, что узнала сегодня!

Жестокий Брат

Три юных сестрицы играли в мяч.
Прекрасны цветы долины!
К трем девам рыцарь примчался вскачь,
Меж примул, пахнущих сладко.
Старшую всякий бы статной назвал.
Прекрасны цветы долины!
Меньшая была превыше похвал,
Меж примул, пахнущих сладко.
Слыла миловидной средняя дева.
Прекрасны цветы долины!
Меньшая была красоты королева,
Меж примул, пахнущих сладко.
Двум старшим рыцарь отвесил поклон.
Прекрасны цветы долины!
Пред младшей упал на колени он,
Меж примул, пахнущих сладко.
— О сэр, — зарделась меньшая сестра.—
Мне замуж идти не приспела пора!
— Первой леди в нашем краю,—
Прекрасны цветы долины! —
Станешь ты, руку приняв мою,
Меж примул, пахнущих сладко.
— Если вздумал ты сватать меня,—
Прекрасны цветы долины! —
Узнай, что скажет моя родня,
Меж примул, пахнущих сладко.
Должны сначала согласье дать
Меня под сердцем носившая мать,
Отец мой добрый и обе сестрицы,
Энн и Грэс, — две пригожих девицы.
А главное, прежде, чем тронуться в путь,
Ты брата Джона спросить не забудь!
— Молил я согласье на свадьбу дать
Под сердцем тебя носившую мать,
Отца твоего и старших сестриц,
Энн и Грэс, — двух пригожих девиц.
Согласье дали они благосклонно.
Забыл спросить я лишь брата Джона!
В свой замок увозит невесту жених.
Прекрасны цветы долины!
Оседланы кони в день свадьбы для них,
Меж примул, пахнущих сладко.
Взглянуть на деву съезжается знать.
Завидный жребий — ей мужем стать!
Молочно-белый заржал жеребец.
По лестнице свел невесту отец.
Пред ней, танцуя, спускалась мать,
А сестры стали ее целовать.
Тем временем брат невесты Джон —
Прекрасны цветы долины! —
В седло посадил ее без препон,
Меж примул, пахнущих сладко.
— Нагнись ко мне, — сказал он, — сестрица,
Прекрасны цветы долины! —
Чтоб мы с тобой успели проститься,
Меж примул, пахнущих сладко.
Она склоняется к Джону — и что ж?
Брат вонзает ей в сердце нож.
С полгорода белый прошел жеребец.
Его сердобольный сдержал молодец:
— Взгляните, невеста бледней полотна.
Едва ли до места доедет она.
Кровь сердца пятнает ее наряд.
Какой уж тут венчальный обряд?
— Меня осторожно снимите с седла,—
Прекрасны цветы долины! —
Чтоб я свою волю обдумать могла,
Меж примул, пахнущих сладко.
На склон зеленый должна я прилечь —
Прекрасны цветы долины! —
И алой кровью безмолвно истечь,
Меж примул, пахнущих сладко.
— А что на память об этом дне —
Прекрасны цветы долины! —
Ты хочешь оставить своей родне,
Меж примул, пахнущих сладко?
— Отцу дорогому оставлю коня,
Что он подковал серебром для меня.
А матери милой — вельветовый плащ,
Зеленый, как бархат весенних чащ.
Веер златой и шарф до колен
Оставлю сестрице любимой, Энн.
А платье в крови, с ножевою дыркой,—
Прекрасны цветы долины! —
Сестрице Грэс — пусть займется стиркой,
Меж примул, пахнущих сладко.
— А чем осчастливишь ты Джона, братца?
Прекрасны цветы долины!
— Виселицей, чтоб на ней болтаться,
Меж примул, пахнущих сладко.
— А что оставишь ты Джона супруге?
Прекрасны цветы долины!
— Могилу, что выроют ей недуги,
Меж примул, пахнущих сладко.
А белый свет, чтобы век скитаться,
Оставлю я детям Джона, братца.
Я им оставлю простор мирской.
Прекрасны цветы долины!
Пусть бродят с протянутой рукой,
Меж примул, пахнущих сладко.

Джонни Фо

Цыгане к воротам замка пришли
С пеньем своим сладкогласным.
Напев колдовской нарушил покой
Графини с лицом прекрасным.
Сбежала по лестнице вниз госпожа.
Служанки стояли кольцом.
Но сглазили черные очи цыган
Графиню с прекрасным лицом.
Она им пшеничного хлеба дала,
Взамен имбиря и муската,
И с белой ручки для них сняла
Перстни из чистого злата.
— Возьмите, служанки, атласный мой плащ,
А я с домотканым пледом
Пойду бродить меж потоков и чащ
За Джонни-цыганом следом.
Сниму востроносые, на каблучках,
Сапожки из кожи испанской:
Мне грубые горские башмаки
Сподручней для жизни цыганской!
Когда с охоты вернется мой лорд,
Скажите ему, без утайки,
— Пусть муж и родня проклинают меня
Всю правду о вашей хозяйке.
Когда с охоты вернется мой граф
И сядет один за обед,
Скажите ему, что графиня ушла
За Джонни-цыганом вслед.
Еще на рассвете цыганский главарь
Приметил в лесу зеленом,
Что там безмятежно охотился лорд,
Румяный, с лицом холеным.
Меж тем цыгане своих ослов
С поклажей погнали к броду.
Ослы копытами стали мутить
Гнилую, затхлую воду.
— Где прежде верхом родовитая знать
Переправлялась вброд,
Теперь хворостинами гонит ослов
Шумливый цыганский сброд.
Ногами белыми, как молоко,
Входя в болотную жижу,
Не лордов статных и знатных дам,
А Джонни-цыгана я вижу.
За шелковым пологом с графом спала
Я на пуху лебяжьем.
На грязной соломе, забравшись в овин,
Мы с Джонни-цыганом ляжем.
— Мечом клянусь, я тебя не коснусь,—
Джонни сказал своей милой.—
Ложись в постель! На любовь твою
Не посягну я силой.
— С тобой в постель не могу я лечь.
Мне слышится топот коня.
Стучит копытами конь вороной
Того, кто любил меня.
— Ложись в постель. На любовь твою,—
Сказал цыган своей милой,—
Клянусь мечом и потертым плащом,
Не посягну я силой.
— С тобой в постель не могу я лечь.
Мне слышится топот коня
И звон уздечки наборной в руке
Того, кто любил меня.
С охоты в замок вернулся граф.
Его разувают служанки,
А сами, как в рот воды набрав,
Молчат о графине-беглянке.
— Где госпожа? — спросил он. — Ушла
По верескам и бурьянам
С парнем цыганским — ни дать ни взять
Ее опоили дурманом!
— Седлайте живей вороного коня.
Гнедого обгонит он в беге.
Я спать не лягу, — цыгана-бродягу
Застигну с ней на ночлеге!
Не зря сегодня прохожий враль
Меня насмешил небылицей.
Сказал он: — Шел с королевой, сэр,
В обнимку цыган смуглолицый!
Являя упорство, летел его лордство
Меж скал, потоков, дубрав.
И голос любимой супруги своей
Услышал нечаянно граф.
Вскричал он: — Прелесть моя, вернись!
Ты жить будешь в запертой горнице,
В довольстве и неге, забыв о побеге.
Никто не проникнет к затворнице!
— Я пиво сварила и выпью до дна,
Мой сахарный, мой любезный!
Не буду я в каменной башне одна
Сидеть за дверью железной.
Но ясным солнцем клянусь и луной,
Нелживы мои уста:
Как в день своего появленья на свет,
Я пред тобой чиста!
— Луной и солнцем — до хрипоты —
Клянитесь эти уста!
Я никогда не поверю, что ты
Передо мной чиста.
Насильно тебя увезу, а цыган
Вздерну в лесу на деревья
И заживо Джонни Фо твоего
Сожгу посреди кочевья!
Сказали цыгане: — Пятнадцать мужчин
Погибнут из-за минутной
Прихоти сердца графини одной,
Прекрасной и столь же распутной!
— Цыганскому славному парню, мой граф,
Дай лучше десять гиней,—
Сказала она, — и держи под замком
Меня до скончания дней!

Юный Уотерс

Студеный вихрь под рождество задул с пустых полей,
И стали круглые столы утехой королей.
Из башни королева вниз глядела поутру
На то, как рыцарство и знать стекались ко двору.
Под сводом городских ворот, собой хорош на диво,
Уотерс юный на коне проехал горделиво.
Скакун, подкован серебром и золотом червонным,
По мерзлой почве колотил копытами со звоном.
Перед хозяином своим бежали скороходы.
Дружина мчалась на лихих конях одной породы.
Куницей был парчовый плащ подбит — от непогоды.
Тогда, Уотерса узрев и весь его эскорт,
У королевы невзначай спросил коварный лорд:
— А есть ли кто-нибудь один между шотландской знатью,
Что прочих рыцарей затмил красой лица и статью?
— Лордов и лэрдов у нас не счесть, но рождества кануном
Клянусь я, никто из них не идет в сравненье с Уотерсом
                                                                                               юным.
Разгневался вдруг венценосный супруг и молвил, задет за
                                                                                                   живое:
— Пристойнее было б меня исключить, будь он даже
                                       прекраснее вдвое.
В народе король Шотландии слыл завистником и
                                                                                           ревнивцем.
Добавил он: — Как ты посмела сравнить меня с этим юным
                                                                                           спесивцем?
— Но ваше величество, вы — не лорд, не лэрд, а
                                                                     шотландский король!
— Тем более он из-за слов твоих земную покинет юдоль.
Схвачен был юный Уотерс. По городу, цепи влача,
Шел он в темницу, чтоб завтра погибнуть от рук палача.
— В мороз и метель по Стирлингу я проезжал второпях,
Но никогда по Стирлингу не проезжал в цепях.
Я проезжал по Стирлингу сквозь ветер, ливень и град,
Но не проезжал по Стирлингу, чтоб не вернуться назад!

Сэр Роланд

Когда он тихо стукнул в дверь к прекрасной и неверной,
Она откинула засов с поспешностью чрезмерной.
— Входи, мой трижды желанный жених! Не надо нам
                                                                                             разлучаться:
Мы вместе отпразднуем эту ночь, а завтра поедем венчаться.
— Сегодня, — сказал он. — Канун Всех Святых, великого дня
                                                                                                     навечерье.
Мне снилось, будто моей борзой вонзила ты нож в подреберье.
Мне снилось, — борзую мою убив, ты подошла к изголовью
И меня, своего жениха, обрызгала алой кровью.
Роланд по лестнице в башню взошел, но горница девы
                                                                                               прекрасной
Казалась угрюмой и мрачной ему в ночи глухой и безгласной.
— Зачем не горят в этой башне огни? Светильник — и тот
                                                                                                   погашен!
— Сними свою перевязь, меч отстегни. Предпраздничный сон
                                                                                               твой не страшен.
В сумрачной башне есть ход потайной. Мой друг, не тревожься
                                                                                                     напрасно.
Влюбленной чете милей в темноте. Нет нужды, что полночь
                                                                                                   безгласна.

*

Был мигом отвязан конь жениха. Она, оглядевшись вокруг,
Понеслась при луне на его скакуне из ворот городских на луг.
На милю едва удалился конь от городской стены,
Как рослый и статный всадник возник пред ней в сиянье луны.
С дороги пыталась она свернуть направо или налево,
Но всадника меж собой и луной все время видела дева.
Его нельзя было ни нагнать, ни обминуть стороной.
И, словно черный агат, под ним лоснился конь вороной.
— О рыцарь достойный, коня придержи, чтоб деве в беде помочь.
Тем самым любовь ее заслужи в эту святую ночь!
Статный седок на своем вороном ехал молча, хоть плачь.
Он — впереди, она — позади. Он — медленно, дева — вскачь.
Гнедой с вороным поравняться не мог. Плетью исхлестанный,
                                                                                                     в мыле,
Он под всадницей изнемог от этих бесплодных усилий.
Статный рыцарь подъехал к реке у самого мелководья.
Он молча сдержал вороного коня и отпустил поводья.
Сказал он: — Река темна, глубока и схожа с девой бездушной.
Зачем же рыцарь по ней плывет, воле ее послушный?
Она сказала: — Река слывет подобьем девы бездушной,
Но верный рыцарь по ней плывет, воле ее послушный.
Деву на стрежень выносит гнедой, а вороной — мужчину.
И стали, подхвачены темной водой, они погружаться в пучину.
— Волна захлестнула мои башмаки! Дошло до колен
                                                                                               полноводье.
Во имя творца, перейми жеребца! Из рук ускользают поводья.
— Сгублю свою душу, если нарушу клятву — словам девицы
Не верить, пока не дойдет ей вода по крайности до поясницы!
— Ноет и мечется сердце мое, мне волны — по белые груди.
Становится глубже и шире поток, бурлящий, как в тесной
                                                                                                 запруде.
— Поклялся не верить я девы словам — и клятву нарушить
                                                                                                 посмею
Только тогда, когда будет вода этой прекрасной по шею!
— Все дальше и дальше берег другой, все выше и выше вода.
О рыцарь, спаси меня, пощади мои молодые года!
Берег реки от нас вопреки усильям коня все дальше.
О рыцарь, юность мою пожалей без коварства и фальши!
Хлещет вода, заливая уста самой несчастной из дев.
Спаси меня, рыцарь, во имя Христа, от смерти, разверзнувшей
                                                                                                             зев!
Среди быстрины повернув коня, открыл он деве свой лик.
Над бездной темной из уст вероломной невесты раздался крик.
— Прекрасная Маргарет, свадьба твоя назначена в день Всех
                                                                                                     Святых.
Но как жениха и невесту венчать, если их не будет в живых?
О Маргарет, бейся, стараясь доплыть до свадебного веселья,
Покуда тебе не станет вода тошней колдовского зелья!
Убила ты своего жениха в башне, где свет потух,
О Маргарет, и с тобой навек связан покойного дух!

Садовник

Садовник стоял с первоцветом в руке
Под сенью зеленого древа.
Гибкая, словно ивовый прут,
Шла мимо юная дева.
— Красавица, будь моею женой!
Если подашь мне надежду,
Тебе из благоуханных цветов
Я подарю одежду.
Окутаешь свой белоснежный стан
Рубашкой из лилий охапки,
А ворох душистых левкоев сорвешь
В саду для затейливой шляпки.
На юбку — ромашки пригодны вполне
И радуют взор изобильем.
Для платья нет лучше багряных гвоздик,
Что девы зовут «милый-вильям»!
Ты вскоре наденешь, любовь моя,—
Как только дождусь ответа,—
Из пурпурных роз башмачки, а чулки
Из желтого златоцвета.
На ляжках будут они широки,
Но в меру, — не то чтобы слишком!
А книзу теснее станут чулки
И сузятся к тонким лодыжкам.
Из бархатцев алых, горящих, как жар,
В моем цветнике, на грядке,
И сорванных в поле ржаном васильков
Ты будешь носить перчатки.
— В цветы нарядил ты меня, что дарят
В июле наш сад и луг,
А я приготовлю тебе наряд
Из лютых декабрьских вьюг.
Из ветра восточного шапку надень,
Из первого снега — рубашку,
А грудь укрой ледяным дождем,
Чтоб не ходить нараспашку.

Обманутый рыцарь

Пригожий рыцарь на лугу девицу встретил вдруг, сэр.
А сено убрано в стога, и тишина вокруг, сэр.
— Любовь моя, — заговорил учтиво рыцарь с девой.—
Поверь мне, будь я королем, ты стала б королевой.
Когда со мною на лугу ты не разделишь страсть, о!
Среди цветущих роз могу я бездыханным пасть, о!
На этой шелковой траве раскрой свои объятья,
И постараюсь твой наряд красивый не измять я.
Отец ведь отдал за него не марку и не фунт!
Ну как тебя я положу на этот мокрый грунт?
Взглянул на запад, на восток, на север и на юг, сэр!
Нигде сухого места нет, кругом росистый луг, сэр!
— Конечно, жалко умереть мне от несчастной страсти,
Но сырости побольше здесь, чем в дьяволовой пасти!
— Наряд отмыв, повешу я его на куст терновый,
И на ветру он поутру встопорщится, как новый!
— Повел бы я тебя в овсы, где высохла земля,
Да переймут у нас коней гвардейцы короля.
— Но у гвардейцев короля я выкуплю коней, сэр,
За десять перстней золотых с игрой цветных камней, сэр!
Они — ну прямо смех и грех! — уселись на коней, сэр.
Он день-деньской, как брат с сестрой, бок о бок ездил с ней, сэр!
Он ездил с ней, как брат с сестрой, хоть умирал от страсти.
И был у девы чудный конь молочно-белой масти!
— Ты жаждешь мой наряд сберечь? Тогда в отцовский дом, сэр,
Езжай со мной, чтоб там возлечь меж пурпуром и льном, сэр!
А дом был обнесен стеной. В калитку дева прыг, сэр!
И за калиткой навесной она пропала вмиг, сэр.
Стоял снаружи молодец, а дева — дверцей хлоп, сэр!
Чесал досужий молодец с досады медный лоб, сэр.
Такой уж горестный удел судил бедняге бог, сэр:
Покуда мог — не захотел, а захотел — не смог, сэр!

В переводах А. Эппеля

Барон Брекли

Ехал Инвери берегом Ди, не скучал,
На заре у Бреклийских ворот постучал.
«Эй! — кричит он. — Бреклийский Барон! Где вы
                                                                                   есть?!
Вам на гибель мечей тут не счесть, ваша честь!»
Леди Брекли проснулась — слышит, с воли кричат
И коровы в долине тревожно мычат.
«Супруг мой, вставайте и наших коров
Отбейте у Драмуарранских воров!»
«Я встать не могу и вернуть своего —
Если десять их против меня одного!»
«Тогда — эй, служанки! — отвадим беду!
Берем свои прялки — я в бой вас веду!
Был бы муж мой мужчиной — наказал бы воров,
Не лежал, не глядел бы, как уводят коров!»
Тут Барон отвечает: «Я приму этот бой,
Только жаль мне, жена, расставаться с тобой!
Целуй меня, Пэгги, за меч я берусь.
Я войны не хотел, но войны не боюсь!
Целуй меня, Пэгги, но впредь не вини
За то, что меня одолеют они!»
А Как Брекли с копьем поскакал через вал,—
Наряднее мир никого не видал.
А как Брекли с копьем поскакал через вал,—
Наряднее мир никого не видал.
А с Инвери тридцать и трое стоят.
А с Брекли никто — только сам он и брат.
Хоть Гордоны славная были семья —
Не сладить двоим с тридцатью четырьмя.
Исколот кинжалами с разных сторон,
Изрублен мечами, пал наземь Барон.
И от берега Ди и до берега Спей,
Если Гордон ты — горькую чашу испей!
— Ходил ли ты в Брекли, видал ли ты сам,
Как милая Пэг убивается там?
— И в Брекли ходил я, и видел я сам,
Как милая Пэг улыбается там!
С убийцей Барона спозналась она —
И кормит его, и поит допьяна!
— Позор тебе, леди! О, как ты могла?!
Злодею ворота зачем отперла?
— С ним ела она и пила допьяна,
С предателем Инвери спелась она.
Была до утра с ним она, а потом
Проводила из Брекли безопасным путем.
«Через Биррс, — говорит, — через Абойн пойдешь;
Через час за холмы Глентенар попадешь!»
А в людской горевали, а в зале был пир,
А Бреклийский Барон отошел в лучший мир.

Лорд Дервентуотер

Король сочинил посланье,
             Приложил золотую печать
И послал его лорду Дануотерсу,
             Наказав тотчас прочитать.
А послал он его не с пажом, не с пажом,
             Не с лордом каким-нибудь,—
Благороднейший рыцарь Шотландской земли
             С письмом отправился в путь.
Как первую строчку Дануотерс прочел —
             Довольной улыбка была.
А как прочитал половину письма,
             Слеза за слезой потекла.
«Коня мне скорее! — он приказал.—
             Коня мне скорее сюда!
Мне в славный город Лондон спешить
             Нужно, как никогда!»
Тут с родильной своей постели
             Жена говорит ему:
«Составь завещанье, Дануотерс,
             Чтоб по слову нам жить твоему!»
«Я тебе оставляю, мой старший сын,
             Все замки в поместьях моих.
А тебе оставляю, мой младший сын,
             Десять тысяч монет золотых.
Оставляю прекрасной леди моей,
             Богоданной моей жене,
Ровно треть наследных владений моих,
             Чтоб жила госпожой, как при мне».
Даже мили не проскакали они,
             И споткнулся скакун под ним;
«Дурная примета! — Дануотерс сказал.—
             Не вернусь я домой живым!»
В славный город Лондон примчав, он пошел
             Ко двору короля самого.
В славном городе Лондоне лорды и знать
             Обвинили в измене его.
«Я — предатель! Предатель! — он говорит.—
             Оттого, что верно служу.
Оттого, что для Якова-короля
             Пять тысяч войска держу.
В славном городе Лондоне лордов и знать
             Мою казнь прошу посетить,
В славном городе Лондоне лордов и знать
             Мою леди прошу не забыть.
А сто фунтов, что в правом кармане моем,
             Раздайте — меня помянуть!
А сто фунтов, что в левом кармане моем,
             Раздайте кому-нибудь!»

Лэрд Драм

Лэрд Драм жену себе стал искать,
           Когда занимался день,
И девой прелестной пленился он,
           А дева жала ячмень.
«О нежный цветок, о прелестный цветок,
           О счастье мое, о!
Не угодно ли стать тебе леди Драм
           И оставить жнивье, о?»
«Не могу, не могу принять, добрый сэр,
           Предложенье твое, о!
Никак невозможно мне стать леди Драм
           И оставить жнивье, о!
Ты любовь другой предложи, добрый сэр,
           Предложи ты не мне, о!
Потому что я в жены тебе не гожусь,
           А грех не по мне, о!
Мой отец всего-навсего лишь пастух,
           Вон пасет он овец, о!
Если хочешь, пойди спросись у него —
           Пусть решает отец, о!»
Лэрд Драм немедля пошел туда,
           Где отара овец, о.
И родительское согласье дает
           Лэрду Драму отец, о.
«Пускай моя дочка в письме не сильна
           И книжек не чтец, о,
Но сыр умеет варить и доить
           Коров и овец, о.
Будет веять она на твоем току,
           Жито в скирды уложит, о,
Вороного коня оседлает в поход,
           Снять ботфорты поможет, о».
«Разве ж нет у нас грамотеев в церквах?
           Я им подать плачу, о!
Сколько надо читать, писать и считать
           Я ее обучу, о!
Обучу твою дочь и писать и читать,
           Только дай ты мне срок, о;
Ей коня моего не придется седлать
           И снимать мне сапог, о!
Но кто наварит нам свадебный эль?
           Кто хлеб испечет нам, о?
Увы, не могу я тебе сказать,
           Кто окажет почет нам, о!»
И Драм поскакал к родимым горам,
           Чтоб все приготовить заране.
И вышли, крича: «К нам с невестой Драм»
           Тамошние дворяне.
«Наш Драм, он богат и парень хоть куда,
           И Пэгги Куттс неплоха!
Но он бы мог найти себе жену
           Знатнее, чем дочь пастуха!»
Тут поднял голос брат его Джон:
           «Считаю зазорным, о,
Что низкого рода ты выбрал жену,
           И это позор нам, о!»
«Язык придержал бы ты, брат мой Джон!
           Позора нам нету, о!
Женился я, чтобы множить добро,
           А ты, чтоб транжирить, о!
Я был на знатной женат, и она
           Гневливо топала, о,
Когда перед нею я представал
           В поклоне не до полу, о!
Я был на знатной женат, и она
           Смеялась над нами, о!
В наш замок поместный въезжала она,
           Кичась жемчугами, о!
Но ту за богатство любили все,
           А Пэгги — за прелесть, о!
Для въезда в Драм ей всего-то нужны
           Друзья любезные, о!»
Их было четыре и двадцать дворян
           У Драмских ворот, о.
Но Пэгги приветствовать ни один
           Не вышел вперед, о!
Под белы руки лэрд Драм ее взял
           И ввел ее сам, о:
«В поместный замок наш родовой
           Пожалуйте, леди, о!»
Он трижды в щеку ее целовал
           И в подбородок, о,
А в губы вишневые двадцать раз —
           «Пожалуйте, леди, о!
Тебя хозяйкой на кухне моей
           Видеть хочу я, о,
И — госпожою в замке моем,
           Когда ускачу я, о.
Тебе я до свадьбы не раз говорил,
           Что я тебя ниже, о!
И вот мы лежим на ложе одном,
           И нету нас ближе, о!
А когда мы с тобой из жизни уйдем,
           Лежать нам двоим, о.
И равно будет могильный прах
           Твоим и моим, о!»

Джонни из Бредисли

Поднялся Джонни майским утром,
           Спросил воды — лицо умыть.
«С цепей спустите серых гончих,
           Но — до охоты — не кормить!»
Узнала мать его об этом,
           Ломает руки, слезы льет:
«О Джонни, что ты вдруг задумал!
           Тебя в лесу погибель ждет!
У нас хлебов пшеничных вдоволь,
           У нас вина хоть пруд пруди!
Останься лучше дома, Джонни!
           За дичью в лес не уходи!»
Но Джонни взял свой добрый лук,
           Взглянул — бежит ли свора,
И за дичиной поспешил
           В чащобы Дёррисдора.
Когда он мимо Мерримесс
           По тропке узкой поспешал,
Заметил он, что в стороне
           Олень средь вереска лежал.
Стрела запела — зверь вскочил,
           Но меток был удар стрелка;
Оленя раненого псы
           Настигли возле тростника.
Оленя Джонни ободрал,
           Срезал мясо с костей
И потчевал кровожадных псов,
           Словно господских детей.
И столько оленины съели они
           На пиршестве том лесном,
Что сам он и кровожадные псы
           Заснули мертвецким сном.
Стороной той старый оборвыш брел —
           Будь он проклят во веки веков!
Потому что направился он в Хислингтон,
           Где Семеро Лесников.
«Что нового скажешь, седой босяк,
           Что нового скажешь нам?»
«Ничего, — говорит он, — кроме того,
           Что увидел, не веря глазам!
Когда проходил я у Мерримесс,
           Среди заповедных лесов,
Красивейший юноша крепко спал
           В окружении серых псов.
Рубашка была на юноше том
           Голландского полотна,
Поверх нее богатый камзол
           Из линкольнского сукна.
Две дюжины на камзоле блестит
           Пуговиц золотых,
И морды в оленьей крови у псов,
           Кровожадных и злых».
Тогда заявляет Первый Лесник —
           Глава остальных шести:
«Если это Джонни из Бредисли,
           Нам лучше бы не идти!»
Тогда заявляет Шестой Лесник
           (Сын младшей сестры того):
«Если это Джонни из Бредисли,
           Пойдемте убьем его!»
А первой стрелою каждый Лесник
           В колено ему попал.
Тогда заявляет Седьмой Лесник:
           «Пометче — и он пропал!»
А Джонни, к дубу спиной привалясь,
           В камень упер стопу
И всех Лесников, опричь одного,
           Свалил на лесную тропу.
А тому Леснику три ребра сломал,
           И ключицу ему перебил,
И скрюченным бросил его на седло,
           Чтобы миру вестником был.
«О певчая пташка, сыщись в лесу,
           Что накажу — просвисти!
Ты к матушке милой моей лети —
           Проси ее к Джонни прийти!»
И к родимой его прилетает скворец;
           На окошко сел и поет.
А припев его песенки был такой:
           «Что-то Джонни домой не идет!»
И взяли они из орешины жердь,
           Еще из терновника шест,
И многое множество их пошло
           За раненым Джонни в лес.
И говорит его старая мать,
           А горькие слезы текут:
«Ты не слушал, Джонни, советов моих —
           Вот и встретил погибель тут!
Случалось мне в Бредисли приносить
           И малый груз, и большой.
Не случалось мне в Бредисли приносить,
           О чем извелась душой.
И горе тому босяку-старику —
           Будь он проклят во веки веков!
Высочайшее дерево в Мерримесс
           Сколь угодно взрастило суков».
А луку Джонни теперь не стрелять,
           Серым псам не бежать никуда.
В Дёррисдорской Джонни лежит земле,
           Отохотившись навсегда.

Лэмкин

На белом свете Лэмкин
         Всех лучше камень клал.
Он замок Вири строил,
         А денег не видал.
«Плати давай, лорд Вири!
         Давненько я гожу!»
«Где взять мне денег, Лэмкин?
         Я в море ухожу!»
«Плати давай, лорд Вири!
         Плати по всем счетам!»
«Где взять мне денег, Лэмкин,
         Коль землю не продам?»
«Не платишь мне, лорд Вири?
         Сам на себя пеняй!
Когда домой вернешься,
         Заплачешь, так и знай!»
Лорд Вири сел на корабль,
         Поплыл по морской волне.
Беречь свой новый замок
         Наказывал жене.
Была там негодница нянька,
         Из тех, кому в петлю идти
Нянька с Лэмкином спелась,
         Покуда хозяин в пути.
С Лэмкином спелась нянька,
         Стал он ей первый друг;
Она его в замок впустила,
         Когда отпустили слуг.
«Эй, нянька, а где же слуги,
         Которые знают меня?»
«Они на гумне молотят —
         Придут на исходе дня!»
«Эй, нянька, а где ж служанки
         Которые знают меня?»
«Они на речке стирают —
         Придут на исходе дня!»
«Эй, нянька, а где их дети,
         Которые знают меня?»
«Азбуку в школе читают —
         Придут на исходе дня!»
«Эй, нянька, а где хозяйка,
         Которая знает меня?»
«Шьет на своей половине —
         Придет среди бела дня!»
Тогда беспощадный Лэмкин
         Вынимает нож из ножон,
И хозяйкиного младенца
         Ножом ударяет он.
И он колыбель качает,
         И подлая нянька поет.
А на пол из колыбели
         Кровь тихонько течет.
Тут молвит хозяйка замка
         Из приоткрытых дверей:
«Эй, нянька, младенец плачет!
         Уйми его поскорей.
Уйми младенчика, нянька,
         Соской уйми его!»
«Он не уймется, хозяйка,
         Ничем и ни от чего!»
«Уйми младенчика, нянька,
         Уйми его бубенцом!»
«Он не уймется, хозяйка,
         Даже за графство с дворцом!»
«Уйми младенчика, нянька,
         Гремушкой его уйми!»
«Он не уймется, хозяйка,
         Покамест мать за дверьми!»
Шагнула леди с приступка —
         Ей под ногу камень попал.
Шагнула с другого приступка —
         Пред нею Лэмкин стоял.
«О, сжалься жестокий Лэмкин!
         Сжалься и спрячь свой нож!
Мало тебе младенца —
         Еще и меня убьешь?»
«Убить ли мне ее, нянька,
         Или оставить живой?»
«Убей, беспощадный Лэмкин,
         Убей за нрав ее злой!»
«Тогда для господской крови,—
         Ведь леди наша знатна,—
Скорей посудину вымой,
         Чтоб чистой была она!»
«Зачем посудина, Лэмкин?
         Пусть кровь ее на пол течет!
Неужто и тут окажем
         Дворянской крови почет?»
Три месяца промелькнули,
         Лорд Вири вернулся в срок,
Но сердце его томилось,
         Когда ступил на порог.
«Чья это кровь, — говорит он,—
         По полу разлита?»
«Она из сердца хозяйки
         И, точно янтарь, чиста!»
«А это чья кровь, — говорит он,—
         Мое обагрила жилье?»
«Она из сердца младенца,
         И нету чище ее!»
О черный дрозд, ты сладко поешь
         В шиповнике у земли,
Но Лэмкину горше стенать пришлось,
         Когда его вешать вели!
О серый дрозд, ты сладко свистишь
         В терновнике на заре,
Но няньке горше стенать пришлось,
         Когда ее жгли на костре!

Гил Моррис

Гил Моррис сыном эрла был,
           Но всюду славен он
Не за богатое житье
           И не за гордый тон,
А из-за леди молодой
           Из Кэрронских сторон.
«О, где гонец, кому чулки
           Мне с башмаками дать?
Пусть к лорду Барнарду спешит —
           К нам леди в гости звать!
О Вилли, быть тебе гонцом,
           Подходишь ты вполне,
И, где другой пойдет пешком,
           Помчишься на коне!»
«О нет! О нет, мой господин!
           Задача не по мне!
Я ехать к Барнарду боюсь
           С письмом к его жене».
«Мой Вилли, милый Вилли мой,
           Мой птенчик дорогой,
Меня ослушаться нельзя —
           Ступай и — бог с тобой!»
«Нет! Нет! Мой добрый господин!
           Зеленый лес — твой дом!
Оставь свой замысел, оставь,
           Чтоб не жалеть потом!»
«Скачи к ним в замок, я сказал,
           К нам госпожу зови!
А не исполнишь мой приказ —
           Умоешься в крови!
Пусть плащ принять благоволит,
           Весь в золоте, с каймой,
Пускай придет совсем одна,
           Чтоб свидеться со мной.
Отдай рубашку ей мою,
           Что вышита крестом,
И поскорей проси прийти,
           Чтоб лорд не знал о том».
«Ну что ж! Я выполню приказ,
           Но месть найдет тебя,
Не хочешь слушать слов моих,
           Пеняй же на себя.
Лорд Барнард мощен и свиреп,
           Не терпит сраму он,
И ты до вечера поймешь,
           Сколь мало ты силен!
Приказ твой — для меня закон,
           Но горе будет, знай!
Все обернется не добром —
           Сам на себя пеняй!»
И, мост разбитый повстречав,
           Он лук сгибал и плыл,
И, на зеленый луг ступив,
           Бежал что было сил.
И, к замку Барнарда примчав,
           Не крикнул: «Отвори!» —
А в стену лук упер и — прыг! —
           И тотчас был внутри!
Он страже слова не сказал
           О деле о своем,
А прямо в зал прошел, где все
           Сидели за столом.
«Привет, милорд и госпожа!
           Я с делом и спешу!
Вас, госпожа, в зеленый лес
           Пожаловать прошу.
Благоволите плащ принять
           Весь в золоте с каймой.
А посетить зеленый лес
           Вам велено одной.
Не эту ли рубашку вы
           Расшили всю крестом?
Гил Моррис вас просил прийти,
           Чтоб лорд не знал о том».
Но леди топнула ногой
           И бровью повела,
И речь ответная ее
           Достойною была:
«Ты, верно, к горничной моей
           И спутал имена!»
«Нет, к леди Барнард послан я.
           По-моему, вы — она!»
Тут хитрая мамка с дитем на руках
           Молвила в стороне:
«Если это Гил Моррис послал,
           Очень приятно мне!»
«Ты врешь, негодница мамка, врешь!
           Ибо для лжи создана!
Я к леди Барнард послан был.
           По-моему, ты — не она!»
Но грозный Барнард между тем
           Озлился и вспылил:
Забыв себя, дубовый стол
           Он пнул, что было сил,—
И утварь всю, и серебро
           Сломал и перебил.
«Эй, платье лучшее мое
           Снимай, жена, с крюка!
Пойду взгляну в зеленый лес
           На твоего дружка!»
«Лорд Барнард, не ходи туда,
           Останься дома, лорд;
Известно всем, что ты жесток
           Не менее, чем горд».
Сидит Гил Моррис в зеленом лесу,
           Насвистывает и поет:
«О, почему сюда люди идут,
           А мать моя не идет?»
Как пряжа златая Минервы самой,
           Злато его волос.
Губы, точно розы в росе,
           Дыханье — душистей роз.
Чело его, словно горный снег,
           Над которым встал рассвет.
Глаза его озер голубей.
           А щеки — маков цвет.
Одет Гил Моррис в зеленый наряд
           Цвета юной весны.
И долину он заставил звенеть,
           Как дрозд с верхушки сосны.
Лорд Барнард явился в зеленый лес,
           Томясь от горя и зла,—
Гил Моррис причесывает меж тем
           Волосы вкруг чела.
И слышит лорд Барнард, как тот поет;
           А песня такой была,
Что ярость любую могла унять,
           Отчаянье — не могла.
«Не странно, не странно, Гил Моррис, мне,
           Что леди ты всех милей.
И пяди нет на теле моем
           Светлее пятки твоей.
Красив ты, Гил Моррис, но сам и пеняй
           Теперь на свою красу.
Прощайся с прекрасной своей головой —
           Я в замок ее унесу».
И выхватил он булатный клинок,
           И жарко блеснул клинок,
И голову Гила, что краше нет,
           Жестокий удар отсек.
Прекрасную голову лорд приказал
           Насадить на копье
И распоследнему смерду велел
           В замок нести ее.
Он тело Гила Морриса взял,
           Седла поперек взвалил,
И привез его в расписной покой,
           И на постель положил.
Леди глядит из узких бойниц,
           Бледная точно смерть,
И видит: голову на копье
           Несет распоследний смерд.
«Я эту голову больше люблю
           И эту светлую прядь,
Чем лорда Барнарда с графством его,
           Которое не обскакать.
Я Гила Морриса своего
           Любила, как никого!»
И в подбородок она и в уста
           Давай целовать его.
«В отцовском дому я тебя зачала,
           Ославив отцовский дом.
Растила в добром зеленом лесу
           Под проливным дождем.
Сидела, бывало, у зыбки твоей,
           Боясь тебя разбудить.
Теперь мне к могиле твоей ходить —
           Соленые слезы лить!»
Потом целовала щеку в крови
           И подбородок в крови:
«Никто и ничто не заменят мне
           Этой моей любви!»
«Негодная грешница, прочь от меня!
           Твое искупленье — смерть!
Да знал бы я, что он тебе сын,
           Как бы я мог посметь?!»
«О! Не кори, лорд Барнард, не мучь
           Злосчастную ты меня!
Пронзи мне сердце кровавым клинком,
           Чтоб не видеть мне бела дня!
И если Гила Морриса смерть
           Твою ревность унять не могла,
Сгуби, лорд Барнард, тогда и меня,
           Тебе не желавшую зла!»
«Теперь ни тьма, ни белый свет
           Не уймут моей маеты,—
Я стану скорбеть, я стану точить
           Слезы до слепоты.
Достаточно крови пролил я —
           К чему еще кровь твоя?
О, почему вместо вас двоих
           Бесславно не умер я?
Мне горше горя слезы твои —
           Но как я мог, как я мог
Своею проклятою рукой
           Вонзить в него клинок?
Не смоют слезы, госпожа,
           Содеянного во зле!
Вот голова его на копье,
           Вот кровь на сырой земле.
Десницу я проклял за этот удар,
           Сердце — за злую мысль,
Ноги за то, что в лесную дебрь
           Безудержно понеслись!
И горевать я стану о нем,
           Как если бы сын он мне был!
И не забуду страшного дня,
           Когда я его сгубил!»

Дева Изабелл и Лесной Страж

Дева Изабелл в дому за шитьем сидит.
             Весеннею майской порою.
В дальней чаще Страж Лесной в звонкий рог трубит.
             А солнце встает за горою.
«Вот бы звонкий рог трубил под моей стеной!»
             Весеннею майской порою.
«Вот бы на груди моей спал бы Страж Лесной!»
             А солнце встает за горою.
Не успела и сказать этих слов она —
             Весеннею майской порою —
Страж Лесной уже стоял у ее окна.
               А солнце встает за горою.
«Дивно мне! — он говорит. — Кто бы думать мог!»
             Весеннею майской порою.
«Ты зовешь меня, а мне не трубится в рог!»
             А солнце встает за горою.
«Не пожалуешь ли ты в мой приют лесной?»
             Весеннею майской порою.
«Если боязно одной — поскачи со мной!»
             А солнце встает за горою.
Повскакали на коней и — в лесной предел —
             Весеннею майской порою —
Поскакали Страж Лесной с девой Изабелл.
             А солнце встает за горою.
«Спешься, спешься, — он сказал, — мы в глухом краю»
             Весеннею майской порою.
«Здесь ты, дева Изабелл, примешь смерть свою!»
             А солнце встает за горою.
«Сжалься, сжалься, добрый сэр», — молвила она.
             Весеннею майской порою.
«Я родную мать с отцом повидать должна!»
             А солнце встает за горою.
Он в ответ ей говорит: «Здесь, в глуши лесной —
             Весеннею майской порою —
Семь царевен я убил, быть тебе восьмой».
             А солнце встает за горою.
«Прежде чем погибну я в этой стороне,—
             Весеннею майской порою —
Голову свою склони на колени мне».
             А солнце встает за горою.
Нежно гладила его — он к ней ближе льнул.
             Весеннею майской порою.
И от нежных этих чар Страж Лесной уснул.
             А солнце встает за горою.
Тут она возьми шнурок — и свяжи его,—
               Весеннею майской порою.
Тут она возьми клинок — и пронзи его.
               А солнце встает за горою.
«Семь царевен погубил ты в лесной глуши.
             Весеннею майской порою.
А теперь — им всем супруг — с ними и лежи!»
             А солнце встает за горою.

Вильям и Маргарита

Был гробовой полночный час,
         И Вильям крепко спал.
Вдруг девы Маргариты дух
         В изножье ложа встал.
Бледна, как мартовская рань
         За мглою ледяной,
Рукою хладною она
         Сжимала саван свой.
Таким прекрасный станет лик
         Под гнетом лет и бед,
И смертью свергнутый король
         Не царственней одет.
Ее краса, как первоцвет,
         Впивала жемчуг рос,
Румянец на щеках алел,
         И был он ярче роз.
Увы, любовь, как алчный червь,
         Поживу в ней нашла;
Увяли розы на щеках,
         И дева умерла.
Сказала гостья: «Я пришла
         Из гроба в твой чертог.
Будь милосерд и той внемли,
         С которой был жесток!
В глухой и страшный этот час
         Теням легко пенять,
Им помогает жуть ночей
         Прельщателей пугать.
Ты вспомнишь, Вильям, свой обман,
         Вину свою и ложь,
И клятвы девичьи вернешь,
         Обеты мне вернешь!
Как мог хвалить мою красу
         И вмиг ее забыть?
Как мог меня приворожить
         И сердце мне разбить?
Как мог в любви поклясться мне,
         И клятвы не сдержать?
Как мог глядеть в мои глаза
         И дать слезам бежать?
Как мог уста мне целовать
         И дать поблекнуть им?
И как поверить я могла
         Любезностям твоим?
Теперь лицо мое мертво,
         В устах кровинки нет,
Глаза мои смежила смерть,
         Погас в них ясный свет.
Голодный червь теперь мне друг,
         Мой саван крепко сшит,
И распоследний наш рассвет
         С приходом не спешит!
Но — чу! — петух заголосил,
         И надобно успеть
К той, что из-за любви к тебе
         Решила умереть».
Пел жаворонок. Ясный день
         С улыбкою настал.
А бедный Вильям, весь дрожа,
         На зорьке с ложа встал.
Пошел к могиле роковой,
         Где Маргарита спит,
И на зеленый рухнул дерн,
         Которым прах укрыт.
И трижды он ее позвал,
         И трижды взвыл, как волк,
Приник щекой к земле сырой
         И навсегда умолк.

Красавица Мэй

Этот вечер ясным и теплым был —
             Мэй доила коров своих.
А мимо скакали дворяне гурьбой,
             И было с дюжину их.
И сказал один из всадников ей:
             — Не покажешь ли путь попрямей?
— А если случится беда, что тогда? —
             Спросила красавица Мэй.
И стояла туманная теплая ночь,
             Когда в дом вернулась она.
— Где была ты, моя дорогая дочь,
             И, сдается мне, не одна?
— О родитель, напал на овечку лис;
             Он из знатных господ, говорят.
Он приподнял шляпу, со мной говоря,
             И настойчив был его взгляд.
И покуда шесть месяцев шли и прошли,
             А потом еще три подряд,
Беспокоилась Мэй и хмурилась Мэй,
             Вспоминая сверкающий взгляд.
— О, горе отцовскому пастуху!
             Гореть ему, видно, в аду!
Далеко от дома построил он хлев
             И подстроил мою беду!
Снова вечер ясный и теплый был —
             Мэй доила коров своих.
И мимо скакали дворяне гурьбой,
             И было с дюжину их.
И один коня придержал и сказал:
             — От кого твой младенчик, Мэй? —
И Мэй, покраснев, отвечала ему:
             — От отца тебя познатней!
— О, язык придержи, красавица Мэй,
             Или ложью ответ назову!
Или речь заведу про туманную ночь,
             Когда был я с тобою в хлеву!
И спрыгнул с белого он коня,
             И привел ее в замок свой.
— Пусть родитель твой загоняет коров,—
             Ты отныне будешь со мной!
Владетель я замка и тучных нив
             Пятидесяти и пяти,
Я красавицу ввел под наследный кров,
             И прекрасней ее не найти!

Смуглый Эдам

Кому угодно, чтоб ветер подул
         И листва облетела вконец?
И кто знавал вернее любовь,
         Чем Смуглый Эдам, кузнец?
Из чистого золота молот его,
         И нет наковальни звончей.
Искуснее всех качает он мех,
         И рук не ищите ловчей.
Но Смуглый Эдам был разлучен
         С матерью и отцом.
И были братья и сестры его
         Разлучены с кузнецом.
И Смуглый Эдам был изгнан в лес
         Из родной стороны,
И в краю лесном построил он дом
         Для себя и своей жены.
Пойти на охоту Эдам решил
         В один распрекрасный день —
Выследить в добром зеленом лесу,
         Не бродит ли где олень.
Лук он повесил через плечо,
         В ножны вложил клинок,
За дичью в добрый зеленый лес
         Пошел, шагнув за порог.
Он по птице бил, где терновник бел,
         И ее наповал убил,
И добычу домой отослал жене,
         И поменьше грустить просил.
Он по птице бил, где шиповник ал,
         И ее убил наповал.
И добычу домой отослал жене,
         И вернуться к утру обещал.
Вот подходит он ко двору своему
         И медлит минуту одну,
А Бесчестный Рыцарь в его дому
         Улещает его жену.
Поначалу перстень сулит золотой —
         Жаркий камень в перстне горит:
«Подари, — говорит, — мне любовь за любовь
         И перстень бери!» — говорит.
Но Бесчестному Рыцарю молвит она,
         Семейную верность храня:
«Я Смуглого Эдама только люблю,
         А Смуглый Эдам — меня!»
А тот кошелек тугой достает,
         А там золотых не счесть:
«Подари, — говорит, — мне любовь за любовь
         И бери, — говорит, — все, что есть!»
«Хоть и втрое ты золота мне посулишь,
         С тобой не пробуду и дня.
Я Смуглого Эдама только люблю,
         А Смуглый Эдам — меня!»
Тут он длинный и острый клинок достал
         И приставил к ее груди:
«Отдавай, — говорит, — мне любовь за любовь!
         Не отдашь — пощады не жди!»
И прекрасная леди сказала, вздохнув:
         «Смуглый Эдам, ты долго идешь!»
Смуглый Эдам, не мешкая, в двери ступил
         И сказал: «Не меня ли ты ждешь?»
Он заставил того уронить клинок,
         И наставил клинок на него,
И оставил себе справедливый залог —
         Пальцы правой руки того.

Чайлд-Вайет

Лорд Инграм и Чайлд-Вайет
             Родились в покоях одних
И одною пленились леди —
             Тем хуже для чести их.
Лорд Инграм и Чайлд-Вайет
             В одном родились дому
И одною пленились леди —
             Тем хуже тому и тому.
У родителей леди Мейзри
             Лорд Инграм согласья просил,
Брату с сестрой леди Мейзри
             Лорд Инграм подарки носил.
Ко всем родным леди Мейзри
             Лорд Инграм ходил на поклон,
И все, как один, согласились,
             А ей не нравился он.
Искал у родных леди Мейзри
             Лорд Инграм счастье свое,
Искал любви леди Мейзри
             Чайлд-Вайет на ложе ее.
Однажды она заплетает
             Пряди волос густых,
И входит ее родитель
             В одеждах своих золотых.
«Вставайте же, леди Мейзри,
             Вот платье к венцу для вас.
Жених ваш, Инграм, приехал —
             И свадьбу сыграем тотчас!»
«Мне лучше Чайлд-Вайету стать женой
             И милостыню просить,
Чем лорду Инграму стать женой —
             Шелка дорогие носить!
Мне лучше Чайлд-Вайету стать женой
             И рыбою торговать,
Чем лорду Инграму стать женой
             И в золоте щеголять!
О, где он, где он — проворный гонец?
             Я дам ему денег мешок!
С письмом к Чайлд-Вайету от меня
             Помчится он со всех ног!»
«Я — тот гонец, — говорит один.—
             Давай мне денег мешок!
С письмом к Чайлд-Вайету от тебя
             Помчусь я со всех ног!»
И, мост разбитый повстречав,
             Он лук сгибал и плыл,
И, на зеленый луг ступив,
             Бежал что было сил.
И, к замку Вайета примчав,
             Привратника не звал,
А в землю лук упер и — прыг! —
             Чрез палисад и вал;
Привратник к воротам идет,
             А тот уж в дом попал!
Как первую строчку Чайлд-Вайет прочел,
             Насупился он тотчас,
А как на вторую строчку взглянул —
             Закапали слезы из глаз.
«Что с моим братом? — Чайлд-Вайет сказал.
             Что нужно ему от нее?
Уж я припасу ему свадебный дар,
             И будет моим — мое!
Пошлю им вдосталь быков и овец,
             И вдоволь бочонков вина,
Пусть будет любовь моя весела,
             А я примчусь дотемна!»
И распоследний в доме слуга
             В зеленом наряде был,
И всяк был весел, и всяк был рад,
             А леди был свет не мил.
И распоследняя дворня в дому
             В сером наряде была,
И всяк был весел, и всяк был рад,
             А леди ребенка ждала.
Меж замком и церковью Девы Святой
             Велели песок насыпать,
Чтоб леди и всем служанкам ее
             По голой земле не ступать.
До замка от церкви Девы Святой
             Постлали ковер золотой,
Чтоб леди и всем служанкам ее
             Земли не касаться простой.
Молебен был, и колокол бил,
             И спать разошлись потом.
Лорд Инграм и леди Мейзри вдвоем
             Лежат на ложе одном.
И, лежа вдвоем на ложе одном,—
             А ложа теплей не найдешь,—
Он, руку свою возложив на нее,
             Сказал: «Ты ребенка ждешь!»
«Я делилась с тобой и раз и другой
             И сказала тебе о том,
Что юный Чайлд-Вайет, твой брат родной
             Со мной был на ложе моем.
Ты слышал слова не раз и не два,
             И слов тех нету честней,
Что юный Чайлд-Вайет, твой брат родной
             Со мной был в светелке моей».
«Отцом ребенка меня назови —
             Я родитель ему один;
Я подарю во владенье ему
             Земли пятьдесят десятин».
«Не будет назван ребенку отцом
             Никто — лишь отец один;
Хотя бы ты во владенье ему
             Пять тысяч сулил десятин».
Тут выступил гневно Чайлд-Вайет,
             Откинул светлую прядь,
И меч он Инграму в сердце
             Вонзил на целую пядь.
И выступил гневно Инграм,
             Откинул светлую прядь
И меч Чайлд-Вайету в сердце
             Вонзил на целую пядь.
Никто не жалел двух лордов —
             Им смерть была суждена.
Жалели все леди Мейзри —
             Рассудка лишилась она!
Никто не жалел двух лордов —
             Им смерть суждена была.
Жалели все леди Мейзри —
             С ума она с горя сошла!
«Дайте, дайте мне посох дорожный!
             Дайте, дайте мне плащ из рядна!
Просить подаянье до смерти
             За девичий грех я должна!
Дайте грошик Чайлд-Вайета ради,
             Ради лорда Инграма — пять,
За то, что честную свадьбу
             С грешной девой надумал сыграть.»

Бретонские баллады

В переводах Веры Потаповой[*]

Три красных монаха

Перебирая четки, шла Катлик Моаль без
                                                                             страха.
В Кемпере преградили путь ей красных три монаха.
Коней, закованных в броню, поставив полукружьем,
Бряцали перед ней они бесчисленным оружьем.
— Поедешь с нами в монастырь, красавица, добром,
Тебя мы златом наградим, осыплем серебром.
— Я ни за что не соглашусь! Мне в злате мало проку.
Мечей булатных я страшусь, у вас висящих сбоку.
— Тебе не сделаем вреда! Для недругов опасных
У нас под рясами булат, а не для дев прекрасных.
— Я не поеду в монастырь! Недаром тьму ужасных
Вещей рассказывают нам про вас, монахов красных.
— Господь накажет злых лжецов, клеветников
                                                                               пристрастных,
Что рады обвинить во всех грехах монахов красных.
— Чтоб ехать с вами в монастырь, не сяду на коня.
Отцы святые, лучше пусть живьем сожгут меня!
— Поедем! Заживешь у нас в довольстве, в неге, в холе.
— Уж лучше оставаться мне без крова в чистом поле!
В свой монастырь угнали вы семь девушек-невест.
Ни об одной из них вестей не слышали окрест.
— Восьмой невестой будешь ты! — И девушку ничком
Швырнули поперек седла, стянув ей рот платком.
Швырнули деву на коня и по дороге тряской
Стремглав помчали в монастырь, стянув ей рот повязкой.
Семь-восемь месяцев спустя, встревожены сверх меры,
Держали меж собой совет монахи-изуверы.
— Куда девицу нам девать? Ей узки стали платья.
Не худо бы ее теперь упрятать в яму, братья!
Недолго спорили о том в аббатстве тамплиеры:
— Ее зароем под крестом. Он — символ нашей веры!
— Сподручнее под алтарем! Кто станет эту тварь
Искать и заступами лезть под наш святой алтарь?
Тут ливень хлынул грозовой и грянул гром, как молот.
Сдавалось, будто небосвод над головой расколот!
Меж тем, исхлестанный дождем с колючим градом купно,
Проезжий рыцарь гнал коня во мраке неотступно.
У церкви спешился ездок, приют себе ища.
Казалось, теплится внутри неяркая свеча.
С коня проворно соскочив и к скважине замочной
Приникнув оком, видит он злодейство в час полночный.
Там дева на сыром полу лежит при свете плошки,
И жестким спутаны ремнем ее босые ножки.
Направо, подле алтаря, рыдает эта дева,
А три монаха красных ей могилу роют слева.
Своим губителям она взмолилась о пощаде:
— Я выходить не стану днем, а только на ночь глядя!
Гулять я буду по ночам, таясь при свете дня.
Во имя господа, в живых оставьте вы меня! —
Но смысла не было в слезах и жалобах напрасных.
Ходили заступы в руках у трех монахов красных.
Огонь погас. Оцепенев, застыл во тьме проезжий,
Как вдруг раздался слабый стон со дна могилы свежей.
Зарытая под алтарем, дитя свое жалея,
Просила дева для него крещенья и елея.
Она злосчастья не кляла, не чаяла участья.
Она страшилась умереть, не получив причастья.
— Скорей вставайте, монсеньор, епископ Корнуэля!
Вы спите в неге и тепле на пуховой постели,
А дева юная, в земле, томится в темной щели!
Зарытая под алтарем, дитя свое жалея,
Она желает для него крещенья и елея.
Она желает для него елея и крещенья,
А для себя — святых даров и божьего прощенья!
Велит разрыть Кемпера граф ужасную для взора
Дыру в земле, под алтарем, к прибытью монсеньора.
Разрыв дыру под алтарем и факелом светя,
Нашли у девы на груди уснувшее дитя.
Зубами кисти белых рук она терзала в яме,
Пока заглохнул сердца стук под белыми грудями.
Сеньор епископ зарыдал при виде той девицы
И трое суток не снимал колючей власяницы.
Перед могилой, босиком, он преклонил колени
И, слезы горькие лия, не прерывал молений.
На третью ночь меж двух свечей лежащее дитя
Ступило на церковный пол, глазенками блестя.
Среди молящихся мирян и братьев чернорясных
Ребенок малый обличил троих монахов красных.
Злодеев заживо сожгли при кликах громкогласных
И разнесли по ветру прах троих монахов красных.

Сокол

Графскую сокол покинул перчатку.
У бедной крестьянки убил он хохлатку.
Камень крестьянка в обидчика мечет.
Камнем убиты сеньор и кречет.
В галльскую землю зовет чужаков
Графиня-вдова, как корова быков.
Пришелся нам солоно гнет чужеземный.
Народ притесняют, как скот подъяремный.
Не в силах платить непомерную дань,
В крови утопая, бунтует Бретань.
Имущество жгут и друг друга увечат
За то, что убиты хохлатка и кречет.
Крестьяне, в канун иоаннова дня,
Столпились на Черной Горе, у огня.
— Крестьян одолели невзгоды и беды.
Взгляните, — нас тридцать мужчин, кашееды!
Забравшись в бунтарское это гнездо,
Сказал, опираясь на вилы, Кадо:
— Налог живодерам платить — мало чести.
Я первый не дам ничего, хоть повесьте!
— Да будет благой Иоанн мне порукой!
Клянусь я голодных детей моих мукой
И угольем красным святого огня:
Не стану платить, хоть убейте меня!
— Дотла разорен я! Неужто, ей-богу,
С котомкой бродить от порога к порогу?
Ни горстки зерна не осталось в ларе!
А что с нами будет, Кадо, в декабре?
— Со мной не придется тебе побираться.
Запросят ли недруги драки — мы драться!
Чего пожелают — получат сполна.
Война им нужна? Значит, будет война!
— Клянемся мы твердью земной и небесной,
Клянемся водою соленой и пресной,
В свидетели звезды призвав и луну,
Клянемся начать до рассвета войну!
Кадо над смутьянами принял команду:
— Поспеем, друзья, до рассвета в Гверанду!
Затем головню из костра он берет,
И все с головнями пустились вперед.
Жена главаря — не трусливого нрава.
Ее не страшит никакая расправа.
С собой прихватила увесистый кол.
Идет и поет, подоткнувши подол:
— Зачем сыновей народила я мужу?
Чтоб вечно терпеть им бескормицу, стужу,
Да зимней порой подаянья просить,
Да тесаный камень сеньорам носить?
На топливо бревна таскать им в поместье,
Обиды от них получать и бесчестье,
Молчать, бессловесной скотине под стать,
И землю босыми ногами топтать?
Я вас не затем родила, мои парни,
Чтоб графских собак вы кормили на псарне.
Чем корм лошадям задавать или гончим,
Мы всех угнетателей наших прикончим!
Вела их дорога вдоль горного кряжа.
Пастушьи рога, темноту будоража,
Трубили кругом над кострами войны.
— Огнем покараем холопов казны!
Три тысячи сто набиралось в ту пору
Повстанцев, покинувших Черную Гору.
Покуда вступили они в Лангоад,
Пополнили добрых шесть тысяч отряд.
Когда оказались они под Гверандой,
Кадо тридцать тысяч имел под командой.
Шутя прикатили из ланды, с низов,
Под стены Гверанды три сотни возов.
Три сотни возов сухотравного сена
У стен крепостных запалили мгновенно.
И стены таким полыхали огнем,
Что вилы железные плавились в нем.
И с каждой минутой пожара свирепость
Росла, и горящая рушилась крепость,
Где кости трещали в огне и в чаду,
Как грешников кости в кромешном аду.
Как волки в капканах, от боли и жёлчи
Там сборщики податей выли по-волчьи.
Ничто не спасло их от участи злой.
К восходу зари они стали золой.

Сеньор Нанн и фея

Прекрасного сеньора Нанна
С невестой обручили рано.
Чету, что рано обручили,
Навек нежданно разлучили.
Жене сеньора Нанна в ночь
Послал господь сынка и дочь.
И восхитили несказанно
Двояшки беленькие Нанна!
— Спасибо, — молвил он жене.—
Ты сына подарила мне!
Захочешь подкрепиться мясом —
Я с поймы прискачу с бекасом
Иль подстрелю лесную лань.
Возьми с меня любую дань!
— Хоть лань — бекасины вкусней,
Не езди в лес, мой друг, за ней! —
А он, с копьем наперевес,
Стремглав летит в зеленый лес
На вороном своем коне,
Ни слова не сказав жене,
И, вопреки ее желанью,
Бросается за белой ланью.
Столь яростна была гоньба,
Что градом пот бежал со лба.
Вот сумерки сгустились в чаще.
Весь в мыле был скакун храпящий.
Увидел Нанн в пещеру вход
Меж пряных трав и светлых вод.
Там фею отражала гладь,
Чесавшую за прядью прядь
Зубцами золотого гребня.
(У фей ведь золота — что щебня!)
С коня, утратившего прыть,
Он соскочил — воды испить.
— Ключей моих мутишь ты влагу,
Но проклянешь свою отвагу.
Ты в жены должен взять меня
Иль проживешь всего три дня,
Иль чахнуть будешь до кончины,
Семь лет подряд, как от кручины.
— Твоих не замутил я вод.
Притом женат я целый год.
Чем брачный свой обет нарушу,
Скорей отдам я богу душу!
Легко сказать! Мы не вольны
Жениться от живой жены.
Пробьет ли завтра иль сегодня
Мой час — рассудит власть господня.
Но петлю мне милей на шею
Надеть, чем звать женою фею!
— О мать, погнал я в лес коня.
Там фея сглазила меня.
Ты приготовь постель мне сразу.
В три дня погибну я от сглазу.
Но от моей любимой скрой,
Что я лежу в земле сырой.
Три дня прошло. Невестки сон
Встревожил погребальный звон.
— Свекровь моя, скажите мне,
Кто умер в нашей стороне?
Я вижу, духовенство в белом
Внизу поет над мертвым телом.
Мне звон протяжный колокольный
Вселяет в сердце страх невольный!
— Дитя мое, три дня тому,
Найдя приют у нас в дому,
Скончался здесь бедняк бездольный.
Откинь, забудь свой страх невольный!
— Скажите правду мне, свекровь,
Где мой супруг, моя любовь?
— Уехал, — молвила свекровь,—
Но скоро встретитесь вы вновь!
— Свекровь моя, какой наряд
Надеть мне в церковь? Говорят,
Не в моде голубой и алый.
— Ты черный выбери, пожалуй!
Подходит к церкви госпожа.
Земля разрыхлена, свежа,
И холм на родовом кладбище
Скрывает новое жилище.
— Кто спит здесь, господи помилуй?
Она глядит на холм унылый.
— Дитя мое, супруг твой милый
Сегодня ночью взят могилой!

Портной и гномы

Паску, верзила, вздумал красть:
Портновская не кормит снасть.
Теперь мужчины всей Бретани
Французов бьют на поле брани.
Когда, бог даст, придут с войны,
Он снова сядет шить штаны.
Он заступ в пятницу берет
И в гроте роется, как крот.
А к вечеру стремглав назад
Летит, украв у гномов клад.
Припрятал клад, а сам — в кровать!
Ему теперь несдобровать.
«Задвиньте накрепко засов!
Иль не слыхать вам голосов —
«Понедельник, вторник,
                 среда, четверг и пятница!»
«Помилуй, боже! Гномы — здесь.
И двор заполонили весь!»
Они, перемахнув ограду,
Плясать пустились до упаду:
«Понедельник, вторник,
                 среда, четверг и пятница!»
Они вскарабкались на дом
И в кровле сделали пролом.
«Дружище, ты в руках чудовищ.
Кладь выбрось, не жалей сокровищ!
В тебе чуть-чуть осталось жизни.
Себя святой водою взбрызни!
Портной Паску, ты сам не свой.
Скорей укройся с головой!»
«Ай, ай! Смеются… Жди подвоха!
Кто улизнет от них — пройдоха.
Спаси меня господь! В пролом
Башку просунул первый гном.
Глаза как жар горят во лбу!
Пролез — и съехал по столбу.
Святая дева! Раз, два, три…
Уже тьма-тьмущая внутри!
О господи! Дышать мне тяжко!» —
Вскричал испуганный портняжка.
Он сразу побледнел как смерть,
А гномы в воздухе — круть-верть!
У них плясать — одно занятье
И выкликать свое заклятье:
«Понедельник, вторник,
                 среда, четверг и пятница!»
«Как ты храпишь, Паску, бедняжка!
Хоть нос бы высунул, портняжка.
Дружище наш, Паску-портной!
Ты плут, мошенник записной.
К нам приходи плясать в пещеру.
Тебе покажем лад и меру!
Понедельник, вторник,
                   среда, четверг и пятница!
Когда придет охота красть —
У нас напляшешься ты всласть.
Себе хребет сломаешь, вор!»
— Вдобавок, деньги гномов — сор!

Немецкие баллады

В переводах Л. Гинзбурга

Крестьянин и рыцарь

На некий постоялый двор
Заброшены судьбою,
Мужик и рыцарь жаркий спор
Вели между собою.
Нет любопытней ничего
Иной словесной схватки.
А ну, посмотрим, кто кого
Положит на лопатки.
«Я родом княжеским горжусь,
Я землями владею!»
«А я горжусь, что я тружусь
И хлеб насущный сею.
Когда б не сеял я зерно,
Не рыл бы огород,—
Подох бы с голоду давно
Твой именитый род!»
«Мой гордый нрав и честь мою
Повсюду славят в мире.
Под лютню песни я пою,
Фехтую на турнире!
Каких мне дам пришлось любить
И как я был любим!
А ты, крестьянин, должен быть
Навек рабом моим».
«Заслуга, брат, невелика
Всю ночь бренчать на лютне.
Сравнится ль гордость мужика
С ничтожной честью трутня?
Не танцы и не стук рапир —
Поклясться я готов,—
А труд крестьянский держит мир
Надежней трех китов».
«Но если грянет час войны,
Начнется бой суровый,
Кто из немецкой стороны
Пойдет в поход крестовый?
В пустыне — пекло, как в аду,
Но ад мне нипочем!
И, сарацинам на беду,
Я действую мечом!»
«Махать мечом — нелегкий труд,
И нет об этом спора,
Но в дни войны с кого берут
Бессчетные поборы?
Кто должен чертовы войска
Кормить да одевать?
Нет, даже тут без мужика
Не обойтись, видать!»

Улингер

Веселый рыцарь на коне
Скакал по дальней стороне,
Сердца смущая девам
Пленительным напевом.
Он звонко пел. И вот одна
Застыла молча у окна.
«Ах, за певца такого
Я все отдать готова!»
«Тебя я в замок свой умчу,
Любви и песням научу.
Спустись-ка в палисадник!» —
Сказал веселый всадник.
Девица в спаленку вошла,
Колечки, камушки нашла,
Связала в узел платья
И — к рыцарю в объятья.
А он щитом ее укрыл
И, словно ветер быстрокрыл,
С красавицей влюбленной
Примчался в лес зеленый.
Не по себе ей стало вдруг:
Нет никого сто верст вокруг,
Лишь белый голубочек
Уселся на дубочек.
«Твой рыцарь, — молвит голубок,—
Двенадцать девушек завлек.
Коль разум позабудешь —
Тринадцатою будешь!»
Она заплакала навзрыд:
«Слыхал, что голубь говорит,
Как он тебя порочит
И гибель мне пророчит?»
Смеется Улингер в ответ:
«Да это все — пустой навет!
Меня — могу дать слово —
Он принял за другого.
Ну, чем твой рыцарь не хорош?
Скорей мне волосы взъерошь!
На травку мы приляжем
И наши жизни свяжем».
Он ей платком глаза утер:
«Чего ты плачешь? Слезы — вздор!
Иль, проклятый судьбою,
Покинут муж тобою?»
«Нет, я не замужем пока.
Но возле ели, у лужка,—
Промолвила девица,—
Я вижу чьи-то лица.
Что там за люди? Кто они?»
«А ты сходи на них взгляни
Да меч бы взять неплохо,
Чтоб не было подвоха».
«Зачем девице нужен меч?
Я не гожусь для бранных встреч.
Но люди эти вроде
Кружатся в хороводе».
Туда направилась она
И вдруг отпрянула, бледна:
В лесу, на черной ели,
Двенадцать дев висели.
«О, что за страшный хоровод!» —
Кричит она и косы рвет.
Но крик души скорбящей
Никто не слышит в чаще.
«Меня ты, злобный рыцарь, здесь,
Как этих девушек, повесь,
Но не хочу снимать я
Перед кончиной платья!»
«Оставим этот разговор.
Позор для мертвых — не позор.
Мне для моей сестрицы
Наряд твой пригодится».
«Что делать, Улингер? Бери —
Свою сестрицу одари,
А мне дозволь в награду
Три раза крикнуть кряду».
«Кричи не три, а тридцать раз,—
Здесь только совы слышат нас.
В моем лесу от века
Не встретишь человека!»
И вот раздался первый крик:
«Господь, яви свой светлый лик!
Приди ко мне, спаситель,
Чтоб сгинул искуситель!»
Затем раздался крик второй:
«Меня от изверга укрой,
Мария пресвятая!
Перед тобой чиста я!»
И третий крик звучит в бору:
«О брат! Спаси свою сестру!
Беда нависла грозно.
Спеши, пока не поздно!»
Ее мольбу услышал брат.
Созвал он всадников отряд,—
На выручку сестрицы
Летит быстрее птицы.
Несутся кони, ветр свистит,
Лес вспугнут топотом копыт.
До срока подоспели
Они к той черной ели.
«Что пригорюнился, певец?
Выходит, песенке — конец.
Сестру свою потешу —
На сук тебя повешу!»
«Видать, и я попался в сеть.
Тебе гулять, а мне — висеть.
Но только без одежи
Мне помирать не гоже!»
«Оставим этот разговор.
Позор для мертвых — не позор.
Камзол твой и кирасу
Отдам я свинопасу!»
И тотчас головою вниз
Разбойник Улингер повис
На той же самой ели,
Где пленницы висели.
Брат посадил в седло сестру
И прискакал домой к утру
С сестрицею родимой,
Живой и невредимой.

Крысолов из Гамельна

«Кто там в плаще гуляет пестром,
Сверля прохожих взглядом острым,
На черной дудочке свистя?..
Господь, спаси мое дитя!»
Большая в Гамельне тревога.
Крыс развелось там страсть как много,
Уже в домах не счесть утрат.
Перепугался магистрат.
И вдруг волшебник — плут отпетый —
Явился, в пестрый плащ одетый,
На дивной дудке марш сыграл
И прямо в Везер крыс согнал.
Закончив труд, у магистрата
Волшебник требует оплаты,
А те юлят и так и сяк:
«За что ж платить-то? За пустяк?
Велик ли труд — игра на дудке?
Не колдовские ль это шутки?
Ступай-ка прочь без лишних слов!»
И хлопнул дверью крысолов.
Меж тем, от крыс освобожденный,
Ликует город возрожденный.
В соборах — господу хвала! —
Весь день гудят колокола.
Пир — взрослым, детворе — забава,
Но вдруг у северной заставы
Вновь появился чудодей,
Сыграл на дудочке своей,
И в тот же миг на звуки эти
Из всех домов сбежались дети,
И незнакомец, всей гурьбой,
Увел их в Везер за собой.
Никто не видел их отныне,
Навек исчезнувших в пучине.
Рыдайте, матери, отцы,—
Не возвратятся мертвецы.
Тела детей волна качает.
Кричи! — поток не отвечает.
Река бежит, вода течет.
Какой ценой оплачен счет!..
Всем эту быль запомнить надо,
Чтоб уберечь детей от яда.
Людская жадность — вот он яд,
Сгубивший гамельнских ребят.

Баллада о Генрихе Льве

Чего так в Брауншвейге встревожен народ,
Кого провожают сегодня?
То Генрих Брауншвейгский уходит в поход
На выручку гроба господня.
Жену молодую обняв у ворот,
Он ей половину кольца отдает,
А сам, уходя на чужбину,
Другую берет половину.
Вот герцог по бурному морю плывет.
Беснуется черная бездна,
И рушатся мачты, и ветер ревет,
И помощи ждать бесполезно.
Корабль сиротливый наткнулся на риф.
Но вдруг в вышине появляется гриф:
«О боже, спаси мою душу!»
Он герцога вынес на сушу.
В гнездо, где алкал пропитанья птенец,
Влетел он с находкою странной,
Но Генрих Брауншвейгский был храбрый боец
И славился удалью бранной.
Спасенный от смерти по воле небес,
Он, грифа осилив, направился в лес
И в зарослях целыми днями
Кормился корой и корнями.
Однажды, бредя сквозь лесной бурелом,
Пытаясь разведать дорогу,
Увидел он схватку дракона со львом
И кинулся льву на подмогу.
Поверженный, рухнул дракон, захрипев,
И Генриху молвил израненный лев:
«Услуги твоей не забуду,
Навеки слугой твоим буду!»
А ночью явился к нему сатана:
«В Брауншвейге тебе побывать бы!
Там дома твоя молодая жена
Затеяла новую свадьбу!»
И горестно герцог промолвил в ответ:
«Ее ли винить? Миновало семь лет.
Дай мне повидаться с женою
И делай что хочешь со мною!»
И только он эти слова произнес,
Как черт себя ждать не заставил.
Он спящего герцога в город принес
И льва за ним следом доставил.
И Генрих воскликнул, разбуженный львом:
«Я гостем незваным являюсь в свой дом!
Должны мы поспеть на венчанье».
В ответ прозвучало рычанье.
Вот герцог вошел в переполненный зал,
Отвесив поклон неуклюже:
«Недурно б, сударыня, выпить бокал
За вашего первого мужа!»
И, глаз не сводя с дорогого лица,
Он бросил в вино половину кольца,
Хранимую им на чужбине,
И подал бокал герцогине.
Но что, побледнев, она вскрикнула вдруг —
Иль сделалось худо невесте?
«Вернулся мой Генрих! Мой верный супруг!
Навеки отныне мы вместе!»
И гости воскликнули все, как один:
«Вернулся возлюбленный наш господин!»
В старинном Брауншвейге едва ли
Такое веселье знавали.
Так герцог, что прозван был Генрихом Львом,
До старости герцогством правил.
А лев, находясь неотлучно при нем,
И в смерти его не оставил.
Не смог пережить он такую беду
И в тысяча сто сорок третьем году,
Теряя последние силы,
Почил у хозяйской могилы.

Про воду и про вино

Слыхал я недавно поверье одно —
Рассказец про воду и про вино,
Как оба, друг с другом в ссоре,
Бранились, себе на горе.
Как-то сказало воде вино:
«Во все я страны завезено!
В любом кабачке и таверне
Пьют меня ежевечерне».
Вода говорит: «Замолчи, вино!
Со мной не сравнишься ты все равно!
Я мельницы в ход пускаю,
Плоты на себе таскаю».
Но отвечает воде вино:
«Едва лишь осушат в стакане дно,
И каждый мне благодарен,
Пастух или важный барин».
Вода говорит: «Не кичись, вино!
Хозяйственных дел у меня полно.
Стирают во мне, и для варки
Меня потребляют кухарки».
Но отвечает воде вино:
«Мне в битвах бойцам помогать дано!
Губами приложатся к фляге,
И хоть отбавляй отваги».
Вода говорит: «А скажи, вино,
Кто в банях людей услаждает умно?
Красавицам пылким желанны
Мои прохладные ванны».
И отвечает воде вино:
«С самим бургомистром дружу я давно!
Со мной он проводит все ночки
Там, в Бремене, в погребочке».
Вода говорит: «Погоди, вино!
А кто из насоса влетает в окно,
Когда ненасытное пламя
Уже завладело полами?»
И отвечает воде вино:
«А я с докторами во всем заодно!
Недаром у нас медицина
Лекарство разводит in vino».
Вода говорит: «Я не спорю, но
В кунсткамере я, не ты, вино,
Теку из русалочьих глазок,
На радость любителям сказок».
И отвечает воде вино:
«В дни коронаций заведено,
Чтоб я из фонтанов било
И людно на улицах было».
Вода говорит: «Посмотри, вино,
На море. Наполнено мной оно.
Больших кораблей караваны
Мои бороздят океаны!»
И отвечает воде вино:
«А я в винограде заключено.
Нежнейшие ручки, бывает,
В саду меня с веток срывают».
Вода говорит: «Но ответь, вино,
Кем все цветущее вспоено?
Без влаги сады бы увяли
И ты б появилось едва ли».
И так сказало вино тогда:
«Что ж, подчиняюсь тебе, вода,
Но только меня не трогай,
Иди-ка своей дорогой».
Вода говорит: «Берегись, мой друг!.
Но тут явился трактирщик вдруг
И для умноженья доходу
Смешал и вино и воду.

Горемыка Швартенгальз

В пути заметил я трактир
И постучал в ворота:
«Я горемыка Швартенгальз.
Мне пить и есть охота!»
Хозяйка отворила дверь.
Я плащ и шляпу скинул,
Налил вина — да стал глазеть
И кружку опрокинул.
Она тут потчевать меня,
Что барина какого.
Да только денег не возьмешь
Из кошелька пустого.
Хозяйка сердится, бранит —
Чуть не оглох от крика.
Постель не стелит, гонит прочь:
«Иди в сарай поспи-ка!»
Что делать, братцы! Лег я спать
В сарае возле дома.
Эх, незавидная кровать —
Колючая солома.
Проснулся утром, — смех и грех,—
Дрожу, от стужи синий.
Вот так хоромы! — На стене
Засеребрился иней.
Ну что же, взял я в руки меч,
Пошел бродить по свету.
С пустым мешком пошел пешком,
Коль не дали карету.
А на дороге мне сынок
Купеческий попался,
И кошелек его тугой
По праву мне достался!

Линденшмидт

Еще недавно знаменит
Был грозный рыцарь Линденшмидт,
Когда у нас в округе
Он гарцевал на скакуне
В доспехах и в кольчуге.
Он слуг скликал не для добра:
«Друзья! Отважиться пора!
Не трусить — мой обычай.
Мы возвратимся в эту ночь
С отменною добычей».
Но славный баденский маркграф,
О черных замыслах узнав,
Велел забить тревогу,
И юный Каспар поспешил
Маркграфу на подмогу.
Вот мужичка встречает он:
«Надень монаший капюшон,
Прикинься капуцином.
Узнай, где бродит Линденшмидт,
И сразу напиши нам».
А мужичок тот был хитер,
Он — шмыг на постоялый двор,
Видать, увлекся ролью:
«Подайте хлеба и вина,
Иду я с богомолья».
Хозяин: «Тсс! Отец святой,
К нам нынче прибыл на постой
Сам Линденшмидт со свитой.
Три кубка кряду осушив,
Уснул он как убитый».
«Эге, — смекает «капуцин»,—
Ты мне попался, чертов сын!
Теперь погиб ты, леший».
И в замок Каспара тотчас
Он шлет гонца с депешей.
У Линденшмидта был сынок.
Зашел в конюшню паренек
Узнать, готовы ль кони,
И вдруг кричит: «Вставай, отец!
Мне слышен шум погони!»
Но грозный рыцарь Линденшмидт
Не просыпается — храпит.
Хмельной под стол свалился.
Напрасно сын зовет отца.
Сам Каспар в дом явился.
«Здорово, рыцарь! Как спалось?
Прекрасный сон видал небось?
Сейчас поедешь в Баден:
Тебе там выстроен дворец
Из черных перекладин!»
«Нет, — отвечает Линденшмидт,—
Пускай наш спор судьба решит.
Хочу с тобою драться!..»
Но Каспар меч в него вонзил,
Чтоб он не смог подняться.
«Ну, что ж. Мне жизнь недорога.
Но вот мой сын и мой слуга
Стоят перед тобою.
За ними, Каспар, нет вины,
Их я склонил к разбою».
Но молвил Каспар: «Всех казнить
Куда игла — туда и нить!
Суд скор и беспощаден.
Три эшафота сколотил
Великий город Баден».
Свезли их в Баден всех троих
И поутру казнили их
В награду за злодейство.
Во рву, за городом, гниет
Разбойное семейство.

Лорелея

Едва засеребрится
Высокая луна,—
С утеса в Рейн глядится
Красавица одна.
То глянет вверх незряче,
То вновь посмотрит вниз
На парусник рыбачий…
Пловец, остерегись!
Краса ее заманит
Тебя в пучину вод,
Взгляд сладко одурманит,
Напев с ума сведет.
Не зря с тоской во взоре
Она глядит окрест…
Не верь прекрасной Лоре,
Беги от этих мест!
От песни и от взгляда
Спеши уплыть скорей,
Спастись от водопада
Златых ее кудрей.
Не одного сгубила
Русалка рыбака.
Черна в волнах могила.
Обманчива река.

Королевские дети

Я знал двух детей королевских —
Печаль их была велика:
Они полюбили друг друга,
Но их разлучила река.
Вот бросился вплавь королевич
В глухую полночную тьму,
И свечку зажгла королевна,
Чтоб виден был берег ему.
Но злая старуха черница
Хотела разбить их сердца,
И свечку она загасила,
И ночь поглотила пловца.
Настало воскресное утро —
Кругом веселился народ.
И только одна королевна
Стояла в слезах у ворот.
«О матушка, сердце изныло,
Болит голова, как в чаду.
Ах, я бы на речку сходила —
Не бойтесь, я скоро приду».
«О дочка, любимая дочка,
Одна не ходи никуда.
Возьми-ка с собою сестрицу,
Не то приключится беда».
«Сестренка останется дома,—
С малюткой так много хлопот:
Поди, на зеленой поляне
Все розы она оборвет».
«О дочка, любимая дочка,
Одна не ходи никуда.
Возьми с собой младшего брата,
Не то приключится беда».
«Пусть братец останется дома,—
С малюткой так много хлопот:
Поди, на зеленой опушке
Он ласточек всех перебьет».
Ушла во дворец королева,
А девушка в страшной тоске,
Роняя горючие слезы,
Направилась прямо к реке.
Вдоль берега долго бродила,
Печалясь — не высказать как.
И вдруг возле хижины ветхой
Ей встретился старый рыбак.
Свое золотое колечко
Ему протянула она.
«Возьми! Но дружка дорогого
Достань мне с глубокого дна!»
Свою золотую корону
Ему протянула она.
«Возьми! Но дружка дорогого
Достань мне с глубокого дна!»
Раскинул рыбак свои сети
И вот на прибрежный песок
Уже бездыханное тело
С немалым трудом приволок.
И девушка мертвого друга,
Рыдая, целует в лицо:
«Ах, высохли б эти слезинки,
Когда б ты сказал хоть словцо»
Она его в плащ завернула.
«Невесту свою приголубь!» —
И молча с крутого обрыва
В холодную бросилась глубь…
…Как колокол стонет соборный!
Печальный разносится звон.
Плывут похоронные песни,
Звучит погребальный канон…

Лилофея

В древнем царстве подводном жил-был водяной,
Но манила его земля:
Он задумал сделать своей женой
         Лилофею, дочь короля.
Он из красного золота выстроил мост
И, невесте богатства суля,
Вызывал на свиданье при блеске звезд
         Лилофею, дочь короля.
Он коснулся белой ее руки,
Красоту королевны хваля,
И пошла за ним следом на дно реки
         Лилофея, дочь короля.
И тогда схватил ее водяной
(Словно горло стянула петля):
«Не уйдешь ты отсюда! Ты будешь со мной,
         Лилофея, дочь короля».
Миновало много ночей и дней,
В светлой горнице из хрусталя
Семерых родила ему сыновей
         Лилофея, дочь короля.
Но однажды приснился ей странный сон —
Поле, небо, крик журавля…
И услышала тихий церковный звон
         Лилофея, дочь короля.
«Отпусти, отпусти меня, водяной!
Погляди: о пощаде моля,
В униженье и в горе стоит пред тобой
         Лилофея, дочь короля».
Но угрюмый супруг отвечает ей,
Плавниками в воде шевеля:
«Кто же вскормит моих семерых сыновей,
         Лилофея, дочь короля?»
«Ах, не бойся, супруг, я вернусь назад,
Хоть мила и прекрасна земля.
Разве может покинуть невинных чад
         Лилофея, дочь короля?»
И она восстала со дна реки
И в весенние вышла поля.
«Здравствуй, — в ноги ей кланялись стебельки,—
         Лилофея, дочь короля».
И вошла она тихо в господень храм,
Небеса о прощенье моля.
«Здравствуй, — люди склонились к ее ногам,—
         Лилофея, дочь короля».
Прибежала мать, прибежал отец:
«Ты пришла, нашу скорбь исцеля,
Так пойдем же скорее в родной дворец,
         Лилофея, дочь короля».
Все светилось, сияло вблизи и вдали,
Пело небо и пела земля,
Когда слуги в родительский дом привели
         Лилофею, дочь короля.
Гости ели и пили всю ночь напролет,
Сердце сладким вином веселя:
Возвратилась домой из безжалостных вод
         Лилофея, дочь короля.
Вдруг в окно кто-то яблоко бросил на стол.
То, внезапно сойдя с корабля,
Ищет, требует, кличет незримый посол
         Лилофею, дочь короля.
«Пусть в огне это яблоко нынче сгорит!» —
Приговор свой исполнить веля,
Оробевшей служанке, смеясь, говорит
         Лилофея, дочь короля.
Но невидимый кто-то ответствует ей:
«В светлой горнице из хрусталя
Семерых ты оставила мне сыновей,
         Лилофея, дочь короля».
«Ты троих заберешь, я возьму четверых,
Пусть им родиной будет земля»,—
Так она сыновей поделила своих,
         Лилофея, дочь короля.
«Я троих заберу и троих я отдам.
Но, сокровище честно деля,
Мы седьмого должны разрубить пополам,
         Лилофея, дочь короля.
Все поделим: и ноги и руки его.
Ты возьмешь половину и я.
Что ж молчишь? Неужель ты боишься кого,
         Лилофея, дочь короля?»
«Иль ты думал, мне сердце из камня дано?..
Ах, прощайте, цветы и поля!
Чем дитя погубить, лучше канет на дно
         Лилофея, дочь короля».

Пилигрим и набожная дама

Однажды, к местам направляясь святым,
С котомкой по городу шел пилигрим
И жалобно пел, становясь у порога:
«Подайте, подайте, коль верите в бога!»
Вот глянула некая дама в окно:
«Дружок, отказать в твоей просьбе грешно,
Да муж мой, что держит меня в мышеловке,
Уехал и запер шкафы и кладовки.
Но ты не горюй — заходи поскорей.
На мягкой постели в каморке моей
Найдешь подаянье особого рода,
Которым меня наделила природа».
Вошли они в спальню — и дверь на засов,
Вдвоем до шести пролежали часов.
Вот шепчет она: «Подымайся с постели!
Ты слышишь? На улице пташки запели».
И только ворота открыл пилигрим,
Как видит: хозяин стоит перед ним.
«Господь да пошлет тебе вечное благо!» —
Крестясь на ходу, произносит бродяга.
«Эй, женка! Поклясться могу головой —
Ты хлеба дала ему из кладовой!»
«Да нет, пустячком я его наградила,
Которым мамаша меня наделила».
«Ну что ж. Так учил нас господь поступать.
Но в дом посторонних опасно пускать.
Свои подаянья, невинная крошка,
Ты впредь на шесте подавай им в окошко».
«Супруг! Разговор мне не нравится твой.
Ведь это ж — блаженный, ведь это ж — святой.
И небо, раскрыв золотые ворота,
Воздаст нам сторицей за наши щедроты!»

Господин фон Фалькенштейн

Однажды с охоты граф Фалькенштейн
Скакал по лесам и полянам.
И вдруг на дороге увидел он
Девчонку в платке домотканом.
«Куда ты, красавица, держишь путь?
Не скучно ль ходить в одиночку?
Поедем! Ты в замке со мной проведешь
Хмельную, веселую ночку!»
«Чего вы пристали? Да кто вы такой?
Все хлопоты ваши напрасны».
«Так знай же, я — сам господин Фалькенштейн!
Теперь ты, надеюсь, согласна?»
«А коли взаправду вы граф Фалькенштейн,—
Ему отвечает девица,—
Велите отдать моего жениха.
Он в крепости вашей томится!»
«Нет, я не отдам твоего жениха,
Ему ты не станешь женою.
Твой бедный соколик в поместье моем
Сгниет за тюремной стеною!»
«Ах, если он заживо в башне гниет,—
Бедняжка в слезах отвечает,—
Я буду стоять у тюремной стены,
И, может, ему полегчает».
Тоскует она у тюремной стены,
Звучит ее голос так жутко:
«О милый мой, коли не выйдешь ко мне,
Наверно, лишусь я рассудка».
Все ходит и ходит вкруг башни она,
Свою изливая кручину:
«Пусть ночь пройдет, пусть год пройдет,
Но милого я не покину!»
«Когда б мне дали острый меч,
Когда б я нож достала,
С тобою, граф фон Фалькенштейн,
Я насмерть бы драться стала!»
«Нет, вызов я твой все равно не приму,
Я с женщиной драться не буду!
А ну-ка, бери своего жениха,
И прочь убирайтесь отсюда!»
«За что ж ты, рыцарь, гонишь нас?
Ведь мы небось не воры!
Но то, что нам принадлежит,
Берем без разговора!»

Дочь пастора из Таубенгейма

Там, за рекой, в долине,
Умолкли жернова,
Не свищут птицы ныне
И не растет трава.
Там все черно и голо,
Все немо и мертво.
Ах, там я заколола
Малютку своего.
Река бежит, не спросит
О горести моей
И кровь его уносит
Куда-то в даль морей.
Вознесшись к звездным хорам,
Где Млечный Путь пролег,
Глядит на мать с укором
Мой бедный ангелок.
Мы с ним рыдаем вместе
Какую ночь подряд…
К утру на людном месте
Помост соорудят.
Но в час неумолимый
Умру, того кляня,
Кто звал меня любимой
И обманул меня.
Пусть на исходе ночи
Я лягу под топор,
Но ворон вырвет очи
Тебе за мой позор!

Спор между Жизнью и Смертью

Так Жизнь сказала:
«Мир этот — мой,
С весельем, песнями, кутерьмой.
Я — солнце в небе, я — свет дневной»
Так Жизнь сказала:
«Мир этот — мой!»
Так Смерть сказала:
«Мир этот — мой.
Я все окутаю вечной тьмой.
Умолкнут песни в ночи немой».
Так Смерть сказала:
«Мир этот — мой!»
Так Жизнь сказала:
«Мир этот — мой!
Хоть из гранита гробницы строй,
Не похоронишь любви святой».
Так Жизнь сказала:
«Мир этот — мой!»
Так Смерть сказала:
«Мир этот — мой!
Иду с войною я и чумой.
В могилу ляжет весь род людской».
Так Смерть сказала:
«Мир этот — мой!»
Так Жизнь сказала:
«Мир этот — мой!
Распашет кладбища плуг стальной,
Взойдет колосьями перегной».
Так Жизнь сказала:
«Мир этот — мой!»

Беглый монах

Я песню новую свою
Готов начать без страха.
А ну, споемте про швею
И черного монаха.
Явился к повару монах:
«Давай скорей обедать!
Что в четырех торчать стенах?
Хочу швею проведать!»
Вот он поел да побежал,
Плененный белой шейкой.
Всю ночь в постели пролежал
С красоткой белошвейкой.
Меж тем колокола гудят,
Зовут монахов к мессе:
«Эх, что сказал бы мой аббат,
Когда б узнал, что здесь я?»
Он пред аббатом предстает,
Потупив долу очи.
«Мой сын, изволь-ка дать отчет,
Где был ты этой ночью?»
И говорит ему чернец:
«Я спал с моею милкой
И пил вино, святой отец,
Бутылку за бутылкой!..»
Весь день томительно гудят
Колоколов удары.
Монахи шепчут: «Бедный брат,
Побойся божьей кары!»
И говорит чернец: «Друзья,
Погибнуть мне на месте,
Но мне милей моя швея,
Чем все монахи вместе!»
Кто эту песенку сложил,
Ходил когда-то в рясе,
В монастыре монахом жил,
Да смылся восвояси.

Портной в аду

Под утро, в понедельник,
Портняжка вышел в сад.
Навстречу — черт: «Бездельник,
Пойдем со мною в ад!
Теперь мы спасены!
Сошьешь ты нам штаны,
Сошьешь нам одежонку,
Во славу сатаны!»
И со своим аршином
Портняжка прибыл в ад.
Давай лупить по спинам
Чертей и чертенят.
И черти смущены:
«Мы просим сшить штаны,
Но только без примерки,
Во славу сатаны!»
Портной аршин отставил
И ножницы достал.
И вот, согласно правил,
Хвосты пооткромсал.
«Нам ножницы страшны!
Изволь-ка шить штаны,
Оставь хвосты в покое,
Во славу сатаны!»
С чертями трудно сладить.
Портной согрел утюг
И стал проворно гладить
Зады заместо брюк.
«Ай-ай! Ужель должны
Нас доконать штаны?
Не надо нас утюжить,
Во славу сатаны!»
Затем он вынул нитку,
Чертей за шкуру — хвать!
И пуговицы начал
Им к брюху пришивать.
И визг и плач слышны:
«Проклятые штаны!
Он спятил! Он рехнулся,
Во славу сатаны!»
Портной достал иголку
И, не жалея сил,
Своим клиентам ноздри
Как следует зашил.
«Мы гибнем без вины!
Кто выдумал штаны?
За что такая пытка,
Во славу сатаны?!»
На стену лезут черти —
Шитье всему виной.
«Замучил нас до смерти
Бессовестный портной!
Не слезем со стены!
Не будем шить штаны,
Иначе мы подохнем,
Во славу сатаны!»
Тут сатана явился:
«Ты, парень, кто таков?
Как ты чертей решился
Оставить без хвостов?
Коль так — нам не нужны
Злосчастные штаны.
Проваливай из ада,
Во славу сатаны!»
«Ходите с голым задом!» —
Сказал чертям портной
И, распрощавшись с адом,
Отправился домой.
Дожив до седины,
Он людям шьет штаны,
Живет и не боится
Чертей и сатаны!

Баллада о двух братьях

Случилось, что как-то в единый час
         Скончались два кровных брата.
Кто в жизни был беден — в раю сейчас,
         В аду страдает богатый.
Богатого душит нещадный зной,
         Он ввысь устремляет взгляды,
Туда, где блаженствует брат родной
         Среди небесной прохлады.
«Ах, брат мой любимый, мой добрый брат,
         Хотя бы глоток однажды
Из светлого рая прислал мне в ад,—
         Ведь я изнемог от жажды».
«Ах, брат мой несчастный, твой скорбный зов
         Едва ли услышат в небе:
Ты хлебом кормил свиней и псов,
         А людям отказывал в хлебе».
«Любимый, единственный, добрый брат,
         Замолви словцо за брата:
В своем прегрешенье не я виноват —
         Богатство мое виновато!
Мне легче держать на своих плечах
         Все сущие в мире горы,
Чем жариться вечно в адских печах
         С нетленным клеймом позора.
И если б по крошке от этих гор
         Раз в год уносили птицы,
Я знал бы — изменится приговор
         И в будущем мне простится».
«Аминь, аминь! И здесь и там
         Господь всемогущий правит.
Молись — господь поможет нам
         И в горе не оставит».

Проданная мельничиха

В деревню мельник под хмельком
Без денег шел, да с кошельком.
           Но денежки найдутся.
Вот завернул он в лес густой —
Навстречу три злодея: «Стой!»
           И три ножа сверкнули.
«Здорово, мельник! Нам нужна
Твоя брюхатая жена.
           Мы хорошо заплатим!
Чего ты струсил? Не дрожи!
Вот — триста талеров держи
           И убирайся с богом!»
«Как! Моего ребенка мать
За триста талеров отдать?!
           Нет, мне жена дороже!»
«Бери шестьсот — и по рукам!
Ее ты в лес отправишь к нам
           Не позже чем сегодня!»
«Да вы в уме ль? — воскликнул муж.
Мне за вдовство столь жалкий куш?!
           Здесь тысячами пахнет!»
Хохочут изверги: «Разбой!
На девятьсот — и черт с тобой!
           Но шевелись живее!»
Бедняга муж потер чело:
«Ну, девятьсот — куда ни шло.
           Что ж! Сделка состоялась».
Домой вернулся он… Жена
Ждет у ворот как смерть бледна:
           «Откуда ты так поздно?»
«Жена! Я из лесу иду.
Там твой отец попал в беду.
           Беги к нему на помощь!»
И лишь она вступила в лес,
Как ей спешат наперерез
           Разбойники с ножами.
«Красотка, здравствуй! В добрый час!
Твой муженек три шкуры с нас
           Содрал за эту встречу!»
И принялись ее топтать,
По лесу за косы таскать.
           «Сейчас помрешь, красотка!»
«О боже! Не снесу я мук!
Ах, проклят будь злодей супруг
           На том и этом свете!
Когда бы мой услышал крик
Мой брат-охотник, в тот же миг
     Он вас убил бы, звери!»
И тут, сестры заслышав зов,
Явился брат из-за кустов
           И уложил злодеев.
«Сестрица, не о чем тужить.
Пойдем со мной! Ты будешь жить
           В родном отцовском доме!..»
Прошло три долгих дня. И вот
Охотник мельника зовет:
           «Зайди-ка, мельник, в гости!..
Ну, зять, здорово! Как живешь?
Что ж без жены ко мне идешь?
           Сестрица не больна ли?»
«Ох, шурин, горе у меня.
Твою сестру третьева дня
           На кладбище снесли мы.
Душа бедняжки — в небесах…»
Но тут с младенцем на руках
           К ним мельничиха вышла.
«Ах, мельник-изменник, мошенник и вор!
Жену заманил ты к разбойникам в бор —
           Так сам отправляйся на плаху!»

Про страну Шлараффию

На белом свете есть одна
Весьма чудесная страна,
И не солгу, ей-богу,
Что сам туда бы побежал,
Когда бы знал дорогу.
Страну Шлараффией зовут.
Одни лентяи там живут
За сахарной горою.
А как быстрее к ним попасть,
Я вам секрет открою.
Кто хочет, пусть в один присест
Ту гору сахарную съест,
Затем на тропку выйдет
И ровно через пять минут
Шлараффию увидит.
Там стены башен и домов
Из кренделей и пирогов,
И в каждом закоулке
Растут на липах и дубах
Поджаристые булки.
Пирожным, пышкам — счету нет.
Не надо никаких монет —
Бесплатно все дается.
А если выпить захотел —
Вино в любом колодце.
Вокруг домов (таков приказ)
Стоят заборы из колбас —
Закуска под рукою.
Пасется прямо на лугу
Отменное жаркое.
Страна, как видим, неплоха:
В озерах плещется уха,
И рыбка не в обиде,
В сеть попадая к рыбаку
Уже в вареном виде.
Летают по небу — ей-ей —
Там стаи жареных гусей.
И — верите ли — сразу
Они лентяям прямо в рот
Влетают по заказу.
А что за свиньи в той стране!
С ножом и вилкою в спине
Взывают к вам: «Дружочек,
Отведать просим ветчины.
Отрежь себе кусочек!»
Пусть сыровары нас простят —
Там сыром улицы мостят,
И воробьиной стае
Незаменимая еда
Такая мостовая.
А летом — чудо из чудес! —
Не дождь, а мед бежит с небес
По всем холмам и склонам.
Что скажешь! Сладкое житье
В Шлараффии сластенам!
Шумит зима белым-бела —
Муку и сахар намела,
Мукой посыпан ельник.
Вот то-то будет пир горой,
Когда придет сочельник!
Весною каждая река
Полна парного молока,
А на лесной опушке
Растут на ветках, на сучках
Тарелки, ложки, кружки.
Когда взыграет аппетит,
Всяк искупаться норовит,
И неспроста девицы
В шлараффской чудо-стороне
Пышны и круглолицы.
Богаче всех иных людей
Тот, кто содержит лошадей,
Затем что по привычке
Кобылы здешние несут
Алмазные яички.
Ну а почет особый там
Закоренелым должникам.
Едва просрочишь дату,
Заимодавец должнику
Двойную тащит плату.
А шаромыжники, лгуны!
Их превозносят до луны.
Встречают их приветом.
Но только требуется: лгать
И не краснеть при этом.
Считают там за благодать
Побольше в карты проиграть:
По местному закону
Тот, кто продулся в пух и в прах,
Все забирает с кону.
Зайди в любой шлараффский бор —
О, диво! Разгорится взор:
Висят на каждой ветке
Камзолы, шляпы, башмаки,
Атласные жилетки.
Вот это, понимаю, край!
Что приглянулось — выбирай.
Все по последней моде!
А платья, кружева, платки
Есть в каждом огороде.
Приходят люди на базар,
Товар меняют на товар.
Супругу дорогую,
Коль надоела, приводи —
Сменяешь на другую.
Течет за городом река,
Не широка, не глубока.
Столетний дед с одышкой
Ныряет в воду стариком,
А вынырнет парнишкой.
Когда поеду в ту страну,
Я захвачу с собой жену.
Пусть в речку окунется
И вновь невестой молодой
Немедля обернется.
Кого вконец заела лень,
Кто спит в постели целый день,
Часов двенадцать кряду,
Тому вручает магистрат
Почетную награду.
Но если ты трудолюбив,
Прилежен, бодр и не ленив,
Тогда, согласно правил,
Тотчас потребуют, чтоб ты
Шлараффский край оставил.
Дурак, болтун и ротозей
Имеют звания князей,
А главный лежебока,
Провозглашенный королем,
В народе чтим глубоко…
…Все это нынешней зимой
Мне рассказал один немой,
А подтвердил публично
Слепой, который этот край
Недавно видел лично.
И у меня сомнений нет.
Так вот вам, лодыри, совет:
Зря небо не коптите,
А всей компанией честной
В Шлараффию катите!

Маленький скрипач

Когда родился я на свет,
Меня качали в зыбке.
Прошло не так уж много лет —
Я стал играть на скрипке.
В родной стране, в чужом краю
Играл я задушевно.
Влюбилась в музыку мою
Однажды королевна.
«Зайди скорее во дворец,
Сыграй мне два куплета!»
«Да разве можно?! Ваш отец
Казнит меня за это!»
«Зайди скорее во дворец,
Оставь свою заботу:
Сегодня ночью мой отец
Умчался на охоту».
И вдруг — король влетел во двор!
Как выдернет он шпагу!
Как закричит: «Разбойник! Вор!
Схватить! Казнить бродягу!»
Вот день прошел, прошло два дня.
Ох, и хлебнул я страху!
На третий день ведут меня
Три стражника на плаху.
Король на зрелище созвал
Соседей и соседок.
«Дозвольте, братцы, — я сказал,—
Сыграть вам напоследок».
Король, слегка умерив гнев,
Кивнул своей короной.
И заиграл я тут напев
Протяжный, похоронный.
Какой тогда поднялся плач!
Толпу трясло от плача.
«Ну вот что, маленький скрипач,—
Король воскликнул, плача,—
Бери-ка в жены дочь мою!
Играешь ты на славу.
Тебе свой замок отдаю
И всю мою державу!»

Хозяин и подмастерье

Зима стучится в двери,
Метели замели.
«Эй, слышишь, подмастерье?
Дровишек наколи!
Да шевелись живее,
Стащи-ка их в подвал,
Пока клюкой по шее
Тебе не надавал!..»
…Весна стучится в двери,
В саду ручей течет.
Приходит подмастерье
И требует расчет;
«А ну, плати, хозяин,—
Я странствовать иду.
Ты вместо хлеба, каин,
Давал нам лебеду!»
«Ах, что ты? Ах, куда ты?
Останься до зимы.
Желаешь — два дуката
Я дам тебе взаймы.
Найдется белый пряник,
Коль черен хлеб ржаной.
Не хочешь спать в чулане —
Так спи с моей женой».
«Спать с этой старой бочкой?!
Рехнулся ты небось —
Когда с твоею дочкой
Недурно мне спалось!»

Мускат

Святая троица, прости!
Дружочек мой желанный
Сидит в подвале, взаперти,
В рубашке деревянной.
А чтобы житель погребка
Не буйствовал ночами,
Ему дубовые бока
Сдавили обручами.
Вчера к дружку я пробралась
Во тьму его подвала
И до того там надралась,
Что еле-еле встала.
Но у меня обиды нет,
В душе — ни капли злости.
Я всем даю один совет:
К нему зайдите в гости!
Вам жизнь покажется легка,
Коль вам он станет братом.
Все знают этого дружка:
Ведь звать его Мускатом!

Власть денег

Деньги правят целым светом,
Все построено на этом.
Денег нет — ходи раздетым,
Голодай зимой и летом.
Будешь тощим, как скелет,
Коль в кармане денег нет.
Стоит Искусство под окном,
Да зря стоит: не впустят в дом.
В лохмотьях жалких Мудрость стонет
Богач ее в три шеи гонит.
Честь, Верность, Правда, Доброта —
Для них закрыты ворота.
Могли бы вам Закон и Совесть
Поведать горестную повесть.
Придет Любовь — привратник злой
Бедняжке пригрозит метлой.
Но только в дом заглянет Пфенниг —
Везде желанный гость, мошенник.
Ведь без него ни встать, ни сесть,
Ни пива выпить, ни поесть.
Видать, сам черт забрался в Пфенниг,
Коль не прожить и дня без денег!

Была б ты немного богаче…

Однажды я на берег вышла,
По тропке спустилась к реке.
Вдруг вижу: челнок подплывает,
Три графа сидят в челноке.
Вот граф, молодой и прекрасный,
В бокал наливает вина:
«Красавица, светик мой ясный,
Ты выпить со мною должна».
Глядит на меня чуть не плача
И шепчет, склонясь надо мной:
«Была б ты немного богаче,
Моей бы ты стала женой».
«Не смейтесь над девушкой честной.
Зачем мне ваш графский дворец?
Бедняк из деревни окрестной
Меня поведет под венец».
«А коль жениха не дождешься
Ни в том и ни в этом году?»
«Тогда я монахиней стану,
Тогда я в обитель уйду».
С тех пор миновало полгода,
Зима наступила, и вот
Приснилось ему, что голубка
Монахиней в келье живет.
Стрелой к монастырским воротам
Летит он на быстром коне…
Открылось окошечко: «Кто там?»
«Любовь моя, выйди ко мне!»
И девушка в белом наряде
Выходит к нему на порог.
Отрезаны длинные пряди,
И взгляд ее грустен и строг.
Он ей не промолвил ни слова,
Он ей не сказал ничего.
Но сердце от горя такого
Разбилось в груди у него.

Свидание с мертвым женихом

Ее он любил когда-то,
Да взяли его в солдаты.
Ему сказала она:
«Зачем так печален взор твой?
Живой ты будешь или мертвый,
Я стану ждать у окна,
Пока отгремит война».
За месяцем месяц мчится.
Вот всадник в окно стучится
Осенней порой ночной.
«Ты помнишь иль ты забыла,
Как прежде меня любила?
Садись на коня со мной!»
«Я жду тебя, мой родной!»
Он обнял ее за шею
И вот уже вместе с нею
На черном летит коне.
«Не страшно ль тебе, родная?»
«О милый, ведь не одна я.
Чего же бояться мне
В своей ли, в чужой стороне?»
Как жалобно ветры плачут.
Как мертвые быстро скачут.
Проехали шаткий мост.
К часовне ведет дорога.
Осталось скакать немного:
Белеет вдали погост
При свете холодных звезд.
«Любовь моя и отрада,
Навек нам расстаться надо»,—
Невесте сказал жених.
И лег он в сырую землю:
Лишь мертвых земля приемлет
В объятья могил своих,
Но не берет живых.

Вейнсбергские жены

Мы затянем с вами чинно
Эту песнь седых времен.
Есть серьезная причина
Нам воспеть отвагу жен,
Верность женскую прославить
В подобающих стихах,
Как бы памятник поставить
В человеческих сердцах.
Сей рассказ из давней были
К нам пришел через века:
Крепость Вейнсберг окружили
Наступавшие войска.
Кайзер Конрад разъяренный
Гнал на штурм бойцов своих,
Но железной обороной
Старый герцог встретил их.
День и ночь идет осада,
День и ночь гремит война.
Прочь отброшена пощада,
Вельфам гибель суждена.
Среди грохота и воя,
Средь бушующих огней
Милосердие простое
Груды золота ценней.
Крепость мечется в тревоге
От негаданной беды:
Перерезаны дороги,
Нет ни хлеба, ни воды.
Даже старые рубаки
Приуныли в эту ночь:
«Все подохнем, как собаки,
Может бог один помочь».
Но когда душа мужчины
В подлый страх погружена,
Из печали, из кручины
Мужа выручит жена.
Так и здесь… Твердя молитвы,
Через вражеский редут
Толпы жен на поле битвы
Прямо к Конраду идут.
«Кайзер, внемли нашим стонам,
Дай от смерти жизнь спасти,
Разреши несчастным женам
Прочь из крепости уйти!»
И ответил победитель,
Тронут этою мольбой:
«Уходите и берите
Все, что можете, с собой!»
И взгляните — что за диво!
Свет любви тая в очах,
Жены вышли торопливо
С тяжкой ношей на плечах.
Но не серебро, не злато,
Не дары своей земли —
Мужа, сына или брата
На плечах они несли.
Конрад, полон удивленья,
Молвит: «Вот чего не ждал!»
И в припадке умиленья,
Как младенец, зарыдал.
И противнику в награду
За любовь и верность жен
Повелел он снять осаду.
Так был город пощажен…
О великие герои,
О бесстрашные бойцы,
Люди Спарты, люди Трои,
Громких подвигов творцы!
Вашей силе и отваге
Неспроста дивится свет,
Но в какой, скажите, саге
Подвиг женщины воспет?
Разве гимнов не достойна
Та, что, долю не кляня,
Мужа вынесет спокойно
Из смертельного огня?
Слова лишнего не скажет,
Все поймет и все простит,
Другу рану перевяжет,
Лоб горячий остудит.
Как божественное чудо,
Щедрой данное судьбой,
На земле везде и всюду,
Навсегда она с тобой!
Пусть же славятся отныне
До скончания времен
В гимне, в песне и в былине
Честь, любовь и верность жен!

Баллада о голодном ребенке

«Матушка, матушка, хлебца дай —
Голод замучил, хоть пропадай».
«Хлебушек завтра посеем, сынок.
Надо еще потерпеть денек».
Вот в землю брошено зерно —
Твердит ребенок все одно:
«Матушка, матушка, хлебца дай —
Голод замучил, хоть пропадай».
«Завтра начнется жатва, сынок!
Надо еще потерпеть денек».
Вот стало колосом зерно:
Твердит ребенок все одно:
«Матушка, матушка, хлебца дай —
Голод замучил, хоть пропадай».
«Завтра начнем молотить, сынок.
Надо еще потерпеть денек».
Уже в мешках лежит зерно —
Твердит ребенок все одно:
«Матушка, матушка, хлебца дай —
Голод замучил, хоть пропадай».
«Завтра на мельницу съезжу, сынок.
Надо еще потерпеть денек».
Мукою сделалось зерно —
Твердит ребенок все одно:
«Матушка, матушка, хлебца дай
Голод замучил, хоть пропадай».
«В печку тесто поставлю, сынок.
Надо еще потерпеть денек».
Вот хлеб горою на столе,
Да жаль, дитя — в сырой земле.

Надежда

Тяжела, страшна утрата —
Все погибло без возврата.
Понапрасну слез не лей.
Что корить судьбину злую?
Позабудь любовь былую,
О минувшем не жалей.
Но и в черный день бессилья
Нам дает надежда крылья,
Заставляет жить сердца.
Жарко шепчет: «Не сдавайся!
Полно хныкать! Оставайся
Тверд душою до конца!»
Ах, не будь у нас надежды,
Мы б давно сомкнули вежды,
Может, сами б в гроб легли.
Но она, лишь скорбь заметит,
Светлой радугой засветит,
Вспыхнет звездочкой вдали.
Если ранен, если болен,
Если жизнью обездолен,
Сердце даром не неволь.
Только вспомни про нее ты —
Сразу снимет все заботы,
И твоя утихнет боль.
Если стану помирать я,
Не спешите плакать, братья!
Пусть тогда моя родня
Позабудет о погосте
Да зовет надежду в гости —
И, глядишь, спасет меня!

Путаница

Жил в мужике богатый дом,
Пил хлеб, закусывал вином,
Стриг ножницы овечкой,
Доской рубанок он строгал,
В коня повозку запрягал,
Топил поленья печкой.
Он просыпался к вечерку,
Стегал кобылкой вожжи,
Из пирога он пек муку,
Из пива делал дрожжи.
Сажал он в репе огород,
Воров поставил у ворот,
Чтоб под покровом мрака
Не влезла в дом собака.
Он в рыбах озеро удил,
Ему сынок жену родил,
А мышь поймала кошку.
Кормил он курами овес,
Землею удобрял навоз,
Хлебал отваром ложку.
Он на ночь хлев пускал в коров,
Срывал деревья с груши,
В деревню лес возил из дров,
На лодке плыл по суше.
Подковой молот он ковал,
Огнем горнило раздувал
И, выпачкавшись в бане,
Купался в грязном жбане.
Но вот, закончив зимний сев,
На шляпу голову надев,
Побрел он на пирушку.
В кругу заплаканных кутил
Он, трубку спрятав, закурил
И в пиво налил кружку.
Да не пришлось попировать:
Подвыпивший бродяга
По кулаку зубами — хвать!
И помер наш бедняга.
Ему могилу принесли,
Он встал живой из-под земли,
Отпел отца святого
И в пляс пустился снова!

Старинное предсказание близкой войны, которая, однако, окончится весною

Как подойдет святой Матвей,
Листва осыплется с ветвей,
В полях задует ветер, лют.
Остерегайся, бедный люд!
Спустилось солнышко в овраг.
В страну идет старинный враг,
Ведет бесчисленную рать
И всех готовится сожрать!
Уже он бросил в первый бой
Холодный дождь и ветер злой,
И в подпол прячутся скорей
Картофель, репа, сельдерей,
Дрожит озябшая лоза,
В испуге вылупив глаза,
Глядят вокруг: сбежать куда бы? —
Лягушки, ящерицы, жабы.
А тот идет со всех сторон!
Отважных птиц он гонит вон.
От взбудораженной земли
Летят подальше журавли.
Враг близко! Рядом! У ворот!
Но не теряется народ:
В домах, готовясь к бранной встрече,
Вставляют стекла, чинят печи,
Несут мешки, бочонки катят,
Двойные двери конопатят.
Держитесь, братцы! Не робейте!
Пуховики, перины взбейте!
Не спите около окон!
Война диктует свой закон:
Нельзя судачить на крылечке,
Запрещено купаться в речке
И — ни открыто, ни тайком —
По саду бегать босиком.
Должны быть спрятаны в кладовке
Все ваши летние обновки,
Платки и кофточки из ситца
Не могут до поры носиться,
Штаны и шляпы под запретом,
В которых вы ходили летом.
Враг у ворот! Готовьте сани!
Уже везут дрова крестьяне,
И уголь угольщик везет,
Чтоб нас избавить от невзгод…
Но вот в село вступает враг.
Он развернул свой снежный флаг.
Овладевая рубежом,
Он режет ветром, как ножом,
Леса и реки в плен берет.
Но говорит ему народ:
«Плевать на то, что ты суров!
В хлева упрячем мы коров,
Наденем боевые латы
Из меха, войлока и ваты.
Держись! Ногами будем топать,
Тереть носы, руками хлопать.
Не убоимся ничего!
А ну, посмотрим, кто — кого?»
И тут же армия врага
На нас обрушила снега.
Река — под ледяною кровлей.
Как быть отныне с рыбной ловлей?
Но мы, злодею на беду,
Прорубим проруби во льду.
Пусть враг забрал у нас коляски,
У нас есть сани да салазки.
Но враг войну ведет всерьез.
Он шлет на мельницу мороз.
Вот вам и черный понедельник!
Да не робеет старый мельник.
Враг хорошо ему знаком,
Его он шпарит кипятком,
Лопатой бьет, огнем стращает —
И вновь колеса вал вращают.
А между тем из всех избушек
Дым вылетает, как из пушек.
Огонь! — и мы печам в нутро
Суем полено, как ядро.
Закрыты наглухо все двери.
Но, впрочем, есть у нас потери:
Кому-то бешеный мороз
Отменно изукрасил нос,
Другой метелицей контужен,
А третий кашляет: простужен.
Что делать?.. Но в конце концов
Мы за весной пошлем гонцов.
Весна придет! Свершится чудо!
О, как морозу будет худо,
Когда через недолгий срок
Подует вешний ветерок,
Вернет тепло родным просторам,
И станет враг худым и хворым.
Тогда сквозь все пробьются дыры
Приметы радости и мира:
Травинка, стебель, ландыш хрупкий.
Мороз согласен на уступки,
Но солнце огненным лучом
Пронзит злодея, как мечом.
Все встрепенется, оживится,
Из дальних стран вернутся птицы,
Проснутся нивы и луга,
Освободившись от врага,
Но лишь пойдет на убыль год,
Враг снова двинется в поход.
И ты, приятель, помня это,
Всегда к зиме готовься с лета.
Тебе примером — муравей.
И пусть придет святой Матвей!

Безжалостная сестра

В Силезии, в Гиршберге, жили
Две кровных сестрицы. Одна
Была непомерно богата,
Другая — безмерно бедна.
Голодной сказали соседки:
«Чего ты терзаешь детей?
Сходи-ка — небось не откажет! —
За хлебом к сестрице своей».
И женщина с ветхой сумою
К богатой сестрице идет,
Которая в каменном доме
Живет без нужды и забот.
«Ну, здравствуй сестра дорогая!
Шесть бедных малюток моих
Давно уже хлеба не ели.
Нет хлеба вторую неделю.
Так дай же мне хлеба для них!»
«Не дам тебе, милая, хлеба,
Хоть очень жалею детей.
О них позаботится небо!
Но портить не стану я хлеба —
На шесть его резать частей».
Так женщина с ветхой сумою
Ни с чем возвратилась в свой дом,
Где спят ее бедные дети,
Тяжелым охвачены сном…
Но муж бессердечной сестрицы
Меж тем замечает, дрожа:
Хлеб сделался твердым, как камень,
Кровь на пол струится с ножа.
«Кому отказала ты в хлебе?
Кого прогнала со двора?»
«Сестре я своей отказала!» —
В слезах отвечает сестра.
Берет она хлеба краюху
И к бедной сестрице идет,
Которая в жалкой лачуге
Живет средь нужды и невзгод.
«Ах, здравствуй, сестра дорогая!
Открой поскорее мне дверь.
Несу тебе хлеба краюху.
Детей ты накормишь теперь!»
«Уйди! Нам не надобно хлеба.
Уж больно твой хлебец несвеж.
О детях заботится небо.
А ты теперь камень поешь!»

Дочь лесного царя

Олуф по дальним весям скакал —
Гостей на свадьбу к себе скликал.
И вдруг он увидел под сенью ветвей
Лесную царевну средь эльфов и фей.
«Любезный всадник, слезай с коня!
Спляши со мною, потешь меня!»
«Нет, не потешу и не спляшу —
Домой на свадьбу к себе спешу!»
«Спляши со мною, не будь упрям,
Тебе златые я шпоры дам,
Рубахи, кружева подарю,
Их лунным светом посеребрю!»
«С тобой плясать мне никак нельзя —
На свадьбу едут ко мне друзья».
«Спляши со мною, я говорю:
Тебя я золотом одарю».
«Твои подарки готов бы взять —
И все ж я не должен с тобой плясать».
«Плясать не хочешь? Тогда изволь:
Тебя иссушит, загубит боль».
Она его сердца коснулась рукой —
Вовек он боли не знал такой.
Сесть помогла ему на коня:
«Скачи к невесте, да знай меня!»
Примчался Олуф в родимый дом.
Тоскует матушка под окном.
«Сынок мой, нет на тебе лица!
Как стал похож ты на мертвеца!»
И молвит Олуф: «Сегодня в ночь
Царя лесного я встретил дочь».
«Сынок мой милый, — горюет мать,—
Так что ж невесте твоей сказать?»
«А ты скажи ей, что в глушь лесов
На травлю зверя погнал я псов».
Вот гости званые в дом идут,
С собой невесту они ведут.
И дева робко спросила их:
«О, где мой Олуф? Где мой жених?»
«Жених твой Олуф — в глуши лесов.
На травлю зверя погнал он псов».
Невеста сдернула шелк покрывал —
Под ними мертвый Олуф лежал.

Украденная мука

Задумал мужик на пирушку пойти,
С подружкой за кружкой часок провести.
Вот он окликает подружку:
«Не хочешь ли, милая, выпить винца?
Пойдем-ка со мной на пирушку!»
«Винца бы, конечно, не худо испить,
Да жаль, что хозяину нечем платить».
«Э, тоже придумала горе!
На мельницу к мельнику рожь отвезу,
И денежки сыщутся вскоре».
Под утро, взвалив на телегу мешок,
Поехал на мельницу наш мужичок:
«Теперь-то утешу подружку!»
До самого вечера мельник молол,
А вышло муки — на полушку.
Доход — мукомолу, разор — мужику.
«Мошенник! Мою ты похитил муку!
Вернул половину, не боле!»
Но мельник хохочет: «Эх, глупый мужик!
Все дело тут — в мелком помоле».
И, тяжко вздыхая, с порожним мешком
Поплелся бедняга в деревню пешком.
Куражится мельник над парнем:
«Да, братец, небось как вернешься домой —
Задашь работенку пекарням!»
И только достиг он родного сельца,
Подружка навстречу сбегает с крыльца:
«Ну, много ли выручил денег?»
И, голову свесив, мужик говорит:
«Беда! Облапошил мошенник.
У мельника свиньи — не сыщешь жирней.
Знать, хлебушком нашим он кормит свиней:
В кормушку идет недодача.
Подумать, и дела-то нет наглецу
До нашего стона и плача.
У мельника баба что булка кругла,
У мельника дочка что сахар бела —
Сгодилась им наша крупчатка!
Вконец мужиков обобрал мироед.
Куда там! Живется несладко!
Завел он кота, на беду мужику.
Тот лапой когтистой царап по мешку —
Просыпал, глядишь, половину.
Эй, мельник! Злодея кота прогони,
Не то повернем к тебе спину!»

Тангейзер

Вам о Тангейзере рассказ
Послушать бы не худо,
О том, как с ним произошло
Невиданное чудо.
Семь лет в пещере он провел
Возлюбленным Венеры
И вот задумал под конец
Уйти из той пещеры.
«Тангейзер, славный рыцарь мой,
Где ваш обет священный?
Ужель отплатите вы мне
Столь черною изменой?»
«Я вам обетов не давал,
Благодаренье богу.
Кто мне посмеет помешать
Отправиться в дорогу?»
«Тангейзер, славный рыцарь мой,
Таких, как в этом гроте,
Обворожительных страстей
Нигде вы не найдете».
«О нет! Тщетой греховных ласк
Меня прельщать не надо.
Я не хочу гореть в огне,
Изведать муки ада!»
«Да что вам смерть, кромешный ад
И преисподней пламя,
Коль я вам губы обожгу
Пунцовыми устами?»
«Зачем мне пламень ваших уст,
Коль ждет меня геенна?
Молю вас: дайте мне уйти
Из сладостного плена!»
«Вы не уйдете никуда.
Я не снесу потери.
До самой смерти ваша жизнь
Принадлежит Венере».
«Ах, жизнь загублена моя
В проклятом этом гроте.
Молю вас: дайте мне уйти
От вашей жадной плоти!»
«Тангейзер, вы в своем уме ль?
Оставьте эти речи!
Взгляните, брачная постель
Зовет к любовной встрече».
«О, я страшусь такой любви —
В ней пагуба таится.
Венера — чудо красоты,—
Вы просто дьяволица!»
«Тангейзер, славный рыцарь мой
Не смейтесь надо мною.
Вы мне заплатите еще
Ужасною ценою».
«Что делать? Мой мутится ум!
Я весь охвачен дрожью.
От этой женщины меня
Спаси, о матерь божья!»
«Тангейзер, славный рыцарь мой
Я не держу вас боле,—
Иные радости узнать
Желаю вам на воле!..»
И вот, с Венерою простясь,
К святым воротам Рима
Идет он, плача и молясь,
В лохмотьях пилигрима.
И, просветленный, шепчет он:
«Пред папой я предстану,
Покаюсь во грехе своем
Четвертому Урбану…»
«Святой отец! Внемли моей
Молитве покаянной.
Я много лет опутан был
Блудницей окаянной.
Теперь во прахе пред тобой
Стою, склонив колени:
Дай отпущение грехам,
Даруй мне избавленье!»
Урбан, на посох опершись,
Сказал: «Исчадье ада!
Скорей сей посох расцветет,
Чем низойдет пощада!»
«О горе мне! — Тангейзер рек.—
Куда бежать отсюда?
Отныне до конца времен
Я небом проклят буду!»
Он прочь из города идет,
Молясь и причитая:
«Навек с тобой я разлучен,
Мария пресвятая!»
И возвращается назад,
Исполнен твердой веры,
Что сам господь его ведет
В объятия Венеры.
«Венера, юная жена!
Я вам назначен богом».
«Привет вам, славный рыцарь мой
Конец моим тревогам».
Меж тем на третий день расцвел
Внезапно посох папы.
Вот это диво! — не попал
Тангейзер к черту в лапы.
Венера — юная жена —
Тангейзеру желанна.
Так бог жестоко посрамил
Четвертого Урбана!

Отходная Валленштейну

Вот, брат, такие-то дела:
Герой, «Железная Метла»,
Сам Валленштейн дал дуба.
Заколот (есть слушок такой)
Он императорской рукой,—
Сработано не грубо!
Уж больно он высоко лез —
Всегда и всем наперерез,
Могущества добился.
И до чего же вдруг сглупил:
Со шведом в заговор вступил —
И жизнью поплатился.
Был знаменитый генерал:
Куда как лихо воевал
В дыму, в огне сражений.
Хитер душой, весьма не глуп,
На подвиг щедр, на слово скуп,
Не ведал поражений.
Он мог и друга и врага
Раздеть как липку — донага,
Без совести и права.
Грабеж — дурное ремесло:
Богатство сильно возросло,
Да приутихла слава.
Добыть задумал под конец
Он императорский венец,
Рассесться на престоле.
Шалишь! Не вышел этот трюк.
Тут наступил ему каюк
По августейшей воле…
Его страшили то и знай
Крик петуха, собачий лай,—
А был ведь храбрый воин!
Отныне он навеки глух.
Пусть лает пес, кричит петух —
Он помер. Он спокоен.
Да, дело скверное — увы!
Не прыгнуть выше головы.
Кажись, уж ты всесилен —
Да ножку вдруг подставил бес.
Дуб вроде вырос до небес,
А ствол, глядишь, подпилен.
Эх, Валленштейн, прощай-прости,
Желаем доброго пути!
Ты в мир отходишь лучший.
В сырой земле истлеет плоть,
Но будет милостив господь
К твоей душе заблудшей!

В переводах А. Кочеткова

Рейнское обручальное [*]

Над Неккаром жал я,
Над Рейном я жну,
Любил я подружку,
Да бросил одну.
К чему мне и жатва,
Коль серп затуплен,
К чему мне подружка,
Коль с ней разлучен?
Коль жал я над Рейном,
Над Неккаром ж ну,—
Швырну обручальное
Колечко в волну.
Пускай проструится
По рейнскому дну,
Пусть скатится в море,
В его глубину.
Там рыбка проглотит
Колечко мое,
На стол королевский
Доставят его.
Король тогда спросит:
Колечко чье?
Подружка ответит:
Колечко — мое.
Мой милый скитался
С серпом по горам,
Прислал мне колечко —
Знать, будет и сам.
Ступай ты над Рейном,
Над Неккаром жать,
Да только колечко
Верни мне опять.

Предостережение [*]

Кукушка на тыну моем
Сидит и мокнет под дождем,
Но вышло солнышко гулять —
Кукушка весело опять
Взмахнула тут крылами —
И взмыла над морями.
       Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!
Летит обратно вдруг она,
Поет, тревожна и грустна:
«Забыла я перстень золотой
В твоей постели, милый мой,
Коль перстня не сыщу я,
Вовек не улечу я.
       Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!
Чеканщик милый, чеканщик мой,
Ты скуй мне перстень золотой,
Скуй мне на ручку перстенек,
С ним улечу в родной домок,
Опять взмахну крылами —
И взмою над морями.
       Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!»
«Коль я, кукушка, светик мой,
Скую тебе перстень золотой,
Скую на ручку перстенек —
Не улетишь в родной домок,
Ты не взмахнешь крылами,
Не взмоешь над морями».
       Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!

Веселый охотник [*]

Эх, жизнь охотнику мила,
Его охота весела
Под липами густыми,
Зверьков он гонит без числа
С проворными борзыми.
Охотится он по горам, по долам,
Стреляет он по всем кустам,
В рожок свой запевая,
А средь зеленых тех дорог
Стоит его дорогая.
Он травку застелил плащом,
Они уселись там вдвоем
С подружкой белокурой:
«Моя отрада, по тебе
Томлюсь любовной мукой.
Ах, что нам иней, что снежный прах,
Еще пылают в клеверах
Две розочки степные,
В любовных лучах, в весенних лучах
Они — вдвоем впервые».

Опасливый дружок [*]

А как найти твой домок,
Мой опасливый дружок?
Переулочком пройди,
Оставь расспросы — и молчок!
А ну как залает твой щенок,
Мой опасливый дружок?
Громко сторожа не кличь,
Оставь расспросы и молчок!
А ну как скрипнет твой крючок,
Мой опасливый дружок?
Тихонько отомкни замок,
Оставь расспросы — и молчок!
А ну как увидят твой огонек,
Мой опасливый дружок?
Подлей водицы в ночничок,
Оставь расспросы — и молчок!
А как найду я твой уголок,
Мой опасливый дружок?
Возле печки у стены,
Оставь расспросы — и молчок!
Как быть мне с рубашечкой твоей,
Мой опасливый дружок?
Сам, как знаешь, разумей,
Оставь расспросы — и молчок!
А как я расстанусь утром с тобой,
Мой опасливый дружок?
Одевайся — и домой.
Оставь расспросы — и молчок!

Наводнение [*]

Был в Кобленце над речкой
Зимою снег глубок,
Снежок тот порастаял,
Стекает с гор поток.
Стекает к милой в садик,
Как пусто нынче в нем,
Два деревца оттуда
Кивают мне тайком.
Их кроны из потока
Смеются зеленей,
Сидит подружка дома —
Да как пробраться к ней?
Коль бог меня приветит
Из синей вышины,—
Любовь меня приветит
Из вешней быстрины.
Над речкой ходит много
Красавиц молодых,
Коль на меня и глянут —
Отворочусь от них.

Стяни кушак свой, Гретель! [*]

«Стяни кушак свой, Гретель,
Нам в путь пора давно,
Поубрана пшеница,
Повыжато вино».
«Ах, Гензель, милый Гензель,
Так весело вдвоем —
И в будни за работой,
И в праздник за вином».
Тут милую за ручку
За белую он взял,
Привел ее в то место,
Где кабачок стоял.
«Хозяюшка, хозяйка,
Сходите за вином,
Мы платья нашей Гретель
На радостях пропьем».
Тут Грета стала плакать,
Что слово — то упрек,
Прозрачные слезинки
Закапали со щек.
«Ах, Гензель, милый Гензель,
Не то твердил вчера,
Как уводил меня ты
С отцовского двора».
Тут милую за ручку
За белую он взял,
Привел ее в то место,
Где садик расцветал.
«Ах, Гретель, милая Гретель,
О чем твоя печаль?
Раскаялась ты в своевольстве своем
Иль чести тебе жаль?»
«Не раскаялась я в своевольстве своем
И чести мне не жаль;
Своих мне платьев не вернуть,
О них моя печаль».

Песня о кольце [*]

Случилось трем солдатам,
Солдатам молодым
Пред графом провиниться,
В тюрьму пришлось садиться,
Пришлось и смерти ждать.
Пришлось тут доброй девице
Из дальней стороны
На помощь торопиться,
За десять миль пуститься —
Да к графу самому.
«Желаю, добрый господин,
Вам радостного дня!
Ах, милость окажите,
Дружка мне отпустите,
Он женится на мне!»
«Ах, нет, красавица моя,
Вас не уважу я,
Дружок ваш провинился,
Он с богом раздружился
И должен умереть».
Пришлось тут девице ни с чем,
Лишь с горькою слезой,
С дороги воротиться,
За десять миль пуститься
К высокой башне той.
«Желаю, пленнички мои,
Вам радостного дня!
Помочь я вам хотела,
Помочь вам не сумела,
Ничто вас не спасет».
Что там в передничке у ней?
Рубашечка, снега белей:
«Возьми ее, любимый мой,
Хотел ты венчаться в рубашке той,
Пред смертью ее надень».
Что снял он с пальца своего?
Червонное кольцо:
«Возьми его, родная,
Подруженька дорогая,
То перстень венчальный твой».
«Что ж делать мне с колечком твоим,
Коль не носить его?»
«В сундучке его схорони ты,
Пусть там лежит, укрыто,
До Страшного суда».
«А если я в сундучок загляну
Да увижу колечко там,—
Надеть его не смея,
Заплачу, сердцем болея
О том, чего не вернешь».

Ночная охота

С весельем поскакал я
По вешним по лесам,
Три птички, милых взору,
Я слышал, пели там.
Нет, то не птички пели —
Три девушки в лесу;
Одна моею будет,
Иль горя не снесу.
По чащам вечер бродит,
Он — с сетью золотой,
Звучней пред ним заводят
Пичужки щебет свой;
Добычи поджидая,
Я ночь зову скорей,
Чтоб дрожь вечеровая
Смягчила сердце ей.
Мой рог звенит, ликуя,
Свод многозвездный тих,
Тогда с коня схожу я,
Считаю птиц своих.
Одна — смуглянка Анна,
Варвара — имя другой,
Нет имени у третьей,
Ей — быть навек со мной.
Стоит там красный месяц
Высоко над холмом,
Глубоко здесь в долине —
Моей подружки дом.
Ты обернись, дорогая,
Ему свой ротик дай,—
Ночь тает, улетая,
Собачий слышен лай.

Рыцарь Петер фон Штауффенберг и морская фея [*]

1

Неверен блеск иных орлов,
Был рыцарь Петер не таков,
Его душа чиста, светла,
Как гордый луч его чела,
Готов летать он в час любой
На брань, на труд, на смерть, на бой.
В скитаньях до краям чужим
Прославлен мужеством своим,
Он в отчий замок держит путь
И, счастьем насыщая грудь,
Въезжает на гору лениво.
Слуга вдруг молвит: «Что за диво!
Пред ним красавица сидит,
Сребром и златом вся горит,
Вся жемчугами обвита,
Как солнце щедрое, чиста,
Окликнут господин слугой:
«Служить бы женщине такой!»
Смиренно рыцарь преклонен
И даму обнимает он.
«Лишь ради вас, о рыцарь мой,
Я посетила край чужой,
Повсюду с вами я была
И вас надежно берегла».
«Прекрасней женщин — не видел я
Раскрыта вам любовь моя,
Недаром вы, скитальцу, мне,
Являлись в глубочайшем сне,
Когда б соединил нас бог,
Вам с честью послужить бы мог».
«Пусть будет так, — она в ответ,—
Принять готова твой обет,
Любовной силой ты укрыт,
Что движет всем, что все творит,
Слилась навеки я с тобой,
Но будь и ты навеки мой.
Другой не сделай женой своей,
Прекрасным телом моим владей,
Оно — твое в любую ночь,
Твое богатство в нем и мощь,
Жизнь бесконечную, мой милый,
Тебе вручу — своею силой.
Соблазн узнаешь не однажды,
Но берегись невесты каждой,
Затем что — истина, не ложь,—
Став женихом, в три дня умрешь;
Теперь глаза свои закрой,
Теперь поговори с душой».
«Я вас люблю, жена моя,
Вам верность обещаю я,
Но где залог пред небесами —
В том, что навек я избран вами?»
«Возьми в залог мое кольцо,
От зла спасет тебя кольцо».
Ее с поцелуем он отпустил
И к мессе в Нуссбах поспешил,
Смиренно выполнил обряд,
Вдыхал ливанский аромат,
Вручил он богу дух и плоть —
Да защити его господь.

2

На Штауффенберге родовом
Расстался рыцарь наш с конем,
Его увидеть — всем забота,
Его прославить — всем охота,
Усердье слуг со всех сторон,
Улыбки девушек и жен.
А рыцарь к ложу лишь стремится,
Он по возлюбленной томится.
Мехами устлан весь покой,
Шелка завес над головой;
Всех слуг, лелея мысль одну,
Спешит он отпустить ко сну.
Он сбросил платье, медлит лечь,
В его устах — такая речь:
«О, если б с той мне быть вдвоем,
Кого на скалах встретил днем!»
Тех слов промолвить не успел —
Свою красавицу узрел.
Их ласкам не было конца,
Раскрылись друг другу их сердца,
Таких блаженств мы знать не можем,
Помыслим — душу растревожим.
То был лишь сон, — так думал он,
Нашел кольцо — то не был сон.

3

«Ведь вам известно, что идет
На убыль наш могучий род,
Жену вам надобно избрать,
Любая принцесса вам под стать,
Красавиц много в земле родной,
Желанны будете любой».
Был рыцарь Петер устрашен,
У молкнул брат, тут молвил он:
«Вам, братья, благодарен я,
Но не пришла пора моя,
Я к королю на праздник зван,
Я жаждой славы обуян».
Так было феей внушено,
Кто все предвидела давно,
Она дала ему убор,
Каких не знали до тех пор,
Она супруга обняла,
От женщин вновь остерегла.

4

Мнил всяк, — нарядней он других,
Явился Штауффенберг средь них,
Но въезд его так пышен был,
Что всех он рыцарей затмил,
Вот он примечен королем
И дамы шепчутся кругом.
Призывно трубы заиграли,
Ответно лошади заржали.
Турнир! нет радостнее дня
Для человека и коня,
Но рыцарь Петер всех сильней,
И бой окончен тем скорей.
Меж тем — к закату день поник
И вновь раздался трубный клик;
Лишь при дворе отпировали
И княжский танец заплясали,—
Король племяннице вручил
Венец, что Петер заслужил.
Венец златожемчужный тот
Она сама ему несет.
На кудри светлые слагает,
Рукой приветно их ласкает,
Увы, любовь ему сулят
Ее рука и нежный взгляд.

5

Лежал король, покинут сном,
Роились странно мысли в нем,
Летели мысли те в ночной
Его племянницы покой
И устремлялись в путь возвратный,
Как пчелы, с ношей ароматной.
Наутро карлика он шлет,
Тот Штауффенбергу весть несет:
«Ты мил племяннице моей.
Ее, всех краше и знатней,
Коль хочешь, в жены ты возьми,
С землей Каринтской и людьми».
Был рыцарь страхом поражен,
Ни слова не промолвил он.
«Нет, не смеюсь я над тобой,
Тому свидетель дух святой,
Что правду возвещаю я,
Что будет принцесса навек твоя».
Тут рыцарь, избавленья ради,
Сказал, что он не рад награде,
Что с феей моря обручен,
Что, изменив, погибнет он,
А ныне, чужд земных скорбей,
Храним он ею, счастлив с ней.
«Беда душе твоей, беда,
Она погибла навсегда,
Ей божья ока не узреть,
Коль феи не забудешь впредь;
Кто духа в жены избирает —
Отцовских радостей не знает.
Диавол властвует тобой,
Несчастный, славный наш герой!»
Король так молвил и епископ,
И внемлет рыцарю епископ:
«Сложил я в сердце ваш урок,
Немилость божья — худший рок».
Был рыцарь Петер обручен,
С невесты глаз не сводит он,
Алмазами озарена,
Смеется радостно она.
Он в отчий замок едет с ней,
Чтоб справить свадьбу поскорей.
Ты, лес угрюмый, по дороге
Вздымаешь ветви ты в тревоге.
Проходят толпы по лесам
С прозрачным звоном здесь и там,
Цветные ленты, шутки, смех,
Поход любви, поход утех.

6

В родимом замке, в первом сне,
Душой повлекся он к жене,
Его покорно обняла
Та, кто всечасно с ним была,
Сказала, плача: «Горе нам,
Зачем не внял моим словам!
Ты в жены женщину берешь,
На третий день за то умрешь,
Свершится казнь, как я скажу:
Свою я ножку покажу,
Ее увидят стар и млад,
И все, дивяся, задрожат.
Тебе виденье это — весть,
Что должен кару ты понесть,
Немедля к смерти будь готов
И приобщись святых даров,
Обет я выполнила свой,
Но мы расщеплены судьбой».
Слезами омрачился взор:
«Прости, о рыцарь, мой укор,
Горька, о рыцарь, боль моя,
Тебя навек теряю я,
Меня не узрит человек,
Любви лишаюсь я навек».
В очах у рыцаря — смятенье:
«Коль нам грозит разъединенье,
Я бога об одном молю —
Скорей окончить скорбь мою.
Зачем — о, славы путь превратный
Зачем я избран девой знатной?»
Она прильнула к его губам,
Он слезы льет в ответ слезам,
Влюбленных рук не разомкнуть,
Не оторвать от груди грудь:
«Тебя утешит смерть одна,
С тобой расстаться я должна».

7

Так пышно свадьба ни одна
Не пировалась допоздна,
Напева звук, игра струны
Всю ночь под сводами слышны,
И все сидели вкруг стола,
И радость их шумна была.
Гостями был наполнен зал,
И тут-то каждый увидал,
Узрели стар и млад — затем
Что то виденье было всем —
Вдруг нечто на помост метнулось
И женской ножкой обернулось.
Была обнажена она,
Была прекрасна и стройна,
Как бы точеной из кости —
Помех ей не было в пути.
Безмолвный рыцарь тут поник,
Невеста испустила крик.
Едва увидел ножку он,
Сказал, печалью потрясен:
«Беда мне, вечная беда!» —
И омрачился навсегда.
Он взял хрустальный свой бокал,
Взглянул в него — и бледен стал.
Увидел он в хрустале бокала —
Младенца влага укачала,
Он сладко спал в струях вина,
Над краем — ножка лишь видна,
Но было выпито вино —
И в кубке опустело дно.
Промолвил рыцарь: «То смерть моя,
На третий день погибну я!»
Нога вдруг сгинула из глаз,
Толпа к помосту собралась:
Куда исчезла ножка вдруг?
Ужель в помосте — тайный люк?
Была вся радость смущена,
Труба замолкла и струна,
Все омертвело, пляс и пенье,
Боев, турниров шум, движенье,
Остался рыцарь без гостей,
Бежали гости в простор полей.
Одна невеста рядом с ним,
Он молвит ей, тоской томим:
«Лишь ты одна, друг верный мой,
Лишь ты верна, лишь ты со мной».
«Я навлекла на вас беду,
Навек в монахини пойду».
Миропомазан, приобщен,
На третий день воскликнул он:
«Тебе, господь мой, отдаю
Я душу бедную мою,
Прими ее, всевышний отец,
Пошли мне благостный конец!»
Ему был камень гробовой
Воздвигнут любящей женой,
Там в малой келейке она
Жила, в мольбы погружена,
Молилась там и фея с ней,
Они сдружались все тесней.

Работник Геннеке [*]

«Работник Геннеке, постой,
Ты не гнушайся моей деньгой,
Хоть лето поработай,
Я сапоги тебе куплю,
Чтоб землю рыл с охотой».
Надменно Геннеке в ответ:
«Тебе служить — охоты нет,
В работе проку мало,
По морю плавать — веселей
И больше мне пристало».
Тут молвила ему жена:
«И впрямь ты, парень, без ума,
Придумал тоже — море,
Тебе бы землю расчищать
Да с плугом быть не в ссоре».
В чужих советах — проку нет,
И вот купил он арбалет —
Покупка дорогая,
Одежду покороче сшил —
У воинов такая.
Оружье на плечи взвалил,
Колчан на пояс прицепил,
Забрал и меч в придачу.
Так в Бремен зашагал, кряхтя,
Ловить свою удачу.
Прибрел он в Бремен кое-как,
Вдруг видит — перед ним моряк,
К нему: «Моряк почтенный,
Возьмите на корабль меня,
Гребец я преотменный».
«Тебя согласен взять с собой,
Но будешь ты моим слугой
В широком океане,
Я слышу по речам твоим,
Что предки твои — крестьяне».
Тут Геннеке божиться стал:
Из всех удалых он удал
В любом серьезном деле;
Отвага, мужество его
Дракона б одолели.
Когда ж метнулся в море вал,
Овечкой робкой Геннеке стал,
Не вымолвит ни слова,
Все мысли врозь, все мысли вкось,
Душа упасть готова.
На борт поникла голова,
Потом, опомнившись едва,
Так молвил он, стеная:
«Права хозяйка, — вот она,
Морская доля злая!
Здесь ветр свистит, петух кричит,
Здесь непогода дико мчит,
Все море очумело;
Когда б за плуг держался я,—
Им править — то ли дело!
Ах, нет ли здесь кого-нибудь,
Кто б указал мне в Саксонию путь,
Пускай хоть бездорожный,
Путь к замку князя моего,
В мой Лауенштейн надежный?
И нет ли здесь кого-нибудь,
Кто б в Брауншвейг указал мне путь
Награду ему назначу:
Ему отдам я свой кошель
Да мерку бобов в придачу».
Кто эту песенку сложил,
Тот Геннеке домой отвозил,
Чтоб вши его не съели,
И мастерам его завет:
Смиренье в каждом деле.

Вильгельм Телль [*]

Послушайте вы Телля,
Кто, полон гордых сил,
Стрелял, надежно целя,
Кто вольность воротил
В урочище родное,
Тиранство прочь изгнав;
В союз вступили трое —
Во имя братских прав.
Швейц, Унтервальд и Ури,
Свободны с давних лет,
От фогтовой дикой дури
Терпели много бед.
Вовек такой печали
Не помнил селянин:
Глядишь — быков угнали,
Остался плуг один.
Когда ж, не вытерпев доле,
Бедняк защищал свой дом,
Ему глаза кололи,
И стон стоял кругом.
Фогт шляпу свою повесил
Вблизи альтдорфских лип,
Кто ей поклон не отвесил,
Тот бунтовщик погиб.
Тут, жизни не жалея,
Я встретил тебя, тиран!
Я видел козни злодея,
Я слышал стон селян;
Достойней пасть в сраженье,
Чем жить, снося позор,
Стране освобожденье
Замыслил я с тех пор.
Не захотел явиться
Я к шляпе на поклон,
Тем злобный кровопийца
Был тяжко уязвлен.
Он, волей господина,
Приказ дает мне свой,
Чтоб с темени у сына
Сбил яблоко стрелой.
Тогда воззвал я к богу
И вскинул самострел,
Свой гнев, свою тревогу
Я в сердце одолел;
Коль руки будут ловки,
Мой мальчик не умрет;
Стрелой с его головки
Я сбил румяный плод.
В ту пору я верил свято —
Стрелу направит бог,
Но рань я дитя — расплата
Тебя ожидала, фогт;
Я лук согнул бы снова
И — смерть тебе, тиран!
Так месть была готова,
Ее таил колчан.
Но тот, кто жаждал крови,
Приметить все ж сумел,
Что в миг тот наготове
Держал я самострел;
Спросил, ужель такая
Ему грозила месть?
Таиться не желая,
Раскрыл я все, как есть.
Хоть мне и обещал он,
Что не попомнит зла,
Но слова не сдержал он,
И клятва не спасла.
Злорадно торжествуя,
Он в плен меня берет,
И пленником иду я,
В цепях, на вражий бот.
Увидел скорбь я вскоре
И скорбь изведал сам,
Жене и детям — горе,
Печаль — моим друзьям;
Не чая воротиться,
Я слезы лил порой,
Готов был с жизнью проститься
Смеялся мучитель мой.
Хотел у меня жестоко
Отнять сиянье дня,
Он в замок Кюсснахт без срока
Хотел заточить меня,
С позором и глумленьем
Меня повели в тюрьму;
Но бог не замедлил с мщеньем,
Помог слуге своему.
Он ветру дал свободу,
Тут ураган встает,
Взрывая, пенит воду,
Кренится утлый бот;
С меня оковы сбиты,
Мне фогт весло припас,
Твердит: сильней греби ты,
Спасай обоих нас!
Тут, милости не веря
И месть в душе тая,
Едва завидел берег,
Из бота прыгнул я;
Взобрался я по скалам
С чудесной быстротой,
Внизу — валам и шквалам
Тиран был предан мной.
Он вслед вопил проклятья,
Рычал он, словно лев,
Стремился убежать я,
Угрозы те презрев;
Его еще я встречу
На улице глухой,
Я в грудь надежно мечу,
А лук всегда со мной.
Раз ехал он, гарцуя,
По улице глухой,
Тогда пустил стрелу я,
Был верен выстрел мой;
И вот — врага не стало,
Убит он наповал,
Я ликовал немало,
Когда с коня он упал.
Как древле — камень ничтожный
Метнул из пращи Давид,
И великан безбожный —
Был Голиаф убит,
Так мне господь защитой,
Он дал мне мощь свою,
Мой изверг лежит убитый,
А я над ним стою.
Удачи такой дождался
Товарищ мой потом,
С Ландбергером рассчитался
В купальне топором;
Женой его с глумленьем
Тот силой овладел,
Друг не замедлил с мщеньем,
И смерть — врага удел.
Не ждали от нашей доли
Мы выгоды иной:
Насилье мы пололи,
Пахали край родной.
Не знали мы, где право,
Защита, суд и власть,
Зато дрались мы браво,
И бог не дал нам пасть.
Тут править стал боями
Союз Швейцарский наш.
Враги пришли с войсками,
Оружье — верный страж;
Себя мы не жалели
И в боевом огне,
В Моргартенском грозном деле
Все бились наравне.
Мы знати нагрели спину,
Народ наш не был прост,
Мы чванному павлину
Повыщипали хвост;
Но стрелы нам возвестили,
Что прочной удачи нет,
Мы дорого заплатили
За радость двух побед.
Окружены врагами,
Сильнейшими числом,
Под натиском мы сами
Бежали со стыдом,
Потом пришло подкрепленье,
И с Брюнингских высот
Павлин удрал, но в сраженье
Мы лили кровь и пот.
Союзники, всегда вы
Должны гореть душой,
Храня наследье славы.
Кровавой славы той.
Свободою гордится
По праву наш народ,
Но кто ее лишится,
Вовеки не вернет.
Цветущие ваши годы
Взрастила кровь отцов,
Хранить венок свободы
Будь каждый вовек готов;
Враги, пощады не зная,
Венок тот совлекут,
Едва корысть слепая
Заменит верный труд.
Приходит к вам с поклоном
Напыщенная знать,
То — золотом червонным,
То деньгами вас прельщать;
Одна у них затея —
Скупить у вас детей,
Что, слов не разумея,
Спят в колыбельке своей.
Одна у меня забота —
Избавить вас от бед,
Расставлены тенета,
Собаки чуют след;
Примите завет суровый,
Рождается Телль лишь раз,
Ни старый друг, ни новый
Так не печется о вас.
Вас к миру и ко благу
Единство приведет,
Лишь отчую присягу
Крепите из года в год,
Не поддавайтесь злату,
Не слепните от благ,
Чтоб худшую расплату
Вам не замыслил враг.
Друзья, тут эта песня
Окончиться должна,
Пусть, не на ветер спета,
Вам век звучит она.
Урийца песнопенье
Сумейте всюду разнесть —
Потомкам в поученье,
Стране родимой в честь.

Доктор Фауст [*]

Спеть хочу, христовы дети,
Песню новую я вам,
Как блистал в безбожном свете
Доктор Фауст, Иоганн;
Из Ангальта был он родом,
Тьму наук он одолел,
Горделиво споря с богом,
Совершил немало дел.
Сорок тысяч духов
Он заклятью подчинил,
С преисподней разлучил.
Средь покорных духов тех
Был ему милее всех
Мефистофелес. Тут и там —
Под стать ветрам —
Тот ни в чем не знал помех.
Денег он ему припас,
Много пирожков, конфет,
Много злата, серебра;
Еще в Страсбурге потом
В цель стрелял он преотменно
И, удаче веселясь,
Черта так он бил коленом,
Что тот охал каждый раз.
С почтой ехал ли в дорогу,
Духам не было покоя,
Сзади, спереди и сбоку
Путь мостили, камнем кроя;
В Регенсбурге на Дунае
В кегли ловко он играл,
Рыбу удил, забавляясь,
Сколько и где б ни пожелал.
Однажды в пятницу страстную
Гулял в Иерусалиме он,
Где Христос на крестном древе
Был нещадно пригвожден.
Дух промолвил: «Вот Христос,
Он умрет, людей спасая,
Видишь, честь ему какая,
Хоть спасенье он принес».
Дух проворный — тут и там —
Под стать ветрам —
Очутился вмиг в пути,
Чтоб три локтя полотна
Фаусту принести.
Не успел тот приказать,
Как вернулся бес,
Полотно ему принес
Быстрый Мефистофелес.
Португалию, город большой,
Тут велел он срисовать;
И потом — тут и там —
Под стать ветрам —
Рисовал край любой,
Так же точно,
Как Португалию, град пречестной.
«Слушай, мне теперь срисуй ты
Крест священный со Христом,
Все, как есть, смотри, срисуй ты,
Все, что видишь ты на нем,
Ты срисуй, смотри, и надпись
Вместе с именем святым».
Срисовать того не мог он,
Стал он Фауста просить
Преумильно: «Мольбы моей
Не отринь, готов я возвратить
Грамоту, что мне в залог принес.
Написать мне невозможно:
Господь Иисус Христос».
Убеждал его нечистый:
«Прихоть стоит ли того?
От затеи откажись ты
Ради спасенья своего».
Доктор Фауст, обратися,
Еще есть времени часок,
Бог воздаст тебе сторицей,
Милость вечную пошлет,
Доктор Фауст, обратися
Иль раскаешься потом.
«Знать я не желаю бога
И его небесный дом!»
В это самое мгновенье
С неба ангел послан был,
Так радостно для слуха
Запел он ангельские хвалы.
Покуда песнь его звучала,
Был доктор Фауст обращен,
Но как только замолчала,
Адский ужас увидел он.
Ослепил его нечистый,
Венерин образ срисовал,
Тут злые духи собралися —
И Фауста увели во ад.

Смерть и девушка в цветочном саду [*]

Шла девушка, гуляя,
Шла, нежная, зарей,
Беспечно молодая,
В цветочный садик свой.
Рвала цветочки без числа.
Из серебра и злата
Венок себе плела.
Подкрался неприметно
Тут некто страшный к ней,
Его обличье бледно,
Весь наг он до костей,
Волос и плоти вовсе нет,
К костям присохли жилы,
Сквозь кожу зрим скелет.
Ужасен был сугубо
Его зловещий лик,
Усмешкой скаля зубы,
Шагнул он в тот же миг
К прекрасной девушке в цветах
Над нею, полумертвой,
Великий веял страх.
«Рядись, рядись, красотка,
Пойдешь плясать со мной!
Я на тебя надену
Веночек не простой,
Он не из цветиков сплетен,
Травой благоуханной
Не перетянут он.
Венок, что возложу я,
Зовется — смертный час;
Всечасно, торжествуя,
Венчаю смертных, вас;
Кто здесь однажды был рожден,
Венком моим украшен,
Со мною спляшет он.
В земле моей без счета
Прожорливых червей,
Они вкусят с охотой
От красоты твоей,
Тебе цветами станут вдруг,
Тебе заменят злато,
Алмазы и жемчуг.
Была б ты, верно, рада
Узнать, кто я таков?
Таиться мне не надо,
Назвать себя готов:
Жестокой Смертью прозван я,
В любом краю подлунном
Известна власть моя.
Коса — мое отличье,
И вестником потерь
Я предстаю и кличу,
Стучусь в любую дверь;
И коль пришла кому пора,
Будь поздний час иль ранний,—
Сбирайся со двора!»
Тут девушка в испуге,
Томясь, скорбя душой,
С мольбой простерла руки:
«Смерть, милый гость, постой,
С тобой попозже я пойду,
Мне, девушке несчастной,
Позволь пожить в саду!
Воздам тебе богато,
Рука отца щедра,
Получишь много злата
И всякого добра.
Оставь мне только жизнь мою —
Все, все, что я имела,
Тебе я отдаю!»
«Сокровищ не взыскуя,
К их блеску хладен я!
Но жизнь твою возьму я,
Красавица моя.
Пойдешь со мной в мой хоровод,
К нам тысячи сойдутся,
Чтоб верен был мой счет».
«О рыцарь-Смерть, немало
Есть верных слуг у нас.
Чтоб я беды не знала,
Умрут они тотчас,
Уступит их родитель мой,
За дочку он заплатит
Хоть всей своей казной».
«Отцу приспеет время,
Возьму его в свой срок.
Приду и к вашим слугам,
Коль час их недалек,
Но нынче срок — тебе одной,
О юная красотка,
Идем плясать со мной!»
«О, сжалься, — возопила,—
Над юностью моей,
Я б злого не свершила
Во весь остаток дней.
Меня тотчас не уводи,
Дай жизни хоть немного,
На время пощади!»
Ей Смерть в ответ: «Все тщетно.
Уйти — не властен сам,
На просьбы нет ответа
Ни женам, ни мужам.
Малюток увожу с собой,
Любой послушен зову,
Лишь стукну в дверь косой».
Ее увел он рано,
Пока была хрупка,
Ее повергла в травы
Жестокая рука,
Задел он сердце ей косой,
Красавица лежала,
Пронзенная тоской.
Лицом бесцветна стала,
Глаза как бы во мгле,
Привстала, вновь упала,
Забилась на земле,
Уж ей блаженства не знавать,
Вовек в траве зеленой
Ей цветиков не рвать.

Бок и Блок [*]

Мир всем, Бок!
Дай бог, Блок!
Сколько сукна на шлафрок?
Семь локтей!
Когда сдашь работу?
Как нельзя скорей —
Под вечер в субботу
Сдам, ей-ей.
Как сказано, в срок
Пришел Блок.
Мир всем, Бок!
Дай бог, Блок!
Ну, где мой шлафрок?
Маловато
Сукна-то,
Семь локтей — какой же шлафрок?
Что ж выйдет, Бок?
Камзольчик, Блок!
Когда сдашь работу?
Как нельзя скорей —
Под вечер в субботу
Сдам, ей-ей.
Как сказано, в срок
Пришел Блок.
Мир всем, Бок!
Дай бог, Блок!
Ну, где камзольчик, Бок?
Да маловато
Сукна-то,
Семь локтей — ни камзол, ни шлафрок.
Что ж выйдет, Бок?
Штаны, Блок.
Когда сдашь работу?
Как нельзя скорей —
Под вечер в субботу
Сдам, ей-ей.
Как сказано, в срок
Пришел Блок.
Мир всем, Бок!
Дай бог, Блок!
Ну, где штаны, Бок?
А ведь сукна-то
Опять маловато,
Семь локтей — ни штаны, ни камзол,
                                                             ни шлафрок.
Что ж выйдет, Бок?
Да пара чулок.
Когда сдашь работу?
Как нельзя скорей —
Под вечер в субботу
Сдам, ей-ей.
Как сказано, в срок
Пришел Блок.
Мир всем, Бок!
Дай бог, Блок!
Ну, где чулки, Бок?
Да все маловато
Сукна-то,
Семь локтей — ни чулки, ни штаны,
                                     ни камзол, ни шлафрок.
Что ж выйдет, Бок?
Перчатки, Блок.
Когда сдашь работу?
Как нельзя скорей —
Под вечер в субботу
Сдам, ей-ей.
Как сказано, в срок
Пришел Блок.
Мир всем, Бок!
Дай бог, Блок!
Ну, где перчатки, Бок?
А сукна-то
Опять маловато,
Семь локтей — ни перчатки, ни чулки,
           ни штаны, ни камзол, ни шлафрок.
Что ж выйдет, Бок?
Напальник, Блок.
Когда сдашь работу?
Как нельзя скорей —
Под вечер в субботу
Сдам, ей-ей.
Как сказано, в срок
Пришел Блок.
Мир всем, Бок!
Дай бог, Блок!
Ну, где напальник, Бок?
А ведь сукна-то
Опять маловато,
Семь локтей — ни напальник, ни перчатки, ни чулки,
           ни штаны, ни камзол, ни шлафрок.
Что ж выйдет, Бок?
Прикинешь четверть, Блок,—
Выйдет поясок.
Когда сдашь работу?
Как нельзя скорей —
Под вечер в субботу
Сдам, ей-ей.
Как сказано, в срок
Пришел Блок.
Мир всем, Бок!
Дай бог, Блок!
Ну, где мой поясок?
Сукно все порвалось,
За восемь недель истрепалось.
Тут в лавку Блок бежит,
Сукна прикупить спешит.
И, сам не скончайся Блок,
Его бы прикончил Бок.

У, лежебок! [*]

Раз в кабачок жена пошла.
     У, лежебок!
А муженька с собой не взяла.
     Ха-ха-ха!
В дому довольно дела.
     У, лежебок!
Телят пасти велела.
     Ха-ха-ха!
Ты так-то, муж, добро охранял?
     У, лежебок!
Все сливки с молока слизал.
     Ха-ха-ха!
За ремесло такое —
     У, лежебок! —
Получишь палок вдвое.
     Ха-ха-ха!
Муж — в подворотню и на двор.
     У, лежебок!
Повел с соседом разговор.
     Ха-ха-ха!
Соседушка, мой милый!
     У, лежебок!
Жена меня побила.
     Ха-ха-ха!
Бывало то же и со мной.
     У, лежебок!
Ну, видно, поплетусь домой.
     Ха-ха-ха!

Ленора

Зажглися в небе звезды,
Высоко месяц встал,
Мертвец к луке припал:
«Впусти меня, подружка,
Окно скорей открой,
Недолго мне быть с тобой.
Петух пропел двукратно,
Рассвет вещает он,
В дорогу я снаряжен.
Длинна моя дорога:
Две сотни миль позади —
И столько же впереди.
Не медли, дорогая,
В седло ко мне садись,
Мы б вихрем понеслись!
Там, в Венгрии далекой,
Есть домик у меня,
Там отпущу коня.
На свежей луговине
Построен домик мой,
Приют для нас с тобой.
Не мучь меня, не медли,
Садись ко мне, дружок,
Поскачем на восток!
Нам звездочки мерцают,
Высоко месяц встал».
Мертвец к луке припал!
«Куда меня зовешь ты?
Что вздумал, бог с тобой,
Еще и в час лихой?
С тобой не поскачу я,
Кровать твоя узка,
Дорога далека.
Один ты нынче ляжешь,
Мой милый, навсегда!
До Страшного суда».

Чудесный рог [*]

Кто к госпоже во двор
Летит во весь опор?
Коня он осадил,
Учтиво стан склонил.
Приветны взоры жен,
Вновь юноша склонен;
Несет он рог резной
В оправе золотой.
Горит без счету в ней
Прекраснейших камней,
Рубин, жемчуг, алмаз —
Пленительны для глаз.
Слоновой кости рог —
Громадней быть не мог,
Прекрасней быть не мог,
В придачу — перстенек.
Сияет серебром,
И сто звоночков в нем,
Из золота литых,—
То дар глубин морских.
Дар феи то морской —
Владычице земной,
Прекрасной, мудрой — ей,
Кто светлых фей светлей.
Тут юноша сказал:
«Чтоб рог мой зазвучал —
Лишь пальчиком нажмите,
Лишь пальчиком нажмите —
И все звоночки вдруг
Сольются в сладкий звук,
Что ни одна струна,
Певунья ни одна,
Ни птички в облаках,
Ни девушки в морях —
Никто б не пробудил!»
Тут всадник в горы взмыл.
У госпожи в руках
Тот рог, что пел в веках;
Лишь пальчик приложила —
О, сладостная сила!

Пальма [*]

К Анхен из Тарау посватался я,
В ней все именье, вся радость моя.
Анхен из Тарау душой мне верна,
В счастье и в горе мой спутник она.
Анхен из Тарау, ты — царство мое,
Плоть моя, сердце, душа, бытие!
Пусть нас все бури обнимут тесней,
Будем стоять неразлучно мы с ней.
Скорби, недуги, гоненья, беда —
Крепче нас свяжут в любви навсегда.
Стройная пальма тем боле стройна,
Чем долгосрочней под градом она,
Так же любовь в нас чудесно растят
Крестные муки, страданья и ад.
Нам разорвут ли объятья любви,
Ты хоть в бессолнечных землях ж и в и —
Путь я найду чрез леса, океан,
Чрез лед, железо, чрез вражеский стан.
Анхен из Тарау, ты — солнце мое,
С твоим сливаю свое бытие!

Римский бокал [*]

Стояла я на высокой горе
Да глядела в глубокий, глубокий Рейн,
Вдруг вижу — скользит там лодка,
Пируют рыцари в ней.
Тут самый молоденький из них,
Он поднял свой римский бокал,
Манит меня бокалом:
«Иль даром наливал?»
«Зачем меня зовешь ты,
Что потчуешь вином?
Отец в монастырь меня отдает,
Мне богу служить суждено».
Тут снится в ночной да в полуночный час
Рыцарю тяжкий сон,
Будто подружка ушла в монастырь,
Он с милой навек разлучен.
«Слуга, седлай нам двух коней,
На душе, в голове — тяжело.
Осушал я без счета свой римский бокал,
И лодку волной понесло.
Мне снилось, монахиню видел я,
Бокал ей протягивал свой,
Она не хотела идти в монастырь,
Туманились глазки слезой.
Ну вот, ну вот, стой здесь у ворот,
Подружку зови сюда!»
Сама игуменья к ним идет:
«Пусть выйдет подружка сюда».
«Здесь нет никакой подружки
И некому выйти к вам».
«И если нет здесь подружки —
Обитель огню предам».
Подружка в одежде белой
Тут встала на пути:
«Мне волосы обстригли,
Во веки веков — прости!»
Он пред обителью упал,
Глядел он в глубокий, глубокий дол,
Тут разбил он римский свой бокал,
Разбил и сердце свое.

Ослушались мастеров [*]

Подмастерья, не робей!
Наши в Гамбурге, ей-ей,
Мастеров нагрели;
Роммодедом и фальдрида,
Мастеров нагрели.
В две недели взяв расчет,
Удирайте без забот,
Странствуйте по свету;
Роммодедом и фальдрида,
Странствуйте по свету!
Да чтоб всюду вы кричали:
Мастера у нас украли
Денежки из кассы;
Роммодедом и фальдрида,
Денежки из кассы!
Всем, кто крутит языком,
Шею набок мы свернем,
Станут молчаливы;
Роммодедом и фальдрида,
Станут молчаливы!
Пришли к Альтону подмастерья —
Знай, пируют без похмелья
На кошту хозяйском;
Роммодедом и фальдрида,
На кошту хозяйском.
Прогуляли две недельки —
Как вернуть нам в кассу деньги,
Как беду поправить?
Роммодедом и фальдрида,
Как беду поправить?
Подмастерья тут решили
Обсудить беду в трактире —
Там мертвецки пили;
Роммодедом и фальдрида,
Там мертвецки пили.
Вдруг — снаружи заперт дом,
Барабаны гремят кругом,
Город бьет тревогу;
Роммодедом и фальдрида,
Город бьет тревогу.
За дверьми военный стан,
Тридцать тысяч горожан,
Да еще солдаты;
Роммодедом и фальдрида,
Да еще солдаты.
Столяры — те сдаться рады,
Сами вышли из засады —
Ну, чего вам надо?
Роммодедом и фальдрида,
Ну, чего вам надо?
Справедливости одной!
Из-за вас в беде большой
Будет город Гамбург,
Роммодедом и фальдрида,
Будет город Гамбург.
Трубочисты — те востры:
Не робейте, столяры,
Не сдадимся в драке!
Роммодедом и фальдрида,
Не сдадимся в драке.
Отпустили столяров,
Тут раздался трубный зов,
Тут рожки запели;
Роммодедом и фальдрида,
Тут рожки запели.
Всяк ремесленник был рад,
Все кричали тут: виват!
Слава нашим братьям!
Роммодедом и фальдрида,
Слава нашим братьям!
Песню спел — и с глаз долой!
Мастерам пора домой,
Продавать именье;
Роммодедом и фальдрида,
Продавать именье.
Кем пропета песня эта?
Пареньками песня спета,
Что странствуют по свету;
Роммодедом и фальдрида,
Странствуют по свету.

Гордый пастух [*]

И как только пастух через мост погнал,
                 Почему?
На мосту он рыцаря повстречал:
       Гоп-гоп-гоп-на мосту повстречал.
Поспешает рыцарь шапочку снять,
                 Почему?
Доброго дня пастуху пожелать:
       Гоп-гоп-гоп-пастуху пожелать.
Ах, рыцарь, голову накрой,
                 Почему?
Бедняк-пастух перед тобой:
       Гоп-гоп-гоп-пастух перед тобой.
Бедняк пастух передо мной,
                 Почему?
Коль плащ тот мне куплен моим отцом:
       Гоп-гоп-гоп-мне куплен отцом?
Тебе что за дело, рваный барон,
                 Почему?
Коль плащ тот мне куплен моим отцом:
       Гоп-гоп-гоп-мне куплен отцом?
Тут рыцарь суров и гневен стал,
                 Почему?
Пастуха он забросил в глубокий подвал:
       Гоп-гоп-гоп-в глубокий подвал.
Лишь мать пастуха узнала о том,
                 Почему?
Поутру спешит она к рыцарю в дом:
       Гоп-гоп-гоп-едет к рыцарю в дом.
Ах, рыцарь, сына верни ты нам,
                 Почему?
Тебе я бочку золота дам:
       Гоп-гоп-гоп-бочку золота дам.
Мне бочка золота — не расход,
                 Почему?
Пусть в дальних полях пастух живет:
       Гоп-гоп-гоп-в полях живет.
И как только отец узнал о том,
                 Почему?
Поутру спешит он к рыцарю в дом:
       Гоп-гоп-гоп-едет к рыцарю в дом.
Ах, рыцарь, сына верни ты нам,
                 Почему?
Тебе две бочки золота дам:
       Гоп-гоп-гоп-две бочки дам.
Две бочки золота мне — не расход,
                 Почему?
Пусть в дальних полях пастух живет:
       Гоп-гоп-гоп-в полях живет.
И как только подружка узнала о том,
                 Почему?
Поутру спешит она к рыцарю в дом:
       Гоп-гоп-гоп-едет к рыцарю в дом.
Ах, рыцарь, верни ты милого нам,
                 Почему?
Алмазный венок тебе я дам:
       Гоп-гоп-гоп-венок я дам.
Алмазный венок — немалый расход,
                 Почему?
Пусть милый в полях с тобой живет:
       Гоп-гоп-гоп-с тобой живет.

Альберт Великий [*]

Глядит королева из окна,
Следит за юношей она,
Вот подан знак —
Прийти без промедленья.
Явился юноша тайком.
«Прекрасной госпоже во всем
Покорствуя,
Жду робко повеленья».
Ему владычица в ответ:
«Ты присягал мне с юных лет
На жизнь и смерть,—
Будь верен обещанью.
Свое желанье слей с моим,
Друг другу радость подарим —
Не будь глухим
К заветному признанью».
Он в тех словах прозреть не мог
Сближенья страстного залог,
Покорно он
Ее предался воле.
Его душа раскрыта ей,
Приди — и телом моим владей,
Душой своей
Уж не владел он боле.
Когда ж в покое рассвело,
Она нахмурила чело:
«От твоего
Я насладилась тела.
Ступай, не мешкай, клонит сон».
В свои одежды впрыгнул он,
Ведь он не знал,
Что смерть ему приспела.
Его рука в ее руке,
И вот стоит он на доске,
Вдруг дернут шнур —
Доска под ним упала.
Обхвачен яростной водой,
Погиб избранник молодой,
А женщина
Коварно хохотала.
Нет от нее путей иных,
Так заманила восьмерых,
И каждого
Губила, обнимая.
Девятый вслед за ними пал,
Но, видно, счет был ей все мал,
Десятому
Готова участь злая.
То был ученейший из всех,
Ее он понял тайный грех,
Он знал, — его
Минует наважденье.
Он сквозь волшебное стекло
В ней разглядел добро и зло,
Сдружился с ней,
Готовя тайно мщенье.
Он сердце ее зажал в ладонь,
Он в сердце ей вдохнул огонь,
Владычицу
Влечет к нему желанье.
Тогда изрек он приговор:
«Девятерых прозрел мой взор.
О женщина,
Я слышу предвещанье.
Вода клокочет подо мной,
Твоя постель — кораблик злой,
Нырнет на дно —
И к девяти сойду я.
Ты лживый парус подняла,
Меня десятым нарекла,
Убийца ты —
Убьешь меня, целуя!»
Та речь владычицу гневит,
Она связать его велит:
«Пажи мои!
Столкнуть его с вершины!»
Спокойный взор его суров,
Ему не страшен шум валов;
Вот поднят он
Над пропастью пучины.
Вдруг все веревки сбросил он
И прыгнул, ветром унесен,
И вдаль поплыл,
Беспечно в бездне рея.
Несясь, как оперенный дрот,
Он рассекает гребни вод.
«Моя любовь —
Ценой за жизнь злодея!»
Желанья дрогнули в ответ,
И каждый вскинул арбалет,
Но стрелы — в птиц
Обращены над морем.
Над ним порхают средь валов.
Вновь королевы слышен зов:
«Еще с тобой
Мы волшебством поспорим!»
«Владычица! — он крикнул ей,—
Вам девять мстят рукой моей,
И девять стрел
Вселил я в птиц заклятых.
Уходит в лес тропа моя,
Там птицеловом стану я —
И петь о вас
Я обучу пернатых».
Тут к лесу мчится он, крылат,
Ему дивятся стар и млад,
Владычица
Поникла, бледнолица.
В шатер зеленый входит он,
Пичужек стаей окружен.
На зов ловца
Летит любая птица.
Тут взмыл он в воздух голубой,
И вкруг него — пернатый рой,
К зубцам бойниц
Взлетел он, быстр и весел.
«Владычица девятерых
Любила — и убила их»,—
На каждый клюв
Он грамотку привесил.
Кружатся птицы над страной,
Руками ловит их любой,
Так весть стыда
Всю землю облетела.
Одна пичужка — всех пестрей,
Для королевы — радость в ней,
Зовет — а та
К ней на голову села.
Записочку коварно ей
Бросает в ямку меж грудей,
Тут свой позор
Читает королева.
Записку страшную потом
Рвет на кусочки алым ртом,
Дрожит, полна
Отчаянья и гнева.
Когда же всем был явлен стыд,
Ей сам искусник предстоит:
«Меня зовут
Альбертус, королева.
Альберт Великий пред тобой,
Я чтим повсюду, как святой,
Моей рукой
За все тебе отмстится.
Десятый я — кто всех мудрей,
Кто избежал твоих сетей».
Кричит она:
«О, лучше б не родиться!»
«О, лучше б не родиться мне!» —
Кричит она, как бы во сне,
Отчаянье
Ей душу тайно гложет.
Перед Альбертусом тогда
Поникла с трепетом стыда,
Тот обещал —
Смиренье ей поможет.
Тоски, раскаянья полна,
Одежды раздрала она
И облеклась
В покров келейно-серый.
Альбертус, выслушав ее,
Соизволенье дал свое —
Грех искупить
Раскаяньем и верой.
К ее теснейшей из темниц
Слетались с пеньем девять птиц,
Осьмнадцать лет
Их, плача, прокормила.
Когда ж вся мука излилась,
Те птицы, в ангелов вселясь,
Прияли дух,
А плоть взяла могила.

Песня о портных [*]

Улитка встретилась трем портным,
Ого, улитка встретилась трем портным,
Медведицей примнилась им,
                 Ого, ого, ого!
Немало они тут всполошились,
Ого, немало они тут всполошились,
Они от улитки за тын схоронились,
                 Ого, ого, ого!
Промолвил один: «Ты первый иди»,
Ого, промолвил один: «Ты первый иди»
Промолвил другой: «Ты иди впереди»,
                 Ого, ого, ого!
И третий не отстал от них,
Ого, и третий не отстал от них:
«Она сожрет нас всех троих»,
                 Ого, ого, ого!
Тут рядышком пошли все трое,
Ого, тут рядышком пошли все трое,
Да взяли с собой ружье большое,
                 Ого, ого, ого!
И, снаряжаясь в смертный бой,
Ого, снаряжаясь в смертный бой,
Порядком трусил каждый портной,
                 Ого, ого, ого!
А когда на приступ они пошли,
Ого, когда на приступ они пошли,
Такую речь меж собой повели,
                 Ого, ого, ого!
Хотя б он вылез, чертов зверь,
Ого, хотя б он вылез, чертов зверь,
Его не возьмет и пуля теперь,
                 Ого, ого, ого!
Улитка высунула рог,
Ого, улитка высунула рог,—
Троих портных проняла тут дрожь,
                 Ого, ого, ого!
Она отомкнула свое жилье,
Ого, она отомкнула свое жилье,—
Портные бросили ружье,
                 Ого, ого, ого!
Улитка выползла из жилья,
Ого, улитка выползла из жилья,—
Портные зарылись в кучу тряпья,
                 Ого, ого, ого!

Пчелиная [*]

Про птичек про медвяных
Я песенку спою,
Что на цветных полянах
Сбирают дань свою.
Они в пирах веселых
Кружатся день-деньской.
Я вам спою о пчелах
Над ширью луговой.
Зима томит в оковах
Народец нежный дев,
Пока снегов суровых
Минуют дрожь и гнев.
Когда ж вернутся птицы,
Когда весной пахнет,—
Сберутся медуницы
В цветочный свой поход.
Они летят с гуденьем,
Их жало — словно меч,
Но пеньем и круженьем
Не мнят беды навлечь.
Цветочным тем набегом
Все буйство исчерпав,
Они стремятся к негам
Дерев и тихих трав.
Из замка воскового
Пергамент золотой
От взора скрыт людского;
Художников порой
Пленяет он невольно:
Все кельи — как одна,
Растет многоугольно
Медовая страна.
Они живут в покое,
Корыстность им чужда,
Ткут братство трудовое
В жару и в холода;
Они в полях находят
Цветочный росный сок
И радостно возводят
Свой сахарный домок.

Семь лет [*]

В селе однажды юноша жил,
Свою подружку семь лет любил,
Любил ее семь — и больше — лет,
А конца любви и вовсе нет.
Крестьянской дочкой она была,
С красавицей первой поспорить могла;
И счету не было женихам:
«Крестьянин, дочку просватай нам».
«Никому не отдам я дочки своей,
Не дам я ни злата, ни дома ей;
Ей черное платье куплю одно:
Страдать и молиться ей суждено».
В Нидерланды юноша держит путь,
А с милой его приключился недуг;
Он слышит весть: подружка больна,
Три дня, три ночи молчит она.
И как только он услышал весть,
Что с милой его приключилась болезнь,
Он бросил все именье свое
И спешит домой — навестить ее.
И как только он на порог вступил,
У милой и вовсе не стало сил:
«Входи, заходи, любимый мой,—
Не ты, а смерть будет жить со мной».
«Встань, радость моя, встань в добрый
Зачем в постельку ты улеглась?»
«Прощай, прощай, друг верный мой,
Скоро усну в могиле сырой».
«Постой, постой, подружка моя,
Любовь и верность спасут тебя;
Свечу, свечу принесите тотчас,
Вдвоем с любимой оставьте нас!»
Что вынул он из котомки своей?
Яблочко — нет розовей и белей!
К бело-розовым губкам подносит плод,
Красавице он здоровье вернет.
Спешит ее милый обнять-согреть,
А в ней ни тепла, ни дыханья нет,
Она у него на руках скончалась,
Она с чистотой своей не рассталась.
Что вынул он из котомки вновь?
Платочек, тканный из тонких шелков;
Он вытер глаза об его края:
«Ах, господи, кончится ль скорбь моя?»
Себе он черное платье сшил,
Он платье скорби семь лет носил,
Носил его семь — и больше — лет,
А скорби конца и вовсе нет.

Скворец и ванночка [*]

Был рыцарь Конрад в пути утомлен,
Привязал коня у гостиницы он.
Красавица молвит: «Слезай, слезай»,
То вскинет глаза, то потупит глаза.
«Ах, милая девица, постой!
Поднеси мне кубок своей рукой!»
«Ах, рыцарь, милый рыцарь мой!
Подношу тебе кубок своей рукой».
«Румяный ротик, отпей вина,
Ты выпей кубок весь до дна».
«Хозяйка, хозяюшка вы моя,
Не с дочкой ли вашей беседовал я?»
«Никогда не была она дочкой моей,
Служанкой ей быть до конца своих дней».
«Ее мне отдайте на ночь одну,
За то уступлю вам свою казну».
«Коль мне отдадите свою казну,
Ее уступлю вам на ночь одну».
«Угодно ноги омыть господину,
Нарви майорану и розмарину».
Пошла она в садик и травы рвет,
«Бедняжка невеста! — скворец поет,—
Была она в ванночке принесена —
В ней мыть ему ноги теперь должна.
В нужде и беде скончался отец
И матери близок был конец.
Невеста моя, найденыш мой,
Где мать твоя, где отец родной?»
Тут вносит ванночку она,
Где рыцарю постель постлана.
Воды налила, что чуть тепла,
И горько плакать начала.
«О чем ты плачешь, невеста моя?
Или тебе не по сердцу я?»
«Ах, не о том печаль моя,
Над песней скворушки плачу я.
Я травы рвала, как ты велел,
«Бедняжка невеста! — скворец запел,—
Была она в ванночке принесена —
В ней мыть ему ноги теперь должна.
В нужде и беде скончался отец
И матери близок был конец.
Невеста моя, найденыш мой,
Где мать твоя, где отец родной?»
На ванночку рыцарь глядит, смущен,
Бургундский герб там видит он.
«Отцовского ль мне не узнать герба?
Как ванночка эта попала сюда?»
Запел тут скворушка близ окна:
«Была она в ванночке принесена.
Невеста моя, найденыш мой,
Где мать твоя, где отец родной?»
На девушку рыцарь глядит, смущен,
На шее родинку видит он.
«Сестричка моя, ты нашлась наконец,
Король на Рейне — твой отец.
Зовут Христиной твою мать,
И Конрад я — твой двойничный брат».
Тут преклонились брат и сестра
И господа славили до утра
За то, что их от погибели бог
Скворцом и ванночкой уберег.
И как только петух забил крылом,
Кричит хозяйка на весь дом:
«Эй ты, невеста, пора вставать,
Хозяйке комнату подметать!»
«Не невеста она, не пора ей вставать,
Не будет комнату подметать,
А вы, хозяйка, давайте вина —
Нам подкрепиться после сна».
И как только хозяйка внесла вино,
Ей молвил Конрад словечко одно:
«Откуда девушка у вас?
Она принцессой родилась».
Хозяйка стала стены белей,
Пришлось во всем повиниться ей.
То было в саду, где трава зелена,
Сидела там девочка одна.
Цыганка злая мимо шла,
Ребенка и ванночку унесла.
Встал Конрад, кровь закипела в нем,
Хозяйкино ухо пронзил мечом.
Тут стал он сестричку обнимать,
Та губки ему протянула сама.
За белую ручку берет ее,
Сзади себя сажает в седло.
В руках у ней ванночка с гербом,
Так скачут к родной матушке в дом.
И как только он доскакал до ворот,
Навстречу матушка идет.
«Ах, сын, сыночек милый мой,
Что за невесту везешь с собой?
В обнимку с ванночкой она,
Словно младенца ждать должна».
«Приехал к вам не с невестой я,
Это — Гертруда, сестра моя».
И как только дочь спрыгнула с седла,
Мать пошатнулась, мать обмерла.
И как только снова в чувство пришла,
Милую дочку свою обняла.
«Родная, сомненья гоните прочь,
Гертруда я — ваша милая дочь.
Тому осьмнадцать лет как раз —
Тогда украли меня у вас.
И увезли меня за Рейн
Вот в этой ванночке моей».
Тут снова прилетел скворец,
Пропел нашей песенки конец:
«Болит мое ухо, ой, беда,
Детей не буду красть никогда,—
Чеканщик, добрый чеканщик мой,
Золотую клеточку мне построй.
Ее ты над ванночкой построй,
Пусть там и будет скворечник мой».

Не свиделись [*]

Так прощай же, сокровище мое,
Теперь разлучаюсь с тобой —
До будущего лета —
Там снова свижусь с тобой.
И как только вернулся парень домой,
Про милую спрашивать стал,
Где, где моя подружка,
С кем разлучился я?
Лежит она на погосте,
Уж третий нынче день,
Печалью и слезами
Загублена она.
Пойду на погост, найду я
Могилу милой моей,
Звать буду ее, доколе
Она не ответит мне.
Гей, радость моя, любовь моя,
Могилу свою раскрой,
Тебя колокольчик не кличет,
Тебе и птичка не свищет,
Не светит солнце с луной!

Граф Фридрих [*]

Граф Фридрих именитый
Пустился в путь со свитой,
Везет невесту он домой,
Там назовет ее женой.
Шла в гору пестрая толпа,
Вела их узкая тропа,
Тропа оборвалась,
Тут переправа началась.
Был стиснут граф со всех сторон,
Меч острый выпал из ножон,
Невесту в сердце поразил,
Ей очи болью замутил.
Тут он рубашку белую снял,
Он раны ей перевязал,
Рубашка стала так красна,
Словно в крови стиралась она.
Он не жалел и нежных слов,
Он сам заплакать был готов,
Таких стенаний, ласк таких
Вовек не слетало с уст мужских.
«Граф Фридрих, жених нареченный,
Я к вам с мольбой смиренной,
Скажите свите вы своей,
Чтоб так не шпорила коней!»
Граф Фридрих кричит своей свите:
«Так быстро не скачите!
Невеста ранена моя,
Ах, господи, что наделал я!»
Граф Фридрих стукнул у ворот,
Навстречу матушка идет:
«Привет тебе, сыночек мой,
И всем, кто прибыли с тобой!
Что так невеста твоя бледна,
Неужто родила она?
Что так сердечна и грустна —
Неужто младенца ждет она?»
«Ах, тише, тише, родная,
Беда приключилась большая,
Она не ребеночком больна,
Смертельно ранена она».
Тут, по обычаям двора,
За пир садиться им пора,
Давно и стол уж был накрыт,
Как то на свадьбе надлежит.
Невесту за стол сажают,
Ей рыбу и дичь предлагают,
Ей цедят лучшего вина,
Она по-прежнему грустна.
Питье и еда ей не милы,
Ее покидают силы,
Тут молвит: «Встав из-за стола,
Тотчас в постельку б я легла».
То слышит родня женихова,
Ее осуждает сурово:
«Где слыхана такая речь?
Спешит невеста в постельку лечь!»
«Ах, тише, тише, родная,
Не мучь ее, осуждая;
Дурного в мыслях нет у ней,
Неможется смертельно ей».
Невесту ведут к постели,
Очи ее потускнели,
Без счету флаконов и свечей,
Средь них невеста еще бледней.
Графиня идет со свечами,
С графами и князьями,
Со всей семьей именитой,
С дворцовой рыцарской свитой.
«Граф Фридрих, жених нареченный,
Я к вам с мольбой смиренной:
Коль вами чтится воля моя —
Хочу остаться девушкой я!»
«Моя невеста, жена моя!
Заране исполнена просьба твоя.
Отрада моя, друг нежный мой,
Лишь о тебе я скорблю душой.
Любовь моя, мой бесценный клад,
Одно лишь слово уста твердят:
Тебя я насмерть ранил мечом,
Прости меня пред своим концом!»
«Любимый супруг, повелитель мой,
Так горько не сетуйте надо мной!
Вина вам простилась, коль была,
Никогда вы мне не сделали зла».
Она отвернулась к стенам
И сном забылась блаженным,
Прияла в боге свой конец,
Девичий свой сберегла венец.
Наутро отец именитый
Приехал в замок со свитой,
Услышал он по дороге:
Дочка почила в боге.
Отец расспросил все, как было,
Что дочку его сгубило?
Граф Фридрих сказал: «Несчастный я
То — смилуйся, боже! — вина моя».
Отец невестин тогда изрек:
«Коль юность ее ты на смерть обрек,
Твоей я юности воздам —
От рук моих погибнешь сам».
Он острый меч извлек потом,
Ударил графа тем мечом,
От боли весь затрепетав,
Пал мертвым наземь юный граф.
Высокий конь его везет,
В глубокий мох тропа ведет.
Там тело в склеп водворено,
И вскоре расцвело оно.
На третье утро возросли
Три лилии из той земли;
Стояло там реченье:
Дано ему спасенье.
Небесный голос возвестил,
Чтоб он из склепа вынут был,
А тот, кем рыцарь умерщвлен,
На вечную муку осужден.
Тут вынули его из мхов,
В пышнейшем замке склеп готов,
Он был с невестой погребен,
Обрел красу былую он.
Три дня он в гробе пролежал,
Но лик его, как роза, ал,
Он был и телом чист и бел,
Как будто смерти не узрел.
Свершилось чудо в этот час,
О том поднесь ведут рассказ:
Он обнял ту, кого любил,
И глас из гроба слышен был.
Он рек: всевышнему хвала!
К нам радость вечная сошла!
Зане с возлюбленной вдвоем
В тот путь без страха мы пойдем.

Бабка Змееварка [*]

Мария, ты где допоздна загостилась?
       Мария, дочурка моя!
У бабки я допоздна загостилась.
       Ах, горе мне, матушка! Горе!
А чем же тебя старуха кормила?
       Мария, дочурка моя!
Она меня жареной рыбкой кормила.
       Ах, горе мне, матушка! Горе!
А где же она ту рыбку поймала?
       Мария, дочурка моя!
Она в огородике рыбку поймала.
       Ах, горе мне, матушка! Горе!
А чем же она ту рыбку поймала?
       Мария, дочурка моя!
Она ее палкой и прутом поймала.
       Ах, горе мне, матушка! Горе!
А что же с объедками рыбки сталось?
       Мария, дочурка моя!
Она их черной собачке скормила.
       Ах, горе мне, матушка! Горе!
А что же с той черной собачкой сталось?
       Мария, дочурка моя!
На тысячу клочьев ее разорвало.
       Ах, горе мне, матушка! Горе!
Мария, где стлать тебе на ночь постельку?
       Мария, дочурка моя!
На кладбище будешь стлать мне постельку.
       Ах, горе мне, матушка! Горе!

Третьего не назвала [*]

Мой милый — он вязальщик,
Он вяжет ночь и день,
Подружке вяжет чепчик,
Чепчик, чепчик,
Да кончить, видно, лень.
А чепчик тот шелковый,
Он с бархатной тесьмой,
Коль хочешь быть ты честной,
Честной, честной,
Носи ты чепчик мой.
Ах, волосам позволь ты
По ветру полетать,
До будущего лета,
Лета, лета
Позволь мне поплясать.
На пляску — с ликованьем,
С печалью — по домам,
Девичья наша доля,
Доля, доля —
Так всем судила нам.
Стоит гора крутая,
И дом на той горе,
Оттуда смотрят трое,
Трое, трое
Красавцев на заре.
Один — родной мой братец,
Другому я мила,
А третьего я знаю,
Знаю, знаю,
Но вам не назвала.
И рыжая корова
Пасется под горой.
Когда доить я выйду,
Выйду, выйду,
Они следят за мной.
Ведерко расплещу я,
Долью его водой:
Родимая, ты глянь-ка,
Глянь-ка, глянь-ка,
Какой у нас удой.
Корову продадим мы,
Повычистим навоз,
Тогда молодчик знатный,
Знатный, знатный
Заглянет к нам авось.
Два деревца пахучих
Кивают за холмом,
На первом-то мушкаты,
Мушкаты, мушкаты,
Гвоздички — на втором.
Орех мушкатный сладок,
Гвоздички жгут нам грудь,
Отведай их, мой милый,
Милый, милый,
Да милой не забудь.
Тебя забыть я не в силах,
Мечтаю лишь об одном,
Срослась с моим ты сердцем,
Сердцем, сердцем,
Как роза с черенком.
Есть мельница в долине,
Бежит в колесо вода,
Одну любовь она мелет,
Мелет, мелет —
И день, и ночь, всегда.
То колесо сломалось,
Любви той нет конца,
Дадим друг другу руки,
Руки, руки,
Коль разлучат сердца.
Разлука, ах, разлука —
Не горькое былье;
А то нашла б я травку,
Травку, травку,
Чтоб выполоть ее.
Ты вырой травку, вырой —
Да принеси домой;
В своей девичьей спаленке,
В спаленке, в спаленке
Ты травку спрячь-укрой.

Датские баллады

В переводах Веры Потаповой

Дева в птичьем оперенье

Я знал хорошо этот царственный лес,
Что рос вдалеке у фьорда.
Там пышный навес до самых небес
Деревья раскинули гордо.
Деревья там гордо раскинули сень.
Звались они липой да ивой.
Там зверь благородный, чье имя — олень,
С ланью играл боязливой.
Олени и лани, куда ни глянь,
Играли в лесной глухомани.
И с шерстью златой миловидная лань
Резвилась на светлой поляне.
* * *
В ту пору Нилус Эрландсен дичь
Выслеживал утренней ранью.
Он дивную лань пожелал настичь
И стал гоняться за ланью!
Гоньба продолжалась не меньше трех дней,
И сердце стучало тревожно.
Сдавалось, вот-вот он приблизится к ней!
Но было поймать невозможно.
Три дня скакал он, объятый тоской,
И думал: «Сколько ни бейся,
Если даже ее коснешься рукой,
Все равно поймать не надейся».
Наставил он ей вдоль опушки тенёт,
Следил за каждой тропинкой.
А она, избежав ловушки, сверкнет
Где-нибудь золотою спинкой!
Не мог ее Нилус поймать никак.
Облазил овраги, пригорки,
И гончих своих пятерых собак
Он в чаще спустил со сворки.
Лань досталась бы гончим псам,
Да, облик принявши птичий
И серым соколом взмыв к небесам,
Не стала собак добычей.
На липу зеленую сокол сел,
А Нилус бросился к древу,
Схватил топор и ну рубить,
Волю давая гневу.
Раздался скрип, но ив и лип
Явился туда владетель.
В землю с угрозой воткнул копье
Здешнего леса радетель.
«Станешь валить мой лес родовой
Или чинить мне худо,
Прикинь, во что обойдется тебе,
Нилус Эрландсен, эта причуда!»
«В целом лесу дозволь мне срубить
Только одну лесину!
Иначе тоска меня может убить.
Без этой птицы я сгину!»
«Ты об ней, молодец, позабудь
До самого смертного часа
Либо где-нибудь ей раздобудь
Твари домашней мяса».
Нилус не убоялся мук.
Он грудь, по своей охоте,
Рассек и приманку на липовый сук
Повесил из собственной плоти.
Птица кровавое мясо хвать!
Повадка исчезла птичья.
Откуда взялась девичья стать
И красота обличья?
В сорочке из алого шелка пред ним
Стояла прекрасная дева.
Нилус Эрландсен обнял ее
Под сенью зеленого древа.
«Из роз и лилий за отчим столом
Узор вышивала я шелком.
Мачеха в горницу вдруг ворвалась,
Слова не вымолвив толком.
Она меня превратила в лань
И в лес отправила с бранью,
А семь служанок — в лютых волчиц
И послала вдогон за ланью».
Дева чесала злато кудрей
Под сенью ветвей зеленых.
Из чащи не волки сбежались к ней,
А семь служанок смышленых.
«Спаси тебя бог, Нилус Эрландсен,
Как ты меня спас от мук!
Будешь ты спать и видеть сны
В кольце моих белых рук.
Спаси тебя бог, Нилус Эрландсен,
Мой избавитель смелый!
Будешь ты спать и видеть сны
На груди моей белой».

Олуф и королевна эльфов

Рыцарь Олуф, покинув усадьбу,
Ехал гостей созывать на свадьбу.
А танец легко плывет по поляне…
В горы увлек его путь незнакомый —
Туда, где плясали эльфы и гномы.
Прыгали эльфов четверки, пятерки
Вокруг своей королевны на взгорке,
Что руки, манящие белизной,
Простерла: «Олуф, танцуй со мной!»
«Если пойду я с тобой танцевать,
Завтра свадьбе моей не бывать!»
«Танцуй со мной, Олуф, на склонах
                                                                   зеленых.
Я дам тебе пару шпор золоченых.
Обую тебя в сапожки из сафьяна,
Что будут сидеть щегольски, без изъяна.
Олуф, танцуй со мной до упаду!
Сорочку из шелка получишь в награду.
Из тонкого шелка получишь сорочку,
Что мать отбелила в лунную ночку».
«Если пойду я с тобой танцевать,
Завтра свадьбе моей не бывать!»
«Олуф, танцуй со мной до заката!
Я дам тебе слиток червонного злата».
«Хоть и приманчив золота глянец,
Не должно идти мне с тобою в танец!»
«Если не хочешь плясать со мной —
С мором пляши и заразой чумной!» —
И ткнула в панцирь, под левым плечом,
Корень сердца пронзив, как мечом.
В седло усадив молодца, честь по чести,
«Езжай, — сказала, — к своей невесте!»
А танец легко плывет по поляне…
Встречает Олуфа мать у ворот,
Коня гнедого за повод берет.
«Олуф, сын мой, чело твое бледно,
Свежий румянец пропал бесследно».
«На игрище эльфов поблек мой румянец.
Где их королевна влекла меня в танец!»
«Выйдя юной невесте навстречу,
Что я завтра ей, сын мой, отвечу?»
«Скажи, — коня и собак, для забавы,
Пробует Олуф под сенью дубравы».
В усадьбу, наутро заветного дня,
Въезжает невеста и с ней родня.
Когда наполнили чаши для них,
Невеста спросила: «Где мой жених?»
«Жених твой домой не вернется никак:
Он пробует в роще коня и собак!»
«Неужто Олуфу лошадь и псы
Дороже моей девичьей красы?»
А танец легко плывет по поляне…
Наверх она поднялась втихомолку
И разыскала его светелку.
На синей подушке жених желанный
Под пурпурной тканью лежал,
                                                           бездыханный.
Живыми устами его чела
Коснувшись нежно, она умерла.
Три мертвых тела остались в усадьбе,
Где быть надлежало веселой свадьбе.
Олуф, и дева, и мать в одночасье
Скончались, как бы в полном согласье.
А танец легко плывет по поляне…

Агнете и водяной

Агнете ступила на Хейланнский мост,
И вынырнул вдруг Водяной во весь рост.
                                                                 — Хо-хо-хо! —
И вынырнул вдруг Водяной во весь рост.
«Послушай, Агнете, — сказал Водяной,—
Желаешь ты стать мне любимой женой?»
«Охотно, — сказала Агнете, — но вплавь
На дно морское меня переправь!»
Он, замкнув ей уста и уши,
На дно морское увлек ее с суши.
За восемь лет, средь морских зыбей,
Она родила семерых сыновей.
Сидит, поет, колыбель колышет
И колокола энгелландские слышит.
«В церковь сходить бы мне, в край родной!»
В церковь ее отпустил Водяной.
«Но к маленьким детям, рожденным со мной,
Должна ты вернуться! — сказал Водяной.—
Двор церковный пройди поскорей,
Не распуская роскошных кудрей.
В церкви мать отыщешь ты взглядом.
Не садись на скамью с ней рядом!
Имя божье услышав с амвона,
Господу не отбивай поклона!»
Перстами зажал он ей рот и уши,
И очутилась Агнете на суше.
Кудри златые, ласкавшие взор,
Распустила, ступив на церковный двор.
В церкви увидела мать свою
И села рядом с ней на скамью.
Кудрями златыми касалась подножья
Амвона, где имя звучало божье.
«Агнете, дочь моя, дай мне ответ:
Как ты жила без меня восемь лет?»
«Я за восемь лет средь морских зыбей
Прижила с Водяным семерых сыновей».
«За девичью честь — какова была плата?»
«Он дал мне запястье червонного злата.
Запястья такого не видели девы
На белой руке самой королевы!
И туфли на пряжках златых — нет спору,
Носить их самой королеве впору!
И дал златострунную арфу — пусть
Звучит, если в сердце закралась грусть».
К церковной ограде от кромки воды
Тропой пролегли Водяного следы.
Фигурки святых повернулись спиной,
Когда показался в дверях Водяной,
Чьи волосы блеск золотой излучали,
А очи были полны печали.
«Агнете, малые дети твои
Горюют и слез проливают ручьи!»
«Пусть плачут, пусть плачут! О них
                                                                     не тоскую.
Вовек не вернусь я в пучину морскую!»
«Вспомни, Агнете, хоть на минутку,
Старших, и младших, и в люльке малютку!»
«Не вспомню ни на одну минутку
Ни старших, ни младших, ни в люльке
                                                                     малютку!
                                                                     — Хо-хо-хо! —
Ни старших, ни младших, ни в люльке
                                                                     малютку!»

Святой Олуф и тролли

Олуф Святой, отважный король,
Сидел на норвежском престоле.
В ту пору была Хорнелуммер-гора
Полна ненавистных троллей.
Как червонное золото, солнце горит
                                         над Тронхеймом.
Велит он построить и с брега столкнуть
Ладью отменной оснастки.
«Отсель отправимся мы, чтоб задать
Нечистой силе острастки!»
Кормщик взобрался на груду добра.
«Стоянка с худою славой
У Хорнелуммера: эта гора
Захвачена троллей оравой.
Множество лет живет на земле
Старшой их, по прозвищу Аред.
Наши ладьи с молодцами в скале
Замыкает злодей и скаред.
Пышут кострами гляделки его.
Ногти, чернее дегтя,
Загнуты вроде козлиных рогов,
Длиной не менее локтя.
Его бородища у самых колен
Треплется конской гривой.
Тошно глядеть на когти его
И видеть хвост шелудивый».
На штевень «Зубра» Олуф Святой
Вскочил и крикнул: «Сегодня
Отплыть мы готовы! Отдайте швартовы,
Друзья, во имя господне!»
Как ни пыхти, как ни кряхти —
«Зубру», с волнами споря,
Пришлось короля с дружиной везти
К Хорнелуммеру, троллям на горе.
Шел дозором чудовищный тролль
По синим скалам и кручам.
Вдруг появляется Олуф-король,
На «Зубре» своем плавучем!
«Скажи мне, Рыжая Борода,
Как ты со страху не умер?
Большая тебя ожидает беда!
Попомнишь ты Хорнелуммер!
Никто не причаливал к нашей земле!
Вот собью с тебя спесь:
В скалу одной рукой засажу
Ладью, что болтается здесь!»
«Ты не кобенься зря, старикан,
Аред, пышуший злобой!
В утробу горы, накинув аркан,
«Зубра» втащить попробуй».
Он «Зубра» за штевень схватил и за рог,
Но сразу в скале по колена
Увяз и не мог вытащить ног
Из каменного плена.
«Я в камне завяз, но хребта и рук
Ничуть не утратил силу.
На собственной шкуре испробуешь ты
Мою молодецкую жилу!»
«Каменной глыбой, нечистый дух,
На глазах у крещеного люда
Ты простоишь до судного дня,
Никому не делая худа!»
Отколь ни возьмись, прибежала карга,
Вытянув шею отвратно.
Она что есть мочи таращила очи,
Визжа: «Убирайтесь обратно!»
Велела она, чтоб Олуф Святой
Немедля ноги унес,
А он приказал ей недвижно стоять
И каргу превратил в утес.
Малые тролли, сидя в норе,
Хватают железные крючья:
«Коль скоро матушка наша молчит,
Нет ли в том злополучья?
А если виной не кто иной,
Как недруг рыжебородый,
Железными прутьями угостим
Губителя нашей породы».
Славной шуткой дружину свою
Позабавил Олуф Святой:
Заклятьем он камень с камнем свел
И стену свел со стеной.
Наглухо гору замкнули они
Так, что не стало ходу
С этой поры из недр горы
Ни троллям, ни их приплоду.
Тролль меньшой взаперти бушевал
И такие выкрикивал речи:
«Нам глыбы тяжеле этой горы
Взвалить случалось на плечи!»
Братья, хвост подпирая лбом,
Подсаживать стали друг друга.
Но им скала была невподъем:
Хребты раздробила натуга.
Прав был Олуф Святой, король,
Нечисти не мирволя.
К Хорнелуммеру хочешь причалить —
                                           изволь!
Там нет ни единого тролля.
Как червонное золото, солнце горит
                                         над Тронхеймом.

Рыцарь Бесмер в стране эльфов

Двух дочек отец и пяти сыновей,
Жил рыцарь Бонде с женой своей.
Но юный Бесмер, их сын меньшой,
Был всех прекрасней в семье большой.
Владычица эльфов ночью и днем
Пятнадцать зим томилась по нем.
Пятнадцать зим, тая свою страсть,
Все думала, как бы его украсть!
В поздний час, когда спали все,
Скользнула она по вечерней росе.
«Бесмер, открой мне», — шепнула, стуча
В дверь сквозь край своего плаща.
«Ночью не звал я к себе гостей;
Ни от кого я не жду вестей!»
Касаньем легких своих перстов
Она откинула прочь засов
И ну, присев к молодцу на кровать,
Его золотыми кудрями играть.
«Бесмер, я клятву с тебя беру —
Приехать на каменный мост поутру».
В полночь настало вдруг пробужденье,
И он рассказал про свое наважденье:
«Прекрасная дева ко мне вошла,
Обличьем, как ярый воск, светла.
Волнистые кудри вошедшей неслышно
На шелк сорочки ложились пышно.
Как только померкнут сонмы звезд,
К ней поспешу я на каменный мост».
«Выкинь из головы свой сон.
Владычицей эльфов навеян он!»
«Слово дал я во сне иль въяве —
Я его нарушить не вправе».
Едва дождавшись начала дня,
Серого Бесмер седлает коня.
Выехал он из ворот, а мать
Стала плакать и руки ломать.
Конь, подкован червонным златом,
Споткнулся вдруг на мосту покатом.
Споткнулся на золотом гвозде.
Ездок очутился в бурлящей воде.
Приплыл по теченью он в эльфов приют,
И гостья ночная ждала его тут.
«Добро пожаловать, Бесмер, в мой дом!
Я сладкий мед смешала с вином.
Ты, рыцарь Бесмер, красив и строен,
Скажи мне, где ты вскормлен и вспоен?»
«В Дании вскормлен я и вспоен.
Там и наряд мой рыцарский скроен.
Туда вернусь я к своей невесте —
Жить мне и умереть с ней вместе!»
Тайком служанке велит она:
«Ты в зубровый рог налей вина!
Но два зерна волшебной ржи
Ты прежде в зубровый рог положи!»
Прислужница, молча ступив на порог,
В горницу вносит блистающий рог.
Бесмер до дна осушил этот рог
И прошлого больше припомнить не мог.
«Ты, рыцарь Бесмер, красив и строен,
Скажи мне, где ты вскормлен и вспоен?»
«В обители эльфов я вскормлен и вспоен.
В обители эльфов наряд мой скроен.
А ты — невеста моя, и впредь
С тобою жить мне и умереть!»
Воспрянула эльфов королева:
Спал у ней Бесмер под боком слева.
О нем горевали все, без изъятья:
Отец и матушка, сестры и братья.
До гроба, не находя себе места,
Плакала и убивалась невеста.

Сила арфы

Кости игральные на тавлею —
А струны из чистого злата! —
Виллеманд мечет и деву свою
Услаждает звуками арфы.
Падают кости, и всякий раз
Слезы у девы бегут из глаз.
«Червонное злато слезам виной
Или твое обрученье со мной?
Плачешь ты, бедность мою обнаружа,
Или иного желала бы мужа?»
«О злате червонном печалюсь не больно,
И замуж иду за тебя добровольно!
Богато твое поместье,
И ровня — жених невесте.
Блиде-река — моей грусти причина!
Лежит на пути моем эта пучина.
В день свадьбы в ее ледяные струй
Канули сестры родные мои».
«Не плачь, дорогая, забудь кручину!
Я дам тебе молодцов дружину.
Мои молодцы с тобой по мосту
Поскачут — справа и слева по сту!
А рыцари — ровно двенадцать счетом —
Коня твоего поведут с почетом».
Красным златом подкованный к сроку,
Конь подвозит невесту к потоку.
Пройдя полпути, на мосту дощатом
Он поскользнулся, подкованный златом.
Он поскользнулся на пятом гвозде,
И тонет невеста в бурлящей воде.
Ловили ее за луку седла,
Но тщетна любая попытка была.
Вот белой рукой взмахнула: «На сушу
Вытащи, милый! Спаси мою душу!»
«Спаси тебя бог и крестная сила,
А я не могу!» — отвечает милый.
Крикнул Виллеманд: «Паж мой юный,
Сбегай за арфой моей златострунной!»
Виллеманд стал над бурной рекой
И струны златые тронул рукой.
Такую сноровку имел он в перстах,
Что замерли певчие птицы в кустах.
И так ударял по струне упругой,
Как будто гром гремел над округой.
Дубы и березы треснули в чаще.
Сбило рога у скотины мычащей.
Лопнули скрепы, посыпалась пыль:
Треснул на церкви Марии шпиль.
Играл он, волю давая гневу,—
Неужто троллю отдать свою деву?
Играл, чтоб гудела под ним глубина,
И поднял нечистого духа со дна.
Вынырнул тролль из гиблого места.
В зубах у него молодая невеста.
При ней — две милых девицы,—
Две старших ее сестрицы.
«Виллеманд, Виллеманд! Вот тебе дева,
Но здешние реки отдай мне без гнева».
«Возьму свою деву, но троллю вовек
Быть не позволю владыкою рек!
В пурпур одета, на сером коне,
Невеста моя, ты поедешь ко мне».
Так Виллеманд смелый в этом краю —
А струны из чистого злата! —
Празднует свадьбу и деву свою
Услаждает звуками арфы.

Меч-мститель

Педер к замку подъехал, пыля,
И у ворот повстречал короля.
Вперед! Счастливо вам разминуться!
«Друг мой Педер, скажи — отчего
Ты медлишь отмстить за отца своего?»
«Я был восточней восточных земель,
Где скрыта нового дня колыбель.
Южней полудня лежал мой путь,
Где солнце книзу должно повернуть.
Западней запада гнал я коня,
Где солнце спит на закате дня.
Полночней полуночи был я, где лед
Лежит и не тает круглый год.
Нигде не встретил я молодца,
Чтоб мог указать мне убийцу отца».
«А если тебе назовут супостата,
Какая доказчику будет плата?»
«Я вдоволь дам серебра и злата
Тому, кто мне назовет супостата.
И больше того: за услугу свою
Получит он с доброй оснасткой ладью».
Король усмехнулся, кутаясь в мех:
«Убийцу я знаю лучше всех!
Клянусь тебе именем бога-творца:
Я сам убил твоего отца!»
Педер себя ударяет в грудь:
«Сердце мое, железным будь!
Не разорвись на месте,
Пока не свершил я мести!»
Дома достал он свой верный булат:
«Ты у меня единственный брат!
Ярый мой Пламень, острый клинок,
Будь мне подмогой: я одинок!
Я дам тебе крови испить,
Ты дай мне горе избыть».
«Как я могу за тебя постоять,
Если разбита моя рукоять?»
Десять фунтов железа и пять
Фунтов стали — склепать рукоять —
Педер отнес кузнецу, и заплату
На меч наложил он за добрую плату.
«Теперь помоги мне, верный булат!
Ты у меня единственный брат».
«Будь отвага твоя непреклонной
И грозной, как мой клинок закаленный!
Будь, как моя рукоять, крепка
И несокрушима твоя рука!»
Пили вино удальцы в трапезной.
Выхватил Педер меч свой железный.
Желая клинок испытать поскорей,
Сразил он восемь богатырей.
Рубил без пощады направо, налево,
Будь женщина перед ним или дева!
Убил короля возле башни зубчатой
И сыновей его, тешась расплатой.
В люльке лежащий молвил младенец:
«Худо ты мстишь за отца, отщепенец!
Но вырасту я и тебе не спущу:
За своего, бог даст, отомщу!»
«Не отомстишь ты мне вовек!» —
И надвое Педер младенца рассек.
«Ярый Пламень, уймись теперь!
Во имя всевышнего, пыл свой умерь».
«Охота мне жизнь твою пресечь
И крови испить, — отвечает меч.—
Ты сейчас испустил бы дух,
Когда б не назвал мое имя вслух!»
В кузницу снова пришел молодец:
«Скуй мне вериги, добрый кузнец!
Скуй мне вериги, кузнец любезный,
И обмотай меня цепью железной!»
В страну чужую он брел через силу
И вдруг увидал короля могилу.
Как только прошел по могиле — вмиг
Лопнули цепи, не стало вериг.

Хавбор и Сигнелиль

У Сивурда с Хавбором — двух королей
Для распри была причина:
Прекрасная Сигнелиль! Девы милей
Вовек не встречал мужчина.
Хавбор, сын королевский, в тоске
Проснулся сегодня ночью.
Поведал он матери странный сон,
Увиденный как бы воочью:
«Сигне я обнимал в раю,
Среди неземных красот,
Но вместе с ней на землю опять
Упал с небесных высот».
«Если ты в раю побывал —
Сигне добьешься вскоре,
А если упал с небес — умрешь
За деву в неравном споре».
«Если написано мне на роду
Сигне добиться вскоре,
Тем горше будет мне умереть
За деву в неравном споре».
Хавбор, сын королевский, велел
Скроить ему платье девичье
И в Данию, кудри свои отрастив,
Отправился в женском обличье.
Наряд королевича был блестящ.
Он смахивал на девицу,
Когда, накинув пурпурный плащ,
К Сигнильд вошел в светлицу.
«Меж дев добронравных и мужних жен
Сидишь ты, чужда безделью.
Сигне, прислал меня Хавбор сюда,
Учиться у вас рукоделью!»
«Всему, что умею, тебя обучу.
Не будешь ты здесь чужестранкой.
Ешь из одной посуды со мной
И спи с моею служанкой!»
«С детьми королевскими я спала.
Как мне спать со служанкой?
Ведь я от обиды могу умереть,
Лежа с такой грубиянкой!»
«Прекрасная дева, чем так терзать
Себя из-за этой безделки,
В моей постели ты будешь спать
И есть из моей тарелки!»
Вырезал Хавбор из ткани лань,
Достав свой острый ножик.
Затем оленя прибавил к ней,
С парой ветвистых рожек.
Выкраивал он то оленя, то лань,
А Сигне рукою ловкой
Их нашивала на златоткань,
К работе склонясь головкой.
В шитье усердствовал женский пол.
Один королевич без толку,
Свою иголку во рту держа,
Ею играл втихомолку.
С ехидством сказала служанка ему
(Она была злоязычной):
«Не видела я среди знатных дев
Такой швеи горемычной».
С ехидством сказала служанка ему:
«Гляжу на твои успехи!
Не видела я среди знатных дев
Другой такой неумехи.
Они не сажают кривых стежков,
В рот не суют иголку,
И нет у них пары железных рук,
В которых мало толку.
Они не хватают кубков больших,
Не осушают их разом,
Не пялятся из-под девичьих бровей
Дерзким бесстыжим глазом».
«Вот еще дался тебе мой глаз!
Помалкивай, злая служанка!
Меньше всего охота глазеть
Мне на тебя, смутьянка».
Поздно вечером Сигне ведет
Хавбора в спальный покой.
В постели она его твердой груди
Коснулась белой рукой.
Коснувшись украшенной златом груди,
Спросила она: «Подруга,
Зачем твоя грудь, подобно моей,
Не стала кругла и упруга?»
«Девы в нашем краю на тинг
Ездят, надев доспехи.
Стан мой туго сжимала кольчуга,
И грудь не росла от помехи.
Никто нас не слышит, Сигнильд!
Если твоей любви
Достоин какой-нибудь рыцарь,
Имя его назови!»
«Не то чтобы в целом свете
Никто мне был не под стать,
Но сердцу мил королевич,
Которого Хавбором звать».
«Если мил тебе королевич,
Которого Хавбором звать,
Дорогая, с собой бок о бок
Ты его уложила спать!»
«Зачем ты, Хавбор, сын короля,
Мне наносишь бесчестье?
Ты должен был к отцу моему
За мной прискакать в поместье.
С ястребом на правой руке,
Держа поводья в левой,
Ты должен был, соблюдая чин,
К отцу прискакать за девой».
«С ястребом прискакать на коне
К отцу твоему я не смею:
Сивурд-король посулился мне
Петлю накинуть на шею».
«Хавбор, сын королевский, молчи!
Не погуби наши души.
Злая служанка моя небось
Лежит, навостривши уши».
«Разве может меня устрашить
Служанки твоей злословье,
Если храню меч и броню
Я у себя в изголовье?
Пока в изголовье свой добрый меч
С броней вороненой прячу —
Ста удалых молодцов не боюсь
И злой служанки в придачу».
Забыв о горе своем,
Лежат королевские дети,
Как будто они вдвоем
Остались на белом свете.
Злая служанка подкралась, как вор,
И, радуясь их легковерью,
Она подслушала весь разговор,
Стоя снаружи, за дверью.
Пока оставались они сам-друг,
Меч с отменной чеканкой
И панцирь стальной исчезли вдруг,
Украдены злой служанкой.
К Сивурду-королю в покой
Она врывается с криком,
Пряча под фартук меч и броню,
Чтоб он поверил уликам.
«Проснись, король, мой господин,
Обманутый бесчестно:
Здесь Хавбор! С дочерью твоей
Он спит, обнявшись тесно».
«Умолкни, лгунья! За эту речь
Завтра же спозаранку
Я прикажу тебя заживо сжечь,
Такую злую служанку!»
«Король, меня за правдивую речь
Не предавай огню.
Взгляни на добрый Хавбора меч
И стали дамасской броню!»
Вскочил, как встрепанный,
                                                           Сивурд-король.
Призыв загремел по округе:
«Мечи из ножон, мои молодцы!
Наденьте стальные кольчуги!
Худо тому, кто спустя рукава
Снарядится, забыв о кольчуге:
Шея у Хавбора такова,
Что ее не согнуть без натуги».
Копьями в дверь ударяют,
Ломая крепкий затвор:
«Вставай, королевич Хавбор!
Выходи на широкий двор!»
Хватился Хавбор стальной брони,
Меча с отменной чеканкой.
Из-под подушки были они
Похищены злой служанкой.
«Хотя украден мой добрый меч
И с ним стальная кольчуга,
Клянусь тебе, Сигнильд, нашим врагам
Нынче придется туго!»
Храбрый Хавбор людей короля
Укладывать стал полукружьем.
Покуда в кровати хватало досок,
Служили они оружьем.
У терема Сигнильд народ полег.
Была жестокая схватка.
Хавбор ударами рук и ног
Сшиб молодцов три десятка.
Надели на Хавбора наконец
Две пары железных пут.
Но их без труда разорвал удалец,
Что твой соломенный жгут!
А тут — лихоманка ее возьми! —
Служанка сказала в голос:
«Крепче оков на Хавбора нет,
Чем Сигнильд прекрасной волос!
Волос ее золотой разорвать
Не смогут Хавбора руки:
Скорей разорвется сердце его
От неизбывной муки!»
В надежде, что Хавбор, сын короля,
Такого не стерпит злосчастья,
У Сигне волос берут золотой
И Хавбору вяжут запястья.
Не может он разорвать волосок
Девы, нежно любимой.
Скорей разорвется сердце его
От скорби неутолимой.
«Сигнильд, как только увидишь меня
У замка висящим на древе,
Должна ты, любовь и верность храня,
Зажечь свою башню в гневе».
«Хавбор, если ты будешь убит
У отца моего в поместье,
Всем виновным возмездье грозит
С их невестами вместе».
Стали прилаживать петлю на сук.
Тогда королевич удалый
Сказал: «На месте моем повесьте
Сначала плащ мой алый!
Повесьте из пурпура сшитый плащ,
А я, молодец досужий,
Еще полюбуюсь, как будут меня
Оплакивать женщины вчуже».
Алый плащ меж зеленых чащ
Видит Сигнильд на древе,
И башню свою, чтобы там сгореть,
Она поджигает в гневе.
Сухие стропила вспыхнули вмиг
И тростника вязанки.
В башне Сигнильд сгорели с ней
Подруги ее и служанки.
Хавбор сказал: «Напоследок взгляну
На мир — каков он есть?»
От пламенеющей башни очей
Не мог королевич отвесть.
«С древа снимите мой пурпурный плащ
Что толку висеть ему?
Тысячу жизней пускай мне сулят —
Я и одной не возьму!»
Увидя издали черный дым
И ярый пламень пожара,
Сивурд-король спросил молодцов:
«Отколь взялась эта кара?»
Горькие слезы в ответ полились
Из глаз молодого пажа:
«Так доказала свою любовь
Сигне — моя госпожа!»
«К башне бегите немедля —
Сигнильд не дайте сгореть!
Хавбора выньте из петли —
Не дайте ему умереть!
Знать бы мне, сколь их любовь сильна,
Был Сивурд-король безутешен,—
Я отдал бы датский престол за то,
Чтоб Хавбор не был повешен!»
Хотя отовсюду сбежался народ,
Нельзя было им помочь.
В петле погиб королевский сын,
В огне — королевская дочь.
Жаль было юной четы до слез!
А ночь спустя, спозаранку
Схватили и в черную землю живьем
Зарыли злую служанку.

Оге и Эльсе

Три девы сидели в светлице:
Две — пряли златую нить,
А третья не уставала
О мертвом слезы лить.
К прекрасной Эльсе с дороги —
Тому немного дней —
Заехал рыцарь Оге
И обручился с ней.
Он златом с ней обручился,
Едва ступив на порог,
И в первое новолунье
В землю сырую лег.
Эльсе ломала руки.
Невесты жалобный стон
И горьких рыданий звуки
В могиле услышал он.
Поднялся рыцарь Оге.
На плечи взвалил с трудом
Свой гроб и с бременем тяжким
К невесте отправился в дом.
Он стукнул в двери гробом,
А не рукоятью меча,
Которой стучался прежде,
Обернув ее в мех плаща.
«Открой мне, прекрасная Эльсе!»
«Открою, во имя Христа,
Если имя назвать Христово
Вправе твои уста!»
«Встань, благородная Эльсе!
Впусти своего жениха.
По-прежнему имя Христово
Назвать я могу без греха».
Эльсе встала с постели
И дверь отперла мертвецу.
Слезы у девы бежали
По белому лицу.
Она ему кудри чесала,
Гребень взяв золотой:
Расчешет прядь — и омоет
Ее горючей слезой!
«Рыцарь Оге, мой милый!
Поведай, возлюбленный мой,
Как лежишь ты на дне могилы,
Объятый кромешной тьмой?»
«Под землей, в гробу моем тесном,
Где сырость и вечная мгла,—
Мне как в раю небесном,
Если ты весела!»
«Мой милый, с тобою вместе,
На дне могилы, во мгле,
Нельзя ли твоей невесте
Лежать в сырой земле?»
«С тобою крестная сила!
Спаси тебя крест святой!
Как пекло, зияет могила
Зловещей своей чернотой.
Когда твой плач к изголовью
Доносится ночью и днем,
Мой гроб запекшейся кровью
Наполнен и тяжко в нем.
Над моим изголовьем зелье
Коренится, в грунт углубясь.
На ногах, в моем подземелье,
Повисают змеи, склубясь.
Но если песня сорвется
Ненароком с любимых уст,
Внутри моей могилы
Зацветает розовый куст.
Крикнул петух черный.
Затворы с вечности врат
Упали, и в мир тлетворный
Вернуться спешит наш брат.
Крикнул петух белый,
Ранней зари певец.
В свой дом затравенелый
Вернуться должен мертвец.
Крикнул петух рыжий.
Это — усопшим знак,
Что месяц клонится ниже
И мешкать нельзя никак!»
Взвалил он гроб на плечи
И сквозь дремучий бор
Побрел с ним через силу
В церковный двор.
Эльсе, в тоске и тревоге,
В этом лесу глухом
Шла за рыцарем Оге,
Мертвым своим женихом.
И выцвели, как только
Вступил он в церковный двор,
Его златые кудри,
Всегда ласкавшие взор.
«Взгляни, дорогая, на небо,
На звездный его венец!
Душа твоя взвеселится,
Лишь ночи наступит конец».
На небо взглянула Эльсе,
На звездный его венец,
И не увидела дева,
Как в землю ушел мертвец.
Горюя, домой вернулась
Эльсе в предутренней мгле
И в первое новолунье
Лежала в сырой земле.

Горе Хиллелиль

Хиллелиль шила, потупя взор.
Ошибками так и пестрел узор.
Нить золотую в иголку
Вдевала там, где быть шелку.
Где надо золотом шить —
Брала шелковую нить.
Сперва королева прислужницу шлет:
«Скажи, что Хиллелиль худо шьет!»
Затем, надев капюшон меховой,
Идет к ней по лестнице винтовой.
«Хиллелиль, я не могу постичь,
С чего ты нашила такую дичь?
Шьешь ты золотом вкривь и вкось.
Узор у тебя получился — хоть брось!
Всякий, взглянув на твое шитье,
Скажет: «Ей постыло житье!»
«Сядь поближе ко мне, королева!
Выслушай повесть мою без гнева.
Отец у меня королевством владел.
На мать он златую корону надел.
Достойные рыцари — дважды по шесть —
День и ночь стерегли мою честь.
Тут соблазнил меня рыцарь один.
То был короля Британии сын.
Как поддалась я соблазну — бог весть,
Но герцог Хильдебранд взял мою честь.
Везли наше злато два коня.
На третьем он увозил меня.
Туда примчали нас к вечеру кони,
Где скрыться чаяли мы от погони.
Но братьев моих златокудрых семь
Встревожили стуком ночную темь.
Сказал он: «Ради нашей любви
Меня по имени ты не зови!
Меня по имени ты не зови,
Если даже увидишь лежащим в крови.
Не называй мое имя вслух,
Покуда не испущу я дух!»
Еле успев меня остеречь,
Он выскочил вон, обнажив свой меч.
Первый раз он рубнул сплеча —
Семь братьев легли от его меча.
Рубнул он снова, что было сил,—
Родного отца моего подкосил.
Зятьев одиннадцать подле тестя
Мечом своим уложил на месте!
Я крикнула: «Хильдебранд, погоди!
Брата меньшого ты пощади!
Матушке пусть привезет он весть,—
Пусть ей поведает все, как есть!»
В этот миг, мечами изранен,
Хильдебранд упал, бездыханен.
За белые руки схватил меня брат,
Подпругой седельной скрутил их трикрат.
Кудрями златыми к луке седла
Меня привязал он для пущего зла.
Братнин конь переплыл поток.
Был он, как никогда, глубок!
Кровь моя по дороге к замку
Окрасила каждый бугор и ямку.
Матушка у ворот поместья
Скорбного дождалась известья.
Брат бы замучил меня, но мать
Его умолила меня продать.
У церкви Марии, под звон колокольный,
Меня объявили рабой подневольной.
Как только ударили в колокол медный,
Сердце разбилось у матери бедной».
Едва конец наступил рассказу,
Замертво Хиллелиль рухнула сразу.
Когда подхватила ее королева,
Была на руках у ней мертвая дева.

Юный Энгель

Юный Энгель отвагой блистал
И красотой лица.
Уехав из дома, он деву одну
Силой увез, без венца.
Неужели заря никогда не разгонит мрак?
Мальфред — имя ее — с похвалой
Звучало у всех на устах.
С Энгелем первую ночь провела
Она в придорожных кустах.
Однажды в полночь проснулся он
И молвил: «Такой напасти
Не взять мне в толк: свирепый волк
Держал мое сердце в пасти!
Я пробудился, но серый волк
Рвал наяву на части
Зубами по-прежнему сердце мое
И не выпускал из пасти».
«Ты без спросу меня увез
Из-под родительской власти.
Немудрено, если серый волк
Рвал твое сердце на части!»
Вбегает в горницу юный паж,
Смышлен и остер на язык.
Он слово со словом умеет связать,
На людях не станет в тупик.
«Юный Энгель, мой господин,
Беги! С четырех концов
Гёде Ловманд на город наш
Ведет своих молодцов!»
«Хоть Гёде их с четырех сторон
Ведет на город наш,
Ни тридцать его молодцов, ни он
Меня не страшат, мой паж!»
«Напрасно ты ценишь их ни во что!
Здесь будет грозная схватка.
Скачут за Ловмандом ратников сто,
А вовсе не три десятка».
Энгель обнял деву свою
И стал целовать без конца.
«Мальфред, любовь моя, добрый совет
Дай мне во имя творца!»
«От церкви Марии добудь ключи.
Нам больше некуда деться.
Со всеми, кто ел твой хлеб и харчи,
Должны мы там отсидеться.
От церкви Марии добудь ключи.
Займем ее без помехи
Со всеми, кому давал ты мечи,
Коней своих и доспехи».
Церковь Марии заняв, дней пять
Сидели они в осаде.
Гёде Ловманд не мог ее взять
И был в сильнейшей досаде.
Но матери Мальфред была немила,
И, дочке явив нелюбовь,
Она предложила, чтоб церковь дотла
Сожгли и отстроили вновь:
«Возьмите золота и серебра,
Наполним доверху чашу,
А после, когда придет пора,
Мы церковь отстроим нашу!»
Вспыхнула церковь Марии внутри
От пола до подволоки.
У Мальфред под капюшоном плаща
Как мел побелели щеки.
Лютый жар был в церковном дворе
От стен, полыхавших снаружи.
Внутри, где свинец топился, как воск,
Запертым было хуже!
Юный Энгель сказал молодцам:
«Придется коней заколоть,
Чтоб конской кровью могли охладить
Мы обожженную плоть».
Маленький паж, любя лошадей,
Такого не ждал совета:
«Ты лучше Мальфред свою убей!
Она заслужила это».
Юный Энгель обнял ее
В разгуле огня и дыма:
«Ты жизни достойна, любовь моя!
Останешься ты невредима».
На круглый щит посадили ее,
В пылающих клочьях плаща.
Каждый подставил копья острие,
И подняли щит сообща.
Его внесли в пламеневший притвор,
Метнули в оконный проем,
И Мальфред сошла на церковный двор
В плаще обгорелом своем.
Ей кудри златые огонь опалил.
Ей пот пропитал соленый
Платье, в котором из церкви она
Удалилась на луг зеленый.
Она пришла на зеленый луг
И молвила: «Вместе с горящей
Церковью Девы Марии сгорит
Один молодец настоящий!»
Родился у Мальфред по осени сын,
И втайне держались родины:
О том, что дитя явилось на свет,
Не знал человек ни единый.
Младенец вечером был рожден.
Ночью он был крещен.
Юным Энгелем в честь отца
Мальчик был наречен.
Семь зим его растила мать.
Затем, в глаза ему глядя,
Сказала: «Отца твоего убил
Брат мой Гёде — твой дядя!»
Сыну сравнялось девять зим,
И снова сказала мать:
«Мой брат убил отца твоего!
Ты должен это знать».
Юный Энгель, сын удальца,
Скликает свою родню:
«Хочу отомстить я за смерть отца,
Взяв меч и надев броню».
Гёде Ловманд в поместье своем
Сидит за столом дубовым.
Вошедший в горницу маленький паж
Не лезет в карман за словом:
«Гёде Ловманд, мой господин,
Беги! — восклицает он.—
Юный Энгель нас окружил
Со всех четырех сторон.
Юный Энгель, копьем до небес
Потрясая, — добавил паж,—
Своих молодцов с четырех концов
Ведет на город наш».
«Отколь этот юный Энгель взялся,
Копьем потрясающий с ходу?
На тинге я слыхом о нем не слыхал,
Не знал его имени сроду!»
По белому личику треплет пажа
Гёде Ловманд, любя:
«Дай мне, мальчик, добрый совет,
Если он есть у тебя!»
«В этом деле нет ничего
Надежней каменной башни.
В башне из камня, мой господин,
Найдешь ты приют всегдашний.
Укрывшись между мраморных стен,
Свинцовые двери запри.
Было бы впрямь чудно, если б нас
Враг захватил внутри!»
Юный Энгель их окружил
Со всех четырех концов
И сам, до небес потрясая копьем,
Повел своих удальцов.
В окошко башни на эту спесь
Гёде глядел и дивился:
«Ты чего хорохоришься здесь?
Откуда такой явился?»
Юный Энгель, в пурпурный плащ
Кутаясь, молвил дяде:
«Я — милый племянник твой,
                                                           сестрин сын,
Тебя держащий в осаде!»
Гёде сказал ему: «Нет причин
Гордиться таким невзгодьем.
Если ты наложницы сын,
Считай себя шлюхи отродьем!»
Энгель сказал: «Я наложницы сын!
Меж тем у ее отродья
Красивый замок есть не один,
И леса, и другие угодья.
Вдоволь золота и серебра,
И витязей храбрых дружина,
И кони, и много другого добра
Есть у наложницы сына!
Но если я наложницы сын —
В этом твоя вина!»
Юный Энгель башню зажег,
И вмиг загорелась она.
Как вкопанный, юный Энгель стоял
И дожидался, покуда
От каменной башни останется там
Серого пепла груда.
Руками белыми он плескал,
На пламень пожарный глядя.
Седой золой стал Гёде злой,
Его коварный дядя.
К матери Энгель вернулся, когда
Закончилась эта потеха.
Фру Мальфред ждала его у ворот,
В плаще из куньего меха.
«Любезная матушка, ты у ворот
Стоишь в плаще из куницы.
Я отомстил за убийство отца
До наступленья денницы».
Мальфред стала руки ломать,
Услышав эти слова.
Она заплакала: «Было одно
Горе, теперь их два!»
Юный Энгель вздохнул в ответ,
Коня повернув обратно:
«Ни в чем у женщин ясности нет!
Чего хотят — непонятно».
Останки Гёде взяла земля,
А юный Энгель не тужит.
Он при дворе своего короля
За червонное золото служит.
Неужели заря никогда не разгонит мрак?

Рыцарь Карл в гробу

     Рыцарю Карлу неймется.
     Он спрашивает мать:
     «Как мне юную Кирстин
     из монастыря умчать?»
А розы и лилии благоухали.
     «Больным скажись и в гроб ложись,
     обряжен, как мертвец.
     Пусть никто не усомнится,
     что тебе пришел конец».
     Послушался рыцарь Карл.
     В постель улегся он.
     Был вечером болен, к утру с колоколен
     звучал погребальный звон.
     Пажи коней седлают,
     чтоб в монастырь поспеть.
     Покойного рыцаря Карла
     везут в монастырь — отпеть.
     Въезжает гроб, качаясь,
     на монастырский двор.
     Встречать его с почетом
     выходит сам приор.
     «Преставился рыцарь Карл молодой!»
     Пажи, пурпур надев,
     сегодня ночью над мертвым бдеть
     просят прекрасных дев.
     Услышала крошка Кирстин
     и спрашивает мать:
     «Могу я рыцарю Карлу
     последний долг отдать?»
     «Должна ты пурпур надеть
     и на кудри златой венец.
     Да в церкви, у гроба, глядеть надо
                                                             в оба!
     Ведь рыцарь Карл — хитрец».
     Три двери дева прошла насквозь.
     Огни восковых свечей
     у ней расплывались в печальных очах
     и слезы лились из очей.
     Вот села она к изголовью,
     раскрыв молитвослов.
     «Ты был моей любовью,
     когда был жив-здоров!»
     Стала она в изножье,
     льняной подняла покров.
     «Ты жизни мне был дороже,
     когда был жив-здоров!»
     Он ей шепнул чуть слышно:
     «Ты слез не лей обо мне!
     О маленькая Кирстин,
     я здесь по твоей вине!
     За стрельчатой оградой
     ждут кони в час ночной.
     Поскачешь ли, крошка Кирстин,
     из монастыря со мной?»
     Он выпрыгнул из гроба,
     откинув прочь покров.
     Он маленькую Кирстин
     схватил — и был таков.
     Монашки читали каноны
     и видели, как он воскрес:
     «Должно быть, ангел божий
     за девой слетел с небес!»
     Монашки читали каноны,
     и каждую мучил вопрос:
     «Почему этот ангел божий
     до сих пор меня не унес?»
А розы и лилии благоухали.

Дорогой плащ

Дева прекрасная в рощу одна
Отправилась в день погожий,
И встретился рыцарь Магнус ей.
Он был молодец пригожий.
«Добрый день тебе на зеленом лугу.
Добрый день, молодец пригожий!
На траве расстели нам обоим плащ!
Из него мы сделаем ложе».
«Для тебя свой новый бархатный плащ,
Зеленый, слегка ворсистый,
Чтоб от мокрой травы разлезлись швы,
Я не брошу на луг росистый!
Я не брошу на землю свой
                                                   бархатный плащ
Он достался мне не в подарок.
Я в Стокгольме его купил.
Он мне стоил пятнадцать марок».
«Рыцарь Магнус, живет моя мать
Вблизи, за лесной опушкой.
Подожди, покуда я сбегаю к ней
За голубой подушкой.
Живет моя мать — рукой подать!
Подожди меня, Магнус, в лесу.
У нее голубых подушек — пять.
Я одну из них принесу».
Накинув на кудри ему капюшон,
Велела — а голос был вкрадчив! —
Часок подождать и ушла навсегда,
Тем самым его околпачив.
Из тонкого шелка был ее плащ,
Смеялась она задушевно
И, платья подол по траве волоча,
Ушла что твоя королевна!
Весь день простоял, и другой простоял
На лугу молодец пригожий,
А девы прекрасной нет как нет,
Чтоб ему уготовить ложе.
В зеленом убранстве красуется лес,
А девы нет и в помине.
Магнус, она б не вернулась к тебе,
Хоть бы стоял ты поныне!
Еще с неделю высматривал он
Ее то справа, то слева.
Торчал как пень, и в троицын день
В церковь поехала дева.
При входе узнал он ее без труда:
«Зачем по собственной воле
Ты мне посулила вернуться туда —
И не вернулась боле?»
«Спасибо бархатному плащу
Скажи за такой подарок,—
Тому, что ты в Стокгольме купил,
Истратив пятнадцать марок.
Пусть ведают люди: ко мне вовек
Не подойдешь ты близко!
Зеленому бархатному плащу
За это кланяйся низко!
Честь я тебе оказала в лесу,
Полном предутренней влаги.
Рыцарь Магнус, принять эту честь
У тебя недостало отваги.
Рыцарем будь я, что деву в лесу
Встретил, — клянусь тебе свято! —
Свой плащ безоглядно швырнула б в росу,
Будь он даже из чистого злата!»

Юный Свейдаль

Свейдалем брошенный мяч угодил
Деве в грудь ненароком.
И сделалась эта дева бледна,
Стоя в окне высоком.
Юный Свейдаль идет за мячом,
Влетевшим в окно светлицы.
Но прежде, чем он вошел, печаль
Закралась в сердце девицы.
«Что толку тебе закидывать мяч
В светелку мою ненароком,
Если жаждет любви твоей
Дева в краю далеком?
Ты, юный Свейдаль, очей не сомкнешь,
Покой и сон позабудешь,
Доколе девы прекрасной своей
От мертвого сна не пробудишь».
Юный Свейдаль, закутавшись в мех,
Вошел и, став посредине
Светлицы, где ратный люд пировал,
Промолвил своей дружине:
«Вы кубки здесь наполняйте, друзья,
Обильным вином и медом,
Покуда съезжу к матушке я,
Что спит под могильным сводом».
Юный Свейдаль к родимой взывал
Голосом громоподобным,
Так, что в стене появилась щель
И трещина — в камне надгробном.
«Кто неистовым зовом своим
Тревожит меня безрассудно?
Или с миром в земле сырой
Нельзя мне спать беспробудно?»
«Матушка, юный Свейдаль, твой сын,
Не в силах избыть кручину.
Дай совет из подземных глубин
Своему горемычному сыну!
То, что страдает сердце мое
От мук любви безысходной,
Дело рук моей сводной сестры
И мачехи злоприродной.
К деве, живущей в чужом краю,
Влечет меня днем и ночью,
Хоть суженой прекрасной своей
Не видывал я воочью».
«Я дам тебе лихого коня.
Он проносится рысью
И лугом зеленым, и фьордом соленым,
И поднебесной высью.
Я дам тебе богатырский меч,
В драконьей крови закаленный.
Как факел, у всадника в темном лесу
Блещет клинок оголенный».
Юный Свейдаль вскочил в седло,
Пришпорил коня богатырь.
Насквозь проскакал он дремучий лес,
Осилил морскую ширь.
В ту пору берегом шел пастух,
Гнавший скотину в воду.
Юный Свейдаль, коня придержав,
Спросил человека с ходу:
«Услышь мое слово, добрый пастух!
Поведай мне без утайки,
Как имя владетеля этих стад
Или, быть может, хозяйки?»
«Повержена в беспробудный сон
Своей неизбывной любовью,
Одна прекрасная дева и есть
Хозяйка всему поголовью!
Юный Свейдаль у ней из ума
Нейдет ни днем, ни ночью,
Хоть этого рыцаря дева сама
Не видывала воочью».
«Пастух мой добрый, где ее дом?
Меня не вводи в обман!
Если стану я здесь королем,
Я дам тебе рыцарский сан».
«Под липой, на взгорье, стоит ее дом,
Чей вход булатом окован.
Серым тесаным камнем кругом,
Как крепость, он облицован.
Он серым тесаным камнем одет.
Ни щели там, ни оконца.
Восемь лет моя госпожа
Не видела ясного солнца.
У двери заветной медведь и лев
Застыли, разинув зевы.
Но если ты — Свейдаль, войдешь без препон
В спальню прекрасной девы».
Свейдаль подъехал — и сами собой
Упали затворы с двери.
Покорно припали к его ногам
Вход охранявшие звери.
Покорно к ногам его лев и медведь
Прильнули, толкая друг дружку.
Липа склонила до самой земли
С листвой золоченой верхушку.
До самой земли склонилась она
Своей златолиственной сенью.
Дева очнулась от мертвого сна,
Чудесному рада спасенью.
Эта влюбленная дева была
Разбужена звоном шпор.
Она воскликнула: «Небу хвала!
Свободна я с этих пор».
Юный Свейдаль, смел и пригож,
Входит в спальный покой,
И крепко она обнимает его,
Дивясь красоте такой.
«Рыцарь Свейдаль, возлюбленный мой!
От муки спаслись мы оба.
Слава господу, с этого дня
Вместе быть нам до гроба!»

Раненая дева

Вдоль вала с мечами танцует знать,—
   В пурпур одетые рыцари! —
В танцах являя осанку и стать,
К дамам будьте почтительны!
Юная Кирстен выходит на вал,—
   В пурпур одетые рыцари! —
Краса этой девы превыше похвал.
К дамам будьте почтительны!
Меч обнаженный подвесив сбоку,—
   В пурпур одетые рыцари! —
Пляшут, на удивленье оку.
К дамам будьте почтительны!
Но тяжкий клинок, покачнувшись, блеснул,
   В пурпур одетые рыцари! —
И деву по белой руке полоснул.
К дамам будьте почтительны!
Поскольку он пальцев поранил пять,
Ей золотом больше не шить и не ткать.
Поскольку он десять поранил пальцев,
Вовек ей не знать ни иголки, ни пяльцев.
Дева идет, пересилив боль,
К столу, за которым сидит король.
— Кирстен, дитя мое, что стряслось?
Твой плащ от крови промок насквозь!
— В горницу я отлучилась отсель —
Брату меньшому постлать постель.
Вхожу я — и что же? Мой младший брат
Оставил на ложе свой острый булат!
Пытаясь его поднять,
Я пальцев поранила пять.
Пытаясь его повесить,
Я пальцев поранила десять.
Золотом я не смогу вышивать,
Свои рукава не смогу шнуровать.
— А кто тебе станет, пока ты жива,
Шить золотом и шнуровать рукава?
— Золотом будет сестра вышивать,
А матушка — мне рукава шнуровать.
В шитье золотом с головы до ног,
Рыцарь стоял, опершись на клинок.
Деву погладил он по лицу
И молвил: — Пойдешь ли со мной к венцу?
Сестре моей — златом велю вышивать,
Служанкам — твои рукава шнуровать.
С тобой возвращаясь из-под венца,
Я сам поведу твоего жеребца.
Король воскликнул: — Опомнись, беспечный!
Как можно жениться на деве увечной?
— В танце деву не смог уберечь я.
Мой меч — причина ее увечья.
Повинен я — и никто иной!
Она мне станет любимой женой.
Она отдала ему верность и честь,—
   В пурпур одетые рыцари! —
На свадьбу народу стеклось — не счесть.
К дамам будьте почтительны!

Прощанье с женихом

Рыцарь Олуф на севере жил.
К невесте он шлет гонца —
Сказать, что весла уже сложил
И вскорости ждет конца.
— Когда получишь ты эту весть,
Не вздумай, Кирстен, ни пить, ни есть.
Скачи к постели моей во весь дух,
Пока не успел прокричать петух.
К приемной матери входит в дом
Юная Кирстен в плаще голубом:
— На смертном одре навестить жениха —
Не будет ли в этом стыда иль греха?
— Не будет оно ни грешно, ни зазорно,
Только ты, Кирстен, скачи проворно,
Чтоб навестить своего жениха,
Пока не раздастся крик петуха.
Коня, резвее других и послушней,
Выбрала Кирстен в отцовой конюшне.
Живой рукой оседлав скакуна,
На нем без дороги пустилась она.
Через дубраву четыре мили
Пронесся конь и домчался в мыле.
У въезда в поместье, одета в меха,
Стояла фру Меттелиль, мать жениха.
— Что рыцарь Олуф, жених мой прекрасный?
— Его терзает недуг опасный!
С той самой поры, как он занемог,
С детьми его вместе сбилась я с ног!
Юная Кирстен входит в дом.
К ней руки Олуф простер с трудом:
— О Кирстен, должна ты сделать мне честь —
На голубую подушку присесть!
— Не утомил меня тягостный путь.
От скачки я не устала ничуть.
Сейчас дорога мне минута любая,
А не подушка твоя голубая.
Рыцарь Олуф сказал пажу:
— Ларец принеси, где я злато держу!
Рыцарь Олуф отпер ларец
И дал ей пять золотых колец.
Из красного злата была отлита
На каждом перстне оленей чета.
Да три кольца золотых, что были
Обвиты гирляндами роз и лилий.
Ее одарил он застежкой нагрудной
Червонного злата, с отделкой чудной.
В руках горела она как жар!
Но мать рассердил этот щедрый дар.
— Сын мой, — сказала фру Меттелиль гневно,—
Судьба малюток твоих плачевна.
Зачем расточаешь ты наше добро?
Червонное золото — не серебро!
— Есть у детей моих замки и башни.
Есть лесные угодья и пашни.
Но больше не ступит сюда нога
Той, что мне, как жизнь, дорога!
Рыцарь Олуф последний раз
Кирстен в очи взглянул и угас.
В слезах невеста ехала вспять,
А злато — бог с ним! — позабыла взять.

Песнь о ста сорока семи

         Из Хальда их прибыло сто сорок семь.
         У стен Браттингсборга вскоре
         Они свои шелковые шатры
         Раскинули на просторе.
Где удальцы проскакали, гремела под ними земля.
         Исунг, датский король, на рать
         Смотрит с высокой башни:
         «Припала охота им жизнью играть
         Как нельзя бесшабашней!
         По свету поездил ты, Снаренсвенд!
         Не знаешь ли, Сивурд, пришельцев?
         Откуда эти златые щиты?
         Как звать их отважных владельцев?»
         «На первом щите ослепительный лев
         Красуется гривой косматой.
         А сверху — царственный Дидрика знак:
         Корона червонного злата.
         Клещами и молотом щит второй
         Украсил сын кузнеца.
         Видрик в плен врага не берет,
         А рубится до конца.
         На третьем щите блистающий змей.
         Он в кольца златые свит.
         Премудрый Местер Хильдебранд
         Сей знак поместил на щит.
         Ярла Хорнбуга отпрыск — юнец,
         В битвах не закаленный,
         Носит Хумлунгер четвертый щит,
         С липой ярко-зеленой.
         На пятом щите — одичалый волк,
         Блистающий на пустополье.
         Знак этот выбрал Железный Ульв.
         Чуждо ему сердоболье.
         Как жар, горит на щите шестом
         Отливающий золотом гриф.
         Хеллед Хаген с этим щитом
         Бьется, покуда жив.
         Виола украсила щит седьмой.
         Она — веселья источник.
         Так мыслит Фальквур-музыкант,
         Бражник и полуночник.
         На восьмом щите — человек и слон.
         Сей знак выбрал Тетлев Датский.
         Недюжинной силой славится он,
         Мечом владеет он хватски.
         Бурым орлом девятый щит
         Украсил воитель юный.
         Духом тверд господин Роденгорд,
         Отменно знающий руны.
         Две белых стрелы на десятом щите
         Сияют крестообразно:
         Виттинг Херфредсон выбрал знак
         С именем сообразно.
         Блещет одиннадцатый щит,
         Отмечен пламенем ярым.
         Его по земле господней мчит
         Бранд Видфардлинг пожаром.
         Двенадцатый щит брат Альсинг, монах,
         Украсил златой булавой.
         За Альсингом, стоя в стременах,
         Несутся воители в бой».
         «Мой Сивурд! Найдется тебе по плечу
         У Дидрика в стане витязь.
         За земли свои, за своих королей
         Один на один поборитесь!»
         К шатрам подъехал Снаренсвенд:
         «Кто удаль, силу, проворство
         Желает выказать в честном бою
         И рад вступить в ратоборство?
         Кто лучше всех владеет конем,
         Чей конь не знает заминки,
         Пусть выедет в чистое поле на нем,
         Себя испытать в поединке!»
         Бросили кости на тавлею.
         Надо ж им так раскатиться!
         Выпал Хумлунгеру жребий худой:
         С богатырем схватиться.
         Он у Видрика просит коня:
         «Тебе не грозит наклад!
         За Скемминга может моя родня
         Назначить любой заклад».
         «Не расквитаться твоей родне,—
         Зря не давай поруки! —
         Если испортит Скемминга мне
         Сивурд, храбрец близорукий!»
         «Есть у меня меньшая сестра —
         Для женщин других зерцало,
         Дабы добродетели образец
         Любая из них созерцала».
         «Восемь замков дай мне в залог,—
         Если что с конем приключится,—
         И твою меньшую сестру, чтоб мог
         Я с ней тотчас обручиться».
         «Восемь замков моих за коня
         Дам я тебе в поруку.
         Восемь замков бери у меня
         И младшей сестры моей руку!»
         Весело прыгнул Хумлунгер в седло,
         И Скемминг помчал седока.
         Чудно показалось коню, что ему
         Шпоры уперлись в бока.
         Как солнце, сиял Хумлунгеров щит!
         «Спаси меня милость господня!
         Не дай горемычному молодцу
         С коня свалиться сегодня!»
         Как равный с равным, сшиблись они.
         У витязей с первой встречи
         Лопнули щитовые ремни,
         Щиты отнесло далече.
         «Ты ладно скроен и крепко сшит.
         По нутру мне твоя удалость.
         Ступай, молодец, разыщи свой щит,
         А я подожду тебя малость».
         Как только сшиблись воители вновь,
         Хумлунгеру не мирволя,
         Ткнул его крепко Сивурд мечом
         И отбросил далёко в поле.
         «К земле пригвоздил я тебя, молодец!
         Твой конь стал моей добычей.
         Ты кто и откуда? Узнать бы не худо!
         Таков богатырский обычай!»
         «Отец мой — биртингсландский ярл —
         Как Хорнбуг известен в народе.
         А я Хумлунгером юным зовусь
         В застолье и в походе».
         «Хорнбуг мне добрый друг и зять.
         Ты — милой сестры моей чадо!
         Скемминга можешь обратно взять:
         Чужого коня мне не надо!
         Ремень отрежь от щита моего.
         К дубу ремнем сыромятным
         Меня прикрути и скажи: «Одолел
         Я Сивурда в споре ратном!»
         Хумлунгер к шатрам, в ожиданье похвал,
         Пришел и сложил свой меч:
         «К дубу прикручен старый бахвал
         За свою хвастливую речь!»
         «Полно, юный Хумлунгер, врать!
         Не будь его доброй воли,
         Не то что ты, а целая рать
         Не связала бы Сивурда в поле!»
         В дубраву поехал на сером коне
         Видрик без дальних слов:
         «Проведать нынче охота мне,
         Как Сивурд жив-здоров?»
         В дубраве Сивурд прикручен был
         К матерому дубу ремнями.
         Издали Видрика он углядел
         И выдернул дуб с корнями.
         «Видрика связанным ждать — не след!
         Этот шутить не любит!
         Мечом своим добрым хватит по ребрам
         И наискось их перерубит!»
         Королева из верхних покоев глядит,
         Как пыль вздымается клубом:
         «Нам рыцарской славы привез из дубравы
         Сивурд с вырванным дубом!»
         Королева из верхних покоев глядит,
         Дивясь богатырской мощи:
         «Диковинный цветик нынче сорвал
         Наш Сивурд, гуляя в роще!»
         Могучие витязи на лугу
         Танцуют под музыки звуки.
         Пускается, с дубом за поясом, в пляс
         Сивурд, храбрец близорукий.
Где удальцы проскакали, гремела под ними земля

Хольгер Датский и славный Дидрик

Восемь братьев Дидрик имел,
Богатой Вероной правил,
И каждый по дюжине сыновей
У трона его поставил.
Было по дюжине сыновей
У его пятерых сестер.
Тринадцатый сын родился у меньшой,
Как братья, удал и востер.
Когда из Вероны вышла рать
Во всей богатырской мощи,
Шлемы торчали — не стану врать! —
Превыше буковой рощи.
«Целый свет мы с мечом прошли,
Всюду рубились хватски,
Но Данией правит король, говорят,
По имени Хольгер Датский.
В Ютландии Северной он живет.
Ни пред каким супостатом
Этот король не склонял головы,
Венчанной червонным златом».
Булатной палицей Свертинг потряс.
Ратный взыграл в нем дух.
«Хольгера люди — ничто против нас.
Их сотню раздавим, как мух!»
«Ты Хольгера войско не ставишь
                                                             ни в грош,
Свертинг, чернявый малый?
Я слышал, народ у него хорош:
Отважный, лихой, удалый!»
Верзила Бермер сказал: «Король
Хольгер Датский отвагу
Выкажет, если дождется нас
И не задаст он тягу!»
Двинулись восемь тысяч коней,
Что в Данию с грохотом адским
Везли из Вероны незваных гостей —
Свидеться с Хольгером Датским.
Король королю посылает гонца,
С противника требуя дани:
«Если откажется Хольгер платить,
Пусть выйдет на поле брани».
Откликнулся Видрик Верландсен,
Что слова зря не скажет:
«Кто в землю датскую к нам войдет,
Тот в землю датскую ляжет!»
Два войска на черной равнине сошлись
Для богатырской сечи.
И скорбным ристалищем стало тогда
Место кровавой встречи.
Витязи Хольгера бились три дня,
Исполнены доблестей бранных.
Несметное множество там полегло
Воителей чужестранных.
Верзила Бермер сказал королю:
«До сотни нас недобрать!
Как мы Хольгера победим,
Когда оскудела рать?»
Славный Дидрик утратил спесь
И взор обратил к небосклону:
«Нечего ждать нам спасенья здесь!
Надо бежать в Верону».
Дидрик пустился, не чуя ног,
Через холмы и овраги.
Свертинг-бахвал за ним поспевал,
Забыв о былой отваге.
Юный витязь, Железный Ульв,
Стоял на крутом косогоре:
«Сулился Дидрик датчан одолеть
Себе самому на горе!»
Была восьмитысячной эта рать.
И надо ж случиться урону:
Вспять воротилось лишь тридцать пять
Из Дании в Верону.
Кровь, по разрытой равнине бурля,
Стекала с холмов и бугров.
Дымилась испариной красной земля,
И солнечный шар был багров.

Свадьба королевы Дагмар

От королевы богемской наказ
Был фрекен Дагмар, невесте:
«С приездом в Данию, дочь моя,
Тебе прибавится чести.
С приездом в Данию, дочь моя,
Тебя полюбит премного
Крестьянство, если не станешь ты
С пахарей брать налога.
У датского короля, бога ради,
Проси свой первый дар:
Пусть выйдет на волю твой милый дядя,
Епископ Вальдемар».
Проворно шелк разостлали
Поверх родной земли
И фрекен Дагмар на берег
Не мешкая повели.
На золоченой рее взвился
Шелковый парус чудно.
В Данию по соленым волнам
Два месяца плыло судно.
Якорь зарылся в белый песок.
Фрекен Дагмар снесли с корабля.
У ней впервые за долгий срок
Была под ногами земля.
Опираясь на белую руку
Датского короля,
Впервые на датскую землю
Ступила она с корабля.
И, путь устлав ей шелком,
С почетом повели
Фрекен Дагмар в замок,
Видневшийся вдали.
Там королю-супругу
Молвила чуть свет
Дагмар, выполняя
Матери завет:
«Король, всевышнего ради,
Прошу я первый дар:
Пусть выйдет на волю мой дядя,
Епископ Вальдемар!
И дар второй, от сердца
Прошу я, видит бог:
С узников снять оковы,
С пахарей снять налог».
«Молчи, молчи! Аттингборга ключи,
Королева, ты просишь в дар,
Чтоб тебя вдовой сделал дядя твой,
Епископ Вальдемар!»
Корону златую слагает она:
«Здесь нечего делать мне,
Коль скоро слово мое ни во что
Не ставится в датской стране!»
«Позвать мне рыцаря Странге!
Пусть он и юный Кнуд
Темницу в Аттингборге
Пленнику отомкнут!»
Был шагу ступить не в силах
Епископ, выйдя на свет.
«Вечностью в этой башне
Показались мне восемь лет!»
Вынув гребень златой из ларца,
Она ему кудри густые
Чесала и слезы лила без конца
На их завитки золотые.
«Слез, королева Дагмар, не лей!
Можешь ты сдать спокойно:
Если только я буду жив,
Отмстить сумею достойно!»
«Молчи, епископ Вальдемар!
Слушать не стану я дольше.
Если ты вновь попадешь в Аттингборг,
Я тебе не заступница больше!»

Королева Бенгерд

Бенгерд, ложе с супругом деля,
Требует утренний дар с короля.
Худо придется Бенгерд!
«С каждой девы мне, по закону,
Взимать угодно златую крону».
«Другое проси, — отвечает король,—
А дев неимущих платить не неволь!
Под страхом смерти с девушки бедной
Не взыщешь ты и полушки медной!»
«Женщинам низкого званья, король,
Пурпур носящим, ты не мирволь!»
«По мне, будь они любого сословья,
Сумела купить — и носи на здоровье!»
«Запрет издай для мужицких сынов —
Держать под седлом дорогих скакунов».
«Был бы конь молодцу по карману,
А я препятствий чинить не стану!»
«Чтоб дань с корабельщиков брать, окружи
Цепями морские свои рубежи».
«А ты подумала, где я добуду
Бездну железа на эту причуду?»
«Из Рибе сгони кузнецов, и для крепи
Скуют они железные цепи.
Что нужно крестьянину — бог свидетель:
Дверь из лозы и калитка без петель.
Упряжка быков да корова одна…
Какого еще ему рожна?
С мужицких жен пусть идет мне плата:
За каждого сына — эре злата.
Эре — за сына, за дочку — треть
С крестьянок буду взимать я впредь».
Король в первосонье, как бы воочью,
Покойную Дагмар увидел ночью:
«В поход не езди один потому,
Что Бенгерд нельзя оставлять в дому!
Коль скоро в поход уедешь один,
Умрет в колыбели твой маленький сын».
Король будит Бенгерд во тьме ночной:
«Живей одевайся! Ты едешь со мной!»
В походе первой стрелы острие
Вонзилось без промаха в сердце ее.
Бенгерд вовек не увидит солнца.
Никто не отнимет у девы червонца.
Землей засыпали прах королевы.
Есть у крестьянина скот и посевы.
Бенгерд покоится в темном склепе.
Наш край не закован в железные цепи.
Худо пришлось этой Бенгерд!

Песнь о Марстиге

Марстиг проснулся рядом с женой
В полночь в своем поместье.
«Любимая, был мне диковинный сон.
Какое таит он предвестье?
Мне снилось, будто мой добрый корабль
В челнок превратился малый,
Высохли весла, исчезли гребцы
И кормщик пропал удалый.
Мне снилось, будто я на мосту
Сброшен был скакуном
И конь одичалый умчался вдаль
За диким лесным табуном».
«Забудь свой сон, в душе не таи,
Супруг мой, напрасной тревоги!
Это к добру: землепашцы твои
Тебе привезут налоги».
Входит к Марстигу маленький паж,
Приносит ему известье:
«Посланец Эрика, короля,
Примчался к тебе в поместье».
Юный Марстиг покинул постель,
Оделся и вышел во двор,
Где ждал его королевский гонец,
Прискакавший во весь опор.
«Марстиг, тебя призывает король.
Скажу тебе, не обинуясь,
Ты должен отправиться сразу со мной,
Приказу его повинуясь».
Марстиг ответил: «Коль скоро ночным
Приездом твоим я разбужен,
Признайся по совести, маленький паж,
Зачем королю я нужен?»
«Какая стать мне Марстигу лгать?
Король послал меня с вестью.
Он тебя отправляет в поход,
Нести его знамя с честью».
Марстиг закутался в плащ меховой.
«Сон мой, как видно, в руку!
Пойти сказать фру Ингеборг
Про близкую разлуку!»
«Если конь, меня сбросив, бежал
За диким лесным табуном,
Сон предвещает мне гибель в бою
Вместе с моим скакуном».
«Умолкни, мой благородный супруг!
Внимая молитве усердной,
Святым крестом осенит, как щитом,
Тебя Христос милосердный».
Марстиг покинул поместье свое,
Надев боевой доспех.
В замке ждал его датский король,
Кутаясь в куний мех.
«Всегда, мой Марстиг, — молвил король,
Ты был у меня в чести.
Нынче в походе знамя свое
Тебе доверяю нести!»
«В походе, рискуя своей головой,
Я буду знамя нести.
Но честь прекрасной супруги моей
Ты должен беречь и блюсти!»
На эти слова, усмехнувшись в мех,
Король ответствовал датский:
«Я буду ее, как родную сестру,
Беречь и лелеять братски!
Не дам в обиду ее никому.
Ущерб ей грозит не боле,
Чем если бы ты находился в дому,
А не на бранном поле!»
Когда отправился Марстиг в поход,
Воинский долг соблюдая,
Печалилась горько фру Ингеборг,
Его жена молодая.
Велит немедля седлать коней
Эрик, король вероломный:
«В гости мы съездим к одной госпоже,
Прекрасной с виду и скромной».
Въезжает в поместье датский король,
Накинув плащ меховой,
Он входит в покой фру Ингеборг
По лестнице винтовой.
«Если желаешь ты стать моей,
Сшей мне из шелка сорочку!
Червонным золотом, Ингеборг,
Укрась ее оторочку».
«С узорчатой оторочкой, король,
Сорочки не жди расшивной,—
Сказала фру Ингеборг, — я не хочу
Стать мужу неверной женой!»
«Послушай, прекрасная Ингеборг,
Если полюбишь меня,
Я буду тебя любить и чтить
До последнего дня!»
«Датский король, с оторочкой златой
Тебе не сошью я сорочку!
Марстиг на палец надел мне кольцо,
На шею — златую цепочку.
Марстиг на палец надел мне кольцо,
На шею — златую цепочку.
Долгие ночи здесь коротать
Буду я в одиночку.
Когда снаряжался Марстиг в поход,
Ты лгал ему, Эрик Датский,
Что будешь меня, как родную сестру,
Беречь и лелеять братски!»
На ярый блеск восковых свечей
Глядела она с тоской
И горько рыдала, когда с королем
Вели ее в спальный покой.
На раннем закате, на поздней заре
Король зачастил к ней в поместье.
Ложе насильственно с ним делить
Ей мука была и бесчестье.
Юный Марстиг вернулся домой,
Закончив трудную сечу.
Из замка прекрасная Ингеборг
Не вышла мужу навстречу.
Марстиг поднялся в женский покой.
Смотрит он — что за диво?
С места фру Ингеборг не встает
Встретить мужа учтиво.
«Зачем прекрасная Ингеборг
Не поднялась мне навстречу? —
Задумался Марстиг. — На этот вопрос
Едва ли себе я отвечу!»
«Была я рыцарской честной женой,
Но мукой терзаюсь адской,
Затем, что стала, себе на позор,
Второй королевой датской.
Видеть сны в объятьях твоих
Не буду я, Марстиг, покуда
Своей рукой не убьешь короля,
Мне причинившего худо!
Не буду я спать и видеть сны
В кольце твоих белых рук,
Покуда не будет убит король,
Причинивший мне столько мук!»
В брони и кольчуги своих молодцов —
Народ могучий и бравый —
Марстиг одел и поехал на тинг,
Грозя королю расправой.
Старейших на тинге приветствовал он
И стал, опершись на меч:
«Король насильно мою жену
Заставил в постель с ним лечь!
Когда рисковал я жизнью в бою,
Вдали от супруги милой,
Дома сидел ты, датский король,
И взял жену мою силой!»
Датский король, закутавшись в мех,
На тинге сказал многолюдном:
«Добиться согласья супруги твоей
Было делом нетрудным».
Король с усмешкой, кутаясь в мех,
На тинге стоял многолюдном:
«Она в одночасье дала мне согласье,
И было оно обоюдным!»
Марстиг, лживому слову не рад,
Сказал: «В народе давно
Известно, что глум — бесчестью брат.
Они всегда заодно!
Силой взял ты мою жену,
Эрик, датский король!
Теперь заплатишь кровью своей
За нашу муку и боль».
Марстиг, шляпы коснувшись рукой,
Молвил мужам совета:
«Бросил вызов я королю.
Да будет вам памятно это!»
«Марстиг, если откажешься ты
От своих неразумных слов,
Замок с башней, лесами и пашней
Тебе подарить я готов».
«На что мне башни, леса и пашни,—
Марстиг сказал королю.—
Лучше бы ты не содеял зла
Той, кого я люблю!»
«Марстиг, не столь велика твоя прыть!
Гляжу на тебя без боязни.
Коли не хочешь мне другом быть,
Обойдусь без твоей приязни».
«Король, не столь велика моя прыть,
Однако и я не трус.
Что кровью обиду решил я смыть —
Себе намотай на ус!
Между оленем и ланью порой
Втесаться случается псу.
Может свалить большого коня
Малый пенек в лесу».
Фру Ингеборг велела прийти
Ранильду — сестрину сыну,—
Который не слишком усердно служил
Королю, своему господину.
С племянником — сестриным сыном —
                                                                           вдвоем
Стали они совещаться,
Как заставить им короля
С жизнью своей распрощаться.
Назавтра, служа за столом королю,
Ранильд, паж немудрящий,
Стал дивиться, сколько сейчас
Оленей и ланей в чаще.
«Я место приметил! Поедем, король,
И сам убедишься ты, право,
Каких благородных животных полна
Зеленая эта дубрава!»
Датский король собирался на тинг —
Заняться делами державы.
В город Виборг лежал его путь,
Мимо зеленой дубравы.
«В городе Виборге мне, молодцы,
Ночлег приготовьте на славу!
Если Ранильд, мой паж, не соврал,
Я с ним поскачу в дубраву».
Эрик вперед послал молодцов,
А сам повернул на опушку.
Ему и не снилось, что паж норовит
Его заманить в ловушку.
В погоне за дичью замешкались так,
Что день померк уходящий.
Стал постепенно сгущаться мрак,
И ночь их застала в чаще.
Датский король побороть не мог
Возросшей тоски и тревоги.
Воскликнул он: «Помоги мне бог!
Во тьме я сбился с дороги».
Король огляделся — в густых кустах
Домик стоит недалече.
Хворост пылает в его очаге,
Горят восковые свечи.
Он обнял деву, открывшую дверь,
Охвачен душевной смутой,
И стала она казаться ему
Желанней с каждой минутой.
Он обнял деву, открывшую дверь.
Глаза ее дивно блестели.
Король сказал ей: «Сегодня со мной
Уснешь ты в одной постели!»
В ответ услышал он сладостный смех,
Глаза излучали сиянье.
«Эрик Датский, сперва расскажи
О своем последнем деянье!»
«Коль скоро дано тебе это знать,
Ты можешь провидеть и дальше!
Долго ли жить мне осталось, ответь,
Прекрасная дева, без фальши!»
Пленителен был ее сладостный смех,
Темна и загадочна речь:
«Спроси про это железный крючок,
На котором подвешен твой меч».
Исчезла, растаяла женская стать,
И свечи, и хворост горящий.
В объятьях пытаясь ее удержать,
Очнулся он в сумрачной чаще.
Сказал ему Ранильд: «Мой господин,
Замешкались мы допоздна.
Нам из лесу выбраться нужно скорей,
Доколе светит луна.
За рощей зеленой лежит городок,
В лунном сиянье спящий.
Король мой, туда утомленный ездок
Легко доскачет из чащи.
Мы поедем с тобой не спеша,
Покуда луна еще светит,
И ни одна живая душа
Нас в пути не приметит».
Эрик Датский поверил пажу.
Хлестнув коня по крупу,
За Ранильдом юным, в сиянье лунном,
Король поскакал к Финдерупу.
Свечи и плошки погасли в домах.
Не знал человек ни один,
Что Ранильд привел короля впотьмах
В чей-то пустой овин.
Нашедшему здесь приют королю
В ум не могло и впасть,
Какая до наступленья дня
Ему уготована часть.
«Ранильд, покрепче дверь затвори,
Если служишь мне честно.
Слово Марстига до зари
Помнить было б уместно!»
«Марстиг, мой родич, несдержан в речах.
Он хоть кого озадачит!
Угроза, что выкрикнул он вгорячах,
Поверь, ничего не значит!
Чибис, малый свой дом сторожа,
Кружит не над кочкой единой.
Он машет крылами, гнездом дорожа,
Над всей большой луговиной».
За дверью никто, затаивши дух,
Не прятался ночью темной:
Там попросту выложил знак из двух
Соломинок паж вероломный.
Как только приезжие спать улеглись.
Тотчас на крестьянский двор
Посланцы прекрасной фру Ингеборг
Примчались во весь опор.
В дверь овина ударили вдруг
Тяжелые копья и пики.
«Эрик, датский король, отвори!» —
Послышались грозные крики.
Ранильд откликнулся: «Кто вам налгал,
Будто король — в овине?»
Он сеном забрасывать стал короля.
«Здесь Эрика нет и в помине!»
Соломой и сеном его закидал,
А когда ворвались в гуменник,
В сторону, где был спрятан король,
Кивнул головой изменник!
Ранильд мечом ударял спрохвала
По бревнам и доскам овина.
Так защищал отъявленный плут
Жизнь своего господина.
«Кто в город Виборг поскачет —
Проводить королевский труп?
Кто в Скандерборг — поведать
Королеве про Финдеруп?»
В город Виборг не едет
Никто — проводить мертвеца.
Худую весть королеве
Поведать — шлют молодца.
Незачем было за словом в карман
Пажу разбитному лезть.
Он, не вводя королеву в обман,
Ей передал скорбную весть:
«Пурпур надев, ты сидишь за столом,
Королева, с придворными вкупе,
А Эрик, наш молодой король,
Ночью убит в Финдерупе».
«Покуда, гонец, не придет мне конец,
За скорбное это известье
Будешь пиво, мед и харчи круглый год
Получать у меня в поместье!»
«Под правую руку покойному меч
Воткнули, и вышел он слева.
Теперь как зеницу ока беречь
Ты сына должна, королева!
Под левым плечом пронзили мечом,
Из тела торчал он справа.
Печали и гнева теперь полна
Датская наша держава».
Храбрый Марстиг мешкать не стал
У королевского трупа:
Убил короля и в Скандерборг
Помчался из Финдерупа.
Вдаль королева с башни глядит:
«Чему мы обязаны честью?
Гость нежданный, король самозваный
К нашему скачет поместью».
«Меня самозванцем, глумясь, не зови:
Есть король настоящий —
Ове, наместник, твой прелестник,
В твоих объятьях спящий!
Слезы не прольешь ты на гроб короля.
Не быть горемычной вдовой
Тебе, покуда на свете для блуда
Остался Ове живой!»
Воскликнул герцог Кристоффер,
Одетый в пурпур юнец:
«Худой привез ты мне выкуп
За то, что убит мой отец!
Коль скоро надену корону,—
Силясь гнев превозмочь,
Сказал он, — тебя, по закону,
Заставлю убраться прочь!»
«Когда я взойду на свою ладью
И велю швартовы отдать,
Многие вдовы в датском краю
Будут горько рыдать.
Если в изгнании буду я жить,
То Дании — вот тебе слово! —
Придется в будни меня кормить
И в день рождества Христова».
Марстиг, покинув Скандерборг,
Хлестнул коня по крупу
И, поспешая к фру Ингеборг,
Погнал его к Меллерупу.
Когда на высоком своем коне
Он подъезжал к поместью,
Прекрасная Ингеборг у ворот
Мужа встретила с честью.
Крепко обнял Марстиг жену.
От сердца у ней отлегло,
Когда он сказал; «Я убил короля,
Тебе причинившего зло!
Желаешь ты быть горемычной женой,
За мужем идущей в изгнанье,
Или желаешь наложницей стать,
Носящей постыдное званье?»
«Я не желаю наложницей стать,
Носящей постыдное званье.
Быть предпочту я честной женой,
За мужем идущей в изгнанье».
Облюбовал себе остров Хьельм
Марстиг, чтоб там поселиться.
У многих — по совести нужно сказать! —
Бледнели от этого лица.
На острове Хьельме он крепость воздвиг.
Никто ему не был страшен.
Замок сиял над стеной крепостной
И зубцами дозорных башен.
Марстиг не ставил ни в грош стреломет,
Не опасался пушек.
Из камня была твердыни стена,
И башни — до самых верхушек.
Крестьянин сеял в поле зерно,
Говоря: «Спаси нас бог!» —
И в сторону острова Хьельма глядел,
У которого вырос рог.
Всю мощь обрушил на остров Хьельм
Король в своей гордыне.
Себе в досаду повел он осаду,
Так и не взяв твердыни.
(обратно)

Дочери Марстига

Марстиг двух дочерей имел.
Им достался худой удел:
Пошли они по миру вместе.
Старшая, горечь познав большую,
За руку молча взяла меньшую.
Пришли они в край, где виднелись поля
И замок Мальфреда, короля.
Мальфред окликнул их издалёка:
«Кто вы, стоящие здесь одиноко?»
«Мы — дочери Марстига, добрый король.
Явить нам свое милосердье изволь!»
Король прогоняет их на ночь глядя:
«Марстигом был повешен мой дядя!»
Старшая, горечь познав большую,
За руку молча взяла меньшую.
Пришли они в край, где виднелись поля
И замок Сигфреда, короля.
Сигфред окликнул их издалёка:
«Кто вы, стоящие здесь одиноко?»
«Мы — дочери Марстига, добрый король.
Явить нам свое милосердье изволь!»
«Прочь убирайтесь от этих врат!
Марстигом был повешен мой брат».
Старшая, горечь познав большую,
За руку молча ведет меньшую.
Вдруг открылась очам земля,
И замок Давида — ее короля.
Король Давид спросил издалёка:
«Кто вы, стоящие здесь одиноко?»
«Мы — дочери Марстига, добрый король.
Явить нам свое милосердье изволь!»
«Скажите, чему вас учила мать?
Пиво варить или брагу гнать?»
«Ни пиво варить, ни брагу гнать,
А красное золото прясть и ткать,
Точь-в-точь как твоя королева и девы,
Живущие при дворе королевы!
От нашего золотого тканья
Возвеселится душа твоя».
Старшая пряжу снует сестрица,
Меньшая — полотнища ткать мастерица.
На первом полотнище, справа и слева,
Христос и Мария, святая дева.
Сверток второй развернули в ткацкой —
На нем портрет королевы датской.
Блистают на третьей полосе
Ангелы божьи во всей красе.
Проворными пальцами по златоткани
Разбросаны всюду олени и лани.
Старшая и меньшая сестрица
Выткали там свои бледные лица.
Меж тем, златоткань срезая со стана,
Слезы меньшая лила непрестанно:
«Некому, наша мать,
Нам кусочек лакомый дать!
Где ты, наша сестра,
Что была к нам так добра!»
Старшая вовсе спала с лица,
Почернела и дождалась конца.
Меньшая жила в заботах и горе.
Король дал сына в мужья ей вскоре.
Они, гонимы превратной судьбой,
Пустились по миру вместе.
(обратно)

Танец в Рибе

         В Рибе танцуют у врат городских
         Рыцари в башмаках щегольских.
         А замок взят королем Эриком юным.
         Танцующих рыцарей длинный хвост
         Весело в Рибе вступает на мост.
         Первым пускается в танец чудный
         Ульв из Рибе, король правосудный.
         Вслед за Ульвом танцует ражий
         Витязь, начальник замковой стражи.
         За ним, с молодцами-зятьями тремя,
         Господин Сальтенсей, каблуками гремя.
         Танцуя, плывут величаво Лимбеки,
         Чей род прославился силой навеки.
         Знатные рыцари, с Берге Грена
         Взяв пример, танцуют отменно.
         Хенник Канде танцует с фру Анной —
         Со своей женой богоданной.
         За ним бесстрашный Ивер Ранк
         Танцует с женой своей, Бенгерд Бланк.
         Не знаем, как звать супругу Вальравна,
         Что в паре с мужем танцует исправно.
         Танцует Ивер Хельт,
         С королем переплывший Бельт.
         А Длинный Ране глядел вокруг.
         Он пошел танцевать не вдруг.
         «Когда б не кудрей расчесанных глянец
         Я сам поскорей пустился бы в танец!»
         Длинный Ране помедлил и вдруг
         С разбега вскочил в танцевальный круг
         Заводит он песню, и мало-помалу
         Танцоры в нем признают запевалу.
         Много рыцарей знатных и дев
         Увлек за собой его напев.
         Тут встает госпожа Спендельско
         И в туфельках с пряжками пляшет легко
         Шелк волос, блестящих на диво,
         В сетку из шелка убрав горделиво.
         И прочим решает она предпочесть
         Ране, отдав ему верность и честь.
         В замок все втанцевали с мечами,
         Скрыв их под пурпурными плащами.
         Такого не видывал я доныне,
         Чтоб рыцари брали, танцуя, твердыни.
         Чтоб рыцарский танец венками из роз
         Их покорял без борьбы и угроз.
А замок взят королем Эриком юным.
(обратно)

Эсберн Снаре

           У переправы, при Медельфаре,—
           А лес так зелен вокруг! —
           Ивер пил мед с Эсберном Снаре.
Друг другом вовек не надышатся лето и луг.
           «Ивер, дружище, стань мне родня!
           Сестрицу Кирстин отдай за меня».
           «На что тебе Кирстин? У ней для
                                                                   шнуровки
           своих рукавов не хватает сноровки!
           Ни шить, ни кроить не научишь ее.
           В город она отсылает шитье».
           Эсберн отправился тихомолком —
           А лес так зелен вокруг! —
           в Рибе за пурпурной тканью и шелком.
Друг другом вовек не надышатся лето и луг.
           С покупками он прискакал во всю прыть
           и просит Кирстин скроить да сшить.
           Брала девица шелк и суконце —
           А лес так зелен вокруг! —
           и шить садилась при ярком солнце.
Друг другом вовек не надышатся лето и луг!
           На дощатом полу в изобилии
           вырезала розы и лилии.
           Двух рыцарей с мечами
           нашила она за плечами.
           Ладьей на волне штормовой
           украсила шов боковой.
           По проймам руки воздев,
           танцуют пятнадцать дев,
           а на груди у древа
           целуются рыцарь и дева.
           «Ну вот наконец и дошила одежду.—
           А лес так зелен вокруг! —
           Доставить в сохранности дай бог надежду».
Друг другом вовек не надышатся лето и луг!
           Поверили слову пажа-мальчугана: —
           А лес так зелен вокруг! —
           «Обнову берусь довезти без изъяна».
Друг другом вовек не надышатся лето и луг!
           «За каждый стежок по сукну и шелку
           пальчики девы, что держат иголку,
           пальчики девы спаси, Христос! —
           Эсберн Снаре произнес.—
           Получит она за шитье в уплату
           город Рибе с округой богатой
           и, в подарок за мастерство,
           если угодно, — меня самого!»
           «О рыцарь, щедра твоя награда! —
           А лес так зелен вокруг! —
           Тебя самого девице и надо».
Друг другом вовек не надышатся лето и луг!
(обратно)

Фредрик Второй в Дитмарскене

В шляпе высокой, рассветной порой
В Дитмарскен въехал Фредрик Второй.
Свой край проворонила ты,
                                           дитмарскенская знать.
На свежих щеках играл румянец.
Король осмотрел каждый вал и шанец.
Проездил он день, проездил он пять,
Земли осмотрел он каждую пядь.
Не узнанный ни по лицу, ни по платью,
Он сел пировать с дитмарскенской
                                                                 знатью.
Не вынь он вилку и нож — вензеля
Не выдали б датского короля.
Совет собрав, дитмарскенская знать
Толкует, как бы ей Фредрика взять?
Меж тем по вечерней росе, босиком,
Служанка к нему прибежала тайком:
«Впусти меня, Фредрик, датский король,
И выслушать слово мое изволь!»
«Не датский король я — купец простой!
Я так и сказал, становясь на постой!»
«Ты — Фредрик Второй! Тебя воочью
Узнали и схватят сегодня ночью!»
Фредрик Второй без лишних слов
Спрыгнул с постели, открыл засов.
«Девочка, десять бочонков злата —
Тебе за преданность будет плата!»
«Седлай скорей! Изорву я обновы —
Коню твоему обмотать подковы».
Близкой погони предвидя угрозу,
Король вместе с ней поскакал к перевозу.
Он у реки осадил жеребца.
«Живей переправь меня!» — просит гребца.
«Совет не велит, и хозяина трушу.
Я рад бы, но как их запрет нарушу?»
«Я дам тебе талер, я дам тебе пять!»
А лодочник заладил опять:
«Я рад бы, но, если запрет нарушу,
Они из меня повытрясут душу!»
«Я дам тебе талер, я дам тебе десять!»
«И рад бы, да могут меня повесить!»
Голову саблей дамасской вмиг
Снес ему Фредрик — и в лодку прыг!
Надев перчаток замшевых пару,
На весла сел — и поддал он жару.
Когда короля пучина вод
Отрезала от дитмарскенских господ,
Издали он помахал им учтиво
Шляпой с тульей, высокой на диво.
«Была бы ты знатного рода, сам уж
Взял бы тебя я, девочка, замуж!
Но есть у меня молодец заправский.
Я дам вам землю и титул графский».
Свой край проворонила ты,
                                           дитмарскенская знать.
(обратно)

Юный Свен Дюре

Рыцари весело едут на тинг
И шутками тешатся вволю,
А юный Свен Дюре скачет в тоске
Один по безлюдному полю.
С матерью милой он держит совет.
Ему не сидится на месте:
«Матушка, съезжу навстречу я
Магнуса юной невесте!»
«Если навстречу невесте чужой
Ты вздумал скакать сегодня,
Молю тебя, сын мой, пораньше домой
Вернись, во имя господне!»
На это Свен Дюре ответил ей,
Подвесив к поясу меч:
«Неужто в силах любимая мать
Жизнь мою уберечь?»
Навстречу невесте выехал Свен,
Стремглав скакуна гоня.
Попоной из шелка и белой парчи
Прикрыл он колени коня.
Свен Дюре берегом едет морским,
Играя наборной уздечкой,
Что блещет в белой руке ездока
Своей золотой насечкой.
Невеста, пряча улыбку в мех,
Подругу, сидящую рядом,
Спросила: «Кем доводится нам
Этот рыцарь с открытым взглядом?»
Красивая дева ответила ей:
«Он в здешней рожден стороне.
Свеном Дюре звать молодца,
Что сидит на высоком коне».
«Если Свеном Дюре зовут
Молодца на высоком коне,
Скажу я господу — больше всех
Этот рыцарь по сердцу мне!»
Меж тем поезжане своих коней
Пасут на зеленой лужайке.
Один Свен Дюре вьется вокруг
Хозяина и хозяйки:
«Дайте подушку из бархата мне!
Я сяду на этом месте,
Чтоб солнца лучи не могли повредить
Такой белолицей невесте».
Отец невесты промолвил: «Знай честь!
Не будь, молодец, докучлив.
Не дам тебе возле дочери сесть:
Язык у тебя закорючлив!»
«Когда я приехал в Париж,
Мне было все нипочем:
Язык мой в людской толчее
Отменным служил толмачом!»
«Когда ты приехал в Париж,
Язык распустил, как веник.
И сразу смекнул народ,
Что ты записной мошенник».
Вечером ладят постели гостям —
Где кому ночевать?
Свен Дюре хозяевам задал вопрос —
Где будет он почивать?
«Где галереи кровля ведет
К башни зубчатой подножью,
Там рыцарь Свен Дюре ночлег найдет,
Уповая на милость божью».
Когда настала пора провожать
Невесту в брачный покой,
Собрал Свен Дюре своих молодцов
И дал им наказ такой:
«Для всех неприметно должны обступить
Вы брачный покой полукружьем.
При этом кольчуги надеть под плащи
И не расставаться с оружьем».
Огни восковых непочатых свечей
И пламя факелов тоже
Зажгли, чтоб вечером поздним вести
Невесту на брачное ложе.
Когда ее провожали в покой,
Нечаянно вышла загвоздка:
Высокие факелы Свен погасил
И свечи витые из воска.
Громко сказала невесты мать,
Будучи злобной и мрачной:
«Господь посрами загасившего свет
У входа в покой брачный!»
Молвил Свен Дюре: «Хоть я погасил
Факелы ваши и свечи,
Зазорно, однако, выслушивать мне
Проклятья и бранные речи».
Закутав невесту в синий плащ,
Ее подняв на коня,
Свен Дюре под своды зеленых чащ
Летит, скакуна гоня.
Проехали несколько рощ и рек,
Лугов с травою немятой:
«Доброй ночи, прощай навек,
Рыцарь Магнус богатый!»
В усадьбе спать ложился народ.
Они добрались без помех.
Фру Меттелиль их ждала у ворот,
Закутана в куний мех.
Был велик новобрачных восторг,
Когда треволненья и бури
Забыла прекрасная Элленсборг
В объятьях Свена Дюре.
(обратно)

Утренний сон девы

Ризели всходит по лестнице узкой
В светёлку — дев пробуждать.
А венды от крепости — в миле французской,
До вала рукой подать.
Она дочерей будит честью и лаской,
А стройную Весселиль — встряской и таской:
«Допоздна тебе только спать бы!
Не проспи своей собственной свадьбы!»
«Пускай другие шьют златом по шелку!
Я в утреннем сне вижу больше толку.
У вендского короля в стране
Я утицей малой гостила во сне.
Под крылами моими простерлись поля,
И пашни, и пажити короля.
На липовый корень уселась я там,
И ветви склонились к моим ногам».
«Племянница милая, сестрина дочь!
Твой утренний сон приобресть я не прочь.
Свой сверток тяжелый шитья золотого,
Сработанный летом, отдать я готова!»
«Оставь при себе золотое шитье,
А я сберегу сновиденье свое!»
Как только закончился этот спор,
Въезжает вендский король на двор.
Всадники скачут за ним, пыля.
Ризели вышла встречать короля:
«Добро пожаловать, вендов король!
Вина или меду откушать изволь!»
«Не надо мне меду, не надо вина!
Твоя племянница мне нужна!»
«Ее не отпустит приемная мать.
Пять лет нашей Весселиль! Что с нее взять?
«Хорошо, что не три! — отозвался король.—
Но глазами своими взглянуть мне дозволь».
«Дочки мои шьют златом с охотой,
А Весселиль вечно объята дремотой!»
Ризели, в дом проводив короля,
Вломилась к племяннице, деву хуля:
«Бесстыжая! Счастье тебе! — Что есть духу
За косу дернув, дает оплеуху.—
Живей одевайся, глаза не мозоль!
Тебя увидеть желает король!»
Три двери дева прошла не спеша.
Как солнце, была она хороша.
Король улыбнулся: «Не видел я сроду
Столь рослых красавиц — по пятому году!»
Коснувшись ее белоснежных щек,
Он деву любимой своей нарек.
«Отныне ты спать будешь сколько угодно,
Даю обещанье тебе всенародно!
В короне златой ты поедешь ко мне,
Под навесом шелковым, на сером коне!»
Тут со своим господином вместе
Покинула Весселиль это поместье.
(обратно)

Король Эрик и насмешница

         Живет спесивая дева
         в поместье, к югу от нас.
         Ей об руку с парнем бедным
         зазорно пуститься в пляс.
Сударыня, ах, удостойте! Снизойдите к просьбе
                                                                                 моей!
         Ей об руку с парнем бедным
         зазорно пуститься в пляс.
         Искусно шнуром золотым перевит
         у ней рукавов атлас.
         Вот Эрик, молодой король,
         велит седлать коней:
         «Живет насмешница в нашем краю.
         Отправимся в гости к ней!»
         Вот Эрик, молодой король,
         вскочил в танцевальный круг.
         Он деву за белую руку взял,
         пошел с ней плясать сам-друг.
         «Больно жестки руки твои.
         Со мной не тебе плясать бы!
         Ты вилы сжимал или тын городил
         вокруг чужой усадьбы?»
         «Пировал я на свадьбе вчера.
         Там пытали рыцари силы.
         Досталась победа мне самому.
         Сжимал я меч, а не вилы!»
         «Пировал ты на свадьбе вчера,
         в победителях там остался:
         на отцовской телеге возил навоз,
         самому тебе срам достался!
         На одной из штанин — дыра,
         одёжа твоя в беспорядке.
         Отпустил господин со двора —
         то-то скачешь ты без оглядки».
         «Найдется ли в округе у вас
         швея либо швец толковый —
         наряд из пурпура мне скроить
         и сшить его нитью шелковой?»
         «Швею отыщешь в округе у нас,
         найдется и швец толковый —
         наряд из дерюги тебе скроить
         да сшить его ниткой пеньковой».
         «Послушай, надменная дева моя,
         всей датскою казной,
         всем золотом Дании будешь владеть,
         если станешь моей женой».
         «Все золото Дании хранит
         сидящий на датском престоле.
         Ступай на чердак, залатай
                                                           свой башмак,
         не то набьешь мозоли!»
         Тогда прислужница госпожу
         не мешкая укорила:
         «Ведь это с Эриком, королем,
         с насмешкою ты говорила!»
         «О, если я с Эриком, королем,
         с насмешкою говорила,
         то крепко раскаиваюсь теперь
         в том, что я натворила!
         Липа в саду отца моего
         шумит зеленой верхушкой.
         Прекрасные девы и рыцари там
         встречаются тайно друг с дружкой».
         «Липа в саду отца твоего
         шумит зеленой верхушкой.
         Мошенники и плуты под ней
         якшаются тайно друг с дружкой!»
Сударыня, ах, удостойте! Снизойдите к просьбе
                                                                                 моей!
(обратно)

Лаве и Йон

Благородные рыцари, други мои! —
     Мечи из ножон! —
Подвяжите златые шлемы свои —
     и за Йоном вдогон!
Рыцарь Педер с тинга примчался в ночь.
     Мечи из ножон! —
Навстречу Кирстен, любимая дочь,—
     разузнать, как Йон?
Подвяжите златые шлемы свои —
     и за Йоном вдогон!
«Ах, сударь Педер, батюшка мой,—
     Мечи из ножон! —
какие ты вести привез домой?»
     У ней на уме — Йон!
«О том говорил на тинге народ,—
     Мечи из ножон! —
что Лаве замуж тебя берет,
     а вовсе не Йон!»
«Если он замуж меня берет,—
     Мечи из ножон! —
хлопот у него будет полон рот,
     пока жив Йон!»
Для Лаве брачную ладят кровать,—
     Мечи из ножон! —
а Йон велит скакуна подковать.
     «Я с тобой!» — молвит Йон.
К невесте в поместье примчался Йон —
     Мечи из ножон! —
на коне и в броне, хорошо снаряжен.
     «Вот и я!» — молвил Йон.
Поздним вечером иней белей серебра,—
     Мечи из ножон! —
невесту на ложе вести пора.
     «Я вслед!» — молвил Йон.
Когда невеста вступала в покой,—
     Мечи из ножон! —
факел держа над ее головой,
     за ней вошел Йон.
Опочивальни замкнул он дверь.—
     Мечи из ножон! —
«Пусть Лаве спит спокойно теперь!
     Я здесь!» — крикнул Йон.
Посланец от Йона принес поклон: —
     Мечи из ножон! —
«С твоей невестой спит рыцарь Йон!»
     С ней впрямь был Йон.
Едва забрезжил рассвет, поутру,—
     Мечи из ножон! —
с жалобой Лаве спешит ко двору.
     «Я с тобой!» — молвил Йон.
«Будь милостив, благородный король! —
     Мечи из ножон! —
Обиду свою изложить мне дозволь».
     «На меня!» — молвил Йон.
«Посватался я к молодой невесте,—
     Мечи из ножон! —
но рыцарь другой переспал с ней вместе».
     «Это я!» — молвил Йон.
«Если посватались двое к невесте,—
     Мечи из ножон! —
копья скрестить за нее — дело чести».
     «Держись!» — молвил Йон.
Соперники сшиблись в первый раз,—
     Мечи из ножон! —
конь Лаве упал на колени тотчас.
     «Вставай!» — молвил Йон.
Вторично съехались, не робея,—
     Мечи из ножон! —
у Лаве расселась натрое шея.
     «Лежи!» — молвил Йон.
Девица в ладоши захлопала живо: —
     Мечи из ножон! —
«Потеха была хороша на диво!»
     Взял верх рыцарь Йон.
Подвяжите златые шлемы свои —
     и за Йоном вдогон!
(обратно)

Дева на тинге

Однажды рыцари были на тинге
И вдруг увидели юную Инге.
Король подивился: «Одна издалече
Какая-то дева к нам скачет на вече!»
Молвил паж: «У девицы забота —
На ваших мужчин поглазеть ей охота.
На ней, — добавил он со смешком,—
Платье что колокол, плащ — мешком!»
Слово пажа услыхала дева
И возразила спокойно, без гнева:
«Не будь у меня от обид оскома —
Разве мне не сиделось бы дома?
Горьких жалоб не будь у меня —
Разве я стала б седлать коня?
И платье на мне в наилучшем роде,
И плащ просторен, как раз по моде!
Но ты меня выслушай, датский король.
Поведать хочу я тебе свою боль!
Осталась без матери я с малолетства.
Со мной отец поделил наследство:
Меня усадил на колени и свято
Разбил на две доли скот и злато.
Два года он прожил со мною вместе,
И мне целиком досталось поместье.
Но дяди, покойной матушки братья,
Мое добро расточая и тратя,
Жнут мою пашню, топчут мой луг.
Они подкупают служанок и слуг,
К себе переманивают челядинцев,
И крадут мой скот пастухи самочинцев.
Чем вечно терпеть произвол и бесчестье,
Вручаю тебе родовое поместье».
«Спасибо, дева! Теперь, по праву,
Скажи, какой тебе рыцарь по нраву?»
«Ове Стисен мне по нутру.
Значит, придется он ко двору!»
«Встань, Ове, и той, что мужем иметь
Тебя пожелала, учтиво ответь!»
Встал Ове: «Прекрасная дева, дай срок,
Сама убедишься, какой во мне прок!
Пахать не обучен я землю сырую,
Зато рукава свои ловко шнурую.
Чем почву плугом взрезать — мне проще
Охотиться с гончей и соколом в роще».
«Езжай со мной, и не псовой охоте
Обучишься ты, но мужицкой работе.
За плуг берись и паши без промашки.
Не густо сей по глубокой вспашке.
Пройдись бороной после доброго сева.
Твоими станут поместье и дева!
Над блюдом трястись или пива корчагой
Не вздумай, дабы не сочли тебя скрягой.
Еды не жалей для гостей и прислуги —
И добрую славу заслужишь в округе».
Маленькой Инге, разумной в слове,
Руку и сердце отдал Ове.
На тинг в одиночестве ехала Инге,
Но счастье свое отыскала на тинге.
Со свитой король проводил их в усадьбу.
Там Инге и Ове сыграли свадьбу.
(обратно)

Игра в кости

           «В златые кости, молодец,
           Играть со мною сядь!»
           «Мне золота червонного
           Для ставки негде взять!»
На тавлею метали они златые кости.
           «Ты шапку с головы поставь,—
           И серая сойдет!
           Я снизку жемчуга отдам,
           Коли твоя возьмет».
           Игральная златая кость
           Катится по доске.
           Возрадовалась дева,
           А молодец в тоске.
           «Сыграем снова, молодец!
           На то и тавлея».
           «Нет золота червонного.
           Что ж поставлю я?»
           «Рубаху серую поставь,—
           Посконная сойдет!
           Отдам я золотой венец,
           Коли твоя возьмет».
           Другая золотая кость
           Катится по доске.
           Возрадовалась дева,
           А молодец в тоске.
           «Сыграем снова, молодец!
           На то и тавлея».
           «Нет золота червонного.
           Что ж поставлю я?»
           «Поставить можешь ты чулки,
           К ним башмаки причесть,
           А я поставлю верность
           И к ней прибавлю честь».
           И третья золотая кость
           Катится по доске.
           Выигрывает молодец,
           А девица в тоске.
           «Эй, конюх молодой, ступай
           Живее со двора!
           Вот нож тебе в оправе
           Литого серебра!»
           «Нож, в серебро оправленный,
           Дай срок, я получу!
           Той, что в кости выиграл,
           Я владеть хочу».
           «Эй, конюх молодой, ступай
           Отсюда тихомолком.
           Я дам тебе за это семь
           Рубах, расшитых шелком!»
           «Расшитых шелком семь рубах,
           Дай срок, я получу.
           Той, что в кости выиграл,
           Я владеть хочу!»
           «Эй, конюх молодой, ступай
           Подальше от меня.
           Я подарю тебе седло
           И белого коня!»
           «Седло и белого коня,
           Дай срок, я получу.
           Той, что в кости выиграл,
           Я владеть хочу».
           «Эй, конюх молодой, ступай
           Отсюда честь по чести.
           Тебе свой замок подарю
           Я с пастбищами вместе!»
           «И пастбища, и замок,
           Дай срок, я получу.
           Той, что в кости выиграл,
           Я владеть хочу».
           В горнице чешет кудри
           Дева гребешком.
           «Господь, помоги мне, бедной,
           В замужестве таком!»
           Поглаживает молодец
           Меча своего рукоять.
           «Твое замужество лучше
           Того, что тебе под стать!
           С чего ты юным конюхом
           Зовешь меня — бог весть?
           Я — лучший королевский сын,
           Какой на свете есть!»
           «Ты — лучший королевский сын,
           Какой на свете есть?
           Тогда я верность отдам тебе,
           А заодно и честь».
На тавлею метали они златые кости.
(обратно)

Невеста не слушает рыцаря Педера

                   Педер, слова подбирая к месту,
                   Поучает свою невесту.
(Берегись бесед потаенных, если думаешь стать моей!)
                   «Ночью, дверь отворяя мужу,
                   Пьяного не выставляй наружу!
                   Уеду — живи, не роняя чести,
                   Как подобает моей невесте.
                   Не пей со святыми отцами
                   Да с проезжими молодцами.
                   Не пей с королевскими стражниками,
                   Не будешь ославлена бражниками.
                   Городских опасайся козней,
                   Не сиди за беседой поздней».
                   Педер уехал до обрученья,
                   А Кирстин забыла его поученья:
                   Пила со святыми отцами
                   Да с проезжими молодцами.
                   Пила с королевскими стражниками
                   И была ославлена бражниками.
                   Городских не боялась козней,
                   За беседой сидела поздней.
                   И стала притчей у всех на устах,
                   Пока жених был в дальних местах.
                   Он ехал домой и молву худую
                   Слыхал про невесту свою молодую.
                   Когда приблизился он к поместью,
                   Встретила Кирстин его честь честью.
                   Седло и коня, хороша и свежа,
                   Она приняла, господину служа;
                   Взяв его щит и плащ меховой,
                   Взошла с ним по лестнице винтовой.
                   Ей Педер сказал: «Если хочешь спать,
                   Ступай в постель, где спит моя мать!
                   На белый лён, в мою кровать,
                   Ложись, если хочешь моею стать!»
                   Кирстин чулки с башмаками, смеясь,
                   Сняла и юркнула в кровать, не чинясь.
                   Юркнула в кровать на белый лён,
                   И долгую ночь не брал их сон.
                   Кирстин, завидя солнца лучи,
                   Требует: «Утренний дар мне вручи!»
                   «Месяц бы ты прождала меня честно —
                   Взять бы мне в жены тебя было лестно!
                   День один тебе подождать бы —
                   Дар получила бы ты после свадьбы.
                   Чулки, башмаки, конопля на сорочку —
                   Наложнице дань за первую ночку!»
(обратно)

Дева у шахматной доски

Нет у Кирстен отца родного,
Нет у ней ни земли, ни крова.
Нет ни крова у ней, ни поместья,
Но в шашки сыграть с королем —
                                                             нет бесчестья!
Первой игре король был не рад:
Спустил он Рингстед и Риберстад.
Когда досталось Хёдебю деве,
Король хотел удалиться в гневе.
Утратив над Лундом, в Сконе, власть,
В беспамятство был готов он впасть.
«Я ставлю Данию, всю как есть,
А ты, дорогая, поставь свою честь!»
Кирстен воскликнула; «Разве такого
Я ждала королевского слова?
Спасибо матушке, на тавлею
Мне честь воспретившей ставить свою!»
Фру Меттелиль дочку, войдя в покой,
По белой щеке ударяет рукой:
«Чему учила тебя твоя мать?
Ткать на станке или в шашки играть?
Нить золотую учила прясть я
Или пытать за шашками счастья?»
Король нахмурился, кутаясь в мех:
«Деву безвинную бить вам не грех?!»
Фру Меттелиль вспыхнула, не шутя:
«Разве она — не мое дитя?»
Король усмехнулся и молвил без гнева:
«Отныне будет моей эта дева,
Что — роду незнатного, духом смела —
В плен королевское сердце взяла!
Прими, — сказал он, обняв ее стан,—
Златой венец и царственный сан!»
(обратно)

Слово за слово

У королевы в застолье сошлись
Рыцари, сбросив доспехи,
Шуткой забавной, острым словцом
Обмениваясь для потехи.
Им не было дела до монастырей
И храмов, стоящих окрест.
Они толковали про матерей,
Что пестуют юных невест.
«Мне нужно жену, что кроить и шить
Умеет, а не белоручку,
Что бродит по городу целый день,
Себе придумав отлучку.
Жену, что на стол накрыть и раскласть
По скамьям подушки умеет,
А вовсе не ту, что тебя язычком
За милую душу отбреет!»
Слова не вымолвил женский пол,
Опричь самой юной девы.
Стояла она — почти дитя —
Подле стола королевы.
«Мне бы только чуть-чуть подрасти,
Вышла б за рыцаря я.
Но господом богом нашим клянусь,
Тебя не взяла бы в мужья!
Я в горнице женской крою да шью,
А ты вденешь ногу в стремя,
Закатишься в город и день-деньской
Попусту тратишь время.
Я славно умею на стол накрыть,
А ты, опершись на меч,
На тинге стоишь и не можешь связать
С грехом пополам свою речь.
По скамьям подушки я вмиг разложу,
А ты — хоть бы князь или граф
Сидели бок о бок с тобой — молчишь,
Как в рот воды набрав!»
Юный рыцарь Педер в карман
За словом лезть не привык.
«Я долго тебя искал — и обрел!» —
Он деве сказал напрямик.
В женских покоях веселье царит:
Королева датская там уж
Придворную деву свою выдает
За рыцаря Педера замуж!
(обратно)

Нельзя ли дешевле обделать сделку?

За юной служанкой охотится паж:
«Когда наконец ты согласье мне дашь?»
«Хоть золотом церковь сулись мне наполнить,
Не соглашусь твою прихоть исполнить!»
«Церковь злата — за эту безделку?
Нельзя ли дешевле обделать сделку?
Церковь злата — чрезмерная трата.
Два платья за это — сходная плата!»
За юной служанкой охотится паж:
«Когда наконец ты согласье мне дашь?»
«Хоть золота груду с притвор церковный
Сули мне — получишь ответ прекословный!»
«Груду злата — за эту безделку?
Нельзя ли дешевле обделать сделку?
Груда злата — чрезмерная трата.
Пара туфель — сходная плата!»
За юной служанкой охотится паж:
«Когда наконец ты согласье мне дашь?»
«Хоть золота полный насыпь ларец —
Не дам я согласья тебе, молодец!»
«Злата ларец — за такую безделку?
Нельзя ли дешевле обделать сделку?
Злата ларец — безрассудная трата.
Пара перчаток — сходная плата!»
За юной служанкой охотится паж:
«Когда наконец ты согласье мне дашь?»
«Не соглашусь ради злата горстки,
Что может в моем уместиться наперстке!»
«Злата наперсток — за эту безделку?
Нельзя ли дешевле обделать сделку?
Злата наперсток — чрезмерная трата.
Две иголки — сходная плата!»
«Дороже мне честь, но скажу втихомолку:
Хозяйкину я потеряла иголку!»
(обратно)

Кот в мешке

Два бездельника темною ночкой
Хотят позабавиться с мельника дочкой.
           Есть чему подивиться!
           Сверху была девицей она,
           Снизу была вдовицей.
«Что несешь ты?» — спросил мукомол.
«Куль пшеницы тебе на помол!»
«Поставь за кровать моей дочки покуда
Свой куль, чтоб мыши не лезли оттуда».
Только сгустилась тьма за окном,
Сразу куль заходил ходуном.
«Папенька, плошку зажги! К нам воры
В горницу лезут, взломав затворы».
«Будь моей милой!» — мельника дочку
Тискает плут и целует в щечку.
«Плошку живей загаси, отец:
Мышь поймал этот кот-хитрец!»
С лавки послышался голос карги:
«Твой кот, поди, обут в сапоги!»
«Молчи, сквернавка! — откликнулся плут.—
Мы вместе с лавкой швырнем тебя в пруд!»
Наутро в пруду утопили каргу.
А мельник плакал на берегу.
           Есть чему подивиться!
           Их дочка сверху девицей была,
           А снизу была вдовицей.
(обратно)

Монах попадает впросак

В церкви монах околесицу нес.
Было святому брату
Не до заутрени: в мыслях он
Крестьянку склонял к разврату.
На переправу пала роса.
Дождавшись позднего часу,
На двор крестьянский прибрел монах,
Одетый в серую рясу.
В дверь, сквозь рясы грубую ткань,
Он постучался легонько:
«Вспомни свое обещанье — встань,
Открой мне!» — шепнул он тихонько.
«Послушай, мой дорогой муженек! —
Хозяину молвит хозяйка.—
Я серого брата впущу на часок,
А ты под кровать полезай-ка!»
Чем больше пил, тем пуще глупел
Этот монах-пустомеля.
Что золото есть у него в сундуке,
Расхвастался он с похмелья.
«Белую руку мне протяни —
Узнаешь любви моей цену.
Из красного злата на палец тебе
Я перстень заморский надену».
Четыре добрых оглобли в углу
Торчали там, как на грех!
Стал муж дубасить, монах — скакать.
Хозяйке глядеть было смех!
Выпрыгнул вон из окна блудодей
В монашеской серой одежде.
Такого, как он, меж крещеных людей
Я не видывал прежде!
Когда в монастырь этот серый брат
Приплелся с видом грустным,
Сам настоятель, гуляя у врат,
Столкнулся с монахом гнусным.
«Где тебя носит, плешивый монах?
Ты господа бога не славил!
Не был ты в монастырских стенах,
Заутрени там не правил».
«Некий крестьянин призвал меня в дом
Грехи отпустить хозяйке.
Ноги оттуда унес я с трудом,
Сказать могу без утайки.
Был у крестьянина я в дому.
Жену его исповедал.
Спасибо господу самому:
Он мне погибнуть не дал!
Ноет поныне мое нутро
От чаши святого Бента!
Вот и делай крестьянкам добро
После такого презента!»
(обратно) (обратно) (обратно) (обратно)

II

Неизвестный автор XVIII века

«Мальбрук на войну едет…»

Мальбрук на войну едет,
Конь был его игрень.
Не знать, когда приедет —
Авось в троицын день.
День троицын проходит —
Мальбрука не видать,
Известье не приходит,
Нельзя о нем узнать.
Жена узнать хотела,
Идет на башню вверх;
Пажа вдали узнала,
Кой в грусть ее поверг.
Он в черном одеянье
На кляче подъезжал,
В великом отчаянье
Одежду разрывал.
Супруга вопрошала:
«Что нового привез?»
Сама вся трепетала,
Лия потоки слез.
«Скидайте юбку алу,
Не румяньте себя,—
Привез печаль немалу,
Оденьтесь так, как я.
Драгой ваш муж скончался,
Не видеть вам его;
Без помощи остался,
Лишился я всего.
Я видел погребенье,
Последний видел долг.
В каком, ах! изумленье
Его тогда был полк.
Тяжелу его шпагу
Полковник сам тащил.
Майор сапожну крагу,
За ними поп кадил.
Два первых капитана
Несли его шишак.
Другие два болвана
Маршировали так.
Четыре офицера
Штаны его несли,
Четыре гренадера
Коня его вели.
Гроб в яму опустили,
Все предались слезам.
Две ели посадили
Могилы по бокам.
На ветке одной ели
Соловушек свистал.
Попы же гимны пели,
А я, глядя, рыдал.
Могилу мы зарыли,
Пошли все по домам.
Как всё мы учинили —
Что ж делать больше там?
Тогда уж было поздно,
Не думали о сне,
Ложились, как возможно…»
                                                                   и проч.
(обратно) (обратно)

В. А. Жуковский

Песня

Кольцо души-девицы
Я в море уронил;
С моим кольцом я счастье
Земное погубил.
Мне, дав его, сказала:
«Носи! не забывай!
Пока твое колечко,
Меня своей считай!»
Не в добрый час я невод
Стал в море полоскать;
Кольцо юркнуло в воду;
Искал… но где сыскать!..
С тех пор мы как чужие!
Приду к ней — не глядит!
С тех пор мое веселье
На дне морском лежит!
О ветер полуночный,
Проснися! будь мне друг!
Схвати со дна колечко
И выкати на луг.
Вчера ей жалко стало:
Нашла меня в слезах!
И что-то, как бывало,
Зажглось у ней в глазах!
Ко мне подсела с лаской,
Мне руку подала,
И что-то ей хотелось
Сказать, но не могла!
На что твоя мне ласка!
На что мне твой привет!
Любви, любви хочу я…
Любви-то мне и нет!
Ищи, кто хочет, в море
Богатых янтарей…
А мне мое колечко
С надеждою моей.
(обратно) (обратно)

К. Н. Батюшков

Песнь Гаральда Смелого

Мы, други, летали по бурным морям,
От родины милой летали далеко!
На суше, на море мы бились жестоко;
И море и суша покорствуют нам!
О други! как сердце у смелых кипело,
Когда мы, содвинув стеной корабли,
Как птицы, неслися станицей веселой
Вкруг пажитей тучных Сиканской земли!..
А дева русская Гаральда презирает.
О други! я младость не праздно провел!
С сынами Дронтгейма вы помните сечу?
Как вихорь, пред вами я мчался навстречу
Под камни и тучи свистящие стрел.
Напрасно сдвигались народы; мечами
Напрасно о наши стучали щиты:
Как бледные класы под ливнем, упали
И всадник и пеший… владыка, и ты!..
А дева русская Гаральда презирает.
Нас было лишь трое на легком челне;
А море вздымалось, я помню, горами;
Ночь черная в полдень нависла с громами,
И Гела зияла в соленой волне.
Но волны напрасно, яряся, хлестали,
Я черпал их шлемом, работал веслом:
С Гаральдом, о други, вы страха не знали
И в мирную пристань влетели с челном!
А дева русская Гаральда презирает.
Вы, други, видали меня на коне?
Вы зрели, как рушил секирой твердыни,
Летая на бурном питомце пустыни
Сквозь пепел и вьюгу в пожарном огне?
Железом я ноги мои окрыляю,
И лань упреждаю по звонкому льду;
Я, хладную воду рукой рассекая,
Как лебедь отважный, по морю иду…
А дева русская Гаральда презирает.
Я в мирных родился полночи снегах;
Но рано отбросил доспехи ловитвы —
Лук грозный и лыжи — и в шумные битвы
Вас, други, с собою умчал на судах.
Не тщетно за славой летали далеко
От милой отчизны по диким морям;
Не тщетно мы бились мечами жестоко:
И море и суша покорствуют нам!
А дева русская Гаральда презирает.
(обратно) (обратно)

П. А. Катенин

Песня

Хоть мне белый царь сули
         Питер и с Москвою
Да расстаться он вели
         С Пашей дорогою,—
                 Мой ответ:
                 Царь белый! нет;
                 Питер твой
                 Перед тобой;
А мне Питера с Москвой
         Сердце в Паше
                 Краше.
(обратно) (обратно)

А. С. Пушкин

«Ворон к ворону летит…»

Ворон к ворону летит,
Ворон ворону кричит:
«Ворон, где б нам отобедать?
Как бы нам о том проведать?»
Ворон ворону в ответ:
«Знаю, будет нам обед;
В чистом поле под ракитой
Богатырь лежит убитый.
Кем убит и отчего,
Знает сокол лишь его,
Да кобылка вороная,
Да хозяйка молодая».
Сокол в рощу улетел,
На кобылку недруг сел,
А хозяйка ждет милого,
Не убитого, живого.
(обратно)

«Воротился ночью мельник…»

Воротился ночью мельник…
— Жонка! что за сапоги?
— Ах ты, пьяница, бездельник
Где ты видишь сапоги?
Иль мутит тебя лукавый?
Это ведра. — Ведра? право? —
Вот уж сорок лет живу,
Ни во сне, ни наяву
Не видал до этих пор
Я на ведрах медных шпор.
(обратно) (обратно)

Н. М. Языков

Песня короля Регнера

Мы бились мечами на чуждых полях,
Когда горделивый и смелый, как деды,
С дружиной героев искал я победы
И чести жить славой в грядущих веках.
Мы бились жестоко: враги перед нами,
Как нива пред бурей, ложилися в прах;
Мы грады и села губили огнями,
И скальды нас пели на чуждых полях.
Мы бились мечами в тот день роковой,
Когда, победивши морские пучины,
Мы вышли на берег Гензинской долины,
И, встречены грозной, нежданной войной,
Мы бились жестоко; как мы, удалые,
Враги к нам летели толпа за толпой;
Их кровью намокли поля боевые,
И мы победили в тот день роковой.
Мы бились мечами, полночи сыны,
Когда я, отважный потомок Одина,
Принес ему в жертву врага-исполина,
При громе оружий, при свете луны.
Мы бились жестоко: секирой стальною
Разил меня дикий питомец войны;
Но я разрубил ему шлем с головою,—
И мы победили, полночи сыны!
Мы бились мечами. На память сынам
Оставлю я броню и щит мой широкий,
И бранное знамя, и шлем мой высокий,
И меч мой, ужасный далеким странам.
Мы бились жестоко — и гордые нами
Потомки, отвагой подобные нам,
Развесят кольчуги с щитами, с мечами
В чертогах отцовских на память сынам.
(обратно) (обратно)

К. К. Павлова

Эдвард

«Как грустно ты главу склонил,
                     Эдвард! Эдвард!
Как грустно ты главу склонил,
И как твой меч красён! — О»
«Я сокола мечом убил,
                     Матерь! матерь!
Я сокола мечом убил;
Такого нет, как он! — О!»
«Не сокол меч окровенил,
                     Эдвард! Эдвард!
Не сокол меч окровенил,
Не тем ты сокрушен. — О!»
«Коня я своего убил,
                     Матерь! матерь!
Коня я своего убил,
А верный конь был он! — О!»
«Твой конь уже был стар и хил,
                     Эдвард! Эдвард!
Твой конь уже был стар и хил,
О чем бы так тужить? — О!»
«Отца я своего убил,
                     Матерь! матерь!
Отца я своего убил:
Мне горько, горько жить! — О»
«И чем теперь, скажи же мне,
                     Эдвард! Эдвард!
И чем теперь, скажи же мне,
Искупишь грех ты свой? — О!»
«Скитаться буду по земле,
                     Матерь! матерь!
Скитаться буду по земле,
Покину край родной! — О!»
«И кем же будет сохранен,
                     Эдвард! Эдвард!
И кем же будет сохранен
Здесь твой богатый дом? — О!»
«Опустевай и рушись он,
                     Матерь! матерь!
Опустевай и рушись он!
Уж не бывать мне в нем. — О!»
«И с кем же ты оставишь тут,
                     Эдвард! Эдвард!
И с кем же ты оставишь тут
Жену, детей своих? — О!»
«Пусть по миру они пойдут,
                     Матерь! матерь!
Пусть по миру они пойдут;
Навек покину их. — О!»
«А мне, в замену всех утрат,
                     Эдвард! Эдвард!
А мне, в замену всех утрат,
Что даст любовь твоя? — О!»
«Проклятие тебе и ад,
                     Матерь! матерь!
Проклятие тебе и ад!
Тебя послушал я! — О!»
(обратно) (обратно)

М. Ю. Лермонтов

Баллада

Из ворот выезжают три витязя в ряд,
                                                                 увы!
Из окна три красотки вослед им глядят:
                                                                 прости!
Напрасно в боях они льют свою кровь,
                                                                 увы!
Разлука пришла — и девичья любовь
                                                                 прости!
Уж три витязя новых в ворота спешат,
                                                                 увы!
И красотки печали своей говорят:
                                                                 прости!
(обратно) (обратно)

А. К. Толстой

Эдвард

«Чьей кровию меч ты свой так обагрил,
                       Эдвард, Эдвард?
Чьей кровию меч ты свой так обагрил?
Зачем ты глядишь так сурово?»
«То сокола я, рассердяся, убил,
                     Мать моя, мать,
То сокола я, рассердяся, убил,
И негде добыть мне другого!»
«У сокола кровь так красна не бежит,
                     Эдвард, Эдвард!
У сокола кровь так красна не бежит,
Твой меч окровавлен краснее!»
«Мой конь красно-бурый был мною убит,
                     Мать моя, мать!
Мой конь красно-бурый был мною убит,
Тоскую по добром коне я!»
«Конь стар у тебя, эта кровь не его,
                     Эдвард, Эдвард!
Конь стар у тебя, эта кровь не его,
Не то в твоем сумрачном взоре!»
«Отца я сейчас заколол моего,
                     Мать моя, мать!
Отца я сейчас заколол моего,
И лютое жжет меня горе!»
«А грех чем тяжелый искупишь ты свой,
                     Эдвард, Эдвард?
А грех чем тяжелый искупишь ты свой?
Чем сымешь ты с совести ношу?»
«Я сяду в ладью непогодой морской,
                     Мать моя, мать!
Я сяду в ладью непогодой морской
И ветру все парусы брошу!»
«А с башней что будет и с домом твоим,
                     Эдвард, Эдвард?
А с башней что будет и с домом твоим,
Ладья когда в море отчалит?»
«Пусть ветер и буря гуляют по ним,
                     Мать моя, мать!
Пусть ветер и буря гуляют по ним,
Доколе их в прах не повалят!»
«Что ж будет с твоими с детьми и с женой,
                     Эдвард, Эдвард?
Что ж будет с твоими с детьми и с женой
В их горькой, беспомощной доле?»
«Пусть по миру ходят за хлебом с сумой,
                     Мать моя, мать!
Пусть по миру ходят за хлебом с сумой,
Я с ними не свижуся боле!»
«А матери что ты оставишь своей,
                     Эдвард, Эдвард?
А матери что ты оставишь своей,
Тебя что у груди качала?»
«Проклятье тебе до скончания дней,
                     Мать моя, мать!
Проклятье тебе до скончания дней,
Тебе, что мне грех нашептала!»
(обратно) (обратно)

А. Н. Плещеев

Джони Фа

Пред замком шумная толпа
Цыган поет, играет…
Хозяйка замка вниз сошла
И песням их внимает…
«Пойдем, — сказал ей Джони Фа,
Красавица, со мною,
И мужу не сыскать тебя,
Ручаюсь головою!..»
И обнял правою рукой
Красавицу он смело,
Кольцо на палец Джони Фа
Она свое надела.
«Прощайте все — родные, муж!
Судьба моя такая!
Скорее плащ мне, чтоб идти
С цыганами могла я.
В постели пышной ночи я
Здесь с мужем проводила;
Теперь в лесу зеленом спать
Я буду рядом с милым!»
Вернулся лорд, и в тот же миг
Спросил он, где супруга.
«Она с цыганами ушла»,—
Ответила прислуга.
«Седлать коней! Недалеко
Еще они отсюда.
Пока я не найду ее,
Ни пить, ни есть не буду!»
И сорок всадников лихих
В погоню поскакали;
Но все они до одного
В лесу зеленом пали!
(обратно) (обратно)

П. И. Вейнберг

Детоубийца

         «Зигмунд, милый Зигмунд, вот ты кончил чем:
Молодую Гретхен погубил совсем!
         Зигмунд, милый Зигмунд, мой конец идет:
Выведена буду скоро из ворот —
         Из ворот тюремных на зеленый луг:
Там любви работу ты увидишь, друг!
         Ах, палач мой милый, кончи поскорей:
Тороплюсь я очень к дочери моей!
         Зигмунд, милый Зигмунд, дай мне руку: я
Все тебе простила — бог тебе судья!»
         Быстро скачет всадник, флагом машет он:
«Не казните Гретхен: я везу пардон!»
         «Всадник, милый всадник, поздно — умерла.
Доброй ночи, Гретхен! К богу ты ушла!»
(обратно)

Девушка и яблонь

Шла девица молодая с парнями плясать,
Раскрасавица такая, что не описать;
Шла — и что же на дороге встретила она?
Видит: яблонь молодая в зелень убрана.
«Здравствуй, яблонь, бог на помочь! Объясни мне ты,
Отчего твои так ярко зелены листы?»
«Здравствуй, бог тебе на помочь, девица-душа!
Объясни мне — отчего ты чудно хороша?»
«Отчего так хороша я, это без труда
Объясню тебе сейчас же: ем я завсегда
Белый хлеб, а запиваю свеженьким винцом —
Оттого-то я так чудно хороша лицом».
«Ну, коли от белых хлебов с свеженьким винцом
Ты, душа моя, так чудно хороша лицом,
То прохладною росою умываюсь я —
И от этого-то зелень так ярка моя».
«Тише, яблонь молодая, тише говори
И вокруг себя почаще пристально смотри:
У меня есть двое братьев — гордых молодцов,
На тебя у них готова пара топоров».
«Что ж! пускай меня зимою рубят, а весна
Как настанет — я ведь снова буду зелена;
Если ж девушка веночек с головы своей
Потеряет — он уж больше не вернется к ней».
(обратно)

Девушка и птичка

Раз пошла я прогуляться,
Прогуляться в лес густой,
И нашла я в нем колодезь,
Полный свежею водой.
Я уселась у колодца,
Молчалива и грустна…
Надо мной порхала птичка,
Пела песенку она.
«Мне б узнать хотелось, птичка,
Правда ль то, что слышу я,
Будто мой желанный умер?
Правда, пташечка моя?
И, коль мой желанный умер,
Мне хотелось бы узнать,
Долго ль, долго ли я буду
По желанном горевать?»
«Горевать ты по желанном
Перестанешь лишь тогда,
Как до капли до последней
В море высохнет вода».
Но никак, никак не может
В море высохнуть вода:
Значит, горе-гореванье
Не исчезнет никогда!
(обратно)

Под липой

Под горой, среди долины, липочка стояла —
Широка была в вершине и суха с начала.
Милый с милой обнялися и сидят под ней —
От любви они забыли о беде своей.
«Дорогая, нам расстаться надо в ночку эту:
Мне семь лет еще придется странствовать по свету».
«Если ты семь лет по свету должен ездить — я
Не возьму себе другого в милые друзья».
Семь годов прошло. «Наверно, — думает девица,—
Мой желанный издалека скоро возвратится».
И пошла она поутру в темненький лесок:
Ждет-пождет, когда приедет дорогой дружок.
Ждет-пождет она милова в лесе молчаливом…
Вот прекрасный рыцарь скачет на коне ретивом.
«Здравствуй, милая девица. Бог тебя храни