Призрак в Монте-Карло (fb2)

- Призрак в Монте-Карло (пер. Марина Леонидовна Павлычева) 613 Кб, 272с. (скачать fb2) - Барбара Картленд

Настройки текста:



Барбара Картленд Призрак в Монте-Карло

Глава 1

На лестнице послышались шаги, на подносе звякнула посуда, кто-то кашлянул, и в дверь постучали.

Не дожидаясь ответа, Жанна вошла в комнату и раздвинула шторы. Эмили наблюдала за ней, разглядывая ее грузную и расплывшуюся фигуру. Сколько же лет, подумала она, прошло с того дня, когда ее впервые разбудили эти звуки? И вовсе не звук открывавшейся двери заставлял ее открыть глаза, а то, что предшествовало ему — шарканье ног Жанны по лестнице, звон посуды на подносе с завтраком и покашливание.

Сколько же лет служит у нее Жанна? Восемнадцать? Нет, девятнадцать. Да и знают они друг друга с самого детства.

За окном виднелись серые крыши Парижа, простиравшиеся в бесконечность под низким зимним небом, затянутым облаками, через которые едва пробивались лучи солнца. Эмили резко села в кровати. Она уже давно проснулась. У нее возникло ощущение, что за всю ночь она спала не более двух часов. Бросив взгляд в стоявшее на туалетном столике зеркало, она обнаружила на своем лице следы бессонной ночи.

В это утро она выглядела как никогда старой и непривлекательной, хотя, возможно, на ее вид повлиял необычный цвет волос. Но у Эмили не было времени задумываться о своей внешности. Более важные дела требовали ее внимания. Засунув руки в рукава толстого шерстяного халата, она поудобнее устроилась на подушках, ожидая, когда Жанна подаст ей завтрак. Казалось, эта минута настанет еще нескоро: Жанна принялась переставлять посуду на подносе, сдвинув кофейник влево, а чашку и кувшинчик со сливками — вправо. Затем ее внимание переключилось на ложку.

Действия Жанны не обманули Эмили. Она прекрасно поняла, что горничная ждет, когда хозяйка, наконец, заговорит с нею. Почувствовав раздражение из-за того, что Жанна предвосхитила ее решение, Эмили резко проговорила:

— Закрой дверь, Жанна.

— Да, мадам, я как раз собиралась это сделать.

— Тогда поторопись, а потом сядь, я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушала. У нас много дел.

Жанна направилась к двери. Она двигалась так, как будто у нее болели колени, и от этого ее ноги плохо сгибались. Жанна была грузной и медлительной, как все крестьянки на севере Франции. Ее волосы уже поседели, но лицо было на удивление гладким, без морщин, а глаза горели живым, как у девушки, огнем и совсем не нуждались в очках. В свои шестьдесят лет она свободно могла вышивать.

Жанна закрыла дверь и, придвинув стул к кровати, села и сложила на коленях огрубевшие от работы руки. Взглянув на нее поверх чашки, Эмили недовольно подумала, что Жанна похожа на школьницу, которая ожидает разговора с учителем. Жанна была ее близким другом и доверенным лицом, но, несмотря на это, она временами проявляла робость и даже некоторое подобострастие, присущее слугам. Обычно подобное поведение означало, что она обижена или раздражена, и внезапно Эмили поняла, что в настоящий момент именно эти чувства владеют Жанной.

Так она все знает! Значит, она слышала, как прошлой ночью Эмили на цыпочках спускалась по лестнице, стараясь не разбудить ее. Значит, она проснулась, и теперь она возмущена тем, что ее не позвали.

Эмили поставила чашку на блюдце.

— Прошлой ночью, Жанна, произошло одно очень важное событие, — сказала она. — К нам приехала гостья.

— Разве, мадам? — В словах Жанны не было ни капли удивления.

Внезапно Эмили рассмеялась.

— Да брось ты дуться, Жанна! Ты же сама прекрасно знаешь, что у нас вчера был нежданный гость. Еще раз повторяю тебе: нежданный. Я не имела ни малейшего представления, что она собирается приехать, во всяком случае, мне казалось, что в ближайшие три недели она не приедет, и я собиралась предупредить тебя задолго до ее приезда. Девочка сказала мне, что она написала письмо четыре дня назад, но ведь всем известно, как плохо работает наша почта, поэтому мы ничего не получили. Только представь, Жанна, бедняжка приезжает на вокзал, а ее никто не встречает. У нее едва-едва хватило денег на то, чтобы добраться до нас.

— Значит, вчера приехала мадемуазель, — угрюмо проговорила Жанна.

Эмили продолжала добродушно улыбаться.

— Ты же знаешь, что она: ведь если ты еще не успела обследовать ее багаж, то уж наверняка заглянула в спальню для гостей. Полагаю, она все еще спит?

Жанна забыла, что ее гордости был нанесен такой болезненный удар.

— Да, мадам, она спит сном ангела! Когда я увидела ее, мое сердце сжалось. «Истинный ангелочек, — сказала я себе, — он спустился к нам с небес».

— Девочка действительно красива, — согласилась Эмили. — Я всегда знала, что она будет хорошенькой, но за последний год она очень изменилась и стала настоящей красавицей. Ей уже восемнадцать! Ты можешь поверить, Жанна, со смерти Элис прошло целых восемнадцать лет!

Внезапно в голосе Эмили прорезалась боль, ее губы сжались, глаза сузились. Резко отодвинув поднос с завтраком, она продолжила:

— Слушай меня внимательно, Жанна, сейчас нам с тобой предстоит очень многое сделать.

— Я вся внимание, мадам.

Жанна говорила спокойно, но ее глаза напряженно следили за Эмили. Она подмечала малейшее изменение выражения ее лица, каждое движение ее глаз и тонких губ. Временами Эмили Блюэ казалась довольно красивой, но сегодня она выглядела не самым лучшим образом. Утренний свет предательски высвечивал каждую морщинку на ее лице с мелкими чертами, бледную кожу на шее, двойной подбородок, сдвинутые брови и глубокие складки, спускающиеся от крыльев носа к уголкам губ.

Но для Жанны в облике Эмили не было ничего необычного. Она хорошо знала, как может выглядеть ее хозяйка, которая ничего не скрывала от своей горничной. Между двумя женщинами не было никаких секретов. У обеих день рождения приходился на одно и то же число, но с разницей в двенадцать месяцев: Жанна родилась седьмого января 1814 г., а Эмили — на год позже.

Следовательно, Эмили исполнилось пятьдесят девять — возраст, когда безжалостная рука времени накладывает свой отпечаток на облик женщины. Однако взволнованный вид Эмили вызывал у Жанны удивление. Горничная никогда не видела свою хозяйку в таком возбуждении. Глаза Эмили блестели, речь была отрывиста. Только в минуты крайнего напряжения и полной потери самообладания во французском Эмили начинал проскальзывать провинциальный акцент. Обычно она говорила на парижском наречии, тщательно выговаривая все звуки ровным голосом, но в это утро ее речь звучала так же, как у Жанны, и можно было легко догадаться, что обе женщины родились в Бретани.

Глубоко вздохнув, Эмили сказала:

— Жанна, я собиралась рассказать тебе все через несколько дней. Я ожидала свою племянницу к концу этого месяца. И ее вчерашнее появление меня крайне удивило. Она сказала мне, что мать-настоятельница умерла, и монахини решили отправить учениц по домам на три недели раньше намеченного срока. Мадемуазель написала мне, но, как я тебе уже сообщила, письмо не пришло.

На мгновение Эмили замолчала. Потом она посмотрела на Жанну и тихо, почти шепотом, проговорила:

— Сегодня, Жанна, мы начинаем новую жизнь, ты и я. Прошлое закончилось.

— Новую жизнь, мадам? — переспросила Жанна. — Что вы имеете в виду?

— То, что сказала, — отрезала Эмили, на этот раз ее голос прозвучал как обычно. — Это не предмет для обсуждения, Жанна, я просто ставлю тебя в известность. Позавчера я продала дело.

— Мадам!

Не вызывало сомнения, что в возгласе Жанны звучало изумление.

— Да, я продала его, и довольно выгодно. Думаю, лучше и быть не могло. С сегодняшнего дня, Жанна, «Дом 5 по Рю де Руа» прекратил свое существование, он вообще никогда не существовал. А мадам Блюэ умерла.

— И поэтому вы изменили цвет волос, мадам? — спросила Жанна.

— Вот именно! — ответила Эмили, бросая взгляд на свое отражение в зеркале. — Теперь мои волосы будут седыми, как и предопределено Господом! Это, конечно, старит меня, но теперь у меня нет причин стремиться выглядеть моложе и привлекательнее. У меня другие планы, совершенно иные. Жанна, отныне я буду графиней. «Госпожа графиня». Звучит неплохо, правда? Ты не должна забывать, Жанна, что с сегодняшнего дня я становлюсь графиней.

— Бог мой! Но, мадам, как вы сможете? Я имею в виду…

— Послушай, Жанна, и не перебивай. У меня очень мало времени. Скоро проснется мадемуазель, и к этому моменту ты должна уяснить, какую историю мы ей преподнесем. Я — госпожа графиня. Я была замужем, а теперь овдовела. Помни, Жанна, что мадемуазель ничего не известно о месье Блюэ. Я ей никогда о нем не рассказывала. Когда я навещала ее в монастыре, я представлялась как мадемуазель Ригад. Я рассказала одну и ту же историю и монахиням, и мадемуазель. Это было правильно со всех точек зрения, и теперь я очень рада, что тогда так поступила. Теперь о том, что мне от тебя сейчас нужно. Несколько дней назад, проходя по Рю де Мадлен, в витрине одного довольно бедного магазинчика я увидела чемоданы. Этот магазин продает уцененные или поношенные вещи. Так вот, там были отличные чемоданы из хорошей кожи. И на всех была вытиснена графская корона. Тебе надо сегодня же утром пойти туда и купить их. Это будет служить подтверждением моей истории.

— Чемоданы, мадам? Вы собираетесь уехать?

— Да, Жанна, и ты поедешь с нами — с мадемуазель и со мной. Я же сказала, что прошлое умерло, и начинается новая жизнь.

— Но куда же мы поедем, мадам? И зачем нам притворяться?

— Я не собираюсь раскрывать тебе свои секреты, Жанна. Я предпочитаю решать все вопросы сама, без чьей-либо помощи. Думаю, так правильнее. В случае неудачи винить будет некого, кроме самой себя. Но на этот раз я не допущу провала! Восемнадцать лет я строила планы и трудилась ради этого мгновения. Да, я много трудилась! Все, что я делала, было только ради этой минуты!

Последние слова Эмили почти что прошипела, ее глаза превратились в узкие щелочки на бескровном лице. Внезапно, всплеснув руками, она взглянула на Жанну с совершенно иным выражением.

— Что ты так смотришь на меня, Жанна? Ты должна доверять мне. Давай, поспеши в магазин за чемоданами — они нам пригодятся. Потом надо будет еще перебрать мои платья: большинство мне уже не понадобятся.

— Не понадобятся? — Вид у Жанны был крайне удивленным.

— Конечно! Никогда не понадобятся! Я аристократка, Жанна, я светская дама! Открой шкаф и посмотри, какое из моих платьев подходит для такой роли.

Жанна послушно приблизилась к занимавшему всю стену спальни шкафу из красного дерева. Она распахнула дверцу. Шкаф был до отказа забит самыми разнообразными платьями. Казалось, на волю вырвалась радуга: взору Эмили предстали разноцветные оборки, ленты и кружева, от обилия ярких красок зарябило в глазах.

— Продай их, — сказала Эмили. — За них дадут не очень много, но вдова Уаэтт — хотя она страшная мошенница — даст тебе больше всех. Назови ей свою цену и торгуйся изо всех сил. Вот это зеленое бархатное платье — новое, а тем — три месяца. Атласное платье цвета цикламен доставили только за неделю до Рождества.

— Мадам, атласное вы надевали всего три раза!

При этих словах Жанна бережно сняла с вешалки платье из блестящей ткани. Оно было отделано оборками из такого же материала, но с начесом, что делало их матовыми. Платье также украшали бархатные ленты, завязывающиеся в бант, а корсаж и узкие рукава были расшиты блестящими камешками. Не было сомнений, что платье дорогое, но при дневном свете оно выглядело кричаще. Оно было и безвкусным, и вызывающим, его корсаж из китового уса топорщился, и из-за этого создавалось впечатление, будто платье надето на невидимку.

— Убери его, Жанна, — приказала Эмили. — Теперь я понимаю, как я, должно быть, в нем выглядела.

Жанна повесила платье в шкаф и закрыла дверцу.

— А что же будет носить мадам, когда я продам все платья? — спросила она.

— Новые платья — и для дневных приемов, и для вечерних. Мне надо заказать весь гардероб, да и мадемуазель понадобятся новые туалеты. Немедленно отправляйся к мадам Гибу и скажи ей, чтобы она зашла. Скажи ей, что у меня к ней дело особой важности.

— Мадам Гибу! Но это ужасно дорого!

— Я это прекрасно знаю, Жанна. Но настал тот самый момент, когда не следует экономить. Я же сказала тебе — начинается новая жизнь.

Трубный глас Эмили эхом отдавался во всех углах комнаты, ее слова звучали как призыв к действию — и тут раздался стук в дверь. На мгновение глаза хозяйки и горничной встретились, слова замерли на губах. Потом с усилием Эмили произнесла:

— Войдите!

Дверь открылась, и вошла Мистраль. На ней была длинная ночная рубашка из белого льняного полотна. Подобные рубашки шили для своих учениц сами монахини. На плечи девушка накинула кашемировую шаль. Улыбаясь, она медленно вошла в спальню и приблизилась к кровати своей тетушки. В это мгновение бледный луч зимнего солнца коснулся ее волос — и они вспыхнули золотым живым огнем, как бы осветившим всю комнату.

Ее разделенные на прямой пробор волосы цвета только что созревшей пшеницы или, скорее, цвета солнца, поднимающегося из-за горизонта, были заплетены в две толстые косы, которые доходили ей почти до колен. По мягкости и цвету их можно было сравнить с распускающейся мимозой. Подобные волосы встречаются только у истинных англичанок: льняного цвета и обычно в сочетании с голубыми глазами и белоснежной кожей.

Но, как это ни удивительно, у Мистраль глаза были вовсе не голубыми. Глубокого синего цвета, опушенные темными длинными ресницами, они придавали облику девушки необычную таинственность.

Взглянув на нее, Эмили спросила себя, почему она решила, будто Мистраль похожа на свою мать, но в это мгновение девушка повернула голову, на ее губах вновь появилась непроизвольная улыбка — и Эмили увидела перед собой не Мистраль, стоявшую у кровати, а Элис, которая светилась от радости и счастья. Однако у Элис глаза были голубыми, весь ее облик неопровержимо свидетельствовал о том, что она была англичанкой и истинной аристократкой.

«Но, — с некоторым недоброжелательством отметила про себя Эмили, — красота Мистраль намного эффектнее». Неожиданное сочетание золотистых волос и темных глаз производило неизгладимое впечатление, на белоснежном лице выделялись сочные и яркие, красиво очерченные губы. Но было в ее облике нечто, не свойственное англичанкам, что заставляло вглядываться в глубину ее темных глаз в попытке разгадать их секрет.

Однако не вызывал сомнения тот факт, что Мистраль была истинной аристократкой, как и ее мать. Все в ней служило доказательством ее высокого происхождения: от гордо вскинутой на изящной шейке головы до крохотных ножек. Девушка двигалась с непередаваемой грацией, ее тонкие длинные пальцы и прямой нос лучше всякой родословной свидетельствовали о том, что в ее жилах течет голубая кровь.

Эмили тихо вздохнула и протянула руку. Мистраль бросилась к ней.

— Здравствуйте, тетя Эмили. Простите, что я так долго спала, но вчера я очень устала. Когда я проснулась, я даже не сразу сообразила, где нахожусь.

Мистраль говорила на великолепном французском.

— Мне хотелось, чтобы ты подольше поспала, дорогая, — ответила Эмили. — Сейчас Жанна принесет тебе завтрак. Ты помнишь Жанну?

Вспорхнув подобно ласточке, Мистраль кинулась к Жанне.

— Конечно, я помню тебя, — воскликнула она. — Я помню те конфеты, которыми ты угощала меня, когда расчесывала мне волосы. Как я скучала и по этим леденцам, и по тебе, когда первый раз оказалась в Конвенте. Мне пришлось причесываться самой — я буквально возненавидела свои волосы: Длинные, все время путались! Меня так и подмывало их обрезать.

— О Боже, мадемуазель, это было бы самым настоящим преступлением! — вскричала засветившаяся от счастья Жанна. — Подумать только, за двенадцать лет вы не забыли меня! Ах! Но вы всегда были самой ласковой девочкой во всей Бретани!

— Я и по Бретани тосковала, — тихо проговорила Мистраль. Потом, повернувшись к тетке, она добавила: — Но знаете, тетя Эмили, я счастлива, что я здесь. У вас такой красивый дом. Почему вы никогда не разрешали мне приезжать к вам?

— Это долгая история, Мистраль, — ответила Эмили. — Мне нужно обсудить с тобой более важные вещи. Жанна подаст тебе завтрак сюда, и тогда мы поговорим.

— О, это будет замечательно! — воскликнула Мистраль, когда Жанна вышла из комнаты. — Я очень рада, что мы сможем поговорить. Мне о многом хочется узнать. Только не подумайте, что я собираюсь жаловаться — напротив, в Конвенте мне было очень хорошо. Но иногда ужасно одиноко. У других девочек были семьи и масса других родственников. А у меня — только вы. Вы всегда относились ко мне по-доброму, но я так редко видела вас. А из-за того, что мне некуда было поехать на каникулы, я чувствовала себя не такой, как все.

— Я понимаю тебя, — ответила Эмили, — но по некоторым причинам я не могла принимать тебя в своем доме. Нет необходимости вдаваться в подробности и объяснять тебе, чем я руководствовалась, так как сейчас все по-другому, и мы наконец можем быть вместе.

— Это прекрасно, тетя Эмили. Если бы вы только знали, как я счастлива. Временами, когда я думала, что вы никогда не заберете меня и что мне придется навсегда остаться в монастыре и постричься в монахини, меня начинал охватывать страх, самый настоящий страх.

— А тебе бы этого не хотелось? — с любопытством спросила Эмили.

Мистраль покачала головой.

— В глубине души я понимала, что у меня нет к этому склонности. Я любила наших монахинь. Их нельзя было не любить, невозможно было не восхищаться ими. Они святые, и я часто молила Господа, чтобы он помог мне стать такой же хорошей, как они. Но в то же время внутренний голос говорил мне, что мне не следует оставаться в Конвенте. Мне хотелось побольше узнать о внешнем мире, меня привлекал совершенно иной образ жизни. Может, вы сочтете меня глупой и будете смеяться, но иногда мне казалось, будто я слышу голоса, которые объясняют мне, что, прежде чем посвятить себя служению Богу, я должна сначала увидеть свет, пожить в миру.

Голос Мистраль звучал тихо и таинственно. Эмили наблюдала за ней, прекрасно понимая, что именно девушка имела в виду. Но она видела и другое: соблазнительно приоткрытые губы, еще не полностью раскрывшееся очарование ее огромных глаз, проглядывавшую в облике девушки чувственность; она слышала звучавшие в ее голосе страстность и магнетизм.

— Ты правильно рассуждала, — через некоторое время сказала Эмили. — Ты, Мистраль, молода. Было бы жалко прятать такое юное и красивое создание за высокими стенами монастыря.

— Красивое? Это вы про меня? — удивилась девушка. — О, тетя Эмили, неужели вы на самом деле так считаете? Я надеялась, что я красива, но не была уверена в этом. Я так сильно отличалась от других девочек.

— А разве они не говорили тебе о твоей красоте? — поинтересовалась Эмили.

На щеках Мистраль появились очаровательные ямочки.

— Иногда! Но все остальное время они дразнили меня из-за моих светлых волос. Ведь в Конвенте я была единственной англичанкой, и только у меня были светлые волосы.

— Единственной англичанкой! — повторила Эмили. — Да, Мистраль, ты англичанка, так как твоя мать была англичанкой.

— А мой отец?

Мистраль обратила внимание на то, что, едва этот вопрос сорвался с ее губ, Эмили тут же изменилась в лице. Казалось, улыбающаяся тетушка, которая только что разговаривала с ней, исчезла, и вместо нее перед Мистраль оказалась совершенно другая женщина с перекошенным от злобы лицом. Мистраль никогда в жизни ни к кому не испытывала ненависти, однако по сжатым губам, по сузившимся глазам, по заострившимся чертам, сделавшим Эмили похожей на горгулью, девушка догадалась, что именно это чувство охватило ее тетку. У Мистраль перехватило дыхание, из глубин ее сознания начало подниматься темное облако страха, но лицо Эмили уже снова преобразилось.

— Я не буду говорить о твоем отце, — заявила она. — Во всяком случае, сейчас. Когда-нибудь я расскажу тебе о нем. А в настоящий момент у нас есть более важные дела. Ты, Мистраль, будешь жить со мной. Я рада, что ты будешь рядом. Однако с самого начала я хочу дать тебе понять — четко и ясно, — что я ожидаю от тебя полного и беспрекословного подчинения. Ты должна подчиняться мне независимо от того, понимаешь ли ты, чем я руководствуюсь, или нет. Отныне ты будешь слепо подчиняться мне. Ясно?

Эмили говорила очень жестко, и Мистраль снова охватил страх, однако она решительно подавила в себе это чувство.

— Конечно, тетя Эмили. Единственное мое желание — слушаться вас во всем.

— Прекрасно! Теперь я расскажу тебе, каковы наши планы. Сегодня мы закажем для тебя туалеты. Я уже послала за мадам Гибу, одной из лучших портних в Париже. Это очень дорогая портниха, однако у нее есть право устанавливать такие высокие цены: она ученица самого месье Борта, которому покровительствует императрица Евгения. Мадам Гибу сошьет тебе весь гардероб. Да, у тебя будут дорогие платья, но зато они подчеркнут все достоинства твоей внешности, и поэтому, когда ты наденешь их, ты будешь чувствовать себя уверенно, ты убедишься в своей силе и способности привлекать к себе внимание.

— О, благодарю вас, тетя Эмили. — У Мистраль от восторга перехватило дыхание. — Если бы вы знали, как я мечтала…

— Дай мне закончить, — перебила ее Эмили. — Я еще не все сказала.

— Да, тетя Эмили.

— Мы с тобой редко виделись за те двенадцать лет, что ты провела в Конвенте. Я не знаю, что тебе известно или что ты помнишь о своем детстве и истории твоей семьи. Твоим дедом был достопочтенный Джон Уайтам, младший сын лорда Уайтама, английского дворянина. Я была его старшей дочерью, однако он никогда не был женат на моей матери-француженке. Твоей бабушкой была англичанка из очень благородной семьи. Она умерла, когда твоей матери было пять лет, оставив ее на попечение своих родителей, сэра Херуорда и леди Бергфилд. Они совсем забросили свою внучку, не уделяли ей никакого внимания и обращались с ней довольно грубо. И тогда твой дед, обнаружив это, привез ее в Бретань и оставил на попечение моей матери… и меня. Он был небогат и к тому же довольно расточителен. Это я содержала тебя — только я! В течение двенадцати лет, что ты провела в Конвенте, я покупала тебе одежду, платила за обучение, я следила за твоим воспитанием. Я отдельно платила за уроки музыки, английского, французского и немецкого. Все уроки по постановке речи, танцев и этикету не входили в программу обучения. Я платила за них — именно я!

— Я не знала этого, — проговорила Мистраль. — Спасибо, тетя Эмили!

— Я не хочу, чтобы меня благодарили, — оборвала ее Эмили. — Я рассказала тебе это лишь для того, чтобы ты поняла, каково твое положение. Твои английские родственники ни разу не предприняли попытки разыскать твою мать. Но твой дед почти все последние годы своей жизни провел вдали от Англии, так что, возможно, они даже и не подозревают о твоем существовании. Таким образом, я — твоя единственная родственница, твоя тетка, твоя семья.

— Да, тетя Эмили.

Звучавшая в словах тетки странная резкость, даже агрессивность, привела Мистраль в смятение.

— Этого достаточно, чтобы мы понимали друг друга, — продолжала Эмили. — Теперь дальше. Я замужняя дама. Я вышла замуж за графа. Он умер, и нам нет надобности говорить о нем, однако я остаюсь госпожой графиней. Там, куда мы собираемся, я не буду использовать свой титул. Я назовусь другим именем и останусь инкогнито. На это у меня есть свои причины.

— Мы куда-то едем! — воскликнула Мистраль. — Куда же?

— Всему свое время, — ответила Эмили. — Мы отправляемся в длительное путешествие, которое я готовила многие годы.

— И вы собирались взять меня… с собой? — робко спросила Мистраль.

— Да, я собиралась взять тебя с собой, — ответила Эмили. — Мы продолжим разговор на эту тему, когда ты будешь готова. Но запомни: ты ни с кем не должна обсуждать ни мои, ни свои дела. Как бы нас ни расспрашивали, как бы ни пытались выяснить, кто мы такие, ты не должна ничего говорить.

— Но если меня будут спрашивать, кто я такая? — предположила Мистраль. — Что мне отвечать? Разве и у меня будет другое имя?

— Совершенно верно, — ответила Эмили. — Ты никому не должна говорить, что твое имя Уайтам. Понятно? Ты не должна даже произносить это имя. Меня будут звать мадам… да, мадам Секрет! Это вполне приемлемо. Я хочу возбудить их любопытство — и они умрут от любопытства; я хочу, чтобы они задавали вопросы — и все примутся задавать кучу вопросов; я хочу, чтобы о нас говорили — все начнут судачить о нас.

— Но, тетя Эмили, я ничего не понимаю.

— Ну какое это имеет значение? Я же сказала тебе, Мистраль, что ты должна подчиняться мне. Добавлю, что ты должна доверять мне. Я знаю, что хорошо для меня, поэтому можешь не сомневаться — мне известно, что будет хорошо и для тебя. Ясно?

— Да, тетя Эмили.

— Договорились. Мы отправимся в путешествие вместе. Ты и я. А цель нашего путешествия пока останется моей тайной.

Мистраль собралась было что-то сказать, но в дверь постучали, и вошла Жанна.

— Приехала мадам Гибу.

— Отлично, — проговорила Эмили. — Попроси ее войти. А ты, Мистраль, быстро пойди оденься. Только платье надевать не надо. Мадам будет снимать мерки.

— Но сначала мадемуазель должна позавтракать! — воскликнула Жанна. — Я отнесла завтрак в ее комнату почти двадцать минут назад — я думала, что именно этого вы и ожидали от меня.

— Какая же ты дура, Жанна! Я хотела, чтобы мадемуазель позавтракала здесь! Ну ладно, ничего страшного. Мистраль, позавтракай в своей комнате, пока будешь одеваться, но не задерживайся.

— Хорошо, тетя Эмили, — покорно проговорила Мистраль и вышла из комнаты вслед за Жанной.

Эмили наблюдала за ней. Подойдя к двери, Мистраль через плечо оглянулась на тетку, робко улыбнулась ей и помахала рукой. На мгновение Эмили показалось, что это Элис улыбается ей, Элис машет ей рукой на прощанье. От такого сходства у Эмили на глаза навернулись слезы. Дверь закрылась, и Эмили осталась одна.

— Элис! — прошептала Эмили.

Кажется, только вчера Элис так же ласково улыбалась ей. Как она была красива, как привлекательна! Как много значили для Эмили эти нежные ручки, которые обвивались вокруг ее шеи. Перед ее глазами стояла маленькая Элис, которую Джон Уайтам привез из Англии: испуганная десятилетняя девчушка с голубыми глазами, которые казались слишком большими для ее крохотного личика, с пухлыми губками, которые начинали дрожать при грубом окрике.

Когда приехал отец, Эмили как раз кормила кур. Как сейчас она видела катившую по аллее коляску, взбрыкивающих лошадей, которые выглядели так, как будто их только что вывели из стойла. Отец лихо подкатил к воротам, бросил груму поводья, спрыгнул на землю и протянул руки девочке, которая сидела рядом с ним. Он прошел в сад и направился по посыпанной гравием дорожке к дому. Элис он нес на руках. Она крепко обняла его и уткнулась ему в шею, поэтому Эмили были видны только длинные золотистые волосы, разметавшиеся по синему бархатному жакетику.

— Ну как, Эмили, нашла себе мужа? — так Джон Уайтам обычно здоровался со своей дочерью.

Эмили могла бы ответить ему по-разному. Она могла бы сказать, что ее незаконное рождение, которое явилось результатом любовной связи между английским художником и дочкой фермера, не очень способствует замужеству. Она могла бы сказать, что те мужчины, которых она встречала в этом отдаленном, но красивом уголке Бретани, были либо крестьянами, либо фермерами и совсем не интересовали Эмили, так как английская кровь сделала ее чрезмерно привередливой. Она могла бы сказать, что, если бы он был менее эгоистичен и не забыл бы о такой важной для французской девушки детали, как приданое, она могла бы подыскать себе мужа; но тех денег, которые он присылал матери Эмили в течение последних десяти лет, им едва хватало на то, чтобы влачить полуголодное существование. Но присутствие отца всегда смущало Эмили, и она, запинаясь, проговорила:

— Н-нет… п-папа!

Джон Уайтам потрепал ее по щеке, и она, не в силах противиться его обаянию, улыбнулась в ответ.

— Ведь тебе уже за тридцать! Ты бы поторопилась и нашла бы себе любовника, а то будет поздно. Где мама?

— В доме.

Он больше ничего не сказал и направился в дом. Эмили последовала за ним в большую кухню с дубовыми балками. Ее мать готовила ужин, и все помещение наполнилось аппетитными ароматами, поднимавшимися от стоявших на плите кастрюль и горшков. Мари Ригад раскраснелась от жары. Ее начавшие седеть волосы растрепались. Однако ее фигура сохранила девическую стройность. Когда она увидела, кто стоит в дверном проеме, она вся засветилась от радости, ее голос зазвучал совсем юно, живо и весело.

— Джон!

— Да, Джон! А ты удивлена, что я приехал после стольких лет?

— Ты приезжал к нам всего четыре года назад, и я знала, что ты опять приедешь.

— Вот как? Ты знала? И ты оказалась права. Я кое-кого привез.

Очень осторожно он усадил Элис на стол. Девочка что-то пробормотала и спрятала лицо у него на груди.

— Это Элис, — объявил он Мари.

— Я догадалась, — ответила она. — В прошлый раз ты рассказывал о ней. Ты сказал, что ее воспитывают родители твоей жены.

— Но я не рассказал тебе, как эти чертовы родственники обращаются с ней. Мой напыщенный и самодовольный тесть, считающий, что я его недостоин, и его высокомерная жена-аристократка, которая при встрече подает мне два пальца, как будто боится, что откушу ей всю руку. Неудивительно, что девочке было плохо с ними. Однако я не понимал этого до тех пор, пока не увидел ее несколько дней назад. Все оказалось совсем не так, как Элис мне рассказывала. Как выяснилось, они под страхом наказания запретили ей что-либо говорить мне. Но я заставил ее няньку выложить мне всю правду. Она рассказала, что Элис запугали, что ее постоянно наказывали, что ей постоянно вдалбливали, будто ее отец — плохой человек и будто он отказался от нее. Я дал им возможность удостовериться, насколько я плох. Я послал их ко всем чертям/ и забрал ребенка. Она больна, она в ужасном состоянии, поэтому я и привез ее к тебе, Мари. Я снимаю с себя все обязательства по отношению к родственникам, да и Англией я сыт по горло. Я уезжаю отсюда и собираюсь писать картины, однако я не могу таскать с собой больного ребенка. Ты возьмешь ее?

Эмили даже не слушала, что говорила ее мать, так как заранее знала, каков будет ответ:

— Конечно, возьму, Джон.

Как и Мари Ригад, Эмили была полностью покорена Джоном Уайтамом. Казалось, что от этого огромного мужчины, который заполнил собой все помещение, исходила мощная энергия. Он был высок и красив, и, несмотря на свою неопытность в подобных делах, Эмили понимала, что в нем есть какая-то неистовость. В его неугомонности, в его бесшабашной веселости, в его чувственном рте, в его глазах, которые таинственным образом притягивали к себе внимание всех окружающих, было нечто необузданное.

— Тогда договорились, — сказал он. — Вот, возьми. В следующий раз, когда я получу деньги, я пришлю вам побольше.

Он бросил пачку банкнот на стол, и в тот момент Эмили показалось, что это очень много. Однако ей предстояло узнать, что большей суммы 6 т него никогда не поступит.

— Ты останешься, Джон? Может, хотя бы поужинаешь? — затаив дыхание, с мольбой в голосе спросила Мари Ригад, когда он повернулся к двери.

— Нет, дорогая, мне еще кое-что надо сделать. Спасибо тебе за Элис.

Он расцепил ручки девочки, поцеловал ее в макушку и повернулся к женщине, которую любил, когда ему было двадцать, и которая любила его более тридцати лет. Он взял ее за подбородок. Она посмотрела ему в глаза, ее лицо смягчилось и преобразилось.

— Значит, ты все еще любишь меня! — проговорил он. — Ну-ну, я всегда считал себя счастливым человеком.

Он поцеловал ее в губы и вышел из кухни. Мари и не пыталась остановить его. Она просто стояла, прижав руки к груди, которая судорожно вздымалась под дешевой тканью кофты, и смотрела ему вслед.

А Эмили наблюдала, как он уходит. Именно она была последней, кто видел, как он умело вывел гнедых на дорогу, именно ей суждено было услышать те слова, которые он пробормотал на прощание; именно ей предназначался прощальный взмах его шляпы в то мгновение, когда лошади, рванув с места, увлекли за собой раскачивающуюся коляску. И тут ее внимание привлек какой-то шум. Это был плач ребенка.

— Папа! Папа! Не оставляй меня!

Так жалобно плакать могло только одинокое, всеми покинутое существо. Девочка выбежала из кухни в сад. Эмили подхватила ее на руки и крепко прижала к груди, чувствуя, как маленькое тельце содрогается от рыданий и как соленые слезы капают ей на щеки.

— Бедняжка! — пробормотала Эмили. — Все в порядке, не плачь, я буду ухаживать за тобой.

Тогда Эмили еще не знала, что ее слова окажутся пророческими. Теперь, много лет спустя, она как бы видела перед собой ту нарастающую волну головоломных задач, которые тогда только предстояло решить — Элис не хочет есть, Элис боится темноты, Элис чуть не попала под копыта коров, Элис хочет гулять, Элис плачет из-за насмешек деревенских детей, Элис требуются учителя, доктора, лекарства, книги, платья, ботинки, развлечения, Элис ждет, когда Эмили расчешет ей золотистые волосы, которые, подобно золотому покрывалу, окутывали ее плечи. Эмили вздохнула.

За дверью послышался шум, и она поняла, что воспоминания оторвали ее от действительности всего на несколько мгновений; ей же показалось, будто события медленно, словно годы, сменяли друг друга длинной чередой.

— Мадам Гибу.

Жанна впустила портниху. Это была невысокая живая женщина с землистым цветом лица — результат долгих часов, проведенных за работой. Из-за постоянного напряжения, которого требовали от нее известные всему Парижу изумительные вышивки, глаза ее были в красных прожилках.

— Добрый день, мадам.

Обмен приветствиями занял пару секунд, и, не тратя время на излишние любезности, Эмили и мадам Гибу, как истинные деловые женщины, сразу же перешли к сути вопроса.

— Дорожные платья, туалеты для утренних приемов, бальные платья, доломаны, широкие пальто и плащи! Мадемуазель нужен полный гардероб! — заявила Эмили.

— А вам, мадам?

— Тоже.

— Как скоро?

— Я хочу невозможного! Три дня, самое большее — неделя!

— Это будет очень дорого стоить.

— Я знаю, — сказала Эмили, — но я прослежу, чтобы и вы не обманули меня.

— Мне понадобятся дополнительные помощницы. Это тоже недешево.

— Ну это понятно!

— Вам и мадемуазель придется много времени потратить на примерки.

— Мы будем дома в любое время, какое вы укажете.

— Тогда все будет сделано, мадам.

— Спасибо.

Мадам Гибу открыла дверь, за которой ждали две ее помощницы, нагруженные рулонами тканей. Там были и атлас, и бархат, и кашемир, и фай, и муслин, и фуляр, и шерсть, и поплин всех цветов и самого разнообразного качества.

Мадам Гибу приказала помощницам войти. Она расстелила на кровати лазурно-голубой бархат.

— Из Лиона, — коротко сообщила она.

Эмили представила, как этот цвет будет сочетаться с волосами Мистраль. Однажды весной на Элис было платье точно такого цвета. Тут в комнату вбежала Мистраль.

— Я оделась так, как вы велели, тетя Эмили, — сказала девушка. — О, какой изумительный цвет!

Она протянула руку и дотронулась до голубого бархата, и в этот момент мадам Гибу накинула на ткань серый газ, напоминающий и туман, который на заре окутывает озеро, и нежную грудь лесной голубки, и тонкий пепел, оставшийся после жаркого костра.

— Это для вас, мадам, — полувопросительно сказала мадам Гибу.

Эмили перевела взгляд с нежного газа на личико Мистраль.

— Нет, для мадемуазель, — тихо ответила она.

— Для меня? — удивилась Мистраль.

— Да, для тебя, — повторила Эмили. — Вся твоя одежда — платья, пальто, плащи, костюмы — будет именно такого цвета — дымчато-серого.

— Но, тетя Эмили, я буду похожа на призрак! — воскликнула Мистраль.

— Точно! — согласилась Эмили. — Ты будешь похожа на призрак — призрак в Монте-Карло.

Глава 2

Сэр Роберт Стенфорд тихо прикрыл за собой дверь виллы и задержался на ступеньках, чтобы взглянуть на море.

Ночь была прекрасна. Но луна уже начала бледнеть, и на востоке появились первые проблески зари, возвестившие, что скоро взойдет солнце. Дувший с моря ветер постепенно набирал силу, и сэр Роберт, почувствовав его прикосновение, порывисто вздохнул полной грудью, как бы впитывая жизненную энергию ветра. Его чувства были обострены до предела. Он находился в том состоянии, когда мужчина, удовлетворив свое желание и утомив тело, раскрывается духовно.

Тишина, уют и экзотические ароматы погруженной во мрак виллы «Де Роз», из которой только что вышел сэр Роберт, действовали на него расслабляюще, подобно мягкому покрывалу, они окутывали его и навевали дремоту. Но оказавшись на свежем воздухе, напоенном запахом мимозы и цветущих апельсиновых деревьев, он, к своему удивлению, взбодрился.

Сэр Роберт закинул голову и посмотрел в небо, потом оглядел лежавший перед ним сад, ступеньки, спускавшиеся вниз между кустами, которые, казалось, только и ждали восхода, чтобы предстать во всей своей пестрой красоте.

Однако глаза сэра Роберта, как ни странно, видели не великолепие средиземноморских пейзажей, а зеленые лужайки своего родного поместья в Нотингемптоншире. Картина была такой ясной: каменный дом, подобно драгоценности, в оправе из террас, его крыша и трубы, четко вырисовывавшиеся на фоне ясного неба, озеро, в котором отражался этот архитектурный шедевр. Особняк действительно был великолепен, им можно было только гордиться. Но сэр Роберт не мог понять, почему вдруг утренний ветер, дующий со Средиземного моря, напомнил ему о Шевроне, находящемся далеко, в Англии.

Ему казалось, что дом стоит перед ним и безмолвно осуждает его, требуя объяснения. И, как все мужчины в минуту слабости, сэр Роберт начал подыскивать себе оправдания. Ну почему, мысленно спорил он, почему он должен быть привязан к тому, что перешло к нему по наследству: к родовому поместью, к имени, пусть и столь достойному? Он будет жить по-своему. А почему бы и нет? Он уже достаточно взрослый, чтобы жить своим умом!

Тут он вспомнил, что в номере отеля его ждет письмо, которое принесли вчера вечером. Сэр Роберт взглянул на почерк и так и оставил его на столе. Это было очередное письмо от матери, и сейчас у него возникло впечатление, что нераспечатанное письмо, которое лежит в номере в ожидании его возвращения, содержит в себе какую-то угрозу.

Против воли в памяти возник его последний разговор с матерью. Сэр Роберт помнил каждое слово, каждый жест, даже то, как пламя, горевшее в камине, бросало отблески на ее бледное лицо, и то, как снег за окнами Шеврона скрывал знакомые очертания сада, от чего пейзаж становился еще великолепнее.

— Значит, ты отправляешься в Монте-Карло? — спросила мать, и по ее тону он понял, что она не одобряет его решения.

— Да, в Монте-Карло, — ответил он. — Там очень хорошо в это время года. Удивительно, почему ты так и не решилась съездить на юг, мама. Ведь это очень полезно для здоровья.

— Не сомневаюсь, — проговорила леди Стенфорд, — но меня здесь удерживает мой долг и лежащая на мне ответственность.

Трудно было бы не понять, на что она намекает, поэтому слова матери вызвали у сэра Роберта довольно неприятную усмешку.

— Тогда, надеюсь, ты примешь на себя и мою ответственность, дорогая мама.

— Я обязательно так и сделала бы, если бы у меня хватило на это сил, — ответила леди Стенфорд, — но, как ни печально, я всего-навсего женщина. Ведь именно ты владелец поместья, Роберт, именно ты унаследовал после смерти отца его высокое положение в обществе. Именно ты глава семьи, а Стенфорды всегда были верны традициям.

Роберт Стенфорд подошел к окну и посмотрел на заснеженную равнину. На некоторое время в комнате повисло молчание, и наконец его мать странным голосом, как будто слова застревали у нее в горле, спросила:

— А та… та женщина… она едет с тобой?

Сэр Роберт повернулся к матери.

— Полагаю, леди Виолетта Федерстон… если ты именно ее имеешь в виду… будет жить на своей вилле в Монте-Карло.

— О, Роберт, как ты можешь ехать с ней! Как ты не понимаешь, что она испортит тебе жизнь, она погубит тебя!

Сэр Роберт приблизился к ней.

— И каким же это образом? — спросил он. — Что ты подразумеваешь под словом «погубит»: разорит, сведет с ума, вытянет из меня все соки? Отнюдь! Я заранее знаю твой ответ. Ты считаешь, что связь с ней повлияет на мое положение в обществе. Разве я не прав, мама?

В ответ леди Стенфорд достала отделанный черной каймой платок и приложила его к глазам. Ее слезы, ее беспомощный вид только сильнее разозлили сэра Роберта, и ему захотелось сделать ей еще больнее.

— Умоляю, не расстраивайся, мама, — сказал он. — Как ты только что мне напомнила, я являюсь владельцем огромного поместья и счастливым обладателем большого состояния. Люди с готовностью простят моей жене все ее выходки — да, все — лишь бы двери Шеврона не закрылись перед их носом.

Если он намеревался ранить сердце своей матери, он преуспел в этом.

— Роберт! — В возгласе слышались и удивление, и ужас. — Роберт, ведь… ты не собираешься… жениться… на этой женщине… и привезти ее сюда?

— А почему бы и нет? — вкрадчиво проговорил он. — Разве ты, мама, забыла, что леди Виолетта — дочь герцога?

— Я не забыла об этом, — ответила леди Стенфорд, — но высокое происхождение делает ее поведение еще более непростительным. Кроме того, если ты решишь жениться на леди Виолетте, тебе придется получить развод у ее мужа. Ты об этом подумал? Развод, Роберт!

— Подумал, — ответил сэр Роберт.

Леди Стенфорд встала. Когда-то она была прекрасной. Она и сейчас оставалась красивой и грациозной, казалось, с годами ее красота скорее расцвела, чем поблекла. Даже желтоватый оттенок кожи и следы слез на щеках не умаляли ее достоинств.

— Хорошо, Роберт, — тихо сказала она. — Ты уже достаточно взрослый, чтобы самому устраивать свои дела. Если ты решишь жениться на этой женщине, никто не сможет остановить тебя. У нее дурная репутация, и она на десять лет старше тебя, но мне известно, что ничто и никто не сможет повлиять на твое решение. Однако я хочу, чтобы ты уяснил себе следующее: если ты женишься на Виолетте Федерстон, я не приму ее. Вот все, что я хотела тебе сказать.

— Я понял.

Леди Стенфорд повернулась, чтобы уйти. Сэр Роберт, губы которого кривились в злой ироничной усмешке, распахнул перед ней дверь и ждал, когда мать выйдет. Леди Стенфорд взглянула на него в надежде, что он хоть немного смягчился, но увидев его глаза — чужие, полные упрека и подозрения, она отвернулась и безмолвно вышла из комнаты.

Он вел себя жестоко по отношению к ней! Сейчас он это понял, тогда же его охватила всепоглощающая ярость, которая поднималась в нем каждый раз, когда он не мог настоять на своем и поступить так, как считал нужным. Почему, задал он себе так часто возникавший у него вопрос, почему он не встретил Виолетту раньше, когда они оба были моложе? Он совсем не думал о том, что, когда Виолетта выходила замуж, он сам был еще мальчишкой, первокурсником в Итоне. Для него имело значение только то, что она красива и что он страстно желает ее.

Как же она отличалась от тех косноязычных девиц, которых мать прочила ему в жены! Как она отличалась от тех женщин, с которыми он когда-то флиртовал, с которыми у него были любовные связи и с которыми ему очень скоро становилось скучно из-за их бесконечных требований, их высокопарной болтовни о своей любви, которая только усиливалась, в то время как его чувство ослабевало!

Он никогда не был полностью уверен в Виолетте. Она могла быть мягкой, нежной, и в эти мгновения он верил, что она предана ему душой и телом. Но временами, даже держа ее в своих объятиях, он чувствовал, что она ускользает от него. Она могла с насмешкой слушать его пылкие объяснения, смеяться над его страстностью, ее непостоянный характер проявлялся в каждом ее жесте. Она не принадлежала ему, она принадлежала самой себе. Она была неуловимым созданием, парящим над океаном его страсти.

Его влекло к ней ее полное пренебрежение правилами и неповиновение. Ее не волновало, что о ней будут говорить. Она прекрасно представляла, какие ходят о ней слухи; она знала, что ее родители и большинство друзей открыто приняли сторону ее мужа, от которого она ушла несколько месяцев назад после восемнадцати лет замужества. Причину своего поступка она объясняла тем, что заранее знала все, о чем он будет говорить, и ей просто стало скучно с ним.

Не было ничего удивительного в том, что связанные с именем Виолетты Федерстон слухи в течение нескольких лет будоражили все общество. Удивляло другое: после развода Виолетта никуда не сбежала, не вступила в любовную связь. Она просто поселилась отдельно и продолжила атаку на сердца молодых людей.

Именно тогда сэр Роберт и познакомился с ней. С первого мгновения их встречи он больше ни о ком не думал. Он был уже достаточно взрослым мужчиной, чтобы основательно поразмыслить, прежде чем сделать самый важный шаг в своей жизни, прекрасно сознавая, что его женитьба на Виолетте Федерстон кардинально изменит его планы на будущее.

Он мог пренебрегать доводами матери, он мог делать вид, будто ему ничего не стоит привезти Виолетту в Шеврон в качестве своей жены, однако в глубине души он понимал, что это в значительной мере осложнит ему жизнь и прибавит трудностей. И все же, стоило только Виолетте улыбнуться ему, бросить лукавый взгляд из-под ресниц, начать очень тонко и в то же время нежно поддразнивать его, что было одной из ее очаровательных уловок, все на свете теряло для него значение, когда ему представлялась возможность изредка обладать этой красивой и неповторимой женщиной.

Но сейчас, когда он был свободен от нее, он полностью отдался воспоминаниям о Шевроне. Ему даже слышался голос матери, но не только ее вопросы требовали его решения. От него зависели арендаторы; ему пора было определиться со своей деятельностью в Палате Общин; ему следовало поскорее приступить к своим обязанностям, выполнения которых требовало его положение в графстве. К тому же он не должен был забывать, что Стенфорды всегда играли важную роль при дворе. Как бы незначительны ни были все эти проблемы, они, постепенно нагромождаясь, оказывали яростное сопротивление хрупкой Виолетте, нежной, очаровательной, такой пленительной и в то же время такой неуловимой, способной довести его своими ласками до сумасшествия.

Внезапно Роберт обнаружил, что прошло уже довольно много времени с тех пор, как он покинул виллу «Де Роз». Он озяб. Ветер усилился. Сэр Роберт начал спускаться по проложенной в саду дорожке, которая петляла между деревьями. Через каждые несколько ярдов дорожку перерезали ступени. Наконец он дошел до очень красивых кованых ворот, которые выходили на узкую дорогу.

Вместо того чтобы повернуть в сторону своего отеля, сэр Роберт направился через находившиеся на противоположной стороне дороги ворота в общественные сады, разбитые Франсуа Бланком несколько лет назад, во время строительства нового города Монте-Карло. Работа по обустройству садов еще не была полностью закончена, но все свидетельствовало о том, что они будут прекрасны. Между оливковыми деревьями и пальмами были проложены дорожки, вдоль которых росли живые изгороди из розмарина. Воздух был напоен экзотическими сладковатыми ароматами жасмина и мирта. При свете дня взоры посетителей приковывали к себе каскады алых гераней, клумбы пурпурных фиалок и гирлянды синих гелиотропов. Но сейчас, в предрассветной тишине, казалось, что все цветы спят, накрытые тенью деревьев.

Сэр Роберт не замечал окружавшей его волшебной красоты. Его мысли все еще были заняты Шевроном. Он вспоминал, как часто по утрам, проснувшись задолго до завтрака, он прогуливался по покрытой росой траве, наблюдая, как первые лучи восходящего солнца окрашивали небо в золотистые тона, и слушая наполнявший всю округу птичий щебет. Он вспоминал, как долгими днями бродил по полям, охотясь на взмывавших над вспаханной землей куропаток, которых потом с гордостью клал к его ногам спаниель. Он вспоминал, как после продолжительной охоты в лесу он скакал домой, и огни Шеврона служили ему путеводной звездой, сулящей уют и тепло.

Шеврон, всегда Шеврон! И это в тот момент, когда он вроде бы должен мечтать о Виолетте, вспоминать, как ее губы целовали его, как ее нежные руки обвивались вокруг его шеи.

Сэр Роберт добрался до конца лестницы и обогнул огромный валун, заросший глицинией. В это мгновение кто-то налетел на него, и он услышал вскрик. Расставив руки, он вовремя успел подхватить этого человека и, к своему удивлению, обнаружил, что в его объятиях оказалась женщина.

— Осторожнее! — сказал он по-английски, все еще находясь под влиянием воспоминаний о родном Шевроне.

Женщина тихо вскрикнула.

— Pardon, Monsieur, — проговорила она, но тут же перешла на английский. — О, вы англичанин?

— Да, англичанин, — ответил сэр Роберт. — У вас какие-то неприятности?

Они стояли в тени дерева алоэ, поэтому ему трудно было разглядеть ее лицо, но он слышал ее учащенное дыхание, как будто она быстро бежала и была чем-то напугана.

— Нет, нет, теперь все в порядке, раз вы здесь, — ответила женщина. — Просто… со мной заговорил какой-то мужчина… Думаю, он слишком много… выпил. Я не расслышала, что он сказал… поэтому я сделала глупость и остановилась. Но сообразив, о чем… о чем он говорит, я убежала.

— Я пойду и проучу его, — с угрозой произнес сэр Роберт.

И в то же мгновение ему в голову пришла мысль, что, возможно, его хотят заманить в ловушку. Красивые женщины, которым не нравится, когда к ним пристают незнакомые мужчины, не гуляют на рассвете в садах Монте-Карло. Он колебался, и женщина, как бы почувствовав происшедшую в нем перемену и догадавшись, о чем он думает, отстранилась.

— Уже все в порядке… спасибо, — проговорила она. — Я… сама виновата — не надо было мне выходить одной. Я понимаю, я была не права… но я не могла заснуть, и мне так хотелось увидеть, как солнце встает над морем.

Ее звучавшее так по-детски объяснение и очень мелодичный голос развеяли все подозрения сэра Роберта. Это не ловушка, причем женщина… вернее, девушка — он догадался, что она очень молода, — была, несомненно, искренна.

— Ждать осталось недолго, — сказал он. — Думаю, вам будет лучше видно отсюда.

Он указал влево, где дорожка расширялась и подходила к краю глубокого ущелья. Площадка была огорожена низким парапетом.

— Спасибо.

Женщина вышла из тени дерева, и сэру Роберту удалось наконец разглядеть, что это действительно очень юная девушка. На ней был серый плащ из мягкой ткани, которая лежала глубокими складками. Волосы скрывал капюшон, и при неярком свете сэр Роберт заметил только то, что у нее утонченные черты, огромные глаза, темные ресницы и красиво очерченные губы.

— Вот сюда приплыла св. Девота… — тихо проговорила она.

Сэр Роберт, непроизвольно последовавший за ней, спросил:

— Что вы сказали?

Она подняла на него глаза.

— Я разговаривала сама с собой. Мне… неловко задерживать вас, сэр.

— Я подумал, что мне следует еще немного побыть рядом, а то вдруг вернется тот мужчина, который напугал вас.

Она несколько обеспокоенно оглянулась. Оттуда, где она стояла, ей была видна дорожка, которая тянулась через сады до самого города. На дорожке никого не было.

— Он ушел, — сказала она.

— Значит, вы можете спокойно смотреть, как встает солнце! Но мне бы очень хотелось, чтобы вы повторили ваши слова.

— Я сказала: «Вот сюда приплыла св. Девота».

— Значит, я правильно расслышал, но мне показалось, что я ошибся. В Монте-Карло не так много святых.

Он услышал ее мелодичный смех.

— Сейчас, наверное, немного, но ведь св. Девота приплыла сюда в 300 году после Рождества Христова.

— Вот как! И стала покровительницей скалы.

— Вы правы, но мне казалось, что вам о ней ничего не известно.

— А я и не знал ничего — просто догадался. Расскажите мне о ней.

— Св. Девота жила на Корсике. Ее убили за то, что она приняла христианство. Священник, который причастил ее, забрал ее тело с собой в Африку, но корабль, на котором он плыл, сбился с курса. Во сне священник увидел белую голубку, которая взлетела с груди умершей и села на скалу. Проснувшись, он обнаружил, что корабль пристал к берегу Монако и на вершине высокой скалы сидит белая голубка.

Девушка рассказывала легенду тихим и мягким голосом, который звучал несколько таинственно.

— Кто поведал вам эту историю? — спросил сэр Роберт.

— Монахиня в Конвенте. Она приехала из Монако и часто рассказывала мне о своей родине, о красоте апельсиновых плантаций, о Монт-Анжель, о горных деревушках и о св. Девоте, которая и повлияла на ее решение постричься в монахини.

— Значит, на вас так подействовал рассказ монахини, что вам захотелось увидеть восход над Монте-Карло?

— Не над Монте-Карло, а над Геркулесовым заливом и над Монако. А еще мне хотелось посмотреть на стоящую внизу церковь св. Девоты.

Она протянула руку по направлению к церкви. Но сэр Роберт даже не посмотрел туда, все его внимание сосредоточилось на ее пальцах — длинных, тонких, непередаваемо изящных и выразительных.

— О, смотрите! — Ее возглас был полон восторга. Первые лучи восходящего солнца позолотили краешек неба, и внезапно — что характерно для южных широт — весь мир преобразился. Только что все было тусклым и бесцветным — и вдруг море стало синим, небо засверкало, снежные шапки на вершинах гор вспыхнули ярким пламенем, а сады вокруг них заиграли всеми цветами радуги.

Восход! Волшебное мгновение, когда встречаются день с ночью, когда птицы поют гимн солнцу!

— Восхитительно! Восхитительно!

На глаза девушки навернулись слезы, и только теперь сэру Роберту удалось полностью рассмотреть ее.

А она красива, да, действительно красива, чуть не проговорил он вслух. Он никогда в жизни не видел более интересного лица. И как же она молода! Она так же юна, как зарождающийся день. Юна, как бутон мимозы, как нежно-зеленые ростки оливок, как цветки апельсиновых деревьев.

— У меня такое чувство, что вас зовут Авророй, — проговорил он.

Она с трудом оторвала взгляд от неповторимого зрелища и посмотрела на сэра Роберта.

— Авророй! — повторила она. — Нет, меня зовут Мистраль.

— Мистраль? — переспросил он. — Какое странное имя для девушки! Так называется очень неприятный ветер, который дует на побережье.

— Я знаю, — ответила Мистраль.

Что-то в ее тоне дало ему понять, что ей будут неприятны дальнейшие расспросы. И все-таки он не удержался:

— А как ваша фамилия?

Она собралась было ответить ему, слова уже были готовы сорваться с губ, но внезапно она что-то вспомнила, и на ее лицо набежала тень.

— Я… лучше… я не буду отвечать вам, — тихо проговорила она. — Понимаете, я не имею права находиться здесь. Моя тетушка очень рассердилась бы на меня. Конечно, зря я пошла гулять без разрешения, но мне не спалось, а сестра Элуаза так часто рассказывала мне, как прекрасен восход солнца. И она была права, абсолютно права.

— Мне кажется, вы тоже были правы, придя сюда и увидев все своими глазами, — сказал сэр Роберт. — Я обнаружил, что гораздо мудрее сначала все сделать по-своему, а уже потом просить разрешения.

Мистраль улыбнулась.

— Монахини сказали бы, что это искажение понятия о добре и зле.

— А вы всегда делали то, чему вас учили монахини?

— Всегда. У меня просто не было возможности поступать как-то иначе. Видите ли, я всего неделю назад вернулась из Конвента.

— И долго вы там находились?

— С шести лет.

— С шести лет? — переспросил сэр Роберт. — А ваша семья? Вы живете во Франции?

— Прошу вас, не задавайте мне так много вопросов, — взмолилась Мистраль.

— Простите, — совершенно серьезно проговорил сэр Роберт. — Вы, должно быть, решили, что я невоспитанный человек, но вы так отличаетесь от тех, с кем я когда-либо был знаком. Да и в том, что мы, не зная друг друга и не ведая, увидимся ли вновь, встретились здесь на рассвете, есть нечто таинственное. Позвольте представиться, мадемуазель.

— Ну, раз больше некому представлять вас, придется вам сделать это самому, — ответила Мистраль.

Она опять улыбнулась, и сэр Роберт подумал, что ее улыбка подобна лучику солнца, касающемуся поверхности воды.

— Меня зовут Стенфорд, — сказал он. — Сэр Роберт Стенфорд. — Он внимательно наблюдал за ней. По ее реакции он понял, что она никогда не слышала о нем. Внезапно, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, он добавил: — Я очень богат, занимаю высокое положение в обществе и пользуюсь большим влиянием в Англии. — Это была, конечно, глупая выходка, но ему очень захотелось, чтобы эти детские глаза взглянули на него с восхищением. Он даже не смог бы объяснить, чем вызвано это желание.

— Как поживаете, сэр Роберт? — сказала Мистраль, и, сделав реверанс, повернулась к морю. — Взгляните, какой необычный цвет. Я никогда не верила, что вода может быть такой синей. Мне казалось, что это просто сказки. Но море действительно синее — синее, как одеяние Мадонны в соборе Богоматери.

Она совершенно забыла о существовании сэра Роберта, который, к своему удивлению, почувствовал укол ревности из-за того, что Средиземное море представляло для девушки гораздо больший интерес, чем его персона. Вдали послышался бой часов. Мистраль насчитала шесть ударов.

— Шесть часов! — воскликнула она. — Я должна возвращаться. Моя тетушка просыпается рано, она будет сердиться, если узнает, где я была.

— А ваши монахини одобрили бы то, что вы обманываете вашу тетушку? — поддразнил ее сэр Роберт.

Она покачала головой, оставаясь при этом совершенно серьезной.

— Нет, они сказали бы, что я поступаю очень плохо, — ответила девушка. — Я тоже так считаю, и мне придется наложить на себя епитимью. Но мне захотелось хоть раз в жизни сделать что-то самостоятельно. Захотелось ненадолго забыть обо всех правилах, которым я подчинялась всю свою жизнь. Мне всегда кто-то приказывал.

Мистраль перевела взгляд на то место, где, по ее словам, стояла церковь св. Девоты, и он догадался, что она молится. Но она не заметила, что он пристально наблюдает за ней.

Сэр Роберт подумал, что никогда не встречал таких интересных глаз. Они были совершенно не характерны для его соотечественниц, и хотя девушка говорила как истинная англичанка, в ее манерах было много французского. Странно, что она с такой настойчивостью скрывает свое имя, но для него не составит особого труда выяснить, кто она. Трудно поверить, чтобы такая красавица, даже в Монте-Карло, осталась незамеченной.

— А теперь мне пора идти. — Мистраль повернулась к сэру Роберту.

Одухотворенность, которую он заметил в ее взгляде, еще раз подтвердила, что девушка действительно молилась. Она протянула руку.

— Спасибо, сэр Роберт, за вашу доброту. Я вам очень благодарна.

Он взял ее руку в свою.

— Надеюсь, мы с вами еще встретимся, маленькая Мистраль? — спросил он.

— Не думаю, — ответила она.

— Но почему? Разве я не могу попросить разрешения у вашей тетушки?

— О, прошу вас, не надо! — В ее голосе послышалась паника. — Моя тетушка рассердится, если узнает, что я разговаривала с незнакомым мужчиной. Она дала мне строгие указания по поводу того, что я должна делать, а что — нет. Она придет в ужас, когда узнает, что я ходила сюда одна. Пожалуйста, сэр Роберт, не рассказывайте никому о нашей встрече. Вы обещаете мне?

— Обещаю, но при одном условии, — ответил сэр Роберт.

— Условии? — В ее голосе звучала тревога, она попыталась вырвать руку, но он не отпускал ее.

— Да, при условии, — твердо повторил он, — что, если у вас возникнут какие-либо неприятности, если вас расстроит или каким-то образом коснется какое-либо событие, происходящее в Монте-Карло, вы обратитесь ко мне. Я живу в отеле «Эрмитаж». Вам достаточно только передать мне письмо или оставить записку, и я тут же приду к вам. Если у нас не будет возможности встретиться там, где вы живете, мы встретимся на этом месте. Вы даете мне слово?

Тревога исчезла из ее глаз.

— Да, я даю вам слово. Вы очень любезны.

— А я в ответ обещаю, что никому не расскажу о нашей встрече, и если мы встретимся на людях, я притворюсь, будто мы незнакомы. Но я никогда не забуду это утро.

— И я тоже, — согласилась Мистраль. — Восход оказался именно таким, каким его описывала сестра Элуаза, — красивым, непередаваемо красивым.

— Да, непередаваемо красивым, — медленно повторил сэр Роберт, пристально глядя ей в глаза.

На мгновение их взгляды встретились, потом, как бы испугавшись, Мистраль отвернулась и бросилась бежать по извилистой дорожке. Ее развевающийся серый плащ мелькал между клумбами ярких цветов. Она бежала быстро и очень грациозно, чем напомнила сэру Роберту лесную нимфу из сказки. Дорожка сделала резкий поворот — и девушка скрылась из виду.

Сэр Роберт не сделал попытки последовать за ней. Вместо этого он оперся локтями на парапет и устремил свой взгляд на море.

«Красиво, непередаваемо красиво» — так она сказала про море. И это действительно было так. Солнце медленно поднималось из-за горизонта, и все вокруг наливалось жизнью и яркими красками. С неба исчезли последние ночные тени, море сверкало в золотых лучах, и вдали, подобно сиреневому облаку, виднелись очертания Корсики.

— Непередаваемо красиво! — повторил сэр Роберт и очень медленно направился в сторону отеля.

Ему не пришлось стучать в дверь и вызывать ночного портье. Горничные уже занялись своими делами, и несколько уборщиков чистили мраморные ступени отеля.

Сэр Роберт взял ключ от своего номера и поднялся наверх. Его апартаменты были пусты и погружены во мрак, так как еще вчера вечером он приказал своему камердинеру не дожидаться его возвращения. В огромной гостиной было душно, поэтому сэр Роберт раздвинул шторы и распахнул окно. В комнату ворвался поток яркого света, и в центре большого письменного стола он вновь увидел ждавшее его письмо от матери. Он долго смотрел на него, потом подошел к камину, на котором стоял портрет Виолетты.

Позавчера она преподнесла сэру Роберту в подарок свою фотографию, оправленную в широкую серебряную рамку, и поставила ее на камин.

— Я не допущу, чтобы ты забывал обо мне, когда меня нет рядом, — проговорила она в минуту нежности.

— Как будто я смог бы забыть тебя, — запротестовал сэр Роберт.

— Мне кажется, забыть человека ничего не стоит, — улыбнулась Виолетта.

Он почувствовал, как его захлестнула волна ревности.

— Тебе и меня ничего не стоит забыть? — спросил он, с силой сжав ее в объятиях и яростно впившись в ее губы поцелуем. Она молила о пощаде, но он не отпускал ее. — И ты сможешь позабыть об этом?.. И об этом?.. И об этом? — повторял он, продолжая неистово целовать ее.

Но в то же время, целуя и чувствуя, как ревность затуманивает его мозг, он понимал, что она нарочно провоцирует его. Внутренний голос упрекал его за то, что он позволяет выставлять себя в дурацком виде и навязывать себе чужую роль.

И теперь сэр Роберт смотрел на фотографию Виолетты. Нельзя не признать, что она очень привлекательна. Зачесанные над невысоким лбом каштановые волосы, смеющиеся глаза, улыбающиеся губы. С точки зрения классических канонов она не была красавицей, однако все обращали на нее внимание. Его мать считала Виолетту дурной женщиной. Неужели это на самом деле так?

Вопрос удивил сэра Роберта. Как такое могло прийти ему в голову? Он никогда раньше не задумывался над этим.

«Наверное, я нахожусь под влиянием той малютки, которую встретил в садах», — подумал он.

Как сказала та девушка, она наложит на себя епитимью за то, что совершила поступок, за который тетка ее не похвалит. Епитимью за встречу солнца! Ему стало интересно, какова будет епитимья в том случае, если она совершит по-настоящему неправильный поступок. И сможет ли она сама ответить на его вопрос? Ее представление о зле очень ограниченно. Она, по всей видимости, совсем не знает жизни, раз с шести лет воспитывалась в монастыре.

Бедняжка! Как сложится ее жизнь? Маловероятно, чтобы с таким личиком она долго оставалась девственницей. Ну, как бы то ни было, его это не касается. Сэр Роберт спросил себя, зачем он предложил ей свою помощь. Ведь если она поймает его на слове, он окажется в затруднительном положении, так как придется все рассказать Виолетте. Но даже у Виолетты нет никакого права требовать от него отчета в своих действиях. Он не делал ей предложения выйти за него замуж, но у него не вызывало сомнения, что она сразу приняла бы его.

Письмо от матери все ждало его. Нет, сейчас он не будет его распечатывать. Он сделает вид, будто оно только что пришло, и прочтет его за завтраком.

И внезапно ему показалось, что в комнате раздался тихий голосок: «Монахини сказали бы, что вы увиливаете».

Сэра Роберта охватило беспокойство. Черт бы побрал эту девчонку с ее совестливостью и молитвами! Черт бы побрал это безмолвно осуждавшее его письмо! Почему мать не может оставить его в покое? Уж если он решит избрать неправильный путь, то это будет его собственным решением, и он не станет страдать и плакать по этому поводу.

Он чувствовал себя уставшим, ему хотелось спать. Сейчас было слишком поздно — или слишком рано, можно называть как угодно — философствовать о проблеме добра и зла, правильного и неправильного.

Сэр Роберт прошел в спальню и захлопнул за собой дверь. Проникавший через окно ветер шевелил бумаги на письменном столе. Письмо леди Стенфорд не шелохнулось. Оно лежало в самом центре стола, позолоченное и согретое лучами утреннего солнца.

Глава 3

Эмили удовлетворенно оглядела гостиную. От блюд, красиво расставленных на белоснежной скатерти, исходил аппетитный аромат. Итак, все шло по плану, и ее, подобно полководцу, чья армия успешно выполнила тщательно продуманную операцию, охватило радостное возбуждение.

Эмили и Мистраль прибыли в «Отель де Пари» вчера вечером. В Монте-Карло они приехали на очень комфортабельном, по мнению Эмили, поезде, который теперь курсировал между Монако и Ниццей. Эмили невольно сравнивала все этапы этой поездки с путешествием, в которое она вместе с Элис отправилась девятнадцать лет назад. Тогда они очень долго тряслись в неудобном вагоне, и когда наконец прибыли в Ниццу, то оказались перед выбором между допотопным дилижансом, перевозившим за день всего одиннадцать пассажиров, и не внушающим особого доверия пароходом, который, казалось, совершенно случайно оказался в море и временами, как рассказывали, мог неделями стоять в гавани.

Поэтому они решили добираться сушей. В старом дилижансе они покачивались на ухабах строящейся дороги, слушая рассказы о грабителях и разбойниках, которые нападают на редких пассажиров, отважившихся на такое путешествие. Дорога заняла всего четыре часа, но Эмили казалось, что они ехали четыре месяца.

Из окон гостиной Эмили видела сады Казино, за которыми сверкало море. На западе находилась гавань, а за ней — гора Монако с древней крепостью, которая, как грозный страж, более пятисот лет охраняла дворец. Но Эмили больше интересовало то, что располагалось рядом с отелем, — город, который так неожиданно вырос на этом месте; который весь искрился и был полон жизни. Склон холма был застроен, белые, сверкающие на солнце крыши зданий ступеньками поднимались до самой вершины. Казалось, будто вся пышность и великолепие города созданы рукой могущественного волшебника.

Для Монако Франсуа Бланк и был тем самым волшебником, так как он превратил застроенный нищенскими лачугами холм в сказочную страну богатства и роскоши, веселья и удовольствий.

Эмили не верила тому, что в последние годы писали о городе газеты. Но то, что она увидела своими глазами, стало для нее откровением, она была попросту ошеломлена. Да и сам отель превзошел все ее ожидания. Когда они с Мистраль и следовавшей за ними Жанной вошли в великолепный холл и Эмили, почувствовав, как ее ноги утопают в роскошном ковре, одним взглядом охватила и мраморные колонны, и сверкающие зеркала, и украшавшие холл пальмы и цветы, ею на мгновение овладел страх, и она удивилась тому, как у нее хватило смелости вступить в этот мир. Однако нечто, бывшее сильнее нее, какой-то внутренний порыв подтолкнул ее вперед, и к тому моменту, когда Эмили оказалась возле стойки портье, она уже была полна решимости сыграть ту небольшую сценку, которую она не раз мысленно репетировала.

— Мой секретарь, месье Анжу, — сказала она, — заказал для меня номер.

Портье поклонился.

— Номер вам заказан, мадам, мы ждали вас. Добро пожаловать в Монте-Карло. Мы рады приветствовать вас в «Отеле де Пари».

Кивок, которым Эмили удостоила портье, можно было бы посчитать образцом снисходительности.

— Все готово, мадам, — проговорил портье. — Соблаговолите заполнить регистрационный журнал, и я провожу вас в номер.

Эмили взяла огромное перо и повернулась к лежавшему на стойке открытому журналу в кожаном переплете. Она сделала вид, будто колеблется, и удостоверилась, что портье заметил ее сомнения. Потом она бросила взгляд на Жанну, которая стояла поодаль и держала в руках кожаный ларец для драгоценностей с оттиснутой на крышке графской короной.

— Мне… не так просто это сделать, — наконец сказала Эмили. — Моя племянница и я приехали сюда отдыхать. Нам не хотелось бы, чтобы нас беспокоили, поэтому мы останемся… инкогнито.

— Мы с уважением относимся к вашим пожеланиям, мадам, — ответил портье, но в его глазах зажегся огонек любопытства.

— Да, инкогнито, — повторила Эмили. — Именно инкогнито.

Она обмакнула перо в чернила и уверенным крупным почерком вывела «Мадам …» Затем, еще мгновение поколебавшись, она издала легкий смешок и быстро дописала имя.

— Меня зовут мадам Секрет, — сообщила она, — по крайней мере на то время, что мы проведем на этом очаровательном курорте.

— Как будет угодно мадам, — сказал портье, и Эмили заметила, что он украдкой бросил взгляд на ларец с графской короной.

Но Эмили все еще продолжала игру.

— Моя племянница… — наконец проговорила она и заполнила вторую графу.

Мистраль посмотрела на запись. Она легко разобрала крупный почерк Эмили. В журнале было написано: «Мадемуазель Фантом».

Номер, в который их проводили, был великолепен. Он состоял из огромной комнаты для Эмили, второй комнаты, поменьше, для Мистраль и гостиной с балконом, который соединял обе спальни. Еще в Париже Эмили приказала своему поверенному заказать для них лучший номер в отеле. Он четко выполнил ее указание, сообщив управляющему, что его клиентка прибудет в Монте-Карло двадцать восьмого февраля, но, как и велела Эмили, не указал при этом имен. Эмили даже представить не могла, что на месте дикой апельсиновой рощи будет построен такой роскошный отель.

Приехали они поздно вечером, и Эмили, не обращая внимания на разочарование, написанное на лице Мистраль, объявила, что они будут ужинать в номере.

— Я не хочу показывать тебя до тех пор, пока мы не распакуем чемоданы, — сказала она. — Мы должны предстать перед здешним обществом в своих лучших туалетах, чтобы на нас обратили внимание.

— Но, тетя Эмили, как мне показалось, вы хотели быть инкогнито? — озадаченно спросила Мистраль.

Эмили бросила на нее странный взгляд и резко проговорила:

— Не задавай так много вопросов, Мистраль. Я устала. Завтра я все тебе объясню — по крайней мере, то, что тебе следует знать. Сегодня я рано лягу спать. Я хочу побыть одна.

— Конечно, тетя Эмили, я понимаю, — сказала Мистраль. — Вы, должно быть, ужасно устали за долгую дорогу. Я тоже устала, но скорее от волнения, чем от путешествия. Вы не представляете, как мне хочется увидеть город и Средиземное море. Жаль, что сейчас темно.

Она подошла к открытому окну и устремила свой взор вдаль. Но Эмили раздраженно окликнула ее.

— Пойди помоги Жанне разобрать вещи, Мистраль, и не высовывайся в окно.

— Хорошо, тетя Эмили.

Но, оставшись одна в большой гостиной, Эмили сразу же подошла к окну и сделала именно то, за что сама же отругала Мистраль. Она всматривалась в ночной сумрак, пытаясь разглядеть город. Ее тоже переполняло нетерпение, и она с сожалением думала о том, что ей предстоит еще ночь, прежде чем она получит возможность все увидеть.

После ужина Эмили отправилась к себе в комнату. Когда Жанна зашла к ней, чтобы помочь раздеться и спросить, не желает ли та выпить молока на ночь и не принести ли ей грелку, Эмили немедленно выпроводила ее со словами, что единственное ее желание — чтобы ее оставили в покое.

И когда в конце концов желание Эмили исполнилось, она поставила на стул тяжелую сумку для бумаг. Это был обтянутый пурпурной кожей большой саквояж, однако на нем отсутствовала графская корона, украшавшая весь ее багаж.

Но, несмотря на это, вещь была действительно дорогая, и прежде чем Эмили достала из кошелька ключ и отомкнула замок, ее рука непроизвольно погладила мягкую кожу. Как ни странно, в саквояже вместо бумаг государственной важности, для которых он и был изначально предназначен, оказались альбомы с листами из коричневого картона. В такие альбомы девочки обычно наклеивали переводные картинки, а юные девушки — послания, полученные в день св. Валентина.

Медленно, чуть ли не с нежностью, Эмили стала вынимать альбомы из саквояжа. Она выбрала один и открыла его. Он был заполнен газетными вырезками. Всего альбомов оказалось шесть, и в них были вырезки из газет за последние восемнадцать лет. В статьях речь шла об одном том же месте и об одном и том же человеке.

Доведись властям Монте-Карло заглянуть в альбомы, они проявили бы к ним огромный интерес, так как в них содержались действительно уникальные сведения из истории города. Сначала шли вырезки, касавшиеся различных событий, которые время от времени происходили в Монако. Иногда между событиями мог быть разрыв в два-три месяца. Но потом альбомы стали заполнять только сообщения о Великом русском князе Иване.

С годами вырезок становилось все больше. Франсуа Бланк, гений из Гамбурга, был приглашен для строительства Казино в Монако. Пришлось подыскивать название для нового города. Местные жители называли это место «Пещеры», однако власти решили, что такое название не подходит, так как может быть неверно истолковано. Наконец было решено, что Казино и строящийся вокруг него город будут называться Монте-Карло.

С тех пор ни одного дня не проходило без того, чтобы в альбоме не появилась новая газетная статья, в которой или говорилось о красоте и примечательности новых зданий, или рассказывалось об увеселительных мероприятиях, о гала-представлениях, о балах, праздниках, концертах, об играх, в которые играли в Казино: о висте, экарте, пикете, фаро, бостоне и базетте, а также о рулетке и trente-et-quarante.

В своих статьях полные энтузиазма корреспонденты пели городу хвалебную песнь, не забывая упомянуть о знаменитостях, посещавших эту вызывающую всеобщий интерес новую площадку для азартных игр, которыми увлекалось светское общество. Принцы — Черногории, Болгарии и Сербии; раджи, махараджи, великие князья, герцоги и менее знатные вельможи — все они получали свою долю критических замечаний. Особый всплеск эмоций и восхвалений вызвало состоявшееся в 1872 году посещение княжества принцем и принцессой Уэльскими. И хотя в альбомах Эмили был полный список всех знаменитостей, она выделяла среди них только одно имя и каждый раз подчеркивала его синим карандашом.

По этим карандашным отметкам можно было судить, как часто это лицо посещало Казино, присутствовало на открытии сезона в Опере, участвовало в голубиной охоте. Всегда одно и то же имя, подчеркнутое синей чертой — «Его императорское высочество Великий русский князь Иван».

В последние годы, и в особенности в течение последних двух-трех лет, еще одно имя стало неизменно появляться рядом с первым — «Его императорское высочество Великий русский князь Иван с сыном, его светлостью князем Николаем».

Пальцы Эмили медленно переворачивали страницы альбомов, причем те из них, которые содержали вырезки, относящиеся к более раннему периоду, были сильно потерты от частого употребления. Но одиноко сидевшая в своей спальне в «Отеле де Пари» Эмили читала старые вырезки как в первый раз. Восемнадцать лет она ждала этого мгновения.

Уже далеко за полночь она подняла голову и сложила альбомы обратно в саквояж. Однако, несмотря на свой почтенный возраст и довольно утомительное для ее лет путешествие, она не чувствовала усталости. Напротив, ей казалось, что ее переполняет бьющая через край энергия. Сейчас никто и ничто не могло помешать ей сделать то, что она задумала.

При мысли о том, что ей предстоит, ее глаза сузились, и губы искривила усмешка. В это мгновение у нее был зловещий вид, но через некоторое время, когда воспоминания опять вернули ее в прошлое, ее взгляд смягчился, что происходило каждый раз, когда она думала об Элис — единственном на свете существе, которое когда-либо любила Эмили. Как все изменилось! Сегодня она будет отдыхать в огромной удобной кровати, которая так отличается от той, что ждала их с Элис по приезде в Монако. Они были так измотаны дорогой из Ниццы, что падали от усталости, когда добрались до родственников, которые встретили их радостными возгласами.

Эмили никогда раньше не видела своих родных: племянников и племянниц своей матери и своих двоюродных братьев и сестер. Она никак не ожидала в них такой радости и искренности, когда писала им письмо, в котором сообщала, что, может быть, они с Элис приедут к ним на месяц. Она скорее ожидала услышать отказ, даже несмотря на то, что, по словам матери, тетя Луиза была ее любимой сестрой.

Тетя Луиза действительно крепко обняла обеих путешественниц, и все ее семейство, включающее шестерых мальчиков и четырех девочек, проявило не меньшее радушие. Эмили, которая всегда помнила о том, что ее отец был англичанином, несколько свысока смотрела на своих французских родственников и пыталась держать их на некотором расстоянии. Она с детства знала о своем незаконном рождении, в результате чего у нее развился комплекс неполноценности, который проявлялся в некоторой агрессивности, смешанной с застенчивостью, что возводило барьер между ней и родными ее матери. Оказалось, ей вовсе не надо было беспокоиться на этот счет: семья Ригад отнеслась к последствиям любовной связи Мари с молодым англичанином с тем же философским спокойствием, с которым они восприняли бы шторм, который испортил весь урожай.

Да, они испытывали сожаление, но ничего нельзя было поделать, и они просто пожимали плечами. Они гораздо сильнее самой Эмили смущались в ее присутствии, и причиной тому было вовсе не ее незаконное рождение, а скорее ее острый язык и текущая в ее жилах английская кровь, заставлявшая Эмили презирать их.

Так как ее дед, старый Луи Ригад, совершенно спокойно отнесся к любовному приключению своей дочери Мари, ни разу не упрекнув ее за это, и к последовавшему за этим появлению на свет Эмили, все остальное семейство восприняло эти события как проявление неисповедимости путей Господних.

Они даже в какой-то мере были горды тем, что Эмили имеет некоторое отношение к известной английской семье, особенно после того, как Джон Уайтам привез из Англии Элис. Девочка — истинная аристократка, говорили себе все Ригад. Трудно объяснить, каким образом они проведали о появлении на ферме маленькой англичанки. Они также узнали, что девочка родилась от брака Джона Уайтама и благородной дамы, занимавшей равное ему положение.

То, что ребенок такого благородного происхождения был отдан Мари Ригад на воспитание, только льстило самолюбию семьи. Если у Эмили и были какие-то сомнения по поводу того, как родственники воспримут их появление в Монако, то они рассеялись в первые же минуты встречи.

Возбужденно разговаривая, неистово жестикулируя, одновременно рассказывая о местных достопримечательностях и задавая кучу вопросов о путешествии, семейство Ригад вело Эмили и Элис к своему дому, расположенному у подножия холма. Они шли шумной толпой, и светлокожая и светловолосая Элис, окруженная темноволосыми и смуглыми родственниками, казалась существом из другого мира.

Дом семьи Ригад представлял собой старую хижину, стоявшую на самом берегу моря, Но, как объяснила тетка Луиза, для них было счастьем иметь и такое жилье, хотя мальчикам приходилось далеко ходить на овечье пастбище. В Монако было мало крестьян, и все они жили в таких же лачугах. А как могло быть иначе, если все княжество прозябало в нищете и казалось, что положение исправить невозможно?

Княгиня Каролина, жена Флорестана I, пыталась наладить плетение кружев и производство духов. Ее подданные занимались выращиванием цветов и виноделием, однако ни одно из этих производств не принесло успеха, а так как сообщение с внешним миром было затруднено, в большинстве случаев оказалось гораздо проще оставаться бедным и голодным, но счастливым и все время проводить в безделье, нежась на солнце.

Конечно, Эмили и Элис были счастливы в бедной хижине Ригад на самом берегу моря. Кашель Элис, явившийся причиной столь трудного и долгого путешествия, стал проходить. Кашель возвращался каждую зиму, когда по равнинам Бретани начинали гулять сырые ветры, а по утрам с болот тянулся влажный туман. Лицо Элис порозовело, и все чаще стал раздаваться ее веселый смех. Эмили казалось, что девушка с каждым днем становится все красивее. Да, они были счастливы в те весенние дни девятнадцать лет назад, пока не произошло одно событие, при воспоминании о котором даже сейчас Эмили в ярости сжимала кулаки, чувствуя, как ее захлестывает волна гнева. Те давние события так и стояли у нее перед глазами.

Элис, в голубом платье, которое так подходило к ее глазам, взяла на руки младшего ребенка Ригад, двухлетнего малыша, и отправилась с ним гулять на вершину горы к дворцу. С первого дня дворец так и манил ее к себе. Элис мало что знала о принцах и королях, так как в течение последних восьми лет в Бретани редко упоминалось о таких знатных вельможах. И теперь дворец и окружавшие его стены и высокие зубчатые башни заинтересовали ее. Больше всего ей нравилось гулять в окрестностях дворца. Она взбиралась на вершину горы, присаживалась на валун и долго рассматривала дворец, наблюдая, как маршируют солдаты. А однажды она случайно увидела самого князя Флорестана, который проехал мимо нее в карете, запряженной парой восхитительных лошадей.

И так же случайно ее внимание привлек еще один большой особняк. Его называли замком, но Элис он казался самым настоящим дворцом. Почему-то он напоминал ей дом ее деда в Англии. В центре здания из серого камня находилась высокая башня. В замок вели кованые ворота, украшенные гербами. И хотя в саду было много самых разнообразных цветов и всевозможных фонтанов, именно величественное здание обладало для Элис необъяснимой притягательной силой.

Там, говорили ей, живет Великий русский князь Иван. Будучи близким другом князя Флорестана, он шесть лет назад построил этот замок, в котором собирался жить во время своих визитов к князю Монако. Когда замок достроили, Великий князь так полюбил его, что почти постоянно жил в нем, только изредка уезжая в Россию. К тому же ему очень понравился здешний климат. Каждый год он пристраивал к замку какое-то помещение, и в конце концов замок стал казаться грандиознее, чем сам дворец, и производил еще более ошеломляющее впечатление.

— Каков он, этот Великий князь? — однажды спросила Элис.

— Он высок и очень красив, — ответил ей кто-то из домочадцев, — но сейчас у него большое горе: его жена, очень красивая русская княгиня, умерла. Она не вынесла русских холодов. Говорят, князю и княгине пришлось вернуться в Россию, так как русский царь пожелал, чтобы они присутствовали на придворном балу. Но было холодно, очень холодно, и Великая княгиня простудилась. Ей становилось все хуже, и все доктора России не смогли спасти ее.

— Бедняжка! — воскликнула Элис. — Значит, Великий князь сейчас один?

— Не совсем, — был ответ. — У него остался маленький сын, князь Николай. Ему всего два года. Очаровательный малыш, и он постоянно живет здесь, так как Великий князь боится, что холод может погубить и его — бедное дитя, лишившееся матери.

Эмили помнила, какой интерес проявила Элис к овдовевшему Великому князю и его сыну. Каждый день она ходила на вершину горы и смотрела на замок, который назывался «Шато д'Оризон» и в котором жил Великий князь. И в конце концов это произошло.

Карета Великого князя, мчавшаяся по пыльной проселочной дороге, чуть не задавила малышку Терезу. Элис едва успела выхватить девочку буквально из-под копыт лошадей. Элис вся побелела, ее трясло, а Тереза страшно кричала у нее на руках. Карета остановилась, Великий князь заговорил с Элис и попытался успокоить плачущего ребенка.

Никто не присутствовал при этом разговоре, и никто никогда так и не узнал, что сказал Великий князь и что ответила Элис. Вполне возможно, что она поведала ему о своем жгучем интересе к замку, о том, что он напоминает ей о доме деда в Англии, так как на следующий день к хижине Ригад подкатила княжеская карета, чтобы отвезти Элис в замок. Только увидев карету, Элис сообразила, с кем она вчера разговаривала. И не успела изумленная и ошеломленная Эмили слова вымолвить, как Элис села в карету и уехала.

Однако по возвращении Элис Эмили наверстала упущенное. Она увела девушку на берег, так как это было единственное место, где они могли бы поговорить наедине, что было практически невозможно в доме, и вытянула из нее все о встрече с Великим князем. Постепенно она выяснила, что произошло в тот день в замке.

— Он очень добрый, — повторяла Элис, — у него такой очаровательный сынишка.

— При чем тут это, — настаивала Эмили. — Зачем он пригласил тебя?

— Он хотел показать мне замок.

— С чего это вдруг он решил показать тебе свой замок? У него полно друзей, которые равны ему по положению.

Элис стояла и смотрела на Эмили.

— Думаю, я тоже его друг, — тихо проговорила она. И тут Эмили взорвалась. Ни разу за восемь лет она не позволяла себе подобной грубости по отношению к Элис. Она рассказала ей то, что девушке уже было известно: что ее отец никогда не был женат на Мари Ригад. Она рассказала ей, как приехал ее дед и увез отца в Англию, пообещав дать на воспитание ребенка, которого ждала Мари, большую сумму, но либо намеренно, либо нечаянно забыл отправить деньги.

— Эти деньги пошли бы мне на приданое, — сказала Эмили, — но неужели ты думаешь, что это хоть чем-то помогло бы мне, мне, рожденной между двух миров, в жилах которой текла кровь джентльмена и крестьянки? Мужчины, домогавшиеся меня, были мне отвратительны, а те, кто мог бы мне понравиться, считали меня ниже себя.

— Бедная Эмили! — просто проговорила Элис, но Эмили знала, что девушка не поняла ее.

Движимая внутренним страхом, она добавила:

— Вот что ожидает тебя и ребенка, который может у тебя родиться в том случае, если ты будешь продолжать свои отношения с Великим князем. Он никогда не женится на тебе. Он знает, какое положение ты занимаешь и что мы, Ригад, твои родственники. Неужели ты можешь представить, что он сделает тебе предложение? Нет, ты интересуешь его только потому, что ты молода и красива. Существуют сотни женщин его круга, которые готовы по первому его слову броситься к нему в объятия и стать его женой. Такого человека не может интересовать женитьба. Ты больше не должна видеться с ним, слышишь?

Страстность Эмили так напугала девушку, что та не нашла в себе сил ответить. Она продолжала смотреть на море, и ее глаза были такого же цвета, как вода.

— Ты слышишь меня? — повторила Эмили.

Элис повернулась к ней.

— Да, слышу.

— Ты будешь подчиняться мне? — настаивала Эмили. — Ведь всем ясно, Элис, что ты не должна с ним видеться, ты не должна принимать приглашений посетить «Шато д'Оризон».

Элис не отвечала. Однако Эмили была уверена, что девушка не посмеет ослушаться ее. У нее никогда не было никаких проблем с Элис, девочка была такой послушной.

Но судьба распорядилась иначе, во всяком случае позже у Эмили сложилось именно такое впечатление. На следующий день с фермы пришло письмо, в котором сообщали, что Мари Ригад заболела. Она упала и сломала ногу, поэтому Эмили надо было срочно возвращаться. Сначала она собиралась взять Элис с собой, но потом решила, что подобная мера предосторожности нелепа. Они прожили в Монако всего несколько дней, а перемена климата и теплое солнце уже успели оказать свое целебное воздействие на Элис. Жестоко увозить ее отсюда и тащить на север, где на нее накинутся холодные мартовские ветры и штормы Бретани, которые неизбежно ослабят ее здоровье.

Эмили решила ехать одна, но перед отъездом она еще раз заговорила с Элис о Великом князе.

— Не вызывает сомнения, что он уже успел забыть о тебе, — сказала Эмили. — Но если все же придет приглашение, не принимай его. Ты поняла меня? Ты не должна даже близко подходить к его замку. Гуляй здесь, на берегу. Как только маме станет лучше, я вернусь за тобой.

Эмили уехала. Она вспомнила, как дилижанс катил по пыльной дороге, а она, высунувшись из окна, махала рукой до тех пор, пока Элис не скрылась из виду. Это воспоминание было последним из тех, что будоражили Эмили всю первую ночь в «Отеле де Пари»: солнце освещает лицо Элис, ее откинутые назад волосы образуют светящийся ореол вокруг головы — а дилижанс увозит Эмили все дальше и дальше.

Она, должно быть, заснула в этой огромной комнате на удобном теплом матраце, и ей приснилась сестра, так как разбудил Эмили ее собственный голос, шептавший: «Элис! Элис!» У нее испортилось настроение, и когда Мистраль встретилась с ней за завтраком, тетка была в плохом расположении духа.

— О, тетя Эмили! — воскликнула Мистраль. — Это самое красивое место на свете. Я никогда не думала, что море может быть таким синим.

— Иди-ка поешь, Мистраль, — резко оборвала ее Эмили. — И не смей выскакивать на балкон. Я уже говорила тебе об этом.

— Но разве сегодня нельзя, тетя Эмили? Ведь мы собирались выйти, не так ли?

Эмили приняла решение.

— Нет, Мистраль, не так. Ты будешь сидеть в номере до ужина и только вечером выйдешь.

— Тетя Эмили…

В голосе девушки слышался даже не упрек — она была преисполнена неподдельного ужаса.

— Нет, Мистраль, не спорь. Я уже говорила тебе, что ты должна подчиняться мне, что какое бы решение я ни приняла, у меня есть на то свои причины.

— Но сидеть дома в первый день в Монте-Карло!

Губы Эмили сжались.

— Мы еще не скоро уедем. Завтра мы пойдем осмотрим город, хотя я сомневаюсь, что здесь будет много достопримечательностей. Но сегодня мы останемся в номере до ужина.

Мистраль знала, что означает звучавшая в словах тетки несгибаемая решимость. Девушка вздохнула. Она понимала, что бессмысленно умолять тетку передумать.

— Тетя Эмили, — проговорила девушка после продолжительной паузы, — мне хотелось бы вас кое о чем спросить.

— О чем?

— Почему мне дали имя Мистраль? Меня всегда интересовал этот вопрос, и я часто хотела спросить вас.

— Это имя выбрала твоя мама. И выбрала она его потому, что ненавидела ветер, который дует здесь на побережье.

— Ненавидела? — переспросила Мистраль. — Значит, моя мама приезжала сюда? Она была в Монте-Карло?

— Да, твоя мама приезжала сюда, — угрюмо ответила Эмили, — но она никогда не бывала в Монте-Карло. Девятнадцать лет назад этого города еще не существовало.

— Девятнадцать лет назад, — как эхо, повторила Мистраль. — Значит, она была здесь незадолго до моего рождения. О, тетя Эмили, как интересно! Ей понравилось здесь? Наверное, понравилось, раз этот город кажется мне таким прекрасным.

— Я не говорила, что твоей маме понравилось здесь, — заметила Эмили. — Когда она сообщила мне, какое выбрала для тебя имя, она сказала: «У меня родится девочка, и я хочу, чтобы ее назвали Мистраль. Как тот ужасный ветер — его завывание все еще стоит у меня в ушах. Да, назови ее Мистраль!»

— Но почему она так сказала? — спросила девушка. — И если она сказала так до моего рождения, откуда она могла знать, что у нее родится девочка? Вполне мог родиться мальчик.

— Она была абсолютно уверена, что родится девочка, — коротко ответила Эмили.

При этих словах она вспомнила затравленный взгляд Элис. Это выражение было в ее глазах и тогда, когда она выбирала имя для дочери, и в тот момент, когда она обратилась к Эмили:

— Ты не должна рассказывать ему! Поклянись на Библии, что никогда не расскажешь ему о ребенке.

Испуганный голос Элис, которая была на грани истерики, все еще звучал в ушах Эмили. Перед ее глазами встало бледное как снег лицо сестры. В тот момент Эмили была согласна на все, лишь бы успокоить Элис, и поэтому она дала слово. Но позже она не раз страшно сожалела о данном на Библии обещании.

Уже перед самым концом, когда жизнь потихоньку уходила из ее тела, когда у доктора от бессилия опустились руки, Элис прошептала:

— Ты обещаешь, что не расскажешь ему о Мистраль?

Сотрясаясь от рыданий, Эмили встала на колени возле кровати. Она дала слово, но позже, когда Элис уже не было на свете и они на церковном кладбище предали земле ее исхудавшее и изнуренное болезнью тело, Эмили была готова отдать все за то, чтобы вернуть свое обещание.

Ей очень хотелось отправиться в Монако, бросить в лицо Великому князю обвинение в преступлении, назвать его убийцей и показать ему Мистраль, которая лишилась матери. Ей страстно хотелось испытать чувство удовлетворения, объявив его совратителем и предателем. Но она держала слово, отчасти из-за своих религиозных убеждений, отчасти из-за своей любви к Элис, а отчасти из-за того, что с рождения была суеверна. Эмили знала, что никогда не нарушит данную клятву, но она поклялась отомстить, поклялась всем, что было для нее свято, и даже памятью Элис. Настанет день, и она заставит Великого князя страдать так, как он заставил страдать Элис и косвенно ее, Эмили.

У Эмили было достаточно времени подумать, когда она долгими ночами боролась за жизнь Мистраль, когда она с вечера до утра укачивала плачущую малышку, и постепенно в голове у нее стал складываться план, план, который не скоро удастся претворить в жизнь и который потребует многих лет подготовки. С годами ее ненависть и жажда мести росли, с каждым днем эти чувства усиливались и наконец настолько укоренились в ней, что она не могла уже избавиться от них, они стали смыслом ее существования. Она была твердо уверена, что в один прекрасный день ее мечта станет явью и месть свершится.

И наконец после восемнадцати лет занавес поднялся и начался первый акт, а прелюдия, во время которой Мистраль из девочки превратилась в девушку, закончилась. Глядя на свою воспитанницу, Эмили испытывала удовлетворение. Девочка очень красива — достаточно красива, чтобы сыграть отведенную ей роль.

Эмили взглянула на Мистраль. Глаза девушки, чистые и безоблачные, были обращены на тетку, которой на мгновение показалось, что перед ней Элис. У Эмили защемило сердце. Да, на нее смотрела Элис, Элис, которая была чем-то обеспокоена и у которой от волнения дрожали губы.

— Пожалуйста, тетя Эмили, прошу вас, объясните мне хоть что-нибудь. Эта таинственность пугает меня.

Но Мистраль видела всю безнадежность своей мольбы. На миг ей показалось, что глаза тетки смягчились, но внезапно Эмили отвернулась и отошла к камину.

Мистраль не знала, что именно ее простота была причиной поведения Эмили, которая поняла, что она не может рассказать девушке то, что было у нее на уме.

— Ты должна доверять мне, — сказала Эмили, и голос ее звучал твердо. — Кроме того, в настоящий момент объяснять нечего. Сегодня мы ужинаем внизу. Ты наденешь серое шифоновое платье с плиссированными оборками. Я узнала у управляющего, что сегодня в отеле состоится праздничный ужин. Здесь соберется весь Монте-Карло. Ты увидишь всех знаменитостей, а потом мы отправимся в концертный зал в Казино.

Мистраль всплеснула руками.

— А мы посмотрим, как играют в Казино, тетя Эмили?

— Мы понаблюдаем за столами, — ответила Эмили. — Это очень интересное зрелище. Испытываешь чувство удовлетворения, когда видишь, как люди сами ставят себя в дурацкое положение.

— А разве азартные игры — это плохо? — спросила Мистраль.

— Плохо? — переспросила Эмили. — Я не вижу ничего плохого в том, что человек занимается интересным для него делом или просто развлекается. Те, кто ругает азартные игры, обычно столь бесхарактерны и безвольны, что не могут удержаться от того, чтобы не просаживать за столом нажитые нелегким трудом деньги. Не понимаю, почему ты решила, что играть плохо?

— Я просто поинтересовалась, — ответила Мистраль. — В Конвенте монахиня говорила мне, что, несмотря на то, что азартные игры только способствуют процветанию Монако и что все бедняки княжества имеют некоторую выгоду от азартных игр, она чувствует, что это плохо — ведь во время игры человеком овладевает страсть к деньгам.

— Это — умозаключение ограниченной женщины, которая пришла к подобным мыслям из-за того, что всю жизнь была оторвана от общества, — усмехнулась Эмили. — Надеюсь, у тебя хватит ума не основываться в своих оценках на точке зрения монахини.

— До сих пор у меня не было возможности как-то иначе оценивать мир, — тихо проговорила Мистраль.

В ее ответе не было никакой дерзости. Она просто констатировала факт, но на мгновение Эмили опешила.

— Ты права, — сказала она. — Я совсем забыла, как долго ты там находилась. Действительно, ты ничего не знаешь о жизни, мне не следует забывать об этом.

— Почему вы никогда не разрешали мне приехать на ферму? — поинтересовалась Мистраль.

— Потому что я сама оттуда уехала, — ответила Эмили. — Я хотела, чтобы ты стала настоящей дамой, как твоя мама. А на ферме была тяжелая работа, и когда мой дед умер, у меня не хватало денег на то, чтобы поддерживать хозяйство. И на ферме меня ждала бы работа от зари до зари, день за днем, год за годом, пока она не уморила бы меня. А мне нужно было платить за твое обучение, Мистраль, да и самой хотелось хорошо пожить, поэтому, когда тебя отправили в Конвент, я переехала в Париж.

— В Париж? — воскликнула Мистраль. — И вы были там счастливы, тетя Эмили?

— Я очень много работала, Мистраль, и в общем-то я была довольна жизнью. У меня была цель, и я постепенно приближалась к ней.

Мистраль поднялась из-за стола и подошла к тетке. Эмили была выше своей племянницы. Девушка подняла к ней очаровательное личико и очень тихо проговорила:

— Тетя Эмили, вы рады, что я с вами, не так ли?

Это был плач ребенка, который хотел, чтобы его утешили, это была мольба о любви, мольба человека, который никогда не ведал этого чувства. Но Эмили, которая восемнадцать лет назад услышала бы скрытый призыв в словах Элис, была глуха к мольбам Мистраль.

— Конечно, Мистраль, — равнодушно ответила она. — Я очень рада, что ты со мной, и я уверена, что мы хорошо проведем время. А теперь позови Жанну, мне надо дать ей кое-какие указания.

Она не заметила разочарования, отразившегося на юном лице, не заметила, как внезапный приступ острой боли затуманил темно-синие глаза, как поникли уголки изящных губ. Мистраль послушно вышла из комнаты и отправилась звать Жанну.

Глава 4

— Думаю, сегодня здесь собрался весь Монте-Карло, — заметила леди Виолетта Федерстон, окидывая взглядом огромный обеденный зал «Отеля де Пари». Почти все места были уже заняты, поэтому каждый входящий заставлял метрдотеля решать сложнейшую задачу, как всех разместить.

— Альфонс сказал мне, что это лучший сезон за все годы, — проговорил сидевший напротив леди Виолетты лорд Дрейтон. — Если в прошлом году прибыль составила шесть миллионов франков, то что же будет в этом — но не стоит об этом говорить. Нам следовало бы купить акции лет пять-шесть назад.

Сэр Роберт улыбнулся.

— Теперь уже поздно!

— Для тебя, Роберт, в этом нет никакой трагедии, — заметил лорд Дрейтон. — Что бы ты сделал, если бы у тебя появились лишние деньги?

— Я могу ответить, — вмешалась леди Виолетта. — Естественно, он потратил бы их на меня.

— Что может быть лучшим оправданием расточительности! — галантно заметил лорд Дрейтон.

Сэр Роберт взял поданное официантом меню.

— Ну, что мы будем есть? Виолетта, ты начнешь с икры или с устриц?

— Закажи сам, Роберт, — ответила она. — Мне хочется понаблюдать за залом. Это так увлекательно.

Не было ничего удивительного в том, что леди Виолетта, чувствовавшая себя в светском обществе Монте-Карло как рыба в воде, проявляла огромный интерес к тому, что происходило вокруг нее. «Отель де Пари» устроил этот ужин в честь известной итальянской оперной певицы, которая сегодня должна была давать свой первый концерт в зале Казино. Для организации праздничных обедов и ужинов использовались любые предлоги; а так как население княжества еще ни разу не было свидетелем такого наплыва гостей, как в нынешнем зимнем сезоне, можно было с уверенностью сказать, что на крохотном пятачке собрались все богатство, красота и аристократия Европы.

В зале сидели немецкие бароны с женами, стремившиеся забыть о своей недавней войне с Францией. Их генеалогические древа уходили корнями в глубокое прошлое, а карманы оттягивало золото. На ужин явились Великие русские князья — красивые, аристократичные и сказочно богатые. Одно их появление в игорных домах и в ресторанах выделяло эти заведения из общего ряда.

За столиками сидели англичане, имена которых были овеяны славой предков. Они с любопытством взирали на пеструю толпу вокруг них и, несмотря на сутолоку и веселье, ухитрялись каким-то доступным только им способом сохранять чопорный и холодный вид. Своим присутствием ужин почтили индийские раджи, турецкие султаны, испанские гранды, алжирские беи, а также самые сливки французского бомонда и сияющие американцы — крупные, плохо одетые мужчины с элегантными женами в шикарных туалетах — которые, казалось, чувствовали себя несколько неловко, но обладали баснословным богатством.

Кроме того, здесь околачивались художники, профессиональные игроки, шулеры, бездельники и прочие прихлебатели, которые всегда оказываются там, где властвует «Его Величество Случай» и есть возможность облегчить чьи-либо карманы. И наконец, на ужине присутствовали женщины, игравшие немаловажную роль в жизни Монте-Карло, женщины всех вероисповеданий, национальностей, классов и типов красоты — и каждая из них была неповторима; и каждая из них заставляла мужчин бросать на нее пристальные взгляды; и каждая из них вносила свою лепту в общее веселье, украшая своим присутствием все это великолепное общество.

Окинув пристальным взглядом обеденный зал, леди Виолетта подумала, что никогда в жизни не видела такого обилия столь прекрасных драгоценностей. Там были и бриллиантовые тиары, которые сверкали и переливались подобно королевским коронам; и ожерелья из рубинов, сапфиров и изумрудов; и нитки жемчуга; и кулоны из аметиста и аквамарина; и браслеты из бирюзы и опала; а также броши, серьги, медальоны, диадемы, сверкающие драгоценными камнями, которые служили великолепным обрамлением для женской красоты. Леди Виолетта тихо вздохнула.

— До сегодняшнего вечера мне казалось, что мои изумруды достаточно хороши.

Лорд Дрейтон взглянул на украшавшее ее шейку ожерелье и сверкавшие в ушах изумрудные серьги.

— У вас очень красивые камни, — сказал он.

— Но они теряются на фоне украшений принцессы.

Лорд Дрейтон перевел взгляд в другой конец зала. Польская принцесса была буквально усыпана изумрудами. Они переливались у нее в волосах, на шее, на запястьях и пальцах и почти полностью покрывали корсаж платья.

— Действительно, трудно соперничать с коллекцией Оссинпофов, — сказал сэр Роберт, — но осмелюсь заметить, что ее высочество с радостью променяла бы их на твою молодость.

Его правота была очевидна. Принцессе было уже за пятьдесят, но она изо всех сил старалась выглядеть на двадцать пять. Ее щеки покрывал толстый слой румян, а талия была так стянута корсетом, что она едва могла дышать. Должно быть, изумруды были слабым утешением в тоске по ушедшей молодости.

В отличие от нее леди Виолетта, которой исполнилось тридцать шесть, была в самом расцвете своего очарования. Она никогда не считалась красавицей, однако у нее были другие, более ценные качества: шарм и обаяние, которые привлекали к ней мужчин и заставляли их терять голову от одной ее улыбки. За ней всегда, с первого ее появления в свете, ухаживали мужчины, но ее мать, эгоистичная женщина, совершенно безразличная к судьбе дочери, дала согласие на брак Виолетты, которой руководило желание избавиться от царившей в родительском доме скуки, с первым же мужчиной, предложившим ее дочери свою руку и сердце.

Еще будучи ребенком, леди Виолетта мечтала о наполненной событиями жизни. Она представляла свое существование как непрерывную череду развлечений. Она выросла в суровом Линкольншире, так как герцог и герцогиня считали, что дети должны жить за городом. Сами же они в это время развлекались в Лондоне. Доведенная до отчаяния занудством угрюмой гувернантки и скукой монотонных уроков, Виолетта восстала против эгоизма своих родителей, считавших, будто дети не должны требовать от родителей какого-либо внимания, раз их кормят три раза в день и предоставляют кровать для сна.

Однако все попытки Виолетты хоть в какой-то мере изменить свой образ жизни не приносили успеха. Только когда ей исполнилось восемнадцать, ее впервые привезли в Лондон и представили ко двору. До этого дня она редко встречалась с мужчинами, поэтому на фоне восьмидесятилетнего приходского священника и местного судьи, женатого и имевшего шестерых детей, Эрик Федерстон казался самым настоящим Дон Жуаном. Понимая также, что, как только сезон в Лондоне закончится, ее опять отправят в Линкольншир, где она будет прозябать до следующего года, Виолетта приняла предложение Эрика, искренне считая, что любит его.

Вскоре после свадьбы она осознала, как глубоко заблуждалась. Однако положение молодой замужней дамы, обладавшей довольно значительным состоянием, помогло ей штурмом взять лондонский бомонд. Она была так весела и очаровательна, что ей удалось расположить к себе женщин и завоевать сердца мужской части высшего общества. Но после нескольких лет триумфального шествия по бальным залам Лондона у Виолетты проснулась тяга к новым развлечениям, к свежим впечатлениям, ее охватило желание отправиться на покорение новых вершин.

К сожалению, у них с Эриком не было детей, которые могли бы крепче связать семью; к тому же Виолетта скоро обнаружила, что, несмотря на свою заботливость и добродушие, ее муж оказался страшным занудой и что, за исключением охоты и рыбалки, у него было очень мало каких-то других интересов в жизни. Из года в год он проводил свободное время в одной и той же компании и в одних и тех же местах.

Эрик Федерстон всеми фибрами своей души ненавидел любые перемены, а для Виолетты в постоянной смене обстановки заключался смысл существования. Все новое стимулировало ее, все необычное вливало в нее новые силы, возбуждало и вдохновляло ее, все неизведанное давало ей возможность поспорить и высказать свою точку зрения. Обыденность и размеренность навевали на нее скуку, она очень быстро теряла интерес к новым знакомым. Виолетта не понимала, что ее неугомонность отчасти была следствием острого и живого ума и деятельного характера. К несчастью, мало кто из ее знакомых обладал подобными качествами.

В высшем свете не требовалось, чтобы женщина была умна, а к остроумным женщинам относились даже с некоторой настороженностью. Особенности характера Виолетты, которая не считалась с устоявшимися обычаями и руководствовалась только своим мнением, мешали ей сближаться с людьми, в результате чего у нее совсем не было подруг. Поэтому постепенно ее круг общения ограничился мужчинами. В любовных связях она находила так необходимые ей восторг и остроту ощущений. Сознание, что ей под силу сделать своим рабом любого мужчину, который будет счастлив последовать за ней на край света, давало ей ощущение собственного могущества. Умные и предприимчивые мужчины в ее присутствии превращались в неловких и застенчивых школьников.

Она постоянно оттачивала свое мастерство, становясь все более властной. К своим поклонникам она предъявляла практически невыполнимые требования только для того, чтобы лишний раз убедиться в их покорности. Вскоре она обнаружила, что даже любовь может стать утомительной, что любовники могут стать такими же скучными, как мужья. И ее жажда новых впечатлений и новых встреч усилилась.

Сотни раз ей казалось, что она влюблена — и сотни раз она убеждалась, что ошиблась. И однажды она встретила Роберта Стенфорда. Их повлекло друг к другу с необычайной силой, и Виолетта почувствовала, что этому высокому широкоплечему мужчине суждено сыграть важную роль в ее жизни, она поняла, что встретила своего властелина. Перед ней был мужчина, который не допустит, чтобы им управляли; перед ней был мужчина, который никогда не подчинится, который сам станет победителем.

Впервые в жизни встретив человека, которым она могла восхищаться и на которого могла взирать с почтением, Виолетта почувствовала, что полюбила всем сердцем. Она была достаточно умна, чтобы не показать этого сэру Роберту. Она догадалась, что по складу своего характера он не очень отличается от нее. Ему все удавалось, он с легкостью преодолевал все жизненные преграды. Он всегда мог просто протянуть руку и взять то, что он желал. Поэтому она постоянно держала его в напряжении, ускользая от него, и только она знала, как временами трудно было играть свою роль, когда рядом был Роберт.

«Он удивительно красив», — подумала Виолетта, разглядывая его из-под опущенных ресниц, пока он внимательно исследовал длинный список вин. К супу он выбрал особый испанский херес, к рыбе — легкое немецкое вино, к дичи — кларет из Бордо и напоследок — шампанское.

Винные погреба «Отеля де Пари» были так же знамениты, как и его кухня. Франсуа Бланк не забыл, что сытно пообедавший и выпивший хорошего вина мужчина будет более щедр за столами Казино, чем голодный, который может проявить большую осторожность в игре.

— А теперь, — сказал сэр Роберт, обращаясь к соседям по столику, — мне хотелось бы услышать свежие сплетни. Я сегодня ездил в Ниццу, поэтому ничего не знаю о последних новостях.

— Да вроде бы ничего нового, — ответила леди Виолетта. — А вы, Артур, что-нибудь слышали?

Лорд Дрейтон покачал головой.

— Я сегодня записывался на голубиную охоту, которая состоится завтра во второй половине дня. К своей досаде, я обнаружил, что они ставят против меня десять к одному. Это унизительно для человека, который считает себя хорошим стрелком.

Виолетта рассмеялась.

— Бедный Артур! Будь я на вашем месте, я пришла бы в бешенство и вовсе не чувствовала бы себя униженной, а приложила бы все силы, чтобы выиграть и обставить всех фаворитов.

— Там будут австралийские спортсмены, — проворчал он. — Большинство из нас им в подметки не годится.

— Вы хотите сказать, что за мое отсутствие ничего не произошло? — спросил сэр Роберт. — Никто не приехал, никто не стал сенсацией, никто?..

Внезапно он замолчал. Его взгляд был устремлен в дальний конец зала. Удивленные выражением его глаз, леди Виолетта и лорд Дрейтон повернули головы в том же направлении. Все посетители смотрели в одну сторону. Две женщины, только что вошедшие в зал, направлялись к столику в дальнем углу. Их сопровождал Альфонс. Еще раньше сэр Роберт обратил внимание на этот единственный свободный в переполненном зале столик, который стоял возле окна, завешенного тяжелыми атласными портьерами. Он был сервирован на двоих, и единственным его украшением служил букет белых цветов. Это был самый дальний от двери столик, поэтому, чтобы добраться до него, двум женщинам пришлось пройти через весь зал и выдержать обращенные на них взгляды.

Даже хорошее воспитание и полное безразличие к незнакомцам не могло бы удержать человека от того, чтобы не разглядывать этих двух женщин, являвших собой потрясающее зрелище. Старшая, которая, по всей видимости, сопровождала следовавшую за ней младшую, была высокой и имела очень солидный вид. Величественно вскинув голову, она двигалась так, как будто вокруг никого не было и она находилась одна в своем собственном кабинете. На ней было темно-фиолетовое бархатное платье, которое дополнялось шляпкой с бархатными лентами и великолепным кружевным шарфом. Однако взгляды присутствующих недолго задерживались на старшей даме, так как все внимание привлекала к себе младшая. Она была стройной и очень юной, в ее утонченном лице и огромных темных глазах было нечто такое, что заставляло подольше задержать на ней взгляд. Но, возможно, не только ее лицо обращало на себя внимание. Казалось, отблески пламени в газовых рожках, попадая на ее золотистые волосы, так и оставались в мягких волнах, которые, разделенные прямым пробором, сходились в очень элегантный узел на затылке. Создавалось впечатление, будто эта сверкающая масса золотых волос — слишком тяжелая ноша для ее грациозной шейки.

Когда она шла по залу, от всего ее облика исходило ощущение красоты, юности и чистоты. Ее лицо было очень бледным, почти таким же белым, как точеные плечи, которые открывал низкий вырез платья. Ее платье тоже всех удивило: оно было серым. Серый газ лежал на чехле из ниспадавшего тяжелыми складками атласа, легкая драпировка переходила в крохотный турнюр, как и требовала последняя мода.

Вся в сером, она казалась призраком, который движется по залу. Когда она поравнялась со столиком сэра Роберта, он заметил, что в волосах, там, где обычно женщины прикалывали цветы, у нее были серые бархатные листья, казавшиеся тенью на мерцающем золоте. Пока они шли через зал, девушка ни разу не посмотрела в сторону. Наконец они подошли к столику, и официанты бросились подавать им стулья.

Леди Виолетта тихо вздохнула.

— Ее жемчуг, Роберт! Ты видел, какой у нее жемчуг!

Сэру Роберту показалось, что голос леди Виолетты вернул его на землю. Он смотрел в лицо Мистраль и вспоминал их утреннюю встречу, когда он увидел ее утонченный профиль на фоне выплывавшего из-за горизонта солнца. Он вспоминал выражение темных глаз в тот момент, когда она молилась.

Он знал, как изящно выгибаются ее губы, когда она улыбается; он знал, с какой неповторимой грацией она поднимает голову и как длинные темные ресницы отбрасывают тень на бледное лицо. Но тогда он не знал, что у нее золотые волосы. Почему-то он решил, что они темные — возможно, из-за того, что их скрывал темный капюшон.

А волосы оказались золотыми — золотыми, как само солнце, которое поднялось из-за гор и разбудило море. Сэр Роберт смотрел на нее и думал, что она затмила всех женщин в зале. В ее простоте, в ее мрачном платье, в белизне и совершенстве ее открытых плеч, перед которыми мерк блеск драгоценностей и тускнело роскошное убранство зала, было нечто необычное.

— Ты видел жемчуг, Роберт? — настаивала Виолетта, и он сообразил, что так и не ответил на ее вопрос.

С усилием он перевел взгляд с Мистраль на сидевшую рядом с ним женщину. Он никогда раньше не замечал, подумал сэр Роберт, как старо иногда выглядит Виолетта. Ему всегда казалось, что она очень молода — даже моложе его, но сейчас он увидел, что это впечатление обманчиво.

А она все ждала от него ответа.

— Ее жемчуг? — переспросил он. — Нет. А разве на ней был жемчуг?

— О, Роберт! Все вы, мужчины, такие! Конечно, на ней был жемчуг, да еще какой! Я в жизни не видела ничего подобного. Он был серым!

— Глупости! — сказал сэр Роберт. — Просто его оттеняло платье.

Он опять перевел взгляд в дальний угол, но как ни старался, так и не смог разглядеть ни ее ожерелья, ни ее лица, хотя и видел ее золотые волосы.

— Да нет, говорю тебе, он был серым, — настаивала леди Виолетта. — Уверена, вы, Артур, тоже заметили.

— Она самая настоящая красавица, — ответил лорд Дрейтон. — Сейчас мы выясним, кто она такая. Эй, официант! — Он поманил к себе официанта. — Передай Альфонсу, что я хочу с ним поговорить.

— Слушаюсь, месье.

Официант поспешил к метрдотелю, однако оказалось, не только у них возник подобный вопрос, так как Альфонс, знавший всех и вся, метался от столика к столику. Прошло некоторое время, прежде чем он смог добраться до столика лорда Дрейтона.

— Вы хотели поговорить со мной, милорд? — спросил он.

— Кто она, Альфонс?

— Молодая дама в сером? — уточнил он.

— Естественно! Разве в зале есть еще женщина, которая сегодня заслуживала бы такого внимания?

— Она записалась как мадемуазель Фантом, милорд, но я понял, ее тетушка — та дама, которая ее сопровождает, — путешествует инкогнито.

— Да неужели! Но кто же она? Ты ведь всех знаешь, Альфонс, — настаивал лорд Дрейтон.

— Сожалею, милорд, на этот раз я ничем не могу помочь. Я уверен, что никогда раньше их не видел.

— Значит, они не так много путешествовали, — заключила леди Виолетта, — ведь Альфонс успел везде побывать, не так ли?

Метрдотель поклонился, польщенный ее словами. Он больше всего любил лесть именно такого рода.

— Вы очень добры, миледи. Я глубоко сожалею, что не в силах удовлетворить ваше любопытство, а также интерес большинства присутствующих. Молодая дама произвела сенсацию.

— Вы правы, — согласилась леди Виолетта. — Разве не такой новости ты все время ждал, Роберт? Как хорошо, что ты оказался здесь, — в противном случае ты ни за что не поверил бы нашему рассказу! Не часто кому-либо удается произвести сенсацию в Монте-Карло, правда, Альфонс?

— Совершенно верно, миледи. Осмелюсь заметить, у нас здесь целый сонм красавиц.

Он поклонился и хотел было извиниться, но тут появился официант и что-то зашептал ему на ухо.

— Иди, донеси до них те скудные сведения, что ты поведал нам, — сказал лорд Дрейтон. — Ты разочаровал меня, Альфонс. Я думал, ты непогрешим.

— Я в отчаянии, — проговорил метрдотель и направился к следующему столику.

— Говорю вам, у нее был серый жемчуг, — сказала леди Виолетта после ухода Альфонса.

Лорд Дрейтон вставил в глаз монокль и посмотрел на Мистраль.

— Не верю, что такой жемчуг существует.

— Пари? — предложила леди Виолетта.

Он покачал головой.

— Бесполезно спорить с женщиной, когда дело касается драгоценностей. Я не доставлю вам удовольствия выиграть мои деньги. На них в первую очередь претендует Казино. Вчера у меня был крупный выигрыш, поэтому будет справедливо, если я дам им возможность сегодня отыграться.

— Вы собираетесь на концерт? — поинтересовалась Виолетта.

Лорд Дрейтон и на этот раз покачал головой.

— Я терпеть не могу музыку.

— Ну, а мы с Робертом заглянем туда ненадолго, — сообщила леди Виолетта, — а потом, если станет скучно, мы присоединимся к вам в игорном зале. Сомневаюсь, что мы дослушаем оперу до конца: эти сопрано ужасно шумные — у меня начинает болеть голова.

— Мне кажется, рулетка больше способствует расслаблению, — заметил лорд Дрейтон.

В отличие от них, пресыщенных концертами итальянских певцов, Мистраль испытала неописуемый восторг, когда чистый голос певицы зазвенел под сводами концертного зала. Даже у фешенебельной публики перехватило дыхание. Как будто ее перенесли в другой мир, подумала Мистраль, в мир цвета и музыки, в мир, о существовании которого она даже не подозревала, хотя ей всегда нравилось слушать пение монахинь в монастырской церкви.

Но как окружавшая ее обстановка отличалась от того, к чему она привыкла! Сверкающая драгоценностями знатная публика; высокие окна зала, открытые в сад, наполненный благоуханием цветов; огромный оркестр, игра которого ошеломила Мистраль, даже не подозревавшую, что может быть такая музыка; то падавший, то взлетавший до невероятных высот волшебный голос певицы, неповторимое звучание которого, казалось, околдовало сердца слушателей.

Когда концерт закончился, зал взорвался аплодисментами, но Мистраль еще некоторое время сидела в оцепенении. Потом она обратила свое восторженное личико к Эмили.

— Было так прекрасно, тетя Эмили, — проговорила девушка. — Мне хотелось и плакать, и смеяться одновременно. Я никогда не знала, что музыка может вызывать такие чувства.

Эмили пристально взглянула на нее. Ей и в голову не приходило, что Мистраль так темпераментна. Ее сияющие глаза и приоткрытые губы ясно свидетельствовали, что музыка произвела на нее неизгладимое впечатление. Эмили считала, что после стольких лет, проведенных в Конвенте, девушка будет покорна и невозмутима, но оказалось, что она очень эмоциональна. В этом могла заключаться опасность. Эмили сделала вид, будто с трудом сдерживает зевоту.

— Обычно концерты очень утомительны, — проговорила она, — ты сама в скором времени убедишься в этом, детка.

От ее тона веяло таким холодом, что восторг, отражавшийся на лице Мистраль, стал постепенно меркнуть. Публика покидала свои места. Эмили тоже поднялась, однако она намеренно слишком долго поправляла кружевной шарф на плечах, поэтому из зала они вышли последними.

— Думаю, мы заглянем в игорный зал, — сообщила Эмили, когда они шли по длинному коридору.

— О, тетя Эмили, я так надеялась, что вы предложите это. Мне даже на мгновение стало страшно при мысли, что мы сейчас отправимся в отель.

— Мы пробудем здесь недолго, — нанесла сокрушительный удар Эмили.

Она направилась к стеклянной двери, около которой стоял служитель. Возбужденная Мистраль следовала за ней чуть ли не на цыпочках. Наконец они вошли в игорный зал. Девушке сразу же бросились в глаза сотни свечей, освещавших зал, массивные колонны с золотыми капителями, развешанные на фоне золотых обоев картины, изображавшие многочисленные группы богинь и купидонов, мозаика и резьба, статуи и пальмы. Все убранство зала произвело на девушку ошеломляющее впечатление.

В зале было довольно тихо, слышалось только приглушенное бормотание, звон монет и стук маленького шарика, скачущего по огромному колесу из полированной латуни. Всего было семь покрытых зеленым сукном столов. Те их них, что предназначались для рулетки, были совершенно плоскими и имели обтянутый кожей бортик. За этими столами стояли крупье с длинными лопаточками. Они ровным, лишенным всякой интонации голосом объявляли:

— Месье и мадам, делайте ваши ставки!

— Ставки сделаны!

Вокруг каждого стола толпились зрители, большинство игроков сидели с каменными лицами, поэтому трудно было сказать, выигрывают ли они, проигрывают и играют ли вообще.

Эмили прошла мимо нескольких столов и остановилась около дальнего. Пару минут она наблюдала за игрой, и внезапно одна из сидевших за столом женщин поднялась, собрала наваленные перед ней золотые луидоры и ушла. Крупье посмотрел на Эмили, которая оказалась рядом с освободившимся местом. Одно мгновение она колебалась, но как бы загипнотизированная взглядом крупье, невольно села за стол.

Она вынула банкноту, которая показалась Мистраль огромной суммой, протянула ее крупье и обменяла на золотые монеты. Мистраль как зачарованная наблюдала, как тетка поставила несколько луидоров на «нечет». Она проиграла в первом спине, потом во втором, в третьем Эмили выиграла. Мистраль едва сдержала радостный возглас, но, испугавшись, что тетка сделает ей выговор, она промолчала и продолжала стоять за стулом, широко раскрытыми глазами следя за игрой. Женщина, сидевшая рядом с тетей Эмили, встала из-за стола. Она была маленькой и такой старой, что казалось, едва передвигает ноги, и Мистраль непроизвольно протянула руку, чтобы поддержать ее.

— Спасибо, моя дорогая, вы очень любезны, — сказала старушка по-французски с иностранным выговором. — Позвольте, я обопрусь на вашу руку… Вы окажете мне большую любезность, если проводите до двери. Я плохо вижу.

Мистраль подала ей руку и заметила, что старушка ослеплена навернувшимися на глаза слезами.

— У вас несчастье? — спросила девушка.

— Да, несчастье, — ответила женщина. — Я проиграла! Я проиграла все свои деньги! Всегда одно и то же — я проигрываю, да, я все проигрываю.

— Но это ужасно, — проговорила Мистраль. — Что же вы будете делать?

— Я пойду домой, моя дорогая. Вы были очень любезны, что помогли мне.

Женщина говорила так жалобно, что у Мистраль защемило сердце. Опираясь своей трясущейся, покрытой синими венами рукой на локоть Мистраль, старушка медленно брела по залу. Наконец они добрались до выхода. По морщинистым щекам текли крупные слезы, однако старушка не предпринимала никаких попыток вытереть их.

— Но я не могу позволить вам уйти, когда вы в таком состоянии, мадам, — сказала Мистраль. — Для вас, наверное, так ужасно проиграть все деньги. Что же вы будете делать?

Не успела старушка ответить, как к ним подошел лакей в ливрее, ожидавший по ту сторону открытой двери Казино.

— Экипаж подан, мадам.

— Значит, вас отвезут домой? — с облегчением проговорила Мистраль.

Ей казалось, что из-за полного отсутствия денег бедной старушке придется добираться домой пешком.

— Да, и мне приходится ехать домой, — жаловалась старушка. — Я все проиграла! Как я несчастна!

— Прошу вас, не плачьте! — взмолилась Мистраль, спрашивая себя, правильно ли она поступит, если вытрет старушке слезы.

Но она не успела, так как по мостовой застучали подковы и к двери подкатил экипаж. Из него выскочил лакей и протянул старушке руку.

— Спасибо, моя дорогая, спасибо, — обратилась она к Мистраль. — Вы так любезны.

Она оперлась на руку лакея и стала спускаться по лестнице. Слезы ручьем текли по старческим щекам. Мистраль стояла и наблюдала за старушкой, когда раздавшийся сзади голос заставил ее вздрогнуть.

— Надеюсь, это не вы уезжаете?

Мистраль медленно повернулась и обнаружила рядом с собой сэра Роберта.

— Нет, не я, а та бедная старушка. Она все проиграла. Как же ей помочь?

Сэр Роберт улыбнулся.

— Вам нечего расстраиваться из-за нее. Это графиня Киселева. Она все зимы проводит в Монте-Карло. Она завсегдатай в Казино. Во время игры она совершенно теряет голову, поэтому ее внуки выдают ей всего несколько луидоров в день, и после проигрыша ей ничего не остается, как отправиться домой.

— Но она плакала, — с изумлением проговорила Мистраль.

— Она всегда плачет, когда проиграет, — объяснил сэр Роберт. — Поверьте мне, она очень богата, просто она не в силах сопротивляться соблазнам Казино.

Мистраль засмеялась.

— Как она мне голову заморочила. У нее был такой несчастный вид, что, имей я хоть немного денег, я все их отдала бы ей. Хорошо, что у меня нет ни пенса.

— Вы уже все проиграли? — спросил сэр Роберт. Внезапно он увидел, что к двери подъехала коляска, и схватил Мистраль за руку.

— Скорее сюда, — настойчиво проговорил он.

Она позволила ему увлечь себя по длинному коридору в пустой читальный зал.

— Зачем вы привели меня сюда? — спросила она.

— Я испугался, что нас кто-нибудь увидит, и тогда нам придется прервать наш разговор, — ответил он. — А мне хотелось еще побыть с вами.

— Но я не должна оставаться здесь, — запротестовала она. — Я должна вернуться к тетушке. Она играет в рулетку.

— Значит, она некоторое время не будет замечать вашего отсутствия.

— Если она вдруг увидела, что мы разговариваем, она будет спрашивать, как мы познакомились, — с беспокойством заметила Мистраль.

— Она нас не увидит, — заверил ее сэр Роберт. — Я вас задержу всего на несколько минут. Расскажите мне, как вы проводите время.

— Я видела вас за ужином, — ответила Мистраль. — Вы были с друзьями. Мне кажется, все, кто был в зале, сидели за столиками со своими друзьями. И от этого мне стало очень одиноко.

— Думаю, сегодня вам не было надобности кому-либо завидовать, — сказал сэр Роберт, — так как все завидовали именно вам.

— Мне? — изумилась Мистраль. — Но почему?

— Потому что вы молоды и красивы, — ответил сэр Роберт, — а все женщины завидовали тому, что у вас есть такое ожерелье.

Ручка Мистраль непроизвольно поднялась к жемчугу, обвивавшему ее шею. Сэр Роберт заметил, что жемчужины действительно серые, они будто были покрыты серой пленкой, как внутренняя поверхность устричных раковин. Он никогда не видел таких поразительных жемчужин.

— Это ожерелье моей матери, — тихо проговорила Мистраль. — Тетя Эмили отдала мне его сегодня и сказала, что я могу его надеть. Раньше у меня не было ни одной вещи, которая принадлежала моей маме, но… мне жаль, что жемчуг серый.

— У вас просто уникальный жемчуг, — заверил ее сэр Роберт. — Сомневаюсь, что на свете существует второе такое ожерелье. Ваша матушка, очевидно, была очень богата, раз могла позволить себе такое украшение.

— Нет, она была… — начала Мистраль, но замолчала, как бы сожалея о своих словах. — Вы не должны расспрашивать меня. Тетя Эмили будет очень сердиться! А теперь… мне надо идти.

— Не уходите, — стал уговаривать ее сэр Роберт. — Я рассказал вам про женщин, которые сегодня завидовали вам, но разве вам не интересно узнать, что думали о вас мужчины?

— Обо мне? — простодушно спросила Мистраль.

— Ну конечно! Все только о вас и говорили. Они все решили, что вы самая красивая женщина на свете.

Мистраль опустила глаза, ее длинные темные ресницы бросили тень на щеки. Она повернулась, собираясь уйти.

— Умоляю вас, не уходите, — в отчаянии проговорил сэр Роберт, догадавшись, что она собирается делать. — Разве я вас чем-либо обидел?

— Мне кажется, вы смеетесь надо мной, — еле слышно сказала Мистраль.

— Поверьте мне, у меня и в мыслях не было ничего подобного, — заверил ее сэр Роберт. — Я говорил истинную правду. Неужели вы не понимаете, глупышка, что вы необычайно красивы?

Она подняла на него глаза, и он увидел, что ее щеки заливает яркий румянец.

— Мне никогда ничего подобного не говорили, — наконец промолвила она.

— Не может быть, — удивился сэр Роберт. — Ведь вы наверняка хоть изредка встречались с мужчинами, даже в Конвенте.

Мистраль улыбнулась, в ее глазах появился озорной блеск.

— Да, естественно, я встречалась с мужчинами, но они были либо приходскими священниками, которые проводили службу в церкви, либо отцами других учениц, которые раз в год навещали своих дочерей.

— И они не говорили вам, как вы красивы? — спросил сэр Роберт.

— Нет. И все-таки мне кажется, что вы ошибаетесь.

— Отнюдь, просто мне легче судить, чем им. Можно я расскажу вам, как вы красивы?

Неожиданно его голос стал глубже. Мистраль не выдержала его взгляда и опустила глаза. Она сделала еще одну попытку уйти.

— Я должна идти, — сказала она. — Прошу вас, не удерживайте меня.

Не было сомнения, что она полна решимости покинуть зал, но сэр Роберт схватил ее за руку и заставил остановиться, так и не выпустив ее пальцы.

— Прежде чем вы уйдете, пообещайте, что вы позволите мне снова увидеть вас.

— Я ничего не могу обещать, — сказала Мистраль. — Как вы не понимаете, что тетя Эмили действительно очень сильно рассердится, если узнает, что я с кем-то беседовала.

— Не позволяйте ей запугивать вас, — посоветовал сэр Роберт.

— Я обязана делать то, что она хочет, — объяснила Мистраль. — Она моя тетушка, кроме того, я… немного побаиваюсь ее.

— Если я вам понадоблюсь, вы знаете, как меня найти, — сказал сэр Роберт.

Он наклонился и поцеловал ей руку. Ее кожа была нежной и прохладной. Ему показалось, что в ее глазах промелькнуло удивление, и щеки вновь стал заливать румянец, но она быстро отвернулась и, подобрав платье, убежала. Сэр Роберт не пытался задерживать ее.

Подняв глаза, он обнаружил, что в дверях стоит лорд Дрейтон.

— Что ты тут делаешь, Роберт? — спросил он. — Я всюду тебя ищу. Пошли выпьем: я здорово проиграл. Чуть позже я еще раз попытаю счастья.

— Выпить — это как раз то, что мне нужно, — согласился сэр Роберт.

— Виолетта отправилась домой? — поинтересовался лорд Дрейтон.

Сэр Роберт кивнул.

— Она решила послушать эту чертову оперную певицу, а от музыки у нее всегда болит голова.

— Гораздо дешевле мучиться от головной боли, чем проигрывать такие огромные деньги, — заметил лорд Дрейтон.

Они прошли через игорный зал в бар. Мистраль, стоявшая за стулом тетки, заметила их. «Какой он высокий, — подумала она, — как он выделяется на общем фоне Казино». Чувствуя за собой вину, она обратила все свое внимание на неуклонно растущую перед Эмили кучку монет.

К столу подошел мужчина и встал напротив Эмили. Он внимательно наблюдал за игрой.

Он был молод, темноволос и очень красив; судя по веселому блеску в его глазах, его забавляло все, что происходило вокруг. Через некоторое время он поставил столбик луидоров на номер двадцать один.

— Ставки сделаны! — объявил крупье.

Шарик застучал по колесу. Все вокруг замерли.

— Двадцать один, красное, нечет!

Молодой человек рассмеялся, когда крупье, которому он бросил пять монет, подвинул к нему его довольно значительный выигрыш.

— Благодарю, месье. Вам сопутствует удача!

— Мне всегда сопутствует удача.

В его манерах, в его голосе звучала неподдельная веселость, которой трудно было противостоять. Он отошел от стола, и Мистраль внезапно поняла, что не одна она внимательно наблюдает за удачливым незнакомцем. Взор Эмили был прикован к нему. Вдруг она резко отодвинула стул и подозвала служителя.

— Кто тот джентльмен, который только что так много выиграл? — спросила она.

— Его сиятельство князь Николай, мадам.

— Князь Николай! — тихо повторила Эмили.

— Да, мадам.

Эмили ссыпала выигрыш в ридикюль и встала.

— Идем, Мистраль.

Тетушку вдруг охватило страшное нетерпение, и Мистраль, удивленная такой решительностью и спешкой, последовала за ней.

Глава 5

В этом году виллы «Шалимар» и «Мимоза» были соединены крытым переходом. «Шалимар» была построена несколько лет назад и сразу после окончания строительства продана джехангарскому радже. Это было огромное претенциозное здание ослепительно белого цвета, стоявшее на вершине холма. Из него открывался восхитительный вид на лежавший внизу город.

В прошлом году раджа обнаружил, что, несмотря на свою грандиозность, вилла стала слишком мала и больше не вмещает его огромный штат, включающий целую роту адъютантов, секретарей, мажордомов и их помощников, и даму, которую раджа выбирал для своих ежегодных поездок в Монте-Карло. И он за огромные деньги купил виллу «Мимоза». Архитектор, которому удалось соединить расположенные на разных уровнях виллы, обладал поистине выдающимися способностями.

В этом году виллу «Мимоза» занимала мисс Стелла Стайл, крупная, ярко накрашенная блондинка. Раджа увидел ее в кордебалете одного из известных лондонских театров. Как только Стелла, с распущенными светлыми волосами, ниспадавшими на обнаженные плечи, появилась на сцене, раджа лишился сна.

Раджа применил свой обычный и неизменно приводивший к успеху способ ухаживания. Он послал Стелле огромную корзину орхидей, которую с трудом втащили в тесную гримерную двое посыльных. Эту крохотную комнатку Стелла делила еще с десятком девушек. Опомнившись от изумления, она принялась более внимательно исследовать содержимое корзины и обнаружила в ней бриллиантовый браслет и приглашение на ужин к радже.

Как отметила Крисси, приглашение раджи пришло как нельзя кстати. Стелла, естественно, согласилась с ней — она всегда соглашалась с Крисси, — но подумала, что незачем заострять внимание на том факте, что количество поклонников Стеллы таяло день ото дня и ей все труднее становилось привлекать внимание мужчин.

И все, не раз повторяла Крисси, было результатом ее собственной лени. В двадцать семь Стелла была так же красива, как в семнадцать. У нее было бледное фарфоровое личико, что в Лондоне было слишком обычным явлением, чтобы обращать на это внимание, но за границей подобная бледность становилось сенсацией. У нее была великолепная, хотя и несколько крупная, фигура, но, к ее счастью, именно такие фигуры начинали входить в моду. Ее волосы, блеск которых был результатом огромного мастерства парикмахера с Уардур-стрит, были достаточно длинными и густыми, чтобы Стеллу принимали на работу в самые популярные театры Вест-Энда.

Девушка была ленива, и Крисси не раз высказывала свое сожаление по этому поводу. Иногда ей казалось, что добродушная тупость, неизменная улыбка, с которой сестра встречала критические замечания Крисси, беспечность, с которой Стелла принимала сообщения о том, что ее более усердная соперница увела у нее еще одного поклонника, доведет ее до того, что она ударит Стеллу.

Разговор, состоявшийся между сестрами за неделю до появления раджи, был похож на все предыдущие.

— За две недели тебе не прислали ни одного цветка, — заметила Крисси. — Даже жалкой маргаритки не принесли. Что случилось с молодым лордом Риполном? Он уехал?

— Сомневаюсь, — ответила Стелла. — Дилли говорила, что ужинала с ним вчера после спектакля.

— Значит, Дилли все-таки удалось его заполучить? — огорченно констатировала Крисси. — Почему ты это допустила? В первую же секунду, как только он появился за кулисами, она тут же положила на него глаз.

— Да пусть забирает его, — зевнув, сказала Стелла. — Он такой зануда, все время говорил только о скачках. Лошади меня никогда не интересовали.

— Неужели ты не могла притвориться? — спросила Крисси.

Стелла засмеялась.

— Я было попыталась, но потом запуталась в анатомии лошадей. Так смешно, у лошадей, оказывается, части тела называются не так, как у людей…

— К черту лошадей! — топнула ногой Крисси. — Я спрашиваю о его светлости. Он богат, Стелла, богат и щедр. Ну а ты — ты только посмотри, что тебе удалось из него вытянуть! Брошку, которая стоит не более десяти фунтов, перчатки, которые тебе не нравятся, и полдюжины коробок шоколадных конфет. Каких-то шоколадных конфет!

— Как бы то ни было, а конфеты оказались очень вкусными, — добродушно заметила Стелла. — Дать тебе конфетку?

Крисси топала ногами и пилила ее до тех пор, пока Стелла не заснула. Улыбка так и не исчезла с ее лица. Казалось, ничто на свете не могло испортить хорошего настроения Стеллы, которая давным-давно научилась не обращать внимания на упреки и недовольство Крисси.

Иногда после таких скандалов Крисси, разглядывая себя в зеркале, задавалась вопросом, почему при сотворении ее самой и ее сестры Бог оказался так жесток. Крисси он наделил острым, живым умом, который поместил в изуродованное тело горбуньи, а красавицу Стеллу полностью лишил мозгов.

«Если бы я выглядела, как Стелла, — думала Крисси, — я добилась бы всего на свете… всего».

Однако судьбой ей было уготовано толкать, пихать и пилить ленивую, совершенно лишенную каких-либо амбиций Стеллу, чтобы та смогла с выгодой для обеих использовать свою привлекательность.

Но в который раз все планы Крисси терпели крах — и только из-за инертности Стеллы. Если Крисси уродилась жадной, то Стелла — счастливой. Что бы ни случалось, в каких бы трудных ситуациях они ни оказывались, Стелла всегда оставалась невозмутимой. Она просто не знала значения слова «зависть», она никогда в жизни никому не завидовала. Она ни к чему не стремилась, и, окажись она без работы, вряд ли у Стеллы хватило бы ума подыскать новое место, не будь рядом Крисси.

Именно Крисси заставляла ее работать, ухаживать за своей внешностью, следить за своим произношением, принимать приглашения. Ей даже приходилось заставлять Стеллу ходить на свидания с поклонниками, которые, разглядев ее в бинокль в театре, сразу же после окончания спектакля спешили за кулисы. Именно Крисси отвечала на любовные записки, благодарила за цветы, а когда поклонников было много, именно Крисси помнила, что каждый из них собой представляет.

Нельзя сказать, чтобы Стелле не нравились ее поклонники. Нравились. Все до одного! Ей нравились красивые удачливые джентльмены с колясками, которые поджидали ее у выхода из театра, но в той же мере ей нравились и рабочие сцены, и мальчики-посыльные, приносившие цветы, и музыканты из оркестра, и даже хмурый, сморщенный старикашка швейцар, для которого ни у кого не находилось доброго слова.

Ее сердце было раскрыто не только для мужчин. Ей нравились девушки, с которыми она танцевала в спектаклях, гардеробщицы, костюмерши, уборщицы и шустрые, ловкие билетерши, продававшие программки и изредка приносившие ей записки от поклонников. Они все нравились Стелле, ей даже понравился бы сам дьявол, с раздражением замечала Крисси, объявись он в театре.

Крисси давно поняла, что поучать Стеллу бесполезно, но она не могла сдержать себя. С утра до вечера в их крохотной квартирке раздавался визгливый резкий голос Крисси, которая вцеплялась в Стеллу, как той-терьер. Но все ее наставления отлетали от Стеллы, как от стенки горох.

Стелла вполне была способна растратить свой недельный заработок, ни на секунду не задумавшись, как они проживут следующую неделю. Она с легкостью могла бы отдать свое вечернее платье, выходные туфли, перчатки или мантилью любой девушке из кордебалета, стоило той только поведать Стелле душещипательную историю о том, что она получила приглашение от одного герцога, но ей нечего надеть. Стелла никогда не могла пройти мимо уличного нищего или ребенка, заглядывавшего в окно кондитерской. Поэтому Крисси приходилось защищать интересы не только Стеллы, но свои собственные, так как взлет и падение у них будут общими.

Редко кто верил, что они сестры. Когда у Стеллы появлялся очередной поклонник, который проявлял интерес к ее успехам, она представляла Крисси как свою костюмершу, однако ей всегда было лень долго придерживаться этой легенды, и она выкладывала всю правду.

Крисси сознавала, что своей внешностью мало способствует успехам Стеллы. Мужчины обычно смотрели на нее с отвращением или чувствовали себя неловко, когда обнаруживали, что это маленькое сгорбленное существо — сестра Стеллы. Они еще больше поражались, когда узнавали, что разница между сестрами составляет всего два года.

— Ты не должна рассказывать, кто я, — не раз повторяла Крисси.

— Почему? — удивлялась Стелла. — Я не стыжусь тебя, Крисси. Ты стоишь сотни таких, как я.

В глубине души Крисси соглашалась с сестрой, но мужчин, по крайней мере тех, с которыми они встречались, не интересовали умственные способности женщины. Так они и жили: Крисси строила планы, а Стелла своей добродушной ленью их разрушала.

Появление джехангарского раджи оказалось самым настоящим подарком судьбы. Неудачи, казалось, месяцами преследовали Стеллу. Спектакль театра «Гейэти», в котором у Стеллы был шанс показаться во всем своем великолепии, через месяц был снят. Прошло довольно много времени, прежде чем с ней заключили контракт на новый сезон в театре «Дели», но через три недели после премьеры Стелла свалилась с сильнейшей лихорадкой, и Крисси пришлось ухаживать за ней.

Болезнь сестры расстраивала Крисси еще и потому, что всего за два дня до этого на Стеллу обратил внимание один миллионер из Южной Африки, который приехал в Лондон. Он не успел привязаться к девушке, поэтому сразу же после того, как Стелла из-за болезни не смогла присутствовать на устроенном им в ее честь вечере, его внимание переключилось на другую.

За те несколько недель, что Стелла болела, много денег ушло на доктора, лекарства и диетические продукты; да и за квартиру они задолжали довольно крупную сумму. Хорошее во всем этом было только то, что за время болезни Стелла похорошела. Хотя ее можно было назвать миловидной, она, как не раз говорила Крисси в минуты бешенства, двигалась и держалась как «толстая корова». Теперь же, вынужденная сидеть на диете, девушка похудела, ее щеки опали, а талия уменьшилась на несколько дюймов. Она стала ослепительно красива.

Так, во всяком случае, считал раджа. Крисси казалось чудом, что всего шесть недель назад они, находясь на грани нищеты и почти не вылезая из долгов, прозябали в грязном, дымном Лондоне — и вдруг оказались в залитом солнцем Монте-Карло, на шикарной вилле, которую они не смогли бы представить даже в самых смелых своих мечтах.

Многие сказали бы, что вилла «Мимоза» просто вульгарна, но для Крисси она была сказочным дворцом. Мягкие кровати, шелковые и парчовые шторы, толстые ковры и роскошная отделка — все казалось Крисси верхом совершенства.

Стелле тоже понравилась вилла, но Крисси знала, что ее сестра точно так же отнеслась бы и к жалким комнатушкам Манчестера, и к закопченным чердакам, выходившим на ливерпульские доки. Крисси давно перестала принимать во внимание мнение Стеллы.

— Абсолютно точно, он сходит по тебе с ума, — сказала стоявшая у окна на вилле «Мимоза» Крисси.

Ее горб четко вырисовывался на фоне синего неба. Развалившись на диване, Стелла читала роман в желтой обложке. Рядом с ней лежала огромная коробка конфет. Крисси ждала от Стеллы ответа, но не дождавшись, повернулась к ней.

— Ты слышала, что я сказала? — спросила она.

Стелла с неохотой оторвалась от романа. Она потянулась к коробке и достала оттуда огромную конфету, украшенную засахаренной фиалкой. В розовом атласном платье, которое раджа привез ей из Парижа, Стелла была необыкновенно хороша. Платье оттеняло ее белоснежную кожу и подчеркивало синеву глаз. Тонкий атлас обтягивал ее тело, которое, по мнению Крисси, за последние несколько дней довольно сильно располнело.

— Перестань лопать конфеты и выслушай меня, Стелла. Если ты не будешь себя ограничивать, ты станешь толстой как свинья. Здесь слишком жирная пища.

— Но зато очень вкусная, — ответила Стелла, — и мне нравится Франсуа.

— Он слишком много болтает, — скорее по привычке оборвала ее Крисси, которая, как и Стелла, обнаружила, что Франсуа, шеф-повар на вилле, является бесценным источником сведений обо всем, что происходит в Монте-Карло.

— Он обещал, что, когда поедет в город, купит мне трюфелей, — мечтательно проговорила Стелла. — Я обожаю трюфели.

— Перестань думать о еде, послушай меня, — потребовала Крисси. — Раджа сходит по тебе с ума.

— Ты это уже говорила.

— А ты не ответила.

— Мне казалось, что ответа не требуется, — улыбнулась Стелла. — Не влюбись он в меня, нас бы здесь не было.

— Я знаю, — согласилась Крисси. — Мужчины теряют из-за тебя голову, Стелла, но это состояние не вечно. Если ты упустишь раджу, я прикончу тебя вот этими кулаками.

Стелла рассмеялась.

— Тогда тебе придется побольше есть, чтобы набраться сил, — сказала она. — Ты знаешь, сколько женщин побывало до нас на этой вилле?

— Не знаю, меня это совершенно не интересует, — ответила Крисси.

— Тогда надо спросить у Франсуа, — заключила Стелла. — По его словам, радже женщины надоедают гораздо скорее, чем кому бы то ни было. Франсуа можно верить: ведь он, как тебе известно, служил у нескольких раджей и махараджей. Он рассказывал, что они обычно ели. Боже мой, Крисси, ты не поверишь, что люди могут столько есть и при этом сохранять способность передвигаться.

— Стелла, когда ты наконец обратишь внимание на мои слова? — В тихом голосе Крисси звучала угроза.

— Продолжай, я слушаю тебя, — сообщила Стелла, выбрав очередную конфету, которая на этот раз была украшена засахаренным розовым лепестком.

— Это наш единственный шанс, — сказала Крисси, — и, возможно, последний — кто знает?

— Какой шанс? — с полным ртом спросила Стелла.

— Шанс обеспечить себе беззаботное существование, шанс не заботиться о будущем, не бояться голодной смерти, — объяснила Крисси. — Раджа щедр, мужчины, подобного ему, я никогда не встречала, во всяком случае, среди твоих, Стелла, поклонников. Ты хоть представляешь, сколько стоит бриллиантовое ожерелье, которое он привез тебе из Парижа?

— Не имею ни малейшего понятия. — Стелла ответила с полным безразличием.

— Почти тысячу фунтов, — ответила Крисси. — Только подумай, Стелла! Тысячу фунтов! А еще у нас есть браслет, который он прислал в первый раз, и брошка, подаренная на прошлой неделе. Я их еще не оценивала. Все наличные деньги, которые мы получили от раджи, я сохранила. Еще немного осталось от того, что он тебе дал на парикмахера, кое-что я сэкономила в шляпном магазине. Прибавь к этому то, что я выиграла в Казино — в общей сложности у нас четыре тысячи двадцать франков.

— Да, вспомнила, — вдруг выпалила Стелла, — сегодня вечером мне понадобятся деньги. Я хочу купить себе духи.

— Самой покупать духи! — вскричала Крисси. — Да ты ненормальная! Попроси раджу. Он купит тебе все, что ты попросишь. Если ты думаешь, что тебе перепадет хоть пенс из тех денег, что мне удалось собрать, ты глубоко заблуждаешься. Попроси его купить тебе духи и еще кое-какие вещи.

— Он может отказать.

— Хоть раз в жизни пошевели мозгами, Стелла! Ему нравится, когда ты его о чем-то просишь. Мужчина сходит с ума, а ты, дура, не понимаешь этого. Будь это в его силах, он достал бы тебе луну с неба! А ты чем занимаешься? Сидишь с тупой улыбкой на лице и молчишь. Ведь тебе стоит только нахмуриться — и у твоих ног окажутся рубины и изумруды, лишь бы ты была довольна.

— Мне кажется ужасным так много брать у него, — простодушно призналась Стелла.

Крисси с такой силой вцепилась в спинку стула, что костяшки пальцев побелели.

— Много! — воскликнула она. — Да ведь у него миллионы! У него в Индии все погреба забиты бриллиантами и жемчугами, золотом и слоновой костью! Ты дура, Стелла! Разве может быть «много» для такого богача! Да если бы он всю тебя засыпал бриллиантами, это ни капли не отразилось бы на его банковском счете. Боже мой, ты доводишь меня до бешенства!

— Хорошо, Крисси, я сделаю все, что в моих силах, — попыталась успокоить ее Стелла, однако ее слова звучали не очень убедительно.

Охваченная страшным напряжением, Крисси поднялась и подошла к окну. Вдруг она вскрикнула:

— Слушай Стелла! Я кое-что придумала!

Но Стелла опять с головой погрузилась в свой роман. Крисси бросилась к ней и вырвала книгу.

— Слушай меня!

— Не сердись, Крисси! Я же сказала, что сделаю все, что смогу!

— Того, что ты сможешь, недостаточно, — злобно ответила Крисси. — Говорю тебе, я кое-что придумала! Ты помнишь ту девушку, о которой говорит весь город, ну ту, с серым жемчугом?

— Ты имеешь в виду Призрака?

— Да, ее! Франсуа сказал мне, что все только о ней и говорят.

— Ничего удивительного, — заметила Стелла. — Она потрясающе красива и очень отличается от других женщин. Конечно, большую роль в этом играют ее серые туалеты, но дело не только в этом. В ее лице есть нечто такое… мне трудно объяснить.

— А у нее действительно такой изумительный жемчуг, как утверждает Франсуа?

— Не знаю, — ответила Стелла. — Ее ожерелье такое блеклое и скучное по сравнению с бриллиантами. Но раджа говорит, что он никогда в жизни ничего подобного не видел. Я ему сказала, что его жемчуг гораздо красивее.

— С тебя станется, — насмешливо заметила Крисси.

— Что же в этом плохого? — удивилась Стелла. — Он был счастлив до безумия, что мне хоть что-то в нем понравилось.

— Те украшения, которые он носит, являются собственностью его страны, — сказала Крисси. — Тебе не хуже меня известно, что он не может их никому отдать. Но почему бы ему не купить что-нибудь для тебя, почему бы ему не купить жемчуг, принадлежащий этому Призраку?

— Купить у нее жемчуг для меня? — переспросила Стелла. — Но я не люблю жемчуг. К тому же я сомневаюсь, что она согласится продать его.

— Стелла! Стелла! Ты что, хочешь свести меня с ума? — в бешенстве закричала Крисси. У нее был такой разгневанный вид, что Стелла в испуге уставилась на нее. — Как ты не понимаешь! Если раджа подарит тебе действительно ценную вещь, нам будет обеспечено безбедное существование. Франсуа говорит, что этот жемчуг стоит целое состояние.

— Франсуа все известно!

— Попроси раджу преподнести тебе этот жемчуг в качестве подарка. И не имеет значения, ты, тупица, нравится тебе этот жемчуг или нет. Ты не будешь его носить, во всяком случае, после того, как мы уедем отсюда, но когда мы продадим его, мы обеспечим себя деньгами до конца дней.

— А если он откажет? — предположила Стелла.

— Ты думаешь, это возможно? — насмешливо спросила Крисси. — Он влюблен в тебя, и ему хочется покрасоваться перед тобой. Испытай его, заключи с ним пари, что у него не хватит денег купить этот ожерелье, а если и хватит, то ему не удастся заполучить его. Это единственный способ заинтересовать его. Как только у нас в руках окажется этот жемчуг, нам будет совершенно безразлично, как скоро он найдет тебе замену.

Стелла тихо вздохнула.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Крисси, — проговорила она, — но так трудно… я хочу сказать, просить кого-то о столь дорогом подарке. Не могла бы ты сделать это за меня, а? Ну скажи ему, что это подарок мне на день рождения или на какой-то другой праздник.

— Думаю, как только он взглянет в мои прекрасные синие глаза, он сразу же преподнесет мне это ожерелье! — саркастически заметила Крисси. — Не будь дурой, Стелла. Тебе надо выбрать подходящий момент для такой просьбы. Пошевели мозгами хоть раз в жизни — ах, я и забыла, что Создатель лишил тебя мозгов. Этот жемчуг значит для нас все. Дай мне слово, что сделаешь все возможное.

— Я постараюсь, Крисси, — покорно проговорила Стелла. — А что еще рассказывал Франсуа про ту девушку?

— Он сказал, что весь город только о ней и говорит, и все пытаются выяснить, кто она такая. Но вторая женщина, которая называет себя ее теткой, оказалась страшно хитрой, поэтому никто не имеет ни малейшего представления, кто они такие и откуда приехали. Даже Альфонс из «Отеля де Пари» ничего не знает — Франсуа говорит, что такого с ним еще не случалось.

— Она красивая, — заметила Стелла.

Крисси бросила на нее быстрый взгляд.

— Теперь ты начнешь думать, что она слишком хороша для тебя и что ты не достойна владеть принадлежащей ей вещью, — сказала она. — Я знаю, что у тебя на уме: не успеем мы оглянуться, как станем сочувствовать ей и говорить, что ожерелье должно остаться у нее, так как второго такого у нее нет.

Стелла засмеялась.

— Ты очень плохо обо мне думаешь, Крисси.

— Это первое твое разумное высказывание за долгое время, — ответила Крисси и вышла из комнаты, громко хлопнув дверью.

Стелла закинула руки за голову, ей стало жаль, что Крисси так из-за всего нервничает. Она всегда была такой. Возможно, причина в том, что у нее было несчастливое детство. Стелла помнила, что жестоки были отец и мать по отношению к своей старшей дочери. Красивые и стройные, они были очень известными в своей среде акробатами.

Крисси родилась после того, как ее мать упала на репетиции. Мама утверждала, что веревка лонжи была гнилой, но папа всегда считал, что мама сама выбрала лонжу со слишком тонкой веревкой и не учла своего веса. Как бы там ни было, Крисси родилась на три месяца раньше срока, у нее было слабое и уродливое тело. Только появление Стеллы два года спустя возродило чувство собственного достоинства у родителей, которые поверили, что могут произвести на свет нормального ребенка.

Стелла была крупной добродушной девочкой. Она всегда улыбалась и щебетала, и, как только она научилась ходить, все в театре стали ее баловать. Казалось, Крисси неизбежно будет завидовать своей младшей сестре, однако она стала относиться к Стелле как к своей собственности. По ее мнению, Стелла была ей дана для того, чтобы запугивать девочку и потом защищать, чтобы издеваться над ней и потом утешать. Если Стеллу ругали, Крисси бросалась на ее защиту. Стелла воспринимала заботу Крисси так же, как она воспринимала внимание актеров театра: с добродушной улыбкой и полной невозмутимостью, никогда ни на что не жалуясь.

Стелла собралась было опять уткнуться в книжку, но дверь открылась. Она решила, что вернулась Крисси. Повернув голову, она увидела раджу.

— Привет!

Она встретила его обольстительной улыбкой. Он быстро прошел через комнату, приблизился к дивану и, схватив ее руку, покрыл ее поцелуями.

— Я катался верхом, — сказал он, — поэтому не смог раньше прийти к тебе.

— Тебе так идет костюм для верховой езды, — заметила Стелла, и темные глаза раджи заблестели от удовольствия.

Он был невысок и худощав, и когда они со Стеллой стояли рядом, он едва доходил ей до плеча. Несмотря на излишества и беспутный образ жизни, он все еще оставался сильным и выносливым. Но никакой человек не в состоянии долго выдерживать такую нагрузку без ущерба для своего здоровья, поэтому через несколько лет он неизбежно пристрастился бы к выпивке и наркотикам, чтобы поддерживать убывающую жизненную энергию и ослабевающие мужские способности.

Сейчас же раджа был достаточно молод, чтобы, не задумываясь о будущем, предаваться чувственным наслаждениям. При виде Стеллы его глаза зажигались огнем.

— Хочешь пойти со мной сегодня на голубиную охоту? — спросил он.

— Если тебе будет приятно, я пойду, — ответила она. — Хотя мне не нравится стрельба: у меня от нее всегда болит голова.

— Тогда мы можем поехать покататься. Или остаться здесь.

Последние слова раджа произнес с особой страстностью.

— Мне безразлично, что мы будем делать, — лениво проговорила Стелла.

— А я хочу, чтобы тебе не было безразлично, — настаивал раджа. — Я хочу делать то, что тебе нравится. Мне же доставляет удовольствие, когда мы вместе. Ты великолепно выглядишь.

— Просто на мне платье, которое ты подарил, — сказала Стелла. — Его как раз сегодня прислали из Парижа. Тебе нравится? Лучше я встану, чтобы ты мог разглядеть его.

Она собралась было встать, но раджа остановил ее, положив руку ей на плечо.

— Нет, лежи, — мягко проговорил он. — Ты так красива, ты похожа на богиню, которая возлежит на облаке.

— Я счастлива, что облако достаточно устойчиво, — засмеялась Стелла.

— Нет, нет, не смейся, — прервал ее раджа. — Ты очень красива. Я так люблю тебя! Я давно не испытывал такого сильного чувства… может, даже никогда.

Стелла с сонным видом улыбнулась ему в ответ, счастливая тем, что может хоть кому-то доставлять радость. Потом она вспомнила о наставлениях Крисси. Ей с большим трудом удавалось подбирать нужные слова.

— Если ты меня так сильно любишь, — проговорила она, — так докажи это.

На мгновение глаза раджи стали жесткими и холодными, но, взглянув на ее яркие пухлые губы, он поддался внезапно охватившему его порыву и сдался.

— Я докажу тебе свою любовь, — ответил он.

— Это так сложно, и мне с трудом верится, что тебе удастся, — сказала Стелла, следуя данным Крисси указаниям о том, как испытать его.

— Для меня нет ничего невозможного, — принялся хвастаться раджа.

Стелле показалось, что у него слишком тщеславный и даже глупый вид.

— Мне интересно, под силу ли тебе купить мне жемчужное ожерелье, принадлежащее той девушке… которую называют Призраком?

Едва Стелла произнесла эти слова, ей стало страшно от собственной наглости. Одно дело — принимать подарки от тех, кто хочет их подарить, но просить о такой драгоценности — совсем другое. Стелла никогда не забивала себе голову какими-то правилами или принципами. Никто никогда не говорил ей, что в своем поведении она вообще должна чем-то руководствоваться, однако она чувствовала, что когда люди дарят ей подарки по собственному желанию — это хорошо, а когда она начинает что-то выпрашивать — это плохо и низко. Ее бросило в жар при мысли, что она потребовала от этого доброго человека еще один подарок. Стеллу охватило замешательство, она сообразила, что хватила через край — ведь он и так много дал ей, и внутренний голос подсказал ей, что нужно действовать более убедительно.

Впервые со дня их знакомства Стелла без всякого принуждения протянула к нему руки и, когда раджа склонился к ней, обняла его.

— Если это так сложно для тебя, я не буду настаивать, — прошептала она, боясь, что Крисси подслушивает.

Раджа страстно обнял ее.

— У тебя будет все, что пожелаешь, — ответил он, — все! Ты красавица, я в жизни не видел более красивой женщины. Я достану для тебя тот жемчуг, чего бы мне это ни стоило…

Вечером, переодеваясь к обеду на вилле «Шалимар», раджа вспомнил свое обещание. Он послал слугу за своим адъютантом, который немедленно примчался к своему хозяину. На адъютанте был фрак, через его руку была перекинута подбитая шелком накидка.

— Вы куда-то собираетесь? — спросил раджа.

— Ваше высочество изволили сообщить, что сегодня вечером я вам не понадоблюсь.

— Да, конечно. Полагаю, мы увидимся в Казино?

— Не уверен, — ответил адъютант. — Я обедаю с одной очаровательной дамой.

Их глаза встретились, и раджа издал короткий смешок.

— Хорошей охоты! — пожелал он.

Адъютант поклонился.

— Вы очень добры, ваше высочество.

— Между прочим, я послал за вами вовсе не для того, чтобы выведать ваши планы. Я хочу узнать, что вам известно о девушке, из-за которой поднялся такой переполох.

— О мадемуазель Фантом? — уточнил адъютант.

— Вот именно!

— Очень мало, ваше высочество. Вернее, ничего.

— От всех я слышу одно и то же, — заметил раджа. — Странно, но мне кажется, что я где-то видел даму, которая ее сопровождает, эту мадам Секрет. Как вы знаете, у меня плохая память на имена. Но стоит мне увидеть человека, я никогда его не забуду. Я совершенно уверен, что встречался с ней или где-то видел, но я никак не могу вспомнить. Моя память редко меня подводила.

— Действительно! У вашего высочества исключительная память.

— Не сомневаюсь, что я обязательно вспомню ее, — сказал раджа, — но вам придется навести кое-какие справки, негласно, конечно, и выяснить, на самом ли деле они такие состоятельные, как кажется. Управляющий «Отеля де Пари» — мой давний друг. Скажите ему, что мне нужна вся имеющаяся у него информация об этих дамах.

— Ваше высочество может быть уверен, что я сделаю все возможное. Если ничего не получится с управляющим, — задумчиво проговорил адъютант, — я обращусь к одному человеку, который, надеюсь, поможет. Его зовут Далтон. Он способен все разнюхать — за вознаграждение, естественно.

— Меня не волнует, сколько это будет стоить.

— Понимаю, ваше высочество.

Адъютант поклонился и вышел. Раджа бросил последний взгляд в зеркало. Сегодня он решил приколоть к тюрбану огромный рубин, обрамленный сверкающими и переливающимися бриллиантами, которые никак не сочетались со строгим фраком, сшитым известным английским портным.

На туалетном столике стоял большой, обитый кожей ларец, в котором он хранил свои украшения, а в углу комнаты вытянулись двое «хранителей драгоценностей», которые денно и нощно стерегли этот ларец, готовые отдать за него жизнь.

Раджа посмотрел на обитые бархатом футляры. Он взял кольцо с рубином и надел его на мизинец. В том же футляре лежало кольцо с изумительным сапфиром, не очень темным. Когда свет от канделябра упал на камень, раджа вспомнил синие глаза Стеллы. Он достал кольцо, повертел его в руках и собрался было положить в карман, но передумал и спрятал его обратно в футляр. «Или жемчуг, или ничего», — решил он. Это был вызов, и он не мог не принять его.

Его не волновало, что ожерелье будет стоить очень дорого. Это был вопрос чести, вопрос его способности добиться почти невозможного. Он еще раз осмотрел себя в зеркале. Не удостоив взглядом склонившихся слуг, раджа вышел из спальни и спустился по широкой лестнице.

Снаружи его ждала карета. Слуга в красно-белой ливрее распахнул перед ним дверцу и подал руку. Кучер взобрался на козлы, взмахнул кнутом, и лошади двинулись по аллее длиной в сотню ярдов, которая разделяла виллы «Шалимар» и «Мимоза».

Стелла уже ждала его. В присланном из Парижа платье из зеленого крепа, отделанного кружевом и бледно-розовой атласной драпировкой, она была прекрасна. Ее волосы локонами ниспадали на плечи, их украшал венок из роз, усыпанных драгоценными камешками.

Аромат духов, которые раджа ей сегодня преподнес, был пряным и пьянящим. Она села рядом с ним на сиденье, и когда дверь кареты закрылась, он поднес к губам ее руку и принялся целовать пальцы.

— Где мы будем ужинать? — спросила Стелла. — Я очень голодна.

Зубы раджи на мгновение сжали подушечку ее пальца.

— Я тоже изголодался по тебе! — ответил он и добавил: — Я заказал столик в «Отеле де Пари».

— Как здорово, — заметила Стелла. — Вчера мы там так вкусно поужинали.

— Да, там хорошо кормят, к тому же я подумал, что там мы можем встретить ту даму с жемчугом.

— Призрака! — воскликнула Стелла. — Все называют ее Призраком.

— Кто тебе сказал, что все? — спросил раджа.

— Франсуа, — простодушно ответила Стелла.

— Франсуа? — переспросил раджа.

— Твой шеф-повар.

Раджа рассмеялся.

— Значит, мой шеф-повар — сплетник, и сплетничает он с тобой!

— Он по утрам заходит ко мне, — объяснила Стелла, — чтобы узнать, какие блюда мне приготовить. Он считает себя истинным художником, а любому художнику, по его словам, хочется доставлять людям удовольствие своими произведениями. Когда он не говорит о блюдах, он рассказывает о людях.

— Значит, именно Франсуа пробудил в тебе желание обладать жемчужным ожерельем При-зра-ка? — спросил раджа.

— Нет, это… — начала было Стелла, но вовремя остановилась.

Внезапно она сообразила, что будет глупо рассказывать радже о том, кто надоумил ее. Стелла знала, что раджа недолюбливает Крисси. Он считал, что ее уродство и горб принесут в его дом несчастье. Действительно, не стоит упоминать о ней, особенно когда у раджи такое хорошее настроение и после того, как он пообещал купить ей серый жемчуг Призрака.

Чтобы как-то выкрутиться, Стелла положила руку ему на колено и прижалась головой к его плечу.

— Почему ты так добр ко мне? — мягко спросила она.

— Ты действительно хочешь, чтобы я ответил на твой вопрос? — спросил раджа, и она увидела, как заблестели его глаза.

Глава 6

Мистраль преклонила колени перед алтарем церкви св. Девоты. Церковь стояла в тени глубокого ущелья, поэтому свет почти не проникал через окна, и внутри царил полумрак, нарушаемый мерцанием свечей перед алтарем.

Хотя сегодня был день св. Иосифа, в церкви находилось всего несколько человек, и Мистраль, шептавшая молитвы, которым ее обучили монахини в Конвенте, внезапно вспомнила слова сэра Роберта: «В Монте-Карло не так много святых».

Она ясно расслышала веселые нотки в его голосе, увидела задорные искорки в его серых глазах, которые смотрели на нее. Как же он красив! Удивительно, подумала Мистраль, но с того утра, когда они встретились в садах, в ее мыслях он был неразрывно связан со св. Девотой.

Стоило только представить, как везли св. Девоту с Корсики по морю, у нее перед глазами вставал сэр Роберт. Стоило ей только попросить у тетушки разрешения отправиться к утренней мессе, стоило ей только спуститься по ступенькам в узкое ущелье, отделявшее спокойное Монако от веселого Монте-Карло, как ее мысли тут же возвращались к сэру Роберту.

Она видела его почти каждый день, но, как они и договорились в ту первую встречу, на людях они делали вид, что незнакомы. Он всегда появлялся в сопровождении одной и той же женщины, которую все называли леди Виолеттой и у которой были изумительные каштановые волосы. «Она привлекательна, — думала Мистраль, — хотя она уже не так молода, ей, наверное, за тридцать». Однако Мистраль не была в этом совершенно уверена, так как восемнадцатилетним люди среднего возраста кажутся гораздо старше своих лет.

Но внутренний голос подсказывал Мистраль, что возраст леди Виолетты она определила правильно, потому что, несмотря на великолепные туалеты и несомненную привлекательность, заставлявшую мужчин толпиться вокруг нее, в ней — в том, как она держала себя, во всем ее облике, в линии шеи, в заострившемся подбородке, в усталом выражении глаз — было нечто, подтверждавшее правоту Мистраль.

Мистраль поймала себя на том, что постоянно наблюдает за сэром Робертом и леди Виолеттой. Когда девушка входила в обеденный зал «Отеля де Пари», она бросала быстрый взгляд на занимаемый ими столик. Когда они с тетушкой отправлялись в Казино, среди игроков она искала глазами единственного человека, которого ей так хотелось увидеть.

Она чувствовала, что даже с завязанными глазами сможет определить, когда сэр Роберт входит в зал. Он был настолько заметной личностью, что его нельзя было не выделить в этой снующей между столами разноликой толпе.

Здесь собирались представители всех национальностей — красивые, знаменитые, аристократичные, но Мистраль все они казались безликими, полностью лишенными каких-либо характерных особенностей. Сэр Роберт был другим. В его лице были благородство, решительность и сила, которых, по мнению Мистраль, недоставало другим мужчинам. Когда он смеялся, что случалось довольно часто в присутствии леди Виолетты, он выглядел очень молодым, когда же его лицо было спокойным, он казался старше и серьезнее.

Мистраль часто спрашивала себя, счастлив ли он. У нее возникло впечатление, будто его что-то гложет, но она принялась упрекать себя за подобные мысли, считая их плодом своего воображения. Кроме того, тетя Эмили рассердилась бы, узнай она, как часто Мистраль думает о сэре Роберте.

Помолившись, Мистраль встала и направилась по проходу к Жанне, которая в ожидании девушки сидела в последнем ряду. Из-за беспокоившего ее на протяжении последних дней ревматизма пожилой женщине было трудно опускаться на колени, поэтому, когда Жанна сопровождала Мистраль в церковь, она садилась на скамью в самом укромном уголке.

Жанна встала и последовала за Мистраль. Перекрестившись пальцами, смоченными в святой воде, они вышли на залитые солнцем ступени. После полумрака церкви яркий свет ослепил Мистраль, и она на секунду зажмурилась. Открыв глаза, она увидела поднимавшегося по ступеням человека и поджидавшую возле церкви открытую коляску. Не успела она разглядеть герб на дверце, как перед ней уже стоял князь Николай. Он взял ее руку и поднес к губам.

— Ваша тетушка сказала, где вас можно найти, мадемуазель, — сообщил он. — Позвольте пригласить вас на прогулку.

— Вы очень добры, ваше сиятельство, — тихо ответила Мистраль.

В ее голосе слышалось некоторое беспокойство. Взглянув на князя, она заметила, что он улыбается, а его взволнованные темные глаза внимательно — буквально каждую черточку — изучают ее лицо. Мистраль отвела взгляд. Запряженные в коляску вороные лошади были прекрасны. От нетерпения они били копытом и грызли удила.

— Прошу вас, мадемуазель, доставьте мне удовольствие. — Даже несмотря на слышавшуюся в голосе князя робость, его голос звучал властно. Мистраль чувствовала, что князь ни на секунду не усомнился в ее согласии, и ее охватило страстное желание отказать ему. Она с большим удовольствием прогулялась бы вместе с Жанной по залитым солнцем улицам и всей душой отдалась бы переполнявшему ее ощущению счастья и покоя, которое всегда овладевало ею после пребывания в церкви. Но вместо этого она вынуждена делать то, чего она страшилась.

Нельзя было сказать, что общество князя было ей неприятно. Напротив, он нравился Мистраль, даже невзирая на свою порывистость, которая действовала на нее пугающе. Страх на нее наводил не сам князь, а то, как тетка относилась к нему. У Мистраль не вызывало сомнения, что он является частью задуманного тетей Эмили плана, который — в чем бы он ни заключался — в последнее время стал вызывать у девушки некоторые подозрения и даже ужас. Именно для претворения этого плана Мистраль приходилось выполнять странные поручения тетки, которые не давали ей возможности вести себя естественно и просто, как и подобает девушке ее возраста.

Почему, к примеру, тетя Эмили разрешает ей разговаривать только с князем? Почему она велела Мистраль быть особенно любезной с его сиятельством? То, как тетка произнесла слово «любезной», покоробило Мистраль. Она решила расспросить Эмили об этом.

— Что значит «любезной», тетя Эмили? — совершенно серьезно сказала девушка.

— Это значит — поощрять его, — ответила Эмили.

— Поощрять в чем? — спросила Мистраль.

Эмили открыла рот, собираясь ответить, но взглянув на Мистраль и увидев ее невинные глаза, растерялась.

— Будь любезной с князем, — хрипло проговорила она. — Заставь его почувствовать, что его общество доставляет нам удовольствие и что он нравится тебе.

— Он действительно нравится мне, — подтвердила Мистраль. — Но почему мне нельзя быть любезной с другими, тетя Эмили? Ведь наверняка есть мужчины, которым, возможно, тоже доставит удовольствие услышать, что нам приятно их общество.

Мистраль подразумевала сэра Роберта. Однако девушка не ожидала, что ее слова вызовут у тетки, лицо которой потемнело, такую внезапную вспышку гнева.

— Нам неприятно общество других мужчин, — зло проговорила Эмили. — Разве я тебе не ясно объяснила? Нас интересует только князь Николай. Ты будешь любезна только с ним и больше ни с кем. Если ты ослушаешься, я накажу тебя! Думаю, у тебя хватит ума выполнять мои приказания.

В словах тетки слышалась такая явная угроза, что Мистраль невольно отшатнулась.

— Я сделаю так, как вы велите, тетя Эмили, — сказала она и опрометью бросилась в свою спальню.

Что все это значит? Почему князь Николай удостоился такого пристального внимания тетки?

Все началось с того вечера, когда они впервые пришли в Казино. Стоило только князю Николаю отойти от игорного стола, как Эмили поднялась и последовала за ним. Сейчас Мистраль в этом не сомневалась, хотя в тот вечер она решила, что ошиблась и что тетушка просто прогуливается по игорным залам без всякой цели. А потом, когда князь остановился, видимо, решая, за какой стол сесть, тетушка повалилась на него.

Она сказала, что зацепилась за ковер, но Мистраль, внимательно оглядев ковер, так и не нашла ни одной складки, за которую можно было зацепиться. И все же Эмили споткнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за князя, монеты, которые он держал в руке, рассыпались по полу. Со всех сторон к ним бросились люди и стали помогать собирать их, а тетушка принялась извиняться.

— Простите меня, сэр, — говорила она. — Я была непростительно неловка. Я зацепилась за ковер, и, не ухватись я за вас, я обязательно упала бы. Боюсь, я слишком стара, чтобы падения прошли для меня бесследно.

— Прошу вас, давайте забудем об этом, мадам, — галантно ответил князь. — Счастлив, что оказался вам полезен.

Служитель подал ему горсть монет.

— Вот все, что удалось собрать, ваше сиятельство, — сказал он. — Боюсь, их расхватали на талисманы.

Князь рассмеялся.

— Оставь их себе, надеюсь, они и тебе принесут удачу.

Служитель был ошеломлен.

— Это верх щедрости, ваше сиятельство… Тысяча благодарностей, ваше сиятельство.

Тетя Эмили удивленно подняла брови.

— Ваше сиятельство! — повторила она. — Ну да, конечно, теперь я вижу сходство. Вы, должно быть, князь Николай? Много лет назад я была знакома с вашим отцом. Вы очень на его похожи.

— Благодарю вас за добрые слова, — ответил князь. — Я один из самых искренних почитателей моего отца.

Он посмотрел на стоявшую позади тетки Мистраль, которая молча наблюдала за всей сценой. Эмили не колебалась ни минуты.

— Позвольте, ваше сиятельство, представить вам мою племянницу, — обратилась она к князю, а потом повернулась к Мистраль: — Дорогая, это сын Великого русского князя Ивана. Когда я была здесь много лет назад, Великий князь был единственной знаменитостью, гостившей в княжестве. Он был очень красив, и его сын пошел в него.

Мистраль сделала реверанс. Князь поднес ее руку к губам и посмотрел ей в глаза. Потом он повернулся к Эмили.

— Позвольте пригласить вас, мадам, и вашу племянницу на ужин. Мой отец будет рад узнать, что я с почтением отнесся к его давним знакомым.

«Так все и началось, — подумала Мистраль, — а теперь с каждым днем ее все сильнее затягивает паутина, которой тетушка так искусно опутывает и ее, и князя».

Она не могла протестовать, ей ничего не оставалось, как подчиняться тетушкиным приказам. И сейчас, стоя на ступенях церкви, Мистраль не сомневалась, что и эта прогулка, во время которой они с князем окажутся наедине, была тщательно подстроена тетушкой. Бесспорно, что приглашение князя покататься было совершенно искренним, но сознание, что все задумано заранее, что их встреча является частью какого-то странного спектакля, которым управляет тетка, испортило Мистраль настроение. Ей опять захотелось прислушаться к тому, что подсказывал ей внутренний голос, и отказаться от приглашения, объявив, что она пойдет домой с Жанной. Но она знала, что это невозможно. Даже сейчас, когда тетки не было рядом, она чувствовала на себе ее пристальный взгляд и ее приказания грозно звучали в голове Мистраль.

— Я пойду домой, мадемуазель, — тихо проговорила Жанна, и Мистраль поняла, что Жанна выполняет указания Эмили.

— Хорошо, Жанна, — сказала девушка, и, не глядя на князя, спустилась к коляске.

Лакей помог ей сесть. «Какое у него необычное лицо, — подумала про слугу князя Мистраль, — у него такой странный разрез глаз и очень выступающие скулы».

Лакей закрыл за князем дверцу и взобрался на козлы.

— Какой национальности ваш слуга? — обратилась Мистраль к князю. — Он похож на китайца.

— Вообще-то он русский, — ответил князь. — Он родился на границе Сибири и Тибета. Он мой личный слуга с тех пор, когда я был еще ребенком. Я называю его Сторожем, так как он стережет меня день и ночь. Днем он прислуживает мне, а ночью укладывается у двери в мою комнату. Мне ничего не угрожает, когда рядом Поток.

— Как романтично! — воскликнула Мистраль.

Князь засмеялся.

— Однако, как и любой роман, подобная забота иногда бывает утомительной! Вы согласитесь со мной, потому что у вас тоже есть Сторож!

— У меня?

— Да, у вас, — подтвердил князь. — Ваша тетушка очень строга. Она наводит на меня ужас.

— Я тоже боюсь тетю Эмили, — призналась Мистраль, — но меня удивляет, что и вы боитесь ее. Она так хорошо к вам относится.

— Думаю, как раз это и пугает меня, — сказал князь, улыбнувшись, чем дал ей понять, что он просто шутит. — Но расскажите мне о себе, мадемуазель. Почему вы всегда в сером?

Он прикоснулся к платью Мистраль, которое занимало почти все сиденье, тяжелыми складками спускаясь до самого пола, потом перевел взгляд на наброшенное на плечи фишю из серого муслина и на отделанную серыми перьями крохотную шляпку, которая не могла скрыть ее прекрасные золотые волосы.

— Я не могу ответить на ваш вопрос, — запинаясь, проговорила Мистраль.

— Почему? Разве это секрет — как и ваши с тетушкой имена?

— Да… вы правы.

— Ловко, очень ловко. — Казалось, князь разговаривает сам с собой. Потом он добавил: — Но разве у нас с вами должны быть секреты друг от друга? Теперь, когда мы оказались одни — неожиданная удача, — давайте-ка поговорим о вас, об очаровательнейшем маленьком призраке, и ненадолго забудем обо всем на свете, даже о вашей тетушке.

Руки Мистраль, сложенные на коленях, сжались. В голосе князя, в его властных ласкающих интонациях было нечто такое, от чего Мистраль захотелось убежать. Они ехали вдоль берега. Девушке хотелось смотреть на море, на высаженные вдоль побережья лимонные рощи, на холм, на склонах которого паслись овцы, но она не решалась отвести взгляд от сидевшего рядом с ней мужчины.

Ей нравилось кататься с князем, потому что он все время смеялся и шутил. Он был очень молод и весел, но как только у него появлялась возможность, он говорил ей такие вещи, от которых ее охватывал трепет и к щекам приливала кровь. Ее беспокоило не то, что он говорил, а то, как он это делал. У нее возникало впечатление, будто он с ней играет, будто его изящные комплименты неискренни, будто они часть той непонятной ей игры.

— У меня нет желания говорить о себе, — глухим голосом проговорила Мистраль. — Это довольно скучный предмет для беседы, мне нечего о себе рассказать. Лучше расскажите мне о Монте-Карло и о тех, кто живет в этих прекрасных виллах.

— Почему я должен что-то знать или рассказывать о таких неинтересных вещах, — сказал князь, наклонившись вперед и заглядывая ей в лицо; его глаза задержались на ее губах, — когда та, кто в настоящее время представляет для меня интерес — здесь, в коляске, на расстоянии вытянутой руки?

— И все-таки хоть что-то вам известно, — настаивала Мистраль, чувствовавшая себя очень неуютно под его пристальным взглядом. — Например, где вы живете? Вы живете вместе вашим отцом?

Этот вопрос отвлек внимание князя.

— Значит, я хоть немного интересен вам? — воскликнул он. — Нет, с некоторых пор я живу один. Когда мне два месяца назад исполнился двадцать один год, отец подарил мне виллу. Он очень консервативен, и его замок находится в старой и тихой части Монако, рядом с дворцом. А у меня очень красивая современная вилла. Она стоит на холме над новой частью города, по дороге к Монт-Анжель. На вилле я предоставлен самому себе, могу делать все, что заблагорассудится! Это так замечательно — ощущать себя независимым!

— Как вам повезло!

В восклицании Мистраль слышалась неподдельная искренность. В этот момент ее охватило сожаление, что у нее нет возможности жить своей жизнью и поступать в соответствии со своими желаниями.

— Когда-нибудь я обязательно покажу вам свою виллу, — сказал князь, поднимая на Мистраль глаза. — Вы приедете ко мне в гости? Мне это доставило бы огромное удовольствие, но, как я понимаю, нам следует сначала спросить вашу тетушку. А еще я показал бы вам другие достопримечательности, например Корнуэльскую дорогу, залитую лунным светом, — если бы мы были одни.

— Моя тетушка никогда не разрешит, — быстро ответила Мистраль.

— Интересно, а я смог бы ее уговорить? — задумчиво проговорил князь.

— Нет, прошу вас, не пытайтесь.

Чувствовалось, что Мистраль находится на грани паники, и князь взял ее руку в свою. Ему показалось, что в своей руке он держит не ее пальчики, а трепещущую птицу.

— Так вы действительно меня боитесь! — воскликнул князь. — Почему, глупышка, ведь вам ничего не грозит? Я не сделаю вам ничего плохого.

Его слова прозвучали неожиданно мягко и нежно, и глаза Мистраль наполнились слезами.

— Дело не в том… что я… боюсь, — запинаясь проговорила она. — Дело в том… что я не… понимаю.

— Что вы не понимаете? — спросил князь. — Прошу вас, не плачьте. Вы так прекрасны — я не хочу ничем вас расстраивать.

— Простите меня за мое глупое поведение, — сказала Мистраль, высвобождая руку, чтобы достать носовой платок.

Но князь опередил ее, выхватив из кармана платок из тонкого батиста, от которого исходил тонкий аромат цветка апельсинового дерева. Мистраль вытерла глаза и вернула ему платок.

— Мне… так стыдно за себя, — прошептала она.

Лицо князя внезапно стало серьезным. Он взял у девушки платок и положил его в карман.

— Давайте говорить начистоту, — совершенно другим тоном сказал он. — Чем вы так расстроены и почему вы боитесь меня? Расскажите мне всю правду, и я постараюсь вам помочь.

Мистраль посмотрела ему в глаза и заметила в них какое-то новое выражение, которое подействовало на нее успокаивающе. Она медленно проговорила:

— Мне так трудно… объяснить все словами… но когда вы разговариваете со мной… вот как сейчас, мне кажется, что вы смеетесь надо мной и… в то же время… заставляете меня поступать против моего желания… совершать поступки, смысла которых… я не понимаю! В ваших словах есть какой-то скрытый смысл… вы подразумеваете не то, что говорите… о, Боже, я не могу объяснить… Как, должно быть я… нескладно говорю… вам трудно понять меня…

— Кажется, я понимаю вас, — тихо сказал князь. — Вы очень молоды и, как сообщила мне ваша тетушка, только недавно покинули Конвент. Это правда?

Мистраль кивнула.

— Вы никогда не были в близких отношениях с мужчиной, но вы так красивы, что любого мужчину, увидевшего вас, охватывает страстное желание любить вас. То, что пугает вас, — это любовь. Разве я не прав?

— Я не согласна с вами, — совершенно искренне ответила Мистраль. — Мне почему-то кажется… что любовь проявляется иначе. Я много размышляла над этим, да и девушки в Конвенте часто говорили о мужчинах и о любви, но… я всегда думала, что любовь — это нечто большее… самопожертвование… нечто святое.

Помолчав, князь тихо проговорил:

— Вы правы! Настоящая любовь проявляется именно так, но существует много видов любви.

— Понимаю, — сказала Мистраль. — Значит, то чувство, с которым человек сталкивается в Монте-Карло, — другая любовь, так?

— Вот именно! Вряд ли можно встретить другое чувство в местах, подобных Монте-Карло.

Мистраль наморщила лоб.

— Получается, все это несерьезно, это просто шутка, над которой стоит лишь посмеяться?

— В большинстве случаев.

— Мне как-то… не хочется смеяться над этим, но… я постараюсь.

Князь взмахнул рукой.

— Нет, — быстро возразил он. — Будьте самой собой, не притворяйтесь, не старайтесь играть роль, которая вам не свойственна.

Огромные глаза Мистраль обеспокоенно взглянули на князя.

— Что же мне делать? — спросила девушка.

Князь долго смотрел на море.

— Вы слишком молоды, чтобы находиться здесь, — наконец ответил он.

— Здесь? — удивилась Мистраль. — С вами?

— Да, — ответил князь. — Еще минуту назад я так не считал. Теперь же, подумав об этом, я понял, что мы не должны ездить с вами на прогулки, что вам нечего болтаться по Монте-Карло с вашей тетушкой, предоставляя пищу для сплетен и пересудов.

— Но почему люди сплетничают обо мне? — спросила Мистраль.

Князь резко повернулся к ней, как будто он сомневался в искренности ее вопроса, но, увидев, что она действительно находится в полном неведении, он мягко рассмеялся, взял ее руку в свою и принялся ласково ее гладить, как старший брат, пытающийся успокоить свою сестру.

— Не забивайте свою очаровательную головку подобными мыслями, — сказал князь, — и давайте будем наслаждаться прогулкой. День прекрасен, и ни вам, ни мне нечего бояться.

Мистраль почувствовала, что его настроение резко изменилось, но ей трудно было объяснить причину столь разительной перемены. Она открыто улыбнулась ему, и бледность на ее лице сменилась легким румянцем.

— Я расскажу вам обо всем, что вас интересует, — сказал князь, и перед девушкой открылся интересный мир истории княжества Монако.

Сестра Элуаза из Конвента часто рассказывала Мистраль о св. Девоте, о красоте Монако, но ее знания не были столь обширны. От князя Мистраль узнала еще много любопытного из истории знаменитой скалы.

Он рассказал ей, что в каменном веке первые поселенцы Монако жили в пещерах над морем. Что позже здесь поселились финикийцы, которые обнаружили это место после долгих скитаний по Средиземному морю и построили храм в честь Мелькарта, бога солнца и всего живого.

Больше всего девушке понравилась легенда о том, что греки увидели в финикийском боге Геркулеса, который именно в Монако совершил свой первый из двенадцати подвигов — собрал золотые яблоки в охраняемом драконом саду Гесперид.

— И, естественно, сейчас все в Монако считают, что золотыми яблоками были наши апельсины! — со смехом заключил князь.

— Расскажите еще, — попросила Мистраль.

Он показал ей то место, откуда Цезарь отправился на штурм Помпеи и где в седьмом году до нашей эры на вершине Ла Тюиби была построена гигантская статуя Августа в честь победы над Галлией.

Мистраль легко представляла себе рассказанные князем события, так как высоко над белыми зданиями и красными крышами Монте-Карло были видны едва различимые горные деревушки, подобно птичьим гнездам, прилепившиеся к склону горы. Там росли деревья, посаженные лигурийцами или римлянами; там сохранились древние арки, которые теперь соединяли крестьянские дома; там еще сохранились старые тропы, проложенные мулами, запряженными в телеги. Там жили, рассказывал ей князь, люди с темными глазами сарацинов. Они пели древние баллады, которые принесли к ним бродячие трубадуры из Прованса, и странные гимны мавров.

— Я так хотела бы их послушать! — воскликнула Мистраль.

— Когда-нибудь я отвезу вас туда, — пообещал князь.

Ее уже не страшило его общество, поэтому она радостно сказала:

— Это будет просто замечательно. Пожалуйста, рассказывайте еще. Я теперь знаю, что Монте-Карло — это не только Казино!

— Есть одна старая поговорка, — сказал князь. — В ней говорится: «Блеск золота ослепляет».

— Значит, они все слепы, — вздохнула Мистраль и посмотрела в сторону, где пастушок в накидке из овечьей шкуры играл на флейте, как играли за тысячу лет до него его греческие предки, а овцы, как тысячу лет назад, мирно щипали клевер.

В не очень далеком прошлом история Монако омрачилась войнами. Князь рассказал, как могущественные аристократические семьи Гвельфов и Гибеллинов превратили это место в поле битвы; как изобилие и богатство, царившие в княжестве во времена правления князя Гонория II, были сметены Французской революцией. Князь Гонорий был образованным монархом, всегда чтившим красоту. Он собрал во дворце великолепную коллекцию произведений искусства и основал картинную галерею творений великих художников эпохи Возрождения.

Революционеры свергли правившего в то время князя Гонория III, конфисковали все его имущество и разграбили дворец. Коллекция картин была либо разворована, либо продана на аукционах в самых разных местах. Сначала дворец приспособили под госпиталь, а потом под работный дом.

— Как ужасно, — проговорила Мистраль. — А что случилось дальше?

— Случайно, — ответил князь, — Габриэль Гонорий, ставший впоследствии Гонорием V, встретился с Наполеоном. Это произошло первого марта 1815 года, когда Бонапарт возвращался с Эльбы. Оба монарха известили друг друга, что собираются вернуться в свои владения. В те времена их встрече не придали особого значения, но очень часто в жизни случайности имеют далеко идущие последствия и непредсказуемые результаты. Случайная встреча может изменить будущее.

Мысли Мистраль перенеслись к сэру Роберту. Их встреча на рассвете в тени садов действительно была случайной. Но будут ли далеко идущие последствия и непредсказуемые результаты? Сэр Роберт уедет из Монте-Карло, и она, возможно, больше никогда его не увидит. Ее сердце сжалось при этой мысли. Она не могла объяснить, почему эта случайная встреча не оставила ее равнодушной, почему она не могла забыть ее.

Мистраль обнаружила, что князь молчит, внимательно наблюдая за ней.

— О чем вы задумались? — спросил он.

— О случайных встречах, — честно ответила Мистраль.

— Именно так мы с вами познакомились, — сказал князь.

— Действительно! — удивленно воскликнула Мистраль, но вспомнила, что случайного в их встрече мало, так как тут была замешана тетя Эмили.

— Возможно, у нашей встречи будут последствия, — улыбнулся князь. — Кто знает?

— Да, кто знает? — согласилась Мистраль, но на мгновение ей показалось, что солнце светит не так ярко и подул холодный ветер.

Они ехали все дальше и дальше, а князь продолжал свой рассказ. Когда они повернули в обратный путь, тени от деревьев стали длиннее, а небо за горой окрасилось в малиновые тона. Незадолго до того, как они подъехали к отелю, Мистраль сказала:

— Я была так счастлива сегодня. Спасибо вам за вашу доброту.

Она взглянула ему в глаза, и ей показалось, что в них промелькнула жалость, но потом Мистраль решила, что ошиблась.

— Я тоже получил огромное удовольствие, — ответил князь. — Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь, позовите меня.

— Спасибо, — просто сказала Мистраль, но слова князя напомнили ей о сэре Роберте, который в их первую встречу попросил ее передать ему записку, если она окажется в беде.

«Как люди добры», — подумала Мистраль, чувствуя, что ее переполняет счастье. Коляска подъехала к «Отелю де Пари», и князь помог ей выйти.

— Надеюсь, мы скоро увидимся? — спросила Мистраль.

Она не смогла бы объяснить, почему задала этот вопрос. Наверное, потому, что внезапная мысль о тете Эмили, которая ждала ее в номере, вызвала у девушки неприятное ощущение, будто, несмотря на удовольствие, полученное от прогулки с князем, она не сделала того, что от нее ожидалось. Она не могла понять причины своего беспокойства и успокоилась, только когда князь ответил:

— Обещаю, что мы будем видеться очень часто. Вы ведь не боитесь меня?

Мистраль покачала головой.

— Совсем не боюсь, но не рассказывайте тетушке, как я глупо себя вела, хорошо?

— Конечно, — заверил ее князь. — Неужели вы считаете, что я буду ябедничать?

Его глаза смеялись, и Мистраль догадалась, что он поддразнивает ее. Но она больше не боялась его, и поэтому могла смеяться вместе с ним.

Шутка и смех никогда не могли испугать ее, и теперь, когда его отношение к ней полностью изменилось, она спрашивала себя, не был ли ее страх плодом воображения.

Радостное настроение не покидало ее, когда она поднималась в номер. К ее удивлению, тети Эмили дома не было, а Жанна, сидя у открытого окна, штопала рваный носовой платок.

— А где тетя Эмили? — спросила Мистраль.

— Она пошла в Казино, — ответила Жанна. — Она оставила мне записку, что скоро вернется. Но как только человек начинает играть, он сразу же теряет ощущение времени.

— Я почему-то считала, что тете не нравятся азартные игры, — сказала Мистраль. — Мне всегда казалось, что она очень осторожна в отношении денег.

— Так и есть! — воскликнула Жанна. — Она терпеть не может проигрывать, но очень любит выигрывать.

— Полагаю, все любят выигрывать, — улыбнулась Мистраль. — Но я, как мне кажется, никогда не сяду играть, даже если буду знать, что выиграю. Я видела лица игроков. Они такие напряженные, жадные и злые. Редко можно увидеть счастливого и действительно веселого игрока, за исключением, возможно, князя, но ведь он всегда смеется.

— Вам понравилась прогулка? — поинтересовалась Жанна.

Мистраль кивнула.

— Прогулка была изумительной. Князь рассказывал мне легенды Монако. Ты знаешь, Жанна, у княжества очень древняя история.

— А что еще он вам рассказал?

— Больше ничего, — ответила Мистраль. — А ты ожидала, что он еще что-то должен рассказать?

Ей показалось, что Жанна посмотрела на нее вопросительно, но та вновь принялась за свою работу.

— Я ничего не ожидала, — наконец проговорила она.

Мистраль опустилась на скамеечку возле ног Жанны и посмотрела в окно.

— Жанна, как ты думаешь, почему тетя Эмили разрешила мне поехать на прогулку с князем одной? — спросила девушка через некоторое время. — Ведь она так сердится, стоит мне только подумать о беседе с другим мужчиной, а когда вчера в Казино со мной заговорил один очень приятный пожилой джентльмен и предложил мне чашку кофе, тетушка пришла в ярость, она чуть ли не испепелила его своим взглядом.

— Приятный пожилой джентльмен! — повторила Жанна. — Пожилые джентльмены должны сидеть дома и смотреть за внуками, вместо того чтобы разговаривать с молодыми красивыми девушками.

Мистраль рассмеялась.

— Жанна, ты такая же, как тетя Эмили! Но почему она сердится на меня? Я так стараюсь выполнять все, что она говорит.

Голос Мистраль звучал так трогательно, что Жанна, поддавшись какому-то порыву, положила ей на голову руку.

— Не надо слишком сильно расстраиваться из-за вашей тетки, — сказала она. — У нее была трудная жизнь, поэтому-то она временами бывает странной и не похожей на себя. Ей нелегко жилось с месье Блюэ, хотя иногда, когда его все устраивало, он был сама доброта. Но вашей тетке было тяжело с ним — любой женщине будет тяжело, когда ее муж чужд ей по духу.

— Муж? Месье Блюэ? — удивленно переспросила Мистраль. — Я думала, что тетя Эмили была замужем за графом.

На лице Жанны отразился непередаваемый ужас. Она прижала руки к побелевшим щекам.

— Что я сказала! — вскричала она.

— Ничего страшного, — быстро проговорила Мистраль. — Не беспокойся, Жанна. Если мне не следовало этого знать, я забуду твои слова.

— Уж лучше вам забыть обо всем, — сказала Жанна, — иначе ваша тетка убьет меня. Послушайте, деточка моя, у нее есть свои причины для того, чтобы ничего не рассказывать вам, а я, старая дура, все вам разболтала. Не выдавайте меня, иначе мне будет плохо.

— Конечно, я тебя не выдам, — заверила ее Мистраль. — Но скажи мне, значит, это правда, что мужа тети Эмили звали месье Блюэ и что она на самом деле вовсе не «госпожа графиня»?

— Правда — да простит меня Господь! — ответила Жанна, оглядываясь через плечо, как будто боялась, что Эмили может ее услышать.

— Он умер? — продолжала расспрашивать Мистраль.

— Да, умер, — ответила Жанна. — На Рождество будет семь лет, как его не стало. Поверьте, мне известно не больше вашего, почему ваша тетка делает вид, будто она вдова графа.

Мистраль вздохнула.

— Я ненавижу тайны, — призналась она. — Я не понимаю, почему людям нравится иметь секреты. Тайны затягивают человека, и не успеет он сообразить, в чем дело, как уже окружен ложью.

— Вы правы, дорогая, поэтому никогда не имейте секретов, — согласилась с ней Жанна.

— Не буду, — заверила ее Мистраль и вспомнила сэра Роберта.

Встреча с ним была тайной, ее собственной тайной. Значит, секреты есть почти у всех! «Тогда, как я смею осуждать тетю Эмили», — подумала Мистраль. Она понимала, что Жанна обеспокоена случившимся, поэтому подошла к ней и обняла за плечи.

— Умоляю тебя, не беспокойся, — проговорила девушка. — Наша с тобой тайна останется между нами.

— Да благословит вас Господь, моя дорогая, — внезапно сказала Жанна, — да поможет вам Бог.

Ее слова шли от самого сердца, и Мистраль вдруг стало тревожно, как будто впереди ее ожидало нечто неизведанное. Тут они услышали, как открывается дверь гостиной, и отпрянули друг от друга.

Вошла Эмили. Она была одета в очень элегантный костюм из зеленого шелка. На голове у нее красовалась зеленая шляпка с перьями.

— А, вот и ты, Мистраль, — сказала она. — Тебе понравилась прогулка?

— Да, тетя Эмили. Князь заехал за мной в церковь и сказал, что вы разрешили покататься с ним.

— Да, я разрешила, — подтвердила Эмили. — Он очаровательный мальчик. Надеюсь, ты была с ним любезна.

При этих словах она изучающе посмотрела на Мистраль.

— Полагаю, что так, тетя Эмили, — ответила девушка.

Она не могла объяснить, почему вопрос тетки заставил ее почувствовать себя виноватой.

— Прекрасно! — Эмили повернулась к Жанне. — Нам сегодня понадобятся наши лучшие платья, Жанна, — сообщила она. — Мадемуазель наденет серое шифоновое платье с кружевом. В нем она еще не появлялась. Я надену платье из золотой парчи.

— Я приготовлю их, мадам, — проговорила Жанна.

Теперь Эмили повернулась к Мистраль.

— Ну, у тебя есть приглашение на сегодняшний вечер?

— Приглашение? — переспросила девушка.

— Да. Князь пригласил тебя поужинать с ним?

— Нет, тетя Эмили.

Лицо Эмили потемнело.

— Странно! Я думала, что он пригласит тебя куда-нибудь. Ты уверена, что была с ним достаточно любезна?

— Да… мне так кажется, тетя Эмили.

— Ну, а мне не кажется, — отрезала Эмили. — Я же объяснила тебе, Мистраль, что от тебя требуется. Если ты не послушалась меня, ты об этом пожалеешь.

— Но, тетя Эмили, я действительно была любезна с князем. Мне очень понравилась прогулка, и, как мне показалось, ему тоже. Он сказал, что очень скоро мы увидимся.

Эмили с облегчением вздохнула.

— Так-то лучше, — заключила она. — Почему ты сразу мне этого не сказала?

— Мне было бы проще, если бы я понимала, что именно вы хотите от меня услышать, — ответила Мистраль, пытаясь хоть что-то выяснить у тетки. — Понимаете, тетя Эмили, я так мало общалась с мужчинами, я так мало знаю о них.

— Вот и хорошо, — сказала Эмили. — Тебе и не нужно много знать о них, Мистраль. Большинство из них — настоящие животные, прикрывающие свою истинную сущность лживыми словами. Женщины намного счастливее мужчин, но глупые дурочки узнают об этом только тогда, когда становится поздно. Берегись мужчин, держись от них подальше, беги от них как от дьявола, они ничего не принесут тебе, кроме несчастья, бедствий и сердечной боли.

Эмили произнесла эту страстную речь низким и ровным голосом. Казалось, она разговаривает сама с собой. Из этого состояния ее вывел вопрос Мистраль:

— Но, тетя Эмили, если мужчины так плохи, почему вы хотите, чтобы я была любезна с князем?

— Князь играет в твоей жизни большую роль. Не забывай об этом, Мистраль. Когда ты будешь думать о мужчинах, помни, что я тебе сказала.

— Я… я постараюсь, тетя Эмили, — ответила Мистраль, но внутренний голос кричал ей, что все сказанное теткой — неправда.

Девушка была уверена, что не все мужчины — животные, во всяком случае, не сэр Роберт. Она не могла представить, чтобы он когда-нибудь проявил жестокость. Возможно, тетя Эмили не нашла счастья с мужчинами, которых она встречала в своей жизни. Жанна намекнула ей, что тетке плохо жилось с месье Блюэ.

Внезапно Мистраль стало жаль тетку. Она стара, поэтому часто раздражается, и временами лицо у нее бывает как бы высеченным из камня.

«Когда человек счастлив, он не может так выглядеть», — подумала Мистраль, и ее охватило чувство сострадания.

Ей захотелось сказать тетке что-нибудь ласковое, она собралась было взять Эмили за руку, но та заметила лежавшую на столе визитную карточку.

— Кто оставил ее? — спросила она, подходя к столику.

— Даже не представляю, — ответила Мистраль. — Жанна не говорила, что кто-то заходил.

Она поискала глазами Жанну, но той уже не было в комнате. Вдруг Эмили вскрикнула, и девушке показалось, что ее возглас был наполнен ужасом. Она держала карточку у самых глаз, так как плохо видела, ее побелевшее лицо исказила странная гримаса.

— Генри Далтон! — ее голос сорвался на визг. — Генри Далтон!

Глава 7

Эмили сидела в гостиной и ждала Генри Далтона. В его карточке хорошо знакомым мелким почерком было написано: «Я заеду к вам завтра в три часа дня».

Она в который раз перечитывала написанное, тщетно пытаясь отыскать в этом коротком предложении скрытый подтекст, но ей ясно было одно — он узнал ее и придет, чтобы заявить об этом.

Всю ночь она провела без сна, стараясь придумать, как ей обмануть или перехитрить его, как заставить его держать язык за зубами хотя бы в течение нескольких недель.

Ответ на последний вопрос Эмили был известен. Деньги! Она очень хорошо помнила, как велика жадность Генри Далтона. Она знала, что он не брезговал никакими комиссионными, он пытался извлечь выгоду из любого грязного дела. Как сейчас она видела его, входящего в «Дом 5 по Рю де Руа» за своими комиссионными, которые он получал за то, что приводил к ней клиентов. Эмили всегда ненавидела Далтона, она ненавидела, как он тихо и молча входил к ней в комнату, как бегали его глазки, прикрытые бледными веками с бесцветными, как и его волосы, ресницами, что делало его похожим на хорька.

И все-таки от него была некоторая польза. Было бы глупо выгнать его только из-за личной неприязни, поэтому Эмили принимала его, как принимала в «Доме 5» и других своих агентов — с философским терпением. Но все же это было каким-то дьявольским невезением, что из всех ее знакомых именно Генри Далтон оказался в Монте-Карло. Ей и в голову не приходило, что он может работать не только в Париже, однако ей следовало бы помнить, что там, где богатство и роскошь, где есть возможность хотя бы немного поживиться, всегда будет Генри Далтон.

Что она скажет ему? С внезапным стоном Эмили встала и подошла к окну. Солнечный свет, сверкающая гладь моря, плавно раскачивающиеся пальмы — все насмехалось над ее волнениями.

— Мерзкая крыса! — проговорила Эмили. — Я всегда терпеть его не могла!

Но тут ей пришло в голову, что она могла бы сказать то же самое про любого встретившегося на ее жизненном пути мужчину. Да, она их всегда ненавидела, эта ненависть, владевшая ею с самого детства, была порождена тем положением, в котором она оказалась из-за своего незаконного появления на свет. Во всем виноват ее отец. Джона Уайтама она ненавидела отчасти из-за своей собственной судьбы, а отчасти из-за немеркнувшей любви к нему матери. И так же, как своего отца, совершенно забывшего о своем отцовском долге, она ненавидела Леона Блюэ, своего мужа.

Очень скоро добрые чувства, которые Эмили испытывала к Леону, сменились ненавистью и отвращением. Она так хорошо помнила их первую встречу, как будто все произошло только вчера. Она приехала из Бретани в Париж. Ей никогда не забыть этого путешествия! Нахмуренная, но преисполненная решимости перед этим практически безнадежным путешествием, она, должно быть, выглядела довольно нелепо в своем лучшем платье черного цвета, которое надевала только по воскресеньям.

Жак Ригад, ее дед, умер через два месяца после ее матери. Семья предложила, чтобы младший сын старого Жака, имевший свою собственную ферму, помог Эмили содержать семейное владение. Предполагалось, что она будет жить на ферме, целыми днями работая в поле и ухаживая за скотом. Она видела перед собой их склоненные головы, когда они пришли к этому решению, она словно видела, как они аплодируют своими искореженными работой руками своему великодушию.

Но Эмили уже приняла свое собственное решение относительно того, что она будет делать. Она строила планы годами, и ее семье эти планы могли бы показаться невероятными, но для нее самой они были вполне осуществимы, так как обдумала она их очень давно.

Сначала надо было отдать Мистраль в школу, но не в простую, подобную той, которую могли бы оплачивать Ригад, а в пансион для благородных девиц или в один из дорогих Конвентов в Люцерне или около Парижа.

В правильности своего решения Эмили не сомневалась. Она давно решила, что Мистраль должна получить хорошее образование, решила еще тогда, когда долгими ночами ходила взад-вперед по кухне с плачущей, лишившейся матери малышкой на руках. В тайнике был спрятан жемчуг, который Элис отдала Эмили перед самой смертью.

— Это для моей дочери, — сказала Элис. — Это все, что у меня есть. Если понадобится, продай его. Он очень ценный.

Элис устало прикрыла глаза: несколько часов назад у нее начались роды. Эмили тупо уставилась на прекрасное ожерелье. Она никогда в жизни не видела такого жемчуга, но была абсолютно уверена, что он действительно ценный.

Как же Элис удавалось так долго прятать его, спрашивала себя Эмили. Все ее существо сжигала ненависть к мужчине, который превратил веселую, жизнерадостную девушку, оставленную ею в Монако, в несчастную женщину. Ничто не могло заставить Элис рассказать, что же произошло в замке. Эмили умоляла ее, требовала, упрашивала — все напрасно.

— Я не желаю говорить об этом. — Это были единственные слова, сказанные Элис.

И только когда Эмили, выведенная из терпения, пригрозила, что напишет Великому князю, из уст Элис донесся ответ:

— Ты поклялась на Библии, ты не можешь нарушить клятву! Ты ничего не можешь сделать.

Да, Эмили ничего не могла сделать, только смотреть на Элис бешеными глазами.

Когда Элис умерла, Эмили никому не рассказала про ожерелье и спрятала его, твердо решив не продавать жемчуг. Это будет дополнением к тому оружию, которое она так тщательно создает — оружием, с помощью которого она отомстит за Элис и за себя.

Она взяла с собой жемчуг в Париж. Ее решение отправиться в столицу привело все семейство Ригад в еще большее изумление, чем ее решение бросить ферму.

— В Париж! — воскликнули они. — Но что ты будешь делать? На что ты будешь жить? Париж — очень дорогой город.

— Я буду работать, — ответила Эмили.

— Где? — спросили они. — Ты всю жизнь проработала на ферме. В Париже нет ферм.

— Я что-нибудь придумаю, — уверенно сказала Эмили.

Ее уверенность была оправданна, хотя она не чувствовала себя такой храброй, как пыталась всем показать, когда отправлялась в долгое путешествие. Но ведь на самом дне ее саквояжа лежало ожерелье, и она знала, что если ей не удастся найти работу, она сможет продать его. Не для себя, а для того чтобы оплатить обучение Мистраль. За первый год в Конвенте она уже заплатила из тех денег, которые у нее остались от продажи своей доли в наследстве.

Как бы Эмили ни хорохорилась перед родственниками, расходы превзошли все ее ожидания. Кроме платы за обучение Мистраль в Конвенте, девушке требовалась новая одежда, а Эмили надо было ездить в Люцерну.

Любила ли она девочку? Эмили спросила себя об этом в тот момент, когда девочка, напуганная неизвестностью и необходимостью расставаться с привычной обстановкой, приникла к ней на прощание. Эмили трудно было ответить. Любовь Эмили к Элис была всепоглощающей. Она так и не смогла оправиться от того, что Элис скрыла от нее историю своих отношений с Великим князем. Мистраль была дочерью Элис, но она была также и постоянным напоминанием предательства Элис. Временами Эмили охватывала ненависть не к самой девочке, а к тому, что та была жива, а Элис мертва.

Но Мистраль должна получить образование, Мистраль должна быть воспитана как благородная девица, так как претворение в жизнь плана Эмили зависело от успеха Мистраль в высшем свете.

И хотя временами Эмили, охваченная страхом перед возможным крушением своих надежд, пыталась успокоить себя мыслью о том, что у нее есть ожерелье, продажа которого поможет ей избежать нищеты, она все равно была преисполнена фанатической решимости не расставаться с жемчугом, как бы трудно ей ни пришлось. Ожерелье играло важную роль в ее плане.

Эмили приехала в Париж в шесть вечера. Темнело — город был залит сумеречным светом, превращавшим Париж в таинственный и волнующий город приключений, любви, тихой музыки и счастья. Но Эмили ничего этого не замечала. Когда она сошла с поезда, она ощущала только холод, видела только грязь и была страшно напугана. Да, она прибыла в Париж, но она была одна в незнакомом городе. Растерянная, с бледным как снег лицом, казавшимся мертвенным под старомодной шляпкой из черного крепа, она стояла на вокзале.

Именно тогда Леон и заговорил с ней. Она оглядывалась по сторонам и внезапно увидела мужчину средних лет с аккуратной остроконечной седеющей бородкой и темными глазами, которые показались Эмили добрыми.

— Могу ли я чем-нибудь помочь, мадемуазель?

— Нет, спасибо, месье.

— Наверное, друзья, которые должны были встречать вас, задержались?

— Меня никто не должен встречать.

— Да? Значит, мадемуазель хорошо знает Париж?

— Нет.

— Но… но… молодой даме опасно так поздно ходить по городу. Позвольте проводить вас туда, где вы собираетесь остановиться.

— Я не знаю, где мне остановиться.

Ей было приятно услышать в его словах сочувствие. Тогда Эмили еще не знала, что в этом заключалась его работа — заговаривать с молоденькими девушками, одиноко стоящими на вокзале. Просто из-за тусклого освещения он не сразу разобрался, что она гораздо старше, чем ему показалось вначале. Однако он продолжил разговор. Эмили честно сообщила ему, что приехала из Бретани искать работу.

— Вы умеете готовить? — спросил он.

— По крестьянским меркам — да, — ответила она. — По парижским — не знаю.

Ему понравился четкий, не лишенный юмора ответ.

— По счастливой случайности я могу предложить вам работу, — сказал он, — так как мне самому требуется экономка.

Потом уже Эмили поняла, что он обладал удивительной способностью пробуждать в своих жертвах искренность и пользовался их доверием, а тогда она без всяких сомнений и угрызений совести отправилась с вокзала к нему домой. И только через две недели она обнаружила, что обязанности экономки включают в себя и личные отношения с хозяином, а еще позже она поняла, что представляет для Леона особый интерес.

Французы редко объединяют дело и удовольствие, а так как работа Леона была связана с женщинами и с их привлекательностью, он был совершенно невосприимчив к их чарам. Но, как выяснила через несколько лет Эмили, темпераментный мужчина — это очень утомительно, так как невозможно предугадать, что ему взбредет в голову в следующее мгновение.

Сам Леон Блюэ, занятый предоставлением удовольствий и развлечений другим мужчинам, редко предавался им сам. Несмотря на добродушный вид, который подчеркивался крупным телосложением, в его характере, как это ни странно, было очень много женского. Ему нравилось, когда им командовала женщина. Ее резкие окрики возбуждали его сильнее, чем ласковые слова. Женщина была для него желанна, когда ее глаза темнели от гнева, когда она вся кипела от злости, ее голос гремел, а тело было напряжено.

Эмили с трудом поверила своим глазам, когда обнаружила, что Леона привлекают ее грубость и полное презрение, которые она испытывала к нему чуть ли не с первого дня работы у него. Ее благодарности за то, что он дал ей пристанище и возможность зарабатывать себе на хлеб по приезде в Париж, хватило до того момента, пока она не увидела, в каком беспорядке содержится его дом и во что его превратила постоянно меняющаяся прислуга.

Начать с того, что в доме была грязь. Дом должен быть чистым — чуть ли не с пеленок поучала свою дочь Мари Ригад. Эмили пришлось мыть, чистить, стирать и убирать до тех пор, пока все вокруг не засверкало и в доме не установился свежий запах мыла и пчелиного воска.

Пока Эмили работала, ее почтительное отношение к хозяину исчезало вместе с грязью. «Пусть он выглядит преуспевающим, — думала она, — но он не может быть хорошим дельцом, если доводит свой дом до такого состояния». Она всегда прямо высказывала свое мнение, поэтому, когда как-то раз Леон Блюэ пришел на обед, она все выложила ему. Вскоре она устраивала так называемые «выговоры» ежедневно, когда он приходил домой.

К ее удивлению, он не сделал попытки остановить ее, казалось, ему нравились ее едкие замечания, он наслаждался ее недовольством, он стал все больше и больше стремиться к ее обществу. До ее появления он обычно обедал в ресторане, но теперь он стал приходить домой, объясняя это тем, что ему надо быть на работе не раньше семи вечера.

Эмили особо не интересовалась, чем он занимается. Раз он платит ей, какая разница, где он достает деньги. Когда он рассказал ей все, она просто пожала плечами. Новость ни удивила, ни ужаснула ее. Если на свете существуют мужчины, их вкусы надо удовлетворять, считала Эмили, хотя подобные мысли никоим образом не влияли на ее и так невысокое мнение о мужской половине человечества.

Предложения, которые делал ей Леон, относились к совершенно иной категории.

— Вам незачем так разговаривать со мной, — сказала она. — Мужчины мне не нужны. Я их ненавижу! Мой отец был английским аристократом, он сделал много хорошего моей матери. Я ни разу не видела мужчины, ради которого стоило бы пошевелить хотя бы пальцем, меня воспитали так, что мужчины должны относиться ко мне с уважением. Я не намерена терпеть другое отношение к себе, и если вы продолжаете настаивать, я лучше подыщу себе другую работу.

К ее полному изумлению, Леон Блюэ предложил ей выйти за него замуж. Она была так поражена, что сразу не отказала. Пока она колебалась, он рассказал ей еще кое о чем, что значительно усилило ее колебания. Он рассказал ей, сколько он стоит.

До сих пор Эмили не считала его богатым, хотя, по ее мнению, он был достаточно состоятельным мужчиной, однако названные суммы, которые, как она узнала, он вкладывал в принадлежащие ему заведения, и размеры его кредита в банке показались ей астрономическими. Его недельный доход был намного больше того, на что семейство Ригад ухитрялось существовать целый год на ферме в Бретани.

Эмили поколебалась — и сдалась. Она вышла замуж за Леона Блюэ, вышла потому, что он мог платить за обучение Мистраль. Замужество, считала она, даст ей возможность безбедно жить до тех пор, пока девочка вырастет. К тому же у нее появилась возможность откладывать деньги. Леон немолод. Когда он умрет, она останется вдовой со значительным состоянием.

Но он обманул ее. Первая часть договора была полностью выполнена: он платил за обучение Мистраль, а Эмили жила безбедно. Но когда Леон умер, Эмили обнаружила, что почти все свое состояние он оставил своему племяннику, молодому человеку, к которому он был очень привязан. Эмили же достался их дом в Париже и заведение «Дом 5 по Рю де Руа».

Она так и не смогла понять, пошутил ли Леон, оставив ей это заведение, или решил таким способом восполнить отсутствие наследства. Он всегда считал это заведение самым доходным и уделял ему все свое внимание. Однако ему было прекрасно известно ее мнение на этот счет, он знал, что она ни разу не проявила ни малейшего интереса к тому, какой доход оно дает. Завещать это заведение ей, сделав его единственным источником ее существования после пяти лет совместной жизни, — было ничем иным, как намеренным оскорблением.

Эмили не сразу осознала, как смерть Леона повлияла на ее жизнь. Когда она через три дня после похорон отправилась к поверенному, она уже знала содержание завещания и была готова к тому, что придется немного сократить свои расходы. После того как поверенный сообщил ей о стоимости дома, в котором она жила, обратив особое внимание на то, что, раз дом находится в непрестижной части города, ей будет трудно выгодно его продать, она заговорила о «Доме 5 по Рю де Руа».

— Я продам его, — сказала она. — Сколько, по-вашему, он может стоить?

Водрузив на нос очки, поверенный углубился в лежавшие на столе бумаги.

— Я позволил себе предположить, что ваше решение будет именно таковым, поэтому навел некоторые справки. Думаю, вы можете получить десять тысяч франков.

— Десять тысяч! — почти закричала Эмили. — И все?

— Все, мадам, это разумная цена. Как мне сообщили сведущие в этом деле люди, в последние годы дела в заведении шли не так хорошо, как раньше. Месье Блюэ стал уделять ему меньше внимания. Клиентура, которая была достаточно высокого класса, значительно поредела. Может быть, мода изменилась. Подобные заведения могут процветать, а потом приходить в упадок, и никто не знает, как вы понимаете, почему очень известный дом свиданий в один прекрасный день становится непопулярным.

— Десять тысяч франков! — бормотала Эмили. — Как я смогу жить на эти деньги? Если это все, что у меня осталось…

Мистраль было одиннадцать. Эмили предстояло ждать еще семь лет, прежде чем у нее появится возможность начать претворять свой план в жизнь — план, который постоянно занимал ее мысли днем и о котором она мечтала по ночам. Семь лет — семь долгих лет, в течение которых Мистраль должна обучиться всем наукам, которые так необходимы, чтобы сыграть предназначенную ей роль!

Деньги, деньги, деньги! Ей нужны деньги, они нужны ей как воздух, но где их достать?

Эмили в задумчивости барабанила пальцами по столу. Внезапно она подняла голову, ее губы плотно сжались.

— Я не продам заведение, — резко проговорила она.

— Мадам! Но что вы будете с ним делать?

— Я сама буду управлять им! — ответила Эмили.

Никогда ей не забыть того мгновения, когда она переступила порог каменного особняка, стоявшего на тихой улочке вблизи от фешенебельного квартала города. Внутреннее убранство особняка неожиданно поразило Эмили. Серые, оттененные позолотой стены были выдержаны в хорошем вкусе, лестницы покрывали толстые ковры, зеркала вписывались в общий облик гостиной.

С домом все было в порядке. Но Эмили сразу же безошибочно определила, что привело заведение в упадок. Мадам, заправлявшая всеми делами, — разодетая женщина средних лет, вся в завитушках, постоянно хихикающая и глупо улыбающаяся, — оказалась в гораздо большем замешательстве, чем сама Эмили. Девочки, одетые намного беднее, чем ожидала Эмили, были растрепаны и размалеваны. Они вели себя развязно, не имея ни малейшего представления о дисциплине. Эмили знала, что ей вполне по силам исправить положение.

Она перевернула все заведение вверх дном и приступила к уборке и чистке с тем же усердием, с которым пять лет назад взялась за дом Леона. За месяц ее управления заведением количество клиентов возросло вдвое, за шесть месяцев — втрое, а через год о «Доме 5» говорили как о самом красивом и дорогом увеселительном заведении во всем Париже.

Усердие Эмили было вознаграждено. Во-первых, она узнала, что своими силами способна сколотить себе состояние, и, во-вторых, она стала еще хуже относиться к мужчинам. Раньше она ненавидела тех мужчин, которых знала, теперь же она презирала всех, считая их дураками, которые позволяют хитрым женщинам обманывать себя. За последние семь лет Эмили очень хорошо изучила мужчин, и ценность этих знаний была доказана довольно значительной суммой, которую она выручила после продажи «Дома 5 по Рю де Руа».

Когда она вспоминала о своем заведении, перед ней проходила длинная вереница мужчин: Леон Блюэ, получавший наслаждение от ее ненависти к нему; мужчины, с которыми ей приходилось быть вежливой, так как они были постоянными клиентами заведения; старики, юноши, высокие, маленькие, толстые, тонкие, мужчины всех национальностей, которые приходили к Эмили, движимые одной и той же целью, одним и тем же желанием.

— Вы настоящий друг, мадам! — восклицали они, когда Эмили оказывала им какие-то особые услуги.

Она улыбалась им в ответ, но они не имели ни малейшего представления о том, что она презирает их, что она скрывает насмешку, когда берет их деньги. Мужчины, всегда мужчины, с одной лишь разницей, что одни были богаты и способны заплатить за целый час полного отрешения от повседневных забот, а другие — прихлебатели, вроде Генри Далтона, готовые душу продать за пенс, заработанный на человеческой слабости.

Генри Далтон! Воспоминание о нем замкнуло круг, вернув Эмили к самому началу. Повернувшись к окну, она невидящим взглядом уставилась на море, и в этот момент раздался стук в дверь. Она заранее отослала Мистраль и Жанну и наказала им не возвращаться до половины пятого. Поэтому она сама открыла дверь — открыла дверь несчастью, которое поджидало ее снаружи.

Генри Далтон вошел в комнату. Он положил шляпу на стул и бросил на Эмили так хорошо знакомый ей взгляд из-под полуприкрытых век с бесцветными ресницами.

— Вы хотели меня видеть, месье?

Голос Эмили звучал холодно.

Генри Далтон оглянулся, чтобы удостовериться, закрыта ли дверь. Его губы растянулись в жалком подобии улыбки.

— Всегда к вашим услугам, мадам Блюэ.

— Мне кажется, вы ошиблись. Именно так я и подумала, когда получила вашу карточку. Я не мадам Блюэ, и, насколько я знаю, мы с вами никогда раньше не встречались.

Улыбка Генри Далтона стала более явной. Он прошел в комнату и, вытащив из кармана шелковый платок, вытер усы.

— Я ведь не вчера родился, мадам.

— Очень сожалею.

Эмили была холодна как лед. Генри Далтон убрал платок, оглядел комнату и сел.

— Давайте перейдем от предварительных переговоров к делу, мадам, — сказал он. — Я вас узнал — после стольких лет нашего знакомства я не мог вас не узнать. Я знаю, кто вы, и вы знаете, что мне это известно. Поэтому давайте честно поговорим о деле.

Эмили глубоко вздохнула. Она была побеждена его уверенностью, но она решила предпринять последний отчаянный шаг.

— Вы ошиблись, месье, — сказала она. — Прошу вас, покиньте комнату. Я не мадам Блюэ. Вы не сможете доказать этого.

— Нет ничего проще, — тихо проговорил Генри Далтон, косясь не на Эмили, а на ее бриллиантовое кольцо на мизинце. — Мне нужно только рассказать об этом тем, кто так настойчиво пытается выяснить личность мадам Секрет и ее очаровательной племянницы мадемуазель Фантом. Если мои сведения действительно заинтересуют их, тогда мои показания подтвердят в полиции.

— В полиции! — эхом отозвалась Эмили.

— А почему бы и нет, мадам, ведь вам нечего скрывать? — сказал Генри Далтон. — Поверьте мне, вы вызвали такой интерес к себе в Монте-Карло. Многие согласны заплатить большие деньги за сведения о вас.

Эмили перестала притворяться.

— Сколько вы хотите? — хрипло спросила она.

Генри Далтон потер подбородок.

— Теперь вы заговорили более разумно, — сказал он. — Я так и думал, что мы очень скоро найдем общий язык. Так было всегда, мадам. Но сначала позвольте, мадам, вас поздравить с тем, что вы так мастерски, буквально в мгновение ока завоевали весь Монте-Карло. Вы так артистически провели атаку, что, не будь я свидетелем, я бы никогда не поверил.

— Я спросила — сколько? — повторила Эмили.

— Я отвечу вам, — проговорил Генри Далтон. — Сто тысяч франков.

— Сто тысяч! Да вы с ума сошли!

— Напротив, мадам, я в здравом уме и полон решимости получить деньги.

— Где мне взять такую сумму?

— Я знаю, что она у вас уже есть, — ответил Генри Далтон. — Дело в том, мадам Блюэ, что новый владелец «Дома 5 по Рю де Руа» — мой друг.

Внезапно Эмили опустилась на стул.

— Но почему вы считаете, что я отдам вам эти деньги?

— Чтобы заставить меня держать язык за зубами, — объяснил Генри Далтон. — Я не знаю, что у вас на уме, мадам, я еще не раскрыл до конца тайну мадам Секрет, но что бы там ни было, для вас это важно, очень важно. И для вас имеет огромное значение, чтобы я не рассказывал о том, что мне известно.

Эмили сникла. Ее величественный вид, которому завидовали многие женщины в Монте-Карло, исчез, и теперь она выглядела старой и уставшей. Но ее глаза горели недобрым огнем, ее переполняла ненависть.

— Слишком много, — сказала она, — это невозможно.

Генри Далтон пожал плечами.

— Тогда я все расскажу, — заявил он. — Ко мне уже подходили несколько человек, которые хотели бы выяснить, кто вы, а главное, кто такая мадемуазель Фантом.

— Вы не сможете рассказать им об этом, — проговорила Эмили. — Вы не знаете, кто она.

— Разве это важно? — спросил Генри Далтон. — Для красивой девушки, которую сопровождает знаменитая мадам Блюэ, достаточно одного имени. У вас работали Лулу, Фифи, Нинон, Дезирэ. У них были только имена! Разве это имело какое-то значение? Кого это волновало?

Эмили вскочила.

— Как вы смеете говорить о моей племяннице в том же тоне, что и о тех низких созданиях?

— Значит, она на самом деле ваша племянница, — заключил Генри Далтон. — Я удивлен. Я не знал, что у вас есть племянница.

— Заткнись, грязная крыса, ты, мерзкий паразит!

Эмили трясло от переполнявшего ее чувства, ее лицо побелело от гнева. Но Генри Далтон только улыбался.

— Ваши слова, мадам, не производят на меня впечатления, — заметил он. — Меня волнуют деньги, только деньги.

— Да, мои деньги, ради которых я работала столько лет, которые я копила, а теперь ты пытаешься вытянуть их из меня, разорить меня в минуту моего триумфа!

— Я оставлю вам немного, — вкрадчиво проговорил Генри Далтон.

— Как мило с вашей стороны, — язвительно заметила Эмили.

По блеску его глаз она поняла, что если она заплатит ему сейчас, то он придет еще раз, а потом еще. Он обдерет ее до нитки, полностью разорит ее, и даже тогда у нее не будет полной уверенности в том, что он сдержит свое обещание и не проболтается. Ему нельзя доверять, он ненадежен, как зыбучий песок, он опасен, как гремучая змея.

Она сжала руками виски в отчаянной попытке найти выход из положения.

Из задумчивости ее вывел голос Генри Далтона:

— Мне не хотелось бы торопить вас, мадам, но у меня на половину четвертого назначена встреча. Это не имеет никакого отношения ни к вам, ни к вашей очаровательной племяннице, но джентльмен, с которым я встречаюсь, будет, без сомнения, крайне заинтересован в любых сведениях, которые я смогу ему предоставить касательно двух самых знаменитых женщин Монте-Карло.

— Я дам вам деньги, — хрипло проговорила Эмили.

— Я так и думал, — улыбнулся Генри Далтон.

— Подождите здесь, — сказала Эмили. — Деньги заперты у меня в спальне.

Она вышла из комнаты, захлопнув за собой дверь. Какое-то время она стояла не шелохнувшись, чувствуя, что ей трудно дышать. Ее сердце бешено колотилось. Потом она осторожно подошла к гардеробу, открыла его и достала ларец для драгоценностей, который Жанна ни разу не выпускала из рук за все их долгое путешествие.

Эмили села на кровать, сняла с шеи цепочку с ключиком и отперла ларец. В нем было все ее достояние: документы на дом в Париже, банковский отчет, заканчивающийся описью всего, что находилось в ларце, и огромная пачка банкнот различного достоинства.

Покидая Париж, она забрала с собой все свое богатство, чтобы уничтожить все следы мадам Блюэ. Она собиралась открыть счет на новое имя. Когда она взглянула на лежавшие в ларце деньги, те самые деньги, которые, как она считала, были заработаны таким тяжким трудом, которые высосали из нее всю кровь, она почувствовала, как горлу подступают рыдания.

Сто тысяч франков! Это была почти половина всего, что она имела. Она стала перебирать банкноты, вынимая их одну за другой, и внезапно натолкнулась на какой-то предмет, который лежал на самом дне. Это было то, что она вытащила из ящика Леона в день своего отъезда из Парижа. Она не могла бы объяснить, зачем она взяла эту вещь с собой — возможно, ею двигали воспоминания о ее давнем путешествии в Монако и напугавшие и ее и Элис рассказы о том, как грабители нападают на беззащитных путешественников.

Ее лицо изменилось, но рука была тверда, когда Эмили медленно вынимала этот предмет из-под стопки банкнот. Это был пистолет, который ей не раз показывал Леон, панически боявшийся грабителей. Он научил ее, как им пользоваться. В их доме в Париже всегда хранились деньги, так как Леон ходил в банк только раз в неделю. Сейф, в котором Леон хранил деньги, поступавшие из «Дома 5 по Рю де Руа» и других заведений, стоял за китайской ширмой в гостиной.

— Если ты услышишь какой-нибудь звук, сразу стреляй, — наставлял ее Леон. — Пули гораздо более веский аргумент, чем слова.

У Эмили в голове звучали слова мужа. Не отдавая себе отчета в своих действиях, она зарядила пистолет. Потом взглянула на него. У нее на лице было то же выражение, что и двенадцать лет назад, когда она направлялась в Париж.

— Пули гораздо более веский аргумент, чем слова!

Она взяла пачку банкнот. Она даже не потрудилась сосчитать их, так как ей уже было известно, что делать. Потом она оглядела комнату.

На стуле лежал ее расшитый черным янтарем доломан, который Жанна оставила на тот случай, если Эмили соберется выйти в город. Рядом лежали шляпка, перчатки и крохотная муфточка из темного меха. Эмили прошла через комнату и взяла муфту. Ее рука с пистолетом проскользнула внутрь. Пистолет был отлично спрятан. Потом она положила муфту и банкноты на туалетный столик. Быстро надев шляпку и заколов ее двумя булавками с янтарем, она накинула на шелковое платье доломан. Теперь Генри Далтон не удивится, когда увидит ее с муфтой в руке. Она скажет, что собирается уходить.

Эмили была готова. Она бросила последний взгляд в зеркало. На мгновение ей показалось, что в зеркале отразился совершенно чужой человек. Она даже подумать не могла, что может так выглядеть, что ее глаза будут так злобно сверкать.

«Пули гораздо более веский аргумент, чем слова!» Да, она ясно слышала голос Леона. Он знал цену деньгам.

Она медленно двинулась к двери, открыла ее, быстро сунула руку с пистолетом в муфту и вошла в гостиную. Генри Далтон терпеливо ждал, удобно развалившись на стуле. В зубах он зажал сигару. При ее появлении он даже не потрудился подняться. Ее привела в бешенство его фамильярность.

— Достали деньги? — спросил он. — Отлично! Позволю себе заметить, мадам, вы всегда выполняете свои обещания.

— Да, я всегда к этому стремлюсь, — согласилась Эмили. Ее голос звучал спокойно и ровно. — Вы будете пересчитывать? У меня нет желания давать вам лишнее.

— Не беспокойтесь, — весело проговорил Генри Далтон. — Насколько я вас знаю, здесь как раз может недоставать. Давайте их сюда.

Его рука жадно потянулась к деньгам. Он взял толстую пачку банкнот, положил ее на колено и, послюнив палец правой руки, принялся быстро считать.

— Вы уронили одну банкноту, — сказала Эмили, подходя поближе, чтобы она могла наклониться и дотронуться до денег левой рукой.

— Ничего подобного, — ответил он, но, сбившись, вынужден был начать считать заново.

— Пять тысяч… десять… пятнадцать… двадцать… двадцать пять…

И в этот момент Эмили выстрелила ему в висок. Хотя муфта заглушила звук выстрела, ей он показался ужасно громким. Тело Далтона качнулось вперед и стало медленно сползать со стула, но Эмили не смотрела на него — она прислушивалась, не раздадутся ли за дверью шаги людей, привлеченных выстрелом.

Но снаружи было тихо. Эмили точно знала, что следует делать дальше. Все встало на свои места. Она должна собрать деньги, перетащить тело Генри Далтона в свою спальню и спрятать его в ванной. Позже, когда стемнеет, они с Жанной вынесут его из отеля.

На каждом этаже отеля стояла инвалидная коляска, предназначенная для тех гостей, которые приезжали в Монте-Карло не только для развлечений, но и для лечения. На нижнем этаже располагалось помещение, где больные ревматизмом принимали ванны. Коляску с больным спускали грузовым лифтом, который находился в дальнем конце коридора.

Лифтом управлял старый, почти глухой служащий отеля. Он наверняка не обратит внимания на закутанного в пледы инвалида в коляске, которого будут сопровождать две пожилые дамы. Кроме того, в лифте не было освещения. Они с Жанной выйдут из отеля через боковую дверь. В двух шагах оттуда расположен сад Казино. Никто не обратит внимания на трех людей почтенного возраста, которые вышли подышать свежим воздухом.

Они оставят тело в зарослях, и до утра никто ничего не обнаружит. А пистолет она положит рядом с ним. Полиция и власти Монте-Карло боялись скандалов с самоубийствами, которые были довольно частым явлением. Слишком многие во всем мире открыто осуждали азартные игры, чтобы давать им повод для нападок, поэтому сообщения о самоубийствах не попадали в газеты, о самоубийствах умалчивали.

Генри Далтон ни для кого, кроме себя самого, не представлял никакой важности.

Эмили вздохнула полной грудью. Наклонившись, она собрала разбросанные банкноты. Страшная рана на виске кровоточила, и Эмили вытерла кровь, испугавшись, что она запачкает ковер. Медленно, с полным спокойствием она вернулась в спальню, сложила банкноты в ларец и сняла доломан и шляпку. Муфту она положила туда же, где ее оставила Жанна. Потом она открыла дверь в ванную и вернулась в гостиную. В это время часы пробили четыре. Генри Далтон не попадет на свою встречу.

Глава 8

Что-то беспокоило Мистраль. Она чувствовала себя несчастной. Она ничем не могла объяснить причину мучившего ее состояния за исключением того, что в воздухе витало нечто тревожное. Когда они с Жанной вернулись сегодня с прогулки, тетя Эмили встретила их у двери в гостиную и резко проговорила:

— Иди в спальню, Мистраль, и оставайся там, пока я и Жанна не позовем тебя. Поняла? Ты не должна выходить из спальни, пока тебе не разрешат.

— Хорошо, тетя Эмили, — ответила Мистраль. — Но… разве что-то случилось?

— Будь любезна выполнять данные тебе указания без пререканий или идиотских вопросов, — оборвала ее тетя Эмили, и смущенная Мистраль вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь.

Некоторое время она сидела задумавшись, пытаясь понять, чем же вызвала гнев тетки. Она стала вспоминать все, что делала с самого утра, но не нашла ничего, что могло бы вызвать у кого-то неудовольствие. Наконец сняв шляпку и накидку и повесив их в шкаф, она прошлась по своей комнате, разглядывая шелковые шторы, великолепное покрывало и французскую мебель и спрашивая себя, почему спальня, несмотря на такую великолепную обстановку, выглядит неуютно. И вдруг она сообразила почему.

Конечно, все дело в том, что, в отличие от других людей, у нее не было ничего своего: фотографий, которые можно было бы расставить на комоде, мелочей, шкатулок и статуэток, которыми многие женщины украшали свои спальни. На туалетном столике лежала самая обычная щетка для волос, которой она пользовалась еще в Конвенте, гребешок и баночка с кремом для рук, который ей дала Жанна. Этой мазью, объяснила она Мистраль, пользуется тетя Эмили, когда у нее зимой трескается кожа на руках.

Но баночку с кремом для рук вряд ли можно считать украшением, и Мистраль, невольно сравнивая свою спальню с комнатой Жанны, решила, что у той было уютнее. На камине стояли фотографии племянников Жанны; перламутровые шкатулки, в которых лежали шляпные булавки; фарфоровый лоток для гребешков, украшенный очень красиво выписанным изречением. На столике около кровати лежал требник; рядом стояла статуэтка св. Антония; четки из слоновой кости и серебра, которые Жанна брала с собой только в день Всех Святых; вышитый очешник, который она получила на Рождество двадцать лет назад. Повсюду в комнате была расставлены нормандские фаянсовые игрушки; вставленные в стеклянный башмачок подушечки для булавок; индийский слон-талисман; везде, где бы Жанна ни была, ее сопровождала вышивка, изображавшая Святое семейство. Не было сомнения, что спальня Жанны всегда будет уютной.

А у нее, подумала Мистраль, нет ничего, чем она могла бы окружить себя. Ей вспомнились долгие годы в школе, когда она так часто и страстно мечтала, чтобы ее любили, чтобы кто-то о ней заботился. Монахини были очень добры и с большим вниманием следили за жизнью своих учениц. Но нельзя было забывать, что их сердца отданы Богу, единственному, на которого были направлены их любовь и верность. Во всех их делах незримо присутствовал он, которому они посвятили свою жизнь.

Мистраль была глубоко религиозна, но она жаждала и земной любви и понимания. Отсутствие этого она особо остро ощущала на каникулах, когда другие девочки, радостные и веселые, разъезжались по домам, а она и еще две ученицы оставались в Конвенте.

Родители одной из этих двух девочек находились в Африке, а у другой не было матери, а отец служил губернатором на Дьяволовом острове, и раз в три года девочка ездила к нему в гости. Но если эти девочки, как и она, были лишены домашних праздников, у них все же имелись родственники, которые писали им письма; родители, которые присылали подарки к дню рождения, к Рождеству и к Пасхе; бабушки и дедушки, дяди, тети, кузины, которым они в длинных посланиях изливали свои детские души и которые в ответ писали им нежные письма.

Мистраль добросовестно писала тетке каждую неделю, но могло пройти и три, и четыре месяца, прежде чем она получала ответ. Письма Эмили всегда были краткими и походили одно на другое. Все они содержали только нравоучения и наказы хорошо учиться, делать уроки и выполнять все, что говорили монахини.

Мистраль и так все выполняла как следует, поэтому сухие теткины письма были для нее горьким разочарованием, хотя каждый раз, когда она видела на столике адресованное ей письмо, ее охватывал внезапный трепет надежды.

Приезжала Эмили еще реже, чем писала письма. Раз в год она навещала Мистраль в Конвенте, разговаривала с настоятельницей, а потом гуляла с девушкой по саду. Визиты тетки, как и ее письма, обманывали ожидания девушки. Казалось, каждая ее фраза, с которой она обращалась к Мистраль, начиналась со слов:

— Преподобная мать-настоятельница говорит, что ты могла бы заниматься получше…

— Преподобная мать-настоятельница предлагает тебе изучать…

— Преподобная мать-настоятельница и я считаем, что ты уже достаточно взрослая, чтобы начать…

Уроки, уроки — все время уроки! Мистраль, с нетерпением ожидавшая приездов тетки, во время прогулок с ней уходила в себя, как бы пряталась в раковине, которая позволяла ей скрывать от других девочек чувство полного одиночества.

Иногда по ночам, лежа в дортуаре на своей узкой кровати, она представляла, будто мама обнимает ее, будто она рассказывает маме обо всем, что ее заботит, а мама слушает, понимает и сочувствует.

Однажды, услышав рыдания, раздававшиеся с соседней кровати, Мистраль принялась утешать плачущую девочку.

— В чем дело, Ивонна? — шепотом, так как им не разрешалось разговаривать после того, как гасили свет, спросила Мистраль.

— Я хочу к маме! — рыдала Ивонна. — Я хочу к маме!

Успокоив ее и подоткнув одеяло, дрожащая от холода Мистраль забралась в свою постель, однако она так и не смогла заснуть. Она тоже хотела к маме! Она так хорошо понимала, что чувствует Ивонна, но мама той девочки была не так далеко, это была реальная женщина, которая жила в доме, куда Ивонна вернется через три месяца и откуда ей не надо будет уезжать до тех пор, пока она не выйдет замуж.

Как тоскливо, думала по ночам Мистраль, когда у человека нет ни дома, ни родителей, ни родного гнездышка, когда никого не волнует, здорова она или больна, весела или грустна, счастлива ли. Будучи по натуре достаточно здравомыслящей и жизнерадостной, она не часто предавалась размышлениям о своем одиночестве. Но сейчас ей казалось, что все ее детство было пронизано тоской по дому и любви. Мистраль всегда держалась особняком. У других девочек было так много общих интересов, они обменивались впечатлениями о прогулках верхом, о купании в море, о лыжных походах, о путешествиях, о том, как провели каникулы.

Более того, все они имели нечто общее, что связывало их: все они были членами своих семей. Они рассказывали о родителях, о сестрах и братьях. Они даже могли жаловаться на родительскую строгость.

— Мама не разрешила мне пойти на танцы, она сказала, что я слишком мала!

— У меня такой строгий папа…

Они даже могли хвастаться семейными владениями и подвигами предков — это было нескончаемой темой для разговоров. Количество комнат в доме, богатство отца, драгоценности матери, красота сестер, успешная карьера братьев — обо всем они рассуждали с полным знанием дела.

Мистраль слушала их, а потом забиралась в кровать и отворачивалась. Она никак не могла участвовать в разговоре. Вся ее жизнь была ограничена высокими серыми стенами Конвента.

К счастью, у нее была возможность читать. Временами ей казалось, что если бы не книги, которыми ее снабжал отец Винсент, ей не удавалось бы держать под контролем свои чувства. Но отец Винсент был мудр. Будучи ее духовником, он понял, что в душе этой девочки, которая глядит на него чистыми невинными глазами, бушует настоящий ураган. Возможно, он обратил внимание на ее удивительно ясный и живой ум. По знаниям Мистраль обогнала остальных девочек, более того, стало непросто подыскивать для нее достаточно квалифицированных учителей.

Отец Винсент был очень образованным человеком. Он родился в аристократической семье, но, решив отойти от семейной традиции, по которой все мужчины становились политиками, он посвятил себя служению Богу. Отец Винсент приобрел обширную библиотеку, которую ежегодно пополнял. Возможно, это были не те книги, которые мать-настоятельница порекомендовала бы юной ученице, но отец Винсент убедил ее, что для благополучия и развития девушки большое значение имеет свобода выбора.

— Нельзя слишком долго держать жеребенка в узде, — сказал отец Винсент, и мать-настоятельница поняла его.

— Мистраль — хорошая девочка, — ответила она. — Мне всегда хотелось, чтобы она куда-нибудь поехала на каникулы. Как я поняла, у нее нет дома, и меня беспокоит, что будет, когда она покинет Конвент.

— Не надо уговаривать ее постричься, — наставительно проговорил отец Винсент. — Она — одна из тех, кому жизнь в миру может послужить огромным уроком. Нам нужно заложить в нее основы, чтобы в будущем она сумела отличить добро от зла.

Так Мистраль получила свободный доступ к книгам в библиотеке отца Винсента, которая была очень разноплановой. Мистраль нашла там книги по религии, о путешествиях, философские труды, романы, само появление которых было знаменательным явлением во французской литературе. По мере того как углублялись ее познания в иностранных языках, отец Винсент стал давать ей книги на немецком, а потом — на итальянском.

Но из всех книг, собранных в библиотеке отца Винсента и расставленных в шкафах до самого потолка, больше всего ей нравились английские. Ее приводили в восторг Самюэль Джонсон и Теккерей. «Сон в летнюю ночь» Шекспира способствовал развитию ее вкуса. Она по многу раз перечитывала и более современных английских авторов, таких, как Вальтер Скотт, Джейн Остин и Диккенс. А поэзия буквально заворожила ее. Мать-настоятельница пришла бы в ужас, узнай она, что Мистраль прочитала поэмы лорда Байрона и нашла их восхитительными. Девушка прочитала еще много других книг, которые, обратив на себя ее внимание тем, что были произведениями английских авторов, вскоре становились ее верными друзьями, более близкими, чем окружавшие ее люди.

Но даже книги не могли заменить ей родителей и дом, и когда она узнала, что уезжает из Конвента и отправляется к тете Эмили, она пришла в неописуемый восторг. Наконец у нее будет то, что было у других девочек, наконец она сможет любить близкого человека и испытать ответную любовь.

Теперь-то она видела, что ничего подобного не произошло. В первую ночь в Париже, когда она без предупреждения приехала в дом тетки, она легла в постель с уверенностью, что теперь здесь будет ее дом. Но наутро оказалось, что ничего не изменилось — только серые стены Конвента и мягкое отношение к ней монахинь сменились спальней в отеле и непредсказуемостью тети Эмили.

Мистраль была убеждена, что тетя Эмили не любит ее. Она даже не могла с уверенностью утверждать, что она нравится тетке. Временами девушке казалось, что во взгляде Эмили сквозит враждебность, причем эта враждебность дополнялась радостью, когда Эмили обнаруживала чью-то ошибку, которая давала ей возможность наброситься на человека с упреками.

Мистраль подошла к туалетному столику и выдвинула ящик. На бархатной подушечке в синем кожаном футляре лежало жемчужное ожерелье, которое когда-то принадлежало ее матери. Девушка взяла его в руки. Ей показалось, что при прикосновении жемчуг излучает тепло.

Это ожерелье принадлежало ее маме! Мистраль прижала жемчужины к щеке. Если бы они могли говорить, если бы они могли рассказать ей, как выглядела ее мама, полюбила ли бы она свою дочку, останься она в живых. Тетя Эмили почти ничего не рассказывала, а то, что Мистраль было известно, несколько смущало ее. Почему, например, мама дала ей имя «Мистраль»? И почему она приезжала сюда, в Монте-Карло, незадолго до рождения дочери?

Эти вопросы постоянно мучили Мистраль, но она не могла найти ответа, а тетя Эмили не желала обсуждать эти темы. Каждый раз разговор заканчивался вопросом о том, кем был ее отец. Давным-давно, когда Мистраль только приехала в Конвент, она обратила внимание, что, в отличие от других девочек, которые рассказывали и о матери, и об отце, сама она упоминает только имя матери. Когда тетя Эмили приехала навестить ее, девочка спросила ее об этом.

— Мой папа умер?

— Нет!

Ответ Эмили был резким, голос звучал глухо.

— Разве он не хочет увидеть меня — хоть когда-нибудь? — задумчиво проговорила Мистраль.

— Нет!

— Значит, он меня не любит?

— Подобный вопрос даже не возникал, — ответила Эмили. — Твой отец не играет никакой роли в твоей жизни. Забудь о нем! У тебя есть только мать. И ты носишь ее имя.

— Но чем я отличаюсь от других? — настаивала Мистраль. — Другие девочки носят имя отца.

— Так решила твоя мать, — сказала Эмили. — Это хорошее имя, оно принадлежит благородной английской семье. Тебе этого мало?

Вопрос был задан таким враждебным тоном, что испуганная и озадаченная Мистраль была вынуждена согласиться. Больше она об этом не заговаривала. Выполняя указание тети Эмили, она на самом деле старалась не думать об отце, но это не всегда получалось. Он существовал, и она была частью его, что бы там тетя Эмили ни говорила. Ведь он был где-то рядом, не зная, что у него растет дочь, которая очень скучает по нему.

Дом! Это слово никогда ничего не значило для Мистраль. Долгие размышления над вопросами, которые раньше, в Конвенте, были запретной темой, навеяли на нее тоску. Появление Жанны не улучшило ее настроения.

— Я пришла помочь вам переодеться к ужину, — объявила та. — Ваша тетушка желает, чтобы вы надели серое атласное платье.

Услышав голос Жанны, Мистраль отвела взгляд от зажигающихся в небе звезд и едва не вскрикнула. Лицо Жанны было мертвенно-бледным, как у покойника, губы побелели. Руки тряслись, когда она открывала дверь шкафа.

— Жанна, что случилось? — спросила Мистраль. — Ты сейчас упадешь в обморок. Сядь и отдохни. Я сама найду платье.

— Нет, не надо, — хриплым голосом запротестовала Жанна, но когда она подошла к шкафу, Мистраль услышала ее бормотание: — И прости нам грехи наши, как и мы прощаем согрешившим против нас!

— Что ты сказала? — спросила Мистраль, не веря своим ушам.

— Ничего, ничего, — ответила Жанна, но девушка слышала, как та еле слышно добавила: — Избави нас от лукавого!

Что все это значит? Что случилось? Почему Жанна читает покаянную молитву? Чем она так напугана? Почему за пару часов она постарела на двадцать лет?

Мистраль подошла к старой женщине и обняла ее.

— Ты устала, Жанна, или больна. Иди, приляг. Я сама оденусь, а потом помогу тете Эмили.

— Нет, мадемуазель, — ответила Жанна дрожащим голосом. — Мадам просила её не беспокоить до ужина. Вам не следует ходить к ней.

— Хорошо, — сказала Мистраль. — Сядь, Жанна, прошу тебя, сядь.

К ее удивлению, старая горничная высвободилась из объятий.

— Не дотрагивайтесь до меня, — сказала она, — дайте мне заняться делами, мадемуазель. У меня много работы… Ангел Божий, святой мой хранитель, прошу тебя усердно: Ты меня сегодня вразуми и сохрани от всякого зла…

Она разложила на кровати платье, которое Мистраль должна была надеть вечером, и, продолжая молиться, вышла из комнаты.

Мистраль так ничего и не поняла, но когда, перед ужином, она увидела, что тетя Эмили невозмутима и спокойна, она испытала непередаваемое облегчение. Более того, в платье из бирюзовой парчи, отделанном драпировкой из тонкой, как паутинка, ткани, тетка выглядела величественнее, чем прежде. Если Мистраль боялась, что Эмили окажется в таком же состоянии, что и Жанна, она глубоко заблуждалась. Подбородок Эмили был гордо вскинут, на губах играла слабая улыбка. Мистраль показалось, что ее глаза горят каким-то странным огнем, а в голосе звучат победные нотки. То, что так подействовало на Жанну, ни в коей мере не коснулось Эмили.

— Прибери гостиную, Жанна, — приказала Эмили, — и приготовь к моему приходу вина. Не забудь зашить платье, которое я сегодня порвала. Я, наверное, зацепилась за ветку. Там крохотная дырочка на подоле, но ее надо срочно зашить.

У Мистраль возникло впечатление, что Жанна съежилась и затряслась.

— Хорошо, мадам, — только и пробормотала она, — я все сделаю, мадам.

Но ее губы продолжали двигаться, и Мистраль догадалась, что Жанна опять молится.

Тетя Эмили спустилась вниз и совершила свое ежевечернее впечатляющее шествие по обеденному залу. Шум голосов стих, все, прекратив есть, наблюдали за ними. Как и раньше, Мистраль была охвачена страстным желанием, чтобы пол под ней разверзся и земля поглотила ее — лишь бы не подвергать себя осмотру сотен любопытных глаз, лишь бы не чувствовать себя униженной сознанием, что каждое ее движение подробно обсуждается и оценивается.

Еще в школе учительница, которая обучала девочек пластике движения, говорила своим ученицам, что нельзя быть застенчивой.

— Перестаньте думать о себе, — советовала она.

Каждый вечер Мистраль старалась выполнять ее указание. Следуя за тетей Эмили между столиками в переполненном зале, она заставляла себя думать о самых разных вещах, повторяла запомнившиеся стихи.

Сегодня ей вспомнилось стихотворение лорда Байрона:

«Она идет во всей красе, / Светла, как ночь ее страны. Вся глубь небес и звезды все / В ее очах заключены…»

«Как было бы прекрасно, если бы я тоже была такой», — подумала Мистраль, не сознавая, что эти строки вполне можно было отнести и к ней.

Они подошли к своему столику. Мистраль, счастливая, что их ежевечерний ритуал подошел к концу, села и почувствовала, что страшно голодна. Она заказала все, что им порекомендовал официант. Как оказалось, у тети Эмили совсем не было аппетита. Она съела пару ложек супа, кусочек рыбы и больше ни к чему не притронулась. Однако она много говорила, довольно нелицеприятно отзываясь об окружающих, да так громко, что Мистраль испугалась, что их могут услышать.

Она вздохнула с облегчением, когда ужин закончился и они собрались в Казино. Сегодня Эмили, казалось, была настроена сорить деньгами. Она обменяла две банкноты на золотые монеты, которых оказалось так много, что ей было трудно их нести. Мистраль помогла ей.

— Вы собираетесь сегодня играть по-крупному? — спросила девушка.

Она боялась, что тетка начнет ругать ее за такой вопрос, но, к ее изумлению, Эмили с улыбкой ответила:

— Я могу себе это позволить! Да, могу — сегодня!

Как всегда, Мистраль стояла за стулом тетки и наблюдала за игрой. Первое время ей было интересно, но вскоре наскучило, и сейчас ее несколько тяготила роль наблюдателя. Столбики монет, поставленные на клетки; ровное, лишенное интонаций бормотание крупье; жадно тянущиеся к выигрышу руки удачливых игроков — все это было ей слишком хорошо знакомо, чтобы надолго занять ее внимание. Поэтому Мистраль стала оглядываться по сторонам, разглядывая снующих между столами посетителей.

Она пыталась убедить себя, что ее никто конкретно не интересует, но в глубине души она понимала, что с нетерпением ждет, когда в зал войдет сэр Роберт. Сегодня он не ужинал в «Отеле де Пари», и внезапно она испугалась, что он уехал, что его отпуск закончился.

А вдруг так и есть? А вдруг она больше никогда его не увидит? От этих мыслей ее охватило чувство одиночества и непередаваемой опустошенности. Сверкающий мир вокруг нее померк, и она оказалась одна в пугающей темноте, без друга, без близкого человека. Она не понимала причины своего страха, просто знала, что ей страшно.

Зато облегчение, которое охватило ее в тот момент, когда в зал вошел сэр Роберт, было столь сильным, что у нее задрожали колени. С ним была леди Виолетта, и Мистраль показалось, что они оба рассержены, как будто они только что ссорились.

Сэр Роберт подошел к ближайшему столу и сел играть. Мистраль наблюдала за ним. Ее не покидала надежда, что он обернется и увидит ее, и, как часто случалось, в его глазах мелькнет радостный огонек, а на губах появится слабая улыбка. «Но сегодня он слишком углублен в игру, — подумала Мистраль, — чтобы замечать что-либо вокруг себя». Но она и не желала большего, она была рада, что он здесь и она может смотреть на него из-под полуприкрытых ресниц.

— Мистраль, о чем ты задумалась? — спустил ее на землю голос Эмили. — Я уже дважды обращалась к тебе и так и не получила ответа.

— Простите, тетя Эмили, — быстро проговорила Мистраль.

— Возьми мою накидку и отнеси ее в гардеробную. Здесь очень жарко.

— Хорошо, тетя Эмили.

— Номер четырнадцать, красное, нечет, — раздался голос крупье.

— Отлично, я опять выиграла, — удовлетворенно объявила Эмили. — В конечном счете я всегда выигрываю. Ты понимаешь это, Мистраль? Выигрыш остается за мной.

Эмили хихикнула. Звук был довольно странным, к тому же Эмили вообще редко смеялась, потому Мистраль этот смех показался зловещим.

Она взяла накидку Эмили. Дамская гардеробная находилась в дальнем конце коридора, в стороне от главного входа, и Мистраль пришлось пройти через несколько залов. Когда она проходила через зал для игры в карты, оттуда вышел мужчина. Она посторонилась, чтобы пропустить его, но он сам преградил ей путь.

— Мадемуазель Фантом! — воскликнул он. — Мне повезло, что я встретил вас. Я хочу поговорить с вами.

Мистраль узнала джехангарского раджу. Раньше она видела его только мельком, а за ужином заметила, что он внимательно наблюдает за ней. Эмили тоже обратила на это внимание.

— За нами пристально наблюдает джехангарский раджа, — сообщила Эмили. — Противный маленький человечек, но страшно богатый. Семь месяцев в году он проводит в Европе, потом возвращается в Индию и набирает там денег, чтобы их проматывать.

— Мне кажется, что та дама, которая сидит рядом с ним, очень красива, — заметила Мистраль.

— Дама! — хмыкнула Эмили.

Мистраль не поняла, что имела в виду тетка, но ей не захотелось продолжать расспросы. Теперь же, вглядываясь в смуглое лицо раджи, Мистраль подумала, что характеристика Эмили не так уж неверна. Она собралась пройти дальше.

— Прошу прощения, ваше высочество, — проговорила она, — но мне нужно выполнить поручение моей тетушки.

— Поручение может подождать, — сказал раджа. — То, о чем я хочу поговорить с вами, касается лично вас.

— Меня? — удивилась Мистраль. — О чем вы?

— Пойдемте со мной, — властно проговорил он. — Мы не можем разговаривать здесь.

Он повел ее в пустой концертный зал. Высокие стеклянные двери, выходившие на террасу, были открыты. Мистраль и раджа вышли на свежий воздух. Каменные перила, увитые ниспадающей каскадом геранью и гелиотропами, освещал лунный свет.

— Тетушка будет ждать меня, — обеспокоенно заметила Мистраль, как щит выставляя перед собой отделанную мехом бархатную накидку Эмили.

Что-то в радже вызывало у Мистраль отвращение. Она не раз удивлялась, почему эта красивая блондинка, которая всегда сопровождала раджу в Казино, не смогла найти себе более привлекательного спутника.

— Я вас долго не задержу, — сказал раджа.

— О чем вы хотели поговорить со мной? — спросила Мистраль.

— Вы прямолинейны: сразу переходите к делу, — заметил он, и Мистраль подумала, что улыбка делает его лицо еще более отталкивающим.

— Я не могу задерживаться, ваше высочество, тетушка будет ругать меня.

— Никто не должен ругать такое очаровательное создание, как вы, мадемуазель, — ответил раджа. Мистраль вздернула подбородок, всем своим видом показывая, как ей не нравится комплимент, поэтому раджа быстро добавил: — Мне приходится разговаривать с вами в той манере, которая принята в Европе.

Дома, в моей стране, мы не так грубы. Итак, я хотел бы поговорить о вашем жемчуге.

— О моем жемчуге?

— Да, я вижу, он и сегодня на вас. Он очень красив, но мне кажется, он слишком мрачен для такой юной и веселой девушки. Если вы позволите, я с радостью обменяю его на бриллианты или другие драгоценные камни, которые вам понравятся.

— Обменяете?

Наконец Мистраль, некоторое время находившаяся в полном замешательстве, сообразила, чего от нее хотят.

— Вы хотите сказать, что желаете получить мой жемчуг, что вы намереваетесь купить его?

— Вот именно! Как хорошо, что мы понимаем друг друга с полуслова! Да, мадемуазель, я хочу купить у вас жемчуг за любые деньги — в разумных пределах, конечно, — или, как я сказал, по вашему выбору обменять его на бриллиантовое, сапфировое или рубиновое ожерелье. Большинство женщин предпочитает бриллианты.

Мистраль гордо вскинула голову.

— Боюсь, ваше высочество, вам дали неверные сведения. Мой жемчуг не продается и не обменивается.

— Прошу вас, мадемуазель, не спешите с принятием решения. — Раджа шагнул к ней. — Ваш жемчуг, как я уже сказал, неподходящее украшение для молодой красивой девушки. Как бы вы ни были богаты, деньги всегда пригодятся. Возможно, вы больше никогда не получите столь выгодного предложения. Я твердо решил заполучить жемчуг, поэтому можете поторговаться со мной. Вас привлекает эта идея?

— Мне очень жаль, ваше высочество, но я не намерена расставаться с жемчугом. А теперь, если вы позволите…

Мистраль повернулась к стеклянной двери, ведущей в зал, но раджа опередил ее, преградив дорогу. Он стоял на верхней ступеньке, и ей приходилось поднимать голову, когда она смотрела на него.

— Как же мне убедить вас в том, что я всегда добиваюсь своего? — спросил раджа. — С вашей стороны будет гораздо умнее, мадемуазель, согласиться на мое предложение и сейчас же отдать мне ожерелье, назвав вашу цену.

В его голосе слышалась явная угроза. Однако его настойчивость только разозлила Мистраль.

— Будьте так любезны, посторонитесь, — холодно проговорила она. — Ваше высочество не имеет никакого права задерживать меня. Я ответила на ваш вопрос и отказалась от вашего предложения. Нам больше не о чем говорить.

— Напротив. Мне есть что сказать, — настаивал раджа. — Вы очень молоды, мадемуазель, а значит — склонны к импульсивным и необдуманным решениям. Я получу жемчуг, но тогда сделка не будет так выгодна и приятна для вас.

Внезапно Мистраль осознала, что раджа как бы гипнотизирует ее. Он впился в нее глазами, и она ощутила, как ее сознание заволакивает черный туман. И тут она заметила, что рука раджи потянулась к ее шее. Мистраль поняла, что он сейчас коснется жемчужин.

Она вскрикнула и заставила себя отвести от него глаза. Резко оттолкнув раджу, она проскочила мимо него и вбежала в залитый светом концертный зал. Ее движения были так стремительны, что раджа, попытавшийся остановить ее, опоздал. Она была свободна. Не успел раджа сделать и шага, как она уже бежала по коридору к дамской гардеробной.

Мистраль ворвалась в гардеробную и столкнулась с выходившей оттуда женщиной.

— О, простите! — по-английски воскликнула Мистраль.

Она подняла глаза и увидела, что перед ней стоит та самая красивая блондинка, которая всегда сопровождает раджу. Стараясь унять учащенно бившееся сердце, Мистраль молча смотрела на Стеллу. Потом она заметила, что драпировка из серого газа, украшавшая корсаж ее платья, зацепилась за брошку в виде бабочки, пришитую к платью Стеллы. Придя в себя, Мистраль попыталась высвободить брошку.

— Прошу прощения, — сказала она. — Это я виновата — я так бежала.

— Действительно, — ответила Стелла. — Вы ужасно спешили. Как будто опаздывали на поезд.

Мистраль выдавила из себя улыбку.

— Нет, поезд тут ни при чем.

Стелла взглянула на нее.

— Вы так бледны, — сочувственно проговорила она. — Должно быть, вас что-то расстроило. Да не беспокойтесь вы из-за бабочки, просто дерните. Дайте я попробую.

— Нет, не надо, — сказала Мистраль, — не двигайтесь.

Она ловко высвободила тончайшие ниточки ткани из крохотных металлических лапок, которые придерживали цветные камешки, украшавшие брошку.

— Спасибо, — поблагодарила Стелла.

— К сожалению, бабочка еле держится.

— Думаю, гардеробщица пришьет ее, — заметила Стелла, но не двинулась с места.

Мистраль догадалась, что Стелла уступает ей дорогу. Со смущенной улыбкой она прошла в гардеробную и отдала накидку тети Эмили. Но, повернувшись, она увидела, что Стелла вошла вслед за ней и внимательно разглядывает рукав своего платья. У Стеллы было удивительное платье. Оно было сшито из зеленого атласа, его покрывали бабочки из крохотных драгоценных камешков. Когда Стелла двигалась, они переливались всеми цветами радуги. Платье обращало на себя внимание, однако оно, без сомнения, было безвкусным.

Завитые в мелкие локоны волосы Стеллы украшал венок из таких же бабочек, ее щеки были густо нарумянены, а алые губы были такого же цвета, как розы, которые она держала в руке. Однако сквозь всю эту мишуру Мистраль разглядела дружескую улыбку Стеллы и ее синие глаза, которые смотрели на Мистраль с искренней симпатией.

Бросив взгляд на свое отражение в зеркале, Стелла дернула брошку. Последняя нитка оборвалась, и бабочка оказалась у нее в руке.

— Вот, оторвала! — воскликнула она.

— Надо ее пришить, — сказала Мистраль. — Боюсь, и платье порвалось в этом месте. Я прощу прощения за свою неловкость.

— Не стоит извиняться, — улыбнулась Стелла. — Это все ерунда, уверяю вас. Честно говоря, платье мне не особенно нравилось, но оно было таким дорогим, что Крисси… я имею в виду мою сестру… решила, что его нужно обязательно купить.

Мистраль так поразил подобный довод для покупки платья, что она растерялась и промолчала.

— Видите ли, вам лучше уйти, вам не следует стоять здесь и разговаривать со мной.

Сначала Мистраль не поняла, но тут ее охватило страшное смущение, щеки залил яркий румянец. Ей никогда в голову не приходило, что постоянная спутница раджи — дурная женщина, но теперь ей стало ясно, что именно Стелла пыталась ей объяснить. К тому же Мистраль поняла, что эта англичанка не знает французского. Поэтому-то она не обратилась к гардеробщице с просьбой пришить брошку.

Мистраль ласково улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она, — но сначала нам нужно зашить платье. Позвольте, я скажу об этом гардеробщице?

На лице Стеллы отразилось облегчение.

— Вы окажете мне огромную любезность, — сказала она. — Я не знаю французского. Для меня такое мучение — каждый вечер просить ее дать мне накидку.

Мистраль повернулась к гардеробщице.

— Пожалуйста, принесите нитку и иголку, — сказала она по-французски. — У мадемуазель порвалось платье, его нужно зашить.

— Слушаюсь, мадемуазель, сию минуту, — тоже по-французски ответила женщина.

— Вы очень любезны, — заметила Стелла.

— Я рада, что хоть этим могу помочь вам.

Гардеробщица принесла нитку и иголку и принялась зашивать дырочку. Стелла не обращала на нее внимания. Она смотрела на Мистраль, и на ее лице было такое выражение, как будто она никак не может решиться на что-то. Наконец слова сами сорвались с ее губ.

— Послушайте, я хочу вам кое-что сказать, — начала она. — Если кто-нибудь захочет купить у вас жемчуг, ответьте отказом.

Мистраль в изумлении взглянула на Стеллу, но потом сообразила, что раджа хотел купить жемчуг именно для Стеллы.

— Он не продается, — быстро проговорила Мистраль, — он принадлежал еще моей матери.

— Я так и думала, — сказала Стелла, — но все равно помните о моих словах. Если кто-то захочет отобрать его у вас, прогоните его.

— Спасибо за совет, — медленно проговорила Мистраль. — Вы очень добры.

— Добра? — переспросила Стелла и рассмеялась. — Это вы добры, если разговариваете с такой, как я. Если нас увидят, у вас будут неприятности.

— Людям часто в голову приходят всякие глупости, — сказала Мистраль. — Не вижу ничего плохого в том, что мы беседуем.

Ее голос звучал очень мягко, на губах играла улыбка. Стелла тихо вздохнула.

— Большинство только и ждут, чтобы броситься объяснять вам, как это плохо, — сказала Стелла. — В этом вся беда: ты никогда не знаешь наверняка, правильно поступаешь или нет. Во всяком случае, я.

— Судя по вашим словам, вы чем-то обеспокоены, — заметила Мистраль, испытывая необъяснимую симпатию к девушке.

— Как удивительно, что вы заговорили об этом! — воскликнула Стелла. — Я действительно обеспокоена. Дело в том, что я никак не могу разобраться, где добро, а где зло.

— Нужно, чтобы кто-нибудь помог вам, — посоветовала Мистраль. — Когда у меня возникали сомнения по поводу вопросов, которые имели для меня огромное значение, я всегда обращалась к тому, кто знал ответы.

Вспомнив, что большинство англичан не были католиками, Мистраль не решилась напрямик сказать, чтобы Стелла обратилась к священнику.

Казалось, Стелла обдумывает ее слова. Гардеробщица уже пришила бабочку, и Стелла, пробормотав слова благодарности, дала ей франк.

— Спасибо, мадемуазель, спасибо, — проговорила женщина, возвращаясь на свое место у вешалки.

Мистраль понимала, что ей надо срочно возвращаться к тете Эмили. Ей будет трудно объяснить, где она так долго пропадала. Однако инстинктивно она чувствовала, что Стелла хочет ей в чем-то признаться. На ее лице отражалось волнение, в ее глазах с густо накрашенными ресницами застыло жалкое выражение, в них читалась мольба о помощи. Мистраль решила, что, независимо от того, какие будут последствия, она задержится. Наконец Стелла решилась.

— Послушайте, — сказала она, — в вас есть нечто такое, что заставляет меня обратиться к вам за помощью в решении одной очень важной для меня проблемы. Так вот. Предположим, у вас появилась возможность прекратить делать то, что плохо, и начать поступать правильно, но при этом вы сделаете больно одному человеку. Очень больно, причем человеку, кого вы любите и кто любит вас. Как поступить в этом случае?

Мистраль глубоко вздохнула. Каким-то образом она поняла, что от ее ответа зависят очень важные события.

— Этот вопрос не так уж сложен, — звонким мелодичным голосом сказала она. — Прекратить поступать плохо — всегда правильно, как бы трудно это ни было. Всегда надо стараться не причинять боль другому, всегда надо стараться относиться к людям по-доброму и с пониманием. Но есть более важные вещи, чем чувства других людей, как бы дороги они вам ни были. Когда поступаешь правильно, ты выполняешь волю Господню, и это главное. Мы должны поступать правильно, чего бы это ни стоило нам или другим.

Стелла подняла голову, и Мистраль показалось, что она скинула с себя непомерное бремя. Потом она тихо проговорила:

— Благодарю вас! Я знала, что вы поможете мне — вы очень хорошая!

Глава 9

Виолетта Федерстон беспокойно металась по гостиной. Это была очень красивая комната со стеклянными дверьми, выходившими на балкон, откуда открывался изумительный вид на море. С перил ниспадала глициния, а два древних вазона, которые Виолетта нашла в заброшенном саду какого-то дома, были увиты розовой геранью.

Современная вилла, обставленная мебелью, которую Виолетта привезла из Англии, была лишена помпезности, столь характерной для большинства особняков юга Франции. Виолетта всегда любила красивые вещи, подбирать которые ей помогали врожденное чутье и хорошо развитый вкус. Значительное состояние Эрика позволило ей дать волю своей страсти.

Но сегодня у Виолетты не было желания любоваться своими приобретениями. Ее невидящий взор перебегал от бюро в стиле «шератон» к небольшому диванчику «ноул», от «адамовской» консоли к окну. Все ее мысли были заняты одним-единственным человеком — Робертом Стенфордом! Скоро вечер, а он так и не зашел к ней. Она догадалась, что он решил в одиночестве покататься верхом, но это было совсем непохоже на их обычное времяпрепровождение, и она, охваченная внезапным страхом, стала вспоминать те моменты, когда замечала в поведении Роберта некоторую холодность по отношению к ней. И перед ней стала вырисовываться совершенно четкая картина.

Он приехал в Монте-Карло через несколько дней после нее, и тогда казалось, что он не может наглядеться на нее, что дни слишком коротки, чтобы успеть рассказать друг другу об охватившей их страсти. Но постепенно, так незаметно, что до настоящего момента она даже не замечала этого, в нем стали происходить какие-то странные перемены. Она не могла объяснить, когда все началось. Изменения были очень незначительны, поэтому она, так занятая тем, чтобы скрыть от него свои собственные чувства, не обратила на них внимание. Теперь между ними возник барьер, думала Виолетта, беспокойно шагая взад-вперед по толстому персидскому ковру, застилавшему комнату, и прижимая к груди руки. Барьер из тайн.

В чем же дело? Почему так получилось? Она не могла ответить на эти вопросы. Она знала, что Роберт изменился; что Роберт, чьи бурные, пламенные ласки сводили ее с ума, теперь был спокоен, его страстность улетучилась. Почему же она оказалась так слепа? Ей следовало бы постоянно быть начеку, чтобы сразу заметить первые признаки охлаждения. Зная, что никогда еще она не имела столько власти над ним, ей следовало бы проявлять особую осторожность.

Краем глаза она заметила свое отражение в старинном зеркале в золотой раме, которое висело на стене. С наморщенным лбом, со складкой между бровями, с опущенными уголками губ она выглядела старой. Она вызывающе вскинула голову — нет, с таким настроением мужчину не завоевать и не удержать при себе. Но в ее глазах оставалось испуганное выражение.

С тех пор как она обнаружила свою способность властвовать над мужчинами, Виолетта всегда первой разрывала любовную связь. Мужчины считали ее неотразимой. Именно она высасывала из них все соки, рядом с нею они теряли свою индивидуальность и, став для нее открытой книгой, надоедали ей. Ей никогда не приходилось бороться за мужчину и строить планы, как удержать его любовь после того, как она завлекла его в свои сети. Все получалось очень просто. Стоило ей улыбнуться — и он порабощен, стоило ей поманить его — и он радостно следовал за ней — иногда даже слишком радостно, чтобы ей приходилось приложить еще хоть какие-то усилия.

Но Роберт Стенфорд был другим. Она поняла это с первого мгновения, когда их представили друг другу на балу. Пригласив ее танцевать, он тихо спросил:

— Почему мы раньше не встретились?

Она посмотрела ему в глаза и ясно поняла, что он чувствовал в тот момент, какая буря эмоций скрывалась за этими словами, сказанными тихим, спокойным голосом. Она тоже спрашивала себя, как она могла так долго прожить без него, как она могла шутить и веселиться, когда его не было рядом. Когда зазвучала музыка и он обнял ее за талию, она поняла, что, отдавая себя в его руки, она дала согласие на нечто большее, чем простой вальс. И за время того танца, длившегося до рассвета, она твердо решила выйти за него замуж.

С тех пор мысли Виолетты были заняты только тем, что они с Робертом любят друг друга. Сначала она не знала, что он богат и занимает высокое положение в обществе. Ей ничего не было известно ни о его семье, ни о принадлежащем ему знаменитом старинном особняке, ни о его знакомых и друзьях. Естественно, она слышала о Шевроне, так как он являлся такой же неотъемлемой частью Англии, как Виндзорский замок, но она никогда не задумывалась над тем, кому принадлежит Шеврон, она представить не могла, какую роль он сыграет в ее жизни.

Много позже, когда они с Робертом уже были вместе, ее часто охватывало страстное желание сделать его своим пленником навечно, однако она понимала, что единственным препятствием на пути к достижению ее цели является Шеврон. Роберт так много рассказывал о своем доме, что она ясно поняла: это не столько родовое поместье, сколько часть его самого. Ей предстояло сразиться с Шевроном, за которым стояло то, чего она никогда не смогла бы дать Роберту: респектабельность, престиж, уважение людей его круга, восхищение его вассалов и — самое важное — детей.

Уже с самого начала Виолетта поняла, насколько трудна задача, которую она поставила перед собой, но она никогда не страдала недостатком отваги — своего рода духовного мужества, которое дает возможность смеяться над сплетнями и презирать моральный кодекс ограниченного условностями бомонда. Но чем больше она узнавала Роберта, тем яснее понимала, как много для него значат традиции. В юности она восстала против напыщенной помпезности, отличавшей дом ее отца в Линкольншире. Но у Роберта не было ни малейшего желания восставать или отдаляться от всего, что олицетворял Шеврон.

Его дом так и стоял у нее перед глазами, так как она сама выросла в такой же атмосфере. Арендаторы, из поколения в поколение служившие Большому дому, слуги, чья жизнь в течение многих веков была связана с одной и той же семьей и чьи должности переходили от деда к отцу, а потом — к сыну. Расположенная в парке церковь, которая существовала на пожертвования владельца поместья и в которой была огромная резная скамья, поставленная в стороне специально для хозяина.

В поместье были и ферма, которая снабжала всех домочадцев молоком; и сады и огороды, откуда поступали свежие фрукты и овощи; и прачечная, где начинали работать молоденькие девушки; и конюшни; и плотницкие мастерские; и контора — все это образовывало отдельный мир, государство в государстве, где все были объединены одним интересом, одной целью: служение Большому дому.

Стоило только подобным частям, ничего не значившим, если рассматривать их по отдельности, объединиться, как они превращались в грозную силу. Большой дом был тем самым общественным центром, где устраивались приемы и воскресные чаепития, на которые съезжались все соседи, а также ежегодные балы, на которые приглашалось все графство. Для подобных огромных поместий были характерны свои наречия и свои обычаи. И везде велись одни и те же разговоры, думала Виолетта. И обязательно случались стычки между смотрителем лесов и фермером, обезумевшим от того, что лиса потаскала его кур; происходили жаркие споры по поводу перспектив охоты в будущем сезоне и наилучших способов разведения фазанов. И обязательно находились пессимисты, предсказывавшие плохой урожай, и оптимисты, надеявшиеся, что из новорожденного жеребенка вырастет отличный гунтер и что из щенков последнего помета получатся хорошие охотничьи собаки. И обязательно все дискуссии заканчивались тем, что присутствующие сходились в едином мнении: страна катится в пропасть.

Как же хорошо Виолетта все это представляла! Как она ненавидела такую жизнь, как она была счастлива, когда сбежала оттуда! Но Роберт любит это. Она пришла к такому выводу, услышав, с какой нежностью он рассказывал о своем доме, и увидев, как загорались его глаза. Да, Шеврон был ее соперником, причем более опасным, чем любая женщина. Шеврон требовал, чтобы Роберт отдал ему свое будущее. Хватит ли у нее сил противостоять ему? До настоящего момента у Виолетты не возникало никаких сомнений в своей победе. Теперь же уверенности у нее поубавилось.

Три часа, а Роберт так и не появился! Что могло задержать его? Она вспомнила, как по утрам он приходил к ней в сад и звал ее, еще нежащуюся в постели. Она не привыкла вставать рано, так как обычно очень сильно уставала после их развлечений, которые часто продолжались почти до самого утра, и любила поспать до полудня. Роберт поддразнивал ее, называя ленивой, но она была слишком уверена в себе и даже мысли не допускала, что он может подумать, будто тут играет роль ее возраст.

Однако на самом деле все обстояло именно так: она старела, и многое стало утомлять ее. Когда ей было столько, сколько Роберту, она могла без отдыха танцевать всю ночь напролет и выезжать на прогулку в Гайд-парк в десять утра. Но теперь после ночных развлечений она приходила в себя только к полудню. Однако зачем ему об этом знать? Она прилагала все усилия, чтобы делать именно то, что он хотел, никогда не забывая дразнить его своей непредсказуемостью, своей неуловимостью — пообещать что-то и тут же отказаться.

Они всегда обедали вместе, хотя это было вовсе не обязательно, так как Виолетта была достаточно умна, чтобы не допустить обыденности в их отношениях. Когда приближалось время обеда, Роберт обычно говорил:

— Если у тебя не назначено других свиданий, надеюсь, ты окажешь мне честь и пообедаешь со мной.

А она с улыбкой отвечала:

— Так и быть, один раз ради тебя я отложу все свидания.

Их совместные обеды проходили очень весело и интересно. Они ходили в маленькие ресторанчики около порта, в большие фешенебельные рестораны в отелях Ниццы, устраивали пикники в горах, откуда им открывался изумительный вид на лежащий внизу Лазурный берег.

Они смеялись и были счастливы — счастливы, подумала Виолетта, пока на безоблачном небосклоне не появилось крохотное облачко, бросившее тень на солнце, светившее их счастью. Роберт стал более задумчивым, его смех звучал все реже. Но Виолетта считала, что такое состояние Роберта было хорошим признаком. Она вообразила, что он размышляет над вопросом, который она так страстно хотела от него услышать. Маловероятно, чтобы он сделал женщине предложение, предварительно не обдумав столь важный шаг, поэтому, решила она, он и стал серьезным.

Сейчас она понимала, что ошиблась. Однако он казался таким преданным, таким влюбленным, что она принимала за истину не только то, что он говорил ей, но и то, во что ей всем сердцем хотелось верить.

Внезапно она услышала звяканье колокольчика. Наконец! Она бросила взгляд в зеркало и увидела, что испуганное выражение, затаившееся в глазах, исчезло. И что это она выдумала! Глупости! Наверняка есть веская причина, почему он не пришел раньше, и сейчас он ей все объяснит. Она должна быть весела, мила, вся сиять от счастья. Унылая, постоянно ноющая женщина не представляет для мужчины никакого интереса.

Она поправила выбившуюся прядь, оглядела себя в зеркале и встала у двери на балкон. Он не должен догадаться, что она волновалась, с нетерпением ожидая его прихода. Ей следует вести себя как ни в чем не бывало, как будто она даже не обратила внимания на его отсутствие в обычные часы.

Она услышала, как открылась дверь комнаты, но не повернула головы. Дверь закрылась, но Виолетта продолжала смотреть на море, прекрасно сознавая, что она — в зеленом платье со сверкающими на солнце, красиво уложенными каштановыми волосами — представляет собой изумительную картину. Послышался сдержанный кашель.

— Здравствуй, Виолетта! — раздался голос.

Она резко обернулась, на ее лице было написано крайнее изумление.

— Эрик! Что ты здесь делаешь?

Слова вырвались у нее сами собой, настолько она была ошарашена. На его лице появилась виноватая улыбка.

— Прости, что испугал тебя, старушка. Я приехал из Ниццы.

— Из Ниццы? Послушай, Эрик, твое появление просто ошеломило меня, ты свалился как снег на голову.

— Так уж получилось, — согласился Эрик Федерстон, — но мне надо было поговорить с тобой.

Виолетта сообразила, что он продолжает стоять возле двери.

— Проходи, садись, — сказала она и направилась к дивану.

«Он хорошо выглядит», — подумала Виолетта, наблюдая за ним. Эрик Федерстон никогда не претендовал на то, чтобы называться красавцем, однако весь его облик служил доказательством того, что он — истинный английский джентльмен. Он был ростом около шести футов, несколько полноват, но в нем чувствовались спокойная уверенность и надежность, что заставляло незнакомых людей и животных доверять ему. Хотя ему было около пятидесяти, седина почти не тронула его волос. У него была крепкая подтянутая фигура человека, который много времени проводит на свежем воздухе.

— А что ты делал в Ницце? — спросила Виолетта, когда они сели на диван. — Мне казалось, что ты ненавидишь юг Франции.

— Ты права, мне здесь не нравится, — ответил Эрик, — но умер дядя Гарольд. Он умер три недели назад.

— Не может быть! — воскликнула Виолетта. — Наверное, я пропустила некролог в «Таймсе». Я всегда забываю читать этот раздел. Итак, он наконец умер. Мы думали, он доживет до ста лет.

— Он умер через два дня после того, как ему исполнился девяносто один, — сказал Эрик. — Не могу сказать, что я очень огорчен — старик прожил долгую жизнь.

— Огорчен! — усмехнулась Виолетта. — Он был таким противным, таким мелочным, что, думаю, никому и в голову не придет делать вид, будто он охвачен глубокой скорбью. Но какое отношение его смерть имеет к твоему появлению здесь?

— Дело в том, что он назвал меня своим наследником, — извиняющимся тоном проговорил Эрик.

— Своим наследником? — переспросила Виолетта. — О, Эрик, я так рада.

— Мне пришлось приехать, чтобы проконтролировать продажу его дома в Ницце, — объяснил Эрик. — У меня нет никакого желания оставлять этот дом себе — так сложно иметь дело с иностранными поверенными при оформлении дома во владение.

— Эрик, значит, у тебя теперь есть Медуэй-парк!

— Да! Мне он всегда нравился, но я даже предположить не мог, что когда-нибудь стану его хозяином.

— Я так за тебя рада, — сказала Виолетта. — Несмотря на отвратительный характер дяди Гарольда, тебе всегда нравилось приезжать туда. И даже несмотря на то, что во все времена года, даже летом, в доме было холодно как в леднике. Ради Бога, Эрик, проведи туда отопление и оборудуй еще пару ванных комнат.

— Я так и собираюсь, — согласился Эрик. — В следующем году там будет хорошая охота.

— Охота? — не сразу сообразив, удивилась Виолетта. — Ах, да, куропатки! И утиная охота будет великолепной, не правда ли? Тебе очень понравится быть сквайром! Ты наверняка станешь толстым и напыщенным.

— Я не стану толстым, — запротестовал Эрик. — В поместье очень много работы. Все в полном запустении, старик не тратил деньги даже на ограду и егерей. Там многое нужно сделать.

— Ну, уж эта работа тебе по душе, — засмеялась Виолетта.

Она вспомнила огромный особняк в Норфолке с пятью тысячами акров охотничьих угодий и подумала, что исполнилась заветная мечта Эрика, который именно таким образом представлял себе рай на земле. Он терпеть не мог Лондон и их пятиэтажный особняк на Парк-Лейн, который ей так нравился. Он ненавидел балы, концерты и театры, которые она считала неотъемлемой частью своего существования. Он весь год жил ради того момента, когда он сможет уехать из города и насладиться охотой и рыбалкой.

Охота и рыбалка были единственными темами разговора, которые представляли для него интерес, и все попытки заставить его говорить о других вещах терпели неудачу. Да, Эрик будет счастлив в Норфолке. «Дом очень красив, — подумала Виолетта, — он будет просто прекрасен, если на него потратить деньги. Надо заново обставить кабинет. Новые шторы и ковры полностью изменят его облик, нужно обязательно везде развесить картины, расставить всякие безделушки. Еще мне придется…»

Виолетта заставила себя остановиться. И что это она начала строить всякие планы, если дорога в Медуэй для нее закрыта! Она навсегда рассталась с Эриком — именно так она и сказала ему, когда покидала их дом в Лондоне. Но никакая женщина не сможет удержаться от того, чтобы помечтать, как она будет переделывать и обустраивать такой прекрасный особняк, как Медуэй-парк.

— Я очень рада за тебя, — еще раз повторила Виолетта, делая ударение на слове «тебя».

— Я еще кое о чем хотел поговорить с тобой, — сказал Эрик, бросая на нее робкий взгляд.

Странное выражение, появившееся на его лице, заставило ее затаить дыхание. «Он хочет жениться», — подумала Виолетта, и, к ее огромному удивлению, эта мысль огорчила ее. «Но ведь нет никаких причин, которые помешали бы Эрику еще раз жениться», — сказала себе Виолетта. Она твердо заверила его, что, если ему понадобится свобода, она не будет возражать и даст ему возможность оформить развод официально.

— Незачем без особой надобности устраивать скандал, — сказала она Эрику, когда уходила с Парк-Лейн. — Я не собираюсь сейчас выходить замуж, и я предлагаю, чтобы мы сохраняли наш прежний статус, пока у меня не появится такое желание. Конечно, пойдут сплетни, но разве нас должно волновать то, что скажут люди?

Тогда Эрик согласился с ней, как всегда во всем соглашался. Для нее развод был связан только с ее желанием. Сейчас же, как видно, обстоятельства изменились.

— В чем дело? — спросила Виолетта, удивленная тем, что ее голос звучит твердо.

— В Олвине, — ответил Эрик.

— В твоем брате? — переспросила она.

— Да, — подтвердил он. — Он уехал на большое сафари в Африку, а теперь сообщил мне, что не собирается возвращаться в Англию. И все из-за его чертовой жены. Ты помнишь Веру? Они никогда не были хорошей парой.

— Естественно, я помню Веру, — сказала Виолетта. — Я всегда считала ее глупой и недалекой. И что же такого она натворила, что могло так расстроить Олвина?

— Она сбежала с каким-то актером, — объяснил Эрик — Отвратительным длинноволосым типом, который декламирует Шекспира. Он самый настоящий отщепенец, но Вера ничего не желала слушать, и Олвин развелся с ней.

— Мне кажется, это лучшее, что он мог сделать, — заметила Виолетта.

— Я так и думал, что ты это скажешь, — проговорил Эрик — Но, как ни печально, у них остались дети.

— Я забыла о них, — призналась она. — Их, кажется, трое?

— Двое, — поправил Эрик. — Мальчику семь, а девочке пять. Я собираюсь взять их на воспитание.

— Что сделать? — не веря своим ушам, переспросила Виолетта.

— Взять их на воспитание, — повторил Эрик. — Они будут жить со мной. Олвин назначил меня их официальным опекуном.

— Эрик, что ты будешь делать с двумя детьми? — воскликнула Виолетта.

— Между прочим, я очень рад, что они будут со мной жить, — ответил Эрик с беспечным видом, скрывавшим его смущение. — Я научу мальчика ездить верхом — он очень отважный паренек. Не удивлюсь, если окажется, что он умеет хорошо держаться в седле. Потом научу его стрелять. Девочка очень миленькая и почти копия моей матери. В один прекрасный день она может стать настоящей красавицей.

В его тоне слышалась гордость, и Виолетта смотрела на него с удивлением.

Внезапно она поднялась и, подойдя к двери на балкон, встала спиной к Эрику. Именно этого он всегда хотел и об этом мечтал в течение всех лет их совместной жизни: о доме, в котором слышны детские голоса. Он никогда ни единым словом не упрекнул ее, ничем не проявил своего разочарования, когда узнал, что она не может родить ему ребенка. Доктора вынесли свой приговор: у нее никогда не будет детей.

Тогда Виолетта восприняла новость совершенно спокойно. Дети не интересовали ее; теперь же она поняла, какое значение для Эрика имело заключение врачей, каким горьким оказалось для него это известие.

— Мне казалось, что я сам должен рассказать тебе обо всем, — проговорил Эрик. — Мне не хотелось бы, чтобы ты услышала эту новость от посторонних. Поэтому я и заехал. А теперь я пойду.

Он встал, и Виолетта, повернувшись к нему, подумала, что в присутствии этого человека вся обстановка комнаты кажется самой обыкновенной мишурой.

— Я рада, что ты будешь жить с детьми, — тихо проговорила Виолетта.

Казалось, ее слова принесли ему облегчение.

— Мне приятно слышать это от тебя, — ответил он. — Я боялся, что ты будешь сердиться.

— Сердиться? Нет, естественно, — сказала Виолетта. — Да и разве это имело бы какое-то значение для тебя?

Эрик отвел глаза.

— Мне не хотелось делать то, что тебе не понравилось бы, — ответил он. — Я знаю, что ты не любишь жить за городом, но если тебе захочется приехать в Медуэй… добро пожаловать.

— Эрик, что ты пытаешься мне сказать? — спросила Виолетта, дотрагиваясь до его руки. — Что ты примешь меня после всего, что было?

Эрик расправил плечи.

— Что значит «принять тебя»? — сказал он. — Ведь ты и так моя жена, не правда ли?

— Эрик! — Виолетта чуть не плакала. — Не будь таким. Тебя так легко обмануть.

Мгновение Эрик колебался, но потом взял ее руку в свою.

— Виолетта, я никогда не умел складно выражать свои чувства, — проговорил он, — но я всегда любил тебя и сейчас люблю. Ты слишком рано вышла замуж — теперь я это понимаю. Мне следовало бы дать тебе время повзрослеть, но ты была так красива, и мне казалось, что я тебе немного нравлюсь.

— Ты… действительно нравился мне, — с горячностью ответила Виолетта.

— Ну, а теперь ты наверстываешь упущенное: тебе следовало бы пройти через это в восемнадцать лет, — глухим голосом продолжал Эрик. — Вот как я смотрю на все. Если такая жизнь тебе когда-нибудь наскучит или ты устанешь, тебя всегда будет ждать комната в Медуэй-парк. Я не буду тебе особо докучать своим обществом — у меня там слишком много работы.

По щекам Виолетты текли слезы. Она сжала руку мужа.

— Эрик, глупый ты мой, — прошептала она. — Ты так добр, ты заставил меня плакать.

— Я не хотел, прости, — стал оправдываться Эрик.

— Я не забуду твоих слов, — продолжала Виолетта. — Я подумаю. И если в один прекрасный день я появлюсь в Медуэй-парк — не удивляйся. У меня такое чувство, что ты окажешься очень милым человеком, с которым можно будет спокойно ждать, когда придет старость.

Она пожалела о своих словах, когда увидела, как загорелись его глаза.

— Ты серьезно? — с надеждой в голосе спросил он.

В ответ Виолетта покачала головой и, высвободив руку, вытерла слезы.

— Забудь об этом, Эрик, прошу тебя, — сказала она. — Просто меня тронули твое великодушие и доброта. Я буду откровенна. Я влюблена.

Огонь в его глазах померк. Внезапно он стал выглядеть намного старше своих лет.

— Роберт Стенфорд? — спросил он.

Виолетта кивнула.

— Естественно, все об этом только и говорят, — объяснил свою осведомленность Эрик. — Как бы там ни было, Роберт хороший молодой человек. Его отец — мой друг.

Его слова очень четко обозначили разницу в возрасте между Виолеттой и Робертом.

— Я люблю его! — с вызовом проговорила Виолетта.

— Он просил тебя выйти за него замуж?

Виолетта была поражена его вопросом.

— Еще нет! — ответила она. — Но попросит.

— Я, черт побери, надеюсь на это, — сурово проговорил Эрик.

— О, Эрик, — слабо засмеялась Виолетта, и он почувствовал, что она вот-вот снова расплачется, — не сердись на Роберта за то, что он еще не сделал предложения твоей жене.

— Почему? — спросил Эрик. — Ведь именно из-за него все вокруг сплетничают о тебе, не так ли? Он поехал сюда вслед за тобой, его мать в слезах, флаги на башнях Шеврона чуть ли не приспущены, как будто в семье траур.

Виолетта опять рассмеялась.

— Перестань, Эрик, перестань! Ты очень привлекательный мужчина, ты так добр ко мне, но ты не должен принимать участия в моих любовных делах — это… это неприлично.

— Кто это тебе сказал? — возмутился Эрик. — Ведь должен же кто-то следить за тобой! Ведь ты, черт возьми, моя жена, так?

— Мне трудно объяснить тебе, — проговорила Виолетта. — Все так сложно. Теперь уходи, а то с минуты на минуту может прийти Роберт, и мне не хотелось бы, чтобы ты в таком состоянии встречался ним.

— Напротив, мне есть что сказать ему, — запротестовал Эрик.

— Ты не можешь этого сделать, не можешь, — ответила Виолетта. — Ты не должен насильно заставлять его жениться. Кроме того, я не хочу, чтобы он сейчас делал мне предложение.

— Что это значит? — удивился Эрик. — Послушай, Виолетта, ты минуту назад сказала, что любишь его. Если это так, ему — чтоб мне провалиться на этом месте — придется жениться на тебе. Если же ты не любишь его — тогда другое дело.

— Я не уверена в своих чувствах! Я еще не решила, — поспешно проговорила Виолетта, обеспокоенная гневным выражением на его лице и побелевшими костяшками пальцев. — Возвращайся в Ниццу, Эрик, прошу тебя. Я напишу тебе в Медуэй-парк, а потом, может, и сама приеду.

— Ты обещаешь? — настойчиво спросил он.

— Да, обещаю, — ответила она. — Прощай, Эрик.

Виолетта подняла к нему лицо, и он поцеловал ее в щеку. Проводив его до двери, она наблюдала, как он спускается по ступеням, ведущим к дороге. У ворот его ждал экипаж. Когда лошади тронулись, он обернулся и помахал шляпой. Она тоже помахала в ответ.

Возвратившись в дом, Виолетта поднялась в спальню, чтобы подправить грим, но, подойдя к туалетному столику, она села — и очень долго неподвижно сидела, устремив взгляд на свое отражение.

Внезапно она услышала шаги за окном. Выглянув, она увидела Роберта. Ее сердце забилось от радости. Она забыла обо всем, что волновало ее; противоречивые чувства, обуревавшие ее после ухода Эрика, улеглись; угнетенное состояние, в котором она пребывала с самого утра, мгновенно исчезло.

Роберт здесь — и только это имеет значение. Она выбежала из спальни, спустилась вниз и открыла ему дверь.

— Роберт, что с тобой случилось? — выдохнула она, забыв притвориться равнодушной.

— Прости, что опоздал, Виолетта, — небрежно проговорил он. — Я ездил в Рокбрюн, там пообедал и вернулся после двух.

— Я боялась, что с тобой что-то случилось, — сказала Виолетта.

— Я же говорил тебе, чтобы ты никогда обо мне не беспокоилась, — ответил Роберт.

Он вошел в небольшой квадратный холл и закрыл за собой дверь. Виолетта направилась в гостиную. Он последовал за ней, но, к ее удивлению, не обнял ее, как бывало, когда они оставались вдвоем. Вместо этого он подошел к двери на балкон и устремил свой взгляд на море.

Она наблюдала за ним, сознавая, что, несмотря на улыбку при встрече, его глаза оставались серьезными.

— Что-то произошло? — наконец спросила она.

Он повернулся и пожал плечами.

— Да нет, в общем-то.

— И все-таки что-то случилось, — настаивала Виолетта.

— Ничего такого, на что стоило бы обращать внимание, — несколько раздраженно ответил он. — Я получил от матери письмо. Она пишет, что умер Хатауэй, старый егерь. Я знал его с детства. Он более пятидесяти лет жил в Шевроне, нам будет его не хватать.

— Естественно, — едва слышно проговорила Виолетта.

— Он обычно брал меня на охоту, — продолжал Роберт. — Я помню, как он внимательно следил, чтобы я правильно нес ружье, как он проверял, разряжено ли оно, прежде чем разрешал мне перепрыгнуть канаву или перелезть через ограду. Тогда я злился, а сейчас, став старше, понимаю, как правильно он поступал.

Роберт смолк и опять взглянул на море.

— Мне очень жаль, — сказала Виолетта.

Казалось, он не слышит ее.

— Что ты сказала? — повернувшись, спросил он.

— Я сказала, что мне очень жаль.

— Да, конечно, Шеврон будет уже не тот без Хатауэя. Жаль, что меня не было на похоронах, но я все равно не успел бы. Его, наверное, еще вчера похоронили.

— Да, конечно, — тихо проговорила Виолетта.

Шеврон, опять Шеврон! Он и сюда добрался, околдовал Роберта, крепко держит его в своих объятиях, оттягивает от нее, и она не может оторвать от Роберта его щупальца.

Она, должно быть, всхлипнула, так как Роберт повернулся и подошел к ней.

— Прости меня, — сказал он. — Я не должен был давать волю чувствам. Хочешь поехать на прогулку? Или пойдем в Казино?

Она подумала, что ей гораздо тяжелее слышать его вежливый тон, чем упреки. Действительно, уж лучше бы он набросился на нее за то, что она утащила его в Монте-Карло, когда он мог бы оставаться в Шевроне, чем так разговаривал с ней. Но она понимала, что сейчас не время устраивать сцены, не время для взаимных упреков.

— Давай поедем в Казино, — сказала она. — У меня такое чувство, что я сегодня выиграю. Вчера ночью мне приснились семь птиц с длинными хвостами. Наверное, фазаны. — Она пожалела о своих словах, так как упоминание о фазанах лишний раз напомнило Роберту о Хатауэе, и поспешно продолжила: — Семь — счастливое число, поэтому я буду играть по-крупному. Ты достаточно богат?

— Достаточно, — ответил Роберт в той вежливой манере, которая приводила ее в бешенство.

— Пойду переоденусь, — сказала Виолетта. — Я быстро. Мы можем пригласить кого-нибудь из наших знакомых поужинать с нами. Ты видел сегодня Артура?

Роберт покачал головой.

— Нет, я сегодня никого не видел, — ответил он, — кроме мадемуазель Фантом. Она гуляла по берегу в сопровождении своей горничной. К ней пристал бродячий пес, и она играла с ним.

Виолетта поняла, что Роберт пытается отвлечься от мыслей о Шевроне и сменить тему разговора.

— Этот маленький Призрак довольно красив, — заметила она. — Она опять была в сером?

— Естественно! А разве она когда-либо была в чем-то другом?

— Интересно, она в трауре или это ловкий ход, чтобы привлечь к себе внимание?

— Если бы она была в трауре, тогда бы ее тетка одевалась в черное, — быстро ответил Роберт, как будто он уже давно размышлял над этим вопросом.

— Да, наверное.

— Я не верю этой женщине.

— Кому? Тетке?

— Да, в ней есть нечто порочное. Кроме того, она запугала свою племянницу.

— Откуда ты знаешь? — удивленно спросила Виолетта.

— Я… я догадался, — ответил Роберт, но голос его звучал неубедительно, и Виолетта в изумлении посмотрела на него.

— А ты разговаривал с этой девушкой? — спросила она.

Она не смогла бы объяснить, почему задала этот вопрос. Просто было нечто странное в том, как Роберт рассказывал о мадемуазель Фантом. Ответил он не сразу.

— Нет, я не разговаривал с ней, — тихо проговорил он.

К своему удивлению, Виолетта испытала облегчение. Это чувство было для нее настолько необычным, что она даже не сразу определила, что испытывает.

— Если мы собрались в Казино, то пора идти, — сказала она. — Мне нужно всего пять минут.

Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. После ее ухода сэр Роберт опять подошел к окну. «Почему, — спрашивал он себя, — он не рассказал правду о своей встрече с Мистраль?» Потом он сообразил, что им двигало подсознательное желание защитить их знакомство от острых языков, даже от Виолетты. Стоит ему сказать, что они с Мистраль встречались, как Виолетта засыплет его кучей вопросов — весь Монте-Карло интересуется Мистраль и ее теткой.

«В чем же тайна», — спрашивал он себя. Предположений много, но они ничего толком не объясняют. Очевидно одно: мадам Секрет, кем бы она там ни была, решила возбудить всеобщий интерес и привлечь к себе внимание, в чем и преуспела. Красота Мистраль, ее туалеты, ее жемчуг, то, что ей разрешено разговаривать только с князем, — все это было предметом бесконечных пересудов.

Князь Николай признался, что, хотя ему и была оказана честь познакомиться с Мистраль, он почти ничего не знал об этих двух женщинах. Но в одном сэр Роберт не сомневался: Мистраль была начисто лишена хитрости и коварства. Иногда, встречаясь с нею глазами, он видел в них мольбу о помощи. В эти минуты ему страшно хотелось успокоить ее, увести из сверкающих залов в тишину и покой сада, где они могли бы спокойно поговорить. Она была как потерянная, казалось, ее снедает тоска. Она всего лишь ребенок, и ему без слов было ясно, что она несчастна и очень часто испытывает страх.

Но что же он мог сделать? Как и все, он был абсолютно бессилен перед мадам Секрет, перед ее твердой решимостью не допускать никаких бесед Мистраль с мужчинами, кроме князя. Многие пытались познакомиться с девушкой. Обычно люди, собиравшиеся вокруг игорного стола, знакомились легко. Однако все попытки завести разговор наталкивались на ледяное молчание мадам Секрет, а если кто-нибудь отваживался заговорить с Мистраль в ее присутствии, ему немедленно давали понять, чтобы он не совался не в свое дело.

Наверное, он был единственным, кому удалось поговорить с Мистраль, поэтому он никому не рассказывал, что преуспел там, где другие терпели поражение. Она почувствовала к нему расположение и доверие. Когда сегодня утром на берегу моря он осадил возле нее лошадь, он заметил неподдельную радость, промелькнувшую в ее улыбке и прозвучавшую в ее возгласе.

— Где вы нашли вашего нового знакомого? спросил сэр Роберт, указывая на собаку, которая вертелась около Мистраль и с обожанием заглядывала ей в глаза.

— Он сам меня нашел, — ответила она, — и теперь не хочет уходить.

— Неудивительно, — заметил сэр Роберт.

— Но мне трудно объяснить ему, что я не могу взять его с собой в «Отель де Пари». Представляете, какие у них будут лица, когда он пройдется по их великолепным коврам своими грязными лапами? — вздохнула Мистраль. — Я всегда мечтала иметь собаку.

— Я с удовольствием подарил бы вам щенка, — сказал сэр Роберт. — Вы позволите?

Мистраль ошеломленно взглянула на него.

— Конечно, нет, — ответила она. — Тетя Эмили никогда не разрешила бы мне оставить его у себя.

Сэр Роберт спрыгнул с лошади и встал рядом с девушкой. Он обратил внимание, что горничная отстала от них и, остановившись на довольно значительном расстоянии, смотрела на море.

— Почему вы так боитесь вашей тетушки? — поинтересовался он. — Я не верю, что она так уж строга, как вы говорите. Позвольте зайти к ней, я расскажу ей, что у меня в Шевроне есть два великолепных щенка спаниеля. У них черно-белая шерсть, они очень симпатичные. Можете забрать обоих.

— Это было бы просто замечательно! — воскликнула Мистраль. — Мне нравятся спаниели, но это невозможно, совершенно невозможно. А что касается вашего разговора с тетушкой — прошу вас, не делайте этого. Она рассердилась бы на меня, узнай, что мы сейчас с вами разговариваем — да, очень рассердилась бы. Между прочим, вчера вечером и сегодня утром она была такая странная. Думаю, она не очень хорошо себя чувствует. Что бы я ни делала, все плохо, поэтому прошу вас, не делайте мне еще хуже, не усложняйте мне жизнь.

В ее голосе слышалась паника, и сэр Роберт быстро успокоил ее:

— Я ни в коем случае не буду действовать против вашего желания, но мне хотелось бы кое-что понять.

— И мне, — с тоской призналась Мистраль. — Если бы вы только знали, как мне хочется понять, что происходит, но… никто не объясняет мне.

— Но ведь у вас кроме тетушки есть и другие родственники, не так ли? — предположил сэр Роберт.

Он заметил, что Мистраль мгновенно замкнулась.

— Нет, больше никого, — ответила она. — И я не имею права обсуждать это. Прошу вас, сэр Роберт, продолжайте вашу прогулку.

Она оглянулась, и ему показалось, что она собирается позвать горничную. Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, сэр Роберт протянул руку, чтобы задержать Мистраль. Его пальцы сжали тонкое запястье, его прикосновение остановило ее. Она повернула голову и посмотрела ему в глаза. И между ними произошло нечто таинственное, какая-то непонятная сила заставила их обоих затаить дыхание и замереть. Всего на мгновение окружающий их мир исчез, и они оказались одни во всей Вселенной.

Но тут лай собаки вывел их из оцепенения, они услышали плеск волн, крик чайки, парящей высоко в небе. Мистраль отвела глаза, сэр Роберт отпустил ее руку.

— Вы ходили по утрам в Сады? — спросил он скорее для того, чтобы нарушить это странное и мучительное молчание.

Мистраль покачала головой.

— Нет, я хожу только в церковь, — тихо ответила она.

Сэр Роберт вскочил в седло. Подобрав поводья, он взглянул на Мистраль. Ее золотые волосы сверкали в лучах солнца. Внезапно она подняла к нему лицо, и их глаза снова встретились. Они ощутили, как та же волшебная сила опять притягивает их друг к другу. Сэр Роберт молча развернул лошадь и ускакал.

Что же случилось? Что с ним произошло? Вдруг он услышал, что его зовет Виолетта. Она была готова. Они должны идти в Казино. Он почувствовал, как у него возникает ощущение усталости и скуки. Солнце еще высоко — в Казино будет ужасно жарко. Ему страшно захотелось еще раз подставить лицо прохладному ветерку, играющему с песком на берегу моря, а еще лучше — ветру, качающему верхушки вековых деревьев в Шевроне.

— Роберт! Роберт! Я готова!

Виолетта ждала его. Он отвернулся от окна и направился к двери. И тут он подумал, что серое платье Мистраль такого же цвета, как туман, обволакивающий по утрам озеро в Шевроне.

Глава 10

Открыв глаза, Крисси не сразу сообразила, где находится. Но мягкая кровать, шелковое одеяло и яркий солнечный свет, пробивающийся сквозь жалюзи, бросавшие кружевные тени на стены, подтвердили, что она все еще в Монте-Карло.

А ей приснилось, что она вернулась в Лондон, и даже после пробуждения в ее ушах все еще стояли крики грязных детей, игравших в уличной пыли, и она продолжала ощущать зловоние помоек, являвшихся неотъемлемой частью всех домов.

Нет, она в Монте-Карло. Она нежится в постели, наслаждаясь роскошью и комфортом. Но внезапно удовлетворение сменилось раздражением. Она вспомнила, почему легла спать среди дня. Все из-за Стеллы, Стеллы, чья тупость и глупость так взбесили ее, что у нее случился очередной приступ мигрени. Сильнее всего головная боль мучила после того, как она теряла контроль над собой.

Да, Стелла виновата в том, что у нее начался такой сильный приступ. Боль буквально ослепила ее, и она сдалась, решив лечь спать в столь неподходящее время дня. После сна боль утихла, но раздражение осталось. Временами Крисси казалось, что тупость Стеллы или сведет ее с ума, или приведет ее в такую ярость, что из-за этого у нее полопаются кровеносные сосуды. А Стелла только улыбалась и говорила, что ей очень жаль. «Что можно сделать с таким человеком?» — с отвращением спрашивала себя Крисси.

Все началось за обедом, когда Стелла случайно обмолвилась, что прошлым вечером раджа дал ей немного денег для игры в Казино. Часть Стелла проиграла, а остальное вернула ему.

— Сколько? — начала свой допрос Крисси.

Стелла почувствовала себя неуютно.

— Немного, — ответила она.

— Сколько? — настаивала Крисси.

— Не помню, — продолжала защищаться Стелла.

— Лжешь, — набросилась на нее Крисси. — Ты все прекрасно помнишь. Сколько там оставалось — пятьдесят франков, сотня или больше?

Покачав головой, Стелла принялась есть мороженое — разноцветные, вкусно пахнущие шарики с лесной земляникой и взбитыми сливками.

— Отвечай! — приказала Крисси.

— Я на самом деле не знаю, сколько оставалось, — ответила Стелла. — Большую часть из того, что он мне дал, я проиграла.

— А сколько он тебе дал?

— Тысячу франков.

Крисси вскрикнула, ее сжатые кулаки опустились на стол с такой силой, что зазвенела посуда.

— Безмозглая дура! — закричала она. — Тысяча франков — и ты играла на них? Почему ты не спрятала их и не сказала радже, что все проиграла?

— Это было бы неправдой, — мягко проговорила Стелла. — К тому же он мог бы заметить, что я не играю.

— Ты могла бы поставить пару франков, — признала ее правоту Крисси. — Меня приводит в неистовство мысль, что ты оказалась еще глупее, чем я думала, отдав ему остаток. Я уже не говорю о том, что ты вообще пошла играть и к тому же проиграла. Неужели твоя дурная башка не понимает, что нам надо экономить, что каждый отложенный франк будет на вес золота, когда мы вернемся в Лондон?

— Мне очень жаль, Крисси, — тихо промолвила Стелла.

— Жаль? Ты всегда это говоришь! — кричала Крисси. — Что жалеть, когда в следующий раз ты поступишь так же? Сегодня вечером надо вытянуть из раджи в два раза больше, чтобы исправить твое упущение.

Стелла положила ложку и отодвинула тарелку.

— Я не могу больше просить у него. Они так согласился подарить мне жемчуг.

— И когда же ты его получишь? — поинтересовалась Крисси.

— Если уж на то пошло — я совсем не хочу его, — ответила Стелла. — Вчера вечером я разговаривала с девушкой, у которой этот жемчуг, с Призраком, как ее называют. Она была так добра. Она разговаривала со мной, Крисси, как будто я ее подруга, как будто я принадлежу к ее кругу. Я не хочу забирать у нее жемчуг — он принадлежал ее матери.

При этих словах Крисси закричала. Продолжая кричать, она вскочила из-за стола и заметалась по комнате, охваченная яростью. Лакей, который прислуживал им, заглянул в дверь, пытаясь узнать, что происходит.

Крисси бушевала довольно долго, и когда наконец Стелле удалось заговорить, она еле слышно пробормотала, что ей ужасно жаль и что у нее не было намерений расстраивать Крисси. Но эти слова не успокоили горбунью, и она рвала и метала до тех пор, пока ее не скрутил приступ страшной боли, заставивший ее замолчать.

К этому времени Стелла уже была вся в слезах. Обычно она плакала редко, но сейчас Крисси обвинила ее в жестокости и неблагодарности, во лжи и даже в том, что она своровала деньги, которые могли бы обеспечить им безбедное существование.

— Не надо, Крисси, дорогая, не надо, — молила Стелла. — Прости меня, я же сказала, что мне очень жаль. Если бы я не была так глупа, я ни за что не рассказала бы тебе, что встретилась с мадемуазель Фантом и что вернула радже деньги.

— Рассказала бы! Обязательно рассказала бы! — ответила Крисси. — Если наступит день, когда ты сможешь скрыть что-нибудь от меня, я умру от удивления. Не следи я за тобой, ты бы через неделю подохла от голода, если еще раньше не попала бы в сумасшедший дом. Все твои успехи — результат моих и только моих усилий, и не забывай об этом.

— Я никогда не забываю об этом, — с несчастным видом проговорила Стелла. — Прошу тебя, не сердись на меня.

Но Крисси невозможно было утихомирить, и хотя головная боль загнала ее в спальню, ее визгливые крики еще долго разносились по дому.

Крисси вздохнула и уткнулась в подушку. Слава Богу, боль прошла. «Сколько же я проспала?» — спросила себя Крисси и посмотрела на каминные часы.

Почти пять. Она, должно быть, проспала более двух с половиной часов. Теперь ей намного лучше, у нее вполне хватит сил, чтобы еще до вечера, до встречи с раджой, успеть вправить Стелле мозги. Она фантастически глупа. Стоит ей только слово сказать, и раджа буквально засыплет ее золотом, а она не может даже заикнуться об этом! «Она всегда была такой, — со злостью подумала Крисси. — Она никогда не умела с выгодой для себя использовать свою красивую внешность».

Она вспомнила, какой был шум, когда у Стеллы появился первый поклонник — первый мужчина, который предложил ей свое покровительство. Стелла — эта безмозглая дура — устроила страшный скандал. Без сомнения, мужчина был староват и любил выпить, но разве это имело какое-то значение, когда он был так богат? Крисси вспомнила, сколько ей пришлось вытерпеть, прежде чем удалось заставить Стеллу поступить так, как ей хотелось.

Тогда Стелле исполнилось всего семнадцать, ее красота отличалась присущей только юности свежестью. Но ее голова была забита глупыми мечтами кого-то полюбить. Крисси пришлось приводить сестру в чувство и выбивать из ее дурной башки всю эту чепуху. Это был каторжный труд! До сих пор у нее в ушах стоял крик Стеллы:

— Я не могу! Я не могу! Он старый и противный!

— Ну какое это имеет значение? — резко спросила Крисси.

Крисси победила: Стелла сдалась. Почти год они прекрасно жили в маленьком домике около Риджент-парка. У них был наемный экипаж, в котором Стелла ездила в театр, и горничная. А потом, как и все, кто последовал за ним, покровитель Стеллы заскучал.

— Почему ты не можешь быть интересной? — спрашивала Крисси. — Заставляй его смеяться! Разговаривай с ним!

— Нам не о чем говорить, — жаловалась Стелла. — Нам нравятся разные вещи, а его истории вызывают у меня зевоту.

После этих слов Крисси ударила Стеллу. Это был не первый случай, когда Крисси давала волю своим рукам, и, естественно, не последний. Однако Крисси не испытала никакого удовлетворения, так как Стелла начала плакать и извиняться. Слезы делали ее некрасивой, поэтому Крисси, боявшаяся, что Стеллу могут выгнать из театра, очень редко доводила дело до слез.

«Как же все это было утомительно», — думала теперь Крисси. Если бы только Бог дал ей внешность Стеллы, если бы он дал ей такое же привлекательное личико и столь безупречную фигуру! От подобных мыслей она еще сильнее уткнулась в подушку, ее костлявые пальцы заскребли по шелковой простыне.

Несправедливо, чтобы одни женщины имели все, а другие — ничего. Она вспомнила, как подслушала разговор двух девушек из кордебалета, которые обсуждали ее и Стеллу. Они стояли в темном углу позади сцены в ожидании своего выхода и не заметили притаившуюся в тени Крисси.

— Тебе придется признать превосходство Стеллы, она славная девушка, — сказала одна.

— Да, когда ее сестрица дает ей волю, а то она почти никогда не выпускает Стеллу из своих ежовых рукавиц, — ответила вторая.

— Ой, не напоминай мне об этой отвратительной обезьяне! Один ее вид приводит меня в содрогание!

Чтобы не сказать им все, что она о них думает, Крисси до крови прикусила губу. И в то же время, как и всегда, когда кто-то в обидной форме отзывался о ее внешности, ее охватило страшное негодование. Разве она виновата, что такой уродилась? Она ненавидела тех, кто во всеуслышание наносил ей такие жестокие оскорбления, еще больше усиливавшие ее неприязнь к этим красивым безмозглым созданиям, с которыми Стелла делила гримерную.

Нельзя утверждать, что девушки относились к Крисси плохо. Будь она добрее и дружелюбнее, они очень скоро приняли бы ее в свой круг. Но Крисси постоянно находилась в состоянии обороны, готовая броситься в атаку при малейшем намеке на оскорбление, и все окружающие чувствовали ее враждебность и инстинктивно недолюбливали ее. Она была как собака, с которой плохо обращался хозяин: готовая облаять как друзей, так и врагов.

Иногда, когда они оставались вдвоем, Стелла начинала с ней спорить.

— Почему ты так плохо ко всем относишься, Крисси?

— А почему бы и нет? Как только представится возможность, вся их ненависть ко мне тут же вылезет наружу.

— Откуда ты знаешь? — спросила Стелла. — Ты пугаешь людей, когда огрызаешься, и им приходится огрызаться в ответ. Если бы не твое поведение, они хорошо относились бы к тебе.

— Я не нуждаюсь в их хорошем отношении, — резко ответила Крисси. — Я хочу, чтобы меня оставили в покое.

Но это было неправдой! Как и все на свете, она хотела иметь друзей. Она хотела любить и быть любимой. Да, чтобы ее любили, чтобы за ней, как за Стеллой, ухаживали мужчины!

Иногда она ненавидела Стеллу той примитивной животной ненавистью только за то, что мужчины желали ее. Крисси видела их глаза, когда они смотрели на красавицу Стеллу. В их взглядах она замечала всепоглощающую страсть, огонь желания и с внезапным испугом обнаруживала, что все ее существо отзывается на их призыв.

Но стоило им только увидеть, что она наблюдает за ними, или обратить внимание на охватывавшее ее возбуждение, как их лица сразу же искажались. Вожделение сменялось отвращением, они буквально шарахались от нее. Изредка она замечала в их глазах жалость, и тогда ей становилось еще тяжелее.

Разве удивительно, что после подобных случаев она становилась раздражительной до такой степени, что Стелла с трудом выносила ее присутствие? Разве это удивительно, что иногда ночами Крисси отчаянно хотелось умереть, чтобы ее тело скрылось в могильном мраке?

Однако она испытывала какое-то извращенное наслаждение от сознания, что без помощи ее изворотливого ума Стелла с своей красотой ничего бы не достигла. Ей доставляло удовольствие заставлять Стеллу поступать так, как ей хотелось, дрессировать ее, как щенка, безжалостно эксплуатировать ее ради удовлетворения своей жажды денег.

Деньги! Давным-давно Крисси решила, что это единственное, что нужно иметь в жизни. За деньги можно купить комфорт, роскошь, безопасность и зависть менее удачливых людей. Деньги, говорила она себе, более желанны, чем любовь или дружба. Деньги — это средство успокоения, они способны унять любую боль, даже муки потерявшей надежду жалкой уродины.

Каждый пенс, который Стелла приносила в дом, являлся для Крисси жизненным эликсиром. Это была и возможность отомстить Стелле за ее красоту и привлекательность. Если ей приходится страдать, чтобы добыть деньги, тем лучше. Почему ей должно быть легко только из-за того, что у нее есть симпатичное личико и красивая фигура?

В памяти всплыло лицо мужчины с косым взглядом. Крисси вспомнила лорда Ротама, которого Стелла ненавидела. Это был редкостный мерзавец, но могущественный и богатый. Стелла всячески старалась избегать его, так как он был притчей во языцех в театральном мире. Однажды вечером он прислал ей букет орхидей и приглашение поужинать с ним после спектакля. Стеллу передернуло, она отшвырнула букет.

— Я еще не пала так низко, чтобы согласиться на свидание с ним, — твердо сказала она. — Напиши ему, Крисси, и скажи, что я занята.

Крисси промолчала, но когда началось следующее действие, написала лорду Ротаму, что принимает приглашение, и подписалась именем Стеллы.

«Стелла безнадежна», — вздохнула Крисси. Она никогда не научится рассуждать здраво. Ей надо объяснять каждый ее шаг, как будто она ребенок или недоумок. Вот и сейчас, с раджой, снова надо ее учить. Крисси почувствовала, как в ней опять нарастает раздражение при мысли, что вчера Стелла прозевала тысячу франков. Тысячу франков! В Англии этих денег хватило бы на пару месяцев.

Она услышала, как тихо скрипнула дверь, и повернула голову.

— Кто там? — спросила она.

Дверь открылась пошире, и вошла Стелла.

— Ты проснулась, Крисси?

— Ты же видишь, — угрюмо отозвалась Крисси.

— Мне хотелось бы поговорить с тобой.

— Тогда открой жалюзи, — приказала Крисси. — Все равно пора вставать.

Стелла послушно направилась к окну и подняла жалюзи.

Окна спальни выходили в сад, и Крисси были видны зеленые ветви пальм и оливковых деревьев, а за ними — острые вершины гор.

Стелла на секунду задержалась возле окна, потом повернулась к сестре. На Стелле было платье из зеленого тарлатана, отделанное красно-зеленой «шотландкой», которая гармонировала с перьями на ее соломенной шляпке. Крисси подумала, что сегодня Стелла удивительно хороша и элегантна. Ее глаза сверкали, губы улыбались. Но когда взгляды сестер встретились, радостное выражение исчезло с лица Стеллы. Она стала серьезной.

— Ты куда-то собираешься? — спросила Крисси.

— Да, — ответила Стелла. — Именно об этом я и хотела поговорить.

— Ну, попробуй, и рассуждай более здраво, чем вчера вечером, — заметила Крисси. — Заставь раджу повезти тебя по магазинам.

— Я ухожу не с раджой, — еле слышно проговорила Стелла.

— Если ты рассчитываешь, что я пойду с тобой, ты ошибаешься, — сказала Крисси. — Ты сегодня доставила мне достаточно неприятностей. Я хочу выпить чаю. На этот раз мне придется самой спуститься на кухню и приготовить чай.

— Я не собираюсь приглашать тебя с собой, — сказала Стелла. — Я… я ухожу с одним человеком.

Что-то в ее голосе и манерах внезапно показалось Крисси странным. Она села в постели.

— В чем дело? — подозрительно спросила она. — О чем ты пытаешься мне сообщить?

Стелла набрала в грудь побольше воздуха.

— Я уезжаю, Крисси! Я покидаю это место.

— Покидаешь? — медленно переспросила Крисси. Но тут же вопросы, как выстрелы, последовали один за другим: — Куда ты собралась? С кем? Что все это значит?

Стелла была бледна, но голос ее звучал твердо.

— Я выхожу замуж, Крисси. Сразу же, как только мы выправим документы. Мне очень жаль, но он не разрешает взять тебя с собой.

— Замуж? За кого? О ком ты говоришь?

— О… о Франсуа.

— Франсуа!

Крисси только и смогла, что прошептать это слово. На мгновение она потеряла дар речи.

— Да, Франсуа, — повторила Стелла, и внезапно ее голос зазвучал легко и радостно. — Он любит меня, и я его люблю. Мне никогда в жизни не было так хорошо. Два дня назад он сделал мне предложение, но тогда я не ответила ему. А когда после сегодняшнего обеда он пришел и увидел, что я плачу, он взял с меня слово, что я выйду за него замуж немедленно. О, Крисси, я так счастлива, просто трудно передать, как я счастлива!

— Как ты смеешь говорить мне все это!

Лицо Крисси стало пепельно-серым.

— Я боялась, что ты рассердишься, Крисси, но ты должна простить меня. Это трудно, я понимаю. Мне жаль, что я не могу пригласить тебя на свадьбу или позволить тебе жить в моем доме, но Франсуа не разрешает. Он давно копил деньги на покупку ресторана. Он уже присмотрел один и надеется, что через несколько месяцев мы уже сможем открыть его. Крисси, он хочет, чтобы я была самой собой. Мне трудно говорить тебе это, но я должна сказать правду: он считает, что ты плохо влияешь на меня. Это, конечно, глупость, я так ему и сказала, но он ничего не желает слушать. Он говорит, что мне придется выбирать между тобой и им. А я, Крисси, — я понимаю, я поступаю ужасно — я так люблю его, что не могу жить без него.

— Ты с ума сошла! — вскричала Крисси.

— Ты так часто говорила мне об этом, что почти убедила меня, но Франсуа говорит, что я не сумасшедшая. Он говорит, что я просто не подхожу для такого образа жизни, к которому мы с тобой привыкли. Она права, Крисси, ведь я всегда терпеть не могла такую жизнь… ты ведь и сама знаешь. Я хочу иметь свой дом. Когда у меня будет свой дом, я перестану лениться. Я буду работать для Франсуа, буду следить за его хозяйством и помогать ему в ресторане. Я все для него сделаю… все на свете.

— Очевидно, ты совсем потеряла голову, если решила променять раджу со всеми его деньгами на одного из его слуг — простого повара, о котором ты ничего не знаешь.

— Я знаю о нем то, что он хочет жениться на мне, — с большим достоинством ответила Стелла. — Ты не должна так плохо говорить о нем, Крисси, ведь он хочет сделать для тебя все, что в его силах. Я знаю, ты недовольна тем, что я покидаю тебя, но Франсуа пообещал мне, что будет каждый месяц посылать тебе определенную сумму. Я забыла, сколько, но что-то около двух фунтов в неделю. Ты сможешь жить на них, Крисси, даже если ты не найдешь работу. Мы часто жили и на меньшее, кроме того, я хочу, чтобы ты оставила себе все драгоценности раджи и деньги, которые собрала. Раджа решит, будто я все взяла с собой, но я сомневаюсь, что он потребует что-то назад. Забери их, Крисси, на это ты сможешь вернуться в Лондон, а если ты дашь мне свой новый адрес, Франсуа будет ежемесячно посылать тебе деньги. Он обещал мне.

— Ты уже все решила, не так ли? — прорычала Крисси. — Значит, так, ты никуда не едешь! Повторяю, чтобы ты получше усвоила: ты никуда не едешь!

— Нет, Крисси, еду, — спокойно проговорила Стелла. Она положила лист бумаги на туалетный столик. — Вот адрес Франсуа. Его дом находится в старой части Монако, и я отправляюсь туда прямо сейчас. Думаю, мы обвенчаемся завтра рано утром. А потом он повезет меня туда, где мы будем одни. Прежде чем Франсуа начнет работать на новом месте, мы устроим себе медовый месяц.

Ее глаза сияли. Она подошла поближе к кровати.

— Прошу тебя, Крисси, пожелай мне счастья, и давай расстанемся друзьями. Я знаю, я тебе многим обязана… и я благодарна, на самом деле благодарна за то, что ты сделала для меня, но теперь я хочу жить своей жизнью. Я всегда мечтала встретить человека, которого полюблю и который полюбит меня. Я нашла его, поэтому не омрачай моего счастья.

— Говорю тебе, ты никуда не поедешь, — упрямо повторила Крисси.

— Поеду! Франсуа ждет меня. Я уже упаковала вещи и снесла чемоданы вниз. Драгоценности в ящике туалетного столика. Прощай, Крисси.

Слова прощания подстегнули Крисси. Ужас, сковавший все ее тело, как только она услышала эту ошеломляющую новость, исчез. Выскочив из кровати, она встала перед дверью. Ее волосы были всклокочены, лицо сморщилось, рот ощерился, открыв желтые зубы. Всем своим видом она бросала вызов Стелле. На мгновение взгляды сестер скрестились, потом Стелла спокойно сказала:

— Если ты, Крисси, меня не выпустишь, я пошлю за раджой и скажу ему, что покидаю его дом. Я оставила ему письмо, но если мне придется самой сообщать ему эту новость, я буду вынуждена вернуть ему все его подарки, в том числе и драгоценности, которые я собралась оставить тебе.

Голос Стеллы был тверд, глаза спокойны. Крисси никогда не представляла, что Стелла может так разговаривать. Она была непоколебима, весь ее облик свидетельствовал о силе духа, о существовании которой Крисси даже не подозревала. Впервые в жизни Стелла боролась за то, что ей было дорого.

Крисси глубоко вздохнула. Она была побеждена и понимала это. Она отошла от двери и лицом вниз рухнула на постель. Ее руки были сжаты в кулаки, ногти впивались в ладони, ее горб уродливо выделялся на ровной кровати.

Мгновение Стелла колебалась. Ее взгляд был полон жалости, но она перевела глаза на дверь. Она может идти, она свободна и вольна соединить свою судьбу с человеком, которого любит, начать жить достойно. Но ее счастье принесет кому-то горе — ведь Крисси остается несчастной.

Было нечто устрашающее в том, что ей удалось заглушить голос, который долгие годы не переставая пилил ее. Защищенная своей любовью, она в считанные секунды разрушила власть сестры над собой. Но ей не хотелось причинять Крисси боль, и на какое-то мгновение ее охватило желание утешить ее, обнять и попросить забыть обо всем. Как-нибудь они проживут, и она будет делать все так, как хочет Крисси. Ведь они сестры. Разве не это самое главное?

Но потом она подумала о Франсуа. Он добр. Ей не надо ничего скрывать от него, он все поймет. Он по-настоящему и искренне любит ее. Она видела много мужчин на своем веку, чтобы распознать истинную любовь. Они с Франсуа любят друг друга. При этой мысли сердце Стеллы замерло в сладостном томлении. Она еще раз взглянула на Крисси — последний, полный жалости взгляд, — на ее уродливую спину, морщинистую искривленную шею, слишком короткие ноги, слишком длинные руки. Бедная, бедная Крисси, ну как можно оставить ее? Как она могла поверить Франсуа, что Крисси плохо влияет на нее? Он не прав, он не понимает, как Стелла может быть временами тупа и упряма, как она ленива и непонятлива. Она не может уехать. Она не имеет права!

И тут ей показалось, что перед ней стоит Мистраль, она увидела ее большие глаза, ласковые и добрые, которые смотрели на нее, и услышала ее мягкий голос: «Когда поступаешь правильно, ты выполняешь волю Господню, и это главное. Мы должны поступать правильно, чего бы это ни стоило нам или другим».

Она поступила правильно, решившись выйти замуж за Франсуа — Стелла, как никогда, была в этом уверена. Она медленно направилась к двери. Крисси не шевельнулась, не издала ни единого звука, но Стелла знала, что она ждет — ждет, когда Стелла сдастся, откажется от самостоятельно принятого решения и от своей свободы.

— Мне очень жаль, Крисси, — мягко проговорила Стелла. — Прощай!

Крисси не двинулась, не закричала. Она проиграла свою последнюю битву и знала это. Стелла ушла и больше не вернется. Сколько она пролежала так, Крисси не знала. Она подняла голову и посмотрела на часы. Раджа, должно быть, уже прочел письмо Стеллы. Он может прийти на виллу «Мимоза». Но до его появления Крисси надо успеть кое-что сделать.

Подгоняемая внезапно охватившим ее страхом, она ринулась в комнату Стеллы. Все ее вещи исчезли, туалетный столик был пуст, двери шкафа распахнуты. Комната стала такой безликой, как и в день их приезда. «Комната свободна, — внезапно подумала Крисси, — она ждет нового жильца».

Она выдвинула ящик туалетного столика. Как Стелла и сказала, драгоценности лежали там. И бриллиантовое ожерелье в футляре с бархатной подушечкой, и другие украшения, которые сверкали и переливались всеми цветами радуги по мере того, как Крисси открывала футляры. Всего секунду она смотрела на них, потом схватила и прижала к груди. Они принадлежат ей — она превратит их в деньги, которые потратит так, как захочет. Она издала смешок, прозвучавший жутко в пустой тишине комнаты.

Как Крисси и предполагала, раджа в этот момент читал письмо Стеллы. Он находился на вилле «Шалимар». Он вернулся домой поздно: его задержал человек, который хотел продать ему несколько лошадей. Сделка оказалась удачной, раджа провернул ее очень выгодно, поэтому он пребывал в отличном расположении духа, безмерно довольный собой.

По дороге на виллу он представлял, как расскажет Стелле о своей ловкости в делах. Его охватывало страстное желание покрасоваться перед ней, к тому же ему нечасто удавалось заключать столь выгодные сделки, которыми стоило бы хвастаться. Подумав о том, что Стелла будет восхищаться его смекалкой и сообразительностью, он решил, что должен дать ей еще одну возможность убедиться в его щедрости. Он подарит ей сапфировое кольцо. После того как мадемуазель Фантом сбежала от него прошлым вечером, ему будет довольно трудно раздобыть ожерелье, даже несмотря на его заверения, будто ничто на свете не сможет помешать ему. Кольцо даст ему время для того, чтобы добыть ожерелье.

Возможно, правильнее было бы сначала переговорить со старшей дамой. Она может оказаться более покладистой. Но девушка была так красива, очень красива. Ему всегда нравились блондинки. В отличие от Стеллы, у той девушки цвет волос был естественным. Ее красота была нежной и утонченной, тогда как Стелла была слишком яркой. «Но я люблю ярких женщин, именно таких, как Стелла», — с вызовом признался себе раджа. Мало приятного — ухаживать за женщинами, которые бросают на тебя взгляды, полные холодного презрения. Именно так эта девушка и смотрела на него, в ее облике было нечто такое, от чего он показался себе маленьким и незначительным.

Это, конечно, оскорбительно, но в то же время смешно. Разве он не богат и не могуществен? Разве он не правитель страны, в тысячи раз большей, чем это крохотное княжество? И ему, джехангарскому радже, какая-то девчонка дала отпор и унизила своим взглядом. Она обладала некой магической силой, которой он не ожидал от нее и которая оказалась неподвластной его собственной черной магии.

Почему он продолжает думать о ней, со злостью спрашивал он себя, почему он сравнивает ее со Стеллой? Стелла достаточно красива, и она получит кольцо. Он преподнесет его сегодня вечером, когда они отправятся на ужин. Она издаст возглас удивления и поблагодарит его, а он наденет кольцо ей на палец. Мысли о кольце напомнили ему, что он подарил ей не так много драгоценностей, как другим своим женщинам. В отличие от других, она не была жадной и почти ничего не просила.

Например, Лола, испанская танцовщица, стоила ему полмиллиона франков, которые ушли только на платья и меха, и даже теперь воспоминания о подаренных ей бриллиантах беспокоили его. В те дни он был еще молод, теперь же, с годами, он стал более осторожен. Если уж на то пошло, на сделке с лошадьми он вернул себе почти всю стоимость кольца.

Когда раджа входил на виллу «Шалимар», на его губах играла довольная улыбка. Слуги, стоявшие в холле, склонились в низком поклоне, как и всегда при его появлении, но выражение их лиц, их чересчур явная почтительность показались ему подозрительными. Его восточная интуиция подсказала ему, что случилась беда. Он пристально взглянул на одного из адъютантов, который, услышав его шаги, уже спешил ему навстречу.

— Что-то случилось? — спросил раджа.

У адъютанта был удивленный вид. Он только недавно начал работать у раджи, и тот еще не полностью доверял ему, в отличие от других слуг, работавших у него многие годы.

— Нет, ваше высочество, ничего. А почему вы спрашиваете?

Раджа не ответил. К нему подошел слуга с серебряным подносом, на котором лежало письмо. Почерк был незнаком радже.

— От мисс Стайл, ваше высочество.

Раджа взял письмо. Охваченный нетерпением, он разорвал конверт и вытащил два листа, исписанных крупным неровным почерком Стеллы. Раджа с трудом читал совершенно безграмотно написанное письмо. Потом, не говоря ни слова, он прошел в гостиную. Адъютант последовал за ним.

Как только дверь за раджой закрылась, слуги переглянулись. Они понимали, что отъезд Стеллы и Франсуа принесет неприятности им всем. Когда раджа бывал в ярости, он становился очень опасным.

Пройдя к письменному столу и бросив на него письмо Стеллы, раджа повернулся к адъютанту.

— Когда она уехала? — спросил он.

— Кто, ваше высочество? — удивился адъютант.

— Мисс Стайл!

— Уехала? Но я не знал об этом, — ответил адъютант, охваченный нехорошим предчувствием.

— Дурак! — бросил раджа.

— Как угодно вашему высочеству.

— Мне угодно, и вы уволены. Ваша обязанность — знать, что происходит в доме, а если происходит нечто такое, чего я не одобряю, предотвратить это.

— Но, ваше высочество… — начал молодой человек.

— Вон, говорю вам, немедленно!

Униженный, полный отчаяния, с навернувшимися на глаза слезами адъютант побрел к двери. Когда он взялся за ручку, раджа приказал ему:

— Пошлите ко мне Хазру!

Хазра, который давно ждал этого мгновения, стоял в холле. Это был огромного роста бородатый сикх, который с рождения раджи являлся его личным слугой. Через минуту раджа уже все знал. Хазре лучше всех было известно направление мыслей раджи, он знал, что беглецы должны быть пойманы. Ни один властелин не перенесет унижения и ущерба, нанесенного его престижу, а именно это и случилось с раджой.

Хазра дал своему хозяину, как капризному ребенку, возможность выплеснуть всю свою ярость на Стеллу, и дождался, когда его гнев сменился уродливой и опасной жалостью к самому себе. Этого момента и ждал Хазра.

— Если ваше высочество позволит мне высказать свое мнение, я не думаю, что во всем виновата дама, — вкрадчиво начал он. — Франсуа обладает умением убеждать. Все французы таковы: красноречивы, обволакивают нежными словами, но Франсуа никогда не преуспел бы, не будь дама несчастна…

— Что ты имеешь в виду? — резко спросил раджа.

— Ваше высочество прекрасно понимает, когда я говорю, что она была несчастна, я не имею в виду те часы, которые она провела с вашим высочеством. Тогда она находилась на вершине блаженства, как и все, кому ваше высочество дарил свою улыбку. Но когда свет вашего высочества не освещал ее существования, все было по-другому.

— Объясни, — приказал раджа.

— Дело в сестре дамы, в этом уродливом создании, которое и сделало ее несчастной. Я часто слышал ее раздраженные крики, ее обидные высказывания в адрес дамы, которую ваше высочество почтил своим вниманием. «Это плохо, — подумал я, — но кто я такой — простой слуга — чтобы разносить сплетни».

— Ты должен был сообщить мне, — сказал раджа.

— Да, конечно, ваше высочество, я каюсь, что был так глуп. Ваш покорный слуга теперь понимает это. Сейчас ясно, что дама была вынуждена бежать из-за жестокости этой горбуньи, от которой даже доброта и великодушие вашего высочества не смогли уберечь ее.

Это предположение успокоило гордость раджи, его глаза загорелись.

— Я понял тебя, Хазра, — сказал он. — Ведь горбунья с ней не уехала?

— Нет, нет, ваше высочество. Она одна на вилле «Мимоза».

— Выгони ее немедленно, — приказал раджа. — Я не потерплю ее присутствия здесь.

— Прямо сейчас, ваше высочество?

— Ты же слышал меня! Я сказал немедленно! Я всегда не любил ее! Она принесла в дом несчастье.

— Ваше высочество очень мудр! Интуиция вашего высочества никогда вас не обманывает.

— Вот и выкинь ее.

— А если у нее нет денег, чтобы вернуться обратно в Англию?

— Какое мне до этого дело? — спросил раджа. — Да пусть она с голоду подохнет! Почему это должно меня волновать?

— Да будет так, как повелевает ваше высочество.

Хазра склонился и попятился к выходу. В этот момент дверь отворилась и вошел слуга. Он нес серебряный поднос с карточкой. Раджа взглянул на нее.

— Месье Гутье, начальник Сюртэ! Что ему надо?

— Увидеть ваше высочество. Месье сожалеет, если появился не вовремя, но он займет внимание вашего высочества всего на несколько минут.

— Хорошо, проводите его, — сказал раджа.

Он нахмурился. Что полиции от него надо? Он не мог припомнить, когда нарушил законы княжества.

Дверь опять отворилась, и месье Гутье вошел в комнату. Это был энергичный мужчина небольшого роста. Он выглядел щегольски в сине-белой форме полиции Монте-Карло.

— Вы хотели видеть меня? — спросил раджа.

— Простите, что побеспокоил вас, ваше высочество, — ответил он. — Я буду безмерно благодарен, если вы поможете мне в одном небольшом деле.

Он вынул из нагрудного кармана кожаный бумажник.

— Здесь у меня, — мрачно и несколько торжественно проговорил он, — личные вещи одного господина, который, как это ни печально, был найден вчера вечером мертвым в саду Казино.

— Убийство или самоубийство? — с легкой усмешкой спросил раджа.

Он прекрасно знал, как власти Монте-Карло боялись происшествий подобного рода.

— Мы считаем, что это было самоубийство, — ответил месье Гутье.

— Полагаю, он, как обычно, проиграл все деньги за карточным столом? — спросил раджа.

— Сомневаюсь, чтобы у него было много денег. — В голосе месье Гутье слышался упрек, как будто его возмутило, что раджа осмелился увидеть во всем происшествии вину Казино. — Надеюсь, у вашего высочества будет что рассказать нам про этого господина.

— У меня? — удивился раджа. — А кто он такой?

— Его зовут Генри Далтон.

— Я никогда не слышал о нем.

— Разве?

Замечание прозвучало несколько скептически.

— Почему вы решили, что мне что-то известно? — поинтересовался раджа.

— У него в бумажнике было письмо, адресованное вашему высочеству. Возможно, вам будет интересно прочитать его.

Он протянул листок радже. В отличие от послания Стеллы, это письмо, написанное четким мелким почерком, было читать гораздо легче:


Его высочеству джехангарскому радже.

Ваше высочество, как я понял, вас заинтересовали личности двух дам, остановившихся в «Отеле де Пари» и зарегистрировавшихся как мадемуазель Фантом и мадам Секрет. У меня есть кое-какая информация о них. Если ваш интерес велик настолько, что вам удастся убедить меня предоставить вашему высочеству эти сведения, я заеду в любое удобное для вас время.

Остаюсь верным слугой вашего высочества.

Генри Далтон»


Раджа вернул письмо месье Гутье.

— Лично я не знаком с этим человеком, — сказал он, — но думаю, один из моих адъютантов связывался с ним. Он упоминал при мне о человеке, который может предоставить сведения об этой даме. Вы хотите поговорить с ним?

— Я был бы очень благодарен, если бы ваше высочество разрешили мне.

— Вас проводят в гостиную, — сказал раджа, помедлив, прежде чем позвонить в колокольчик. — Жаль, что этот человек умер до того, как сообщил мне сведения.

— Действительно, жаль, ваше высочество. Сожалею, что мы не в силах помочь вам. Мадемуазель Фантом и сопровождающая ее дама, мадам Секрет, нам не известны. Несколько человек уже наводили у нас справки, так как эти дамы возбуждают всеобщее любопытство.

— Да, не повезло, что этот Генри Далтон — или как там его — умер так быстро, — заметил раджа. — Вы уверены, что это самоубийство?

— Совершенно уверен, ваше высочество. Пистолет, из которого он застрелился, лежал рядом с ним.

— Это, конечно, убедительное свидетельство. А в его вещах нет больше ничего интересного?

Месье Гутье пожал плечами.

— Очень мало, ваше высочество. Только вот бумажник, а в нем несколько визитных карточек и несколько реклам увеселительных заведений в Париже.

Месье Гутье открыл бумажник и разложил его содержимое на столе.

— Мы выяснили, что Генри Далтон был, что называется, посредником, — сказал он. — Вот, к примеру, несколько карточек из «Дома 5 по Рю де Руа». Без сомнения, ваше высочество слышали об этом заведении, его репутация хорошо известна. Генри Далтон приводил туда клиентов и получал комиссионные. Мы наведем справки в Париже, но я сомневаюсь, что нам удастся получить какие-либо сведения, которые будут иметь отношение к его смерти.

Раджа взял одну из карточек, которая представляла собой простой квадратик плотной бумаги со словами «Дом 5 по Рю де Руа». В верхнем левом углу располагалась надпись: «Самое шикарное заведение во всем Париже». В нижнем правом углу крохотными буковками было напечатано: «Мадам Блюэ.» Раджа вскрикнул:

— Мадам Блюэ! — Его охватило страшное возбуждение. — Мадам Блюэ! Я никогда не забываю лиц, никогда!

Глава 11

Ресторан «Де Флер» устраивал торжественный ужин. В большом зале, окна которого выходили на море, собрались все знаменитости, съехавшиеся в Монте-Карло. Зал утопал в цветах: каждый столик украшал красиво аранжированный букет, на стенах и на потолке были развешены гирлянды.

Каждой женщине, входившей в ресторан, вручался крохотный букетик изумительно пахнущих цветов, обернутых в белую ажурную бумагу; каждый мужчина получал цветок в петлицу. Все это изобилие цветов в сочетании с яркими туалетами дам и мерцающими таинственным светом драгоценностями, с отделанными блестками веерами и украшенными сверкающими камешками головными уборами представляло собой живописную картину радости и веселья.

Около ресторана находился сад, где гости могли прогуляться и охладить свои разгоряченные танцами тела. Сад также был превращен в сказочную страну. На деревьях висели цветные китайские фонарики, по краям дорожек были расставлены канделябры из цветного стекла, в которых горели свечи. Этот волшебный полумрак так и манил к себе, и, как только затихла музыка, несколько парочек, сбежав из переполненного ресторана, исчезли в мягкой тени сада.

Мистраль, сидевшая вдвоем с тетей Эмили, с тоской думала о том, что нет никого, кто пригласил бы ее танцевать или прогуляться по саду; ей очень хотелось очутиться в этой волшебной стране, а не любоваться ею через окно ресторана.

Многих из тех, кто пришел на сегодняшний прием, она знала в лицо: здесь собрались и завсегдатаи, которых Мистраль не раз встречала в Казино, и почти все клиенты «Отеля де Пари». Даже старая княгиня Киселева — та самая, которую Мистраль во время своего первого визита в Казино проводила до экипажа и которая своими переживаниями из-за проигрыша почти до слез расстроила девушку, — сейчас веселилась в компании молодежи.

И сэр Роберт был в ресторане, но его столик находился очень далеко от столика Мистраль, поэтому ей лишь изредка удавалось увидеть его профиль. Как всегда, его сопровождала леди Виолетта, которая была одета в изумительное платье из розовато-лилового крепелина с вышитыми на нем листьями плюща. Князь Николай, окруженный дружной компанией своих близких друзей, сидел за самым главным в зале столом, а недалеко от него расположился джехангарский раджа. С ним были два его соотечественника, и Мистраль удивилась, почему сегодня его не сопровождает та красивая дама, с которой вчера вечером она разговаривала в гардеробной Казино.

Она надеялась, что во время ужина удастся еще раз поговорить со Стеллой, однако ее беспокоило, как тетя Эмили отнесется к тому, что Мистраль поприветствует проходящую мимо их столика Стеллу — а она была полна решимости именно так и поступить. Мистраль была готова защищаться, объяснив причину подобного знакомства, поэтому она почувствовала разочарование, когда поняла, что надобность в решительных действиях отпала.

Казалось, все собравшиеся были веселы и счастливы, и, наблюдая за ними, Мистраль подумала, что как было бы прекрасно провести этот вечер со своими сверстниками. Но она тут же упрекнула себя в неблагодарности. В конце концов, ей выпала такая удача побывать в Монте-Карло, сказала она себе, и тетя Эмили — пусть даже временами она и бывает несносной — проявила бесконечное великодушие в том, что привезла ее сюда, купила ей столько дорогих платьев и дала возможность посмотреть на самых знаменитых людей в Европе.

Повинуясь неосознанному порыву, Мистраль повернулась к тетке.

— Тетя Эмили, я так и не поблагодарила вас за то, что вы сделали для меня, — мягко проговорила девушка. — Ведь в этот момент я могла бы все еще находиться в Конвенте. Я лежала бы в своей кровати в полной темноте — после девяти читать запрещалось. А вместо этого я здесь — слушаю восхитительную музыку, наблюдаю за интересными людьми! Я благодарна вам, очень благодарна. Большое спасибо.

Мистраль показалось, что обращенный на нее взгляд Эмили был полон любопытства. Потом тетушка сердито сказала:

— К сожалению, твоя благодарность не способствует четкому выполнению тобой моих указаний.

Глаза Мистраль расширились от удивления.

— Какие указания, тетя Эмили? Я всегда стараюсь делать то, что вы говорите. Разве я забыла о чем-то?

— Нет, ты ни о чем не забыла, — ответила Эмили. — Ты просто неспособна — возможно, правильнее сказать, что у тебя просто не хватает ума — должным образом выполнить мои указания.

В ее голосе слышалась насмешка, и Мистраль покраснела.

— Мне жаль, тетя Эмили, если я не сделала того, что вы требовали от меня. Прошу вас, объясните, в чем мое упущение.

— Ты сама знаешь ответ, — резко бросила Эмили. — У тебя есть глаза, ты не слепая. Ты видишь здесь князя. Он веселится в компании своих друзей. Среди них есть женщины, но вот почему тебя там нет? Почему он тебя не пригласил?

Эмили довольно долго ждала ответа, ее глаза потемнели, губы сжались.

— Я… я думаю, он не захотел, — наконец выговорила Мистраль.

— А почему? — допрашивала Эмили. — Сегодня днем, когда мы наблюдали за парусной регатой, я оставила вас вдвоем. Я рассчитывала, что ты получишь от него приглашение или на сегодня, или на завтра. О чем вы разговаривали?

Мистраль опустила глаза и принялась катать в пальцах хлебный шарик. Она вспомнила, как озадачил ее нарочитый и совершенно беспардонный маневр тетки привлечь внимание князя.

На регату пришло очень много народу, и было очевидно, что князь, чья яхта участвовала в соревнованиях, слишком внимательно следил за гонкой, чтобы обращать внимание на разодетых женщин, толпившихся на трибуне. Другие мужчины вели себя иначе. Они повернулись спиной к морю и направили свои бинокли на очаровательные личики и стройные ножки женщин. Мистраль подумала, что только тетя Эмили смогла отважиться — или, скорее, проявить бесстыдство — на то, чтобы вынудить его отвлечься от гонки. Растолкав всех зрителей, Эмили спустилась с трибуны и добралась до князя. Он наблюдал за соревнованием в бинокль, и было ясно, что ничто на свете его не волнует, кроме маленькой белой яхты, скользящей по синей глади моря. Эмили заговорила с ним в довольно раздраженном тоне:

— Добрый день, ваше сиятельство. Будьте любезны, объясните нам, каковы правила гонки. Моя племянница очень интересуется яхтами.

Князю ничего не оставалось, как опустить бинокль, поцеловать тете Эмили руку и улыбнуться Мистраль.

— Вам действительно так интересно? — спросил он, и она увидела веселые искорки в его глазах.

Мистраль почувствовала, как щеки начинают гореть. Ей пришлось солгать, и, хотя она понимала, что никогда не посмеет сказать правду в присутствии тети Эмили, она с презрением назвала себя трусихой.

— Да, мне… мне… очень интересно, — запинаясь, пробормотала девушка.

Она знала, что он не поверил ей, но когда он, жестом показав, чтобы она встала рядом с ним, обратился к ней, в его голосе звучала странная, совершенно неожиданная для нее нежность:

— Позвольте объяснить вам, что здесь происходит.

Эмили сразу же отошла в сторону, оставив их одних. И хотя Мистраль понимала, что столь необычные действия тетки вызовут шквал слухов и комментариев среди великосветского общества, наблюдавшего за каждым их шагом, в то же время она была рада, что тетка не услышит их разговора. Поэтому шепотом она проговорила:

— Прошу вас, ваше сиятельство, не беспокойтесь обо мне. Я знаю, что вам хочется наблюдать за гонкой.

Князь понимающе улыбнулся ей.

— Никогда не поверю, что вашему дракону известна разница между яхтой и гребной лодкой, поэтому вам не придется сдавать ей экзамен после нашего разговора.

Мистраль засмеялась. Ее смех можно было бы назвать вероломным по отношению к тетке, однако то, как князь представил сложившуюся ситуацию, показалось ей очень смешным, к тому же она была убеждена, что его оценка тети Эмили абсолютна правильна. Ее смущение улетучилось, и князь принялся объяснять ей правила. Спустя некоторое время она могла уже разбираться в том, что происходило на море.

Яхта князя пришла первой, и от радости он совершенно по-мальчишески стал кричать и размахивать шляпой, подбадривая свою команду. Своим энтузиазмом он заразил всех стоявших рядом с ним людей, которые тоже стали выкрикивать название его яхты. Князь пользовался огромной популярностью среди светского общества, всем импонировала его молодость и искренняя, ненапыщенная веселость. Как только крики затихли, он повернулся к Мистраль:

— Мне нужно спуститься в гавань и поздравить команду. До свидания, и не дайте дракону пожрать вас до нашей следующей встречи.

Мистраль улыбнулась ему, на ее щеках появились ямочки.

— Я рада, что ваша яхта выиграла, — сказала она.

— И я! — воскликнул князь. — Ребята отлично поработали — я набирал команду из местных рыбаков.

Он ушел, и Мистраль поняла, что он сразу же позабыл о ней. Она чувствовала себя несколько неловко, когда подошла к тете Эмили, которая в тот момент не посчитала нужным объяснить, чего она ждала от встречи с князем. Сейчас же, наблюдая за веселым обществом, собравшимся вокруг князя, она не скрывала своего разочарования.

Девушка вздохнула. Как трудно угодить тете Эмили!

— Князь не говорил, что собирается сюда сегодня вечером, — наконец тихо проговорила Мистраль.

— А у тебя, как я понимаю, не хватило ума спросить его, — отрезала Эмили. — Итак, мне надо приложить все усилия, чтобы исправить положение. Ты вызовешь его к нашему столику, а когда он подойдет, сделаешь так, чтобы он пригласил тебя танцевать.

— Нет, тетя Эмили, я не смогу, — в ужасе запротестовала Мистраль.

— Ты сделаешь так, как я сказала, — заявила Эмили. — Я надеялась, что его привлечет твой невинный вид, но, возможно, он сам еще слишком молод, чтобы обратить внимание на столь юное создание. Придется тебе, моя дорогая, воспользоваться другими методами, и чем быстрее, тем лучше.

— Тетя Эмили, для чего я должна это делать? Почему так важно привлечь князя? — спросила девушка.

— Я уже говорила тебе, Мистраль, чтобы ты не задавала вопросов, а делала все так, как я тебе велю, — ответила Эмили. — Ты обязана очаровать князя, но тебе незачем знать, для чего это делается. Ты просто должна выполнять мои указания. — Внезапно Эмили замолчала, ее глаза превратились в щелочки. — В самом начале он увлекся тобой, — проговорила она. — Ты не можешь этого отрицать. Я поняла это по тому, как загорались его глаза, по его манере разговаривать с тобой. Но дальше он не пошел. Что ты сделала, что ты ему сказала?

— Ничего… совсем ничего, — глухо ответила Мистраль. — Князь всегда очень любезен, всегда обходителен… я не знаю… что еще вы от него хотите.

— Я хочу, чтобы он влюбился в тебя, — ответила Эмили. — Это ясно?

— Я уверена… у него… и в мыслях нет ничего подобного! — запинаясь, сказала Мистраль.

— Так заставь его задуматься об этом! — вскричала Эмили.

Она подозвала официанта и потребовала подать лист бумаги и карандаш. Он протянул ей небольшой блокнот, в который записывал заказы. Эмили передала блокнот и карандаш Мистраль.

— Пиши ему записку! — приказала она.

— Как я могу? — воскликнула девушка. — Умоляю вас, тетя Эмили, избавьте меня от этого, это унизительно.

— Чепуха, — ответила Эмили. — Мужчинам нравится думать, будто за ними бегает красивая женщина.

— Но у меня нет желания бегать за князем, — защищаясь, запротестовала Мистраль. — И меня приводит в замешательство ваша, тетя Эмили, столь явная попытка оставлять нас наедине. Пойдут сплетни — ведь все знают, что князь — единственный мужчина, с которым мне разрешено разговаривать. Надо мной будут смеяться.

Еще не успев договорить, Мистраль поняла, что взывать к тетке бесполезно. Девушка была смертельно бледна, когда брала в руку карандаш.

— Что мне писать? — спросила Мистраль.

— Тебе даже это приходится объяснять? — раздраженно спросила Эмили. — Кажется, ты абсолютно лишена способности думать самостоятельно. Ладно, я подскажу тебе. Пиши:


«Мне необходимо сообщить вашему сиятельству нечто важное. Не могли бы вы оказать мне любезность и подойти к нашему столику?

Мистраль»


Мистраль написала под диктовку письмо и подняла глаза на тетю Эмили.

— Но мне нечего сказать ему.

— Тогда придумай что-нибудь, — посоветовала Эмили.

— Ну о чем я могу ему сообщить? — Мистраль охватила паника, когда она увидела, что Эмили, сложив листок, протянула его официанту и принялась отдавать ему приказания.

— Советую тебе поскорее придумать что-нибудь, — жестко ответила Эмили.

Как будто она в ловушке, из которой нет возможности выбраться, подумала Мистраль, устыдившись своей собственной слабости. Да, действительно, она боится тетки, но гораздо страшнее сознавать, что, согласившись написать князю записку, вынуждая его оказывать ей знаки внимания, она тем самым нарушила свои собственные моральные устои.

Хотя Мистраль и была совершенно неопытна, она понимала, что женщины не должны поступать подобным образом. Они не бегают в открытую за мужчинами и не навязывают им свое общество, особенно таким знаменитостям, как князь Николай.

Как в кошмарном сне Мистраль наблюдала за официантом, который направлялся в противоположный конец зала. Он остановился около столика князя Николая, и Мистраль увидела, что тот протянул руку и взял с подноса сложенный листок. Не в силах смотреть на это, она склонила голову и сцепила пальцы дрожащих рук, судорожно пытаясь придумать, что ему сказать. У нее не вызывало сомнений, что князь сразу же подойдет к их столу: ведь он был очень воспитанным человеком, к тому же он сказал ей, чтобы она обратилась к нему, если ей понадобится помощь. Но когда, он придет, он немедленно сообразит, что ее записка — самая примитивная уловка привлечь его внимание, и будет презирать ее. Панический ужас сковал Мистраль, когда она услышала удовлетворенный возглас Эмили:

— Идет!

Охваченная страстным желанием провалиться сквозь землю, Мистраль с несчастным видом ждала, когда князь, которому приходилось все время останавливаться, чтобы отвечать на приветственные возгласы своих знакомых, сидевших за столиками или танцевавших в центре зала, подойдет к ней. Она так и не подняла глаза, когда раздалось мурлыкание тети Эмили:

— Добрый вечер, ваше сиятельство. Рада видеть вас. Сегодня здесь так весело и интересно!

— Без вас вечер не удался бы, мадам, — галантно ответил князь. — Добрый вечер, мадемуазель. — Он поклонился, и Мистраль, сделав над собой нечеловеческое усилие, заставила себя поднять на него глаза, в которых князь увидел мольбу о помощи. Он ободряюще улыбнулся ей и еще раз поклонился Эмили. — Разрешите, мадам, пригласить мадемуазель на вальс?

— Конечно, ваше сиятельство.

Эмили ответила именно так, как и подобало в таких случаях: и любезно, и снисходительно одновременно. Но Мистраль, поднимавшаяся из-за стола, чувствовала себя бесконечно несчастной, ей было ужасно стыдно. Направляясь к возвышению, предназначенному для танцев, она краем глаза заметила, что за каждым ее движением наблюдают внимательные темные глаза. И в это мгновение она поняла, что ее гордость спасена.

Она знает, о чем рассказать князю! О том случае, который так сильно напугал ее и о котором она почти не вспоминала, потому что была обеспокоена странным, меняющимся без видимой причины настроением тети Эмили. Она расскажет князю о радже, расскажет, что тот не только хотел купить у нее жемчуг, но и пытался загипнотизировать ее.

Испытав облегчение от того, что ей не придется лгать и что ее просьба о помощи будет совершенно искренна, она почувствовала себя значительно лучше, ее щеки порозовели, глаза заблестели. Она представляла собой очень красивое зрелище, когда на мгновение остановилась на возвышении для танцев в ожидании, когда князь возьмет ее за руку. Отделанная рюшами широкая юбка ее платья, подобно легкой морской волне, волновалась вокруг ее ножек, ее белоснежные плечи и изящная шейка возвышались над плотно облегающим корсажем. Казалось, что волосы, золотой рамой обрамлявшие ее утонченное лицо, на котором выделялись загадочные темные глаза, вобрали в себя весь свет, излучаемый газовыми рожками.

Взглянув на нее, князь тихо засмеялся и закружил ее в вихре танца. Плавно скользя под звуки «Голубого Дуная», они двигались как единое целое.

— Она очень хорошенькая, — заметила леди Виолетта, и сэр Роберт прекрасно понял, кого она имела в виду.

Он следил за Мистраль с того самого мгновения, когда она встала из-за стола, и теперь, наблюдая, как она, откинувшись в руках князя, плывет по залу, он подумал, что по своей грации она может сравниться только с лебедем, скользящим по серебряным водам озера в Шевроне.

— Да, она очень красива, — услышал он свой собственный голос и удивился прозвучавшей в нем глубине.

— И мы не единственные, кто заметил это, — сказала леди Виолетта. — Взгляни на раджу.

Сэр Роберт повернул голову в том направлении, куда указывала Виолетта. Опершись локтями на стол и положив голову на руки, раджа весь подался вперед. Он тоже наблюдал за Мистраль, однако выражение его лица вызвало у сэра Роберта внезапную ярость.

Как этот тип осмеливается так смотреть на Мистраль! Сэр Роберт едва сдерживал себя, чтобы не вскочить из-за стола, остановить Мистраль и увести ее из ресторана, увезти из Монте-Карло — и спрятать ее там, где она не будет соприкасаться с людьми, подобными радже. «Она слишком нежна, слишком хороша для подобных типов», — подумал сэр Роберт. Он спросил себя, что произойдет, если он подойдет к радже и хорошенько врежет ему.

Внезапно он осознал, что леди Виолетта смотрит на него с удивлением.

— В чем дело, Роберт? — спросила она.

Его кулаки медленно разжались.

— В чем дело? Ни в чем.

К сэру Роберту вернулась способность размышлять здраво. Он чувствовал себя глупо, как будто он и впрямь устроил скандал.

— У тебя был такой грозный вид, — сказала леди Виолетта, — и я решила, что ты из-за чего-то разозлился. Или это плод моего воображения?

— Просто я устал, — объяснил он. — Скоро мы уйдем?

— Нет, не скоро, — ответила леди Виолетта. — Еще рано. Кроме того, мне здесь интересно.

Мистраль и князь остановились, но не вернулись к столику, за которым сидела Эмили. Вместо этого они вышли в сад. Сэр Роберт проводил их взглядом.

«Теперь примутся обсуждать еще и ее прогулку с князем, — подумал сэр Роберт, — а ведь о ней и так сплетничают все кому не лень. Князь Николай довольно приятный во всех отношениях молодой человек, но он воспринимает жизнь как развлечение. Без сомнения, он сначала пофлиртует с Мистраль, а потом станет добиваться ее близости. Мистраль не поймет его намерений, она слишком молода и неопытна».

Сэр Роберт почувствовал, как в нем опять поднимается волна гнева. До сих пор он не осознавал, что князь ему был так же неприятен, как большинство иностранцев, приезжающих в Монте-Карло. Он представил, как Мистраль прогуливается с князем по саду. В саду прохладно и темно. Но князь сможет разглядеть, как она красива, какая у нее бархатная кожа, как изящен изгиб ее губ. Возможно, князь потеряет голову. Возможно, он попытается дотронуться до нее, обнять и поцеловать. Она испугается. И никого не будет рядом, чтобы помочь ей.

Сэру Роберту стоило огромных усилий заставить себя спокойно сидеть на стуле.

— Раджа уходит, — сообщила леди Виолетта.

Сэр Роберт увидел, что раджа поднялся. Он принялся что-то шептать одному из сопровождавших его индусов, на его лице появилась недобрая усмешка, обнажившая белоснежные зубы.

«Интересно, что его так обрадовало, — спросил себя сэр Роберт, но его мысли опять вернулись к князю. — Неужели все женщины считают его неотразимым?»

А в это время, в саду, Мистраль рассказывала князю о радже.

— Он сказал, что в любом случае он получит жемчуг и что мне же будет лучше, если я добровольно отдам ожерелье, — говорила Мистраль. — Я его не боюсь, но в нем есть нечто жуткое, нечто сверхъестественное.

— Вы рассказали об этом вашей тетке? — спросил князь.

Мистраль покачала головой.

— Она рассердилась бы на меня в первую очередь за то, что я вообще позволила радже заговорить со мной, — ответила она, — но в тот момент мне показалось, что, если я не сделаю так, как он просит, я поступлю невежливо.

— Не волнуйтесь, — успокоил ее князь. — Я поговорю с месье Гутье, начальником Сюртэ. Он мой давний друг. Если раджа посмеет надоедать вам, его вышлют из княжества, запретив когда-либо возвращаться сюда. А пока я попрошу месье Гутье дать понять радже, что его ждет в том случае, если он будет приставать к вам. У сотрудников Сюртэ имеется богатый опыт общения с людьми типа раджи. Поэтому-то здесь практически не бывает скандалов.

— Спасибо, — сказала Мистраль. — Благодарю вас, ваше сиятельство, я доставила вам столько беспокойства.

— Вовсе нет, я счастлив, что вы рассказали мне, — ответил князь. — Не тревожьтесь больше. Обещаете?

— Обещаю.

Они улыбнулись друг другу, и князь сказал:

— Когда вы собираетесь уезжать и куда направитесь?

Мистраль колебалась.

— Я не могу ответить вам, и вовсе не потому, что не хочу, просто я не знаю.

Внезапно князь посерьезнел.

— Жаль, что у меня нет возможности помочь вам, — проговорил он. — Мне очень хотелось что-то сделать для вас, но я не понимаю… — Вдруг он замолчал. — Во всяком случае, мы не будем обсуждать это сейчас, так как мне пора возвращаться к друзьям, но завтра мы обязательно встретимся. Мы поедем кататься, если дракон разрешит вам, и тогда поговорим.

— С удовольствием, — просто ответила Мистраль.

— Я заеду за вами в три, — сказал князь. — Пойдемте. Весь бомонд будет сплетничать, но ведь им больше ничего делать!

Он взял Мистраль под руку и повел ее по узким извилистым дорожкам к ресторану. Мистраль молчала. Ее охватывало страстное желание задержаться в этом освещенном китайскими фонариками саду, под небом, усыпанным яркими звездами. Ей не хотелось возвращаться в переполненный ресторан, где за ней будут наблюдать сотни любопытных глаз, где за столом в ожидании ее сидит тетя Эмили, похожая на голодного паука ткущего паутину, в которую попались она и князь. Но девушке ничего не оставалось, как повиноваться. Князь подвел ее к столику, поклонился и вернулся к своим друзьям.

— Ну?

Мистраль прекрасно поняла, что именно интересует тетку.

— Его сиятельство пригласил меня покататься с ним завтра после обеда, — ответила она.

— Отлично!

В голосе Эмили слышалось одобрение. Она взяла букет, который ей преподнесли в начале ужина.

— А теперь мы возвращаемся в отель, — сообщила она.

Решение тетки принесло Мистраль облегчение. Ей очень хотелось побыстрее уединиться в своей спальне, чтобы разобраться в той путанице противоречивых чувств, охватывавших ее в течение всего вечера, который, по ее мнению, можно было назвать счастливым. Эмили уже расплатилась по счету, и, дождавшись, когда смолкнет музыка и танцующие пары рассядутся по местам, направилась к выходу.

Ее уход был обставлен с той же торжественностью, что и ее появление: все глаза были устремлены на них. Мистраль старалась двигаться медленно и сохранять достойный вид, прилагая все силы к тому, чтобы думать о чем-то постороннем. Но она не смогла удержаться, чтобы не бросить украдкой взгляд в сторону сэра Роберта. Он не смотрел на нее, так как расплачивался с официантом. Мистраль показалось, что леди Виолетта чем-то раздражена — она нервно барабанила пальцами по столу, на ее лице отразилось недовольство, и девушка сразу же отвела взгляд, удивляясь, как эта женщина может быть в плохом настроении, когда рядом с ней сэр Роберт.

Эмили и Мистраль подошли к двери, слуга бросился разыскивать их накидки, а лакей отправился вызывать для них экипаж.

Они подождали всего несколько минут, когда лакей сообщил, что экипаж подан. Эмили ступила на лестницу. Лакей поспешил вперед, чтобы открыть перед ней дверцу. Из Казино вышли еще несколько человек, среди которых Мистраль заметила смуглого индуса, сидевшего за столиком с раджой. Она встретилась с ним глазами и тут же отвернулась. В его взгляде было нечто такое, что заставило ее поежиться.

Эмили двинулась вниз по лестнице, и в это мгновение индус пронесся мимо Мистраль и схватил тетку за руку. Он что-то шептал ей на ухо, но Мистраль не разобрала ни слова. Она только обратила внимание, что Эмили вздрогнула, и услышала, как индус с угрозой проговорил:

— Вам придется послушать меня, мадам.

Эмили повернулась и заметила, что Мистраль прислушивается.

— Садись в экипаж, — приказала она.

Несмотря на то что приказ удивил ее, Мистраль повиновалась. Она спросила себя, о чем этот индус мог разговаривать с тетей Эмили.

В экипаже было темно, Мистраль отодвинулась вглубь, освободив место для тетки. Внезапно дверь захлопнулась, и почти мгновенно лошади рванули с места в карьер.

— Подождите! — крикнула девушка. — Мы не взяли с собой одну даму!

Но она поняла, что никто ее не слышит. Колеса громко стучали по мостовой, все окна были плотно закрыты. Мистраль вскочила и попыталась открыть левое окно, однако оно даже не сдвинулось с места. Ее попытки открыть правое окно также не принесли успеха.

Она опустилась на сиденье и решила, что окна можно и не открывать: ведь «Отель де Пари» совсем близко, и тетя Эмили найдет другой экипаж. Конечно, это будет стоить дороже, но ничего страшного.

Мистраль расслабилась и опять задумалась над тем, о чем индус мог разговаривать с тетей Эмили. Его слова буквально шокировали тетку. «Как много вокруг тайн!» — вздохнула Мистраль. Ей очень хотелось, чтобы все люди, и в особенности тетя Эмили, были честны и прямолинейны. Как противно, что тебя окружают интриги и ты не представляешь, в чем дело.

Она посмотрела в окно. Им уже давно пора было бы остановиться у отеля. И только сейчас Мистраль сообразила, что лошади взбираются на холм, что экипаж с огромной скоростью несется по широкой дороге, которая ведет от Казино через новый город к Монт-Анжель. «Произошла какая-то ошибка», — решила Мистраль.

Лошади замедлили свой бег, и она предприняла еще одну попытку открыть окна, но все оказалось бесполезным. Тогда она решила приоткрыть дверь, но с изумлением обнаружила, что ручки нет.

Сначала она не поверила своим глазам и принялась ощупывать дверь со всех сторон. Наконец ей пришлось признать, что это никакая не ошибка, что ручек действительно нет и что дверь, как и окна, заперта. Ее охватил страх. Она закричала:

— Стойте! Откройте дверь!

Но ответа не последовало. Лошади продолжали свой бег вверх по крутому склону холма, и никакие звуки, за исключением звяканья уздечки и цокота копыт, не нарушали царившей вокруг тишины.

Что случилось? Может, она по ошибке села в чужой экипаж? И теперь ее везут на одну из тех больших вилл? «Так и есть, — подумала она, — это единственное возможное объяснение».

Тетя Эмили разозлится, когда не найдет ее в «Отеле де Пари». Но разве можно ругать ее за то, в чем она ни капельки не виновата?

Выглянув в окно, Мистраль увидела, что они подъезжают к огромной белой вилле. Широкая мраморная лестница вела к кованым воротам. «Должно быть, здесь живут важные люди, — подумала девушка. — И они тоже придут в ярость, когда обнаружат исчезновение своего экипажа». Она стала лихорадочно придумывать, как поточнее объяснить хозяевам виллы создавшуюся ситуацию.

Экипаж остановился, слуга-индус в красной ливрее, из-под которой виднелись широченные, такие же белоснежные, как и его тюрбан, восточные шаровары, распахнул дверцу. Еще несколько точно так же одетых слуг спустились по лестнице. Мистраль вышла из экипажа.

— Произошла ошибка, — начала она. — Меня привезли сюда из ресторана «Де Флер». Мне хотелось бы вернуться в «Отель де Пари». Я буду очень благодарна, если меня отвезут домой.

Вперед выступил бородатый мужчина, который был старше остальных слуг и который держался с большим достоинством. Он низко поклонился, сказал что-то на непонятном Мистраль языке и указал на приоткрытую дверь виллы.

— Здесь кто-нибудь разговаривает на английском или французском? — спросила девушка.

Слуга покачал головой и опять, проговорив что-то на том же странном языке, указал на дверь.

«Надеюсь, в доме найдется человек, который сможет понять меня», — решила Мистраль.

Чувствуя, что ей больше ничего не остается, она поднялась по лестнице и прошла в открытую дверь виллы. Она оказалась в огромном холле с колоннами из черного и белого мрамора. Слуги последовали за ней. Тот, который был с бородой, двинулся вверх по лестнице, застланной толстым ковром, заглушавшим шаги. Во всем доме стояла мертвая тишина.

Внезапно Мистраль охватил страх. Куда ее ведут? Что все это значит? Чего бы ей это ни стоило, она должна вернуться в отель, даже если ей придется идти пешком. Остановившись на широкой лестничной площадке, Мистраль предприняла последнюю отчаянную попытку объясниться на французском.

— Я хотела бы поговорить с хозяйкой дома, — сказала она. — Неужели здесь нет ни одного человека, который понимал бы английский, французский или немецкий?

Слуга что-то пробормотал и открыл дверь. Мистраль увидела огромную комнату, погруженную в полумрак, который рассеивался светом нескольких золотых ламп. В воздухе стоял аромат сандала, все сверкало золотом: и шторы, и мебель, и низкие столики. Мистраль в замешательстве оглядывалась по сторонам. Вдруг из самого темного угла появилась фигура и стала медленно приближаться к девушке. Она увидела смуглое лицо с белозубой ухмылкой, белый тюрбан, блеск драгоценностей — и узнала раджу.

Она вскрикнула от ужаса. И в это мгновение она услышала звук тихо прикрываемой двери.

— Мадемуазель Фантом! Счастлив приветствовать вас в своем доме, — вкрадчиво проговорил раджа.

— Меня привезли сюда по ошибке, — поспешила объяснить Мистраль. — Тетушка приказала подать экипаж, чтобы ехать в «Отель де Пари». Только я села, как кучер, не дождавшись тетушки и, очевидно, не получив никаких указаний, погнал лошадей. Я буду вам безмерно благодарна, если вы, ваше высочество, прикажете отвезти меня в отель.

— Неужели вы на самом деле считаете, что попали сюда случайно? — спросил раджа.

— Значит, тут нет никакой ошибки? — изумилась Мистраль.

— Я редко ошибаюсь, — ответил раджа.

— Я не потерплю этого! Если ваше высочество не прикажет подать мне экипаж, я пойду пешком.

Мистраль повернулась к двери. Раджа не сделал попытки остановить ее. Она дернула ручку, но дверь не открылась. Мистраль поняла, что она заперта. Раджа засмеялся. Этот жуткий, полный издевки смех до глубины души напугал Мистраль.

Она побелела как полотно, но, когда она повернулась к радже, ее голова была гордо поднята.

— Что это значит? — спросила она. — Как вы смеете держать меня здесь?

— А почему бы и нет, если ваше общество доставляет мне такое огромное удовольствие?

— Неужели вы считаете, что моего отсутствия никто не заметит? — насмешливо спросила Мистраль. — Неужели вы считаете, что тетушка не будет волноваться? Она сразу же пошлет за полицией.

— Ошибаетесь! Ваша тетушка не пошлет за полицией, дорогая.

— Обязательно пошлет, я уверена, — настаивала Мистраль. — Я требую, чтобы ваше высочество немедленно отпустили меня. Ваш неучтивый поступок ничего хорошего вам не принесет.

Раджа опять засмеялся.

— Вы так красивы, когда сердитесь, — сказал он. — Мне всегда нравились красивые женщины, которые проявляли неповиновение. Но давайте взглянем фактам в лицо. Меня не обманут ваши слова — игра окончена. Все было отлично придумано, ваша тетушка очень ловкая женщина. Да, игра окончена, и победа осталась за мной.

— Я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите, — ответила Мистраль. — Я знаю только одно: вы против моей воли привезли меня сюда, и я требую, чтобы мне открыли дверь.

— Очень хорошо сказано, — заметил раджа. — Вы изумительная актриса. Ваша тетушка, как вы ее называете, должно быть, потратила много времени, чтобы обучить вас таким великолепным манерам. Но хватит тратить время на всякую чепуху, давайте знакомиться.

Продолжая говорить, раджа все ближе подходил к Мистраль. Он протянул руку, пытаясь дотронуться до нее. Она вскрикнула и отшатнулась.

— Не смейте прикасаться ко мне!

— Вам так нравится слово «не смейте», — улыбнулся раджа. — Прежде чем закончится ночь, я посмею очень многое, моя дорогая мадемуазель Фантом. Но сначала скажите, как ваше настоящее имя? Нам нет надобности придерживаться условностей. Ведь мы одни! Позвольте предложить вам шампанского?

Он подошел к столику у окна. Там стояло несколько бутылок шампанского и фужеры. Спокойная уверенность раджи, его зловещая ухмылка приводили Мистраль в ужас. Она прижала руку к жемчужному ожерелью. Ее пальцы были холодны как лед и дрожали…

— Если вам нужен мой жемчуг, — еле слышно проговорила она, — я отдам вам его… если вы… немедленно… выпустите меня.

Взяв фужер с шампанским, раджа повернулся к ней. Его глаза смеялись.

— Меня больше не интересует ваш жемчуг. Вы положите его туда, где будете хранить подаренные мною драгоценности. Меня интересуете вы.

Мистраль почувствовала, как у нее задрожали колени. Она в панике рванулась к двери и стала дергать за ручку. Раджа спокойно наблюдал за ней.

— Заперто, — тихо проговорил он, — и единственный выход отсюда — через мою спальню. Можете пройти туда, если желаете, но я думаю, здесь вам будет удобнее.

Он указал рукой в дальний конец комнаты. Мистраль повернулась и увидела освещенную бледным светом лампы круглую кровать, покрытую атласным покрывалом. Над кроватью возвышался ажурный полог.

Мгновение она стояла как завороженная. Потом она ощутила, как непередаваемый ужас сковывает ее тело. Ей хотелось кричать, но она знала, что никто не придет на помощь. Наверняка он приказал своим слугам ни при каком условии не заходить в комнату.

Охваченная отчаянием, она собрала остатки мужества, понимая, что только ее самообладание способно удержать это животное на расстоянии. Раджа пристально наблюдал за ее лицом, и, как будто прочитав ее мысли, он понял, каких усилий ей стоило не закричать.

— Я знал, что вы проявите благоразумие, когда осознаете свое поражение, — наконец проговорил он. — Я также знал, что ваша ловкая и опытная тетушка обучит вас вашему ремеслу — я убедился в своей правоте, когда увидел, как вы мастерски заманили князя Николая. Я преклоняюсь перед вами обеими, перед вашим столь хитрым планом. Я, джехангарский раджа, намного богаче князя. Вы упустили одну рыбку, но поймали другую.

Он медленно приближался к ней, и когда он замолчал, Мистраль поняла, что он стоит совсем рядом. Она подняла на него широко раскрытые глаза, в которых застыл ужас.

— Не дотрагивайтесь до меня, иначе, клянусь вам, я убью вас.

Раджа откинул голову и рассмеялся.

— С вами так интересно, — сказал он. — Я вижу, что вы доставите мне большое удовольствие. Я даю вам десять минут, чтобы вы приготовились. Около кровати вы найдете костюм из прозрачной ткани — такие костюмы носят индийские танцовщицы. Вы наденете его. Не волнуйтесь, если вам покажется, что этот наряд более откровенный, чем громоздкие одежды, под которыми вы скрывали свою красоту. — Он замолчал и оглядел ее. Мистраль заметила, как загорелись его глаза. — Быстро переодевайтесь и, как мы говорим в моей стране, ожидайте вашего хозяина и повелителя.

Он повернулся и направился к скрытой за панелью двери, ведущей в его спальню. Он нажал на потайную пружину и оглянулся на Мистраль.

— У вас есть десять минут, изумительная мадемуазель Фантом, — четко проговорил он. — Если вы не будете готовы, вы обнаружите, что я достаточно опытная камеристка.

Глава 12

Мистраль закрыла лицо руками. Ей казалось, что она сейчас упадет в обморок, но внутренний голос подсказывал ей, что если это действительно случится, все будет для нее потеряно. Десять минут, сказал раджа, и одна минута из этих десяти уже истекла.

Ее опять охватила паника, захотелось кричать и бить кулаками в дверь, однако, будучи в силах рассуждать здраво, она понимала, что ничего хорошего из этого не получится. Ей послышались глухие удары: это стучало ее сердце, как бы пытавшееся вырваться из груди.

Она должна срочно что-нибудь придумать. Мистраль подбежала к окну и раздвинула тяжелые расшитые золотом шторы. Открыв створки, она выглянула наружу и мгновенно поняла, почему раджа не боялся, что она сбежит.

Большинство домов на юге Франции строились таким образом, Чтобы окна выходили на балкон, но эта вилла оказалась исключением. Под окном тянулся узкий карниз. Внизу был разбит сад. Вдали Мистраль заметила дорогу. Первым ее порывом было крикнуть, в надежде, что вдруг кто-нибудь будет проходить мимо и услышит ее. Но она поняла, что и это бесполезно.

Вокруг стояла тишина, царило полное спокойствие. Даже если кто-нибудь и услышит ее, он все равно будет не в силах ей помочь, так как раджа успеет оттащить ее от окна; к тому же ему ничего не стоит придумать какие-нибудь объяснения крику, раздавшемуся из его дома.

Она беспомощна, она — пленница в руках жестокого и могущественного злодея. Ее сердце выскакивало из груди, но нечеловеческим усилием воли она заставила себя думать не о том, что ее ждет, а о том, как выбраться отсюда. Может, выпрыгнуть из окна? Но тогда она рискует сломать ногу или получить более серьезное увечье. Она высунулась подальше из окна и стала разглядывать стену виллы. В комнате было три окна, и последнее располагалось у самого угла дома.

То, что увидела Мистраль рядом с последним окном, возродило в ней некоторую надежду. Время было дорого, и она побежала к дальнему окну, рядом с которым стояла кровать. Выглянув, она увидела, что в четырех футах от края окна находился угол дома, где заканчивался узкий карниз. За углом к стене была прикреплена шпалера, увитая розовой лианой и другими вьющимися растениями.

Было темно, однако на фоне белой стены Мистраль разглядела деревянные рейки толщиной в один дюйм.

Опора не внушала особого доверия, но Мистраль решила, что ее небольшой вес шпалера выдержит. В противном случае она рискует упасть и покалечиться. Основная сложность заключалась в том, чтобы по узкому карнизу добраться до угла дома. Она посмотрела вверх и с облегчением вздохнула, увидев, что некоторые камни, из которых была сложена вилла, выступают и ей есть за что ухватиться.

Вилла была очень большой, и под стеной со шпалерой находились ступенчатые пристройки, которые в соответствии с грандиозным замыслом архитектора прибавляли зданию напыщенности и помпезности. Если бы кто-нибудь выглянул из других окон, он смог бы увидеть Мистраль, но она понимала, что нужно рискнуть. Или бежать таким путем, или ждать, когда в золотой комнате появится раджа, но тогда, сказала она себе, лучше смерть.

Она замерла у раскрытого окна, чувствуя, как ночной воздух гладит ей щеки, и помолилась. Потом она взобралась на подоконник и ступила на карниз. Первые шаги дались ей легко, так как она могла держаться за раму открытого окна.

Но вот наступил момент, когда ей пришлось искать опору на каменной кладке стены. Каким-то образом ей это удалось. Вплотную прижимаясь к стене, она медленно, дюйм за дюймом двигалась к углу дома, пока ее рука не нащупала рейки шпалеры.

Она с облегчением обнаружила, что это довольно прочная конструкция, надежно прикрепленная к стене. Однако это не было для нее неожиданностью: Мистраль знала, что почти все виллы в Монте-Карло построены недавно, поэтому деревянные детали еще не успели сгнить, а гвозди — проржаветь. Очень осторожно она ступила на шпалеру. Несмотря на мешавшую ей широкую юбку, она начала спускаться.

Рейки шпалеры были столь узкими, что места хватало только для того, чтобы поставить носки туфель, и приходилось цепляться кончиками пальцев, поэтому она буквально балансировала над темной пропастью.

Она начала спускаться, и первые шаги оказались не такими сложными, как ей казалось вначале. Но потом на ее пути оказались увивавшие шпалеру розы, которые значительно затрудняли движение. Казалось, они намеренно мешают ей находить надежную опору для ног. Шипы цеплялись за платье, раздирая тончайший газ, царапали шею и руки, а туфли Мистраль скользили по скрывавшим рейки листьям.

Она была почти у самой земли, когда в доме наверху раздался крик. Звучавшее в нем изумление мгновенно сменилось яростью. Крик становился все громче, Мистраль казалось, что он похож на вопль дикого животного, которое лишили его добычи. Она знала — это кричит раджа, и догадалась, что он созывает своих слуг, чтобы начать поиски. В отчаянии сознавая, что может потерять свой последний шанс обрести свободу, Мистраль решилась прыгнуть.

Хотя высота была небольшая, она довольно сильно ударилась, послышался треск рвущейся ткани. Но она была свободна. Не раздумывая, она бросилась бежать к окружавшей виллу стене, чувствуя, как ее туфельки вязнут в мягкой почве цветочных клумб. Наконец ее ноги ступили на твердую землю.

Мистраль услышала позади себя крики, громкий голос раджи, отдававшего приказы. Подбежав к стене, она увидела, что по дороге мчится экипаж. Он подкатил к воротам виллы, и едва лошади остановились, из него выскочил мужчина. Карабкающаяся по стене Мистраль узнала его. Это был князь. Собрав последние силы, она закричала, чтобы привлечь его внимание.

— Помогите! Ваше сиятельство! Помогите!

Он уже открывал ворота, когда услышал ее крик и повернулся.

— Мистраль! — Его возглас был полон неподдельного изумления.

Князь побежал к ней. Она бросилась навстречу и, вцепившись в отвороты его камзола, подняла к нему белое как мел лицо.

— Увезите меня! Быстрее, быстрее! Умоляю, увезите меня!

Князь взглянул на нее и подхватил на руки. Он поднес ее к экипажу, усадил на сиденье и дал указания кучеру. Потом вскочил сам и захлопнул дверцу. Лошади рванули с места, и Мистраль, оглянувшись, увидела, что дверь виллы распахнута настежь и холл залит светом. По саду бегали слуги, обыскивая заросли и обследуя все дорожки. Но было поздно! Она сбежала!

Она с облегчением вздохнула и хотела прижать руки к щекам, но тут увидела, что палец левой руки кровоточит. Должно быть, она напоролась на гвоздь.

В экипаже горел фонарь, и князь заметил, что по руке Мистраль течет кровь, которая капает на разорванное серое платье.

— Вы поранились! — вскричал он, вытаскивая носовой платок.

— Ничего… страшного, — прерывающимся голосом проговорила Мистраль, пытаясь преодолеть спазм, сдавивший горло, и восстановить дыхание. — Вы спасли меня… вы увезли меня… оттуда. Иначе… они поймали бы… меня.

— Вам следовало бы дать мне возможность проучить этого подонка, — гневно сказал князь.

— Нет! Нет! — в ужасе запротестовала Мистраль, испугавшись, что он решит вернуться. — Ради Бога… увезите меня. Теперь ничего… не имеет значения… Если бы не вы…

Она не смогла договорить. Слишком ясно она представляла, что случилось бы, не появись в последний момент князь.

Платок, которым князь забинтовал ее руку, уже успел пропитаться кровью.

— Боюсь, рана достаточно серьезна, — сказал князь. — Надо остановить кровотечение. Моя вилла совсем рядом. Вы не будете против, если мы заедем ко мне и сделаем перевязку?

В его голосе слышалось беспокойство. Он увидел, что лицо Мистраль покрыла мертвенная бледность. Она и так многое вытерпела, поэтому сильная потеря крови может представлять для нее опасность.

— Думаю, так будет лучше… если это не доставит вам беспокойства, — ответила Мистраль, обеспокоенная тем, что кровавое пятно на платке очень быстро увеличивалось.

Князь приподнялся, открыл окошко в передней стенке экипажа и прокричал что-то кучеру. И князь, и кучер разговаривали на русском.

— Это не займет много времени, — сказал князь, — а потом я отвезу вас обратно в отель. Так что произошло?

— Это… раджа, — еле слышно промолвила Мистраль.

— Так я и знал! — воскликнул князь. — Я стоял на ступеньках ресторана и разговаривал с одной своей знакомой. Она собиралась уезжать домой, и я приказал, чтобы ей подали мой экипаж. Когда мы вышли на улицу, я услышал, как ваша тетушка гневно обращается к кому-то: «Неужели вы считаете, что я позволю ему похитить мою племянницу?» Я заметил отъезжающий экипаж и очень удивился, увидев, кто стоит рядом с вашей тетушкой — один из адъютантов раджи. Мне не было слышно, что он ответил ей. Я сбежал по лестнице и вскочил в экипаж, который подали для моей знакомой. Я так торопился, что даже ничего не объяснил ей и не извинился. Мне пришлось несколько раз останавливаться и спрашивать дорогу, поэтому я немного задержался. Слава Богу, я успел вовремя.

— Да, слава Богу! — с горячностью подтвердила Мистраль.

В это время лошади остановились.

— А вот и моя вилла, — сказал князь. — Осторожнее, не двигайте рукой.

Он помог ей выйти и проводил через маленький ухоженный сад к двери, как и ставни, выкрашенной в алый цвет.

Вилла князя всем отличалась от виллы раджи. Они прошли через небольшой пропорциональный холл, абсолютно лишенный помпезности, и оказались в гостиной. Комната была обставлена удобными креслами и диванами, обитыми коричневым бархатом. Хотя мебель была красивой и дорогой, атмосфера, царившая в гостиной, свидетельствовала, что здесь живет холостой молодой человек. На стенах были развешены оправленные в рамки спортивные грамоты, стол и камин украшали серебряные кубки, которые были получены в различных состязаниях или самим князем, или его яхтами и лошадьми.

Но Мистраль не успела как следует рассмотреть комнату. Однако она ощущала, что в доме властвуют мир и покой, поэтому позволила себе расслабиться, как только князь усадил ее в кресло. По приказу князя слуга принялся раздувать тлевшие в камине угли.

— Вы, должно быть, озябли, — сказал князь. — Так всегда бывает, когда человек теряет много крови. Прежде всего надо вымыть руку. Если в рану попала грязь, может начаться заражение.

Серьезность, звучавшая в его голосе, вызвала у Мистраль слабую улыбку.

— Откуда вам все это известно? — спросила она.

— Главным образом потому, что сам часто получал увечья, — ответил князь. — Раз десять я падал во время катания на лыжах, а уж сколько раз я попадал в беду на охоте, и сосчитать трудно. Но прежде чем мы продолжим разговор, выпейте вина.

Мистраль покачала головой.

— Лучше я не буду пить, — сказала она. — Я не люблю вино. К тому же я и есть не в состоянии — любой кусок застрянет у меня в горле.

— Поступайте так, как считаете нужным, — ответил князь, — но вино пошло бы вам на пользу.

— Мне ничего не хочется, — тихо проговорила Мистраль. — У меня единственное желание — быть уверенной, что больше никогда не встречусь с раджой.

— Вам не надо его бояться, — сказал князь. — Завтра я все расскажу своему отцу, и он обратится в полицию. Он довольно влиятельное лицо в княжестве, он живет здесь уже много лет. Уверяю вас, власти не потерпят подобного поведения.

— Раджа так странно вел себя, — задумчиво проговорила Мистраль. — Он почему-то решил, будто я… или моя тетушка… пытались обмануть его. Когда я встретила его в Казино, он показался мне неприятным… но сегодня… он был отвратителен. Он был совершенно другим, но вот в чем отличие, я объяснить не могу…

— Забудьте о нем, — сказал князь. — А вот и Поток с горячей водой и бинтами.

Слуга с необычным лицом, которого князь называл Сторожем, принес серебряный тазик с горячей водой, ароматизированной лимонным соком. Он протянул князю тазик, и тот очень осторожно принялся развязывать платок. Только сейчас, когда они находились в хорошо освещенной комнате, Мистраль смогла рассмотреть свою рану, и они оба вздохнули с облегчением.

Это оказался длинный порез, в который забилась земля. Однако он был неглубоким и не представлял никакой опасности. Вообще-то это была самая обыкновенная царапина, которая быстро заживет. Мистраль вздрогнула, когда князь опустил ее руку в воду, но через минуту она с удовольствием ощутила, как теплая вода согревает руку и с нее сходит грязь. Кровотечение прекратилось, и князь тщательно промыл рану. Когда руку забинтовали, Мистраль сказала:

— Вы так умело все сделали, ваше сиятельство, что не понадобится обращаться к врачу.

— Сегодня, возможно, и нет, — ответил князь, — но завтра — обязательно. Не следует рисковать. К тому же нужно вас всю обследовать. Может, вы ударились, но из-за волнений ничего не почувствовали.

Он взглянул на ее расцарапанные руки. Впервые после того, как она сбежала с виллы раджи, она осознала, что свободна. До настоящего момента она находилась в состоянии шока, вызванного и ее переживаниями, и тем, что было связано с побегом. Она оглядела свое разорванное платье и печально улыбнулась.

— Скорее мне нужно зашить платье, чем обращаться к доктору, — сказала она. — Но я все равно уверена, что со мной все в порядке.

Горевший в камине огонь бросал отблески на ее волосы, но от смущения она даже не сознавала, как красива. Ее волосы, которые растрепались, когда она спускалась по шпалере, рассыпались золотыми волнами по ее мраморно-белым плечам. Волосы были такими густыми и пышными, что ее лицо стало казаться меньше и более утонченным, делая ее тем самым похожей на девочку. Действительно, с опущенными глазами и дрожащими губами она казалась несправедливо обиженным ребенком. Но ее облик не ввел бы в заблуждение ни одного мужчину, который сразу бы распознал в ней женщину. Оттененная темным бархатом кресла, со слегка порозовевшими щеками, она была непередаваемо желанна.

Поток ушел, и они остались одни. Внезапно князь принялся шагать по комнате.

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне кое-что… — как бы решившись, тихим голосом проговорил он.

Но не успел он продолжить, как дверь с грохотом распахнулась. Мистраль и князь повернули головы, Мистраль издала возглас изумления. Перед ними стоял сэр Роберт — высокий, напряженный, с горящими гневом глазами.

— Так вот куда вас привезли! — вскричал он.

Он захлопнул за собой дверь и прошел в комнату. Мистраль встала. Сэру Роберту бросились в глаза ее изодранное платье и растрепанные волосы. Его губы угрожающе сжались, он ринулся к князю и хлестнул его по щеке перчаткой.

— Вы негодяй! — хрипло крикнул он.

Мистраль тихо вскрикнула.

— Но, сэр Роберт, — начала она, — прошу вас…

— Одну минуту, — остановил ее сэр Роберт. — Я еще не успел сказать все, что думаю о этом так называемом джентльмене.

— Вы считаете, что я буду вас слушать? — обратился к нему разгневанный князь. — Я требую сатисфакции, сэр, здесь и сейчас. Никто не имеет права безнаказанно оскорблять меня.

— И вам не дозволено оскорблять даму и мою соотечественницу, — ответил сэр Роберт. — Выбор оружия я оставляю вам.

Гнев сэра Роберта не шел ни в какое сравнение с яростью князя, который едва сдерживал себя. Его лицо побелело, на нем ярким пятном выделялся след от перчатки сэра Роберта. Князь быстро огляделся по сторонам. Над камином висели две дуэльные шпаги, столь любимые французами. В мгновение ока они оказались в руках князя, который протянул одну сэру Роберту.

— Я могу убить вас и шпагой, как убил бы любым другим оружием, — сквозь стиснутые зубы процедил князь.

— Напротив, — ответил сэр Роберт. — Именно мне придется преподать вам, молодой человек, урок — урок, который вы заслужили.

Мистраль в полном замешательстве переводила взгляд с одного на другого. Она не вполне понимала, в чем причина происходивших событий, но из слов сэра Роберта о своей соотечественнице она заключила, что дело касается ее самой, хотя ей не было ясно, при чем тут она.

— Ваше сиятельство! Сэр Роберт! — начала она. — Пожалуйста…

Но они не обращали на нее внимания. Князь отшвырнул в сторону стул, отбросил ногой скамеечку. Теперь середина комнаты была свободна, и мужчины стали в позицию. Не успела Мистраль толком сообразить, что происходит, как послышался звон стали, и мужчины сошлись в неистовой схватке, которая происходила в полном молчании, что производило еще более пугающее впечатление.

Мистраль, чувствовавшей свое полное бессилие, оставалось только наблюдать за ними. Стоило ей подумать, что сэр Роберт берет верх над князем, как она тут же увидела, что князь демонстрирует свое мастерство фехтовальщика. Теперь защищаться приходилось сэру Роберту. Как бы Мистраль ни хотела остановить дуэль, она уже ничего не могла поделать. Испытывая непередаваемый ужас и в то же время зачарованная тем, что происходило в комнате, она продолжала следить за мужчинами.

Будь рядом с ней знаток, он сказал бы ей, что эти два противника великолепно подходили друг другу. Сэр Роберт, более тяжелый, чем князь, превосходил его в опыте, что компенсировалось молодостью и стремительностью движений князя, которые не только не раз спасали его в острых ситуациях, но и представляли определенную опасность для его противника.

Через несколько минут стало заметно, что на обоих мужчинах стала сказываться ярость схватки. Хотя ни один из них не чувствовал усталости, они тяжело дышали, их лица были напряженны, губы плотно сжаты, глаза внимательно следили за противником. Дуэль продолжалась. В какое-то мгновение показалось, что победа достанется князю. Он прижал сэра Роберта к книжному шкафу, и сверкающее лезвие, подобно жалу змеи, засверкало в дюйме от его горла.

И Мистраль сразу поняла, кого она хочет видеть победителем. При мысли, что сэр Роберт может быть убит, ее охватил ужас. Эта мысль причинила ей почти физическую боль. Ей захотелось кинуться к нему, принять на себя предназначенный ему удар. Но она не могла шевельнуться, ее ноги, казалось, приросли к полу. Ее губы беззвучно двигались, хотя она не произнесла ни единого слова.

Сэр Роберт отклонился назад, его лицо стало мертвенно-бледным. Надежды нет, в панике подумала Мистраль, его убьют у нее на глазах. Если так случится, она хочет умереть подле него.

Она любит его! Она любит его с того самого мгновения, когда они встретились на рассвете. Любовь к нему переполняла все ее существо, это чувство настолько поглотило ее и стало частью ее самой, что до настоящего момента она просто не распознала его. Она не могла понять, как до сих пор могла жить и быть счастлива без сэра Роберта. Она его любит и ничего не может сделать, чтобы спасти его. Напряженная до предела, она стояла и следила за дуэлью.

Но когда ей стало казаться, что мозг не выдержит такого эмоционального напряжения, сэр Роберт увернулся от шпаги противника и внезапным выпадом нанес князю удар. Шпага пронзила его плечо. Вскрикнув и выронив свою шпагу, князь зажал рану левой рукой, и тут Мистраль рухнула на пол. Пол заходил у нее под ногами, и она поняла, что погружается во мрак, в спасительное забвение, от которого она может никогда не пробудиться…

Когда она открыла глаза, у нее возникло впечатление, будто прошли века. Сначала она не могла вспомнить, что случилось. Единственное, что она сознавала — что она находилась где-то далеко отсюда и еще не вернулась. Потом она услышала стук колес по мостовой, почувствовала под своей щекой что-то непонятное. Она пошевелилась и поняла, что ее обнимает чья-то рука, а ее голова покоится на чьем-то плече. Наконец она пришла в себя и поняла, кто сидит рядом. Внутри ее, подобно урагану, поднялась волна радости и восторга, когда она осознала, чья рука обнимает ее.

— Как вы себя чувствуете?

Голос сэра Роберта звучал нежно и мягко, его лицо было совсем близко, свет фонаря освещал его. Они ехали в экипаже, и на какое-то время она отдалась радостному ощущению его близости. Но внезапно ее взгляд упал на забинтованную руку, и постепенно в памяти стали всплывать последние события.

— А князь? — встрепенулась она. — Князь?

— Он жив, — угрюмо проговорил сэр Роберт, — о чем я очень сожалею, так как намеревался убить его.

Мистраль всхлипнула.

— Но что… он такого сделал? — спросила она. — Он спас меня… от раджи! Это раджа… похитил меня.

— Раджа?! — В голосе сэра Роберта слышалось непередаваемое изумление.

— Да, а князь… спас меня, — повторила Мистраль. — Я пыталась рассказать вам… я пыталась, но вы не давали мне…

Сэр Роберт ошеломленно уставился на нее, пытаясь заглянуть ей в глаза.

— Расскажите мне, что произошло, — попросил он.

— Мы с тетушкой вышли из ресторана, — слабым голосом начала Мистраль. — Когда мы садились в экипаж, один из сопровождавших раджу индусов остановил тетушку и заговорил с ней. Она приказала мне сесть в экипаж, и как только я оказалась внутри, дверь захлопнулась, и лошади рванули с места. Сначала я решила, что ошиблась, что перепутала экипажи или что кучер не понял, кто сел внутрь. Попытавшись открыть окна и дверь, я обнаружила, что они заперты. И тут я забеспокоилась. Экипаж подъехал к какой-то вилле, я вышла и принялась объяснять, что произошла ошибка, и попросила, чтобы меня отвезли домой, в «Отель де Пари».

Однако слуги не понимали меня, они переговаривались на незнакомом языке, и я решила войти в дом в надежде, что хоть там найдется человек, который поймет меня. Конечно, мне следовало бы заподозрить неладное сразу же, как только я увидела слуг-индусов, но тогда это мне и в голову не пришло, так как у многих в Монте-Карло смуглые слуги. И только когда появился раджа, я сообразила, что попала в ловушку.

Он сообщил, что просто-напросто похитил меня. Он говорил мне очень странные вещи, да и вел себя необычно. Я не могу рассказать вам, что он говорил… Я никогда никому не повторю этих слов… Он оставил меня одну на десять минут…

Судорожно вздохнув, как будто была не в силах даже в воспоминаниях вновь переживать те события, Мистраль стойко продолжила:

— Мне удалось бежать через окно. Я спустилась по шпалере, закрепленной на стене дома. Я еще не добралась до земли, когда раджа обнаружил мое исчезновение, и услышала, как он созывает слуг и отправляет их на поиски. Но только они вышли из дома, как подъехал князь. Он слышал, как тетушка говорила, что меня похитили, и он выскочил из ресторана и бросился спасать меня. Он увез меня в своем экипаже. Но я поранила палец, он сильно кровоточил, и мы заехали к нему на виллу, чтобы сделать перевязку. Он как раз заканчивал бинтовать мне руку, когда… вы… явились.

Тихий и неуверенный голос Мистраль смолк. Она почувствовала, как сэр Роберт еще сильнее прижал ее к себе. Другой рукой он поднес к губам ее забинтованные пальчики.

— С раджой я разберусь позже, — хмуро проговорил он. — Я считаю, что мне надо принести свои извинения князю.

— А вы решили, что он похитил меня? — спросила Мистраль.

Сэр Роберт кивнул.

— Моя ошибка вполне объяснима, — сказал он. — Мы с леди Виолеттой уезжали из ресторана сразу после вас. В дверях я увидел, что ваша тетушка в обмороке, а над ней хлопочет адъютант раджи. Он поддерживал ее одной рукой и звал официанта, чтобы тот принес вина. Рядом стояла еще одна женщина. Мне показалось, что я видел ее в компании князя. Я спросил у нее: «Что-нибудь случилось?» «Вот эта пожилая дама считает, будто похитили ее племянницу, — ответила она, — и джентльмен, который сопровождал меня, убежал куда-то в страшной спешке. Все выглядит очень странно». Эта дама не придавала событиям особого значения. Взглянув на дорогу, я заметил удаляющийся экипаж князя. Я узнал яркую ливрею его слуги и пришел к выводу, — вполне естественному — что именно он увез вас. Я видел, что вы танцевали в ресторане и как он смотрел на вас. Ну, а его покровительственные манеры вообще привели меня в бешенство. Не раздумывая и не теряя времени на расспросы, я вскочил в стоявший у двери экипаж и приказал следовать за князем. Конечно, я опоздал, так как лошади князя оказались гораздо быстрее, чем эти клячи, которые еле ногами передвигали, когда взбирались на холм.

— А… а леди Виолетта? — спросила Мистраль.

Сэр Роберт вскрикнул.

— Как это ни ужасно, — помолчав, признался он, — я совсем забыл о ней. Я оставил ее у входа в ресторан.

— Она сочтет ваш поступок грубым, — заметила Мистраль.

— Какое это имеет значение? — спросил сэр Роберт. — Разве есть на свете что-либо более важное, чем ваше спасение?

Его глубокий голос звучал мягко и нежно. Он посмотрел на нее, и внезапно Мистраль почувствовала, что дрожит. Она не могла понять, почему — ведь ей не было страшно. Наоборот, в ней разгоралось необычайное чувство, которое, подобно пламени, охватывало все ее существо, заставляя сердце учащенно биться. Не в силах больше выдерживать его пристальный взгляд, она опустила глаза и услышала его голос:

— Вы так прекрасны, вы само совершенство!

Понимая, что она не в состоянии сопротивляться силе охватившего ее чувства, Мистраль что-то пробормотала и спрятала лицо у него на груди. Он крепче прижал ее к себе, и она услышала, как забилось его сердце. На нее нахлынула волна счастья, когда она осознала, что его любовь так же сильна, как и ее. Они молчали — слова были не нужны. Они были рядом, соединенные божественной силой, которая наполняла каждую клеточку их тела торжеством и счастьем.

Экипаж остановился. Мистраль подняла голову. Она поняла, что они подъехали к «Отелю де Пари». Ей хотелось, чтобы это волшебное мгновение никогда не кончалось, чтобы они продолжали мчаться в неведомую даль, чтобы ее не отрывали от сэра Роберта, но ночной портье уже спешил к экипажу. Сэр Роберт быстро проговорил:

— Мы увидимся завтра. Я многое хочу сказать вам, моя дорогая, но сейчас я еще не свободен говорить об этом. Дайте мне несколько часов.

Мистраль не ответила ему. Она не находила слов, которыми могла бы передать то, что творилось в ее душе. Она молча, затаив дыхание смотрела ему в глаза. Она знала, что теперь они навечно принадлежат друг другу. Их соединила та магическая сила, которая притягивала их во время встречи на берегу моря. Она чувствовала, что его власть над ней безраздельна. Мысль, что она отдана ему навек, приводила ее в неописуемый восторг.

Дверь экипажа распахнулась. У Мистраль было такое ощущение, будто ее грубо выдернули из освещенных солнцем райских кущ и вернули на землю. Она засмущалась и опустила глаза. Сэр Роберт помог ей сойти. Они поднялись по лестнице и остановились у двери отеля. Она почувствовала, как его теплые и настойчивые губы коснулись ее руки.

— До завтра, любимая, — прошептал он и ушел.

Глава 13

Сэр Роберт наблюдал, как первые отблески занимающейся зари окрашивают небо в золотые тона, с каждым мгновением становясь все ярче, пока все вокруг — земля, небо, море — не засияло сочными красками. Как и прежде, происходящее казалось ему нереальным. Красиво и в то же время недолговечно, как сон.

«Так и следует воспринимать Монте-Карло», — внезапно осенило его. Это мир мечты, в который можно войти только ненадолго и который нужно воспринимать легко и бездумно, как сон, который заканчивается с пробуждением. Это город развлечений, веселья и часто счастья, но он никогда не предназначался для повседневной жизни, он никогда не был фундаментом, на котором человек мог бы построить свою семью и свое будущее.

«Монте-Карло — необыкновенно красивое место», — подумал он, наблюдая, как по мере удаления от берега море меняет свой цвет, который из ярко-синего с мазками изумрудного переходит в бледно-голубой, а у самого горизонта — в аметистовый с проблесками серебра. Но он знал, что красота Монте-Карло никогда не сможет затмить в его душе очарования и красоты Шеврона.

Внезапно над белыми крышами вилл пролетела стая голубей, и перед его глазами возникла картина: голуби, возвращающиеся к своим гнездам в окружающих Шеврон лесах. Почки на деревьях еще не раскрылись, в долине распустились подснежники и крокусы, воздух напоен ароматом свежести — и у тебя захватывает дух и все существо наполняется счастьем от того, что тебе дано увидеть таинство начала весны. Скоро зацветет сирень, яблони покроются бело-розовыми облаками цветов, а на озере появятся золотые пятна лилий.

Шеврон звал его, и сэр Роберт сделал непроизвольное движение, как будто он уже сейчас отправляется к далекому, столь горячо любимому родному дому. Однако ему пришлось обуздать свое нетерпение, так как он знал: теперь он вернется домой не один.

Прошлой ночью сэр Роберт ни на минуту не сомкнул глаз. Он долго гулял по берегу, а вернувшись к себе, опустился в кресло на балконе и просидел до рассвета. Он думал о Мистраль, вспоминая, как ее головка лежала на его плече, как она поднимала к нему свое лицо. Как она была прекрасна даже в слабом свете дорожного фонаря! Скольких усилий стоило ему, чтобы не поцеловать ее! Ее губы были рядом, и трепет, волнами проходивший по ее телу, и ее взгляд дали ему понять, что она ответила бы на его ласку.

Однако его удержало чувство чести, воспитанное в нем многими поколениями его предков. Он заставил себя подождать, сначала закрыть дверь, ведущую в прошлое, и только потом распахнуть дверь в будущее. Он был уверен, что поступил правильно, но при воспоминании о красоте Мистраль, о том, как близко были ее губы, к которым он так и не прикоснулся, каждый нерв в его теле отзывался болью.

Оставив ее в «Отеле де Пари», он приказал кучеру везти себя на виллу «Де Роз». Невинный вопрос Мистраль напомнил ему о Виолетте, и он понял, что, оставив ее одну на лестнице ресторана «Де Флер», не дав ей никаких объяснений и не извинившись, он тем самым поступил по отношению к ней грубо. Но он совершенно забыл о ней, когда представил, что Мистраль похищена князем. Единственной его мыслью было спасти ее, руководившая им слепая ненависть как бы опустила завесу на его память.

Сейчас он должен извиниться перед Виолеттой и — что гораздо хуже — сказать ей правду. Ему будет довольно трудно объяснить не только свою любовь к Мистраль, но и тот факт, что он намеревается утром просить ее руки. Теперь он понимал, что никогда раньше не любил, и никогда не представлял, что любовь может так много значить в его жизни и что он способен на столь глубокое чувство.

Бесспорно, Виолетта привлекала его. Желание обладать ею охватило его с первой минуты их знакомства. Однако именно она сделала их отношения более глубокими и близкими. Именно она вела его все дальше и дальше по лабиринту его страсти до тех пор, пока — еще чуть-чуть, и стало бы поздно — он не обнаружил выход из этого лабиринта, выход, который ранее был закрыт для него.

Он никогда не хотел, чтобы у них с Виолеттой были такие отношения. В его намерения не входило ничего серьезного, когда на балу у Девонширов он без всякой задней мысли вписал свое имя в бальную карточку Виолетты, не оставив ни одной свободной клеточки, и когда с видом бывалого донжуана принялся флиртовать с ней. Уже позже, много позже он стал догадываться, что Виолетта влюбилась в него, и только раздражавшие его упреки и нотации матери привели к тому, что в нем взыграл дух противоречия и он, решив проявить открытое неповиновение, начал задумываться о том, чтобы сделать Виолетте предложение.

К тому времени он уже был отравлен ее презрением и безразличием к традициям и моральным устоям общества. До встречи с Виолеттой он всегда поступал так, как ожидали от него окружающие, его педантичность и приверженность правилам сделали бы честь и более зрелому мужчине. Но после нескольких недель общения в Виолеттой он ощутил, как внутри его поднимается волна протеста, как все в нем восстает против злых языков их знакомых, которые все без исключения, предчувствуя недоброе, предупреждали его о неизбежности падения. Если им так хочется о чем-нибудь посплетничать, он предоставит им такую возможность, решил он.

Но в глубине души сэр Роберт понимал, что Виолетта очень далека от того идеала женщины и жены, который он создал в своих мечтах. Он представлял, что его женой станет женщина, которая полюбит Шеврон и которая будет чувствовать себя там счастливой; и что Шеврон полюбит и примет его жену. И хотя он яростно сопротивлялся своей матери и тем, кто высказывал свое мнение о Виолетте, он знал, что они правы. Он не мог привезти в Шеврон разведенную женщину, он не мог представить ее как пример для подражания тем, кто доверял и уважал его.

И все же он продолжал играть с огнем, охваченный желанием, как и многие мужчины до него, обладать и Шевроном, и Виолеттой, успокаивая свою совесть тем, что Виолетта — несерьезный человек, что ее любовь к нему так же легка и мимолетна, как и его к ней. Теперь же его охватил страх, который нарастал с каждой минутой, приближавшей его к вилле «Де Роз».

Открыв дверь своим ключом, он с облегчением увидел, что в гостиной горит свет: значит, Виолетта еще не ушла в спальню. Она сидела и писала, когда он вошел. Она встала, и он заметил, что вечернее платье, которое было на ней сегодня, она сменила на пеньюар из мягкой, ниспадающей глубокими складками ткани. Единственным ее украшением был букетик искусственных роз, приколотый к груди. Она была бледна.

— Я знала, что ты придешь, — тихо проговорила она.

— А как же! Я должен извиниться.

Его голос звучал твердо, но когда он поднял на нее глаза, она увидела в них то, чего никогда не было. У Виолетты перехватило дыхание. Страхи и беспокойство, обуревавшие ее в течение последних нескольких часов, навалились на нее с новой силой, превратившись в страшное оружие, которое нанесло ей удар в самое сердце.

Она уже знала правду, для этого не потребовалось никаких объяснений. Единственным ее желанием было умереть прежде, чем слова слетят с губ Роберта.

Но выдержка, воспитанная несколькими поколениями благородных предков Виолетты, помогла ей подавить дрожь в голосе и спросить с наигранной легкостью:

— Хочешь что-нибудь выпить, Роберт? Ты, должно быть, страшно устал за то время, что я тебя не видела.

— Спасибо.

В голосе Роберта слышалась искренняя благодарность. Он подошел к столику и налил себе виски с содовой. Он был признателен ей за то, что она дала ему минутную передышку, что она спокойна и не устраивает сцен.

Ему даже в голову не приходило, что, наблюдая, как он идет по комнате, любуясь его широкими плечами, гордо поднятой головой, красивым лицом, она сдерживает страстное желание броситься в его объятия и рассказать ему о своей любви. Внутренний голос подсказывал ей, что именно так и следует поступить: обвиться вокруг него, заставить его понять, как велика ее любовь, своей страстью разбудить его страсть. Один раз она разожгла в нем желание, почему бы ей не сделать это еще раз?

Но она с отвращением отбросила эту мысль. Потом, как будто ее искушал сам дьявол, Виолетта решила, что есть другой способ удержать Роберта: воззвать к его гордости, к его порядочности. Нужно всего лишь прямо заявить ему, что он скомпрометировал ее и что, только сделав ее своей женой, он сможет восстановить ее доброе имя в глазах общества. Она была уверена: стоит ей сказать ему об этом — и он тут же женится на ней. Роберт истинный джентльмен, он не бросит ее в беде.

Но, к сожалению, с тоской подумала Виолетта, она не может поступиться своими принципами. Ни она, ни Роберт никогда не будут прибегать к шантажу. И у нее, и у Роберта есть гордость.

Держа в руке стакан, Роберт подошел к камину и встал рядом с Виолеттой. Она знала, что он нервничает. Было нечто трогательное в том, что сэр Роберт Стенфорд Шевронский переживает из-за нее. Она была знакома со многими проявлениями его настроения, она знала, какие эмоции могут владеть им, но никогда раньше она не видела, чтобы он чего-то боялся, чтобы он нервничал или смущался. Теперь же его обуревали именно эти — и, к сожалению, никакие другие — чувства.

Впервые с момента их знакомства Виолетта почувствовала свой возраст. Ей всегда казалось, что Роберт старше, так как он был достаточно зрелым. Он командовал, а она подчинялась. Из них двоих он был сильнее. Но в этот критический момент к Виолетте пришло понимание того, что в вопросах, касающихся женщин, он еще очень неискушен. Он так и не изменил своим идеалам. Для него женщина была прекрасным и неповторимым созданием, прекрасным как физически, так и духовно.

При этой мысли ее охватила бешеная ревность — ревность к женщине, которую Роберт полюбит и сделает своей женой. Он положит к ее ногам все свои богатства; более того, он отдаст ей свое сердце, которое, как это ни печально, еще так и не познало любви. Он очень восприимчивый, у него богатое воображение — он сможет дать любимой женщине гораздо больше, чем кто-либо другой, в том числе и она сама, Виолетта, которая до сих пор была способна только получать от него.

Ревность бушевала в ней подобно пламени. И так же внезапно, как появилось, это чувство исчезло, опустошив ее. Роберт поставил почти нетронутый стакан на стол. Казалось, он больше не испытывал жажды, хотя его губы были сухи. Он набрал в легкие побольше воздуха.

— Мне надо сказать тебе кое-что… — начал он.

И в этот момент Виолетта поняла, что ей следует делать, поняла, что, ради того, чтобы избавить его от унижения и угрызений совести, она должна пожертвовать собой и последними остатками своей гордости. Она знала, что потеряла его, потеряла его безвозвратно. Не преуспев в том, что она задумала, она в конечном итоге погубила себя. Она полюбила Роберта так, как не любила и никогда не полюбит ни одного мужчину; но именно потому, что она любит его всем сердцем, она может оказать ему последнюю услугу.

Она протянула руку, как бы стремясь дотронуться до него, но в последний момент совладала с собой, и рука безжизненно упала. Она не смеет касаться его… не смеет.

— Подожди, Роберт, — холодно проговорила она. — Прежде чем ты расскажешь мне о том, что случилось сегодня ночью, мне хотелось бы сообщить тебе кое о чем. Сегодня приезжал Эрик.

— Эрик?

— Да, Эрик, — повторила Виолетта. — Он приезжал из Ниццы. Он привез новости из Англии. Его дядя, сэр Гарольд Федерстон, умер и сделал его своим наследником.

— Серьезно? Эрику, как я понимаю, повезло, — ответил Роберт.

Было очевидно, что, по его мнению, эта новость не имеет никакого отношения к их делам, но он не прерывал Виолетту, продолжая вежливо слушать.

— Эрик также сказал мне, — продолжала она, — что его брат Олвин разводится со своей женой. Она сбежала с другим мужчиной, бросив двоих детей. Эрик собирается усыновить их. Он берет их к себе в Медуэй-парк — это поместье в Норфолке, которое оставил ему дядя. — Помолчав, она закончила:

— Эрик сказал мне еще кое-что: меня всегда будет ждать комната в Медуэй-парке. Он готов принять меня, Роберт, он действительно считает, что я никогда не бросала его, что я всегда была его женой, по крайней мере носила его имя.

Она была не в силах смотреть на Роберта. Она не смогла бы выдержать то, что обязательно увидела бы — выражение облегчения в его глазах. Она спасла его от унижения, а он так никогда и не узнает об этом.

— Мне не хотелось бы, чтобы ты плохо думал обо мне, — проговорила она, — мне не хотелось бы причинять тебе боль, но я не могу взвалить на Эрика и воспитание двоих детей, и управление огромным поместьем. Ему нужна жена, которая помогала бы ему. Когда ты пришел, я как раз писала ему письмо, в котором сообщала, что приеду к нему в Англию.

— Когда? — резко спросил Роберт.

— Завтра или послезавтра, — с беспечным видом ответила Виолетта. — Как только закрою виллу и расплачусь со слугами.

Она чувствовала, что в ее голосе слышатся истерические нотки, но Роберт, казалось, не замечал этого. Он подошел к окну и повернулся к ней спиной.

— Ты должна поступать так, как считаешь нужным, — наконец проговорил он. — Если Эрик действительно хочет, чтобы ты вернулась…

— Хочет, — перебила его Виолетта. — Он любит меня, он всегда любил меня.

— Тогда…

Роберт повернулся. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь запомнить изгиб его губ, четкую линию подбородка — каждую черточку, каждую морщинку.

— Тогда, полагаю, мы… — начал он и замолчал.

Виолетта взмахнула рукой.

— Не будем говорить об этом! Я ненавижу прощания! Нет ничего ужаснее, чем плакать по прошедшей любви или обсуждать угасшую страсть!

— Ты действительно собираешься вернуться к Эрику? — спросил Роберт.

— Конечно. — Виолетта повернулась к камину и начала переставлять украшавшие его фарфоровые статуэтки. — Мой дорогой Роберт, все на свете проходит, даже счастье. Давай не будем прощаться, давай откажемся от общепринятых в подобных случаях изъявлений благодарности. Давай просто запомним то, что было между нами, и забудем, что завтра для нас уже не существует. Так гораздо лучше.

— Давай, если ты так желаешь, — ответил он, и она услышала в его словах явное облегчение.

На мгновение ей показалось, что она сейчас сорвется и расскажет ему правду. Но опять любовь возобладала над слабостью. Она еле слышно вздохнула.

— Дорогой Роберт, — сказала Виолетта, — мы так замечательно провели время вдвоем! Вряд ли когда-нибудь мне будет здесь так же хорошо, как этой зимой. В Норфолке я буду тосковать по солнцу, там всегда пасмурно…

Внезапно Виолетту пронзила острая боль. Для нее Монте-Карло навсегда останется связанным с одним-единственным человеком! Она почувствовала, что выдержка ее на исходе, что пора опустить занавес и закончить последнее действие, пока зрители не распознали, как плоха актриса.

Она поднесла руку ко лбу.

— Роберт, тебе придется уйти, — сказала она. — Я устала, у меня болит голова. Если мне завтра понадобится твоя помощь, я пошлю тебе в отель записку. Если мы больше не увидимся, значит, я очень занята. Я буквально падаю с ног, а мне еще надо закончить письмо Эрику. Такое важное решение отняло у меня много сил.

При этих словах она направилась к бюро, села и взяла перо.

— Спокойной ночи, Роберт, — бросила Виолетта через плечо.

Его озадачило ее поведение, но искренность ее игры, как она и предполагала, убедила его. Он медленно направился к выходу и, подойдя к двери, оглянулся. Она не смогла удержаться, чтобы не бросить на него последний взгляд. У него был задумчивый вид.

— Ты совершенно… уверена, Виолетта? — спросил он.

— Уверена? — переспросила она. — В том, что я возвращаюсь к Эрику? Конечно. Можешь представить, как ему будет тяжело без моей помощи воспитывать двоих детей?

Она опять принялась писать. Она слышала, как закрылась дверь. Она слышала, как Роберт прошел через холл, как он захлопнул за собой парадную дверь, как он спустился по лестнице в сад. Она сидела не шевелясь, еще долго прислушиваясь, хотя вокруг стояла полная тишина, нарушаемая мелодичным тиканьем часов на камине. Потом ее голова очень медленно опустилась на руки. Она заплакала не сразу, но когда слезы все же полились из глаз, это говорило о глубоком отчаянии, которого она не испытывала никогда в жизни. Она понимала, что плачет не только по ушедшему Роберту, но и по улетевшей молодости.

Роберт вышел на улицу. Ночь была тепла. Его сердце переполняла благодарность. Только сейчас, после того, как решение Виолетты принесло ему такое облегчение, он понял, до какой степени боялся сообщить ей о том, что их связь окончена. Он знал — хотя и не осмеливался заговорить об этом вслух, — что если бы она призвала его спасти ее доброе имя, если бы она попросила его проявить по отношению к ней благородство, он пошел бы на все, чего бы это ему ни стоило.

Но теперь он свободен! Он свободен вернуться в Шеврон. У него было ощущение, будто он только что был на волосок от смерти. Даже сейчас он не вполне представлял, как был близок к поражению. Он свободен, и это главное, свободен, думал он, наблюдая, как цветы поворачиваются навстречу утреннему солнцу, свободен просить Мистраль стать его женой.

Он долго сидел у окна в своем номере, и когда очнулся и посмотрел на часы, то резко вскочил на ноги и бросился переодеваться. Когда он примчался в церковь св. Девоты, служба уже подходила к концу. Сэр Роберт собирался прийти пораньше, однако он слишком долго наблюдал, как занимается новый день. Он догадался, что сегодня, даже несмотря на плохое самочувствие после ночных событий, Мистраль обязательно пойдет в церковь.

Он открыл дверь. Внутри церкви было прохладно, везде царил полумрак, только алтарь был освещен свечами. Народу было немного, большей частью пожилые женщины в черном. Он увидел, что Мистраль преклонила колена перед алтарем. Она была без шляпки, ее голову покрывала серая, в тон платью, кружевная косынка.

Роберт колебался, не зная, как ему поступить, настороженный тем, что служба шла в иностранной церкви. Внезапно звякнул колокольчик, и священник у алтаря поднял руки. Роберт не понимал, что происходит. Его охватило непреодолимое желание помолиться. Он обнаружил, что стоит на коленях в последнем ряду, его голова склонена, руки сложены. Он не знал латыни, на которой велась служба, но понял, что это не главное. Он чувствовал, что в этой маленькой, погруженной в полумрак церкви присутствует святой дух, который и привел его к небывалому самоочищению и самопознанию.

Ему открылось, как он обманул ожидания своей матери, как предал высокие идеалы, которым она учила его с самого детства. Он увидел, что изменил Шеврону, опорочив его гордость и славу, ответственность за которые он возложил на себя с такой гордостью. Он подумал обо всех, кто работал в поместье, об их верности его семье, об их доверии и уважении, которые очень много значили для него в жизни. Внезапно он увидел себя не важным и богатым сэром Робертом Стенфордом, а робким мальчиком, который раскаивается в своем плохом поведении.

Колокольчик у алтаря опять зазвенел, и Роберт принялся повторять слова молитвы, которую он читал каждый вечер, стоя на коленях рядом со своей матерью, до тех пор, пока его не отдали в школу.

— Прошу тебя, Господи, благослови папу и маму, моих собак и лошадок и всех, кто живет в Шевроне, и помоги мне стать хорошим мальчиком. Аминь.

Он никогда не представлял, что может так истово молиться, когда слова не важны — важно то, что его молитва шла из глубины сердца и что она была искренна. Когда слова замерли у него на губах, он почувствовал, что в странном пугающем молчании ждет, какой приговор будет ему вынесен. Потом ему показалось, что на голову опустилась рука Всевышнего, и понял, что прощен. Его раскаяние было принято, его грехи отпущены, ему была дана свобода совершать добрые дела.

Внезапно он ощутил небывалую легкость и радость и открыл глаза. Служба окончилась, а он и не заметил этого. В церкви почти никого не было, свечи в алтаре погасли. Священник ушел. Он увидел, что Мистраль поднялась с колен и направляется в его сторону. Ее лицо светилось от счастья, ее глаза затуманились, как будто она еще не спустилась на землю и находилась в окружении ангелов.

Она уже почти поравнялась с ним, когда наконец увидела его, коленопреклоненного и наблюдающего за ней. Она остановилась, прижав руки к груди. Он поднялся, поднес ее руку к губам и поцеловал. Он был не в состоянии разговаривать.

— Я знала, что вы придете, — просто проговорила она, сжимая пальцами его руку.

Они стояли и затаив дыхание смотрели друг на друга, и он подумал, что ни одна женщина на свете не может быть так божественно прекрасна.

— Я хочу поговорить с вами, — наконец промолвил он нетвердым голосом.

— Я одна, — ответила Мистраль. — Жанна сегодня неважно себя чувствует.

— Тогда я скажу вам все сейчас, немедленно, — сказал Роберт и потянул ее за руку.

Мистраль послушно опустилась на скамью, Роберт сел рядом. Через витражи над Западным входом проникал солнечный свет. Один из лучиков коснулся золотых волос девушки.

— Может, мне не следует разговаривать с вами здесь? — тихо спросил Роберт.

— О, нет, все в порядке, — улыбнулась Мистраль. — Если мы приходим к Господу со своими печалями, почему бы не прийти к Нему, когда мы счастливы?

— Значит, вы счастливы?

Она кивнула, как будто переполнявшая ее радость не давала ей возможности говорить. Он заметил, что она дрожит.

— Вы знаете, о чем я хочу говорить с вами, — сказал он. — Я хочу просить вас выйти за меня замуж, оказать мне честь стать моей женой. Я люблю вас, дорогая моя. Я никогда не представлял, что мужчина способен так сильно любить. Если вы доверитесь мне, я буду защищать вас и заботиться о вас всю свою жизнь.

Он без слов понял, каков будет ответ. Он увидел, как засветились ее глаза, как она вся засияла он переполнявшего ее счастья. Но он ждал — ждал и наконец услышал ее шепот:

— Я тоже вас люблю!

Он обнял ее и прижал к себе. Он чувствовал ее дрожь, потом он нашел ее губы. Они оба познали небывалый восторг, неземное блаженство соединения в единое целое. Но через мгновение напряжение, охватившее Мистраль, заставило ее спуститься на землю, и она, засмущавшись, спрятала лицо у него на груди.

— Я люблю тебя, — сказал Роберт. — Дорогая моя, малышка моя, я люблю тебя.

Она подняла лицо, но взор ее обратился не к Роберту, а к алтарю.

— Я всегда знала, — медленно проговорила она, — что любовь будет именно такой.

— Какой? — спросил Роберт.

— Святой, — ответила она. — Частью нашей любви к Богу.

Его растрогали искренность и восторг, звучавшие в ее словах. Он склонил голову и поцеловал ее руку, молясь про себя и давая себе клятву, что никогда не предаст ее.

Мистраль глубоко вздохнула.

— Нам пора возвращаться, — сказала она.

Они вышли из церкви рука об руку. Их ослепило яркое солнце, и они замерли на ступенях.

— Ты приехал в экипаже? — через некоторое время спросила Мистраль. — Или мы пойдем пешком?

— Я опаздывал, поэтому нанял экипаж, — ответил Роберт. — Я сказал кучеру, что он мне еще понадобится и чтобы он ждал меня за углом. Если ты подождешь здесь, я схожу за ним.

— Не бойся, я не убегу, — сказала Мистраль и засмеялась счастливым смехом.

Роберт спустился по лестнице. Как он и предполагал, кучер мирно дремал в тени оливкового дерева. Роберт разбудил его. Кучер подобрал вожжи и взял в руку кнут.

Роберт повернулся, собираясь вернуться к Мистраль, и увидел, что к церкви приближается мужчина верхом на лошади. Он сразу же узнал его и поспешил к церкви. Подойдя к Мистраль, он взял ее за руку.

— Я только что видел раджу, — сообщил он. — Я намеренно предупредил тебя, так как мне не хотелось бы, чтобы он увидел твой испуг. Я с тобой, ничего не бойся, но я даю слово, что сегодня же расквитаюсь с ним.

Он увидел, как побелела Мистраль, как внезапно страх появился в ее глазах. Но у него не было времени успокаивать ее. Раджа уже заметил их, он увидел, что они, взявшись за руки, стоят возле двери церкви. Роберт предполагал, что раджа проедет мимо и не поздоровается, сделав вид, будто не заметил их. Однако, к его удивлению, тот направил лошадь к лестнице.

— Сэр Роберт! — крикнул он.

Роберт бросил на него полный презрения взгляд и промолчал.

— Мне нужно сказать вам нечто очень важное, — настаивал раджа. — Не могли бы вы подойти ко мне, или мне самому подняться наверх?

Роберт почувствовал, как вздрогнула Мистраль. Ради ее спокойствия он решил спуститься к радже.

— В чем дело? — резко спросил он. — Я собирался заехать к вам позже, так как я не могу обсуждать интересующий меня вопрос в присутствии дамы.

Раджа издал неприятный смешок.

— То, что я хочу сказать вам, сэр Роберт, касается именно этой дамы и является в действительности проявлением моего доброго расположения к вам.

— Если у вас есть что сказать — говорите, — отрезал Роберт, — а потом убирайтесь, пока я сам не прогнал вас.

Губы раджи искривились в усмешке.

— Ну прямо-таки Святой Георгий, — начал глумиться он, — готовый ринуться на защиту невинной девственницы. Мой дорогой сэр Роберт, пусть вас не обманывает ее невинный вид. Молодые женщины недолго остаются девственны, когда они находятся в обществе знаменитой мадам Блюэ.

— О чем вы говорите? — гневно вскричал Роберт.

— Я говорю о мадам Блюэ или, если предпочитаете, о мадам Секрет, — ответил раджа. — Не сомневаюсь, что вы слышали о ней. Ее заведение «Рю де Руа» — наиболее приятное и самое знаменитое во всей Франции. Уверен, что вы бывали там, мой дорогой сэр Роберт, но если вам изменяет память или если я не убедил вас, я могу в любое время представить доказательства. Не стесняйтесь, заезжайте ко мне. Всегда к вашим услугам.

Раджа поклонился и уехал. Роберт словно окаменел. Он никак не мог поверить услышанному. Но потом перед его мысленным взором стало медленно возникать лицо женщины с крашеными волосами и яркими губами. Она заискивающе улыбалась. В тот раз он почти не обратил на нее внимания, но у нее было очень необычное лицо — лицо, которое, однажды увидев, невозможно было забыть. Мадам Секрет значительно старше, у нее седые волосы, и все же… и все же…

Но это немыслимо! Ему все привиделось — или он сошел с ума. Он был в «Рю де Руа» всего один раз, после вечеринки, устроенной для мужчин в «Тревеллерс Клаб». Их длившееся всю ночь путешествие по увеселительным заведениям Парижа закончилось в «Рю де Руа». Он задержался там всего на несколько минут, так как был достаточно разборчив, чтобы польститься на развлечение в заведении подобного рода. И все же он запомнил лицо той женщины.

Медленно Роберт поднимался по лестнице к ожидавшей его Мистраль. Кружевная косынка упала с ее головы, солнечный свет заиграл в волосах, которые засверкали золотом, образовав ореол вокруг головы.

Конечно, это невозможно! Это грязная ложь, просто раджа решил отомстить ему.

— Что ему было надо? — спросила Мистраль. — Прошу тебя, не имей с ним никаких дел. Он злой, я знаю.

— Он пытается доставить мне неприятности, — ответил Роберт, — но я уверен, что он говорит глупости. Он говорил о какой-то мадам Блюэ и… — Вдруг он замолчал. Он увидел, как расширились глаза Мистраль, когда он произнес это имя. — Ты слышала о ней? — недоверчиво спросил он.

— Слышала… — начала Мистраль и замолчала, так как Роберт больно схватил ее за руку.

— Послушай меня, — сказал он. — Встань на колени, здесь и сейчас, и поклянись всем, что у тебя есть святого, что женщина, которую ты называешь своей тетушкой — не мадам Блюэ. Поклянись!

— Но… я думаю… она… — запинаясь, пробормотала Мистраль.

— Значит, это она! — Слова как выстрелы срывались с его губ. Выражение, появившееся на его лице, заставило Мистраль замолчать. — Это она! — повторил он. — Значит, раджа сказал правду, и тебе почти удалось обмануть меня! Я верил тебе. Я думал, что ты именно такая, какой представлялась мне. О, Боже, я даже сделал тебе предложение. Но не обманывай себя, я еще не попался. Это была хитрость, очень ловкий ход, но он провалился. Спасение пришло вовремя, и спас меня человек, которого я считал своим врагом. Возвращайся к своей так называемой тетке и скажи ей, что она совершила ошибку, скажи ей, что я разоблачил тебя, что я знаю, кто ты есть на самом деле — грязная маленькая обманщица. Я презираю тебя и таких, как ты. Надеюсь, я никогда больше не увижу тебя.

Он резко повернулся и не оглядываясь пошел вниз.

Она стояла как вкопанная, мертвенно-бледная, с потемневшими от горя глазами. К лестнице подкатил экипаж. Роберт вскочил в него. Он быстро что-то проговорил кучеру, и лошади рванули с места. Он не обернулся, поэтому не видел, как Мистраль протягивала к нему дрожащие руки, как бы умоляя его остановиться.

Она не могла вымолвить ни слова, слова просто замирали у нее на губах. Она только с тоской смотрела вслед удаляющемуся экипажу, который с каждой секундой становился все меньше и меньше, пока совсем не исчез из виду.

Глава 14

Мистраль еще долго неподвижно стояла на лестнице. Потом, как если бы кто-то нанес ей пощечину, она медленно подняла руку к лицу. Она плохо соображала, не могла разобраться в хаотическом нагромождении вопросов, которые один за другим возникали у нее в голове.

Ее глаза были сухи, она находилась в оцепенении, ошеломленная и шокированная, как человек, который попал в катастрофу или которого жестоко избили. Опять и опять она спрашивала себя, что так внезапно и резко повлияло на Роберта. Что ему рассказал раджа? Что такого он мог знать, чтобы любовь Роберта в одно мгновение превратилась в ненависть? Ей с трудом верилось, что именно это и произошло, что мужчина, глядевший на нее с восхищением и обожанием, в мгновение ока изменился, окатив ее отвращением и презрением.

Мистраль почувствовала, что у нее слабеют ноги. Она отвела взгляд от дороги, с которой уже давным-давно исчез экипаж Роберта.

Мистраль вошла в церковь. Неосознанно она направилась к той же скамье и опустилась на то же место, куда усадил ее Роберт, где он обнял и поцеловал ее. Его поцелуй был для нее священной клятвой. Именно здесь, подумала Мистраль, она познала истинное счастье, счастье, длившееся всего несколько минут и так быстро растаявшее.

Что случилось? Почему он возненавидел ее? Что сказал раджа? Вопросы возникали у нее в голове подобно ударам молота, но она не могла найти ответов.

Она стала потихоньку приходить в себя и ощутила боль в сердце. Она потеряла Роберта, потеряла любимого человека, потеряла единственное, ради чего стоило жить. Ей открылось то, что было спрятано под мишурным блеском Монте-Карло, ей открылась сущность многих вещей.

Все, что в течение последних недель казалось Мистраль красивым и привлекательным, предстало перед ней в своем истинном свете — низким и отвратительным. Она увидела белоснежные зубы раджи на смуглом лице, увидела круглый диван в заполненной странными ароматами комнате на его вилле — и содрогнулась. Она увидела задумчивые глаза Стеллы, так не сочетающиеся с ее разукрашенным лицом и кричащим безвкусным платьем. Она увидела жадное выражение на лицах мужчин и женщин, игравших в Казино, их скрюченные пальцы, тянущиеся к выигранным деньгам. Она увидела Жанну, у которой тряслись руки и которая бормотала покаянную молитву; наконец она увидела выражение триумфа и вызова на лице тети Эмили, которое теперь казалось Мистраль зловещим.

Тетя Эмили — вот где разгадка! Она знает ответы на все вопросы, и если бы она захотела, она смогла бы дать объяснения всем событиям последних дней: и почему раджа похитил ее из ресторана «Де Флер», и почему ушел Роберт, оставив ее в одиночестве на ступенях церкви. Да, тетя Эмили знает ответ, но как можно его вытянуть из нее?

Вчера вечером, когда она вернулась в отель в разорванном платье, с исцарапанными руками и рассыпавшимися по плечам волосами, но с лучащимися счастьем глазами, тетя Эмили сидела в гостиной. Мистраль была слишком взволнована — в ее ушах все еще звучал голос Роберта, — чтобы удивиться, почему тетка до сих пор не послала за полицией и почему она не выглядела обеспокоенной.

Напротив, при виде Мистраль Эмили так и застыла, ее состояние было близко к обмороку. Она наблюдала за подходившей к ней девушкой, и казалось, будто Эмили не верит своим глазам. Потом она медленно выпрямилась на стуле. Ее лицо побелело, под глазами обозначились темные круги. Наконец, как бы защищаясь, она тихо проговорила:

— Итак, ты вернулась!

— Да, я вернулась, тетя Эмили, — ответила Мистраль.

— А раджа? — спросила Эмили странным голосом.

— Именно раджа и похитил меня, — сказала Мистраль. — Экипаж привез меня на виллу. Там он… О, я не могу пересказывать все, что случилось и что он говорил. Мне удалось сбежать. Я выбралась через окно и спустилась по шпалере, а когда раджа бросился на поиски, как раз подъехал князь и спас меня.

— Князь!

Эмили встрепенулась, ее голос зазвучал тверже.

— Именно князь! — повторила Мистраль. — Он догадался, что меня увезли в экипаже раджи. Он едва успел. Если бы не он… Я не знаю, что могло бы… произойти.

Она содрогнулась. Все ночные события были такими странными и необъяснимыми, они наползали одно на другое, и только сейчас она смогла ясно представить, какая судьба ее ожидала, не появись в последний момент князь.

Эмили вскочила.

— Князь! — вскричала она. — Князь! Великолепно, великолепно! Лучше и быть не могло!

Мистраль собралась было продолжить свой рассказ, поведать, как они заехали к князю, чтобы перевязать руку, как сэр Роберт разыскал ее и, сделав неверные выводы, вызвал князя на дуэль.

Но она поняла, как трудно ей будет все изложить. Ей придется объяснить, как она познакомилась с сэром Робертом, придется признаться, что она не раз обманывала тетку, встречаясь и разговаривая с ним. Ей придется рассказать, что во время дуэли сэр Роберт ранил князя и что сэр Роберт ей теперь вовсе не друг, а более близкий и дорогой человек.

Мистраль решила, что остальное она расскажет завтра, она дождется приезда сэра Роберта — а она знала, что он обязательно приедет, — и при его поддержке ей будет легче признаться во всем тете Эмили. Когда он рядом, она ничего не боится, но если она расскажет все сейчас, это только сильнее разозлит Эмили. Мистраль не составило труда промолчать: ведь тетя Эмили даже не предполагала, что у истории есть продолжение.

— Значит, князь спас тебя! — удовлетворенно повторила Эмили. — Я и надеяться на такое не могла. Он говорил тебе что-нибудь особенное?

— Он был очень добр, — ответила Мистраль, — и перевязал мне палец.

— А, ты поранилась, — с полным безразличием проговорила Эмили.

— Кажется, я напоролась на гвоздь в стене, — объяснила Мистраль. — Было сильное кровотечение.

— Если завтра палец будет болеть, покажись врачу. А сейчас тебе лучше пойти спать — у тебя усталый вид.

— Боюсь, я испортила платье, — извиняющимся тоном проговорила Мистраль. — Ведь оно самое красивое.

— Ничего страшного, — сказала Эмили. — У тебя много других. Завтра ты наденешь самое красивое платье из тех, что для утренних приемов — к нам обязательно заедет князь.

Мистраль собралась было сказать, что князь вряд ли заедет, так как он ранен, но промолчала. Она подождет до завтра, когда сэр Роберт все объяснит.

— Спокойной ночи, тетя Эмили, — тихо проговорила девушка.

Но Эмили не слышала ее. Она ходила взад и вперед по комнате, ее глаза горели, на губах играла слабая улыбка. Мистраль прекрасно знала это выражение. Оно означало, что тетушка обдумывает какой-то план, что ее обуревают тайные мысли, которые, казалось, всегда придавали ей силы и стойкости, делая ее более жизнерадостной, чем другие люди ее возраста.

Мистраль поспешила в свою спальню, обрадованная тем, что ей не пришлось отвечать на вопросы. Но она не стала сразу раздеваться. Она выглянула в окно и прошептала в ночной сумрак имя сэра Роберта. Она любит его, любит всем сердцем, каждой клеточкой.

Теперь она знала, к чему стремилась всю свою жизнь, о чем мечтала долгими темными ночами в Конвенте. О любви! О том, чтобы встретить человека, который полюбит ее и которому она сможет подарить свою любовь, человека, который будет защищать ее, кто даст ей столь необходимые покой и уверенность, сознание, что она кому-то нужна.

Она сложила ладони и прочитала благодарственную молитву. Как она могла сомневаться, что на все есть воля Божья? В последнее время, когда она была так обеспокоена странным поведением тети Эмили, ей казалось, что Господь покинул ее. Она спрашивала себя, не сделала ли она что-либо плохое после того, как покинула Конвент; но теперь она понимала, что все вело ее к тому мгновению, когда она смогла убедиться в любви сэра Роберта.

Бессознательно она готовила себя к этой любви, училась, развивала свои способности и корпела над книгами, которые давал ей отец Винсент, так как знала, что полученные ею знания помогут ей в будущем. И все же, несмотря на обширные познания, ей предстоит многому научиться. Она чувствовала, как в ней растет ощущение восторга при мысли, что она вернется в Англию, где родилась ее мать и где находится ее новый дом, в котором она будет жить после свадьбы.

Мысль о свадьбе заставила ее покраснеть. Но ей незачем смущаться. Она знала, что сэр Роберт намеревается сделать ее своей женой. Он придет завтра, как и обещал, и ей больше нечего будет бояться.

Мистраль не могла заснуть. Она разделась и легла в постель, но переполнявшие ее чувства не давали ей спать до рассвета. Когда первые лучи солнца стали пробиваться через шторы, она вышла на балкон. Ей вспомнилось первое утро в Монте-Карло.

Она была готова еще задолго до ухода в церковь, но, заглянув в комнату Жанны, она увидела, что та лежит в кровати, ее лицо серо, в руках четки.

— Ты идешь к утренней мессе? — спросила Мистраль.

— Я сейчас встану, — ответила Жанна, но Мистраль заметила, что ее лицо исказила гримаса боли.

— Не вставай, раз ты себя плохо чувствуешь! — быстро проговорила девушка. — У тебя очень усталый вид.

— Меня всю ночь мучили боли, — объяснила Жанна, — но страдания тела ничто по сравнению со страданиями души.

Последние слова Жанна проговорила еле слышно, и Мистраль увидела у нее в глазах слезы. Повинуясь порыву, девушка сказала:

— В чем дело, Жанна? Тебя что-то беспокоит. Я же вижу. Почему ты не хочешь довериться мне? Возможно, я помогу тебе.

Жанна покачала головой.

— Нет, нет, мадемуазель, вас это не касается. Не надо ни о чем спрашивать. Кроме того… ничего плохого не случилось.

Это было такой явной ложью, что Мистраль обиделась.

— Жаль, что ты не доверяешь мне, — сказала она.

Жанна взглянула ей в лицо и схватила Мистраль за руку.

— Вы молоды и красивы, мадемуазель. Вы добры. Я знаю. Я наблюдала за вами, когда мы вместе ходили в церковь. Вы дитя Господа. Умоляю вас, держитесь подальше от зла. На свете есть злые люди, мадемуазель, и если вы будете избегать их, вы сможете сохранить свою чистоту и святость, а именно этого и хочет от нас Всемилостивый Господь.

Жанна говорила очень страстно, и Мистраль поняла, что это каким-то образом касается ее самой, но как именно — она не имела понятия. Она только улыбалась Жанне и жалела, что не владеет волшебством, которое помогло бы расправить искаженное страданиями старое морщинистое лицо.

— Прошу тебя, не волнуйся за меня, Жанна, — наконец проговорила Мистраль. — Меня ждет нечто прекрасное, вернее, это уже происходит. Но я еще не могу рассказывать. Ты первая узнаешь, я обещаю тебе.

Наградой ей послужило засиявшее лицо Жанны. Счастье Мистраль отразилось в глазах старой горничной, но потом ее улыбка угасла, ее голос дрожал, когда она спросила:

— Это князь, дорогая моя?

— Нет, нет, — поспешно ответила Мистраль. — Это не князь, но все равно ничего не говори тете Эмили, прошу тебя.

Глаза Жанны опять загорелись.

— Хвала Господу, если это так.

— Это так, — подтвердила Мистраль. — Но… тебе не нравится князь, Жанна?

Ее удивило беспокойство Жанны.

— Я не имею ничего против его сиятельства, — ответила Жанна, — но он не для вас, мадемуазель.

— Конечно, не для меня, — согласилась Мистраль. — Поэтому мне все время казалось странным, что тетя Эмили так настойчиво толкает меня к нему.

Мистраль улыбнулась, вспомнив, как она была смущена и ошарашена, когда вчера тетя Эмили заставила ее написать князю записку и попросить его подойти к их столику в ресторане. А оказалось, что именно это и спасло ее! Если бы она не рассказала князю о радже, он никогда не догадался бы, куда ее увезли. Он не пришел бы к ней на помощь, и она сейчас не стояла бы рядом с Жанной.

Ей просто посчастливилось, она должна быть безмерно благодарна своему ангелу-хранителю за то, что он оградил ее от всех ужасов!

Оставив Жанну в постели, Мистраль направилась к церкви св. Девоты. Ее настроение было таким же радостным, как и погожий солнечный день. На сердце была небывалая легкость, ей хотелось танцевать и петь. Скоро, очень скоро она увидит сэра Роберта. Как часто она думала о нем, направляясь этой дорогой к церкви! Но тогда она еще не знала, что его руки так сильны, не слышала, как он тихо говорит «моя дорогая»!

Сидевшая на скамье Мистраль погрузилась во мрак отчаяния. Она не помнила, как долго просидела так. У нее уже не было сил молиться, страдания затуманили ее сознание. Ей казалось странным, что тело может так долго выдерживать страшную боль. Ее охватывал смертельный ужас от того, что она не понимала, какая сила все изменила.

Она знала, что все случилось из-за тети Эмили, но вот что именно тетя сделала, действительно ли ее поступок настолько ужасен, что Роберт повел себя так, — это было выше понимания Мистраль.

Ослабевшая и продрогшая, она наконец поднялась. Ей пора возвращаться, иначе тетя Эмили будет сердиться на нее, да и на Жанну, которая отпустила Мистраль одну. Только сейчас Мистраль почувствовала, что все ее тело болит от ночного падения. Она вышла из церкви и побрела по направлению к отелю.

День был прекрасен, во всех садах, подобно крохотным солнцам, цвела мимоза. Море отливало лазурью, волны с шепотом накатывались на золотой песок, но перед глазами Мистраль стояло разгневанное лицо Роберта, ей слышалось презрение, прозвучавшее в его голосе, когда он сказал ей, что не хочет больше видеть ее. Она не плакала, ее глаза были сухи, ей казалось, что ее покинули все чувства, за исключением одного: непередаваемого отчаяния, которое не шло ни в какое сравнение с адскими пытками.

Когда она подошла к отелю, она услышала, что часы на башне пробили одиннадцать, и с удивлением обнаружила, что более трех часов прошло с того мгновения, когда она вошла в церковь. Три часа, в течение которых она прожила целую жизнь, сначала оказавшись в раю, а потом низвергнувшись в ад!

Три часа! Тетя Эмили будет сердиться! Мистраль быстро прошла через холл и взбежала по широкой лестнице. Оказавшись на своем этаже, она остановилась, чтобы перевести дыхание. Собрав всю свою храбрость, она открыла дверь в гостиную. К своему удивлению, она увидела стоявшего у открытого окна мужчину. Он повернулся, и она узнала князя. Его рука была на перевязи, и он показался ей очень бледным.

— Ваше сиятельство! — воскликнула Мистраль. — Вам лучше? Я так беспокоилась! Значит, вам не так плохо, раз вы смогли приехать?

Ее слова показались ей бессвязными, но князь, по всей видимости, понял ее. Он улыбнулся, но его глаза в то же время оставались серьезными. Он подошел к Мистраль.

— Да, я вполне хорошо себя чувствую, чтобы быть здесь, хотя доктор и пытался запретить мне. Я обязан был приехать, дело, как вы понимаете, не терпит отлагательства.

— Не терпит отлагательства? Но я… не понимаю, — проговорила Мистраль. — Объясните, пожалуйста. Но прежде присядьте. Я еще не поблагодарила вас за то… что вы спасли меня вчера.

— Вам нет надобности благодарить меня, — запротестовал князь.

— Ну что вы, я должна поблагодарить вас, — настаивала Мистраль. — Я не хочу, чтобы вы думали, будто я бросила вас, раненого… но я была … без сознания.

— Я знаю, — сказал князь. — Я видел, что произошло, и при сложившихся обстоятельствах сэра Роберта, пришедшего к нелестным для меня заключениям, вполне можно оправдать. Именно для этого я и приехал.

— О!

Мистраль не нашла, что сказать. Одного упоминания о сэре Роберте было достаточно, чтобы опять ввергнуть ее в отчаяние.

— Я размышлял всю прошлую ночь, — сказал князь, — и понял, что поступил необдуманно и нарушил условности тем, что привез вас на свою виллу. Но в тот момент, страшно обеспокоенный вашим состоянием, я совершенно не учел, что могут вообразить люди, когда узнают о вашем пребывании на моей вилле.

— Но нас же никто не видел, — напомнила Мистраль.

— Сэр Роберт видел, — ответил князь.

— Но сэр Роберт не будет… — начала она и остановилась.

Она собиралась сказать, что сэр Роберт будет молчать, но потом спросила себя, может ли она поручиться в этом. Разве она могла предположить, каковы будут его действия? Ей казалось, что она хорошо знает его, но она обнаружила свою жестокую ошибку. Это был единственный человек на свете, чьи действия она не могла предугадать.

— Сэр Роберт — истинный джентльмен, — согласился князь. — Но не забывайте о слугах — ведь за них никто не поручится. В Монте-Карло даже воздух пропитан тайнами, а у стен есть уши. Нет, мадемуазель, мы очень необдуманно поступили вчера, и я не могу допустить, чтобы вы страдали из-за моей же оплошности. Я приехал сюда, чтобы попросить вас оказать мне честь и стать моей женой.

Мистраль даже не предполагала, что может услышать от него нечто подобное. Она недоверчиво взглянула на него, охватившее ее изумление лишило ее дара речи. Он ждал, пристально глядя ей в лицо, и в этот момент дверь спальни тетушки распахнулась, и Эмили вошла в комнату. Весь ее вид дал понять Мистраль, что она подслушивала. Дверь была приоткрыта, и Эмили, должно быть, стояла рядом, выжидая удобного момента, чтобы вмешаться.

Она театрально прошествовала на середину комнаты. Князь и Мистраль поднялись.

— Ваше сиятельство, — сказала Эмили, приседая в реверансе. — Простите, что не смогла принять вас, но сомневаюсь, чтобы вы сожалели о моем отсутствии. Надеюсь, вы извините меня, если я скажу, что, когда я входила в комнату, я услышала ваши последние слова.

Оценивающий взгляд, который князь бросил на Эмили, дал Мистраль понять, что слова тетки только подтвердили подозрения князя. Однако он вежливо ответил:

— В таком случае нет надобности повторяться, мадам.

— Вы правы, — согласилась Эмили. — А теперь мы все немедленно отправимся в «Шато д'Оризон».

— К моему отцу? — удивленно переспросил князь.

— К Великому князю, — твердо заявила Эмили, и Мистраль обратила внимание на звучавшее в ее голосе возбуждение.

Она собрала всю свою храбрость и сделала шаг вперед.

— Подождите, тетя Эмили, — сказала девушка. — Я еще не дала ответ князю.

Ее тетка повернулась к ней. На ее лице отразилась такая ярость, что Мистраль сжалась.

— Ты ничего не будешь отвечать, Мистраль, — прошипела она. — В этом нет нужды. Как я уже сказала, мы немедленно отправляемся к Великому князю.

— Я не вполне вас понимаю, мадам, — запротестовал князь. — Вам ничто не мешает увидеться с моим отцом, если именно таково ваше желание. Однако он находится в полном неведении относительно моих намерений, и мне хотелось бы самому сообщить ему эту новость.

— Вот сейчас и сообщите, — отрезала Эмили, — и перед ним вы повторите свое предложение, которое только что сделали моей племяннице.

Мгновение казалось, что князь не подчинится, но потом, пожав плечами, чем красноречивее любых слов выразил свое отношение к Эмили, он сдался.

— Если вам так угодно, мадам, я не возражаю.

— Но, тетя Эмили… — начала Мистраль.

— Замолчи, — оборвала ее Эмили, и Мистраль поняла, что спорить бесполезно.

Она хотела сказать, что у нее нет ни малейшего желания выходить замуж за князя. Она прекрасно понимала, что он сделал ей предложение только из соображений порядочности, и, даже если бы она и любила его, она никогда бы не воспользовалась создавшейся ситуацией. Но она не любила его. Какие бы чувства ни испытывал Роберт, даже если ей не суждено когда-либо увидеться с ним, она всегда будет любить только Роберта.

Она знала это, как будто смогла заглянуть в будущее. В ее жизни никогда не появится другой мужчина, которого она могла бы полюбить такой всепоглощающей любовью. Действительно, ее сердце больше не принадлежало ей. Оно было навечно отдано Роберту в то мгновение, когда он поцеловал ее, и себя она отдала в его власть. Пусть он не хочет видеть ее своей женой, но она принадлежит ему, и ничто на свете не может изменить ее решения. И все же с тетей Эмили спорить бесполезно, любые действия Мистраль будут бессмысленны.

Все трое молча спустились в холл. Около двери стоял экипаж князя. В полном молчании они расселись на сиденьях: Эмили и Мистраль — рядом, князь — напротив.

«Это — сон», — думала Мистраль, пока они ехали по пыльной дороге. Но напротив нее сидел князь, которого бледность делала еще привлекательнее, даже несмотря на хмурое выражение. А рядом восседала тетя Эмили. В странном блеске ее глаз, в победном взгляде — во всем ее облике было нечто жуткое.

«Так вот для чего она трудилась всю свою жизнь! — внезапно осенило Мистраль. — Вот ради чего она строила планы! Что же происходит? Что все это значит? Почему мы едем к Великому князю?»

Всю дорогу они молчали. Мистраль хотелось заговорить, но она знала, что стоит ей произнести хоть слово, как тетка тут же оборвет ее. Князь смотрел в окно. Мистраль боролась с желанием успокоить его, сказать, что, как бы тетушка ни старалась, она не заставит ее выйти за него замуж. Ни угрозы, ни шантаж — ничто не подействует на Мистраль. Ведь венчание — это церковное таинство, и, что бы Эмили ни предпринимала, Мистраль будет дано право выразить свою волю.

Но разве можно о чем-либо говорить с князем, когда рядом сидит Эмили? Мистраль оставалось молчать, сознавая свое полное бессилие. Временами ей казалось, что она вот-вот упадет в обморок. Она понимала, ее состояние — результат того, что со вчерашнего дня она еще ничего не ела. Мистраль испытала непередаваемое облегчение, когда увидела, что они подъезжают к «Шато д'Оризон».

Замок представлял собой огромный особняк, окруженный красивейшим садом. Когда экипаж въехал в широкие кованые ворота, она увидела фонтаны, вокруг которых кипело буйство красок, одна цветовая гамма сменяла другую: от бледно-розового да алого, от лазурного до темно-синего, от желтого до бронзового. Кусты и деревья утопали в нежных облаках распустившихся цветов.

Сад показался Мистраль сказочно красивым. Но ее внимание отвлекло нарастающее возбуждение Эмили, которая с победным видом ступила на землю и, поднявшись по мраморной лестнице, через стеклянные двери вошла в дом.

— Где его императорское высочество? — спросил князь, и седой дворецкий повел их через амфиладу комнат.

Мистраль даже представить себе не могла, что замок столь великолепен. Несмотря на свое беспокойство, она обратила внимание на замечательные гобелены, красивую мебель, изумительную коллекцию картин. Она заметила сходство князя Николая с теми, кто был изображен на портретах, и тут же упрекнула себя в том, что слишком много внимания уделяет посторонним вещам.

Наконец они вошли в очень красивую комнату с тремя окнами, выходившими на море. Несмотря на жаркий день, в камине горел огонь. Рядом с камином стояло кресло с высокой спинкой, очень похожее на трон. В кресле сидел пожилой мужчина.

Когда дворецкий объявил об их приходе, мужчина поднял глаза, потом встал, и Мистраль показалось, что она никогда в жизни не видела более красивого человека. Она поняла, что может ему полностью доверять. Он был высок и сед, и теперь было ясно, на кого походил князь Николай. Но Великий князь оказался красивее своего сына. Его черты были классическими, очень выразительными, в нем чувствовалась голубая кровь и порода.

Он был истинным аристократом, человеком, который прожил большую жизнь и выстрадал свой богатый опыт. Его улыбка завораживала, глубина взгляда свидетельствовала, что он часто предается философским размышлениям. Его глаза остановились сначала на сыне, потом на Эмили.

— Доброе утро, Николай, — сказал Великий князь. — Твой визит удивил меня.

— Извини, отец, что не предупредил тебя, — ответил князь Николай, — но я и сам не знал, что заеду к тебе. Позволь представить тебе мадам Секрет. — Он указал рукой в сторону Эмили, однако та не шевельнулась, не сделала реверанс. — И мадемуазель Фантом, ее племянницу.

Мистраль присела и подняла на Великого князя глаза. Он протянул ей руку.

— Мадемуазель Фантом? — спросил он. — Кажется, я слышал о вас.

— Я рассказывал тебе о ней, отец, — напомнил князь.

— Может, вы повторите вашему отцу то, что сказали моей племяннице в «Отеле де Пари»? — оборвала его Эмили, при этом ее голос звучал хрипло и неровно.

Князь с отвращением посмотрел на нее и спокойно ответил:

— Конечно, мадам, я как раз собирался это сделать. Отец, я попросил мадемуазель Фантом оказать мне честь и стать моей женой.

— Вот как? — проговорил Великий князь. Он продолжал держать Мистраль за руку. — Скажите, мадемуазель, как вас зовут?

— Мистраль, сэр.

— А как ваша фамилия? — спросил Великий князь.

Мистраль колебалась, но тут вмешалась Эмили:

— Да, скажи ему, скажи ему правду. Я хочу, чтобы он услышал ее.

От ее слов веяло ужасом, и Мистраль почувствовала, что дрожит. Но взглянув на Великого князя, она ощутила внезапную уверенность. Он спокойно смотрел на нее, его глаза светились дружелюбием. Он даже не повернул головы в сторону Эмили.

— Меня зовут Мистраль Уайтам, — тихо проговорила девушка.

— Сколько вам лет? — спросил Великий князь.

— Восемнадцать, — ответила Мистраль.

— Скажи ему, когда ты родилась, — хрипло приказала Эмили.

Казалось, Великий князь напрягся. Он взглянул на Эмили.

— Почему мне об этом не сказали? — спросил он.

Эмили засмеялась. Этот скрипучий смех производил тягостное впечатление.

— У вас есть право задать подобный вопрос. Потому, что Элис не хотела, чтобы вы знали. Перед смертью она заставила меня поклясться, что я никогда не расскажу вам. Я вам и не сказала, вы сами все обнаружили — обнаружили потому, что ваш сын — да, ваш единственный сыночек, которого вы так сильно любите, — хочет жениться на дочери женщины, с которой вы поступили настолько жестоко, что она была вынуждена обратиться за помощью ко мне. Интересная ситуация, не так ли? Только как вы выкрутитесь? Ваш сын влюблен — и в кого? В Мистраль, дочь Элис Уайтам, которую вы привезли в этот дом девятнадцать лет назад и которую вы обесчестили и предали ради собственного удовольствия.

В страстных словах Эмили было столько горечи и злобы, что Мистраль повернулась к князю Николаю, как бы ища у него защиты. Он взял ее за руку. Мистраль с благодарностью приникла к нему. Она видела, что он был изумлен не меньше ее. Однако они ничего не могли поделать. Единственное, что им оставалось — это стоять, прижавшись друг к другу, и ждать, как двум детям, заблудившимся в страшном лесу.

Только Великий князь, казалось, сохранял полное спокойствие. Он взглянул на Эмили и негромко проговорил:

— Я наводил справки о вашей сестре, пытаясь выяснить, что с ней произошло. Мне сказали, что она умерла.

— Да, она умерла, — повторила Эмили, — и причина ее смерти — вы. Говорите, вы наводили справки? Да, вы справлялись о ней — но через восемь месяцев после того, как она ушла от вас! Я позаботилась, чтобы вы не узнали о ребенке, которого оставила после себя Элис — она оставила ребенка мне, а не вам. Возможно, сознание, что у вас есть дочь, доставило бы вам удовольствие, но вы опоздали со своим раскаянием в том, что так бесстыдно предали скромную невинную девушку.

— Вам очень нравится слово «предательство», — заключил Великий князь. — Мне кажется, мы с вами не вполне понимаем друг друга. Я никогда не предавал вашу сестру. Она по своей воле вышла за меня замуж.

— Вышла за вас замуж? — Вопрос Эмили прозвучал как вопль.

— Да, — ответил Великий князь. — Разве вы не знали об этом? Мы обвенчались здесь, в моей домашней церкви, и венчали нас и католический, и православный священники. Есть запись в книге, если вам угодно посмотреть.

— Вышла замуж! Я не знала! Я не догадывалась!

Рука Эмили метнулась к горлу, как будто что-то душило ее. Великий князь по-прежнему сурово смотрел на нее.

— Вам следовало бы лучше узнать свою сестру, — сказал он, — но, судя по тому, что я слышал о вас и что узнал сейчас, боюсь, вы были заняты только собой. Именно вы, Эмили Ригад, разрушили нашу семью. Мы с Элис любили друг друга, но ее чувство оказалось слабее страха перед вами. Она боялась вас, боялась даже письмом сообщить вам о нашей свадьбе. Когда я предложил написать вам, у нее началась истерика, она сказала, что вы разозлитесь, что никто не должен знать. Поэтому мы все держали в секрете. Но постепенно я стал замечать, что яд, которым вы отравили ее, слишком глубоко проник в душу моей жены, чтобы я мог спасти ее от постоянного страха и страданий. Вы отравили ее тем, что внушили ей ненависть к мужчинам, ту самую лютую ненависть, что владела вами всю вашу жизнь, заставляя вас презирать всех мужчин на свете. И она стала верить тому, что вы вдолбили ей: что все мужчины животные и несут в себе одно зло.

Я был не в силах что-либо изменить, ничто не могло повлиять на нее. Она стала избегать меня. Ее любовь превратилась в ненависть — ненависть, которую вы взращивали в ее душе с самого детства. Вот что вы сотворили и вот почему она ушла от меня, оставив любовь и счастье и вернувшись к вам и вашей ненависти, которая оказалась сильнее того, что я мог предложить ей. Именно вы разрушили наш брак, Эмили Ригад, именно вы, а не я, погубили вашу сестру.

Эмили закричала странным голосом.

— Это неправда! — взорвалась она. — Вы лжете! Вы хотите оправдать себя, избежать возмездия, которое я для вас приготовила. Все эти годы я вынашивала план мести — и я преуспела. Я хотела разрушить вашу жизнь и жизнь вашего сына, и это мне удалось. Вы никогда не забудете этого мгновения, вам не уйти от него. Вы погубили Элис, вы убили ее, а ее дочь — ее и ваш ребенок — получила образование, которое было оплачено деньгами, поступавшими из…

— Молчать!

Властный голос Великого князя оборвал Эмили на полуслове. Внезапно с ней стало происходить нечто странное. Казалось, у нее началось удушье, ее лицо исказила жуткая гримаса. Она вытянула руки, как бы пытаясь за что-нибудь ухватиться, но, не найдя опоры, рухнула на пол.

Глава 15

Эмили прожила еще три дня, но за это время она так и не пришла в сознание. Жанна преданно ухаживала за ней, Мистраль практически постоянно находилась возле ее кровати, однако они были не в силах помочь. Эмили уложили в постель в «Шато д'Оризон», Великий князь послал за своим личным врачом, который, стоило ему взглянуть на Эмили, сразу же вынес свой приговор: надежды нет. «С этой дамой случился тяжелый удар, — сказал он, — она не проживет и нескольких дней. Если произойдет чудо и она выживет, до конца своих дней она останется полностью парализованной».

Мистраль, наблюдая, как Эмили все глубже погружается во мрак небытия, чувствовала, что для Эмили это наиболее милосердный и щадящий выход из создавшегося положения. Ее лицо было искажено до неузнаваемости, и трудно было поверить, что в кровати лежит та самая Эмили.

Долгие часы провела Мистраль подле своей тетки. У нее возникло ощущение, будто она перестала и думать, и чувствовать. Ей казалось, что время остановилось, что она находится где-то между небом и землей, между прошлым и будущим — в каком-то вакууме, в котором человек живет и двигается как во сне, ничего не предпринимая для решения каких-то проблем.

Она не понимала, что сама еще не оправилась от шока, что после того, как ей пришлось пройти через все испытания последних дней, ничто не могло уже причинить ей боль; что это просто защитная реакция ее организма, который отключил ее от внешнего мира.

На третий день Эмили умерла. Мистраль покинула погруженную в полумрак спальню и прошла в гостиную, где, как ей сказали, ее ожидал Великий князь, который хотел поговорить с ней. Комната была залита солнцем, но Мистраль казалось, что ее глаза застилает серая дымка. Великий князь стоял у камина. Девушка подошла к нему и подняла на него обведенные темными кругами глаза. В этот момент с шумом распахнулась дверь, и в гостиную вошла Жанна.

Она горько рыдала, слезы градом катились по ее щекам.

— Она умерла! — проговорила старая горничная. — Мадам умерла!

Казалось, Жанна сейчас упадет в обморок, и Мистраль подбежала к ней. Но та отшатнулась от нее.

— Не дотрагивайтесь до меня, мадемуазель, — потребовала Жанна. — Я должна кое-что рассказать, и немедленно.

Она взглянула на Великого князя.

— Присядьте. Вы очень измождены, — успокаивающе сказал он.

Жанна покачала головой.

— Я останусь стоять, ваше императорское высочество, — твердо проговорила она.

И начала свой рассказ. Как будто все, что скапливалось в ее душе годами, теперь выплеснулось, подобно словесному водопаду, наружу, нарисовав при этом ужасающую, отвратительную, отталкивающую и в то же время впечатляющую картину.

Ее рассказ заворожил и Мистраль, и Великого князя. Не предприняв ни единой попытки остановить ее, они стояли и слушали откровения Жанны. Она рассказала, как более девятнадцати лет служила у Эмили, которую знала еще с детства, когда они девочками ходили в школу в Бретани. Она рассказала о странном характере Эмили, объединявшем в себе и сжигающую ненависть к своему отцу и всепоглощающую любовь к ее единственной сестре Элис. Она рассказала, как родилась Мистраль, как Эмили принялась строить план мести, который в конце концов полностью завладел ею, превратившись в смысл ее существования. Она рассказала, как Эмили отправилась в Париж, полная решимости заработать достаточно денег, чтобы оплатить обучение Мистраль, как она вышла замуж за месье Блюэ и послала в Бретань за Жанной, которая понадобилась ей, чтобы помогать вести хозяйство.

Слушая слабый, прерываемый рыданиями голос Жанны, Мистраль начала понимать, что страстное желание Эмили отомстить вытеснило все, что было в ней хорошего и доброго. Она оказалась полностью подчинена этой навязчивой идее, которая отравила ее душу подобно яду, разлагающему тело. Она оставила себе знаменитое заведение месье Блюэ, чтобы добывать деньги, которые были столь необходимы для претворения в жизнь ее злого замысла. Она трудилась с фанатизмом, без выходных, без отдыха, движимая одной целью: копить, откладывать на тот день, когда она сведет счеты с Великим князем.

Наконец Жанна подошла к тому моменту, когда над планом Эмили возникла угроза в лице Генри Далтона. И Эмили решила, что лучше убить его, чем поддаться шантажу. И когда весь ужас содеянного открылся ей, Мистраль почувствовала, как холодная рука сжала ей сердце. Впервые с того мгновения, когда столь недолгое счастье было безжалостно отнято у нее, она заплакала.

А Жанна продолжала рассказывать, открывая перед девушкой страшную историю жизни Эмили. Наконец Мистраль поняла, почему раджа похитил ее, почему Роберт возненавидел ее и начал презирать. Теперь, когда она ясно представила, через какое нагромождение зла ей пришлось пройти, ее охватил ужас, и ей оставалось только плакать, как беззащитному ребенку, который плачет после того, как нависшая над ним опасность миновала.

В ее голове царила полная неразбериха. Она оплакивала и себя, и Роберта, и Жанну, и Эмили. Да, и Эмили, которая за всю свою жизнь не видела ничего, кроме беспросветной мглы отчаяния, и от которой отвернулся Господь.

Ослепленная льющимися непрерывным потоком слезами, дрожащая, Мистраль упала бы на пол, если бы ее не подхватили чьи-то сильные руки. Ее уложили на кровать в ее спальне, кто-то принялся успокаивать ее, но ничто не могло остановить ее рыданий. Пришел врач, она послушно выполнила все его указания, но все это она делала бессознательно, не отдавая себе отчета в своих поступках. Она смутно помнила, что пила какую-то жидкость с горьковатым привкусом, которая приятным теплом разливалась по телу.

Наконец в ее душе воцарился покой. Она спала, просыпалась, ела и опять засыпала, не представляя, сколько времени проходило между сном и бодрствованием. Она сознавала только одно: что больше ничего не боится и рядом с ней Жанна, которую она видела каждый раз, когда пробуждалась. Возможно, единственным желанием Мистраль было спать, погрузиться в забытье, лишенное снов и мыслей.

* * *

Когда Мистраль проснулась, ее охватило чувство счастья и сознание, что она вновь готова жить. Кто-то уже поднял жалюзи в ее комнате, которая была теперь залита солнечным светом. Через открытые окна ей было видно синее небо, на фоне которого, подобно крохотным солнцам, сияли цветы мимозы.

Мистраль долго лежала и смотрела на цветы, и прошлое медленно всплывало из глубин ее памяти. Наконец она подняла голову и почувствовала, что голодна. Она раздумывала, стоит ли позвонить, когда дверь открылась и вошла горничная. Это была молоденькая симпатичная девушка в белом чепце на темных волосах. Ее загорелое лицо улыбалось. Она подошла к кровати и присела в реверансе.

— Ваше сиятельство желает, чтобы подали завтрак? — спросила она.

Мистраль удивилась, что к ней обращаются по титулу, и спросила:

— Кто вы?

— Меня зовут Иветтой, ваше сиятельство, и если вас устраивает, я буду вашей камеристкой.

Мистраль улыбнулась.

— Звучит заманчиво! Принесите, пожалуйста, завтрак.

— Я уже заказала его, — сообщила Иветта. — Доктор сказал, что сегодня ваше сиятельство, проснувшись, будет хорошо себя чувствовать, а когда человек хорошо себя чувствует, он обязательно голоден.

Голос девушки звучал радостно и весело, и Мистраль воспряла духом. Она села, Иветта поправила ее подушки и прикрыла ей плечи теплой шалью. Раздался стук в дверь, возвестивший о прибытии завтрака, и Иветта поставила поднос рядом с кроватью.

Увидев свежие рогалики, масло и кофе, от которого исходил божественный аромат, Мистраль обнаружила, что действительно проголодалась. Как только она принялась за еду, Иветта тут же исчезла и появилась, чтобы унести поднос, лишь тогда, когда Мистраль доедала последний кусочек.

— Как долго я спала? — спросила Мистраль, удивленная, что ее интересует этот вопрос, так как у нее было такое чувство, будто Эмили умерла только вчера.

Ответ Иветты изумил ее:

— Шесть дней, ваше сиятельство.

— Шесть дней! — Мистраль не верила своим ушам.

— Да, — подтвердила Иветта. — Но доктор заверил нас, что ваше состояние не вызывает беспокойства. Он сказал, что вам необходим сон, который избавит вас от головной боли и угнетенного состояния. Он заверил нас, что ваше сиятельство проснется здоровой и отдохнувшей, и, как я вижу, он оказался прав.

— Действительно, — согласилась Мистраль. Она откинула одеяло. — Я хочу взглянуть на сад, — добавила она.

Она выскользнула из кровати, и Иветта поспешила накинуть ей на плечи изумительный халат из белого бархата, отделанный горностаем. Мистраль с удивлением разглядывала новый туалет.

— Откуда он? — спросила она. — Это не мой.

— Ваш, ваше сиятельство. Взгляните!

Иветта подбежала к огромному гардеробу, занимавшему целую стену, и распахнула дверцы. Увидев его содержимое, Мистраль ахнула.

Никогда в жизни она не видела такого разнообразия красивых платьев всех фасонов и расцветок, которые вполне могли бы соперничать с яркими и сочными красками цветущего сада. Перед ее глазами предстали голубые, розовые, зеленые, желтые платья. Мистраль как завороженная смотрела на этот фейерверк красок.

— И все это — для меня! — изумленно воскликнула она.

— Да, для вас, — ответила Иветта. — Его императорское высочество выписал их из Ниццы. Еще несколько платьев прибудут из Парижа. А эти прислали вчера вечером, и пока вы спали, я пробралась к вам в комнату и развесила их — мне очень хотелось сделать сюрприз вашему сиятельству и порадовать вас, когда вы проснетесь.

— Вам это удалось, — призналась Мистраль.

Мистраль была женщиной до мозга костей, поэтому сознание того, что все эти великолепные туалеты принадлежат ей, привело ее в неописуемый восторг. Она сразу обратила внимание, что в гардеробе полностью отсутствовал серый цвет. Даже серых туфель не было. Серое тоже кануло в прошлое, но все случившееся никогда не исчезнет из ее памяти и всегда будет отдаваться болью в ее сердце.

Но сейчас не время думать о таких вещах. Напуганная своими мыслями, Мистраль поспешно спросила:

— Где Жанна?

— Она упаковывает вещи, ваше сиятельство. Она сегодня уезжает.

— Уезжает? — переспросила Мистраль. — Но почему? И куда она едет? Попросите ее зайти ко мне.

Иветта поспешила из комнаты, и Мистраль внезапно почувствовала, что у нее слабеют ноги. Она опустилась в кресло возле окна, под которым расстилался сад. Она задержала взгляд на цветущем миндале, потом перевела его на клумбы с весенними цветами. Из окна ей были видны фонтаны, выбрасывавшие струи воды, которые рассыпались на мелкие брызги, в которых играло солнце. Сад был сказочно прекрасен, и Мистраль страстно захотелось, чтобы рядом с ней оказался тот, кого она любит. Но она тут же отбросила эти мысли, понимая, что не должна думать о Роберте.

Когда отворилась дверь и вошла Жанна, Мистраль обрадовалась, что ее отвлекли от грустных размышлений. Жанна была одета в черный дорожный костюм, ее лицо выражало спокойствие. При виде ее Мистраль встала и побежала к ней, как ребенок, встречающий любимую няню.

— Жанна, мне сказали, что ты уезжаешь, — проговорила Мистраль.

— Это так, мадемуазель.

— Но почему? Как ты можешь оставить меня? — спросила девушка.

Жанна улыбнулась.

— Здесь есть кому о вас заботиться. Теперь у вас есть семья, которая будет вас баловать и любить. Вы вернулись домой, и я тоже отправляюсь домой. Я еду в Бретань.

— Ты рада этому? — спросила Мистраль.

— Очень, — призналась Жанна. — Его императорское высочество проявил безграничное великодушие: он дал мне денег, чтобы я купила домик и провела остаток своих дней в покое. Я смогу возиться с моими внучатыми племянниками, а когда меня не станет, они унаследуют все, что у меня есть. Да, я рада, что возвращаюсь, мадемуазель. Я никогда не предполагала, что мне выпадет такая удача.

— Тогда и я рада! — воскликнула Мистраль. — Дорогая Жанна, ты была так добра ко мне!

При этих словах на глаза старой женщины навернулись слезы, но, в отличие от последнего раза, когда Мистраль видела плачущую Жанну, это были слезы радости и счастья.

— Я буду скучать по вам, мадемуазель, — сказала она, — я никогда не забуду вас. Но мой отъезд только к лучшему. Его императорское высочество хочет забыть прошлое. И он прав! Впереди будущее. Вы молоды и красивы. Не думайте о том, что было, вас ожидает много хорошего.

— Я постараюсь забыть, — с грустью проговорила Мистраль, понимая, что Жанна имеет в виду Эмили.

— Это не так-то просто, — тихо промолвила Жанна, — но нужно прощать, как Господь прощает нам, и тогда приходит забвение.

Секунду Мистраль колебалась, потом совершенно искренне призналась:

— Я простила тетю Эмили.

Стоило ей произнести эти слова, как она сразу осознала, что простила тетю Эмили даже за ту роль, которую она сыграла в том, что от Мистраль отвернулся Роберт и что его любовь превратилась в презрение. Мистраль знала, что ее рана еще болит, но было бы несправедливо винить Эмили за то, о чем она даже не подозревала, что на самом деле оказалось неудачным стечением обстоятельств.

Мистраль понимала, что, как бы она ни была несчастлива из-за того, что у нее отняли Роберта, ее тоска никогда не сравнится со страданиями Эмили, которая ушла в могилу с сознанием своего поражения. Жанна улыбалась, и Мистраль подумала, что старая горничная догадывается, какие чувства борются в ее душе. Слова Жанны подтвердили предположения Мистраль.

— Мы должны молиться за мадам, — тихо проговорила она.

— Ты была на похоронах? — спросила Мистраль.

Жанна кивнула.

— Ее похоронили на рассвете. Кроме меня, священника и могильщика никого не было. Его императорское высочество не хотел, чтобы пошли разговоры.

— Я понимаю, — согласилась Мистраль. — Я всегда буду молиться за нее.

— А я буду молить Господа за вас, мадемуазель, — сказала Жанна. — Может, когда у вас выдастся свободная минутка, вы напишете мне, как вы живете, счастливы ли вы.

— Обязательно напишу, — ответила Мистраль и поцеловала ее. — Прощай, Жанна, спасибо тебе за все. Я никогда не забуду тебя.

Жанна наклонилась, поцеловала руку Мистраль и, смахивая навернувшуюся слезу, вышла из комнаты.

Мистраль вздохнула. С уходом Жанны она потеряла близкого человека. Вот порвалась и еще одна нить, связывавшая ее с прошлым.

В комнату вбежала Иветта. Она помогла Мистраль принять ванну. Потом обе девушки весело и возбужденно обсуждали платья, развешенные в большом гардеробе. Они выбрали платье из светло-зеленого муслина, отделанное розовыми лентами. Мистраль взглянула в зеркало и едва узнала себя. Она уже привыкла, что похожа на привидение в своих серых туалетах, которые ее заставляла носить тетя Эмили, поэтому ей с трудом верилось, что это сияющее создание в ярком платье, улыбающееся ей из зеркала, — она сама.

Смущенная Мистраль медленно вышла из комнаты и отправилась на поиски своих новых родственников. Она не знала, куда идти. Широкий коридор привел ее в большую комнату, выходившую в сад. Именно здесь она впервые увидела Великого князя. Сейчас в комнате никого не было, кресло с высокой спинкой и бархатной обивкой сиротливо стояло возле камина. Мистраль осмотрелась, с любопытством разглядывая украшавшие стены гобелены, покрывавшие пол персидские ковры, изящную французскую мебель.

Она пересекла комнату и остановилась возле греческой вазы необыкновенной красоты. Внезапно сзади раздался голос, чьи-то руки опустились ей на плечи и развернули ее.

— Боже мой, какая у меня красивая сестра!

Это был князь Николай. Мистраль зарделась, когда он наклонился и поцеловал ее.

— Наконец ты проснулась! — принялся он поддразнивать ее. — Я уже было решил, что ты превратилась в госпожу Рип Ван Винкль и будешь спать сто лет.

— Ты заставляешь меня почувствовать свою вину и начать извиняться, — сказала Мистраль.

— В этом нет надобности, — заверил ее князь. — К тому же я не смог бы не простить такое очаровательное создание, что бы оно ни совершило. Ты выглядишь совсем по-другому. — Он отступил, чтобы получше разглядеть ее, и воскликнул: — Я понял! Я знаю, в чем дело! Ты больше не похожа на привидение!

— Все мои серые платья исчезли, — объяснила Мистраль.

— Вот и отлично, — сказал князь. — Как я понимаю, это дело рук папы.

— Вместо серых он купил мне множество очень красивых платьев, — сообщила Мистраль.

— Я был уверен, что он именно так и поступит, — улыбнулся князь. — Между прочим, я немножечко ревную. Я никогда в жизни не видел папу таким довольным — и все из-за того, что ты здесь.

Внезапно глаза Мистраль стали серьезными.

— Я очень рада этому, — призналась она. — Я боялась, что вы не примете меня.

— Что касается меня, я еще не совсем уверен в своих чувствах, — сурово проговорил князь, однако его глаза хитро сверкали. — Ты можешь оказаться большой занудой, будешь на правах сестры вмешиваться в мои дела и учить меня, как поступать.

— Я никогда не позволю себе ничего подобного, — возмущенно начала Мистраль, но, заметив его лукавый взгляд, рассмеялась.

Ей было странно, что этот красивый и интересный молодой человек — ее брат. Но сознание, что у нее есть брат, наполняло ее радостью. Наконец есть человек, с которым она связана кровным родством.

— Можно присоединиться к веселой компании? — раздался голос.

Она обернулась и увидела Великого князя, который стоял у стеклянной двери, ведущей в сад.

Подбежав к нему, Мистраль взглянула на него и тихо проговорила:

— Спасибо! Я очень благодарна вам!

— За что? — удивился Великий князь.

— За мои красивые туалеты… за то, что я здесь, — сбивчиво промолвила девушка.

Великий князь взял ее за руку.

— Нам с тобой надо о многом поговорить, — сказал он.

— Да, ваше императорское высочество.

Его пальцы напряглись.

— Разве мы должны соблюдать формальности? — спросил он. — Мне очень хотелось бы, чтобы ты обращалась ко мне по-другому. Догадываешься как?

— Да… папа, — пробормотала Мистраль.

Он улыбнулся и поцеловал ее. Повинуясь охватившему ее порыву, она обвила его шею руками. Глаза Великого князя засветились нежностью, и он глухим голосом произнес:

— Спасибо, дочка.

Он направился на балкон, где под навесом стояли очень удобные кресла. Все вокруг звенело от птичьего щебета. Князь Николай ушел, так как, догадалась Мистраль, он понял, что отец хочет остаться с дочерью наедине.

Расположившись в кресле, Великий князь сказал:

— Я не намерен после всего случившегося опять обсуждать с тобой Эмили Ригад. Она мертва, и нам остается надеяться, что в другом мире ее неприкаянная душа нашла то успокоение, которого она была лишена на земле. Единственное, что мы можем для нее сделать, — это стереть из нашей памяти те страдания и горе, которые она принесла стольким людям, в том числе и тебе. Я распорядился, чтобы в «Отеле де Пари» не давали никаких справок по поводу двух дам, останавливавшихся там под именами мадам Секрет и мадемуазель Фантом. На все вопросы они будут отвечать, что дамы отбыли в неизвестном направлении.

Через несколько недель я сообщу, что ко мне в Монте-Карло приехала моя дочь, которая будет жить со мной. Я представлю тебя моим друзьям, ты нанесешь визит во дворец. Вряд ли кому-нибудь придет в голову связать тебя с той девушкой с сомнительным прошлым, которая некоторое время проживала в «Отеле де Пари». Зимний сезон подходит к концу, и большая часть гостей Монте-Карло разъедется по своим странам. А когда они вернутся сюда в следующем году — поверь мне, джехангарский раджа больше здесь не появится, — они не узнают тебя. Уверен, ты согласишься со мной в том, что это наилучший выход из создавшегося положения.

— Да, я согласна… папа, — проговорила Мистраль, но в ее голосе не чувствовалось уверенности.

— Нам с тобой надо обсудить то, что предстоит сделать, — продолжал Великий князь, — но прежде я должен объяснить тебе кое-что, касающееся прошлого. Сначала о твоей матери. Я не хочу, чтобы ты считала, будто я не любил ее и дал ей уйти потому, что меня не волновало ее счастье. Я любил ее всем сердцем, как не любил никогда в жизни — даже свою первую жену, мать Николая. Возможно, я проявил излишнюю пылкость, убедив себя в том, что ее неискушенность в вопросах любви будет компенсирована моим богатым опытом. Когда мы поженились, я не знал, что в детстве с ней очень плохо обращались и что ее характер и мировоззрение были исковерканы страхом — страхом перед людьми, и в особенности перед мужчинами. Ее единокровная сестра, Эмили Ригад, заставила ее уверовать в то, что все мужчины — грубые животные. Ее любовь не смогла возобладать над ужасом, который она испытывала, видя, как я страстно ее желаю.

Она ушла после страшного скандала, сказав, что ненавидит меня и не хочет жить со мной. Тогда я подумал, что правильнее будет дать ей возможность поступить по-своему. Я знал, что она боится Эмили, но также и то, что ей ненавистна убогая ферма в Бретани. Я тщеславно считал, что, если я оставлю ее в покое, она по доброй воле вернется ко мне через какое-то время.

Но, как ты знаешь, я ошибся. Когда моя гордость была побеждена необходимостью быть с ней рядом, когда я был готов на коленях молить ее вернуться ко мне, было уже поздно. Мне сказали, что она умерла. Естественно, я даже понятия не имел, что у нее родился ребенок.

В голосе Великого князя слышалось страдание. Мистраль погладила его руку.

— Не надо рассказывать мне этого, если тебе так больно, — мягко проговорила она.

— Я хочу, чтобы ты поняла, — ответил он. — И вот еще что. Я забрал у тебя жемчужное ожерелье, которое принадлежало твоей матери. Я всегда надеялся, что Элис продала его, тем самым обеспечив себе некоторый комфорт. Мне в голову не приходило, что Эмили Ригад сохранит его, чтобы потом использовать в качестве орудия в своей дьявольской игре. У нее хватило ума сообразить, что жемчуг уникален, и если ты появишься в этом ожерелье в Монте-Карло, я сразу же начну наводить справки о том, как он оказался у тебя.

Получилось так, что, когда Николай рассказал мне о двух загадочных женщинах, остановившихся в «Отеле де Пари», одна из которых заявила, что знакома со мной, он упомянул и о жемчуге. Но здесь план Эмили дал осечку: я не связал жемчуг, в котором появилась мадемуазель Фантом, с ожерельем, являвшимся частью знаменитой коллекции моего прадеда — царя. Я решил, что Николай говорит чепуху, и не стал наводить справки, как рассчитывала Эмили.

Она выбрала странный способ мести, — задумчиво проговорила Мистраль.

— Зато очень хитрый, — признался Великий князь. — Как ты видишь, она понимала, что единственный человек, которого я люблю, — это мой сын. Она, без сомнения, слышала, что Николай очень веселый молодой человек и что любой красивой женщине ничего не стоит увлечь его. Эмили решила, что, если он влюбится в тебя, ей удастся убить сразу двух зайцев: я буду вынужден выяснить, кто ты, а сердце Николая будет разбито, когда он узнает, что влюбился в свою собственную сестру. Очень ловко. Однако она не добилась успеха. Как я понимаю, вы с Николаем не влюбились друг в друга.

— Нет, — ответила Мистраль, — ни он и ни я.

Секунду она колебалась, не зная, стоит ли рассказывать отцу о сэре Роберте. Но потом почувствовала, что она не в состоянии с кем-либо говорить о нем, что она не может признаться, какому унижению он подверг ее, не поверив ей и усомнившись в ее непорочности. Пробормотав какие-то извинения, она встала и прошла в сад.

Не попытавшись остановить ее, Великий князь пристально наблюдал за ней. Он был мудр и понимал, что слишком рано ждать от нее откровенности.

Остаток дня прошел радостно. Мистраль обследовала сад. Великий князь повел ее в оранжерею, где располагалась великолепная коллекция орхидей, собранных изо всех уголков Франции. Потом он показал ей замок и сокровища, которые привез из России. Мистраль была поражена, когда узнала, какие у нее знаменитые и важные родственники.

Ей было странно думать, что всего несколько дней назад она была никем, даже не знала имени своего отца. Теперь же она самая настоящая русская княжна, находящаяся в родстве с монархами многих европейских стран и являющаяся прямым потомком русского царя.

Мистраль казалось, что она никогда не привыкнет к своему титулу, но когда она сообщила о своих опасениях Великому князю, тот засмеялся.

— Это скоро пройдет, — сказал он. — Ты увидишь, что все это естественно — ведь ты истинная аристократка. В тебе течет кровь знаменитой английской семьи, которая имеет давнюю историю. Когда-нибудь мы поедем в Англию, и ты познакомишься со своими родственниками. Между прочим, твоего троюродного брата недавно назначили министром иностранных дел.

— Мне даже страшно от того, что у меня вдруг появилось так много родственников, — призналась Мистраль, — особенно после того, как у меня вообще не было близких.

— Такова жизнь, — ответил Великий князь. — Или все, или ничего.

Направляясь в свою комнату, чтобы переодеться к ужину, Мистраль думала, что она подобна человеку, среди сказочного изобилия умирающему от жажды. То единственное, чего она так желала, не принадлежало ей. В тишине своей комнаты, где никто не отвлекал ее, она не могла не думать о Роберте. Мысли о нем обрушились на нее подобно водопаду, наполняя все ее существо тоской и болью, которая не пройдет до тех пор, пока она вновь не увидит его.

Но ведь это невозможно. Сейчас он, должно быть, уехал из Монте-Карло и забыл о ней. Даже если бы он захотел найти ее, у него ничего бы не получилось. Мистраль закрыла лицо руками. Она так стремилась к нему, ничто на свете не имело значения, кроме ее любви к Роберту.

В ней бушевал ураган чувств, который вызывал в ней необъяснимый трепет. Внезапно раздался стук в дверь. Мистраль взяла себя в руки и как можно спокойнее проговорила:

— Войдите!

Дверь открылась.

— Простите, что беспокою вас, ваше сиятельство, — сказала Иветта, — но внизу стоит женщина, которая очень хочет поговорить с вами.

— Со мной? — удивилась Мистраль. — А кто она?

— Ее зовут мадам Буланже, — ответила Иветта. — Она сказала, что ее имя вам неизвестно, но когда-то у нее было платье, расшитое бабочками. У нее к вам очень срочное дело.

В памяти Мистраль всплыло красивое лицо Стеллы.

— Конечно, я знаю ее! Пригласи ее сюда, Иветта!

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Мистраль подошла к письменному столу, чтобы поднять упавший с него какой-то листок. Внезапно она увидела разложенное Иветтой на кровати вечернее платье. Сшитое из белых кружев, оно было расшито розовыми букетиками. Как это платье отличалось от того, которое было на ней в тот вечер, когда раджа угрожал ей и когда она столкнулась со Стеллой в гардеробной Казино.

Зачем эта женщина хочет с ней встретиться? Мистраль уже сожалела, что поддалась порыву и пригласила Стеллу, не посоветовавшись предварительно с Великим князем. Но было поздно что-то менять. Стук в дверь дал понять, что мадам Буланже уже здесь. Иветта ввела Стеллу в комнату. Мистраль не сразу узнала ее. Стелла, одетая очень просто, была без шляпки, ее плечи покрывала шерстяная шаль, которая, должно быть, соскользнула с головы. Без грима, с ненакрашенными веками, она все же выглядела моложе и красивее, чем тогда, когда на ней было дорогое и вычурное платье.

Секунду обе женщины смотрели друг на друга, потом Стелла присела в реверансе.

— Очень великодушно с вашей стороны, ваше сиятельство, что вы соблаговолили принять меня.

— Как вы узнали, что я здесь? — спросила Мистраль. — Это держится в секрете.

— Да, я знаю, — ответила Стелла. — Но кузен моего мужа служит дворецким у его императорского высочества. Он рассказал нам, что в замке появилась красивая молодая дама. Он описал вас, и мне не составило труда сопоставить все события, происшедшие после того, как мадемуазель Фантом так внезапно исчезла из «Отеля де Пари».

— Вы кому-нибудь еще говорили об этом? — забеспокоилась Мистраль.

— Нет, естественно, — сказала Стелла. — Я даже кузену моего мужа не сказала, кто вы. Я здесь не для того, чтобы доставить вам неприятности, мадемуазель, я пришла, чтобы сообщить вам о том, о чем, как мне кажется, вы очень хотели бы знать.

— Что именно? — спросила Мистраль.

— О сэре Роберте, — ответила Стелла.

Мистраль вздрогнула. Не пытаясь скрыть нетерпение, она поспешно спросила:

— Что с ним? Он все еще в Монте-Карло? У него неприятности?

— Да, мадемуазель, у него неприятности, — подтвердила Стелла.

— О! — Этот возглас, казалось, шел из самого сердца. — В чем дело? Прошу вас, расскажите! — быстро добавила она.

— Он заболел, — ответила Стелла. — Он был ранен! — Заметив, что кровь отлила от лица Мистраль, она поспешно договорила: — Не беспокойтесь! Ему намного лучше! Насколько я знаю, он завтра отправляется в Англию.

— Как получилось, что его ранили? — продолжала выспрашивать Мистраль.

Стелла оглянулась, чтобы удостовериться, закрыта ли дверь.

— А вы ничего не сделаете, мадемуазель, если я расскажу вам правду? Вы были так добры ко мне, и мне хочется оказать вам услугу.

— Обещаю, я ничего не сделаю ни вам, ни кому-либо другому, — заверила ее Мистраль.

— Это Поток, — сообщила Стелла.

— Слуга князя? — удивилась Мистраль.

— Да, — подтвердила Стелла. — Он всадил ему нож в спину, когда сэр Роберт проходил по саду Казино.

— Нож в спину! — только и смогла выговорить Мистраль. — Но почему? За что?

Но она уже знала ответ. Поток мстил за то, что сэр Роберт ранил князя Николая. Он никогда не простил бы человека, который нанес оскорбление его обожаемому хозяину, поэтому ему пришлось действовать быстро и тайно.

— Жизнь сэра Роберта вне опасности? — спросила Мистраль.

— Теперь уже да, — ответила Стелла. — К счастью, его очень скоро обнаружили. Его отнесли в отель «Эрмитаж», там его осмотрел доктор, который остановил кровотечение и перевязал рану. Завтра, как я сказала, сэр Роберт отбывает в Англию.

Мистраль закрыла лицо руками.

— Что я могу сделать? — спросила она.

— Я рассказала вам все это, мадемуазель, потому что вы были добры ко мне, — объяснила Стелла. — Вы помогли мне принять решение, которое изменило всю мою жизнь, которое принесло мне небывалое счастье. Мой муж работает шеф-поваром в отеле «Эрмитаж», поэтому мне известно, что сэр Роберт любит вас. Слуги говорили, что когда он бредил, он произносил ваше имя. Возможно, вы посчитаете, что я лезу не в свое дело, что мой рассказ — недостаточный предлог для того, чтобы являться к вам. Но дело в том, что однажды, когда я ехала в экипаже вдоль берега, я увидела, как вы разговаривали с сэром Робертом. Думаю, вы не заметили меня, так как были поглощены друг другом. Тогда я и решила, что вы любите сэра Роберта, а когда он произнес ваше имя, я поняла, что и он вас любит. Простите меня за мою назойливость.

Мистраль взяла Стеллу за руку.

— Нет, вы правильно сделали, что пришли. Мне трудно выразить свою благодарность. Это так важно для меня — знать, что он любит меня. Вы правы, я тоже люблю его.

Лицо Стеллы осветила счастливая улыбка.

— Спасибо! Вы успокоили меня. Теперь я вернусь к мужу с легким сердцем.

— Значит, вы недавно вышли замуж? — поинтересовалась Мистраль.

— Да, — ответила Стелла. — И только благодаря вам, мадемуазель, но моя благодарность ничто по сравнению с тем, что вы для меня сделали.

Женщины тепло пожали друг другу руки, и Стелла ушла, оставив Мистраль наедине со своими мыслями.

Теперь она знала, что ей надо делать, причем немедленно. Она позвонила. Явилась Иветта и помогла ей надеть вечернее платье из белых кружев. Потом Мистраль побежала в кабинет, где ее ждал Великий князь, чтобы проводить ее в столовую.

Когда она ворвалась в комнату, он поднял глаза. Увидев ее, он встал.

— Папа, случилось нечто очень важное! Прошу, выслушай меня! Я должна рассказать тебе! — задыхаясь, проговорила девушка.

Взглянув на нее, Великий князь понял, что отныне между ними никогда не будет тайн.

Два часа спустя сэр Роберт, сидевший у окна в гостиной своего номера в отеле «Эрмитаж», услышал стук в дверь. Окна были открыты, и он вглядывался в ночной сумрак. Над морем поднималась молодая луна, на небе одна за другой зажигались звезды. Он не обернулся на стук, решив, что пришел слуга, чтобы разжечь огонь в камине.

Роберт не отвел глаз от темного окна. Он услышал, что кто-то вошел в комнату и закрыл дверь. Потом наступила тишина. Однако он не оборачивался, пока какое-то чувство не подсказало ему, что за ним кто-то наблюдает. Охваченный раздражением, он повернул голову, но готовые сорваться слова замерли у его на губах. Перед ним стояла Мистраль.

На секунду ему показалось, что все это — плод его воображения. Однако Мистраль была довольно ярко освещена горевшими в лампах свечами. «Никогда, — подумал он, — она не была так прекрасна». В белом платье она показалась ему еще более юной и желанной — а может, все дело было в ее лице, на котором отразились охватившие ее чувства, или в огромных глазах, которые казались особенно темными на фоне бледного золота ее сверкающих волос.

Изумление лишило его дара речи. Мистраль скользнула к нему и опустилась рядом на колени.

— Я пришла, чтобы сказать тебе кое-что, — мягким, тихим голосом проговорила она. — Ты попросил, чтобы я на коленях поклялась всем, что у меня есть святого, в том, что моя тетушка — не мадам Блюэ. Я знала, что ее звали мадам Блюэ, но… только после ее смерти я узнала, кем она была и… чем она стала знаменита. Я не представляла… чем она занималась… с каким злом она была связана. Я клянусь тебе в этом сейчас… перед Богом.

Голос девушки как будто пробудил Роберта ото сна, и он схватил ее в объятия.

— Мистраль! — вскричал он. — Как я тосковал по тебе. Я расспрашивал о тебе, умолял сказать, где ты, но мне отвечали, что ты уехала. Ты думаешь, что я не верил в твою чистоту? О, моя дорогая, наверное, я повредился в рассудке, если на мгновение допустил, что ты не такая, какой я тебя видел. Ты чиста и непорочна, ты самая замечательная женщина на свете. Прости меня, молю тебя, прости меня и скажи, что ты все еще любишь меня.

Их губы были рядом, его руки все крепче сжимали ее. Мистраль склонила голову ему на плечо.

— Прости меня, — прошептал Роберт.

— Я… люблю тебя, — только и смогла ответить Мистраль.

Он услышал, как задрожал ее голос. Его губы прижались к ее губам. В это мгновение ее охватили такие же восторг и трепет, которые владели всем ее существом в церкви, когда они давали друг другу клятву перед алтарем. Теперь же она знала, что никакое зло, никакая сила не способна разлучить их. Они были единым целым — мужчина и женщина, соединенные перед лицом Господа на вечные времена.

— О, моя любимая, дорогая моя!

Щекой она чувствовала дыхание Роберта, который продолжал шептать ей ласковые слова, и, подняв голову, увидела, что у него на глаза навернулись слезы. Еще крепче прижав ее к себе, он проговорил:

— Нет, я не отпущу тебя. Ты моя. Я боюсь, что ты можешь исчезнуть, Мистраль. Я искал бы тебя до тех пор, пока не нашел, но я не знал, откуда начать! И ты сама пришла ко мне. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы опять потерять.

Он целовал и целовал ее, и с каждым мгновением его поцелуи становились все более властными, все более настойчивыми. Горевший в нем огонь передался ей, и все ее существо охватило пламя. Мир замер, время остановилось.

Оторвавшись от Мистраль, Роберт посмотрел на нее.

— Ты так прекрасна, — глухим голосом проговорил он. — Завтра я уезжаю в Англию, и я забираю тебя с собой. Я отвезу тебя в Шеврон. Там мы поженимся, или, если хочешь, мы можем обвенчаться здесь.

— Боюсь, для этого вам понадобится мое разрешение, — раздался чей-то голос.

Роберт поднял глаза. Покраснев, Мистраль выскользнула из объятий Роберта, который тоже поднялся.

— Ваше императорское высочество! — изумленно воскликнул он.

Великий князь прошел в комнату.

— Прошу прощения, что помешал вам, — сказал он, — но пока вы еще не все решили, мне кажется, вам стоит соблюсти формальности и попросить у меня руки моей дочери.

— Вашей дочери?

Роберт был так изумлен, что Мистраль не удержалась и рассмеялась счастливым смехом.

— Да, — ответила она, — Великий князь — мой отец. Я так счастлива, что у меня наконец есть семья.

— Однако, если мне не изменяют слух и зрение, — заметил Великий князь, — ты полна решимости расстаться со мной.

Мистраль обеспокоенно взглянула на него.

— Пойми меня, папа, — взмолилась она.

Великий князь ободряюще улыбнулся ей.

— Думаю, я понимаю тебя, — сказал он. — Роберт, ваш отец — мой давний друг. Мы с вами не раз встречались. Моя дочь сообщила мне, что вы с ней полюбили друг друга. Полагаю, между вами произошла размолвка, но, судя по тому, что я только что здесь увидел, вы пришли к взаимопониманию.

— Все предано забвению, сэр, — сказал Роберт.

— Рад слышать это, — признался Великий князь. — Есть многое, что лучше оставить в прошлом.

— Позвольте, сэр, просить у вас разрешения взять вашу дочь в жены? — обратился к нему Роберт.

— Я даю вам это разрешение, — ответил Великий князь, — но при одном условии. Да, условии, — повторил он, увидев, как забеспокоилась стоявшая перед ним прекрасная пара.

— При каком же? — спросил Роберт.

— Что вы, Роберт, немного повремените забирать у меня дочь, — ответил Великий князь. — О, не расстраивайтесь. Для вас это самое мудрое решение. У вас впереди еще целая жизнь. Вы будете жить вместе, дай Бог, вы будете счастливы, но я хочу, чтобы ваша жизнь началась правильно, чтобы тень прошлого не пала на ваше будущее. У вас, Роберт, была определенная причина приехать в Монте-Карло. Сейчас причина отпала, но у людей долгая память и длинные языки. Я хочу, чтобы вы завтра вернулись в Англию, в Шеврон, и начали новый этап жизни с того мгновения, где вы остановились. Не сомневаюсь, что многое в поместье требует вашего внимания, вам надо наладить отношения с вашей матушкой. Через три месяца мы с Мистраль приедем в Англию.

— Три месяца! — В голосе Мистраль слышалась тревога.

— Да, дорогая, — подтвердил Великий князь. — Через три месяца. Тебе кажется, что это долгий срок, но вспомни, у тебя впереди еще много лет жизни с Робертом. Разве ты не можешь подарить мне три месяца? К тому же, насколько я помню, в июне Англия прекрасна. Я представлю тебя лондонскому бомонду — у меня там много знакомых. Потом мы поедем в Виндзор, и ты предстанешь перед королевой, а далее мы отправимся в Шеврон к сыну моего давнего друга.

— О, папа!

Мистраль захлопала в ладоши, ее глаза засияли.

— И если вы обручитесь после вашей встречи в Шевроне, — заключил Великий князь, — это будет выглядеть вполне естественно. Вы поняли меня?

Он твердо смотрел в глаза Роберта.

— Я понял вас, сэр, — ответил тот. — Я рад, что вы оказались мудрее меня.

— Я вовсе не стремился доказывать это, — запротестовал Великий князь, — просто у меня больше опыта, я лучше знаю высший свет. — Он протянул руку. — До свидания, мой мальчик. Встретимся в Шевроне в июне.

Они пожали друг другу руки, и Великий князь вынул из кармана часы.

— Я буду ждать тебя в экипаже, Мистраль, — сказал он. — Спускайся через пять минут.

— Спасибо, папа, — тихо проговорила она.

Великий князь вышел, дверь за ним закрылась. Несколько секунд Роберт и Мистраль стояли и смотрели друг на друга, потом он протянул руки, и она бросилась к нему в объятия.

— Твой отец прав, моя дорогая, — сказал Роберт. — Нам нужно подождать. Но ведь ты не забудешь меня? Обещай, что будешь думать обо мне день и ночь!

— Обещаю, — ответила Мистраль.

— А я подготовлю свой дом к твоему приезду. Я буду мечтать о том, как соединится все самое важное для меня: ты и Шеврон. Я часто мечтал об этом.

Он прижал ее к себе и спрятал лицо в ее волосах. Он знал, что именно этого он ждал всю свою жизнь, что его скитания подошли к концу, что он достиг того, к чему так стремился. Понимая, что истекают последние минуты перед разлукой, он нашел ее губы.

— Я люблю тебя, — прошептал он, чувствуя, что слова не нужны, потому что она душой и телом принадлежит только ему.


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15