загрузка...
Перескочить к меню

Колонна Борга (fb2)

- Колонна Борга (пер. М. Е. Гнитиев) (а.с. Зарубежные военные приключения) 1.78 Мб, 516с. (скачать fb2) - Алекс фон Берн

Настройки текста:



Алекс фон Берн. Колонна Борга. Роман

Моим американским друзьям:

Вито из Сан-Диего и Артуру из Канзас-сити

Автор

ПРОЛОГ

Первый лейтенант Грег Бернофф навытяжку стоял перед майором Джонсоном.

— Садитесь, лейтенант, — сказал майор, озабоченно вороша бумаги на столе.

Грег оглянулся, пытаясь понять, на что здесь можно сесть.

Занимаемый Джонсоном кабинет был мал по всем меркам, а для длинноногого техасца он был мал чрезмерно. Войдя в кабинет, Грег сделал один единственный шаг, и был вынужден остановиться, уперевшись в здоровенный письменный стол, заваленный бумагами. Поверх бумаг покоились ноги майора Джонсона. Джонсон курил невероятно вонючую сигару и отхлебывал что-то сильно алкогольное из высокого стакана, — судя по цвету и запаху, содержимое было слито из гидравлической системы бульдозера. Майор Джонсон был уроженцем Техаса, и его техасское происхождение в нем господствовало над всем остальным. Даже тот, кто никогда в жизни не видел техасца, безошибочно с первого взгляда понимал, что перед ним — техасец: так никогда не бывавший в деревне горожанин мгновенно опознает деревенский сортир.

В целом майор, как и предписывало происхождение, напоминал работягу-ковбоя, расслабившегося от трудов праведных в салуне Ларедо. Бернофф даже ненароком скосил глаза, ища шпоры на ботинках майора. Но на этом ассоциации с расслабленным ковбоем закончились: шпор не оказалось, а майор сразу приступил к делу, едва Бернофф закончил рапорт.

— Садитесь, лейтенант.

Грег обнаружил в углу кабинета стул и с опаской на него присел: стул находился рядом с дверью и, распахни ее кто-нибудь чуть шире, чем следовало, Грег вполне мог получить перелом челюсти.

— Итак, второй лейтенант Грег Бернофф, — продолжил майор, найдя нужную бумагу и пробегая по ней глазами. — Год рождения тысяча девятьсот двадцать четвертый, отец: эмигрант из России, бывший полковник царской армии. Мать: уроженка юга, из ирландской католической семьи. Все правильно?

— Так точно, сэр! — подтвердил Грег.

— Вы привлечены для выполнения особо важного задания, Бернофф, — сообщил Джонсон. — Поэтому предупреждаю вас: все, что вы услышите в этом кабинете, представляет собой совершенно секретную информацию. В случае ее разглашения вас ожидает военно-полевой суд и смертная казнь. В один и тот же день. Ну в крайнем случае суд состоится на сутки позже казни: сами знаете, что эти бюрократы вечно запаздывают со своими бумагами. Итак, вам все ясно?

— Так точно, сэр! — бодро откликнулся Грег. Он был полон ликования, которого не смогла омрачить даже тень военного трибунала. Еще бы, наконец-то он будет участвовать в настоящей боевой операции!

Майор усмехнулся при виде столь неподдельного энтузиазма.

— Вообще-то вас должен был инструктировать лично полковник Уэверли, но ему пришлось срочно вылететь на континент. Хочу, чтобы вы знали: о ходе операции будет докладываться лично президенту!

Майор сделал продолжительную паузу, дабы отхлебнуть из стакана, затянуться сигарой, а также дать Грегу возможность полностью прочувствовать важность задания. После майор продолжил:

— Вас отобрали из множества претендентов потому, что вы прошли полный курс специальной подготовки, а также в совершенстве владеете немецким и чешским языками.

— Прошу прощения, сэр! — позволил себе раскрыть рот Грег, увидев, что майор замолчал и снова потянулся к стакану. — Я действительно владею, хотя и не в совершенстве, немецким языком, а также французским и русским. Но по-чешски не знаю ни слова.

Майор поднял косматую бровь, что должно было означать удивление, и выудил из кучи бумаг тощую папку — личное дело Грега Берноффа. Несколько минут он изучал ее содержимое, затем с досадой отбросил папку и сказал:

— Дерьмо! Вечно эти штабные писаря все напутают. Простую справку по личному составу — и ту не могут сделать без ошибок!

Майор явно был раздосадован тем, что перед встречей с Грегом не удосужился ознакомиться с его личным делом, поэтому прибег к обычной уловке штабистов всех времен и народов: валить все на начальство.

— Все дело в спешке! — доверительно сообщил он Грегу. — Они там в Вашингтоне считают, что если за ланчем поручили нам, к примеру, похитить Гитлера, то к ужину мы уже доложим об исполнении. Все большие начальники — большие фантазеры! А почему? Потому что они давно отвыкли от конкретной работы. Они привыкли, что все за них делают подчиненные. Что они могут сделать лично?! Разве что задницу себе подтереть в сортире. Но мы-то с вами прекрасно знаем, сколько досадных проблем приходится решать в нашем нелегком деле!

Хотя Грегу немного и польстил тот факт, что майор дал понять, что относит его к таким же асам разведки и диверсий, — каким, по-видимому, был и сам, — его немного обеспокоило упоминание о знании чешского языка. Неужели из-за этого сорвется его боевое крещение?

Однако следующие слова майора его совершенно успокоили.

— Впрочем, — заметил майор, — у нас все равно сейчас никого нет под рукой. Тем более что с вами полетят люди, которые знают чешский язык почище любого профессора славистики из Гарварда! Это чехи из заграничной чешской армии. Сейчас с ними проводят такой же инструктаж на Пикадилли. Итак, вот в чем суть дела…

А в это время из ворот авиационного завода в Тюрингии выехал грузовик с секретной документацией. Скоро несколько таких грузовиков и бронетранспортер составят колонну и направятся по секретному маршруту. И в какой-то точке пространства пути колонны и Грега Берноффа пересекутся, потому что именно для этого Бернофф и сидел сейчас в кабинете майора Джонсона.

Глава 1

Когда в свое время за семейным обедом Грег Бернофф объявил о своем решении отправиться на войну с наци, это известие было встречено дружным молчанием родителей. Затем мать воскликнула:

— А как же университет, Алекс?!

Не было ничего удивительного в том, что она адресовала свой вопрос не сыну, а мужу: достаточно было посмотреть на лицо Грега, чтобы понять — никакие доводы не помогут переубедить генетический союз русско-ирландского упрямства. Поколения ирландских повстанцев со стороны матери и русских дворян со стороны отца создали гремучую смесь. Мать и отец переглянулись. Мать бессильно уронила руки на стол, а Бернофф-старший медленно расстегнул ворот рубашки и обнажил шрам от ранения на правом плече.

— Немецкая пуля, — пояснил он. — Я получил ее под Верденом. Многие мои товарищи остались там. Я избежал смерти или плена по чистой случайности. Потом я дрался в России с большевиками, и не моя вина, что мне пришлось покинуть Родину вместе с моими товарищами по оружию. Война — это не патриотическое шествие со знаменами. Это кровь и смерть. И иногда тяжелее остаться в живых, чем умереть в бою, — даже если ты не поступился честью. Четыреста лет Берновы проливали кровь за свое Отечество. Знай, что ты можешь не вернуться с этой войны. Ты — мой единственный сын, и я не знаю, как смогу жить дальше, если с тобой что-нибудь случится. Но никто не может запретить Бернову пролить кровь за Отечество. Так получилось, что родина моего сына — Америка. Я рад, что Америка и Россия сейчас вместе сражаются против общего врага. И я рад, что ты сам сделал выбор.

После такой речи Мардж, конечно, нечего было добавить. Но, будучи женщиной мудрой, она посоветовала сыну поговорить о своих планах с дядей Джеральдом, который также был боевым офицером, сражавшимся в Первую мировую войну под командованием генерала Першинга. Джеральд к этому времени уже стал преуспевающим адвокатом и дал практический совет племяннику.

— Конечно, почетно сражаться за Родину простым пехотинцем на переднем крае. Однако каждый сейчас должен задуматься: все ли я сделал для Родины в это тяжелое время? Я уверен, что с твоими способностями ты мог бы принести гораздо больше пользы на тайных фронтах войны.

Насчет способностей дядя Джеральд попал в точку. Еще в школе Грег показал недюжинные способности к языкам. Учительница французского, пораженная его успехами, посоветовала изучить ему второй язык, и Грег, подумав, остановил свой выбор на немецком. Он обладал философским складом ума и хотел в подлиннике прочитать Гегеля, Ницше и Шпенглера. Учитывая, что под влиянием отца Грег также неплохо овладел русским и даже осилил «Войну и мир» на языке Толстого, можно с уверенностью утверждать, что он действительно оказался ценной находкой для американской стратегической разведки.

* * *

Американская стратегическая разведка в то время называлась Управлением стратегических служб. УСС появилось по распоряжению президента Франклина Рузвельта и было призвано покончить с ужасающим беспорядком в получении и анализе стратегической разведывательной информации. Дело, конечно, крайне важное и своевременное, особенно после Перл-Харбора, явившегося (как принято считать) прямым следствием именно вышеотмеченного беспорядка. Формирование стратегической разведки поручили отставному генералу Уильяму Доновану. В армейских кругах он был известен под прозвищем «Дикий Билл». Это говорящее само за себя прозвище Донован получил в бытность свою командиром 69-го пехотного полка во время Первой мировой войны.

Выбор кандидатуры Донована сделал лично президент Рузвельт, и этот выбор в тех условиях казался вполне логичным: в 1940 и 1941 годах Рузвельт дважды направлял Донована с секретными поручениями в Европу и на Средний Восток. Во время этих поездок Донован ознакомился с богатейшим опытом британской разведки по организации разведывательной и диверсионной работы, так что вряд ли на тот момент Рузвельт имел в своем распоряжении более компетентного человека.

Однако Дикий Билл обладал выдающейся способностью с энтузиазмом откликаться на все, что было в тот момент (или казалось таковым) важным и необходимым. Поэтому создаваемая им организация, по его замыслу, должна быть способна решать практически любые проблемы. Столь купеческий размах привел к тому состоянию дел, которое один из сотрудников Донована, Роджер Хилсмэн (возглавлявший в то время разведгруппу УСС в Бирме) охарактеризовал кратко и емко: «настоящий винегрет».

Тем не менее работа кипела, и кое-какие результаты уже имелись. Недостатки в работе объяснялись нехваткой квалифицированных кадров. Сам Донован в мирной жизни был юристом и политиком и в разведку привлекал, естественно, людей того же круга. И когда Джеральд Батлер замолвил слово перед ближайшим помощником Донована Алленом Даллесом, которого хорошо знал опять-таки по юридической практике, все сложилось очень быстро. После короткой беседы с Даллесом Грег Бернофф был направлен на специальные курсы, по окончании которых получил звание второго лейтенанта и в начале 1945 года оказался в Лондоне в качестве помощника и переводчика личного представителя Донована полковника Уэверли.

Полковник Уэверли осуществлял совместное планирование операций УСС и британской разведки МИ-6 в Европе, и поскольку в дальнейшей судьбе Грега британская разведка сыграла не последнюю роль, необходимо хотя бы вкратце рассказать о МИ-6.

* * *

Разведка является неотъемлемым элементом государства. Государство просто не может без нее обойтись! Знать, что замышляют соседи, не менее важно, чем быть в курсе замыслов своих подданных. Английские короли прекрасно это понимали и потому помимо полиции не оставляли без внимания разведку. И британская разведка всегда была на высоте, поскольку ею занимались настоящие джентльмены.

В других странах (скажем, в России или Франции) шпионаж считали недостойным дворян делом. Но англичане со свойственным им практицизмом решили: раз шпионаж — грязное дело, то пусть им занимаются джентльмены в белых перчатках, чтобы придать этому ремеслу ореол респектабельности. И придали! И весьма успешно. В начале двадцатого века в Британской империи существовало большое количество различных шпионских организаций, довольно бессистемно созданных министерствами иностранных дел, по делам колоний и по делам Индии.

В марте 1909 года премьер-министр Великобритании рекомендовал Комитету обороны империи обратить особое внимание на угрозу, исходящую от разведки Германии, и соответственно реорганизовать национальную спецслужбу. На основании рекомендаций премьера были подготовлены инструкции по созданию Бюро секретных служб при Иностранном департаменте Комитета обороны империи, датой основания которого стало 1 октября 1909 года. Непосредственными основателями нового ведомства были капитан Верной Келл и капитан Мэнсфилд Камминг. Колоритный морской волк Камминг с классической деревянной ногой напоминал Джона Силвера, разочаровавшегося в пиратстве и любительском кладоискательстве и решившего сорвать банк в игре «плащ и кинжал».

Именно он стал руководителем Иностранного отдела Бюро секретных служб и в честь легендарного Камминга всех последующих директоров британской разведки в переписке и беседах стали сокращенно именовать «С» (от первой буквы фамилии Cumming).

В начале Второй мировой войны германской политической разведке удалось раскрыть европейскую штаб-квартиру МИ-6, что привело к уничтожению британских агентурных сетей в Австрии, Чехословакии и Нидерландах. Однако к концу войны, опираясь на эмигрантов-антифашистов и движение Сопротивления в оккупированных Германией странах, МИ-6 удалось восстановить свою репутацию.

* * *

Грег Бернофф с почтением относился к одной из старейших разведок мира, поэтому с радостью ухватился за предоставленную ему возможность пройти стажировку в одном из учебных центров МИ-6.

Центр находился в замке Бастертон-холл на севере Англии и официально принадлежал какому-то лорду. На самом деле обширное поместье давно уже было заложено и перезаложено разгульными предками лорда. МИ-6 тайно выкупила у потомка знатных кутил родовое гнездо и использовало сие уединенное место для подготовки разведгрупп и диверсантов-коммандос из Специальной воздушной службы (САС). Именно здесь Грег Бернофф и прошел суровую школу выучки бойца-одиночки.

Рано утром мрачный инструктор выгонял дюжину курсантов на тренировку. Курсанты до изнеможения лазили по деревьям, прыгали с вышки. Когда их уже начинало шатать от усталости, инструктор разрешал им вернуться в казарму на отдых. Для этого всего-навсего требовалось перейти по канату на другой берег речушки. Вода в речке, — как убедился Грег на личном опыте, — была ледяная.

Далее следовали многодневные походы по маршруту с разными «развлечениями»: ночевками под открытым небом, прыжками в окна и с крыш строений, питание подножным кормом и консервами. Заканчивались такие по ходы обычно «трассой смерти»: бегом по строго определенному направлению и точными сроками прохождения контрольных точек. Для психологической закалки курсантов, а также пресечения попыток отклониться от маршрута инструктора стреляли по бокам трассы из ручных пулеметов боевыми патронами. Завершалось все это «удовольствие» процедурой «бесшумного убийства»: необходимо было бесшумно подкрасться к противнику и свернуть ему шею, либо надвинуть ему на лицо каску таким образом, чтобы он задохнулся.

После курса «занятий на свежем воздухе» курсантов вывезли на аэродром, где они прошли парашютную подготовку. Сперва прыжки с аэростата, затем последовало шесть прыжков с самолета: три дневных и три ночных.

Двое из двенадцати не выдержали подобных тренажей и были отчислены. Остальные перешли к изучению непосредственно шпионских премудростей: криптографии, обращению с радиопередатчиком и взрывного дела. Важным считалось обучение специальной технике стрельбы: из любых положений, быстро, точно и рефлекторно.

Особенно трудной оказалась стрельба в падении. Инструктор ставил курсантов на доску, затем выбивал ее из-под ног. Падая, курсант должен был выхватить пистолет и поразить цель. Когда данное упражнение было освоено, перешли к следующему: доска укреплялась на высоте человеческого роста, курсант вставал на нее спиной к мишеням, держа в руках пистолет-пулемет «стэн». В падении надо было развернуться лицом к мишеням и поразить их одной очередью.

Грег Бернофф понимал, что он проходит такую жесткую подготовку не для общего развития: его явно готовили к выполнению важного задания в Европе, в тылу врага. В группе курсантов он был единственный американец. Остальные были в основном чехи, крайне неохотно говорившие о себе. Но Берноффу из-за их манеры держаться, говорить и особенной выправки было очевидно, что все они — военнослужащие заграничной чешской армии, штаб которой находился в Лондоне.

Пройдя курс специальной подготовки, Грег Бернофф в начале марта возвратился в Лондон и приступил к своим обычным обязанностям. Крах Гитлера был уже очевиден, и Грег уже начал беспокоиться, что война закончится раньше, чем ему представится случай продемонстрировать свои способности и полученные навыки. Однако в первых числах апреля его внезапно вызвали к заместителю Уэверли майору Джонсону. Джонсон проводил с ним инструктаж по поводу весьма важного задания, которое УСС планировало совместно с МИ-6 и работающими на МИ-6 офицерами чешской разведки.

Практически одновременно с Грегом группа чешских коммандос под кодовым названием «Циклоп» проходила инструктаж, но совсем в другом месте британской столицы: в здании чехословацкого министерства национальной обороны, размещавшегося после оккупации Чехословакии в Лондоне на Пикадилли, 134.

Инструктаж проводил лично полковник Франтишек Моравец, начальник второго отдела генерального штаба чешской армии. Впрочем, не надо заблуждаться: практически все операции второго отдела разрабатывались и планировались в штаб-квартире МИ-6 на Бродвей Билдинг. Моравец просто предоставлял людей и доводил до них планы британской разведки: в МИ-6 совершенно справедливо полагали, что чешских солдат и офицеров, отправляемых (как правило) на верную смерть, лучше вдохновит бравый чешский ветеран с легионерскими орденами на груди, чем лощеный британский офицер со стеком. Ну а если быть до конца точным, то операция, которой на тот момент был озабочен Моравец, разрабатывалась под непосредственным руководством подполковника Торнли, являвшегося шефом отдела «X» Управления специальных операций (УСО). Создание и деятельность УСО осуществлялись под патронажем Уинстона Черчилля. И если существование МИ-6 упорно отрицалось официальными британскими властями, хотя о ее существовании не знал разве что слепой и глухой, то об УСО действительно слышали немногие. По своей сути УСО являлась секретной организацией, созданной для проведения саботажа и диверсий на территории противника. Отдел «X» занимался операциями на территории Германии. Поскольку группу «Циклоп» планировали выбросить над Шумавой, населенной в то время в основном богемскими немцами и входившей в состав рейха, участие Торнли в планировании операции было вполне понятно.

— Господа! — начал полковник Моравец. — Я хочу довести до вас…

Далее следовало то, что в это же время в другом районе Лондона выслушивал Грег Бернофф. Разница состояла в том, что речь произносилась на чешском, а не английском языке, да еще в том, что «о ходе операции будет докладываться лично Навратилу». Под псевдонимом «Навратил» в чешских эмигрантских кругах был известен бывший президент Чехословакии и руководитель чешского правительства в эмиграции доктор Эдвард Бенеш. Поэтому опустим патриотическую преамбулу в речи Моравца и оставим самую суть его выступления.

— Ваше задание будет состоять в следующем. Вот здесь, — Моравец ткнул указкой в карту, — проходит отрезок дороги через Шумаву. Вы будете десантированы двумя группами с двух самолетов. Подразделение британских коммандос под командованием капитана Хаммонда высадится вот здесь на территории так называемого протектората Богемия и Моравия. Ваша группа под командованием капитана Желязны — сидите, сидите, капитан! — будет десантирована несколько южнее, на территории рейха, ближе к бывшей границе Австрии. Таким образом, ваши группы перекроют с двух сторон отрезок дороги длиной 30—40 километров. Где-то посередине этого участка находится замок Адлерштайн. В замке дислоцирован взвод СС. Примерно в десяти километрах от замка находится небольшой городок. Это уже территория протектората, поэтому там сохранилось преимущественно чешское население. Но интересен не сам городок, а находящийся рядом с ним аэродром. Вот схема его расположения.

Моравец отдернул шторку рядом с картой, открывая секретную схему, и продолжил:

— Аэродром строился с 1939 года как стратегическая дорога, и немцы даже начали пробивать там тоннель в горе, но в 1942 году, — как следует из попавшего в руки британских разведчиков документа строительной организации Тодта, — тоннель внезапно обрушился. Строительство дороги прекратили, а ее построенный участок переоборудовали в запасной аэродром, практически не используемый немцами. Тем не менее аэродром охраняется ротой войск СС и имеет запасы авиационного горючего. В роте охраны по списку 142 человека (вместо 148 по штату), однако из них 38 человек постоянно охраняют вышеупомянутый замок Адлерштайн. Ротой командует СС-оберштурмфюрер Гюнтер Шольц. На вооружении роты находятся помимо знакомых вам пистолетов-пулеметов МП-38 и трех ручных пулеметов МГ-42 еще и ручные гранатометы «Панцерфауст», а также автоматические штурмовые винтовки ШТГ-44 «Штурмгевер». Вам не мешает знать, что с тридцати метров «Панцерфауст» пробивает броню толщиной до 140 миллиметров, а «Штурмгевер» позволяет вести прицельный автоматический огонь на расстоянии до 400 метров. Они также могут использоваться с оптическим прицелом, в том числе и ночным. В роте ночных прицелов всего три, но они есть. Так что имейте это в виду.

Моравец сделал паузу, дабы дать присутствующим осмыслить ситуацию.

— Позвольте, господин полковник… А что у нас будет кроме «стенов»? — осведомился капитан Желязны.

— Еще ручные гранаты и то, что вы сами захватите у немцев, — ответил Моравец. — Хотя я надеюсь, что до перестрелки дело не дойдет. Но об этом немного позже. Итак, об аэродроме… Мы предполагаем, что немцы собираются использовать аэродром как часть укрепленного района, так называемого «Альпийского редута». Так что не исключено, что немцы в ближайшее время перебросят туда дополнительные силы. Но об этом вы будете проинформированы вовремя. Такова диспозиция. Теперь о вашей задаче. Ваша задача: перехват автоколонны, движущейся из Праги в сторону Австрии. Автоколонна состоит из двух легковых автомобилей «мерседес» и «опель-капитан», трех грузовиков и бронеавтомобиля. В «мерседесе» находится человек в форме СС-бригаденфюрера. Он может быть одет в штатское. Запомните: этот человек не должен пострадать ни при каких условиях! В грузовиках будут находиться гражданские лица: это немецкие инженеры. Они нам тоже нужны живыми, но я понимаю, что попутные потери неизбежны, поэтому… В грузовиках и бронемашине будут находиться эсэсовцы: это охрана, с ними можете не церемониться.

Моравец прервался, чтобы отпить воды из стакана, и счел необходимым снова подчеркнуть:

— Еще раз напоминаю, что в колонне находится человек, который ни при каких обстоятельствах не должен пострадать, поскольку он располагает очень важной информацией, в получении которой заинтересовано не только союзное командование, но и лично Навратил. Этот человек — профессор Борг. Вам всем будет роздан его подробный словесный портрет. Одет Борг будет, скорее всего, в мундир генерала СС, так что будьте особо внимательны, стреляя по эсэсовцам! Именно ради этого человека и проводится вся операция.

— Теперь о плане операции. Мы постоянно находимся в курсе перемещений группы Борга. Как только колонна Борга выдвинется на указанный участок дороги — это и будет сигналом к вашей выброске. Выброска будет осуществлена с двух самолетов типа «Галифакс». Ни для кого из вас не секрет, что самолет такого типа способен перевозить не более двадцати четырех десантников, поэтому численность вашей группы — с учетом того, что у вас будут грузовые контейнеры со снаряжением, — определена в девятнадцать человек. Столько же людей будет у капитана Хаммонда. Целью движения колонны Борга на сегодняшний день объявлен замок Адлерштайн. Колонна Борга расположится там на отдых, а начальник колонны СС-штандартенфюрер Шонеберг вернется в город на бронемашине для получения дальнейших указании, захватив с собой почти всю охрану замка. Таким образом, в замке останется не более десятка эсэсовцев.

Ваша задача: перекрыть дорогу возле замка Адлерштайн, вступить в контакт с представителем нашей разведгруппы «Динозавр», которая работает в соседнем городке, и произвести захват Борга. Разведгруппа «Динозавр» обеспечит вас немецким оружием, обмундированием на двух-трех человек и подлинными документами, необходимыми для открытого проникновения в замок. Ну, а дальше будете действовать по обстановке. У вас вопрос капитан Желязны?

— Так точно, господин полковник. А если эсэсовцы вернутся из города раньше, чем мы захватим замок?

— Это не ваша забота, капитан. Люди из «Динозавра» и местные подпольщики перекроют дорогу из города и не пропустят эсэсовцев, чего бы им это не стоило. Еще вопрос?

— Последний… Какова задача Хаммонда?

Моравец немного помедлил с ответом, потом сказал:

— В случае вашего обнаружения… У Шонеберга есть приказ: в случае встречи с противником немедленно повернуть обратно и присоединиться к армейской группировке Шернера. Вот тут их и встретит группа Хаммонда, которая будет двигаться навстречу. У вас все, капитан? Тогда переходим к самому волнующему вопросу. Итак, эвакуация. Для эвакуации будет использоваться тот самый аэродром. При получении сигнала о захвате Борга мы немедленно высылаем самолеты для бомбежки казарм охраны аэродрома, опорных пунктов и огневых точек. Будет также нанесен бомбовый удар по всем близлежащим гарнизонам и воинским частям немцев, так что им будет не до вас. Вы вместе с Хаммондом захватите аэродром, обеспечите посадку Борга в самолет и его отправку, после чего следующими самолетами будете эвакуированы сами. В захвате аэродрома, так же как и замка, вам окажет помощь наша разведгруппа «Динозавр», успешно действующая в этом районе с 1943 года. Связь будете держать через радиста «Динозавра». Наши английские коллеги обещают вывезти всех на самолетах. Однако могут возникнуть осложнения. Поэтому вам, капитан Желязны, я разрешаю действовать по обстановке. Сейчас, слава богу, весна 1945 года, а не 1941-го, поэтому вы легко можете пробиться навстречу наступающим американским или английским частям. Да, еще одна небольшая новость, которая, я надеюсь, не будет вам неприятна. В составе вашей группы будет один американец, офицер американской разведки. Капитан Желязны! Офицер будет находиться в вашем оперативном подчинении, так же как и капитан Хаммонд со своими людьми. Формально американец будет являться заместителем капитана Желязны, однако это пустая формальность, этакий жест доброй воли в сторону самолюбивых янки. Вот и все. О дне начала операции вы будете извещены за сутки, поэтому просьба не исчезать более чем на двенадцать часов и информировать о своем местонахождении дежурного офицера. Совместный инструктаж группы — перед вылетом. Есть еще вопросы или просьбы, господа?

Со стороны слушателей последовало несколько уточняющих вопросов и мелких просьб. После чего Моравец сказал:

— Все свободны. Капитан Желязны, вас попрошу задержаться.

Когда все вышли, Моравец указал капитану на кресло рядом с письменным столом:

— Садитесь, капитан. Курите.

И Моравец придвинул к капитану коробку с сигаретами и сигарами. Капитан закурил сигарету и откинулся на спинку кресла.

— Вы что-то хотели спросить с глазу на глаз, капитан? — спросил Моравец.

— Да, господин полковник. Я хотел бы знать — как вы лично оцениваете наши шансы?

Моравец помедлил с ответом. Такие вопросы не положено задавать начальству. Но капитан Желязны был самым опытным из чешских коммандос. Он уже выбрасывался один раз на территорию протектората, умудрился бежать из рук гестапо, оказался во Франции и, примкнув к маки, местным партизанам, пробился навстречу войскам союзников. Капитан Желязны имел право на подобные вопросы. И Моравец ответил:

— Мы достаточно хорошо информированы о маршруте колонны и оперативно получаем информацию о прохождении колонной контрольных точек.

— Скажите, господин полковник… Вы так уверенно говорите о том, что вам известны все детали перемещения колонны Борга… Вы полностью доверяете своему источнику?

Моравец раскурил сигару. Источник информации был абсолютно надежен. Дело в том, что штандартенфюрер Шонеберг поддерживал постоянную связь с Берлином. В Германии использовались шифровальные машины модели «Энигма», разработанной доктором Артуром Шербиусом на основе патента изобретателя Хуго Коха. Неудобством «Энигм» была невозможность печати текста, вследствие чего для работы с ней требовалось три человека: один вводил текст, другой считывал зашифрованный текст, а третий его записывал. Шведская фирма «Крипто АГ» выпускала шифровальные машины более компактные, причем сразу печатающие зашифрованный текст, поэтому с ней работал только один оператор. В 1935 году французы закупили пять тысяч шифраторов «С-36» фирмы «Крипто АГ», часть из которых после поражения Франции в 1940 году попала к немцам. Одной из этих машин и пользовался Шонеберг. В свое время МИ-6 удалось получить экземпляр такой же шифровальной машины. Люди из МИ-8 (криптоаналитический отдел разведуправления военного министерства) связались с владельцем «Крипто АГ» Борисом Хагелином, который с готовностью консультировал британских криптоаналитиков. И теперь Моравец без труда читал все перехваченные шифровки ничего не подозревавшего Шонеберга. Поэтому он с уверенностью сказал:

— Абсолютно! На мой взгляд, вероятность успешного завершения операции — процентов восемьдесят.

— Вы имеете в виду захват и отправку объекта? — уточнил Желязны. — А как насчет нашей эвакуации?

Моравец пожевал губами.

— Вы же знаете, капитан, что эвакуация всегда является наиболее сложным моментом. Поэтому скажем так: пятьдесят на пятьдесят… Fifty-fifty[1], как говорят наши американские коллеги.

— Довольно оптимистичный прогноз! — заметил капитан Желязны. — Обычно мы не имели и таких шансов на успех.

— Ну что же! Вполне справедливое замечание! — согласился Моравец. — Но вас явно беспокоит что-то другое.

— Это верно, — согласился Желязны. — В моей группе наших коммандос будет девятнадцать, включая меня. Плюс американец. Сколько будет у Хаммонда?

— Двадцать один.

— Итого сорок один! — подытожил Желязны. — Скажите, господин полковник, а мы имеем опыт десантирования столь крупных групп?

Моравец помолчал, раскуривая сигару. За время войны под его руководством отдел подготовил к заброске при помощи англичан свыше трехсот чешских коммандос. На территорию Чехии и Словакии было выброшено девяносто шесть человек, которые провели тридцать три операции. Группа «Циклоп» должна была провести тридцать четвертую и, — как полагал полковник, — последнюю операцию в этой войне.

Сброшенные парашютисты осуществляли разведку, оказывали организационно-техническую помощь подпольщикам и партизанам, выполняли функции курьеров и проводили специальные акции. Наиболее известной акцией явилась ликвидация исполнявшего обязанности имперского протектора Чехии и Моравии обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха в мае 1942 года.

Успех этой акции обошелся очень дорого как местным жителям, так и чешским коммандос. Тысячи мирных жителей в порядке мести за убийство Гейдриха были расстреляны, брошены в тюрьмы и концлагеря. Гестапо ликвидировало множество подпольных групп Сопротивления. Чешская разведка в ходе репрессий полностью потеряла четыре заброшенные в протекторат разведывательные группы: «Силвер А», «Силвер Б», «Аут дистанс» и «Антропоид». Потери весьма тяжелые, особенно если учесть, что ликвидация Гейдриха являлась непосредственной задачей только для группы «Антропоид». Стоила ли смерть видного эсэсовца таких жертв и резкого ослабления разведывательной работы? Моравец даже спустя три года не мог с уверенностью ответить на этот вопрос. Похоже, что для англичан и американцев Борг тоже представлял большую ценность, раз из-за него разыгрался такой сыр-бор под конец войны! Оправдано ли отправлять людей практически на верную смерть ради какого-то немецкого профессора, когда до краха германского рейха оставались считанные недели? Да куда он денется, этот профессор?!

Впрочем, Моравец догадывался, из-за чего такая суета вокруг нацистского ученого: американцы и англичане явно боялись, что Борг попадет в руки русских. Уж больно резво русские войска продвигались по Европе, и на пути неспешно двигавшейся по югу Германии колонны вполне могли внезапно возникнуть русские танки. Но Моравец, конечно, не стал делиться своими соображениями с капитаном Желязны. В конце концов это приказ Навратила, а приказы не обсуждаются!

Моравец выпустил сизый клуб дыма и произнес:

— Конечно, у нас было много неудач. Бывало, что наши люди не могли найти сброшенное снаряжение. Большое количество травм при приземлении на пересеченной лесной местности. Повисшие на деревьях парашюты часто не удавалось снять и спрятать, что несло угрозу раскрытия немцам факта высадки. Что поделаешь, мы не имели возможности высаживать десант на специально подготовленные площадки, как это делали англичане в Польше! Гестапо тоже не дремало, и зачастую явки оказывались проваленными. Оттого и такая зловещая статистика — выживал только каждый второй.

Моравец сделал паузу, наблюдая за кольцом сигарного дыма, затем продолжил:

— Да, нам не приходилось высаживать столь крупные группы. Но у англичан подобный опыт имеется. Имеется он и конкретно у капитана Хаммонда с его людьми. Это не наспех обученные парашютисты. Люди Хаммонда — подразделение британской Специальной воздушной службы САС, все они — закаленные в боях ветераны. Так что следует рассчитывать и на их опыт.

Капитан Желязны скептически приподнял бровь. Он знал и о многочисленных просчетах англичан в планировании десантирований, и о вопиющих ошибках разведки, и о халатности в подготовке снаряжения. В своей первой высадке он лично, сидя в заброшенной штольне, при свете фонаря спарывал со своего поношенного и действительно купленного в довоенной Праге пальто метки… лондонской химчистки. Хорошо, что он первым заметил эти злополучные метки, а не гестапо! И доводы Моравца насчет высокого профессионализма бойцов САС его не убедили.

В общем-то, скепсис Желязны в отношении САС был вполне оправдан. Чтобы его понять, необходимо сделать небольшое отступление для рассказа об удачах и неудачах бойцов САС во время Второй мировой войны.

Глава 2

С самого начала существования британских коммандос отличали две вещи: незаурядная отвага парней, добровольно согласившихся выполнять рискованные (а то и просто сумасбродные) задания и незаурядная бездарность тех, кто эти операции планировал.

Инициатива создания подразделений специального назначения в британской армии принадлежала премьер-министру Уинстону Черчиллю. Черчилль был глубоко потрясен легкостью, с которой в апреле—мае 1940 года немецкие десантники генерала Штудента и солдаты батальона спецназначения «Бранденбург» захватили стратегически важные объекты в Дании, Норвегии, Голландии и Бельгии, а также считавшийся неприступным мощный форт Эбен-Эмаэль — основной узел обороны города-крепости Льеж.

Однако консерватизм и ограниченность британских военных было трудно пробить даже энергичному Черчиллю. Лишь к началу августа 1940 года после неоднократных напоминаний Черчилля и его обвинений в саботаже в адрес военных, наконец, были созданы двенадцать подразделений специального назначения. Подразделения комплектовались исключительно на добровольной основе, а принципы комплектования были исчерпывающе изложены в меморандуме генерала Дьюинга (начальника управления оперативного планирования Военного министерства): «Конечная цель: собрать вместе некоторое количество индивидуумов, натренированных сражаться самостоятельно… По этой причине отрядам коммандос не полагается постоянная боевая техника, они не нуждаются в постоянных базах».

Не дожидаясь завершения формирования подразделений, Военное министерство (находившееся под непрерывным давлением Черчилля) провело две операции: на французском побережье и на Нормандских островах. Операции завершились провалом, но были признаны «успешной пробой сил».

К чести Черчилля, он изначально понимал необходимость планирования операций с учетом специфической тактики коммандос и с этой целью назначил своего друга и единомышленника адмирала Роджера Кейса руководителем Объединенных операций. Показательно, что сыновья Черчилля и Кейса стали офицерами коммандос.

В начале ноября 1940 года подразделения коммандос реорганизовали в Бригаду специального назначения. В результате непрерывной реорганизации в соответствии с потребностями войны появились четыре структуры британского спецназа: собственно коммандос, Парашютный полк, Специальная корабельная служба — СБС[2] и Специальная воздушная служба — САС[3]. Кроме того, в январе 1941 года подполковник Лэйкок сформировал на базе четырех отрядов коммандос и взвода СБС подразделение численностью в 1600 человек, ставшее известным под кодовым наименованием «Лэйфорс». Подразделение Лэйкока отправили в Египет под командование генерала Уэйвела. Зачем? Этого не знал никто, даже сам Уэйвел, с холодной вежливостью сообщивший обескураженному Лэйкоку: «Я не знаю, почему вас сюда прислали».

В армии Уэйвела имелось три собственных отряда коммандос, однако генерал предпочитал их использовать не как специальные подразделения для выполнения десантно-диверсионных операций, а просто в качестве опытных солдат. А функции коммандос в армии Уэйвела исполняло странное формирование под загадочным названием «Пустынная группа дальнего действия» — ЛРДГ[4] и действовало оно, — как ни странно, — весьма эффективно. Создал ЛРДГ как мобильное разведывательное подразделение майор инженерных частей Багнолд. Изнывавший от зноя и удручающей рутины майор с удивлением обнаружил, что по пескам Сахары на джипах можно передвигаться ничуть не хуже, чем по дорогам. И у него немедленно появилась идея создания мобильной диверсионной группы. Получая благословение Уэйвела, Багнолд откровенно сформулировал, чем будет заниматься ЛРДГ под его руководством: «пиратство в горной пустыне». К лету 1941 года ЛРДГ совершила сотни разведывательных и диверсионных рейдов на вражеской территории, проникая на глубину до 800 миль. Между тем «Лэйфорс» были распылены по разным фронтам и стремительно таяли, так что к августу оказались на грани расформирования. Лэйкок ринулся в Лондон: спасать своих коммандос. А когда он вернулся, заручившись поддержкой Черчилля, то ему фактически нечем было командовать. В его распоряжении остались: отряд "L" (САС под командованием лейтенанта Дэвида Стерлинга), сотня коммандос из разных рот и 6-я рота (СБС под командованием лейтенанта Роджера Кортни).

Между тем в марте 1941 года состоялось боевое крещение оставшихся в Англии коммандос: рейд на Лофотенские острова для уничтожения фабрик по производству рыбьего жира и нефтехранилищ. Впрочем, в ходе операции коммандос не встретили какого-либо сопротивления, а единственной боевой потерей был офицер, случайно простреливший себе ногу из собственного кольта.

Первой серьезной операцией британских сил специального назначения стал взрыв акведука Трагино в Италии в феврале 1941 года, осуществленный парашютистами под командованием майора Причарда. Акведук являлся стратегическим объектом: он снабжал питьевой водой базы итальянского флота Бари и Таранто. Для уничтожения акведука необходимо было взорвать три пролета, но взорвать удалось только один: вопреки «точным» данным разведки акведук оказался бетонный, а не кирпичный. К тому же все участники операции попали в плен, и командование ВВС и ВМФ сочло ее неудачной.

К чести полковника Лэйкока, он не сдался. В середине 1941 года он наконец убедил командование использовать коммандос по их прямому назначению: для проведения операции по ликвидации командующего германскими войсками в Африке генерала Роммеля. Операцию готовили лично Лэйкок (к этому времени уже получивший звание бригадира) и его заместитель подполковник Кейс (сын упоминавшегося адмирала Кейса), поэтому она была избавлена от типичных недоработок и верхоглядства.

План был дерзок и прост. Пятьдесят девять коммандос, разделенных на четыре группы, должны были высадиться с подводных лодок; встретиться на берегу с бойцами из так называемой «Пустынной группы дальнего действия» (ЛРДГ), которые должны были подойти со стороны пустыни, и уничтожить штаб Роммеля, находящийся (по данным разведки) в городке Беда-Литтория, а также три запасные цели — итальянский штаб, разведцентр в Аполлонии и узлы связи.

В ночь с 16 на 17 ноября 1941 года состоялась операция, которая должна была войти в историю Второй мировой войны как образец правильного планирования и умелого использования сил специального назначения. Однако накладки начались практически сразу после начала операции: в последний момент в качестве резиденции Роммеля разведка назвала виллу не в Беда-Литтория, а в Сиди-Рафа, и направление атаки пришлось изменить.

После 18-мильного марша по территории противника штурмовая группа из семнадцати коммандос под командованием подполковника Кейса атаковала объект. Коммандос за считанные минуты забросали гранатами и расстреляли из автоматов всех немецких офицеров, находившихся на вилле, после чего успешно оторвались от погони и пришли в назначенную для сбора точку.

Но операция не вошла в историю как триумф коммандос. И не потому, что во время штурма Кейс погиб, а его заместитель капитан Кэмпбелл был ранен по ошибке своим же слишком нервным соратником и попал в плен. Коммандос сработали на пять с плюсом! Просто разведка в очередной раз ошиблась. Это не был штаб Роммеля. Роммеля не было ни в Беда-Литтория, ни в Сиди-Рафа. Его вообще в тот момент не было в Африке: в момент атаки он находился в Риме. Коммандос перестреляли личный состав главного квартирно-хозяйственного управления «африканского корпуса».

Естественно, что при всем героизме бойцов Лэйкока и ЛРДГ полное истребление интендантов корпуса Роммеля не могло сколько-нибудь значительно повлиять на ход войны в Северной Африке.

Беда не приходит одна: подводные лодки из-за высокой волны не смогли принять на борт коммандос, и Лэйкок повел своих людей на прорыв в глубь Африки. До позиций английской армии после шести недель блужданий добрались только Лэйкок и сержант Терри. Чтобы не спятить от блужданий по пустыне, Лэйкок читал вслух найденную им перед высадкой детскую книжку «Ветер в ивах». Когда после скитаний по пустыне Терри увидел британских солдат, он радостно завопил: «Спасибо, Господи! Теперь я больше не услышу ни слова о мистере Жабе!»

Пока Лэйкок проводил неудавшуюся «операцию века», состоялось боевое крещение САС. Создавалась САС для высадки на парашютах вблизи аэродромов противника. Одновременно с остальными коммандос из «Лэйфорс» САС проводили отвлекающую операцию: атака аэродромов в районе Газали. После высадки бойцы САС должны были заминировать самолеты, заправщики и аэродромные сооружения минами замедленного действия, после чего направиться в сборные пункты, откуда их эвакуируют патрули ЛРДГ. Таковы были первоначальные задачи САС.

Боевое крещение САС состоялось на следующий день после штурма злополучной виллы группой Лэйкока. И в то время, когда бойцы группы Лэйкока проклинали ветер, мешавший их эвакуации на подводных лодках, этот же самый ветер разбросал людей Стирлинга по пустыне. Менее половины из них добрались до сборного пункта и эвакуировались на машинах патрулей ЛРДГ.

Однако с этого момента началось восхождение САС. Теперь операции с участием коммандос планировались при активном участии Лэйкока на основе новых тактических концепций. Жизнь коммандос драгоценна, так как он один стоит сотен солдат противника, поэтому на сохранение жизни каждого бойца обращалось самое пристальное внимание. В частности, для обеспечения эвакуации с минимальными потерями джипы ЛРДГ ожидали теперь бойцов САС не в удаленных сборных пунктах, а непосредственно вблизи целей. И результаты оказались поразительными. За короткий срок люди Стирлинга уничтожили на аэродромах около четырехсот (!) самолетов противника.

Поворотным моментом в отношении к коммандос стал захват Крита немецким воздушным десантом в мае 1941 года. Когда немцы захватили форты, то оказалось, что мощные крепостные орудия, которые могли смести весь немецкий десант своим огнем, развернуты в сторону моря: английское командование считало высадку с воздуха лишь прикрытием немецкого морского десанта. Черчилль просто взбесился и категорически приказал начальнику штаба ВВС обеспечить в течение года подготовку пяти тысяч парашютистов.

Черчилль был настроен решительно. Он отстранил от руководства офицеров с консервативными взглядами. Вместо не пользовавшегося авторитетом среди генералитета адмирала Кейса Черчилль назначил руководителем Объединенными операциями лорда Маунтбэттена.

Биограф фельдмаршала Монтгомери Найджел Гамильтон дал такую характеристику Маунтбэттену: «…мастер интриги, ревнивый и неквалифицированный, который как капризный ребенок играет человеческими жизнями… что объясняется его ненасытным, даже психопатическим самолюбием». Вот такой человек, по мысли Черчилля, должен был командовать британским спецназом. Впрочем, сводить счеты между собой — любимое занятие отставных полководцев, чему на редкость склочный и склонный к саморекламе Монтгомери был блестящим подтверждением, — его биограф лишь добросовестно передал слова фельдмаршала.

Лорд Маунтбэттен действительно отличался авантюризмом и неуемной тягой к саморекламе: несмотря на то, что корабль под командованием Маунтбэттена стал посмешищем в глазах военно-морского флота, его «подвиги» легли в основу патриотического фильма «Там, где мы служим» и бездарный вояка мгновенно превратился в героя морских сражений. И безусловно Черчилль знал все это. Причин назначения лорда на столь ответственный — в глазах Черчилля — пост было две. Во-первых, авантюризм Маунтбэттена неустанно генерировал множество планов, в которых так остро нуждались коммандос. Вторая причина была гораздо весомее: Маунтбэттен приходился двоюродным братом английскому королю и в силу этого мог добиться почти полной самостоятельности.

Маунтбэттен резво взялся за дело.

В декабре 1941 года коммандос совершили рейд на норвежский порт Ваагзее совместно с ВМФ и ВВС. Англичане потопили в порту немецкие суда общим водоизмещением 16 тысяч тонн. Потери англичан составили 79 человек против 209 убитых, раненых и взятых в плен немцев.

Рейд на Вагзее доказал необходимость самой серьезной специальной подготовки коммандос. И в феврале 1942 года в шотландском замке Акнакэрри был создан Центр базовой подготовки коммандос.

Еще более впечатляющим выглядел рейд группы «Коммандос» под командованием майора Фроста из 2-го парашютного батальона на французский населенный пункт Брюневиль, где находились новейшие немецкие радары.

Коммандос демонтировали и унесли часть секретного оборудования, а остальное сфотографировали и взорвали. Потери: два человека попали в плен. Теперь успех коммандос никто не мог оспорить. И им решили поручить очень ответственную операцию.

Адмиралтейство сильно беспокоила перспектива возвращения в строй серьезно поврежденного немецкого линкора «Тирпиц». Поэтому было решено уничтожить единственное место на французском побережье, где можно было отремонтировать линкор: сухой док в Сен-Назере. На основании опыта итальянских диверсантов 10-й флотилии MAC был срочно заказан взрывающийся катер по образцу итальянских. Бойцу следовало направить катер на цель и попытаться спастись самому.

Разумеется, жалкий катерок претил масштабам Маунтбэттена. Вот если бы взрывчаткой начинить линкор или, на худой конец, крейсер! Можно не сомневаться, что пробивной королевский кузен раздобыл бы для такой цели старый линкор. Но поскольку крейсер и уж тем более линкор вряд ли смогли бы ночью пройти вверх по Луаре хотя бы полмили, то Маунтбэттену, скрепя сердце, пришлось ограничиться старым эсминцем «Кэмпбелтаун». Его замаскировали под немецкий миноносец и начинили шестью тоннами взрывчатки.

Мартовской ночью 1942 года «Кэмпбелтаун» под ураганным огнем немцев протаранил ворота дока и прочно застрял в них. Высадившиеся с эсминца и сопровождавших его десантных катеров коммандос подорвали насосы дока. Но это было только начало. Когда утром четыре сотни немецких солдат и технических специалистов осматривали намертво впечатавшийся в пробитые ворота дока корабль, в забетонированном трюме эсминца взорвалась смертельная начинка. Чуть позже сработали лежавшие на дне гавани торпеды с взрывателями замедленного действия, выпущенные с сопровождавших эсминец катеров.

Из 242 коммандос, участвовавших в операции, погибли 59 и 112 попали в плен. Кроме того, моряки экипажей десантных катеров и «Кэмпбелла» потеряли убитыми 85 человек и 106 — пленными. Впрочем, потери немцев оказались еще больше, а главное, повреждения дока были столь велики, что его удалось отремонтировать только французам после окончания войны.

Воодушевленный успехом Маунтбэттен замыслил десант, который до сих пор оценивается весьма противоречиво — рейд на Дьепп. Кто-то считает злополучные рейд самой бездумной мясорубкой Второй мировой войны, устроенной бездарными генералами; а официальная пропаганда упорно твердит, что без генеральной репетиции под Дьеппом не было бы операции «Оверлорд». Что же там произошло в действительности?

6100 человек были высажены на берег в районе Дьеппа 19 августа 1943 года. Основу десанта составили 5000 человек 2-й канадской пехотной дивизии. Кроме них в десанте участвовали: полк танков «Черчилль», 50 американских рейнджеров, а также британские коммандос из различных подразделений, в том числе и морская пехота.

Как и во многих предыдущих случаях, британская разведка сработала безобразно: МИ-6 доложила о том, что немцы отводят войска из района высадки. Между тем за девять дней до рейда командующий немецкой 15-й армией издал приказ о подготовке к отражению готовящегося вторжения. Немцы лихорадочно укрепляли побережье, что также осталось незамеченным британской разведкой. В довершение всех бед Монтгомери настоял на лобовой атаке Дьеппа. Обещанная Маунтбэттену бомбардировка Дьеппа так и не состоялась, а поддержку огнем с моря вместо крейсеров осуществляли лишь эсминцы. Десантно-диверсионная операция усилиями армейской верхушки превратилась в войсковую операцию, поскольку ядром десанта должны были стать канадцы, которым штаб Маунтбэттена в своем плане отводил лишь вспомогательную роль.

Фактическое отстранение штаба Маунтбэттена от планирования операции привело к печальному, но закономерному результату: одни только канадцы потеряли на пляжах Дьеппа убитыми, ранеными и пленными 3367 человек. Вспомогательные войска потеряли почти 3000 человек. Потеряны были 28 танков, 106 самолетов, 300 десантных судов и 1 эсминец.

Однако Черчилль не был бы великим политиком, если бы из позорного провала британской военщины не смог бы извлечь хоть какую-нибудь выгоду. И он не преминул это сделать. Опираясь на опыт Дьеппа, Черчилль доказал Сталину и Рузвельту необходимость более тщательной подготовки к вторжению союзников на континент и обоснованность отсрочки вторжения.

Между тем армейские стратеги упорно продолжали рассматривать коммандос лишь в качестве сил поддержки и при планировании высадки союзников в Нормандии решили выбросить САС вблизи пляжей, являвшихся целью морского десанта. Результат нетрудно предугадать: коммандос оказались бы между фронтом врага и его резервами и были бы обречены на уничтожение, отвлекая на себя силы противника. Таким образом, элитное подразделение погибло бы полностью и совершенно бездарно, — что до недавнего времени являлось печальным правилом для бойцов специального назначения.

Опыт Дьеппа не пропал даром. Тщательную разведку побережья в районах предполагаемой высадки проводили подчиненные Маунтбэттену подразделения Лоцманских отрядов объединенных операций — КОПП[5]. Штаб Маунтбэттена теперь опирался на реальные сведения своих людей, а не на сомнительное мифотворчество МИ-6. Но по-прежнему приходилось вести борьбу с генералами, упорно видевшими в коммандос лишь штурмовые подразделения. Даже САС собирались бросить штурмовать первую линию обороны немцев.

САС спас их командующий, генерал Уильям Стерлинг, который в знак протеста подал в отставку. В итоге ему удалось добиться правильного использования своих коммандос. САС выбрасывали с самолетов далеко во Франции, где они вместе с партизанами громили немецкие коммуникации и линии связи. Результат был впечатляющ: хаос в немецком тылу, тысячи убитых и раненых солдат вермахта. Потери же САС во Франции составили около двухсот человек.

* * *

Именно во Франции Желязны и столкнулся впервые с бойцами САС. После провала в Чехии ему удалось добраться до Франции и там примкнуть к местным партизанам-маки. Однажды его и еще двух партизан схватили гестаповцы и уже собирались казнить, как внезапно появились люди на джипах и расстреляли немцев из пулеметов. Это и были коммандос из САС.

Желязны глубоко уважал опыт и выучку бойцов САС. Но операцию планировала МИ-6 и явно без участия штаба САС, — что уже вызывало настороженность. И еще он подозревал, что операция спланирована МИ-6 со всем набором типичных ошибок. А ответственность за людей будет лежать на нем, капитане Желязны. Если бы группа была обычная — три-пять человек, то он знал бы, для чего их выбрасывают, что делать в любой нештатной ситуации. А тут — сорок один человек! И все — ради одного немецкого профессора?! Какой смысл устраивать гонку за немецким ученым за месяц-полтора до конца войны? Ведь сейчас любому идиоту понятно, что больше месяца Гитлер не продержится! Да этот профессор сам, наверное, спит и видит, как бы сдаться англичанам или американцам! Нет, здесь явно что-то не так…

Чем больше размышлял Желязны, тем больше обуревали его мрачные предчувствия. И когда он вышел на Пикадилли из подъезда дома номер 134, то был твердо убежден: история про профессора — липа; вся операция — прикрытие какого-нибудь очередного «судьбоносного» наступления и всю группу «Циклоп» с вероятностью 99 процентов ждет геройская смерть!

* * *

В это же время в кабинете майора Джонсона окончился аналогичный инструктаж. С одним маленьким исключением. Изложив все то, что Моравец довел до сведения своих людей, Джонсон добавил:

— А теперь то, что ваши чешские и английские коллеги не знают и знать не должны. Борг должен улететь на американском самолете, который прибудет несколькими часами раньше. Вам ясно?

Грегу показалось, что он ослышался и переспросил:

— То есть, сэр, для англичан и чехов прибытие нашего самолета явится сюрпризом?

— Именно так! — подтвердил Джонсон.

— А если они воспрепятствуют этому?

Джонсон улыбнулся.

— Боюсь, что рация капитана Желязны окажется неисправной, поэтому связь пойдет через вашу личную радиостанцию. Радисты знают ваш почерк, передачи будут идти вашим личным шифром, так что все козыри — у вас в руках. Скажете членам группы, что Центр сообщил: самолет РАФ не смог пробиться к цели и американцы прислали свой самолет. Командиром объединенной группы будет чех капитан Желязны, а ему все равно, кто эвакуирует Борга: мы или англичане. Соответствующая договоренность уже достигнута с начальником Желязны — шефом чешской разведки. Командир английских коммандос в оперативном плане подчинен Желязны, так что и тут все в порядке. Кроме того, не забывайте: нам удалось добиться, чтобы вы являлись официальным заместителем командиры группы «Циклоп». В случае выхода из строя Желязны именно вы оказываетесь полным хозяином группы. Так что проблем не будет!

Однако Грег так не считал и задал следующий вопрос:

— А если английский самолет все-таки прилетит первым?

Но Джонсона нелегко было застать врасплох.

— Тогда он вообще не улетит из Чехии! — невозмутимо сообщил Джонсон.

До сознания Грега наконец дошел коварный замысел УСС. Как видно, большие британские и американские боссы не смогли поделить дефицитного немецкого профессора, и УСС решило просто присвоить плоды чужого труда. Грег насупился и мрачно поинтересовался:

— Это так надо понимать, что я должен взорвать английский самолет?

Джонсон поперхнулся огненной жидкостью, которую отхлебывал в тот момент из стакана. Откашлявшись, он махнул рукой:

— Господь с тобой, сынок! Они же наши союзники. И вообще это не твоя забота. Там у нас есть свой резидент, он сам все сделает как надо. Скажем так: англичане просто не смогут запустить двигатели самолета — и все! Кстати, резидент окажет вам помощь в случае необходимости. В день вылета вы получите адреса явок, пароли и информацию для резидента. Вопросы еще есть?

— Да, сэр! Как же я могу являться заместителем командира группы коммандос, если не имею никакого боевого опыта? Любой рейнджер справился бы с этим гораздо лучше!

Джонсон усмехнулся и ответил:

— Здесь ты попал в точку, сынок! В принципе, лучше бы было послать туда целую дивизию парашютистов «Орущие орлы»[6] во главе со стариной Биллом Ли. Впрочем, я лично более высоко оцениваю боевые качества 1-го батальона рейнджеров, хотя это, наверное, по той причине, что их командир Билл Дерби — мой старый приятель. Но у них всех вместе взятых нет того важнейшего качества, которое есть у тебя! Знаешь, какого?

— Нет, сэр.

— Ты человек УСС — вот в чем все дело! Нам нужен там свой человек, способный держать обстановку под контролем и знающий, что провал — это конец всей его карьеры. А что для рейнджеров какой-то профессор?! Командирам рейнджеров и САС наплевать на УСС и МИ-6. У них за плечами десятки подвигов, им простят все! Вот почему группой «Циклоп» командует человек полковника Моравца, — ни для кого не секрет, что Моравец и его люди существуют на деньги МИ-6. И вот почему его заместителем назначен необстрелянный парень из УСС, а не ветеран коммандос. Какова будет судьба никому не известного Грега Берноффа, обгадившегося в первом серьезном деле? Незавидная! Все ветераны будут пожинать после войны сладкие плоды победы, а ты будешь чувствовать себя неуютно среди обвешанных наградами напористых и уверенных в себе парней, — словно голый квакер на банкете у президента! Так что прояви старательность и помни главное: ты человек УСС! А вояк в группе и без тебя хватает. В ратном деле и САС, и люди Моравца знают толк. Только не дай им обвести себя вокруг пальца! Так, ты что нос повесил? Чего у тебя там еще на душе? Спрашивай!

— Получается, сэр, что я никому не должен доверять, — честно признался Грег. — И мне это не нравится!

— Ну-ну, что за мизантропия?! — отечески пожурил его Джонсон. — Ты можешь доверять. И ты обязан доверять! Например, мне. Ну и, конечно, полковнику Уэверли.

Однако это мало улучшило настроение Грега. Он вышел от Джонсона такой же мрачный, как капитан Желязны — от Моравца. Хотя причины их мрачности были разные.

* * *

На следующий день Джонсон поразил Грега еще больше. Когда Грег прибыл к Джонсону по срочному вызову, то не упал от удивления только потому, что в кабинете Джонсона просто не было для этого места.

— Понимаешь, сынок, тут такая накладка вышла, — сказал Джонсон, роясь в залежах бумаг на столе. — Дерьмо! Да где же она? Ведь только час назад положил… Ага, вот! Читай!

Грег несколько раз прочитал протянутый листок бумаги и не поверил своим глазам. Это был приказ о присвоении второму лейтенанту Грегу Берноффу… внеочередного звания капитана!

— Тут такое дело… Командир английских коммандос, которые входят в группу «Циклоп»… он, оказывается, в звании капитана и может почувствовать себя оскорбленным, если вдруг ему придется выполнять приказы второго лейтенанта! — объяснил ситуацию Джонсон. — Наш «Дикий Билл» вдруг решил, что не стоит лишний раз дразнить «томми» и подмахнул этот приказ на очередном докладе у президента. Поздравляю, сынок!

Джонсон достал из ящика стола капитанские погоны и вручил их Грегу.

В тот день Грег впервые в жизни напился. Он сам не знал — с горя или с радости.

Едва Грег протрезвел, как получил приказ: убыть для прохождения специальной подготовки в учебном центре Акнакэрри.

Учебный центр размещался в старинном шотландском замке Камерон оф Лох Эйл. Там проходили подготовку британские коммандос. Программа подготовки была похожа на ту, что уже прошел Грег и вначале он был удивлен: зачем все заново?

Однако через пару дней он понял, что их учебная группа сформирована не просто так. В ней был сорок один человек и почти половина из них, судя по акценту, были иностранцы. И хотя все были одеты в одинаковые комбинезоны без знаков различия и обращались друг к другу по номерам, Грег уже на третий день понял, кто здесь старшие по званию. Это были плотный англичанин с пушистыми ушами и высокий худощавый иностранец с мрачноватым взглядом черных глаз из-под густых черных бровей.

Основными тренировками для группы были: лазанье по стенам замка, отработка приемов схватки на узких замковых лестницах и переходах, а также атака движущихся колонн с техникой. И когда через неделю группу отвезли на учебную базу парашютистов в Рингвэе, догадка Грега превратилась в уверенность. Это и была группа «Циклоп».

В Рингвэе группа отрабатывала захват и оборону аэродрома, а также выброску в ночных условиях. После прыжка Грег приземлился недалеко от черноглазого иностранца. Собрав парашюты, люди получили разрешение перекурить. Подойдя к черноглазому, Грег попросил прикурить и спросил:

— Как вы думаете, сэр, следующей ночью нас в порядке тренировки выбросят в поросших лесом горах?

Черноглазый внимательно посмотрел на Грега, и тому показалась, что в суровом взгляде черных глаз промелькнули искорки смеха.

— Вряд ли, — ответил он. — Еще не хватало, чтобы вы или я свернули себе шею на столь рискованной тренировке. Нашему усатому британскому коллеге еще успеют найти замену, а вот нам с вами — вряд ли.

Капитан Желязны (а это был именно он) вежливо козырнул Грегу, и тот тоже резво вскинул руку к виску. Они явно понравились друг другу.

Глава 3

Ее звали Анна. Поздний ребенок. Обычный ребенок, ничем не примечательный. Возможно, она выросла бы в самую обычную женщину, верную жену, заботливую мать и прилежную домохозяйку, если бы… Если бы не два события, направивших ее жизнь по тому пути, по которому она и прошла ее до самого конца.

Первое событие случилось, когда ей было лет пять.

Однажды под Рождество Анна в поисках пропавшей куклы залезла под кровать и обнаружила там вилку. В солидной буржуазной семье, владевшей домом в Праге, державшей кухарку и горничную, валяющаяся под кроватью вилка была из ряда вон выходящим событием. Тем более что вилка была из столового серебра, периодически тщательно пересчитываемым хозяйкой. Поэтому Анна, найдя вилку, тут же поспешила на кухню.

Вообще-то заходить на кухню детям категорически запрещалось, но тут был вполне подходящий предлог. Кухарка обрадовалась:

— Ой, спасибо, Звездочка! Вот бы Ружене досталось от хозяйки! На, вот тебе яблочко.

Анну все звали «Звездочка». Мама говорила, что глаза Анны похожи на звезды. У Анны действительно были удивительные глаза: прозрачно-голубые, они лучились каким-то внутренним светом. А Ружена — это горничная. Сейчас ее не было дома: мама разрешила ей взять выходной, и она наверняка была сейчас со своим долговязым Иржи.

На кухне у стола сидел высокий худой человек. Он с улыбкой смотрел, как Анна уселась на стул, аппетитно хрустя яблоком.

— А это брат нашей Ружены Франтишек, — представила незнакомца кухарка. — Приехал из Брно ее навестить, а ее нет как на грех. Звездочка, что ты еще хочешь? Пирога?

— Не-а, — помотала головой Анна. — Хочу сказку.

— А какую сказку? — спросил Франтишек.

— С принцем и принцессой! — объявила Анна. — И чтобы они поженились и жили долго и счастливо!

— Давай, я расскажу тебе про звезды, — предложил Франтишек. И начал рассказ:

— Жили-были две звезды. Они висели в небе совсем рядом. Они разговаривали друг с другом. И им это нравилось.

— А разве звезды разговаривают? — удивилась Анна.

— Конечно, — заверил Франтишек. — Ты видела, как звезды перемигиваются в ночном небе? Это они разговаривают. Просто они далеко от нас, и мы не слышим их голосов. Но они разговаривают, уж поверь мне!

— А что же они делают днем? Ведь тогда не видно, как они мигают? Днем их вообще нет, правда? — засыпала вопросами Анна.

— Они есть и днем, просто в свете солнца их не видно. А когда они не разговаривают, они просто молча смотрят на Землю. Зачем им все время говорить? Им и так хорошо вместе. Но вот наступил срок, одна звезда сорвалась с места и упала на землю. И превратилась в девочку. Но второй звезде было одиноко одной, и она тоже в конце концов упала на землю и превратилась в мальчика. Мальчик и девочка выросли и стали искать друг друга. Искали долго, но они знали, кого ищут. И потому все-таки нашли друг друга. И они снова оказались вместе, сидели рядом, разговаривали и смотрели на небо. Они жили долго и счастливо и умерли в один день. И после этого они снова стали звездами. И снова оказались на небе рядом. И будут там до тех пор, пока один из них не упадет на землю. Тогда они снова начнут искать…

— И они опять найдут друг друга?

— Если будут искать, то найдут. Кто ищет, тот непременно находит!

Анна наморщила лобик и озадаченно спросила:

— А как же они узнают друг друга?

— Они узнают, обязательно узнают, — уверенно заявил Франтишек. Он достал из кармана отливающий золотом диск размером чуть больше монеты и протянул Анне. Анна стала разглядывать диск. На нем была рельефно выдавлена рождественская звезда. Диск был неправильной формы: край срезан, причем неровно, с зубцами.

— Есть еще одна такая звезда. Если ее приложить к этой, то зубчики совпадут. Вот так звезды узнают друг друга. Это — твоя звезда, Анна. Береги ее.

— Ой, Франта!

Это вошла Ружена. Она обняла брата и обратилась к Анне:

— Звездочка! Мама ищет тебя. Беги к ней скорей!

— Прощай, Анна! — улыбнулся Франтишек.

Больше Анна никогда его не видела.

Анна росла, и вместе с ней менялся мир. Началась война, старший брат Ярослав ушел на фронт. Ему повезло: он сразу попал в плен к русским и остался жив. Между тем у отца дела пошли плохо. Однажды он сказал Анне:

— Ты уже взрослая девушка, скоро тебе исполнится семнадцать лет. Тебе пора замуж. Я хочу, чтобы ты вышла за моего нового компаньона господина Мюллера. Он уже в возрасте, но достаточно богат, чтобы тебя обеспечить. Я хочу, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

И отец заплакал. Анна раньше никогда не видела отца плачущим, и она поняла: ее замужество — дело решенное. Только так можно спасти благополучие семьи.

Господин Мюллер оказался даже старше отца. Он был грузен, плешив, но в остальном был вполне приятный господин. Как выразилась горничная Ружена: «непротивный». Он со сдержанным вожделением припадал мокрыми губами к руке невесты и прокуренным баритоном ворковал: «Ах, Анхен! Как вы прекрасны!»

А Анну совсем не волновали его чувства: ведь у господина Мюллера не было звезды. Зато у него был собственный дом в Праге и два магазина.

Анна отнеслась довольно равнодушно к процессу бракосочетания. И в церкви, и за свадебным столом она не испытывала никаких эмоций. И даже когда мокрые губы пропахшего пивом и сигарами господина Мюллера касались ее губ, она не испытывала ничего. Ни волнения, ни отвращения… Ничего.

Лишь оказавшись в спальне, Анна заволновалась. Она стояла перед своим мужем в ночной рубашке, стыдливо сложив руки на груди, а господин Мюллер, что-то бормоча, гладил ее глазами и руками, скользя толстыми, как сардельки, пальцами по тонкой девичьей талии, плавному изгибу бедра и стройным ногам. Мама уже объяснила ей, что должен сделать в первую брачную ночь господин Мюллер, и Анна испытывала лишь одно желание: умереть. Но как искренняя католичка, она понимала, что нельзя обращаться к Господу с такой просьбой. И поэтому стояла неподвижно, словно изваяние, давя закипавшие в груди горькие рыдания.

Господин Мюллер вполне понимал чувства новобрачной и предвидел такой поворот дела. Поэтому он взял стоявшую на ночном столике шкатулку, раскрыл ее и сказал, обращаясь к Анне:

— Дорогая, я хочу подарить эту вещь в знак моей любви к тебе.

Он достал из шкатулки прекрасное бриллиантовое колье, поставил шкатулку на столик и повернулся к Анне. Колье переливалось искрами огня: казалось, что волшебник ювелир собрал звезды с неба и соткал из них изысканный узор. Господин Мюллер осторожно надел колье Анне на шею и отступил на шаг, любуясь.

— Дорогая, это колье обошлось мне в целое состояние, но оно так идет тебе! — в восторге воскликнул он. — Я заслужил немного твоей ласки, правда? Так пойдем же, пойдем…

И он повлек несопротивляющуюся Анну к кровати. И дальше все должно было произойти так, как говорила Анне мать, и произошло бы, но…

Анна упала на постель и закрыла глаза. И вдруг услышала возглас господина Мюллера:

— Боже мой! Что со мной?

Анна открыла глаза и увидела, как господин Мюллер схватился за голову и упал на ковер. Анна с криком бросилась из комнаты. Она побежала по коридору и очутилась в объятиях матери. Рыдающая Анна ничего не могла объяснить, но отец уже успел забежать в комнату новобрачных и торжественно объявил сбежавшимся на крики домочадцам:

— Пан Мюллер скончался апоплексическим ударом! Прими, Господь, его душу, отличный был человек.

Оживление отца было вполне понятно: у господина Мюллера не оказалось никаких наследников, кроме законной жены, то бишь Анны. То, что жена так и осталась девственницей, было тайной для всех, кроме Анны и ее матери. Впрочем, с юридической точки зрения сей факт не имел никакого значения.

Между тем монархия рухнула, появилась республика и вместе с монархией закончилась война. Закончился и траур по господину Мюллеру. И в дом зачастили женихи. Не все из них были «противные», а некоторые даже молодые и весьма симпатичные. Но Анна не могла представить, что кто-нибудь еще может узнать о том, что она — вдова-девственница. И решительно отказывала всем. Странно, не правда ли? Вот и пойми этих женщин! Впрочем, возможно, что все дело было в одном: ни у кого из кандидатов на руку и состояние молодой вдовы не было звезды.

Между тем дела отца снова пошли не лучшим образом. Но вдруг однажды он ворвался в комнату дочери необычайно возбужденный и бросил на столик газету:

— Вот куда тебе следует срочно вложить деньги, доченька! — торжественно объявил он, тыча пальцем в передовицу. Заголовок передовицы гласил: «Чешские нефтяные поля превратят Чехословакию в главное государство Европы!»

В передовице некий профессор Матоушек рассказывал о том, как были открыты Чешские нефтяные поля. Проводя скрупулезные научные исследования на протяжении многих лет, Матоушек пришел к выводу, что на территории Чехии и Словакии вполне могут быть крупные залежи нефти, в несколько раз превосходящие румынские месторождения в Плоешти. Однако залегают они столь глубоко, что добраться до них можно не везде. Профессор Матоушек оставил всю остальную (не имеющую отношения к поискам нефти) научную работу и кафедру в университете, дабы найти то место, где нефть ближе всею подходит к поверхности. И вот в прошлом году он нашел место недалеко от Колина, где до нефти можно добраться сравнительно неглубоким бурением. Оказалось, что вся пригодная для перспективного бурения зона находится на территории машиностроительного завода Генриха Бауэра и прилегающих к заводу бывших складах имущества австрийской королевской императорской армии. Территория складов также принадлежала Бауэру, который и позволил Матоушеку провести пробное бурение. Активную помощь профессору в проведении исследований оказал главный инженер завода Бауэра Иржи Прохазка. Настойчивость исследователей была вознаграждена сполна — первая же пробуренная скважина дала фонтан нефти. Гениальное предвиденье чешского профессора полностью подтвердилось! Открылись новые горизонты для нового подъема самой передовой в Европе чешской промышленности… и так далее и тому подобное.

Но главное: Бауэр, Матоушек и Прохазка создали акционерное общество «Чешские нефтяные поля» и приступили к выпуску акций. Основным акционером (наряду с основателями) стало государство, что само по себе являлось солидной гарантией нового акционерного общества. Пока акции можно приобрести по номиналу. Но когда все акции будут распроданы, приобрести их можно будет только на бирже. И нет сомнений, что в первую же неделю биржевых операций котировка акций минимум в десять раз превысит номинальную стоимость.

— Это золотое дно! — возбужденно восклицал отец, шагая по комнате. — Такой шанс нельзя упустить. Надо сейчас же вложить в акции все, что имеется!

Однако оказалось, что акции ЧНП не так просто приобрести. Длинная очередь вытянулась к круглосуточно работающему офису ЧНК. Даже пенсионеры стояли в очереди долгими часами, чтобы купить пару-тройку акций на свои скудные сбережения. Находившиеся поблизости ломбарды и ссудные кассы также работали круглосуточно, собирая щедрый урожай обручальных колец и столового серебра.

Увидев гигантскую очередь, протянувшуюся на пять кварталов, Анна несколько приуныла, но выяснилось, что крупные взносы принимаются вне очереди лично господином Прохазкой. Когда охрана в дверях офиса уразумела, какой суммой располагает красивая молодая дама, ее предупредительно провели в приемную к Прохазке.

Прохазка оказался молодым человеком, лет около тридцати. Он поднялся навстречу Анне, галантно поцеловал ей руку и осведомился, о какой сумме идет речь.

— Обо всем состоянии моей семьи, — просто ответила Анна. Ей понравился Прохазка. С безукоризненным пробором в набриолиненных волосах, аккуратным овалом лица и тонкими изящными усиками, он казался сошедшим с экрана кинематографа героем. А темные круги вокруг глаз (следствие бессонных напряженных ночей) придавали особую выразительность его взгляду. Анна не вслушивалась в разглагольствования Прохазки о росте добычи нефти и перспективах нефтяной промышленности Чехословакии. Она думала: есть ли у него звезда?

Через час Анна обменяла закладные на дома (родительский и доставшийся ей от покойного господина Мюллера), содержимое своих и родительских банковских счетов, а также бриллиантовое колье (свадебный подарок покойного мужа) на внушительную пачку акций ЧНП. Оставалось лишь ждать золотого дождя.

Но дождь не пролился.

Спустя две недели после того, как Анна и ее родители вложили все свои деньги и имущество в ЧНП, разразился скандал. Выяснилось, что никакой нефти нет и что Бауэр — подчистую разорившийся промышленник, решивший поправить свои дела с помощью афериста Прохазки. А вот профессор Матоушек действительно оставил научную деятельность и кафедру в университете ради нефтяных изысканий, только проводил он их не в полевых условиях, а в персональной палате психиатрической лечебницы. Куда его и вернули после бесславного конца ЧНП. Бауэр скончался от сердечного приступа в тот момент, когда полиция явилась его арестовывать. А Прохазка, выйдя накануне вечером за сигарами, бесследно исчез. Денег никто не получил, все счета ЧНП вдруг оказались пусты, и никто не знал, куда делись лежавшие там огромные суммы. Отчаявшихся вкладчиков почему-то не утешало, что в числе одураченных оказалось и правительство.

Отец начал беспробудно пить. Внезапная смерть матери подкосила его совсем, и через полгода он тихо сошел в могилу. Что ж, ему хоть повезло умереть в своем доме! Через неделю после похорон банк продал дом новому владельцу.

И дом, доставшийся Анне от господина Мюллера, также оказался в собственности банка. По счастью, оставался еще дом в Ческом Градце, куда Анна и уехала. Уехала с облегчением: после смерти родителей ей было физически тяжело находиться в Праге.

«Нет, у него не было звезды», грустно думала Анна, вспоминая Прохазку. Но ей все равно было приятно вспоминать приятного молодого человека, сошедшего с киноафиши. И в такие минуты как-то не имело значения, что этот человек обокрал ее семью.

В Ческом Градце Анна прижилась легко. Трехэтажный дом господина Мюллера был по-немецки добротен и ухожен, а находившийся на первом этаже трактир был любимым местом отдыха мужского населения городка. Трактир также принадлежал Мюллеру, а управлял им трактирщик Потучек.

Оказавшись одна в маленьком городке, Анна не стала сидеть, сложа руки. Она начала работать в своем трактире, помогая старому Потучеку, и посетители быстро привыкли к всегда одетой в черное госпоже Мюллеровой, наливавшей им пиво и носившей сосиски с капустой. Кроме того, Анна стала прилежной прихожанкой местной церкви и вскоре снискала уважение всего города.

Так прошло полгода. Анна привыкала к своей новой жизни, забыв о прошлом. Но прошлое всегда напоминает о себе тогда, когда это меньше всего ждешь.

Осенней ночью, когда темнота усиливается дождем и туманом, в дверь дома кто-то постучал. Анна была одна в доме: по воскресеньям горничной и кухарке полагался выходной и субботним вечером дом пустел. Анна посмотрела на часы: половина первого ночи. Кто бы это мог быть? Весь город давно спит, и трактир закрылся два часа назад. Стук настойчиво повторился. Анна спустилась и, подойдя к двери, спросила:

— Кто там?

— Это я, госпожа Мюллерова! — ответил голос, от которого у Анны замерло сердце. Она торопливо отодвинула засов и распахнула тяжелую дубовую дверь. На мокрых ступеньках под струями холодного осеннего дождя стоял Прохазка. Он вежливо приподнял мокрую шляпу, с полей которой стекали потоки воды и вежливо произнес:

— Прошу извинить меня за столь поздний визит. Но у меня неотложное дело. Вы позволите войти?

Анна молча сделала шаг в сторону, пропуская его в дом. Прохазка повесил мокрый плащ и шляпу на вешалку. Анна молча провела его на кухню.

— Промок и замерз, — виновато усмехнулся Прохазка, потирая ладони. — У вас не найдется что-нибудь согревающее?

Анна достала из буфета бутылку сливовицы и налила Прохазке полный стакан. Потом сделала ему бутерброды с колбасой и молча смотрела, как он жадно ест.

— Кофе хотите? — спросила она, когда Прохазка покончил с едой.

— С удовольствием, — признался Прохазка и тут же смущенно добавил:

— Боюсь, что я все-таки злоупотребляю вашим гостеприимством. Я ведь проездом, забежал на минуту… Понимаете, я…

Он замолчал, нервно потирая пальцы. Анна молча смотрела на него. Прохазка засунул руку в карман пиджака и извлек сверток. Осторожно развернул ткань. В скудном свете лампы засверкали сияющими лучиками звезды. Анна, не веря своим глазам, протянула руки к сказочному сиянию. Это было ее колье. Анна взглянула на Прохазку. Тот не отвел глаз под ее испытующим взглядом и медленно проговорил:

— Я не буду вам объяснять… это слишком долго. Все не так, как писали в газетах. Но это не важно. Важно, что я смог вернуть вам это… Я выкупил колье сразу, как только вы его заложили. Я хотел его вернуть вам тогда, но… Теперь я покидаю страну… навсегда. Но перед этим решил вас найти и отдать… то, что принадлежит вам.

Он замолчал, достал нервным движением портсигар и закурил. Анна поднялась к себе в спальню. Блеск брильянтов ее словно загипнотизировал. Часть прошлой жизни так внезапно вернулась, и Анна чувствовала себя, словно во сне. Она сбросила шаль и халат, надела колье и подошла к зеркалу. Раздался острожный стук в дверь, и ей показалось, что сейчас войдет господин Мюллер. Но сон продолжался: из мрака появился Прохазка.

— Я стучал, но вы не ответили… — начал было он, но замолк. Он осторожно взял Анну за плечи и проговорил жарким шепотом, от которого у Анны побежали по телу мурашки:

— Вы прекрасны, Анна! Я приехал специально за тем, чтобы вам это сказать. Я мечтал об этом с того самого момента, как увидел вас.

Когда утром Анна проснулась, Прохазки уже не было. Он ушел еще до рассвета. Колье лежало на столике. Под ним — записка: «Любимая! Все было так прекрасно! Не продавай колье никогда. Пусть оно напоминает тебе обо мне. Подожди немного, я обязательно вернусь».

Анна не собиралась продавать колье: трактир давал вполне достаточный доход, и она знала, что сумеет обеспечить себя. И еще она знала то, что придавало ей какую-то новую спокойную уверенность: она больше не девственница. А скоро она узнала, что беременна.

Из этого деликатного положения ей помог выйти местный священник, которому она во всем призналась на очередной исповеди. Священник написал письмо в монастырь к знакомой настоятельнице, а Анна сообщила, что уезжает ухаживать за больной родственницей. Когда спустя полгода Анна вернулась с грудным ребенком на руках, весь город уже знал: родственница госпожи Мюллеровой скончалась при родах и добрая вдова усыновила сироту.

Мальчика Анна назвала в честь отца: Иржи. Странное дело, но она совсем не вспоминала Прохазку: рождение ребенка придало новый смысл ее жизни. Она впервые почувствовала себя счастливой и словно расцвела. Иржи рос веселым и здоровым ребенком, и Анна не могла нарадоваться на него. И вдруг он тяжело заболел. Доктор осмотрел пылающего жаром ребенка и сказал, что если ночью не наступит кризис, то… Всю ночь Анна молилась так, как никогда в жизни. А когда утром она очнулась от короткого забытая, в которое впала уже на рассвете, ребенок спокойно спал. Кризис миновал.

Иржи быстро пошел на поправку, а Анна вознесла горячую молитву благодарности, добавив в конце просьбу: пусть Иржи никогда больше не болеет. Она забыла, что послания не всегда доходят по назначению и просьбу, обращенную к Богу, может услышать дьявол.

Иржи больше никогда не болел, даже не простужался. Синяки и ссадины после мальчишеских игр и побоищ заживали на нем быстро. Учился он легко и непринужденно, быстро схватывая на лету то, что другие не могли осилить длительной зубрежкой. Он стал лучшим учеником гимназии. Он собирался поступать в университет и уже учился в выпускном классе, когда однажды утром неизвестно откуда ворвавшийся в их городок автомобиль швырнул Иржи и его велосипед в стену ратуши.

Иржи умер сразу. Автомобиль так и не нашли: жандармский вахмистр Валчик сказал, что на этом автомобиле ограбившие в Будейовицах банк воры спешили к австрийской границе. Анне было все равно, кто убил ее сына: жизнь для нее закончилась.

Шли годы, пустота в душе не исчезла, но Анна привыкла с ней жить. Она словно забальзамировалась в своем горе и перестала стареть: в свои сорок с лишним ей никто не дал бы больше тридцати. Но ей это было безразлично. Вся ее жизнь теперь умещалась между трактиром и церковью.

Анна даже не сразу заметила, что живет теперь не в Чехословацкой республике, а протекторате Богемия и Моравия, и город Чешски Градец стал называться Фридрихсбрюк. Впрочем, немцы в городе появились всего один раз. Какой-то полк вошел со стороны австрийской границы, промаршировал по площади и наутро удалился в сторону Будейовиц. Чешский флаг на ратуше сменило знамя со свастикой. И все. Жизнь шла прежним чередом, а власть в городе олицетворяли так и оставшийся градоначальником господин Машек, да прогуливающийся по площади жандармский вахмистр Валчик. Впрочем, так было только до июня 1942 года. После того как 27 мая 1942 года убили протектора Богемии и Моравии СС-обергруппенфюрера Гейдриха, в городе появились эсэсовцы и гестапо. Были арестованы несколько «подозрительных лиц», которых бросили в концлагерь. На этом репрессии закончились. В помощь Валчику прислали еще двух жандармов из Праги, а в городе появилось местное гестапо в лице СС-унтерштурмфюрера Швальбе. Швальбе был достаточно оригинальной личностью и сыграл определенную роль в истории городка Чески Градец, но о нем я расскажу позже. Гораздо существеннее то, что немцы начали строить рядом с городом какую-то стратегическую дорогу, для чего в Драконовой горе пробили тоннель. Потом в конце 1942 года что-то у них там не срослось, строительство заморозили, входы в тоннель заварили стальными листами. Построенный кусок широкой автострады превратили в резервный аэродром, на котором иногда приземлялись самолеты. Аэродром и прилегавшие склады охраняла рота войск СС. Роты периодически сменялись: они выделялись из состава формируемых дивизий, и как только дивизии оказывались сформированы, то немедленно отправлялись на фронт. Ко времени описываемых событий аэродром охраняла рота под командованием СС-оберштурмфюрера Понтера Шольца, появившаяся в городе под Рождество.

Городских обывателей поразил откровенно небоевой вид прибывшего формирования: в строю маршировали зеленые юнцы лет пятнадцати-шестнадцати и солидные отцы семейств за сорок. Только сам командир роты оберштурмфюрер Шольц соответствовал представлению об идеальном эсэсовце: высокий, светлые вьющиеся волосы и гордый нордический профиль. Лишь мощные линзы очков в роговой оправе красноречиво поясняли, почему сей ариец до сих пор не в лейбштандарте. Впрочем, всеобщее внимание приковал не он, а СС-гауптшарфюрер Ксавье Хакенкройц: коренастый мужчина лет сорока пяти. О его боевом пути красноречиво говорили увешанный наградами мундир, черная повязка на левом глазу и протез вместо правой кисти. О протезе надо сказать особо: это было странное сооружение из мощного стального крюка и полукольца. Как впоследствии выяснилось, Хакенкройц управлялся этим крюком ловчее, чем иной человек с собственной рукой, а полукольцо позволяло намертво зажимать кружку с пивом.

Солдат из роты нечасто видели в городе. Заходить в трактир им было строжайше запрещено. Это позволялось только унтер-офицерам и, естественно, самому командиру. Впрочем, и унтер-офицеры предпочитали пить пиво в казарменной канцелярии. Такой порядок завел Хакенкройц, не жаловавший чехов. Сам Шольц появлялся в канцелярии крайне редко, оставив роту под руководством опытного Хакенкройца. Почему офицер СС и член партии с 1933 года поступал так безответственно? Самые догадливые уже сообразили, что причина заключалась в госпоже Мюллеровой.

Когда Шольц в первый раз зашел в трактир, он сел за свободный столик в углу и закурил. Он сидел молча, ожидая, пока его обслужат. Потучек в упор не замечал ненавистного шваба, яростно начищая и без того кристально чистые кружки. И к Шольцу подошла госпожа Мюллерова.

— Что желает господин офицер? — холодно осведомилась она.

— Пива, фройляйн, — откашлявшись, произнес Шольц, вертя в руках латунный портсигар.

— Фрау, — поправила его госпожа Мюллерова ледяным голосом, — я вдова.

— Извините… фрау, — смущенно поправился Шольц. Он настолько смутился, что у него вдруг запотели стекла очков. Он положил портсигар на стол, достал носовой платок с монограммой и принялся тщательно протирать толстые стекла. Анна с удивлением отметила, что он действительно смутился, и на щеках выступил юношеский румянец, что было весьма странно для мужчины, которому далеко за тридцать. А когда он поднял глаза, его взгляд оказался каким-то по-детски растерянным. Такой взгляд бывает у очень близоруких людей и, учитывая, какую мощную оптику таскал на носу очкастый ариец, это было вполне естественно. Но взгляд тронул Анну, она улыбнулась и спросила:

— Итак, пиво?

От ее улыбки Шольц окончательно смутился и задел локтем портсигар, который немедленно упал на пол. Анна, грациозно присев, подняла портсигар и положила его на стол. И тут увидела такое, что у нее на мгновенье перестало биться сердце: на латунной крышке портсигара блестел диск с рождественской звездой. Маленький золотистый диск с изрезанным зубчиками нижним краем.

— Что это? — услышала Анна свой голос. Как будто это был не ее голос. Ее пальцы коснулись звезды, ощущая знакомый рельеф.

— Это мой талисман, фрау, — ответил Шольц. — Мой отец ушел на войну, когда я спал. Утром на столике рядом с кроватью я нашел эту звезду. Я думаю, что отец оставил мне ее на память, хотя моя мама ничего этого не помнит.

— А отец? Что сказал отец?

— Он ничего не сказал, — покачал головой Шольц. — Он погиб через два месяца.

— Так… пиво! — спохватилась Анна, с трудом отводя глаза от звезды. — Что еще вы желаете?

Завсегдатаи трактира немало дивились тому, что госпожа Мюллерова не отходит от немца. Впрочем, дальше этого дело пока не зашло. Когда настало время закрытия, трактир опустел, а Шольц продолжал сидеть за столиком, глядя на Анну. Потучек гневно гремел кружками, пока Анна ему не сказала:

— Иди домой, Тонда, я сама управлюсь.

Потучек ничего не сказал, лишь неодобрительно покосился на немца и вышел. Анна закрыла трактир и обратилась к Шольцу:

— Идемте, господин офицер, я угощу вас кофе. У меня есть хороший кофе, довоенный. А прислуги в доме нет, я всех отпустила на рождественские праздники.

— Благодарю вас, фрау, вы необычайно добры, — смущенно проговорил Шольц и добавил чуть погодя, — меня зовут Понтер.

Они проговорили всю ночь на кухне госпожи Мюллеровой. Шольц оказался бывшим преподавателем литературы. Несмотря на близорукость, он был хорошим спортсменом. Спортивные достижения, а также активная работа с молодежью в гитлерюгенде оказались причиной того, что его призвали в войска СС. Он должен был служить в дивизии СС Гитлерюгенд, но в итоге его резервная рота оказалась здесь.

— Это чудо, что я оказался здесь, — заметил Шольц и, чуть помедлив, признался:

— Увидев вас, я понял, что это — чудо.

— Почему? — спросила Анна, ощущая непривычное волнение в груди, — почему вы так говорите?

Шольц смущенно снял очки, потом снова одел их и вдруг начал читать стихи:

Твои глаза — сапфира два,
Два дорогих сапфира.
И счастлив тот, кто обретет
Два этих синих мира.
Твое сердечко — бриллиант.
Огонь его так ярок.
И счастлив тот, кому пошлет
Его судьба в подарок.
Твои уста — рубина два.
Нежны их очертанья.
И счастлив тот, кто с них сорвет
Стыдливое признанье.
Но если этот властелин
Рубинов и алмаза
В лесу мне встретится один, —
Он их лишится сразу![7]

Анна рассмеялась:

— У меня нет властелина. А чудо… Подождите минуту, Гюнтер!

Анна почти бегом поднялась наверх. Она достала из комода старую шкатулку, на дне которой хранилась латунная звезда. И вернулась на кухню. Она молча взяла портсигар Шольца и приложила звезду. Зубчатые края дисков идеально совпали.

— Вот оно, чудо! — негромко прошептала Анна.

Так началось… Что началось? То, что видел весь город. Как к этому отнеслись жители города? Анне и Понтеру это было безразлично. Они полагали, что это чудо: совпали края их дисков с рождественскими звездами. Они не знали, что фабрикант этих рождественских звездочек предусмотрительно сделал так, чтобы зубчики дисков совпадали всегда. Так что если бы они не совпали — вот это и было бы действительно чудом! Их не смущала разница в возрасте: Анна с годами сохранила свою красоту. Циник добавил бы, что Шольц к тому же был близорук… Впрочем, все эти объяснения — чушь! Просто они полюбили друг друга — и все! Романтика во время войны?! А что еще можно ожидать от вдовы-девственницы и офицера СС — поклонника запрещенного еврейского поэта Гейне?

Короче, ко времени описываемых событий жизнь в городке текла так, как будто не было войны: жители — жили, роман Гюнтера и Анны развивался вполне счастливо, а эсэсовцы под командованием гауптшарфюрера Хагенкройца несли караульную службу и каждый день аккуратно расчищали от мусора недостроенные части дороги по обе стороны от замурованного тоннеля.

Разумеется, романтическая история влюбленного офицера СС и чешской трактирщицы не могла остаться без внимания гестапо. И не осталась бы, если бы всевидящую и всесильную тайную полицию в городке Чески Градец представлял кто-нибудь другой, а не СС-унтерштурмфюрер Швальбе.

Глава 4

Весной 1941 года получивший звание СС-унтерштурмфюрера Вильгельм Швальбе был направлен на почетную и ответственную должность в айнзатцгруппу «С», а точнее — в печально известную зондеркоманду 4А, под командование СС-штандартенфюрера Пауля Блобеля. Он был горд оказанным ему доверием и надеялся внести свой посильный вклад в великую цивилизаторскую миссию арийской нации на диком Востоке. Но когда осенью 1941 года зондеркоманда приступила к расстрелам евреев в овраге Бабий Яр близ Киева, то выяснился весьма унизительный для бравого эсэсовца факт: истинный ариец Швальбе позорно падал в обморок при виде обнаженных женщин и крови. И если первое показалось Блобелю просто забавным, то второе делало абсолютно невозможным дальнейшее использование Швальбе в составе зондеркоманды. О чем Блобель и доложил командованию айнзатцгруппы. Вопрос решался долго. Командир айнзатцгруппы «С» СС-бригадефюрер доктор Раш к этому времени убыл в отпуск, да так и не возвратился из Берлина (поскольку и генералы СС могут оказаться не в состоянии переварить «передовые методы решения еврейского вопроса»). А новый командир айнзатцгруппы СС-бригадефюрер доктор Макс, начальник полиции безопасности и СД Украины вступил в должность только в ноябре 1941 года. В результате почти два месяца Швальбе провел в одиночестве в отдельной палате госпиталя, где он лечился от «профессионального нервного заболевания». Но энергичный унтерштурмфюрер не терял времени даром и, поскольку был лишен возможности реально бороться с «еврейской угрозой» по причине обнаружившейся слабости здоровья, то (дабы быть хоть как-то причастным к великой арийской миссии) погрузился в изучение трудов на тему «тлетворного влияния еврейства на судьбу Европы». За пару месяцев Швальбе превратился в настоящего эксперта-теоретика по еврейскому вопросу и с нетерпением ждал, когда ему представится возможность претворить полученные им бесценные знания на практике. Наконец вопрос решился, и Швальбе перевели в Берлин, на канцелярскую работу. При этом руководство позаботилось о том, чтобы продолжать использовать Швальбе по специальности: его назначили в Главное имперское управление безопасности (РСХА), в отдел IVБ4, занимавшийся непосредственно «окончательным решением еврейского вопроса».

Там Швальбе некоторое время самозабвенно отдавался канцелярской работе, блестяще организовывая бесперебойные перевозки евреев на тот свет. Здесь он был на месте: в статистических строчках документов не было видно ни крови, ни (тем более) обнаженных женщин. Вот ведь судьба: родись он лет на тридцать-сорок позже, то стал бы крупным специалистом в области логистики! Но время и место рождения не выбирают…

Летом 1942 года Швальбе внезапно отправили (как опытного работника) для «усиления работы» в протекторат Богемия и Моравия в распоряжение начальника полиции безопасности и СД СС-группенфюрера Карла Франка. Кадровики, ознакомившись с личным делом Швальбе, долго ломали голову, куда отправить специалиста, страдающего столь специфическим заболеванием и в конце концов, Швальбе получил назначение в городок Фридрихсбрюк (как снова стал по-немецки именоваться Чески Градец). Выбор был просто идеален. В городе не было немецких женщин (поэтому обмороки от созерцания женской «обнаженки» правоверному эсэсовцу не грозили), а также полностью отсутствовало еврейское население. Добавим к этому и тот факт, что в окрестностях города не отмечалась активность партизан, поэтому Швальбе мог быть избавлен и от необходимости видеть кровь. Причин для падения в обморок вроде как не было, и начальство надеялось, что в таких условиях не в меру впечатлительный начальник полиции безопасности и СД города Фридрихсбрюк не ударит лицом в грязь.

Так СС-унтерштурмфюрер Швальбе появился летом 1942 года в уже знакомом нам городе.

Швальбе приехал к новому месту службы в приподнятом настроении: ведь он наконец получил самостоятельный фронт работы. Швальбе весьма огорчало, что его до сих пор так и не повысили в звании и ни одна награда не украсила его грудь. Поэтому новоиспеченный начальник гестапо, водворившись в огромном кабинете на втором этаже здания ратуши, немедленно приступил к делу.

Для начала он собрал в своем новом кабинете бургомистра Машека, СС-оберштурмфюрера Шольца, а также весь местный состав полиции безопасности: вахмистра Валчика и двух жандармов. Швальбе был неприятно удивлен тем, что командир расквартированной в городе роты войск СС выше его по званию. Впрочем, с точки зрения Швальбе, ваффен-СС — это не совсем СС. В СС служат только истинные арийцы, а войска СС уже давно набирают не только не вполне расово полноценных голландцев и разных прочих французов, но и даже (страшно сказать!) абсолютно неполноценных славян. Так что настоящий СС-унтерштурмфюрер несомненно выше любого командира войск СС! Тем более что любая часть войск СС в окрестностях Фридрихсбрюка находится в оперативном подчинении начальника полиции безопасности и СД, — то есть его, Швальбе!

Утешившись подобной мыслью, Швальбе не стал предлагать Шольцу сесть (ну а чехам в присутствии немца вообще сидеть не положено!) и выстроил вызванных на инструктаж посреди кабинета. Меряя шагами кабинет; Швальбе ставил перед почтительно внимающими слушателями задачи:

— Основной задачей полиции безопасности и СД на территории протектората Богемия и Моравия является, в соответствии с указаниями фюрера, приведение к современным цивилизованным стандартам как данной территории, так и ее населения. В рейхе подобный переход уже осуществлен, там построена новая арийская цивилизация, которая в будущем распространится не только по всей Европе, но и за ее пределы. Вам выпала огромная честь участвовать в этом великом процессе на своем участке ответственности!

Здесь Швальбе сделал паузу, дабы слушатели осознали значительность данного эпохального события: начало строительства новой европейской цивилизации в провинциальном чешском городке. Реакция слушателей слегка разочаровала его: Шольц равнодушно поблескивал очками, — он сам не раз говорил подобные речи членам гитлерюгенда; а чехи молча «ели» глазами новое начальство, — они пережили и австрийскую монархию, и чешскую республику и при любой власти занимались привычной работой. Швальбе, недовольный вялой реакцией слушателей, поджал губы и перешел непосредственно к постановке задачи:

— Первоочередной задачей является расовое оздоровление вверенной нашему попечению территории города Фридрихсбрюк и его окрестностей. Для этого, прежде всего, следует выявить расово неполноценные и непригодные к аризации элементы, а также носителей нравственного и физического вырождения. Поэтому бургомистру Ма… Мац…

— Матчек, господин начальник, — услужливо подсказал бургомистр. Похоже, что именно бургомистр Машек послужил прототипом главного персонажа рассказа Гашека «Родители и дети»; Гашек только поменял город и сделал градоначальника полицмейстером. Чешский писатель вложил в уста сына полицмейстера фразу: «Отец — закостенелый бюрократ и подлец, каких мало. Всему городу известно, что при императоре он подписывался на немецкий манер — Матчек, а сейчас пишется Машек».

Швальбе наконец справился со сложной чешской фамилией и твердым голосом дал указание:

— Да, Матчек! Вам следует в течение суток подготовить список вышеуказанных лиц и передать начальнику жандармов Вал… Вол…

— Валчик, с вашего позволения, — это уже был вахмистр.

— Да… ваша задача, вахмистр Валчик, заключается в задержании и препровождении в место концентрации указанных в списке бургомистра лиц. Место концентрации я определю лично не позднее 20 часов завтрашнего дня. А ваша задача, оберштурмфюрер: обеспечить охрану этих лиц и их следование в места, определенные циркулярами вышестоящих органов. Все. Вопросы?

— Я бы хотел уточнить, господин начальник, — осторожно начал Машек, — а кто такие эти… неполноценные и… носители?

— Уточняю: под расово неполноценными и непригодными к аризации элементами подразумеваются, в первую очередь, евреи и цыгане. Носителями нравственного вырождения являются преступники и проститутки, а физического вырождения — психически больные и лица с явными признаками врожденного уродства и умственной неполноценности. Теперь понятно?

— Так точно! — с готовностью отозвался бургомистр и тут же добавил:

— Только у нас таких нет.

— Кого нет? — не понял Швальбе.

— Ну, евреев и цыган точно нет, — нерешительно сообщил бургомистр. — Я в этом городе родился и вырос… и никогда тут евреев и цыган не было, господин начальник!

Швальбе побагровел, быстрыми шагами прошел к столу, выудил из папки бумагу и потряс ею в воздухе:

— Вот циркуляр, подписанный лично СС-штурмбаннфюрером Айхманом. Исходя из среднего процента численности еврейского населения в Богемии и Моравии для города Фридрихсбрюк контрольная цифра евреев определена не менее тридцати особей. Тридцати! Или вы полагаете, что штурмбаннфюрер Айхман ошибается?

Валчик и Машек испуганно затрясли головами. Нет! Как же они могли подумать, что сам штурмбаннфюрер Айхман может ошибаться?! Нет, конечно, нет! Вот только что делать, если евреев в городе тоже нет? Но, как опытные чиновники, они понимали: пока разумнее помолчать. Глядишь, завтра новое начальство остынет и станет способно воспринять простой факт: евреев в городе нет уже лет пятьсот. Так же как и немцев, изгнанных из города незабвенным Жижкой. Но об этом вообще лучше сейчас помалкивать!

Жестко подавив жалкую попытку несогласия, Швальбе завершил совещание отеческим напутствием:

— Я не сомневаюсь, что вы плодотворно используете оставшееся до утра время, и к двенадцати часам дня я уже буду располагать полными списками.

Шольц тут же отправился в трактир к госпоже Мюллеровой, а Валчик с Машеком заперлись в городском архиве и лихорадочно шуршали бумагами, разыскивая «носителей» и «неполноценных». Вопрос с евреями и цыганами был предельно ясен ввиду отсутствия таковых, что еще раз подтвердили архивные изыскания: евреи и немцы не жили в городе со времен гуситских войн. Даже уже упоминавшийся покойный господин Мюллер, владевший большим домом и трактиром, в городе сам бывал очень редко, наездами. Машек пообещал составить убедительно подкрепленное документами обоснование отсутствия в городе евреев и цыган (а заодно и немцев, если вдруг начальство потребует), и они перешли к следующему пункту ночных бдений: рассмотрению кандидатур на звание «носителей нравственного и физического вырождения».

С этим дело тоже обстояло не блестяще: в городе лет триста не было ни одного сумасшедшего, а самым крупным преступлением (так и оставшимся нераскрытым) оставалась кража серебряного подсвечника и портрета императора Франца-Иосифа в золоченой раме из дома бывшего бургомистра в одна тысяча девятьсот седьмом году. Улицы красных фонарей (или хотя бы чуланчика с красным фонариком) в городе никогда не водилось. И явных уродов тоже не наблюдалось. Единственный, кто уверенно потянул бы на «носителя физического вырождения», был Косой Франта, да и того угораздило помереть прошлой осенью. В общем, ситуация складывалась угрожающая.

— Что же за город у нас такой?! — посетовал Машек. — Не воруют, не грабят, девок срамных нет… Как же мы отчитаемся по «носителям нравственного вырождения»? Ладно, уродов нет, так это оттого, что климат у нас здоровый, а вот с этими…

— А трактирщик Потучек? — вдруг радостно хлопнул себя по лбу Валчик. — Вот уж он точно «носитель нравственного вырождения»!

— Это еще почему? — удивился Машек.

— Так ведь, стоит клиенту немного перебрать, как Потучек ему тут же орет: «Эй ты, задница! Плати и проваливай! Довольно с тебя пива!» — объяснил Валчик и добавил неприязненно:

— И это — не взирая на возраст и чин!

Однако Машек не согласился с ним, резонно возразив:

— Да ты сам хорош! Помнишь, как ты орал на Габчика, когда тот проиграл тебе в карты пять геллеров и долго не мог отдать? «Отдавай долг, старая задница, пока я тебя в кутузку не засадил»! Было такое?

— А кто же он еще, как не задница, ежели полгода карточный долг не отдает?! — возмутился Валчик. — Да и все равно не мог я его тогда в кутузку запереть! Помнишь, тогда старый полицмейстер Бареш по пьяному делу ключи от участка потерял? Так ведь и не нашли…

— Да ладно тебе! — поморщился Машек. — Ты бы лучше подумал, нет ли у нас каких преступников на подозрении? Помнишь, три года назад у Потучека из кладовой окорок пропал?

— Это он так сказал, — скептически ухмыльнулся Валчик, — когда его госпожа Мюллерова про окорок спросила. Она хотела окорок в приют отправить с рождественскими подаркам, а Потучек накануне его со своими приятелями под будейовицкое… Эх, отличный был окорок, скажу я тебе! Вот что жаль, — так это что у нас срамных девок не было в городе. Вот был я лет двадцать назад в Праге, так…

— А вот Марушка Горакова, пожалуй, подошла бы, — вдруг оживился Машек. — Она даже с Косым Франтой шашни крутила…

— Ага, а тебе по уху съездила, когда ты ее в сарай затащить хотел! — со смехом вспомнил Валчик. — Так тому уж лет двадцать минуло! Не та уж Марушка, не та… Да, жаль! Что годы с нами делают…

Таким образом отпали все возможные кандидатуры. Поэтому утром, Машек, захватив с собой кучу архивных документов и Валчика, в течение получаса доказывал мрачневшему на глазах Швальбе, что искомого «материала» в городе нет. Швальбе раздраженно отбросил бумаги и велел бургомистру с вахмистром убираться, угрожающе добавив:

— Я лично расцениваю все это как саботаж и обязательно доложу об этом в Прагу самому СС-группенфюреру Франку!

После чего полумертвые от ужаса Машек и Валчик снова заперлись в архиве, но не для поисков новых документов, а чтобы в тишине и покое распить перед неизбежным арестом бутылку сливовицы. Крепкая ароматная сливовица и бессонная ночь сделали свое дело: Валчик и Машек так и уснули за столом. Валчик всегда спал без сновидений, а Машеку снился кошмар: страшный фельдфебель Хакенкройц тащит его в кутузку, зацепив крюком стального протеза за шиворот, а Валчик не может найти ключи и кричит: «Господин начальник, я не виноват! Это сам бургомистр потерял ключи по пьяному делу! И на самом деле он не Матчек, а Машек! А ключи поищите в заднице трактирщика Потучека: их всегда прячет туда вахмистр Валчик шутки ради!»

Между тем Швальбе решил лично убедиться в справедливости доклада Машека и отправился осматривать город. Он хотел найти еврейское кладбище, вполне логично рассудив: живые евреи могли попрятаться или разбежаться, но мертвые евреи деться никуда не могут! Еврейское кладбище послужит убедительным доказательством наличия в городе Фридрихсбрюк еврейского населения.

Однако ни еврейского кладбища и даже ни одной еврейской могилы за целый день поисков он так и не нашел. Обнаружив в городе крохотный краеведческий музей, Швальбе зашел и туда, но и там, за пару часов подробно изучив историю города, он лишь убедился в том, что в докладе Машека все было абсолютной правдой.

В музее на Швальбе произвел впечатление макет города, любовно сделанный лет десять назад местным художником. Макет ему настолько понравился, что Швальбе тут же велел перенести его в свой кабинет. Макет занял весь огромный стол для совещаний, и Швальбе хищно склонился над ним, словно гриф над издыхающей жертвой. Он пытался раскрыть тайну проклятого города, не желавшего выдавать евреев. Швальбе так рассчитывал на награды и очередное звание за успешное проведение акции по «деюдизации» вверенного ему города, — и вдруг такой удар: в городе уже пятьсот лет нет ни одного еврея! Разум Швальбе отказывался смириться с подобной подлостью. Он сутками просиживал над макетом, мрачно сверля его взглядом и в конце концов неизбежно впал бы в тихое помешательство, если бы не внезапное озарение, пришедшее ему в голову на третьи сутки непрерывных бдений.

Очнувшись среди ночи от сна-полузабытья, Швальбе схватил бумажную телеграфную ленту, найденную им в ящике письменного стола и закрепил ее на шпиле церкви. Затем он соединил ленту в треугольник. Углы треугольника образовали шпиль церкви, башня ратуши и высокая каминная труба на крыше третьего по величине дома в городе, принадлежавшего госпоже Мюллеровой. Затем он присел и долго всматривался в макет, определяя следующие по высоте три здания. Найдя их и также соединив лентой, Швальбе испытал совершенно дивное чувство эйфории: два треугольника образовали неправильной формы, вытянутый с севера на юг, но совершенно отчетливый Щит Давида. Вот оно! Вот!

Швальбе уселся за стол и немедленно принялся лихорадочно строчить доклад в Прагу.

«Группенфюрер! Прибыв в назначенный мне город, я немедленно приступил к подготовке очистки города от еврейского элемента, а также носителей нравственного и физического вырождения в осуществление приказа фюрера об аризации Богемии и Моравии. Проведенные мной тщательные исследования показали, что в настоящее время в городе отсутствуют носители нравственного и физического вырождения (умственно и физически неполноценные, преступники и проститутки). Еврейского населения в городе нет последние пятьсот лет. Нет в городе и немцев, несмотря на то, что окрестные земли населены преимущественно немцами. Все это показалось мне весьма подозрительным. Проведя детальные исследования, я обнаружил, что город в действительности является мистическим центром евреев Богемии и Моравии, а возможны (учитывая географическое положение города) и всей Европы. Путем особой архитектуры города он обрел явные магические функции, направленные на поддержание процветания еврейства. Жители города внешне не похожи на евреев, не придерживаются их обрядов и даже не держат еврейского кладбища — и все для того, чтобы не привлекать внимания к этому зловещему месту. В городе нет немцев, потому что даже небольшая частица арийского духа может ослабить магическое воздействие этого центра на территорию Европы. Я убежден, что без принятия срочных и эффективных мер в отношении данного места невозможно осуществить эффективную и долгосрочную очистку как Богемии и Моравии, так и Европы в целом от разлагающего влияния еврейства.

В качестве неотложных мер следует в первую очередь нейтрализовать мистическое влияние этого места на прилегающую территорию, для чего архитектурный Щит Давида следует окружить магическим кругом. В качестве круга можно использовать и эллипс (поскольку вышеуказанный Щит Давида имеет вытянутую форму). Эллипс вокруг города лучше всего сделать в виде двойного ограждения стальной колючей проволоки, что послужит надежным магическим экраном от еврейской магии.

После вышеуказанной локализации магической силы следует приступить к физической ликвидации жителей данного места как (вольных или невольных) носителей враждебной силы. Эффективней всего было бы сжечь город вместе с его обитателями, используя значительные запасы бензина и дизельного топлива на местном резервном аэродроме (практически не используемом авиацией).

Прошу вас, группенфюрер, немедленно поставить в известность о сделанном мной открытии рейхсфюрера СС, поскольку описанное мной явление имеет исключительное значение в борьбе с мировым еврейством.

Хайль Гитлер!»

Швальбе отправил рапорт с курьером и с чувством выполненного долга лег спать прямо в кабинете на старом кожаном диване.

СС-группенфюрер Франк дважды прочитал рапорт, затем вызвал к себе кадровика и спросил:

— Откуда взялся этот парень?

— Его прислали из Берлина, из отдела Айхмана, — ответил кадровик.

— Отправьте рапорт в Берлин, в реферат IVД1, — приказал секретарю Франк. Раз этого психа прислали из Берлина, то пусть там с ним и разбираются!

Реферат IVД1 Главного имперского управления безопасности осуществлял наблюдение за работой гестапо в Чехии, Словакии, Югославии и Греции. Начальник реферата СС-штурмбаннфюрер Леттов также дважды прочитал рапорт и отложил его в глубокой задумчивости. У этого Швальбе явно съехала крыша! Но, с другой стороны, он выходец из аппарата Айхмана, его человек… И Леттов переслал рапорт в реферат IVБ4, который и возглавлял СС-штурмбаннфюрер Айхман. Основной задачей реферата являлась организация мероприятий «по окончательному решению еврейского вопроса». Так что рапорт Швальбе наконец попал к истинному специалисту!

Айхман направил в Фридрихсбрюк СС-штурмфюрера Вирта и врача-психиатра из СС. Те побеседовали со Швальбе, долго обалдело взирали на тщательно вычерченный на макете эллипс с изящными проволочными заграждениями. Прибыв в Берлин, они доложили Айхману: налицо прогрессирующее психическое заболевание. И отправиться бы Швальбе на покой в отдельную палату госпиталя СС, но Айхман решил посоветоваться с начальником IV управления (т.е. всего гестапо) СС-группенфюрером Мюллером. Во время очередной шахматной партии с Мюллером Айхман рассказал ему о щекотливой ситуации.

— Мистическими силами у нас занимается лично рейхсфюрер, — саркастически напомнил Мюллер и благословил визит Айхмана к Гиммлеру.

Склонный к оккультизму рейхсфюрер с энтузиазмом отнесся к изысканиям Швальбе. Специальное геодезическое подразделение СС разметило границы проволочных заграждений в соответствии с планом Швальбе, и в скором времени рота саперов приступила к делу. Правда, по мере неудач на фронте интерес Гиммлера к проекту Швальбе слабел, и пропорционально интересу начальства уменьшалось число саперов, занятых на эпохальном строительстве. К 1945 году строительство заграждений велось лишь силами роты Шольца, и заграждения полностью были готовы лишь со стороны реки. В одном месте заграждения глубоко вдавались в русло реки, и этот бетонный кусок эллипса солдаты тут же окрестили «набережной Швальбе». Швальбе часто прохаживался по «набережной» своего имени (не подозревая, разумеется, о ее ироническом названии) и, мрачно глядя на возвышавшийся на противоположном берегу реки старый австрийский форт, печально размышлял о все более замедляющем свой ход гениальном проекте «борьбы с мистическим еврейским центром». Однако внезапно проект получил новый импульс, причем с самой неожиданной стороны.

Однажды, когда Швальбе в припадке душевной грусти пожаловался Шольцу о возрастающих трудностях в осуществлении проекта, тот вдруг предложил:

— Да, но ведь вы все равно хотели сжечь это осиное гнездо еврейства! Так не пора ли приступить к подготовке этой части проекта?

— Каким образом?! — сокрушенно вздохнул Швальбе. — Мне запретили трогать запасы аэродромного горючего.

— О, эту проблему нетрудно решить! — ухмыльнулся Шольц и перешел к делу. Когда он изложил свое предложение, Швальбе пришел в неописуемый восторг: как просто и изящно обходится стена преступного непонимания, которую он пытается пробить собственной головой уже не первый год!

Суть предложения Шольца заключалась в следующем.

Город вытянулся между рекой и горами. В склонах гор в отдельных местах имелись выходы старых шахт, давно заброшенных. Шольц предложил разместить в них запасы аэродромного горючего и заряды взрывчатки. Стоило лишь взорвать взрывчатку, — и потоки пылающего бензина и дизельного топлива превратят город в огромный костер!

А перевезти запасы горючего в штольни можно под предлогом защиты их от уничтожения при возможной бомбардировке аэродрома. Все гениальное — просто!

Шольц немедленно направил предложение начальству и уже через неделю получил одобрение своего плана и благодарность от начальства. Его даже наконец представили к званию СС-оберштурмфюрера!

Работа закипела. Возникла проблема с нехваткой транспорта для перевозки бочек с горючим, но и тут Шольц с готовностью пришел на помощь. У него оказались связи в тыловых службах, и в городе засновали грузовики, прибывшие из самой Праги. Швальбе нарадоваться не мог такому повороту событий, и душа его пела. Впрочем, узнай он истинную подоплеку событий, его радость тут же превратилась бы в скорбь.

Разумеется, не романтик Шольц был автором гениального плана. План родился в голове некоего Иржи Кралика, появившегося в городе в конце 1943 года. Он прибыл в город под вечер и вошел в трактир госпожи Мюллеровой. Когда госпожа Мюллерова принесла ему пиво, то чуть не выронила кружку от неожиданности. Впрочем, она довольно быстро овладела собой и ровным спокойным голосом произнесла:

— Здравствуйте, господин Прохазка!

— Прошу простить, но я — Кралик. Иржи Кралик, коммерсант из Праги, — прозвучал ответ.

— Хорошо, господин Кралик, вот ваше пиво, — холодно улыбнулась госпожа Мюллерова. Бывший Прохазка сразу понял: все ушло безвозвратно. Особенно, когда он перехватил взгляды, которыми обменивались госпожа Мюллерова и СС-оберштурмфюрер Шольц. Нельзя сказать, что это его огорчило. Скорее он вздохнул с облегчением. Ведь теперь он не инженер Прохазка, а коммерсант Кралик.

Каким образом Прохазка стал Краликом и что этому предшествовало, — будет рассказано отдельно. А пока следует пояснить, как и зачем он подсказал «гениальный» план Шольцу.

Объявившись в Праге, Кралик сразу навестил своего старого знакомого Шпачека и с удивлением обнаружил, что бывалый аферист при суровом режиме нацистской оккупации процветает не хуже, чем при независимой демократической республике.

— Черный рынок, мой друг, черный рынок! — многозначительно подмигивая, самодовольно заявил Шпачек. Оказалось, что он свел знакомство с одним высокопоставленным интендантом. Тот после Сталинграда и Курска потерял веру в победу рейха и мечтал лишь об одном: обзавестись средствами, достаточными для безбедной жизни в мирной Швеции, где у интенданта имелись дальние родственники. Кралик охотно принял участие в махинациях и тоже кое в чем преуспел. Едва он попал в город Фридрихсбрюк и свел знакомство с полезными людьми, как тут же уразумел: под охраной рохли Шольца находится огромное количество никем не востребованного бензина и дизельного топлива. Кралик немедленно связался со Шпачеком и поинтересовался: можно ли реализовать на черном рынке крупные партии авиационного бензина В4 и дизельного топлива J2? Ответ был получен немедленно: можно, и в любом количестве. Теперь оставалось заполучить сокровища. И Кралик начал обработку Шольца.

Влюбленный оберштурмфюрер желал осыпать подарками свою возлюбленную, и Кралик предоставил ему эту возможность. Шольц стал дарить госпоже Мюллеровой французские духи, тончайшие шелковые чулки, а на день рождения подарил прекрасные бриллиантовые сережки. Не говоря уже о разных простых, но страшно дефицитных в военное время вещах вроде настоящего бразильского «мокко» и шоколадных конфет. Шольц не предавал ни фюрера, ни Германию, нет! Просто Кралик с ловкостью профессионального афериста легко и ненавязчиво довел до него мысль, что запасы горючего все равно не пригодятся на фронте, а так или иначе либо будут уничтожены ротой охраны аэродрома при очередном прорыве русских или американцев (соответствующий приказ лежал в сейфе Шольца); либо спалят дотла город, если сумасшедший Швальбе добьется одобрения своего безумного плана у начальства. И Шольц сдался.

Швальбе и не подозревал, что большая часть горючего увозилась любезно предоставленными из Праги грузовиками на склады черного рынка, а в установленных в штольнях бочках под несколькими сантиметрами бензина или дизельного топлива находилась обычная вода. Взрывчатка в штольнях была настоящая, но ее было настолько мало, что городу ничего не грозило, кроме нескольких ручейков с мазутными пятнами.

Но Швальбе ничего этого не знал и предавался сладостным мечтам о грядущем уничтожении проклятого города, любовно поглаживая спрятанный в сейфе рубильник, которым должны были быть приведены в действие запалы в заминированных штольнях.

Город жил мирным ожиданием. Швальбе с нетерпением ждал момента, когда можно будет привести в действие вожделенный рубильник, а все остальные жители города, включая наших влюбленных и господина Кралика, с таким же нетерпением ожидали окончания войны и начала новой, счастливой жизни.

Вот так и жил городок Чески Градец (он же Фридрихсбрюк), не ведая, что к городу уже приближается странная колонна грузовиков с таинственным профессором Боргом, а с неба вскоре посыплются англо-американские коммандос.

Глава 5

Профессор Борг был известен в узком кругу специалистов как исследователь в области аэродинамики и реактивного движения. Вначале он занимался экспериментами с жидкостно-реактивными двигателями, но вскоре убедился в полной бесперспективности ЖРД для авиации: необходимость иметь на борту окислитель в дополнение к горючему с учетом фантастической прожорливости двигателя быстро направили Борга по другому пути. Действительно, зачем самолету вести с собой тонны окислителя, когда он совершает полет в атмосфере с безграничными запасами этого самого окислителя — кислорода?!

Такого недостатка был лишен прямоточный двигатель, использующий забортный окислитель. Именно такие двигатели и использовались на самолетах-снарядах «Фау-1», которые во время войны представляли наибольшую угрозу для Лондона. Однако и эти двигатели были слишком прожорливы и, кроме того, имели еще один существенный недостаток — невозможность работы на месте. Для запуска и устойчивой работы двигателя требовался мощный равномерный поток воздуха, поступающий в камеру сгорания. Такой режим работы характерен для ракеты на маршевом участке полета, но отнюдь не для самолета. На «Фау-1» проблему решили путем постановки пульсирующего двигателя, однако Борг счел его непригодным для большого самолета.

Годы упорного труда подвели Борга вплотную к идее создания турбореактивного двигателя, лишенного вышеуказанных недостатков. Воздух в камеру сгорания подавал компрессор турбины, раскручиваемой самим двигателем. Экспериментальные модели двигателей показали обнадеживающие результаты уже в начале тридцатых годов. Но Борг со своими исследованиями слишком опередил время. Его двигатели позволяли самолету достигнуть фантастических и труднопредставимых по тем временам скоростей — больше скорости звука! Но расход горючего по сравнению с традиционными поршневыми двигателями шокировал авиационных специалистов. «При полете на дальние расстояния самолет будет фактически возить сам себя! Зато сможет достичь скорости звука…. Ну что вы! Многие ученые-аэродинамики сомневаются в принципиальной возможности достижения самолетом околозвуковых скоростей хотя бы из-за проблем с управлением! Нет, такие, с позволения сказать, идеи далеки от науки».

Трудно сказать, как сложилась бы дальнейшая судьба работ Борга. Но в 1933 году Германия начала снова создавать военную авиацию, запрещенную Версальским договором. Вплоть до 1935 года создание люфтваффе официально не признавалось, но уже в 1933 году полковник Вольфганг Вефер сформировал штаб люфтваффе и приступил к созданию военной авиации. И чтобы понять странную судьбу профессора Борга и его работ, необходимо проанализировать историю люфтваффе.

После Первой мировой войны большой популярностью пользовалась доктрина итальянского маршала Дуэ, согласно которой судьбу будущих войн должна решить дальняя бомбардировочная авиация. При всей спорности этой концепции Вефер уловил главное: она как нельзя лучше соответствовала поставленной фюрером задаче завоевания «жизненного пространства» для германской нации. В процессе завоевания пресловутого «пространства» зажатая в центре Европы Германия неизбежно столкнется с Британской империей и Россией, обладающими гигантскими экономическими, людскими и сырьевыми потенциалами. И нанести быстрый и сокрушающий удар по этим потенциалам может только дальняя бомбардировочная авиация, способная в глубоком тылу противника обрушить тонны бомб на заводы, электростанции, рудники и полностью парализовать инфраструктуру и коммуникации. Оружие и солдат надо уничтожать не на поле боя, а на военных предприятиях, воинских эшелонах и транспортах!

И Вефер поставил задачу германской промышленности: создать тяжелый бомбардировщик, способный, взлетев в Германии, достичь Урала. Только такие бомбардировщики, считал Вефер, могут в первые недели войны разрушить советские и британские промышленные районы.

К 1936 году были построены первые летные образцы новых бомбардировщиков «юнкерс-89» и «дорнье-19». Но Вефера не устроила их скорость, и он потребовал разработки нового самолета.

Вот тут и появился Борг с подготовленным его небольшим экспериментальным отделением проектом дальнего скоростного высотного бомбардировщика, оснащенного двигателями революционной концепции. Борг, опираясь на эксперименты с лабораторными моделями турбореактивных двигателей, уверял, что его бомбардировщик будет способен летать со скоростью, превышающей скорость всех современных истребителей, и на высотах, им недоступных. Тщательно сделанные расчеты и результаты экспериментов полностью подтверждали эту, казалось бы, фантастическую идею.

Любой другой, больше понимающий в авиастроении, поставил бы крест на Борге как на безнадежном прожектере. Вефер не имел инженерного образования и о технической стороне авиастроения имел достаточно ограниченное представление. Но пытливый ум и безошибочное чувство перспективы заставили его выслушать Борга.

— Года через три-четыре истребители достигнут скоростей 600 километров в час, — говорил Борг. — Дальше любая прибавка в скорости в 15—20 километров будет даваться ценой больших усилий. Аэродинамика современных самолетов практически доведена до совершенства. Кроме того, есть еще одна проблема: на больших скоростях воздух чрезмерно уплотняется. Его уже нельзя рассматривать как несжимаемый и, следовательно, вся классическая аэродинамика летит к черту! А теперь осознайте тот факт, что истребители всегда опережают по скорости и высотности бомбардировщики, — я не говорю уже о маневренности! Для противодействия атакам истребителей бомбардировщики придется объединять в армады по нескольку сотен машин, чтобы увеличить плотность огня, которым они встречают атакующие истребители. Нельзя сбрасывать со счетов и средства противовоздушной обороны. Для ее подавления и повышения результативности бомбардировок придется увеличивать плотность самолетов над целью. А теперь представьте, какова вероятность бомбардировщика прорваться к целям в стратегическом тылу противника, подвергаясь непрерывным атакам с воздуха и обстрелам с земли? Как только истребители охранения из-за малого радиуса действия оставят бомбардировочное соединение без прикрытия, его участь предрешена! При таком положении дел средний срок жизни бомбардировщика — четыре, максимум пять вылетов! Представьте себе — после пяти ударов по противнику бомбардировочный флот придется создавать заново! Какой же выход? А выход один: создать бомбардировщик нового поколения, который будет способен достичь большей скорости и большей высотности, чем современные истребители противника!

— И какими же характеристиками должен обладать такой бомбардировщик? — спросил заинтригованный Вефер.

— К 1940 году я прогнозирую скорости серийных истребителей в районе 600—650 километров в час, а их практический потолок — примерно 15 тысяч метров, хотя, скорее всего, подавляющее большинство боевых машин будет иметь потолок не более 10—12 тысяч метров. Совершенствование их пойдет по пути повышения маневренности и вооруженности. Примерно такая ситуация продлится ориентировочно до 1942—1943 года, когда в серию пойдут истребители с реактивными двигателями. Тогда появится возможность резко поднять скорость самолета до скорости звука, — а это более 1100 километров в час. И тогда лет через пять—семь после этого вся боевая авиация станет сверхзвуковой! А я уже сейчас через три, максимум четыре года смогу запустить в серию бомбардировщик с дальностью не менее семи тысяч километров при скорости не менее 1000 километров в час и практическим потолком 16 тысяч метров, несущего 4—5 тонн бомб! В течение четырех-пяти лет Германия будет иметь возможность эффективно уничтожать с воздуха целые города противника, пока у противника не появится достаточное количество реактивных истребителей. Пять лет воздушного господства! За это время бомбежками можно будет привести к покорности весь мир! Представляете? Германия наконец принесет на исстрадавшийся земной шар мир и покой, утвердив по всему свету цивилизованное германское правление! И кратчайший путь к "Pax Germanica" проложит сверхзвуковой бомбардировщик! Вот мой аванпроект с расчетами и обоснованиями, подтверждающими концепцию и подкрепленными экспериментами.

И Борг выложил на стол несколько толстых папок. Вефер открыл первую и развернул сложенный в несколько раз чертеж, изображающий в аксонометрии супербомбардировщик. Вытянутое треугольное крыло, слишком высокий и запрокинутый назад киль, непривычное отсутствие винтов.

— Почему столь необычные формы? — удивился Вефер.

— Я уже говорил, что на больших скоростях воздух сильно уплотняется, — начал объяснять Борг, стараясь не погружаться в дебри научных терминов. Он взял со стола Вефера гильотинку для обрезания сигар. — Смотрите: чтобы лучше отрезать кончик сигары, нож входит в нее под углом. Столкнувшись с проблемой уплотнения воздуха, мы просто вынуждены вначале решать ее методом аналогий, чтобы не распыляться по множеству решений. Поэтому и крыло мы делаем скошенным, треугольным.

— Такая машина будет плохо управляема! — возразил Вефер.

— На малых скоростях — безусловно! — согласился Борг. — Но чем ближе к скорости звука, тем более она будет показывать свои преимущества.

— А эти необычные двигатели? — спросил Вефер. — Когда они будут готовы?

— В них-то все и дело! — пояснил Борг. — Лабораторные образцы подтвердили все наши расчеты и предположения, но нам нужен двигатель тягой не менее тонны. Именно для запуска их в производство и понадобится года три-четыре. Разумеется, при условии достаточного финансирования, квалифицированных специалистов и современной производственной базы.

Вефер задумался. Честно говоря, его захватила идея создания бомбардировщика, неуязвимого для наземных средств ПВО и истребителей противника. Дело идет к войне с Францией, Россией и, скорее всего, с Англией. А как поведет себя Америка в грядущем мировом конфликте? Неизвестно… И надо быть готовым к такой войне не позднее 1940 года. Если верить уверенным прогнозам Борга, как раз в это время его бомбардировщик и обеспечит стратегическое преимущество. А если Борг ошибается? Впрочем, вряд ли заводы Юнкерса и Хейнкеля выдадут к началу войны что-нибудь похожее на дальний стратегический бомбардировщик. Надо рискнуть!

Вефер прочитал титульный лист аванпроекта. На нем значилось: «Дальний скоростной высотный бомбардировщик». Никакого девиза не было.

— А как вы его называете? — спросил Вефер.

Борг пожал плечами. Для него это был просто самолет его мечты. Разве Мечта Жизни может иметь название?

— Он должен быть стремителен и точен, как удар клинка! — сказал Вефер, разглядывая рисунок. Он взял из стаканчика остро заточенный карандаш и написал на обложке аккуратной готической вязью: «Degen»[8].

Как по мановению волшебной палочки, Борг получил в свое распоряжение завод для постройки опытного образца самолета, полное государственное финансирование и возможность привлекать необходимых специалистов. В январе 1936 года Борг во главе мощного коллектива развернул работу по созданию рабочей документации на реальный турбореактивный двигатель и параллельно — на планер бомбардировщика прототипа. Для ускорения работы первую летную машину предполагалось облетать с обычными поршневыми двигателями. В мае начались стендовые прогоны двигателя, а в конце июня Борг планировал показать Веферу в цеху уже собранную летную машину.

Но злой рок внезапно совершил крутой поворот в судьбе люфтваффе вообще и Борга — в частности.

Вефер был незаурядным организатором, гениальным провидцем и энергичным человеком. Он умел подбирать и расставлять людей так, чтобы они приносили максимальную пользу. У него был лишь один недостаток: до своего назначения в люфтваффе он не имел ни малейшего понятия о пилотировании самолета. За неполные три года начальник штаба люфтваффе налетал всего двести часов. Поэтому, отправляясь в Дрезден на выступление перед курсантами летной школы, Вефер не провел личного предполетного осмотра своего «Хейнкеля-70», — чего никогда не сделал бы опытный пилот! Впрочем, Вефер действительно очень торопился: после выступления он должен был тут же лететь обратно в Берлин на похороны героя Первой мировой войны.

Едва поднявшись в воздух, самолет Вефера тут же рухнул на землю и взорвался. Как выяснилось впоследствии, с элеронов не были сняты фиксаторы, что и привело к катастрофе. Вместе с героем Первой мировой войны главнокомандующему люфтваффе Герману Герингу пришлось хоронить и своего начальника штаба.

Говорят, на похоронах Вефера Геринг разрыдался. Ну что же, его можно понять: он остался один на один с коварным интриганом — собственным заместителем, имперским секретарем по авиации Эрхардом Мильхом.

Самым досадным для Геринга было то, что он сам выдвинул на высокие посты Мильха. Чтобы понять логику последующего развития событий, мне придется более подробно остановиться на малоприятной личности Эрхарда Мильха.

Сталин в свое время с презрением так охарактеризовал понятие «благодарность»: «Есть такая собачья черта!».

Мильх придерживался в отношении к благодарности таких же взглядов, — то есть чувство благодарности в нем не просто отсутствовало, — он еще и стремился уничтожить тех, кто его облагодетельствовал! Мильх никогда не летал на самолетах во время Первой мировой войны, хотя и окончил ее в звании гауптмана и в должности командира истребительной группы (авиационное подразделение, включающее в себя несколько эскадрилий). Мильх никогда и не стремился летать — ведь и так разбиться можно! А стаж в должности командира авиагруппы был необходим ему для поступления в Берлинскую военную академию. А после академии, — уютный кабинет и безопасные штабные должности в тылу! Однако Германская империя коварно подвела Мильха и вскоре после его поступления в Академию скоропостижно скончалась. Вместе с ней приказали долго жить Генеральный штаб и ВВС. Мильх оказался не у дел.

Однако грустить двадцатисемилетний отставной гауптман явно не собирался. В 1922 году Мильху удалось завоевать доверие ветерана авиастроения профессора Юнкерса, и бывший гауптман снова стал делать карьеру на ниве авиации. Беспощадный к конкурентам и изобретательный в интригах, Мильх через семь лет стал главным исполнительным директором немецкой национальной авиакомпании «Люфтганза». Открывший ему двери на карьерную лестницу профессор Юнкерс довольно скоро на своей шкуре узнал всю тяжесть «благодарности» Мильха: в 1935 году Юнкерс оказался в концлагере и был освобожден только для того, чтобы умереть. Для свержения старого профессора и владельца авиаконцерна Мильх использовал свои связи с Герингом.

Едва став исполнительным директором, Мильх сделал ставку на нацистов и бесплатно предоставил в распоряжение Гитлера самолет «Люфтганзы». Кроме того, он ежемесячно стал переводить на личный счет Геринга по 1000 марок, — естественно, не из своего кармана, а из фондов «Люфтганзы». Неудивительно, что Геринг благосклонно отнесся к Мильху и сделал его своим заместителем, присвоив ему для начала звание полковника.

Успешной карьере Мильха могло существенно помешать только одно: отец Мильха был еврей. Однако для сильных мира сего нет ничего не возможного! Геринг как раз и был в то время самой реальной силой в третьем рейхе. Он распорядился выдать Мильху новое свидетельство о рождении, где в графе «отец» появилось имя некого барона фон Бира, с которым якобы имела любовную связь мать Мильха. Довольный Геринг шутливо поздравил своего заместителя: «Нам пришлось сделать из тебя ублюдка, зато — ублюдка аристократического!» Так сын еврейского фармацевта из Гельзенкирхена превратился в чистокровного арийца и немецкого аристократа.

Мильх, верный своим принципам, тут же начал интриговать против своего благодетеля, втерся в доверие к фюреру и к 1937 году настолько стал неуязвим, что попытался сбросить Геринга с поста министра авиации и главнокомандующего люфтваффе. Лишенный возможности покончить с неблагодарным Мильхом, Геринг использовал в качестве противовеса интригам Мильха генеральный штаб люфтваффе. Пока был жив Вефер, этого было вполне достаточно. Однако ставший после его смерти начальником штаба генерал Кессельринг не был столь искушен в бюрократической борьбе.

Поэтому Геринг выделил из командования люфтваффе три ведомства: управление противовоздушной обороны, управление личного состава и техническое управление. Эти три управления подчинялись только Герингу и, следовательно, оказались в полной власти своих начальников. И если на деятельности первых двух управлений это отразилось положительно (поскольку во главе их стояли опытные штабные офицеры), то техническое управление оказалось под руководством генерал-майора Эрнста Удета. Техническое управление отвечало за поставки техники в люфтваффе. Именно Удет теперь должен был платить деньги Боргу, и было бы логично подробнее остановиться на личности Удета, тем более что она того стоит.

Командир эскадрильи знаменитого 1-го истребительного полка Рихтгофена, имевший в своем активе 62 воздушные победы (Удет оказался самым результативным германским асом, пережившим Первую мировую войну) и высший воинский орден «Pour le Merite», после войны он вместе с будущим фельдмаршалом люфтваффе фон Греймом выступал перед публикой с воздушными представлениями. Среди его трюков наибольшее впечатление на публику производил следующий: на вираже его самолет подхватывал с земли лежащий на траве женский платок специальным крюком, закрепленным на консоли крыла. Удет снялся в нескольких голливудских фильмах в качестве воздушного каскадера. Когда Удет вернулся в Германию, нацисты уже пришли к власти, а старый друг Удета и его бывший командир Герман Геринг стал вторым человеком в государстве.

Геринг никогда не забывал старых друзей и взял стареющего аса в создаваемые ВВС, тут же произведя его в полковники. Через год Удет возглавил техническое управление люфтваффе (в 1938 году получившего название «управление снабжения и поставок»). Прославленный ас, личный друг Геринга и вообще «отличный парень» во главе управления люфтваффе — что же тут странного, спросите вы?

Странного ничего нет, если смотреть на внешнюю сторону дела. Однако многогранная личность Удета имела и малоизвестные публике стороны. То, что он был заядлый кутила, пьяница, бабник и наркоман, разумеется, не представляло существенной угрозы для боеспособности люфтваффе. Гораздо хуже было то, что он не имел опыта организационной и руководящей работы на промышленных предприятиях и в штабах, не имел технического образования. Но подлинной трагедией для люфтваффе стала удивительная способность Удета создавать громоздкие и неработоспособные бюрократические структуры. В довершение всего назначаемые им руководители как на подбор совершенно не соответствовали возлагавшимся на них функциям.

Когда Кессельринг и Мильх, демонстрируя редкое единодушие, объявили создание четырехмоторного дальнего бомбардировщика «дорогостоящей и ненужной затеей», никто не смог возглавить сопротивление столь гибельному для рейха решению. Авторитета яростно сражавшихся за стратегический бомбардировщик начальника оперативного отдела люфтваффе Дейхмана и инспектора бомбардировочной авиации Пфлюгдойля явно не хватало, а Удет не сумел в силу своей ограниченности оценить роковых последствий такого шага.

Отлично понимая, что он не получит никакой поддержки от Мильха и Кессельринга, Борг пригласил Удета на первый испытательный полет прототипа «Дегена». На прототипе установили четыре мощных поршневых двигателя с лопастями особой конструкции. Накануне был проведен так называемый «подлет» — пробег самолета по взлетно-посадочной полосе с отрывом от полосы колеса носовой стойки шасси. Летчик-испытатель Шварц был настроен бодро и сомнений не испытывал.

Однако все пошло не так, как рассчитывал Борг. Самолет сделал длинный пробег, чуть ли не в полтора километра, затем приподнял нос и нехотя оторвал колеса шасси от бетона. Медленно набрав высоту около тридцати метров, самолет, покачивая крыльями, скрылся за лесом. Борг требовал объяснений у Шварца, а тот уверял, что самолет не может набрать большей высоты и ведет себя крайне неустойчиво. Так что он просит разрешения посадить самолет в первом же подходящем месте.

Взбешенный Борг приказал летчику увеличить угол атаки для того, чтобы набрать высоту. Шварц возражал:

— У меня практически предельный угол для взлета, десять градусов. Машина и так неустойчива, а если я увеличу угол, она просто свалится!

Шварц явно начал бояться машины. Не будь высота так мала, он бы давно покинул самолет на парашюте. Борг взял себя в руки и решительно сказал Шварцу:

— Ты выходишь за пределы зоны полетов! Необходимо немедленно набрать высоту и развернуться. Иначе ты окажешься за пределами зоны. Не хочу тебя пугать, но есть секретный приказ главнокомандующего люфтваффе: вылет новейших самолетов за пределы зоны полетов рассматривать как попытку угона и немедленно пресекать ее средствами ПВО. Здесь рядом полковник Удет — он может подтвердить! Так что твой единственный шанс — набрать высоту и идти на разворот. Теперь слушай и делай: увеличь угол атаки до двадцати градусов и не обращай внимания на покачивания.

Так или иначе, но Шварц набрал высоту и снова появился над аэродромом. Теперь он уже довольно уверенно сделал круг и посадил самолет.

Удет повернулся к Боргу и спросил:

— А что, действительно есть такой приказ?

— Нет, — ответил Борг. — Но надо было заставить пилота действовать правильно, а не в соответствие с его прежним летным опытом!

Удет рассмеялся и похлопал Борга по плечу. Затем объявил:

— Мне понравилась ваша решительность!

Это было единственное, что понравилось Удету. «Деген» явно произвел на него плохое впечатление. Что неудивительно: с позиций авиастроения 1936 года треугольное крыло и вытянутый заостренный нос смотрелись нелепо и даже уродливо, особенно в сочетании с пропеллерами и раздутыми мотогондолами поршневых двигателей. Удет отказался поддержать проект Борга. «Нам не нужны дальние бомбардировщики, тем более с такими рискованными техническими решениями!» — заявил Удет, невольно солидаризируясь со своими недоброжелателями Кессельрингом и Мильхом.

Так Удет «зарубил» не только проект Борга, но и дальнюю бомбардировочную авиацию рейха вообще.

Надо отметить, что это было не единственное роковое решение бывшего аса. Удет своими руками «угробил» проект нового среднего бомбардировщика «Юнкерс-88», предназначенного для замены устаревшего «Хейнкель-111». И, как ни странно, в этом сыграла свою роль именно компетентность Удета как боевого летчика.

Приятели Удета шутили, что у него руки всегда заняты: они держат либо штурвал самолета, либо стакан с вином, либо женщину. Но иногда Удет брал в руки карандаш и рисовал самолеты. Во время таких редких минут у него зародилась идея повышения точности бомбометания. Идея была проста: если производить бомбометание с пикирования на больших углах, то можно при должном навыке обеспечить практически точечное попадание даже без специальных прицелов. Для этого требовалось построить бомбардировщик, выдерживающий значительные перегрузки на выходе из пикирования и способный резко сбрасывать скорость в нужный момент.

Удету не удалось привлечь внимания Геринга и Мильха к своему проекту, но он проявил завидную настойчивость и в 1935 году по его эскизам фирма «Юнкерс» изготовила в Швеции (в рейхе еще не существовало официально военного авиастроения!) два самолета. Удет решил лично продемонстрировать скептику Мильху свое детище, — несмотря на то, что всю ночь провел на разгульной пирушке! По логике, этот же полет и должен был стать последним в его жизни: бросив машину отвесно вниз с высоты 900 метров, Удет так и не смог вывести ее из пике и врезался в землю.

Однако то ли действительно Господь хранит пьяных, то ли скорость самолета перед ударом почти погасили эффективные тормозные щитки «Юнкерса», — но Удет вылез из-под обломков самолета практически невредимым! И тут же сел во второй самолет. И уложил с пикирования бомбы точно в цель. Мильх дал добро на демонстрацию самолета Герингу.

Геринг одобрил самолет Ю-87 и дал указание о запуске его в производство под названием «Stuka»[9]. Он внес одно дополнение: на самолеты устанавливали специальные ветровые свистки для повышения деморализующего воздействия на противника — отсюда и происходил жуткий вой пикировщиков «штука», который навсегда запомнили те, кто хоть раз оказался под их огнем. Кстати, вещь не такая и нелепая, как это может показаться на первый взгляд: во время войны в Ливане в 70-х годах израильские самолеты, проходя над позициями палестинцев на низкой высоте, преодолевали звуковой барьер и лишь затем заходили на бомбометание, пока арабские зенитчики приходили в себя после удара звуковой волны.

Вскоре новые бомбардировщики удалось опробовать в деле. 26 июля 1936 года мятежный испанский генерал Франко обратился к Гитлеру за помощью. Геринг обрадовался представившейся возможности проверить в боях уровень подготовки своих летчиков. И в Испанию началась переправка самолетов и летчиков, вскоре объединенных в так называемый легион «Кондор» под командованием генерал-майора Хуго Шперрле.

Назначение Шперрле не являлось случайностью: Гитлер и Геринг не хотели, чтобы легион попал в полное подчинение франкистского командования, поэтому легиону был необходим командир, способный отстоять свою независимость при любых обстоятельствах. Шперрле как нельзя лучше соответствовал этим требованиям. Он не только славился крайней непреклонностью, но и обладал соответствующей внешностью: Гитлер говорил о нем и о генерале Вальтере фон Райхенау как о своих «самых звероподобных генералах».

26 августа 1936 года люфтваффе прошли первое боевое крещение: истребитель «Хейнкель-51» сбил первый самолет республиканского правительства в небе Испании. Затем начались бомбардировки испанских городов и деревень. После того как бомбардировщики «Хейнкель-111» превратили в руины испанский городок Герника, настала очередь пикировщиков. Точные и устрашающие удары, наносимые немецкими самолетами «юнкерс-87», обеспечивали успешные атаки войск генерала Франко.

Впечатляющий дебют детища Удета задал тон всему мировому авиастроению. После Испании пикировщики оказались в моде, и другие страны спешно занялись созданием пикирующих бомбардировщиков для нанесения точных ударов при поддержке наземных войск. Бомбометание с пикирования — идеальная тактика для фронтовых бомбардировщиков. Но никому в голову не приходило, что любые бомбардировщики должны выполнять бомбометание с пикирования. Никому, кроме Удета. Он потребовал, чтобы «юнкерс-88» обязательно был пикирующим.

На «юнкерс-88» поставили воздушные тормоза, что потребовало укрепления крыла и фюзеляжа. Результат — масса самолета возросла вдвое (с 6 до 12 тонн), а скорость оказалась меньше, чем у устаревшего «хейнкеля-111»! Однако окончательно бомбардировочную авиацию Третьего рейха добила эпопея с «хейнкелем-177».

К весне 1938 года какие-то умные головы все-таки убедили Удета в необходимости выполнить программу создания четырехмоторного дальнего бомбардировщика, задуманную еще Вефером. Однако Удет и здесь умудрился хорошее начинание превратить в свою противоположность. Вначале он поддался энергичному нажиму Эрнста Хейнкеля и принял решение не о создании принципиально новой машины, а о доработке до требуемых характеристик самолета «Хейнкель-177». Хейнкель торжествовал победу, но через пару месяцев обнаружил, что победа — пиррова. Удет снова вспомнил о «славных делах» пикировщиков и выдвинул требование: бомбардировщик Хейнкеля должен быть способен совершать бомбометание с пикирования, да еще с углом атаки не менее 60 градусов! И напрасно Хейнкель пытался убеждать Удета, что машина весом в три десятка тонн в принципе может спикировать только один раз в жизни — в первый и последний. Удет проявил неожиданное упорство. Это было упорство смертника, о чем Удет тогда еще не задумывался.

Результаты испытаний, естественно, оказались неудовлетворительны. Но надо было чем-то громить Англию, а также отчитаться перед фюрером. И в конце 1940 года Удет приказал запустить «хейнкель-177» в серию. Выпуск «хейнкелей-111» прекратился, заводы переоборудовались — в производстве жизненно необходимых бомбардировщиков наступила пауза длиной в несколько месяцев.

А когда новые машины начали поступать из сборочных цехов на аэродромы, стали обозначаться зловещие контуры провала технической политики люфтваффе. Со всей очевидностью проявилась утопичность требования о возможности бомбометания с пикирования «хейнкелем-177» — при попытке спикировать на цель самолет просто разваливался в воздухе! Хуже того, злополучные бомбардировщики иногда взрывались при обычном горизонтальном полете: как полагали, из-за протечек горючего на горячие маслопроводы. На стадии испытаний около 60 (!) экипажей простились с жизнью, пытаясь «довести до ума» плод волюнтаризма Удета. Результат героических усилий: произведено 1446 самолетов, из них в люфтваффе поступило 33! За инженерную безграмотность главы технического управления рейх расплатился не только отсутствием столь необходимого в войне с Англией и Россией дальнего бомбардировщика, но и выброшенными на ветер миллионами марок, тысячами тонн стратегических материалов и жизнями сотен опытных летчиков.

Беда не приходит одна. Столь же поспешно запущенный в серию многоцелевой истребитель «Мессершмитт-210» вел себя в воздухе с непредсказуемостью необъезженного мустанга, а во время пикирования часто срывался в штопор.

Короче говоря, в войну с Францией, Англией и, позднее, Россией люфтваффе вступили на столь низком уровне, что покойный Вефер должен был не раз перевернуться в гробу. Впрочем, слабая готовность к войне люфтваффе вплоть до 1942 года не бросалась в глаза по весьма простой причине — противники Германии оказались еще хуже готовы к большой войне.

Франция к 1940 году практически не имела современной авиации, оставшись на уровне полукустарного производства эпохи Первой мировой войны. Британия и Россия здорово отстали от Германии в области истребительной и фронтовой авиации и лихорадочно пытались наверстать упущенное в конце тридцатых годов.

Смертельно больной конструктор фирмы «Супермарин» Реджинальд Митчелл в инвалидной коляске выезжал на летные испытания своего детища — истребителя «Спитфайр», призванного поставить заслон германским бомбардировщикам и составить конкуренцию «Мессершмитту-109» в борьбе за господство в воздушном пространстве Англии. Несмотря на то, что германские истребители неизменно превосходили по своим характеристикам модификации «спитфайров», именно эти самолеты и выиграли битву за Англию, успешно отражая атаки истребителей, бомбардировщиков и самолетов-снарядов «Фау-1».

Советская Россия начала войну с потери восьмидесяти процентов авиации на аэродромах. Кроме того, поступавшие в части на замену устаревшего ветерана испанской войны И-16 истребители не могли дать эффективный отпор истребителям люфтваффе. Превосходя самолеты Мессершмитта — основные истребители люфтваффе того времени, — в таком показателе, как скорость, новейшие советские истребители все же не могли сражаться с ними на равных из-за ряда других существенных недостатков.

Так, Як-1 из-за выступающего длинного гаргрота был лишен столь необходимого в воздушном бою заднего обзора. ЛаГГ-1 изготавливался из фанеры (что во времена дефицита алюминия рассматривалось как большой плюс) и покрывался лаком для лучшей аэродинамики. Из-за лакового покрытия, плохой управляемости и тенденции к срыву в штопор аббревиатуру «ЛаГГ» русские летчики расшифровывали как «Лакированный гарантированный гроб». В боевых условиях самолет покрывали камуфляжной раскраской, что существенно снижало скорость. Миг-1 (позже Миг-3) был спроектирован как высотный истребитель и, хотя имел более мощный двигатель, не мог эффективно применяться на малых высотах, а потому достаточно успешно использовался лишь как высотный истребитель в битве за Москву, после чего в 1942 году был снят с производства. А самое главное — количество новейших самолетов в войсках к началу войны не достигло статистически значимого количества. Так, к январю 1941 года ВВС РККА получили лишь 64 истребителя Як-1 и 80 истребителей Миг-1.

В чем Англия и Россия сумели превзойти Германию, так это в строительстве дальних бомбардировщиков. Первые же бомбежки Германии англичанами наглядно продемонстрировали роковые просчеты руководства люфтваффе в вопросах строительства военно-воздушных сил. В феврале 1940 года Гитлер впервые обрушился на Геринга с резкой критикой за неспособность люфтваффе прикрыть территорию рейха с воздуха.

Геринг приказал Удету предпринять все усилия для исправления положения. Но Удету оставалось лишь пожинать плоды своего легкомыслия и технической безграмотности: производство самолетов всех типов безнадежно отставало от графиков, а программы постройки новейших фронтовых истребителей Me-210 и Не-177 полностью провалились. Геринг понимал, что Удет не способен выправить положение с техническим оснащением люфтваффе и уж тем более, с надежным прикрытием даже одного Берлина с воздуха. Однако и сам Геринг был уже не тот энергичный и напористый организатор, создавший мощные структуры гестапо и люфтваффе. Он предпочел переложить решение проблем, с которыми явно не справлялся Удет, на Мильха — не без тайного расчета, что последний на них сломает себе шею. В частности, Мильх получил полномочия открывать и закрывать авиапредприятия, перемещать материальные и людские ресурсы, а также смещать и назначать руководителей авиапредприятий.

Что касается взаимоотношений с Гитлером, то Геринг уже давно не допускал, чтобы фюреру стало известно истинное положение дел в люфтваффе. Когда в конце лета 1941 года русские дальние бомбардировщики Пе-8 (ТБ-7) начали совершать налеты на Берлин, Геринг не стал расстраивать фюрера известием, что сведения о якобы полностью уничтоженных русских бомбардировщиках оказались мифом, и списал эти ночные бомбардировки на англичан.

Удет надеялся выправить положение энергичной постройкой новых модификаций состоящих на вооружениях самолетов. Однако прославленный Me-109 практически исчерпал возможности своего развития. Он от модификации к модификации становился все более тяжелым, менее маневренным и, что самое главное, менее надежным. Например, в начале лета 1941 года в войска стал поступать новый «Мессершмитт-109F4s». Командир полка «Рихтгофен», ас (40 воздушных побед) Вольфганг Бальтазар стал первой жертвой нового самолета. Во время боевого разворота у машины, не выдержав перегрузки, отвалилась плоскость.

В конце концов Удет утратил свой запас прочности и начал медленно деградировать, полностью оставив попытки исправить положение.

Обрадованный крушением Удета, Мильх стал прибирать к рукам его обширное хозяйство: снимать с постов людей Удета и назначать своих. Когда начальника штаба управления генерал-майора Плоха отправили на фронт, всем стало ясно: Удет кончился. Впрочем, тот факт, что Удет полностью был раздавлен свалившимися на него несчастиями еще в октябре 1940 года, отметил Хейнкель, который случайно встретил Удета и с трудом узнал в обрюзгшем измятом неврастенике бывшего бравого пилота.

17 ноября 1941 года генерал-оберст Эрнст Удет застрелился. Народу сообщили, что он погиб в авиакатастрофе — необходимо было соблюсти приличия: ведь народный герой, прославленный ас и руководитель высшего звена не может спиться и пустить себе пулю в лоб в приступе депрессии!

Теперь Мильх мог торжествовать победу — он стал практически единовластным руководителем люфтваффе. Над ним стоял лишь витающий в розовых наркотических облаках Геринг, однако Мильх рассчитывал его быстро свалить, надеясь на поддержку Гитлера. И он это сделал бы. Но опять подвели самолеты. К досаде Мильха, самолеты все-таки должны были летать и одерживать победы в воздухе, а не на бумаге.

Конечно, при всех его недостатках Мильх, все же в отличие от Удета имел солидный опыт руководящей работы. Но добиться резкого улучшения положения в люфтваффе после пяти лет вялотекущего, развала оказалось физически невозможно. Хотя Мильх сделал почти все, что можно было сделать в той ситуации.

Прежде всего, Мильх прикрыл проекты Me-210 и Не-177 и снова запустил в производство Me-110 и He-111. Лучше уж устаревшие самолеты, чем отсутствие самолетов! Темпы выпуска самолетов начали неуклонно повышаться, а с ними и авторитет Мильха. Но Мильха погубили два личных недостатка.

Жажда власти и порождаемое ею патологическое интриганство толкнули Мильха на опрометчивый поступок. После того как Геринг не сдержал данной фюреру клятвы организовать воздушный мост для снабжения окруженной в Сталинграде 6-й армии Паулюса, Мильх прямо посоветовал Гитлеру отстранить рейхсмаршала от руководства люфтваффе. Конечно, к этому времени Геринг в значительной степени утратил свое влияние на фюрера, но Гитлер был сентиментален и ценил преданных ему «старых бойцов». Ведь именно Геринг рука об руку шел с ним под пулями полицейских во время «пивного путча»! Именно Геринг убедил Гинденбурга назначить Гитлера канцлером! Именно Геринг подготовил расправу с обнаглевшими предводителями штурмовиков Ремом и Эрнстом! И, самое главное, — только герой войны и обаятельный политик Геринг придавал необходимую респектабельность нацистскому режиму в глазах среднего класса и олигархии.

Гитлер ничего не сказал по поводу эскапады Мильха; Геринг — тоже. Но рейхсмаршал твердо решил поставить точку на карьере своего неблагодарного протеже — пусть даже если для этого люфтваффе придется оставить вообще без самолетов!

Вторым слабым местом у Мильха оказалось отсутствие чувства перспективы: он не смог разглядеть начала очередной авиационной революции в появлении первых реактивных самолетов. Впрочем, отношение Мильха к реактивным самолетам во многом определила позиция генерального штаба люфтваффе, энергично проталкивавшего идею создания реактивной авиации. Как закоренелому бюрократу, Мильху не могло прийти в голову, что есть вещи, стоящие выше бюрократических интриг и существующие независимо от них. Для любого чиновника мир развивается в соответствии с директивами его учреждения и исключительно для обслуживания интересов учреждения. Поэтому никакая другая мысль и не могла прийти в голову Мильху, кроме простой и доступной его бюрократическому сознанию: раз реактивный самолет нужен его врагам из штаба люфтваффе, значит, реактивный самолет не нужен вообще!

Когда в 1941 году Мессершмитт представил отчет по прототипу Me-262, даже скептически настроенный по отношению к реактивным самолетам Удет был вдохновлен прекрасными характеристиками самолета и стал ратовать за немедленную передачу Me-262 в производство. Поддержка реактивного истребителя Удетом сыграла роковую роль: мало того, что Мильх расценил такой поворот событий как сговор за его спиной Удета и штаба люфтваффе, он к тому же (и не без оснований) опасался новых проектов — после очевидного провала Me-210 и Не-177.

Мильх наотрез отказался поддержать передачу в производство Me-262. Этим самым он ставил крест на дальнейшей работе над самолетом. Проблема заключалась в том, что упоенный молниеносными победами фюрер в мыслях уже разгромил Россию и поставил на колени Англию. Поэтому еще осенью 1940 года Гитлер приказал заморозить все опытные работы, не обещавшие принести реальной пользы к началу войны с Россией. Это распоряжение Гитлер подтвердил приказом № 32 от 11 июня 1941 года и дополняющим его приказом № 32-б от 14 июля 1941 года. Там он прямо указывал, что в связи «со скорым окончанием войны» необходимо приступить к сокращению вооруженных сил, к перестройке промышленности, сокращению выпуска военных материалов… Короче, в соответствие с распоряжениями фюрера Me-262 подпадал под категорию разработок, подлежащих закрытию. Однако Мессершмитт заключил тайную договоренность с БМВ и «Юнкерс», создававшими для его самолета турбореактивный двигатель, и продолжил работу над проектом нелегально.

Только в 1943 году, когда командующий истребительной авиацией генерал-лейтенант Галланд сам сел за штурвал Me-262 и лично убедился в высоких летных характеристиках самолета, до Мильха дошло, что не все вещи следует рассматривать через призму интриг, и он разрешил передачу в серию Me-262. Галланд настаивал, чтобы отныне каждый четвертый произведенный истребитель был реактивным. Но Мильх упорно сохранял предубеждение против реактивных самолетов.

Глава 6

Между тем запланированного уровня выпуска самолетов Мильху достичь так и не удалось, несмотря на данное фюреру обещание. И Мильх повторил роковую ошибку Удета: решил сделать ставку на «чудо-оружия» и принял решение о массовом производстве планирующих бомб «Физелер Fi-103» (более известных как самолеты-снаряды «Фау-1»), невзирая на серьезные проблемы в ходе испытаний. Успели изготовить 200 таких бомб, прежде чем стал очевиден провал проекта. Самолеты-снаряды оказались ненадежны, под воздействием ветра сильно отклонялись от курса и легко сбивались самолетами ПВО. С появлением баллистической ракеты «Фау-2» самолеты-снаряды «Фау-1» тут же сняли с вооружения. Проект сожрал огромное количество цветных металлов, которые в бедной сырьем Европе были не просто дефицитом — они ценились практически на вес золота, поскольку стратегическое сырье приходилось ввозить в окруженный кольцом блокады рейх даже на подводных лодках.

Пытаясь как-то оправдать израсходованные средства, Мильх ухватился за идею фанатичной нацистки — известной спортсменки, летчика испытателя и капитана люфтваффе Ханны Райч. Идея была проста: самолет доставляет к цели пилот, направляет ее на цель, а затем выпрыгивает с парашютом. Шансы выжить, покидая пикирующий на большой скорости самолет, невелики. Видимо, именно по этой причине 175 переоборудованных Fi-103 так и не были использованы в боевых действиях. Фюрер прохладно отнесся к идее Райч, и Мильх вошел в стремительное карьерное пике, в котором не так давно нашел свой конец Удет.

Первым сигналом грядущего краха Мильха стал отток квалифицированных специалистов: министр вооружений Шпеер разъезжал по авиапредприятиям и забирал нужных ему людей, ни у кого не спрашивая согласия. Это право он получил благодаря высоко оцененному фюрером успеху с баллистическими ракетами «Фау-2», создание которых велось возглавлявшимся Шпеером Министерством вооружения. Бороться в одиночку с любимцем фюрера Мильх не мог, а Геринг со злорадством наблюдал за его метаниями. В разговоре с новым начальником штаба люфтваффе генералом Крейпе, вступавшим в должность, Геринг кратко охарактеризовал всех руководителей германской авиации, с которыми Крейпе по долгу службы предстояло столкнуться. Самой яркой характеристики удостоился, конечно, Мильх.

— Кто такой Мильх? — переспросил Геринг и тут же ответил: — Просто «пук», вырвавшийся из моей задницы!

И добавил, дабы ситуация для Крейпе стала предельно ясна:

— Сначала Мильх хотел играть роль наследного принца люфтваффе, но потом возжелал стать узурпатором!

Для Геринга Мильх уже был живым трупом, который требовалось только похоронить.

Последнюю свинью Мильху подложил тот, от кого Мильх этого менее всего ожидал: корифей германского авиастроения Мессершмитт.

Мессершмитту требовалось спасти свое детище — реактивный Me-262. Хотя самолет и пошел в серию, он имел ряд серьезных недостатков, но самой главной была проблема «затягивания в пикирование»: на скоростях свыше 600 километров в час самолет часто переходил в самопроизвольное пикирование, и никому из летчиков, столкнувшихся с этим феноменом, не удавалось вывести самолет из смертельного пике — руль высоты просто заклинивало. Спасти себя и Me-262 в такой ситуации смог только русский летчик-испытатель Андрей Кочетков — но уже после войны, во время исследований трофейной техники.

Понятно, что Мессершмитту любой ценой необходимо было заинтересовать фюрера своими проектами — уж больно многие толклись возле скудеющей государственной кормушки! И вот в ноябре 1943 года Мессершмитт, идя навстречу требованиям фюрера, пообещал тому создать вариант Me-262: истребитель-бомбардировщик, способный нести две 250-килограммовые или одну полутонную бомбу! Мильх пришел в ужас и осмелился даже заикнуться фюреру о невозможности такой модификации. Но Гитлер давно уже упорно игнорировал факты, которые его не устраивали.

Неизбежное наступило. Когда за две недели до высадки союзников в Нормандии Гитлер узнал, что у люфтваффе нет и не будет истребителей-бомбардировщиков и его идея — смести с воздуха десант союзников, — выстроена на песке, то ярость фюрера была неописуема. Мильх утратил право доступа к фюреру, а довольный Геринг лишил падшего заместителя всех постов кроме чисто символического — главного инспектора люфтваффе.

Но почему же в условиях все ускоряющегося падения качества технического оснащения люфтваффе никто не вспомнил о проекте Борга? Наверное, просто некому оказалось ударить в колокол.

После закрытия проекта в начале 1937 года коллектив Борга оказался расформирован. Борга приютили на одном из предприятий Юнкерса, где он вместе с десятком своих соратников продолжал работать над турбиной. Но уже не для себя, а для Мессершмитта: тот полным ходом вел работу над реактивными самолетами. На фирме Мессершмитта строились два реактивных самолета: Me-163 — с жидкостно-реактивным двигателем и Me-262 — с двумя турбореактивными двигателями. При этом Me-163 разрабатывался специальным подразделением «Мессершмитт АГ Абтейлунг Л», сформированным из покинувших конструкторское бюро ДФС доктора Липпиша и его двенадцати сотрудников. Такой переход позволил Липпишу спроектировать самолет с треугольным крылом и жидкостно-реактивным двигателем целиком. Он предложил Боргу перейти к нему на работу в качестве заместителя руководителя проекта, но Борга не устраивала роль заместителя. Он хотел построить не экспериментальный, а полноценный самолет, он чувствовал, что готов к этому и не хотел делиться успехом ни с Липпишем, ни с Мессершмиттом. Он был готов построить сверхзвуковой бомбардировщик хоть сейчас: все упиралось лишь в двигатели.

Прожорливость ЖРД делала их бесперспективными для авиации. Поршневые двигатели были способны разогнать самолет до скоростей чуть более 700 километров в час. Нет, только турбина! Концепция летающего треугольного крыла есть, теперь нужны двигатели, способные разогнать его до сверхзвуковых скоростей, двигатели эффективные и надежные.

Борг работал над двигателем, иногда консультировал Мессершмитта и главного конструктора Me-163 Липпиша, но ему невыносимо хотелось завершить работу над своим самолетом.

Он уже видел недостатки схемы и пришел к выводу, что чисто треугольное крыло эффективно только на сверхзвуковых скоростях, поэтому для обеспечения полета на всех режимах необходимо создать интегральное крыло — сочетающее в себе треугольное и обычное крыло. Борг вел работу инициативно. О ней знали лишь несколько ближайших коллег. Борг делал продувки моделей, используя свои старые связи в Авиационном научно-исследовательском институте (DVL) в Адлердорфе и в Геттингене.

Несмотря на то, что Мессершмитт уже в конце 1938 года получил контракт от Министерства авиации на проектирование самолета с двумя турбореактивными двигателями, Борг скептически оценивал консервативную компоновку и обводы Me-262. Небольшая стреловидность крыла предотвращала появление флаттера[10], но типично дозвуковое оперение становилось жертвой бафтинга[11], проявлявшегося как самопроизвольное затягивание в пикирование на скоростях свыше 600 километров в час. Несмотря на лихорадочные усилия, лишь 18 июля 1942 года флюг-капитан Вендель совершил первый полет нового истребителя Me-262 на турбореактивных двигателях. И только спустя два года после знакового полета Венделя, 26 июля 1944 года состоялся первый реальный бой Me-262. Тяжел и тернист был путь реактивной авиации. И в 1938 году, пожалуй, лишь Борг твердо верил в скорое торжество идеи реактивного полета.

Несмотря ни на что, профессор Борг был далек от отчаяния. Ну и что из того, что ему не удается развернуться как следует? Он просто опередил время, но когда-нибудь его ждет успех, а пока — время работает на него! Так Борг думал до конца 1938 года.

А в последних числах ноября 1938 года он вдруг получил приглашение посетить для консультации главу германской военной разведки (абвера) адмирала Канариса. Борг точно в назначенное время подъехал к старому мрачному дому на набережной Тирпица. По запутанным и обшарпанным коридорам молчаливый, но предупредительный лейтенант проводил его в кабинет шефа. Канарис оказался невысоким худощавым человеком с вытянутым скучным лицом и большим унылым носом. Какую-то значимость этой серой личности придавали только адмиральская форма и глаза — умные, проницательные. Кроме Канариса в кабинете находился еще майор с живым энергичным лицом. Канарис представил его: это был начальник разведывательного отдела абвер-1 майор Ханс Пикенброк.

Канарис выложил на стол тонкую стопку фотографий и сказал:

— Я и майор Пикенброк хотели бы узнать ваше мнение о данном летательном аппарате.

Борг взял фотографии, взглянул на первую и почувствовал,. как у него сердце сначала остановилось, а затем забилось в бешеной пляске. На фотографиях был изображен самолет с треугольным в плане крылом. Не макет и не модель — самолет был снят в полете. Стремительные обводы фюзеляжа портил выступающий воздухозаборник радиатора, но Боргу с первого взгляда стало ясно: самолет чисто экспериментальный, а поршневой мотор — дело временное, пока нет подходящего реактивного двигателя. Когда в фюзеляж установят реактивный двигатель, тогда самолет и обретет стремительность форм и законченность совершенства боевой машины.

Пикенброк и Канарис молча ждали, пока Борг обретет способность говорить. Наконец Борг спросил:

— Могу я узнать, господин адмирал, откуда это?

Пикенброк взглянул на Канариса и ответил:

— Эти снимки сделаны в Москве две недели назад. Мы хотели бы знать, можно ли хотя бы приблизительно оценить характеристики этого самолета?

Борг, подумал, тасуя фотографии, затем стал отвечать:

— Машина явно экспериментальная, создана для проверки концепции. Никакой речи о реальных характеристиках быть пока не может. Дело в том, что такое крыло может быть эффективно только на околозвуковых скоростях. А для этого нужен реактивный двигатель. Когда появится такой же самолет, но без пропеллера, то знайте — это уже может быть реальная боевая машина.

— Околозвуковые скорости? Хм… — задумался Канарис. — А это какой диапазон?

— Примерно от семисот до тысячи километров в час.

Пикенброк и Канарис переглянулись.

— Но это же более чем в два раза больше, чем у самых скоростных истребителей люфтваффе! — в волнении воскликнул Пикенброк. — Неужели русские так обогнали нас?!

Борг пожал плечами.

— Если русские построили летный прототип, значит, они ведут активные работы над двигателем. При достаточном обеспечении материалами, производственными мощностями и квалифицированными специалистами я бы оценил срок постройки подходящего двигателя в три-пять лет. Вы, конечно, понимаете, что эти цифры достаточно условны. Если работа над реактивным двигателем пойдет у русских успешно, то и околозвуковые скорости для машины такой схемы — не предел!

— Вы хотите сказать, что с хорошим двигателем русские смогут построить истребитель, способный лететь быстрее скорости звука?! — поразился Пикенброк.

— Возможно, что и в несколько раз быстрее! — ответил Борг. — Данная аэродинамическая концепция это вполне позволяет. Я могу так говорить, поскольку имею ряд теоретических и экспериментальных разработок в этой области. Конечно, здесь русские столкнутся с целым рядом проблем, о которых сейчас мы и не догадываемся. Но, если произойдет военное столкновение с русскими и они выпустят самолеты такого типа раньше нас, то судьба люфтваффе весьма печальна! А самое печальное то, что русские реактивные бомбардировщики будут недосягаемы для наших истребителей и ПВО, — я не хочу даже думать о том, что в таком случае ждет наши города!

Канарис и Пикенброк заверили, что абвер уверенно держит руку на пульсе русской технической мысли и в дальнейшем сотрудники абвера будут регулярно снабжать уважаемого профессора Борга и его коллег подробной информацией о новейших русских разработках. На этом и разошлись.

С тех пор Борг днем и ночью думал о неизвестном ему русском конструкторе, шедшем тем же путем, что и он. Информация о ходе работ над русским реактивным самолетом была необходима как воздух! Но абвер больше ничего не мог сообщить ему. Успехи германской разведки в России были более чем скромны. Что совсем неудивительно: предшественник Пикенброка на посту начальника абвер-1 подполковник Гриммайс сознательно ограничивал работу абвера лишь Францией, Польшей и Чехословакией. Поэтому в России и Англии за четыре года до начала Второй мировой войны абверу пришлось начинать практически с нуля. Кроме того, ни МИ-6, ни НКВД не дремали. Это в последнее время принято считать, что ведомство Ежова и Берии занималось лишь репрессиями против своих, — а ведь НКВД неплохо ловил и настоящих шпионов.

Пресловутые снимки сделал агент абвера во время полетов экспериментального самолета в районе Центрального аэродрома. Никакого отношения к авиации этот агент не имел, да и он был в скором времени арестован советской контрразведкой.

Но Борг ничего этого не знал; он полагал, что его предупреждения снова проигнорировали, и русский истребитель с треугольным крылом стал его ночным кошмаром. Боргу казалось, что уже завтра на фронте появятся русские скоростные реактивные истребители и тогда его «Деген» во время первого же вылета превратится из грозного оружия в летающую мишень.

Время шло, наступил 1943 год, а о русском реактивном истребителе так ничего и не было слышно. С тех пор как разработку «Дегена» включили в проект «Аненэрбе», Борг получил право напрямую обращаться к рейхсфюреру СС. Поскольку рейхсфюреру Гиммлеру подчинялась и политическая разведка — СД, то Борг попросил Гиммлера, чтобы тот распорядился передать в распоряжение Борга всю имеющуюся в СД информацию о зарубежных разработках в области авиастроения. Гиммлер дал указание начальнику VI управления РСХА (Главного управления имперской безопасности), занимавшегося политической разведкой, подготовить соответствующие материалы, и через две недели Борг получил тонкую папку.

Папка содержала аналитический обзор некоего СС-оберштурмбаннфюрера Вернера по интересующей Борга теме. Прочитав его, Борг был разочарован. Обзор содержал совершенно неактуальные описания отдельных узлов новых русских и английских истребителей, прогнозы по темпам выпуска серийных самолетов в СССР, Британии и США, сравнительные характеристики основных боевых самолетов — короче, все то, что Борг и без того знал. В целом обзор напоминал документ, созданный только для отчета перед вышестоящим начальством: компилляция ранее выпущенных обзоров плюс то, что за получасовой беседой под рюмку шнапса можно узнать у любого боевого летчика.

Борг проявил настойчивость, встретился с начальником VI управления бригадефюрером Шелленбергом и пояснил, что его интересуют, в первую очередь, новейшие русские истребители, еще не запущенные в серию. Шелленберг устроил настойчивому профессору встречу с прибывшим на доклад в Берлин из Риги начальником Восточного отдела управления (больше известном как разведорган «Цеппелин») СС-оберштурмбаннфюрером Грейфе.

Грейфе заверил Борга, что агентам «Цеппелина» поставлена соответствующая задача и в скором времени информация из русских авиационных КБ пойдет потоком. Впрочем, он подчеркнул, что приоритетной в настоящее время является другая важнейшая задача, поставленная перед «Цеппелином» лично фюрером. Грейфе не преувеличивал: он действительно приехал в Берлин по приказу начальника РСХА Кальтенбруннера для получения сверхважного задания — не больше, не меньше как ликвидация самого Сталина!

К слову, это вовсе не было пустой болтовней. «Цеппелин» действительно подготовил агента, который выстрелом из носимого в рукаве пальто реактивного гранатомета должен был поразить бронированный лимузин Сталина. Однако к этому времени аппарат «Цеппелина» был буквально нашпигован русскими разведчиками, и террориста постигла участь почти всех групп, засылаемых пресловутым разведорганом. Он был арестован НКВД практически сразу после выброски.

Тщетно дожидаясь информации от Грейфе, Борг решил еще раз навестить абвер. Однако успехи абвера всегда были скромны. А в последнее время неудачи сыпались на ведомство Канариса как из рога изобилия.

Летом 1942 года абвер высадил группу из восьми диверсантов на побережье США. Акция должна была ознаменовать начало беспощадной террористической войны на территории недосягаемой для бомбардировок Америки. Но операция провалилась, едва начавшись: командир группы выдал замысел американской спецслужбе. Затем последовал настоящий обвал. Неудачей закончились операции «Боярышник» (антибританское восстание в Южной Африке), «Тигр» (нападение афганцев на британские владения в Индии), «Шамиль» (восстание чеченцев на Кавказе) и целый ряд менее масштабных диверсий.

Авторитет Канариса в области разведки также безнадежно упал. Абвер оказался не способен своевременно проинформировать фюрера о начавшемся перемещении русских войск под Сталинградом и подготовке к высадке англо-американцев в Северной Африке в ноябре 1942 года.

Кроме того, Борг выбрал весьма неудачное время для визита на набережную Тирпица. Весной Канарис находился в состоянии, близком к прострации: 5 апреля 1943 года старший военный судья берлинского военно-полевого суда люфтваффе Редер и секретарь уголовной полиции Зондереггер арестовали ближайшего помощника Канариса зондерфюрера фон Донаньи и провели обыск его кабинета. Поводом для этого послужила перешедшие все разумные пределы коррупция и злоупотребления служебным положением во всех структурах абвера. После того как офицеры абвера Шмидхубер и Икрат были уличены в контрабанде валюты и драгоценностей на крупную сумму — да еще использовали для этого еврейского спекулянта — скрывать шило в мешке стало невозможным. И хотя Гиммлер, который рассматривал Канариса как союзника в бюрократической борьбе за влияние на фюрера, велел закрыть дело Шмидхубера, ретивых законников удержать уже было трудно. Редер и Зондереггер обнаружили при обыске доказательства участия фон Донаньи и заместителя Канариса генерал-майора Остера в заговоре против фюрера. Под ударом оказался сам «хитрый лис» Канарис.

Гиммлеру все же удалось закрыть дело в отношении Канариса. Но адмирал уже сдался. Он смирился под ударами судьбы, а Шелленберг потихоньку прибирал аппарат абвера. Когда Борг увидел Канариса, то он сразу понял, что от шефа абвера вряд ли можно ожидать какой-либо помощи. Щеки адмирала втянулись, лицо побледнело, глаза помутнели, и в них уже не чувствовалось энергии мысли и интереса к жизни. Руки адмирала подрагивали, и сигарный пепел сыпался на китель, на котором отчетливо просматривались жирные пятна от соуса.

И Борг тоже смирился с мыслью о дамокловом мече русского реактивного истребителя, висящим над проектом «Деген». Он работал как одержимый над увеличением дальности и скорости. В конце концов главным для него было то, что ему удалось вернуться к самостоятельной работе по закрытому, казалось бы, навечно проекту «Деген».

Когда в начале 1937 года проект «Деген» по причинам, о которых рассказывалось выше, оказался окончательно закрыт, опытный завод передали Хейнкелю, а лишенное средств КБ Борга развалилось. Специалисты разбежались по другим КБ, заводам и исследовательским центрам. Но Борг не мог смириться с гибелью своего детища. Постучав лбом во все двери, он решил написать письмо фюреру: тот должен наконец разобраться и принять единственно правильное решение!

Письмо попало в рейхсканцелярию, которой номинально управлял заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс, а фактически — начальник бюро Гесса рейхсляйтер Мартин Борман. Борман давно определил для себя свое место в рейхе — стать вторым человеком в после фюрера. И не просто вторым, а единственным передаточным звеном между фюрером и всеми остальными. Поскольку вторым человеком в рейхе в то время был Геринг, то Борман тщательно готовился к схватке с ним.

Борман внимательно изучил письмо Борга и… завел на профессора досье. Борман поместил туда отзывы ведущих специалистов в области авиации по работам Борга, а также справку о безукоризненном арийском происхождении профессора. Так была заложена бомба, взорвав которую, Борман рассчитывал смести со своего пути Геринга. С тех пор Борг, сам того не подозревая, оказался под неусыпным наблюдением Бормана.

В начале 1942 года Борман решил, что пришло время действовать. Он явился на доклад к Гитлеру вместе с Гиммлером. Гиммлер, как министр внутренних дел, обрисовал печальную картину разрушения промышленности и городов Германии воздушными бомбардировками англичан. Фронтовые летчики жалуются на все возрастающее количество новых русских самолетов, которые по своим характеристикам превосходят самолеты люфтваффе. Все это — следствие отсутствия дальних бомбардировщиков, способных нанести чувствительные удары по британской и русской промышленности.

Затем Борман рассказал, что из-за технической слепоты руководителя люфтваффе рейхсмаршала Геринга оказался похоронен проект столь необходимого рейху дальнего бомбардировщика. Вот когда пригодилась любовно собранное содержимое папки под названием «Борг»! Гитлер пришел в ярость и вызвал к себе Геринга.

О чем они говорили, было неизвестно. Но из кабинета фюрера Геринг вышел бодрым шагом и гордо продефилировал мимо помрачневших Гиммлера и Бормана. От последних Гитлер раздраженно потребовал:

— Оставьте дела авиации Герману! Он знает, что делает.

Бравый рейхсмаршал выиграл еще одно сражение. Но Борман был не из тех, кто легко сдается. И он предпринял атаку с другого фланга. Во время одной из бесед с фюрером Борман выдвинул следующую идею. Руководители люфтваффе загружены текущей работой сверх головы. Им бы обеспечить рост выпуска серийных самолетов в условиях нарастающего дефицита материалов и квалифицированной рабочей силы, — где уж думать о внедрении требуемого количества новых разработок! Между тем есть очень нужные рейху и уже доведенные до стадии практического воплощения проекты, например, «Деген», однако нет сил и средств для их внедрения. В такой ситуации кто как не партия и СС, являющиеся элитой нации, должны помочь родной авиации?! Ресурсы? Здесь нет проблем! СС обеспечит рабочую силу и производственные площади, а партия — необходимые средства.

Деньги у партии есть, — уж кто, а Гитлер это знал! Именно Борман все последние годы покрывал из партийной кассы фантастические расходы Гитлера на его личные проекты. Одна постройка резиденции в Берхтесгадене обошлась в миллионы марок! И Гитлер разрешил СС и партии взять шефство над проектом «Деген».


Санкция фюрера была получена. Осталось обсудить нюансы. И буквально на следующий день Гиммлер и Борман решили судьбу Борга и его детища. «Деген» стал частью проекта «Аненэрбе». Борг руководит темой. Его заместителем по вопросам безопасности стал СС-штурмбаннфюрер Шонеберг. Гиммлер знал Шонеберга лично еще с тех времен, когда последний был охранником в концлагере Дахау. Потом Шонеберг командовал батальоном в дивизии СС «Мертвая голова» и сам командир дивизии СС-обергруппенфюрер Айке неоднократно отмечал его храбрость и беспощадность, — чего, кстати говоря, и самому ветерану Первой мировой Айке тоже было не занимать! Единственное, чего не знал Гиммлер: Шонеберг был человек Бормана.

А стал офицер СС человеком Бормана очень просто: гауляйтер Боле, отвечавший за связи с живущими за пределами рейха немцами, сообщил Борману, что постоянно проживающий с 1921 года в Аргентине брат Шонеберга женат на еврейке. Борман вызвал к себе Шонеберга… ну, а дальше все понятно. Теперь вернемся к соглашению Бормана и Гиммлера.

Рабочей силой и сырьем завод обеспечит отдел III D III управления РСХА. Финансирование проекта и подбор необходимых специалистов из числа проверенных национал-социалистов берет на себя партийная канцелярия.

Борман и Гиммлер остались крайне довольны сделкой. Гиммлер видел в этом первый шаг в установлении контроля СС над стратегически важными отраслями промышленности и начало создания авиационных подразделений СС. Борман получал доступ к святая святых СС — проекту «Аненэрбе», а также имел кое-какие куда более далеко идущие планы. Какие? Об этом — позже… не все сразу!

Внезапно вызванный к Гиммлеру, Борг был потрясен до глубины души: совершенно неожиданно, уже почти потеряв надежду, он вдруг получил для осуществления своего проекта больше, чем любой другой конструктор в Германии! Помимо КБ, завода и неограниченного финансирования Боргу достались и другие атрибуты власти, — которые, впрочем, ему лично были совсем не нужны: автомобиль «мерседес-бенц», шикарная вилла и звание СС-штандартенфюрера.

Вопрос с двигателями решился просто: 18 июля 1942 года флюг-капитан Вендель совершил первый полет нового истребителя Me-262 на реактивной тяге. Это была третья опытная машина Me-262-V3, оснащенная предсерийными двигателями фирмы «Юнкерс» Jumo-004A с тягой по 850 кг. Так что эти же двигатели без проблем можно было использовать на «Дегене». Малый ресурс двигателей (около 20 часов) не смущал Борга: если использовать хоть и остродефицитные, но более подходящие материалы, то ресурс вполне можно увеличить.

К концу 1942 года Борг выкатил на испытательный аэродром в Тюрингии новый «Деген» с четырьмя турбинами Jumo-004B-1 с тягой по 900 килограммов каждая. Конечно, турбины были слишком маломощные для настоящего бомбардировщика, но для предельно облегченной экспериментальной машины оказалось достаточно, чтобы совершить первый вылет. Примечательно, что такие же турбины для оснащения первой машины установочной партии Me-262-V6 Мессершмитт смог получить только в конце октября 1943 года. Несмотря на наличие хороших возможностей по испытанию и производству двигателя, поставки с «юнкерса» Jumo-004B были ничтожными до июня 1944 года, когда, невзирая на кучу нерешенных проблем, двигатель «юнкерса» был все же запущен в производство волевым решением. Ситуация осложнялась нехваткой мощностей для массового производства. Сборка Jumo-004В была налажена в туннелях под Нордхаузеном, но главной проблемой являлась нехватка никеля и хрома для изготовления лопаток компрессора.

Компрессор Jumo-004B имел 10 ступеней с 40 лопатками на каждой. Из-за недостатка качественного сырья лопатки турбины и компрессора часто не выдерживали напряженных режимов работы. Это приводило к отказам двигателя или даже к его разрушению. Но для двигателей, предназначенных Боргу, дефицитные материалы находились как по мановению волшебной палочки.

Особый интерес к техническим характеристикам «Дегена» неожиданно проявил Борман. Он подробно выспрашивал у Борга реально достижимую дальность полета, максимальный вес груза, особенности полета реактивного бомбардировщика. В заключение он обязал Борга в кратчайший срок составить требования по качеству требуемых взлетных полос и аэродромному обслуживанию «Дегена».

Наконец в ноябре 1943 года в воздух поднялся уже вполне полноценный боевой самолет с новыми турбинами тягой по 1,5 тонны. Борг надеялся, что к концу лета следующего года будет принято решение о запуске самолета в серию. Но он не понимал одной простой вещи, которую очень хорошо понимали Борман и Гиммлер.

Доложи Гитлеру о внедрении в серию нового бомбардировщика — и он тут же установит совершенно безумный план выпуска. Борман и Гиммлер уже наблюдали гибель Удета под обломками нереального производственного плана, а сейчас наслаждались картиной беспомощных метаний Мильха.

Поэтому они и решили: ничего фюреру пока не докладывать, а «Деген» потихоньку облетывать, готовить для него пилотов и выпускать, не торопясь, новые самолеты. А вот когда будет создано «оружие возмездия» — атомная бомба, то сразу возникнет вопрос: как ее доставить к цели. Для этого предполагалось использовать ракеты «фау-2», но они пока еще были слишком маломощны и ненадежны, чтобы доверить им столь бесценный груз. Вот тут и появится в блеске славы новый стратегический бомбардировщик, способный, взлетев в центре Германии, сбросить «оружие возмездия» на Лондон, Москву и даже Вашингтон! В ожидании столь радостного момента Гиммлер формировал летный полк особого назначения Ваффен-СС, а Борман строил хитро маскируемые полуторакилометровые взлетные полосы и вырубленные в скалах ангары для тайного оружия.

Кроме того, у Бормана зародилась идея использовать «Деген» как сверхскоростной транспорт. По мере развития событий Борман все более и более уверялся, что войны Германии не выиграть. Практически неограниченные ресурсы Америки и России плюс решимость Сталина, Рузвельта и Черчилля покончить с Гитлером обещали в ближайшем времени весьма печальную судьбу Третьему рейху. Поэтому Борман, будучи человеком весьма практического склада, начал заблаговременно создавать основы Четвертого рейха. Люди и ценности заранее перебрасывались в надежные места. Подводные лодки, которые везли в Германию стратегическое сырье из Южной Африки и Южной Америки, не шли туда порожняком, они доставляли в ЮАР, Намибию, Бразилию, Парагвай и Аргентину тонны ценных грузов и ценных людей. И вскоре в ЮАР, Аргентине, Бразилии появились преуспевающие фирмы, фешенебельные отели, солидные клиники с немецкими управляющими; росли как на дрожжах новые немецкие колонии.

Однако путешествие на подводной лодке из Германии в Южную Америку было очень небезопасным и занимало в среднем полтора месяца. Вот почему для Бормана «Деген» оказался подлинной удачей.

По его указанию в Юго-Западной Африке и Аргентине члены немецких колоний строили взлетные полосы и ангары для «Дегена». Добраться из Германии до Аргентины менее чем за сутки — такая игра стоит свеч! Была направлена группа инженеров-строителей в Тибет, чтобы изучить возможность постройки в труднодоступных горных районах взлетно-посадочной полосы, — тогда «Деген» смог бы летать и в Японию!

Само собой, Борман был заинтересован как в ограниченном количестве «Дегенов», так и в полной секретности проекта. Поэтому «Деген» так и не пошел в серию, а строился в вырубленных в толще тюрингских скал цехах опытного завода.

Однако Борга ничуть не занимал вопрос: почему «Деген» не запускают в серию. Жизнь научила его радоваться хоть малейшей удаче. И Борг радовался, видя, как его детище уверенно взмывает в воздух. Он уже почти не думал о так и не появившемся русском истребителе, тем более что «Деген» не был безоружен.

Борг установил на «Дегене» разработанные одним из его инженеров динамореактивные (безоткатные) пушки калибра 88 мм. Каждая пушка имела шесть снарядов в специальной кассете и один снаряд в стволе. Таких пушек на «Дегене» Борг установил четыре. Самолет был готов к войне, а уж как его будут использовать, Борга мало занимало. Хорошо, конечно, было бы получить данные по его боевой эффективности. Идеалом для объективной оценки стал бы рейд нескольких «Дегенов» на промышленный центр с плотной системой ПВО. Но эти вопросы находились уже за пределами компетенции Борга, и поэтому он над ними почти не задумывался.

И лишь иногда Борг вспоминал про загадочный русский самолет. И ему становилось немного жаль, что он так никогда и не узнает, кто был автором этого смелого проекта и что за загадочная судьба его постигла.

Глава 7

День подготовки к заброске Грегу почему-то не запомнился. Он только помнил, что абсолютно не волновался. Да и что волноваться? Он готов. Он готов на все сто.

Надо поберечь нервы для задания. Грег превосходно выспался и чувствовал себя бодрым весь день: и когда придирчиво проверял снаряжение вместе с капитаном Желязны; и когда проходил заключительный инструктаж; и даже когда, полностью экипированный, уселся на жесткую скамейку переоборудованного под транспортник бомбардировщика «Галифакс».

Затем последовал долгий ночной полет по сложному маршруту. Сначала их «Галифакс» присоединился к армаде ночных бомбардировщиков, собравшихся в точке встречи над Боденским озером для бомбежки Мюнхена. Когда бомбардировщики волнами двинулись на Мюнхен, а небо расцвело огнями осветительных бомб и всполохами зенитного огня, десантный самолет ушел дальше на восток.

Внутри фюзеляжа царила страшная духота. Поверх формы пришлось натянуть летные комбинезоны, резиновые сапоги, резиновые шлемы, и десантники внутри амуниции истекали потом. Никакой вентиляции при переоборудовании бомбардировщика сделать не додумались. А изначально ее не было по определению: ведь бомбам не нужен свежий воздух.

Вскоре Грег почувствовал, как самолет круто разворачивается. Он ощутил легкое беспокойство, привстал, хватаясь за протянутый через фюзеляж трос, и выглянул в маленькое плексигласовое окошко. В кромешной темноте вдруг блеснула водная гладь. Грег сел на место, встретился взглядом с Желязны.

— Озеро Кимзе! — крикнул Желязны. — Еще полчаса лету — и мы на месте!

Но беспокойство не исчезло. Наоборот, Грег почувствовал, как оно нарастает с каждой минутой. Ему это не понравилось, но он ничего не мог поделать с собой. Он заиграл желваками, злясь на себя. Желязны увидел его волнение, но даже не улыбнулся, не попытался подбодрить. Сохраняя мрачно-сосредоточенный вид, он достал из кармана плоскую металлическую фляжку и молча протянул Грегу. Грег с признательностью взглянул на Желязны, взял фляжку и сделал большой глоток. Отличный виски, настоящий ирландский Jameson тройной очистки, «лучший виски в мире», как говаривал дядя Джеральд, умудрявшийся даже в годы сухого закона исправно получать виски из Ирландии. Грег не удержался, сделал еще один большой глоток и вернул фляжку Желязны.

Нервы немного отпустило, полчаса пролетело незаметно. Грег, наверное, незаметно задремал, потому что вдруг встрепенулся от резкой команды Желязны:

— Attention! Action station![12]

Действительно, в почти полной темноте фюзеляжа горел зеленый огонь плафона, створки люка открылись, и в душный отсек ворвался холодный ночной воздух. Желязны посмотрел на Грега и показал в черный прямоугольник люка, напоминая, что Грег должен прыгать первым. Грег кивнул головой, поправляя снаряжение. Ладони мгновенно вспотели, внутри натянулась и зазвенела струна ожидания.

Красный свет сигнального фонаря ворвался в сознание как вспышка молнии.

— Go![13]

Команда Желязны ударила по напряженным нервам. Грег сорвался с места и провалился в черную пасть люка, словно живой фугас. Рывок. Холодная темнота держит его за стропы парашюта словно марионетку. Грег пристально вглядывался себе под ноги, пытаясь разглядеть землю. Скоро рассвет, на горизонте с южной стороны посветлело. Но все равно почему-то очень темно. Вдруг ударила белая вспышка. Ага, это грозовая туча! Молния ударила снова, и на этот раз Грег разглядел приближающуюся землю. Это была опушка леса. Через несколько секунд Грег приземлился. Порыв ветра чуть не поволок его по земле, но Грег успел вовремя подтянуть стропы и погасить купол парашюта.

Все! Теперь надо сориентироваться и идти к месту сбора.

Сориентировался Грег быстро: помогли беспощадные тренажи. Менее чем через час он уже был на месте сбора: увенчанном живописными замковыми руинами холме. У подножия холма проходила дорога на Австрию (переименованную Гитлером после Аншлюса в Остенмаркен). Осторожно пробираясь к вершине в предрассветных сумерках, Грег испытал огромное облегчение, когда услышал окрик из кустов. Обменялись паролями. Свои!

Грег уселся на камень в углу между контрфорсом и полуобвалившейся замковой стеной, с наслаждением закурил сигарету. Да, вот сейчас бы не помешал глоток виски из фляги капитана Желязны!

— А где командир? — спросил Грег у сидевших рядом чехов. Те переглянулись, потом один встал и подошел к Грегу.

— Надпоручик Стеглик, сэр, — вполголоса по-английски представился он. — Позвольте доложить обстановку.

— Давайте, надпоручик, — разрешил Грег, смутно представляя, что это за звание «надпоручик» и чему оно соответствует в американской армии. Может быть, ворэнт-офицер? Ну, уж в любом случае не майор!

— Я выбрасывался тринадцатым, сэр, — начал рассказывать Стеглик. — После меня должен был прыгать подпоручик Горак. Мой парашют еще не успел раскрыться, как я услышал странный рев, и что-то пронеслось подо мной: я увидел два языка пламени. Затем я услышал звуки выстрелов из авиационных пушек. Видимо, это был тот самый реактивный истребитель немцев, о котором нам много говорили. Я поискал глазами наш «Галифакс», надеясь, что он успел уйти за грозовую тучу. Но я увидел, как наш бомбардировщик с пылающим левым двигателем уходит на восток с заметным снижением. Приземлившись, я тут же начал искать Горака и уже через полчаса нашел его. Он упал прямо рядом с дорогой. Он был мертв. Пушечным снарядом ему оторвало ногу. Я оттащил его в лес и забросал валежником. Может быть, надо было его закопать, но у меня не было времени: сразу после прыжка Горака капитан Желязны должен был выбросить два контейнера с грузом. Двигаясь от места выброски к точке встречи, я рассчитывал наткнуться на контейнеры, но ничего не обнаружил. Тех, кто первыми подошли на место встречи, я тут же отправил искать контейнеры: скоро взойдет солнце, а мы находимся на населенной немцами территории.

— Что у нас в контейнерах? — спросил Грег.

— Боеприпасы, сухой паек на неделю, запасные батареи для радиостанции, — начал перечислять Стеглик, — медицинская укладка, деньги, спальные мешки…

— А рация? — перебил его Грег.

— После Горака, похоже, не выпрыгнул никто, — ответил Стеглик. — И дай Бог, чтобы это было не так… Но пока мы без рации… так же, как и без боеприпасов, медикаментов и продовольствия… мы даже без командира!

Грег затушил окурок о подметку, сунул его в карман, поднялся с камня и с начальственным металлом в голосе произнес:

— В данный момент и до возвращения капитана Желязны вашим командиром являюсь я. Вам ясно, надпоручик Стеглик?

— Так точно, сэр! Виноват, сэр!

«Хорошо их отмуштровали англичане, — отметил про себя Грег. — Умеют все-таки англосаксы подминать всех под себя! Впрочем, в данном случае за это им надо сказать спасибо.

— Что вы имеете из оружия, медикаментов и продовольствия при себе, надпоручик?

— Как и все, сэр: стэн с двумя запасными магазинами, две ручные гранаты, индивидуальный медицинский пакет и плитка шоколада.

— Надо найти контейнеры, надпоручик, иначе нам придется туго, — подытожил малоутешительную информацию Грег.

— Да, сэр, — понимающе кивнул Стеглик. — Как только вернутся люди, которых я направил на поиски, мы снова прочешем местность.

Стеглик замолчал.

— Что-то еще, надпоручик? — спросил Грег, видя, что тот хочет еще что-то добавить.

— Извините, сэр, — глухо проговорил Стеглик. — Капитан Желязны… мы с ним были в Нормандии… он мне спас жизнь… для нас это тяжелая потеря.

Грег почувствовал неловкость. Ему показалось, что он излишне резко разговаривал с боевым чешским офицером. Скрывая неловкость, Грег нахмурился, посмотрел на часы и отрывисто бросил:

— Не позднее одиннадцати утра мы должны занять позиции возле замка Адлерштайн. Поэтому выступаем ровно в десять ноль-ноль. Сверим часы: сейчас шесть двадцать две.

К девяти утра вернулись люди, посланные Стегликом на поиск контейнеров. Они ничего не нашли.

— Бесполезно, сэр, — прокомментировал Стеглик. — Если бы Желязны успел выбросить контейнеры, они должны были упасть вдоль дороги в полосе шириной метров двести-триста и на расстоянии не более полукилометра от места, где я нашел Горака. Наши люди прошли этим маршрутом дважды. Прикажете продолжить поиски?

Ситуация была тяжелой. По два рожка с патронами и две гранаты на каждого — с такими силами предстояло захватить замок Адлерштайн. А что, если не удастся соединиться с группой Хаммонда, или если Хаммонд тоже не смог найти контейнеры? Тогда аэродром придется захватывать голыми руками. Теперь вся надежда только на агентов «Динозавр» и «Лис», на их подпольные группы.

— Всем отдыхать до девяти пятидесяти, — приказал Грег, — ровно в десять выходим. А вы, Стеглик, наблюдайте за дорогой.

— Да, сэр.

Без десяти десять Стеглик построил группу. Все уже сняли летные комбинезоны, резиновые сапоги и шлемы и спрятали их в руинах. Увидев бравых парней в удобной полевой форме коммандос цвета хаки и добротных ботинках на толстой резиновой подошве, Грег вдруг обрел было утраченную уверенность. Мы — подразделение союзной армии, черт возьми! Рейх трещит по швам, еще неделя-другая — и он рухнет. Наверняка для них это — последняя боевая операция. И они сделают все, чтобы успешно выполнить задание!

Грег закатал рукава сатинового комбинезона: подарок Джонсона. «Ты офицер американской армии и нелишне напомнить об этом томми», — изрек Джонсон, выдавая Грегу новенький комплект обмундирования парашютиста 82-й воздушно-десантной дивизии. Впрочем, каску с собой Грег брать не стал и сейчас надел пилотку с эмблемой парашютистов: парашют и самолет в черном круге с серебряной окантовкой. Бережно коснулся нашивки на левом плече с надписью "All American": напоминание о Родине. Ну, все!

— Move on![14]

И группа начала спускаться с холма к дороге.

Дорога была необычайно пустынна, и Грег принял решение двигаться по дороге, отправив вперед и назад наблюдателей. Они так и добрались до поворота к замку Адлерштайн, никого не встретив по дороге. Там коммандос расположились в придорожных кустах и стали ждать.

Пять минут двенадцатого со стороны города (откуда и двигалась группа) появился велосипедист: мужчина средних лет в аккуратном костюме и элегантной, шляпе. Брюки заправлены в толстые вязаные гетры, на ногах — добротные ботинки желтой кожи на толстой подошве. Он остановился возле дорожного указателя и принялся насвистывать «Типперэри». Грег чуть помедлил, — уж больно не соответствовал этот щеголь образу сурового подпольщика, — и вышел на дорогу.

— Вы случайно не Ян из Подебрад? — сознавая нелепость ситуации, обратился он к мужчине по-чешски. Пароль явно родился в измученных ностальгией мозгах офицера службы Моравца. Что подумал бы случайный прохожий, услышав подобный вопрос, заданный на территории рейха человеком в форме офицера американской армии? Мужчине, видимо, ситуация тоже показалась забавной, — он слегка усмехнулся и ответил:

— Нет, я Иржи из Будейовиц. Рискну предположить, что вы Ярослав из Брно.

— Да, последний раз мы встречались с вами в Пльзене, — пробормотал Грег, давя приступ неудержимого смеха. Господи, ну кто это придумал? Хотя бы он был одет в штатское. Ну, ладно!

— Я плохо говорю по-чешски, — признался Грег, — давайте перейдем на английский.

— Я Динозавр, — представился мужчина, крепко пожимая руку Грегу. — Где ваша группа?

— Здесь, поблизости.

— Сколько вас?

— Пока тринадцать человек.

— Хорошо, — Динозавр достал сигареты, предложил Грегу. Оба закурили.

— Ситуация такая, — приступил к делу Динозавр. — Трое моих людей дежурят за поворотом. Но можно не опасаться: по этой дороге почти никто не ездит. Нам нечего делать в рейхе, а немцы боятся сунуть нос в протекторат: скоро их выгонят отсюда и эта земля снова станет чешской. Разве что появятся отступающие части, но я об этом буду знать заранее.

— Хорошо, — одобряюще кивнул Грег, — а теперь я вам расскажу, что вы должны дальше делать. В полдень здесь должна появиться колонна из грузовиков, легковушек и бронеавтомобиля. Они уйдут в Адлерштайн. Когда большая часть охраны уедет в город, мы захватим замок. Вы приготовили немецкую форму?

— Разумеется, — кивнул Динозавр. — Прикрытие мы обеспечим. Дальше что?

— А дальше подойдет еще одна наша группа, и мы должны будем захватить аэродром. Скажу честно: я плохо представляю, как это нам удастся сделать, если его охраняет рота эсэсовцев.

— Ерунда! — успокоил его Динозавр. — Одно название, что СС. Призванные из запаса фольксштурмисты. А командует ими бывший учитель из Баварии, который спит и видит, как бы ему быстрее вернуться к своей мамочке. Я скажу, что вы — передовая часть союзных войск, и он с радостью сдастся вам в плен со всей своей ротой.

— А полиция? — спросил Грег. — С нею не будет проблем?

— Из полиции у нас один лишь вахмистр Валчик, да присланный из Праги гестаповский офицер с двумя пражскими полицейскими. Их мы берем на себя. Что еще?

— Пока все, — ответил Грег. — Будем ждать колонну.

Грег был рад, что хоть с Динозавром все складывалось как нельзя лучше: судя по всему, группа мощная, а Динозавр — толковый и расторопный человек. Он вздохнул с облегчением, но слишком рано, — в чем он впоследствии убедится.

Минул полдень, наступил час дня, а колонны так и не было видно. Грега разморило на свежем воздухе и теплом весеннем солнышке, он поминутно клевал носом. Наконец послышался звук мотора. Но не со стороны города, а со стороны Адлерштайна. Грег встрепенулся, сделал знак Стеглику. Затем он посмотрел на часы: четырнадцать пятьдесят пять.

По дороге из Адлерштайна в сторону города промчался бронеавтомобиль, выкрашенный в цвет «панцерграу». Грег не заметил никаких эмблем и опознавательных знаков и озабоченно почесал затылок. Внезапное появление неизвестного бронеавтомобиля ему не нравилось. Еще больше ему не понравилось то, что сообщил появившийся минут через десять Динозавр.

— А не из той ли колонны, что мы ждем, этот бронеавтомобиль? — поинтересовался он у Грега.

— Не знаю, у него не было никаких эмблем, — с досадой ответил Грег.

— Почему же? Я разглядел эмблему на дверце водителя, — невозмутимо отозвался Динозавр. — Это было, еще когда он проезжал через город в сторону Адлерштайна. Такой черный щит, над щитом белые руны СС, а на щите что-то вроде орла или сокола со сложенными крыльями.

— Точно! — заволновался Грег. — Такая эмблема должна быть на всех автомобилях колонны, которую мы ждем. Но где же колонна? Может быть, уже в Адлерштайне?

— Это невозможно! Через город колонна не проходила, только один-единственный бронеавтомобиль. Может быть, немцы почувствовали опасность и не рискнули двигаться дальше? — предположил Динозавр. — А бронеавтомобиль, возможно, отправился в город за помощью.

— Но тогда на них должна наткнуться группа Хаммонда, — возразил Грег и добавил:

— Если, конечно, колонна никуда не свернула. Вдруг они двинут в сторону Баварии?

— Там некуда сворачивать, — заверил Динозавр. — Тут от самых Будейовиц нет автомобильной дороги на Баварию, только на юг, в Австрию. Но в любом случае, как мне кажется, не следует терять времени. Если из города пойдут эсэсовцы, мы постараемся их задержать. А вы немедленно двигайтесь навстречу колонне.

Грег, нахмурившись, пытался оценить обстановку. Что если группа Хаммонда уже сделала попытку захвата колонны? Наткнулись на колонну внезапно и вынуждены были действовать по обстановке? Что, если бронеавтомобиль отправился в город за помощью? Остался ли профессор Борг с колонной или уехал на бронеавтомобиле? В любом случае нельзя терять времени: следует направиться навстречу колонне и группе Хаммонда. Если Борга в колонне уже нет, все равно надо соединиться с Хаммондом.

— Мы идем навстречу колонне, — сказал Грег Динозавру. — А вы немедленно выясните, зачем бронеавтомобиль направился в город и не уехал ли на нем профессор Борг. Как только я найду капитана Хаммонда, мы свяжемся с вами по рации на условленной частоте.

— Давайте я свяжусь по своей рации со второй группой, — предложил Динозавр. — Но согласно расписанию сеансов связи я смогу выйти в эфир не раньше, чем через час. А почему вы не хотите сами с ними связаться?

Грег был вынужден вкратце обрисовать ситуацию. Динозавр присвистнул:

— Однако… оказаться без рации и командира в самом начале операции! Вы знаете позывные и частоту вашей второй группы? Давайте я все-таки с ними свяжусь!

— По плану с вами должна держать связь только наша группа, — отказался Грег. — Тем более что нам уже пора выступать.

— Вам виднее, вы теперь командир, — пожал плечами Динозавр. — Кстати, если я наткнусь на колонну или бронеавтомобиль, мне подать вам сигнал?

— Нет, вам нельзя себя обнаруживать, — после некоторого колебания решительно сказал Грег. — Езжайте в город и будьте на связи.

— Как скажете, командир, — отозвался Динозавр. — Тогда я забираю и своих людей. Вон там, в кустах, за дорожным указателем, под кучей валежника лежит чемодан с четырьмя комплектами формы СС: два — маннов, один — штурмманна и один — оберштурмфюрера. Вам следует надеть мундир оберштурмфюрера: как раз ваш размер, да и звание лейтенанта СС достаточно высокое для нашего захолустья. Чтобы отличить: в петлицах — три таких прямоугольничка, понятно? Ну, я поехал.

Он сел на велосипед и помчался в сторону города, а группа Грега некоторое время спустя двинулась в том же направлении.

Прекрасный весенний день был в разгаре. Группа быстро двигалась по безлюдной дороге.

Они прошли километров пять, когда шедший впереди наблюдатель сделал знак. Группа остановилась и укрылась в придорожных кустах. Грег подошел к наблюдателю. Тот указал за поворот. Грег увидел стоящий на дороге грузовик. Грег осторожно поднялся по склону холма и начал пробираться на ту сторону, откуда рассчитывал увидеть всю колонну. Путь ему преградил небольшой овражек. Грег приказал троим бойцам двинуться дальше вдоль оврага, а сам решил осмотреться. Он спустился в овраг, а потом ползком стал подниматься на противоположный склон. Когда он осторожно выглянул из оврага, то увидел… задницу.

Задница была большой, белой и издавала вполне естественные для задницы звуки. Грег был готов к чему угодно, только не к этому. Он несколько секунд ошеломленно смотрел на задницу, а затем осторожно двинулся вдоль оврага и вскоре оказался у дороги. В небольшой яме под прикрытием корней упавшего дерева уже обосновался Стеглик с двумя чехами. Увидев Грега, Стеглик молча указал в сторону дороги. На дороге стояли три грузовика и две легковушки. Грег прильнул к окулярам бинокля. Похоже, они: три трехтонки «опель-блиц», легковушки «опель-капитан» и «мерседес». Бронеавтомобиля не было. Возле машин прохаживались люди. Из них только двое были в форме СС: высокий здоровяк с бритой головой и худощавый блондин. Но Борга среди них не было.

Чего они ждут? Они явно чего-то ждали: блондин то и дело посматривал на часы и что-то раздраженно говорил здоровяку. Вот он махнул рукой в сторону леса, бросил отрывистую фразу, и здоровяк направился к тому месту, где сидели Грег и чехи. Грег насторожился. Стеглик передернул затвор «стэна» и посмотрел на Грега. Тот отрицательно покачал головой, и тогда Стеглик достал нож.

Однако здоровяк свернул в сторону. Он прошел метрах в пятнадцати от них, крича:

— Господин бригадефюрер! Пора ехать дальше!

Тут на Грега и нашло озарение: обнаруженная им ранее голая задница принадлежала профессору Боргу, ради которого они и появились в центре Европы. Однако профессор здорово задержался!

Следует заметить, что совершенно нехарактерное для немецкой педантичности опоздание колонны было вызвано именно вышеописанной задницей. Точнее, причина была в том, что накануне вечером профессор Борг с большим аппетитом поужинал восхитительными свиными колбасками и чудесным салатом. Он отказался от шнапса, любезно предложенного Шонебергом, под предлогом, что завтра все равно придется пить за здоровье фюрера в честь его дня рождения: вот потому наутро Шонеберг чувствовал себя вполне нормально, а Борг с четырех часов утра торчал в туалете. Как обычно, ему приснился вначале ночной кошмар, который мучил его последние годы: в небе внезапно появляется тот самый загадочный русский истребитель, расстреливает целую армаду самолетов люфтваффе, а затем начинает гоняться за бегущим Боргом, — только на это раз истребитель все-таки попал из пушки профессору прямо в пупок. Борг проснулся от острой боли в животе и весь мокрый от пота… впрочем, по запаху он сразу понял, что не только от пота.

С большим трудом Шонебергу удалось вытащить профессора из его сантехнического убежища. Предусмотрительно захваченный с собой эсэсовский эскулап унтерштурмфюрер Гешке поставил диагноз: дизентерия. И порекомендовал оставить профессора хотя бы на пару-тройку дней в постели. Шонеберг тут же наорал на него:

— Вы с ума сошли?! Завтра в час дня мы уже должны быть в замке Адлерштайн! И я — заметьте, я, а не вы! — должен незамедлительно доложить об этом в Берлин.

— Профессор весьма плох, — робко возразил Гешке, — ему необходимы постельный режим и квалифицированная врачебная помощь.

— Вот и предоставьте ему эту помощь! — потребовал Шонеберг. — Вы врач или кто?

— Да, я врач! — начал потихоньку закипать Гешке, которому очень не понравился наезд Шонеберга на его профессионализм. — И именно как врач я заявляю, что профессору необходимо соблюдать постельный режим…

— А я ставлю вас в известность, унтерштурмфюрер, — повысил голос Шонеберг, — что постельный режим в нашем положении абсолютно неприемлем. Это я вам говорю, как СС-штандартенфюрер и ваш непосредственный начальник. Вы член СС или нет?!

Гешке хотел сказать, что эсэсовская медицина еще не настолько отличается от общепринятой, чтобы заставить больного дизентерией энергично маршировать под бодрящие аккорды «Als Soldaten Adolf Hitler»[15]. Но вместо этого он благоразумно решил ограничиться уточнением задачи:

— Я должен вытащить бригаденфюрера из сортира, убедить его в том, что он здоров, и запихать его в машину?

— Примерно так, — ледяным тоном подтвердил Шонеберг. — Поедете с ним в машине и будете там исполнять свои обязанности, а также менять бригаденфюреру штаны, если это понадобится.

Подобные перспективы не очень понравились Гешке, и он внезапно проявил определенную гибкость ума, предложив гениальное решение:

— А может, засунуть бригаденфюреру в трусы санитарную утку?

— Ну вот, это уже вполне профессиональное и конструктивное предложение, — удовлетворенно отметил Шонеберг.

Но Борг категорически отказался ехать в машине верхом на утке.

— Я должен буду ехать в машине в трусах?! — возмутился он через сортирную дверь. — Только в том случае, если вы будете бежать голыми перед бампером!

Неизвестно, какие последовали бы дальнейшие требования от глубоко уязвленного Борга, но тут Гешке весьма своевременно напомнил:

— Бригаденфюрер! Вы уже три часа сидите в туалете. У вас может выпасть прямая кишка и развиться грыжа.

У профессора Борга отец умер от грыжи, и поэтому аргумент показался ему весьма убедительным. Во всяком случае, он наконец позволил извлечь себя из сортира и усадить в машину.

Сказать, что колонна ползла со скоростью улитки, — значит не сказать ничего. Обессиленный Борг лежал на плече Гешке и лишь время от времени выкрикивал что-нибудь типа:

— Не надо так гнать! Машину качает и от этого у меня в животе водоворот. Что за гадость вы хотите влить мне в рот?

— Вам надо пить это каждые полчаса, бригаденфюрер, чтобы избежать обезвоживания организма, — пояснял Гешке.

— По вкусу похоже на подслащенную мочу, — ворчал Борг.

Периодически он со стоном хватался за живот, и тогда Гешке при помощи слоноподобного гауптшарфюрера Газе вытаскивал Борга из машины к обочине дороге. Автомобильная улитка минут на десять впадала в ступор. Таким образом, за целый день удалось добраться только до Писена. Единственное, что радовало: авиация союзников не появлялась.

Вечером Шонеберг связался с доверенным лицом Бормана Хуммелем по рации. В шифровке он доложил, что отстает от графика передвижения в связи с внезапной болезнью «Лютера» (под псевдонимом «Лютер» в шифровках проходил Борг). Шонеберг просил разрешения сделать остановку хотя бы на двое суток для лечения Борга. Профессор был так плох, что Шонеберг на свой страх и риск отложил дальнейшее передвижение до утра.

Под утро пришел ответ от Хуммеля. Расшифровав сообщение, Шонеберг в сердцах треснул по столу кулаком. Хуммель сообщал, что Борман крайне недоволен задержкой и что в любом случае не позднее 21 апреля колонна должна достигнуть намеченного места вблизи объекта «Гарц-2». Не позднее 18 часов 21 апреля Шонеберг должен доложить об активации объекта «Гарц-2». В противном случае Шонеберг будет считаться не выполнившим приказ и решение о его участи примет СС-бригаденфюрер Цольмер, направленный в указанный район лично фюрером со специальной миссией. Прибытие Цольмера в район объекта «Гарц-2» ожидается не позднее утра 23 апреля, на Цольмера возложена задача организации обороны района. Цольмер непосредственно отвечает за функционирование объекта «Гарц-2» и организацию эвакуации, с момента его прибытия Шонеберг и вся колонна Борга, а также местный гарнизон СС переходят в подчинение Цольмера.

Расстроило Шонеберга вовсе не сообщение о возможной опале: он был бы только рад этому, поскольку опала позволила бы ему забыть о долге и заняться только собственным спасением. Все равно еще пара недель и все должностные лица рейха от фюрера до фельдфебеля утратят пресловутое «руководство».

Едва шифровальная машина распечатала имя «Цольмер», как у Шонеберга пробежал мороз по коже. Сказать, Шонеберг боялся Цольмера, — значит ничего не сказать. Если бы Цольмер был патологическим садистом, беспощадно требовательным начальником, вымогателем и сексуальным извращенцем, домогающимся подчиненных, — и то Шонеберг не боялся бы его до такой степени. Цольмер не был ни садистом, ни извращенцем, ни вымогателем, ни беспощадно требовательным начальником. Он был гораздо хуже. Он был искренне преданным лично фюреру, кристально честным и абсолютно бескорыстным идиотом. А ведь давно известно, что честный дурак, добросовестно следующий своему пониманию долга, гораздо опаснее для коллег, чем отпетый негодяй. Сладить с таким человеком мог бы разве что только бравый солдат Швейк.

Шонеберг отнюдь не был Швейком. Поэтому единственный шанс для него избежать общения с Цольмером: прибыть раньше Цольмера на объект «Гарц-2» и укрыться там. И наплевать, что там за поручение фюрера привезет Цольмер! Лишь бы не иметь дела с этой двуногой чумой.

Шонеберг взглянул на часы и схватился за голову. Времени в обрез, чтобы добраться до Адлерштайна нормальным ходом. А тут еще с тормозом в виде так не вовремя прохудившегося профессора… Шонеберг в досаде наорал на Гешке и Газе. Те быстро запихнули профессора в машину, невзирая на стоны, проклятия и мольбы последнего, и колонна с максимально возможной скоростью помчалась в сторону Австрии. На этот раз продвижение шло значительно быстрее. Километров за пять до Фридрихсбрюка Шонеберг остановил колонну и направился к профессорскому «мерседесу». За последние два часа колонна не останавливалась ни разу, и в голову Шонебергу закралась нехорошая мысль: а не помер ли, часом, драгоценный профессор?

— Все в порядке, штандартенфюрер! — бодро доложил Гешке. Как выяснилось, эсэсовский медик проявил смекалку: он собрал по всей колонне полотенца и периодически засовывал их в профессорские трусы. Когда профессор злобно шипел своим мучителям: «Я обосрался!», здоровяк Газе приподнимал страдальца, а сидящий рядом с профессором Гешке ловко выдергивал использованное полотенце и вставлял новое.

Шонеберг похвалил Гешке за проявленную находчивость и пообещал представить к награде. Затем он нагнулся к открытому окну и спросил у профессора:

— Ну, как вы, профессор?

— Вы хотите моей смерти! — простонал Борг.

— Скоро мы въедем в город, а там до пункта назначения останется километров десять, — поспешил порадовать его Шонеберг.

— А почему мы не можем остановиться в городе? Там можно было бы получить квалифицированную медицинскую помощь, — выразил недовольство Борг.

— В городе наверняка есть шпионы русских или англо-американцев, — обнаружил недюжинную проницательность Шонеберг (сам, впрочем, не понимая, насколько он был близок к истине, — ведь он всего лишь хотел сделать профессора более послушным). — Если им станет известно, кто мы такие, то через час авиация противника превратит город в пыль, — и нас вместе с ним. Нет, мы должны проехать город на большой скорости, не останавливаясь, чтобы шпионы были уверены: мы мчимся на всех парах в Австрию, в Альпийский редут!

— Черт бы побрал этих шпионов! Да и вас тоже! — искренне пожелал Борг.

— И еще, профессор, — не обращая внимания на эскападу профессора, продолжал Шонеберг. — После выезда из города я поеду вперед, проверю готовность пункта назначения к приему, а затем вернусь в город. Мне необходимо сегодня до 18 часов доложить в Берлин о готовности объекта. А вы останетесь в пункте назначения, там вы получите все: покой, уход и правильное лечение.

Осуществив корректировку первоначального плана, Шонеберг немедленно приступил к его исполнению. Колонна промчалась через город и остановилась километрах в трех от него. Агент Динозавр вовремя заметил колонну и свернул в кусты, пережидая, пока немцы проедут мимо.

— Дожидайтесь меня здесь, — приказал Шонеберг Гешке. — На время моего отсутствия вы назначаетесь старшим колонны. Я проверю пункт назначения и вернусь обратно, тогда вы снова двинетесь вперед. А сейчас я еду в город.

Шонеберг съездил в Адлерштайн, убедился в готовности к приему гостей и помчался обратно: именно в этот момент его бронеавтомобиль и увидел Грег. Остановившись возле колонны, Шонеберг сообщил Гешке:

— Можете ехать. Пункт назначения — замок Адлерштайн. До него километров семь, охрана вас ждет. Я свяжусь с вами по телефону. Все! Вопросы?

У Гешке не было вопросов, и колонна двинулась к Адлерштайну, а Шонеберг поехал в город на броневике. Колонна проехала пару километров, и вдруг Борг потребовал остановиться.

— Мы уже почти приехали, бригаденфюрер, — начал уговаривать его Гешке, но Борг гаркнул на него:

— Выполняйте приказ старшего по званию! Я хочу спокойно погадить на природе, а не в этом передвижном сортире!

Отойдя от машины, Борг попробовал присесть, но понял, что в классической позе ему не удержаться: ослабевший организм качало, словно листок на ветру. Поэтому он отошел подальше, обнаружив в конце концов подходящую горизонтальную ветвь, за которую он мог бы держаться во время процесса. Ему удалось удобно обхватить ветвь руками и расслабиться. Прохладный ветерок ласково обдувал измученную профессорскую задницу. И тут появился Грег… Дальнейшее уже описывалось.

Грег продолжал незаметно наблюдать за профессором, готовя захват. Тем временем Газе подошел к профессору. Он только стал натягивать профессору штаны, как услышал:

— Halt! Hande hoch![16]

Газе был боевым фельдфебелем и не собирался сдаваться в плен партизанам. Он молниеносно выхватил из кобуры «люгер», но не успел выстрелить и медленно повалился на траву. Из горла фельдфебеля торчала рукоятка десантного кинжала «фэйрбэйрн-сайкс»: Стеглик все-таки успел раньше.

— Руки вверх, — повторил Грег специально для повисшего на ветке Борга. Тот безразлично посмотрел на Грега и попросил:

— Пусть кто-нибудь вытрет мне зад и наденет штаны. Сам я не могу: боюсь упасть, а сзади меня овраг.

Грег озадаченно посмотрел на Стеглика. Тот поигрывал «стеном», мрачно разглядывая СС-бригаденфюрера со спущенными штанами, затем сплюнул и сказал:

— Жаль, фотоаппарата нет. Господин капитан, прикажете атаковать колонну?

— Да, — спохватился Грег. — Полагаюсь на ваш боевой опыт, надпоручик. Напоминаю: попробуйте обойтись без стрельбы, но уйти не должен никто. При малейшем сопротивлении… Ну, вы знаете!

— Есть, сэр! — обрадованно козырнул Стеглик и направился к дороге.

Борг понял, что зад ему вытирать никто не собирается, и простонал:

— Ну, хоть помогите мне подняться и натянуть штаны. У меня уже руки не держат!

— Ладно, одну минуту, — сжалился Грег и предупредил:

— Только без фокусов!

— Какие уж тут фокусы, — прокряхтел Борг.

Грег помог жертве антисанитарии встать и привести одежду в порядок. В этот момент со стороны дороги простучала очередь «стэна». Грег насторожился, но больше стрельбы не было. Грег, подталкивая профессора, заторопился к дороге.

Возле грузовиков с поднятыми руками стояли пятеро солдат в полевой форме СС и столько же гражданских. На дороге в луже крови неподвижно лежал СС-унтерштурмфюрер.

— Дергаться вздумал, — коротко пояснил Стеглик, кивая на убитого.

— Будем надеяться, что в замке ничего не слышали, — сказал Грег и приказал:

— Надпоручик! Переоденьте людей в форму СС. Форму снимите с пленных и еще возьмите три новых комплекта в чемодане. Остальных в грузовики. Будем брать замок!

Голых эсэсовцев и штатских распределили по грузовикам. Переодетые коммандос уселись в кабины машин. Сам Грег переоделся в форму оберштурмфюрера и сел на переднее сиденье «мерседеса». Он велел сесть профессору сзади, рядом с переодетым в форму СС-штурмманна чехом самого мрачного вида и сказал:

— Имейте в виду, профессор: в случае чего, я взорву вас и себя гранатой. Да и ваш сосед при случае не промахнется. Когда мы въедем в замок, то вы прикажете охране построить всех людей во дворе и передать их в мое распоряжение. Все ясно?

— Вы англичанин? — вместо ответа спросил Борг.

— Нет, американец.

— Какая, к чертям разница! Я у вас в плену. Везите меня скорее в замок. Мне нужны врач, постель и сортир. И чтобы все побыстрее закончилось!

Колонна быстро двинулась к Адлерштайну и через десять минут остановилась у замкового рва. Подъемный мост был поднят, что неприятно удивило Грега. Впрочем, охрана не ожидала подвоха, и мост опустили, не дожидаясь разъяснений. Колонна въехала во внутренний двор замка. Во дворе двое голых по пояс солдат кололи дрова. Увидев выползшего из машины СС-бригаденфюрера, солдаты бросили топоры и вытянулись по швам. Дверь донжона отворилась, оттуда выскочил унтершарфюрер и проорал:

— Хайль Гитлер!

— Хайль, — морщась, отозвался Борг и приказал:

— Личный состав построить во дворе, ваши люди поступают в распоряжение шарфюрера. Покажите мне мою комнату… Нет, сначала — туалет!

Услужливый унтершарфюрер с готовностью отозвался:

— Слушаюсь, бригаденфюрер! Прошу вас следовать за мной.

Он провел Борга и Грега через мрачные переходы донжона, и они очутились в большом зале с гигантским камином, перед которым в деревянном кресле с высокой спинкой сидел человек. Больше Грег ничего разглядеть не успел: он получил вполне квалифицированный удар по голове и провалился в темноту.

Глава 8

В августе 1933 года заведующий кафедрой аэромеханики Воронежского университета Александр Москалев получил предложение поработать над проектом истребителя-перехватчика с предельно достижимой скоростью. Предложение выдвинул не кто-нибудь, а сам начальник Глававиапрома Петр Баранов. Баранов заверил Москалева, что осенью тот получит на этот истребитель официальный правительственный заказ.

Заказа Москалев не дождался: в сентябре того же года Баранов погиб в авиакатастрофе. Истребитель Москалеву пришлось разрабатывать инициативно, — в действие уже вступили могущественные «силы торможения».

Что за «силы торможения»? Увы, есть такой непреодолимый закон естественного отбора. В силу этого закона наиболее приспособленной к жизни оказывается посредственность: откровенные дураки, и выдающиеся гении выдавливаются из жизни дружными усилиями Великого Союза посредственностей. В этом заключается Высшая Несправедливость: наиболее великие из нас всегда прозябают в нищете и забвении, а признание получают в лучшем случае уже после смерти, когда они уже никому не опасны. Впрочем, в этом заключается и Великая Справедливость: ведь посредственности составляют 90 процентов живущих на этой земле; 9,99 процента составляют откровенные дураки и лишь оставшиеся 0,01 процента и есть гении. Согласитесь, что будет совсем несправедливо, если успех и признание в этой жизни всегда будут распределяться в условиях объективности: все сливки снимут гении! И в воздухе будет стоять сплошной вой обойденного и обиженного абсолютного большинства человечества: «А как же мы?!»

Глядя на преуспевающего дельца, известного ученого или политика, мы осознаем громадную дистанцию между ними и нами, остальной серой массой. Но мы видим, мы чувствуем в глубине души, что они такие же, как и мы, что и порождает иллюзию равных возможностей: просто им где-то в чем-то больше повезло. Но нас не покидает надежда, что когда-нибудь и нам повезет и на нашей улице будет праздник! И как нас пронзает радость превосходства, когда мы обнаруживаем, что в чем-то выше и умнее тех, кто рядом, — под нами или над нами!

И только при взгляде на Гения, отмеченного Особым Знаком Гениальности, осознаешь все его недостижимое превосходство, даже если он просто дворник в соседнем дворе, а ты смотришь на него сквозь тонированное стекло лимузина.

Был ли Москалев таким Гением? Трудно сказать. Но относились к нему, как к гению. В его гениальности была какая-то обыденность, что делало ее особенно оскорбительной. Во времена, когда руководители всех рангов не считали зазорным заявить: «Мы академиев не кончали!», оскорбительно иметь высшее образование. А Москалев имел их два: физико-математический факультет университета и Технологический институт. После революции в промышленности не хватало специалистов, на производстве заправляли недоучки-практики, хотя часто и очень талантливые. Среди них попадались и гении, такие как Гроховский, Курчевский.

Но главное отличие Гения от Посредственности: Гений никогда не считает, что он знает все, он учится каждый день и каждый час. Посредственность всегда когда-нибудь достигает такого уровня, когда она уже не просто не способна, но категорически не желает чему-либо учиться.

Судьбу творений Москалева всю жизнь решала Посредственность.

Первый пример: дипломная работа на физмате. При пневмотранспортировке сыпучих грузов по трубам время от времени вдруг образовывались пробки. Москалев на основании вихревой теории Прандтля получил рациональные размеры и форму труб. Работу так никто и не внедрил на практике. Действительно, оскорбительно: ведь не открыл же ничего нового, а просто применил то, что было и без него известно. Так неужели он умнее только поэтому?!

Пример второй: перегрев мотора самолета И-2-бис конструкции Григоровича при наборе высоты. Москалев опять не стал ничего изобретать, а просто обработал всем доступную статистику и получил оптимальные размеры радиатора. Понятно, что после этого на авиазаводе он не ужился.

Настоящему Гению не нужен ореол сакральности над творческим процессом. Он гениален в своей обыденности. Поэтому он и оскорбителен. Он оскорбляет именно обыденностью своей гениальности. А в случае с Москалевым ситуация превращена в настоящий абсурд: слишком образованный гений оскорбляет недоучек авторитетов. Где же их доучить, этих авторитетов? В том и беда, что негде! Москалев даже со средним образованием остался бы гением, а сколько вокруг недоучек с докторскими степенями и ворохами «научных» работ?!

И это вовсе не сгущение красок. Отнюдь! Судьба главной работы всей жизни Москалева тому пример.

К осени 1934 года Москалев представил в Глававиапром проект истребителя «Сигма», поражающего воображение как своей необычной схемой (треугольное «летающее крыло» очень большой стреловидности), так и совершенно невообразимой скоростью полета — 1000 километров в час (почти 0,85 скорости звука)!

И это в 1934 году, когда скорости истребителей едва перевалили за 400 километров в час и «научные умы» на полном серьезе доказывали (и успешно защищали диссертации), что скорости более 450 километров в час для самолетов недостижимы в принципе!

Более того, Москалев утверждал, что с реактивными двигателями самолет сможет достигнуть скоростей, в несколько раз превышающих скорость звука! А пока на «Сигме» планировалось установить два поршневых двигателя. Для лучшей работы винтов на большой скорости полета Москалев предполагал сделать их высокооборотными, со сверхзвуковыми саблевидными лопастями.

Начальник опытного отдела Глававиапрома отозвался о «Сигме» коротко и безапелляционно: «Ерунда!»

И проект положили под сукно. Что неудивительно — солидные «научные умы» убедительно обосновали всю абсурдность проекта. А чем мог Москалев подтвердить свою правоту?

Москалев был слишком образован и аналитичен для ученого-исследователя. Он не был умнее других, он просто умел работать с источниками: с экспериментальными данными и теоретическими работами, с которыми остальные просто ленились работать. Он умел видеть за деревьями лес, в то время как остальные видели в лучшем случае дрова. Он был Мастером, а в этом мире преуспевают ремесленники.

Еще в начале века Чаплыгин, Жуковский и Лазарев опубликовали ряд работ в области исследования околозвуковых и сверхзвуковых скоростей. Именно из этих работ вытекало обоснование эффективности использования треугольных и стреловидных крыльев на трансзвуковых скоростях. В 1933 году фирма Круппа выпустила отчет об экспериментальных отстрелах артиллерийских снарядов с головками различной формы. Так что в проекте Москалева не было никакого сверхъестественного озарения: он воспользовался уже известным.

Так бы все и утихло, но остальной мир тоже не дремал: осенью 1935 года на Международном конгрессе аэродинамиков в Риме немец Буземан и американец Карман сделали доклады о стреловидной форме околозвуковых и сверхзвуковых летательных аппаратов. А еще через год по линии разведки поступили данные о разработке на Западе летательных аппаратов с сильно отведенными назад треугольными крыльями.

Информация блуждала по всем углам Глававиапрома полгода — никто не хотел разбираться с бредовыми техническими новинками. И только когда начальник Глававиапрома Моисей Каганович получил задание непосредственно от Сталина, по главку пошел настоящий «шорох», во время которого кто-то вспомнил: ба! Да такие же крылья были на этой… как ее там… «Сигме»!

И в начале мая 1936 года Москалев получил задание: строить маленький экспериментальный самолет той же формы, что и «Сигма», для срочных предварительных испытаний. Срок — два с половиной месяца. Название экспериментального самолета — «Стрела».

Несмотря на сжатые сроки, машину не только построили, но и успели продуть модель в аэродинамической трубе ЦАГИ. Большие проблемы возникли с тем, что при конструировании «Стрелы» были допущены отступления от действовавших норм. И прочнисту Беляеву пришлось убеждать комиссию в том, что самолет не развалится в воздухе. Тяжелая участь русского инженера: везде доказывать очевидную вещь, что любой стандарт — не догма, а всего лишь руководство к действию!

Из-за сжатых сроков машину сделали с одним не очень мощным, но надежным мотором. Винт — с прямыми лопастями: саблеобразные сверхзвуковые лопасти снова появятся только полвека спустя.

В 1937 и 1938 годах машину облетали в Воронеже и в Москве. Нетрадиционная схема и своеобразное поведение машины в воздухе отпугивали летчиков и насторожили комиссию. Знаменитый летчик Борис Кудрин, едва увидев «Стрелу», наотрез отказался лететь: дескать, сам вид этого самолета ему глубоко омерзителен! А уж на чем только Кудрин не летал в своей жизни! Уговорили заводского пилота Гусарова. После первого полета Гусаров отказался снова подняться в воздух на «Стреле». Общее мнение высказал один из мастеров пилотажа того времени: летать на таком самолете — все равно, что мед с бритвы слизывать?

И все-таки нашелся человек, захотевший слизнуть мед с бритвы. Это был летчик Николай Рыбко. Он облетал машину по всей программе. Он и выявил типичные особенности машин с треугольным крылом: максимальная подъемная сила на больших, чем у прямого крыла, углах атаки; посадка с увеличенными оборотами двигателя для предотвращения слишком быстрого снижения машины; и, наконец, боковая колебательная неустойчивость, особенно на малой скорости.

Через восемь лет с этой проблемой столкнутся американские инженеры, которые назовут легкое покачивание самолета в полете «голландским шагом». А Москалев уже в 1938 году выяснил причины колебательной неустойчивости и устранил ее, увеличив вертикальное оперение.

Испытания показали правильность и перспективность выбранной схемы. Но строить боевой самолет не стали: для достижения околозвуковых скоростей требовались реактивные двигатели. И «Стрелу» уничтожили, а материалы исследований засекретили до лучших времен, до появления подходящих реактивных двигателей. Москалев верил, что их недолго осталось ждать: ведь над этой проблемой работал целый Реактивный научно-исследовательский институт. Но он не учел «сил торможения».

А те не дремали! Иначе чем объяснить, что первый российский реактивный истребитель БИ-1 конструкции Болховитинова сделали с традиционным прямым крылом? И окончилось все вполне закономерно: приблизившись к скорости звука, прямокрылый самолет потерял управляемость и разбился, войдя в непреодолимое пике.

Москалев клялся, что предупреждал конструкторов БИ-1 о «звуковом кризисе». Кто же это, такой всесильный, все-таки заставил конструкторов Болховитинова проигнорировать предупреждения компетентного человека? Тот, кто был заинтересован в забвении «Сигмы»-«Стрелы»: после гибели летчика-испытателя Бахчиванджи проект БИ-1 закрыли. Те же силы сгноили в тюрьме конструктора Калинина, инициативно строившего на Харьковском авиационном заводе бесхвостый самолет с треугольным крылом большой стреловидности К-15 в одно время с постройкой «Стрелы».

И все снова затихло. И «силы торможения», задавив неугодные им таланты, получали награды, чины и звания.

Новый толчок пришел снова с Запада. Немцы с 1943 года поставили на вооружение реактивные истребители и Me-262 уже успел причинить союзникам немало неприятностей. Из абсолютной фантастики реактивная авиация вдруг неожиданно и бесцеремонно превратилась в свершившийся факт в виде неустанно напоминавших о себе реактивных истребителей Me-163 и Me-262. А по данным разведки, на подходе у немцев было еще несколько реактивных самолетов: от почти законченного творения главного конструктора фирмы «Фокке-Вульф» Курта Танка Та-183 до поразительно похожего на «Сигму» нового самолета Липпиша «Егер LP-13». Проблему уже нельзя было замалчивать: кто-то должен был ответить за то, что, раньше других стран приступив к созданию перспективных сверхзвуковых самолетов, Советский Союз так и остался без них к концу войны.

И вот в начале 1945 года состоялось совещание по вопросу работ в области создания реактивной авиации. Проводил совещание народный комиссар авиационной промышленности Шахурин. На совещании «силы торможения» решили упредить удар и перевести вопрос в другую плоскость. Вместо того чтобы разбираться в причинах отставания советской науки в области реактивной авиации, совещание проакцентировалось на необходимости в данный момент сосредоточить усилия на получении немецких технологий и разработок в связи со скорой оккупацией всей территории Германии.

Идея проста до гениальности! От «сил торможения» выступил один быстроиспеченный академик, прозванный за талант убедить кого угодно в чем угодно Цицероном. Говорят, что один из рецензентов его докторской диссертации откровенно признался после защиты: «Я, должно быть, с ума сошел, не иначе, когда такое подписывал!» Надо отметить, справедливости ради, что не один упомянутый рецензент сошел с ума: на защите диссертация не получила ни одного черного шара! И совсем не случайно, что нигде так не процветали «силы торможения», как в секретных областях науки: система секретности позволяла надежно скрывать бездарность и некомпетентность. Кто ищет причины развала нынешней российской промышленности, — посмотрите на вотчины «липовых» докторов наук и «дутых» академиков!

Но вернемся в 1945 год.

Академик «Цицерон» обратил внимание наркома на то, что по ряду причин в области реактивной авиации Германия опередила Советский Союз. Среди причин были указаны, как, безусловно, неоспоримые (вроде трудностей с военной эвакуацией промышленных предприятий и научных организаций), так и вполне дежурные для того времени (вредительство). Насчет вредительства, «Цицерон», пожалуй, был прав, хотя упомянул об этом по общепринятому ритуалу тех времен, а вовсе не в порядке покаяния или самокритики.

«Цицерон» заострил внимание на необходимости скорейшим образом доставлять для изучения трофейные материалы по реактивной авиации, а также розыске немецких специалистов для их использования на благо советской авиации. Ход мысли «Цицерона» был вполне понятен: в открытую присвоить плоды трудов Москалева рискованно, — тот может «возникнуть», тогда придется попотеть, чтобы устроить ему судьбу конструкторов Калинина, Гроховского и многих других, расстрелянных по доносам «научных оппонентов». Иное дело — трофейные немецкие работы и ученые. Тут спокойно и безопасно можно присвоить все как законный трофей. И главное — весь этот плагиат можно легко провести под флагом бескорыстной заботы об отечественной авиации.

В заключение выступления «Цицерон» передал папку с материалами по ведущим немецким ученым с подробным описанием, в чем именно заключается конкретная полезность каждого из них. И здесь «Цицерон» оказался верен, себе: первым номером шли не Липпиш, и не Мессершмитт, а профессор Борг. Расчет был прост: о работах Борга мало кто знал, «Деген» считался чисто экспериментальным прототипом перспективного бомбардировщика, существующим в единственном экземпляре. Борга можно выжать как апельсин. Кто проведет ассоциацию между москалевским истребителем и бомбардировщиком Борга? Другое дело — «Егер» Липпиша: тут невооруженным взглядом видно поразительное сходство «Егера» и «Стрелы». А вдруг кто вспомнит?

Поэтому «Цицерон» представил в своей секретной записке профессора Борга гением, равных которому сейчас в мире нет. А гений есть гений, соревноваться с ним бессмысленно, а проигрывать ему — не позорно. Тем более — иностранец! Какой русский правитель не считал априори, что иностранные специалисты лучше своих? И товарищ Сталин тоже не был исключением.

Шахурин немедленно представил записку Сталину: ведь ее подписал не только «Цицерон», но и ряд других видных ученых — и не только из числа «сил торможения». Сталин распорядился выяснить местонахождение Борга и доложить.

Через неделю начальник Разведуправления Генерального штаба Красной армии генерал-полковник Кузнецов доложил Сталину: Борг находится в Тюрингии, на своем опытном заводе, упрятанном в толще скал. Присутствовавший при разговоре глава НКВД и заместитель председателя Государственного Комитета Обороны Лаврентий Берия раздраженно воскликнул:

— Послушай, генерал! Да существует ли он вообще, этот пресловутый профессор Борг? Очень осведомленные люди выражают сомнение в том, что Борг, кабинетный теоретик, мог создать что-либо, представляющее практический интерес. Не попались ли вы на удочку тех людей, которые хотят направить работу советской разведки по ложному пути?

— Вот именно, — согласился Сталин. — Почему вы так уверены, товарищ Кузнецов, что Борг у себя в Тюрингии создает очередное «чудо-оружие»?

— В самом ближайшем времени англичане и американцы отправляют для захвата Борга и его людей две группы коммандос, — ответил Кузнецов. — Операция называется «Циклоп», общее руководство осуществляет небезызвестный нам шеф британской разведки сэр Стюарт Мозес. Детальную разработку операции осуществляют начальник германского отдела британского Управления специальных операций подполковник Торнли и начальник военной разведки так называемого «чешского правительства в изгнании» полковник Моравец. Они же отвечают за ее проведение. Выброска групп намечена ориентировочно через две недели. Сигналом к началу операции послужит эвакуация конструкторского бюро Борга. Пункт эвакуации уже намечен: так называемый «Альпийский редут», — это горный район на западе Австрии, Зальцкаммергут. Сборным пунктом группы Борга определен городок в Западной Чехии. Там его и собираются захватить коммандос и переправить на самолете в Англию, благо в городке имеется неиспользуемый аэродром.

— Откуда такая подробная информация? — поинтересовался Сталин.

— От Барона, — коротко ответил Кузнецов.

— А если этот Барон гонит вам дезинформацию? — вмешался Берия. — Кто он вообще такой?

Кузнецов ничего не ответил. Сталин также проигнорировал реплику Берии. Сталин знал, кто скрывается под псевдонимом «Барон». И вряд ли кто еще мог быть более посвящен в тайны операции «Циклоп», чем Барон. Потому что под псевдонимом «Барон» в документах советской разведки проходил руководитель чешского разведывательного бюро в Лондоне полковник Моравец.

Моравец был завербован в 1940 году сотрудником аппарата советского военного атташе в Лондоне полковником Кремером и с тех пор являлся ценнейшим источником для советской разведки: ведь через Моравца в Москву шла информация, собираемая не только разветвленной чешской разведсетью в Германии и оккупированных нацистами странах, но и та, которая становилась известна Моравцу от его британских коллег.

— А ведь, пожалуй, следует всерьез заняться этим профессором, — задумчиво прокомментировал Сталин. — Ну а если этот чудо-бомбардировщик Борга действительно не выдумка, то упустить Борга было бы большой ошибкой!

— Прикажете формировать диверсионную группу, товарищ Сталин? — немедленно продемонстрировал готовность Берия. — Это как раз задача для ОМСБОНа.

Берия очень хотелось, чтобы ответственное задание Сталин поручил бы именно ОМСБОНу. И это было бы вполне логично.

В первые дни войны, 25 июня 1941 года, было принято решение о создании особой группы войск при Народном комиссариате внутренних дел СССР, возглавлявшимся Берией. В октябре 1941 года она была переименована в Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения. В октябре 1943 года бригаду преобразовали в Отдельный отряд особого назначения (ОСНАЗ) и в связи с разделением Наркомата внутренних дел ОСНАЗ переподчинили вновь образованному Наркомату госбезопасности СССР, который возглавил Меркулов. Тем не менее за формированием прочно закрепилось наименование ОМСБОН. Переподчинение было простой формальностью: деятельность ОМСБОНа всегда направлялась 4-м (разведывательно-диверсионным) управлением НКВД во главе с легендарным мастером диверсий Судоплатовым, и с марта 1943 года управление просто стало именоваться 4-м управлением НКГБ.

Бригада создавалась как специальное соединение Вооруженных Сил СССР, предназначенное для выполнения особых заданий Верховного Командования и НКВД СССР на фронте и главным образом в тылу врага. Формирование бригады проходило в первой половине июля 1941 года. Ее командный состав состоял из опытных чекистов, пограничников, преподавателей, выпускников и курсантов Высшей школы НКВД СССР и погранучилищ. Рядовой состав бригады включал добровольцев из числа молодежи Москвы и Подмосковья, военнослужащих внутренних войск, а также политических эмигрантов: чехов, словаков, болгар, испанцев, немцев, австрийцев и др. В бригаду влилось свыше 800 спортсменов, в числе которых было немало заслуженных мастеров спорта, известных тренеров, чемпионов и рекордсменов СССР, Европы и мира, а также 150 студентов и преподавателей Института физической культуры и свыше 100 студентов других вузов столицы.

Пополнение рядов ОМСБОНа осуществлялось на протяжении всех последующих лет войны. Общая численность бригады уже в 1942 году составляла 10 тысяч 500 человек. Всего в годы Великой Отечественной войны на различные фронты и в глубокий тыл врага было направлено 212 отрядов и групп общей численностью 7316 человек. Сотни эшелонов с живой силой и техникой, тысячи вагонов пущены под откос, взорваны сотни мостов, совершено более 400 других диверсионных актов. В боевых столкновениях уничтожалась живая сила и техника противника. О качестве работы спецназа госбезопасности говорит и количество наград: 24 воина бригады были удостоены звания Героя Советского Союза, 5172 награждены орденами и медалями, многие — наградами стран Восточной Европы. Бойцами ОМСБОНа помимо ежедневной рутинной работы по дезорганизации вражеского тыла, были проведены получившие широкую известность эффектные и высокопрофессиональные акции, о которых имеет смысл напомнить.

Член партизанского отряда Медведева Николай Кузнецов под видом обер-лейтенанта вермахта, действуя в контакте с подпольщиками, уничтожил рейхскомиссара Украины Функа, имперского советника рейхскомиссара Украины Галля и его секретаря Винтера, вице-губернатора Галиции Бауэра; во главе группы партизан похитил командующего карательными войсками на Украине генерала фон Ильгена. 17 февраля 1943 года отряд под командованием опытного разведчика Орловского, умело организовав засаду, уничтожил генерального комиссара города Барановичи Фридриха Френча, гебитскомиссара Барановичской области Фридриха Штюра и обергруппенфюрера (генерал-лейтенанта) войск СС Фердинанда Засорнаса. Группа Ботяна спасла от уничтожения уже заминированный немецкими войсками и полностью готовый к взрыву город Краков. Группа, известная под названием «Бригада дяди Коли» 29 октября 1943 года ликвидировала гауляйтера Белоруссии рейхскомиссара Вильгельма Кубе. О размахе диверсионной деятельности групп ОМСБОНа говорит перечень заслуг лишь одной из многих партизанских бригад, — бригады «Неуловимые», действовавшей в Белоруссии. Бригада насчитывала 16 отрядов, общая численность — около 1500 бойцов. Бригадой с 1942 по 1943 год было пущено под откос 511 воинских эшелонов противника, взорвано или сожжено 104 моста, разгромлено 8 немецких гарнизонов, сбито 10 самолетов и передано в Центр 150 разведывательных сводок.

Так что НКВД — это не только ГУЛАГ. И бойцы ОМСБОНа достойно справились бы с любым ответственным заданием. Сталин это знал. Но он знал и кое-что другое.

— А вы что скажете, товарищ Кузнецов? — обратился Сталин к начальнику военной разведки.

— На базе разведотдела 1-го Украинского фронта уже сформирована разведывательно-диверсионная группа «Гром». Ее предполагалось использовать для выполнения разведывательно-диверсионных заданий в Судетах, так что это люди вполне проверенные и подготовленные для действий в специфических условиях данного района. Кроме того, в данном районе действует наш агент Кучер, который сможет оказать поддержку группе «Гром». Начальник разведотдела фронта генерал-майор Ленчик ждет решения Москвы.

Верховный главнокомандующий неторопливо прошелся по кабинету и распорядился:

— Не упустите Борга, товарищ Кузнецов! Вы знаете, что и американцы, и англичане уже начали охоту на немецких специалистов в области авиационной и ракетной техники. Мы не должны опоздать.

Это было указание к действию. Кузнецов немедленно взял под контроль все перемещения Борга и его людей. В конце марта 1945 года завод Борга начали готовить к эвакуации. Часть документации отправили куда-то по направлению к Баварии. Кузнецов забеспокоился и подключил к отслеживанию Борга одного из своих агентов, контролировавшего транспортные перевозки.

Агент сообщил: не позже середины апреля Борг и часть его людей вместе с наиболее ценными архивами должны убыть к новому месту дислокации. Завод в Тюрингии подготовлен к взрыву. Маршрут колонны пролегает через территорию протектората и Остенмаркен в Зальцбург. Конечное место прибытия никому не известно, кроме самого Борга и его заместителя по вопросам безопасности Шонеберга. Промежуточным местом дислокации станет один из замков в Шумаве, где Борг и Шонеберг получат дальнейшие инструкции.

Кузнецов поспешил с докладом к Сталину. Сталин подтвердил свое распоряжение: не допустить ухода Борга на Запад. И Кузнецов срочно приступил к планированию операции по захвату Борга.

Что касается предположений Сталина о союзниках, то здесь он попал в точку: в Вашингтоне и Лондоне тоже говорили о Борге. И как уже было сказано, американские и британские спецслужбы договорились до того, что решили отправить на прогулку в Чешские горы почти четыре десятка отборных бойцов.

Кузнецов тоже не отстал от союзников: не прошло и двух недель с момента разговора в кабинете у Сталина, а ветеран разведывательно-диверсионных формирований ГРУ РККА майор Кротов уже готовил группу «Гром» к ответственному заданию.

Так начиналась битва за профессора Борга. Он вдруг стал стратегически важным объектом, неким магическим кристаллом инженерной мысли, волшебный свет которого способен превратить мертвый камень бесплодных усилий в золото гениальных технических решений.

Англичане надеялись с помощью Борга наконец довести до ума свой реактивный «Глостер метеор». Американцы со свойственным им размахом решили использовать Борга для создания американской реактивной авиации (как чуть позже они используют «трофейных» Вернера фон Брауна и Артура Рудольфа для создания американской ракетно-космической промышленности). А кое-какие советские «академики» и «генералы» решили заткнуть Боргом дыру собственной некомпетентности, дабы ее, не дай бог, не заткнул какой-нибудь Москалев; с заграничным гением еще можно смириться, но со своим — никогда! Ишь, два образования у него! А партвзносы за прошлый месяц уплачены?!

Но истинные причины интереса к Боргу лежали гораздо глубже. Дальний стратегический сверхзвуковой бомбардировщик в те времена представлялся наиболее эффективным средством доставки атомной бомбы. Англичане, американцы и русские вели активные работы по созданию атомного сверхоружия. И при этом страшно боялись, что Германия создаст бомбу гораздо раньше; что атомная бомба и есть то чудо-оружие, о котором так усиленно вещала геббельсовская пропаганда. Бомбардировщик Борга с атомной бомбой на борту если и не изменит весь ход войны, то резко увеличит цену победы союзников над Германией.

Были ли основания для беспокойства? Были. И весьма серьезные.

22 декабря 1938 года немецкие физики Отто Ган и Фриц Штрассман отправили в берлинский журнал «Естествознание» статью, в которой на основе экспериментов доказали, что ядро урана расщепляется. При каждом таком расщеплении должно выделяться гигантское количество энергии: порядка двухсот миллионов электрон-вольт. А спустя немногим больше месяца те же физики отправили в тот же журнал статью, где приводили доказательства появления других радиоактивных осколков в процессе расщепления урана. Ган и Штрассман предположили, что испускаемые при расщеплении ядер урана нейтроны должны расщеплять другие ядра урана: возникает цепная реакция, в результате которой выделится огромное количество энергии.

Так была подведена теоретическая основа создания атомной бомбы. Весной 1939 года авторитетный специалист в области экспериментальной и теоретической физики профессор Георг Йоос, оценивший практическую значимость открытия Гана и Штрассмана, написал письмо в рейхсминистерство образования. Министерство немедленно организовало конференцию 29 апреля 1939 года, на которой было решено собрать все запасы урана, имеющиеся в Германии, а также срочно купить тысячи тонн урана, хранившиеся на складах в Бельгийском Конго. И главное: было решено создать научно-исследовательскую группу с участием ведущих физиков рейха под руководством «проверенного члена партии» профессора Абрахама Эзау. Эзау был специалистом в области высокочастотной техники, а не ядерной физики, — зато считался активным нацистом и поэтому в свое время был назначен на высокий пост руководителя сектора физики в Научно-исследовательском совете при рейхсминистерстве образования.

Одновременно 24 апреля 1939 года гамбургский профессор Пауль Хартек и его ассистент доктор Вильгельм Грот направили в военное министерство письмо, в котором вкратце изложили суть исследований Гана и Штрассмана и утверждали, что эти открытия позволят изобрести взрывчатку фантастической мощности. Дабы расшевелить консервативных военных, патриоты Хартек и Грот напирали на то, что американцы, французы и англичане уделяют большое внимание развитию ядерной физики. И Германии следует поднапрячься, поскольку, — как небезосновательно утверждали Ган и Штрассман: «страна, которая добьется в этой области наибольшего прогресса, получит такой перевес над другими, что сравняться с ней будет уже невозможно».

В военном министерстве письмо попало к специалисту вооруженных сил по взрывчатым веществам доктору Курту Дибнеру. Дибнер был физиком-ядерщиком и сразу уловил суть послания. Указывая на то, что в обход военного министерства для работы по важнейшему оборонному направлению уже создана «группа Эзау», Дибнер сыграл на самолюбии генералов и с благословения военного руководства создал свою собственную исследовательскую группу. Естественно, между коллективами сразу началось соперничество, быстро перешедшее в неприкрытую вражду. Впрочем, военные быстро одержали победу над Эзау, просто начав призывать в армию перспективных ученых.

Так в середине 1939 года Германия стала единственной страной, где научный коллектив исследовал возможности использования атомной энергии в военных целях.

Скупка урана и запасов «тяжелой» воды (в молекулах которой ядра водорода заменены атомами тяжелого водородного изотопа дейтерия), которая является идеальным замедлителем нейтронов, а также сокращение публикаций на ядерную тематику в открытой прессе насторожили зарубежных физиков. Уже в апреле 1939 года председатель комитета научного планирования Великобритании сэр Генри Тизар призвал британское правительство воспрепятствовать немецким закупкам урана. 17 марта Ферми встретился в Вашингтоне с сотрудниками морского министерства и обратил их внимание на то, что немцы могут создать оружие нового типа — атомную бомбу. Бравые моряки не восприняли всерьез «яйцеголового». Ферми обратился за помощью к коллегам. 2 августа 1939 года Эйнштейн, Ферми, Сцилард и Вигнер направляют коллективное письмо президенту США Рузвельту. Рузвельт прочитал письмо, в котором сообщалось о возможности создания бомбы, уничтожающей целые города. Ох уж эти фантазеры-ученые!

Что только они не расскажут, лишь бы выманить деньги на свои нелепые эксперименты! И Рузвельт оставил письмо без ответа.

7 марта Эйнштейн отправил Рузвельту второе письмо. Его ожидала бы судьба предыдущего письма, если бы в конце апреля в США не объявился Петер Дебай, бывший директор Института физики в Далеме, лауреат Нобелевской премии 1936 года. Дебай должен был возглавить немецкий ядерный проект. Однако было одно «но». Дебай был голландским подданым. Ему предложили принять немецкое гражданство, но он отказался и выехал в США читать курс лекций. Обстоятельства скандального увольнения Дебая стали известны прессе, и вскоре в «Нью-Йорк Таймс» появилась статья о немецком «урановом проекте». Американские власти традиционно доверяли «Нью-Йорк Таймс» больше, чем нобелевским лауреатам, и потому дело наконец сдвинулось с мертвой точки.

Результат известен: американская бомба была готова менее чем через пять лет. Немецкие ученые так и не подошли вплотную к созданию атомного оружия. Почему? На этот вопрос нельзя дать однозначный ответ. Для понимания ситуации: сам Гитлер об атомной бомбе узнал лишь в начале 1942 года от своего личного фотографа Гофмана, друга министра почт Онезорге. Министерство почт имело собственную исследовательскую лабораторию (кстати, прекрасно оснащенную), в инициативном порядке занимавшуюся ядерными исследованиями. Отсюда понятно: в основе проигрыша ядерной гонки Германией лежало недостаточное внимание к проекту со стороны государства, что влекло за собой распыление сил и средств, хроническое недофинансирование и даже элементарную халатность. Насчет халатности: это не преувеличение и ярче всего характеризует ситуацию случай с профессором Боте.

В середине 1940 года профессор Боте предложил использовать в качестве замедлителя нейтронов дешевый и имевшийся в большом количестве графит. Военные заказали фирме «Сименс» партию высокочистого электрографита. Однако реальная эффективность поставленного фирмой «Сименс» графита оказалась вдвое ниже расчетной, и Боте решил, что в расчеты вкралась ошибка. Лишь в 1945 году выяснилось, что фирма «Сименс» поставила натуральный брак: графит вовсе не был высокочистым, а содержал недопустимые примеси азота. Пока немцы терпеливо дожидались тяжелую воду из Норвегии (поступавшую с завода «Норска Гидро» в Рьюкане), американцы в 1942 году построили урановый реактор с графитом в качестве замедлителя. Когда осенью 1942 года министр вооружений Шпеер узнал, что для создания атомной бомбы потребуется еще три-четыре года, он приказал прекратить работы в этом направлении. Логику решения он обосновал просто: за это время либо закончится война, либо ее исход будет предрешен. И Шпеер приказал сосредоточиться на разработке реактора для получения ядерной энергии.

Впрочем, немаловажную роль в проигрыше Германией ядерной гонки сыграли фактическая «узурпация ядерной физики» Гейзенбергом и его окружением, склоки между учеными .мужами и массовое бегство физиков-ядерщиков из Германии и оккупированной Европы.

Однако весной 1945 года американцы и их союзники все еще считали: раз Германия раньше всех начала работу над атомным оружием, следовательно, она дальше и продвинулась. Логично, конечно, и подобное заблуждение лишний раз подтверждает: безупречная логика не всегда друг истины.

Однако подобное заблуждение резко повышало ценность Борга: ведь если Германия также располагает неуязвимым носителем ядерной бомбы, способным достигнуть столиц противников Германии, то такую опасность нельзя сбрасывать со счетов. Если найти и захватить «Деген», то нацистам не на чем будет доставить бомбу к цели. И только Борг знает, сколько «Дегенов» построено и где они находятся.

Но самое главное: США и СССР сами подошли вплотную к созданию атомного оружия. А ведь его надо доставить к цели. А как?

Ответ: «Деген» нужен всем. И его создатель, профессор Борн, носитель гениальных мозгов, — тоже был нужен всем.

Глава 9

Очнувшись, Грег обнаружил, что сидит на страшно неудобном деревянном стуле с высокой спинкой. Затылок ломило, спина затекла. Грег попробовал пошевелиться, но оказалось, что его руки крепко привязаны кожаными ремнями к подлокотникам. Грег приоткрыл было глаза, но снова закрыл их: из высокого стрельчатого окна прямо в лицо ярко светило солнце.

Со скрипом открылась дверь, по каменным плитам пола забухали сапоги.

— Господин капитан! На линии штандартенфюрер Шонеберг! Он хочет переговорить с бригаденфюрером Боргом! — услышал Грег бодрый рапорт, и его сердце сжалось: рапорт прозвучал на немецком. На немецком прозвучал и ответ:

— Хорошо, Кунце! Я сейчас зайду к Боргу, а Шонеберга попросите оставаться на связи.

— Слушаюсь, господин капитан!

Собеседники вышли, а Грег принялся осмысливать ситуацию. Гнусная была ситуация! А он еще радовался, что так легко захватил профессора… И так нелепо вернул свой трофей немцам! Сам пришел к ним в руки, сдал профессора и своих людей, — только подарочной упаковки не хватает! Как жить после этого?! Эх, ему бы освободиться, добраться до оружия, — вот тогда он показал бы немцам! Уж, во всяком случае, живым им больше не дался бы… Но нет: ремни слишком крепкие, затянуто на совесть, руки совсем затекли… Какой позор!

* * *

Шонеберг покинул Борга и помчался на броневике в Адлерштайн. Переговорив с шарфюрером Кунцем и убедившись, что в замке все готово к встрече гостей, Шонеберг выехал в город. Прибыв в форт, где была дислоцирована рота Шольца, Шонеберг узнал, что командира нет на месте.

— И где же ваш командир? — с закипающим раздражением осведомился он у стоявшего навытяжку Хагенкройца. Тот, с заслуживающей всяческой похвалы унтер-офицерской смекалкой, не стал рассказывать про трактир, в котором денно и нощно обретался романтик-командир, а с готовностью предложил:

— Разрешите, я свяжусь с полицейским управлением, и оберштурмфюрера Шольца немедленно доставят сюда!

— Давайте, шарфюрер, давайте! — нетерпеливо поторопил его Шонеберг. — Хоть архангелам на небо звоните, но чтобы ваш командир немедленно был здесь!

Хагенкройц позвонил Швальбе и вкратце изложил суть проблемы: как снег на голову свалился какой-то штандартенфюрер, — судя по мундиру, из штаба рейхсфюрера, — мечет громы и молнии, хочет немедленно видеть оберштурмфюрера Шольца. И, похоже, если через пару минут Шольц не предстанет перед грозными очами неведомого начальства, всех ожидают пока еще смутные, но несомненно неотвратимые неприятности.

Швальбе моментально проникся проблемой, хотя и воспринял ее немного в другом ракурсе. Не то чтобы он сильно испугался грозного штандартенфюрера, — просто он решил, что визит офицера из штаба рейхсфюрера напрямую связан с трудами Швальбе по разоблачению еврейского заговора в этом проклятом городке. И Швальбе пулей понесся за Шольцем.

Шольц, как всегда, заседал в трактире госпожи Мюллеровой. Сегодня он собирался отведать превосходный берлинский айсбайн. Госпожа Мюллерова достала восхитительную просоленную свиную рульку и приготовила ее лично при непосредственном участии самого Шольца. Айсбайн получился на славу: при одном взгляде на аппетитную дымящуюся свининку даже у наевшегося минуту назад до отвала клиента неминуемо должен был возникнуть горловой спазм с бурным слюноотделением.

Ситуация следующая: перед вами на огромном фаянсовом блюде предстал роскошный кусок айсбайна со всеми полагающимися ингредиентами… Рядом — непременная кружка холодного пива… И в этот момент появляется унтерштурмфюрер Швальбе. И сообщает, что появившийся неизвестно откуда штабной штандартенфюрер немедленно требует вас к себе. Любой нормальный человек на месте Шольца немедленно достал бы табельный «люгер» и, не говоря ни слова, пристрелил бы Швальбе. Затем с наслаждением отпил бы пивка (полкружки, не больше!) и впился бы зубами в ароматнейшую мягчайшую аппетитную свининку, словно умоляющую: «Ну, съешь меня, дружище!»

Шольц с сожалением посмотрел на блюдо и сказал госпоже Мюллеровой:

— Анхен! Очень жаль, но мне надо идти. Поставь айсбайн в погреб, я его съем на ужин.

Вот почему немцы никогда не станут великой нацией! Они не в состоянии сделать правильный выбор между айсбайном и СС-штандартенфюрером.

Шольц был весьма разочарован фактом несостоявшегося обеда, но покорно поплелся за пританцовывавшим от нетерпения Швальбе. Старенький, но надежный, как Росинант, «опель-кадет» Швальбе мгновенно преодолел семьсот метров, отделявшие трактир госпожи Мюллеровой от ворот форта, где располагалась рота охраны спецобъекта. Мерявший нервными шагами канцелярию Шонеберг не успел выкурить третью сигарету, как долгожданный Шольц предстал перед его взором.

— Хайль Гитлер! — выкрикнул Шольц, старательно вскидывая руку. — Господин штандартенфюрер, оберштурмфюрер Шольц явился…

— Ну, наконец! — облегченно вздохнул Шонеберг, нетерпеливо прерывая рапорт Шольца. — Гауптшарфюрер! Оставьте нас наедине.

Хагенкройц с готовностью повиновался приказу, но Швальбе все же рискнул напомнить о своем существовании. Он деликатно откашлялся и произнес:

— Я буду ждать в коридоре, штандартенфюрер!

Присутствие Швальбе оказалось неприятным сюрпризом для Шонеберга. Он удивленно воззрился на гестаповца и недовольно осведомился:

— Шольц! А это кто такой?

— Это начальник службы безопасности и полиции безопасности города Фридрихсбрюк, — доложил Шольц.

— Да будь он хоть сам Кальтенбруннер! — повысил голос Шонеберг. — Я повторяю вопрос: что этот человек делает на совершенно секретном объекте? Он есть в списке лиц, которым разрешен доступ на объект?

— Никак нет, господин штандартенфюрер! — с готовностью отрапортовал Хагенкройц. Он терпеть не мог Швальбе и наслаждался предвкушением унижения всесильного гестаповца. И его ожидания не остались напрасными.

— Лица, не числящиеся в списке допущенных к проходу на объект, должны иметь подобное разрешение! — торжественно объявил Шонеберг, раскрывая удостоверение в черном кожаном переплете. Из удостоверения следовало, что «предъявитель сего выполняет специальное задание рейхсфюрера СС и все чины СС и полиции…» и так далее про содействие и прочее. Текст завершала угловатая, похожая на набор острог первобытного рыбака подпись Гиммлера. Но не текст и подпись привлекли внимание Шольца. Он узрел в нижнем правом углу удостоверения маленький штампик: перевернутый треугольник с зигзагообразной линией. И Шольц понял: появился человек, ради которого и существовала рота охраны этого странного объекта. Но Швальбе ничего этого не знал: он простодушно полагал, что штандартенфюрер прибыл для ознакомления с процессом подготовки уничтожения еврейского мистического центра, столь блистательно раскрытого им, проницательным унтерштурмфюрером Швальбе.

— У вас есть такой документ? — Шонеберг ткнул в нос гестаповцу черную книжицу.

— Нет, — растерянно отозвался Швальбе.

— Тогда немедленно проваливайте! — распорядился Шонеберг. — И забудьте о том, что вы здесь были. Гауптшарфюрер! Проводите господина унтерштурмфюрера до ворот и проследите, чтобы он больше не шлялся по территории объекта!

Хагенкройц с наслаждением опустил свой стальной крюк на плечо оцепеневшего от неожиданного разочарования Швальбе и с плохо скрываемой радостью объявил:

— Господин унтерштурмфюрер! Прошу вас следовать за мной!

Так глубоко разочарованного и униженного Швальбе выпроводили за ворота форта.

Оставшись наедине с Шольцем, Шонеберг приблизился к нему и негромко произнес, глядя прямо в глаза:

— Вам привет от дяди Фрица из Потстдама.

Шольц, несмотря на свое потрясение от внезапного окончания размеренного и безмятежного существования вдали от фронта и бомбежек, все-таки вспомнил отзыв на пароль:

— Я слышал, что он умер.

— Да, но привет он передал перед смертью, — ответил Шонеберг и поторопил Шольца:

— Идемте, оберштурмфюрер! Формальности закончены, а у меня очень мало времени.

Они вышли из канцелярии, пересекли двор форта и по едва заметной тропинке направились в сторону огромной горы с древними руинами замка на макушке: свидетельством славных дел таборитов незабвенного Яна Жижки.

Тропинка закончилась возле неприметного уступа, за которым скрывалась совсем незаметная бетонная плита. Шольц сунул руку в небольшое отверстие в скале, и плита медленно отъехала в сторону, обнаруживая за собой идущие вниз ступени, освещенные скупым светом ламп под плафонами из толстого стекла. Шольц и Шонеберг спустились по ступеням и очутились в небольшом помещении со стальной дверью. На двери было два диска с цифрами, — как на сейфе. Шольц, вращая диск, набрал известную ему комбинацию и отступил в сторону.

— Прошу вас, штандартенфюрер. Осмелюсь обратить ваше внимание на то, что ошибочный набор цифр два раза подряд вызовет блокировку наружной двери.

— Я знаю, — кивнул Шонеберг.

Шонеберг повращал другой диск, но ничего не произошло.

— Двадцатисекундная задержка, — поспешил пояснить Шольц.

Двадцать секунд прошло, и дверь медленно поползла в сторону. Шонеберг повернулся к Шольцу.

— Все, оберштурмфюрер! Настоятельно советую вам забыть как об этом помещении, так и о моем существовании. Разве что только получите приказ о его уничтожении. Все понятно?

— Так точно! Я уже забыл! — с готовностью отозвался Шольц и почтительно напомнил:

— Как только я закрою наружную дверь, ее можно будет открыть только изнутри.

— Я знаю! — нетерпеливо ответил Шонеберг. — Все, вы свободны.

Шольц с облегчением покинул подземелье, а Шонеберг шагнул в открывшийся проем. Ведущие вверх ступени привели его в огромное помещение с уходящими вверх конструкциями из железобетона и стали. Это и был совершенно секретный объект СС «Гарц-2»: спрятанный в скалах ангар, тайное убежище абсолютно секретного реактивного самолета «Деген».

Вдоль стен шли вырубленные в скале помещения. Ориентируясь по указателям, Шонеберг очутился в командном пункте. Там он сверился с инструкцией и последовательно включил несколько рубильников. Скудное дежурное освещение, запитываемое от постоянно вращаемой подземным ручьем турбины, сменилось ярким светом ламп генераторного освещения. Шонеберг облегченно вздохнул и почувствовал, что он смертельно голоден. И отправился в буфет.

Буфет радовал широким выбором французских вин и коньяков, запасами кофе, сахара, шоколада, консервированного молока и прочих вкусностей, давно уже недоступных большинству населения рейха. В кладовой имелся приличный запас недавно завезенной картошки, макарон и изобилие разнообразных консервов. Шонеберг на мгновенье пожалел, что не захватил с собой денщика: вот бы кто приготовил ему королевский ужин! Но сейчас Шонеберг был в шаге от новой жизни и не хотел брать в нее никого, кроме Борга. Борг — это билет в новую жизнь. А остальных — к черту! Он принес в жертву рейху свою отличную инженерную карьеру в процветающей фирме, отмороженные на Восточном фронте ноги, простреленное легкое… И ради чего?! Все катится к чертям! Фюрер заперся в бункере под рейхсканцелярией и отдает оттуда приказы один нелепее другого. Немецкие города лежат в руинах, а по стране катятся вражеские танки. К черту это безумие! Он, Шонеберг, заслужил новую счастливую жизнь. Он отдал свой долг рейху и не намерен кануть в Вечность вместе с ним; он еще не стар и в Аргентине начнет все сначала. Организует фирму, и все пойдет так, как будто и не было этой проклятой войны.

Шонеберг откупорил бутылку «Мартеля», сделал пару щедрых глотков, съел полплитки шоколада и решил приготовить себе что-нибудь на ужин. В складе мясных консервов Шонеберга неприятно поразило изобилие банок консервированной говядины итальянского производства с буквами «АМ» на этикетке. Он вспомнил, что говядина в этих банках была на редкость жесткой и невкусной, из-за чего фронтовые остряки расшифровывали загадочные «АМ» как "Alter Mann", — «старик». Впрочем, превосходный коньяк добавил оптимизма, и Шонеберг приготовил себе неплохой омлет из смеси злополучного «старика», яичного порошка и консервированного молока. Отличный кофе, — настоящий «мокко», — и вполне съедобные галеты сделали Шонеберга вполне довольным жизнью. Единственно, что не давало ему расслабиться, так это беспокойная мысль: добрался ли Борг до Адлерштайна живым и здоровым?

Шонеберг изучил инструкцию рядом с телефонным аппаратом и с удивлением обнаружил, что тот напрямую связан с телефонным узлом в Будвайзе и чтобы позвонить, скажем, в форт оберштурмфюреру Шольцу, находившемуся метрах в двухстах от скального командного пункта, следовало звонить на коммутатор в Будвайз. Шонеберг нашел шифр Адлерштайна в списке телефонных номеров и снял трубку аппарата.

— Фройляйн, двадцать три двенадцать, пожалуйста.

— Соединяю.

— Шарфюрер Кунце у аппарата, — послышался в трубке знакомый голос.

— Кунце, здесь штандартенфюрер Шонеберг. Бригаденфюрер Борг прибыл в замок?

— Так точно, господин штандартенфюрер.

— Тогда позовите его к телефону.

— Слушаюсь.

Прошло минут десять, прежде в трубке раздался голос Борга:

— Борг у аппарата.

— Профессор, это Шонеберг. У меня все готово. Вам следует оставаться на месте и ждать моего звонка. У вас все в порядке?

— Пошли вы к черту, Шонеберг!

Борг бросил трубку. Шонеберг усмехнулся. Бедняга профессор! Как болезнь выбила его из колеи! Ну, ничего… Скоро прибудет самолет, и все закончится.

Шонеберг взглянул на часы: оставалось десять минут до связи с Берлином. Шонеберг достал шифровальную машину, зашифровал сообщение об активации и готовности объекта «Гарц-2», затем включил радиостанцию и в ожидании начала сеанса связи закурил сигару, потягивая коньяк из бокала. Он давно не испытывал такого глубокого удовлетворения и светлого оптимизма!

* * *

Грег услышал, как дверь в зал отворилась, и открыл глаза. Солнце успело переместиться по небу так, что уже не било лучами прямо в лицо. Неизвестный вошел в зал и остановился справа от Грега. Грег повернул голову и понял, что резерв неожиданностей на сегодня еще не исчерпан. Стоявший справа от него человек был одет в форму капитана Советской армии.

— Как вы себя чувствуете? — раздался вопрос на немецком языке.

— Какого черта этот маскарад, герр гауптманн? — в свою очередь, с иронией осведомился по-русски Грег.

— О-о! Да вы владеете русским языком! — также перешел на безупречный русский язык собеседник Грега. — Тогда позвольте представиться: командир разведывательно-диверсионного подразделения «Гром» разведотдела 1-го Украинского фронта капитан Рогов.

— Капитан американской армии Грег Бернофф, офицер связи от Управления стратегических служб при штабе 82-й воздушно-десантной дивизии, — назвал свой полный титул Грег. — В настоящее время командую десантной группой англо-американских сил на континенте. Да развяжите же меня, черт возьми!

— Остапчук! — крикнул Рогов. Как из-под земли появился мрачного вида здоровяк в гимнастерке, обтягивающей атлетического вида фигуру.

— Развяжи.

Остапчук молча освободил Берноффа от пут и исчез также внезапно и тихо, как и появился, — что было весьма странно при его комплекции.

Рогов налил в бокал коньяка и протянул Грегу. Затекшие руки плохо повиновались, и Грег едва удержал бокал негнущимися пальцами. Рогов уселся в кресло напротив Грега и сказал:

— Ну, рассказывайте, зачем вас занесло в эти места.

— Я не имею права раскрывать кому бы то ни было детали операции, — помолчав, ответил Грег. — Прошу вас только уделить внимание профессору Боргу. Он болен и нуждается в покое и медицинской помощи.

— Не доверяете союзникам? — с ехидцей прищурился Рогов. — Ай, не хорошо! Даже подозрительно. Не правда ли?

— А не подозрительно, что вы отдаете приказы немецкому солдату, а он с готовностью их выполняет, называя вас при этом «герр гауптманн»? — возразил Грег. — А не странно ли, что я сижу здесь привязанный к стулу, в то время как генерал СС Борг свободно разгуливает по замку?

— Резонно, — согласился Рогов. — Поэтому отвечу. Когда три дня назад мы захватили этот замок, шарфюрер Кунце вспомнил, что у него жена и двое детей в Фюрстенвальде, уже занятом советскими войсками, и потому добровольно согласился нам помогать. Отсюда его столь искреннее рвение: он хочет вернуться к семье. Что касается Борга, то он с трудом встал с постели и то лишь благодаря моим настойчивым просьбам, — чтобы поговорить со своим начальником охраны. Ну что, все разъяснилось? Теперь рассказывайте, зачем вы здесь.

— Это невозможно, — решительно заявил Грег, — это совершенно невозможно, и я настаиваю, чтобы вы разрешили мне, моим людям и захваченным нами в плен немцам во главе с профессором Боргом немедленно покинуть замок.

— И куда же вы пойдете? — иронически поинтересовался Рогов. — На севере — немцы, на юге — немцы. Не лучше остаться здесь, у меня в гостях и дождаться прихода советских войск?

— У меня есть свое задание, — настаивал на своем Грег. — Спасибо за гостеприимство, но мы должны уйти.

— Ну что же! — развел руками Рогов. — Не могу вас задерживать. Но немцы останутся здесь в качестве пленных.

— Я никуда не уйду без Борга, — нахмурился Грег. С минуту поколебавшись, он добавил:

— Борг и есть мое задание. Я не могу возвратиться без него.

— А вы объясните своему руководству, что Борг уже находится в плену у советской разведки, — подсказал Рогов.

— Что?! — возмутился Грег. — После того как я лично привез его сюда? Это просто бесчестно! Борг — мой! И вы обязаны отдать его мне. Без Борга я никуда не уйду! Слышите? Никуда!

Рогов встал, поставил бокал на каминную полку и невозмутимо сказал Грегу:

— Как знаете… Впрочем, вы в любом случае отсюда не уйдете: ни с Боргом, ни без него.

— Почему?

Рогов подошел к Грегу, посмотрел ему в глаза и жестко произнес:

— Потому что я не верю ни единому вашему слову. Понимаете? Ни единому! Вот такая штука…

— Послушайте, это — абсурд! — воскликнул Грег.

Но Рогов его перебил:

— Нет уж, позвольте я закончу! Представьте себе, как все выглядит со стороны: вы уверенно въезжаете в замок, — охраняемый эсэсовцами, — во главе эсэсовской команды в форме офицера СС. И вы хотите после этого, чтобы я вам поверил? Очевидно, что Шонеберг поручил вам охрану Борга и сейчас вы пытаетесь спасти его и себя. Логично?

— А вы нашли у меня документы офицера СС? Хотя бы солдатскую книжку? — возразил Грег. — А в машине лежит моя форма капитана американской армии с моими подлинными документами.

— Да, солдатской книжки офицера СС мы при вас не обнаружили, — согласился Рогов. — Но это лишь означает то, что солдатская книжка вам просто уже не нужна и вы ее уничтожили. Но вот ваш эсэсовский мундир абсолютно подлинный: я даже обнаружил на нем контрольные купоны, свидетельствующие о соответствии предметов обмундирования официально утвержденным образцам. Ну а документы офицера американской армии, надо полагать, изготовлены берлинскими специалистами. Я видал документы, которые разведорган «Цеппелин» штамповал для своей агентуры: весьма высокий уровень. Вот так, коллега! Бросьте отпираться и говорите правду.

— Это просто смешно! — раздраженно воскликнул Грег. — Допросите людей из моей группы, они вам все подтвердят!

— Не сомневаюсь! — вежливо улыбнулся Рогов. — С ними уже беседуют. Но согласитесь, что и ваши люди наверняка проинструктированы в том же ключе, поэтому было бы странно, если бы они вдруг опровергли ваши утверждения.

— Все! — устало вздохнул Грег. — Я отказываюсь с вами разговаривать и требую, чтобы вы связались со своим командованием и доложили обо мне. Пусть ваше командование свяжется с моим начальством, и тогда это чудовищное недоразумение, надеюсь, наконец разрешится!

— Я тоже на это надеюсь, — заверил Рогов. — Даю вам слово офицера, что во время очередного сеанса связи я доложу о вас как об офицере американской разведки. С кем должны конкретно связаться мои начальники?

— С моим непосредственным начальником в Лондоне полковником американской армии Робертом Уэверли или с его заместителем майором Джонсоном. Также они могут связаться с британской разведкой, поскольку операция осуществляется совместно британской и американской разведками.

— Хорошо, — кивнул головой Рогов и крикнул: — Остапчук!

Остапчук немедленно материализовался.

— Проводи американца к остальным. Их накормили?

— Так точно, товарищ капитан! И даже вина выдали: тут его хоть залейся.

— Проследи, чтобы и американец поел. Выдай ему бутылку коньяка.

— Есть, товарищ капитан. Прошу вас, товарищ американец… за мной идите.

Грег повернулся к Рогову и сказал:

— Раз уж так все сложилось… Слушайте внимательно! В шесть часов вечера здесь появится американский самолет. К этому времени моя группа при помощи местной агентуры должна была обеспечить захват форта в городе. Самолет приземлится возле форта на участке недостроенной автострады. Он прилетит за Боргом. Я ставлю вас об этом в известность и прошу вас, пока не поздно, не срывать операцию.

— И об этом я тоже доложу своему руководству, — невозмутимо сообщил Рогов. И добавил примирительно:

— В конце концов Борг и его люди в плену у союзных сил и не важно, кто их захватил: русские, американцы или англичане. Разве не так?

— Послушайте, я не знаю, как вы собираетесь эвакуировать Борга и его людей, — устало сказал Грег, — но ведь вы сами говорили, что мы находимся в окружении эсэсовцев. Неужели вы всерьез думаете отсидеться в этом древнем замке до подхода русских войск? Очень скоро немцы обнаружат, что замок захвачен десантом и один артиллерийский залп превратит его в груду развалин! Не проще ли эвакуировать пленных американским самолетом, а затем пробиваться к своим? Я свяжусь с ближайшими американскими войсками, и мы легко прорвемся к ним на соединение. Неужели вам это непонятно?

— Я должен связаться с моим руководством, — сухо ответил Рогов и повернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Грег тяжело вздохнул и, страшно разочарованный, побрел следом за Остапчуком по переходам замка.

* * *

Борг наконец получил долгожданный покой и лечение. Неожиданная болезнь настолько истощила его силы, что он совершенно равнодушно отнесся к тому, что попал в плен к англо-американцам, а потом столь же неожиданно стал советским трофеем. В данный момент для него имело значение только то, что в состоянии его здоровья наметился перелом в положительную сторону. Радистка группы «Гром» Катя, — по совместительству санинструктор, — заверила его, что о дизентерии речь не идет: просто сильное кишечное расстройство. Она решительно приступила к лечению несчастного профессора, и вскоре он перестал напоминать прохудившуюся канализацию уездного городка Задрищенска, а невыносимые рези в животе прекратились. Борг принял ванну, надел новую пижаму, скушал диетическую кашку и в настоящее время умиротворенно возлежал в постели на восхитительно чистом накрахмаленном белье.

Идиллию несколько нарушил телефонный звонок Шонеберга. Рогов боялся, что Борг выдаст штандартенфюреру истинное положение вещей, но Шонеберг настолько надоел Боргу, что тот весьма темпераментно и искренне послал своего начальника охраны к черту. И Рогов успокоился. Так что профессор вполне заслужил чистую постель, диетическое питание и женскую заботу.

— Ах, милая Кэт! — прочувственно говорил Борг, промокая белоснежным платком в уголке глаза стариковскую слезу умиления. — Как все-таки прекрасно ощущать заботливую и нежную женскую руку!

— Ничего, профессор, — отвечала Катя, заботливо подтыкая одеяло. — Скоро закончится война, и вы вернетесь к своей дорогой семье.

— Увы, Кэт, увы! — печально качал головой Борг. — Я так и не удосужился обзавестись семьей. Честно говоря, мне никогда ничего не было нужно, кроме чистого листа бумаги и остро заточенного карандаша. При их помощи я строил свой мир. И был счастлив! А теперь я начинаю думать, что настоящее счастье как раз и прошло мимо меня. Счастье: иметь такую нежную и заботливую дочь, как вы, милая Кэт.

А Катя продолжала утешать его в том духе, что профессор — совсем еще не старый мужчина. И найдется немало женщин, почитающих за честь разделить судьбу с таким умным и обаятельным человеком.

* * *

Лис узнал о высадке Берноффа одновременно с местным резидентом британской разведки Динозавром. Это было вполне закономерно, а почему именно закономерно, будет рассказано позже.

Лис пребывал в большом смятении. Он знал, что Бернофф направился навстречу Боргу, он знал о скором прибытии американского самолета, но он не знал о событиях в Адлерштайне и потому не понимал до конца, что он должен дальше делать. План сам по себе был прост: рота охраны сдается англо-американскому десанту, американский самолет забирает Борга, — операция завершена, всем спасибо!

В то время, когда Грег препирался с Роговым о правах на трофейного немецкого профессора, Лис провел сеанс связи с Центром и получил уведомление о времени прилета американского самолета. Полоса к приему транспорта должна быть готова к 18 часам 21 апреля, — то есть сегодня. Лис взглянул на часы и пришел в ужас: через два часа прилетит самолет, а ни англо-американский десант, ни профессор Борг так и не появились в городе. Нет десанта — роте охраны некому сдаваться в плен. Пока охрана не сдалась в плен, кто ей мешает встретить огнем американский самолет? Не будет самолета… Ох, об этом лучше не думать! Лис очень рассчитывал на этот самолет: в виду того, что город раньше англо-американцев могли захватить русские, сам полковник Уэверли обещал эвакуировать его, Лиса, вместе с Боргом. Поэтому Лис не стал дожидаться появления десанта в городе, а направился на поиски командира роты охраны Шольца, чтобы на свой страх и риск провести с ним переговоры (на правах резидента американской разведки) о сдаче в плен местному Сопротивлению.

Лис, так же как и все обитатели городка, знал, что Шольца с вероятностью 99% в любое время дня можно найти в кабачке госпожи Мюллеровой. Но сегодня сработал как раз тот 1%, и Лис Шольца там не нашел. И немудрено: ведь Шольц в это время стоял навытяжку перед штандартенфюрером Шонебергом. Но Лис не мог этого знать и потому впал в отчаяние.

Растерянный Лис уселся за столик и выпил подряд две кружки пива. Однако даже великолепная продукция будейовицких пивоваров не прояснила сознания Лиса. И он просто сидел за столиком и, время от времени поглядывай на часы, ждал появления Шольца. По мере продвижения часовой стрелки к цифре «6» Лис все больше и больше разочаровывался в окружающей действительности, так грубо и мерзко корректирующей его безукоризненно разработанные гениальные планы.

* * *

Шонеберг, разумеется, не знал о предстоящем прилете американского самолета и планируемой предательской сдачи охраной форта и взлетной полосы объекта «Гарц-2». Он даже не знал пока еще, что Адлерштайн захвачен русским десантом и профессор Борг в настоящее время не думает об укреплении обороны рейха, а безмятежно изливает душу русской радистке. Как говорит житейская мудрость: «Если дела идут хорошо, значит, от вас что-то скрывают». Именно поэтому у Шонеберга было прекрасное настроение, которое не испортил даже сеанс связи с Берлином.

Из Берлина сообщили, что прибытие «Дегена» на объект «Гарц-2» ожидается 22 апреля с двух часов ночи до трех часов утра по центральноевропейскому времени. И это известие настолько порадовало Шонеберга, что он не отказал себе в еще одном щедром бокале коньяка. Даже категорический приказ Центра: «Деген» остается на объекте «Гарц-2» в скальном ангаре до прибытия груза особой важности или до особого распоряжения, — не смог омрачить душевной эйфории Шонеберга. Ну, вылетят на день позже! Ну, на два дня… Ну и что?! Главное — «Деген», этот волшебный ключ в новый мир будет здесь, рядом. Район возьмут под надежную охрану войска СС под командованием Цольмера, а уж этот фанатик будет сражаться до последнего! Так что ни русским, ни англо-американцам внезапным ударом захватить «Деген» и объект «Гарц-2» не удастся. Хоть Цольмер и идиот, но он умеет выполнять приказы. Если ему приказали обеспечить отлет «Дегена», то он его обеспечит, — даже если город будут штурмовать войска Конева и Паттона одновременно.

Однако Цольмер до сих пор не появился. И это опоздание явно не планировалось Берлином, поскольку в полученной шифровке от Шонеберга потребовали немедленно подтвердить прибытие Цольмера.

«Что-то там у Цольмера не получилось», — подумал Шонеберг. Впрочем, а какое ему, Шонебергу, дело до Цольмера? Главное, чтобы прилетел «Деген». Ну а если русские или англо-американцы появятся в городе раньше Цольмера, то можно будет смело улетать на «Дегене» в солнечную Аргентину, запустив напоследок механизм подрыва объекта «Гарц-2».

С этой светлой мыслью Шонеберг отправил себе в рот кусочек шоколада и плеснул коньяка в бокал.

Глава 10

Есть люди, жизнь которых всецело отдана Любви. Любовь составляет смысл, процесс и цель их жизни. Для одних это Любовь к Науке, для других — к Бесконечно Дорогому Существу (в роли которого может выступать кто угодно: женщина, собака, удав…), для третьих — это Любовь к Себе Любимому. У некоторых такая Любовь в жизни может быть не одна.

У Ганса Цольмера было две таких Любви, которые управляли всей его жизнью: Любовь к фюреру и Любовь к мотоциклу.

Отца Цольмер не помнил: тот погиб на фронте в 1915 году. Если он и мог вспомнить отца, то только словами Роджера Уотерса: «Отец улетел за океан, оставив о себе на память лишь фото в семейном альбоме. Отец! Что ты еще оставил мне?». Отец оставил ему то, что досталось большинству остальных парней его возраста: нерадостную жизнь в разоренной войной и униженной поражением стране, где богатство нуворишей и жадность победителей жгли глаза и души простых людей. Впрочем, Ганс никогда не задумывался о сути той внутренней неудовлетворенности, что жила внутри его поколения. Им с матерью надо было просто выжить.

После смерти матери сосед взял его на работу к себе в гараж. Цольмер исправно мыл машины, менял масло в картерах, заправлял бензин в баки. Однажды хозяин доверил опробовать ему после ремонта мотоцикл. Когда железный конь радостно заржал, выбросив сизые выхлопы из глушителя, Ганс вдруг явственно ощутил его скрытую застоявшуюся энергию, рвущиеся на свободу лошадиные силы и почувствовал необыкновенный подъем, — словно крылья распустились. Он сделал круг по двору и, не осознавая, что делает, выехал на улицу. Он гнал мотоцикл вперед, и мерный рокот двигателя, бьющий в лицо ветер и ощущение стремительного движения ввели его в состояние эйфорического транса. Он очнулся, только когда мотоцикл забуксовал на полностью размытой ливнем лесной дороге. Это было в ста километрах от города.

Хозяин не стал подавать в суд. Он просто выгнал его, сказав напоследок: «Да ты просто чокнутый, парень!»

Цольмер стал бродяжничать, бесцельно шатаясь по улицам. Он даже не пытался найти работу. Любовь к мотоциклам отравила его душу сладким ядом вожделения. Однажды он случайно встретил владельца мотоцикла. Тот был в форме штурмовика. Столкнувшись нос к носу с Цольмером, он воскликнул:

— Черт возьми, да это же тот самый парень, что угнал мой мотоцикл! Тебя еще не посадили?

Однако жалкий потрепанный вид Цольмера затронул какие-то струны в душе старого солдата, и он повел незадачливого любителя мотоциклов в пивную. Цольмер за кружкой пива и порцией сосисок выложил тому все как на духу.

— Ладно, парень, — сжалился штурмовик, — все равно мне на этой старой тарахтелке никогда не удавалось проехать без поломки столько, сколько тогда отпахал ты. Забирай мотоцикл себе! Но я член НСАК, поэтому тебе тоже надо стать членом НСАК, чтобы вступить во владение мотоциклом.

Так Цольмер стал членом Национал-социалистической германской рабочей партии и Национал-социалистического автомобильного корпуса. Он быстро стал хорошим шофером и механиком. Он был счастлив! Теперь он мог ездить на мотоцикле сколько душе угодно: у партии выдалась горячая пора, и ему постоянно приходилось мотаться на мотоцикле с партийными поручениями. Вскоре НСАК переименовали в НСКК (Национал-социалистический моторизованный корпус) и вывели из состава СА. Цольмеру выдали прекрасную новую форму: коричневые рубашку и галстук (как у штурмовика) и черные галифе (как у СС), а также восхитительный кожаный шлем с огромным орлом, сжимающим в когтях свастику.

А вскоре пришла новая Любовь. Однажды в гараж стремительно вошел коренастый лысоватый человек с колючим взглядом и негустой щеточкой усов. Человек был одет в форму СС-группенфюрера. Это был депутат рейхстага от НСДАП, командир СС-группы «Норд» Йозеф Дитрих. Обычно его называли просто Зепп.

— Цольмер? — отрывисто спросил он.

— Так точно, — вытянулся по струнке Цольмер.

— Я должен через полчаса быть на митинге в Аугсбурге. Мне сказали, что ты сможешь доставить меня вовремя на своем мотоцикле. Так?

— Вот вам шлем, группенфюрер. И держитесь крепче.

Через двадцать семь минут сумасшедшей езды они выехали на площадь, где уже собралась огромная толпа.

— Похоже, мне удалось не наложить в штаны, — прокомментировал Дитрих, слезая с мотоцикла. — Впрочем, это, наверное, потому, что моя задница осталась на одном из лесных ухабов.

— Зато мы здорово спрямили путь, группенфюрер, — осмелился напомнить Цольмер.

— Жди меня возле трибуны, я скажу охране, чтобы тебя пропустили, — велел Дитрих.

Шум толпы на площади вдруг перерос в ликующий рев.

— А вот и фюрер, — сообщил Дитрих и заторопился. — Мне надо быть с ним.

Цольмеру удалось пройти близко к трибуне. Он увидел Гитлера так близко, как не видел его никогда до этого. Резкий энергичный голос фюрера ворвался в его душу как завораживающий рев мотоциклетного мотора, заставляя петь ее в унисон с металлом. А прозрачные льдинки глаз источали холодный огонь, словно обдающий бодрящим встречным ветром, — холодящим тело, но воспламеняющим сердце. Так новая Любовь вошла в сердце Цольмера.

После митинга Дитрих подошел к дожидавшемуся его Цольмеру и приказал:

— В Мюнхен, к «коричневому дому». И не гони!

Через час они остановились возле всем известного дома на Принцрегентплац.

— Ты отлично выполнил задачу, хотя я чуть было не обгадился, — ухмыльнулся Дитрих. — Объявляю тебе благодарность. Но будь я проклят, если еще раз поеду с тобой! Ладно… Тебя надо отметить. Что ты хочешь: хорошую работу, повышение по службе?

— Я хочу еще раз увидеть фюрера! — искренне выпалил Цольмер.

Дитрих внимательно оглядел Цольмера. Стройный голубоглазый блондин, рост около метр восемьдесят два — метр восемьдесят четыре сантиметра.

— Сколько тебе лет? — спросил Дитрих.

— Двадцать, — ответил Цольмер.

Дитрих удовлетворенно кивнул.

— Я думаю, скоро ты сможешь видеть фюрера каждый день, — пообещал он.

Дитрих сдержал слово. Он всегда держал слово. 17 марта 1933 года недавно назначенный канцлером Германии Гитлер поручил Дитриху сформировать охранную часть для защиты Рейхсканцелярии. Одним из первых охранников в подразделении «СС-Штабвахе Дитрих» стал Ганс Цольмер.

Дитрих на первых порах присматривался к молодому солдату: он всегда был внимателен к подчиненным. Как старый окопник, Дитрих превыше всего ставил корпоративный дух, атмосферу товарищества и личный пример командира. Но Цольмер был замкнут в себе, не проявлял здоровой инициативы. Он не интересовался дружескими попойками и женщинами и оживлялся лишь тогда, когда заходил разговор о мотоциклах. Но вполне определенное мнение о Цольмере сложилось у Дитриха во время «Ночи длинных ножей».

Сам Дитрих в то время находился вместе с фюрером в Мюнхене и узнал о происшедшем со слов своего заместителя СС-штурмбаннфюрера Мартина Кольрозера, оставшегося командовать казнями «изменников-штурмовиков» в казармах Лихтерфельде.

Днем 30 июня 1934 года во двор вывели арестованных штурмовиков. В первой партии было человек десять. Некоторые из них плакали, другие клялись в верности фюреру. Эсэсовцы били их прикладами винтовок, выстраивая у стены первую расстрельную партию. Командир роты подозвал к себе Цольмера, показал на установленный в тридцати метрах от стены пулемет Дрейзе и спросил:

— Ты хорошо управляешься с пулеметом? Надо расстрелять этих предателей фюрера.

И командир указал в сторону стены. Цольмер раскрыл от удивления рот, глядя на толпящихся у стены окровавленных штурмовиков и избивавших их эсэсовцев. «Враги фюрера?!» Эта фраза запульсировала в висках Цольмера, застилая красной пеленой глаза. Он деловито передернул затвор пулемета и, прежде чем Кольрозер снова открыл рот для отдачи приказа, Цольмер открыл огонь по стоявшим у стены арестованным штурмовикам и эсэсовскому конвою. Он успел расстрелять всю ленту, прежде чем опешивший командир роты и несколько подоспевших эсэсовцев сумели вырвать у него из закаменевших пальцев пулемет. У избитой пулями и заляпанной кровью стены осталось лежать шесть штурмовиков и пять эсэсовцев. Цольмера посадили в одиночную камеру до приезда Дитриха.

— Да он просто чокнутый! — сделал вывод Дитрих и распорядился отправить Цольмера в психушку.

Но Дитрих рано успокоился. Цольмер вернулся в Лихтерфельде через полгода и предъявил заключение медицинской комиссии о том, что его «неадекватные действия были вызваны нервным срывом в результате сильных переживаний за судьбу фюрера». А в настоящее время медицинские светила признали его полностью выздоровевшим и вполне годным для прохождения дальнейшей службы в Лейбштандарте. «В этом видна рука мерзавца Гиммлера!» — скрипнул зубами Дитрих. Гиммлер давно не мог простить Дитриху его независимости. Но отказаться принять обратно на службу столь преданного фюреру солдата, да еще официально признанного абсолютно психически здоровым, Дитрих не мог.

Дитрих долго изучал украшенное солидными печатями и подписями медицинское заключение на официальном бланке главного управления штаба СС, потом неприязненно взглянул на вытянувшегося перед ним в струнку сияющего Цольмера и мрачно поинтересовался у него:

— Ты знаешь, что ты единственный человек в рейхе, официально признанный абсолютно психически здоровым?

— Никак нет, группенфюрер, — признался Цольмер, съедая глазами начальника.

— Ну, так теперь знай, — вздохнул Дитрих и отправил Цольмера в роту. «И все равно он чокнутый!» — подумал Дитрих. После чего махнул на Цольмера рукой. Впрочем, спустя два года после начала службы в «штабвахе» (к этому времени уже гордо называвшейся «Лейбштандарт СС Адольф Гитлер») Цольмеру присвоили звание СС-штурмманна (что соответствовало армейскому званию ефрейтора). Те, с кем он начинал службу, уже вышли в офицеры или получили хотя бы унтер-офицерские чины. А Цольмер так и оставался ефрейтором.

Но самого Цольмера это абсолютно не волновало. Ведь он охранял фюрера! А в свободное от несения службы и занятий время он бережно ухаживал за своим стальным конем. Частенько свободного времени не было и с разрешения своего командира Цольмер задерживался на пару часов после отбоя. Командир роты ценил исполнительность Цольмера и даже подал рапорт о повышении Цольмера в звании, но Дитрих без всяких объяснений положил рапорт под сукно.

На четырехлетнюю годовщину создания Лейбштандарта в марте 1937 года солдаты подарили Дитриху памятное платиновое кольцо. Проходя мимо стоявшего на посту в казарме Лихтерфельде Цольмера, находившийся в благодушном настроении Дитрих остановился возле него и спросил:

— Ну как, Ганс, не тесно тебе в звании ефрейтора? Может, пора тебя повысить?

— Прошу вас, группенфюрер, не делать этого! — горячо выпалил Цольмер.

— Почему? — изумился Дитрих.

— В этом звании сам фюрер окончил войну, — проникновенно сообщил Цольмер, — поэтому ефрейтор есть самое почетное звание!

На мгновение Дитриху показалось, что Цольмер издевается. Но, встретившись с безмятежным взглядом восторженных голубых глаз, Дитрих понял: это — сама Искренность.

— Да он просто чокнутый! — пробормотал Дитрих, выходя из казармы.

В мае 1938 года Дитриху наконец подвернулась возможность избавиться от Цольмера. По приказу Гиммлера Дитрих был вынужден выделить людей для формируемого в Вене полка «Дер фюрер» войск особого назначения СС[17]. В первую очередь, требовались унтер-офицеры. Дитрих быстренько присвоил Цольмеру звание «СС-унтершарфюрер» и со вздохом облегчения отправил его в Вену.

В полку «Дер фюрер» Цольмера приняли с распростертыми объятиями: острая нехватка опытных унтер-офицеров была извечной проблемой СС-ВТ. Но вскоре командование полка выяснило, что в лице Цольмера получило троянского коня: два года парень служил солдатом, три года ефрейтором и вдруг непосредственно перед переводом получает унтер-офицерское звание, перепрыгивая через звание СС-ротенфюрера! А когда командир полка выяснил через знакомых в штабе СС детали инцидента во время «Ночи длинных ножей», то ему стало плохо: новобранцами будет командовать настоящий псих. Однако пусть он псих, но зато признан санитарным управлением штаба СС психически здоровым и годным к дальнейшему прохождению службы.

Но нет таких препятствий, которые не мог бы преодолеть бюрократический гений!

Если неугодного человека нельзя уволить, то его надо отправить на повышение. И в том же году Цольмер отправляется обучаться на офицера в юнкерскую школу СС Бад-Тёльца.

Как унтер-офицер, пришедший из полка СС, он был освобожден от вступительных экзаменов и двухмесячных унтер-офицерских курсов в Дахау. Впрочем, для проформы Цольмеру задали обычный экзаменационный вопрос: «Кто был Гутенберг?» Цольмер, ни секунды не колеблясь, ответил: «Унтершарфюрер из 1-й роты Лейбштандарта Адольф Гитлер». Смешные люди! Как он может не знать Вернера Гутенберга?! Да они росли на соседних улицах! Преподаватели переглянулись, и один из них с видимым раздражением спросил:

— Вы хоть книги читаете? Кто ваш любимый писатель?

Ответ был очевиден.

— Адольф Гитлер, господин штурмбаннфюрер!

Преподаватель закашлялся и осторожно осведомился:

— Ну… а других писателей вы читали?

— Никак нет, — честно ответил Цольмер. «Это гестапо, — мелькнуло в голове штурмбаннфюрера, — кто-то написал донос, опять меня проверяют, сволочи! И когда они только угомонятся?!» Цольмера зачислили в школу, присвоив сразу звание СС-штандартеноберюнкера.

В школе Цольмеру понравилось: шагистики было меньше, чем в Лейбштандарте, часовой кросс по пересеченной местности и бесконечная возня с оружием даже доставляли ему удовольствие. Что там кросс! Даже подъем в шесть утра и завтрак, состоявший из овсяной каши и минеральной воды, он считал священным ритуалом, — потому что фюрер тоже рано встает и тоже ест на завтрак овсяную кашу с минеральной водой. Во всяком случае, так им говорили на занятиях…

На самом деле овсянка с минералкой были популярны в школах СС не из-за того, что так велел фюрер: просто Главное административно-хозяйственное управление СС обладало монополией на эти продукты.

Природная выносливость позволяла Цольмеру выносить изнурительные марш-броски с полной выкладкой, а врожденная исполнительность — придирки командиров. Свободное время Цольмер проводил, возясь с мотоциклами: при школе было несколько довольно изношенных мотоциклов, пожертвованных для НСКК членами партии и сочувствующими, и начальство охотно позволило Цольмеру привести их в порядок. В школе готовили тренированных спецназовцев, владеющих многочисленными видами оружия и приемами рукопашного боя, преданных фюреру до мозга костей. И Цольмер как нельзя лучше соответствовал этим требованиям.

Однако он плохо играл в командные игры, так как не мог понять партнеров. И совершенно не смог освоить шахматы. Игра в шахматы весьма поощрялась руководством школы, считавшим, что шахматы способствую развитию логического мышления и изворотливости ума. Поначалу это вызывало насмешки товарищей, однако выяснилось, что Цольмер весьма преуспел в занятиях, поддерживающих высокий уровень агрессивности: учебные бои с применением штыков, ножей, саперных лопаток и боксерские поединки. Удары Цольмер держал так, как будто был вообще нечувствителен к боли. А проломленный Цольмером при помощи саперной лопатки череп и пара серьезных ножевых ранений, нанесенных им спарринг-партнеру, заставили относиться к нему если не с уважением, то с опаской.

Цольмер преуспел даже в политзанятиях. Тут все было просто. На вопросы: «Почему арийская нация должна править миром? Почему евреи — недочеловеки? Почему войска СС являются элитой нации?» — он давал короткий ответ, неизменно признаваемый правильным: «Так говорит фюрер, а фюрер всегда прав!»

И лишь на занятии «Воспитывающая роль армии» по книге Гитлера «Моя борьба» Цольмер высказался другими словами: «Только армия способна воспитать настоящего немца, потому что без армии все — дерьмо». А подумав, добавил убежденно: «А без фюрера — и армия дерьмо». Но такому убежденному национал-социалисту охотно простили даже столь рискованный пассаж.

На занятиях по огневому взаимодействию Цольмер несколько озадачил преподавателей тем, что в ситуациях, требовавших разного типа оружия, он неизменно выбирал пулемет. Но с пулеметом он действительно научился управляться виртуозно. На занятиях ему частенько приказывали «пугнуть» новичков. И Цольмер стрелял очередями над головами юнкеров так, что пули ерошили у них волосы на макушках.

Короче, в школе Цольмер оставил впечатление хотя и немного замкнутого, ограниченного и туповатого, но исполнительного, надежного в бою и виртуозно обращающегося с пулеметом и мотоциклом бойца.

— Вполне годится на должность офицера в пулеметной роте, — заключило руководство школы, и Цольмер должен был отправиться на полугодовую стажировку обратно в полк «Дер Фюрер», однако командование полка не горело желанием принять его в свои объятия. Командир полка обратился к СС-бригадефюреру Хауссеру, являвшемуся в то время главным инспектором войск СС и непосредственно руководившим формированием полков «Дер фюрер», «Дойчланд» и «Германия», и попытался объяснить деликатную ситуацию с Цольмером. У Хауссера были весьма напряженные отношения с Зеппом Дитрихом, игнорировавшим попытки Хауссера инспектировать Лейбштандарт, и Хауссер сразу почуял возможность ударить по заносчивому группенфюреру. Хауссер ознакомился с личным делом Цольмера и невозмутимо заявил:

— С формальной стороны претензий к штандартоберюнкеру Цольмеру нет. Возможно, он стал штандартоберюнкером по недоразумению, но виновником недоразумения является Дитрих. Вот пусть он и расхлебывает.

За «выдающиеся успехи в обучении и беспорочную службу в рядах СС в течение шести лет, в том числе на унтер-офицерских должностях» Цольмеру «в порядке исключения» присвоили офицерское звание «СС-унтерштурмфюрер» без обязательной полугодовой стажировки и направили служить в Лейбштандарт.

Когда в июне 1939 года Дитрих знакомился с пополнением, прибывшим в полк, у него чуть не помутился разум при виде сияющего Цольмера в новенькой форме СС-унтерштурмфюрера.

— Отправь его в Берхтесгаден, пусть охраняет фюрера, — приказал Дитрих начальнику штаба.

— Но Цольмер планировался командиром взвода в мотоциклетную роту, — заикнулся было начальник штаба, — у него блестящая характеристика, он лучший пулеметчик выпуска.

— В Берхтесгаден, с глаз моих долой! — заорал Дитрих. — Я не сомневаюсь, что он отлично стреляет из пулемета. А вот в кого он любит пострелять, можешь расспросить Кольрозера! Через пару месяцев мы окажемся на фронте, а в бою этот парень больше опасен для своих, чем для врага.

И Цольмер попал в резиденцию фюрера в Берхтесгадене командиром взвода охраны. Первое время он был счастлив: когда фюрер приезжал отдохнуть в горах, он мог почти целый день находиться рядом с предметом своего обожания. Но когда осенью 1939 года началась война, в Цольмере проснулся дух патриотизма.

Однажды Гитлер вышел полюбоваться великолепным горным пейзажем и увидел офицера СС, плачущего в лучах заходящего солнца.

— Мужайся, солдат, — сурово произнес фюрер. — Что бы ни случилось, слезы не к лицу тому, кто носит мундир Лейбштандарта.

— Простите меня, мой фюрер, — с раскаянием молвил Цольмер, — но мое сердце разрывается, я не знаю, что делать. Моя любовь к вам требует, чтобы я день и ночь охранял фюрера здесь. А мой долг офицера СС требует сражаться за фюрера на фронте. Что мне делать, мой фюрер?

Гитлер был настолько растроган столь наивным проявлением искренних чувств, что сам невольно прослезился.

— С тех пор как я нахожусь на передовой линии битв, — произнес фюрер, — это и твоя честь, солдат Лейбштандарта, быть на передовой.

«Хорошо сказал», — удовлетворенно подумал Гитлер. И 23 декабря 1940 года он почти буквально повторит эту фразу на праздновании Рождества Лейбштандартом в Бад-Эммсе. Ну а для Цольмера после этих, слов выбор был сделан: в конце апреля 1940 года он оказался в мотоциклетной роте Лейбштандарта, дислоцировавшейся в Нойенкирхене в 30 километрах от границы с Голландией. А 10 мая в 2 часа ночи Лейбштандарт был поднят по тревоге и в 5 часов 35 минут пересек границу с Голландией. 12 мая мотоциклетная рота под командованием СС-оберштурмфюрера Гуго Крааса совершила стремительный рейд, захватив 120 пленных и множество оружия. Краас получил за это Железный крест 1-го класса. Но его радость на следующий день была омрачнена инцидентом с участием Цольмера.

14 мая Цольмер вместе со своим взводом первым переправился через Маас и ворвался в дымящийся после бомбежки Роттердам. Увидев в конце улицы вооруженных голландцев, Цольмер тут же открыл огонь из пулемета. Его люди последовали примеру. И вдруг прямо под огнем появился офицер вермахта, отчаянно жестикулируя и крича:

— Не стрелять, не стрелять!

Оказалось, что в это время в помещении комендатуры капитуляцию голландских войск принимал генерал Штудент, высадившийся в этом районе со своей 7-й парашютной дивизией еще 10 мая. Пулеметный огонь Цольмера и на этот раз оказался метким: помимо трех десятков убитых и раненых голландцев погиб один из парашютистов, а сам генерал Штудент, очень некстати выглянувший в окно, получил скользящее ранение головы. Когда подполковник фон Хольтиц (тот самый офицер, что выскочил под обстрел) доложил Штуденту о причинах инцидента, Штудент сказал:

— Не стоит болтать об этом. Если начнут судачить о том, как мы по ошибке стреляем друг в друга, то это может снизить боевой дух наших войск и приободрить неприятеля. Отметьте в рапорте офицера 39-го корпуса, который первым ворвался в город, чтобы оказать нам поддержку: в конце концов, он же не знал, что голландцы уже капитулировали. Так же, кстати, как и люфтваффе, разбомбившие город, когда голландцы уже согласились капитулировать.

— Это не офицер 39-го корпуса,. — заметил Хольтиц. — Это вообще не офицер вермахта, это — офицер Лейбштандарта.

— Тогда тем более простительно, — сдержано выразил свое отношение к Лейбштандарту Штудент. Он осторожно потрогал перебинтованную голову и решительно сказал:

— Вот что, Хольтиц, меня весьма беспокоит возможность распространения слухов о данном инциденте. Если наши десантники начнут рассказывать друг другу, как их командира чуть не пристрелили по ошибке эсэсовцы, а перед этим чуть не разбомбили люфтваффе, — все это может посеять чувство недоверия к товарищам по оружию. И тогда нам придется забыть о каком бы то ни было взаимодействии частей! Вы меня понимаете?

— Так точно, господин генерал! Я направлю рапорт, в котором отмечу образцовые действия командира мотоциклистов Лейбштандарта, который быстрой и умелой атакой сорвал попытку нападения противника на штаб дивизии, — смекнул Хольтиц.

Штудент еще раз потрогал голову, поморщился и добавил:

— Напишите прямо, чтобы пресечь возможные кривотолки: спас жизнь командира дивизии.

— Слушаюсь, — наклонил голову Хольтиц, но не смог удержаться от ехидного комментария:

— А как будет доволен Дитрих!

— Я делаю это не ради Дитриха, а ради германской армии, — отрезал Штудент.

В запарке боев рапорт Хольтица прошел мимо Дитриха. Зато в штабе 39-го корпуса его заметили и включили Цольмера в список представленных к награждению.

Свой день рождения 28 мая 1940 года Дитрих встречал в боях под голландским городком Эскельбеком. Ближе к полудню он направлялся на вездеходе «мерседес» в расположение 2-го батальона. Улица на окраине городка оказалась перегорожена шлагбаумом, и им пришлось остановиться.

— Мы с водителем уберем шлагбаум, — обратился к Дитриху ехавший вместе с ним командир 15-й мотоциклетной роты Макс Вюнше. Дитрих кивнул. Но не успели Вюнше с водителем выйти из машины, как простучала пулеметная очередь. Дитриху показалось, что пули просвистели в сантиметре от его макушки.

— В канаву! — крикнул он Вюнше, кубарем выкатившись из машины в придорожный ров. В канаве, как и положено, оказалась вода, и Дитрих моментально вымок и вымазался в грязи. Пули ударялись в край рва, но глубина его оказалось достаточной, чтобы передвигаться хотя бы ползком.

— Что-то я не пойму, — озадаченно сказал Вюнше, — но похоже, что стреляют не с той стороны, откуда была первая очередь. Смотрите, по машине стреляют с нашей стороны дороги!

— Странно, — удивился Дитрих и задумался. Но в этот момент в машину ударил противотанковый снаряд и для размышлений срочно потребовалось поискать более безопасное место.

— Надо перебираться на ту сторону, пока англичане не взяли нас в плен, — решил Дитрих. — Будем искать дренажную трубу.

И они поползли по рву вперед. Между тем из пробитого бака и запасных канистр вездехода бензин потек в канаву, расплываясь радужными пятнами. Дитрих заметил это и крикнул ползущему впереди Вюнше:

— Быстрее! Одна удачная трассирующая пуля — и мы зажаримся заживо!

— Вот труба! — отозвался Вюнше. — Сюда, группенфюрер!

Дитрих прополз еще пару метров и действительно оказался у дренажной трубы. Он полез в трубу, но едва дополз до середины, как застрял. Дитрих попытался выбраться обратно, но не смог сделать и этого. В довершение всего, наконец, появилась пресловутая «удачная» пуля, и бензин в канаве вспыхнул. Дитрих почувствовал жаркую волну сзади. «Все, придется сдаваться в плен с обгорелой задницей», — мрачно подумал Дитрих. В этот момент кто-то крикнул в трубу:

— Группенфюрер, вы здесь?

Дитрих едва не завопил от радости, но сдержался и прохрипел:

— Да, здесь.

— Какие будут приказы, группенфюрер? — бодро осведомился голос.

— Какие еще приказы?! — не выдержав, сорвался в крик Дитрих. — У меня задница горит! Вытащи меня отсюда!

— Слушаюсь!

И в трубу мгновенно нырнул обладатель бодрого голоса. Естественно, это был Цольмер. Он ухватил Дитриха за руки и ловко выдернул его из трубы, словно пробку из бутылки.

— Разрешите доложить, группенфюрер… тут в пятидесяти метрах от нас англичане… ой, у вас действительно зад горит, позвольте, я затушу… вот… и мы думали, что англичане захватили наш вездеход и решили дать им как следует! А это, оказывается, вы едете!

Дитрих не поверил своим ушам.

— Так это ты стрелял из пулемета по вездеходу?

— Позволю заметить, группенфюрер, что я стрелял поверх вездехода, чтобы принудить его пассажиров покинуть машину, — пояснил Цольмер. — Я не хотел портить собственность СС. Я правильно поступил?

Дитрих чуть не получил апоплексический удар от ярости. Багровея лицом, он указал в сторону изрешеченной и разбитой машины:

— Это называется «стрелял поверх вездехода»?!

— А это уже англичане добавили, — уточнил Цольмер, — я же сказал, что их позиции были метрах в пятидесяти. Но ничего, мы им так дали, что они бежали без оглядки! Какие будут распоряжения, группенфюрер?

Дитрих хотел отправить его под арест и отдать под суд с немедленным расстрелом сегодня же вечером. Но вместо этого сказал:

— Идите, воюйте.

Кипя от возмущения, он рассказал начальнику штаба об этом случае, но тот невозмутимо заметил:

— Два дня назад группа англичан пыталась прорваться из окружения, захватив такой же вездеход. Так что тут чистой воды недоразумение. И в конце концов англичане действительно стреляли по вам! И именно Цольмер со своими людьми выбил их с позиции и вытащил вас… простите, группенфюрер, но все выглядит так, что он вас спас!

— Что же мне его, к награде представить? — съязвил было Дитрих, но тут вдруг вспомнил про обгоревший зад и согласился:

— Да, надо его представить к награде. За то, что вынес командира из огня.

Так Цольмер оказался второй раз представлен к Железному кресту. Железный крест 1-го класса ему вручал лично фюрер.

— Я рад, что подчиненные Зеппа Дитриха не отстают от своего командира, — заявил фюрер, любуясь бравым унтерштурмфюрером. Дитрих не проронил ни слова, а стоявший рядом Гиммлер поспешил сообщить:

— Я уже подписал приказ о присвоении унтерштурмфюреру Цольмеру звания СС-оберштурмфюрер. Надеюсь, что он покажет себя достойным командиром роты. Так ведь, Дитрих?

Дитриху оставалось лишь мрачно кивнуть под пристальным взглядом фюрера. В тот же вечер, расслабившись в теплой компании, Дитрих пожаловался своему приятелю, адъютанту фюрера Шаубу:

— Не представляю, как мне избавиться от этого идиота! Фюрер считает его воплощением арийского духа, а солдаты — откровенным придурком. Как я могу сделать Цольмера командиром роты?!

— А ты отправь его на повышение, — посоветовал Шауб, — это старый как мир и надежный как парабеллум способ избавиться от безнадежного дурака.

— Легко сказать! — горько усмехнулся Дитрих.

Они выпили по рюмке коньяку, и Шауб продолжил:

— Ты являешься членом личного штаба фюрера, но не можешь присутствовать в штабе, поскольку твое место на фронте. Отправь Цольмера своим личным представителем в штаб фюрера. И Цольмер будет рядом с фюрером, и фюреру это понравится, а ты, если и будешь видеть этого идиота, то лишь изредка.

— Ну, ты стратег! — восхитился Дитрих, на радостях доставая новую бутылку коньяка.

— Ну так… — самодовольно согласился Шауб и добавил: — Только представитель в штабе фюрера должен быть старшим офицером.

— Сделаем! — обрадованно заверил Дитрих.

Через три месяца Цольмер стал СС-гауптштурмфюрером, а еще через семь месяцев, перед началом русской кампании, Цольмеру присвоили «очередное внеочередное» звание СС-штурмбаннфюрера и отправили представителем СС-обергруппенфюрера Дитриха в личном штабе фюрера.

Вот тут новоиспеченный штурмбаннфюрер и попал в поле зрения рейхсляйтера НСДАП Мартина Бормана.

Глава 11

Борман финансировал проект «Деген», именно он сделал «Деген» самой закрытой тайной рейха и именно его воля стала причиной того, что Борг и Шонеберг, — а значит, и Грег Бернофф, и капитан Рогов, — оказались в провинциальном захолустье Центральной Европы, которое даже мировая война обошла стороной. Он — главная движущая сила этой истории и потому заслуживает пристального внимания.

Будущий самый влиятельный человек Третьего рейха родился 17 июня 1900 года в семье мелкого почтового служащего, женатого вторым браком. Впрочем, сам Борман всегда говорил, что его отец был музыкантом в элитном прусском полку хальберштадских гусар. В стране, проникнутой духом милитаризма и отравленной эйфорией эффектной победы над Францией, духовному инвалиду детства Мартину казалось более лестным происходить из семьи прусского гусара. На самом деле отец умер, когда маленькому Мартину не исполнилось и года, поэтому он помнил отца только по фотографии, сделанной в те времена, когда он еще служил в армии. Повдовев полгода, мать Мартина вышла замуж за банковского служащего Альберта Воллборна.

Несмотря на то, что вскоре ставший управляющим банка отчим старался дать пасынку прекрасное образование, Борман не проявлял способностей в учебе. Да и что делать в школе среди бюргерских детей сыну настоящего прусского гусара?! Жалкие бюргеры! Борман всю жизнь терпеть не мог своих родственников и не поддерживал с ними никаких отношений, — лишь изредка встречался с матерью.

Борман открыто порицал отчима за то, что во время войны тот не пошел на фронт, однако почему-то и сам туда тоже не спешил. Например, ровесник Бормана будущий шеф гестапо Генрих Мюллер поступил добровольцем в авиационную группу и за полгода успел повоевать так успешно, что был награжден Железным крестом I и II степеней, значками Памяти авиатора и авиационного командира, а также Баварским крестом с мечами. «Патриот» Борман попал в армию по призыву летом 1918 года и прослужил до конца войны денщиком у офицера службы тыла.

Очень характерно для Бормана: несмотря на свой показной патриотизм, он неизменно принимал весьма прагматические решения.

Когда в январе 1919 года отряды «фрейкорпа» свергли социалистическое правительство, Борман дезертировал из армии. Время отряхнуть пыль военных дорог со своих сапог он рассчитал точно: дезертирство уже начало встречать сочувствие у населения, но массового потока беглецов еще не было и потому можно было сравнительно легко найти себе место в гражданской жизни.

И Борман нашел его. Стопроцентный потомственный горожанин, Борман устроился на годичные курсы подготовки специалистов… по сельскому хозяйству: практичный Борман смекнул, что в голодной разоренной стране на спекуляции продуктами можно сделать состояние.

Попав на работу в поместье крупного землевладельца Германа фон Трайенфельза, Борман быстро стал управляющим имением. При этом помимо сравнительно высокого жалованья, Борман получил от хозяина право на часть прибыли в том случае, если доход от сделки превышал ожидаемые результаты. Иначе говоря, Борман с благословения хозяина получил возможность оставлять себе кусок от проданных на черном рынке продуктов, из утаенного от налогообложения и лицензирования дохода.

Излишне говорить, что хозяин поместья Трайенфельз тоже был крутым «патриотом» и членом весьма консервативной Германской национальной народной партии (ДНФП). Естественно, благодарный Борман полностью разделял политические убеждения хозяина и тоже стал членом ДНФП. Одним словом — образцовый слуга, что говорить… Хотя, нет: Борман никогда не хотел быть образцовым слугой хозяина, он всегда хотел быть образцовым Первым Человеком после Хозяина.

Когда в 1920 году после неудавшегося путча Каппа боровшиеся с «красными» добровольческие отряды бывших фронтовиков («фрейкорпы») были запрещены, многие землевладельцы стали давать приют не пожелавшим самораспуститься отрядам «фрейкорпа». С чисто немецким парадоксальным сочетанием горячего патриотизма и холодной практичности помещики не только рассматривали националистически настроенных бывших фронтовиков как основу будущей армии и средство борьбы с революционно настроенными сельскохозяйственными рабочими, но и рассчитывали использовать бесприютных парней как дешевую рабочую силу. Фон Трайенфельз поручил Борману разместить отряд «фрейкорпа» в окрестностях Пархима.

Борман жаждал власти и авторитета. Но, оказавшись в окружении боевых парней, он быстро понял, что среди националистически настроенных радикалов у него мало шансов выдвинуться: он не был на фронте, не сражался с «красными» и уже в силу этого не мог иметь никакого авторитета среди бывших фронтовиков. Поэтому он рьяно взялся осуществлять поручение хозяина, чтобы хотя бы близостью к начальству завоевать хоть какой-нибудь авторитет, — позднее это станет его жизненным принципом. Борман обеспечивал связь отдельных групп, рассредоточенных в окрестностях Пархима, со штабом «фрейкорпов», скрывшимся под вывеской «Союз сельскохозяйственного профобучения». Кроме того, он распоряжался деньгами общей кассы своего отряда.

Упорный как носорог, Борман денно и нощно размышлял о том, как поднять свой авторитет в среде фрейкорповцев, и вскоре такой случай представился.

Как и всякая добровольческая организация, фрейкорпы состояли не только из бескорыстных патриотов, переживающих унизительное положение побежденного Отечества. Среди них было немало патологических садистов, привлеченных скоплением мужчин гомосексуалистов и просто мошенников. В 1923 году командир роты «фрейкорпа», дислоцированной в Герцберге, Георг Пфайфер доложил Борману, что один из его людей, некий лейтенант Кадов, постоянно занимает у своих товарищей деньги, но никогда их не отдает. Фон Трайенфельз распорядился изгнать Кадова. Тот перед уходом взял у ничего не подозревавшего кассира поместья аванс на всю группу и исчез. Сумма была небольшая, 30 тысяч марок (дневной заработок рабочего-металлиста) и из-за инфляции с каждым днем становилась еще меньше. Но Борман твердо решил разделаться с Кадовым по двум причинам. Во-первых, он никогда никому ничего не прощал, особенно когда это касалось денег. Во-вторых, разоблачавшие и расправлявшиеся с предателями люди пользовались в кругах правых радикалов большим уважением. Поэтому судьба Кадова была решена: Борману требовалось поднимать авторитет.

Объявившегося в конце марта 1923 года в Пархиме Кадова фрейкорповцы напоили до бесчувствия и обыскали. При обыске обнаружили членский билет молодежной коммунистической группы, русские рубли и подозрительные записи. Уже один набор «компромата» свидетельствует о том, что «вещественные доказательства» явно были подброшены. Но для маниакально подозрительных фрейкорповцев этого было достаточно. Борман передал боевикам пистолет и обеспечил их машиной. Кадова убили и закопали в сосновой роще.

Все вроде бы прошло гладко, однако один из участников убийства Бернгард Юрих вдруг решил, что его хотят убрать сообщники. Юрих в свое время лечился в психиатрической клинике, поэтому нельзя сказать, действительно ли ему что-либо угрожало или сказалось недолеченное психическое заболевание. Так или иначе, смертельно напуганный Юрих явился в редакцию социал-демократической газеты «Форвертс» и там все рассказал.

Полиция откопала тело Кадова, и в июле Мартин Борман вместе с исполнителями оказался за решеткой. Тюремная жизнь тяжело отразилась на Бормане: незадолго до этого из-под стражи бежал кумир правых радикалов капитан Эрхардт[18], поэтому охрана стала бдительной и жесткой. Впрочем, в конце сентября Бормана, как не принимавшего непосредственное участие в убийстве, сочли возможным отпустить до суда. 12 марта 1924 года Бормана осудили… к одному году тюремного заключения. В феврале 1925 года Борман уже оказался на свободе: ему зачли месяц предварительного заключения. Зато теперь он имел «приличную» (с точки зрения правого радикала) биографию: расправа с «предателем» и отсидка в тюрьме «за убеждения».

Вовремя сообразив, что Народная партия не имеет перспектив, Борман решил примкнуть к НСДАП. Гитлер к этому времени вышел из тюрьмы, и его ораторские способности, умение электризовать своими словами аудиторию очаровали Бормана: сам он совершенно не умел выступать с публичными речами. Борман решил покончить с карьерой управляющего и стать функционером НСДАП.

Кроме того, у Бормана имелись и личные причины поскорее убраться из имения фон Трайенфельза: пошли слухи о любовной связи Бормана с женой фон Трайенфельза Эренгард (которая была старше его на десять лет). Борман не без оснований опасался, что его хозяин, не особенно церемонясь, прикажет слугам пристрелить своего управляющего.

Впрочем, Борман не мог пожаловаться на хозяина: за годы службы у фон Трайенфельза он скопил приличные сбережения и смог позволить себе купить собственный двухместный «опель», что по тем временам было в Германии большой роскошью.

Приехав к матери в Тюрингию, Борман для начала вступил в местное отделение «фронтбана»: так назывались подразделения боевиков НСДАП во времена запрета партии. Благодаря отсидке «за политику» Борман получил место в штабе отряда и стал активно собирать штурмовиков под знамена НСДАП. Он преуспел в этом деле и рассчитывал на повышение. Когда новым гауляйтером в Тюрингии стал Заукель, Борману удалось устроиться помощником к заместителю гауляйтера Гансу Зиглеру.

Работал Борман у Зиглера практически на общественных началах (то есть бесплатно), но усилия не казались Борману напрасными: Зиглер был вхож к фюреру. Зиглер быстро оценил способности Бормана: тот разбирался в финансовых вопросах, в бухгалтерии, был требователен к должникам и нерадивым членам партии и, главное, — необычайно работоспособен. Старательного помощника Зиглер пристроил в совет веймарской партийной организации НСДАП. Кроме того, Борман стал возить на машине гауляйтера Заукеля.

Заукель в скором времени также оценил способности своего нового шофера к административной работе и доверил ему работу управляющего делами гауляйтера. Труды Бормана не пропали даром: уже в 1926 году Зиглер представил Бормана Гитлеру и Гессу. Он дал настолько лестную характеристику своему помощнику, что фюрер удостоил Бормана приглашением на званый обед к Гитлеру.

Но, как оказалось, под тонким слоем меда вожделенного приглашения оказалась бочка дегтя неожиданного унижения. Когда потребовалось освободить место за столом для опоздавшего к началу обеда принца цу Шамбург-Липпе, Гитлер посмотрел сначала на Геббельса (тот незадолго до этого перебежал к Гитлеру от Штрассера и получил за это пост гауляйтера Берлина), затем на Бормана и попросил последнего уступить место принцу и пообедать со штурмовиками из охраны. Борман, разумеется, повиновался, но при этом бросил весьма выразительный взгляд на принца. Принц позднее вспоминал: «По выражению лица Бормана я понял, что он никогда мне этого не простит».

Но Борман затаил злобу и на Геббельса: фюрер отдал предпочтение этому щуплому недомерку! Все, кто посмели встать между фюрером и Борманом, становились его личными врагами. Это стало главным принципом его жизни.

Борман по кирпичику возводил фундамент личной власти. Он уже усвоил старую истину: человек делает связи, а связи делают человека. И во время поездок в мюнхенский штаб не упускал случая обзавестись новыми связями. При этом он мастерски создавал впечатление о своих якобы широких знакомствах с видными нацистскими бонзами.

Но главным выводом на начальном этапе его административной карьеры стал следующий: верный путь к реальной власти — зарекомендовать себя в глазах руководства «незаменимым работником». И вот такая возможность наконец представилась!

В октябре 1928 года Борман заложил основу своей будущей огромной власти: по протекции тогдашнего главы штурмовых отрядов СА Франца Пфеффер фон Заломона он возглавил отдел страхования СА с окладом две тысячи марок в месяц. Отдел страхования заключал договоры со страховыми компаниями об оплате медицинских услуг пострадавшим в уличных стычках штурмовикам. Как раз в это время дело страхования зашло в тупик: для выплаты пособия страховая компания требовала подтверждения независимого свидетеля, что раненый штурмовик не был зачинщиком драки. Таким образом, добиться выплаты пособий стало совершенно невозможно. И Борман нашел выход из казавшегося безнадежным положения.

Он постепенно стал производить выплату компенсаций из учрежденного партией «Фонда пособий», работавшего по принципу кассы взаимопомощи, а потому и не отчислявшего государству налогов. Окончательный триумф бормановского «Фонда пособий» наступил в 1930 году, когда Гитлер издал приказ, обязывающий каждого члена партии или ее дочерней организации ежемесячно вносить тридцать пфеннингов страхового сбора. При этом в специальной статье, опубликованной в официозе НСДАП, газете «Фолькишер беобахтер» разъяснялось, что выплата премий не означает права требовать какие-либо компенсации у партии или фонда. В любом случае решение о выплате компенсаций в каждом конкретном случае должен был принимать «партайгеноссе» Борман. Правда, любой недовольный мог обратиться к казначею партии Ксавье Шварцу, решение которого было окончательным. Но, зная крайнюю прижимистость бывшего армейского каптенармуса Шварца, можно было не сомневаться: кто не получил денег от Бормана, тот не получит их никогда. Так Борман одержал первую крупную бюрократическую победу в своей карьере.

Распоряжение Гитлера (при численности НСДАП на конец 1930 года в 390 тысяч человек) давало несколько миллионов марок неподотчетных средств. Таким образом, Борман умелым ходом заложил основу своего могущества. Он сразу подметил любопытную черту Гитлера: всячески презирая любую денежную возню, позволяя себе и своим приближенным бесконтрольно тратить деньги партии на личные цели, фюрер вел себя со скаредностью старого ростовщика в тех случаях, когда ему приходилось выдавать деньги своими руками.

Затея с «Фондом помощи» сделала Бормана в глазах Гитлера финансовым магом. Второй шаг наверх Борман совершил, женившись на дочери одного из приближенных фюрера, верховного судьи НСДАП и депутата рейхстага Вальтера Буха. Что нашла молодая красивая девушка в толстом, низкорослом (на десять сантиметров ниже ее!) и заросшем волосами мужлане с заурядной внешностью провинциального мясника? Адресуем вопрос специалистам по женской душе…

В марте 1930 года Борман предупредил Гитлера о том, что глава СА Пфеффер фон Заломон и его окружение, недовольные растущим влиянием партийного аппарата и ослаблением позиций «старых бойцов», замышляют переворот. Борман составил списки заговорщиков и передал их Гитлеру, а сам в июле того же года уволился из штаба штурмовиков.

Через месяц Гитлер обвинил лидеров СА в попытке совершения путча и сместил фон Заломона с поста командующего СА. Гитлер назначил самого себя верховным командующим СА, а начальником штаба СА — старого нациста Эрнста Рема.

На выборах 14 сентября 1930 года произошел ключевой перелом в истории как НСДАП, так и Мартина Бормана: нацисты получили свыше 18 процентов голосов и завоевали сто семь мест в рейхстаге, став второй политической силой в стране. В мюнхенскую штаб-квартиру хлынул поток заявлений от желающих вступить в партию. В мгновение ока функционеры НСДАП превратились из нищих горлопанов во влиятельных политиков. Наступала эра партаппаратчиков. Ровные ряды множащихся партийных бюрократов встали между фюрером и «старыми борцами», что вызвало резкое недовольство последних.

СА-группенфюрер Вальтер Стеннес со своими ветеранами-штурмовиками захватил партийные помещения в столице и обвинил Гитлера в измене. Но Гитлер немедленно объявил мятежного группенфюрера изменником, исключил Стеннеса из партии и выиграл сражение. Выиграл сражение и Борман: за месяц до этого он вступил в конфликт со Стеннесом. И хотя весь сыр-бор разгорелся из-за невыплат пособий штурмовикам, Гитлер отметил, что Борман непримиримо конфликтовал с предателями.

Следующим крупным успехом Бормана стало установление связей с промышленными магнатами. Такие связи были прерогативой Геринга. Узнав, что владелец сталелитейного концерна Фриц Тиссен оказывает финансовую помощь газете Геринга «Эссенер национальцайтунг», Борман предложил Тиссену и угольному королю Кирдорфу оказывать помощь НСДАП напрямую через «Фонд пособий». В дальнейшем он неуклонно укреплял свои связи с промышленниками и финансистами, осознавая, что именно такие связи и способны дать реальную власть, а вовсе не партийные посты и звания, зачастую существовавшие только на бумаге.

Борман наконец оказался в «ближнем круге» фюрера. Там он быстро понял, что «ближний круг» и «окружение» фюрера — это далеко не одно и то же! В окружение Гитлера входили те, кто по тем или иным причинам в разное время оказался близок к нему. В окружение фюрера в то время входили люди, оказавшие ему когда-либо важные услуги: например, шеф службы иностранной печати НСДАП Эрнст Ханфштангль прятал Гитлера после провала «пивного путча». Значительную часть окружения составляли видные функционеры и идеологи, создававшие привлекательный облик НСДАП как в глазах обывателей, так и интеллектуальной элиты и высших слоев общества. Это были признанные идеологи партии Грегор Штрассер, Альфред Розенберг, Вальтер Дарре; выдающийся пропагандист и агитатор Йозеф Геббельс; незаурядный организатор, герой Первой мировой войны Герман Геринг; лидер националистического студенчества Бальдур фон Ширах; пользовавшийся огромным авторитетом среди бывших фронтовиков и фрейкоровцев Эрнст Рем; глубоко уважаемый рядовыми нацистами за свою принципиальность и беспристрастность председатель партийного суда НСДАП (УШЛА) Вальтер Бух.

Особняком стояли те, к кому Гитлер питал добрые чувства (по причине своей глубокой сентиментальности) со старых времен: такие, как заместитель фюрера по партии Рудольф Гесс, глава личного секретариата Гитлера рейхсляйтер Бухлер, казначей партии Ксавье Шварц, старый фронтовой приятель Гитлера партийный издатель Макс Аман.

В «ближний круг» входили люди, которых Гитлер предпочитал видеть рядом с собой в минуты отдыха или напряженного ожидания: иначе говоря, это были люди, в кругу которых Гитлер считал возможным расслабиться и поразглагольствовать на разные темы. Естественно, в «ближний круг» могли войти только те, кто никогда не возражал Гитлеру и не расстраивал его сообщением неприятных известий. И Борман понял: чтобы действительно стать вторым человеком после фюрера, надо не только добиться сосредоточения в своих руках механизмов власти. Надо встать рядом с фюрером, стать самым близким и незаменимым помощником.

Следующим важным этапом в познании личности фюрера для Бормана стала история с племянницей и любовницей Гитлера Гели Раубал.

У Гитлера были серьезные проблемы в личной жизни: в сексуальном плане он был мазохистом и испытывал трудности с поиском подходящей сексуальной партнерши. Обратив внимание на то, что племянница Гитлера Гели Раубал имеет на фюрера огромное влияние, Борман, не колеблясь, снял ей роскошные апартаменты в фешенебельном доме на Принцрегентплац в Мюнхене и оплачивал все ее расходы из партийных денег. Любовница фюрера в силу положения Гитлера и его маниакальной ревнивости вынуждена была вести жизнь затворницы, и Борману не составило труда стать ее доверенным другом.

Гели стала для Бормана ценным источником информации о фюрере. Именно от Гели Раубал Борман узнал о мазохистских наклонностях Гитлера и его проблемах в интимной жизни; о романе бабки Гитлера Марии Анны Шикльгрубер с бароном Ротшильдом, а также и то, что крестным отцом Гитлера также был еврей.

Гели тяготили неестественные отношения с дядей, она находилась на грани нервного срыва, и Борман легко внушил ей мысль завести любовника. Для начала он остановил свой выбор на личном шофере Гитлера Эмиле Морисе, который был в то время самым влиятельным человеком в «ближнем круге». Однако, к глубокому удивлению Бормана, когда домогательства Мориса стали известны Гитлеру, наглеца не только не утопили в ближайшем пруду, но и выдали ему двадцать тысяч марок на открытие частного магазина. Это свидетельствовало об одном: фюрер не имел рядом абсолютно верного человека, которому можно было бы поручить любое деликатное дело.

Вот это место и хотел занять Борман!

Но для начала необходимо было погрузить Гитлера в вакуум полного одиночества. Значит, наступила очередь Гели Раубал. Весной 1931 года, гостя в Вене у родственников, Гели познакомилась с художником-евреем. Вскоре они стали любовниками, — при активном содействии Бормана, разумеется.

Развязка наступила 18 сентября 1931 года, когда во время ссоры с Гитлером Гели сообщила Гитлеру, что имеет любовника и хочет выйти за него замуж. Мало того, она уже ждет от своего любовника ребенка. Окончательно доконало Гитлера то, что его соперником оказался еврей. Влетевший на звук выстрела в квартиру на Принцрегентплатц Морис был потрясен увиденным: Гитлер в бешенстве пинал ногами окровавленное тело Гели.

Когда на место преступления прибыл следователь мюнхенской полиции, он обнаружил труп Гели. У нее были сломаны два пальца, нос и подбородок, а рядом валялся револьвер Гитлера.

В последующие несколько суток Борман улаживал дело со следователем. С места преступления бесследно исчезли все улики, включая дневник Гели и письма возлюбленного. В протоколе отсутствовало упоминание о следах побоев. Брат Гели Лео Раубал пригрозил сгоряча «разобраться в этом деле», — спустя некоторое время он погиб на Балканах при загадочных обстоятельствах. Помогло и то, что министром юстиции Баварии в то время был член НСДАП Франц Гюртнер. В конце концов было официально объявлено, что Гели забавлялась с пистолетом Гитлера в его отсутствие и случайно выстрелила в себя.

Все это время Гитлер провел с неотлучно находившемся при нем Грегором Штрассером: фюрер был совершенно невменяем и товарищи по партии всерьез опасались, что он наложит на себя руки. Хотя Штрассер и утратил все свои позиции в партии, но он продолжал не только пользоваться уважением у значительного числа «старых бойцов», но и сохранил хорошие отношения с фюрером. Последнего Борман не простит Штрассеру никогда, и летом 1934 года во время «ночи длинных ножей» Грегор Штрассер будет застрелен в камере внутренней тюрьмы гестапо на берлинской Принц-Альбрехтштрассе видными эсэсовцами Гейдрихом и Эйке вопреки категорическому приказу фюрера сохранить Штрассеру жизнь!

Так Борман одержал еще одну маленькую победу.

В ночь на 14 марта 1932 года в своем кабинете на первом этаже «коричневого дома» Гитлер с волнением следил за ходом выборов рейхспрезидента. Результаты были неутешительны: Гитлер проигрывал Гинденбургу. В этот трудный момент рядом с Гитлером находились те, кто никогда не говорил ему «нет», кто с почтением внимали его не раз слышанным откровениям: Гесс, Бухлер, Ханфштангль. Был там и Борман. Он наконец вошел в «ближний круг».

31 июля 1932 года на выборах в рейхстаг НСДАП получила почти 38% голосов избирателей и завоевала двести тридцать мест. Партия Гитлера стала сильнейшей в стране. И Борман сделал следующий шаг на пути к вершине.

5 октября Борман направил Гессу письмо, в котором обвинил руководство СА и лично Рема в предательстве фюрера и НСДАП и намерении значительной части штурмовиков голосовать на следующих выборах за коммунистов. Откуда Борман получил такую информацию, неизвестно. Но ноябрьские 1932 года выборы в рейхстаг, казалось, полностью подтвердили его утверждения: НСДАП потеряла тридцать четыре места, а коммунисты резко увеличили свое представительство в рейхстаге, получив сто мест.

В декабре 1932 года партию потряс новый удар: на местных выборах в Тюрингии за представителей НСДАП проголосовало почти вдвое меньше избирателей, чем на последних выборах в рейхстаг, а шеф организационного отдела НСДАП Грегор Штрассер начал тайные переговоры с канцлером фон Шлейхером с целью получения поста министра в правительстве.

Это был уже настоящий заговор «старых борцов». Для того чтобы обезглавить оппозицию, Гитлер поспешно издал распоряжение, в котором провозгласил независимость местных партийных лидеров от центрального аппарата и их ответственность исключительно перед фюрером. Получившие полную самостоятельность благодарные гауляйтеры на партийной конференции единодушно поддержали Гитлера, а не Штрассера. Так закончилась политическая карьера главного идеолога и организатора НСДАП.

Гитлер осудил Штрассера и назначил на его место Роберта Лея (ограничив, впрочем, полномочия последнего). Хотя партийное руководство и гауляйтеры единодушно осудили Штрассера, авторитет старого партийного деятеля среди ветеранов партии оказался не поколеблен. Партии грозил раскол, противники Гитлера предрекали его политическую смерть. Борман с досадой подумывал о том, чтобы снова сменить политическую ориентацию.

Но 30 января 1933 года под давлением влиятельных промышленников Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером. Гитлер возродился, словно Феникс из пепла. Партии ничего больше не оставалось, как сплотиться вокруг победителя.

Борман не собирался киснуть в «Фонде пособий»: старик Шварц крепко держал в руках казну партии и на служебный рост Борману рассчитывать не приходилось. Борман обратился с просьбой к Гессу подобрать ему работу в политической организации партии. Гесс переговорил с Борманом, остался доволен его опытом организационной работы, и 3 июля Гитлер утвердил назначение Бормана на должность начальника штаба (штабсляйтера) в бюро Гесса. По своему обыкновению, Гитлер не уточнил полномочия пока не существующего штаба, что открывало безграничные возможности для интриг.

Первой победой Бормана на новом посту стал «Фонд германской промышленности Адольфа Гитлера» (ФАГ).

ФАГ был организационно оформлен в середине 1933 года крупными промышленниками, и все предприниматели каждый квартал делали взносы в фонд в размере пяти процентов от прибыли соответствующего квартала прошлого года. Официально управляющим ФАГ был назначен Гесс, но фактически фондом распоряжался, конечно, Борман. Но это было еще не все.

На гауляйтеров была возложена ответственность за своевременное оформление и передачу в ФАГ наследств, добровольно отписанных немецкими гражданами лично фюреру. Кроме того, Борман предложил обязать местные власти закупать и бесплатно вручать каждой паре молодоженов подарочный экземпляр книги Гитлера «Моя борьба» и сборник речей Гитлера, что резко увеличило авторские гонорары фюрера. В благодарность за это Гитлер передал Борману важнейшую (с точки зрения «ближнего круга») прерогативу, доселе принадлежавшую президенту Имперской палаты печати рейхслейтеру Максу Аману: вручение фюреру его гонораров.

Так Борман стал фактически личным казначеем фюрера и бесконтрольным распорядителем многомиллионного денежного потока. Кроме удовлетворения личных потребностей фюрера — от грандиозного строительства резиденции фюрера в Оберзальцберге и до подарков любовнице Гитлера Еве Браун — Борман размещал капиталы за границей. Он финансировал создание и расширение немецких колоний, подпитывал инвестициями нищие экономики стран Латинской Америки и подкармливал прогермански настроенных политиков. Только в Латинской Америке до 1940 года Борман разместил капиталов более чем на сто миллионов(!) американских долларов (по тогдашнему курсу). Без преувеличения можно сказать, что корни бразильского и аргентинского «экономических чудес» кроются в золоте Бормана.

Восхождение Бормана по карьерной лестнице превратилось в стремительный бег. 22 сентября 1933 года Гитлер отменил для Гесса его титулы «рейхсляйтер» и «СС-обергруппенфюрер», и оставил за ним лишь звание «заместитель фюрера». В переводе на нормальный язык это означало, что Гесс теперь вознесен как над остальными рейхсляйтерами, так и над СС и стал фактически вторым в партийной иерархии после фюрера. Бормана также не забыли: 10 октября того же года он стал рейхсляйтером, а в следующем месяце — депутатом рейхстага. Таким образом, в партийной иерархии Борман оказался на одной ступеньке с преемником Грегора Штрассера, — шефом организационного отдела партии Робертом Леем. Теперь Борман был готов на равных бороться с ним. Правда, пока еще опираясь на поддержку Гесса. Первым чувствительным ударом по Лею в борьбе за власть стал инцидент с бланками.

В сентябре 1934 года едва сдерживающий радость Борман положил на стол Гесса подписанный Леем документ, на бланке которого красовался штамп: «высшее управление партийной организации — начальник штаба». Гесс, разумеется, пришел в ярость и, заручившись поддержкой фюрера, напомнил, что никто не наделял Лея полномочиями большими, чем у его предшественника Грегора Штрассера. Поэтому он не имеет власти над всеми партийными ведомствами и может использовать только звание «начальник организационного отдела партии».

Так официально было закреплено то, что давно стало свершившимся фактом: штаб Гесса стал высшим партийным органом, Лей был отодвинут в сторону и теперь все письма, жалобы и доносы стекались именно туда. Борман получил отличную возможность для сбора компрометирующих материалов на членов партии. Именно партийные доносы, прошедшие через Бормана, послужили основой для его доклада о заговоре Рема. Именно Борман порекомендовал Гитлеру опереться в борьбе с руководством СА на членов СС, а не на рейхсвер. Именно Борман подчеркивал в списках арестованных фамилии тех, кого Гитлер приказал уничтожить. И кто знает, сколько фамилий тех, кто был лично ему не угоден, Борман подчеркнул по своей инициативе? Ведь от Гитлера успешно скрыли фамилии убийц Штрассера, и фюрер ограничился тем, что назначил вдове своего старого соратника солидную пенсию.

Вот так Борман не только расправился с ненавистными ему вождями штурмовиков, но и получил себе в союзники благодарного СС-рейхсфюрера Гиммлера, а также протолкнул на должность начальника штаба СА своего ставленника СА-обергруппенфюрера Виктора Лютце (командующим СА стал теперь сам Гитлер). Так сложился зловещий альянс пробивающихся к вершинам власти Бормана и Гиммлера.

Борман уже хорошо ориентировался в сложном характере Гитлера и его, казалось бы, непредсказуемых решениях. Зная ненависть Гитлера к канцелярской работе, Борман взвалил на себя всю связанную с партийными делами бюрократическую рутину. Гитлер высоко ценил способность Бормана за пятнадцать минут изложить суть вопросов, на рассмотрение которых с обычными секретарями уходило несколько часов. Стоило Гитлеру проявить интерес к какому-нибудь вопросу, — от подробностей биографии английского короля до цен на масло в 1912 году, — как в течение максимум суток необходимая справка предоставлялась фюреру. Борман постоянно записывал высказывания Гитлера по каким-либо темам на специальные карточки и на основании этих записей формировал руководящие документы. Поскольку высказывания Гитлера по одному и тому же вопросу менялись с течением времени, это предоставляло Борману широкий простор для маневра: он мог интерпретировать слова фюрера в выгоднейшем для него смысле. Гитлера вполне устраивало такое положение вещей: в любой момент Борман мог подготовить любую директиву лишь на основании мимолетно брошенного Гитлером слова, и при этом совершенно не требовалось личного участия фюрера в работе над документом.

Борман со старательностью селекционера сортировал поступающую в рейхсканцелярию информацию, сортируя что, когда и как доложить фюреру, а что не докладывать вообще. Он становился своеобразным фильтром между фюрером и внешним миром, поскольку только право личного доклада фюреру и право свободного доступа к нему в любое время давали истинную и неограниченную власть в мире Третьего рейха.

Постепенно все иерархи Третьего рейха стали если не бояться, то внимательно следить за действиями Бормана. Лишь те, кто в любое время имели свободный доступ к фюреру и могли вести с ним доверительные беседы, — его ближайшее окружение, «ближний круг», — пока не боялись Бормана. Среди них были адъютанты Гитлера: Шауб, Брюкнер и Видеман; личный шофер фюрера Юлиус Шрек; официальный фотограф фюрера Генрих Хофман и его протеже — доктор Морелль и ставшая любовницей Гитлера Ева Браун.

У них все было еще впереди.

Глава 12

К началу Второй мировой войны Борман существенно укрепил свои позиции на политическом Олимпе Третьего рейха, что немедленно отметил (как всегда, чутко улавливавший малейшие изменения в партийно-государственной иерархии) Гиммлер присвоением 20 апреля 1940 года «коричневому кардиналу» почетного звания СС-обергруппенфюрера. Показательно, что одновременно с ним звания СС-обергруппенфюреров получили министр иностранных дел фон Риббентроп и министр без портфеля шеф Имперской канцелярии Ганс Ламмерс, — своего рода, признание реальности власти Бормана практичным СС-рейхсфюрером.

10 мая 1941 года романтик Гесс ушел из политического бытия, отправившись в безумный полет, целью которого было заключение мира между «братскими арийскими нациями»: немцами и англичанами. «Визит мира в Англию» завершился бесславно. Гесса, по указанию Гитлера, объявили сумасшедшим, пост заместителя фюрера был упразднен, его служба переформирована в партийную канцелярию, а начальником последней был назначен Борман. Многие полагали, что к безумной авантюре Гесса с провокационной целью приложил руку его ближайший помощник и начальник штаба рейхслейтер Борман.

Борман немедленно приступил к стиранию памяти о Гессе: портреты Гесса изъяли из всех партийных и государственных учреждений, на его выдвиженцев начались гонения. Гестапо в припадке бдительности арестовало даже гауляйтера Вильгельма Боле, но Борман неожиданно для всех вступился за него и Боле быстро оправдали.

Для чего понадобился Борману Боле? Гауляйтер Боле являлся партийным руководителем для более чем 3 тысяч немцев, проживающих за рубежом, — слишком ценный кадр, чтобы его списать со счетов. А вот испуг явно пошел ему на пользу: отныне Боле стал покорным инструментом в руках Бормана, а через него и его людей потекли за рубеж деньги Бормана.

В своем верноподданническом рвении Борман содрал с жены Гесса двойную цену за дом, где она проживала (дом числился на партийном балансе), и даже переименовал своих детей: их крестными были Рудольф Гесс и его жена Ильзе. Теперь мальчика, крещенного Рудольфом, стали звать Гельмут, а девочку Илзе — Эйке. Посмевшего вступиться за своего друга и ученика профессора геополитики отставного генерала Хаусхофера и его сына арестовали и подержали некоторое время в тюрьме. Заодно досталось и оккультистам, которым покровительствовал Гесс.

29 мая 1941 года Гитлер присвоил Борману полномочия на уровне министра и ввел его в состав Совета министров по вопросам обороны на правах члена правительства. Но главное: теперь Борман лично доводил до сведения шефа Имперской канцелярии СС-обергруппенфюрера Ганса Ламмерса приказы фюрера. Борман еще не стал вторым человеком в государстве, но он уже начал быстрое превращение в посредника между фюрером и рейхом. В 1943 году вместе с начальником Верховного командования вермахта (ОКВ) генерал-фельдмаршалом Кейтелем и шефом Имперской канцелярии министром без портфеля Ламмерсом Борман вошел в «Комитет трех», через который должны были проходить все без исключения документы, направляемые фюреру. Теперь рейх на деле управлялся триумвиратом приближенных, фактически отрезавших витающего в облаках иллюзий фюрера от остального мира.

12 апреля того же года Гитлер присвоил Борману звание «Личный секретарь фюрера». Через год Борман вынудил Ламмерса уйти в отставку, а начальник Верховного командования вермахта (ОКВ) генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель превратился в подобие начальника военной канцелярии при фюрере. Он никогда не решался вступать в пререкания с Гитлером и лишь в 1941 году осмелился пригрозить отставкой, если фюрер примет решение напасть на СССР. Отставка не была принята, а быстро опомнившийся Кейтель смирился с судьбой (что вполне естественно: еще в молодости сослуживцы за незаурядный конформизм прозвали его «Лакейтель»). Понятно, что Кейтель не мог составить оппозицию Борману даже во сне!

Таким образом, с 1943 года Борман стал единственным человеком, который определял: что должно быть доложено фюреру, а что — нет; как следует понимать то или иное решение или высказывание фюрера. Лишь те, кто имел право личного доступа к фюреру, могли попытаться сделать что-либо в обход «коричневого кардинала». Однако и здесь Борман вполне был в силах реально воспрепятствовать нежелательной для него встрече. Так, назначенный (с хитрой подачи Бормана) наместником Богемии и Моравии всесильный (казалось бы!) шеф PCXА СС-обергруппенфюрер Гейдрих так и не смог попасть на последнюю перед своей трагической гибелью аудиенцию у фюрера. Проторчав полдня у входа в бункер «Вольфшанце», Гейдрих наконец увидел фюрера, но так и не смог с ним поговорить, после чего Борман сообщил Гейдриху, что надобность в его присутствии отпала. Через восемь месяцев Гейдрих был убит. Так был убран с поля бюрократических сражений глава политического сыска и репрессивного аппарата рейха. Как знать, не приложил ли и к этому убийству руку вездесущий «коричневый кардинал»?

Обеспокоенный (лучше поздно, чем никогда) сосредоточением реальной власти в руках Бормана, министр пропаганды Геббельс приступил к активным действиям (точнее, противодействиям). Он собрал на секретное совещание министра вооружений Шпеера, министра экономики Функа, министра юстиции Тирака, фельдмаршала Мильха (как доверенное лицо Геринга) и отстраненного от всех дел и постепенно спивающегося, но все еще горящего жаждой мести руководителя Германского трудового фронта (нацистского варианта профсоюзов) Роберта Лея. Присутствующие пришли к необходимости положить конец всевластию Бормана по причине порожденной последним административной неразберихи и возобновить эффективную деятельность кабинета министров по управлению страной.

Так начал оформляться заговор Геббельса против Бормана, к которому присоединились практически все, кто еще обладал хоть какой-то реальной властью в рейхе, — за исключением лишь министра внутренних дел Фрика и СС-рейхсфюрера Гиммлера. 9 марта 1943 года Геббельс открыл боевые действия. Воспользовавшись отсутствием Бормана, он приехал в ставку фюрера «Вервольф» и при активной поддержке Шпеера приступил к обличению «коричневого кардинала».

В это время в рейхе велась кампания по борьбе с торговцами черного рынка и их покровителями. Кампания началась по инициативе Бормана, и нет ничего удивительного в том, что под огнем критики и разоблачений оказались лишь враги Бормана: министр внутренних дел Фрик, министр сельского хозяйства Дарре, глава государственной службы трудоустройства Гирл и ряд других высокопоставленных военных и государственных деятелей. Поэтому Геббельс и сделал акцент в своей пламенной речи на разоблачении коррупции в личной канцелярии фюрера и шикарном образе жизни многих партийных боссов.

Во втором эшелоне наступления должен был действовать официальный преемник фюрера рейхсмаршал Геринг, которому отводилась роль ударной силы, призванной разрушить до основания крепость под названием «Борман». Геринг настроился на борьбу весьма решительно и даже записался на прием к фюреру, но… Обеспокоенный Борман был прекрасно осведомлен о слабом месте «героя Первой мировой войны», «второго человека в партии» и предложил Герингу вульгарную взятку: 6 миллионов марок из ФАГ в обмен на спокойствие фюрера. Рейхсмаршал не устоял перед столь соблазнительным предложением и… беседа с фюрером не состоялась. Проинформировав своих обескураженных соратников о предательстве Геринга, Геббельс саркастически заметил: «Все на свете имеет цену, — зато теперь мы знаем, что рейхсмаршал стоит ровно шесть миллионов рейхсмарок».

Геббельс понял, что проиграл. И отказался от создания «антибормановского фронта». Но, как впоследствии выяснилось, Борман ничего не забыл. Он вообще ничего не забывал и никого не прощал. Когда после неудачного путча военных в 1944 году генерал Фромм расстрелял пятерых заговорщиков, ему поставили это в вину: дескать, заметал следы своего участия в заговоре. Фромм был арестован и в конце концов казнен, хотя факт его участия в заговоре доказать не смогли. За что казнили генерала? Ответ прост: во время Первой мировой войны Борман служил денщиком офицера в том самом полку, которым командовал Фромм. Дабы не попасть на передовую, Борман прилежно чистил офицерские сапоги, но унижений не простил. Справедливости ради следует отметить, что «комплекс денщика» Борман преодолевал не только расправами с теми, кто олицетворял старую армию: он всегда держал в своем шкафу более тридцати пар идеально начищенной обуви.

Воистину миром правят не люди, а их комплексы!

Стиль работы Бормана сложился вполне очевидно: неусыпное интриганство и стремление взять под контроль все связи фюрера. Поэтому внезапное возвышение Цольмера и его вхождение в круг лиц, имеющих доступ к фюреру, просто неизбежно должны были привлечь внимание Бормана.

Изучив Цольмера, Борман обратил внимание на его фанатичную любовь к фюреру и граничащую с идиотизмом простоту и решил, что тот представляет собой идеальный инструмент политической интриги. Борман всячески способствовал карьере Цольмера, который к весне 1945 года получил звание СС-бригаденфюрера. Борман не раз использовал Цольмера в своих целях, а в марте 1945 года решил, что пора нанести удар по доселе неуязвимому Дитриху. И роль оружия в этом ударе должен был сыграть новоиспеченный СС-бригаденфюрер Цольмер.

В начале марта 1945 года Дитрих собрал свою 6-ю танковую армию в Венгрии, в районе между озерами Балатон и Веленце. Ему ставилась задача организовать в составе группы армий «Юг» разгром 3-го Украинского фронта генерала Толбухина и установить оборонительный барьер к востоку от венгерских нефтяных полей. Операция получила название «Весеннее пробуждение». Приказ фюрера о наступлении Дитриху привез лично Цольмер. В обеспечение внезапности операции категорически запрещалось проводить предварительную разведку местности в районе наступления, дабы не насторожить русских.

— Это безумие! — воскликнул Дитрих. — Тут кругом болота, в которых увязнут мои танки.

— Фюрер предусмотрел все! — не терпящим возражений голосом заявил Цольмер своему бывшему командиру. — Болота замерзнут и станут проходимыми. Я уже говорил на эту тему с командующим группой армий «Юг» генералом фон Вёлером, и он полностью поддержал мнение фюрера.

— Я слышал о полководческом гении фюрера, но не подозревал, что он еще и метеорологический гений, — проворчал Дитрих. Цольмер не уловил скрытой иронии и потому не побежал в гестапо, а постарался утешить Дитриха:

— Не беспокойтесь, оберстгруппенфюрер. Я немедленно отправляюсь в первый танковый корпус, чтобы повести его в бой. Чтобы выполнить задание фюрера, я лично возглавлю передовые части. Хайль Гитлер!

— Именно это меня и беспокоит, — процедил сквозь зубы Дитрих в спину Цольмера.

Командир корпуса СС-обергруппенфюрер Присс оторопело взглянул на Цольмера, потребовавшего передать под его командование 1-ю танковую дивизию СС, но, увидев письменный приказ фюрера, лишь махнул рукой.

5-го марта первый танковый корпус СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и две кавалерийские дивизии СС пошли в атаку. На головном танке с эмблемой «Лейбштандарта» (отмычка на фоне щита) гордо торчала из люка фигура Цольмера.

— Словно бюст на кладбищенском памятнике! — вырвалось у Присса. Танки, ревя моторами, скрывались в предрассветном тумане.

Вначале прорыв удался, но когда танки начали его развивать, они оказались на болотистой непроходимой местности. 147(!) танков безнадежно завязли в болоте: полтора десятка тяжелых «королевских тигров» погрузились в трясину по башни. Пехота, оставшись без танков, несла тяжелейшие потери. Лишь вовремя отправившийся в тыл докладывать об успехе Цольмер остался невредим.

16 марта Советская армия полностью остановила немецкое наступление. Под угрозой окружения Дитрих был вынужден начать отход вдоль берега озера Балатон на юго-запад. Гитлер был взбешен несанкционированным отступлением 6-й танковой армии. Над головой Дитриха впервые за все время войны сгустились грозовые тучи гнева фюрера.

— Если мы проиграем войну, то это в результате ошибок Дитриха! — стучал кулаком Гитлер.

— Он всегда был неплохим войсковым командиром, но не был стратегом, — поддакивал Борман. — Лейбштандарт уже не тот, прежний Лейбштандарт. Лучшие офицеры и солдаты погибли в боях. Части СС в Венгрии плохо себя проявили. А Дитрих уже не способен справиться с ситуацией.

— Я наведу порядок! — пригрозил Гитлер. — Они будут примерно наказаны!

— Пошлите туда для наведения порядка Гиммлера, мой фюрер, — невинно предложил Борман. — Все-таки это части СС. Вот пусть СС-рейхсфюрер и займется ими.

— Да-да, вот именно! — согласился Гитлер. — Генрих, отправляйтесь к Дитриху и передайте, что я лишаю его подчиненных права носить почетные нарукавные ленты.

На бледных щеках Гиммлера проступил румянец. Гиммлер не имел боевых наград и не представлял, как будет отбирать боевые награды у кавалера Рыцарского креста с бриллиантами Дитриха.

— Мой фюрер! Позвольте помочь Дитриху, — попросил Гудериан.

— Это дело СС, — негромко заметил Борман и предложил Гитлеру: — Мой фюрер, пусть Цольмер поможет рейхсфюреру.

— Да, совершенно верно! Бригаденфюрер Цольмер вел себя весьма достойно, — оживился Гитлер. — Пока он был во главе войск, наступление шло успешно! А Дитрих провалил начальный успех, не смог его развить. Вот кто достоин награды!

Гитлер достал из коробочки, протянутой Борманом, Рыцарский крест и повязал его на шею Цольмеру.

— Отправляйтесь к Дитриху вместе с рейхсфюрером. Я жду вашего доклада!

Получив приказ, Дитрих не поверил своим глазам. Он несколько раз перечитал его и сказал дежурному офицеру Георгу Майеру, передавшему телетайпное сообщение:

— Кто сумасшедший — я или они? Вот благодарность за все…

Когда Гиммлер прибыл в Вену, он увидел на столе в штабе ночной горшок с нарукавными лентами. Сверху лежала лента Дитриха: Гиммлер сразу ее узнал по золотому шитью, а не серебряному, как у всех остальных. Горшок был перевязан нарукавной лентой дивизии «Гетц фон Берлихенген».

Дитрих указал на горшок и спросил оторопевшего Гиммлера:

— Помните, что сказал фон Берлихенген епископу Бамбергскому?

Гиммлер знал эту историю. Грубый рыцарь в споре с епископом предложил тому: «Поцелуй меня в зад!» Гиммлер не знал, что сказать и в растерянности смотрел на горшок. Неловкую ситуацию прервал дежурный офицер.

— Господин рейхсфюрер! Фюрер на связи.

Гиммлер взял трубку и выслушал приказ: собрать и увезти награды офицеров 6-й танковой армии. Волна негодования захлестнула было Гиммлера, но он справился с этим чувством и лишь холодно осведомился:

— Мой фюрер, мне следует выехать к озеру Балатон, чтобы снять кресты с мертвых?

Услышавший слова Гиммлера Дитрих побагровел, сорвал с шеи Рыцарский крест, швырнул его в угол и выбежал из комнаты. Гиммлер положил трубку на аппарат и бесцветно произнес:

— Цольмер, возьмите Рыцарский крест.

Доселе стоявший столбом Цольмер невозмутимо ответил:

— Но у меня уже один есть, рейхсфюрер!

Гиммлеру захотелось пристрелить Цольмера. На месте и немедленно. С наслаждением высадив всю обойму в атлетическое тело с идеально гладким мозгом. Но он снова не дал воли гневу и повторил звенящим голосом:

— Цольмер, поднимите Рыцарский крест оберстгруппенфюрера Дитриха и отдайте адъютанту.

Цольмер поднял крест, отдал его адъютанту и деловито осведомился:

— Мы прямо сейчас поедем снимать кресты с покойников, рейхсфюрер?

Не в силах сдерживаться, адъютант выскочил из комнаты. Гиммлер тяжело вздохнул и ответил:

— Фюрер не приказывал снимать награды с погибших. Возьмите… э-э… сосуд с лентами и идите в машину.

Цольмер бодрым шагом вышел из комнаты. Гиммлер посмотрел на присутствовавшего при сей душераздирающей сцене фюрера гитлерюгенда Бальдура фон Шираха, назначенного имперским комиссаром обороны Вены, и негромко сказал не то ему, не то в пространство:

— Будь все проклято!

И торопливо устремился к дверям. Ширах вышел следом. В коридоре стоял Дитрих и курил. Гиммлер почти пробежал мимо него. Ширах подошел к Дитриху и спросил:

— Сколько у вас танков, генерал? Ведь нам надо оборонять Вену.

Дитрих поднял голову и спросил:

— Ты знаешь, Бальдур, почему моя армия называется «шестой танковой»?

— Не знаю, — растерялся Ширах. Дитрих криво усмехнулся, взял его за плечо и негромко, почти шепотом, доверительно сказал:

— Потому, что в моей армии осталось всего шесть танков.

Когда Борман увидел спускающегося в бункер Имперской канцелярии Цольмера с ночным горшком под мышкой, он почувствовал неладное.

— Я должен передать фюреру ленты, отобранные у Дитриха и его офицеров, — сообщил он Борману.

— Э-э… давай сюда, я сам передам, — промычал Борман, выхватывая горшок из рук Цольмера. Он прошмыгнул в свою комнату, затолкал горшок под кушетку и проворчал:

— Ишь, обиделись… Мерзавцы! Вояки недобитые! Разве с такими подлецами можно спасти фюрера и рейх?!

Дитрих бесповоротно вышел из доверия фюрера. Теперь Гитлер полагался только на свою личную охрану во главе с начальником РСД (служба безопасности рейха, отвечавшая за охрану Гитлера) СС-группенфюрером Раттенхубером. Но Раттенхубер, стремясь укрепить свою (и РСД) независимость от Гиммлера, всецело был на стороне Бормана. Так Борман стал незримой, но прочной стеной, окончательно отделившей фюрера от мира. Теперь даже те, кто ежедневно видел Гитлера, утратили практически всякое влияние на него.

Достигнув желанных высот, Борман вдруг обнаружил, что гранитный Олимп власти Третьего рейха, уходящий в облака, покоится на болоте военных поражений и экономического краха, и в скором времени неизбежно скроется в вонючей болотной жиже вместе с недостаточно прыткими небожителями. Особенно ясно ему это стало после неудачного путча военных 20 июля 1944 года. Когда генералы и офицеры вермахта устраивают покушение на фюрера, едва не завершившееся успехом, то это сигнал: пора искать новые пути, вырабатывать план активных действий по спасению рейха. Заговорщики из вермахта как раз и собирались спасти рейх, но без фюрера и, само собой, без Бормана. По вполне понятным причинам такой вариант спасения Отечества Бормана не устраивал, а потому следовало выработать свой собственный план действий по спасению рейха.

Но Борман не был способен вырабатывать стратегические решения. Он был способен лишь на простую рефлекторную реакцию. В стране престижно быть сыном военного? И он рассказывает об отце-гусаре. В стране голод? Нужно заниматься продовольствием. В стране воцарилась диктатура? Надо стать голосом диктатора. А что делать сейчас, когда рушится все и будущее абсолютно непредсказуемо? Вот тут и тупик: простого ответа нет, каждый выбирает сам, сверяясь со своей совестью. А если совести нет от рождения, то как быть такому духовному инвалиду детства?!

Но Борман знал: нет неразрешимых проблем. Если какую-то проблему не можешь решить сам, то надо найти человека, который решит ее для тебя. И Борман нашел такого человека.

В начале тридцатых некий финансовый гений по фамилии Краузе довольно лихо сколотил себе состояние. Но где-то он прокололся: то ли вовремя не поделился с кем-то из сильных мира сего, то ли просто перешел дорогу влиятельному человеку… Впрочем, не так уж и важно. Важно то, что в итоге все состояние господина Краузе было конфисковано государством, а сам он оказался в концлагере Дахау. Изучив досье господина Краузе, Борман понял: вот он, человек со стратегическим мышлением. Вот кто ему нужен!

Извлечь Краузе из Дахау было для Бормана чисто технической проблемой. И в конце июля 1944 года господин Краузе, отмытый и избавленный от омерзительного запаха лагерного барака, чисто выбритый и одетый в великолепный костюм сидел в доме Бормана в Оберзальцберге и обедал в компании всесильного «коричневого кардинала» и его семьи. После обеда Краузе и Борман уединились в кабинете за бутылкой коньяка и кофейником с ароматным кофе. Борман сразу перешел к делу:

— Итак, господин Краузе, я хочу знать ваше мнение о дальнейшей судьбе Германии.

— Господин Борман! — сдержанно улыбнулся Краузе. — Вы не находите странным, что один из руководителей Германии хочет выслушать мнение о судьбе страны от человека, проведшего последние семь лет в концлагере и буквально вчера вышедшего на свободу?

— Бросьте дурака валять! — поморщился Борман. — Ситуация ясна даже слепому. Вы видели следы бомбежек? Вы видите карту в моем кабинете с линией фронтов? Что еще вам надо? Третий рейх заканчивается, он протянет еще максимум год! А потом надо строить Четвертый рейх. И его основу я уже закладываю. Но я не всесилен. Мне нужна помощь промышленников и финансистов. Я уже наметил встречу с ними не позднее начала августа.

— А вы уверены в их поддержке? — осторожно осведомился Краузе.

— А куда они денутся? — ухмыльнулся Борман. — Три недели назад фюрер выступал перед промышленниками здесь, в Оберзальцберге. И он сказал буквально следующее… Минуту!

Борман достал потертую записную книжку, мгновенно нашел нужную страницу и процитировал: «…если война будет проиграна, экономику переориентировать на мирное производство будет уже ни к чему».

— Да, это совершенно обескураживающее заявление, — осторожно согласился Краузе.

— Поэтому промышленники и финансисты готовы на все, лишь бы сохранить капиталы и предприятия, поэтому они и будут слушать меня очень и очень внимательно! — уверенно заявил Борман. — Главное — сохранить капиталы и секретные технологии. Мы можем укрыть все это за океаном, у нас уже имеется солидная база в Аргентине и Бразилии, где нами создано большое количество компаний и сельскохозяйственных предприятий. Все, что успеем, — вывезем туда. Что не успеем, — надежно спрячем здесь.

— Я не сомневаюсь, что вы уже создали механизм для реализации своего плана, — сказал Краузе. — Но как вы мыслите возродить Германию?

— Военные показали полное бессилие добиться превосходства Германии военными методами, — презрительно заметил Борман. — Две проигранные мировые войны! Было бы безумием поручать генералам и Третью мировую войну. Нет! Ее будут вести промышленники и финансисты.

— Это большая задача, реализация которой потребует много лет, — покачал головой Краузе. — Вы уже наметили этапы?

— Разумеется, — ответил Борман. Он полистал записную книжку.

— Вот пункты, которые я наметил в ходе предварительных контактов с представителями финансов и промышленности. Первое: поскольку Германия неизбежно будет оккупирована англо-американцами и русскими, первостепенной задачей будет являться освобождение немецкого народа и немецких земель от оккупации. Второе: избавление от неизбежного в условиях оккупации произвола и психологического давления врага. Третье: предварительное объединение Европы на экономической основе. Четвертое: осуществление консолидации Европы на основе общих целей и общего блага. Пятое: создание всеевропейских структур власти, всеевропейских судебных органов. Шестое: утверждение прав на расовую автономию с одновременной консолидацией родственных наций и германизацией неродственных. В конце концов вместо славян и венгров, если они будут артачиться, можно привезти негров или турок: а пока они будут конфликтовать между собой, мы укрепим позиции и перейдем к следующему этапу. Седьмой этап: полное объединение Европы под управлением арийских руководителей. А дальше мы, как в 33-ем году: неожиданно для наших врагов придем парламентским путем к власти и законным образом очистим Европу от «красных» и расово неполноценных элементов.

— Четкая программа, — одобрил Краузе. — Промышленники и финансисты безусловно одобрят ее. Но что вы ждете от меня, господин Борман? В чем вы видите мое участие?

— У меня не хватает помощников со стратегическим мышлением, — объяснил Борман. — Мне нужен человек, который может не просто разработать сложную операцию, но способен постоянно отслеживать изменения и оперативно менять план в соответствии с обстановкой. Конкретнее: вы займетесь анализом обстановки в течение полугода и на основе этого анализа разработаете генеральный план действий для выполнения главной задачи. Вы готовы к такой работе?

— И что это за главная задача? — в ответ спросил Краузе.

Борман налил полный бокал коньяка, посмотрел на свет и залпом выпил. Отпил глоток остывшего кофе из чашки, пролистнул блокнот и сказал:

— Спасение и возрождение рейха под моим руководством. Я — единственный трезвомыслящий человек среди руководства страны, не одурманенный отжившими догмами и предрассудками, но в то же время не растерявший завещанных нам героическими предками идеалов. Легитимность моей власти не должна вызывать сомнений у тех, кто будет возрождать рейх.

Краузе понял: эту фразу Борман записал с чьих-то слов, сам он был явно не способен на подобное словотворчество. Нет, не оратор! Но при взгляде на голову с сильными скулами, жесткими уголками рта и тяжелым подбородком, крепко насаженную на бычью шею было ясно: этот человек привык добиваться в жизни всего, что ему было нужно. И пристальный твердый взгляд темных глаз не позволял усомниться в этом.

— Я все понял, я к вашим услугам, — без колебаний согласился Краузе.

10 августа 1944 года в страсбургском отеле «Мезон Руж» собралось запланированное Борманом совещание промышленников и финансистов. Там Борману удалось добиться еще одного очень важного решения: награбленные в ходе войны сокровища передавались для сокрытия Главному управлению имперской безопасности (PCXА). Драгоценные металлы переплавлялись в золотые слитки на предприятиях концерна «Дегусса» и далее переправлялись через филиалы «Дойче банка» за рубеж. Среди офицеров РСХА, на чьи имена открывались счета в зарубежных банках, было много людей Бормана. Но главное: ему удалось убедить совещавшихся, что именно он, Борман, поможет спасти германской элите не только секретные технологии, но и награбленное и нажитое на войне имущество.

Краузе с комфортом разместился в доме Бормана в Пуллахе под Мюнхеном и в феврале 1945 года представил Борману свой план действий. Он расписал график эвакуации нужных людей, документов и ценностей как легальным путем (перевод в зарубежные филиалы германских фирм), так и тайным вывозом на подводных лодках. А особо ценных людей и грузов — переправкой на «Дегене». Но не это было главное.

— Ближайшее будущее Германии вполне определенно, — уверенно заявил Краузе. — Оккупация территории рейха по зонам англо-американцами и русскими есть неизбежность.

— А сепаратный мир с англо-американцами? — спросил Борман.

— Иллюзия, — презрительно прокомментировал Краузе. — Тех, кто мог вести эффективные переговоры с гарантией капитуляции германских войск только перед англо-американцами, расстреляли после 20 июля. Геринг является официальным преемником фюрера, но не обладает реальной властью. Гиммлер обладает реальной властью в лице СС и полиции, но никто не будет вести с ним переговоры официально из-за его репутации кровавого чудовища. Геббельс может вести переговоры и осуществить пропагандистскую подготовку капитуляции, он даже может стать преемником фюрера, если что-то случится с Герингом, но он не способен на что-либо в принципе, пока жив фюрер. Нет! Англо-американцы добьют Германию вместе с русскими и лишь потом поймут, что необходимо возродить Германию, как барьер между цивилизованным Западом и диким Востоком. Тут может быть два варианта. Первый: возрождение начнется немедленно, в прямом противостоянии с русскими. Второй: возрождение произойдет спустя значительное количество лет, когда будут подготовлены руководители, не занимавшие видных постов в Третьем рейхе. Но в любом случае возникнет вопрос: кто сможет законно распоряжаться теми богатствами и ресурсами, оставшимися после Третьего рейха?

— И кто? — спросил Борман.

— Тот, чья легитимность не вызовет сомнений. Это должен быть человек, который останется с фюрером до последней минуты и лично фюрером будет назначен его официальным преемником. Скажу честно, господин Борман: у вас на это мало шансов. Но выход есть: необходимо, чтобы фюрер официально назначил преемником не очень значительную и авторитетную личность. Ну, скажем, кого-нибудь из молодых генералов. Тогда смерть этого преемника пройдет достаточно незаметно.

— Да, но как же Геринг, Геббельс? — спросил Борман, потирая затылок. — Да, Гиммлера с его СС и полицией нельзя сбрасывать со счетов.

— Вам все равно придется оставаться с фюрером до конца, — пояснил Краузе. — Вот тогда по ходу дела и станет ясно… Ну, не мне же вас учить! Вам надо максимально сократить контакты фюрера с посторонними, поместившего в такое место, где вы сможете эффективно контролировать его контакты и полностью исключить несанкционированный доступ. Впрочем, тогда фюрер не сможет руководить войсками… Но я полагаю, что это уже не принципиально.

— Оберзальцберг? — предложил Борман.

— Неплохо! — одобрил Краузе. — Там вполне будет достаточно для охраны фюрера людей Раттенхубера, никто не прорвется… Вот только… как мы переместим туда фюрера, под каким предлогом?

— Фюрер заразился идеей «Альпийского редута», последнего рубежа обороны, — задумчиво проговорил Борман. — Район Зальцкаммергут, в Австрии. Это недалеко от Оберзальцберга. Разумеется, никакой неприступной крепости там не будет. Но там рядом есть секретный аэродром для нашего сверхсекретного самолета «Дегена», объект «Гарц-2». Сейчас он законсервирован, но его легко можно активировать, и мы сможем вывести фюрера на «Дегене». Годится в качестве приманки?

— Вполне! Принимается! — одобрил Краузе. — Объект надо заранее подготовить, затем переправить фюрера в Оберзальцберг, а уж там — на «Гарц-2». Только какой будет предлог для активации «Гарца-2», если вдруг об этом прознает Гиммлер?

— Да, он может разнюхать об этом, засранец! — с досадой согласился Борман.

— Ну… хотя бы эвакуация создателя «Дегена», профессора Борга! — предложил Краузе. — Организуем эвакуацию его КБ через Богемию, все будет выглядеть вполне пристойно. Документацию на самолет переведем в микрофильмы и вывезем Борга и еще двух-трех наиболее ценных сотрудников на том же самолете. Все вполне естественно, никто ничего не заподозрит. Просто в критический момент вы предложите фюреру улететь тем же самолетом, что и Борг. Так что до последнего момента никто ничего не будет подозревать.

— Точно! — согласился Борман. Он вскочил и взволнованно заходил по комнате.

— Мы эвакуируем фюрера в надежное место в Аргентине! Мы соберем под ружье миллион немцев из Северной и Южной Америк! А жалкие неудачники Геринг, Гиммлер, Геббельс и иже с ними, — пусть гибнут здесь, под гусеницами американских и русских танков. А когда здесь все будет кончено, то русские и англо-американцы перегрызутся между собой здесь, в Германии, а непобежденный Рейх начнет свое возрождение из-за океана!

Краузе с еле заметной улыбкой наблюдал за внезапным приступом энтузиазма, охватившим обычно спокойного Бормана.

— Главное: создать впечатление, что фюрер намерен оборонять Берлин, — напомнил он Борману. — А когда русские и англо-американцы стянут все войска к Берлину, мы спокойно эвакуируем фюрера в Оберзальцберг, оттуда — в «Гарц-2», а затем — за океан. Только… где вы поселите фюрера? В Цоссене?

— Нет, это штабной бункер вермахта, — ответил Борман. — Еще не хватало, чтобы генералы опять все испортили! Пусть остается в бункере под рейхсканцелярией.

— Ну что же, — подытожил Краузе. — Раз вы все одобрили, то… начинаем!

Вот так и началось движение Борга и его людей к маленькому чешскому городку, вызвавшее в итоге массовый военный туризм в живописные горы Шумавы.

Глава 13

Оставался примерно час до объявленного Грегом прибытия американского самолета, когда Остапчук снова привел Грега к Рогову. Рогов был мрачен, от его иронии не осталось и следа.

— Вы связались со своим начальством? — сразу атаковал его вопросом Грег.

— Давайте сделаем так, — в ответ предложил Рогов. — Откровенность за откровенность. Вы выкладываете мне все как есть, а я, в свою очередь, раскрываю свои карты. И тогда мы вместе решаем, что делать. Идет?

— Наконец-то! — с удовлетворением воскликнул Грег. — Наконец вы убедились, что я действительно офицер американской разведки!

— С чего вы взяли? — поморщился Рогов. — Я по-прежнему не верю ни единому вашему слову, но обстоятельства так сложились, что для меня это уже не так и важно.

Сбитый с толку Грег внимательно посмотрел на Рогова и удивленно спросил:

— Как это понимать?

— Вы принимаете условия игры? — вместо ответа осведомился Рогов. — Если да, то скажите мне, как вы объясните такую странность… Вас высаживают в тылу у немцев для выполнения задания. Но в ваших вещах я не нашел рации и продовольствия. Да и боеприпасов смехотворно мало. Но главное — рация. Как вы без рации собираетесь поддерживать связь с Центром? Через местного резидента? А если он арестован гестапо, — что тогда?

— Мы потеряли при высадке контейнер с боеприпасами, рацией и продовольствием, — признался Грег. — И наш командир погиб.

— Если это правда, то паршивая история получается, — прокомментировал Рогов. — А теперь выслушайте мою историю.

Рогов повернулся спиной к Грегу и, глядя в окно, сказал:

— Мы не потеряли рацию при высадке. И замок захватили почти без стрельбы. Почти… Один все-таки выстрелил. Он успел выпустить пять или шесть пуль из автомата, пока Остапчук его не нейтрализовал. Немец стрелял в Катю. Рация спасла ей жизнь, но теперь абсолютно непригодна к работе. Вот так.

Грег потрясенно молчал несколько минут. Затем с яростью воскликнул:

— И вы все это время сидите тут, не пытаясь установить связь со своими?!

— Я похож на идиота? — с раздражением поинтересовался Рогов. — Я на другой же день отправил двух своих человек, переодетых в форму офицера и унтер-офицера СС, в город по данному мне в Центре адресу агента. Естественно, я запретил им раскрывать агенту место нашего пребывания. Мои люди вернулись и сообщили, что адрес — это явка, где сидит связной агента. Связной сообщил, что агента нет в городе, но сегодня он должен появиться. Сегодня утром мои люди снова отправились в город на встречу с агентом и не вернулись обратно к назначенному времени. Если они погибли или оказались в руках гестапо, то наше положение просто отчаянное. В сложившихся обстоятельствах мне не остается ничего другого как поверить вам. Обещанный вами самолет — наш последний шанс. Поэтому я приказал вооружить ваших людей. Мы немедленно отправляемся в город на грузовиках. Борга забираем с собой.

— Отлично! — возликовал Грег. — Наш резидент уже должен был подготовить сдачу гарнизона. Так предусмотрено планом операции.

— Если гарнизон сдастся, то это облегчает задачу, — согласился Рогов. — Если нет, то мы примем бой. Иного выхода не ожидается. Вперед!

С этими словами Рогов отдал Грегу его кольт и направился к дверям. Грег проверил магазин, передернул затвор и поставил пистолет на предохранитель. Оружие вернулось к хозяину, влив в него уверенность и оптимизм.

Они вышли во двор замка, где русские десантники уже завели двигатели грузовиков и стояли возле машин с оружием в руках. Отдельной группой стояли чешские коммандос. Они тоже уже были при оружии, но с беспокойством наблюдали за оживлением русских. Появление Грега их явно приободрило. Стеглик подал команду, коммандос быстро построились. Стеглик подошел к Грегу и отрапортовал:

— Господин капитан, десантная группа построена.

— Мы отправляемся в город вместе с нашими русскими товарищами по оружию, — объявил Грег. — Через час там совершит посадку наш десантный самолет. К этому времени мы должны захватить крепость. Возможно, немцы сдадутся без боя, но может случиться, что нам придется драться. В любом случае через час взлетная полоса должна быть в наших руках. По машинам!

Через минуту машины выехали из ворот замка и помчались в сторону города.

* * *

В то же самое время, когда Рогов откровенничал с Гретом, в трактире госпожи Мюллеровой Лис разговаривал с Шольцем. Лис коротко и доходчиво изложил суть предстоящего:

— Через час здесь появится американский транспортный самолет. Он должен забрать группу англо-американских десантников. У вас есть два варианта. Первый: вы складываете оружие, сдаетесь в плен десантникам и спокойно сидите в казармах, дожидаясь прихода армии американского генерала Паттона. Второй: вы отказываетесь от сдачи в плен, и тогда сопровождающие транспортный самолет истребители своими бомбами и пушками превращают слабо защищенный форт в руины, а разъяренные десантники берут вас в плен и… Ну тут я уже не ручаюсь, что сделают они с солдатами войск СС. Я слышал, что в Арденнах танкисты из СС расстреливали пленных американцев. А десантниками командует американский капитан. Так что, сами понимаете… Ну, что скажете?

Потрясенный Шольц несколько минут молчал, поправляя постоянно сползающие очки. Он вспотел от волнения, капли пота текли по его лицу, и очки не желали оставаться на месте, скользя по мокрой переносице. Наконец Шольц снял очки и принялся протирать их платком.

— Откуда у вас такая информация? — пробормотал он.

— Я с 1942 года являюсь резидентом американской разведки в Богемии и Моравии, — сообщил Лис, повергая Шольца в шок. Тот снова замер, пытаясь переварить услышанное, затем осторожно осведомился:

— А вы не боитесь, что я сообщу о вашем предложении в гестапо?

— Кому? — рассмеялся Лис. — Швальбе полчаса назад узнал о десантниках и американском самолете. Он немедленно помчался в Будвайз за помощью. Но скажу вам по секрету: он туда не доедет. Я надрезал тормозной шланг в его машине. Так что можете выпить за упокой души начальника полиции безопасности и СД города Фридрихсбрюк!

Шольц уже был близок к обмороку и только несколько глотков превосходного будейовицкого пива не дали ему свалиться со стула.

— Да примите же решение, господин оберштурмфюрер! — с досадой воскликнул Лис.

Действительно, офицер обязан принимать решения. Он несет ответственность за подчиненных, за вверенный ему объект, поэтому он просто обязан своевременно принимать решения. Желательно правильные, но обязательно быстро.

— Я должен посоветоваться с Хагенкройцем, — принял решение Шольц.

Лису это не понравилось, но он понимал: действительно, как скажет Хагенкройц, так и будет. Авторитет однорукого ветерана-унтера среди пожилых отцов семейств и безусых юнцов, — что составляли большинство в роте Шольца, — был непререкаем.

— Тогда нам нужно срочно ехать в форт, — заключил Лис. — Моя машина здесь, у дверей!

— Да, но это машина Швальбе! Или я ошибаюсь? — удивился Шольц.

— Он уехал на моей, — пояснил Лис. — Иначе как бы я смог подрезать шланг? Давайте быстрей!.

Через пять минут они уже въезжали в ворота форта. Шольц вызвал в канцелярию Хагенкройца и изложил ему положение вещей и предложение Лиса. Хагенкройц помолчал с минуту, потом высказался:

— Вот что я скажу, господин оберштурмфюрер. Если вы мне прикажете арестовать этого человека, я его немедленно арестую. Если прикажете сдаться в плен, я сдамся. Я всю жизнь выполнял приказы командиров и не собираюсь менять привычки на старости лет. Я жду вашего приказа!

Шольц растерялся. Как так? Он опять должен принять решение?!

— Мне необходимо связаться с командованием в Будвайзе! — осенило Шольца, и он уже потянулся к телефону, но Хагенкройц опередил его.

— Уже час, как нет связи с Будвайзом, — доложил он обескураженному Шольцу. Лис с трудом скрыл улыбку: это его человек перерезал линию связи.

Шольц был подавлен и растерян: ведь он всю жизнь выполнял приказы и указания руководства. А сейчас он должен принять самостоятельное решение!

Оставим Шольца в минуту тягостных размышлений и вернемся к Грегу и Рогову, чьи грузовики уже приближаются к городу.

Грузовики въехали в город без каких-либо осложнений. Рогов выставил охранение, и они с Грегом осторожно подобрались к мосту, ведущему к форту.

— Что-то я не вижу ни вашего человека, ни белых флагов, — с подозрением заметил Рогов. — Похоже, что надо готовиться к штурму.

— Через мост не прорваться, нас легко скосят пулеметами, — озабоченно сказал Грег. — Надо пройти через город и атаковать форт с другой стороны. А оставшиеся у моста будут вести отвлекающий огонь.

— А если берег у форта заминирован? — возразил Рогов. — К тому же у нас слишком мало времени… Нет, мы попытаемся прорваться через мост. Проскочим его в грузовиках на полной скорости, высадим ворота, а там…

Тут он замолчал и посмотрел в сторону Драконовой горы, увенчанной зубчатыми руинами замка. Из-за вершины вынырнули два самолета и пролетели над фортом.

— «Мустанги»! — радостно выкрикнул Грег. — Это «мустанги»! Смотрите, это наши самолеты!

Самолеты развернулись и прошли над головами Рогова и Грега, демонстрируя белые звезды и полосы на крыльях. И словно откликаясь на рев моторов, над воротами форта появилось белое полотнище.

— Смотрите, они сдаются! — ликующе заорал Грег.

Рогов усмехнулся, наблюдая за неподдельным ликованием Грега. Ворота форта открылись, и оттуда показался человек с белым флагом. Он был штатском. Он бегом пробежал мост и увидел стоящих за углом ближайшего дома Грега и Рогова. Грег с удивлением узнал в нем Динозавра.

— Что вы здесь делаете? — спросил Грег.

— Как видите, я выполняю функции парламентера, — улыбнулся Динозавр. — Но почему здесь русский офицер?

— Это командир русских коммандос, — объяснил Грег. — Они уже захватили Адлерштайн, когда я с Боргом туда направился.

— Так вот где они были… — пробормотал Динозавр.

— Что вы сказали? — не расслышал Грег.

— Уже не важно… Так вам удалось захватить Борга? — обрадовался Динозавр. — Отлично! А для вас у меня радостное известие: гарнизон форта готов капитулировать. Но они хотят сдаться в плен только американцам. Скажите об этом вашему русскому другу.

Грег объяснил Рогову сложившуюся ситуацию. Рогов раздраженно махнул рукой:

— Пусть сдаются вам, но побыстрее! А то, как бы ваши ребята летчики не потеряли терпения и не долбанули из всех стволов.

Это была самая торжественная минута в жизни Грега. Войдя в ворота форта уверенным шагом победителя под рев мощных моторов, барражирующих над городом «мустангов», Грег увидел строй солдат в полевой форме СС. К Грегу подошел высокий офицер в очках, отдал честь и проговорил:

— Командир резервной роты дивизии ваффен СС «Валленштайн» СС-оберштурмфюрер Гюнтер Шольц. Во избежание бессмысленного кровопролития мы отказываемся от сопротивления и сдаемся американской армии.

С этими словами Шольц достал из кобуры свой вальтер и отдал его Грегу.

— Как представитель американской армии, я обещаю вам полную защиту и соблюдение статуса военнопленных в соответствии с международными соглашениями, — торжественно объявил Грег.

Вся рота прошла мимо Грега, складывая к его ногам оружие. Тем временем во двор въехали грузовики с чешскими коммандос и десантниками Рогова.

— Пленных запереть в казарме и выставить охрану, — приказал Грег Стеглику.

«Мустанги» скрылись за Драконовой горой, но вскоре опять появились: два самолета шли чуть ниже и впереди транспортной «дакоты» и еще два «мустанга» шли чуть выше и сзади. Они сделали разворот над городом и зашли с севера, по направлению взлетной полосы.

Грег с волнением смотрел на летящие в небе самолеты. Их силуэты четко вырисовывались в бирюзовой глубине неба с лирическими кудрявыми облаками на заднем плане, окрашенными в золотистый цвет лучами клонящегося к закату солнца.

Вот и заканчивается его первое боевое задание. Оно, видимо, и последнее. Сейчас «дакота» совершит посадку, они погрузятся в самолет вместе с Боргом и через пару часов он уже будет у своих!

Грег так погрузился в сладостные мечтания, что не сразу сообразил, что произошло. А произошло вот что.

Из глубины золотистых облаков вдруг вынырнули два реактивных «мессершмитта». Американцы оказались захвачены врасплох. «Мессершмитты» расстреляли один из «мустангов» и «дакоту», зайдя им в хвост, и стремительно скрылись за Драконовой горой.

Ошеломленный Грег молча наблюдал, как охваченный пламенем «мустанг» упал и взорвался где-то за горой; как «дакота» с дымящимся двигателем пыталась дотянуть до полосы. Летчику не удалось выровнять машину, и «дакота» рухнула в реку примерно в миле за городом. Грег сорвался с места и побежал по взлетной полосе туда, где упал самолет. Возможно, что кто-то из летчиков остался жив?

Когда он добежал до места падения «дакоты», то понял, что никому из экипажа не удалось спастись. На берегу лежал мертвый летчик: он выпрыгнул слишком поздно и из-за малой высоты его парашют не успел раскрыться. Из реки торчала, словно обелиск, консоль крыла с остатками мотогондолы.

Кто-то коснулся плеча Грега. Он обернулся. Это был Стеглик.

— Мы проверим берега вниз по течению, сэр?

— Да, обязательно, — подтвердил Грег и побрел к форту.

В канцелярии сидели Рогов и Динозавр. Они с аппетитом поглощали говяжью тушенку с консервированными овощами и свежим хлебом. Динозавр взглянул на вошедшего Грега и предложил присоединиться к трапезе. Тут Грег почувствовал, насколько он голоден, и с жадностью накинулся на еду.

— А я весь день есть не мог, — сообщил Динозавр. — От волнения, наверное.

— Вам немедленно надо связаться с Центром, — озабоченно сказал ему Грег. — Сообщите им, что в районе посадки отмечено появление немецких реактивных истребителей. А они пусть подтвердят прибытие самолета.

Динозавр перестал жевать и помрачнел.

— Я тут поговорил с командиром роты охраны, — сказал Рогов, глядя на Динозавра. — Он клянется, что ничего не слышал о моих людях, которых я направил в город для связи. И еще приходил местный бургомистр, который выразил бурную радость по поводу освобождения от немецкой оккупации и сообщил, что он вместе с начальником местной полиции хотел арестовать и доставить к нам начальника гестапо, но тот как сквозь землю провалился. Вот такой странный факт… А меня лично беспокоит судьба моих людей. Не могли же они раствориться в воздухе! Может, вы что-нибудь знаете?

— Когда вы свяжетесь с Центром? — спросил Грег Динозавра.

— На чей вопрос мне ответить в первую очередь? — мрачно осведомился Динозавр.

— Естественно, на мой! — нетерпеливо воскликнул Грег. — Ведь вы мне подчиняетесь!

— Но я также нахожусь и в оперативном подчинении капитана Рогова! — саркастически заявил Динозавр. Грег с удивлением воззрился на него, затем перевел взгляд на Рогова. Тот ответил таким же недоуменным взглядом. Динозавр насладился произведенным эффектом и торжественно объявил:

— Господа! Как чешский патриот и свободный человек, я ненавижу нацистов и готов оказывать помощь всем, кто борется с ними. Поэтому для вас, капитан Бернофф, я являюсь Динозавром, — поскольку вы командуете группой британских коммандос. С другой стороны, вы офицер американской разведки, поэтому я вам известен как Лис. И, наконец, капитан Рогов знает меня как Кучера. Так что называйте, как хотите!

На пару минут воцарилось молчание: Рогов и Грег переваривали информацию.

— Так вы одновременно работали на русских, американцев и англичан? — задал риторический вопрос Грег.

— Я только что сказал именно это! — с вежливой улыбкой подтвердил Динозавр-Лис-Кучер.

— А под каким псевдонимом вы работаете на гестапо? — холодно поинтересовался Рогов и положил руку на кобуру.

Но тройной агент оказался не из пугливых.

— Где вы спали последние три года? — спокойно поинтересовался он, не обращая внимания на черный зрачок ствола роговского ТТ. — Не иначе, в одной пещере с императором Фридрихом. Выгляньте в окно! Жуков с Коневым штурмуют Берлин, Паттон движется на Пльзень… В такой обстановке только ненормальный станет работать на гестапо. Я похож на ненормального?

— Уберите пистолет, Рогов! — вмешался Грег. — У нас пока нет оснований для столь тяжелых обвинений. Я лично не усматриваю ничего плохого в том, что наш агент работал и на вас: вы — наш союзник, и любые усилия для приближения нашей совместной победы могут вызвать лишь горячее одобрение с моей стороны. Слушайте, Динозавр… или как вас там… Нам срочно нужна связь с Центром! Где ваша рация?

— Где мои люди? — с металлом в голосе спросил Рогов, снимая свой ТТ с предохранителя.

— Так, да? — прищурился агент-тройник. — Давайте проедем в одно место, на тот конец города, и вы сразу все поймете. А пока я помолчу.

— Не надо нам тут загадки загадывать! — повысил голос Рогов. — Мы ждем объяснений!

— Вы хотите увидеть своих людей? — невозмутимо спросил Динозавр. — Тогда поехали, не будем терять времени.

Рогов посадил в кузов грузовика несколько своих людей, Динозавра и сам залез туда.

— Садитесь в кабину, — сказал он Грегу, — а я буду приглядывать за этим типом. Ох, и не нравится он мне!

Грузовик быстро промчался через весь город и остановился возле стоящего на отшибе каменного одноэтажного дома.

— Ну? — спросил Рогов Динозавра. Тот молча направился к дому.

— Стоять! — приказал Рогов. — Двое к задней стене. Остапчук, проверь!

Остапчук распахнул дверь и исчез внутри дома. Через минуту он выглянул и сказал:

— Чисто, товарищ капитан.

Они вошли в дом. Сразу за дверью располагалась большая комната, на полу которой лежали три трупа: двое в форме СС и один штатский.

— В штатском мой связной, часовщик, — сказал Динозавр. — А двое в мундирах, я так понимаю, и есть ваши люди?

Рогов осмотрел тела. Все трое явно не ожидали нападения, их застрелили почти в упор. Рогов взглянул на Динозавра.

— Ну и как вы это объясните?

— Вчера часовщик сказал мне, что приходили двое в форме офицера и унтер-офицера СС, показали часы с паролем, — начал рассказывать Динозавр. — Сказали, что придут завтра. Я приказал часовщику привести их сюда. Здесь я хранил радиостанции, оружие для своей подпольной группы, кое-какие документы… Видимо, гестапо что-то пронюхало и устроило засаду. Вы появились вовремя, иначе и меня бы…

— Ерунда! — прервал его Рогов. — Гестапо постаралось бы взять их живыми.

— В нашем городе гестапо представляет лишь один человек, — пояснил Динозавр. — Это СС-унтерштурмфюрер Швальбе. Надо полагать, он что-то заподозрил и решил произвести обыск в доме. Часовщик и ваши люди появились совершенно неожиданно для него и… А после этого Швальбе сел в машину и укатил в Будвайз за подмогой.

— Откуда вы знаете? — с подозрением спросил Рогов.

— Моя машина стояла в сарае. Я пользовался ею лишь для поездок за город. А по городу я передвигаюсь на велосипеде. Видите? Ворота сарая распахнуты, и он пуст. Через город Швальбе не проезжал, следовательно, он поехал на север. А дорога в этом направлении ведет только в Будвайз.

Объяснения Динозавра блистали безупречной логикой, и Рогову снова захотелось его пристрелить. Но он сдержался: пока придется играть по чужим правилам.

— А где радиостанция? — нетерпеливо спросил Грег. — Мы не пропустим сеанс связи? Завтра на рассвете должен прилететь британский самолет. Вряд ли Швальбе с подкреплением успеет до рассвета вернуться. Хотя… Надо связаться с Центром, может, они пришлют самолет ночью?

— Радиостанции я хранил в подвале. Там есть шкаф с двойной стенкой, — принялся подробно объяснять Динозавр, и Грегу вдруг стало нехорошо от его объяснений. — Я там хранил все три радиостанции: английскую, американскую и русскую, потому что…

— Где они, черт возьми?! — теряя терпение, выкрикнул Грег.

— Их нет! — развел руками Динозавр. — Видимо, Швальбе их нашел и забрал с собой.

Мозг Грега отказывался воспринимать ситуацию. Однако Рогов быстро ее оценил.

— У нас было пять радиостанций, — начал прикидывать он. — Одну вы потеряли при высадке, другую нам привели в негодность при захвате замка, три захватило гестапо… Ох, едрит… Мы все пойдем под трибунал! Может, лучше застрелиться сейчас?

И Рогов заглянул в ствол своего ТТ, словно ища ответа на вопрос. У верного ТТ всегда имелись наготове восемь убедительных ответов калибра 7,62. И одного из них Рогову вполне хватило бы, чтобы избежать позора и трибунала. Но он — командир, и ему надо вначале спасти людей. Рогов сунул пистолет в кобуру и отрывисто бросил:

— Что уж тут… Будем надеяться на британский самолет. Остапчук! Похорони ребят во дворе. Потом выставь здесь пост, пусть следят за дорогой.

Садясь в грузовик, Рогов спросил Динозавра:

— Столько агентурных псевдонимов… Вы хоть помните, как вас зовут? Вдруг надо будет на могиле написать.

— Кралик, — вежливо приподнял шляпу Динозавр. — Иржи Кралик, к вашим услугам.

Они поехали обратно в форт, надеясь, что завтра утром появится британский самолет и все встанет на свои места. Это хорошо, что они не теряли надежды: у них был тяжелый день и им необходимо выспаться.

* * *

В это время в Лондоне, в мрачноватом здании Бродвей Билдинг, штаб-квартире МИ-6, в одном из кабинетов проходило заседание.

Вел заседание шеф отдела «X» Управления специальных операций подполковник Торнли. Присутствовали: полковник Моравец, начальник второго отдела генерального штаба чешской армии; полковник американской армии Уэверли, осуществлявший совместное планирование операций УСС и британской разведки МИ-6 в Европе, и его заместитель майор Джонсон. Торнли изложил положение дел:

— С момента высадки групп Хаммонда и Желязны мы не имели с ними ни одного сеанса радиосвязи. Самолет, с которого осуществлялась высадка группы Желязны, не вернулся на базу. Сегодня утром мы получили подтверждение от руководителя агентурной группы «Динозавр» о прибытии группы капитана Желязны. По его словам, при высадке группа потеряла снаряжение, радиостанцию и понесла потери личного состава, включая самого капитана Желязны. Руководство группой принял капитан Бернофф, включенный в группу от УСС. Динозавр сообщил, что колонна с профессором Боргом проследовала через город Фридрихсбрюк (он же Чески Градец) в сторону Австрии и группа под командованием Берноффа отправляется на ее перехват. После этого Динозавр больше на связь не выходил. От группы Хаммонда так и не поступило никакой информации. Сейчас нам предстоит решить, следует ли отправлять в Чески Градец самолет для эвакуации наших десантников. Транспортная «дакота» и шесть истребителей «темпест» Королевских военно-воздушных сил ждут приказа о вылете. Полковник Моравец, у вас есть какая-либо дополнительная информация?

Моравец открыл лежавшую перед ним черную кожаную папку, достал лист бумаги и сказал:

— Вот перехват рапорта командира одного из подразделений дивизии СС «Валленштайн», дислоцированного под Будвайзом, — он же Ческие Будейовицы. Из него следует, что 21 апреля южнее города Будвайз был обнаружен и уничтожен десант противника. В операции принимали участие подразделения вермахта, войск СС, силы полиции безопасности и СД. Также силами полиции безопасности и СД в окрестностях Будвайза и близлежащих населенных пунктах проведены антипартизанские мероприятия. Это все.

— Благодарю вас, полковник, — кивнул Торнли и обратился к Уэверли:

— А у вас есть дополнительная информация, полковник Уэверли?

Уэверли откашлялся и проговорил хриплым басом:

— 21-го утром несколько наших истребителей выполняли разведывательный полет в районе Будвайза. Вблизи от Фридрихсбрюка «мустанги» внезапно были атакованы немецкими реактивными истребителями «мессершмитт». Наши самолеты понесли потери. В то же время по данным разведки в этом районе нет никаких немецких авиационных подразделений.

— Спасибо, полковник, — поблагодарил Торнли и предложил:

— Прошу вас высказываться. Полковник Моравец?

— Очевидна активность немцев в данном районе, — ответил Моравец. — Туда стянуты войска СС и даже авиационные подразделения. Отсутствие связи с группами Хаммонда, Берноффа и Динозавра в сочетании с рапортом командира из войск СС говорит само за себя. В таких обстоятельствах отправка транспортного самолета представляется неоправданным риском. Я полагаю, что целесообразно обратиться к командованию 3-ей американской армии, в полосе наступления которой находятся города Чески Градец и Чески Будейовицы, с просьбой выделить силы для поиска и спасения групп Хаммонда, Берноффа и Динозавра… если они еще не уничтожены немцами полностью.

— Это абсолютно нереально! — вмешался Уэверли.

— Что нереально, полковник? — осведомился Торнли.

— То есть я согласен с полковником Моравцем относительно неоправданного риска отправки самолета, — пояснил Уэверли. — Но просить штаб генерала Паттона о проведении спасательной операции в районе Будейовиц абсолютно невозможно.

— Это еще почему? — удивился Моравец. — Паттон уже готов захватить Пльзень.

— Дело в том, что русские весьма обеспокоены нашим проникновением в Чехию, которая должна отойти в советскую оккупационную зону, — сообщил после некоторого колебания Уэверли. — Более того, они официально запросили генерала Эйзенхауэра, не проводят ли англо-американские союзники десантных операций на территории Богемии и Моравии. Генерал Эйзенхауэр ответил отрицательно. Вы понимаете, что будет, когда Эйзенхауэр узнает о том, что Паттон отправил людей для спасения британских десантников? Его ссора с Монтгомери покажется невинной шуткой. Я ясно выразился?

— Безусловно, — согласился Торнли. Он встал с места и сказал: — Благодарю вас, господа. Я доложу о результатах нашего совещания сэру Стюарту, и он поставит в известность премьер-министра о неудаче операции по захвату профессора Борга и гибели десантников.

Уже на улице, садясь в машину, Джонсон сказал Уэверли:

— Сэр… извините, сэр, но возможно, что они еще живы. Пилоты истребителей сообщили, что…

— Ах, оставь, Сэм! — поморщился Уэверли. — Бравые летуны даже не смогли сказать, сколько именно истребителей противника их атаковало! К тому же пришлось бы рассказать британским коллегам про наш транспортник, а им это очень не понравилось бы. Зачем нам лишние неприятности? Они погибли, с этим надо смириться, но они живут в наших сердцах… Я поговорю с Диким Биллом, и ребят наградят посмертно, как героев. Все! Операция завершена.

* * *

Часом позже за тысячи километров от Лондона, в кремлевском кабинете маршала Сталина начальник Разведывательного управления Генерального штаба генерал-полковник Кузнецов докладывал Верховному главнокомандующему о ходе операции по захвату профессора Борга.

— 18 апреля группа «Гром» была выброшена в назначенном районе. Выброска прошла успешно, командир группы капитан Рогов доложил, что приступает к выполнению задания. После этого группа на связь больше не выходила. Находящийся в районе города Чески Градец агент Кучер 20 апреля сообщил, что группа «Гром» в контакт с ним до сих пор не вступила. Это не вызвало беспокойства, поскольку в виду особой секретности операции Рогову было дано указание вступать в контакт с Кучером только в случае крайней необходимости. Но 21 апреля Кучер не вышел на очередной сеанс связи.

— Какие у вас предположения о судьбе группы «Гром» и агента Кучера? — спросил Сталин. — Располагаете ли вы еще какой-либо информацией по этому делу?

На лице Кузнецова дернулись желваки. Он ответил бесстрастным голосом:

— Товарищ Сталин, мы получили перехват донесения будейовицкого гестапо высшему руководителю СС и полиции в Праге СС-обергруппенфюреру Карлу Франку. Из него следует, что 21 апреля силами полиции безопасности и СД Будейовиц, частями местного гарнизона, а также 2-м танковым батальоном дивизии ваффен СС «Валленштайн» в районе юго-западнее Будейовиц была ликвидирована десантная группа противника. Кроме того, в ходе полицейской операции были проведены аресты среди местных подпольщиков.

— Может быть, это были английские коммандос или американские парашютисты? — высказал предположение Сталин.

Кузнецов отрицательно покачал головой.

— Товарищ Сталин, Генштаб запросил ставку генерала Эйзенхауэра по этому поводу. Мы получили ответ: никакие десантные операции силами англо-американских войск в Богемии и Моравии не проводились и проводиться не будут. Ликвидация десантной группы подтверждена докладом командира 2-го танкового батальона дивизии «Валленштайн» СС-штурмбаннфюрером Шубахом своему непосредственному начальнику. Мы располагаем перехватом содержания телефонного разговора Шубаха и начальника штаба дивизии «Валленштайн», переданного в шифровке нашей пражской резидентуры. Таким образом, нет никаких сомнений, что речь идет о группе «Гром», агенте Кучере и его подпольной группе.

— А какова судьба профессора Борга? — задал наконец Сталин вопрос, которого Кузнецов так ждал и боялся. Кузнецов сглотнул слюну и ответил:

— Неизвестна, товарищ Сталин. Однако мы предполагаем, что Рогов все-таки захватил колонну с Боргом, иначе он не стал бы принимать бой и сумел бы уйти от преследования: Рогов опытный разведчик, он успешно провел несколько сложных операций. Но пока мы можем лишь предполагать.

Кузнецов приготовился доложить о плане мероприятий по поиску группы «Гром» и злополучного профессора Борга, но Сталин неожиданно поднялся из-за стола, подошел к окну и медленно, с расстановкой произнес:

— Советские ученые и инженеры оказались все-таки лучше немецких. И убедительным доказательством этого являются наши войска, штурмующие в центре Германии последний оплот Гитлера. Что значит немецкий профессор по сравнению с мощью советского промышленного и научного потенциала?

Кузнецов еле сдержал вздох облегчения: Сталина больше не интересует профессор Борг.

Сталин подошел к столу, отпил глоток чая из стакана и сказал, заканчивая разговор:

— И все-таки надо выяснить судьбу группы «Гром». Если они сражались до конца и не сдались в плен, представьте их к наградам. Всех. Пусть даже посмертно.

Кузнецов понял: Сталин боится, что выжившие бойцы попадут к американцам и американцы узнают то, что знать им не следует. Но что делать? Посылать еще одну группу?

Сталин несколько минут наслаждался смятением Кузнецова, потом добавил:

— Да, товарищ Кузнецов, это надо выяснить. Но не сейчас. Скоро наши войска займут этот район. Эйзенхауэр, в строгом соответствии с договоренностями, уже остановил наступление армии Паттона в Чехии. Как только наши войска окажутся в том районе, вы все выясните и доложите.

* * *

А что Грег и Рогов? Они проверили караулы и сейчас спали мертвым сном. Они не знали, что их уже занесли в списки безвозвратных потерь и в Вашингтоне, и в Лондоне, и в Москве.

Глава 14

Иржи Прохазка, он же Кралик, он же Новак, он же агент УСС «Лис», он же агент МИ-6 «Динозавр», он же агент ГРУ «Кучер»… Кто же он был на самом деле?

Иржи Прохазка родился в семье мелкого банковского служащего, делавшего свою карьеру упорным трудом. К началу Первой мировой войны Ксаверий Прохазка дорос до должности управляющего и вполне мог бы достойно закончить свои дни на приличной пенсии, но… Кто знает, как он закончит свои дни? Кто знает, на что подвигнут его на старости лет доселе дремавшие гены? Ксаверия Прохазку гены сподвигли на реализацию внезапно вспыхнувшего желания: намазать на свой солидный пенсионный бутерброд с маслом еще и толстый слой черной икры. Он проделал рискованную и хитроумную операцию, целью которой было если и не встать в одну шеренгу с Ротшильдом, то хотя бы непосредственно за ним. Как это часто бывает, хитроумная комбинация всплыла из-за нелепой и досадной случайности, подробности которой остались в тайне: а банки умеют хранить свои тайны. Известно только то, что все-таки просочилось в прессу: когда совет директоров пригласил Прохазку для дачи объяснений по поводу странного движения капиталов, осуществляемого по его инициативе, Прохазка вышиб себе мозги из старого револьвера в собственном кабинете. Скандала удалось избежать, и благодарное руководство банка похоронило незадачливого мошенника за свой (то есть вкладчиков) счет. Впрочем, на том «благодарность» и закончилась. Вдова с сыном-подростком осталась без средств к существованию.

По счастью для вдовы, заботу о ней и сыне взял на себя ее брат, преуспевающий инженер. Он отправил их в Швейцарию, где мать Иржи поправила пошатнувшееся после трагической смерти мужа здоровье, а Иржи продолжил обучение. Но идиллия длилась недолго: грянула война.

Молодой Иржи Прохазка остался равнодушен к густой атмосфере патриотизма и милитаристского задора, окутавшей Европу. Этот мир уже обманул его, и он не ждал от него ничего хорошего. Его дядя тоже не испытывал энтузиазма. Как добропорядочный чех, он не понимал, почему чехи должны сражаться с русскими за Австро-Венгрию. Пусть немцы и венгры воюют, ведь это их империя, черт возьми!

Между тем лишения военного времени привели к обмелению денежного ручейка дядиной помощи. Будь мирное время, то можно не сомневаться, что дядя оказал бы племяннику более солидную материальную поддержку. Но война сделала свое дело: ручеек превратился в редкую капель, и денег отчаянно не хватало даже на ту более чем скромную жизнь, которую вели Иржи и его мать. Мать и сын перебивались в Швейцарии случайными заработками. В довершение всего дядя скоропостижно скончался. Не выдержав смерти любимого брата, мать Иржи слегла от разом обострившихся болезней и вскоре тоже умерла.

Не чураясь любой работы, Иржи скопил немного денег и поехал учиться в Англию. Почему в Англию? Кто-то из знакомых пообещал ему трудоустройство, и Иржи рассчитывал, что сможет и работать и учиться. Он отличался редким упорством и через несколько лет вернулся на родину дипломированным инженером. Он разыскал старых друзей дяди, рассчитывая, что они помогут ему устроиться на работу по специальности. Ему повезло: владелец крупного завода Генрих Бауэр пообещал ему солидную должность. Окрыленный надеждами и полный наполеоновских планов молодой инженер Прохазка переступил порог роскошного кабинета своего нового босса.

Кабинет поразил Иржи не столько в меру роскошной и солидной обстановкой, сколько тем, как с ней обращались. На тонкой кожаной обивке огромных кресел там и сям виднелись пятна непонятного происхождения; изящный инкрустированный столик, на котором в иные годы стояли коробка сигар и бутылка дорогого коньяка, был уставлен грязной посудой саксонского фарфора. Та же посуда громоздилась на столе для совещаний, а гигантских размеров письменный стол красного дерева пестрел выжженными пятнами.

Увидев Прохазку, Бауэр сделал попытку встать и выйти из-за стола, но оказался явно неспособен воплотить в жизнь свой замысел. Увидев затруднения своего нового босса, Прохазка решительными шагами подошел к столу и представился:

— Прохазка Иржи, дипломированный инженер.

Бауэр положил дымящийся сигарный окурок прямо на стол и пожал руку своему новому сотруднику. Прохазка тут же догадался о происхождении ожогов на столе и несколько приуныл. Бауэр производил впечатление не владельца крупного завода, а спившегося провинциального учителя: засаленная тройка с невообразимо грязным галстуком, свисавшим поверх засыпанного сигарным пеплом и покрытого богатой коллекцией пятен жилета. При этом он источал сложный запах хороших сигар, убойного перегара и еще того непередаваемого аромата, которым отличается помойка, не вывозившаяся жарким летом минимум неделю. Короче, дела явно шли не блестяще. Однако Прохазка не показал своего разочарования. Он молодой, энергичный, напористый! Он все наладит! Бауэр, как выяснилось, тоже возлагал на него большие надежды и сразу предложил ему должность своего заместителя и главного инженера.

— А пойдут дела, и в компаньоны возьму! — пообещал Бауэр.

Прохазка воспрянул духом.

— Когда я могу осмотреть предприятие? — деловито осведомился он.

— Да хоть сейчас! — с готовностью отозвался Бауэр. Ему наконец удалось встать из-за стола, он обнял Прохазку за плечи, подвел его к огромной, во всю стену шторе и торжественно сказал:

— Смотри!

Бауэр дернул шнур, штора отъехала, подняв в воздух облако пыли. За шторой оказалось большое окно, за которым открывался превосходный вид на заводские корпуса.

— Хорошая звукоизоляция, — одобрил Прохазка. — Абсолютно не слышно шума станков.

— Станков? — усмехнулся Бауэр. — Разрази меня гром, если на этом заводе работает хоть один станок! А видел бы ты, сынок, как тут все крутилось и вертелось во время войны! Я делал авиационные двигатели, я делал самолеты, которые взлетали и отправлялись на фронт прямо с заводского аэродрома. Вон там, в поле… видишь огромный котлован? Там я собирался строить нефтеперегонный завод. Я хотел построить настоящий авиагород! Я вложил в него все! А проклятая монархия проиграла войну и развалилась. А мне никто не дает кредитов: чешское правительство ждет, пока старый немец Бауэр помрет, и тогда преспокойно национализирует мой завод. Проклятые чешские свиньи!

— Вам принадлежит не только завод, но и прилегающие территории? — спросил Прохазка, не обратив никакого внимания на античешскую выходку Бауэра: по его мнению, человеку следует прощать его излишне резкие высказывания до тех пор, пока рассчитываешь от него что-нибудь получить.

— Да, все вокруг мое! — гордо заявил Бауэр. — И огромные склады армейского имущества, и поле, на котором я собирался строить нефтеперегонный завод. Только не пойму: какого дьявола все это мне нужно?! Я не могу даже продать все это, потому что правительство намерено получить все сразу и абсолютно даром после моей смерти. Не дождутся!

Бауэр погрозил кулаком в ту сторону, где ориентировочно находилась Прага и, пошатываясь, вернулся за письменный стол.

— Давай, сынок, приступай! — напутствовал Прохазку Бауэр. Его энергия явно иссякла. Он достал из шкафа хрустальный графин, два изящных хрустальных бокала и разлил в них из графина прозрачную жидкость.

— За успех предприятия! — провозгласил тост Бауэр и привычным жестом опрокинул бокал. Прохазка последовал его примеру и чуть не поперхнулся: огненная жидкость обожгла горло.

— Спирт, — пояснил Бауэр, — этиловый спирт, наполовину разведенный водой. Его тут полно на армейских складах. Ах, да!

Бауэр достал из шкафа небрежно вспоротую жестянку с тушенкой и поставил перед Прохазкой.

— Вот, закуси! У меня тут на стройке работали русские пленные, так они пили спирт именно так.

Прохазка проглотил тушенку и обрел дар речи.

— Какой оклад вы мне положите, шеф? — поинтересовался он.

— А какой тебя устроит, — флегматично отозвался Бауэр, наливая еще по одной. — Платить мне все равно нечем. Ничего нет, кроме этой консервированной говядины, спирта и прочих богатств, что лежат тут на складах бывшей "K und K" армии. Бери, сколько хочешь!

Любой другой на месте Иржи Прохазки бежал бы отсюда сломя голову. Но Иржи не боялся трудностей. У него было четкое правило: если не можешь навязать свои правила игры, то играй по тем, что навязали тебе. Главное, — играть своей колодой, где знакома «рубашка» каждой карты. Ну и туз в рукаве, разумеется, не помешает!

Прохазка за месяц облазил всю территорию завода. Не поленился даже обследовать канализацию и пришел к Бауэру весьма озабоченный.

— Что-то у нас в ливневой канализации мазутом попахивает, — сообщил он Бауэру. — А, шеф? Не ровен час, бросите туда окурок, и взлетим на воздух!

— Да черт с ним! — меланхолично ответствовал Бауэр и пояснил: — Это резервуар протекает. Видел за складами такие холмы с плоскими вершинами? Это резервуары с нефтью. Один из них подтекает. Я бы давно продал эту чертову нефть, но правительство не разрешает мне торговать нефтью. Хоть плачь! Ты принес поесть?

— Принес, — ответил Прохазка, доставая из кармана плаща жестянку. — Вот, овощные! А то говядина уже надоела.

Прохазка достал из кучи бумаг в углу старую газету и положил ее на стол: он не мог он вскрывать консервы на столе красного дерева, пусть уже и загаженном! Отработанным движением вскрыл банку, подцепил овощи на галету… Тут его взгляд упал на газетный заголовок: «Отец чешской нефти попал в психиатрическую лечебницу!»

Прохазка, жуя галету с овощами, начал читать статью. В ней рассказывалось, как некий профессор Матоушек обосновал наличие нефтяных залежей в Чехии. Доведенный до бешенства своими оппонентами, он совершил совершенно дикий поступок: будучи на юбилее одного из коллег, он огрел своего оппонента по голове бутылкой, затем сунул головой в камин, приговаривая: «…сейчас ты узнаешь, что такое настоящий крекинг-процесс!» После чего и был увезен в психиатрическую лечебницу.

Прохазка посмотрел на дату выпуска газеты: 1920 год. Достаточно давно, чтобы случай перестали обсуждать. Интересно, а как там поживает профессор? План еще не до конца оформился в голове Прохазки, когда он на следующий день в машине Бауэра направился в ту самую психиатрическую лечебницу.

Машина Бауэра была не просто машина, а настоящий «роллс-ройс серебряный призрак» еще довоенного выпуска, но в прекрасном состоянии. Поэтому Прохазка без проблем нашел общий язык с главным врачом лечебницы.

— Я был учеником профессора, — объяснил Прохазка врачу, почтительно внимавшего владельцу «роллса». — Благодаря ему я преуспел в жизни и хочу отправить его на лечение в тихое место в Швейцарию.

— Ну, должен сказать без излишней скромности, что мы его хорошо подлечили, — заявил врач, распахивая дверь в крошечную палату.

— Н-да, — задумчиво произнес Прохазка, созерцая неподвижно сидящего и смотрящего отсутствующим взглядом в пространство профессора Мороушека. — Он хоть как-то реагирует на окружающую действительность?

— Разумеется, — заверил врач и обратился к Мороушеку. — Доброе утро, господин профессор!

Мороушек повернул голову к двери и радостно заулыбался.

— Вот видите? — торжествующе воскликнул врач.

— Хм… — с сомнением промычал Прохазка, глядя на вновь поникшего профессора, и, в свою очередь, обратился к профессору, дружелюбно помахав рукой, — доброе утро, господин президент!

Мороушек взглянул на него и снова радостно заулыбался.

— Это бывает, — смутился врач, — последствия лечения электрошоком… но это пройдет.

— Как! Электрошоком? — удивился Прохазка и строго посмотрел на врача. — Простите, но….

— Это не так уж страшно, как звучит, — начал объяснять врач, словно оправдываясь. — Это вполне нормальная процедура, не очень приятная, но вполне безопасная для здоровья… А что нам оставалось делать?! Вы знаете, что когда его привезли, он кидался калом в персонал?

— Простите… чем? — переспросил ошарашенный Прохазка.

— Калом, — повторил врач. — Собственным калом. Доставал его из… ну, понятно, откуда… и бросал. И кричал: «Я научу вас, подлецов, из дерьма делать нефть!» Разумеется, мы не сразу применили электрошок, нет! Мы ему дали препарат… короче, кал у него стал жидким, и бросаться им он уже больше не мог.

— И это помогло? — с интересом спросил Прохазка.

— Увы, процесс углубился! — вздохнул врач. — Профессор пришел в неописуемый восторг, тыкал всем под нос горшок и кричал: «Вот, вот! Нефть пошла! Что я говорил? Вы у меня все нефтью срать будете!»

— Хм… И вы после этого применили электрошок?

— Нет, не после этого, — вздохнул врач. — Он захватил одну нашу молодую сотрудницу… и совершил над ней насилие.

— О-о! Только не говорите, что он ее изнасиловал! — вскричал Прохазка. Везти в Швейцарию сексуального маньяка не входило в его планы.

— Нет, не в этом смысле… но насилие было, — ответил врач. — Он угрожал ее задушить, если она не… не справит нужду в его ночной горшок.

— Зачем?!

— Как объяснил профессор, он хотел исследовать, из каких фекалий получится более качественная нефть: из мужских или из женских. Ну, вот после этого случая мы и применили электрошок.

— Понятно, — вздохнул Прохазка. — Значит, так, доктор… Я хотел бы забрать профессора и отправить его на лечение в Швейцарию. У вас есть какие-либо возражения?

— Ну… в принципе профессор не представляет опасности для окружающих, — пожал плечами врач. — Идемте, оформим необходимые бумаги.

Через два часа профессор уже ехал в «ройсе» в обнимку с большим ночным горшком. С горшком профессор категорически отказался расставаться.

— Я полагаю, профессор, что вы не хотите возвратиться обратно в лечебницу? — поинтересовался Прохазка. Ответ был ожидаемый.

— Разумеется, нет! Вы не представляете, коллега, какие трудности мне создавали в моих исследованиях! — возмущенно сообщил профессор сочувственно вздыхающему Прохазке. — Они отбирали у меня бесценный исследовательский материал, который я с таким трудом добывал!

— Да неужели? — сопереживал Прохазка, стараясь не расхохотаться.

— Да-да! Они связывали мне руки и держали меня, пока я сидел на горшке, а затем уносили горшок и возвращали его отмытым до блеска! Представляете?

— Мерзавцы! — заявил Прохазка, с трудом сдерживая смех.

— Отъявленные мерзавцы! — уточнил профессор и от возмущения даже выронил горшок. Когда он снова водрузил свой лабораторный инструмент на колени, Прохазка приступил к делу.

— Профессор! Я поселю вас в месте, где вы сможете в тишине и полном уединении вести свои исследования. Все расходы я беру на себя. Но ваши исследования по понятным причинам требуют соблюдения конфиденциальности. Вы согласны?

— Абсолютной конфиденциальности! Абсолютной! — подтвердил профессор. — Вы представляете, какие головокружительные перспективы открывает разрабатываемый мною метод извлечения нефтепродуктов из фекалий?! Вы знаете, сколько фекалий производилось за сутки в Австро-Венгрии?

— Профессор, но ресурсы нашей республики в этом плане… э-э… несколько скромнее, — заметил Прохазка.

Профессор чуть не задохнулся от возмущения.

— Вы не верите в способности чехов? — угрожающе осведомился он. — Да какой же вы после этого патриот?!

— Нет, что вы! Я безусловно верю, что вся нация как один напряжется… чтобы решить раз и навсегда проблему энергоносителей, — поспешил заверить Прохазка. — Именно поэтому ваша работа должна вестись в атмосфере секретности.

Профессор согласно кивнул.

— Но вы как светило мировой величины не можете оставаться вне поля зрения журналистов. Поэтому сделаем так: я расскажу журналистам, что в Чехии найдена нефть именно там, где вы в свое время предсказывали. Потом организую встречу с журналистами, которым вы подтвердите сей факт. А потом будете спокойно заниматься своими исследованиями. Отвлекающий маневр, понимаете?

— Нефть в Чехии есть, — заявил профессор. — Только она залегает слишком глубоко. Я писал об этом.

— Ну, скажем… я нашел по вашим указаниям место, где она подходит близко к поверхности. Хорошо?

— Ну, пусть будет так! — согласился профессор, заговорщицки подмигивая Прохазке.

— Но я хочу вас предупредить, профессор: малейшее отступление с вашей стороны от нашего плана, — и вы снова возвращаетесь в хорошо знакомую вам лечебницу. Дело курируется на самом верху!

И Прохазка многозначительно поднял палец вверх.

— Я все понимаю, зачем мне повторять по десять раз?! Я же не сумасшедший! — обиделся профессор.

Прохазка перевез профессора в Швейцарию, объяснил главному врачу элитной психиатрической лечебницы особенности пациента и оплатил его пребывание на год вперед. Для этого он в банке взял кредит под залог «роллс-ройса». После чего убыл на родину, полный энергии и надежд.

— Мне пришлось заложить вашу машину в Швейцарии, — непринужденно сообщил Прохазка Бауэру, развалившись в кресле и закуривая сигару.

— Это не машина, а «роллс-ройс»! — возмутился Бауэр. — И… Вы с ума сошли?!

— Очень скоро, шеф, вы сможете собрать коллекцию «роллс-ройсов», — уверенно пообещал Прохазка.

— Да? — недоверчиво ухмыльнулся Бауэр. — И когда это случится, позвольте вас спросить?

Прохазка выпустил облако ароматного дыма и небрежно ткнул сигарой в сторону окна, за грязными стеклами которого виднелось поле с огромным котлованом.

— Когда там забьет нефтяной фонтан. И поверьте мне, это случится очень скоро!

Нефтяной фонтан забил через неделю. Именно столько понадобилось бригаде рабочих, чтобы проложить по ливневой канализации трубу от резервуаров с нефтью, а бригаде бурильщиков — добуриться до этой самой трубы. Все это произошло в присутствии специально приглашенных журналистов и профессора Мороушека.

— Гениальное предвидение профессора блестяще подтвердилось! — торжественно сообщил Прохазка журналистам и обнял Мороушека. Профессор вел себя молодцом и ни разу не заикнулся про свои фекальные исследования. Рядом стоял чисто выбритый и одетый по такому случаю в новый прекрасно сшитый и баснословно дорогой костюм Бауэр. Бауэр был трезв и потому тоскливо серьезен.

Акции новообразованной компании «Чешские нефтяные поля» расхватывали как горячие пирожки. А нефть насосами исправно перегонялась из скважин в резервуары и обратно. Профессор Мороушек убыл в Швейцарию, где в тиши роскошной и уединенной, виллы продолжил свои исследования, — никто так и не узнал, что свои исследования профессор проводит под неусыпным контролем психиатров.

Об ажиотаже вокруг акций ЧНП я уже рассказывал. Все напоминало форменное помешательство: журналисты выяснили, что Мороушек сидел в психушке, но вполне удовлетворились разъяснением, что он был помещен туда по его личной просьбе, дабы избежать ответственности за избиение коллеги; все охотно верили фантастическим цифрам роста добычи нефти, но никто пока не поинтересовался, куда же деваются нефтяные эшелоны. Однако Прохазка прекрасно понимал, что это не может продолжаться бесконечно: правительство вложило солидную сумму в акции ЧНП и раскрытие аферы обещало придать делу опасную политическую окраску. Прохазка не собирался повторять печальную судьбу отца и готовил пути отхода.

Однажды в его кабинет пришел молодой человек в потертом костюме, но с весьма изысканными манерами. Обычный молодой человек. Обычной была и его история: рано остался без родителей; получив наследство, бросил университет и за пару лет все прокутил и проиграл. К своему несчастью, занял деньги у одного очень опасного типа под залог отцовского особняка, но и особняк умудрился в тот же день проиграть. Теперь его жизни угрожает опасность, и ему необходимо уехать из страны. Не соблаговолит ли господин Прохазка проявить сочувствие и помочь несчастному? Ведь господину Прохазке так сказочно повезло с нефтью! Неужели он не сжалится над тем, кому судьба оставила лишь выбор между ножом наемного убийцы и петлей собственного брючного ремня?

Господин Прохазка проникся. Он вышел из-за стола и обнял молодого человека.

— Безусловно! Я от всей души сочувствую вашему отчаянному положению, господин… э-э…

— Новак, Иржи Новак!

— Да-да! Господин Новак, вот как мы поступим…

План помощи несчастному игроку был прост. Когда Прохазка соберется ехать за границу, Новак сядет в тот же поезд. Там они обменяются документами, Прохазка сойдет на ближайшей станции, а Новак с документами Прохазки пересечет границу.

— Вы доберетесь до Франции, в Страсбурге остановитесь в отеле «Лан» под моим именем. Там вас через пару дней найдет мой человек и передаст вам новые документы. Паспорт, разумеется, будет поддельный, и если вы с ним объявитесь в Чехословакии, то вас немедленно арестуют, но уехать с ним за океан вы сможете без проблем. Ну, как?

Новак рыдал от счастья. Прохазка едва оторвал его от своих ног, в которые тот вцепился мертвой хваткой, покрывая дорогущие брюки сопливыми поцелуями не знающей границ радости. Прохазка отправил Новака ожидать момент счастья на укромную квартиру.

А сам продолжал сидеть целыми днями в кабинете, читая газеты, принимая важных гостей и ценных клиентов. Но главное — он ждал звоночка. Того звоночка судьбы, которого когда-то своевременно не услышал его отец.

Звонок раздался однажды утром. Это был в буквальном смысле звонок: звонок по телефону. Один достаточно высокопоставленный человек попросил о встрече. Прохазка согласился, и встреча состоялась в тот же день за обедом в загородном ресторанчике, в увитой плющом уединенной веранде: идеальное место для конспиративных встреч и секретных переговоров. Чиновник сообщил Прохазке, что в правительство поступили материалы на ЧНП, из которых следует, что заявленные продажи нефти не соответствуют реальности, хотя налоги аккуратно выплачиваются. Выплачиваются и дивиденды, однако, по мнению составителей доклада, все это будет продолжаться до тех пор, пока выручка от продажи акций не перестанет покрывать текущие расходы. Вот тут и…

— Через неделю состоится собрание акционеров, — напомнил чиновник, — а завтра вас пригласят на заседание наблюдательного совета. И я хотел бы спросить вас…

— Акции, принадлежащие вашей жене, вы можете продать сегодня же в нашем офисе по котировкам текущей биржевой сессии, — перебил его Прохазка. — Я сейчас же еду в офис и отдам соответствующее распоряжение. Вас устраивает мое предложение?

Чиновник молча кивнул, вытер пот со лба и заторопился к машине. Прохазка поехал на вокзал и заказал два билета на сегодняшний вечерний экспресс до Парижа: один билет до Страсбурга, другой — до Пльзеня. Позвонил в офис и дал указание о покупке акций у «известной вам дамы». Затем он поехал на квартиру и вручил билет до Страсбурга Новаку, после чего снова отправился в офис. В офисе он пробыл до вечера, а вечером, поужинав в самом дорогом пражском ресторане, в приятном расположении духа убыл на вокзал. На вокзале он проследил, как Новак сел в вагон, затем зашел в телефонную будку.

— Мне нужен господин Каливец. Это неважно, кто говорит… но у меня есть новости о господине Новаке. Да, жду… Господин Каливец? Завтра вечером интересующий вас человек остановится под именем Прохазка Иржи в отеле «Лан» в Страсбурге. Да, во Франции… Это неважно, кто говорит… нет, ничего от вас мне не нужно, я просто хочу увидеть Новака мертвым, так же как и вы… всего вам хорошего.

Через десять минут Прохазка в отдельном купе катил в сторону Пльзеня, потягивая ликер и покуривая сигару в прекраснейшем расположении духа.

На вокзале в Пльзене его уже ждал автомобиль, доставивший его на отдаленную ферму в горах.

— Водичка, — обратился Прохазка к шоферу. — Вот письмо моему адвокату.

Водичка добросовестно доставил увесистый конверт адвокату. Тот вскрыл письмо: там лежала весьма крупная сумма денег и короткая записка. «Для того чтобы отработать этот гонорар, вам следует выехать в Страсбург, добиться выдачи тела, кремировать и захоронить в местном колумбарии прах человека, проживавшего до недавнего времени в отеле «Лан» под именем Иржи Прохазка».

Адвокат никогда не задавал лишних вопросов. Он так и поступил. Поскольку скандал вокруг ЧНП только начинался, страсбургская полиция не придала значения смерти какого-то иностранца Прохазки.

Прохазка благополучно переждал пик скандала на уединенной ферме. Все складывалось на редкость удачно: Бауэр скончался от удара прямо на заседании наблюдательного совета, Мороушек был признан экспертами невменяемым и оставлен в швейцарской клинике. Его пребывание там было проплачено на год вперед, но профессор не дожил до конца срока: он умер от внезапной остановки сердца прямо во время сбора экспериментального материала, — то есть на горшке. Так что в отличие от Бауэра он умер счастливым. Чешская полиция и Интерпол добросовестно прошли по следам Прохазки до Страсбурга, где им оставалось только полюбоваться на урну в нише колумбария. Что касается господина Новака, то его судьбой никто не интересовался. Так что спустя полгода Прохазка не без оснований полагал, что пришла пора выбираться из убежища. Он проинструктировал Водичку о необходимых приготовлениях, а заодно велел навести справки о госпоже Мюллеровой. Зачем? Возможно, у него были какие-то планы в отношении госпожи Мюллеровой. Или он просто решил вернуть драгоценность несчастной вдове. Кто знает? Странный человек, этот Иржи Прохазка.

О визите Прохазки в Чески Градец уже говорилось. Повидав госпожу Мюллерову, Прохазка незамедлительно покинул пределы Чехословакии.

Он успешно въехал в США по документам Иржи Новака. Сохраненные на зарубежных счетах приличные суммы он выгодно разместил в ценных бумагах. Он был чертовски умным парнем, этот Иржи Прохазка, ставший в Америке Джорджем Новаком. Но даже он не мог предвидеть мировой экономический кризис и депрессию. Высокодоходные ценные бумаги в кратчайший срок превратились в макулатуру. Прохазка остался с тем, с чем два года назад начинал свою аферу с ЧНП: с пустым карманом и непомерными амбициями. Но еще у него оставалась неукротимая энергия. А это само по себе немало! И Прохазка занялся тем, что сулило великолепный в условиях экономической депрессии и действующего наследия старого ханжи Вильсона доход: торговлю нелегальным спиртным.

Осторожный Прохазка не спешил подставлять голову под пули американских гангстеров: он быстро нашел себе нишу, став совладельцем древнего суденышка, на котором он с напарником перебрасывал бутлегерам спиртное. Бизнес шел успешно, и к началу войны Прохазка уже владел небольшой, но занимавшейся вполне легальным бизнесом судоходной компанией.

Вторая мировая война внесла новую струю надежды в жизнь Прохазки. Островная Британия истекала кровью под натиском Третьего рейха и отчаянно нуждалась во всем. Прохазка поспешил в Лондон, где начал заключать контракты с Адмиралтейством. Для начала он продал два совершенно дряхлых судна, которые Адмиралтейство собиралось использовать для затопления проходов, на главную базу британского флота Скапа Флоу. Затем он получил контракты на транспортировку грузов из Канады. Короче, война сулила отличные доходы процветающему судовладельцу, но… Часто бывает так: нам кажется, что дела идут хорошо, потому что мы чего-то не знаем. Прохазка не знал, что им кое-кто всерьез заинтересовался. И когда в конце лета 1942 года двое молодых людей предложили ему проехать с ними, он несколько растерялся. Но не более: что ему, добропорядочному гражданину США, может угрожать в старой доброй Англии?

Ехать пришлось недалеко. Машина остановилась на Пикадилли, возле дома 134. Молодые люди провели Прохазку в скромный, но солидный кабинет и оставили его наедине с представительным мужчиной, одетым в безукоризненный костюм.

— Полковник Моравец, начальник разведки чешской армии, — представился мужчина на чешском языке.

— Джордж Новак, американский бизнесмен, — с вызовом ответил Прохазка по-английски.

Моравец улыбнулся и тоже перешел на английский.

— Это не так уж и важно, господин Новак, кто вы на самом деле. Нас мало волнует, под каким именем вы сейчас живете. Главное, что вы — чех, и мы рассчитываем на ваше участие в борьбе за свободу Чехословакии. Вы умный и энергичный человек, весьма ловкий и предусмотрительный; вам удалось одурачить и чешскую полицию, и Интерпол: потому мы полагаем, что у вас есть все шансы также успешно обвести вокруг пальца и гестапо.

Прохазке показалось, что он ослышался:

— Гестапо? — воскликнул он. — Вы сказали: «гестапо»? Господи, да при чем тут я?!

Моравец с улыбкой выпустил кольцо сигарного дыма и спокойно пояснил:

— Вы пройдете курс специальной подготовки и будете заброшены на территорию Чехии в качестве руководителя разведывательной группы.

Прохазка пару минут сидел неподвижно, выпучив глаза на невозмутимого начальника чешской разведки. Обретя дар речи, он возмущенно возопил:

— Это совершенно невозможно! Я — гражданин США!

— Да, вы гражданин США, — согласился Моравец и жестко уточнил, — пока. Но я полагаю, вы недолго им останетесь, когда американские власти узнают, что вы въехали в США по чужим документам. Так что лишение гражданства и депортация — вопрос времени.

Но Прохазка уже пришел в себя, его не так просто было запугать.

— Депортация? — презрительно фыркнул он. — Я и так живу сейчас в Англии. У меня абсолютно легальный бизнес. Так что ваш шантаж не проходит. Если у вас нет более весомых аргументов, то позвольте откланяться…

— Не торопитесь! — остановил его Моравец. — Аргументы есть и весьма убедительные.,. Раз уж вы не хотите по-хорошему… Садитесь и послушайте меня еще пять минут.

Прохазка почувствовал, что пряник съеден, и Моравец берется за кнут. Чутье его не обмануло.

— В конце сентября 1939 года вы заключили контракт с британским Адмиралтейством на продажу старого судна. Вы должны были обеспечить буксировку судна к базе флота в Скапа Флоу и затопить судно в проливе Кирк-Саунд. По замыслу Адмиралтейства, это затопление должно было воспрепятствовать проникновению немецких субмарин в акваторию Скапа Флоу. Буксировка должна была начаться немедленно после подписания контракта, однако до середины октября судно так и осталось на прежнем месте. А в ночь с 13 на 14 октября 1939 года немецкая субмарина именно через пролив Кирк-Саунд проникла в акваторию Скапа Флоу и потопила линкор «Ройял Оук». Погибло свыше 800 человек, в том числе командующий флотом адмирал Блэнгроув. Вопрос: сколько вам заплатили немцы за информацию о том, что пролив Кирк-Саунд пригоден для прохождения субмарин и за то, чтобы он остался незаблокированным до 13-го октября?

— Какая чушь! — воскликнул Прохазка. — Просто казначейство долго не переводило деньги, а когда перевело, то наросли проценты за буксировку и…

— Вы полагаете, что это звучит убедительно? — прищурился Моравец и постучал пальцем по лежащей перед ним папке. — А вот здесь написано, что вы были завербованы разведкой рейхсвера еще в 1926 году, когда после аферы с компанией «Чешские нефтяные поля» скрывались на ферме, принадлежащей судетскому немцу. Именно германская разведка организовала ликвидацию настоящего Новака и переправила вас в США. Более того, в вашем доме при обыске, проведенном британской полицией, обнаружены предметы шпионского снаряжения.

— Что?! Что за ерунда?

— Порошок пирамидона, палочки апельсинового дерева и вата… все это отмечено в полицейском протоколе, — сообщил Моравец.

— Все это куплено в обычной аптеке! — вскричал Прохазка. — Палочки и вату я использую, извините за подробности, для чистки ушей. Ну а для чего используется пирамидон, — наверное, не надо объяснять?

— Немецкие шпионы используют все это при написании донесений невидимыми чернилами, — невозмутимо пояснил Моравец. — Так что поймите: если вы не примете моего предложения, то отсюда отправитесь в британскую контрразведку, а оттуда — прямиком в Вандевортскую тюрьму. Вы знаете, что сейчас для немецких шпионов существует только один приговор: повешение?

Прохазка понимал: британское правосудие будет безжалостно к проживающему под чужим именем иностранцу, даже если он и пал жертвой стечения обстоятельств. Он обреченно вздохнул и, криво усмехнувшись, сказал:

— Вы на редкость убедительны, господин полковник! Что надо подписать?

Так Прохазка стал руководителем разведгруппы британской разведки «Динозавр». Легенда была проста: он, коммерсант Иржи Кралик, прибыл в Чехию, чтобы вывезти в Швейцарию, где он постоянно проживает, свою старую знакомую госпожу Мюллерову. Вместе с тем он не против делать бизнес с нынешними немецкими властями: какой коммерсант откажется от выгодных условий сотрудничества?

В Швейцарию Кралик добирался через Испанию. В Испании он познакомился с американским бизнесменом, оказавшимся резидентом американской разведки УСС.

— О-о! Как это прекрасно: вы едете к нацистам, чтобы спасти свою любимую женщину! — восхитился американец. — А не могли бы вы выполнить одно маленькое поручение? Ведь вы американский гражданин и…

На этот раз Прохазку не пришлось долго убеждать, и он стал агентом американской разведки под псевдонимом «Лис». О чем сообщил Моравцу и получил одобрение, а также указание не раскрывать американцам факт своей работы на британскую разведку.

В Швейцарии в бернском ресторане Прохазка познакомился с представительным мужчиной, солидным коммерсантом, имевшим интересы в Чехии. Вполне естественно, что коммерсант пригласил его для обсуждения взаимовыгодного предложения на свою виллу. Там их ожидал человек, представившийся советским военным атташе в Швейцарии. Так Прохазка стал агентом ГРУ «Кучер». О чем, разумеется, не стал сообщать ни американцам, ни англичанам.

Прохазка был весьма удивлен, что все три разведки указали ему в качестве района интересов маленький шумавский городок Чески Градец. Впрочем, это ему существенно облегчало работу: воинских частей там практически не было, кроме роты Шольца, с которым Прохазка быстро свел знакомство. А что касалось местного гестаповца Швальбе, то Прохазка сразу понял: опасаться его не стоит. Проворачивая на пару с Шольцем махинации с нефтепродуктами под носом у Швальбе, Прохазка испытывал наслаждение от забавности ситуации. Однако начальство Швальбе дураками не было, и, когда партизаны под Будейовицами кого-то там убили и что-то там взорвали, пришел грозный запрос: почему Швальбе не отчитывается о борьбе с бандитами? Неужели у него в городе даже подпольные листовки не разбрасывают? Швальбе хотел честно написать, что не разбрасывают, и вдруг осознал грустную мысль: нет партизан — нет наград и званий для него, Швальбе! И он поделился этими грустными мыслями с Краликом (то бишь Прохазкой): ему Швальбе доверял, поскольку Кралик был приезжим и потому не имел отношения к «еврейскому заговору Фридрихсбрюка». Кралик тут же нашел эффективное решение:

— Давайте, я создам подпольную группу, а вы ее ликвидируете. Расстреляете их при задержании — и получите и награду, и очередное звание.

Швальбе пришел в неописуемый восторг и поддержал начинание. Кралик уже давно создал подпольную группу из четырех настоящих патриотов, но жертвовать ими не собирался: нет, для этого он выписал из Праги двух старых воров, участвовавших в его подпольном бизнесе с горючим. Кралик пришел к выводу, что пора оборвать эту нить и сделать это руками гестапо будет лучше всего. Кралик пригласил их приехать якобы затем, чтобы лично передать деньги за реализацию похищенных ворами золотых украшений (Кралик занимался и таким бизнесом). Это было роковым решением, причем не только для Кралика. Но Кралик при всей его проницательности не мог предугадать, чем все обернется, и вызвал воров в Чески Градец, чтобы подставить их под пули гестапо.

Воры Пуковец и Рехор прибыли в Чески Градец на древнем, но все еще роскошном творении пражского автомобильного завода: лимузине «Прага Гранд». Да и сами воры были под стать лимузину: представительные, седовласые, в старомодных, но дорогого сукна костюмах, они производили впечатление вышедших на покой удачливых компаньонов. И прибыли они рано утром именно в тот день, когда Кралик ожидал прилета американского транспортника, — вполне понятно, что ему в такой момент было не до реализации честолюбивых замыслов Швальбе. А потому он постарался быстренько выпроводить незваных гостей.

— Золото уже на реализации, но денег я еще не получил, — объявил он неприятно пораженным компаньонам. — Приезжайте через недельку, ребята, тогда все и получите.

Воры выехали за город, остановили машину в густых зарослях ивняка и принялись совещаться.

— Юлит Кралик, — высказал мнение Пуковец. — Через неделю… Ха! Через неделю тут уже будут либо американцы, либо русские. И черта с два найдем мы тогда Кралика!

— Пощупаем его хату, где он нас принимал? — предложил Рехор.

— Опасно! — возразил Пуковец. — Рядом полицейское управление. Да и вряд ли он там хранит ценности. Не будет он золотишко держать там, где живет… Нет, не будет!

В этот момент возле дома, стоявшего на въезде в город, появился велосипедист. Это был Кралик. Он оставил велосипед у забора и скрылся в доме.

— Видал? — повернулся Пуковец к Рехору. Тот молча кивнул.

Через полчаса Кралик выбежал из дома и на велосипеде снова помчался в город.

— Вот, где он капиталы припрятал! — обрадовался Пуковец и посмотрел на Рехора. Тот молча вышел из машины и направился к дому. Через десять минут он вернулся и сказал:

— Чисто. Пошли.

Воры проникли в дом через окно и приступили к методичным поискам. Им понадобилось сорок минут, чтобы обнаружить тайник в подвале. Три радиопередатчика, мундир офицера СС с гестаповским жетоном и железная коробка с рейхсмарками. Пуковец и Рехор были разочарованы. Они поднялись в дом и стали обсуждать ситуацию.

— Похоже, золота и валюты у него здесь нет, — сокрушенно вздохнул Пуковец, — но где же он их прячет?

— Ты лучше туда посмотри, — толкнул его Рехор и показал в окно. Во двор вошли люди: один гражданский и двое офицеров СС. Они направились к входу в дом. Рехор и Пуковец достали пистолеты и укрылись на кухне.

Троица вошла в дом.

— Располагайтесь, господа, — сказал гражданский эсэсовцам. — Шеф скоро появится, а мне пора в мастерскую.

— Вы никуда не пойдете, — резко заявил один из эсэсовцев. — Вы будете ждать вместе с нами. Идемте на кухню, посмотрим, что там есть… вот время и скоротаем.

Гражданский вздохнул и направился на кухню в сопровождении эсэсовца. Пуковец посмотрел на Рехора, ткнул ему в грудь пальцем, затем положил палец на плечо. Рехор кивнул. Они выбежали из кухни, одновременно открыв огнь из пистолетов: Рехор сразу застрелил эсэсовца, а Пуковец — гражданского, после чего они вдвоем изрешетили третьего эсэсовца, успевшего только расстегнуть кобуру. Не прошло и десяти секунд, как все было кончено.

— Посмотри во дворе, все ли тихо, — велел Пуковец. Рехор вышел во двор и вернулся минут через пять.

— В сарае стоит машина. Отличная машина! «Адлер Автобан», 1939 года, не то, что наш старичок. На ней и уедем. Погоди, зачем тебе этот хлам?

И Рехор указал на радиопередатчики, которые Пуковец вытащил из подвала.

— А что еще брать? — возразил Пуковец. — А у меня есть знакомый, который торгует радиодеталями на черном рынке. А прогонят немцев, — знаешь, какой спрос начнется на радиоприемники?

— Ладно, — согласился Рехор. — Пошли, возьмем «Адлер» и поедем.

— Нет, мы поедем на «Гранде», — заупрямился Пуковец. Рехор не стал спорить. Они дотащили радиостанции до машины.

— Мундир тебе зачем? — спросил Рехор. — Ты же в него не влезешь.

— Зато ты влезешь, — отозвался Пуковец. — Мундир и гестаповский жетон позволят нам без проблем добраться до Праги.

— Тише, — насторожился Рехор. — Смотри!

На дороге снова появился Кралик. Он, не торопясь, подъехал к дому, огляделся, поставил велосипед у ворот и вошел в дом. Минут через пять он выскочил из дверей как угорелый, забежал в сарай, пробыл там минуты три, затем вскочил на велосипед и понесся в город.

— Да, — повернулся Пуковец к Рехору, — ты прав, надо брать «Адлер». Видал? Он проверил, не забрали ли мы его машину. А теперь поехал в гестапо, чтобы дать наше описание. Ну, кто мог подумать, что Кралик работает на гестапо? Давай столкнем машину в воду, а сами поедем на «Адлере».

Они так и сделали.

— Какая классная штука! — восхищался сидящий за рулем Рехор. — На ровной прямой дороге легко 150 км даст! А наша «Прага» едва 100 выжимала.

— За дорогой следи, — посоветовал Пуковец. — И не гони так. Вон, поворот крутой.

— Черт возьми! — заорал Рехор, вдавливая педаль тормоза до упора в пол. «Адлер» никак не реагировал на его усилия: Кралик надрезал тормозные шланги. На скорости 120 километров в час машина вошла в поворот, снесла бетонные столбики и улетела почти на середину реки. Некоторое время пузыри воздуха и плывущее по течению нефтяное пятно напоминали о катастрофе. Потом пятно уплыло, пузыри перестали появляться, и ничто больше не напоминало о печальной судьбе двух пражских воров и трех радиостанций, упокоившихся в дорогом автомобиле на дне реки.

Когда Кралик ворвался в кабинет Швальбе, тот, как обычно, изучал макет города, предаваясь мечтам о том, как он сожжет это еврейское колдовское логово.

— Вас что, ограбили? — спросил он у Кралика.

Тот подивился нечаянной проницательности гестаповца, но не подал вида и сказал:

— Хуже! Город захвачен десантом противника. Только что вражеские парашютисты вот в этом доме убили моего человека и двух офицеров СС.

И Кралик ткнул пальцем в макет. Швальбе чуть не потерял сознание, округлившимися глазами уставившись на макет рокового дома.

— Что же делать? — спросил он, едва шевеля побелевшими от ужаса губами.

— Как что?! — удивился Кралик. — Ехать в Будвайз и сообщить там обо всем начальству. Это же ваша прямая обязанность! Возьмите мой велосипед и поезжайте в этот дом. Парашютисты ушли к форту, так что не бойтесь. Там, в сарае, стоит мой автомобиль. У него полный бак, ключи в замке. Поезжайте! Ради Бога, быстрее! Вы хотите, чтобы нас обоих расстреляли?

Швальбе, бормоча слова благодарности, взгромоздился на велосипед и, вихляя с непривычки из стороны в сторону, помчался переулками к указанному Краликом дому. Благодаря непрерывному созерцанию макета Швальбе мог любой дом найти с закрытыми глазами. Кралик посмотрел ему вслед и пробормотал:

— Упокой Господь твою душу… если она у тебя есть.

Когда Швальбе увидел, что в сарае автомобиля нет, он разрыдался. По дороге он умудрился пару раз упасть вместе с велосипедом и теперь категорически не доверял этому средству передвижения. Что ему оставалось делать? Швальбе вышел на дорогу и, утирая слезы и сопли отчаяния обшлагом мундира, побежал в сторону Будейовиц. Раньше он неплохо бегал, хотя в последнее время и потерял форму. Ну, вот и настало время потренироваться!

Глава 15

Ночь опустилась над городком Чески Градец. Жители затаились в своих домах, так и не веря еще в свое освобождение. Свободные от караула десантники спали мертвым сном. Осознавшие, что война для них уже закончилась, пленные немцы тихо сидели в казарме: кто-то спал, кто-то — нет, но все предпочитали молчать. Да и о чем говорить? Война давно высосала из них все: силы, чувства, мысли и слова. Оставалось только молчать.

Лишь Шонеберг бодрствовал в своем скальном убежище. Он обозрел окрестности при помощи системы выдвижных перископов и не поверил своим глазам, когда обнаружил, что город захвачен противником. В растерянности он наблюдал процесс разоружения гарнизона и недоумевал: откуда вдруг взялись одетые в советскую и британскую форму солдаты, да еще под командованием американского офицера?! Он собрался было связаться с гарнизоном в Будвайзе и сообщить о захвате Фридрихсбрюка противником, как вдруг очень простая мысль пришла ему в голову: если в Берлине узнают, что Фридрихсбрюк в руках врага, то «Деген» сюда никто не пришлет. И в таком случае он, Шонеберг, останется в этой каменной мышеловке до конца своих дней… или до конца запасов коньяка. Такой вариант развития событий его категорически не устраивал.

Опустошив с горя полбутылки «Мартеля», Шонеберг принял решение: пусть «Деген» совершит посадку, а там будет видно. Приемная полоса находится с противоположной стороны горы в безлюдном районе, она не просматривается ни со стороны Фридрихсбрюка, ни со стороны Адлерштайна, поэтому вряд ли кто-либо окажется невольным свидетелем ночной посадки «Дегена». После посадки «Деген» разместится в скальном ангаре и, вполне возможно, ему и экипажу самолета удастся отсидеться до того момента, как город очистит от противника боевая группа Цольмера. Даже если Шольц и проговорится об объекте «Гарц-2», проникнуть в него противнику будет нелегко: для Шольца охраняемый секретный объект — это всего лишь расположенный глубоко под землей бункер, к которому ведет подземный коридор. А при попытке пройти тем же путем, каким попал сюда Шонеберг, заминированный проход взлетит на воздух. Так что вроде опасаться нечего, успокоил себя Шонеберг.

И Шонеберг стал ждать. В назначенное время он включил радиомаяк, на сигналы которого должен ориентироваться радиополукомпас «Дегена», и стал прослушивать эфир на оговоренной частоте.

В час пятьдесят две в наушники ворвался голос:

— Август! Август! Юрген вызывает Августа!

— Здесь Август! — встрепенулся Шонеберг. — Как слышите, Юрген? Как сигнал маяка?

— Отлично! Мы на подходе, сейчас сориентируемся. Да где же оно, это чертово озеро?! Ага, вон оно… Август! Будем ориентировочно через двадцать минут. Сейчас час пятьдесят шесть, в два ноль пять включи «дорожку». Как понял?

— Понял вас. В два ноль пять включаю «дорожку».

— Тогда до встречи. Конец связи.

Ровно в два ноль пять Шонеберг повернул рубильник с надписью "Bahn"[19]. Ночь скрыла внезапное преображение недостроенного куска автострады: тросы стянули с бетонного покрытия камуфляж, вспыхнули ряды разноцветных лампочек, — почти незаметных с земли, но отлично видных с воздуха экипажу «Дегена». Через 15 минут самолет вкатился в распахнутые ворота вырубленного в скале ангара. Ворота закрылись, лампочки погасли, тросы закрыли бетонную полосу камуфляжем. Сквозь прозрачную стену командного пункта Шонеберг наблюдал, как в ярко освещенном ангаре из самолета выходят члены экипажа. Их было пятеро.

Шонеберг включил громкую связь и сказал:

— Поднимайтесь ко мне! Лестница слева.

Через минуту экипаж появился в командном пункте. Командир в мундире штурмбаннфюрера небрежно приветствовал Шонеберга:

— Привет, дружище! Я — Реттберг, командир этого чуда техники. А это мой экипаж. Груз уже здесь, или нам можно будет слегка отдохнуть?

Шонеберга такое обращение покоробило. Во-первых, где обязательное «Хайль Гитлер»? Во-вторых, с каких это пор майор обращается к полковнику «дружище»?! Шонеберг хотел одернуть наглеца. Но затем он посмотрел на мундиры экипажа: все были награждены Железными крестами 2-й степени, а Реттберг — 1-й. Кроме того, Шонеберг вспомнил о текущей политической обстановке, о чертовых вражеских десантниках в нескольких сотнях метров отсюда, и счел наведение дисциплины несвоевременным.

Надо сказать, что это было очень мудрое решение со стороны Шонеберга: Реттбергу было в принципе глубоко наплевать на дисциплину и субординацию. И его экипажу тоже. Дисциплина в воздухе — фактор выживания, а здесь… Пусть дисциплину соблюдают люди. А экипаж Реттберга состоял исключительно из призраков, поскольку с лета 1943 года они официально числились погибшими. Произошло это благодаря той случайности, которую называют «роковой».

* * *

12 июля 1943 года в 00:48 оберлейтенант Реттберг на своем ночном истребителе Bf-110 вылетел с аэродрома Гагенау в южной Баварии для отражения атаки вражеских бомбардировщиков на Фридрихсхафен. Увлекшись преследованием британского бомбардировщика «ланкастер», Реттберг оказался над территорией Швейцарии, где был вынужден посадить сильно поврежденную машину на аэродром нейтральной страны. На аэродроме он повстречался с экипажем все-таки сбитого им «ланкастера»: англичан интернировали швейцарские власти, и война для них закончилась. Там же на аэродроме стояли несколько американских самолетов: их экипажи также интернировали, по поводу чего американцы выражали буйный восторг, странно смотревшийся на фоне бесстрастных англичан.

Однако нейтральную Швейцарию и воюющую Германию тогда все еще связывали «особые отношения». Реттберга и его экипаж переодели в гражданскую одежду и поселили в отеле, а военных охранников сменил тип в штатском. Затем их навестил немецкий консул и выдал солидную сумму на карманные расходы. Несколько недель Реттберг и его экипаж слонялись по городу, столбенея при виде изобилия товаров и продуктов, давно исчезнувших в Германии. Порадовали и многочисленные кинотеатры, кабаре, танцзалы и прочие приметы размеренной мирной жизни.

В конце августа экипаж Реттберга обменяли на трех англичан, бежавших в Швейцарию из концлагеря в Италии. Англичане отправились в Лондон, а Реттберг вместе со стрелком и радистом на поезде поехали в Берлин. На этом идиллия закончилась, и начался кошмар.

В Мюнхене их высадили из поезда гестаповцы и в течение трех суток, не давая спать и есть, допрашивали в местной тюрьме. Там потрясенные летчики узнали, что уже через 9 часов после злополучного приземления в аэропорту Цюриха их родственников арестовали и отправили в тюрьму. Гестаповцы запретили давать им не только пищу, но и воду в надежде, что родственники сломаются и дадут показания против «предателей». Очень скоро об этом стало известно в штабе дивизии, где служил Реттберг. Геринг потребовал от Гиммлера немедленного освобождения своих офицеров, тем более что за этот бой они были представлены к заслуженным наградам.

Однако у Гиммлера были свои планы. Экипаж Реттберга перевели в Дахау, а спустя несколько дней отправили в специальный лагерь СС. Герингу же сообщили, что освобожденные из-под ареста офицеры погибли при бомбежке. Изуродованные до неузнаваемости тела похоронили в закрытых гробах с воинскими почестями. Впрочем, родственников все-таки освободили из тюрьмы.

В Дахау, в отдельном бараке, экипаж Реттберга пробыл около месяца. Они все больше и больше начинали подозревать, что выйдут отсюда только через трубу крематория. Однако летчиков несколько обнадеживало то, что их здоровьем несколько раз интересовался не только лагерный врач д-р медицины Карл-Клаус Шиллинг, но и сам комендант лагеря СС-оберштурмбаннфюрер Мартин Вейсс.

А в середине октября в лагере появился СС-оберштурмбаннфюрер Герлиак. Он распорядился перевести экипаж Реттберга в отдельный коттедж: один из тех, в которых жили офицеры охраны. Туда им приносили питание из столовой, обслуживавшей охранников. Вечером Герлиак приказал накрыть стол в гостиной коттеджа. Стол был роскошный: различные закуски, свежие фрукты, жареная свинина с овощами, шампанское и коньяк.

— В честь чего такое изобилие? — иронически поинтересовался Реттберг, переглядываясь с разом ожившим экипажем.

— В честь благополучного разрешения печального недоразумения, — пояснил Герлиак. — Господа, я уполномочен от имени руководства гестапо и лично рейхсфюрера СС принести вам официальные извинения по поводу вашего необоснованного ареста. Хочу заметить, что существовали серьезные подозрения в том, что вы умышленно перелетели на территорию нейтральной страны с целью дезертировать и перейти на сторону врага. Не скрою: об этом имелись сигналы в гестапо. Но проведенное расследование показало, что все это были клеветнические доносы недоброжелателей, а ваше поведение в Швейцарии и вся ваша боевая практика не дали ни малейшего повода усомниться в вашей верности фюреру и рейху. Итак, вы полностью оправданы! Все ваши родственники освобождены из-под ареста и вернулись в свои дома.

Герлиак откупорил бутылку дорогого шампанского и разлил его по бокалам.

— С благополучным завершением ваших злоключений! — провозгласил тост Герлиак и осушил свой бокал.

Реттберг и его люди переглянулись, Реттберг решительно произнес:

— Господин оберштурмбаннфюрер! Прежде чем выпить за ваш тост, мы хотели бы узнать: когда мы покинем концлагерь? Раз мы ни в чем не виноваты, то нас должны освободить, — не так ли?

— Абсолютно с вами согласен! — с добродушной улыбкой ответил Герлиак. — Вы уже свободны, поскольку с сегодняшнего дня более не являетесь заключенными концентрационного лагеря Дахау. Но должен вам сказать, что я здесь не только для того, чтобы сообщить вам то, что уже сообщил. Дело в том, что я уполномочен предложить вам участвовать в абсолютно секретной операции. Об этой операции знают только фюрер, рейхсфюрер СС и еще несколько человек из высшего руководства, ну и, естественно, те, кто принимает непосредственное участие в данной операции. Вы будете служить в специальном летном подразделении СС, существование которого является секретом государственной важности, поскольку находящиеся на вооружении подразделения самолеты, а также выполняемые задания является высшей государственной тайной. Чтобы изложить подробности, я должен получить ваше принципиальное согласие.

Реттберг и его люди озадаченно уставились друг на Друга.

— А если мы не согласимся? — прямо спросил Реттберг.

— В таком случае вы должны отдать себе отчет в том, что до конца войны вы останетесь в этом коттедже, — невозмутимо пояснил Герлиак, — поскольку вы знаете о существовании засекреченного подразделения СС, сам факт существования которого является государственной тайной. Разумеется, вы останетесь здесь не в качестве заключенных, будете питаться блюдами из офицерской столовой, но…

Герлиак многозначительно замолчал, наливая себе в бокал коньяк.

— Это бред какой-то! — с возмущением высказал общее мнение Реттберг.

— Это не бред, господин оберлейтенант! — возразил Герлиак, с наслаждением вдыхая аромат выдержанного коньяка. — Это самая реальная реальность. Официально вы объявлены погибшими и даже награждены посмертно: оберлейтенант Реттберг — Железным крестом 1-го класса, а члены его экипажа — Железными крестами 2-го класса.

Летчики обескураженно переглянулись. В них явно нарастало возмущение, но Герлиак не дал ему выплеснуться наружу, ловко удержав на своей стороне инициативу. В его руках внезапно появилась кожаная папка, из которой он извлек два голубых бумажных конверта с крупными черными готическими надписями "Eisernes Kreuz 2nd Klasse"[20], а затем маленькую коробочку, обтянутую черной колеей с изображением креста на крышке. Герлиак положил конверты на стол, открыл коробочку и продемонстрировал взволнованным летчикам лежащий в обтянутом бархатом углублении крест.

— Оберлейтенант Реттберг! — торжественно объявил Герлиак. — От имени фюрера вручаю вам эту высокую награду за сбитый вами в ночных условиях вражеский бомбардировщик. Хайль Гитлер!

— Хайль Гитлер! — дружно отсалютовали летчики. Они снова ощутили себя солдатами фюрера.

Затем Герлиак достал из конвертов Железные кресты 2-го класса и вручил их радисту и стрелку. Не давая остыть пробудившемуся патриотическому духу, Герлиак взял быка за рога:

— Господа! Должен вам сказать прямо: я командир противодиверсионного подразделения СД, а не какой-нибудь гестаповец, охотящийся на имевших неосторожность посудачить об очередной радиопередаче Би-Би-Си обывателей. Я воюю с забрасываемыми в наш тыл диверсантами, наносящими исподтишка удары в уязвимые места. Я не раз смотрел смерти в глаза, мне нечего бояться, лгать и лицемерить, поэтому хочу откровенно поговорить с вами как боевой офицер с боевыми офицерами.

Тут Герлиак встал из-за стола, давая возможность лицезреть его боевые награды. Они впечатляли: Железный крест 1-го класса, нагрудные знаки «За участие в общих штурмовых атаках» и «За участие в рукопашном бою», а также черный знак «За ранение».

— Господин оберштурмбаннфюрер, — сказал радист. — Осмелюсь заметить, что я и наш стрелок… мы имеем звания оберфельдфебелей и не являемся офицерами.

— Если вы примете предложение, то получите офицерское звание СС-унтерштурмфюрер, — сообщил Герлиак. — А вашему командиру будет присвоено звание СС-гауптштурмфюрер. Я даю вам время на размышление до 8 часов утра завтрашнего дня. У меня все. Вопросы?

Реттберг взглянул на стрелка и радиста, затем решительно заявил:

— Господин оберштурмбаннфюрер, мы согласны! Мы обязаны служить Отечеству там, где укажет нам фюрер и готовы исполнить любой приказ фюрера и рейхсфюрера СС.

— Я не ожидал иного ответа от вас, господа! — с чувством произнес Герлиак. — Я хочу поднять бокал за ваши новые подвиги во имя Отечества и фюрера!

Они выпили коньяка, и Герлиак извлек из папки три листка бумаги, заполненных убористым машинописным текстом.

— Одна небольшая формальность. Ваша подпись под этим документом и будет означать ваше официальное согласие. Прошу!

Реттберг прочитал текст на листке. Там говорилось, что он обязуется вплоть до окончания войны не сообщать родственникам, знакомым и не связанным с выполнением заданий третьим лицам о своем существовании, а также ни под каким видом не разглашать вышеуказанным лицам как места службы, так и места, характера и деталей выполняемых заданий. Нарушение соглашения карается смертью виновного и заключением в концлагерь его ближайших родственников, а также третьих лиц, которым стала известна вышеуказанная информация. Реттберг и его люди подписали соглашения. Герлиак спрятал бумаги в папку, и компания приступила к застолью.

Утром, когда летчики еще спали, Герлиак из кабинета коменданта концлагеря позвонил в Берлин Гиммлеру:

— Рейхсфюрер! У аппарата оберштурмбаннфюрер Герлиак. Они согласны. Я немедленно убываю к вам в Берлин. Будут ли дополнительные указания?

Дополнительных указаний не было, и Герлиак отправился на вокзал Мюнхена. А летчики после пробуждения обнаружили, что за ними уже явился некий СС-штандартенфюрер Эккерт. Эккерт был начальником штаба того самого сверхсекретного летного подразделения СС «Фальке», в котором согласился служить экипаж Реттберга.

Командиром летного подразделения (фигурировавшего в документах штаба рейхсфюрера СС как «Подразделение воздушного наблюдения СС №500 "Фальке"») официально являлся СС-бригадефюрер доктор Каммлер. Однако поскольку у него был и без того широкий круг обязанностей (Каммлер не только возглавлял отдел строительства в Главном штабе СС, но также от имени рейхсфюрера СС осуществлял контроль за секретными разработками), то повседневное руководство подразделением «Фальке» осуществлял Эккерт.

Эккерт был боевым летчиком в Первую мировую войну, в 1919 году уехал в Америку, где работал на авиационных перевозках почты. Когда Гиммлер начал поиск опытного летчика-командира для руководства летным подразделением СС, он столкнулся с большими трудностями, главная из которых заключалась в следующем: было совершенно невозможно в обход Геринга взять опытного летчика не только из люфтваффе или Национал-Социалистского летного корпуса, но даже из числа лиц, уже вышедших в отставку. Выход подсказал Борман: надо поискать такого человека за рубежом, — тогда Геринг ничего не узнает. Гауляйтер зарубежной организации НСДАП Боле подобрал десяток кандидатур, из которых Гиммлер отобрал Эккерта. Выбор объяснялся просто: за Эккерта поручился сам СС-группенфюрер Генрих Мюллер, поскольку во время Первой мировой войны Эккерт и будущий шеф гестапо служили в одном летном подразделении.

Эккерт привез экипаж Реттберга в пункт дислокации «Фальке». Там они впервые увидели «Деген» и влюбились в него с первого взгляда: изящные, стремительные и непривычные обводы; высокий киль, полуутопленные в крыло и слитые с фюзеляжем мотогондолы турбин; мощные радиостанция и радиолокатор; изрыгающие вал смертоносного огня уникальные динамореактивные пушки на подкрыльевых аппарелях. Чтобы овладеть этим чудом техники, экипажу Реттберга (в который добавили бортинженера и второго пилота) понадобилось несколько месяцев упорной учебы.

Реттбергу запомнился первый полет на «Дегене». Тяжелая машина резво набирала скорость, а когда она оторвалась от взлетной полосы и стала стремительно набирать высоту, то Реттбергу показалось, что многотонную громадину подхватил смерч и неудержимо понес в стратосферу. Новизна ощущений потрясала: никакой вибрации двигателя, отсутствие шума от воздушных винтов и стремительный набор высоты в сочетании со скоростью, немыслимой не только для бомбардировщика, но и для истребителя. Реттберг ощутил себя счастливчиком: он избран судьбой, чтобы первым овладеть этим чудом.

Таких счастливцев было мало: кроме Реттберга на «Дегене» училось летать еще четыре экипажа, но Реттберг не был с ними знаком и видел их только мельком издали на летном поле: режим секретности соблюдался очень жестко. Реттберг привык знать все о людях, с которыми он поднимается в воздух, поэтому добился получения информации о новичках в его экипаже. Оказалось, что бортинженер служил на одном из аэродромов бомбардировочной авиации на Востоке и там сошелся с русской женщиной из обслуживающего персонала. О незаконной связи пронюхало гестапо: летчика и его пассию отправили в концлагерь.

Второй пилот был сбит, попал в плен к русским, бежал. Перейдя линию фронта, он тоже оказался в гестапо: по несчастливой случайности, в день его побега русские полностью разбомбили аэродром, откуда пилот вылетел на свое последнее задание и гестапо полагало, что именно он выдал русским его местонахождение. И бортинженера из концлагеря, и второго пилота из гестапо вытащил вездесущий СС-оберштурмбаннфюрер Герлиак; он же и склонил их к вступлению в отряд «Фальке». Излишне говорить, что после этого они также стали числиться умершими.

Поскольку посадку на европейские базы «Деген» выполнял обычно ночью, то опыт пилота ночного истребителя Реттбергу очень пригодился. Реттберг совершал дальние перелеты, первым преодолел скорость звука (на 3 года раньше Чака Йегера), причем на бомбардировщике (на 12 лет раньше американского самолета XB-58, прототипа бомбардировщика В-58 «Хастлер»). Но он с горечью отдавал себе отчет в том, что все это останется неизвестным миру: ведь рекорд совершил призрак, а настоящий Реттберг, согласно официальным данным, погиб в 1943 году при бомбежке поезда «Мюнхен—Берлин». Впрочем, Реттберг и его экипаж были настоящими летчиками: осознание того, что они повелевают уникальным творением, что многие пилоты позавидовали бы их судьбе, примиряло их с жизнью призраков, по неведомо чьей воле задержавшихся в мире живых. Примиряло почти полностью, за одним «но»…

Этим «но» являлось отсутствие женщин. Отсутствие женщин порождало для молодых здоровых мужчин физический и психологический дискомфорт. Уединенность баз породила двоякую проблему: там, где женщин не было по определению (скажем, на базе «Гарц-4», находившейся в сердце пустыни Сахара), с этим еще можно было смириться, но в достаточно обитаемых районах Европы или Южной Америки было особенно невыносимо осознавать, что ты находишься буквально в часе езды от предмета вожделения и тем не менее остающегося недосягаемым, словно марсианский цветок. Такое положение вещей вполне понятно: строгий режим секретности не позволял устанавливать естественные контакты с женщинами. Оставалось только одно: пользоваться услугами проституток. Но на базах за пределами рейха бдительные партийные функционеры не допускали контактов арийцев с неарийскими проститутками (а других найти было сложно). Ну а в самом рейхе проститутки сидели в концлагерях. Впрочем, не все: за пределами рейха, например, в генерал-губернаторстве существовали бордели, предназначенные для отпускников вермахта. Они комплектовались в основном женщинами-немками, стерилизованными по решению «Ведомства по определению здоровой наследственности», поскольку ведомство признало их по той или иной причине негодными для создания здоровой арийской семьи. Но такой шаблонный вариант не проходил прежде всего из соображений секретности.

Проблема встала в полный рост, и Эккерт даже совещался по этому поводу с Борманом и Гиммлером. Гиммлер близко к сердцу принял страдания отважных пилотов и обратился за помощью к эсэсовской медицине. Черные эскулапы порекомендовали чудодейственное средство, существенно снижающее либидо. Однако по здравому размышлению от микстуры пришлось отказаться, поскольку выяснилось, что она приводит к снижению не только эрекции, но и реакции. А последнее для пилотов реактивного самолета было абсолютно недопустимо.

Впрочем, Гиммлер, воспитанный в строгих католических традициях, с истинно немецким практицизмом нашел блестящий и вполне приемлемый с моральной точки зрения выход из сложного положения. Когда пилоты находились на европейских базах, их отправляли на недельку отдохнуть в санаторий, относящийся к программе «Лебенсборн», и там истинные арийки вполне законно услаждали безупречно арийских пилотов. Налицо двойной эффект: решение проблемы спермотоксикоза у экипажей секретных самолетов и зачатие «расово полноценных» детей на радость фюреру.

* * *

Экипаж «Дегена» прилетел явно издалека: на их лицах был виден диковинный для апреля месяца загар и своим свежим, сытым и жизнерадостным видом они совсем не походили на измученных военными ограничениями и жестокими бомбежками обитателей рейха.

— Имейте в виду, штандартенфюрер, что нам необходимо не менее суток, чтобы подготовить самолет к вылету, — предупредил Реттберг. — Поэтому я хотел бы знать: есть ли у нас время для отдыха?

— Расслабьтесь, штурмбаннфюрер! — улыбнулся Шонеберг. — Поешьте и отправляйтесь отдыхать. Вряд ли следующей ночью мы покинем эту базу: еще не прибыл груз, предназначенный для отправки.

Летчики подкрепились консервами и позволили себе в качестве дефинитива коньяк.

— Неужели здесь нет нормальной еды? — проворчал Реттберг.

— Только в городе. Но я распоряжусь, чтобы днем из города доставили свежую горячую пищу и свежее пиво, — пообещал Шонеберг.

Летчики оживились.

— А женщины в городе есть? — поинтересовался бортинженер. — А чешские женщины красивее русских?

— А вот на женщин не надейтесь! — остудил «небесного Казанову» Шонеберг. — Секретность и еще раз секретность, господа!

— Будь она проклята, эта секретность, — разочарованно проворчал бортинженер.

Шонеберг показал летчикам их комнату отдыха. Довольно уютное помещение с шестью койками, аккуратно застеленными чистым бельем, прекрасно работающей вентиляцией и электрическим отоплением. На стене висела картина в духе немецких романтиков: пышногрудые девы на фоне живописного рейнского берега. На полу — мягкий пушистый ковер, а одна стена задрапирована гардинами, создававшими впечатление занавешенного окна. Настенные бра изливали мягкий лимонный свет, а в углу на изящном комоде стоял патефон с набором пластинок.

— Спокойной ночи, господа! — напутствовал усталых разомлевших летчиков Шонеберг и вернулся обратно на командный пункт. Там он улегся на кожаный диван и мгновенно заснул.

Ровно в шесть утра его разбудил будильник. Шонеберг сварил себе кофе и уселся перед перископами. Разочарованно убедившись, что вражеские десантники не рассеялись вместе с предутренним туманом, Шонеберг ровно в семь послал шифрограмму в Берлин: «Сегодня на рассвете окрестности объекта "Гарц-2" захвачены вражеским десантом. Силы противника, дислоцированные в крепости, насчитывают не менее роты и одеты в русскую, американскую и британскую военную форму. Замок также захвачен противником, и находившийся там груз попал в руки противника. Поскольку из замка не поступало никаких сигналов о нападении, не исключаю предательства начальника гарнизона. Юрген благополучно прибыл точно в назначенное время. Боевая группа до настоящего времени не появилась. Жду дальнейших указаний. Август».

Через час пришел ответ. Берлин предписывал дожидаться прибытия боевой группы. Боевая группа должна обеспечить зачистку прилегающего района от вражеского десанта, освобождение груза и беспрепятственный отлет самолета с грузом на известную экипажу базу. После отлета объект «Гарц-2» должен быть уничтожен. В случае непосредственной угрозы захвата объекта «Гарц-2» противником, а также, если боевая группа не прибудет до 30 апреля или окажется неспособна очистить район от противника — объект вместе с самолетом и экипажем следует уничтожить, а самому Шонебергу уходить в район Альпийской крепости. Ответственность за уничтожение возлагается на Шонеберга.

Шонеберг рассмеялся и взялся за коньяк. Когда на командном пункте появился Реттберг, то Шонеберг уже был прилично навеселе.

— Угощайтесь, штурмбаннфюрер! — приветственно помахал бутылкой Шонеберг.

— Благодарю, — неодобрительно поджал губы Реттберг, — но мне надо готовить самолет к вылету. Вы получили указания из Берлина?

— Разумеется! Вот расшифровка, можете ознакомиться.

И Шонеберг небрежно махнул бутылкой в сторону стола с листком бумаги. Реттберг перечитал текст несколько раз и с недоумением уставился на Шонеберга.

— Что за ерунда?!

— Это не ерунда, штурмбаннфюрер! Просто постарайтесь вникнуть в резкое изменение обстановки, — начал объяснять ситуацию Шонеберг. — Итак, сегодня ночью десант противника захватил город, форт и замок Адлерштайн, где находился профессор Борг со своими людьми. Именно Борга мы и должны были вывезти. Еще кто-то должен был приехать из Берлина непосредственно перед отправлением, но теперь нам берлинского гостя уж точно не дождаться! Нам предписано ожидать боевую группу «Цольмер», которая должна освободить профессора Борга, после чего мы можем спокойно улететь в известном вам направлении. Если группа не появится до указанного срока, то я должен уничтожить вас вместе с объектом. Не смотрите на меня так, — не собираюсь я вас уничтожать! Лучше думайте, как нам отсюда убраться побыстрее.

— Но… надо дождаться группы «Цольмер», — неуверенно возразил Реттберг. — Как вы полагаете, боевая группа сумеет освободить нас и профессора?

— Профессора вряд ли отдадут живым, — поделился невеселыми мыслями Шонеберг. — Да и если мы себя как-нибудь проявим, десантники постараются любой ценой выкурить нас отсюда как лису из норы. А вот то, что в случае появления Цольмера ребятам внизу придется несладко, в этом сомневаться не приходится! Он не успокоится, пока не очистит район от десанта или не превратит в груду развалин город и крепость.

— Значит, нам надо надеяться на Цольмера? — спросил Реттберг.

— В принципе, да, — согласился Шонеберг, — но вот встречаться с ним я не хотел бы.

— Почему? — не понял Реттберг.

— Потому что, дорогой мой покоритель небес, — саркастически произнес Шонеберг, — «Деген» пригнали сюда не ради спасения наших драгоценных шкур и даже не ради профессора Борга, а ради того самого человека из Берлина, который сюда так и не прибыл, и теперь уже точно не прибудет. В таких условия я не исключаю, что Цольмер мог получить приказ уничтожить все свидетельства существования «Дегена»: базу «Гарц-2», сам «Деген», профессора Борга, ну и нас, разумеется.

Реттберг не верил своим ушам.

— Вы всерьез считаете, что Цольмеру могли дать такой приказ?

— Вы же видели, какой приказ получил я! — раздраженно отозвался Шонеберг. — И после этого еще спрашиваете?! Так что мой вам совет: осмотрите окрестности и прикиньте, как нам отсюда убраться на вашем летающем чуде. Похоже, что взлетная полоса пока свободна. Я думаю, что можно выбрать момент, открыть ворота и взлететь перед носом у растерявшегося врага. Прикиньте, оцените шансы… Система перископов в вашем распоряжении.

Реттберг прильнул к окулярам и охнул:

— О, Господи! Да что он делает, идиот?!

— Чем вас так удивил противник? — поинтересовался Шонеберг. — Неужели решил сдаться нам в плен?

Реттберг ничего не ответил, напряженно всматриваясь в окуляры. Затем он повернулся к Шонебергу и растерянно проговорил:

— Какой-то идиот только что посадил «двести шестьдесят второй» на взлетную полосу. Он остановился как раз напротив ворот. Пилота отвели в казарму, а самолет так и остался на полосе. Пока он будет там стоять, мы не сможем взлететь. Господи, ну откуда и зачем его сюда принесло?!

— Что?! — изумился Шонеберг. Он вскочил с места, подбежал к перископу и буквально вжался глазницами в окуляры.

Видимо, во избежание бомбежки своими же самолетами, десантники изобразили краской на взлетной полосе советский, британский и американский флаги. Краска не успела высохнуть и поперек изображений тянулись полосы от самолетных колес. Метрах в двухстах от ворот в тайный скальный ангар стоял на взлетной полосе реактивный Me-262. Шонеберг сразу узнал по длинной двухместной кабине, подкрыльевым пилонам «викингершерифф» и торчащим антеннам радиолокатора «Оленьи рога» модель Me-262В-1а, использовавшуюся в качестве ночного истребителя ПВО Берлина.

Шонеберг понял все. Он с кривой ухмылкой повернулся к Реттбергу и мрачно сообщил:

— Он — не идиот. Он просто выполнял приказ. Это истребитель сопровождения из подразделения, предназначенного для обеспечения вашего безопасного отлета. Он прибыл к месту дислокации — только и всего.

* * *

Шонеберг был прав. Как раз в этот момент в канцелярии крепости Рогов и Грег допрашивали пленного капитана люфтваффе, кавалера Рыцарского креста Роберта фон Делентена.

Делентен был молод, изыскан, невозмутим, и казался сошедшим с рекламного плаката киногероем, а не вылезшим из кабины боевого самолета и внезапно попавшим в плен воякой. Он охотно давал показания, небрежно выпуская кольца дыма отличной сигары. Сигару он извлек из кармана и закурил с разрешения Рогова.

— Я командир боевой группы «команда Делентен». Группу сформировали в начале апреля из девяти самолетов: шести истребителей Me-262А из состава группы JV44, дислоцированной в Мюнхене и трех истребителей Me-262В из состава «команды Вельтера», прикрывавшей Берлин, Моя группа была передана в оперативное подчинение СС-штандартенфюрера Эккерта. Мне было приказано перегнать самолеты на аэродром близ Будвайза и ждать приказа от Эккерта. В ожидании приказа моей группе было предписано производить ночное и дневное патрулирование района к западу и юго-западу от Будвайза.

— Когда вы приступили к патрулированию? — насторожился Грег.

— Первое патрулирование тройка ночных истребителей выполнила в ночь с 15-го на 16-е апреля, — сообщил Делентен. — И вплоть до вчерашнего дня моя команда осуществляла дневное и ночное патрулирование ежедневно.

Грег едва сдержал ярость. Сглотнув комок в горле, он спросил:

— Два дня назад… километрах в десяти отсюда… был сбит транспортный самолет. Что вы знаете об этом?

— Транспортный? — удивился Делентен. — Это был британский бомбардировщик «Галифакс». Я лично сбил его. А когда мы возвращались на аэродром, то обер-лейтенант Ауер сбил еще один «Галифакс» недалеко от аэродрома. Впрочем, вблизи от нашего аэродрома танкисты СС уничтожили британских парашютистов. Так и вы десантировались с того самолета? Вам повезло, что вы остались в живых.

— Это тебе повезло, нацистская сволочь! — крикнул Грег, рванувшись к Делентену. Рогов обхватил его руками и силой усадил на стул.

— Спокойно! Он же пленный… Ну что это на тебя нашло?

— На сбитом «Галифаксе» погиб наш командир! — проговорил Грег, потирая руки и успокаивая яростную дрожь.

— Это война, Бернофф, — холодно заметил Рогов и повернулся к Делентену. Тот невозмутимо продолжил:

— Что касается транспортника, то вчера капитан Шрайбер сбил такой как раз над этим городом. Впрочем, ему самому не повезло: не смог отбиться от «мустангов». А вчера вечером наш аэродром внезапно подвергся бомбардировке американскими самолетами. Все уцелевшие самолеты моей группы были уничтожены вместе с экипажами. Погиб и мой радист. Этот самолет и я уцелели чудом. И что же вы думаете? Не прошло и часа, как мне позвонил этот самый штандартенфюрер Эккерт и приказал перебазировать команду сюда. Когда от команды практически ничего не осталось! Но приказ есть приказ. Я прилетел на последних граммах горючего и практически без боезапаса, поскольку некому было подготовить самолет к вылету и подвесить на пилоны внешние топливные баки. Когда я увидел на взлетной полосе ваши флаги и понял, что аэродром захвачен противником, горючего оставалось всего лишь минуты на три полета. Выбор у меня был не богат: врезаться в гору или садиться на захваченный противником аэродром. И вот… теперь я здесь! Кстати, я считаюсь плененным американской армией или советскими войсками?

— Для вас это принципиально? — усмехнулся Рогов.

— Безусловно, — невозмутимо подтвердил Делентен. — Я бы предпочел сдаться американцам. Но только не этому психу! Тут еще есть американские офицеры?

— Увы! — разочаровал его Рогов. — Так что будем считать вас взятым в плен советскими войсками. Не возражаешь, Грег?

— Какая досада! — саркастически воскликнул Грег. — А я так хотел его расстрелять!

— Международные законы запрещают расстрел пленных, — забеспокоился Делентен. — Я слышал, что русские и американцы расстреливают СС, но ведь я — не СС!

— Никто не будет вас расстреливать, успокойтесь! Сейчас вас отведут в казарму, и вы сможете отдохнуть. В обед получите свою порцию пищи, — обнадежил его Рогов.

Делентена увели.

— Мне вот что непонятно, — высказался Грег. — С какой стати эсэсовец отдает приказы офицерам люфтваффе? Значит, СС поручено возглавить важную операцию, в которой задействовано и люфтваффе. Неужели это связано с Боргом? Борг со своими людьми сложным маршрутом двигался из Тюрингии в Австрию, в район так называемой «Национальной крепости». Но почему авиационное прикрытие было подтянуто именно в район Будвайз — Фридрихсбрюк? А что, если конечной точкой маршрута должен был стать именно Фридрихсбрюк? Или замок Адлерштайн?

Рогов закурил, откинулся на спинку стула и задумчиво взглянул на Грега.

— Вопросы вы ставите правильные. Вот только ответа на них нет. Но сейчас не это должно нас волновать.

— А что? — спросил Грег.

Рогов подошел к узкому окну бойницы и посмотрел на город, выглядевший в лучах утреннего весеннего солнца на редкость живописно.

— Если авиационную команду пригнали для прикрытия эвакуации Борга, то в скором времени можно ожидать появления наземной группы, — высказал предположение Рогов. — И самое печальное, что мы не знаем: когда именно и откуда она появится. Но мы должны быть к этому готовы. Если бы знать, откуда они придут! Тогда мы на грузовиках и бронемашине рванули бы в противоположном направлении. Наши и ваши скоро займут всю Чехию и Австрию, — было бы здорово пойти им навстречу! Но… если мы напоремся на группу поддержки Борга, — живыми нам не уйти. А потому придется оставаться здесь, готовясь к бою и следя за развитием событий.

Если бы Рогов и Грег знали о существовании базы «Гарц-2» в скале, — буквально в паре сотен метров от них, — и что «Деген» уже прибыл на базу… Да они бы зубами прогрызлись сквозь скалу! Но они ничего не знали ни о скальном убежище, ни о уже стоящем в нем чуде конструкторской мысли. Шольц умолчал о том, что куда-то под землю в сверхсекретный бункер ведет подземный ход, в котором недавно скрылся высокомерный штандартенфюрер. И в этом нет ничего странного: Шольц был настоящий офицер и не мог разгласить доверенную ему государственную тайну. И еще: с облегчением сдав объект Шонебергу, погруженный в свои любовные переживания, Шольц попросту выбросил из головы воспоминания о существовании секретного объекта. А сдавшись в плен, Шольц забыл и о существовании пока еще реального Третьего рейха. Теперь весь мир сосредоточился для него в госпоже Мюллеровой и маленьком домике в Баварии, где они счастливо заживут тогда, когда наконец закончится затянувшийся кровавый и бессмысленный кошмар мировой войны.

Как ни странно, был еще один человек, который мог бы дать ключ к мучившей Рогова и Берноффа загадке. Надпоручик Стеглик с напарником стоял в дозоре в двух километрах от моста, когда услышал непонятный грохот. Он увидел над горами промелькнувшую тень, но поскольку посадочная полоса была от него скрыта, он не видел ни посадочных огней, ни самого процесса посадки. Стеглик хотел рассказать об этом Берноффу, но когда утром он сменился с вахты и шел в форт, то увидел посадку Делентена. Услышав знакомый звук, Стеглик решил, что ночью над ними пролетал еще какой-нибудь немецкий ночной истребитель, и не стал докладывать о происшествии Берноффу.

Так была упущена реальная возможность раскрыть скальное убежище «Дегена».

Глава 16

Краузе получил доступ ко всей информации, стекавшейся в штаб Бормана. Изучив ее, он был глубоко шокирован. Разумеется, он не сомневался, что Германия терпит поражение в войне. Ну и что? Немцам вроде бы не привыкать: Германия уже потерпела поражение менее чем 30 лет назад. Но то поражение казалось ему сейчас всего лишь мелкой исторической неприятностью по сравнению с теми апокалиптическими ужасами, что обрушились на Германию теперь.

Однако Краузе всегда был человеком практического склада ума, и потому пришел к двум выводам: во-первых, Гитлер должен исчезнуть с политической арены, оставив власть тем, кто сможет обеспечить возрождение страны; во-вторых, именно Борман в состоянии обеспечить это возрождение. Ну и, само собой, он должен обеспечить возрождение самого Краузе как влиятельного финансиста. Краузе несомненно был патриотом Германии, но он предпочитал любить Отечество из пахнущего хорошими сигарами и дорогой кожей салона комфортабельного «мерседеса», а не из воняющего экскрементами и дезинфекцией концлагерного барака.

Борман, не взирая на врожденный прагматизм, насквозь пропитался духом нацистской мифотворческой наркомании. Он мог по-прежнему мастерски плести сети интриг против коллег по партии, но не был способен реалистично проанализировать всю поступавшую к нему информацию. Он не был стратегом, он был тактиком. Он всегда шел за фюрером, а когда вдруг понял, что фюрер привел их к пропасти, он растерялся. Он не мог определить главную линию спасения, которой надо неуклонно держаться. Он понимал это и потому вытащил Краузе из Дахау. Краузе просчитал Бормана и почувствовал себя уверенным, как игрок в покер с флэш-ройялем на руках. Встретившись с Борманом в начале февраля, Краузе заявил «коричневому кардиналу»:

— Как ответственный человек, я не могу ограничиться только выполнением вашего первоначального плана, господин Борман. Будем считать его оптимистическим вариантом. Но необходимо разработать и план действий по пессимистическому варианту.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Борман.

— Полный разгром Германии, одновременная и быстрая оккупация ее большей части русскими, включая Берлин, — отчеканил Краузе. — Короче говоря, самые неблагоприятные условия для вашей эвакуации и полная невозможность эвакуации фюрера.

— Вы отдаете себе отчет, Краузе? — вспылил Борман. — Кем вы себя возомнили?

— Вам ничто не мешает отправить меня в обратно Дахау, господин Борман, — невозмутимо прервал его Краузе. — Я человек дела и привык действовать наверняка. Необходимо разработать два плана действий: по самому благоприятному и самому неблагоприятному вариантам. Тогда в соответствии с развитием обстановки останется выбрать тот или другой план с минимальной корректировкой. Это единственно разумная схема действий. Иной схемы я, как профессионал, предложить не могу.

Борман встал и с мрачным видом, заложив руки за спину, заходил по кабинету. Краузе невозмутимо наблюдал за ним. Внезапно Борман остановился и, повернувшись к нему, спросил:

— Что у вас за второй план? Вы уже его обдумали? Если будет невозможно улететь на «Дегене», то что же тогда? Подводная лодка?

— Никаких подводных лодок, господин Борман, — улыбнулся Краузе. — Просто надо будет исчезнуть тихо и незаметно в самый последний момент и пройти сквозь оккупированную территорию, как игла сквозь масло.

— Не понимаю… — проговорил Борман, морщась и потирая затылок. — Но… ладно! В принципе, независимо от вас резервный план разрабатывает мой помощник Хуммель. Но он готовит маршрут от нейтральной страны за океан. Значит, вам надо продумать, как добраться до этой нейтральной страны. Хорошо, разрабатывайте резервный план. Что вам для этого нужно?

— Немногое. Во-первых: сведите меня с личным массажистом Гиммлера Феликсом Керстеном. Во-вторых: мне нужны списки более или менее известных людей, заключенных в концлагеря или сидящих в тюрьмах и оставшихся в живых до самого последнего времени. В-третьих: мне нужно срочно выяснить местонахождение бывшего шведского дипломата графа Оксенборга.

Борман испытующе посмотрел на невозмутимого Краузе и с сомнением спросил:

— Вы уверены, что это все, что вам нужно?

— Пока все, господин Борман, — твердо ответил Краузе.

И Краузе стал готовить резервный план. Самое главное: следовало оперативно отслеживать обстановку и составлять прогнозы, — как краткосрочные, так и на годы вперед. А для этого надо было не только анализировать поступающие в штаб Бормана доклады, но и непосредственно выяснять мнение компетентных людей.

— Я хотел бы получить информацию о текущем военном положении из самых первых рук, — заявил Краузе Борману. Тот насупился, некоторое время мрачно смотрел в одну точку, затем ответил:

— Я могу обеспечить ваше присутствие на совещании у фюрера в качестве моего советника. Годится?

6 апреля Краузе приехал на совещание в рейхсканцелярию. Вид истерзанного бомбежками Берлина вверг его в душевное смятение. Автомобиль медленно пробирался по выжженным, почерневшим, покрытым обломками зданий и испещренными воронками улицам. Завалы на дорогах вынуждали к бесконечным объездам. Стены полуразрушенных зданий грозили обрушиться на ползущие по улицам автомобили, везде текли ручьи из поврежденного водопровода, и адскими огнями рвались из руин факелы разорванных газовых магистралей. Периодически попадались плакаты "Achtung! Minen!", отмечавшие места падения неразорвавшихся фугасов.

На Вильгельмштрассе здания по обе стороны улицы были разрушены, но имперская канцелярия устояла: ее стены лишь покрылись шрамами от осколков, а фасад зиял выбитыми и наполовину забаррикадированными мешками с песком или просто заколоченными фанерой окнами. Но охрана на входе по-прежнему блистала белоснежными рубашками и начищенными сапогами и четко вставала по стойке «смирно», когда приехавшие на совещание проходили в здание рейхсканцелярии.

В главном холле дежурный офицер в белом парадном кителе проверил документы Краузе, сверился со списком и сообщил, что совещание будет проходить в бункере. Краузе через подвал прошел в сад позади канцелярии. Впрочем, здесь уже ничто не напоминало сад: огромные воронки, горы разбитого бетона, расколотые статуи и вырванные с корнем деревья.

На входе в бункер двое часовых снова проверили у Краузе документы и открыли тяжелую стальную дверь. Краузе спустился по бетонной лестнице в ярко освещенный вестибюль, где два эсэсовца взяли у Краузе пальто. Впрочем, они не ограничились функциями швейцаров и обыскали Краузе: такой же унизительной процедуре подверглись и прибывшие на совещание генералы.

Все прибывшие собрались в комнате отдыха перед маленьким конференц-залом. Комната была окрашена в светло-бежевый цвет, казавшийся желтым в свете ламп под куполообразными плафонами. Всю обстановку комнаты перенесли из рейхсканцелярии явно в большой спешке: ковер был больше комнаты по размерам и потому края его с двух сторон были подогнуты, а кресла с дорогой обивкой соседствовали с простыми канцелярскими стульями.

В ожидании фюрера некоторые пили кофе, но, судя по атмосфере, кое-кто из присутствовавших уже успел освежиться и более крепкими напитками.

Наконец один из адъютантов фюрера провозгласил: «Господа! Фюрер идет!»

В битком набитой людьми комнате (точнее, это был отрезок коридора) возникло какое-то движение: фюрер протискивался сквозь толпу. Он прошел буквально в метре от Краузе, и тот был потрясен видом Гитлера. Он видел фюрера лет десять назад и ожидал, что тот внешне мог измениться за это время. Но то, что он увидел, поразило его до глубины души.

Фюрер превзошел самые злые карикатуры на себя. На пороге 56-летия он выглядел лет на двадцать старше. Краузе с изумлением наблюдал, как сутулый старик с трясущейся левой рукой с трудом прошаркал к креслу во главе стола, болезненно щурясь от яркого света ламп. Дойдя до кресла, он буквально рухнул в него и бессильно опустил руки на подлокотники. Любой врач мог бы подтвердить под присягой, что этому ходячему мертвецу осталось жить не больше суток. Но неизвестная сила все еще заставляла шевелиться дряхлую развалину, словно невидимый актер упорно дергал рассыпающуюся марионетку за нитки.

Борман и начальник штаба ОКХ (Верховное командование сухопутных сил) генерал Кребс расположились на скамье за спиной Гитлера. Кребс представил Гитлеру нового командующего группой армий «Висла» генерал-полковника Хайнрици и начальника оперативного отдела штаба группы армий «Висла» полковника Айсмана. Гитлер вяло пожал им руки.

Конференц-зал был настолько мал, что в нем кроме указанных лиц сумели разместиться только начальник ОКВ (Верховное командование вермахта, бывшее военное министерство) генерал-фельдмаршал Кейтель, рейхсфюрер СС Гиммлер и командующий ВМФ гроссадмирал Дениц. Остальные остались в коридоре, причем продолжали довольно шумно болтать.

Первым начал докладывать Хайнрици. Он сообщил, что по его убеждению, русские обрушат удар на 9-ю армию генерала Буссе и южный фланг 3-й бронетанковой армии генерала фон Мантойфеля. У Мантойфеля нет никакой артиллерии и даже для зениток недостаточно боеприпасов. Кребс тут же пообещал артиллерию, но Хайнрици явно ему не поверил и выразил уверенность, что с окончанием весеннего разлива Одера русские сразу перейдут в наступление. Кроме того, из-за слабости гарнизона и нехватки боеприпасов Хайнрици предложил отказаться от обороны крепости Франкфурт-на-Одере.

И тут Гитлер ожил. Он выпрямился, глаза его заблестели, и он резко выкрикнул:

— Я отвергаю это предложение!

После чего начал расспрашивать о численности гарнизона, запасах провианта и амуниции, о находящейся во Франкфурте артиллерии. Хайнрици отвечал спокойно и обстоятельно. Внезапно Гитлер повернулся к Кребсу и сказал:

— Кребс, я считаю мнение генерала по Франкфурту разумным. Разработайте необходимые приказы по группе армий и дайте мне их сегодня.

«А ведь Гитлера можно убедить в правоте, если все убедительно обосновать», — подумал Краузе. Значит, фюрер не так и плох!

Однако менее чем через пять минут Краузе изменил мнение на противоположное.

В коридоре послышался громкий шум, и в зал ввалился рейхсмаршал Геринг. Он энергично растолкал животом присутствующих, пожал руку Гитлеру и извинился за опоздание. Кребс пересказал ему доклад Хайнрици. Геринг внимательно выслушал, кивнул и, упершись руками в стол, наклонился к Гитлеру. Краузе стало интересно: поддержит Геринг предложение Хайнрици или постарается переубедить фюрера. Но Геринг не сделал ни того, ни другого. Он широко улыбнулся и весело сообщил:

— Я просто должен рассказать вам об одном из моих посещений 9-й парашютной дивизии…

Геринг явно собирался поведать присутствующим какую-то забавную историю, однако продолжить ему не удалось. Гитлер внезапно вскочил на ноги и разразился энергичной речью, на глазах впадая в неистовство. Оторопевший Краузе даже не смог разобрать смысл отдельных фраз: настолько быстро и нечленораздельно Гитлер их выплевывал. Впрочем, смысл всей речи Краузе уловил: никто не понимает великой роли крепостей в этой войне, а ведь Позен, Бреслау и Шнайдемюль держались до последнего защитника и связали большое количество русских войск.

В заключение Гитлер заорал на Хайнрици:

— Я говорю вам: Франкфурт сохранит статус крепости! Сохранит!

И упал обратно в кресло. Но он не успокоился: все его тело тряслось, он дико размахивал кулаками с зажатыми в них карандашами. Карандаши с треском ломались о подлокотники, на ковер падали кедровые щепки и обломки грифеля. Краузе потрясенно смотрел на происходящее, и лишь одна мысль пульсировала у него в голове: «Да он же просто сумасшедший!»

Но Хайнрици проявил незаурядное самообладание и продолжал гнуть свое. Наконец Гитлер сдался: он потребовал прислать к нему командира Франкфуртского гарнизона и тогда он примет решение. После того как фюрер «прогнулся», Хайнрици взял быка за рога:

— Мой фюрер, я не думаю, что, когда начнется русское наступление, войска на Одерском фронте смогут оказать достойное сопротивление сильно превосходящим силам противника. Большая часть соединений не обучена или сильно разбавлена новобранцами. То же самое можно сказать и о многих командирах. Например, меня тревожит 9-я парашютная дивизия. Почти все ее командиры и унтер-офицеры — бывшие чиновники, не умеющие и не привыкшие руководить боевыми частями.

— Мои парашютисты! — взревел как раненый буйвол Геринг. — Вы говорите о моих парашютистах?! Лучше них никого нет! Я лично гарантирую их боеспособность!

Хайнрици холодно взглянул на Геринга и ответил:

— Я не имею ничего против ваших войск, рейхсмаршал, но знаю по личному опыту, что необстрелянные на фронте части бывают так страшно шокированы артиллерийским налетом, что потом ни на что не годятся.

Но Гитлер поддержал Геринга:

— Необходимо сделать все, чтобы подготовить эти соединения. До сражения еще есть время.

— Тренировки не дадут войскам опыта боевых действий, — возразил Хайнрици.

— Хорошие командиры обеспечат необходимый опыт, — безапелляционно заявил Гитлер. — И в любом случае русские посылают в бой далеко не лучшие войска. Силы Сталина иссякают, и у него остались лишь солдаты-рабы, чьи возможности чрезвычайно ограничены.

«Боже, какой идиотизм! Как будто это не русские стоят в 35 километрах от Берлина!» — подумал Краузе.

— Мой фюрер, русские войска и боеспособны, и многочисленны, — снова возразил Хайнрици и пожаловался, что после перевода бронетанковых частей в распоряжение Шернера резервов в группе армий «Висла» не осталось.

— В таком наступлении, которое мы ожидаем, каждая наша дивизия будет терять по батальону в день, — заявил Хайнрици. — То есть по всему переднему краю мы будем терять войска со скоростью одна дивизия в сутки. Нам нечем возместить эти потери. Реальность такова, что мы сможем продержаться в лучшем случае несколько дней. А потом все закончится.

По воцарившейся вдруг тишине Краузе понял, что Хайнрици не преувеличил страшную статистику. Краузе ждал очередной истерики Гитлера, но тишину нарушил Геринг:

— Мой фюрер, я немедленно предоставлю в ваше распоряжение 100 тысяч солдат люфтваффе. Они прибудут на Одерский фронт через несколько дней.

«Сколько же у него еще в запасе штабных писарей!» — мелькнула ехидная мысль у Краузе. Но торг уже подхватил Гиммлер:

— Мой фюрер, СС сочтут за честь отправить на Одерский фронт 25 тысяч бойцов.

«Так, и у этого с писарями все хорошо!»

Дениц сделал попытку обойти соперников:

— Мой фюрер! Я уже отправил для группы армий «Висла» дивизию моряков, но теперь еще дополнительно 12 тысяч моряков будут немедленно списаны с кораблей и переброшены на Одер.

«Аукцион пушечного мяса! Что толку на фронте от этих неподготовленных и плохо экипированных частей?!» — мысль, понятная даже далекому от военных вопросов Краузе. Но остальных участников совещания уже захватил аукционный ажиотаж. Посыпались предложения, откуда еще можно взять части для Одерского фронта. Кто-то задал вопрос о численности резервной армии. Гитлер тут же оживился и крикнул:

— Буле! Где Буле?

Все дружно принялись ему вторить, и Буле появился. Генерал от инфантерии Буле отвечал в штабе за материально-техническое обеспечение и резервы. Возможно, он хорошо разбирался в своем деле, но в данный момент Буле был пьян в стельку и еле ворочал языком. Тем не менее Гитлер сумел что-то разобрать в его пьяном бормотании и торжествующе объявил Хайнрици:

— Видите? Буле подтвердил, что в резервной армии можно взять для вас 13 тысяч человек. Итого, у вас есть 150 тысяч человек, а это около 12 дивизий. Вот ваши резервы!

Гитлер явно счел проблемы группы армий «Висла» решенными. Однако Хайнрици так не считал. Он заявил, что его лишили самых опытных и боеспособных бронетанковых соединений.

— Я должен их вернуть, — жестко сказал Хайнрици.

Краузе услышал, как адъютант Гитлера прошептал Хайнрици на ухо:

— Заканчивайте! Вы должны закончить.

Но Хайнрици не легко было остановить.

— Мой фюрер, я должен получить обратно эти бронетанковые части, — упрямо твердил он. Краузе ожидал, что Гитлер снова выйдет из себя, но тот почти смущенно ответил:

— Мне очень жаль, но я должен забрать их у вас. Ваши танки необходимее вашему южному соседу, фельдмаршалу Шернеру. Очевидно, что главное наступление русских нацелено не на Берлин. Наблюдается большая концентрация вражеских войск южнее нашего фронта в Саксонии. А это… — и Гитлер небрежно махнул рукой в сторону обозначенных на карте позиций русских на Одере, — планируемое русскими наступление против группы армий «Висла», всего лишь вспомогательное и отвлекающее наступление. Я вижу насквозь эту мистификацию Сталина! Главный удар русских будет направлен не на Берлин, а на Прагу. Вспомните слова Бисмарка: «Кто владеет Прагой, тот владеет Европой»! Под Прагой будет решена судьба Европы. Ну а группа армий «Висла» вполне способна выдержать вспомогательное наступление.

Хайнрици изумленно уставился на фюрера, затем перевел взгляд на Кребса. Этот взгляд был настолько красноречив, что Кребс поспешил объяснить:

— Ничто из имеющейся у нас информации не указывает на то, что оценка ситуации фюрером неверна.

Что оставалось делать Хайнрици? Любые факты бессильны против гениальной интуиции фюрера. И он сказал:

— Мой фюрер, я принял, все необходимые меры для подготовки войск к русской атаке. Я не могу считать эти 150 тысяч резервом. Я также не могу преуменьшить те чудовищные потери, которые мы несомненно понесем. Мой долг — предупредить вас об этом. Я также считаю своим долгом сказать вам, что не могу гарантировать отражение атаки.

Это категоричное заявление, наконец, вывело Гитлера из состояния расслабленности. Он встал и ударил кулаком по столу.

— Вера! Вера и глубокая убежденность в успехе возместят все недостатки!

Гитлер ткнул пальцем в грудь Хайнрици и крикнул, брызнув слюной:

— Вы! Вы должны излучать эту веру! И вы должны внушить ее вашим войскам!

За спиной Хайнрици снова прошипел голос адъютанта: «Заканчивайте! Заканчивайте!» Но Хайнрици еще не все сказал.

— Мой фюрер, мой долг повторить, что только надежда и вера не выиграют это сражение, — отчеканил Хайнрици.

Но Гитлер уже не слушал Хайнрици. Он пророчествовал.

— Говорю вам, генерал-полковник: если вы чувствуете, что выиграете это сражение, то оно будет выиграно! И если внушить войскам ту же веру, они добьются победы и величайшего военного успеха!

Гитлер в изнеможении рухнул в кресло и затих.

Хайнрици и Айсман молча собрали бумаги в портфель и покинули конференц-зал. Краузе выскользнул следом за ними. Он понял, что на совещаниях у фюрера больше не узнает ничего интересного: истинное положение вещей там никому не интересно.

Охрана не выпустила их из бункера: авиация бомбила центр Берлина. Хайнрици и Айсман молча стояли у лестницы в ожидании окончания налета. Краузе подошел к Хайнрици и сказал:

— Генерал, позвольте представиться: советник Краузе, партийная канцелярия.

Краузе заметил, как по лицу Хайнрици пробежала презрительная гримаса при словах «партийная канцелярия», и поспешил добавить:

— Меня перевели в партийную канцелярию недавно… Моей задачей является обработка поступающей от партийных организаций отчетов о положении на местах и составлении на их основе аналитических обзоров. Однако было бы неправильно при составлении подобных обзоров опираться только на доклады гауляйтеров. Я с большим интересом выслушал ваше выступление и хотел бы задать несколько вопросов. Вы… или полковник Айсман… могли бы уделить мне немного времени?

Хайнрици в упор взглянул на Краузе, затем повернулся к Айсману и сказал:

— Я попрошу вас, полковник, предоставить господину советнику всю интересующую его информацию. Естественно, с соблюдением правил секретности.

Авианалет закончился, и Краузе предложил подвезти Айсмана. Осторожно пробираясь мимо пожарищ и руин, машина Краузе направилась на восток.

— Насколько я понял, полковник, — начал Краузе, — ваш генерал убежден в том, что русские нанесут главный удар на Берлин. Я понимаю, что у генерала есть все основания для подобного мнения и, тем не менее… что будет, если фюрер все-таки прав и когда это выяснится?

— Я не располагаю данными, что русские готовят удар на юге, — отозвался Айсман, — но это выяснится в ближайшие дни. Когда русские возьмут Вену, тогда и станут ясны их дальнейшие планы. Если они пойдут на Линц, то тогда фюрер прав, и главный удар обрушится на группу армий «Центр». Русские ударят на Прагу из Австрии и с севера, а наступление на Одере тогда будет действительно отвлекающим. Но, судя по количеству войск и артиллерии, которые они накапливают против группы армий «Висла», такое развитие событий маловероятно. Я полагаю, что русские возьмут Вену и уйдут на север, чтобы ударить на Берлин с юга.

— Как я понял, в таком случае с момента начала основного наступления русских на Одере ваши войска смогут удерживать фронт не более двух недель? — уточнил Краузе.

— Учитывая крайне низкий боевой уровень прибывающих на фронт частей, — ответил Айсман, — я полагаю, что мы продержимся не более недели с момента начала русского наступления. К этому времени русские прорвутся к Берлину с юга, и мы окажемся в грандиозной мышеловке.

— И что тогда? — напрягся Краузе.

— Ну-у… — в раздумье протянул Айсман, — тут может быть несколько вариантов. Если фюрера не будет в Берлине, то… оказавшись не в состоянии продолжать оборону Берлина, командующий обороной Берлина будет вынужден капитулировать. Если фюрер останется в Берлине и лично возглавит оборону, то он не отдаст приказа о капитуляции никогда! В таком случае все будут сражаться до последнего, и тогда даже страшно представить количество жертв среди мирного населения.

— А где должен находиться фюрер, чтобы иметь возможность эффективно управлять войсками? — спросил вдруг Краузе.

Айсман быстро глянул на него, затем, немного помедлив, ответил:

— В Цоссене, примерно в 20 километрах южнее Берлина, находится мощный подземный комплекс управления. Два многоэтажных подземных бункера: «Майбах-1» и «Майбах-2». Там размещаются штабы ОКХ и ОКВ соответственно. Там же находится крупнейший телефонный, телетайпный и радиопереговорный пункт «Переговоры-500», неуязвимый для бомб и артиллерии. Это — идеальное место для управления войсками. Но фюрер вряд ли там появится.

— Почему? — удивился Краузе.

— Потому что фюрер больше доверяет СС, а не вермахту, — криво усмехнулся Айсман. — И, кроме того, вокруг бункеров в Цоссене нет оборонительных сооружений. Там нет даже противотанковых рвов и минных полей, чтобы хоть как-то сдержать русские танки.

— Ну а в самом Берлине?

— Комплекс зенитных башен в зоопарке. Очень мощное сооружение, неуязвимое для авиабомб и артиллерии, с многочисленным хорошо вооруженным гарнизоном, с многоэтажным подземным бункером, автономной электростанцией, огромными запасами воды, продовольствия, медикаментов… Впрочем, я полагаю, что фюрер не появится там по тем же соображениям, что и в Цоссене.

— А что вы скажете о перспективах обороны «Альпийского редута»? — перешел Краузе к другому интересовавшему его вопросу. — Или «Национальной крепости», — как еще называют это место?

— Это неплохая идея, — отозвался Айсман. — Если говорить о районе Зальцкаммергут в Австрии, то там даже ограниченными силами в условиях горного рельефа можно успешно обороняться от превосходящих сил противника. Если фюрер переместится туда, то там можно будет сосредоточить значительные силы, а группы армий «Висла» и «Центр» смогут организованно отойти на линии обороны, отбивая атаки русских. Когда мы успешно отобьем атаки противника, то сможем начать переговоры о мире. Один минус, перечеркивающий все плюсы: я не слышал, чтобы кто-то задумывался о подготовке этого района к длительной обороне. Так, одна пропаганда…

— А что мы говорим все о русских, да о русских? — направил беседу в другое русло Краузе. — Англо-американцы уже в Баварии, они подойдут к этому району раньше. Не так ли?

Айсман выдержал длительную паузу, затем негромко проговорил:

— Я скажу вам одну вещь… У Сталина, Рузвельта и Черчилля есть взаимно согласованный план. План предусматривает координацию действий русских, американцев и англичан по разгрому и оккупации Германии. Этот план называется «Иклипс», и господин Борман безусловно о нем знает. А вот я знать не должен. И если кто-то узнает… это плохо отразится не только на моей судьбе, но и судьбе моего генерала. Вы понимаете?

— Безусловно, — заверил его Краузе. — Я уверен, что вы ничего не знаете об этом плане. Но… Что за судьбу нам приготовили победители?

— Германия после войны будет разделена на три оккупационные зоны. Берлин окажется в русской оккупационной зоне, но сам город будет разделен на три сектора. Австрия и Чехословакия отнесены к русской зоне оккупации, и англо-американцы ограничатся оккупацией территории от Баварии до Северного моря. В Австрию и Чехословакию они не станут проникать глубоко, дабы не вызывать неудовольствия Сталина. Рузвельт и Черчилль будут смотреть, как русские с большими потерями добивают германскую армию: ведь чем большие потери понесут русские, тем проще им будет разговаривать со Сталиным после войны. И что бы там не говорили наши пропагандисты про неизбежный крах противоестественного союза, но англо-американцы будут скрупулезно выполнять все договоренности до тех пор, пока не прозвучит последний выстрел этой войны.

— Еще один вопрос, полковник. Если наши войска будут окружены в Берлине, они смогут прорваться из окружения? Ну, чтобы уйти в «Альпийский редут» или хотя бы сдаться американцам, а не русским?

— Ваш вопрос понятен, — вздохнул Айсман. — Что я могу сказать? Берлину не сможет помочь группа армий «Центр», это очевидно. Может осуществить попытку деблокады формируемая 12-я резервная армия. Но… я сомневаюсь, что она будет иметь достаточное количество сил для этого. Сильно сомневаюсь, понимаете? Сегодня на совещании я видел на карте фюрера в районе позиций фон Мантойфеля флажок с надписью «7-я танковая дивизия». Так вот: в этой танковой дивизии нет ни одного танка. Да что там танки! В дивизии нет ни одного орудия, и я сомневаюсь, чтобы там имелся хоть один пулемет. Мы все больше напоминаем армию призраков.

Краузе высадил Айсмана в Нойенхагене и вернулся в Берлин. Там он узнал, что в этот день Красная армия начала штурм Вены.

Бои шли упорные, но остановить Красную армию немцы уже не могли. К 10 апреля бойцы Красной армии уже продвинулись до центра Вены. 13 апреля Дитрих получил приказ уходить за Дунай. Остатки войск Дитриха отступили до реки Трайзен, а затем двинулись на юго-восток — благо, Красная армия ушла на север для захвата города Брно. Краузе понял, что Айсман прав: русские решили штурмовать Берлин.

На встрече с Борманом Краузе сразу задал вопрос:

— Вы знаете о плане «Иклипс»?

— А вы откуда о нем знаете? — с подозрением спросил Борман. — Это абсолютно секретная информация!

— Для кого секретная? — с иронией осведомился Краузе. — Для русских или для американцев? Бросьте, господин Борман! Давайте оставим игры в жмурки ребятам из Министерства пропаганды. А нам необходимо мыслить реально. Итак, Вена пала, и русские скоро начнут штурм Берлина. А фюрер практически невменяем, надеюсь, хоть это вы не будете отрицать? Пора приступать к реализации основного плана. Где там ваш сказочный самолет? Ему пора готовиться к полету. Стяните к базе «Гарц-2» части под командованием надежного парня, которому доверяет фюрер и который добросовестно выполнит любой ваш приказ. У вас есть такой человек?

— Есть, — уверенно заявил Борман. — Когда его надо будет отправить в район «Гарц-2»?

— Когда русские начнут наступление на Одере. Как только русская артиллерия произведет первый залп по позициям группы армий «Висла», в нашем распоряжении останется не больше недели.

— Да, Кребс уже разработал план, по которому с началом наступления русских фюрер будет перемещен в район Альпийской крепости, — сообщил Борман. — Но есть одна проблема…

— Какая же? — поинтересовался Краузе.

— Эта тварь… Ева! — с нескрываемой ненавистью произнес Борман.

— Давайте с этого места подробнее, — предложил Краузе. Борман тяжело вздохнул и приступил к рассказу о проблеме по имени «Ева».

Краузе с интересом узнал, что аскет фюрер уже долгие годы имеет любовницу, с которой познакомился еще в конце 1929 года в фотоателье Гофмана. Гофман имел тесные связи с НСДАП и охотно брал на работу смазливых молоденьких (и желательно, невинных) девушек, с которыми потом и знакомил Гитлера. Ева Браун не стала исключением. Несмотря (а возможно, и благодаря) на два года, проведенные в монастырском пансионате католического ордена «Английские девушки», находившегося в австрийском городке Зимбах, Ева была весьма кокетлива.

«Представляете, Краузе?! Эта тварь знала, что фюреру нравятся пышные формы, и подкладывала в бюстгальтер носовые платки!»

Но в те годы Гитлер все еще сожительствовал со своей племянницей Анжелой (Гели) Раубал, которая была для него самым дорогим человеком на свете, и попытки фройляйн Браун привлечь внимание фюрера оставались безуспешны. Однако 18 сентября 1931 года Анжела погибла при загадочных обстоятельствах: то ли покончила жизнь самоубийством выстрелом из дядиного револьвера, то ли была убита. Борман не стал акцентироваться на этом, хотя Краузе почувствовал: Борману известно гораздо больше, чем он хотел показать. Впрочем, Краузе сейчас не интересовала тайна Гели Раубал. Важно, что со смертью Гели у Евы появился шанс. И она его не упустила. Целый год она очаровывала Гитлера. А затем сделала решающий ход.

1 ноября 1932 года Ева Браун попыталась покончить жизнь самоубийством, воспользовавшись отцовским пистолетом. Борман был убежден в имитации попытки суицида: после ранения Ева позвонила не доктору Леви, чья клиника находилась совсем рядом, а доктору Плате. Почему?

«Все просто, Краузе! Все очень просто: Плате был шурином Гофмана. Об этой попытке самоубийства мгновенно стало известно фюреру!»

Гитлер был потрясен: женщина, которая заняла определенное место в его жизни, из-за него хочет умереть!

«Это был сильный ход, Краузе! Очень сильный! Уже в начале 1933 года, едва фюрер стал канцлером, как она впрыгнула к нему в постель!»

Так это было или нет, но в спальню Евы провели специальную телефонную линию связи с рейхсканцелярией. А 9 августа 1935 года Гитлер наконец снял ей отдельную квартиру на Виденмайерштрассе.

Недалеко от австрийской границы в живописной горной местности расположился курортный городок Берхтесгаден, а чуть выше — высокогорный поселок Оберзальцберг. После выхода из тюрьмы это место облюбовал для отдыха Гитлер. Очень удобно: 150 километров до Мюнхена, рукой подать до Зальцбурга, а чуть дальше и Линц — родной город фюрера. Там, в Оберзальцберге, для Гитлера арендовали деревенский дом, называвшийся «Дом Вахенфельд».

В начале 1936 года для Гитлера построили новую резиденцию «Бергхоф» в Оберзальцберге. Позже на высоте 1800 метров над уровнем моря, на вершине горы Кельштайн была построена высокогорная вилла Гитлера «Адлерхорст».

Домоправительницей в старой резиденции «Дом Вахенфельд» была сводная сестра Гитлера, мать несчастной Гели Раубал — Анжела. Она откровенно ненавидела Еву, и потому в новой резиденции Анжеле Раубал места не нашлось: Гитлер отправил ее в Вену, где она и жила на скромную пенсию. Ева официально стала экономкой в новой резиденции, но в ее пропуске было написано «секретарша». На самом деле фактической домоправительницей являлась полностью преданная Еве Маргарита Митльштрассер.

Вплоть до 1945 года Ева практически безвыездно жила в Берхтесгадене. Однако в начале марта 1945 года она внезапно появилась в Берлине и с тех пор жила вместе с фюрером.

Бормана очень беспокоило ее влияние на Гитлера.

— Она меня ненавидит, Краузе, — повторял Борман. — Она всегда рада сделать мне гадость. Все равно что, лишь бы мне назло! Хотя я всегда был с ней исключительно корректен.

— Возможно, вы отказали ей… в какой-нибудь просьбе? — предположил Краузе. Борман недоуменно посмотрел на него и пожал плечами:

— Какая просьба? Ведь она всегда могла обратиться напрямую к фюреру.

— Ну… скажем, такая просьба, с которой она никак не могла обратиться к фюреру лично? — продолжал напирать Краузе.

— Нет, никогда! Хотя… — задумался Борман. — Да, однажды ее сестра Ильзе обратилась ко мне с просьбой освободить из Заксенхаузена какого-то писателя… как его там… Ретро, что ли?

— Рутра, — подсказал Краузе. — Артур Эрнст Рутра. И что?

— Как «что»? — недоуменно уставился на него Борман. — Он же был еврей, Краузе! Еврей! Естественно, что через пару недель он погиб при попытке к бегству.

— Все ясно, — покачал головой Краузе. — И последний вопрос… Она твердо верит в победу Германии?

— Верит?! Я вам скажу, как она верит! В 1939 году, когда фюрер на заседании рейхстага в опере Кролл объявил о вступлении наших войск в Польшу, фройляйн Браун была необычайно мрачна. Тогдашний личный врач фюрера Брандт попытался поднять ей настроение и заверил, что война закончится максимум через три недели, поскольку так обещал фюрер. Ева улыбнулась и согласилась с ним. А вечером попросила зайти к себе управляющего делами рейхсканцелярии Канненберга и дала ему поручение. Знаете, какое?

Борман сделал паузу.

— Она узнала от Геринга, что в порту Гамбурга стоят пароходы, доверху загруженные консервами, кофе, шоколадом и множеством других продуктов. И она попросила Канненберга, чтобы он отправил эти продукты в «Бергхоф». Так много, как только будет возможно. Вот так она верила словам фюрера, вот так она верила в скорую победу Германии!

«Однако! — подумал Краузе. — Женщина с кругозором домохозяйки предвидела уже в сентябре 1939 года, что война затянется надолго. И предвидела тогда, когда даже наши записные умники безоговорочно верили любому слову Гитлера!»

— Кто ее лучшая подруга? — спросил Краузе.

— Пожалуй… Герта Остермайер, — подумав, уверенно ответил Борман. — Она сейчас должна быть в Гармише. Вы полагаете, ее следует арестовать?

— Вы с ума сошли?! — удивился Краузе. — Вот что я вам скажу, господин Борман: вряд ли вам удастся за оставшееся время стать другом Евы, но это могу сделать я. Значит, так… У вас наверняка есть досье на фройляйн Браун. Я должен ознакомиться с ним. Не делайте такое лицо! Ведь я не могу вести игру с этой женщиной втемную: она гораздо умнее, чем кажется. А для начала… для начала я навещу фрау Остермайер.

* * *

Спустя сутки после разговора с Борманом Краузе уже сидел в маленькой гостиной дома Остермайер.

— Не буду ходить вокруг да около, фрау Остермайер, — сразу приступил к делу Краузе. — Я являюсь достаточно высокопоставленным чиновником в партийной канцелярии. Мне стало известно, что некоторые весьма влиятельные люди из окружения фюрера готовят против него заговор. Германия ныне переживает самые тяжелые времена за всю свою историю, и многие уже сейчас пытаются спасти свою шкуру любой ценой. Предатели уже везде: в гестапо, в СС и даже среди личной охраны фюрера. Я знаю, что вы — ближайшая подруга фройляйн Браун. Мне нужно встретиться с ней и предупредить о заговоре. Поэтому я прошу вас написать ей письмо, и я лично передам ей его. А вы должны ей позвонить и предупредить о том, что я привезу письмо.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, господин Краузе, — растерялась женщина.

Краузе встал.

— Очень жаль, фрау Остермайер, — сказал он. — А ведь опасность угрожает и фройляйн Браун. Заговорщики ее не пощадят. Обо мне и нечего говорить: если о нашем разговоре узнают, я даже не доберусь до аэродрома. Прощайте… Хайль Гитлер!

— Подождите! — воскликнула женщина. — Что… что я должна написать Еве?

— Все, что угодно, — ответил Краузе. — Только не содержание нашего разговора. Чем нейтральнее будет текст письма, тем лучше. Письмо — это формальный повод для встречи с фройляйн Браун. Что касается вас, то я помогу вам освободиться от обязательной работы на заводе и перебраться в «Бергхоф»: там вам и вашим детям будет безопаснее. И помните: никому не говорите о нашем разговоре, от этого зависит не только моя жизнь и жизнь фройляйн Браун, но и ваша, и ваших детей.

Через два часа Краузе вылетел в Берлин с собственноручным письмом фрау Остермайер. По прилете он сразу отправился в бункер к Борману. Борман смог сделать так, чтобы Краузе встретился в коридоре с Евой.

— Фройляйн Браун, — обратился он к подруге фюрера. — У меня для вас письмо от фрау Остермайер.

— О-о! Вы уже здесь? — воскликнула Ева. — Я ведь только два часа назад разговаривала с ней по телефону. Как она выглядит? Она ведь очень устает на своем заводе!

Ева пригласила Краузе в свои подземные апартаменты и угостила его шоколадными конфетами. Пока Краузе ел конфеты, Ева прочитала письмо и спросила:

— Вы скоро полетите обратно? Если нет, тогда я передам письмо через Баура. Я хочу убедить ее переселиться в «Бергхоф», ведь там ей будет гораздо лучше!

— Абсолютно согласен с вами, фройляйн Браун, — ответил Краузе. — Но полечу я туда не скоро. И скажу прямо: письмо было простым предлогом для того, чтобы с вами встретиться. Речь идет судьбе Германии и фюрера. Здесь я не могу с вами говорить. Вы можете встретиться со мной за пределами бункера и желательно с глазу на глаз?

— Если все так серьезно… — Ева на мгновение задумалась. — Завтра в 10 утра я и Траудль собираемся прогуляться в Тиргартене. Мы с вами можем встретиться в зоопарке, возле пруда, где живет аист Абу-Маркуб.

— Это опасно, — предупредил Краузе. — Раньше хоть американцы летали по расписанию: в 9 утра, а затем в полдень. А сейчас русские могут налететь в любой момент, — ведь они совсем рядом, а «иваны» не привыкли жить по расписанию.

— Я не могу отказаться от прогулок по весеннему Тиргартену из-за таких пустяков! — решительно заявила Ева. — Лучше погибнуть в парке от русских пуль, чем задохнуться в этом каменном мешке. Вентиляция работает очень плохо, канализация все время засоряется и запах… Нет, нет! Завтра я иду на прогулку, как всегда, и даже фюрер не может мне этого запретить. Кроме того, там, в зенитной башне вполне безопасно: меня заверили, что она выдержит прямое попадание любой авиабомбы.

Краузе встал и, прощаясь, склонился для поцелуя изящно протянутой руки:

— Восхищаюсь вашим мужеством, фройляйн. До завтра.

Краузе оставил машину в конце Курфюрстендамм, недалеко от церкви памяти кайзера Вильгельма. Как и вся Курфюрстендамм, церковь была разбита прошлогодней ноябрьской бомбежкой, и стрелки на почерневшем от пожара циферблате башенных часов застыли на 7.30. Краузе взглянул на часы: до встречи оставалось еще полчаса, и он решил прогуляться до пруда пешком, не торопясь.

Берлинский зоопарк в полной мере разделил судьбу города. Краузе был тут последний раз лет десять назад и был потрясен увиденным. Практически все строения зоопарка: аквариум, инсектарий, слоновник, террариумы, рестораны, кинотеатры, административные здания и бальные залы — все было разрушено тоннами фугасных бомб. Зато появились гигантские зенитные башни. Это были два огромных сооружения из бетона, в форме букв "G" и "L", построенные рядом с птичьим питомником. Башня "G" была самая большая: высотой с 13 этажный дом, занимала площадь целого городского квартала, а ее крыша ощетинилась пока молчавшими зенитными орудиями.

Краузе остановился возле пруда и огляделся. Пруд был пуст: ни лебедей, ни аиста Маркуба. К пруду подошел старик лет семидесяти. В руке он держал ведерко с мясом.

— Абу, Абу! — позвал он.

С краю пруда послышался хлопающий звук, и появилась птица на тонких ногах, с огромным клювом и серо-голубым плюмажем. Это и был знаменитый нильский аист Абу Маркуб. Он приблизился к человеку и попытался заглянуть в ведро.

— Мне приходится давать тебе это, — сказал мужчина. — А что делать? У меня нет рыбы. Будешь есть?

Аист печально закрыл глаза и удалился. Мужчина растерянно повернулся к Краузе:

— Вот так каждый день! Консервированный тунец закончился, а конину он отказывается есть. А свежей рыбы в Берлине не достать. Абу все худеет и худеет, у него начали распухать суставы. Я заберу его домой, возможно, что там он проживет немного дольше. А лебедей всех украли… Что делать, люди тоже хотят есть. А страусы умерли от шока во время авианалета.

— Вы смотритель птичника? — спросил Краузе и приподнял шляпу, представляясь: — Краузе, Франц Краузе.

— Главный смотритель Шварц, — представился мужчина. — Вы знаете, господин Краузе, что до войны в зоопарке было 14 тысяч обитателей? А теперь осталось лишь около 16 сотен. И те получают менее половины суррогатного рациона. Из девяти слонов остался лишь старина Сиам, да и его скоро придется застрелить: от голода у него совсем испортился характер, и смотрители боятся входить к нему в клетку. Та же судьба ждет и хищников: надеюсь, смотритель львов Густав сможет спасти хотя бы девятимесячных львят. Наш директор, господин Хек, был в большой дружбе с самим рейхсмаршалом Герингом. Но даже рейхсмаршалу сейчас не до зоопарка… Вот так! Да… Всего вам хорошего, господин Краузе!

Смотритель медленно побрел прочь от пруда. Краузе поежился и поднял воротник пальто. Н-да… зоопарк как зеркало современной Германии… Где же Ева? Ага, вот она подходит к пруду, а чуть поодаль идет еще одна женщина. Видимо, это фрау Траудль Юнге. А вон и два эсэсовца из охраны. Но они явно для проформы и не помешают разговору.

Ева сама подошла к Краузе.

— Доброе утро, господин Краузе! — весело поздоровалась она. — Ну и чем вы меня собираетесь напугать?

— Доброе утро, фройляйн! Перейду сразу к делу. Дело в том, что очень тяжелое положение Германии привело к тому, что многие недавние герои и верные соратники фюрера стали превращаться в шкурников и предателей. Многие бонзы ужасно боятся за свою судьбу и хотят вымолить индульгенцию у врага ценой чудовищного предательства. Так вот, мне стало известно: если линия обороны на Одере не устоит, то войска группы армий «Висла» сдадут Берлин русским. В любом случае они не будут оборонять город. Военные очень надеются купить расположение врага, пожертвовав фюрером, как они это уже пытались сделать в прошлом году. Самое печальное, что на этот раз заговор разросся гораздо шире, проникнув и в люфтваффе, и в гестапо, и в СС.

— Как, неужели Геринг и Гиммлер решили предать фюрера? — с волнением воскликнула Ева.

— Пока нет, — ответил Краузе. — Но есть люди из их ближайшего окружения, которые зондируют почву в соответствующем направлении.

— Вы можете сообщить имена предателей?

— Могу, но в таком случае они исчезнут, а их покровители начнут искать источник утечки информации и обязательно найдут. И меня убьют. Поверьте, я не боюсь умереть за фюрера, это мой долг! Но я хочу спасти его. И для этого есть один-единственный выход.

— Какой же? — спросила Ева. Она явно заглотила наживку.

— Альпийская крепость, — решительно заявил Краузе.

— Альпийская крепость? — недоверчиво переспросила Ева. — О необходимости туда уехать давно твердит Борман. Он ежедневно терзает фюрера этими разговорами. А все потому, что Борман просто трус.

— Да, вы абсолютно правы! — согласился Краузе. — Мой шеф отнюдь не герой. Но зато по этой же самой причине он не входит в число заговорщиков. Он не сомневается, что заговорщики пожертвуют им как символом партии и партийного аппарата. Естественно, Борману хочется удрать в безопасное место. А таким местом он не без оснований считает именно Альпийский редут.

Краузе почувствовал, что полностью овладел вниманием Евы и перешел к основной части.

— Этот район легко сделать неприступной крепостью даже небольшим количеством верных частей. Преданные фюреру люди Скорцени и «Лейбштандарт» легко смогут обороняться в этой горной цитадели с огромными запасами снаряжения и продовольствия в неуязвимых для бомбардировок скальных убежищах. Когда враги обломают себе зубы о наш последний оплот, в их стане неминуемо начнется раскол. И фюрер повторит судьбу Фридриха Великого, диктуя из неприступной крепости разобщенным врагам свои условия мира! И вся нация снова воспрянет духом и сплотится вокруг фюрера. И он вернется в Берлин победителем!

Ева молчала, отвернувшись. Затем она повернула лицо к Краузе, и он увидел в ее глазах слезы.

— Спасибо вам, господин Краузе, — прошептала она. — Спасибо за верность фюреру! Я постараюсь убедить фюрера в необходимости уехать в Альпийскую крепость.

Когда Краузе прокрутил Борману записанный на диктофон разговор, тот вспылил:

— Кто вам дал право оскорблять меня в присутствии этой твари?!

— Вы сами, — невозмутимо ответил Краузе.

— Что?! Что за чушь?!

— Вы хотели превратить Еву Браун в вашего союзника? Я это сделал. Вы же знаете, что она вас ненавидит. Как бы она отреагировала, если бы я начал петь вам дифирамбы? А сейчас она стала рассматривать вас как союзника в деле спасения фюрера, хотя и не прониклась к вам любовью. Так какие ко мне претензии?

— Ладно, господин Краузе, — успокоился Борман. — Отличная работа. Как только русские начнут наступление, мы отправимся в Берхтесгаден.

— Совершенно верно, господин Борман. И вылет надо организовать в три этапа. В первой группе отправьте тех, кто вам точно не будет мешать. Когда они доберутся благополучно, это обнадежит фюрера, и он согласится лететь со второй группой. Вместе с ним вылетите и вы. А вот третья группа с Геббельсом и прочими вашими врагами должна остаться в Берлине. Ведь можно сделать так, чтобы вылет стал невозможным, не так ли? Тем более что нам в этом будут активно помогать русские! Ну а там фюрер уже полностью в ваших руках, и вы сможете от его имени издавать любые приказы.

— Какие приказы? — поморщился Борман. — Я же говорил вам, что Альпийский редут — просто фикция, мыльный пузырь геббельсовских пропагандистов! Кроме того, вы абсолютны правы насчет катастрофического состояния здоровья фюрера: как физического, так и морального. Фюрер не сможет выдержать длительный перелет по состоянию здоровья, он не сможет продолжить борьбу с наших зарубежных баз. Поэтому нужно сделать так, чтобы фюрер умер в Альпийской крепости на боевом посту, не оставив авторитетного преемника и я мог спокойно отправиться за океан, руководя оттуда возрождением Германии.

— Все равно, дорогой господин Борман, вы сможете делать там с фюрером все, что захотите, — усмехнулся Краузе. — Хайль Борман!

Краузе и Борман были довольны своим гениальным планом. Они еще не знали, что этот гениальный план уже превратился в фикцию из-за того, что четыре десятка парней в погоне за профессором Боргом выпрыгнули с парашютами над Богом забытым городком в Богемии.

Глава 17

В 3 часа ночи 16 апреля на позиции группы армий «Висла» обрушился мощнейший артиллерийский удар 22 тысяч орудий всех калибров. Вся первая линия обороны немцев за несколько минут была сметена, однако практически вся живая сила уцелела: накануне вечером Хайнрици отвел большую часть войск на вторую линию обороны. Этот хитрый маневр позволил немцам удержать позиции на два-три дня дольше. Только вот зачем? Хайнрици надеялся, что начнется эвакуация мирного населения Берлина, и каждый лишний день боев на Одере позволит уйти из города нескольким десяткам тысяч человек, — но эвакуация так и не началась. Лишние трое суток боев всего лишь унесли лишнюю сотню тысяч человеческих жизней.

Несколькими часами позже по стыку позиций групп армий «Висла» и «Центр» нанес удар маршал Конев. Его войска атаковали на участке фронта протяженностью 50 километров под прикрытием плотной дымовой завесы. Через 8 часов сражения танки Конева, форсировав реку Нейсе, прорвали оборону немцев на 18-километровом участке и углубились за линию обороны более чем на 15 километров.

Тем временем наступление Жукова было застопорилось, но к полуночи танкистам удалось захватить окраину города Зелов, а сердце обороны группы армий «Висла» — Зеловские высоты — были захвачены спустя почти сутки.

Пресловутая 9-я парашютная дивизия превзошла все пессимистические ожидания Хайнрици: парашютисты не просто дрогнули под артобстрелом, а разбежались, едва завидев русские танки, о чем ехидный Хайнрици не преминул поставить в известность Геринга. Однако Герингу уже было наплевать на судьбу еще недавно столь близких его сердцу парашютистов: он занимался эвакуацией огромных ценностей, находившихся в его роскошном поместье Каринхалле.

Каринхалле Геринг построил в 1934 году в память о своей покойной первой жене; там же по его приказу воздвигли мавзолей, куда Геринг перенес останки Карины Геринг. Поместье строилось в центре заповедника в 2 часах езды на северо-восток от Берлина, и Геринг обустраивал и расширял его еще десять лет. Ну а теперь настало время разбрасывать камни…

Первую колонну из 4 грузовиков Геринг отправил еще 31 января. С этой колонной уехала и вторая жена Геринга — Эмма. А сам Геринг остался упаковывать несметные ценности, скопившиеся за десять лет в огромном поместье. Чтобы русские внезапным прорывом не смогли застать его врасплох, Геринг разместил вокруг поместья парашютно-десантную дивизию.

Когда днем 16 апреля Борман получил информацию о ходе русского наступления, он немедленно вызвал в рейхсканцелярию СС-бригаденфюрера Цольмера.

— Цольмер, вам предстоит выполнить личное и весьма ответственное задание фюрера, — торжественно объявил Борман вытянувшемуся по струнке Цольмеру. — Фюрер решил поручить вам лично проверить готовность к обороне Альпийского редута и собрать боевую группу для обороны конкретного района. Подойдите к столу и взгляните на карту.

Едва не потерявший сознание от тяжести личного доверия фюрера Цольмер на негнущихся от волнения ногах проковылял к столу.

— Вот здесь, в районе города Фридрихсбрюк, вы обязаны организовать оборону взлетной полосы. Полосу охраняет рота войск СС, — считайте их в своем полном распоряжении. Кроме того, в городе вы должны застать колонну грузовиков, перевозящую профессора Борга и его коллег, а также совершенно секретные документы. Профессор Борг имеет звание СС-бригаденфюрера, но не обращайте на это никакого внимания: он всего лишь ученый и в данной операции — просто груз. Колонной командует СС-штандартенфюрер Шонеберг. Он отвечает за эвакуацию профессора и секретного груза. В его дела не вмешивайтесь, он сам знает, что делать. Ваша задача — не допустить захвата района противником до убытия профессора и секретного груза на самолете и последующего уничтожения аэродромных сооружений. Если создастся угроза того, что профессор, секретный груз и самолет, на котором они должны улететь, могут попасть в руки врага, уничтожьте их любой ценой. Подземные сооружения также должны быть уничтожены. Они уже подготовлены к взрыву. Как это сделать — знают Шонеберг и командир роты охраны СС-оберштурмфюрер Шольц. Связь будете осуществлять через штабы воинских частей. Во избежание недоразумений я выписал вам специальный пропуск.

И Борман протянул Цольмеру книжечку в черной кожаной обложке.

— Но перед этим вы должны не позднее 18 апреля прибыть в Берхтесгаден, в резиденцию фюрера «Бергхоф» и лично убедиться в готовности резиденции к приезду фюрера. В «Бергхофе» и его окрестностях должны находиться только части СС — там не должно быть подразделений вермахта. «Бергхоф» вы должны покинуть только по моему особому распоряжению. Понятно?

— Да, партайгеноссе!

— Вопросы?

— Нет, партайгеноссе!

— Отлично! Тогда вы первым же самолетом вылетаете в Зальцбург.

— Но… это невозможно, партайгеноссе, — осмелился возразить Цольмер.

— Что за ерунда?! — уставился на него Борман. — Какого черта, бригадефюрер?!

— Осмелюсь доложить, партайгеноссе… я абсолютно не переношу самолет. Только взлетаем и… В прошлом году при перелете в Париж я даже заблевал фельдмаршала!

— Можете заблевать еще пару фельдмаршалов, но утром 18-го вы уже должны быть в «Бергхофе», — отрезал Борман.

— Осмелюсь предложить, партайгеноссе… если я поеду на мотоцикле, то гарантированно успею до 18 числа. На мотоцикле мне не страшны пробки на дорогах и бомбежки: съехал с дороги — и все дела!

— Валяйте, — разрешил Борман. — Ваша задача: до 10 часов утра 18 апреля доложить о готовности резиденции «Бергхоф» к приему фюрера и его штаба. Все! Свободны.

Когда об этом узнал Краузе, он был поражен:

— 800 километров менее чем за двое суток на мотоцикле по забитым войсками и беженцами дорогам?! Я не говорю уже об атаках с воздуха. Это абсолютно нереально!

Однако Борман даже бровью не повел.

— Для Цольмера это реально. Он появился в этом мире для того, чтобы служить фюреру и ездить на мотоцикле.

Цольмеру не нужно было долго собираться в дорогу: он надел кожаное пальто, мотоциклетные очки, выкатил из гаража свой дорожный BMW R-51, пристроил на мотоцикл сумку с вещами и бутербродами… Все! Через минуту он уже мчался по Вильгельмштрассе на юг.

Вечером 16 апреля командир 1-й танковой дивизии СС бригаденфюрер Отто Кумм получил приказ из Берлина: срочно направить танковый батальон в Линц в распоряжение СС-бригаденфюрера Цольмера, формирующего боевую группу для обороны Альпийского редута; исполнение; приказа подтвердить. Кумм саркастически усмехнулся, но вызвал СС-гаутштурмфюрера Рихарда Райхеля, приказал ему взять танк, собрать столько людей, сколько поместится в пару грузовиков и немедленно отправиться в Линц, где им следует дожидаться прибытия Цольмера для получения дальнейших указаний. После чего Кумм доложил в Берлин об исполнении приказа и занялся более насущными проблемами.

Тем временем Цольмер стрелой летел на юг. Поток «золотых фазанов» уже поубавился: большая часть видных нацистов покинула Берлин еще 15 апреля. На прямых участках автобана Цольмер разгонялся до 140 километров в час. Ошеломленные водители грузовиков лишь смотрели вслед ненормальному мотоциклисту, недоуменно качая головами: не иначе, попал под бомбежку и чокнулся. Они не знали, что Цольмер таким родился.

За два часа Цольмер добрался до Дрездена. Проезжая Дрезден, он подивился «точности» бомбардировок вражеской авиацией: почти весь город был превращен в груду обугленных развалин, но ни один мост не пострадал! В Дрездене он заправил мотоцикл и услышал разговоры, что кто-то видел американские танки под Хемницем. Цольмер срочно связался с Борманом через линию связи «Переговоры-500».

— Да, я слышал об этом еще вчера, — с досадой ответил Борман и взорвался: — Черт бы тебя побрал, Цольмер! Еще не хватало приехать в плен к американцам. Я же говорил, что лучше было лететь самолетом! У тебя есть карта? Поезжай через Богемию. И держи связь!

На мосту в Дрездене Цольмер впервые попал в пробку. Колонна из восьми грузовиков втянулась на мост и заблокировала движение. Цольмер слез с мотоцикла и приказал стоящему рядом с группой солдат СС-штурмманну:

— Охраняйте мотоцикл, а я посмотрю, что там.

Заблокировали движение два грузовика: один попал в выбоину и намертво застрял колесом, запутавшись в торчащей из выбоины арматуре; второй пытался его объехать, пробил ограждение, и сейчас левое переднее колесо грузовика свисало над рекой. Возле машин стоял человек в выходной форме крейсляйтера. Белоснежный однобортный френч и нарядный парчовый пояс дико смотрелись рядом с грязными мундирами недавно вышедших из боев солдат.

— Хайль Гитлер! — приветствовал его Цольмер. Крейсляйтер искоса глянул на него и даже не счел нужным ответить на приветствие, продолжая орать на шофера, возившегося с домкратом. Цольмер расстегнул воротник пальто так, чтобы были видны петлицы СС-бригаденфюрера и Рыцарский крест, и спросил:

— В чем дело, крейсляйтер?

Крейсляйтер не решился игнорировать вопрос боевого генерала и нехотя проворчал:

— А вы разве не видите?

Цольмер достал черную книжечку, раскрыл ее, ткнул под самый нос крейсляйтера и медленно отчетливо произнес:

— Даю вам ровно пять минут на то, чтобы убрать грузовики. Через пять минут они будут сброшены в реку.

Цольмер отодвинул в сторону опешившего крейсляйтера, протиснулся в щель между грузовиками и пошел по мосту. С той стороны моста стояла колонна танков. Возле головного танка скучал СС-штурмбаннфюрер. Увидев Цольмера, он вытянулся в струнку, выбросив руку в приветствии.

— Куда направляетесь, штурмбаннфюрер?

— Батальон передислоцируется под Радеберг. Вот, попали в пробку.

— Заводите танк, штурмбаннфюрер, и расчистите себе дорогу.

— Да, но крейсляйтер… — растерялся штурмбаннфюрер. Цольмер расстегнул кобуру и достал люгер.

— Крейсляйтера я беру на себя.

«Тигр» взревел мотором и двинулся по мосту. Цольмер шагал перед танком. Когда до грузовиков оставалось метров двадцать, перед ними появился крейсляйтер. Его белоснежный мундир запачкался, когда он протискивался между грузовиками, лицо партийного чинуши исказилось страхом.

— Назад, назад! Это имущество гауляйтера!

Крейсляйтер едва успел отскочить в сторону. Танк в мгновенье ока сбросил грузовики с моста. Крейсляйтер ошеломленно наблюдал, как воды Эльбы поглотили гауляйтерское добро.

Танк остановился. Из люка показалась довольная физиономия штурмбаннфюрера. Он с ус