Зеленый рыцарь (fb2)

- Зеленый рыцарь (пер. М. Юркан) (и.с. Интеллектуальный бестселлер) 2.18 Мб, 649с. (скачать fb2) - Айрис Мердок

Настройки текста:



Айрис Мердок Зеленый рыцарь

1 Идеальные дети

— Жили-были три девочки…

— О, ты только посмотри, как он разыгрался!

— И звали их…

— Иди сюда, ко мне!

— И жили они у самого устья пенного потока.

Первой говорившей была Джоан Блэкет, второй — Луиза Андерсон, именно она настойчиво призывала игривого пса. Девочки, о которых шла речь, были дочерьми Луизы, разговор происходил в Кенсингтон-гарденз [1] в октябре.

Собака по кличке Анакс — изысканная колли с удивительными голубыми глазами и длинной серебристо-серой шерстью с черными и белыми пятнами — резво прибежала на зов хозяйки. Обе дамы только вступили в период среднего возраста. Когда-то они жили и учились в одном пансионе, правда недолго, поскольку Джоан (озорницу) исключили оттуда через два месяца после того, как туда поступила Луиза (паинька). Этого времени оказалось достаточно, чтобы девочки подружились на всю жизнь. Проделки Джоан ободряли еще не привыкшую к строгим ограничениям пансиона младшую Луизу, послушную девочку, радовали ее воображение мечтами о более свободной жизни. Луиза в свою очередь привносила в беспорядочное буйство Джоан возможность порядка, по крайней мере в отношении неизменной дружеской привязанности. В дальнейшем каждая из них пошла по жизни своим путем, не переняв ничего из поведения подруги. В конце концов обе они остались без мужей, но почти со взрослыми детьми.

— История этого пса закончится плачевно, — изрекла Джоан.

— О нет, — возразила Луиза, хотя мысленно согласилась с высказыванием подруги, — Анакс уже освоился в нашем доме и забыл старого хозяина.

— Собаки ничего не забывают. Он сбежит.

Упомянутого «старого хозяина», Беллами Джеймса, прежнего владельца Анакса, друга покойного мужа Луизы, никоим образом нельзя было назвать старым. Просто в середине жизненного пути он решил вдруг распрощаться с миром и всецело посвятить себя служению Богу. Новое аскетическое бытие, приобщение к которому все еще не завершилось, предполагало полный отказ от мирских удовольствий, включая употребление алкоголя и общение с собакой. Поэтому Беллами передал Анакса на попечение семьи Андерсон.

— Помимо всего прочего, — добавила Джоан, — Беллами — дурак.

Луиза была согласна с этим, однако обладала природной мягкостью, поэтому высказала иное мнение:

— Он очень добрый и великодушный человек.

— Скажи еще, что он ходячая добродетель! Он же вел аморальную жизнь. По-моему, он немного сбрендил, им овладело легкое сумасшествие, нечто вроде подсознательного стремления к смерти. Неужели он действительно выбрал себе нищенское существование, поселившись в восточном Лондоне? Говорят, он собирается продать свой приморский коттедж, где вы все отдыхали и наблюдали за резвящимися тюленями?

— Да. Тюлени, кстати, пропали.

— Наверное, их отравили. Должно быть, это расстроило тебя и девочек.

— По-моему, пора посадить Анакса на длинный поводок, как обычно. Иди сюда, иди ко мне, мой мальчик. Сидеть. Сидеть!

Анакс спокойно позволил Луизе прицепить к ошейнику поводок. Он посмотрел на нее тем взглядом, который его экс-владелец называл «взглядом тайного осуждения».

— А как поживает наш вечно молодой Арлекин? — спросила Джоан.

Арлекином она называла вовсе не молодого, но неизменно моложавого Клемента Граффе, друга покойного мужа Луизы.

— В целом прекрасно, только ужасно переживает из-за брата.

— Все еще переживает? Значит, от него нет никаких известий?

— Нет, никаких.

— Кстати, уж не Клемент ли раскошелился на эту поездочку в Италию? Насколько я понимаю, Беллами не мог поехать туда на свои деньги. Отказавшись от мирских радостей, он, однако, не захотел пропустить бесплатное путешествие! Где они сейчас, как ты думаешь?

— Где-то в Апеннинах.

— Хотелось бы и мне оказаться там. В Париже этим летом даже мухи от скуки дохли. И вот я приезжаю в Лондон и никого не могу застать дома.

Джоан, мать которой была наполовину француженка, иногда жила в Париже. Она редко видела мать, обосновавшуюся с богатым французом в Антибе, на Лазурном берегу. Отец Джоан давно погиб в железнодорожной аварии, а муж оставил ее после шести лет брака, через какое-то время переехал в Канаду и окончательно исчез из виду. Жизнь Джоан в Париже оставалась загадкой для ее лондонских друзей. Они знали, что Джоан работает в «Модельном доме», но не знали, в каком качестве. При вечном сетовании на бедность Джоан, однако, намекала и на то, что «преуспевает по всем статьям». Встречаясь с ней, Луиза вела себя сдержанно, не приглашала к себе в гости, и виделись они только в кафе или ресторанах. Когда-то Джоан слыла «красоткой» и, хотя имела несколько изможденный вид, осталась очень привлекательной особой, мужчины по-прежнему заглядывались на нее. Одевалась Джоан эксцентрично, но элегантно, умело и эффектно пользовалась косметикой, ей нравилось, когда ее принимали за актрису в несколько старомодном смысле этого слова. Высокая и худощавая, она уверенно шагала по жизни своими прекрасными ножками. Шикарные струящиеся волосы Джоан, которые она с давних пор искусно подкрашивала, неизменно отливали темным «тициановым» огнем. Ее аккуратный, слегка retroussé [2] носик не отвлекал внимания от обведенных черным карандашом голубых глаз, блестевших и сверкающих меж густых ресниц.

Восемнадцатилетний Харви Блэкет, путешествующий в Апеннинах, был сыном Джоан, ее единственным ребенком. Отец покинул семью, когда мальчику исполнилось пять лет, его появление на свет и способствовало разрушению брака родителей. С тех пор Харви жил с матерью, и между ними сложились бурные собственнические отношения. Поначалу им регулярно поступали деньги. Отец, пока жил в Англии, снабжал их кое-какими средствами, к тому же Джоан работала секретаршей. Она имела, как говорится, много «друзей», а вернее, поклонников, наличие которых в определенное время стало источником ее ссор с сыном. Когда Харви исполнилось пятнадцать, Джоан сбежала в Париж, оставив мальчика, еще учившегося в школе, в крошечной однокомнатной квартире за Нот-Энд-роуд и выделив ему мизерное содержание. Она препоручила сына заботам так называемых приемных родителей, одним из которых стала Луиза, а другим — упомянутый уже Арлекин. Харви, очевидно сделав вывод, что пора взрослеть, оказался вполне способным к самостоятельной жизни и в восемнадцать лет удачно получил стипендию для изучения современных языков в Юниверсити-колледже в Лондоне. Он предпочел отдохнуть годик, прежде чем углубиться в серьезную учебу, и весьма своевременно получил грант, дававший ему возможность провести четыре месяца, изучая Италию. С детства он говорил по-французски с матерью и бабушкой, а немецкий и итальянский языки выучил в школе. Его путешествие по Италии было предпринято для предварительного знакомства со страной перед длительным пребыванием во Флоренции.

Все считали, что Джоан вела и ведет довольно беспорядочный образ жизни, или, как она сама выражалась, «une vie de bâton de chaise» [3], а Луиза, напротив, даже после «великой трагедии» продолжает вести тихую и спокойную, правильную и целесообразную жизнь, достаточно благопристойную, но энергичную, предрешенную ее кроткими и добродушными родителями и правильным возвышенным воспитанием. «Великой трагедией» стала потеря мужа, Эдварда Андерсона, внезапно умершего от рака в поразительно раннем возрасте. Эдвард Андерсон, известный как Тедди, был на несколько лет старше своей жены. Когда-то он числился способным и многообещающим бухгалтером. После трагической кончины мужа благоразумная и активная Луиза изучила текстовый редактор и устроилась на неполный рабочий день и продолжала вести размеренную жизнь. Дети ее оставались «ангелами». Луиза жила в кругу подруг детства, таких как Джоан, Конни и Кора, а также верных друзей ее мужа со времен учебы в Кембридже: Клемента Граффе, Лукаса Граффе и Беллами Джеймса, которого еще в студенческие годы прозвали «капелланом». На спокойном и доброжелательном, широкоскулом лице Луизы не появилось ни единой морщинки, ни одного свидетельства горя или душевных метаний, которые отметили более эффектное лицо Джоан Блэкет, не нанеся, однако, ущерба ее красоте. Но в разбитом сердце Луизы кровоточила незаживающая рана.

— Неужели Англии суждено вечно мокнуть под дождем?

— Как раз сейчас дождя нет.

— Остался хоть кто-нибудь в этом городе?

— Да, несколько миллионов горожан.

— К чему говорить то, что и так понятно?

— Я говорю как есть.

— Почему бы тебе не рассказать мне какую-нибудь забавную и воодушевляющую историю, к примеру о чьей-нибудь развалившейся семейке, о новой интрижке, о чьем-то банкротстве, позоре или смерти?

Луиза улыбнулась. Они шли по влажной траве, и свежий прохладный ветер, казалось затеявший игру в прятки с платанами, ловко кружил огромные, коричневые и потяжелевшие от дождя листья. Узкое искусственное озеро Гайд-парка, Серпентин, в изменчивом освещении то темнело, то серебрилось между деревьями. Высокий каменный памятник принцу Альберту, в солнечный день напоминавший величественный готический собор в Орвието (так однажды высказалась Джоан), сейчас выглядел ущербным и бесформенным, как тающая сосулька. Небо над центром Лондона было угрожающе темным, хотя дождь временно прекратился. Джоан, только что закрывшая свой большой зонт, была одета в элегантный зеленый костюм, украшенный узкими полосками серебристого меха. Она шествовала в высоких черных сапогах под прикрытием черной фетровой шляпы. Фигуру Луизы, предпочитавшей даже под мелким дождиком гулять с непокрытой головой, скрывал свободный бесформенный черный макинтош с откинутым на спину капюшоном. Ее густые, зачесанные назад каштановые волосы, прямые и жесткие, по словам школьных подруг, «как конская грива», оставляли открытым большой лоб и, гладко прилегая к голове, спускались к плечам. Бледную кожу лица Луизы, летом покрывавшуюся веснушками, оживлял внимательный взгляд золотисто-карих глаз цвета осенних листьев платана. По лицу ее обычно блуждала снисходительно-спокойная, чуть удивленная и добрая полуулыбка. Как-то ее даже назвали неизменно улыбчивой дамой.

— Ты хорошо устроилась в квартирке Харви?

— Плохо. Когда я убираю раскладушку, она отсыревает, а если оставлять ее разложенной на весь день, то просто повернуться негде. Жутко неудобно в любом случае, и, вообще, там дурно пахнет. Серьезно, скажи мне, кто сейчас в городе? Должен же кто-то позаботиться о моей вечной душе и бренном теле, я не могу питаться только святым духом. Нам известно, что в путешествие отправились Харви, Беллами и Клемент. А что делает Тесса Миллен?

— Не знаю. Наверное, она здесь.

— Конечно, эта девица в своих неизменных бриджах напоминает Адольфа Гитлера, но мне нравится такой типаж. Почему ты ее не любишь? Ведь ты с симпатией относишься практически ко всему человечеству. Чем же она тебя не устраивает?

И правда, чем же? Джоан нравилась их общая знакомая Тесса, а Луизе — нет. Порой Луизе казалось, она понимает, почему Джоан симпатизирует Тессе, но одобрения это у нее также не вызывало.

— К сожалению, Конни тоже в отъезде, они всей семьей отправились в Америку, Джереми участвует там в каком-то процессе.

Констанс Парфит, по мужу Констанс Адварден, также учившаяся в пресловутом пансионе благородных девиц, возобновила знакомство с Джоан позже, во Франции, их сблизили воспоминания о так называемой «разнузданной юности». Джереми трудился на юридическом поприще, а Конни писала детские сказки.

— Жаль, нам очень пригодились бы ее мальчики. Мужчин всегда не хватает, верно? Может, они успеют вернуться к нашему костюмированному балу? Джереми, кстати, до сих пор поглядывает на тебя влюбленными глазами.

— Какой там костюмированный бал, всего лишь скромная вечеринка с масками, которые придумали дети. Ты будешь на ней?

— Понятия не имею. Мне необходимо развлечься. Полагаю, устроив Харви во Флоренции, Клемент и Беллами вернутся сюда. А как поживают Клайв и Эмиль, еще не разбежались?

— Нет… но сейчас они в Германии.

— СПИД отпугнул современную молодежь от секса, от любых сексуальных отношений. Какая жалость! Вот я в их возрасте чудесно повеселилась, а они не смеют даже проверить себя, боятся жизни. Мы имеем поколение монахов. Предполагаю, они пойдут по стопам Беллами. А знаешь, мне кажется, что Харви все еще девственник, не думаю, что он успел переспать с кем-то. Кстати, он ничего не рассказывал тебе?

— Ничего, — ответила Луиза.

Обычно она осторожно делилась с Джоан сведениями о Харви. Луиза знала Харви с самого детства, так как он был ребенком давней подруги. Она заботилась о нем, но держала на расстоянии. Возможно, храня верность Джоан, Луиза вела себя с парнем даже слишком сдержанно. После развода родителей Харви нуждался в отце. Сначала эту роль исполнял Тедди. Когда Тедди умер, его место заняли Беллами, Лукас и Клемент. Укатив в Париж, Джоан продала свою лондонскую квартиру, оставив Харви крошечную комнатенку, а также положив на его счет в банке скромную сумму с обещанием добавлять вклады, которые время от времени действительно поступали. Лукас и Клемент, оплачивая учебу Харви в одном аскетичном пансионе, который сами в свое время закончили, тайно подкидывали ему карманные деньги и пополняли его банковский счет. В то время Луиза просто не могла не проникнуться любовью к этому мальчику. Она, сама растившая трех дочерей, всегда мечтала еще и о сыне. Да, Луиза полюбила Харви. Но она не являлась его матерью. Возможно, ее щепетильность выражалась в излишней строгости, но она надеялась, что мальчик правильно все понимает. Луиза по-матерински заботилась о сыне подруги, чинила одежду, готовила еду, дарила подарки, давала советы. Харви часто бывал у нее дома и по-братски тесно общался с ее дочерьми, между ними сложились практически родственные отношения. Время от времени Луиза покупала ему кое-какие вещи и продукты, убирала его квартирку, хотя в глубине души считала, что это уже «перебор». Харви мог счесть ее заботу навязчивой. Разумеется, Луиза умолчала о том, что именно рассказывал ей Харви. Одно время, вскоре после отъезда матери, он делился с Луизой самыми сокровенными мыслями — к примеру, рассказал об ужасном несчастье, связанном с ранним детством, хотя она не пыталась вызвать его на откровенность. Позднее, повзрослев, парень стал менее разговорчивым. Луиза ничего не знала о сексуальной жизни Харви, он не выказывал никакого желания поделиться с ней, и, естественно, сама она не затрагивала столь интимную тему, хотя с недавних пор частенько задумывалась об этом.

— Интересно, не мог ли он поделиться с Арлекином? — сказала Джоан, — Надо бы выяснить. Так ты не знаешь, когда возвращается Лукас?

— Нет. Мы не знаем даже, где он.

— Должно быть, тот суд нанес ужасный удар по его самолюбию, несмотря на его полную невиновность. Ты видела это шоу?

— Ходила ли я в суд? Нет, конечно!

— А я умираю от нетерпения. Мне бы хотелось точно знать, что же произошло. Надеюсь, в ближайшее время ты посвятишь меня во все подробности!

— Мы держались в стороне. Вряд ли Лукасу понравилось бы, если бы мы заявились в зал суда как любопытствующие туристы!

За несколько месяцев до этого Лукас Граффе, старший брат Клемента, попал в очень неприятную историю. Вечером, когда он прогуливался, на него напал какой-то грабитель, и Лукас так отчаянно защищался зонтиком, что убил напавшего ударом по голове. В суде высказывались общие возмущенные мнения (известные по краткому изложению данного инцидента в прессе). Лукаса обвинили если и не в предумышленном убийстве, то, по крайней мере, во «взятии правосудия в свои руки» и применении «чрезмерного насилия». На пару дней Лукас даже сделался популярным. Доброхоты, стремившиеся защитить несчастного грабителя, умолкли, когда выяснилось, что обвиняемый не нападал первым и не использовал никакого оружия. Лукаса, тихого ученого-отшельника, очень уважаемого историка, конечно, чрезвычайно подавило то, что он ненамеренно убил человека, хоть и негодяя.

— Он, должно быть, ужасно расстроился, — сказала Луиза.

— Расстроила его, скорее всего, только дурная слава.

— Нет, я думаю, сильнее его расстроило то, что он убил человека.

— Вздор, Лукас проявил настоящий героизм. Если бы больше людей давало отпор всяким негодяям, то и грабителей стало бы меньше. Лукас заслужил медаль. Ты, кажется, готова защищать этого отвратительного вора!

— Человека лишили жизни… а у него, возможно, остались жена и дети.

— Я понимаю, мы все высоко ценим Лукаса, но ему свойственна экстравагантность. Он обожает поражать нас эксцентричными выходками. Целыми днями он торчит в своей сумрачной берлоге, пишет научные труды, а потом выходит прогуляться и убивает кого-то… это безотчетное проявление храбрости, даже безотчетное проявление его убедительной силы.

— Вообще странно, что тот парень умер… Лукас ведь не хотел причинить ему вред, он просто пытался защититься от нападения.

— Представляю себе, как Лукас разъярился. Случайная встреча обернулась несчастьем для них обоих. А теперь еще Лукас пропал неизвестно на сколько.

— Скорее всего, ему нужно оправиться после такого потрясения, он надеется, что мы уже забыли обо всем. Ему не захочется обсуждать эту тему.

— Ему и не придется обсуждать ее, мы не станем ворошить былое, будем вести себя так, будто ничего не случилось. Но где же он пропадает?

— Наверное, где-то работает, он вечно трудится то в одном, то в другом университетском городке, обитая в недрах библиотек.

— Ага… в Италии, Германии, Америке. Он еще преподает?

— Да, вообще преподает, но колледж отправил его в творческий отпуск.

— Безусловно, Лукаса никак не назовешь общительным, он ведет затворническую жизнь, как и подобает тихому и неразговорчивому ученому. Ему, конечно, не понравилось, что его имя попало в газеты. Вам надо быть к нему повнимательнее, когда он вернется. Вы считаете его исключительно самодостаточным, а ведь он ужасно одинок.

— Ему нравится одиночество.

— Клемент, должно быть, сильно беспокоится за него. Ты не думаешь, что Лукас способен на самоубийство?

— Нет, безусловно нет!

— Я имею в виду, не из-за чувства вины, а из-за потери чувства собственного достоинства, потери репутации.

— Нет! У Лукаса вполне достаточно здравого смысла!

— Так ли это? Ладно, а как поживают три твоих малышки?

Дочерям Луизы уже исполнилось соответственно девятнадцать, восемнадцать и пятнадцать лет, и они давно перестали быть малышками.

— Алеф и Сефтон сдали экзамены и теперь с волнением ждут результатов!

— Ну уж, я уверена, что этим умницам нечего беспокоиться!

Тедди Андерсон, получив классическое образование, наградил своих дочерей греческими именами: Алетия, София и Мойра. Девочки, однако, спокойно обсудив их между собой, решили не пользоваться столь громкими именами, хотя и не стали полностью отказываться от них. Когда младший ребенок, так желаемый родителями мальчик, оказался очередной девочкой, Тедди сказал: «Это судьба!» — и нарек ее Мойрой, что легко укоротилось до Мой. Старшим сестрам было труднее найти более приемлемые имена. Алетию совершенно не устраивало сокращение Тия, и она подумывала сначала об Альфе, но, сочтя, что это звучит слишком самонадеянно, в итоге остановила свой выбор на Алеф, первой букве еврейского алфавита, что позволило сохранить связь имени с Древним миром и скрытую связь с исходным именем. Софии, не взлюбившей сокращение Софи, пришлось еще труднее, но в конце концов она придумала себе имя Сефтон, так и не объяснив никому, откуда оно взялось. Алеф (девятнадцатилетней) и Сефтон (восемнадцатилетней), ни на шутку пристрастившимся к чтению умных книг, была прямая дорога в университет. Их младшая сестра, не имевшая тяги к ученым изысканиям, но «талантливая малышка» в творчестве, готовилась к поступлению в художественную школу. Все девочки старательно учились, любили мать, любили друг друга, жили спокойно, счастливо и дружно. Казалось, что они абсолютно довольны судьбой. Внешне Сефтон и Мой выглядели достаточно привлекательными. А Алеф вообще считалась признанной красавицей.

— Да, уже экзамены. Как летит время! В Кембридж, по папиным стопам?

— Им хочется в Оксфорд, но тут выбирать не приходится.

— Вылет из родного гнезда пойдет им на пользу. Чересчур они уравновешенные и вообще живут в слишком идеальной атмосфере. Они даже телевизор не смотрят! Как еще, при наличии трех этих скромниц, в вашем доме не завелись привидения, ведь их привлекают именно такие типажи. Твои девочки подобны натянутым лукам, в них море энергии — так, между прочим, представляется Клементу, — и настало время для бурных перемен, время вылета из…

— Так представляется Клементу?

— А они по-прежнему любят петь и проливать слезы?

— Да…

— Они растут как тепличные растения, все их так любят и опекают… вот когда я была в их возрасте…

— Ты уже говорила, что чудесно повеселилась.

— Ну, отчасти верно, но, честно говоря, я побывала в аду. Возможно, даже не вылезала из него. Конечно, и в адской жизни бывают радостные моменты. Но к чему слезы, уж не успели ли они влюбиться? Мой наверняка успела, правда? Она ведь обожает Клемента с самого детства!

— Она также обожает и «Польского всадника».

— Какого всадника?

— Картина Рембрандта.

— Ах, ну да. Эта картина всегда казалась мне слишком сентиментальной. Поляк на ней чересчур женственный, ты не находишь? В любом случае, теперь говорят, что его написал вовсе не Рембрандт. Но если серьезно, скажи, они уже успели влюбиться?

— Нет. Просто у них чувствительные натуры. Они всегда плакали над книгами, причем не просто над романами, Сефтон рыдает над учебниками по истории, а Мой плачет над такими вещами, как…

— Да-да, я помню, как она огорчается из-за камней. По ее мнению, все вещи в мире имеют свои права. Она вечно спасала даже насекомых.

— В том числе и насекомых, и все они до слез расстраиваются из-за животных. Но и смеются они не меньше.

— Великолепное зрелище всеобщих лирических песнопений, переходящих в смех или слезы. Ты называешь это чувствительностью. Мне порой хотелось бы, чтобы и у меня с большей легкостью наполнялись слезами глаза. Мужчины, кстати, не плачут. И это одно из многих доказательств их превосходства над нами. Во всем виновата любовь. Полагаю, что твои девушки по-прежнему исповедуют вегетарианство, ратуют за спасение китов, экологическую чистоту планеты и так далее. Мой погубит ее собственная чувствительность, она принимает все слишком близко к сердцу. Да здравствуют спасенные ежи и чернолапые хорьки, да сгинут все полиэтиленовые пакеты! Ну а у Сефтон, конечно, на уме одна зубрежка, она готова ходить даже в рубище. Я так и вижу ее строгой училкой с очками на носу. А как Мой, все еще предпочитает уплетать молочный шоколад с апельсиновой начинкой? Неудивительно, что она осталась той же симпатичной пышечкой, все той же пухленькой милашкой с прекрасными способностями. Мне кажется, она станет кухаркой, возможно, переберется за город и обзаведется огородом.

Луизе не понравились такие высказывания в адрес ее дочерей.

— Мой очень хорошо рисует, она будет художницей. Алеф собирается изучать английскую литературу в университете, она хочет стать писателем.

— Ах, Алеф! С ее-то красотой она получит все, что угодно, сможет выйти замуж за любого, кто ей понравится. Когда ты отпустишь ее на волю, от поклонников не будет отбоя. Но она не станет торопиться. Эта девочка понимает, что к чему. Ей не захочется создать семью с нищим студентом. Алеф выберет какого-нибудь влиятельного и зрелого мужчину, сибаритствующего богача, большого ученого, выдающегося бизнесмена или финансового магната с яхтами и виллами по всему свету, и вот у них-то будет настоящая развеселая жизнь. Я лишь надеюсь, что они пригласят нас в гости!

Луиза рассмеялась:

— А раньше ты говорила, что Алеф придется расплачиваться за свою красоту. Но я надеюсь, что ты права насчет ее понятливости и избирательности.

— Так значит, они поют все те же любовные романсы, сентиментальные шлягеры тридцатых годов и старые песенки елизаветинских времен? На них они расточают свои девичьи слезы? По-моему, мне это знакомо… затишье перед бурей… они плачут, сознавая будущее. Они пророчески оплакивают уходящую юность, свою девственность, благонравие, в которое искренне верят, невинность и чистоту в преддверии предстоящего осквернения… да-да, я думаю, что они невинные агнцы, в отличие от Харви, который, как все мальчишки, лелеет нечестивые мысли.

— Да, возможно, — уклончиво ответила Луиза, — Беллами говорит, их потрясает и восхищает само существование нашего мира.

Джоан нравилось размышлять о судьбах трех девочек, которых она обожала, но уже едва ли понимала. Луизе не хотелось продолжать эту тему. Ее тревожили странные перепады в настроениях дочерей: от пугающих душевных терзаний к чрезмерной радости.

— Его несчастья, его жестокость?

— Нет, просто его существование.

— Не вижу в этом особого смысла. Надеюсь, они осознали, что на карту поставлены их судьбы. Я слышала, как они пели ту шутливую песенку, в которой всех девушек называли глупышками, а всех мужчин — обманщиками. Что ж, вероятно, теперь, осознав реальность таких характеристик, твои дочери перестанут распевать об этом! Впрочем, возможно, они оплакивают грешников, разбивших их сердца! А какие у них взгляды на религию? Мой ведь, насколько я помню, уже прошла конфирмацию?

— Она и раньше иногда ходила в церковь.

— Это вполне в ее духе, она полагает, что там царит некая магия. У Мой эльфийская натура. Возможно, она станет колдуньей, когда вырастет, и разбогатеет, изготавливая любовные зелья.

— Она на редкость замечательная девочка, — сказала Луиза, — и станет такой же замечательной женщиной.

Ей надоело слушать насмешки и унизительные намеки по поводу дочери. Джоан продолжала:

— Ты имеешь в виду, что она странная чудачка, обладающая таинственной аурой, которая воображает, что общается с миром сверхъестественных явлений. Это все лишь период женского созревания, он пройдет, и Мой станет обычной девушкой, забудет о любовных зельях, перестанет летать на помеле и начнет выращивать цветы для местной церкви. Хотелось бы мне сохранить малую толику веры, даже той занудной католической веры, которую исповедует моя занудная матушка, хотя и живет во грехе. Говорят, что религия заменяет секс. Ты не представляешь, что значит желание найти мужчину, любого мужчину. Хотелось бы мне отыскать хоть приличного вида альфонса, хоть солидного чиновника или университетского профессора, который занимался бы делами ради получения средств на карманные расходы. Должны же где-то быть такие кадры! Мой пока еще учится в школе, верно? Учитывая, что две старшие сестрицы торчат дома, женские флюиды там, должно быть, высокой концентрации.

— Они редко бывают дома, в основном сидят в библиотеках, ходят на лекции, у них на уме только зубрежка.

— Лукас ведь раньше занимался с Сефтон?

— Это было очень любезно с его стороны. Хотя, по-моему, он слегка напугал ее.

— Лукас, по-твоему, любезен. Беллами, по-твоему, добр и великодушен, тебе ужасно не хочется называть его дураком. Ты считаешь Харви очаровательным парнем, считаешь Клемента совершенством и благородным рыцарем, ты видишь в Алефе ангелочка, который никогда не превратится в валькирию, и я даже полагаю, что ты не позволяешь себе сделать моральную оценку моей личности! Ты вечно стремишься сгладить все острые углы и говоришь не то, что думаешь. Ты подавляешь в себе страх и ненависть; особы, более подавляющей истинные чувства, я еще просто не встречала.

— Старая добрая сдержанность, — пробормотала Луиза.

— Ты удобно устроилась в своем гнездышке, а другим вот приходится принимать решения. Несчастья отпечатались на моем лбу множеством морщин. А твой лоб идеально гладок. Ты обладаешь натурой, которую Наполеон страстно желал видеть в женщине: натурой безмятежной и спокойной домохозяйки. О господи, как же долго я не могла тебя понять! Черт, опять начинается дождь.

Джоан раскрыла зонт, Луиза накинула капюшон. Через мгновение трава под ногами стала скользкой и грязной. Встречный ветер хлестал дождем по их лицам, и они повернули назад.

— Я так рада, что Харви получил грант для поездки во Флоренцию, — заметила Луиза, — Он, должно быть, просто счастлив.

— Разумеется, счастлив убраться подальше от Лондона, да и от Англии. Но мне хотелось бы, чтобы он завел подружку. Так или иначе, он почему-то общается только с мужчинами. Он вертится вокруг Эмиля и Клайва. Какой ему прок от парочки этих влюбленных геев? А сейчас он с кем? С Клементом и Беллами. Ладно, они хоть не геи, уж Клемент точно, но оба они мужчины. Мужчины вечно проявляют к Харви интерес, ведь он такой симпатичный, и они балуют его, я видела, как они дергали его за волосы. Помнишь, как они в детстве щекотали его под подбородком? Да-да, я помню, что и Тедди любил играть с ним. Ты знаешь, по-моему, твои девицы слегка затормозили развитие Харви, они отвратили его от женщин, от секса, они всю жизнь разыгрывали роли брата и сестер, и теперь мой сын думает, что все женщины — запретный плод, что все они его сестры! Целомудрие оказывает мощное, просто магическое воздействие, оно подобно чарам. Твои девочки парализуют его волю, они превратились в сказочных дев, хранительниц Грааля, спящих принцесс из зачарованного замка. Харви следовало бы стать тем принцем, который продерется через дремучий лес, но он не может, поскольку сам обитает внутри того же замка.

— Какая чепуха! — проворчала Луиза из-под залитого дождем капюшона.

Анакс уже изо всех сил тащил ее за собой, она догадывалась, как сильно врезается в его горло натянутый поводок с жестким ошейником.

— Вовсе нет, он тоже зачарован. И все это время Эрот порхает над ними, и вокруг его крыльев сияет любовная аура. Как бы мне хотелось, чтобы он спустился с небес на эту идиллию и как орел разорвал ее на кусочки! Нам нужно, чтобы кто-то разрушил это колдовство, кто-то, пришедший из другого мира. Я предупреждаю тебя, если Харви окажется геем, то моей вины в этом не будет, это будет твоя вина!


— «Я помню твоих нежных рук объятья и поцелуи пылкой страсти. Ты научил меня любить, теперь же учишь забывать о счастье» [4].

Песня звучала в исполнении Алеф и Мой. Алеф сидела за пианино, а Мой стояла прямо за спиной сестры, слегка касаясь ее плеча. Все дочери Луизы умели играть на пианино, но Алеф играла особенно хорошо. Сефтон, как обычно, ничего не слыша во время чтения, сидела на полу в дальнем углу комнаты, прислонившись спиной к стенному книжному шкафу. Она погрузилась в историческое прошлое: «Англо-датским королевством с 1017 по 1035 год правил датский король Кнут. Его сыновьям не хватало широты ума, необходимой для управления таким большим государством. Наш остров, в VIII веке способствовавший культурному развитию Европы, в период правления этого великолепного датчанина не утратил своих древних традиций, а вскоре после его смерти восстановил на троне прежнюю династию, призвав из нормандского изгнания сына Этельреда».

Анакс спал в своей корзине, закрыв длинную морду пушистым хвостом. Обычно бледная, красавица Алеф (разумеется, не знавшая косметики) слегка разрумянилась, под широким лбом с длинными и почти прямыми темными бровями сверкали задумчивые темно-карие глаза, во взгляде которых явно читались сочувствие и проницательность. Вьющиеся волосы девушки, блестящего темно-каштанового оттенка, обрамляли сужающееся книзу овальное лицо, низвергаясь волнами на длинную и тонкую бледную шею. Прямая линия ее носа практически продолжала наклон лба. Рот Алеф обычно казался увлажненным, а на губах — полной нижней и классически изогнутой верхней — часто блуждала очаровательно печальная и слегка удивленная улыбка, «лукавая, но нежно снисходительная», как однажды высказался Клемент. Сефтон находила у старшей сестры сходство с кариатидой афинского Акрополя. Эта стройная, в меру высокая девушка с длинными изящными ногами обладала чувством собственного достоинства. В обществе Алеф обычно выглядела замкнутой, горделиво отстраненной и даже высокомерной, но в кругу близких знакомых была оживленной и остроумной. Более того, светлый ум Алеф оценили и школьные учителя, и ее новые наставники. Ее поступление в университет отложили из-за сильной ангины, в прошлом году поразившей всю троицу. Возможно, постоянные напоминания о ее красоте действительно сделали Алеф слегка высокомерной, возможно, это была лишь видимость, что, хоть и лишала окружающих присутствия духа, являла собой управляемую сдержанность, за которой крылись способность к сильным увлечениям и готовность к любым неожиданностям. Обычно все чувства Алеф умело скрывались под молчаливой добротой и задумчивой проницательностью взгляда.

Сефтон была менее высокой и менее изящной, чем Алеф. Ее зеленовато-карие глаза, так называемого орехового или болотного цвета, хорошо сочетались с золотисто-каштановыми бровями и короткими, неровно остриженными рыжевато-каштановыми прямыми волосами (она сама их обрезала). С ее широких, раньше выступающих вперед зубов недавно сняли исправившую прикус золотую скобу. Ее бледной коже не хватало присущего коже Алеф матового оттенка слоновой кости, зато на ней с легкостью высыпали веснушки, совсем как у матери. Жесткая линия рта с решительно сжатыми губами придавала лицу Сефтон упрямое, задумчивое и даже, можно сказать, мрачноватое выражение, сохранявшее долю аскетизма даже во время сна. Она носила очки для чтения и умела стоять на голове. По общему мнению, Сефтон чересчур увлекалась книгами, одержимо стремясь к знаниям. Она готовилась к сдаче экзаменов, и ее интересовали только серьезные разговоры. Девушка обладала звучным голосом, хорошим слухом и, как и сестры, хорошо пела. Не обращая внимания на наряды, она запросто носила потрепанные, купленные на распродажах вельветовые куртки и брюки, дешевые мужские рубашки. Скрытная и немногословная Сефтон, по мнению ее семьи, являлась той самой кошкой, что гуляет сама по себе в необузданном одиночестве.

Младшая сестра унаследовала от Тедди Андерсона синие глаза и золотистые волосы. Как правило, она заплетала длинную толстую косу, туго скрепленную на хвосте крепкой эластичной лентой. Ростом Мой не дотягивала до Сефтон и втайне боялась того, что больше не вырастет. (Когда она перестанет расти? Она не смела задать себе этот вопрос.) Розовощекая и довольно пухленькая Мой, в отличие от склонных к интеллектуальным занятиям старших сестер, считалась «ужасно талантливой» в разнообразных художественных направлениях, пока точно не определенных. Она самостоятельно красила ткани и шила себе одежду, в итоге носила свободные платья-рубахи самых причудливых, еле уловимых оттенков, с широкими рукавами. Она отлично рисовала и писала красками в стиле своей учительницы рисования, мисс Фитцгерберт (Мой еще ходила в школу), и проявляла бурную фантазию во всех остальных стилях. Ей также нравилось мастерить разные вещи, придумывать праздничные наряды, делать украшения, шляпки, маски, своеобразные сувениры, традиционные для нее. Она надеялась поступить в художественную школу, но боялась (опять-таки втайне), что при всех своих разносторонних интересах ни в одном из направлений пока не достигла должного успеха. На самом деле Мой умела еще и хорошо готовить, но не считала важным такое умение.

Эта большая комната на втором этаже, бывшая гостиная, со временем стала общей комнатой сестер. Ее назвали (как удачно предложила Мой) Птичником. Вместе с узкой лестничной площадкой, вмещавшей огромный стенной шкаф, она занимала всю ширину дома. Остальные комнаты, за исключением мансарды, значительно уступали ей в размерах. Мебель, частично перекочевавшая сюда из большого дома в Хэмпстеде, в котором обитала семья, пока был жив Тедди, была красивой, хотя и слегка потертой, как будто «знала свое место». Даже пианино, будучи инструментом добротным, имело немного запущенный вид. Девочкам, как и Луизе, редко приходило в голову заняться полировкой мебели. В гостиной отсутствовал телевизор, девочки не одобряли современного пристрастия к телевизионным передачам. Сам дом стоял в ряду одинаковых четырехэтажных строений на недорогой улице в Хаммерсмите, западном районе Лондона, поблизости от Брук-грин. На фрамуге над входной дверью (с момента покупки этого дома Луизой) красовалась надпись «Клифтон». На улице их дом числился под номером девяносто семь, и это число, по мнению Мой, было счастливым. Однако название «Клифтон» [5], хоть и не использовалось в качестве почтового адреса (поскольку казалось слишком претенциозным для столь скромного жилища), прижилось среди друзей, вхожих в дом Андерсонов.

На улице уже стемнело. В восемь часов вечера сестры, как обычно, отужинали тем, что сегодня появилось на столе благодаря стараниям Мой: помидорным салатом с моцареллой и базиликом, тушеной чечевицей с капустой, приправленной специями и яблоками (хотя и не «оранжевым пепином Кокса», этот зимний десертный сорт яблок еще не появился в магазинах). Несколько лет назад вся семья по стихийному душевному порыву (или по снизошедшему вдохновению, как утверждала Мой) встала на путь вегетарианства. Начавшийся днем дождь лил до сих пор, наполняя дом уютными и тихими шелестящими звуками. Шторы были задернуты, тихо рокотал газовый камин. Луиза, заглядывавшая теперь в Птичник только по приглашению, находилась этажом выше. Она читала в своей маленькой спальне, расположенной напротив ванной комнаты, соседствующей с еще более маленькой спальней Алеф. Комната Луизы выходила на улицу, а комната Алеф — на расположенный за домом садик, ограниченный задними стенами домов, тянувшихся по следующей улице. Книга, которую читала Луиза, называлась «Любовь в Гластонбери» [6]. Большую мансардную комнату верхнего этажа занимала Мой. Сефтон жила в комнате на нижнем этаже, напротив кухни.

Алеф закрыла пианино. Сефтон лежала на полу и смотрела в потолок, раскрытая книга покоилась у нее на животе. Она частенько полеживала вот так, погрузившись в размышления. Мой опустилась на колени возле Анакса. Понаблюдав немного, как он спит, она погладила пса.

— Не буди его, — сказала Алеф, но опоздала.

Анакс, высунув из-под хвоста длинную морду, лизнул Мой в щеку. Она приласкала его, легко проведя пальцем по черной полоске, тянувшейся вдоль верхней челюсти, потом прижалась головой к теплому собачьему боку, и ее длинная коса вытянулась рядом с ним в корзине. Луиза, конечно, была не права, как верно заметила Джоан, предположив, что Анакс забыл своего прежнего хозяина Беллами. Впрочем, и сама Луиза не верила в это. Тем не менее Мой в кратчайшие сроки определенно установила весьма доверительные отношения с собакой. Дети еще горевали о смерти своей старой кошки Тибиллины, когда неожиданный поступок Беллами резко прервал их дискуссии о приобретении нового домашнего питомца.

Алеф глянула на белокурую косу сестры, лежащую на светло-сером жестком боку Анакса. Потом она подошла к Сефтон и слегка тронула ее ногой. Сефтон, не делая лишних движений, ловко сбросила туфель с ноги Алеф. Лишившись туфли, Алеф переместилась к креслу и, устроившись в нем, открыла сборник стихов Мильтона. Она прочла:

Сидите, леди. Стоит мне взмахнуть
Жезлом волшебным, чтобы превратились
Вы в изваянье или в лавр, как Дафна,
Бежавшая от Феба [7].

Сефтон, отложив «Историю Европы» Фишера, с интересом думала о том, что могло бы произойти, если бы Гарольд разбил норманнов? Или если бы Кнут Великий прожил подольше? Англия могла бы стать частью Датского государства со столицей в Дании. Тогда Европа могла бы объединиться. Что принесло бы такое объединение, пользу или вред?

Луиза, убежденная, что ее дочери никогда не обсуждают вопросы секса, на самом деле заблуждалась. Они обсуждали их, но только в присущей им манере. Просто большинство их действий и поступков отличалось своеобразным стилем, который подразумевался между ними, был обусловлен заинтересованностью каждой в одобрении или понимании сестер. Поэтому их общение проходило на возвышенном уровне. Какое-то время в Птичнике царила тишина. Они частенько проводили вместе вечера. Сефтон по-прежнему спокойно лежала на полу, Алеф продолжала читать Мильтона, а неугомонная Мой сидела у стены возле корзины Анакса, старательно раскладывая на ковре бусины в виде будущего ожерелья. Ее руки еще хранили запах базилика. Разбуженный Анакс сидел рядом, внимательно наблюдая за ее действиями.

— Его уже выводили в сад?

— Да, — сказала Мой, поглощенная своими мыслями, — о, как бы мне хотелось, чтобы мы уехали из Лондона. Как бы мне хотелось, чтобы мы поехали к морю. Было бы здорово, если бы Беллами не продал свой коттедж.

Алеф опустила книгу и сложила руки на груди.

— Точно. Иначе, наверное, у нас не будет возможности поехать к морю.

— Вчера мне приснились тюлени, очень странный был сон. Когда ты собираешься в путешествие с Розмари, не раньше моего дня рождения?

— Нет-нет. Я обязательно буду на твоей вечеринке!

Скоро Мой должно было исполниться шестнадцать лет.

Упомянутая в разговоре Розмари по фамилии Адварден была дочерью Констанс Адварден, подруги Луизы. Алеф была на год младше Розмари. А младшие братья Розмари, Ник и Руфус, являлись теми самыми «мальчиками», общение с которыми Джоан Блакет считала столь необходимым. Адвардены еще не вернулись домой. Обычно они жили в Лондоне, также имели дом в Йоркшире. Розмари уже разъезжала на своей машине. Они с Алеф собирались исследовать север Великобритании.

— В этом году будет что-то вроде домашней вечеринки, — продолжила Мой, — На самом деле так даже лучше. Клемент и Беллами к тому времени вернутся, и Эмиль с Клайвом тоже, Джоан, наверное, еще не уедет, да еще Тесса… надо полагать…

Девочки разделяли безотчетное недоверие матери к Тессе Миллен, но не говорили об этом.

— Я думаю, что Адвардены, вернувшись из Америки, заедут в Йоркшир, — предположила Алеф. — Жаль, что Харви не будет с нами.

— Луи скучает по Харви, — заметила Мой, — Она скучает и по Беллами, он теперь не может приходить к нам из-за Анакса.

Непредвиденным побочным результатом жертвенного дара Беллами стало то, что он не мог больше посещать Клифтон, поскольку его появление огорчило бы собаку. Луизу сокращенно называли Луи. В детстве эта троица решительно не желала называть ее мамой. Сначала они называли ее Льюис, но потом остановились на Луи.

— Мы все скучаем по Беллами.

— А на будущий год, — с нажимом произнесла Мой, — тебя и Сефтон уже здесь не будет.

Это утверждение прозвучало на редкость весомо. Алеф, сидя со сложенными на груди руками, задумчиво помолчала, затем сказала:

— Кто знает? Может быть, мы останемся учиться в Лондоне.

— Нет-нет, не может быть. Вы уедете в Оксфорд. Все будет по-другому.

— Ладно, но потом ты и сама уедешь. Будешь учиться живописи где-нибудь в Италии. Возможно, выйдешь замуж.

— Я никогда не уеду и никогда не выйду замуж. Ах, Алеф, как бы мне хотелось, чтобы мы всегда жили здесь все вместе, мы ведь так счастливы, почему это не может продолжаться вечно!

— Просто потому что не может, — ответила Алеф, срочно подыскивая другую тему для разговора. Она позвала сестру: — Сеф!

Сефтон не откликнулась.

— Она вся погрузилась в прошлое, наверное, воображает себя древней египтянкой, Юлием Цезарем, герцогом Веллингтоном или Бенджамином Дизраэли… — с усмешкой заметила Алеф и, повысив голос, вновь крикнула: — Сефтон!

На самом деле Сефтон даже и не думала ни о ком из вышеперечисленных персон. Расставшись с судьбой Гарольда II после битвы при Гастингсе, она представила себя на месте Ганнибала. Смог бы Ганнибал завоевать Рим, если бы пошел на него со своим войском? Спорными казались обе части вопроса. Но если бы он все-таки завоевал его?.. Сефтон нравился Ганнибал. Однако последние несколько минут она пребывала в своеобразном трансе, в который иногда впадала, лежа на спине. В таком состоянии она словно отделялась от своего покоящегося на полу тела, и ее отделившаяся сущность витала над землей, окруженная вибрирующими потоками атомов. Это странное состояние сопровождалось удивительным чувством полной свободы и радости. И сейчас, паря с закрытыми глазами, она думала: «О, какая совершенная гармония, как же я счастлива!» Однако слабый внутренний голосок упорно шептал: «Как же я могу быть счастлива, когда совсем скоро все это развеется и от нынешнего ощущения не останется и следа».

Подчиняясь второму повелительному призыву Алеф, она села, испытывая легкое головокружение, подтянула к себе ноги и обхватила колени руками, не оборачиваясь в сторону сестры.

— Я раздумывала над одним вопросом, который мне хочется задать тебе, — начала Алеф.

— Каким?

— Почему греки никогда не пользовались рифмами?

Сефтон, считавшаяся среди сестер глубоким эрудитом, до сих пор не задумывалась над этим вопросом. Тем не менее ответила она незамедлительно:

— Потому что они интуитивно понимали, что рифмы легкомысленны, механистичны и вредны для подлинной, настоящей поэзии.

Алеф, видимо, устроил такой ответ. Она закрыла Мильтона, и томик его поэзии тихо соскользнул с ее колен на ковер.

Мой вернулась к прошлой теме. Она обратилась к обеим сестрам:

— Вот вы сами скоро выйдете замуж!

— Так же, как и ты, — сказала Алеф, — Сеф, кинь-ка мой туфель.

Сефтон выполнила ее просьбу.

— Никогда, никогда, никогда! Я даже представить не могу, что стану чьей-то женой или… или буду заниматься сексом… Нам же так хорошо сейчас, и мы никогда не попадем в эти силки, мне хочется остаться такой, какая я есть, и я не намерена влезать во все эти дурацкие дела, ну, вы понимаете, что я имею в виду.

Они понимали.

— Нельзя всю жизнь хранить невинность, — парировала Алеф.

— Нет, можно, надо просто не заниматься этими делами.

Сефтон тоже вмешалась в разговор:

— Мы же принадлежим к человеческому роду, а значит, все мы грешники, мы не можем быть совершенно невинны, никто не может, на всех нас давит тяжесть первородного греха.

— А нового грехопадения можно избежать, — заявила Мой, — И вообще, я боюсь его. С чего начинаются в жизни зло и пороки и почему они случаются?

— Сефтон права, — убеждала Алеф. — Все мы грешны. Наверняка тебе и самой случалось иногда делать что-то недозволенное или оставлять несделанным то, что надлежало сделать.

— Да, верно, — согласилась Мой. Старшие сестры рассмеялись, а Мой продолжила: — Но мы ведем упорядоченную жизнь, мы никого не обманываем, мы все любим друг друга, не причиняем друг другу вреда, мы вообще никому не вредим.

— Мы не можем прятаться от жизни! — воскликнула Сефтон. — Кроме того, еще неизвестно, причиняем мы кому-то вред или не причиняем!

— Разве тебе не хочется влюбиться? — спросила Алеф.

— Я не желаю иметь ничего общего с мужчинами, с их дурацким сексом, грубостью и безумствами.

— Жизнь, между прочим, бывает и грубой, и безумной, — заметила Сефтон.

— Я не представляю, как что-то вообще может случиться с нами… То есть я чувствую, что если мы покинем этот дом, то вся наша жизнь просто разрушится.

— Иногда у меня тоже возникает такое чувство, — произнесла Алеф, — но это полный бред!

Сефтон добавила:

— А знаете, мне понятно, почему наши ровесники порой решаются на самоубийство.

— Сефтон?! Так, и почему же?

— Мы вроде как говорим о будущем, и оно кажется таким близким и таким таинственным, таким разнообразным и таким пугающим, таким неизбежным, непостижимым и обманчивым.

— Затишье перед бурей, — вставила Алеф. — Действительно, между нами и миром есть некий барьер, подобный защитной стене из невидимых пересекающихся лучей.

— Ты слишком романтична, — сказала Сефтон. — Тебе как раз нравится думать о том, чего так боится Мой.

— Нет, мне тоже страшно, — возразила Алеф, — Возможно, я и правда романтик, мне хочется романтичных отношений!

— Алеф, ты шутишь! — удивилась Сефтон.

— А что до этой чепухи про целомудрие, невинность и душевную чистоту, то на самом деле нам просто повезло, что мы сохранили наивность и простодушие. Нас считают ужасно славными и милыми девушками, но мы не сталкиваемся с жестоким и беспорядочным миром, не помогаем людям, как…

— Как помогает Тесса?!

— Ну, я не имела в виду конкретных личностей, но она, конечно, тоже им помогает. Интересно, труднее ли проявлять доброту в таком возрасте?

— Мне хочется, чтобы мы всегда жили вместе, — вздохнула Мой.

— Оставшись старыми девами? — спросила Алеф.

— Возможно, мы сможем заставить наших непристойных мужей жить вместе под одной крышей, — сказала Сефтон.

— Нам не нужны эти непристойные мужья, — воспротивилась Мой, — По крайней мере, мне уж точно не нужен. Скорее я предпочту стать монахиней.

— Пойдешь по стопам Беллами.

— Говорят, что «удовлетворенные страсти развеются, но несчастная любовь выживет…» [8]

— Кто же так говорит, Алеф? — поинтересовалась Сефтон.

— Один поэт. По-моему, отсюда можно вывести мораль. Может, лучше споем еще что-нибудь? К примеру, нашего любимого «Серебряного лебедя»? [9]

— Я иду спать, — заявила Сефтон, быстро поднявшись с пола.

Алеф подошла к окну и отвела край шторы.

— Дождь, похоже, уже кончился. Ого…

— Что такое?

— Опять там торчит этот кадр.

Сестры подошли к ней. На другой стороне улицы под деревом стоял мужчина.

— И что он там выстаивает? — задумчиво сказала Мой, — Похоже, он смотрит на наш дом.

— Может, он ждет кого-то, — предположила Алеф, — К нам-то он не имеет никакого отношения.

— Опусти штору! — вскрикнула Мой. — Он увидел нас!

Сефтон стала спускаться по лестнице к себе в комнату.

Луиза раздвинула шторы в своей спальне наверху, чтобы приоткрыть окно (поскольку она любила спать на свежем воздухе), и также заметила незнакомца, которого видела возле их дома уже два раза. Выключив свет, она вернулась к окну и пригляделась к нему. На темной улице стоял высокий и крепкий мужчина в плаще и мягкой фетровой шляпе, со сложенным зеленым зонтом. Казалось, он действительно следил за их домом. Луиза закрыла штору, включила настольную лампу и разобрала постель. Затем достала ночную рубашку. Подняв руки, чтобы надеть ее через голову, она вдруг почувствовала себя удивительно молодой, будто вновь стала юной девушкой, испытывающей странный трепет уязвимого одиночества и отправляющейся в кровать с мечтами о будущем замужестве.

«Свадьба, — подумала она, — но я, наверное, брежу. Свадьба осталась в прошлом. Я была замужем. Кроме того, даже в юности я вовсе не думала ни о чем подобном. Все пришло внезапно, как гром среди ясного неба, внезапно, как порыв ураганного ветра. Теперь все это осталось в прошлом, и я просто тихо старею».

Позднее в Клифтоне воцарилась тишина. Незнакомец ушел. Луиза выключила свет и уснула. Ей приснился день ее венчания, но она была в траурном наряде. Она ожидала в какой-то комнате своего жениха, которого никогда не видела, и лишь испуганно твердила: «Какой ужас! Я опаздываю, опаздываю». Дверь медленно открылась, на пороге появился мужчина в черной фетровой шляпе и черном плаще. Он поманил ее за собой, и она испытала необычайный трепет, подобный электрошоку. Она подумала: «Это же не похоже на день моей свадьбы, это совсем другой день». Рыдая, она бросилась во мрак, спотыкаясь о какие-то темные преграды, сгорбленные спины животных. Ей казалось, что все они тоже мертвы.

На нижнем этаже Сефтон, еще не раздевшись, размышляла о тактике Ганнибала в битве при Каннах, заложив желтые листы адиантума меж страниц «Лидделла энд Скотта» [10].

Напротив комнаты Луизы, в маленькой спальне, облаченная в длинную хлопчатобумажную ночную рубашку — темно-синюю с белыми цветочками, — Алеф разглядывала себя в зеркале. Она слегка улыбнулась своему отражению, потом улыбка словно растворилась, ее сменила недовольная гримаса, изо рта вырвался раздраженный безрассудный вздох. Девушка прикусила пухлую нижнюю губку, ее нос сморщился, а прищуренные глаза наполнились слезами. Она подумала: «Как же тяжела порой эта маска, она словно прибивает меня к земле, вынуждая прятать собственное лицо. Возможно, мне все это приснилось, только я совсем забыла тот сон». Странные мысли бродили в голове Алеф. Она опустилась на колени возле кровати, приподняла подол длинной рубашки и отбросила его от себя. Глубоко дыша, она замерла в молитвенной позе с открытыми глазами.

А выше, в мансардной спальне, в своем ночном облачении — темно-красной объемистой рубашке — Мой также стояла возле своей кровати. Над ней висела репродукция ее любимой картины «Польский всадник». На властном лице всадника застыло выражение печальной задумчивости, а спокойные, широко раскрытые глаза смотрели левее Мой в какие-то загадочные дальние дали. Он был странствующим рыцарем, отважным, невинным, целомудренным и благородным. Но Мой смотрела не на своего героя, а туда, где на полке лежали причудливые и невзрачные обломки кремня. Она пристально вглядывалась в один особый камень, желтовато-коричневый и нескладный, точно кусок старой измятой оберточной бумаги. Девушка подошла и протянула к нему руку. Через мгновение камень слегка сдвинулся, покачнулся и упал с полки прямо в ее подставленную руку. Мой знала о существовании домовых, знала, почему или, во всяком случае, когда они появляются. Она ничего никому не говорила, но втайне радовалась еще раз проверенным способностям, которые свидетельствовали, что она единственная обладает этим загадочным даром. Она приняла его как таинственное и невраждебное явление или как форму бытия, приобщившую ее к жизни неодушевленного мира. Только иногда разнообразные проявления такого дара пугали ее.

Мой положила согретый и успокоившийся в ее руке камень обратно на полку. Потом, как обычно, притащила собачью корзину из Птичника и поставила ее в угол, хорошо видный с кровати. Анакс устроился на привычном месте, он сидел прямо, аккуратно обернув хвостом передние лапы, и смотрел на нее.

— Не бойся, — сказала ему Мой, понимая, что он видел, как упал камень.

Но печальные вопросительные глаза пса говорили ей: «Где мой хозяин? Ведь это ты заколдовала его, и я не знаю, где ты его прячешь».


— Ладно, держу пари, что у тебя хватит смелости!

Где-то в Апеннинах ярким солнечным утром Беллами Джеймс, Клемент Граффе и Харви Блэкет стояли на мосту. Предыдущим вечером, когда Алеф, Сефтон и Мой раздумывали о местонахождении Харви, он принимал участие в небольшом вечернем гулянье — или, как говорят итальянцы, passeggiata — на главной площади итальянского городка. По этой площади, залитой мягким закатным светом, кружили потоки людей, преимущественно молодежь. Все они по большей части двигались по часовой стрелке. В толпе встречалось и много пожилых людей, а также тех, кто предпочитал прогуливаться в противоположном направлении, проталкиваясь по площади через основной поток. На маленькой площади собралось так много народа, что столкновения и конфронтации были неизбежными. Подобные скопления народа Харви наблюдал по всей Италии, но впервые видел столь оживленное сборище. Создавалось впечатление, что эту толпу, подобно косяку рыб на мелководье, выловили сетью и выплеснули в один огромный аквариум. Бархатистая кожа оголенных рук проходящих мимо девушек то и дело соприкасалась с его руками, торчавшими из закатанных рукавов рубашки. Быстро сменялся, проплывая мимо, калейдоскоп улыбающихся, смеющихся, печальных и карикатурных лиц, вобравший в себя всю палитру цветов и возрастов. Люди, спешно пробиравшиеся против основного течения, мягко или грубо отталкивали Харви в сторону. На площади царило хорошее настроение, переходящее даже в своего рода расточительное, чувственное подчинение плодотворному стадному инстинкту. Чинно шествовали под ручку пары девушек, по двое шли юноши, реже встречались пары юношей с девушками, а традиционные женатые пары, включая самый почтенный возраст, улыбаясь, бродили меж ними, по крайней мере в данный момент пребывая в гармоничном согласии с кипучей молодостью. Хищно настроенные одиночки фланировали по краю потока, посматривая на особей другого или своего собственного пола, впрочем, их взгляды совершенно не выходили за рамки приличий. Незаметно, с отсутствующим видом, проскальзывали оригиналы, смакуя в столь многолюдном обществе свое гордое одиночество, личные грехи и печали. Клемента и Беллами такое шоу слегка развлекло, но вскоре им надоело сидеть в большом уличном кафе, откуда они следили за хаотичным передвижением Харви, который с открытым ртом и сияющими глазами, в счастливом забытьи, спотыкаясь и запинаясь, наматывал круги по площади.

— Он так счастлив, — заметил Беллами.

— М-да, — отозвался Клемент.

На самом деле они не грустили, но безрадостный тон этого замечания и лаконичного согласия свидетельствовал о том, что и особого подъема не испытывали. Виной тому была вовсе не зависть. Оба друга искренне любили Харви и могли бы радоваться его радостью, если бы их обоих не терзали тайные и тягостные сомнения, даже страхи. Беллами испытывал почти ужас от перспективы полнейшего самопожертвования, на которое он, похоже, уже бесповоротно решился. А Клемента разъедала глубокая и тайная мука, вызванная затянувшимся и таинственным отсутствием его старшего брата, который, как он полагал, вполне мог пойти на самоубийство.

Эти два человека, дружившие со студенческой скамьи и сведенные вместе общей дружбой с Тедди Андерсоном, обаятельным благодушным bon viveur [11], едва ли могли быть более непохожими людьми. Беллами вдруг обнаружил, что простое человеческое бытие является удивительно сложной задачей. Обычная человеческая жизнь представлялась ему в виде своеобразного, изменчивого устройства, испещренного дырами, трещинами, пустотами, ямами, кавернами, пещерами и берлогами, в одну из которых Беллами понадобилось (и он действительно стремился к этому) вогнать себя. Это мирское устройство пребывало в процессе медленного движения, подобно поезду, а порой и кружилось, как карусель. Но как только Беллами садился в него, сие устройство неизменно извергало его обратно на то место, где ему вновь и вновь навязывалась роль зрителя. Возможно, по какой-то таинственной причине такая зрительская участь и являлась его судьбой. Но Беллами не хотел быть зрителем и просто не мог (не имея солидного банковского счета) вести уединенную жизнь. Более того, он, в сущности, так и не овладел искусством пустого времяпрепровождения, столь простым для множества людей. Неудачи в нахождении métier [12], в нахождении близкого его душе занятия, неизменно тревожили Беллами, но ему не приходило в голову уподобиться человеческому большинству, которое решительно смирилось, не видя иного выхода, с чуждой и не приносящей удовлетворения работой. Одно время он сильно страдал от депрессии и был ближе к отчаянию, чем могли представить его друзья.

Родители Беллами считались не слишком бедными людьми, не слишком ревностными евангелистами, но сохранили, как и он сам, доброту и благонамеренность. Единственный ребенок в семье, он прожил счастливое детство. Когда Беллами перевалило за тридцать, его отец (электрик по профессии) погиб во время случайной дорожной аварии, а мать решила вернуться на родину в Новую Зеландию. О ее смерти ему с большим опозданием сообщила дальняя родственница. Беллами глубоко опечалила утрата родителей, но он совладал со своей скорбью вполне разумным путем. Часто, вспоминая мать, он жалел, что так и не навестил ее в Новой Зеландии, хотя периодически собирался. Но родители, возможно (как он рассудил позже) из-за наивной чистоты их жизни и незатейливой житейской простоты семейных отношений, не стали истязателями в пыточной камере его души. Не успев вовремя навестить или даже объединиться с матерью, он испытывал сожаления, но не угрызения совести. В общем-то, никто не докучал Беллами. Он усердно учился в школе и получил стипендию для изучения истории в Кембридже. Почему, проведя два года в этом университете, он бросил историю и отправился в Бирмингем изучать социологию, никто так толком и не понял. Внезапно, по его собственному признанию, он «почувствовал, что не в силах оставаться в Кембридже». Ему хотелось подобраться поближе к реальному миру, как можно глубже познать жизнь. Но жизнь продолжала отвергать Беллами. Вооруженный дипломом социолога, он приобщился к организации местного самоуправления, сначала в качестве администратора, а потом — работника социальной сферы. После этого он преподавал социологию и религиозно-философские предметы в старших классах привилегированной школы.

Покинув школу, Беллами бездельничал, не сумев найти никакой работы. Потом, к ужасу его матери (отец к тому времени уже погиб), он перешел в католическую веру. Одна нить его беспорядочной жизни (ему теперь казалось, что он понял это) была связана с религиозными поисками. Беллами подумывал о службе священника и даже строил планы поступления в семинарию. Вместо этого, однако, пошел преподавать новейшую историю в общеобразовательную среднюю школу. Вскоре, правда, он потерял и эту работу из-за полной неспособности поддерживать порядок в классе. Далее Беллами вознамерился вернуться к своему исходному занятию, к работе в социальной сфере, и, несмотря на то что его curriculum vitae [13] уже не внушала особого доверия, с надеждой подал заявления в несколько организаций. Потом наконец он почувствовал, что его душой завладело то, что он давно ищет, и надумал «отказаться от мира» самым решительным и бесповоротным образом, возможно став монахом в уединенной обители. Связавшись с одним монастырем, Беллами уже посетил его несколько раз и надеялся в скором времени быть принятым туда в качестве послушника. На эту тему он теперь вел активную переписку с одним из монастырских священников. Беллами не делился с друзьями тем, как часто страшила и даже ужасала его подобная перспектива. С радостью он лелеял этот страх в душе, считая его указанием на некий бесповоротный путь, некое приобщение к Правде жизни. Большую роль, возможно излишне большую, сыграли те друзья, которые видели в его планах только то, что Джоан Блэкет назвала «пагубной страстью», имея в виду гомосексуальные склонности Беллами. Он действительно предпочитал общаться с мужчинами, но не испытывал, похоже, никаких трудностей в поддержании целомудрия.

В Кембридже Беллами приобрел двух настоящих друзей: Тедди и Клемента, через которых в дальнейшем познакомился с Лукасом и Луизой. Клемент, в сущности, стал «связующим звеном» между ними. Подобно Беллами, Клемент бросил Кембридж, не получив диплома. Довольно высокого, коренастого и склонного к полноте Беллами природа наделила крупным лицом и круглой большой головой. На носу его постоянно торчали круглые очки. У него были светло-карие глаза, по словам одной из девочек имевшие оттенок весеннего букового дерева, толстые губы и неопрятные, соломенного цвета волосы, уже меньше заметные из-за лысины. Его улыбчивое лицо обычно хранило мягкое и смиренное выражение. Клемент обладал весьма пылким темпераментом и яркой, необычной внешностью. Высокий и стройный, он отличался пылким и гордым выражением лица, очень темными глазами и бровями, длинным, прямым и узким греческим носом, красиво очерченными яркими губами и густой, темной, почти черной шевелюрой. Его отец происходил из итало-швейцарской семьи, а мать родилась в Гэмпшире в семействе потомственных военных. Отец служил «финансистом», но Клемент так толком никогда и не узнал, чем же, собственно, он занимался, работая то в Лондоне, то в Женеве и имея жилье в обоих этих городах. Давно мечтая о детях, которые все никак не желали появляться на свет, его родители усыновили мальчика. Сына назвали Лукасом. Как порой бывает в таких случаях, через пару лет матери удалось забеременеть, и в Женеве у нее родился Клемент. Позднее, когда Лукас и Клемент уже учились в английском интернате, их высокий и красивый отец (чью замечательную внешность и унаследовал Клемент) оставил семью, укатив в Америку с любовницей, впоследствии ставшей его женой. Время от времени мальчики получали от него нежные письма с легкими извинениями. Клемент иногда отвечал на них, а Лукас так и не простил отца. Отец оплатил их образование. В дальнейшем мать вернулась в родной Гэмпшир, Лукас завладел лондонским домом, а связь с отцом прервалась. Отправленное Клементом письмо с сообщением о смерти матери вернулось, не найдя адресата. Лукас и Клемент оплакивали уход матери, но каждый по-своему.

Жизнь, препятствующая любым начинаниям Беллами, щедро одарила успехами Клемента. Он плыл по ней ловко, беспечно, оживленно и легко, чувствуя себя как рыба в воде. Он поступил в Кембридж, мечтая о театре, и мгновенно был принят в «Футлайтс» — любительское театральное общество Кембриджского университета. Клемент с удовольствием посещал академические занятия, изучая английскую филологию, любил литературу, овладел новомодными критическими теориями. Его статьи публиковались в университетской периодике. Однако, имея все шансы стать одним из лучших выпускников Кембриджа, он сбежал в Лондон, соблазненный театральными агентами, частенько посещавшими спектакли «Огней рампы». Клемент обожал театр, обожал сами театральные здания, актеров, их высокопарные голоса, гулкое эхо, разносящееся по пустым залам, костюмы, запахи кулис и гримерных, неизбывную искрометность художественных образов и сценических перевоплощений. В этом грандиозном дворце правды и притворства он мог сыграть любую роль, некоторые, правда, говорили, что его универсальность чрезмерна. Он считался хорошим актером, одаренным от природы. Очень рано осознав свой талант, Клемент всячески совершенствовал свои подражательные способности. Обладая силой, подвижностью и изяществом, он мог бы стать балетным танцором и даже поработал немного цирковым акробатом. В театре ему удавалось практически все. Он попробовал себя в режиссуре, а также в качестве декоратора и костюмера. Его называли счастливчиком, приносящим удачу. Талантливый во всех областях, Клемент так и не смог остановиться на чем-то одном, но считал, что и такая судьба его вполне устраивает. Успех ждал его в любой избранной им роли. Он неизменно выдавал свежие идеи. Признанные мэтры театрального мира обычно говорили ему: «Etonne-moi» [14]. Достигнув известности в узких кругах, он не достиг, однако, большой славы. Клемент чаще играл в маленьких театрах, чем в Уэст-Энде. Умудренные наставники упорно советовали ему не растрачиваться по пустякам, перестать изображать клоунов, перестать цепляться за образ двадцатилетнего юнца из Кембриджа. Но именно таким Клемент себя и ощущал и, наслаждаясь этим чувством, почти не сомневался, что боги наделили его даром вечной молодости. Клемент, безусловно, питал слабость к противоположному полу. Но и тут ему опять-таки не хватало целеустремленности, не хватало постоянства, хотя он и сам проповедовал, что в великолепном караван-сарае не стоит надолго задерживаться в одних апартаментах. Театр отнимал чрезвычайно много сил, такое métier — ремесло, как говорят французы, — требовало полной свободы бытия. Для него не существовало понятия «семейная жизнь». Его семьей были старший брат Лукас, а также Тедди и Беллами, позже Тедди с Луизой, а потом Луиза и дети. Под детьми подразумевались ее дочери и Харви, для которого Клемент играл роль если и не любящего отца, то уж наверняка самого очаровательного дядюшки, а впоследствии скорее брата.


Предыдущим вечером на passeggiata состоялся опыт взаимодействия с людским потоком. На следующий день они отправились к знаменитому мосту. Они намеревались уехать на машине пораньше, поскольку слегка выбились из намеченного графика, но Харви настоял на осмотре грандиозного древнего моста, построенного в окрестностях города в четырнадцатом веке и славившегося как своими размерами — длиной и высотой, — так и огромным числом самоубийц, включая знаменитостей, которые предпочли свести счеты с жизнью прыжком с парапета. Не доехав до этой местной достопримечательности, им пришлось выйти из машины и отправиться дальше пешком, тем самым теряя драгоценное время, но когда они прибыли к мосту, то согласились, что он того стоит. Грандиозно выглядел уже сам пейзаж: глубокое ущелье, бросающийся в глаза Римский мост, подобный руинам, взлетевшим над пропастью, едва различимая узкая лента реки на дне долины, склоны которой поросли густым лесом из кипарисов и пиний. Залитая ярким солнечным светом зелень деревьев казалась пушистым ковром, сотканным из всех оттенков переливающейся зеленой палитры. Над широким провалом этого зеленого моря взмывал светлый мост на крепких и одновременно изящных устоях, достигавших в середине долины высоты в несколько сотен футов. По всей длине моста тянулась узкая пешеходная дорожка, ограниченная с одной стороны высокой стеной, а с другой — парапетом, ширина и высота которого составляли около четырех футов. Наша троица перешла через мост и полюбовалась с другой стороны лесистой долиной. Между ними завязалась своеобразная дискуссия по поводу этого грандиозного сооружения. Разве не оно, согласно сведениям гостиничного официанта, пострадало в 1944 году от бомбежки? Удастся ли проехать по долине, чтобы найти наиболее впечатляющий вид, возможно, лучший вид с самого моста? Как глупо, что они оставили в машине путеводитель. Уже собираясь возвращаться, они завели разговор о самоубийствах и о том, как могло этому способствовать наличие сравнительно низкого парапета. Потом немного поспорили о ширине его поверхности. Харви настаивал на том, что парапет на самом деле шире, чем кажется, и что можно с легкостью перейти мост именно по нему. Тогда же Беллами очень опрометчиво и неудачно подначил парня, упомянув о смелости. Как только он умолк, Клемент пихнул его в бок, обозвал дураком и схватил Харви за руку. Беллами тут же пояснил, что не имел в виду ничего особенного, что просто по-идиотски пошутил и даже не думал никого подначивать, но было уже поздно. Вырвавшись, Харви пробежал по мосту, взобрался на парапет и осторожно двинулся вперед.

В том месте, где Харви залез на парапет, верхушки кипарисов и пиний зеленели всего в нескольких футах под мостом. Осознавая, как быстро удаляются лесистые склоны, он медленно и неуклонно продвигался вперед, зацепившись взглядом за некий ориентир на дальнем конце моста — белевший под деревом столб. Ему показалось, что он совсем недалеко, и надо, постоянно держа перед глазами эту цель, просто идти к ней. Однако вскоре он обнаружил, что потерял понятие прямизны. Создавалось впечатление, что пространство справа, с открывающейся зеленой долиной, поднялось до уровня его ног, превратившись в твердую поверхность, прорезанную поблескивающей речной лентой, на которую его так и побуждала вступить какая-то сверхъестественная сила. Мельком глянув вниз, он вдруг содрогнулся всем телом, словно от удара, открыл рот и вскинул вверх руки. Мгновенно Харви перевел взгляд обратно, в направлении приметного белого столба, но уже не смог его найти. Зрительные способности явно изменились, отказываясь видеть предметы на таком далеком расстоянии. Перед глазами теперь маячила только светлая, залитая солнечным светом полоса парапета. Тем не менее ноги Харви, словно выйдя из-под контроля, сами по себе шагали дальше. Руки пока еще слушались, и он помахивал ими как крыльями, поддерживая равновесие. С трудом ему удалось сфокусировать взгляд на парапете в четырех шагах перед собой. Ширина поверхности показалась теперь поражающе узкой и к тому же неуклонно сужающейся. Могла ли она действительно сужаться? Харви попытался сосредоточиться на качестве материала, грубоватой поверхности из мелких, спаянных бетоном камешков, раньше казавшейся ровной, а теперь выглядевшей такой бугристой, что даже маленькие камешки на ней отбрасывали тени. Сам парапет, вроде бы имевший песочный цвет, как показалось раньше, теперь ослеплял своей белизной, испещренной пятнышками теней, вид которых почему-то напомнил Харви макет первобытной деревни с белыми домиками, залитыми ярким южным солнцем. Он уже воображал, как тяжеловесные шаги исполина, подобного ему, рушат эти крошечные зданьица. Размышляя об этом, он слышал за своей спиной тихое бормотание Клемента и Беллами. Они пришли к согласию, что им не надо идти рядом с Харви, чтобы не отвлекать его от процесса передвижения и сохранения равновесия, но надо держаться сзади на довольно близком расстоянии.

«И какой толк от их близости, — раздраженно подумал Харви, различая уголком глаза очертания их фигур, — разве успеют они помочь, если что-то случится?»

Осторожно он перевел свой прикованный к парапету взгляд поближе к ногам. Он продолжал двигаться вперед, но каких усилий ему стоил каждый шаг! Разве мог он так быстро устать? Но Харви испытывал усталость, его шаги стали менее уверенными, почти машинальными. Маячившая справа зелень все еще тонко искушала его ступить на эту обманчивую поверхность, прогуляться по ней, отдаться свободному полету. Он почувствовал странное давление, подобное напору сильного бокового ветра.

«Можно ли мне, — подумал Харви, — взглянуть прямо на ноги?»

Конечно, ему не следовало смотреть на них. Внезапно он осознал, что слева к нему приближается массивная темная фигура — какой-то пешеход пересекал мост. Вскоре он пройдет мимо него и, возможно, заденет, или толкнет, или даже вынудит его шагнуть в сторону. Темный силуэт приближался, подобно нарастающей волне, Харви даже ощутил давление на грудь. Раздался голос: «Sei pazzo!» [15] И вдруг туманное наваждение закончилось. Он вновь обрел способность чувствовать, зрение практически восстановилось, он увидел свои идущие ноги, мелькающие сине-белые кроссовки и болтающиеся белые шнурки. Ему подумалось, что напрасно перед стартом он не проверил обувь. Можно ведь запнуться о собственные шнурки. Но ведь не было никакого старта, просто внезапный безотчетный порыв. Харви удержался от желания склонить голову, позволив ей опуститься на грудь. Взгляд его сосредоточился на уходящих вдаль и сходящихся границах парапета, пределах его испытания. Теперь казалось, что эти ограничивающие линии буквально прочерчены чернилами, определяя ужасно узкий, непостижимо узкий путь, по которому, вернее в пределах которого, он должен умудриться пройти. Харви убеждал себя, что это геометрия, элементарная геометрия, это подобно следованию по изображенному на карте маршруту. Он уже не осмеливался искать дальние ориентиры, но позволил себе надеяться, что преодолел половину пути, наверняка уже прошел полпути…

«Мне надо сохранить силы до самого конца, надо продолжать шагать, самое главное — не смотреть вниз».

Он начал ощущать собственное дыхание. Внезапно Харви овладело непреодолимое искушение, он на мгновение перевел взгляд направо и опустил глаза. Манящая бездна пропала, виден был лишь лесной покров, по-прежнему маячивший далеко внизу. Переведя дух, он вновь сосредоточился на границах парапета, убеждая себя, что тот далеко не бесконечен. Потом Харви снова попытался найти приметный белый столб с деревом — и вдруг они возникли перед его глазами, появились на своих местах довольно близко и становились все яснее и ближе. Харви замедлил шаг. Он опять различил за своей спиной голоса Клемента и Беллами. К нему начали возвращаться реальные ощущения. Парапет расширился и уже не выглядел карающей линейкой с чернильными краями. Ему пришла в голову отвлеченная мысль о том, что это суровое испытание и его необходимо было пройти. А потом Харви заметил совершенно обыденную картину: трех девушек, стоящих возле того белого столба. Ему захотелось улыбнуться, и тут он осознал, что движется с открытым ртом.

«Я не должен упасть в последний момент», — мысленно произнес он.

Кроны деревьев вновь приблизились к нему, и конец моста, которого он не различал до сих пор, глядя на белый столб, теперь стал ясно виден, так же как и начинающаяся за ним бурая полоса пешеходной дороги. Харви стал двигаться медленнее. Он дошел, испытание завершилось, он победил. Он помахал руками. Девушки махнули ему в ответ, он уже слышал их голоса. Парапет закончился, Клемент и Беллами заговорили нормальными голосами. Харви оглянулся и оценил пройденный им путь. Он улыбнулся девушкам. Потом с торжествующим криком он оторвался от парапета и, высоко подпрыгнув, соскочил на безопасную землю.

Но земля оказалась не совсем там, где он ожидал. Белый парапет все еще слепил глаза, и Харви очень неудачно приземлился, сильно ударившись. Боль пронзила все тело. Ноги заскользили по склону, увлекая его на каменистую осыпь. Харви упал на бок, выставив руки, и сильно ударился плечом. Подавив приступ ярости, он через мгновение вскочил на ноги и, привалившись к стене, принялся отряхивать рубашку от земли и щебня. Кровь бросилась ему в голову, краска стыда и злости залила его шею и лицо. Ну надо же было так опозориться в самый последний момент, какой же он идиот! До него донеслись веселые голоса болтающих по-итальянски девушек.


— Все в порядке? Ты ничего не сломал? — встревоженно спросил Беллами.

— Ах ты дурак! — воскликнул Клемент. — Я собирался задать тебе перцу, но, похоже, ты сам в итоге наказал себя! Ну да ладно, пошли, мы опаздываем, давайте поживей уберемся из этого жуткого местечка!

— Да, извините, — сказал Харви, коснувшись ободранной, очевидно, во время падения щеки и увидев кровь на пальцах.

Сам того не сознавая, он держал одну ногу на весу. А когда опустил ее на землю и перенес на нее вес, сделав шаг вперед, то ему показалось, что в ногу вонзилась острая стрела. И тогда Харви почувствовал непроходящую боль в стопе и лодыжке.

— Пошли! — повторил Клемент.

— Он повредил ногу, — произнес Беллами.

— Да нет, пустяки, — возразил Харви и, прихрамывая, пошел вперед, потом запрыгал на одной ноге и, оказавшись у белого столба, прислонился к нему, — Черт побери, какая жалость, похоже, вывихнул лодыжку, но надеюсь, через пару минут все будет в порядке.

Отошедшие в сторонку девушки поглядывали на него.

— У нас нет пары минут, — напомнил Клемент, — Ладно, отдохни немного, но потом нам надо двигаться.

— О боже, мне не следовало подначивать тебя, это я во всем виноват! — простонал Беллами.

Они стояли, глядя на Харви.

Парень тяжело и часто дышал. Он судорожно вздохнул и вдруг почувствовал полное бессилие. Оторванная от земли стопа горела огнем. Потерев щеку тыльной стороной ладони, он попытался изобразить на лице легкую усмешку и, решительно опустив ногу, шагнул на тропу. Боль стала почти нестерпимой. Но главное, он понял, что ему просто нельзя ступать на поврежденную ногу. В любом случае, ситуация оказалась чертовски неприятной, и она может резко усугубиться, если он продолжит шагать на обеих ногах. Харви запрыгал дальше на одной, ухватившись рукой за ближайшую опору — руку Беллами.

— Ну, могло же быть и хуже, верно? — подбодрил Клемент.

— Простите, — откликнулся Харви, — мне ужасно жаль.

— Тебе придется допрыгать до машины, тут нет иных средств транспорта.

— Мы можем донести его, — предложил Беллами.

— Вот еще, глупости!

Немного дальше, на обочине дороги, стояла скамейка. Тяжело опираясь на руку Беллами, Харви допрыгал до нее и, опустившись на скамью, закрыл лицо руками. Присев перед ним, Клемент развязал шнурки его кроссовки и осторожно снял ее. Стопа искривилась под странным углом. Он аккуратно спустил носок, увидел распухшую стопу и щиколотку. Они уже покрылись синевато-красными подтеками, а температура припухшей поверхности начала повышаться. Открыв глаза, Харви глянул на ногу и застонал.

— Должно быть, перелом, — предположил Беллами, — О боже, господи прости, это моя вина.

— Я не могу ступить на нее, просто не могу.

— Не переживай, — сказал Клемент. — Передохни немного. К сожалению, нам не удастся подогнать сюда машину, она тут не проедет. Но мы с Беллами будем поддерживать тебя с двух сторон, и ты как-нибудь допрыгаешь.

— И тогда мы успеем вовремя в Равенну…

— Мы не поедем пока в Равенну, — возразил Клемент.

— Естественно не поедем, — поддержал его Беллами, — мы найдем тут поблизости врача, и он осмотрит твою лодыжку.

— Наверное, ее надо просто потуже перевязать, — продолжал развивать свою мысль Харви, — и тогда через денек-другой все будет гораздо лучше.

— Посмотрим, — ответил Клемент, — Но если травма окажется серьезной, а именно так она и выглядит, то, по-моему, нам придется ехать в ближайший аэропорт, чтобы доставить тебя обратно в Лондон.

— Бедняга Харви!

Травма Харви стала темой общих сожалений.

Эта новость дошла до Луизы, когда Харви позвонил ей из аэропорта в Пизе и попросил сообщить о травме его матери. Новость заключалась в том, что он повредил ногу и теперь едет домой, ненадолго, чтобы подлечиться. Вся серьезность повреждения стала ясна его друзьям, да и ему самому, только по возвращении. Сначала, после того злополучного прыжка, Харви навестил ближайший городской пункт pronto soccorso [16]. Глянув на его ногу, травматолог сразу направил его в госпиталь. Путешественники решили доехать до госпиталя в Пизе, откуда можно было прямым рейсом улететь в Лондон. Рентгеновский снимок показал серьезный перелом лодыжки. На ногу Харви сразу наложили гипс до колена, чтобы он мог добраться домой. В Хитроу его вывезли из самолета на кресле-коляске. В Мидлсекском госпитале гипс сняли, повторный рентген подтвердил страшный диагноз и возможные осложнения. Ногу опять загипсовали и выдали Харви костыли, запретив ступать на сломанную стопу. На расширенном семейном совете, состоявшем из Харви, Джоан, Клемента, Беллами и Луизы, благоразумно рассудили, что первое время Харви надо пожить в Лондоне, наблюдаясь у хорошего специалиста. К удивлению старших, Харви безропотно согласился с предложенным планом. Он имел, как все признали в дальнейшем, больше здравого смысла, чем им казалось. Его прогулку по мосту, однако, оставили в секрете. Клемент и Беллами, присутствовавшие при телефонном разговоре Харви с матерью, слышали, как он просто сообщил о том, что «неудачно спрыгнул на землю». Такое объяснение вполне удовлетворило всех, Клемент и Беллами предпочли не вдаваться в подробности. Нетрудно было понять, что Харви совсем не хочется распространяться о своем героическом испытании, учитывая краткий миг заключительного «триумфа».


— Тебе начинать, Мой, ты ведь художник, — сказала Алеф.

Сидя в большом кресле в Птичнике, Харви со смехом закатал брючину и выставил на всеобщее обозрение утяжеленную белым гипсом ногу. Ее весомость, ощущаемая при малейшем движении, еще не перестала тревожить и удивлять Харви. Уже был поздний вечер, он и Клемент отужинали у Луизы и ее дочерей.

Вся компания обступила парня и смотрела, как Мой, вооружившись толстым цветным мелком, с серьезным видом опустилась перед ним на колени и нарисовала по верхнему краю гипсовой формы волнистую зеленую линию, которая вскоре превратилась в симпатичную гусеницу. Стоявшая на очереди Сефтон отказалась вносить свою лепту после сестры, заявив, что это уже произведение искусства и любые дополнения лишь испортят его. Большинством голосов, однако, решили, что такой негативный подход может лишь испортить игровой настрой, а смысл игры заключается в том, чтобы разукрасить весь гипс самыми причудливыми каракулями, получив в результате, как заявила Мой, продукт совместного творчества. Тогда Алеф быстро намалевала какое-то странное животное («Похоже на дракона», — заметила Сефтон), но сразу перечеркнула его крестом.

— Я же не умею рисовать! — воскликнула она.

— Не важно, все равно получилось нечто интересное, — успокоила ее Мой.

Луиза, заявив, что не способна даже на такое, написала большими красивыми буквами: «СКОРЕЙ ВЫЗДОРАВЛИВАЙ, ХАРВИ». Клемент, усевшись на пол, добавил смешную собачонку в затейливой шляпке и плавной линией объединил ее с надписью Луизы, словно это пожелание высказывала его собака. Все развеселились, признали лучшей гусеницу Мой и согласились, что идея с рисунками на гипсе оказалась просто великолепной. Харви, закончив смеяться последним, поблагодарил всех за украшение его ноги.

В этой атмосфере, насыщенной любовью и благожелательностью, ощущалось легкое напряжение. Компания еще пребывала в шоке. После того как все смиренно оплакали отъезд Харви, завидуя привалившей ему удаче, его возвращение стало полной неожиданностью. Конечно, срыв его планов казался пустяковым и нелепым, а падение случайным. Он скоро поправится, как и Розмари Адварден, которая, сломав ногу на лыжах, уже через несколько недель вполне сносно ходила. Всех удивило и даже озадачило именно то, что Харви так быстро согласился вернуться из-за какой-то травмы. Это было совсем не в его характере! Удивляло также, что после посещения врачей он не настоял на немедленном возвращении во Флоренцию.

Харви был высоким и стройным юношей с белокурыми, шелковистыми, слегка вьющимися волосами, которые, когда учился в школе, обычно отращивал до нелепой длины. После недавней стрижки его голову обрамляла недоходившая до плеч, спадающая красивой волной шевелюра, и он позволил себе украсить ее оригинальной тесемкой, над которой все посмеялись, но сразу одобрили, сойдясь во мнении, что она придает ему вид «беспутного школяра эпохи Возрождения», чего он как раз и добивался. Нос Харви выглядел вполне симпатично, а вытянутые, не слишком пухлые губы можно было бы назвать женственными, но сам он называл их изгиб «печальным», наводящим на мысль о здоровом любопытстве и подавлении рано проявившегося нетерпения. Большие карие глаза Харви порой вспыхивали дружелюбным светом, порой сверкали огнем, когда он прищуривал их от смеха. Эмиль говорил, что он похож на курос [17] из Копенгагенского музея. Раздобыв фотографию этого красивого и сильного юноши, Харви порадовался такому сравнению. Он играл в теннис, крикет и сквош, отлично бегал, хорошо боксировал, хотя недотягивал до мастерства Клемента, и прилично танцевал, опять-таки недотягивая до грациозности Клемента. Он частенько боксировал с Клементом и иногда брал у него уроки танцев. Харви достался мягкий, общительный характер, хотя в некоторых компаниях его считали высокомерным, а школьные учителя называли ленивым и поверхностным, но очень способным юношей, не желающим утруждать себя стремлением к достижению совершенства. Веселый и самодовольный вид Харви мог вызывать у окружающих как одобрение, так и раздражение. Мало знакомые с ним люди едва ли могли заподозрить, что жизнь подкидывает ему хоть какие-то неприятности.

Трогательная компания, окружавшая Харви, постепенно распалась. Сефтон, вдруг вспомнив, что ей необходимо выяснить что-то важное, с умным видом склонилась над книгами, постукивая авторучкой по своим широким зубам. Мой, обмахнув гипс Харви пушистым кончиком своей косы (известным как «волшебная кисточка Мой»), удалилась из гостиной в сопровождении Анакса. Алеф, сидевшая на ковре у ног Харви, сбросила туфли и продолжила утешительно рассуждать о быстро закончившихся испытаниях Розмари. Клемент и Луиза стояли у окна, поглядывая на вечерний дождь.

— Так ты договорился обо всем по телефону? Как удачно, что тебе это удалось.

— Да, — ответил Клемент, — удачно, что они оставили мне номер телефона.

— Да уж, тебе все готовы оставить свои номера!

— А еще лучше, что они оставили мне ключи.

— Значит, они задержались в Греции, чтобы купить дом на одном из островов?

Разговор шел о Клайве и Эмиле, паре геев, упомянутой недавно Джоан Блэкет. Клементу «удачно» удалось договориться с ними по телефону насчет того, чтобы Харви временно пожил в их квартире, пока Джоан занимает жилье Харви. Это казалось очень удобным, поскольку до квартиры Эмиля можно было проехать на лифте, а в свою квартиру Харви пришлось бы подниматься несколько этажей по лестнице. Клайв и Эмиль считались почтенной семейной парой. Эмиль, более старший в этом союзе, родился в Германии, но давно жил в Лондоне. Он торговал картинами и, судя по разговорам, был довольно богат. Написанные им книги по истории искусств издавались в Германии. Валлиец Клайв, говоривший (видимо, в шутку), что Эмиль откопал его на стройплощадке, раньше работал школьным учителем в Суонси.

— Верно, — подтвердил Клемент, — но они оставят себе лондонскую квартиру. Надо сказать, что я скучаю по ним, они такие занятные и приветливые.

— Уж не пытались ли они заигрывать с Харви?

— Нет. Они просто дергали его за волосы!

— Ну ты тоже дергал его за волосы! Клемент… есть ли какие-то новости о Лукасе? Впрочем, наверняка нет, иначе ты рассказал бы мне.

— Никаких новостей.

— Очень жаль, дорогой. Но я уверена, что с ним все в порядке. У него весьма своенравный характер. Но он обязательно объявится.

— Да уж, объявится, — сказал Клемент, — Как бы мне хотелось, чтобы ты оказалась права.

— Я понимаю, что вы с ним очень близки. На днях я как раз думала о нем… помнишь, как в детстве вы с ним играли в подвале. Как вы называли ту игру? Какое-то смешное название.

— «Собачки».

— Да, точно, «Собачки». А почему вы так назвали ее?

— Не помню.

Луиза отвернулась от окна, Клемент, смотревший на темную дождливую улицы, заметил нечто странное. Полный мужчина в мягкой фетровой шляпе, медленно идущий по другой стороне улицы, вдруг остановился и сложил зонт. Дождь, должно быть, прекратился. Его внешность показалась Клементу знакомой. Он подумал:

«Уж не видел ли я раньше этого человека? Да, пожалуй, пару дней назад я видел этого типа около моего дома».

Казалось, мужчина поджидает кого-то. Клемент уже хотел поговорить о странном незнакомце с Луизой, когда что-то ударило его по ноге. Это был красный мячик. Клемент наклонился, чтобы поднять его, и к нему по очереди подкатилась целая стайка мячей желтого, синего, красного и зеленого цветов. Мой притащила с чердака коробку мячей и теперь подкатывала их к нему по ковру, удерживая Анакса. Клемент собрал мячи, с волшебной легкостью расположив их в удобном для себя порядке. Потом, выйдя на середину комнаты, он принялся жонглировать четырьмя мячами, постепенно добавляя к ним пятый, шестой и все остальные. Мячи двигались все быстрее, казалось, сами собой, словно не имели никакого отношения к ловким рукам жонглера, взлетали, образуя в воздухе разноцветные гирлянды. Будто невесомые, они, как птицы, порхали над его головой.

«Как же я делаю это? — думал Клемент. — Как же у меня получается? Я не понимаю, как так получается. Если бы понимал как, то ничего бы у меня не получилось!»

Луиза, видя, как дети зачарованно наблюдают за Клементом, вдруг почувствовала такую странную щемящую радость, что на глазах у нее невольно навернулись слезы.


Чуть позже Луиза спустилась в кухню, где Сефтон уже успела навести порядок. Мой увела своего любимого Клемента к себе в мансарду, чтобы показать очередную картину. Анакс пошел за ними. Погруженная в задумчивость Сефтон растянулась на полу в Птичнике. Харви сидел этажом выше на кровати в спальне Алеф. Ее комнатка вмещала небольшой письменный стол, комод, несколько книжных полок, стул и кровать.

Одежда Сефтон и Алеф висела в большом общем шкафу этажом ниже. Свободного места в комнате оставалось ровно столько, чтобы колени сидевшего на кровати Харви не упирались в колени Алеф, сидевшей напротив него на стуле.

— Болит?

— Чешется.

— У Розмари тоже чесалась.

— Когда вы с Розмари отправитесь в путешествие?

— В ноябре. Помню, она почесывала ногу вязальной спицей.

— Можешь одолжить мне одну?

— У нас никто не вяжет. Пожалуй, я прикуплю для тебя пару штук.

Этот вечер Харви выдержал с похвальной стойкостью. Он плотно поел и много выпил за ужином, оценил творческие усилия, потраченные на украшение его гипса, смиренно выслушал рассказы о выздоровлении Розмари, смеялся над любыми шутками, следил за жонглированием Клемента и восторженно ахал в нужных местах. Но в душе у него царила тяжелая, мучительная и щемящая тоска, он хандрил, чувствуя себя несчастным и испуганным неудачником. Харви ненавидел этот жаркий тяжелый гипс, даже пришел в смятение, когда Мой предложила разрисовать его, сочтя такую идею отвратительной. Сейчас он носил уже третий по счету гипс, поскольку повторно наложенный в Англии сняли еще раз, чтобы ногу осмотрел какой-то известный специалист. Этот специалист уже укатил в отпуск. У Харви создалось впечатление, что последний гипс ему наложили кое-как, просто чтобы поддержать ногу в «стабильном положении» до того времени, пока не решат, как же дальше поступить с ней. Вывод, сделанный Харви из непонятной дискуссии врачей, сводился к тому, что у него «интересный случай». Перелом костей сочли пустяковым, а проблемы с сухожилиями могли остаться навсегда. Сверх того, он усвоил досадную информацию, что все было бы значительно проще, если бы после падения он не наступал на поврежденную ногу. Харви вспоминал теперь, как из-за глупого тщеславия и уязвленной гордости упорно хромал, вместо того чтобы прыгать до машины. Третий гипс, самый неудобный из всех предшествующих, так сдавил икру, что туда вряд ли пролезла бы даже вязальная спица, вся нога ниже колена горела огнем.

«Возможно, уже началась гангрена», — думал Харви.

Из-за постоянно ноющей стопы он не мог спать, чувствовал полный упадок сил и испытывал крайнее отвращение к самому себе. Последнее время он жил с обидным осознанием того, как славно все могло бы завершиться, должно было завершиться, если бы только в то ничтожное, случайное мгновение он не повел себя как полный идиот. Караван-сарай великолепных образов сопутствовал его свободной жизни во Флоренции, так давно лелеемой им в фантазиях. Первая возможность настоящей свободы. Всю горечь рухнувшей мечты приходилось держать в полном секрете, и напряжение, затрачиваемое на сохранение тайны, усугубляло его несчастье, но он все терпел и смеялся, притворяясь счастливым и довольным, как будто в этой жизни осталось еще хоть что-то, способное порадовать его! Харви продолжал поддерживать вид радостной и торжествующей самоуверенности, хотя на самом деле ее уже не было и в помине, остались разве что осколки. Быстро осознав серьезность полученной травмы, он сразу решил отказаться от Флоренции, не цепляясь за призрачную надежду, которую могло бы окончательно погубить повторное разочарование. Именно это, а не здравый смысл побудило его на редкость безропотно согласиться с уговорами Клемента и Луизы, а также его матери, которая прямо заявила, чтобы он, ради всего святого, не ездил больше в Италию и не накручивал до бесконечности медицинские счета, тем более что нигде его не вылечат лучше, чем в Лондоне. Верхняя губа Харви предательски задрожала, но он и не рассчитывал ни на какую поддержку, поскольку никто не смог бы по-настоящему понять, как сильно изменилась его жизнь и как огорчает его эта идиотская травма, в которой виноват только он сам. Увечье или хромота, полученные в его возрасте, означали, что для него навсегда закончились танцы, крикет и теннис и вместе с его прекрасным здоровьем навсегда исчезло и некое магическое обаяние. Чуткие Луиза и Алеф, два самых близких ему человека, благородно поддерживали его раненую гордость, подбадривали его, не давая — хоть ему порой и хотелось — раскисать и сдаваться. Но Харви был уверен, что они все понимают, и это ему чертовски не нравилось, перед Алеф он чувствовал себя униженным, лишенным мужественности, предполагал, что окончательно погиб в ее глазах. Разумеется, он находился не в самом худшем состоянии, ему помогали отличные врачи, надежные друзья. Харви думал, что даже если его нога полностью не восстановится, то можно будет научиться «жить с таким физическим недостатком». Но его терзали более сложные чувства, его пожирала громадная жалость к самому себе, и ужасало то, что он, Харви Блэкет, весь такой счастливый и такой любимый, может испытывать этот страх. Нет, никто не должен даже заподозрить, насколько он малодушен, насколько он оказался не готов к первому же испытанию самостоятельной жизни. Раньше Харви часто представлял, как отлично пройдет армейскую службу, как проявит смелость и самоотверженность во время кораблекрушения, как стойко, даже не пикнув, выдержит всяческие лишения, бедность и одиночество. А вышло так, будто это несчастье обрушилось на него несправедливо, лишив разом всех подразумеваемых достоинств, которые он мог бы продемонстрировать в будущем, проявив свою силу. Но безусловно, главный ужас заключался в том, что он сам так нелепо нарвался на эти неприятности.

Алеф сидела напротив Харви в кресле с голубой обивкой и мягкими подлокотниками. За ее спиной, возле маленького письменного стола, стояли его костыли. Длинную темно-коричневую твидовую юбку девушки отлично дополнял светло-коричневый свитер, украшенный по высокому вороту коричневыми бусинками. Во время их разговора о вязальных спицах она прижала сложенные руки к груди и осталась в той смиренной позе, что обычно жутко раздражала Джоан. Алеф взирала на Харви, сдвинув брови и прищурив темные глаза, ее взгляд выражал сдержанное сочувствие. Несомненно, она очень хорошо понимала его. Но в тесной ограниченности их дома, казалось вечно заполненного людьми, имелось мало возможностей для долгих уединенных разговоров. В любом случае, она относилась к его травмированному состоянию с тактичной осторожностью.

— Как тебе квартира Эмиля?

— Luxe, calme et volupté [18].

— Там тепло?

— О да! А какая там кухня! По-моему, пора мне организовывать вечеринку.

— Как твои дела? Я понимаю, что ничего хорошего, но сам ты в порядке?

Харви понял эту скороговорку.

— Да. Не совсем. В общем, да.

— Как Джоан?

— Надоела, вся исполнена кипучей активности.

— Надолго она обосновалась в твоей квартире?

— Нет, она обожает создавать себе проблемы и всяческие неудобства. Завтра я собираюсь навестить ее. И возможно, заеду к Тессе, выясню, все ли у нее в порядке.

Чувство своеобразной неловкости неизменно пробуждалось в нем, когда он сообщал в этом доме о том, что собирается повидать Тессу Миллен. И не потому, что у него имелись какие-то личные причины, просто Луиза, Алеф и Мой почему-то недолюбливали Тессу. Они никогда не понимали ее. А вот Сефтон ей симпатизировала. Харви не хотел, чтобы его уличили в тайных визитах к Тессе, которые могли быть неверно истолкованы. В итоге он всегда несколько смущенно сообщал о таких планах.

Алеф махнула рукой, выражая или свое согласие, или, возможно, полное безразличие.

— Ты выглядишь усталой, Алеф… у тебя-то все в порядке?

— Более-менее.

— Написала новые стихи?

— Нет.

— Che cosa allora? [19]

— Non so [20].

— Perché? [21]

— Я просто пребываю в ожидании. Ладно, тебе, наверное, пора идти.

Большинство их разговоров состояло из подобного обмена лаконичными высказываниями, обычно означающими, что общение зашло в тупик, они же при этом оба чувствовали себя поразительно спокойно, даже недостаток уединения, в общем-то, устраивал их. «Похоже, нам вечно суждено носить маски», — заметила однажды Алеф. Но наступали моменты, когда подавленных чувств становилось слишком много, не хватало свежих эмоций, и тогда им приходилось открываться. Они чувствовали, что превосходно понимают друг друга. Но в последнее время они испытывали напряжение из-за того, что откровенность между ними по-прежнему не была абсолютной. «Да, мы все играем, мы — актеры», — говорила Алеф. Однако они оба признавали, что нет в мире ничего более естественного, чем их манера общения. В этот вечер получилось, будто ее усталое равнодушие и его малодушное уныние совпали, слившись воедино, как две встречные волны. Сине-зеленый шелковый шарф, висевший на спинке кресла, спускался на плечо Алеф, подобно наградной ленте. Слегка развернувшись, она накинула его на грудь. Харви подался вперед и взял ее нервную руку.

Доносившиеся сверху голоса свидетельствовали, что чердачное общение Мой и Клемента закончилось и теперь они оживленно болтают на лестнице.

Харви и Алеф поднялись. Он вооружился костылями.

— Она любит Клемента, — сказал Харви.

Алеф открыла дверь в коридор.

— Да, она любит его. А знаешь, судя по всему, Мой скоро станет потрясающей женщиной.

— Доброй ночи, Алеф, — крикнул Клемент, спускаясь по лестнице на помощь Харви.

— Доброй ночи, волшебник, — отозвалась она.

Из-за закрытой двери мансарды донесся лай Анакса. Харви настоял на том, что он самостоятельно спустится в прихожую, аккуратно держа на весу сломанную ногу.

Сын мой возлюбленный!

Благодарю тебя за твое содержательное письмо и прошу извинить меня за этот поспешный ответ. Надеюсь, что я не ввел тебя в заблуждение и мы оба правильно поняли друг друга. О «Простом крове в лесной глуши, типа садового сарая, обогреваемом в суровые морозы лишь примусом», к сожалению, не может быть и речи. (Твое упоминание о вероятном «заточении» в четырех стенах относится, как я полагаю, к области метафор.) Я посоветовал бы тебе серьезно подумать о причинах твоего решения пройти у нас испытание в качестве послушника. Ты пишешь о «призвании», но и в миру есть множество призваний, а также благоприятных возможностей для претворения их в жизнь, по крайней мере до некоторой степени, учитывая выраженное тобой стремление «исключительно к благодеяниям». Ты говоришь о «готовности к отречению», но отказ от некоторых мирских удовольствий совершенно не передает сути аскетизма монастырской жизни. Более того, гордость, которую ты так очевидно испытываешь в связи с самопожертвованиями, возможно, практически обесценивает их. От тебя потребуется нечто более всеобъемлющее, но, как мне представляется, ты еще не способен вообразить это. Необходимо осознание глубинных мирских заблуждений, а за долгие годы жизни они основательно проникли в твою личность. Следует отбросить твое пылкое желание духовного откровения или «высшего знака», оно является настоящей помехой на пути поиска истинного призвания. Мне приятно слышать, что ты стал более трезво оценивать свои «видения». Как я уже говорил прежде, святое учение слишком легко низвергается до магии. Навыки процесса «визуализации», в сущности, не являются важными. К сожалению, ты во многом хранишь былую и, если можно так сказать, далеко не зрелую привязанность к восточным культам! Помня о твоей обстоятельной и полной исповеди, на мой взгляд, тебе следует воздерживаться от волнующих размышлений о прежних грехах. Чрезмерное взращивание чувства вины может привести к невротической, равно как и к эротической слабости. Не следует представлять собственное приобщение к «привлекательному духовному состоянию»! Необходимо приобщиться к невозмутимому, даже равнодушному целомудрию. Я надеюсь, что ты поймешь мои слова. К сожалению, я не располагаю достаточным временем для ответа на список присланных тобой теологических вопросов. Позволь мне напомнить, что тебе следует глубоко и обстоятельно обдумать планы на будущее. Мне жаль, что ты так опрометчиво отказался от службы и от квартиры, и я советую тебе повременить (учитывая, что ты высказал лишь намерение) с отказом от твоей собаки! Я боюсь, что тебе грозит опасность излишне романтического восприятия духовного призвания. Ты говоришь, что стремишься обрести покой и радость высшего служения, но покой тот совершенно не сравним с мирским покоем, а радости его совершенно не сравнимы с мирскими радостями. Такие состояния обретаются только в процессе глубоких мучений, не имеющих ничего общего с самоуспокоенностью. Пожалуйста, прости мне это краткое и, к сожалению, малоприятное письмо! Ты понимаешь, что слова мои порождены любовью и в них нет ни тени недоброжелательства.

Твой смиренный слуга in Christo [22]

отец Дамьен

P. S. По поводу твоего друга, который случайно убил напавшего на него человека. Поскольку он действовал в целях самозащиты и без всякого злого умысла, то я не вижу причин, по которым он должен чувствовать себя виноватым. Ему следует, однако, отметая любые возмущающие воспоминания, ибо кто не грешен в этом мире, проявить сострадание к своему противнику, возможно, выяснить былые обстоятельства его жизни, к примеру, он сочтет приемлемым для себя оказать помощь невинной жене и семье этого человека. (Ты мало написал об этой ситуации, поэтому можно высказать о ней лишь общие, поверхностные суждения.)

Почтенный отец Дамьен!

Искренне благодарю Вас за ваше письмо. Все Ваши советы воодушевили меня на дальнейшие духовные поиски. Особенно признателен Вам за мудрые слова о моем несчастном друге, случайно убившем человека, и за справедливое замечание о том, что он мог бы помочь семье убитого. Я передам ему Ваши слова, когда он вернется в Лондон, они утешат его, несомненно показав возможный путь разумной добродетельности… Конечно, моему другу не надо искупать вину, ведь он ни в чем не повинен, но я боюсь, что он все еще потрясен. Я глубоко и всесторонне осознал слова, что Вы говорили о моих «духовных заблуждениях», и пытаюсь здраво оценить свои планы на будущее. Надеюсь, Вы поймете, если я скажу, что мои сомнения ни в коей мере не затрагивают конечную цель. Я совершенно уверен, что хочу «отрешиться от мира», но не уверен пока, как и где можно осуществить такое отрешение. (Я уже отказался от моей бедной собаки.) По-моему, Вы понимаете, каковы мои сокровенные желания. Мне хочется утолить наконец жажду благочестия, которая сопутствовала всей моей жизни. Мне хочется, посредством благочестивого отрешения, разорвать и уничтожить связь с миром. Я желаю такой смерти. Вы поймете меня, поскольку, отбросив былые романтические мечты об известных Вам делах, я наконец осознал эту потребность как практическую возможность, поэтому у меня и возник ряд теологических вопросов, которые я послал Вам. (У меня не осталось черновика, я надеюсь, что Вы сохранили мое письмо и, возможно, найдете время ответить на некоторые из них. В случае надобности я попытаюсь назвать самые важные.) У меня нет ни тени сомнений в моей приверженности христианству, однако одна область моей души всегда остается свободной, как если бы я уже передал ее в распоряжение самого Господа. Я чувствую, что мне недоступна суетная жизнь… и надеюсь, что это чувство порождено совершенно серьезными и праведными причинами. То есть, конечно, я читал разные книги, и люди — имеются в виду ученые — высказывают в них самые разные мнения о Христе, называя Его изгоняющим бесов заклинателем, колдуном или даже шарлатаном, а то и попросту считая Его одним из многих юродивых или святых мучеников. Именно их истории, по мнению других ученых, и собрали воедино евангелисты. В любом случае, как известно, Он никогда не претендовал на роль Бога, и никаких свидетельств Воскресения, конечно, не существует, а вся Его история придумана святым Павлом… Павел тот, со всей очевидностью, является обычным человеком… Однако же Он… возможно ли, что вся Его история выдумана, возможно ли выдумать Его Нагорную проповедь? Ведь Он, со всей очевидностью, являлся необычным человеком. Наше время открыло тайны очень многих вещей и породило очень много новых путей для размышлений. У меня такое ощущение, будто Его ограбили. Пожалуйста, поймите меня правильно, я далеко не наивен в своей вере, я понимаю, что вера в Христа не нуждается в потрясающих исторических доказательствах, что Воскресение есть духовное таинство и важен лишь образ жизни Христа, подлинность которой мы ощущаем. (Простите, я знаю, что Вам не нравится такое определение.) Всему виной, как Вы и сказали, мои сумбурные мысли, и Вы сможете простить их. Но я же действительно порой ощущаю наличие странной и темной пустоты внутри. А мне хочется достичь подлинного, истинного понимания. Способен ли я на это, пока не обрету полной ясности? Проще говоря, имеют ли значение «доказательства»? Буддисты так не считают, они принимают мистического Будду. Если мы принимаем мистического Христа, то связан ли он с Христом реальным? Достаточно ли «хорош» мистический Христос? Вправе ли мы верить в Христа, если тот человек никогда не существовал? При наличии такой мистичности вряд ли Он сам мог бы призвать нас верить в Него! Должен ли я полностью разобраться в этих тонкостях до принятия решения о приобщении к монашеской жизни? Но, в сущности, я ничего не жду, я уже пленен, я уже отворил дверь, и Он вошел… я… в Его власти. Иногда я чувствовал дыхание божественной сущности, словно нисхождение ангелов. (Что Вы думаете об ангелах?) И я должен был сказать…. все это о Христе, но как же быть с Богом? В общем, я думаю, что Бог способен сам позаботиться о Себе. (Но что это значит?) Простите все эти путаные разглагольствования. Я хотел порвать это письмо, но не смог. Иногда у меня возникают сомнения даже в собственном здравомыслии. Но, излагая Вам свои мысли, я чувствую влияние вашего просвещенного ума! Остаюсь, с наилучшими пожеланиями, Вашим бестолковым учеником.

Беллами Джеймс

P. S. Еще один момент. Вероучение говорит, что после смерти на кресте Иисус сошел в ад, а на третий день вновь поднялся. Что же Он делал в аду? Спасал ли Он там праведников, живших на земле до Его прихода? Могли ли не ведавшие о Нем праведники вести более праведную жизнь, если бы ведали? Или Он отправился на встречу с подлинными грешниками, дабы оценить глубину греховности, еще пребывая в человеческом обличье? Конечно, я понимаю, что это своего рода миф — хотя миф тут не совсем уместное слово. Я невольно думаю о том, какой яркий свет, должно быть, воссиял в аду, когда Он сошел туда, и как темно там стало после Его ухода.

Беллами отложил перо и сбросил накинутое на спину одеяло. Он жил теперь в маленькой и холодной комнате. За окном стояла глубокая ночь. Свет лампы падал на руку Беллами. Глядя на нее, он подумал: «Какой старой и немощной становится моя бедная рука!» Он понимал, что его поспешно написанный на письмо отца Дамьена ответ весьма бестолков, а местами просто глуп. Но такие порывистые излияния казались ему единственным правдивым способом общения со священником. Возможно, он на самом деле грешит против правды? Не являлась ли сама образность его ответа своего рода подтверждением «романтизма» и «невротической и эротической слабости»? В письме не отразилось никаких свидетельств серьезных размышлений. Не лучше ли порвать его или все же оставить и всесторонне обдумать его содержание? Беллами не озадачился важными вопросами, не выполнил советов наставника. Как будто он мгновенно «отказался от осознания» строгих наставлений, которые пришлось высказать священнику, смягчив и подсластив горькие слова о «глубинных мирских заблуждениях». Да, безусловно, мир испортил его, и, безусловно, он понимал, что новое бытие не принесет ему покоя, став лишь продолжением жизни в весьма аскетических обстоятельствах. Отказываясь размышлять на эти темы, он просто сводил на нет все свои проблемы. Но разве не в этом он как раз и нуждался? Разве не оправдывала его вера? Письмо отца Дамьена, теперь перечитываемое им, явно выражало тревогу. Священника встревожила, поразила та пылкость, с которой Беллами стремился к избранной цели, резко отказавшись от более соблазнительного, занимаемого ранее положения. Беллами знал отца Дамьена уже почти два года, дважды посещал его (отец Дамьен жил в затворничестве и часто писал ему). И вот теперь письма Беллами растревожили этого святого человека. Не двуличность ли натуры Беллами невольно позволила растревожить его? В своем увлечении вероучениями Востока он, возможно, зашел даже дальше, чем открыл своему наставнику. О его видениях, ангельских видениях, отец Дамьен отозвался с крайним пренебрежением, а врач Беллами счел их признаком эпилепсии (хотя позднее отказался от этого диагноза). Такие высшие видения ныне покинули Беллами, остались только, да и то теперь менее частые, но отчетливые, ощущения близости высших сил, вызывающие страдания, радость и печаль.

«Наставник подумал, что эти явления порождены моими собственными заблуждениями. Видимо, так оно и есть. Теперь все стало проще, скромнее и чище. Упрощение жизни ведет к простоте желаний, желание Любви призывает любовь (или сексуальное влечение?)», — размышлял Беллами.

Он вложил свои излияния в конверт, написал адрес уединенного аббатства, где проходило затворничество отца Дамьена, лизнул клейкий слой и запечатал письмо. На мгновение его рассеянные мысли вернулись к образу Иисуса, Его последнему вздоху на Кресте, а потом вновь устремились к Его миссии в аду. Вдруг Беллами вспомнил виденную однажды (где?) впечатляющую картину, названную «Христос в Чистилище» (написанную, возможно, одним из учеников Рембрандта). Но разумеется, чистилище несравнимо с адом! В ад отправляются души, погрязшие в смертных грехах, а в чистилище — даже души невинных некрещеных младенцев (ему не удалось вспомнить изображения младенцев на той картине), туда же, вероятно, попадали праведники, жившие до Воплощения. Возможно, Христос посещал чистилище по другому поводу. Но что Он все-таки мог делать в каждом из этих мест? Какое утешение мог Он принести, какими благами одарить? Есть ли для узревших божественный свет более страшная пытка, чем лишение этого вечного света? Образ угасания вечного света навеял другой, почти забытый образ: вид удаляющегося от него стройного белокурого юноши, его нерешительный поворот, исполненный надежды взгляд и окончательный уход. Этот образ выцвел, как старая фотография, где уже стертый цвет голубой мальчишеской рубашки не отличался от оттенка голубых глаз. Того юношу звали Магнус Блейк, и он взирал сейчас на Беллами, как иногда во сне, без осуждения, но с печальным замешательством. Беллами приходилось видеть его слезы, но те слезы давно высохли. Эта на редкость короткая и простая история произошла в Кембридже. Они познали любовь. Магнус был на два года младше. Незадолго до этого неожиданного, как удар грома, события Беллами — после известных неприятных и сомнительных опытов — решил, что праведной является именно однополая любовь, но, по его мнению, она должна сохранять чистоту. Краткая вспышка сильной страсти ужаснула его. Он объяснил это Магнусу, который счел мысли Беллами безумными. Разгорелся жаркий спор. Беллами испытывал крайнее смущение. Не способный владеть своими чувствами рядом с этим юношей, он резко разорвал их отношения. Близился конец семестра. Он ушел из Кембриджа и больше не вернулся. Он не отвечал на письма Магнуса. После того как Беллами отослал обратно нераспечатанное письмо, связь прервалась окончательно. Он заглушил в себе голос, шептавший: «Еще не поздно». Через несколько лет один приятель из Кембриджа, не знавший об их взаимоотношениях, рассказал Беллами, что Магнус долго страдал от «сердечной раны», но потом утешился и, «встретив нового очаровательного партнера», уехал в Канаду. Мучения Беллами возобновились. С тех пор минуло много лет, и со времени расставания с Беллами Магнус, вероятно, пережил уже не одну сердечную рану. Конечно, Беллами должен был расстаться с ним. Но вероятно, он мог сделать расставание менее жестоким. Он обвинил себя в той удивительной жестокости, которая тогда, как ему казалось, затрагивала исключительно его чувства. Если бы он обладал большей смелостью и благородством, то, скорее всего, смог бы своими долгими и занудными рассуждениями побудить уставшего от них Магнуса самого покинуть его. Но как раз этого он не смел даже представить. Беллами пришлось стать собственным палачом, поразить свое любящее сердце и убедиться, что его руки обагрены собственной кровью. Именно его сердцу надлежало кровоточить, а утешением стали размышления о собственных терзаниях. Он рассказал эту историю обратившему его в католическую веру священнику, отцу Дейву Фостеру, а со временем и отцу Дамьену. Но сам процесс этого рассказа послужил для него своеобразным лекарством, история стала для него примером эгоистичной и глупой вины, навеяв воспоминания о давно побежденных юношеских мучениях. Еще он поделился этим с Лукасом Граффе, и одному только Лукасу он открыл другой свой секрет: о перенесенной через три года после отъезда из Бирмингема тяжелейшей депрессии, или — иными словами — о нервном срыве. Тот нерешительный уход с оглядкой и надеждой на возвращение происходил на самом деле. С порога своей квартиры Беллами видел, как Магнус, уходя, оглянулся и пошел дальше. Беллами закрыл дверь. Магнус надеялся увидеть его вновь, он не знал, что их спору не суждено закончиться. На следующее утро Беллами покинул Кембридж.

Беллами снял черный пиджак и расстегнул белую рубашку. Согласно принятому решению, он одевался теперь исключительно в черно-белые тона, хотя значимость такой строгости подорвал Клемент, заявивший, что Беллами и так всю жизнь играет Гамлета. (Роль, которую Клемент давно, но безуспешно стремился сыграть сам.) Беллами бросил работу на курсах повышения квалификации, продал свою большую квартиру в районе Камден-таун и перебрался в плохонькую квартирку в Уайтчепеле, беднейшем районе Лондона. Он распродал или раздал почти все свои вещи, расстался с любимой собакой. Такие бесповоротные шаги Беллами сделал, вступив на путь духовного отшельничества. После ухода из Кембриджа Беллами, вопреки своему зароку, поддался еще нескольким сильным искушениям, но Магнус не имел достойного преемника. Беллами вспомнился Харви, другой белокурый и синеглазый юноша. И вдруг он впервые осознал, что всецело виноват в том происшествии на мосту, поскольку подзадорил Харви, ассоциируя его с Магнусом. А ведь Харви мог свалиться в то ущелье. Ох, только бы Харви полностью поправился! Об этом Беллами молился молча, в привычной ему детской манере, которая стала одним из видов его общения с Богом. Такое общение порой принимало более сложные формы, но этот вид, несомненно, являлся самым искренним. Беллами подумал о Харви, о его особенной яркой красоте и о показной беспутности денди эпохи Кватроченто, а также с одобрением вспомнил то, что, несмотря на подавленность, жуткое разочарование и потрясение, парень проявил трогательное мужество, стойко продолжая посмеиваться и отпускать шуточки, когда они с Клементом везли его обратно в Англию. Впрочем, Клемент тоже не падал духом: все знали, что Клемент огорчен исчезновением брата, но лишь Беллами понимал, каково его огорчение, как дико и ужасно расстроен его друг. Размышляя о том, где может быть Лукас, Клемент как-то сказал: «Даже не знаю, хочу ли я найти место, где он скрывается». Клемент, естественно, боялся того, что Лукас мог убить себя или, возможно, обезумел и, потеряв память, попал после неудачной попытки самоубийства в какую-нибудь психиатрическую лечебницу. Должно быть, после убийства человека остается ужасное ощущение, а реакция Лукаса могла быть исключительно сильной и совершенно непредсказуемой. Огласка, испытание в суде, обвинение в «чрезмерном насилии» и фактически (как негодующе заявил защитник ответчика) в убийстве могли бы потрясти любого. А молчаливый и гордый Лукас, этот возвышенный и замкнутый оригинал, вероятно, был совершенно ошеломлен.

Беллами поразмышлял о Клементе, Лукасе и Луизе, в итоге его мысли вернулись к Анаксу. Он не сразу осознал, что теперь, из-за присутствия Анакса, не сможет бывать в Клифтоне. Беллами не подумал об этом, когда решил отдать им пса. Конечно, подразумевалось, что Анаксу нельзя больше ни видеть, ни слышать бывшего хозяина, так что придется привыкать к окончательной потере питомца. Беллами подавил в себе чувства, грозившие вырасти до размеров ужасного горя. Ему так не хватало по ночам этого теплого, свернувшегося на его постели пса, уютно уткнувшегося в его колени или растянувшегося в ногах, такого молчаливого и доброго, терпеливо приспосабливающегося к любым телодвижениям Беллами, сознающего, что хозяину надо выспаться, зато утром он проснется и приласкает его, и тогда можно будет лизнуть его в щеку. Отец Дамьен советовал не отказываться от собаки. Возможно, он был прав. Но собака уже отдана. Когда Беллами рассказывал Мой, обладавшей хорошей памятью, о строгих, все понимающих глазах Анакса, он не имел в виду, что в них есть осуждение. Скорее, во взгляде этого пса отражалась полнейшая невинность, исполненная совершенной, все принимающей любви. Беллами подумал, что в собаках образ Бога проявляется лучше, чем в людях. Он размышлял о Луизе и ее детях, о Харви, ставшем ей почти родным, о том, что они с Клементом заменили парню родителей, окружили семейной заботой и любовью, следуя примеру Тедди, который считал, что устройство семейной жизни подразумевает всепрощение и полнейшее согласие и является святой обязанностью и моральным долгом каждого. Беллами любил их всех, возможно, больше всего Мой, с которой у него с раннего детства девочки, на каком-то подсознательном уровне, сложились особые дружеские отношения. Между ними царило такое взаимопонимание, что при встречах они всегда радостно улыбались, словно одновременно вспоминали что-то веселое. Его подкупала невинность и чистота детей Луизы, тихая мудрость их матери. Клемента тоже озарил их свет… возможно, то был сон, слишком прекрасный и готовый угаснуть в безумном дыму реального мира. «Разве я не завишу от этих детей, которые могут вскоре утратить свой волшебный свет? Или у меня разыгралось воображение? — подумал Беллами, — Может, все потому, что я сам утратил его и мне не хочется верить, что он продолжает существовать вне меня?» Беллами сморщился и закрыл руками лицо, словно хотел спрятаться от чьего-то обвиняющего взгляда, возможно, просто от любящего взгляда Анакса, хранившегося в памяти. Выражение страдания на лице Беллами смягчилось, когда он задумался о том, как спит пес: в кровати Мой или в корзине. Конечно, спит он не в корзине умершей Тибеллины, а в его собственной старой корзине, привезенной Беллами в день трагического расставания. А сейчас спит ли Анакс или, возможно, бодрствует, вспоминая Беллами? Мог ли он забыть прежнего хозяина? Но не предана ли забвению главная цель, главное дело — отречение от этого мира?

Беллами забрался под одеяло и выключил свет. Лежа в кровати с открытыми глазами, он слепо, словно оценивая, вглядывался в обступившую его темную пустоту. Вскоре веки его опустились, и ему привиделось, что он, освещенный странным сумеречным светом, шествует по бесконечной череде огромных пустых залов, величественных и высоких, с витиевато украшенными потолками, смутно вырисовывающимися в полумраке, пустых, но в то же время исполненных жизни, великой и безграничной жизни его души. Позже, засыпая, он перенесся в собачий питомник Баттерси, где когда-то выбрал Анакса, юного пса, едва вышедшего из щенячьего возраста. Беллами вспомнилось, что в той огромной скулящей своре он выбрал и унес, прижимая к груди, именно его, заметив особые любящие глаза и смелую решительную морду, что выделяла его среди множества бедных, несчастных животных. «Вот так же и Христос бродил в аду. Почему же Он не спас все те обреченные души, почему не увел их за собой? Возможно, не смог… но почему? Но я не спас от смерти никого, — уже почти погрузившись в сон, думал Беллами, — Я не могу найти Анакса, я потерял его, он по-прежнему среди обреченных, и он погибнет, его тело сгорит…» И Беллами бросился бежать назад, по своим следам, через высокие залы, открывавшие ему безнадежно пустую, бесконечную анфиладу.


— Теперь понятно, почему ты прятал его!

— Ничего я не прятал!

— Нет, прятал, он смущает тебя, поэтому ты и сунул его под кровать.

— Ну и что, надо же было куда-то вытянуть ногу!

Предметом обсуждения стал гипс на ноге Харви. Парень навещал свою мать, которая расположилась в крошечной квартире сына. Конечно, строго говоря, Джоан следовало бы наслаждаться жизнью в более роскошных апартаментах у Клайва и Эмиля, но, учитывая травму, все согласились, что там будет гораздо удобнее Харви, так как в доме имеется лифт. В любом случае, как заметил Харви, Клайв и Эмиль хотели оказать услугу именно ему, а не его матери.

Опираясь спиной на подушки, Джоан лежала на узкой кровати сына, которая утром обычно складывалась и убиралась в шкаф. Придвинув к себе больную ногу, Харви двумя руками поднял утяжеленную гипсом конечность.

— Дай-ка посмотреть. Кто это так расписал его?

— Луиза и компания.

— А кто именно оставил тебе свои автографы?

Харви перечислил имена «художников».

— Какие трогательные характеристики. Мой наваяла милую ползучую тварь, Алеф нацарапала нечто среднее между драконом и кошкой, Луиза расписалась как могла, Сефтон не удалось даже этого, а Клемент изобразил смешную псину. Это просто серия автопортретов.

— Они были очень добры ко мне.

— Ты становишься таким же занудным, как Луиза. Не мог бы ты, дорогой, плеснуть мне еще шампанского.

Дело происходило на следующее утро. Харви приехал около десяти часов и застал свою мать в постели. Облаченная в белое пушистое неглиже, она курила и то и дело прикладывалась к бокалу.

Он налил шампанского.

— Да, пожалуйста. Ты не возражаешь, если я открою окно?

— Еще как возражаю. На улице льет как из ведра.

— В комнату дождь не попадет. А здесь страшно накурено. Мне нечем дышать.

— Ничего, продышишься, надо же, какой неженка… пожалуй, тебе стоит вернуться в Италию, ты не так уж беспомощен, и вообще там ты скорее поправишься.

— Ты же говорила, что там мне придется слишком дорого платить врачам.

— Неужели? Но теперь ты выглядишь гораздо лучше. Ты просто решил покарать самого себя, отказавшись от целой поездки из-за одной-единственной досадной случайности, чтобы иметь право назвать ее роковой.

— О, прошу, maman, замолчи!

— А знаешь, мне тоже хочется расписаться на твоем гипсе. Не стоит упускать такую шикарную возможность.

— Ох, пожалуйста, не надо!

— Дай-ка мне ручку или что-нибудь пишущее.

Харви достал из кармана фломастер и покорно положил гипсовую ногу на соседний стул.

— Так, подержи-ка мою сигарету.

Свесившись с кровати, Джоан написала на гипсе слова, произнесенные проходившим по мосту итальянцем, которые Харви повторил ей.

Он рассмеялся, возвращая ей сигарету, и переместил на пол тяжелую конечность, старательно придерживая ее руками. Его оценивающий взгляд остановился на матери. Белое неглиже — сама мягкость, — казалось, было сделано из ваты, горловина обшита легкими белыми перышками, из-за которых кое-где выглядывала розовая ночная сорочка. Харви не понравилось, что его мать выглядит слишком женственно. Она, очевидно, успела припудрить нос, свой милый и лишь слегка retrousse носик, и его бледность странно выделялась на ее лице, еще лишенном великолепной маски макияжа, который так магически преображал ее внешность. Длинная тонкая рука вынырнула из пушистого рукава и поправила змеившиеся по подушке темно-огненные локоны. Еще не накрашенные ресницы затрепетали, и прищуренные глаза сверкнули опасным игривым светом. Мать и сын разглядывали друг друга.

— От такого моего взгляда обычно у мужчин крышу сносит, как после бакарди!

— «Я способен на все, но только не с тобой», — с усмешкой пропел Харви.

— Славная старая песенка, помню, наши девочки раньше пели ее, теперь не пишут таких хороших песен, нынче модно орать без конца какую-нибудь дурацкую фразу. И как же поживают клифтонские весталки?

— Так же, как всегда. Тишь да гладь да божья благодать.

— Ну, вся эта благодать может измениться в мгновение ока. Алеф, скромно начищающая свои очаровательные крылышки, как голубица, обернется валькирией и выскочит замуж за миллиардера. Ну а Сефтон, полагаю, будет стойко держать оборону и в итоге, оставшись старой девой, возглавит какой-нибудь тоскливый колледж. Но вот Мой…

— Алеф сказала, что Мой станет потрясающей женщиной.

— Да. Это будет нечто потрясающее, возможно, даже чертовски опасное. Я не стала бы говорить этого Луизе, ее я успокаивала тем, что Мой, наверное, будет декорировать цветами церкви. Но мне она представляется колдуньей…

— Сhére maman, колдунья у нас ты!

— И это не просто противный признак женского созревания, в ней есть нечто безумное, и оно может воплотиться в ужасное…

— Никогда! Она такая добрая и обожает всех, даже жучков и паучков…

— Лиха беда начало… Да помогут Небеса ее мужу, она может превратить его в мышь и держать в клетке. Интересно, не надеется ли она, что Клемент дожидается, пока она вырастет? У него просто дар вечной молодости. Он мог бы стать славным мышонком. Насколько я понимаю, Мой без памяти влюблена в него. Хвала Небесам, что ты воспринимаешь их всех как сестер. Послушай, Харви, тебе нужно, нет, ты просто обязан жениться на богатой девице. У тебя прекрасные внешние данные, и пора уже становиться серьезным. Что ты думаешь, к примеру, о Розмари Адварден…

— О, пожалуйста, не утомляй меня, прошу, оставь меня в покое!

— Тебя утомляют такие темы? Ждешь, пока я совершу самоубийство или растворюсь в тумане забвения с Хэмфри Хуком!

После некоторого раздумья Харви решил, что Джоан употребила сленговое название каких-то наркотиков, или — в переносном смысле — смерть. Он не воспринимал всерьез ее угрозы, но терпел их с трудом.

— Я хочу, чтобы ты перестал так часто бывать в их доме. На самом деле клифтонские девицы подобны зомби, все они завороженные спящие красавицы. Луиза проспала всю свою жизнь. Господи, Клифтон просто пропитан женским целомудрием.

— Луиза очень умный и деятельный человек, насколько я знаю, она не выдумывает себе никаких волшебных миров…

— Так ты полагаешь, что я выдумываю? Все понятно, ты считаешь, конечно, что Луиза стала тебе настоящей матерью…

— Ничего подобного…

— Ты всегда защищал твоего отвратительного папашу…

— Ты вспоминаешь слова шестилетнего мальчика!

— Да, а потом ты продолжал изливать свою душу Луизе…

— Умоляю, не начинай старую песню, она такая занудная…

— Мой отец спускал деньги в карты, твой папаша стащил их, а теперь ты…

— Может, ты хочешь, чтобы я отказался от учебы в университете и устроился работать ничтожным клерком в какую-нибудь контору?

— Да-да.

— Не говори глупости, ведь я получил стипендию и в будущем смогу зарабатывать гораздо больше, чтобы поддерживать тебя…

— В старости, но она уже на пороге. Отлично, тебе не хочется думать о деньгах, не хочется работать, ты воображаешь, что кто-то будет вечно заботиться о тебе…

— Ну, ты ведь зарабатываешь деньги каким-то образом…

— Что ты имеешь в виду под «каким-то образом»? Ты намекаешь…

— Думаю, мне лучше исчезнуть, я лишь раздражаю тебя.

— Значит, ты находишь утомительными мои попытки помочь? Тогда уходи. Я могу навсегда уехать в Антиб к моей драгоценной ма.

— Ты же говорила, что не выносишь ее.

— Разумеется, не выношу, но…

— Не забывай о сигарете, а то прожжешь дырку в простыне.

Подобные споры, случавшиеся все чаще, иногда завершались материнскими слезами, при виде которых Харви испытывал болезненную дрожь и сильные угрызения совести, обвиняя себя в том, что довел ее до такого состояния. Он всегда мучительно воспринимал ее печаль. Но, участвуя в былых спорах или ссорах, Харви осознавал их в конечном итоге как комедию, не видя никакой возможности сыграть роль героя в реальной мизансцене. Теперь, однако, вступив в период взрослого и независимого состояния, Харви столкнулся с новой и чертовски тяжкой ношей ответственности. Его возмущало невольно рождающееся чувство того, что он по большому счету не прав. Естественно, ему не хотелось думать о деньгах! Ему не нравились эти, становившиеся все более частыми, напоминания об отце. Как-то само собой у Харви сложилось о нем весьма своеобразное представление. В его ярких воспоминаниях отец, изображаемый Джоан чудовищем, представал сдержанным, неразговорчивым тихоней, просто не подходящим по натуре к усмирению или ссорам — как на кухне, так и в постели — с этой эмоциональной и страстной, взбалмошной женщиной. Джоан устраивала сцены, чтобы расшевелить его и заставить проявить решительность, пытаясь заставить его взять власть в свои руки. Но такое грубое обращение, совершенно не воодушевлявшее мужа, заставило его еще больше замкнуться в себе, стать еще менее разговорчивым и в конце концов вовсе исчезнуть. Харви помнил день отцовского ухода. Какие-то деньги (Харви не знал и не пытался выяснить, какие именно) действительно исчезли вместе с ним. О манкирующем своими обязанностями отце Харви не говорил ни с кем, даже с Луизой. Порой он мечтал найти его. Но любовь к матери неизменно мешала решиться на такой шаг. Харви обожал мать. И она обожала его.

Джоан пристально смотрела на сына. Без макияжа ее лицо выглядело рыхловатым и влажным, щеки раскраснелись, а на носу стали заметны крупицы сухой пудры. С вызывающим видом она допила шампанское, пролив несколько капель на ночную рубашку, и со звуком поставила бокал на край столика. Поправив подушки, она села прямо, уронив на пол пепельницу. Харви поднял ее, сложил обратно окурки и замел пепел под кровать.

— Ma petite maman, ne t'en fais pas comme ça! [23]

— Tu es un moujik! [24]

— Ладно, ладно! Ты ничего не слышала о Лукасе?

— Нет, а с чего бы? Почему ты вдруг спросил о нем? Пытаешься сменить тему?

— Не знаю, на какую тему ты говоришь, я лично просто поддерживаю разговор.

— Поддерживаю разговор! Надо же, мой сын приходит сюда поболтать! Просто поболтать ты можешь с кем угодно, только не со мной. А у тебя, я имею в виду после твоего общения с Клементом, Беллами и Луизой, появились какие-то новости о нем?

— Нет. Клемент ужасно волнуется.

— Все только и толкуют о том, как волнуются другие. Я лично ничуть не волнуюсь. Черт побери этого Клемента, хотелось бы мне заставить его сделать хоть что-то стоящее!

Кто-то позвонил в их квартиру от двери подъезда. Харви снял трубку домофона.

— Привет, — сказал он и сообщил матери: — Это Тесса.

— Отлично. Скажи ей, пусть поднимается.

— Тесса, поднимайся. Мама ждет тебя.

Харви вышел на лестничную площадку. Тесса Миллен быстро, но не бегом поднялась по лестнице, перешагивая через несколько ступенек. Похлопав Харви по щеке, она стремительно вошла в квартиру. Харви последовал за ней.

Тесса плохо вписывалась в компанию, которую Джоан называла «компанией Луизы». Она казалась в этом обществе аномальным или загадочным явлением. Харви, Сефтон, Клайв, Эмиль, Беллами и Джоан симпатизировали ей, для Клемента — под влиянием Луизы, Алеф и Мой — она оставалась загадочной особой сомнительных достоинств. Мужская половина компании любила Тессу, а женская часть не поддерживала ее, кроме Коры Брок, которая всячески одобряла ее поведение.

Короче говоря, Тесса вызывала у людей неоднозначные чувства. Скажем так, ее считали странной особой, несомненно, с причудами. Она была не комильфо и смущала своим поведением некоторых приличных людей. Другие вовсе не видели в Тессе ничего особенного, им она представлялась просто раскованной, свободной женщиной, а если она и выглядела странной, то это доказывало лишь, как мало в обществе свободы и раскованности. Эта красивая, коротко стриженная блондинка с узкими серыми глазами, по мнению Беллами, выглядела «как ангел», а Эмиль говорил, что у нее «архаичная улыбка». Судя по слухам, ей перевалило за тридцать, и за ее спиной маячило темное прошлое. Сохранив девичью фамилию, Тесса побывала замужем за одним иностранцем (ныне исчезнувшим), возможно, шведом. Родилась она где-то на севере Англии, закончила какой-то северный университет, одно время жила в Австралии (вероятно, с тем шведом), активно поддерживала левое крыло в политике, работала в издательстве, писала книгу, едва не умерла от холода в лагере протеста, крутила романы с представителями обоих полов, поработала в социальной сфере, но уволилась, попав в немилость к начальству. Поговаривали, что Тесса имела приличный счет в банке. На фотографии, похищенной одним из «объектов ее воздействия», она была изображена на лошади. Беллами познакомился с ней, когда был социальным работником, и представил ее в компании Луизы. Эмиль, как оказалось, уже встречался с Тессой в организации, борющейся за права геев. В настоящее время, очевидно вновь связавшись с общественной работой, она руководила женским приютом и консультацией. Выражая мысли четким, хорошо поставленным голосом, она отчасти сохранила манеру северного произношения гласных. Ей нравилось смущать Харви, и он привык к этому. Он считал, что понимает Тессу во всем — как он сам с важным видом определял — своеобразии ее натуры.

— Привет, Учительница! — так приветствовала гостью Джоан.

Воспользовавшись кратким отсутствием Харви, Джоан успела нанести легкий макияж. Поправив подушки, она устроилась поудобнее и сейчас всем своим видом излучала бодрость и оживление, поблескивая расчесанной и приглаженной темно-рыжей шевелюрой.

Тесса вручила Харви промокший макинтош и роняющий капли зонт, чтобы он отнес их в ванную комнату. Подойдя к Джоан, она убрала бокал из-под шампанского и затушила дымившуюся в пепельнице сигарету. Потом распахнула окно, впустив в комнату шелест дождя и струю насыщенного дождевой влагой холодного воздуха. Джоан издала протяжный стон. Тесса уселась на освобожденный Харви стул, а сам Харви устроился на кровати.

— Вонь здесь стоит жуткая!

— Извините, Учительница!

— Привет, Харви, ну как твоя нога?

— Прекрасно.

— Врет, — бросила Джоан, — А как ты поживаешь, спасительница падших женщин? Спаси там какую-нибудь милашку для Харви.

— Говорят, что ты уезжала? — спросил Харви.

— Да, съездила в Амстердам.

— Кажется, я догадываюсь, с какой целью, — добавила Джоан.

— А я нет, — вставил Харви.

— Не дразни Харви, — сказала Тесса, — у него романтичная натура.

— А по-моему, Тесса, романтичная натура как раз у тебя, только ты почему-то не желаешь объяснить миру, что хочешь изменить его.

— Она из клана вечно протестующих студентов, — поддразнила Джоан, — Удачи тебе, ангел. Студенты спасут всех нас.

— Кто сказал вам, что я уезжала?

— Сефтон.

— Моя мамуля шлет тебе сердечный привет, — сообщила Джоан. — Она в восторге от тебя. Ты должна навестить ее еще разок.

— Значит, она еще не сменила приятеля?

— Естественно. Он же богат как Крез, по мнению некоторых особ…

— Ты навещала мою бабушку?

Харви далеко не обрадовала такая новость. Он редко ездил в гости к бабушке, но испытывал к ней собственнические чувства. Впрочем, собственнические чувства он испытывал и к матери. Его не интересовало, какие отношения связывают его мать и Тессу, но ему не хотелось думать, что на своих встречах они обсуждают его.

— Ну ты же не захотел навестить ее! — заметила Джоан, — Вот она и не стала посылать тебе сердечный привет!

— Мне тоже нужен сердечный привет, — пробубнил Харви, — Надеюсь, она не будет долго держать обиду. Я отправлю ей открытку.

— Грандиозно! — с иронией воскликнула Джоан.

Харви вдруг пришла в голову идея, пока он травмирован, съездить в Антиб и погостить там под присмотром бабули и ее приятеля, слывшего прекрасным Крезом. Но воображение быстро рассеяло эту мысль. Ему не хватало желания. Кроме того, мать Джоан была difficile [25] старушкой.

— Давай отпустим Харви, — предложила Джоан, — Взрослые разговоры утомляют его.

— Вовсе не утомляют, — раздраженно возразил Харви. — Мне как раз тоже хотелось поговорить с Тессой.

— Загляни ко мне сегодня часов в шесть, — сказала Тесса.

— Тесса обожает запускать коготки в души новых жертв, она расцветает от чужих терзаний. В любом случае, насколько я понимаю, вы заключили тайную сделку.

— Не говори глупости, maman!

— Помочь тебе спуститься по лестнице?

— Не надо!


Часом позже заявился Клемент. Сильный дождь шел без перерыва, изливаясь с небес длинными поблескивающими каплями. Джоан встала, накинула синее с белым кимоно. Оставив мокрый плащ в ванной, Клемент опустился на неубранную кровать. Джоан, сидевшая у окна, передвинула свой стул поближе к нему.

— Привет, Арлекин. Твоя шикарная черная шевелюра совершенно промокла. Ты на минуту разминулся с Тессой.

— Ах, какая жалость.

— Она пугает тебя. Во всем виновато загадочное обаяние. Ты влюблен в нее?

— Что за идиотский вопрос!

— А в меня ты влюблен?

— Нет.

— Тогда, может, ты влюблен в…

— В этой бутылке еще осталось шампанское?

— Неужели ты не можешь видеть меня трезвой?

— Нет.

— Все равно там ничего нет. И не будет, если ты не откроешь новую бутылку. Давай действительно откроем еще шампанского.

— Не стоит беспокоиться!

— На самом деле в том закутке, что Харви называет кухней, есть немного виски. Достань себе стакан и заодно плесни мне.

Клемент принес себе чистый стакан и початую бутылку виски. Он налил Джоан и себе.

— Дать тебе полотенце вытереть волосы?

— Не надо.

— Ладно, делай что хочешь. Будем здоровы, Арлекин. Почему ты не заходил раньше?

— Дела. Ты ничего не слышала о Лукасе?

— Нет, я ничего о нем не знаю, да и откуда. С чего это ты решил спросить меня о нем?

— Просто я спрашиваю о нем всех знакомых.

— Харви тоже был у меня, несчастный хромоножка.

— Да, бедняга.

— Ты не должен испытывать чувства вины из-за его травмы.

— А я и не испытываю.

— Впрочем, возможно, и следовало бы. Не важно. Он сам допрыгался, будто специально устроил свое возвращение. Расскажи мне что-нибудь. Дождь, похоже, прекращаться не собирается. Придется довольствоваться такой погодой, ничего не поделаешь.

— Я лишь надеюсь, что Харви не впадет в депрессию.

— Если и соберется, то Тесса излечит его.

— Ты виделась с Тессой… Ну да, разумеется, ты же только что сказала, что она заходила сюда.

— Как ты рассеян. Еще немного, и ты спросишь меня, не видела ли я в последнее время Джоан. Неужели ты не рад нашей встрече?

— Рад, конечно рад.

— Разве ты не знаешь, что здоровый секс возносит настроение мужчины на недосягаемую высоту? Сие подразумевает, что если нет сексуальной жизни, то нет и оживления.

— Не понимаю, на что ты намекаешь или что подразумеваешь.

— Ах, секс… Он подобен тропической грозе, ты мгновенно промокаешь насквозь и во время вспышки молнии успеваешь вобрать в себя всю яркость и пронзительность стихии, включая хищника, что готовится к прыжку.

— Ты по-прежнему живешь в той квартире на улице Верцингеторикса? [26]

— Да, разумеется, почему нет?

— Ты говорила, что собираешься переезжать.

— Я не могу себе этого позволить. Не волнуйся, мне не нужны твои деньги.

— А я и не предлагаю.

— Ты бываешь порой невыносим.

— Нет, Джоан, извини, я вполне выносим, просто изрядно вымотался и ужасно волнуюсь из-за Лукаса.

— Все только об этом и говорят. Но, черт возьми, он же способен сам о себе позаботиться! Я его знаю, я отлично знаю Лукаса, инстинкт самосохранения у него развит гораздо лучше, чем у всех нас. Ты пытаешься раздуть из мухи слона. Будь добр, освежи мой бокал, да не скупись, наливай побольше.

— Не многовато ли ты пьешь? Ладно, ладно.

— Ça revient au même de s'enivrer solitairement ou de conduire les peuples [27]. Так говорил кто-то из великих мира сего.

— Великие тоже бывают чертовски глупы.

— Так же, как и мелочные грубияны. Значит, ты не забыл наше милое гнездышко?

— Не наше, Джоан, а твое гнездышко.

— Ну, ты же понял, что я имею в виду.

— Твои смыслы слишком разнообразны. С чего ты, вообще, прицепилась ко мне?

— Ах, как же свежо и молодо ты выглядишь, неудивительно, что твои предпочтения обращены теперь на поколение наших детей! Вот и Алеф уже вполне созрела, и Розмари, и…

— Джоан, дорогая, не пори чепухи, пожалуйста, ведь я действительно хочу поддерживать с тобой спокойные дружеские отношения.

— Спокойные! Бывали ли у меня спокойные дни? Жизнь постоянно подкидывала мне досадные сюрпризы.

— Ради бога, то была одна-единственная ночь, и…

— Таково твое мнение. И ты, конечно, скажешь, что мы оба напились.

— Конечно. Одна-единственная безумная ночь…

— Какова ее протяженность? В чувствах и в душе она длится века, нескончаемо, она все еще продолжается. Я чувствую, как твои руки обнимают меня, вкус твоих поцелуев еще не развеялся. «Ты научил меня любить, теперь же учишь забывать о счастье!» Я попрошу наших девочек спеть мне эту грустную песню и буду оплакивать вместе с тобой нашу любовь.

— Я не хочу ничего оплакивать.

— А я не хочу забывать. Верность и великодушие не относятся к числу твоих достоинств.

— Это серьезное обвинение, старушка.

— Ах, так я уже записана в старушки? Ты ничего не помнишь.

— Да мне почти нечего вспомнить.

— «Почти» может вмещать множество грехов. Неужели ты не помнишь, как я говорила: «Si çа ne vous incommode pas je vais garder mes bas»? [28] Самая эротичная экипировка, по мнению Сартра. Не беспокойся, я не болтлива. И все же… улица Верцингеторикса. Это воспоминание мне нравится, должна же я обладать тайной, дающей мне власть над тобой.


Харви сидел на кровати Тессы. Тесса сидела рядом с ним. Их рукава соприкасались. Харви вытянул свою травмированную ногу не для того, чтобы показать живописные украшения гипса, по поводу которых Тесса уже высказала неодобрение. Он тщетно пытался найти менее болезненное положение. Тесса также вытянула вперед ноги, обутые в грубые ботинки. Доходившие почти до колен шерстяные гольфы придавали ее брюкам сходство с бриджами. Бледное «ангельское» лицо Тессы, обычно исполненное внимания и убедительной силы, частенько озаряемое сардонической или изумленной улыбкой, порой становилось удивительно невыразительным, словно она временно отстранялась от жизни, опустив веки и слегка приоткрыв рот. Несомненно, она совершенно вымоталась и отдыхала, отключившись, чтобы восстановить силы. Харви с уважением отнесся к ее отстраненности, гордясь тем, что она доверчиво отключила внимание в его присутствии.

Дождь закончился. В этом пустынном доме, стоявшем в ряду себе подобных обветшалых строений на улице Килбурна, обычно всегда бывало довольно холодно и сыро. Здесь Тесса жила, спала и занималась осуществлением «общественных проектов». Общежитие, принимающее несчастных женщин, находилось на одной из соседних улочек. (Ходили слухи, что где-то в Лондоне у Тессы имелась шикарная квартира, в которую она тайно удалялась, когда ей становилось «совсем невмоготу».) На нижнем этаже, выходившем в неухоженный садик, размещалась ее контора, состоящая из комнаты для собеседований, оснащенной печатной машинкой, и изолированной простенькой кухни. На втором этаже находились спальня, ванная комната и кабинет, вмещавший одежду, книги и прочие вещи хозяйки, а также картонные коробки, набитые предназначенной для раздачи одеждой. На верхнем этаже, теперь также занимаемом Тессой, раньше обитал еще один жилец, мистер Бакстер, вносивший более чем скромную плату за свои апартаменты, но потом он внезапно пропал, то ли попал в тюрьму, то ли, что вероятнее, отправился в мир иной. С холодом в этом доме боролись только изредка включаемые маленькие электрические печки. В квартире мистера Бакстера стояла электрическая печка со счетчиком, но она исчезла незадолго до его собственного исчезновения. Тесса как-то раз объяснила Харви, что секрет поддержания тепла зимой заключается не в увеличении температуры, надо просто положиться на теплую одежду, впустив мороз в дом. Тесса понимала в этом толк, учитывая, что в лагере протеста прожила морозную зиму в самодельной палатке, едва вмещавшей ее саму, и целыми днями занималась поисками топлива. (Харви подумал, что там они, по крайней мере, жгли костры.) Тесса говорила, что подобный закон хорошо известен биологам: хочешь не чувствовать голод — откажись от еды. Крошка съеденной пищи разжигает аппетит. Люди привыкают к голодному посту за пару дней. Следуя такому правилу, можно легко научиться обходиться без завтрака и обеда. Харви нуждался в пище как в удовольствии и пока еще не воспринимал ее как необходимость, поэтому такой ход мыслей совершенно не заинтересовал его.

Послышалась трель дверного звонка. Тесса в шесть часов уже заперла дом, поэтому безжалостно проигнорировала режущий слух звук. Она заявила, что вечер в ее распоряжении. Зачастую Тессы вообще не было дома: возможно, опять-таки судя по слухам, она щеголяла шикарными нарядами на роскошных приемах. Тесса слегка отстранилась от Харви, они переглянулись. Звонок прозвучал еще раз. Потом наступила тишина. Телефон, кстати, также был отключен.

— В крайнем случае, могут трезвонить полчаса, — проворчала она.

— Возможно, это твой друг.

— Нет. Друзья имеют совесть.

— Не дразнись. Меня сейчас обижает все, за исключением полнейшей доброжелательности.

— Я не могу гарантировать ее в такое время.

— Прости. Мне не следовало намекать, что я хочу навестить тебя. Очень любезно с твоей стороны, что ты пригласила…

— Ладно, ладно. Так ты хочешь поговорить о твоей матери?

— Ты побуждаешь людей рассказывать о проблемах с их родными и близкими.

— Только если у них есть такое желание. Высказывания людей о своих родных и близких во многом показывают, каковы они сами.

— Я боюсь, что она начнет принимать наркотики. Она говорит о «растворении в тумане забвения», заявляет, что доведена до отчаяния и подумывает о самоубийстве. Или это притворство?

— Точно, притворство. Следующий вопрос.

— Пожалуйста…

— У нее потрясающая энергия и потрясающее желание жить. Не думаю, что она склонна к самоубийству. Свойственное ей отчаяние, то есть страсти, просто подогревает в ней интерес к жизни.

— А-а, ну ладно… значит, ты навещала мою бабушку.

— Уж не ревнуешь ли ты, мальчик?

— Да. Это очередная душевная травма. Тесса, не будь со мной такой равнодушной и колючей. Мне не хочется говорить о матери, мне хочется говорить о себе. Мною овладевает настоящая тоска. Приходится изображать радость и весело шутить, а на самом деле хочется разреветься.

— Тогда пореви, не смущайся, здесь все так делают.

— Тебе, должно быть, осточертели плаксы и нытики.

— А что, клифтонские девицы все еще хнычут? Ты говорил, что они любят всплакнуть.

— Да. Не сердись на них.

— Я и не сержусь, мне просто интересно. Я уважаю Сефтон. Но все они там свихнулись на моральных ценностях и благопристойных манерах. Кстати, я им завидую. Возможно, они еще вступят на тропу порока. А та собака еще у них?

— Ну вот, теперь тебя заинтересовала собака. Конечно у них.

— Беллами не следовало отказываться от своего питомца. Собаки чертовски преданные существа. Этот пес сбежит от них и погибнет. Вот тогда там будут настоящие слезы.

— Боюсь, ты права.

— Беллами совершенно заблуждается на свой счет. Он глупец.

— Возможно, святой глупец.

— Нелепое словосочетание. Святость требует интеллекта. Лучше всего это понимают лицемеры.

— Не злись на меня.

— Харви, я не злюсь. Я попросту вымоталась. Извини, я пригласила тебя прийти, но ничем не могу тебе помочь.

— Мне помогает уже одно твое присутствие, я чувствую, что ты достигла настоящего понимания.

— Откуда ты набрался таких вычурных выражений?

— Ты считаешь, что моя мать страдает, что ей требуется повышенное внимание?

— Ты предпочитаешь видеть ее в таком свете. Тебе хочется думать, что кто-то заботится о ней. Я люблю ее, успокаиваю, она на редкость колоритная личность, она же ведьма, эльф с волшебным шиллингом в кошелечке, совершенно бесшабашная особа. Своеобразный тонизирующий напиток.

— Я никогда не понимал, как эта особа может быть бесшабашной.

— Это доступно только юным красоткам.

— Ох, Тесса, мне так плохо, я начисто потерял ощущение реальности, чертовски неприятное чувство, меня словно выпотрошили и внутри осталась полная пустота. Я действую как марионетка, во мне все умерло, мне хочется, чтобы ты взялась за мое лечение.

— Это невозможно, милый мальчик.

— Почему невозможно? Ты даже не представляешь, как я несчастен.

— Представляю. Но твой вид несчастья самоисцеляющийся. Целительное средство находится в тебе самом, в твоей собственной душе, оно называется бесстрашием. Твоя мать тоже обладает им. Призови его на помощь, дай ему вырваться на свободу. Кроме того, ты молод, у тебя есть чем жить и за что бороться. Читай, учись, думай.

— Не могу. Я сирота. Впервые я вдруг осознал это. Моя мать, вот кто самый настоящий ребенок. Я не могу сблизиться с Луизой, это табу, в любом случае, она не нуждается во мне…

— Так, пожалуйста, Харви, притормози, не стоит выбирать меня на роль матери. Скажи-ка мне кое-что. Есть известия от Лукаса?

— Насколько я знаю, нет.

— Именно он тебе нужен.

— С чего ты так решила?

— Он способен привести тебя в порядок. Он заставит тебя прыгать. Он инспектор манежа.

— Не знал, что он тебе нравится.

— Вовсе нет. Но он-то как раз живет в самом что ни на есть реальном мире.

— Давай пойдем куда-нибудь, выпьем.

— Нет. Меня еще ждут в других местах. Как говорят в Испании, Дева Мария не всегда следовала по пятам за бородатым святым Иосифом.


Покинув свою «утешительницу», Харви вернулся в квартиру Эмиля и устроился на софе в гостиной. Многочисленные лампы под абажурами отбрасывали мягкие тени, за окнами слышался приглушенный шум уличного движения на Бромптон-роуд. Эмиль коллекционировал картины. В его собрании были работы таких художников, как Боннар, Виллар и Макс Эрнст, Кайботт и Нольде, а также рисунки Пикассо и Отто Дикса и даже несколько ранних работ Хокни.

Трепетно относясь к таким ценностям, Харви никогда не забывал перед уходом включать охранную сигнализацию и таскал с собой целую связку звенящих ключей. Персиково-розовые стены были увешаны картинами, однако имена некоторых художников Харви так и не выяснил у Эмиля, хотя частенько бывал у него. Эмиль любезно согласился предоставить ему свою квартиру, хотя Клайва, как догадывался Харви, не слишком порадовала такая щедрость. Сегодня днем Харви сделал попытку позаниматься. Всем знакомым он говорил, что тем для занятий у него более чем достаточно, к примеру, углубленное изучение Данте. Но его «занятия», похоже, состояли из чтения любимых отрывков и обнаружения того, что их очарование слегка поблекло. Вернувшись от Тессы, он поджарил яичницу на изысканной кухне Эмиля, после чего аккуратно прибрал за собой. Луиза обеспечила Харви продуктами, также создав в квартире изрядные запасы сладостей, но они уже истощились. Вскоре ему самому придется ходить по магазинам: первый признак того, что о нем постепенно начинают забывать. Приглашение Луизы прозвучало неопределенно: «Заезжай к нам в любое время, заглядывай к ужину». Для Харви оно послужило вторым удручающим признаком, и ему все больше не хватало смелости навестить их, хотя очень хотелось увидеться с Луизой, поболтать с Алеф. Он боялся, вернее, стыдился того, что стал неполноценным. Жалость была ему совершенно невыносима, сочувствие могло довести до малодушных слез. Длинноногого и спортивного красавца Харви с недавних пор просто не существовало. Ему теперь даже вымыться толком не удавалось. Он потерпел поражение, смертельный удар, навсегда погибли чувства юношеской гордости, независимости и уверенности в себе. В будущем ему придется довольствоваться лишь попытками скрыть размеры своей ущербности, причем наверняка тщетными. Переключая телевизионные программы, Харви посмотрел какую-то военную передачу, футбольный матч и историю о людях, ведущих достойную жизнь в креслах-каталках. Размышляя о своем отце, он подумал, посещали ли его когда-нибудь воспоминания об оставленном сыне. Сломанная нога постоянно ныла, вызывая тревожные чувства. Врачи сказали, надо будет еще раз снимать гипс. Что, интересно, они там увидят? Может, резкое ухудшение или гниение, требующее немедленной ампутации?


— «…И в объятьях своих согревал ее стан, не давая замерзнуть в холодной и стылой росе!»

— Мне нравится такой вариант исполнения, — сказал Клемент Луизе, слушая доносившееся из Птичника девичье пение.

— Это Алеф.

— У нее красивое сопрано, ей следовало бы позаниматься с учителем.

— В школе у них были уроки музыки.

Клементу хотелось возразить на этот безрадостный и неуместный ответ, но он задумался, почему же сам не догадался нанять Алеф учителя пения. Последнее время жизнь, казалось, стала чаще сообщать ему, что все слишком поздно. Маленькая квартира в Фулеме уже много лет считалась всего лишь скромным pied à terre [29]. Конечно, он частенько бывал в разъездах, и фал в провинциальных театрах или ездил со знакомыми труппами на гастроли в Париж. Одно время он даже подумывал перебраться в Париж на постоянное местожительство. В общем-то, квартира в Фулеме нравилась Клементу, но все-таки он воспринимал ее как временное жилье и не покупал туда хороших вещей. Как говорила Луиза, держал ее в «черном теле». Единственной ценностью была ранняя картинка Мой, изображавшая девочку среди цветов. Клемент все еще ждал того штормового ветра или цунами, способного вынести его на более высокий уровень жизни.

Клемент имел обыкновение (разумеется, с разрешения хозяйки) раз или два в неделю приходить по вечерам к Луизе. Ему нравились прогулки по Лондону. Их вечерние встречи теперь проходили в более непринужденной манере, поскольку Луиза и девочки стали ужинать в разное время: Луиза устраивала себе ранний ужин с чаем около семи часов, а девочки садились за вечернюю трапезу примерно в половине девятого, обычно готовила Мой, а иногда и Сефтон. Под настроение Луиза могла приготовить для дочерей что-нибудь вкусненькое, и тогда они потом просто разогревали еду. Такой порядок, как и многие другие традиции этого дома, сложился как-то сам собой, по совпадению желаний или обоюдному согласию. Девочки, тихо завладевшие Птичником, освоили уже и кухонное пространство. Поэтому Луиза теперь удалялась в свою комнату до того, как дочери, закончив ужин, возвращались в Птичник. Такой режим обеспечивал ей спокойное, элегическое окончание дня. Закрывшись в своей спальне, она читала или шила, слушала музыку или погружалась в размышления. Годы супружества не давали Луизе столь постоянного, ежевечернего уединения. В эту обитель размышлений удачно внедрился Клемент. Возможно, Луиза, наслаждаясь новым миром и спокойствием, также впервые осознала и одиночество. А Клемент, возможно, почувствовал это и пожалел ее. Их отношения, несмотря на многие годы стабильного общения, оставались неопределенными, скромными и сдержанными, даже неловкими. Однако при всем при этом разговоры их носили вполне непринужденный характер. Луиза, не склонная к частым «выходам в свет» или покупке модных нарядов, обычно, невзирая на смену времен года, носила неизменный кардиган с блузкой и юбкой. В этот вечер она, однако, нарядилась в теплое платье насыщенного орехово-коричневого цвета, оттенив его сине-зеленым шелковым шарфом. Клемент подумал, что уже очень давно подарил ей этот симпатичный шарфик. Потом вдруг опомнился: конечно, подарил его Тедди. Зачесанные назад жесткие волосы Луизы открывали чистый и гладкий лоб, подаренный ей природой. Волосы ей время от времени подравнивала Алеф, поскольку Луиза не любила ходить в парикмахерскую. Мягкий взгляд ее золотисто-карих, широко расставленных глаз то и дело обращался к гостю, а по ее полноватым губам блуждала спокойная дружелюбная улыбка. Луиза занималась шитьем, чинила подкладку старого вельветового жакета Сефтон.

«Как она невозмутима, — подумал Клемент, — Вернее, какой невозмутимой она выглядит».

— Значит, ты не хочешь сходить на этот балет? Тебе следовало бы почаще выбираться из дома.

— Да, конечно.

— Как хорошо здесь слышен стук коготков Анакса, видимо, он бродит сейчас наверху, обследует мансарду.

— Скоро Мой отведет его вниз.

— В вашем доме есть некая органическая упорядоченность. Сефтон готовит, Алеф музицирует, ты рукодельничаешь, Анакс бродит, а Мой… Ну, возможно, Мой углубилась в общение с предметным миром.

— Да, она считает, что все вокруг живет своей жизнью.

— Именно она наделяет все жизнью.

— Не хочешь перекусить?

— Нет, я подкрепился сэндвичами перед выходом из театра.

— Ты по-прежнему довольствуешься той скромной ролью, заменяя заболевшего актера?

— Да. Мне не по душе, конечно, такие замены, но сложилась исключительная ситуация. Скоро я займусь другим делом. Черт, я собирался позвонить Харви, мне не удалось застать его у… ладно, не важно…

— Где?

— Да в его квартирке. Я надеялся застать его там, но он только что ушел, а с Джоан вроде бы все в порядке, к ней приходила Тесса.

— М-да. Я сказала Харви, чтобы он заезжал к нам на обед или ужин в любое время, но он почему-то не появляется.

— Он думает, что вы жалеете его, а ему непривычно, чтобы его жалели. Надо было назначить конкретный день.

— Он сказал, что много занимается.

— Держу пари, что он бездельничает. Я тоже не могу нормально работать. О боже, как мне хочется, чтобы Лукас объявился, такая неизвестность становится невыносимой. Я уже чувствую, что вскоре придется заняться его поисками, мне просто необходимо начать что-то делать, перестав мучиться тревожным ожиданием.

— Я понимаю. Но ты ведь уже проверил все возможные…

— Верно, но мне надо вновь все проверить, надо связаться с Америкой или вообще… просто отправиться, куда глаза глядят, просто отправиться на поиски с… с верой в…

— В удачу? Странствуя без денег, положившись на святых?

— Не могу же я торчать дома, продолжая вести обычную, спокойную жизнь!

— Тебе просто хочется страдать из-за него.

— Мне кажется, что он может быть ужасно расстроен. Он выглядел весьма подавленным еще до этой истории.

— Ты имеешь в виду, из-за того, что не получил место профессора в Кембридже?

— Он чертовски чувствительный и ранимый.

— Ему повезло, что у него есть такой заботливый брат. Братья не всегда испытывают друг к другу теплые чувства. Но ваши отношения неизменно оставались близкими.

— Я чувствую, что подошел к какому-то порогу… за ним может лежать совершенно иная реальность… новая ужасная жизнь.

— Это не похоже на тебя, ты легко справлялся с любой волной.

— Одна из них готова утопить меня. Театральный мир, знаешь ли, склонен к трагическим развязкам, ужасным разлукам и жестоким разочарованиям. Ты отдаешься всецело какому-то проекту, спектаклю, людям, труппе, ты неделями, даже месяцами не можешь думать ни о чем другом, и вдруг все прекращается. Это процесс нескончаемого разрушения, нескончаемого разрыва, нескончаемого прощания. Он подобен вечной спирали, бессмысленному парадоксальному бытию. Он подобен состоянию влюбленности, куда ты с неизменной страстью бросаешься вновь и вновь.

— Что ж, тогда тебе, наверное, надо влюбиться.

— Только в мечтах я способен любить героинь, но сами актеры так непостоянны! Кроме того, приходится постоянно ждать настоящей роли, а предлагают ее в итоге на следующий день после того, как ты, отчаявшись, согласился на какой нибудь ничтожный вариант. Угрызения совести, зависть и ревность. Один старый актер как-то сказал мне, что если я хочу идти по театральной стезе, то зависть и ревность лучше подавить в зародыше. А знаешь, порой я думаю, что лучше было бы вернуться в цирк.

— Ты говорил, там была адская жизнь.

— Мне нравятся циркачи. Они совсем не похожи на театральных актеров. Они безумцы и бродяги, они не опускаются до мелочных расчетов. Такое впечатление, что они в любой момент готовы расстаться с жизнью, даже если не ходят по проволоке, натянутой под куполом цирка.

— Но разве такие люди не страдают от ужасного переутомления? Не имея никакой личной жизни, они вынуждены как бездомные вечно скитаться по миру и жить в ужасных условиях…

— И я не прочь бы уехать из Лондона. Лондон ужасен, полон опасностей и жестокостей. Принудительные скитания, возможно, как раз то, что мне нужно, буду как каторжник, сосланный в Сибирь. Там вполне можно лишиться индивидуальности и самолюбия. Прости, я говорю чепуху. Просто мне кажется, что я теряю мужество, меня следует лишить свободы выбора. Я уже достаточно давно хожу по той самой, натянутой под куполом цирка, проволоке.

— Ты намекаешь, что за тобой следует присматривать? Тебя огорчает отсутствие Лукаса.

— Ах, да пропади все пропадом. Что там поют сейчас наши девочки?

— «Санта Лючию».

— Какой грустью насыщено исполнение.

— Забыла сказать, им хотелось, чтобы ты разучил с ними «Порта Романа».

— Ладно, мы разучим «Порта Романа». Я разучу с ними все, что они пожелают… А что там у Алеф, как ее настроение?

— Ты о чем?

— Ну, здорова ли она, всем ли довольна, расстроена ли из-за Харви, волнуется ли по поводу учебы, собирается ли погостить у Адварденов?

— Все вместе. Ты увидишь ее перед уходом, увидишь всю троицу. Сефтон в твою честь сделает стойку на голове.

— А Мой…

— Мне нужно поговорить с тобой по поводу Мой…

— Я не пытаюсь играть для нее роль соблазнителя!

— Я знаю, дорогой. Просто дело в том, что она взрослеет и ей пора расстаться с иллюзией того, что она влюблена в тебя! Мне не хочется, чтобы ее чувства зашли слишком далеко и привели к неловкой ситуации. Люди могут заметить и начать подшучивать… Наверное, уже подшучивают.

— И поэтому мне надлежит быть сдержанным, равнодушным и суровым? Невозможно.

— Не суровым… просто рассудительным.

— Рассудительным! Луиза, ты же знаешь, рассудительность не относится к числу моих достоинств. Ладно, ладно, я постараюсь. Буду действовать осмотрительно!

— Может, все-таки перекусишь чем-нибудь? Ты уморишь себя голодом.

— Нет-нет, мне пора уходить. Надо еще прочитать один сценарий. Давай только заглянем ненадолго к девочкам.

— Загляни один, они будут рады.


Проблема Клемента заключалась в том, что он давно любил Луизу. Он влюбился в нее с первого взгляда, когда Тедди Андерсен представил ее как свою fiancée [30].

«Как жаль, что наше знакомство состоялось слишком поздно, — подумал Клемент в тот момент, — если бы только я познакомился с ней раньше, опередил Тедди, все могло бы измениться, она могла бы полюбить меня. Мы созданы друг для Друга, а теперь она потеряна навсегда!»

Преуспел ли он в сокрытии своих чувств? Пригрезилось ли ему, что он видел в ее глазах какое-то особое понимание, какое-то сходное чувство? Конечно, он не смел и надеяться, что она тоже подумала: «Если бы только…» Возможно, взгляд Луизы выражал жалость и сочувствие к нему или просто сердечную доброту. Ее безотчетная доброта, неизменно подмечаемая им, невольно делала мир лучше, светлее, обезоруживала враждебность, успокаивала боль, умиротворяла души. Мягкосердечие Луизы люди порой принимали за слабость, безжизненность и глупость. Кое-кто говорил: «Нет, от нее не опьянеешь, она не такой уж крепкий напиток!» Для таких чуткость и внимательность Луизы проявлялись незаметно.

Впервые они встретились в пустом театре. Клемент пришел на репетицию пораньше. Он стоял, задумчиво глядя на сцену и размышляя о том, в чем же заключается ошибка режиссера. Он ждал Тедди. Тедди пришел с девушкой. Клемент на мгновение взял ее руку и тут же понял, что в его душе родилась умопомрачительная тайна. Конечно, ум его не помрачился. Он ухлестывал за актрисами и поклонницами, причем некоторые из них почти годились ему в матери. А Луизе, разумеется, он никогда не открывал своей любви, ни ей, ни кому бы то ни было. Его откровенно развеселая жизнь с многочисленными обожательницами отрицала любые подозрения о наличии скрытой симпатии. Луиза уподобилась для него хранимой в тайнике драгоценности. Когда первый период «если бы только» завершился и Клемент смирился с существованием «миссис Андерсон», он осознал, что его любовь к ней ничуть не уменьшилась, но претерпела огромные изменения, превратившись в совершенно особое и уникальное чувство, породившее особые и уникальные, но крайне ценные переживания. Позднее мучительные мысли стали менее болезненными, и, хотя любовь осталась неизменной, Клемент начал сомневаться в остроте своих чувств. Потом умер Тедди. Эта неожиданная смерть вызвала огромное горе и смятение в маленьком мирке, который тем или иным образом стал ему почти семьей. На похоронах, среди многочисленных коллег и клиентов, он был, безусловно, в положении очень уважаемого друга семьи. Беллами сильно горевал, так же как Лукас и Клемент. Горе Клемента было искренним, но все же он не мог избавиться и от других мыслей. Его так и подмывало сразу же броситься к Луизе и предложить ей всю возможную помощь и поддержку, и он надеялся, что в процессе этих взаимоотношений он заявит в удобный момент о своей любви, которую она теперь вполне сможет принять. Девочки любили Клемента. В их доме он числился самым желанным гостем. Но почему-то именно такая благоприятная атмосфера породила в нем сомнения, связанные с тем, что его неожиданная близость или напористость могут быть нечестными, неправильными по отношению к ее отчаянному и уязвимому положению. Клемент пребывал в нерешительности. При этом Беллами оказал ей моральную поддержку, а Лукас — финансовую. И тогда начался второй период «если бы только» — если бы только он действовал быстрее, не задумываясь, отбросив к черту понятия «тактичность» и «благопристойность». Он обманул ее ожидания именно тогда, когда она сильно нуждалась в нем. Эти горькие размышления определенно служили временной помехой для своеобразной и смущающей дружбы с Луизой. Клемент избегал ее, едва не доходя до грубости, казалось, почти намеренно стараясь подавить свой интерес и свою привязанность. Боль утраченных возможностей невольно привела его к обесцениванию потери, превратив ее не в утрату, а в некую непостижимую данность. Со временем ситуация изменилась. Луиза радостно, как Клемент и ожидал, встретила его возвращение, и тогда он внезапно понял, что играет в ее жизни особую роль, не похожую на роли, отведенные Беллами или Джереми Адвардену, который, как всем известно, питал к Луизе давнюю tendresse [31]. Однако постепенно и ее доброе участие, и невинная безопасная естественность их дружбы начали печалить Клемента. Жива ли еще его любовь, или он уже смирился с устоявшимися отношениями? Их, безусловно, не назовешь любовными. У него еще бывали случайные связи с «чаровницами», уже менее частые, а в последнее время совсем редкие. Он никак не мог выбрать подходящую пару для женитьбы. Казалось, что ему просто не хочется жениться. Клемент все больше осознавал, что странная и давняя печаль его жизни, очень слабо окрашенная долгой дружбой с Луизой, как будто привносила в их отношения долю напряженности и неловкости, отягченную волнующей меланхолией. Клемент связал это с подрастанием девочек и Харви, которого Луиза любила как родного сына. Разумеется, уже долгие годы Клемент и Луиза вели нескончаемые разговоры о детях. Но, продолжая говорить о них, они стали избегать некоторых тем. Сложности были слишком очевидными, и они предпочли молча наблюдать за их развитием. На сцену выходит молодое поколение, ему будут принадлежать главные роли. Однако ничего не происходило, и у Клемента возникло ощущение, будто их всех парализовали какие-то колдовские чары, он осознавал, что в этом же параличе пребывают и его отношения с Луизой, низведенные до спокойной привязанности брата и сестры.

Да, ничего не происходило, и все-таки оставались еще волнующие симптомы и предвестники. Некоторое время назад Клемента огорчила шутка Джоан, которая заявила, что он «слишком молод для Луизы, но слишком стар для Алеф». Он вдруг осознал, что считает Алеф привлекательной. Позднее, в одном случайном разговоре, Луиза сказала Клементу, что, по ее мнению, Алеф нужна любовь более зрелого человека, она боится, что девочка выскочит замуж за какого-нибудь неоперившегося юнца. Размышляя об этом на досуге, Клемент поймал себя на бредовой мысли, что Луиза поговаривает об этом именно потому, что прочит его в мужья Алеф! Полное безумие, хотя такая идея и вызвала у него тоскливую эйфорию! Потом Клемент вдруг осознал, что усиленно размышляет над фразой Луизы, на которую поначалу едва обратил внимание: «Что ж, тогда тебе, наверное, надо влюбиться». Неужели она намекнула именно на такую влюбленность? Он сразу размечтался, позволил вовсю разыграться своему бурному воображению. Ни о чем подобном нельзя было даже думать серьезно. Возможно, по отношению к нему вообще не может быть ничего серьезного, он слишком долго паясничал, изображая шута, так как все ждали от него именно этого. Он паясничал так долго, что превратился, по существу, в фигляра, рассчитывающего на эффект, способного выполнить двойное сальто, но опасающегося, что в следующий раз он непременно свернет себе шею. Слишком долго оставался он на той проволоке под куполом цирка. В итоге трудности Клемента еще больше усугубились из-за отношений с Джоан. Конечно, он иногда флиртовал и с ней, но ни о никакой любовной связи не могло быть и речи. Эпизод на улице Верцингеторикса имел место в один пьяный вечер. Но кто поверит ему, если Джоан станет утверждать обратное? Он не мог сказать, что совершенно ничего не было. Слегка смущенный, Клемент просил тогда Джоан сохранить ту ночь в тайне, и пока, насколько он знал, она ни о чем никому не говорила. Намеки о возможном раскрытии тайны произносились шутливым тоном. Сейчас же, поразмыслив об этом, Клемент понял, что ее последнее замечание выглядело более зловещим: она действительно обладает тайной, дающей ей власть над ним. Это решительно смахивало на шантаж. Или это все та же старая знакомая бессмыслица, в которой он прожил свою бестолковую шутовскую жизнь? В любом случае, неужели это так важно? Все же Клемент предпочел бы оставить Луизу в неведении. Однажды он подслушал, как Джоан, разговаривая с Луизой, упомянула о нем шутливым собственническим тоном. Клемента ужаснула мысль, что ему придется разбираться с раздутыми слухами. Возникла опасность путаницы, опасность, омрачающая его непорочные, почти святые, дружеские отношения с Луизой. Конечно, все его страхи, в сущности, оставались мелкими и незначительными. Луизу наверняка никогда не волновали романы Клемента с актрисами или иными неизвестными ей дамами. Джоан же входила в круг самых близких друзей. Допустим, Джоан заявит, что он сделал ей предложение. На самом деле Клемент всегда испытывал к ней теплые чувства, с успехом заигрывал с ней и даже смутно подозревал, что они оба «легкомысленные бездельники». Ему необходимо немедленно отдалиться от Джоан. Все эти мысли порождали ощущение чертовски грустного убожества. В любом случае, погрузившись в раздумья, Клемент пришел к выводу, что душу его по-настоящему омрачают более грозные тайны, суровые сложности, совершенно не связанные с Джоан и Луизой, которые полностью завладеют его мыслями, как только он отправится домой.

Поднявшись, он взял на прощание руку Луизы, взглянул на ее лицо и на мгновение почувствовал, как давняя любовь вспыхнула в сердце с неожиданно новой силой. Их глаза встретились.

«Меня воспламенил ее взгляд, — подумал Клемент, — но что чувствует она? Не знаю и не смею спросить. Мне страшно даже подумать, что я могу произнести нечто такое, что может повредить нашим драгоценным отношениям. Не стоит тревожить уютного спокойствия. Я люблю ее, но ничего не поделаешь, это только моя трагедия».

Когда он отпустил руку Луизы и взял плащ со спинки кровати, снизу вдруг донесся странный шум. Кто-то яростно дубасил по входной двери кулаками или палкой.

— О боже, что там случилось?

— Оставайся здесь, Луиза, я выясню…

— Нет…

Клемент побежал вниз по лестнице. Стук продолжался. В доме захлопали двери. В мансарде залаял Анакс. На лестнице было темно, и Клемент едва не упал. Он проскочил мимо Сефтон и Алеф, появившихся на пороге Птичника, и устремился дальше в прихожую. Кто-то включил свет. Клемент почувствовал на плече руку Луизы. Дверь уже заперли на засовы, и ему было никак ее не открыть.

— Подожди, подожди, — взволнованно твердила Луиза, — закрой на цепочку!

Но Клемент уже широко распахнул дверь.

На крыльце маячила фигура под зонтиком. Это был Беллами.

— Ты, болван, какого черта ты устроил такой переполох! — воскликнул Клемент и, обернувшись, крикнул девочкам: — Все в порядке, явился Беллами.

— Извините, я не нашел в темноте звонок.

— Да что случилось?

— Лукас вернулся.

Клемент издал потрясенный возглас.

— О, Беллами, заходи же, не мокни под дождем, — сказала Луиза.

— Вообще-то, мне не надо бы, я… — промямлил Беллами, но вошел в прихожую.

Клемент закрыл дверь.

— С ним все в порядке? — поинтересовалась Луиза.

— Да, как мне кажется, но…

— Он не говорил обо мне? — спросил Клемент.

— Ну, понимаете, я просто получил одно письмо, кто-то переслал его по моему новому адресу, я только что нашел его и примчался сюда на такси, подумав…

— Снимай плащ, пойдем наверх, и ты расскажешь нам…

— Луиза, я не могу, меня ждет такси. Я еду на встречу с ним…

— Едешь на встречу с ним?! — повторил Клемент.

— Да, я ужасно растерялся, потом позвонил Лукасу и спросил, можно ли мне сейчас же приехать и повидать его. Он, похоже, удивился, но потом сказал: «Ладно, приезжай, возможно, это будет интересно». В общем, я не смог дозвониться до Клемента, а потом, взяв такси, подумал, что Клемент, наверное, здесь, и мне сначала захотелось рассказать ему эту новость. В любом случае, Клемент, ты ведь тоже можешь поехать со мной… Лукас, должно быть, звонил тебе, чтобы сообщить о возвращении… Поэтому ты вполне можешь поехать со мной, давай поедем вместе, я немного нервничаю…

— Но что же он тебе сказал? — допытывалась Луиза.

— Просто что он вернулся, ты же знаешь, он не любит разговаривать по телефону.

— Ты поедешь с ним? — обратилась Луиза к Клементу.

— Нет, он не обрадуется, увидев нас вдвоем.

— Может, мне что-то передать ему…

— Ничего, не говори ничего, я сам свяжусь с ним завтра, — Клемент отвернулся, явно собираясь вновь подняться по лестнице.

Луиза удержала его, потянув за край пиджака.

— Беллами, мы с Клементом подождем здесь, а ты можешь позвонить нам после ухода от Лукаса. Расскажешь, как он там и где он пропадал.

— Мне необходимо поехать домой, — возразил Клемент, — Я лишь хочу забрать плащ.

Беллами окликнул его:

— Я мог бы подвезти тебя до дома на такси, только не хочется, чтобы Лукас так долго ждал…

Клемент поднялся до первой лестничной клетки. Мой, уже сбегавшая в комнату Луизы, вручила ему плащ.

Клемент вновь спустился в прихожую.

— Спасибо, я на машине. Езжай один, — сказал он.

Сверху доносился дикий скулеж, сменившийся визгливыми, плачущими завываниями.

— О господи, — воскликнула Луиза, — Анакс узнал твой голос!

Беллами быстро ретировался, хлопнула дверца машины.

Клемент стоял в дверном проеме, такси уезжало вдаль по улице, завывания продолжались.

— Клемент, дорогой, пожалуйста, останься, я так встревожена…

— Прости, я должен идти.

— На улице дождь. Ты оставил машину поблизости? Доносившиеся сверху завывания превратились в отчаянный истерический лай, перемежающийся с сильными ударами в дверь, которую пес пытался открыть.

— Погоди, возьми зонт…

— Нет, все будет в порядке. Доброй ночи.

Клемент вышел на улицу, потом бросился бежать. Луиза смотрела ему вслед с крыльца, пока он не скрылся за углом. Медленно поднимаясь к себе по лестнице, она услышала, что громогласный лай стал заметно тише, а потом и совсем затих. Ему на смену пришли другие, тихие и прерывистые всхлипывания рыдающей Мой.

2 Правосудие

Дрожа от волнения, Беллами расплатился с водителем такси, рассыпав мелочь и в салоне машины, и на мокром от дождя тротуаре. После чего он спешно направился к нужной двери и нажал на кнопку звонка.

Дом Лукаса в Ноттинг-хилле принадлежал еще его родителям, именно там провели детство братья Граффе. К входной двери этого особняка, окруженного железной оградой, вели три пологие ступени. Со второго этажа в живописный, раскинувшийся за домом сад спускалась чугунная лестница, с верхней площадки которой открывался отличный вид на череду других садовых участков. Под домом имелся обширный подвал, где в детстве братья играли в «Собачки», а двери большой гостиной выходили прямо в сад.

Лукас осторожно приоткрыл дверь. Увидев Беллами, он слегка увеличил щель и удалился в темноту коридора, ведущего в гостиную. Свет в этой комнате также не был включен. Закрыв за собой дверь, Беллами последовал за хозяином. Пройдя в дальний конец просторной гостиной к массивному письменному столу, Лукас включил настольную лампу под зеленым абажуром. Тяжелые бархатные шторы скрывали ведущие в сад стеклянные двери. Благодаря двойным рамам на окнах в доме царила тишина, Лукас не любил шум. Правда, при желании можно было расслышать едва различимый шелест дождя.

Сдвинув в сторону стопку книг, Лукас присел на край стола. Войдя в гостиную, Беллами закрыл за собой дверь и прошел в середину комнаты. Друзья обменялись долгими взглядами.

Убедившись, что Лукас в доме, Беллами сразу успокоился, сердце перестало трепыхаться, и он испытал незатейливую радость и облегчение от возвращения Лукаса. В действительности Беллами знал Лукаса очень хорошо, хотя и не афишировал этого в дружеском кругу. Такая безотчетная скрытность объяснялась, вероятно, тем, что она могла бы стать своеобразной страховкой, если бы внезапно у Лукаса возникла к Беллами неприязнь, возможность которой Беллами постоянно рисовал в своем воображении. Стащив макинтош, Беллами машинально позволил ему упасть на пол вместе с зонтом. Видя нерасположенность Лукаса к началу разговора, он решил проявить инициативу.

— Лукас, с тобой все в порядке? — спросил Беллами.

— Да, конечно.

Из-под желтого шелкового халата Лукаса выглядывали брюки и рубашка. На его гладком желтоватом лице, обрамленном очень темными прямыми волосами, горели почти черные узкие глаза, разделенные узким орлиным носом, спускавшимся к ярким и тонким губам. Природа наделила его также густыми черными бровями и длинными, идеально белыми зубами. Он постоянно сутулился, отчего производил впечатление горбуна. На самом деле замедленный процесс роста с детства приучил его гнуть спину. Его руки и ноги также отличались миниатюрными размерами. Кое-кто говорил, что он похож на китайца.

Слова Лукас произносил властным, педантичным тоном, который на первый взгляд мог показаться наигранным. Во время чтения он водружал на нос узкие маленькие очки без оправы.

— Но где же ты пропадал столько времени?

— С чего это ты решил требовать у меня отчета?

— Извини… просто мы все жутко волновались…

— Неужели?

— Как же не волноваться в такой ситуации!.. Мы думали, что ты мог… мы терялись в догадках… после всего, что произошло…

— Я побывал в разных местах, работал в Италии, потом в Америке. Обычно я никому не докладываю о своих передвижениях.

— Нет, разумеется, нет. Как глупо, что мы переживали! А теперь… когда ты появился… в общем… я полагаю, что теперь все вернется на круги своя!

Лукас оставил без внимания неуклюжую шутливость этого замечания.

— Клемент ужасно волновался из-за тебя. Он будет рад повидаться с тобой!

— Я нахожу все ваше волнение весьма неуместным.

— Ну прости, мы же не знали. Я видел Клемента сегодня вечером, то есть заехал к нему сказать, что ты вернулся. Я поймал такси и заскочил в дом Луизы, чтобы сообщить ему. Я правильно рассудил, он был у нее в гостях.

— О-о.

— Он испытал большое облегчение.

Лукас промолчал, и тогда Беллами продолжил:

— Ты слышал о Харви?

— Нет.

— Он упал в Италии, прошел по мосту, то есть по узкому парапету, и упал, не в пропасть, конечно, но когда спрыгнул в конце моста, то неудачно приземлился и сломал лодыжку, а в результате не поехал во Флоренцию. Ты же помнишь, что он собирался во Флоренцию?

— Нет.

— А больше ничего особенного не произошло, никаких рождений, смертей или браков. Я говорил тебе, что собирался удалиться от мира. И по-прежнему собираюсь. Ты помнишь об этом?

— Ты все еще лицезреешь архангелов?

— Нет…

— А твой опирающийся на меч приятель Михаил по-прежнему следит за спускающимися в ад обреченными?

— Ничего подобного.

— Ладно, как там поживают девочки?

— Очаровательны, невинны, счастливы. В общем, не считая того, что все мы переволновались…

— Очевидно, всем вам хочется сделать из моего возвращения некую драматическую историю. Но нет тут никакой драмы. Ты спрашиваешь, все ли у меня в порядке? Да, у меня все в полном порядке. Можешь поведать об этом всем остальным, что устранит необходимость их визитов ко мне.

— Ты написал мне, но ничего не написал Клементу.

— Верно. Тебе интересны причины? Ты безобидный болтун, способный быстро сообщить все заинтересованным лицам.

— Клемент хочет навестить тебя, он был очень расстроен…

— Не говори ему, чтобы он приходил.

— Но не говорить и о том, что ты не желаешь его видеть? Неужели ты так и сидишь тут в темноте?

— Да, я сгорел на солнце и слегка облезаю, свет вреден моим глазам, а в темноте они оживают. Через столетие или через пару веков эту планету разрушит или внешняя космическая сила, или глупая деятельность человеческой расы. Человеческая жизнь всего лишь аномальный феномен, и вскоре она будет уничтожена. Какая утешительная мысль! А пока мы окружены таинственными незримыми сущностями, возможно, как раз твоими ангелами.

— Я надеюсь.

— Ах, ты полагаешь, что они добры? Нет, добро им несвойственно, добра вовсе не существует, склонность к злу всеподавляюща. Достаточно вспомнить лишь ужасы сексуальной жизни, ее неистовство, грубость, ее непристойную вульгарность, низводящую человека до исходной звериной природы. Тебе лучше удалиться в монастырь и провести жизнь в грезах.

— А ты приедешь туда навестить меня?

— Разумеется, нет. У меня нет склонности наносить визиты. Только ко мне, к сожалению, порой напрашиваются гости.

— Ты не хочешь… значит… обсудить то, что произошло? Мой священник сказал…

— Нет, не хочу.

— Меня беспокоит твое состояние, я же люблю тебя.

— Тебе все еще не удалось понять, как осточертели мне такого рода разговоры? А теперь сделай милость, уходи. Твое появление будет с радостью воспринято в дружеском кругу. Передай им, что я не жду гостей. Мне хочется побыть в одиночестве.

— Я должен сказать тебе одну вещь. Мой священник говорит, что тебе следует, в общем, проявить сострадание к тому человеку и подумать о том, как помочь его невинной жене и семье.

— Что?

— Ладно, не сердись, я должен был передать его совет. Я сообщу все нашей компании. Доброй ночи.

Лукас выключил лампу. Беллами поднял макинтош и зонт и, вытянув руки, на ощупь удалился по темноте коридора к выходу.


— После снятия гипса она выглядела просто ужасно, — поделился Харви с Беллами, — Она стала вовсе не похожа на человеческую конечность, кожа вся посинела и покрылась отвратительными прыщами. Я спросил: «Это гангрена?», а они сказали: «Нет», но мне показалось, что им также не понравился ее вид. Мне захотелось, мне ужасно захотелось, чтобы ее оставили наконец в покое, дали подышать воздухом и светом, ты же знаешь, что в темноте чахнут даже бедные растения. Мне хотелось погреть ее на солнце, но они вновь тут же наложили на нее, правда, не гипс, но очень тугой эластичный бинт, сдавивший ногу еще покруче гипса.

Разговор происходил следующим утром. Харви без приглашения, неожиданно, ввалился в квартирку Беллами, взяв такси прямо от госпиталя. Беллами был тронут и доволен, что Харви приехал прямиком к нему. Он уже успел выдать парню рассказ с уместными цензурами о своем визите к Лукасу.

Дождь прекратился, но Лондон казался насквозь промокшим. Потемневшие тротуары влажно поблескивали, а в сточных желобах бурлили ручьи. Даже деревья выглядели промокшими и унылыми. Небо скрылось за низко плывущими, свинцово-серыми тучами. Дул восточный ветер. В скромной квартирке Беллами на нижнем этаже дома еле-еле теплился крошечный электрообогреватель. Выходившее прямо на улицу окно не защищало комнату от городского шума и суеты спешивших мимо прохожих. С задней стороны к дому примыкал чахлый садик, заросший неприхотливыми дикими одуванчиками. В комнату Беллами вмещались узкая кровать, комод, стол, раковина и газовая горелка. Уборная находилась на лестничной клетке. Пребывая в безумном душевном волнении, он отказался практически от всех удобств. Он отказывался от мирских благ с тем восторгом, какой, говорят, испытывают моряки, вышвыривая вещи за борт. Беллами порадовало осознание того, что он оказался способным возненавидеть нажитое добро. Его квартиру уже продали, а коттедж выставили на продажу. Он надеялся свести знакомство с новыми соседями, в первую очередь, естественно, с жильцами этого дома, и рассчитывал, что сможет каким-то образом помочь им. Но успешным оказалось его знакомство лишь с одной старой нищенкой. Местное духовенство он пока не рискнул навестить. Над Беллами, на втором этаже, жило семейство пакистанцев: высокий тощий отец, красивая мать, закутанная в бесчисленные сари, и два их сына, примерно шести и восьми лет. Но общение с ними ограничивалось в основном улыбками. Над ними обитал тихий, потрепанный жизнью немолодой мужчина, редко покидавший свою квартиру. На четвертом этаже находилась непригодная для проживания мансарда с прохудившейся, заливаемой дождями крышей. «В чем же дело, — порой думал Беллами, — за кого принимают меня люди, на кого же я теперь похож?» Проходящие мимо дома мальчишки постучали в окно. Харви только что сказал Беллами, что тот выглядит весьма странно. Отказавшись также и от зеркала, Беллами брился теперь менее регулярно и на ощупь. «Удалившись от мира, — подумал он, — я совсем откажусь от бритья, и лица моего станет почти не видно».


Подоткнув под спину подушки и положив ноги на стеганое покрывало, Харви отдыхал на кровати Беллами. Костыли он приставил к раковине. Беллами задумчиво разглядывал красивую голову юноши с шелковистыми белокурыми волосами и его взволнованное гладкое лицо.

— Все еще болит?

— Конечно болит, она не дает мне спать по ночам, принимаю снотворное. Ты думаешь, что мне охота глотать в таком возрасте всякую дрянь? Кости-то, конечно, срастутся, но гораздо хуже то, что я, видимо, останусь хромым на всю жизнь. Да ладно, хватит обсуждать выпавшие на мою долю напасти. Как ты-то? Выглядишь неважнецки. Может, постишься?

— Пощусь? Я? Нет.

— Ты уже продал коттедж?

— Нет еще. По-моему, есть уже кое-какие предложения.

— Мне ужасно жаль твой коттедж, наш единственный доступ к морю! Мне совсем не хочется, чтобы ты ушел в монастырь. В конце концов, что ждет тебя там? Хотя, конечно, я понимаю, что тебя влекут туда таинственные высшие силы. Ни с кем, кроме тебя, у меня не получается откровенных разговоров, впрочем, я слегка преувеличиваю. Мне хотелось бы, чтобы вернулся Эмиль, с ним я тоже мог бы поговорить. О боже, мне положено, наверное, сходить и повидать Лукаса, раз уж он вернулся. Я думал о нем.

— Почему положено? Почему бы тебе просто не сходить и не повидать его? Ты говоришь так, словно это твой долг.

— Не думаю, что он любит меня.

— Какая чепуха, Харви, тебя все любят!

— И я не совсем уверен, что сам люблю его… ну, в общем, я не сказал бы, что он мне совсем не нравится… просто я чувствую, что он… на мой взгляд… вроде как… какой-то несносный тип.

— Но ты же знаешь его всю жизнь, он тебе как дядя, почти как отец!

— Ты мне почти как отец. Клемент теперь больше смахивает на брата. Знаешь, может, у меня безумное наваждение, но я правда чувствую, что Лукас считает меня врагом.

— Полный абсурд! Чего ради ему озадачиваться враждебными мыслями по отношению к твоей персоне?

— Ты прав. Он вовсе не будет озадачиваться по моему поводу!

— У Лукаса сложный характер, он крайне сдержан, неловок и стеснителен, он совершенно необщителен, короче говоря, мы все привыкли к его странностям, и тебе тоже пора бы привыкнуть. Со мной он бывает порой ужасно грубым, а я не обижаюсь, такой уж у него способ общения! Вспомни, как они близки с Клементом, а мне приходилось слышать, как Лукас и ему грубил напропалую. У него просто вспыльчивая и очень чувствительная натура, только и всего.

— Как-то раз он и со мной обошелся очень грубо.

— Отругал тебя?

— Нет, он ударил меня.

— Правда?! А что ты сделал?

— Не помню.

Разумеется, Харви все хорошо помнил.

— Сколько же тебе тогда было лет?

— Одиннадцать.

— Ну, тебе давно следовало простить его! Но тебе хочется вроде как официального примирения, верно?

— Да, что-то вроде того. Возможно, конечно, меня терзает уязвленное самолюбие. Мне невыносимо думать, что кто-то в этом мире может не любить меня.

— Не беспокойся, у тебя никогда не будет недостатка в любящих людях.

— Похоже, мне придется отказаться от секса, а я ведь еще даже не попробовал.

— С чего вдруг?

— Я теперь калека.

— Харви, мне тоже хочется тебя стукнуть! Ты вовсе не калека! Как можешь ты предаваться такой глупой хандре? Вот Байрон, к примеру, вовсе не отказывался от секса.

— Ох уж мне этот Байрон, моя матушка просто помешана на нем. Но кому захочется брать пример с Байрона? Я лично презираю его. О господи, мне кажется, что в любом случае я ни на что не способен, меня точно парализует при одной мысли об этих вещах, и, вообще, мне хотелось бы оказаться геем.

Беллами также хотелось бы, чтобы Харви оказался геем, но он отбросил это желание, как и все прочие мирские желания.

— Харви, потерпи немного, — осмотрительно ответил он. — В свое время все прояснится само собой, знания снизойдут на тебя, как некое божественное откровение, и ты обретешь уверенность.

— Мне хочется, чтобы я оказался лесбиянкой.

— Харви! Не может быть! — Беллами даже представить не мог, как это можно захотеть быть лесбиянкой.

— А что тут особенного? Мне нравится, как этим занимаются девушки, и, вообще, женское устройство гораздо проще. Я, конечно, не вполне представляю…

Беллами, вовсе не собиравшийся задумываться о женском устройстве, поспешил сменить тему:

— Надеюсь, теперь ты сможешь возобновить занятия, начитывать понемногу классику. По крайней мере, в квартире Эмиля тебе вполне комфортно и спокойно.

— Нет, не смогу. Я не могу думать ни о чем, кроме Флоренции, все мои планы были направлены на Флоренцию, теперь они рухнули… и я опустошен.

Опустив глаза, Беллами сидел, молча терзаясь угрызениями совести.

— Беллами, нет, тут нет никакой твоей вины, в любом случае я прошелся бы по парапету, такой уж я безумный дурак! Послушай, можно, я закажу от тебя такси?

— Извини, у меня нет телефона.

— О, черт, придется прогуляться.

— Нет, оставайся пока здесь. Я схожу и поймаю машину.


Харви уехал. Беллами заплатил за него таксисту и погрузился в грустные размышления. Его удивило то, что Харви сказал о Лукасе. Беллами мало думал о личностных качествах Харви. Более того, возможно, он не думал ни о ком, кроме себя. Что же будет, когда он останется наедине с Господом? Бывал ли он когда-либо по-настоящему счастлив, как Клемент, как Харви до этого несчастного случая? Возможно, в далеком прошлом, когда он работал в социальной сфере, возможно, на каких-то свиданиях с Магнусом. Почему же он бросил ту работу? Потому что увлекся религией, поисками Абсолюта, поисками божественного призвания. Что ж, сейчас, когда он почти достиг желаемой цели, вопрос счастья, в сущности, больше не имеет значения.

Стучавшие в его окно мальчишки теперь колотили дверным кольцом.


Ночью Клемент почти не сомкнул глаз. Когда он дремал, ему снились кошмары. Рано поднявшись, он взглянул на мокрую улицу в сумеречном свете, заполненную рядами медленно ползущих унылых автомобилей. Хорошо еще, что дождь кончился. Он чувствовал себя отвратительно и не мог даже смотреть на еду. Его взгляд то и дело устремлялся к настенным часам. Одежду Клемент выбирал с особой тщательностью. Он должен заехать повидать брата. Беллами позвонил вчера поздно вечером из телефонной будки и сказал, что Лукас «в прекрасной форме» и «никого не желает видеть». Правда, Беллами еще добавил: «Безусловно, с тобой-то он хочет повидаться». У Клемента такой уверенности не было. Но он должен. Если он не поедет, то может свихнуться.

Лукас, будучи «жаворонком», обычно садился за работу около половины седьмого и с ясной головой трудился в полнейшей сосредоточенности. Ранний визит будет нежеланным. Вероятно, стоит подождать часов до десяти или одиннадцати. Или Лукас уже ждет его прихода? Звонил ли он вчера Клементу до того, как разговаривал с Беллами? Конечно, Клемент мог бы и сам позвонить Лукасу прямо сейчас. Но это казалось немыслимым. Лукас не терпел телефонных разговоров, при этом могли возникнуть мерзкие недопонимания или просчеты. Да и Лукас мог попросту заявить, что не желает видеть Клемента. Тогда этот жизненно важный визит превратится в отвратительное, навязчивое вторжение. Клемент решил немного повременить, а потом, прогулявшись до дома Лукаса, зайти к нему около десяти. В конце концов он вышел из дома, зажав под мышкой коричневый бумажный сверток.


Клемент нажал на кнопку дверного звонка. Тишина. Ни звука. «Так, — подумал он, — хозяин решил не отвечать, зная, что это я». Он представил, как Лукас сутулится за столом, дожидаясь, пока Клемент позвонит еще раз, а потом, возможно, и вовсе уйдет. Клемент повторил звонок. Его дыхание стало глубоким и взволнованным. Он представил безжизненное тело Лукаса. Клемент думал, что его брат мог покончить с собой.

Дверь приоткрылась на длину цепочки. Лукас пристально взглянул на Клемента. Сняв цепочку с крючка, он удалился.

Войдя в прихожую, Клемент защелкнул входной замок. В конце коридора маячила открытая дверь гостиной. Клемент вступил в гостиную. Лукас стоял в странной позе возле длинных коричневых бархатных штор, которые, возможно, только что отдернул, открыв вид на садовые деревья с еще мокрой от дождя золотистой листвой. «Он сам мучается», — подумал Клемент.

Лукас перешел к массивному письменному столу, где включенная лампа освещала обычную картину, состоявшую из открытых книг, тетрадей, чернильниц и стеклянного пресс-папье. Сев за стол, он взглянул на Клемента поверх очков, потом снял их и начал полировать лоскутком замши.

«Не хлопнуться бы мне в обморок», — подумал Клемент. Он приблизился к Лукасу и положил на стол коричневый бумажный сверток. Потом, словно побуждаемый внезапной силой, удалился в конец гостиной и, прислонившись к книжным полкам, замер там точно пригвожденный. Лукас с интересом наблюдал за братом. На сверток он даже не взглянул, продолжая хранить молчание.

«А ведь он так и будет молчать, — подумал Клемент. — Говорить придется мне, он не желает ничего выяснять. А потом я уйду. И мы никогда больше не увидимся. После этого наступит конец света».

В отсутствие Лукаса Клемент множество раз представлял себе сцену их встречи. Но в его мыслях Лукас говорил, а Клемент отвечал. «Теперь, — подумал Клемент, — я должен сказать все сам, я должен найти правильные слова. Но какие?»

— Послушай, — начал Клемент, — я понимаю, что мы не можем обсуждать случившееся… или то, как оно повлияет на наши будущие отношения… но что-то надо сказать, в сущности… по-моему… хотелось бы с этим разобраться. Слишком Долго я держу все это — всю чудовищность того события — в себе, слишком долго оно тайно терзает меня. Мне нужно сказать тебе лишь одно… о том, какие мысли и чувства посещали меня во время твоего отсутствия. Я не думал и не чувствовал, что случившееся означает, или должно означать, конец. Я имею в виду конец наших отношений. То есть мне не хочется этого. Я очень много думал о том самом моменте, и сказанное мной, имеется в виду только что сказанное, является для меня абсолютно ясным. Нам необходимо поговорить, по крайней мере, я должен сказать кое-что… а ты можешь воспользоваться привилегией молчания, в любом случае, я не в силах заставить тебя говорить, да и не хочу… возможно, я боюсь того, что ты можешь сказать. От тебя зависит, окажется ли наша встреча, которая должна была состояться, как и мой монолог, последним приветом и окончательным прощанием. Мне не хотелось бы такого завершения… хотя я также осознаю и серьезные сложности… и даже, возможно, опасную зависимость от не подвластных нам вещей… или даже невообразимых на данной стадии… Прости, что мои слова несколько туманны. Я не понимаю, каковы твои мысли и чувства… а о себе мне больше не стоит говорить… На мой взгляд, я сказал все, что считаю наиболее важным. И сейчас мне вдруг пришло в голову, что лучше всего было бы, если бы я сейчас ушел и оставил тебя… подумать над тем, что я сказал… Я надеюсь, позже ты осознаешь… что мы можем обсудить все более основательно… либо предпочтешь оставить все как есть, иными словами, не говорить об этом вовсе или вообще больше не общаться… Но я оставляю за тобой право сообщить мне о твоем решении… и я приду, если ты захочешь видеть меня… рано или поздно.

Клемент отстранился от шкафа. Он вдруг заметил, что во время этого смущенного монолога теребил корешки книг, с которыми соприкасались его нервные пальцы. Его взгляд был устремлен в одну точку. Клемент стоял тихо, словно внимательно ожидая ответа. Он мог дать Лукасу пару минут на обдумывание, а потом, поскольку совершенно не надеялся, что Лукас решится нарушить молчание, просто тихо покинуть гостиную и выйти из дома. На самом деле, возможно, так будет лучше всего. Клемент развернулся и встал лицом к двери, его руки бессильно повисли, голова склонилась, губы приоткрылись. Из груди его вырвался глубокий вздох. Веки опустились. Он почувствовал страшную усталость. Покачнувшись, но устояв на ногах, Клемент сделал шаг к двери.

— Погоди, прошу тебя, не уходи, — сказал Лукас уверенным, слегка раздраженным тоном, — Я хочу, если ты не возражаешь, прояснить один вопрос, который ты, по-видимому, уже полагаешь ясным, но в котором мне хотелось бы удостовериться. Пожалуйста, не мог бы ты присесть?

Клемент взял стул и приставил его к книжному шкафу. Он сел лицом к брату.

«Это похоже на зал суда, — подумал он, — и я на скамье подсудимых! Абсурд, просто мистика какая-то, хотя… надо будет подумать об этом позже… возможно, в каком-то смысле… если в этом деле вообще есть какой-то смысл».

Лукас довольно долго и пристально разглядывал Клемента, а потом продолжил:

— Ты уверен, что полностью понял произошедшее, включая, разумеется, то, чему было суждено произойти, и то, что могло бы произойти?

Клемента удивил вопрос брата. Не сразу совладав с голосом, он закрыл глаза и, собравшись с духом, мягко произнес:

— Да. Я полностью понял. В конце концов, там все было совершенно очевидно, и мои воспоминания на редкость четкие.

— Хорошо, — резко бросил Лукас, показывая относительную удовлетворенность данным ответом.

Он положил ладони на стол. Последовала очередная молчаливая пауза, вернувшая Клементу способность видеть отчетливо. Одежда Лукаса, как обычно, имела потрепанный, но опрятный вид: темно-синяя вельветовая куртка, темно-синий пуловер, в вырезе которого виднелся расстегнутый ворот рубашки. Пока Клемент разглядывал брата, тот снял куртку, закатал рукава пуловера, открыв на обозрение длинные рукава рубашки.

Лукас слегка подался вперед и, вглядываясь в Клемента, раскрыл пошире свои узкие глаза, отчего его и без того узкий нос стал казаться еще уже. Его тонкие губы вытянулись в ниточку. Он пребывал в ожидании.

— Полагаю, ты уже видел Беллами, — сказал наконец Клемент напряженным надтреснутым голосом, тщетно пытаясь придать ему небрежный разговорный оттенок.

— Полагаю, тебе известно, что я уже видел Беллами.

— Конечно, я и не говорил… да не важно, разумеется…

На улице начался дождь, к тихому шелесту примешивался приглушенный шум уличного движения. Ветви садового платана склонились под дождевыми струями, опустив разлапистые намокшие листья. Капли дождя плясали за окнами на выложенной плитками дорожке, вдоль которой стелился потемневший чабрец. В комнате сгустилась темнота, из которой свет единственной настольной лампы выхватывал сидящую фигуру Лукаса.

Клемент начал задыхаться в этом спертом и насыщенном книжной пылью воздухе, ему отчаянно захотелось выскочить в сад. Он не смог разговорить Лукаса и, вероятно, упустил свою единственную возможность разобраться в этом деле, прежде чем оно будет похоронено навеки. Нельзя позволить затянуться молчанию. Он откашлялся и произнес своим хорошо поставленным голосом:

— Ты говорил о том, чему было суждено произойти. Почему же это было суждено?


Необходимо наконец рассказать, что же на самом деле, в отличие от общепринятой версии, произошло в тот ужасный день, когда Лукас убил человека. Тот вечер так часто прокручивался, проигрывался, полировался, анализировался и толковался в уме Клемента, что в итоге сложился в достаточно логичную историю. Отчасти она связана со светлячками. Позже Клемент подумал, что все события того злополучного вечера основаны на каком-то всплывающем в голове Лукаса воспоминании, детском, связанном с ними обоими: с их давним увлечением дикими тварями, мелкими существами, живущими, к примеру, в городских садах, то есть с интересом к паукам, слизням, улиткам и разнообразным насекомым. Редко попадающиеся жуки-светляки приносили особую радость. (Они являются представителями летающих насекомых; лежащие на земле, они излучают летними вечерами таинственный зеленоватый свет.) Клементу вспомнилось, как однажды вечером в далеком детстве нашедший светлячка Лукас взял брата за руку и привел под какие-то раскидистые кусты, чтобы показать эту светящуюся букашку (вернее, букашек, на самом деле их было несколько штук).

Вероятно, лучше сначала объяснить или рассказать, поскольку объяснения повлекли бы за собой серьезные трудности, о сложных взаимоотношениях между братьями. А сложности, безусловно, были предопределены. Первым в семье появился Лукас, приемный ребенок. Клемент, родной ребенок, появился на свет через два года. Лукаса усыновили практически в младенческом возрасте. Родители, рассуждая здраво, довольно рано сообщили ему, что он их приемный ребенок. Они не сказали ему, кто его настоящие родители, а сам Лукас никогда не спрашивал. Из-за необычного разреза глаз некоторые люди полагали, что у ребенка болезнь Дауна. Его желтоватая кожа порой выглядела очень смуглой. Он отличался странными манерами, постоянно сутулился и втягивал голову в плечи. Рос Лукас медленно и одно время походил на карлика. Даже во взрослом возрасте руки и ноги Лукаса выглядели миниатюрными. Младший брат, похожий на своего красивого отца, развивался гораздо быстрее и вскоре обогнал ростом старшего. Лукас был приземистым карапузом. Клемент был стройным и гибким, грациозным и красивым ребенком, а позднее стал привлекательным юношей. Конечно, вскоре выяснилось, что Лукас обладал незаурядными умственными способностями, но и Клемента Бог умом не обидел, а заодно одарил многочисленными талантами и большим обаянием. Могли ли родители, осчастливленные появлением на свет их долгожданного родного ребенка, скрыть свои предпочтения? Пока Лукас оставался единственным ребенком, приемные родители, желая показать ему всю свою любовь, уделяли мальчику массу внимания и окружали продуманной нежной заботой, которая позже, после рождения их родного сына, стала казаться притворной и снисходительной, небрежно проявляемой к менее удачному отпрыску. После ухода отца это неравенство стало еще заметнее, поскольку именно к Клементу покинутая мать обратилась за утешением. Кроме того, нередко бывали случаи, когда Лукаса приходилось бранить за «грубое обращение с младшим братом». Только один раз Клемент прибежал к матери и сказал, что Лукас ударил его, вскоре он узнал, что такая жалоба привела к плачевным для Лукаса последствиям. Клемент боялся старшего брата, скрыто запугивающего его. И тем не менее он с неизменным постоянством восхищался Лукасом, даже любил его. Все же общее мнение о «духовной близости» и «взаимной родственной привязанности» братьев, несомненно, было ошибочным. Лукас наслаждался своей абсолютной властью над братом. Абсолютизм заключался в том, что он быстро приучил Клемента молча сносить любую степень тирании. Однако в известной степени он также испытывал благодарность за такую покорность. Сознавая собственную вседозволенность, старший брат назначил себя защитником младшего брата. Никто в школе не смел издеваться над Клементом, опасаясь репрессий со стороны Лукаса, и никто ни в школе, ни дома не видел, чтобы Лукас обижал Клемента. Деспотизм оставался тайной, известной лишь господину и его рабу. Сложившиеся в далеком детстве своеобразные отношения «любовь — ненависть» продолжались и во взрослой жизни. Например, все понимали, что никому нельзя критиковать Клемента в присутствии Лукаса, а Клемент всегда говорил о своем брате только с уважением и любовью.

Когда жизненные пути братьев разошлись и Лукас приобщился к ученому академическому миру, а Клемент — к миру театра, их странная тайная связь сохранилась. Двойственность чувств, определяемая понятием «любовь — ненависть», не вполне точно характеризовала их отношения. Клемент, побеждавший в домашних играх раннего детства, даже с учетом того, что брат поколачивал его в «Собачках», на самом деле не мог испытывать ненависти. Он любил и боялся своего брата, который никогда не нападал на Клемента публично, но наедине не скрывал своего презрения к «заурядному фиглярству» Клемента в артистическом мире. У Клемента, не приобщившегося к интеллектуальной элите, сформировалось чувство некоторой неполноценности. (Лукас присоединился к тем, кто уговаривал Клемента не бросать Кембридж.) За частыми язвительными продолжениями детской вражды Клемент мог бы распознать ужасную, незаживающую, глубокую рану и давнюю черную зависть, испытываемую Лукасом. Но Клемента никогда не волновали такие мрачные чувства. В силу своего неунывающего характера и любящей натуры он думал, и даже находил тому некоторые доказательства, что с годами их напряженные отношения будут меньше походить на враждебные действия, превратившись в своеобразную семейную игру. Эта продолжающаяся тайная связь основывалась на взаимном молчаливом согласии. Разумеется, они даже не представляли, что могут обсудить ее. «Внешнему миру» братья продолжали показывать трогательную картину дружеских братских отношений.

Их общественные связи, которые в иных обстоятельствах могли бы ослабеть, поддерживались и укреплялись общими Друзьями, сначала главным образом Тедди Андерсоном и Беллами, позднее также Луизой и Джоан, а еще позднее их четырьмя детьми. Как уже упоминалось, после смерти Тедди Лукас и Клемент, хотя и неофициально, выступили в роли опекунов, взяв на себя ответственность за воспитание и даже частичное денежное обеспечение этих детей. Клемента и Беллами дети любили, чувства, испытываемые ими к Лукасу, оставались смешанными и неоднозначными, однако никогда не обсуждались. Войдя в семейный круг, он занимал в нем положение богатого дядюшки, опоры семьи и выдающейся личности. Одно время, как до, так и после смерти Тедди, Лукас принимал довольно активное участие в семейной жизни. Позднее он отстранился, предпочтя, как говорится, участь ученого-затворника. Он продолжал еще какое-то время давать Сефтон консультации по истории, но в итоге отказался также и от них.

В тот памятный летний вечер Лукас позвонил Клементу около шести часов и предложил, при наличии свободного времени, заглянуть к нему на ужин. В прошлом такие приглашения звучали довольно часто, хотя позднее прекратились. Лукас, не любивший устраивать никаких званых приемов, предпочитал, уж если на то пошло, импровизированные дружеские встречи. По телефону Лукас попросил Клемента не распространяться о его предложении, поскольку сам отказался от приглашений двух знакомых и не хотел ранить их чувства. Он добавил, что может заехать за Клементом на своей машине в ближайшее время, хоть прямо сейчас, поскольку слышал, что машина Клемента барахлит. Клемент согласился, как обычно с радостью приняв знак дружеского внимания со стороны брата. Он сказал, однако, что возьмет такси и нет никакой необходимости специально заезжать за ним. День тот выдался жарким и солнечным, но перед выходом из дома Клемент заметил, что на мостовую упало несколько капель дождя, и решил захватить большой зонт — ведь могла разразиться гроза. Ужин у Лукаса неизменно состоял из паштета, холодного языка, салата, сыра и яблок. На всякий случай Клемент захватил с собой бутылку дешевого божоле, памятуя о том, что порой Лукас забывал купить вина, однако для данной встречи брат припас весьма недурной кларет. За ужином опустошили обе бутылки, в основном силами Клемента, чей бокал практически не пустовал. Клемент не успел толком поесть в тот день, так как провел много времени в захудалом маленьком театре, где помогал организовать аренду необходимой для спектакля мебели. («Похоже, я выполняю для них не только роль режиссера, но и его ассистента!») На его долю за ужином пришлась большая часть языка и почти весь сыр. Лукас, как всегда «совсем не голодный», вел себя, как позднее вспоминал Клемент, необычно оживленно, улыбался и, щурясь, приглядывался к сумрачной обстановке столовой, задерживая взгляд то на старинной картине, то на антикварной вазе — на разных вещах, так и стоявших на своих местах со времени смерти их матери. Лукас словно составлял в уме опись этих предметов, чтобы прочно закрепить их в памяти, поскольку вскоре собирался отправиться в дальнее путешествие. Выпивая в компании брата, Клемент обычно испытывал беспокойство или, в исключительных случаях, стыд. В тот раз, однако, возможно заразившись оживлением хозяина, он испытывал умиротворенное возбуждение, некое явное ощущение давней близости, что воспринималось ими обоими в странно замедленном времени. Это замедление навеяло Клементу какие-то детские воспоминания. Возбуждение, сочетавшееся со своеобразным замедленным видением или пристальным вниманием к настоящей близости, подпитывалось у Клемента двухуровневыми чувствами. На первый план выступала благодушная радость, порожденная тем, что Лукас продолжал жить и здравствовать, стал большим ученым и что в конечном итоге любил Клемента. На втором плане, в заветном уголке его памяти, глубинном и менее ясном, таилось ужасно странное и давнее ощущение — своеобразное чувство победителя. Клемент невольно одержал победу над Лукасом, став по-настоящему любимым и долгожданным родным ребенком, а Лукасу досталась, если можно так выразиться, поддельная, марионеточная роль его сводного брата. Как позже припомнил Клемент, даже стол, накрытый к тому ужину фамильной посудой, в его замедленном видении словно превратился в живого и торжественно замершего свидетеля победы. Посверкивали серебром ножи и вилки, подмигивала синей стеклянной вставкой серебряная солонка (она стояла на четырех ножках, изображавших львиные головы), отливали кремовым блеском веджвудские тарелки («праздничные», как называла их мама), поблескивали тонкие голубоватые бокалы из ирландского «уотерфорда» («для избранных гостей»). Эти странные мысли пронеслись в голове Клемента, когда он осторожно поднял свой неизменно полный бокал. Он с изумлением подумал, не являются ли подобные замедления времени отражением инопланетной реальности.

Ему не хотелось уходить. В моменты молчания, когда Клемент мог вежливо поблагодарить хозяина и откланяться, Лукас то и дело предлагал новые темы для разговора. Они вспоминали детские каникулы, школьные дни, времена учебы в Кембридже, обсуждали ужасное состояние образовательной системы, успехи девочек (Алеф, Сефтон и Мой), жизнь в Нью-Йорке и американские выборы. Наконец, осторожно опершись о край стола, уже сливавшегося перед ним в обширную неясную картину, Клемент встал и, сказав, что ему пора уходить, с впечатляющим достоинством направился к выходу. Последовав за ним, Лукас сказал, что подвезет его до дома. Именно тогда Лукас заявил, что «хочет показать ему кое-что интересное». Время уже перевалило за полночь. Темное небо затянули набухшие дождем тучи. В машине Клемент задремал. Его дрему нарушил голос Лукаса.

— Я хочу показать тебе кое-что интересное, — повторил он.

Клемент сразу подумал о только что прерванном сновидении. Ему приснилось, что он вместе с Лукасом находится в каком-то темном помещении, возможно, в гостиной дома Лукаса. Во сне Клементу представилось, будто он прожил там с Лукасом всю жизнь, никогда на самом деле не покидая родительский дом. «Как же я умудрился, — подумал он, — забыть об этом?» Во сне они стояли в темноте, глядя друг на друга, и Лукас улыбался ему странной нежной улыбкой, неловко, но выразительно названной Клементом «улыбкой могущества». Гостиная выглядела необычайно большой, подобно высоченному церковному залу. «Это какой-то старинный дом, — размышлял Клемент, — огромный особняк, только почему-то я забыл об этой комнате. Какая же странная здесь темнота. Почему я решил, что мы находимся в зале? Она словно просвечивает — нелепое определение, — из туманной дымки проступает множество помещенных одна над другой стальных сеток, хотя их сталь какая-то текучая, невесомая и тончайшая. Мне нельзя смотреть вверх, ведь Лукас улыбается мне… он несет мне что-то вроде чаши или кубка — еще одно странное определение, — но это необычная, очень красивая и высокая чаша, он хочет, чтобы я выпил из нее, возможно, в конце концов, это кубок мира… конечно, я выпью, мы оба выпьем, Лукас протягивает мне кубок, как же он восхитительно красив, он сделан из серебра, да-да, из чистейшего блестящего серебра, исполненного света… он похож… о, да, по-моему, он выглядит как настоящая чаша Грааля…» В этот момент дремоты мысли Клемента полностью отключились.

Услышав, что Лукас хочет что-то ему показать, он вылез из машины. Было темно. «Он же собирался отвезти меня домой, — подумал Клемент, — Возможно, он зайдет ко мне и выпьет чего-нибудь. Я расскажу ему об этом прекрасном и удивительном сне… Или, быть может, не стоит ему ничего рассказывать». В этот момент Клемент осознал, что они приехали в какое-то совершенно незнакомое место. Он потоптался возле машины, потом почувствовал, как Лукас, взяв его за руку, ведет его к каким-то деревьям, то ли в парк, то ли в сад. Взгляд Клемента выхватил из темноты сформированную крону тиса на фоне чуть более светлого неба, на котором сияла одна яркая звезда. Он не увидел, а скорее ощутил близость деревьев. Тогда Лукас и спросил его: «Ты хочешь посмотреть на светлячков?» Клемент тут же догадался, что Лукасу, должно быть, вспомнилось, как в детстве на каникулах таким же летним вечером Лукас привел его за руку в лесистую долину, чтобы показать под кустами скопище светлячков, излучающих потрясающий изумрудный свет. Клемент и теперь коснулся в темноте плеча Лукаса. Но Лукас, сбросив его руку, двинулся вперед, пытаясь что-то найти. Споткнувшись, Клемент разглядел какие-то разбросанные кирпичи и подумал, что, возможно, тут идет какая-то стройка, новое строительство, ведущееся на месте старого разрушенного особняка, в огромный заброшенный сад которого они теперь и пришли. Клемент выпутался из змеевидных ветвей ежевики, обхвативших его лодыжку. Лукас остановился. Между высокими деревьями виднелось что-то вроде арочного свода, увитого густым кустарником, подобного входу в небольшой темный грот. Вытянутая рука Лукаса показывала в сторону этого свода. Догнавший брата Клемент подался вперед, пытаясь заглянуть под низкие ветви. И тогда-то, буквально в следующие несколько мгновений, произошло событие, круто изменившее жизни нескольких людей.

Внезапно Клемент (с какой же неизменной ясностью и определенностью он вспоминал и представлял всю эту картину!) понял, что Лукас собирается ударить его. Сначала он не видел и не слышал ничего особенного, у него просто возникло странное ощущение, дурное предчувствие. Потом, оставаясь практически неподвижным, он на мгновение скосил глаза в сторону брата: поднятая рука Лукаса, сжимавшая какое-то оружие, темнела на фоне слабо подсвеченного неба. Точно в замедленной съемке Клементу вспомнился процесс осознания опасности, вспомнилось, как все его существо мгновенно сосредоточилось на попытке уклонения от удара. Перенеся вес тела с одной ноги на другую, он склонил голову набок и, резко выпрямившись и развернувшись, протестующе раскинул руки, стараясь также сохранить равновесие, но все эти предваряющие бегство действия в его уязвимом положении были слишком медленными. Удар достиг цели… но достался он не ему. Едва не падая в каком-то неуклюжем прыжке, Клемент заметил рядом с Лукасом силуэт другого человека, на которого с дикой силой и опустилось это оружие. Незнакомец, не вскрикнув, рухнул на землю с тяжелым ужасным звуком, ломая ветви кустов. Он упал на траву возле ног Клемента. Лукас опустился на колени возле упавшего тела. Клемент, как ему вспоминалось, вскинул руки, сжал ладонями голову, словно она могла развалиться на куски, и замер с широко раскрытым ртом, лишившись от ужаса дара речи. Лукас встал и сунул что-то в руку Клемента, оторвав ее от головы.

— Возьми это, — велел он, — спрячь под куртку и иди домой, прогуляйся. Запомни, ты никогда здесь не был.

Лукас вновь опустился на колени возле упавшего мужчины.

Углубившись в темные заросли, Клемент бежал наугад, спотыкаясь и тихо постанывая, и наконец оказался на освещенной фонарями тихой и пустынной улице. Пробежав еще немного, он снизил скорость, а потом перешел на шаг и, оглядываясь по сторонам, попытался понять, в каком же районе Лондона он находится. В конце концов стали попадаться знакомые и уже менее пустынные улицы, он быстро шагал вперед, держа что-то под курткой и поглядывая на припозднившихся встречных прохожих: мужчин в смокингах, смеющихся девушек, зловещих одиноких типов, хранящих ужасные секреты, — одним из них отныне и навеки должен был стать он сам. Начался дождь, но Клемент забыл где-то свой зонт. Такси он взять не осмелился. Добравшись-таки до своего дома, он, спотыкаясь, поднялся по лестнице. Войдя в квартиру и включив все возможные светильники, Клемент вытащил из-под куртки тяжелый предмет и взглянул на него, потом отнес на кухню и вымыл. Во время всей этой ночной прогулки его голова работала на удивление ясно, весь хмель давно выветрился. Клемент подумал, что теперь, должно быть, так и просидит всю ночь с открытым ртом, изумленно тараща глаза и пытаясь осмыслить это ужасное событие. Но этого не произошло. Быстро сорвав с себя одежду, он выключил свет, плюхнулся на кровать, закрылся с головой одеялом и провалился в черную бездну сна.


Проснувшись на следующее утро, Клемент встал как ни в чем не бывало и раздвинул шторы. Сияло солнце. В соседнем саду ярко зеленели деревья, красиво и спокойно раскинувшие ветви с умытой листвой. Он распахнул окно, впустив в комнату свежий аромат роз.

«Какой же кошмарный сон мне приснился», — вдруг подумал он.

Но эту мысль тут же вытеснила другая, что этот кошмар был наяву, что все это произошло на самом деле.

«И что же мне теперь делать, как мне вообще жить дальше?»

Зайдя на кухню, он взглянул на лежащий возле раковины предмет. Клемент решил, что надо как-то избавиться от него, надо его спрятать. Он завернул предмет в бумагу и, положив в буфет, пошел одеваться.

«Лукас позвонит мне, — подумал он, но тут же отмел эту мысль. — Нет, он не станет звонить. Но что же случилось, что случилось с тем человеком? Что делал Лукас после того, как я ушел? Может быть, тот бедняга так и лежит там в кустах… Должен ли я пойти и все выяснить?»

В любом случае, Клемент понятия не имел, где, в каком именно заброшенном саду или парке произошло это ужасное событие. Но оно произошло, оно действительно случилось, и ничего уже не изменишь. Он обречен отныне жить с этим ужасом, навсегда скрыв в душе глубочайший и страшный, неизгладимый шрам. Но что же, собственно, произошло и что будет теперь с ним и с Лукасом? В каком-то туманном свете, возможно в зеленоватом сиянии светлячков, перед мысленным взором Клемента всплыло лицо того человека… Но это невозможно… Ведь он едва понял, что еще кто-то третий находится рядом. Зачем незнакомец притащился ночью в то дикое место? Кто он такой? Может, он следил за Лукасом или знал его? Что же все это означает? Клемент подумал:

«Несомненно одно — там не было никаких светлячков».

На мгновение его пронзила острейшая боль при мысли о том, во что теперь превратились его невинные детские воспоминания. И тут же мелькнула, поднявшись из мутных глубин потрясенного сознания, вторая побочная мысль: «Лукас хотел убить меня». Машинально заварив себе чай, Клемент сел возле телефона. Звонить Лукасу бессмысленно, он, конечно же, не подойдет к телефону. В любом случае, Клемент испытывал страх. Может, ему стоит заехать к Лукасу? Его ужаснула перспектива встречи с братом. Он попытался написать Лукасу письмо. Ничего не получилось. Он позвонил в театр, позвонил своему агенту, отменил все назначенные дела. Позвонила одна старая знакомая актриса, обратившись к нему за советом. Он посоветовал ей что-то вполне разумное. Время тянулось медленно. Клемент вновь заварил чай. Его руки дрожали. Он не мог даже думать о еде, ему не сиделось на месте, он тенью бродил по квартире. Нарушился ход его жизни, весь мир внезапно рассыпался в прах. У него мелькнула другая мысль: «Лукас вернулся домой и покончил с собой». Лукас часто заговаривал о самоубийстве, но Клемент не воспринимал его разговоры всерьез. А что, если мысль о самоубийстве Лукаса лишь казалась невероятной, и его намерения были вполне серьезными? Клементу вспомнился его сон о Граале, только то был вовсе не Грааль — то был потир с ядом, и ему предназначалось выпить отраву первым, а потом отдать Лукасу. Продолжая бродить по комнате, Клемент начал стонать и охать. Что, если Лукас ждет его прихода и покончит с собой, поняв, что брат уже не придет? Клемент набрал номер Лукаса и, дрожа, поднес трубку к уху. Никакого ответа. Еще ему подумалось, что если бы Лукас хотел убить его, а потом покончить с собой, то он мог бы сделать это совершенно спокойно в любое время в своем собственном доме. Зачем ему понадобилось устраивать такую драматическую сцену? А может, Лукас решился на самоубийство, но просто не хотел, чтобы это как-то связали с Клементом? Он продолжал вышагивать по комнате, то замедляя, то вдруг ускоряя шаги. Опустившись на кровать, он лег, пытаясь подавить внутреннюю дрожь и отрешиться от всех мыслей. Прошло много времени. Вдруг Клемент осознал, что продолжает тихо охать и причитать. Глаза его закрылись. В этот момент зазвонил телефон. Это была Луиза.

— Ох, Клемент, ты слышал, что случилось с бедным Лукасом?

— Нет, а в чем дело?

— Его ограбили, кто-то пытался украсть его бумажник… Он ударил этого негодяя, и теперь он в больнице, тот вор, а не Лукас. Какой же он смелый, правда? Его ведь могли убить. Все это сообщили в вечерних газетах.

Клемент поблагодарил Луизу за то, что она сообщила ему такую новость. Он опустился на стул, удержавшись от желания выйти и купить вечернюю газету. Он продолжал неподвижно сидеть, глубоко и взволнованно дыша. Очерненный клеветой, ужас происшедшего стал казаться еще более зловещим. Нет, это немыслимо, невероятно, непостижимо…

— Лукас безумен, — громко произнес Клемент и вспомнил, что кто-то уже высказывал однажды такое мнение.

Но даже сейчас, и особенно сейчас, он не думал, что Лукас на самом деле сошел с ума. Глаза Клемента наполнились слезами, их горячие ручейки обожгли щеки. Почему он плачет? Разве не принесло ему облегчения известие о том, что Лукас жив и, по-видимому, вполне контролирует ситуацию? Неужели ему хотелось узнать, что Лукас покончил с собой и лежит у себя в гостиной, возможно, возле стола, уже не видя, как заполняет комнату сумрак этого летнего вечера? Клемент вновь подумал, что надо бы съездить и повидаться с братом, но так и не решился. На него навалилась ужасная усталость. Позже, в тот же вечер, ему позвонил Беллами.

— Ты знаешь о Лукасе? — спросил он.

— Да, конечно.

— Разве он сообщил тебе, что собирается отсидеться в тайном месте? Мне казалось, тебя не было дома.

— Нет, этого не знаю. Я выходил.

— Он говорит, что покинет на время свой дом и снимет какую-нибудь тайную квартиру в Лондоне, чтобы избежать внимания прессы.

— Спасибо, что ты сообщил мне.

Дальнейшие новости о брате Клемент узнавал только от друзей и знакомых, пересказывающих ему сообщения из газет, сам Клемент в них даже не заглядывал.

В газетах описывался судебный процесс: обвинение в «чрезмерной жестокости», «неоправданных подозрениях», краткое похвальное упоминание о «смелых действиях» Лукаса в опасной ситуации. Далее следовало сообщение о том, что его «противник» умер, не приходя в сознание, и в итоге все это дело окончательно заглохло. Лукас продолжал упорно скрываться, порождая тем самым массу тревожных мыслей у искренних доброжелателей, считавших его членом «почти семейного круга».


— Почему это вообще могло произойти?

— Ты прекрасно понимаешь причину, — Голос Лукаса прозвучал холодно и решительно, — Почему Каин убил Авеля? Почему Ромул убил Рема? Мне всегда хотелось убить тебя, с того самого момента, как я узнал о твоем существовании. Давай не будем попусту тратить время на очевидные побуждения.

— Да, но побуждения не равносильны действиям… Не я виноват в том, что появился на этот свет… И я никогда не испытывал к тебе враждебных чувств, всегда делал то, что ты хотел, то есть всегда старался угодить тебе… Я отношусь к тебе с искренней симпатией, люблю тебя, ведь ты же мой брат.

— Несомненно, это твоя импульсивная натура побудила тебя произнести столь пустые слова, — заявил Лукас, — Гораздо более могущественные, более жестокие и более реальные силы, не сравнимые с твоим легковесным пустословием, предопределили причины того, не случившегося события. Отлично, теперь все прояснилось, и мы можем предать прошлое забвению.

— Ничего себе отлично! Я должен признать реальность каких-то сил, хотя мне непонятно, почему они способны так завладеть человеком… Но я не осознаю эту ситуацию в целом, то есть всего случившегося. Что ты делал после того, как отослал меня, зачем ты остался там? Я хочу узнать.

— Как же ты беспомощен и наивен. Неужели ты сам ничего не соображаешь? Тот человек был еще жив. На мне лежала ответственность за его травму. Надо было позаботиться о том, чтобы он получил быструю медицинскую помощь.

— Ты же мог просто убежать и сообщить, что нашел раненого человека.

— Я уже сказал, что ответственность лежала на мне. И мне пришлось позаботиться о нем.

— Ладно. Но ты никому не сообщил обо мне о том, что я тоже там был и…

— Естественно, не сообщил. А зачем? Это было мое дело. И я не собирался подвергаться двойному наказанию!

— Двойному?

— Да, за неудачную попытку убить тебя и за убийство случайного прохожего.

— Ты сказал, что ударил его зонтом. Но у тебя же не было с собой зонта.

— Верно, зато у тебя был.

— Мне казалось, я забыл его. О господи! Так ты все продумал, всех обманул. Ты велел мне унести эту биту.

— Я саданул твоим зонтом по дереву и вымазал его в крови. Не забывай, тебя там вовсе не было.

— Но… Ох, Лук, какой ужас! Ладно, ладно, я понимаю. Но он-то ни в чем не виноват, почему ты ударил его?

— Он стал непрошеным свидетелем. Помешал мне в один из самых главных моментов моей жизни, возможно, в самый главный момент. Думаю, я ударил его исключительно в порыве ярости. Естественно, я не собирался убивать его, просто в руках оказалась эта тяжелая штуковина. Спасибо, кстати, что ты принес ее обратно. Спасибо и за то, что унес ее, уж если на то пошло.

Лукас развернул бумажный сверток, положенный Клементом на стол. Клемент подался вперед. Он вновь увидел злосчастную бейсбольную биту, ту самую, что играла решающую роль в «Собачках», игре значительно более жестокой, чем представлялось их матери, которой Клемент не смел показывать свои синяки и кровоподтеки. Вспоминая детство, Клемент понял, что Лукас придумал всю эту игру просто для того, чтобы иметь возможность помучить младшего брата. В те давние времена, однако, она действительно казалась просто игрой, окрашенной поначалу обаянием тайны. Лукас придумал правила, по которым он имел право считаться отбивающим мяч игроком. В редких случаях, когда бита доставалась Клементу, в силу вступал другой набор правил. Однажды Лукас решил усовершенствовать биту, выдолбив в ней дыру и залив туда расплавленный металл, полученный из оловянных солдатиков Клемента. Вскоре после этого, когда Клемент наконец осмелился отказаться от игры, Лукас согласился с таким решением, вероятно сообразив, что серьезная травма брата могла развеять миф об их взаимной дружеской привязанности, который он благоразумно предпочитал хранить. В сущности, как позже понял Клемент, жизнь нередко создает подобные мифы, но их обман очень трудно распознать, если в них содержится доля правды. Порой их игра вовлекала обоих. Клемент упорно восхищался братом, искренне любил его, и, вероятно, именно эти чувства побудили Лукаса сыграть ту роль, которую Клемент так удачно подкинул ему. С удовольствием (и не только в детстве) Лукас всячески дразнил Клемента и, казалось, с одобрением относился к его сообразительности и спокойным ответным реакциям. Так это представлялось Клементу. Кроме того, он убедил себя, что сущность их взаимоотношений является тайной, которую ему, во всяком случае, полагалось хранить. И вот сейчас Клемент и Лукас в полном молчании уставились на орудие убийства. Потом они взглянули друг на друга. Лукас вздохнул. Клемент направился обратно в темный конец гостиной и вновь опустился на стул возле книжного шкафа.

— Да, но он же не угрожал тебе, — заметил Клемент. — Разве он пытался напасть на тебя, украсть твой бумажник, как говорилось в суде… Или еще что-то в этом роде?

— Он пытался помешать мне убить тебя. И преуспел.

— О… боже… ты уверен?

— Конечно. Он бросился ко мне и хотел схватить меня за руку. По-моему, даже произнес: «Нет, нет!»

— Значит, он не собирался нападать, не собирался грабить тебя, а пытался остановить. Но разве он не сообщил, что имелось оружие нападения?

— По-видимому, этому помешал мой адвокат. Сам я заявил лишь, что мне показалось, будто он хочет напасть на меня. И добавил, что, возможно, у него и не было преступных намерений. Пресса, общество и моя незапятнанная репутация довершили остальное. У меня не было никакого видимого мотива убивать его. Версию о превышении мной меры самозащиты вскоре отклонили. Один из врачей, правда, усомнился в том, что я нанес такую травму обычным зонтом, но на его слова никто не обратил внимания.

— Но тебя же, наверное, спросили, что ты делал в таком странном месте? Не сказал же ты, что решил поискать там светлячков?

— Я решил, что светлячки слишком запутают дело. Просто сказал, что меня внезапно потянуло на природу.

— Возможно, его, беднягу, тоже… Подумать только, какое несчастье свалилось на того невинного парня. Ведь он даже не пришел в сознание, чтобы рассказать свою версию событий. Но кто же он все-таки такой?

— Не знаю.

— Ты подразумеваешь, что тебе не хочется знать. Мы тоже ничего не выясняли. Мы даже не ходили на судебные заседания.

— Я ценю вашу деликатность. Да. Мне ничего не хотелось знать, адвокат приглашал меня в суд только в случаях крайней необходимости, а сам я не проявлял интереса к ходу следствия и мнениям газетчиков. По-моему, он был связан с какой-то торговлей. Не помню, чтобы в суде упоминали о его семье.

— Понятно. Ты вычеркнул все эти воспоминания. Неужели ты не испытываешь раскаяния?

— Не говори глупости. Конечно испытываю.

— Ну и с чем же мы теперь остались?

— О чем это ты?

— Лук, произошло нечто совершенно ужасное. Ты говоришь, что раскаиваешься, я не спрашиваю, испытываешь ли ты угрызения совести. Я думаю сейчас о том, как повлияло это происшествие на нашу жизнь, нашу с тобой жизнь, и что произойдет с нами в дальнейшем.

— Ты имеешь в виду, не намерен ли я повторить попытку? Нет. Видимо… как ни странно это звучит… один человек может умереть за другого… вся былая ненависть куда-то исчезла.

— Да уж, исчезла! Значит, он отдал свою жизнь за меня?

— Не романтизируй ситуацию.

— То есть ты прощаешь меня…

— Какая идиотская терминология. Нет, я имею в виду только то, что у меня отпало желание убивать тебя. Я хотел и попытался… с давних пор я тащил это бремя как своеобразный Долг… но теперь я от него избавился.

— Мне… Мне приятно, конечно, слышать такое… но…

— Может, тебе хочется, чтобы я дал клятву не посягать отныне на твою жизнь?

Клемент помедлил в нерешительности. (Каков же правильный ответ?)

— Да.

— Ты разочаровываешь меня.

— Ах… — (Ответ оказался неверным.)

— Не важно. Как честный историк я клянусь, что не собираюсь убивать тебя и не буду делать для этого новых попыток. Ну что, ты доволен?

— Спасибо. Но мне хотелось бы сказать… надеяться… что теперь мы сможем… забыть все ужасные и горькие обиды и… стать… в общем… друзьями… хорошими друзьями…

— Ну и идеи у тебя! Ты подразумеваешь примирение, взаимное прощение, согласие, новое понимание? Нет.

— А что же тогда будет?

— Не знаю. Какое это имеет значение? Вскоре я намерен уехать в Америку. Вероятно, там и останусь.

— Лукас, не будь таким жестоким.

— Вот уж нашел жестокость! По-моему, я даже сделал тебе одолжение.

— Ты сделал мне одолжение?!

— Ты же хотел обсудить все более основательно, и мы обсудили. Я мог бы просто отказаться видеть тебя. Ты же не думаешь, надеюсь, что мне нравится весь этот бред?

— Ну, мне он тоже не нравится. Я не могу отделаться от ощущения, что ты мне что-то должен. Мне кажется, что мы могли бы вынести из всей этой неописуемо жуткой истории хоть что-то полезное… ну, как я уже и сказал, наши отношения могли бы улучшиться, учитывая, что мы вместе прошли через такие испытания.

— Уж не толкуешь ли ты о взаимном покаянии?

— Мне кажется, что я не вынесу этого в одиночку. Я ужасно расстроен из-за того человека.

— И поэтому нам надо время от времени встречаться и поминать его бедную душу?

— Нет, нет… это, конечно, можно пережить, но я имею в виду, что никогда в жизни не смогу поговорить об этом ни с кем посторонним, ты же знаешь, я умею молчать…

— Да, молчание в данном случае было бы разумным с твоей стороны.

— Однако… О, позволь мне высказаться сейчас… Мне хочется укрепить нашу дружескую связь… Ведь мы оба изменились, и я понимаю, что причинил тебе страдания, должно быть, не просто самим существованием, но и другими способами… И все же мне очень хочется, чтобы мы, забыв о былых грехах, смогли вместе встать на правильный путь… И именно это, насколько я понимаю, ты должен мне.

— Я ничего тебе не должен. Ты остался в живых. Ты попросил, чтобы я поклялся не убивать тебя, и я поклялся. Надеюсь, ты мне веришь.

— Да, да. Но ты мог бы убить меня.

— Этого не случилось. Кто знает… я мог и передумать. Нечаянный ангел, возможно, остановил бы мою руку. Кстати, позволь мне вернуть тебе кое-что.

Клемент приблизился к брату. Лукас, по-прежнему сидя в кресле, вручил ему что-то, склонившись над столом.

— Что? Похоже, это мой бумажник! Я потерял его где-то той ночью.

— Я вытащил его из твоего кармана в машине.

— О господи, зачем?! А-а-а, понятно… Чтобы все выглядело как ограбление… Ох, Лук…

Разговор сменился молчаливой паузой. Дождь с новой силой, порожденной очередным порывом резкого восточного ветра, забарабанил по оконным стеклам. Клемент спрятал в карман бумажник. Почувствовав странную слабость в ногах, он готов был рухнуть на колени и, растянувшись на животе, бессильно уткнуться лицом в ладони. Его внезапно захлестнула волна горчайшего до умопомрачения страдания.

— Но тот человек умер… я стал причиной его смерти… вернее, ты стал причиной его смерти… По-моему, нам следовало бы предпринять что-нибудь…

— Что мы можем предпринять? Успокойся ты наконец. И прошу, Клемент, теперь уходи. Я не желаю тебя больше видеть.

— Ты хочешь сказать, что больше никогда не захочешь видеть меня?

— Не драматизируй ситуацию. Наши жизненные пути давно разошлись. Теперь они разойдутся еще больше. Мы все обсудили, и нам нечего больше сказать друг другу. Уходи.

Клемент отошел от стола. Дождь начал ослабевать. Сумрачный сад на мгновение пронзила случайная стрела солнечного света. Влажно блеснула умытая дождем зеленая листва. Завеса дождя посветлела и поредела. Совсем смутившись, Клемент вдруг почувствовал себя чертовски виноватым, затронутым неким тяжким грехом. Ему хотелось, чтобы Лукас вселил в него новую уверенность, дал ему какое-то освобождение, хотелось получить отпущение грехов. Но в чем он грешен? Конечно, в том, что в детстве причинил Лукасу сильные страдания. Должно быть, он плохо к нему относился. Плохим, естественно, оказалось уже само его существование, он вторгся в мир Лукаса, претендуя на его права, подобно мародеру, грабителю, присвоив ту чистую безраздельную любовь, что раньше принадлежала исключительно Лукасу. Летнее событие позволило Клементу осознать эту рану. Необходимо осмыслить всю ее глубину. Он не может просто уйти. Теперь все стало трагически, страшно важным. Сам ли он упомянул о «грехах»? Он уже не помнил.

В этот момент дважды прозвонил дверной звонок. Эти два коротких звонка почему-то показались на редкость властными. Лукас нахмурился.

— Кого еще черт принес?! — с отвращением воскликнул он, — Наверняка одного из них. Кто бы там ни был, скажи, что я не желаю никого видеть.

Раздалась третья, на сей раз длинная трель.

Выйдя из комнаты, Клемент прошел по коридору к входной двери. Он подумал, что, наверное, это кто-то из «семейного круга», возможно, Луиза. Эта мысль не порадовала его. Он открыл дверь.

На ступенях крыльца стоял человек с зеленым зонтом. Это был высокий мужчина в мягкой фетровой шляпе. Клемент узнал гостя. Этот человек дважды был замечен около его дома, видимо, поджидал кого-то.

Незнакомец пристально взглянул на Клемента.

— Здесь живет профессор Граффе? — спросил он с легким акцентом, происхождение которого Клемент не смог определить.

— Да.

— Я хотел бы повидать его.

— Сожалею, — мгновенно ответил Клемент, — но он занят и никого не принимает.

— Полагаю, меня он захочет принять. А я определенно буду рад увидеть его.

Клемент испытывал сильное недоверие к незваному гостю.

— Мне очень жаль, но вы пришли в неподходящее время.

Он начал закрывать дверь, но она наткнулась на какое-то препятствие. Шагнув вперед, мужчина поставил на порог ногу в большом ботинке.

— Простите, но я должен войти, — уверенно настаивал он.

Из глубины темного коридора послышался голос Лукаса:

— Кто там?

Прежде чем Клемент успел остановить гостя, тот резко оттолкнул его и быстро устремился по коридору. Они оба вошли в гостиную, где Лукас по-прежнему сидел на своем месте в зеленоватом свете настольной лампы.

— Кто?.. — Оборвав вопрос, он обратился к Клементу: — Будь добр, включи верхний свет.

Клемент включил яркую центральную люстру. Мужчина прошел на середину комнаты. Он снял шляпу.

В этот момент стоявший у двери Клемент внимательно глянул на Лукаса. Выражение лица брата изменилось потрясающим образом. Лукас не побледнел, а, скажем так, пожелтел. Его рот открылся, и губы растянулись в подобии улыбки, обнажив длинные зубы. Через мгновение он встал и сказал тихим, но твердым голосом:

— Так значит, вы все-таки не умерли.

Мужчина, успевший сложить зонт, оставил его на стуле вместе с фетровой шляпой и, пройдя вперед, произнес почти извиняющимся тоном:

— Ну, я было собрался умереть, как вы знаете, но меня удалось оживить. — Он повернулся к Клементу: — Не вы ли были третьим участником той ночной прогулки?

Гость приветливо протянул ему руку. В изумлении Клемент кивнул и шагнул вперед. Они обменялись рукопожатием.

Возлюбленный сын мой!

Прошу прощения за краткий ответ на твое длинное письмо. Ты пишешь, что от чтения критических исторических книг, чуждых для нашей веры, у тебя создалось впечатление, что Христа «ограбили». Тебе не следует противиться такому впечатлению, стоит попытаться глубже понять его. Христос действительно «ограблен», лишенный всего, Он принимает казнь на кресте, тем самым призывая нас следовать за Ним, постигая первопричины нашей веры. Упомянутая тобой свободная область души заполнена Богом, заполнена Христом. Это может стать темой для молитв или размышлений. На мой взгляд, ты поступил бы действительно разумно, разобравшись в собственных мыслях и положив пока «под сукно», если можно так выразиться, свои более величественные и далеко идущие планы. Тебя интересует, достаточно ли хорош «мистический Христос». Такое мистическое прозрение является наградой за долгую аскетическую жизнь, и оно совершенно не связано с чувственными переживаниями, на которые ты ссылаешься. Полная реальность признания Христа сурова и проста, путь к нему открывают хлеб и вода, то бишь это путь обуздания плоти. Твое «пылкое стремление к святости» и «отказ от мира» по-прежнему, к сожалению, остаются всего лишь отражениями чувств или фантазий, порождающих в тебе «трепетное волнение». Ты рассматриваешь монашескую жизнь как форму смерти, но ты будешь жить и страдать. Ложные боги наказывают, но истинный Бог избавляет от страданий. Грехи не должны служить стимулами, нужно постараться изжить собственные пороки, не пытаясь наказать или измучить себя. (Я обращаю твое внимание на некую форму мазохизма, которой увлекаются многие, исполненные благих намерений люди!) Ты не пишешь, ходишь ли ты к мессе и приобщаешься ли к таинствам исповеди. Твои письма ко мне не являются заменителями этого. Мне непонятно, как ты проводишь свое время. Определенно тебе желательно найти какую-то постоянную работу и служить людям. Прими во внимание, что такая перспектива может в итоге оказаться твоим истинным призванием в деле служения Христу. Не просиживай целые дни, читая Экхарта! [32] Позднее ты сможешь поразмыслить над тем, что он имел в виду, говоря: «Ищи Господа в своей собственной душе». Прошу тебя, осознай ту любовь, что порождает все эти, возможно, на первый взгляд обескураживающие слова! Прости за сей поспешный и краткий ответ.

Твой брат in Christo,

отец Дамьен

P. S. «Схождение Христа в ад» означает всеобъемлющую природу Христовой любви и милосердия.

Почтенный отец Дамьен!

Благодарю Вас за поучительное и доброе письмо. Я сходил к мессе и собираюсь пойти на исповедь. Я помню Ваш недавний совет относительно того, что зачастую бывает лучше исповедаться незнакомому священнику, чем пойти к рекомендованному или (что, вероятно, еще хуже!) знакомому исповеднику. Ведь священник говорит не от лица человека, он передает голос Бога. (Простите, это неуклюжая фраза.) Я также обратил внимание на Ваше упоминание Экхарта. Ранее Вы говорили о моих излишних сомнениях относительно поклонения Деве Марии и советовали не забивать голову такими проблемами. Я внял Вашим мудрым советам. Я понимаю, что множество грешников, неспособных (по словам Клоделя [33]) выдержать суровый взгляд Господа, припадают к ногам Его Матери. (Se blottir [34], как выражаются французы! Спасибо Вам, что познакомили меня с Клоделем.) Я не имею такого безотчетного желания. Безусловно, мне понятно нежелание встречи с тем суровым взглядом! Но разве его не достаточно, чтобы обратиться к воплощению Сына Божия? (Я пока не осознал толком понятия Святой Троицы.) Продолжая использовать слово «достаточно», я не имею в виду себя лично. В общем, конечно, я еще пребываю в сомнениях… но должен всячески надеяться достичь просветления. Могу ли я в связи с этим задать вопрос, который до сих пор смутно волнует меня? Как же следует воспринимать ангелов? Разве традиционное вероучение не представляет Ветхозаветную Троицу в виде трех ангелов? Не должно ли такое понимание иметь особо важное значение? Если их полагают «посредниками», помимо Христа (и Девы Марии), то не могут ли эти посредники также быть призваны для наставления наших заблудших душ на путь истинный? Вы говорили раньше о чистых и святых сущностях, являющих нам свет и указующих нам путь. Разве ангелы, упоминаемые во всех книгах Библии, не действуют весьма успешно, как проводники и просветители? Однажды мне приснился замечательный сон, в котором ангел стоял у изголовья моей кровати. Я не говорю, что ангелам надо поклоняться, ведь сам Ангел Господень в конце Откровения решительно запретил святому Иоанну поклоняться Ему, но не вправе ли мы думать о них как о поддерживающих нас старших братьях? (Разве в Библии сказано, что ангелы когда-то совокуплялись с дочерьми человеческими? Я надеюсь, что такого не было!) Разумеется, все мы находимся под влиянием великих европейских художников: ангелы приносят Благую Весть, возвещают о рождении Христа, Его смерти, Его воскрешении, о Судном дне, они изливают свет на грешников на божественной картине Боттичелли. Лично я испытываю особую привязанность к Святому Михаилу, благословенному Михаилу Архангелу. (Возможно, говоря об ангелах, я подразумеваю архангелов?) Я знаю, что он может быть весьма жестоким, но разве его воинственные качества не дают нам духовные уроки? Должен также признаться, что трепетно люблю те древние византийские образы, где безбородый Христос с мечом выглядит так великолепно, как молодой воин! Не является ли такой воин своеобразным воплощением нашего человеческого паломничества? Воинами справедливо восхищаются. «Кто откажется спать с храбрецом» [35]. Прошу прощения за мои стихийные размышления, конечно, я ни в коей мере не склонен ни к каким формам идолопоклонства. Я учел Ваш совет насчет постоянной работы и рассматриваю такую возможность. Кстати, правда ли, что отлучение от церкви Экхарта отменили только в 1980 году? Мне хотелось бы, если позволите, написать Вам вскоре еще раз. Я чувствую, что пребываю во тьме, однако блуждаю и спотыкаюсь в поисках верного пути. Примите мой сердечный поклон, бесконечно благодарный Вам,

Беллами

P. S. Правда ли, что послание к Галатам (3:20) является тем «великим писанием», что упомянуто в поэме Роберта Браунинга? [36] Я не вижу в этом ничего плохого.

Беллами отложил ручку. За окном серели утренние сумерки. Шел дождь. Он раздвинул занавески и выключил тусклую лампу, светившую ему во время написания письма. Благодаря просвету между грубыми занавесками он увидел дождевые струи, текущие по стеклу. При всей своей неподвижности это чистое и серое стекло казалось движущимся, оживленным, бодрым, шелестящим ритмом, который вызывался множеством падающих на него капель. Беллами дал отдых руке, она вяло лежала на исписанном листе бумаги. Он взглянул на письмо. Успокоено приоткрыв рот, он восстановил сбившееся дыхание. Написание писем отцу Дамьену всегда приводило Беллами в радостное волнение. Выплескивающиеся на бумагу слова не успевали отразить вдохновенный поток его мыслей, и ему приходилось обуздывать себя, чтобы записать их полностью, не позволив спешке превратить написанное в неразборчивую стенографию. Его просили писать не слишком часто, и он подчинился такой просьбе. Иногда, заканчивая письмо, Беллами испытывал мучительное ощущение зависимости, словно весь он вдруг съеживался до размера какой-то ничтожной сущности жука, скомканного листа бумаги или горстки дорожной пыли. Однажды он описал отцу Дамьену это состояние, назвав его ночным помрачением души. Отец Дамьен ответил, что не имеет никакого представления о таком ночном помрачении и что стоит проявить немного смирения, чтобы научиться распознавать обычную тоску. Иногда, убрав в сторону ручку, Беллами чувствовал тихую усталость и спокойствие и сидел неподвижно, сложив руки в традиционной задумчивой позе. А бывало, на него нападало совершенно противоположное ощущение, он чувствовал, как его распирает во все стороны, и в итоге он превращается в громадный сосуд, наполненный некой субстанцией, склонной к слабому брожению. На самом деле такие ощущения теперь возникали у Беллами очень часто, хотя он сидел в полной неподвижности. В редких случаях он разражался слезами. Время шло незаметно. Он вдруг понял, что размышляет о совете отца Дамьена, уже не раз намекавшего, что Беллами, возможно, найдет свое истинное призвание, вернувшись к общественной работе. И тогда все, что происходит с ним сейчас, покажется своеобразным творческим отпуском, а позднее, возможно, призрачным сном. «Нет, — подумал Беллами, — я не могу довольствоваться этим, я зашел уже слишком далеко, и мне необходимо идти дальше к желанной цели. Несомненно, я осознал и постиг ее, она трогает меня до глубины души. Разумеется, это истинная цель». Перед ним, как он чувствовал и даже видел неким мысленным взором, открываются обширные просторы его души, озаренные присутствием Бога, открываются темные недра тайного и могущественного источника жизни. Вдруг вспомнив «обескураживающие слова» священника, он болезненно вздрогнул и услышал, как внутренний голос сказал: «Это все воображение, а вовсе не заблуждение, это просто некое подобие сна наяву». «Значит ангел, стоявший в изголовье моей кровати, — подумал Беллами, — тоже явился мне во сне. Но зачем же он посетил меня, о чем говорил со мной?» Ветер усилился, и дождевые капли забарабанили по оконному стеклу. О чем дождь напоминает ему? Возможно, о запоздалых слезах? Беллами подумал, что Экхарт стал уважаемым еретиком, ему повезло, его не сожгли. Он развернулся и, толкнув стул ногой, попытался встать. «Как олень томится по водным ручьям, так томится душа моя по Тебе, Господи. Душа моя жаждет Господа, творящего жизнь Господа». Беллами шагнул в сторону, упал на колени, а потом лег, уткнувшись лицом в пыльный изношенный ковер.


— Может, он больше не придет.

— Он придет.

— У него какое-то непонятное произношение, и выражения он использует весьма странные. По-моему, ему просто захотелось посмотреть на тебя.

— Посмотрел-то он как раз на тебя. И вы обменялись рукопожатием.

— Наверное, он узнал меня.

— Ничего подобного. Тебя там не было. Если бы ты там был, то тебя бы вызвали в качестве свидетеля.

— Меня? Ах, ну да, точно. О боже! Но он догадался…

— Господи, ну как же мне вдолбить это в твою голову? Не наша забота, о чем он там себе догадался. Мы озабочены лишь тем, что с ним произошло.

— Но он видел…

— В той темноте он ничего не видел, получил сильный удар по голове и упал в беспамятстве. Я испугался, что у него грабительские намерения, хотя, возможно, их не было. Придется быть с ним повежливее. Он производит впечатление страшного зануды, надо постараться избавиться от него как можно быстрее.

— Тебе бы следовало выразить радость, увидев его живым и здоровым, во всяком случае, ты должен быть доволен, что не убил его.

— Я поступил как идиот, позволив тебе прийти сюда. На самом деле мне не хотелось встречаться с ним наедине, а кроме тебя, и пригласить-то некого… Вот черт… послушай, я требую, чтобы ты хранил полное молчание. Разговор буду вести только я.

— Он вот-вот должен прийти.

Этот диалог происходил вечером в день неожиданного визита незнакомца. Утром незваный гость не задержал их надолго. Он также приблизился к Лукасу, по-прежнему сидевшему за письменным столом, и бросил взгляд на вытащенную из пакета бейсбольную биту. Мужчина быстро отступил назад, и лишь на мгновение на лице его проявилось волнение, образно названное Клементом «меловой бледностью». Но потом мужчина держался с невозмутимой, почти безупречной и предупредительной вежливостью. Он заявил, что сейчас ему необходимо уйти, но он вернется к восьми вечера, если это будет удобно профессору Граффе. Лукас встал. Клемент молча проводил гостя к выходу. В итоге до восьми часов осталось десять минут.

Клемент больше не мог скрывать беспокойства.

— О боже, что же будет? Может, предложить ему выпить?

— Нет.

— А я бы не отказался.

— В доме нет спиртного.

— А, ну конечно. Надеюсь, он не задержится надолго. Мне не удалось пообедать.

— Возможно, к ужину у тебя пропадет аппетит.

— Чертовски неудачно получилось с этой битой, правда?

— Да заткнись ты. Ничего же не случилось. Во всяком случае, бита не имеет значения.

Утром, почти сразу после ухода незнакомца, ушел от брата и Клемент. Не склонный что-либо обсуждать, Лукас велел брату живо очистить помещение. Приехав в театр, Клемент попал на шедшее полным ходом бурное заседание, но оставался там недолго. Он предпочел вернуться домой, где сделал попытку подкрепиться чем-нибудь существенным, но ничего не нашел, затем позвонил Луизе, которая обсудила с ним предстоящую вечеринку по случаю дня рождения Мой. Она также поинтересовалась делами Лукаса. После разговора, не придумав ничего лучше, Клемент прилег на софу, но спать не собирался. Потом вышел, прогулялся под дождем, вернулся в квартиру, чтобы сменить промокшую одежду, и в конце концов, поймав такси, прибыл к родительскому дому в семь часов, хотя Лукас велел ему прийти без четверти восемь.

Дождь прекратился. Гостиная в этот раз была ярко освещена. Едва ли что-то изменилось в комнате с тех пор, как их отец, решив перенести основную деятельность в Лондон, быстро, но не скупясь, заказал для нее обстановку. Большой и массивный письменный стол, почти воинственного вида, поблескивал темно-зеленой кожей столешницы и золотом латунной отделки. Лукас, едва выносивший присутствие в доме посторонних, сам занимался уборкой: пылесосил ковры, протирал пыль и полировал мебель. Две стены были завешаны книжными полками — позади стола, а также напротив него у входа в гостиную. От двери в сторону сада тянулся большой темно-коричневый кожаный диван, на который редко кто присаживался, и он блестел, как в день покупки, над ним висела акварель с видом Женевского озера и Шато де Шильон. Обстановку дополняли массивные и крепкие, обитые кожей стулья с прямыми спинками. Среди них выделялся мягкий «швейный стул», обитый золотисто-коричневым бархатом с расшитой подушкой, свидетельствующей об английских корнях его бывшей владелицы. Ее звали Барбара. На полу лежал огромный и толстый персидский ковер, теперь уже изрядно вытертый. Напротив дверей в сад, над низеньким газовым камином, возвышался во всем великолепии мраморный викторианский камин. На каминной полке выстроились семейные реликвии, опять-таки навевающие воспоминания как об английских, так и об итальянских предках: фарфоровые кошечки и собачки, хрустальные кубки и изящные шкатулки из дымчатого стекла, расписанные вручную. Над камином висел портрет итальянской бабушки, принадлежавший кисти неизвестного художника. На картине выделялись огромные встревоженные глаза, сама итальянка выглядела стройной, а ее странно крупная рука, прижимаясь к декольте шелкового платья, касалась желтых янтарных бус. Клементу хотелось бы сохранить для себя эту картину, он предпочел бы забрать и швейный стул, но после смерти матери он отказался от этого дома со всем его содержимым в пользу Лукаса. Вернее, он вовсе не отказывался от него, просто ему никогда не приходило в голову обсуждать с Лукасом вопросы наследства. Он представлял порой, какими взглядами могут обмениваться темными вечерами Лукас и испуганная дама на портрете.

Этим вечером гостиная была залита светом всех возможных осветительных приборов: большой центральной люстры с четырьмя плафонами в виде луковиц стиля ар-деко, зеленой настольной лампы и трех ярких торшеров. Плотные, доходящие до пола коричневые бархатные шторы скрывали сумрачность, а сейчас уже и темноту вечера. Коридор, тянувшийся к входной двери мимо немеблированной, забитой книгами первой комнаты, также освещался двумя яркими светильниками. Горел фонарь даже на крыльце, которое Клемент со дня смерти матери не видел освещенным. Трель дверного звонка прозвучала ровно в восемь часов. Клемент, выполняя указания, поспешил открыть дверь. На крыльце стоял незнакомец в мягкой фетровой шляпе, в руках он держал аккуратно сложенный зонт. Он улыбнулся Клементу. Клемент неловко предложил ему помочь снять пальто, но гость отклонил помощь. Взволнованный и смущенный Клемент, забыв запреты Лукаса, начал разговор:

— Я так рад видеть вас в добром здравии, ваше выздоровление настолько удивительно….

Незнакомец смерил Клемента благосклонным, хотя и насмешливым взглядом.

— Я тоже должен поздравить вас с тем, что вы еще живы, — ответил он.

— О да… — согласился Клемент, — как ни странно…

После этого смехотворного, но важного обмена любезностями Клемент направился в сторону гостиной, мужчина последовал за ним, отказавшись расстаться с зонтом, шляпой и пальто.

Зеленую лампу на краю стола Лукас повернул от себя, но его прекрасно освещали горевшие в комнате светильники. Он сидел совершенно спокойно, выпрямив спину и аккуратно положив ладони своих маленьких рук на обтянутую кожей столешницу. Взгляд его узких глаз равнодушно остановился на лице гостя. Незнакомец, не сводя пристального взгляда с Лукаса, наконец медленно снял пальто и шляпу, передав их вместе с зонтом в руки стоящего за ним Клемента, который быстро пристроил вещи на ближайший стул, аккуратно повесив на спинку пальто. Незнакомец прошел по комнате и остановился в нескольких шагах от Лукаса. Злополучное оружие уже, естественно, убрали, но глаза незнакомца сверкнули, скользнув по тому месту, где оно лежало утром. Последовавший за ним Клемент остановился чуть поодаль, точно предупредительный слуга.

Общая атмосфера этой встречи показалась ему ужасно, даже невероятно напряженной. Молчание не затянулось надолго. Клемент едва успел подумать, кто же из них начнет разговор и что же будет сказано, как Лукас, слегка двинув спокойно лежащими ладонями, начал первым:

— Добрый вечер. Я не имел намерения убивать вас и рад видеть вас в добром здравии. Я не знал о вашем выздоровлении.

— Я предполагал, что вы можете не знать, — тихо произнес незнакомец, — В газетах ведь сообщили о моей смерти, а не о воскресении.

— Да, верно. А вскоре после этого я уехал за границу. Очень любезно с вашей стороны, что вы зашли успокоить меня. Та случайная встреча оказалась неприятной для нас обоих. У меня сложилось впечатление, что вы намерены ограбить меня, прошу простить, если я ошибся. В любом случае, ничего страшного в итоге не произошло, и нам нет нужды обсуждать подробности. Мне понятно ваше желание встретиться со мной. Вот наша встреча состоялась, и я не испытываю к вам никаких враждебных чувств. Как я уже сказал, я с радостью узнал, что вы пребываете в добром здравии. Мысль об убийстве человека, пусть даже нечаянном, крайне мучительна. Полагаю, что оба мы можем быть удовлетворены этой короткой, но приятной встречей. Благодарю вас за визит, ваш приход снял камень с моей души. Надеюсь, ваше здоровье позволит вам продолжить жить полной жизнью. Итак… желаю вам хорошо провести этот вечер. Всего наилучшего.

Лукас встал.

Во время этого монолога незнакомец, как заметил наблюдавший за ним Клемент, приподнял плечи и скрестил руки на груди, а по его окончании оглянулся на Клемента. Потом он вновь пристально посмотрел на Лукаса. Клемент с изумлением прислушивался к равнодушным и логичным высказываниям брата. Однако чего же он ожидал? Клемент испытывал стыд и потрясение, но к ним примешивалось и привычное для него восхищение братом. Тем не менее, встретив взгляд незнакомца, Лукас потрясенно вспыхнул, точно его обожгли.

— Как ни странно, — заявил незнакомец, — мне нужно о многом поговорить с вами. Могу ли я быть вполне откровенным? Неужели вы действительно сочли меня ночным грабителем и по-прежнему так считаете?

Вновь опустившись на стул, Лукас сделал до боли знакомый Клементу утомленный жест, выражавший то, насколько он не расположен делать какие бы то ни было признания, однако великодушно смиряется с такой необходимостью.

— Я упомянул лишь о сложившемся у меня на тот момент впечатлении, — сказал Лукас, — И если вы сейчас желаете заявить, что не имеете ничего общего с данной категорией людей, то я, разумеется, готов вам поверить. Мои завершающие слова означают только то, что нам нет необходимости попусту тратить время.

— О том впечатлении вы и сообщили в суде, на котором я, к сожалению, не присутствовал, и подозреваю, что вы так и не отказались от своего заявления, — продолжил незнакомец.

— Я там также не присутствовал, — заметил Лукас раздраженным, но будничным тоном, — за исключением того раза, когда мне приказали явиться для дачи показаний. Я совершенно не представляю, что происходило в суде, меня он абсолютно не волновал. Если вы помните, в ту злосчастную ночь было очень темно. И я прошу прошения за то, что, не рассчитав силы, нанес вам такой сокрушительный удар. Вероятно, у вас сохранились о том случае не совсем ясные воспоминания. Мне хотелось только сказать, что, поскольку суд уже позади, нам нет необходимости обсуждать подробности столь неприятного для нас обоих происшествия.

Незнакомец помолчал.

— Я предпочел бы уточнить подробности. Естественно, у меня и в мыслях не было намерения ограбить вас, и, полагаю, вам это прекрасно известно, — сказал он задумчивым тоном. Неожиданно гость обернулся к Клементу и поинтересовался: — А кем именно вы друг другу приходитесь? У вас весьма необычная фамилия.

— Мы братья, — ответил захваченный врасплох Клемент и покраснел.

— Ага, понятно, — пробормотал незнакомец.

— Могу ли я теперь попросить вас уйти? — резко спросил Лукас. — Нет никакого смысла в нашем обсуждении этого злосчастного и досадного дела, поскольку оно закончено и предано забвению. Я уверен, что и вы не расположены беседовать о нем. Пожалуйста, простите мою резкость.

Незнакомец отступил назад и сказал, отчасти обращаясь и к Клементу:

— Вероятно, мне стоит освежить в вашей памяти мою фамилию, которую вы оба, конечно же, слышали, но предпочитаете не вспоминать. К сожалению, ее слегка исковеркали в прессе, напечатав с ошибками, и, как мне сообщили, также неверно произносили в суде. Моя фамилия Мир, состоит из букв М-И-Р и произносится как Мир, а не как Май, она имеет русское происхождение, близкое по значению к английским словам «world» и «реасе», — иными словами, мировое согласие и покой, уместное сочетание, как вы, безусловно, понимаете. Полагаю, профессор Граффе, вы знакомы с русским языком и, на мой взгляд, также обладаете обширными знаниями, судя по тем русским книгам, что я вижу за вами на полках. Когда я пришел в сознание…

Лукас вышел из-за стола. Мир отступил, как и Клемент.

— Пожалуйста… уходите! — тихо сказал Лукас.

Широкоплечего Мира природа наделила крепким телосложением, он значительно превосходил Лукаса ростом, но выглядел изрядно похудевшим. Лицо его сохранило некоторую округлость, но за время болезни он, вероятно, значительно сбросил в весе. Темно-зеленый твидовый пиджак болтался на нем почти как на вешалке, а кожу больших и сильных рук, бессильно повисших в ходе разговора, покрывали морщинки и пигментные пятнышки. Все же, судя по общему виду, ему было значительно меньше пятидесяти лет. Волнистые темнокаштановые волосы обрамляли его большую голову с вытянутым куполообразным черепом, лицо ограничивалось высокими выдающимися скулами, под густыми бровями мрачным огнем горели темно-серые глаза, а весьма крупный, но короткий нос с широкими ноздрями придавал солидность облику его обладателя, как, впрочем, и красиво очерченные полные губы. Мир говорил со странным акцентом, который стал понятным Клементу после того, как мужчина пояснил свое происхождение. До сих пор Клемент не знал его имени, он не читал о том деле в газетах и не желал даже знать фамилии умершего вместо него человека. Ему вообще хотелось, чтобы он оказался не человеком, а призрачным наваждением. И все-таки личность Мира пока оставалась загадкой. Он не слишком походил на работника умственного труда. Речь его отличалась задумчивой медлительностью, словно в голове его мысли бродили так же медленно. Держался он вполне уверенно и даже имел до некоторой степени властный вид.

— Ладно, — согласился Мир, — сейчас я уйду. Но в ближайшее время мне хотелось бы еще раз встретиться с вами.

— Извините, — воспротивился Лукас, — но это невозможно.

— Полагаю, вы найдете такую возможность. Могу я быть совершенно откровенным? Мне от вас кое-что нужно, и я намерен добиться желаемого.

— Что же это такое?

— Реституция.

— Что вы имеете в виду?

— Порой так называют справедливое возмещение ущерба.


Мир удалился. Лукас уселся на край стола. Ожидая словесного отклика брата, Клемент встревоженно наблюдал, как после ухода Мира Лукас молча вышагивал по комнате туда и обратно. Клемент испытывал страх, он словно вдыхал его вместе со спертым воздухом гостиной, насыщенной запахом множества книг. Лукас никогда не открывал окон. Клемент также чувствовал на редкость сильное волнение, как-то связанное с «воскрешением» Мира.

Лицо Лукаса, словно он только что заметил топтавшегося возле камина Клемента, озарилось улыбкой. Клемент с удивлением взглянул на него.

— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — спросил Лукас.

— Вот уж не знаю, что и думать, — ответил Клемент. — Тебе не показалось, что он слегка не в себе? Бедняга. Возможно, сказываются последствия того удара. Или, может, он пронырливый самозванец? Нет, это вряд ли. Во всяком случае, ты узнал его.

— Да. Это была исходная ошибка. Мне следовало не узнать его. Кстати, он и с тобой познакомился. Правда, это не имеет особого значения, поскольку тебя там не было.

— Ты подразумеваешь?.. А-а, понятно… Так ты полагаешь, что он вернется завтра?

Перед уходом Мир предупредил, что намерен зайти завтра вечером часам к шести, и выразил уверенность, что это будет удобно. Лукас помолчал в ответ, потом сказал:

— О да, не сомневайся, он вернется непременно. Он разыграл отличный гамбит.

— Ему хотелось добиться от тебя признания в том, что ты вовсе не считал его грабителем. Вероятно, так оно и есть, то есть именно за этим он приходил.

— Это была лишь преамбула.

— Знаешь, Лукас, что я только что вспомнил? Он чертовски похож на человека, который уже не раз торчал возле моего дома, а также возле дома Луизы. Я даже уверен, что это был именно он. Что же все это может означать?

— Он узнал нашу фамилию. Должно быть, следил за этим домом, потом вычислил тебя по фамилии, а ты привел его к Луизе в Клифтон.

— Он дожидался тебя.

— Да! А Луиза заметила его? Она говорила тебе что-нибудь?

— Нет. Но я не понимаю, почему, придя в себя и окрепнув, он сразу не обратился в полицию, чтобы рассказать им свою историю? Что ж, возможно, поначалу он не мог прийти в себя от потрясения… но сейчас он, по-видимому, в полном порядке. Почему же он не связался с полицией?

— Да, очевидно, не захотел, и это весьма интересный факт.

— Возможно, он не уверен и сомневается, что они поверят ему?

— Одно из двух: либо он очень глуп, либо очень умен.

— Но в любом случае, у него ведь нет никаких доказательств, верно?

— По-видимому, он рассчитывает получить с меня какую-то мзду, а в случае неудачи всегда может обратиться в полицию и даже в случае удачи все равно может обратиться в полицию.

— Ох… Лукас… он хочет шантажировать тебя, ему нужны деньги.

— Он проявил достаточно благоразумия, чтобы сразу не предать все дело огласке. Его тайна заслуживает большего. Возможно, денег… а возможно и… иных ценностей.

— Но, Лук, если даже он выдаст свою версию той встречи, то почему кто-то должен поверить ему? Ведь можно сказать, что он сам все это придумал или ему приснилось это, пока он валялся в коме.

— Тогда он будет дискредитирован второй раз, уже не только как грабитель и умерший негодяй, но и как мстительный лжец!

— Ладно… в любом случае, если он хоть немного подумает, то поймет, что ему в итоге просто нечем тебя шантажировать.

— Дорогой мой малыш, слишком мало думаешь как раз ты.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ведь сам называл его беднягой.

— Называл… ну и что?

— Сможешь ли ты безучастно смотреть на то, как его отвергнут и опозорят, хотя он будет говорить правду?

Клемент промолчал. Притащив стул, он сел на него на некотором расстоянии от Лукаса.

— Ладно, — сказал Клемент, — не забудь о своем обещании.

— Ты бесподобен! Я никогда не забываю обещаний. Суть в том, что он может создать мне много досадных проблем, да и тебе тоже. Так или иначе, но ему могут поверить даже без твоих показаний.

— Но я…

— Молчи уж лучше. Господи, ну и каша заварилась. Я хочу, чтобы ты не ввязывался в это дело.

— Благодарю… но, разумеется, я приду завтра и поддержу тебя, если…

— Нет. Я не желаю больше его видеть. Но надо поручить кому-то принять его. Придется подключить Беллами.

— Уверен, ты не захочешь, чтобы он все узнал.

— Хорошо… черт, приходи ты. Но я предпочел бы, чтобы ты повидал Беллами и просто сказал ему, что этот парень воскрес, и больше никому не говорил. Никому больше не рассказывай, что ты видел этого человека. А помощь Беллами мне, вероятно, еще понадобится.

— Слушай… обсуждая тут с тобой это дело, мы не учли возможность того, что я могу…

— Как ты сам только что сказал о Мире, так можно сказать и о тебе. Кто тебе поверит? Тем не менее на сей раз тебе удалось высказать весьма занимательную мысль. Я полагаю, ты имел мотивы, хотя пока не упоминал о них.

— Естественно, у меня имелись мотивы… но тогда я думал, что он мертв.

— Ладно, обдумай всю ситуацию еще разок, если хочешь, только не утомляй меня. Я сомневаюсь, что ты будешь счастлив, если уничтожишь меня. Но ты должен решить. Прими решение до его завтрашнего визита. Я не хочу один принимать того типа в этом доме.

— Ты боишься его.

— Верно.


Вечером того же дня встревоженная Луиза уединилась в своей спальне. День прошел, как всегда: она сделала множество необходимых покупок, ей звонила Джоан. Дети разошлись куда-то по своим делам. Как же ей теперь узнавать, куда они уходят? Дождь кончился. За окнами сгустилась туманная мгла. Свой ужин она устроила раньше обычного, а после ушла к себе в комнату, подумывая об отходе ко сну. Она даже переоделась в ночную рубашку, воздев руки то ли в молитвенном, то ли в ритуальном жесте. Расчесав свои жесткие волосы, Луиза помассировала голову щеткой. Приготовления ко сну закончились, только время для него казалось смехотворно ранним. У нее было желание отключиться от всего. Вряд ли она сможет сейчас уснуть, но ей не хотелось дочитывать «Любовь в Гластонбери», не хотелось заниматься шитьем. На стуле лежало старое вечернее платье, которое она начала укорачивать, чтобы надеть его в день рождения Мой. Луиза ходила туда-сюда по комнате, издавая едва слышные звуки. Время от времени она проводила ладонями по лицу, и на ее губах появлялась странная мимолетная улыбка. Сегодня вечером присутствие дочерей вызвало в ней непонятное раздражение. Все ее тело зудело, словно по нему ползали муравьи. Луиза то и дело слегка вздрагивала. Дробный перестук шагов бегающей по лестницам Мой, твердый и мерный, почти солдатский топот Сефтон, по-кошачьи тихие шаги Алеф, их по-птичьи щебечущие голоса, треньканье клавишей, нескончаемое сентиментальное пение, смешки и хохот, а потом периоды затишья, перешептывание, тайный сговор, нет, конечно, не против нее, но без ее участия. Их пробуждающаяся женственность, кроткий аромат невинности, тайные открытия в области сексуальной жизни. Она боялась и беспокоилась за них, а теперь начала порой и тосковать. Безусловно, Луиза любила их, а они, безусловно, любили ее. Но любовь не всегда находит выход.

Настольная лампа освещала аккуратно разобранную постель, готовую предоставить ей желанный отдых. Луиза присела на кровать, на маняще откинутое одеяло, невольно сложив руки в жесте, присущем уже и Алеф. Ей вспомнился Тедди, его прекрасное самообладание в любых жизненных ситуациях. Последние дни жизни Тедди были ужасными. Недавно она прочла в газете, что ученые уже доказали: во Вселенной не может быть никаких других живых существ, во всех отношениях похожих на людей. Как удалось им доказать такое? Не то чтобы Луиза тосковала по инопланетянам, просто мысль об их отсутствии увеличивала размеры ее скромного личного одиночества до бесконечности одиночества космического. Крошечная одинокая планета, бедный обреченный земной шарик — ему тоже суждено умереть, и смерть его будет ужасной. С кем же ей теперь разговаривать? Клемент стал приходить реже, а когда приходил, то она больше помалкивала. Если она разражалась, как раньше, бурной или страстной речью, к примеру, по поводу детей, то чувствовала, что смущает и даже злит его. На ее вопрос о Лукасе он ответил коротко и резко. Луизе хотелось поговорить с Лукасом, она даже сознавала, что должна поехать и повидать его, но боялась. Он был очень сложным человеком. Любая оговорка, любая ошибка, сделанная в разговоре с ним, могла обернуться для нее болью, сожалением и раскаянием.

Пробежав взглядом по комнате, она увидела свое вечернее шелковое платье с розовыми, голубыми и белыми полосками, его высокий лиф соскользнул на пол, а широкая юбка лежала на стуле. Оно по-прежнему отлично сидело на ней. В один из приступов смелости Луиза вдруг решилась обрезать юбку, сделать ее покороче. Иголка с ниткой, воткнутая в заново подвернутый подол, четко вырисовывалась в приглушенном свете лампы. Тонкая игла блестела, посверкивая холодным алмазным блеском. Луиза засмотрелась на нее. Как же легка, прекрасна и идеальна иголка в работе. Но как же она мала, в одно мгновение ее можно потерять безвозвратно. Итак, неужели единственное, что она может сделать сейчас, так это укоротить свое платье? Луиза качнула головой — и иголка исчезла из вида. Среди множества одолевавших ее забот она выбрала одну: коттедж Беллами обычно решал все летние проблемы. А что же будет теперь?

Сегодня Алеф говорила, что вечером Харви зайдет повидать ее. Луиза заявила, что собирается пораньше лечь спать. Вряд ли Харви хотел пообщаться с Луизой. Он частенько теперь, бывая у них дома, не заходил к ней. Луиза подумала о праздничной вечеринке по случаю дня рождения, когда все надевают маски. Скоро Мой стукнет шестнадцать. Как бы Луизе хотелось, чтобы они уже перевалили этот важный рубеж. Ей также хотелось, чтобы остался в прошлом визит к Лукасу, чтобы все прошло хорошо. Она подумала о Харви, по которому так сильно скучала, ведь ей очень хотелось, чтобы он действительно был ее собственным, горячо любимым сыном.


Мой в своей комнате наверху размышляла о судьбе чернолапого хорька. Это хищное млекопитающее, чья судьба когда-то сильно волновала Мой, стало чем-то вроде семейного анекдота. Постепенно переживания Мой слегка ослабли, поскольку она так и не сумела ничего разузнать об этом создании и даже не нашла ни одной его фотографии. Порой она даже готова была поверить, что его не существует в природе и вся его история с самого начала выдумана каким-нибудь любящим шутки натуралистом. Чаще всего, однако, Мой испытывала уверенность в том, что он существует либо существовал в прошлом, но вымер, а уцелело только его название, обладавшее для нее неким магическим свойством. Мой часто представляла себе, что хорек где-то совсем рядом радуется тому, что она думает о нем, и в благодарность протягивает к ней свои черные лапки. Возможно, ощутимую живую близость этого зверька существенно поддерживали воспоминания о хомячке, настоящем хомячке по кличке Колин, которого ей подарили, когда Мой было около семи лет. Она частенько брала Колина на руки и позволяла ему спокойно переползать с одной руки на другую, ощущая его теплый гладкий животик и маленькие цепкие лапки. Мой была уверена, что хомячок вовсе не хочет убегать, а хочет лишь дружески пообщаться с ней. Когда она поднесла этого ручного и понятливого зверька к своему лицу и заглянула в его добрые глазки-пуговки, то убедилась, что ему очень хорошо с ней, что он любит ее. В один ужасный день Мой выпустила Колина погулять на травку в саду, и он исчез, хотя девочка почти не сводила с него глаз. Мать и сестры уверяли ее, что Колину по-прежнему очень хорошо живется, вероятно, он перебрался в чужой сад и с удовольствием кормится там всякими травками, наслаждаясь свободой. Они так и не рассказали Мой, что через день нашли бедняжку мертвым. По-видимому, его загрызла какая-то кошка. Сефтон и Алеф тайком поплакали. Луиза тоже всплакнула, скрывая слезы от всех домашних.

Мой опустилась на колени возле свернувшегося в корзине Анакса и погладила его. Пес посмотрел на нее своими странными голубыми глазами, в которых порой светилась глубокая печаль. Неужели он никогда не забудет, никогда не простит? Словно прочитав мысли Мой, Анакс уткнулся мордой в ее руку, и она, пробежав пальцами по его гладкой голове, зарылась в длинную густую шерсть. Его нос был влажным, а кончик пушистого хвоста лежал спокойно, Анакс не махнул им, чтобы утешить девочку. Она вздохнула и села на пол, держась одной рукой за бортик корзины. Что же еще она может сделать? Ежедневно Мой спасала выползавших на тротуар, где их могли раздавить, улиток, червяков или гусениц, доставала паучков из ловушки в ванной, вызволяла из беды всех крошечных, почти незаметных тварей, которые могли погибнуть под ногой случайного прохожего или умереть от голода. Она уже наловчилась в этом, заманивая их на листочки, помещая в банки или сажая на руку. И только Мой всегда удавалось находить в доме потерянные вещи. Но возможно, ее старания бессмысленны или даже вредны? Она же не знает, нуждаются ли маленькие живые твари или даже вещи в ее содействии. Сколько загадочных судеб смешалось в этом мире! Страдают ли камни, собранные людьми и принесенные в дома? Может, им не нравится лежать на полках и сохнуть, собирая пыль. Не тоскуют ли они по свежему воздуху и дождю? Возможно, им даже не хватает общества других камней. Почему ей вздумалось, что их должно радовать то, что она выбрала именно их из множества других камней и взяла себе? Иногда Мой испытывала эту смутную тревогу, поглаживая окатанные морем голыши или вглядываясь в поблескивающую толщу кремневой гальки.

И вот теперь она присвоила — конечно, не умышленно или сознательно — Анакса, лишившегося любимого хозяина, и держит его в заточении. Мой чувствовала за пса крайнюю ответственность, боясь, что из-за ее недосмотра он может попасть под машину. А что будет, если он убежит, пытаясь найти Беллами, и потеряется и они никогда больше не увидят его? Сидя рядом с Анаксом и прижимаясь щекой к пушистому боку, она услышала, как быстро бьется его сердце, и пробормотала: «Прости».

Отстранившись и продолжая поглаживать пса, Мой почувствовала, что он слегка дрожит. Потом она заметила, что он пристально смотрит на что-то за ее спиной. Она обернулась как раз вовремя, чтобы успеть заметить легкое движение на полке: сдвинулся с места крапчатый обломок серого гранита. Мой привыкла, что ее называют «феей», не особо вдумываясь в значение этого слова. Недавно, однако, у нее проявились странные способности, при определенной сосредоточенности ей удавалось взглядом заставлять двигаться мелкие предметы. Она обнаружила свой талант случайно и даже знала научное название такого явления — телекинез. На самом деле то, что оно получило такое впечатляющее название, могло бы внушить определенное спокойствие, подразумевая, что такими способностями обладают и другие люди. Однако Мой испугалась и решила сохранить свои способности в тайне. То, что случилось сейчас, встревожило ее еще сильнее. Неужели теперь вещи начали двигаться сами, поступая так, как им хочется? Или во всем виновата она, то есть их движение связано с ее присутствием, с воздействием ее ауры? Может, Анакс это понял и испугался? Пес взглянул наверх и тихо заворчал. Мой подошла к полке, взяла обломок гранита и, положив его на место, твердо сказала: «Лежи здесь!» Потом она повернулась к Анаксу и добавила: «Все будет хорошо, успокойся». Она открыла окно, в комнату ворвался сырой туманный воздух, затем распахнула дверь. Обернувшись, Мой окинула взглядом мансарду, усеянную кусками картона, лоскутками материи и газетами, собранными для изготовления масок к вечеринке. Из прихожей донеслись голоса Алеф и Харви, который только что вошел в дом. Мой вновь закрыла дверь. Она подумала: «Возможно, я просто схожу с ума. И со временем окончательно свихнусь. Безумие станет моей жизнью». Анакс продолжал тихо ворчать.


Ниже этажом, в спальне Алеф, Харви сидел на кровати, вытянув травмированную ногу. Алеф устроилась поблизости на стуле с прямой спинкой, который стоял возле письменного стола. Она обхватила руками его костыли.

— Итак, тебе уже сняли гипс. Хороший знак.

— Еще неизвестно. Похоже, они решили поэкспериментировать. Гипс-то мне сняли, но зато наложили ужасно тугую повязку. Честно говоря, по-моему, они не знают, что делать.

— А я купила тебе вязальную спицу, чтобы ты мог почесать ногу под гипсом.

— Как мило с твоей стороны! Сохрани ее. Она может мне понадобиться позже для одного очень важного дела.

— Ну а как ощущения?

— Горит и распухает. Возможно, завтра мне опять придется тащиться с этой калекой в больницу. Она стала похожа на зловредную чужую конечность, приросшую к моему телу. С ней даже в гости не сходишь. Я перестал читать, перестал думать. Вот ты, естественно, продолжаешь корпеть над книгами! Все называют зубрилой Сефтон, но ты точно такая же, только зубришь в основном по-тихому. Я даже подозреваю, что ты умнее меня.

— О нет! Как ты можешь так говорить!

— Ты думаешь, что перестанешь меня любить, если поверишь в это?

Алеф рассмеялась и со стуком передвинула костыли.

— Ладно, кому-то нужно и поучиться. Что еще остается, чем еще можно осмысленно заниматься в этой жизни?

— Ты опять увлеклась вопросами ewige Wiederkehr? [37]

— Не так уж они интересны.

— Значит, с романтикой покончено, на борту живет молодость, а за штурвалом стоит наслаждение [38], туда не допущен даже старый маг Заратустра?

— О, не будем говорить о нем. Так ты обдумываешь какое-то важное дело?

— Нет, хотя хотелось бы, конечно. Нас окружали такой большой любовью, что я никак не могу придать жизни иного смысла. Но мне приходится задумываться о поиске новых целей.

— Верно, нас окружали любовью. Ты согласен, что тебя тоже любили…

— Алеф, не надо отлучать меня от этого зачарованного круга.

— Ты понятия не имеешь, как сильна может быть зачарованность.

— Как ты любишь иногда помучить меня. Ладно, от меня сбежали и отец, и мать. Меня бросили в диком и темном лесу. Но меня же нашли…

— Луиза с Алеф, Сефтон и Мой. Так не может продолжаться вечно, дивный сон должен закончиться.

— Ладно, я понимаю, что никогда уже не буду счастлив, как раньше. Но есть некий образец, которому хочется следовать, то есть подхватить славное знамя, конечно, в переносном смысле. Не добивай меня неоправданным нигилизмом, я и так сейчас пытаюсь собрать всю свою смелость, чтобы выжить.

— Ты боишься из-за сломанной ноги, но она же срастется.

— Нет, она просто символ, напоминание о том… что я могу выздороветь, а могу и остаться навсегда хромым… а тогда будущее представляется мне очень четко… весь его ужас…

— Мы изнеженные детки, — возразила Алеф, — Нам ничегошеньки не известно о подлинном ужасе. Для нас он всего лишь призрак, возбуждающий интерес.

— Ты решила доконать меня сегодня? Очень обидно.

— Ох, глупый! Просто проявляется моя древняя и пресыщенная душа! Однако ночь уж близится, не медли лучше здесь… [39]

— Я чувствую себя чертовски глупым, зависимым и раздавленным.

— Это просто болезнь молодости. Держись, Харви, малыш!

— Во Флоренции я мог бы обрести свободу. А теперь уже она мне не светит. Я сам нарвался на неприятности и несу заслуженную кару. Я люблю тебя, милая Алеф.

— И я люблю тебя.

— Понятно, почти как в церкви: возлюбленный сын мой. Я люблю тебя, но не заслуживаю твоей любви, на самом деле ты остаешься для меня загадкой, я не могу понять тебя, и мне необходимо пройти через трудные испытания, прежде чем я буду достоин…

— Ты уже прошел испытание, ты же сломал ногу.

— Это лишь дурацкий случай.

— Ты полагаешь, что не боги послали его? Фестон говорит, что ты похож на страждущего Филоктета [40].

— Да уж, пренеприятнейшее сравнение. Не дразни меня. Это жалкая зависимость, а не испытание.

— Что же тогда можно считать испытанием?

— Не знаю, но я чувствую, оно где-то совсем рядом, если только мне хватит смелости понять его.

— Возможно, как раз мне необходимо пройти испытание.

— Да, подобно девушке, прикованной к скале.

— Нет, не подобно девушке, прикованной к скале.

— О, извини, ты уподобишься той, что на лошади с мечом…

— Ты всегда изображал из себя юного Лохинвара [41].

— Только он успел вовремя…

— Милый Харви, вероятно, нам придется любить друг друга и искать себя, подвергаясь риску заблудиться в лабиринте жизни!

— Ты все шутишь, так и стараешься вырвать почву у меня из-под ног! Не важно, может, в другой раз мне повезет больше!

Как Клемент? Ты видела его после возвращения Лукаса? Наверное, он успел повидаться с братом.

— Не знаю, наверное, они встретились. Клемент был у нас, когда Беллами прикатил с этой новостью.

— Я знаю, Беллами рассказал мне. Действительно, Клемент ведь часто приходит сюда, поэтому Беллами и подумал, что найдет его…

— К несчастью, Анакс услышал голос Беллами и начал ужасно выть. Мой сильно огорчилась.

— Я тоже огорчен. Мне надо заехать к Лукасу.

— Правда? И зачем же?

— Просто надо, появилось такое навязчивое желание.

— Будь поосторожнее. А чем вызвана эта навязчивость?

— Мне просто нужно пообщаться с ним по-дружески минут десять, чтобы я смог выкинуть его из головы. Иначе он будет вечно преследовать меня.

— Он преследует людей?

— Раньше он приходил к вам на чай и давал Сефтон консультации! Держу пари, что ей изрядно досталось.

— Должно быть, имелось некоторое напряжение, но она говорит, что многому научилась.

— Учеба — это по ее части. Твоя сестра — послушная ученица. Хотелось бы мне тоже не ударить в грязь лицом. Ты тоже трудишься, как пчелка, хотя ломаешь комедию.

— Какую комедию?

— «О, как пресыщена жизнью моя душа, она старше камней, по которым ступают мои сандалии», и так далее. Так бывает с красотками. Tu ris de te voir [42]. А мне повезло, что я знаю тебя. Ты еще не пробудилась, так же как и я. Алеф, я идиот, прости меня!

— Милый Харви!

Она нагнулась и взяла его за руку. Костыли упали на пол.

В этот момент из Птичника донеслись звуки пианино. Они прислушались.

— Это Сефтон, — сказала Алеф. — Давай спустимся вниз, Харви, мне хочется спеть что-нибудь.

Возлюбленный сын мой!

Спешу ответить на твое письмо, чтобы заострить внимание на важности некоторых вопросов. Позволь мне повторить, как неразумно одиночество, на которое ты, по-видимому, обрек себя. Длительные периоды добровольного уединения разумны только в обстоятельствах надлежащего духовного наказания или самодисциплины. В иных случаях оно может способствовать порочному погружению в мир собственных фантазий. В очередной раз советую тебе бросить затворничество и начать служить ближним своим. Ты уже обрел опыт такого служения и способен применить его, дабы найти нуждающихся в твоей помощи. Я также настоятельно не советовал бы тебе продолжать столь упорные изыскания в области чинов и степеней архангелов! Поклонение ангелам ведет к идолопоклонству, от которого мы предостерегаем. Я связываю это замечание с твоим высказанным ранее желанием узреть откровение или знак свыше. Тебе должно хватить смирения, чтобы жить без таких излишеств. Позволь мне также попросить тебя в дальнейшем не приписывать Нашему Господу воинственный образ. Это своего рода «драматизация» того, что свято для нас, а в твоем случае — своеобразная форма эгоизма. Обрати взоры своей души на бедность, смирение, служение и любовь Христа. Цитируя послание о Галатах (3:20), Браунинг, как полагают, размышлял о значении этого послания с точки зрения догмата Троицы. Со временем будет полезно обсудить это подробнее. Мейстера Экхарта не отлучали от церкви, он также, хотя и безрезультатно, стремился к ереси, но никогда при жизни открыто не объявлялся еретиком. Некоторые из положений его учения признали еретическими в 1329 году, вскоре после его смерти. Эти обвинения сняли в 1980 году. Прошу прощения за короткое письмо. Проводи дни свои в трудах и молитвах, постоянных молитвах, будь искренним в стремлениях и поразмысли со всей серьезностью, в чем состоит твое призвание.

Твой смиренный брат in Christo,

отец Дамьен

Почтенный отец Дамьен!

Примите мою благодарность за Ваше письмо, очень любезно с Вашей стороны, что Вы так быстро отвечаете на мои письма. Я принимаю к сведению все Ваши советы и указания. Я сходил к обедне, исповедовался и познакомься с молодым священником местного прихода. Также я предпринял некоторые отступления от задуманного уединения, пытаясь, возможно менее успешно, помочь нуждающимся. Как Вы справедливо заметили, у меня накопился большой опыт… но организованная «общественная работа» отличается от уединенных трудов человека, «занятого своим собственным делом»! (Помню, мы как раз обсуждали, стал бы для меня благодатным путь нищенствующего францисканца.) Я всецело согласен с Вашим предостережением по поводу ангелов и архангелов и, безусловно, понимаю, что им не следует поклоняться, как Господу и Христу. В одной книге я прочел, что физическая боль может исцелить боль душевную, что тело усмиряет душу, открывая доступ к Господу. Я представляю их как Господню справедливость, чистилище, cum vix iustus sit securus [43]. Мне хотелось бы почувствовать, что у меня есть строгий и надежный ангел-хранитель, мне хотелось бы быть пораженным, подобно святому Павлу. Все это связано с моим собственным замечанием о блуждании во тьме, против которого, как я понимаю, Вы и предостерегали меня. Простите милостиво, прошу Вас, поток моих бессвязных мыслей, который, изливаясь из моей головы, обрушивается на Вас. Кстати (надеюсь, это не покажется Вам неуместным), я посетил ближайшую англиканскую церковь, при которой имеется бесплатная столовая, выдающая суп беднякам и бродягам, отстоял службу, входе которой Господь неизменно поминался местоимением женского рода (как «Она»). Насколько ужасно такое заблуждение? В конце концов, Господь выше человеческих половых различий, и изменение традиционного «Он» на «Она» приводит к возникновению бессмысленной попытки низведения Господа до человеческого уровня. Вы понимаете, о чем я говорю. (Я ни в коем случае не связываю это с моими ранними сомнениями насчет поклонения Деве Марии.) Если же говорить о женщинах, вступивших на путь служения Богу, то это совсем другой вопрос, и я вполне согласен с церковными догматами. Пожалуйста, не задерживайтесь с ответом, Ваши письма подобны манне в пустыне. Ваш покорный слуга и любящий сын,

Беллами

P. S. Возможно ли, что мы живем в последние дни мира и вскоре ожидается приход антихриста?

Беллами, как правило, любил писать отцу Дамьену, высказывая ему свои сомнения и бурные протесты открыто, как старому другу. Этот добрый и почтенный священник помог ему избавиться от депрессии, донимавшей его гораздо сильнее, чем обычно. К отцу Дамьену ему посоветовал обратиться священник одной церкви в северном районе Лондона, которому Беллами, вконец измучившись, случайно исповедался. Тот священник высоко оценил терпение Анакса, тихо ожидавшего своего хозяина не только тогда, когда Беллами уныло и подробно описывал свои страдания в исповедальне, но и потом, в опустевшей церкви, во время его более непринужденного разговора с исповедником. Беллами упорно и страстно твердил о смерти и об отрешении от мира, и тогда священник упомянул отца Дамьена. С тех самых пор началась история пылких сыновних, почти ребяческих отношений Беллами с этим ведущим отшельническую жизнь наставником, которого он с трепетом посетил в уединенном аббатстве графства Нортумберленд. С первого взгляда Беллами влюбился в сей приют, в его древние серые стены, высящиеся в конце долины, в его уединение, тишину, неземную чистоту, полный и тихий порядок, в его очевидное и благодатное, почти тюремное ограничение свободы бытия. Только одно обстоятельство немного разочаровало Беллами: он ожидал, что его разговор с духовником будет происходить в сумрачной атмосфере монашеской кельи, через маленькое или зарешеченное оконце, а отец Дамьен встретил его в солнечной приемной, украшенной гравюрами с живописными местными пейзажами и обставленной жесткой полированной мебелью. Сам отшельник, не старый еще человек в черно-белом облачении, выглядел бледным и немощным, как растение, лишенное света. Лицо его покрывала сеть легких морщин, а длинные тонкие руки, покойно лежавшие на столе, казались противоестественно чистыми. Его сухие и прямые волосы отливали серебром, а взгляд умных голубых глаз поражал внимательной сосредоточенностью. Говорил он спокойно, хорошо поставленным, «педагогическим» голосом, время от времени благодушно улыбаясь с кротким смирением и задавая Беллами множество вопросов. Само его присутствие в этой комнате насыщало ее атмосферой безгранично больших возможностей. На все вопросы Беллами отвечал дрожащим от волнения голосом. Не считая их разговора, вокруг стояла полнейшая тишина, лишь однажды нарушенная звоном колокола. Беллами, вдыхая эту тишину и постигая безграничность возможностей этого человека, думал:

«Да, я нашел родной дом. Я обрету здесь все, на что желал бы израсходовать силы моей души, приобщусь к этой чистоте, правде и любви».

Та беседа длилась сорок минут, и в конце концов Беллами попросил принять его в орден.

Ему сказали, что он должен проявить терпение, и велели подождать. Тогда-то и завязалась их переписка. Спустя несколько месяцев отец Дамьен еще раз встретился с ним, но не для того, чтобы похвалить его, а скорее для того, чтобы предостеречь от заблуждений. Между тем Беллами активно занимался разрушением своей жизни. Шло время, и Беллами начал опасаться, что его возлюбленный наставник, поначалу воспринявший его намерения со всей серьезностью, разочаровался, вероятно распознав «истинное лицо» Беллами и сочтя его романтичным выдумщиком и закоренелым идолопоклонником, безнадежно «потворствующим собственным фантазиям». Поэтому, в сущности, ему упорно, но мягко отказывали. Холодные пальцы сомнения временами сжимали горло Беллами, слегка пугая его возможным рецидивом былого отчаяния. Уход с работы, отказ от квартиры и переезд в скромную комнатенку Уайтчепела, беднейшего района Лондона, принесли ему временное воодушевление, позволив бросить мимолетный взгляд или получить некоторое представление о сущности уединенной созерцательной жизни. Но все чаще былая безнадежная и затхлая тоска охватывала Беллами: неудовлетворенность, которую почти никто, и определенно никто из его ближайших дорогих друзей, совершенно не мог понять. Идея ухода от мира, дававшая ему прежде массу жизненной энергии, казалась теперь чем-то вроде фальшивого самоубийства, неким призрачным комедийным образом его смерти. Пагубную ошибочность его душевных метаний, видимо, и распознал отец Дамьен в ходе дальнейшего знакомства. Этот святой отшельник полагал теперь, что служение людям в данном случае может принести исцеление, оно способно по меньшей мере повысить прежде незначительный интерес Беллами к чужим страданиям и вывести его на некий реальный, более подлинный и свободный жизненный путь. Но «отшельническая инициатива» Беллами, судя по ее описанию, являлась бесплодной затеей, словно он искал близости с нищими и отверженными, чтобы просто посмеяться над ними. В его помощи не нуждались даже смиренные завсегдатаи бесплатной столовой при англиканской церкви. Никто, казалось, в нем не нуждался, все, как отец Дамьен, видели его насквозь. Беллами и раньше приходил к такому неутешительному выводу. И вот сейчас, окаменев от одиночества и страха в своей стылой комнатенке, Беллами вдруг осознал, что его пальцы давно выбивают дробь по столу.

«Да, — размышлял он, — я сворачиваю на грешную дорожку. Это постукивание призывает грех. Душа моя блуждает во тьме».

Отбросив письмо в сторону, Беллами уставился на дождевые струи, затуманившие оконное стекло.

«Слезы, — подумал он, — если бы на меня снизошла духовная благодать, то я смог бы выплакаться! Но я холоден и тверд как камень. О, если бы только мне дали новое испытание, явленное неким ангелом, звездой, вспышкой молнии, неким знаком».

Он вдруг услышал тихий стук по стеклу и увидел, что за окном маячит какой-то человек, чья рука искажает прямизну дождевых струй. Он пригляделся. Там стоял Клемент. Беллами бросился открывать дверь.

— Ты сидел, точно окаменевшее изваяние, мне никак не удавалось привлечь твое внимание. Кстати, ты знаешь, что у тебя не работает звонок? С тобой все в порядке?

— Да, да, я просто задумался. Да ты, я вижу, насквозь промок.

— Естественно, промок, раз не захватил зонт. Я оставил машину возле какого-то строительного пустыря, похоже, в этом районе начали сносить все дома подряд, надеюсь, хоть ее не разберут по винтикам, пока мы с тобой болтаем. Ты не возражаешь, если я повешу сюда плащ, чтобы стекла вода? Ну и запахи! Раковина, что ли, засорилась? Здесь у тебя адский холод, неудивительно, что ты сидишь в двух свитерах.

— Как любезно с твоей стороны, что ты зашел повидать меня, я так рад твоему приходу! Сколько сейчас времени?

— Три часа. Сейчас день, на тот случай, если ты совсем потерял счет времени. Беллами, садись…

— Погоди, я опушу монетку в счетчик и включу обогреватель…

— Брось, не суетись, я совсем ненадолго. Слушай, Лукас попросил меня рассказать тебе кое-что под строжайшим секретом.

— Что, что?!

— Тот парень, которого убил Лукас, ну, ты знаешь…

— Еще бы не знать!

— Так вот, он не умер. Врачи, очевидно, решили, что он мертв, а журналисты сообщили об этом в газеты, и Лукас тоже думал, что он умер, но он воскрес и заявился к Лукасу.

— Как, и Лукас ничего не знал?

— Нет, он страшно удивился.

— Но, Клемент, как замечательно, какая чудесная новость! Лукас, должно быть, ужасно обрадовался, такое облегчение! Значит, в итоге он никого не убил! Это просто чудо!

— О да, это здорово.

— Как великолепно! Подобно Лазарю, воскрес из мертвых. Его появление освобождает Лукаса от тяжкого греха. Рассеивает грозовые тучи. Ведь, когда я видел Лукаса, он выглядел таким… О, как мне хочется встретиться с Лукасом! Ты видел этого человека, как он выглядит?

— Я не видел его и не знаю, как он выглядит.

— Как любезно со стороны Лукаса, что он послал тебя ко мне с такой новостью.

— Да, но только, пожалуйста, никому ни слова.

— Я не собираюсь никому говорить, но…

— Почему ты живешь в этой ужасной трущобе, чем ты тут занимаешься целыми днями? Может, тебя уже приняли в тот чертов монастырь или ты еще пока живешь обычной разумной жизнью? Или ты решил уподобиться хиппи, уйти в лес и собирать хворост, как Тесса Миллен? Какой же ты безнадежный растяпа, вечно устраиваешь себе какие-то обломы и несчастья… ладно, ладно, я понимаю, понимаю, извини…

— Клемент, посиди у меня, не уходи. Давай проведем остаток дня вместе, мы можем прогуляться по Сити, полюбоваться на храмы…

— Под дождем? В любом случае, я не могу, мне надо вызволить машину, а потом заехать в театр, где я должен спасти одну неумело слепленную композицию и организовать кошмарное поэтическое чтение, ох, не важно… В общем, я зайду повидать тебя в другой раз, если, конечно, тебя не уволокут…

— Люди в белых халатах?

— Нет, дурачок, если тебя не призовет твой священник, или Господь, или… ох, черт…

— Что случилось?

— Да ничего особенного. Оказывается, это всего лишь дождь. Смотри, у тебя же течет из-под окна, на полу уже скопилась лужа, и мой плащ тут ни при чем. Прощай.


— Ты дал ему в руки несколько козырей, да и я тоже. Меня он застал врасплох.

— Ты имеешь в виду, что нам следовало просто все отрицать или притворяться, что мы ничего не понимаем?

— Еще не поздно попытаться. Его воспоминания, вероятно, весьма смутные. Черт возьми, у меня нет времени на эти мелочные разборки… В итоге он может оказаться шутом, жалким слабаком, и один отказ быстро успокоит его, приведет в смущение и заставит отказаться от своих притязаний. Его надо обескуражить, введя в заблуждение.

— Но, допустим, он захочет привлечь тебя к суду.

— Нас, Клемент, нас. Я не думаю, что дело дойдет до этого. Боюсь, ему нужны деньги. Мы должны относиться к нему, как к несчастному, смущенному человеку, получившему удар по голове. Вероятно, так оно и есть. И все-таки я не могу раскусить его, что меня сильно раздражает. Он выглядит достаточно разумным и образованным, однако есть в нем что-то от аутсайдера, какая-то подозрительная назойливость.

— Он эмигрант или из семьи эмигрантов.

— Нет, тут что-то более серьезное, и вообще мне не нравится этот чертов зануда, меня не волнуют призраки. И почему только он не мог нормально умереть?

— Возможно, он просто хочет, чтобы ты принес ему извинения.

— За что? Думай, мой милый, думай головой.

— Ладно, ладно. Но он же хотел твоего признания, что ты вовсе не считаешь его грабителем.

— Верно, но это пустяки. Ладно, поживем — увидим, будем действовать по обстоятельствам. Уже почти шесть часов. Я не хочу, чтобы ты торчал в гостиной. Он может оказаться просто сумасшедшим, что могло бы быть лучше всего, при условии, что он не буйный. Будешь сидеть в соседней комнате, но не закрывай дверь. А вот и звонок. Давай, впусти его.


С молчаливой улыбкой Клемент открыл дверь. Гость тоже улыбнулся, не сказав ни слова. Он проследовал за Клементом в гостиную. Стоя за массивным столом, Лукас слегка склонил голову и указал на стул, поставленный шагах в десяти от стола. Гость также поклонился, подвинул стул вперед и, встав рядом с ним, оглянулся на Клемента, который еще медлил в дверях. Клемент махнул рукой и тихо вышел за дверь, оставив ее приоткрытой. Гость повернулся к Лукасу. Лукас сел и сразу приступил к делу.

— Будьте добры, господин Мир, присаживайтесь. Полагаю, вы должны испытывать некоторую слабость, ведь, насколько я понимаю, вам пока необходим щадящий режим. Если помните, вы любезно сообщили нам вашу фамилию. Должен поздравить вас с выздоровлением, я рад видеть вас в таком бодром состоянии. Как любезно с вашей стороны, что вы вновь навестили меня. К сожалению, не смогу уделить вам много времени, и нам придется ограничиться коротким, но, надеюсь, приятным для нас обоих разговором. Все складывается на редкость удачно, даже дождь прекратился. Когда вас выписали из госпиталя, какого числа?

Мир опустился на стул, положил на пол зонт и фетровую шляпу. Он остался в длинном черном макинтоше, однако расстегнул пуговицы.

— Точно не припомню, — ответил он.

— Я так и думал. Некоторая путаница мыслей естественна в подобных случаях, часть воспоминаний утрачивается. Надеюсь, вас лечат хорошие специалисты. По-видимому, вы еще состоите под их наблюдением. С какой регулярностью вы посещаете врачей?

— Я уже прекратил посещать их.

— Вы уверены, что это разумно? Мне представляется, что вам пока необходима помощь терапевта. Кто из специалистов занимался вашим случаем? К сожалению, я не помню, в каком госпитале вы лежали.

Мир промолчал, лишь медленно и неодобрительно покачал головой.

— Что ж, безусловно, это ваше личное дело. Рад видеть вас вновь и выразить вам свое сочувствие. Мне хотелось бы как-то помочь вам, но, к сожалению, я не понимаю, каким путем можно осуществить это желание. Наш краткий разговор, конечно, также относится к такого рода помощи и может принести нам обоим известное облегчение. Давайте же любезно поблагодарим друг друга и удовлетворимся нашей встречей, ведь таковым, что мне вполне понятно, и было ваше желание. Нам, в общем-то, не о чем говорить. Вероятно, все уже сказано. Со всей искренностью я желаю вам самого наилучшего.

Мир, смотревший на Лукаса в легкой задумчивости, сказал:

— А где второй парень, я имею в виду вашего брата?

— Второй парень работает в соседней комнате, он помогает мне иногда.

— Мне казалось, он актер.

— Иногда он играет. Это еще не делает его актером. Я уверен, что родственники, должно быть, очень обрадовались вашему выздоровлению. Полагаю, вы живете вместе с ними?

— У меня нет родственников.

— Что ж, это тоже, возможно, счастье.

— Вы, очевидно, так и думаете. Почему вы хотели убить его?

— Боюсь, что вы заблуждаетесь. Я никого не хотел убивать, и мне очень жаль, что нанесенный вам удар вызвал некоторое расстройство ума, я искренне надеюсь, что это лишь временное явление. Как вам известно, у меня сложилось впечатление, что вы хотите напасть на меня. Я с большим удовольствием готов признать свою плачевную ошибку.

— Я видел, что вы пытались убить того человека. Вы держали в руке биту. По-моему, она как раз лежала вон там, на столе, когда я заходил к вам первый раз.

— Вы говорите дикие вещи. Более того, вы просто бредите. Боюсь, мы ничего не достигнем нашим разговором. Послушайте, давайте рассуждать здраво. Мне не хочется попусту тратить ваше время, впрочем, как и мое собственное. Я согласился увидеться с вами еще раз и выразил вам свое сочувствие. Ваши предположения и ваш, возможно, неумышленно зловещий тон не помогут развитию нашей беседы. Бросьте, злость не плодотворна! Я уверен, что после такого малоприятного испытания вам нет необходимости впутываться в это дело дальше, бессмысленно осложняя его. Это принесет вред только вам, но никак не мне. Честно говоря, я не хочу причинять вам больше никакого вреда. Вы упоминали о реституции, по-моему, об этом лучше забыть. Возможно, вы стеснены в деньгах? Мне пришло в голову, что это именно то, что вам нужно. Конечно же…

— Вы предлагаете мне деньги? Могу вас заверить, что деньги меня не волнуют. Денег у меня более чем достаточно.

— Это очень хорошо, поскольку у меня как раз нет такого достатка. Коли на то пошло, господин Мир, то я не понимаю, чем еще вам можно помочь, и, как я уже говорил, не собираюсь больше отнимать у вас время.

— О, времени у меня также предостаточно, по большому счету все оно принадлежит мне, поскольку благодаря вам я стал безработным. Кстати, как имя вашего брата?

— Его зовут Клемент…

— Славное имя. Если вы не возражаете, я хочу, чтобы он присоединился к нам. Мне представляется, что он все равно слышит нас.

Не дожидаясь ответа, Мир встал и быстро прошел к приоткрытой двери. Стоявший за ней Клемент едва не влетел в комнату.

— Пожалуйста, входите, Клемент, надеюсь, вы позволите мне так называть вас.

— Господин Мир собирается скоро уходить, — сказал Лукас. — Посиди там.

Он показал на ближайший к двери стул рядом с книжными полками.

— Кстати, — обратился он к вернувшемуся на свое место гостю, — откуда вы узнали, что он актер?

— У меня появилось, как я уже, по-моему, упоминал, много свободного времени, пока я дожидался вашего возвращения, и часть этого времени я потратил на изучение ваших родственников и друзей, в чьи дома, в конце концов, вы могли бы вернуться.

— Вы говорите о… детективном расследовании.

— Нет, просто о некоторых наблюдениях и о сборе сведений в дружеской манере. В итоге я пришел к заключениям, которые вам, возможно, было бы интересно услышать…

— Несомненно, эти бессмысленные похождения явились результатом вашей нетрудоспособности. Могу я вновь предположить, что вас могло бы удовлетворить денежное вознаграждение? В пределах моих возможностей, разумеется, я готов предоставить вам щедрую сумму, безусловно, полезную помощь, если можно так выразиться, дабы компенсировать, хотя бы символически, те страдания, которые я невольно причинил вам. Прошу вас, подумайте о моем предложении. Приняв от меня такую помощь, вы принесете облегчение нам обоим. Я понимаю, что ваши мысли еще не вполне прояснились…

— Меня не интересует символическая компенсация. Вы правы, в какой-то степени я утратил способность к сосредоточенности, а с ней и свои профессиональные навыки, связанные с трудной и общественно полезной работой, которой я посвятил свою жизнь. Проще говоря, жизнь моя оказалась загубленной.

— Мне очень жаль, но у меня нет ни времени, ни таланта, чтобы играть для вас роль терапевта. За этим вам надо обратиться в соответствующее учреждение.

— В сущности, я очень внимательно слежу за нашим разговором и не думаю, несмотря на ваше предположение, что мы ничего не достигнем. Вы предоставили мне, возможно сами того не сознавая, довольно много ценной информации. Вы упорно желаете избавиться от меня и повторно предлагаете мне деньги. Я сказал вам, что не нуждаюсь в деньгах, и пояснил, что навсегда потерял любимую работу…

— А в какой области вы трудились? — спросил сидевший в дальнем конце гостиной Клемент.

— Я работаю, вернее, работал… — Мир слегка помедлил, а затем продолжил: — Психоаналитиком. Мои сомнения при сообщении вам этой специальности связаны с тем, что люди порой косо смотрят на психоаналитиков. И мне не хотелось бы услышать шуточки по поводу способностей врачей к самоисцелению. Конечно, никто из вас не подумает о таких глупостях. В любом случае, забудем о моей специальности, позвольте мне продолжить объяснение. Вы помните, что, когда вы спросили меня в конце нашей предыдущей встречи, чего я хочу, я упомянул о реституции, а когда вы попытались уточнить, я назвал это справедливым возмещением ущерба. Поскольку вы, видимо, проявляете некоторый интерес к моим желаниям, позвольте мне повторить, что я хочу справедливости.

Мир слегка развернул свой стул в сторону Клемента, словно включая его в зону своего внимания, и время от времени поглядывал на него. Клемент, наклонившись вперед и упершись локтями в колени, напряженно прислушивался к разговору, который становился все более странным. Лукас, невозмутимо откинувшись назад, произносил свои реплики тихо и четко. С его желтоватого, узкоглазого и тонкогубого лица не сходило утомленное выражение, порой окрашиваемое слабым оттенком удивления, но показывающее непреклонность, свойственную жестокосердию, сдерживаемому в отношении надоедливого ребенка. В тот момент, словно воспользовавшись преимуществом короткой паузы, порыв ветра ударил в балконные двери, хлестнув залпом дождя, возможно даже с мелким градом, по дверным стеклам. Нахмурив брови, Мир глянул на аккуратно закрытые бархатные шторы, по которым пробежала легкая волна. Лукас передвинул настольную лампу вперед, чтобы она лучше освещала Мира, а его, напротив, скрывала в тени. Повозившись с макинтошем, Мир бросил его на пол. Клемент отметил, что сегодня гость явился в дорогом, сшитом явно на заказ костюме с жилеткой и элегантным зеленым галстуком.

Лукас продолжил все тем же спокойным тоном:

— Мне жаль, что вы имеете такие стойкие провалы в памяти. Мы же согласились, что не будет никакой пользы от привлечения к данному делу юристов или от возобновления судебного процесса. В любом случае, вам это совершенно невыгодно. Особенно после вашего недавнего признания относительно состояния ваших умственных способностей. Вам следует выбросить из головы такие идеи.

Улыбнувшись и подавшись вперед, Мир выразительно взмахнул руками.

— Да бог с вами, — удивленно произнес он, — у меня и в мыслях не было ничего подобного, до настоящего момента по крайней мере. Я согласен, что это чревато множеством утомительных неприятностей! Справедливость обитает не только в законном суде. Прошу, позвольте я оживлю в нашей памяти пару моментов, касающихся правосудия, этого почтенного и древнего понятия, определенного в моей книге, если я могу назвать ее таковой, крылатым выражением «Око за око, зуб за зуб».

Лукас, пристально следивший за гостем, отметил изменения в выражении его лица и жестикуляции.

— Вы что, еврей? — спросил он у Мира.

— Да. А вы?

— Не знаю, — после минутной паузы ответил Лукас.

— Как же так?

— Я был приемным ребенком. Я не знаю или не желаю знать, кем были мои родители.

— Понимаю… А он… — Мир на мгновение оглянулся на Клемента. — Да, естественно. Простите. На самом деле я почти уверен, что вы еврей. Да, почти уверен. Я узнаю…

Лукас, нахмурившийся на мгновение, прервал его, напомнив деланно равнодушным тоном:

— Вы говорили о реституции, но деньги вам не нужны, тогда я не понимаю, чего вы хотите, смею сказать, что вы сами не понимаете, чего хотите. Так что же я могу предложить?..

— Я поясню вам, чего хочу… исключительно справедливого возмездия.

— Бросьте, бросьте. Я ударил вас импульсивно, потому что вы испугали меня. Я же вызвал «скорую», убедился, что вам окажут помощь, моя расторопность и спасла вам жизнь, ведь я мог просто уйти и бросить вас там. Тогда вообще не возникло бы никаких нынешних проблем! Я заявил о своей ответственности, сделал признание в законном суде этой страны о причинении вам ущерба, и меня оправдали. Правосудие свершилось. За нечаянный результат моей импульсивной реакции я предлагал вам деньги ex gratia [44], по доброте душевной, из чистого сочувствия, если угодно, из жалости. Могу я предположить, что вы отмените ваше мелодраматическое требование о возмездии? Я ничего вам не должен.

Мир ответил не сразу, казалось озадачившись словами Лукаса. Он оглянулся на Клемента, потом сказал тихим, извиняющимся тоном:

— Вы не могли бы слегка отодвинуть лампу?

Лукас убрал лампу, потом демонстративно взглянул на часы и перевел взгляд на разложенные по столу бумаги.

— Я помешал вам совершить преступление, — продолжил Мир, — и ваша спонтанная реакция была, вследствие этого, тоже неким преступлением.

Лукас подготовился к такому повороту.

— Ни о каком преступлении и его последствии не может быть и речи. Дорогой мой, призываю вас говорить о том, что действительно случилось, а о не ваших гипотезах и фантазиях.

— Давайте разберемся, что я видел и что ваш брат подтвердил.

— Он ничего не подтверждал и, между прочим, в сущности, не является моим братом, хотя ему угодно использовать такую удобную терминологию. Вы получили тяжелую травму. По-моему, вы страдаете потерей памяти. Я не могу понять вас, мне нечего вам дать, и я не в силах помочь вам, извините.

Мир вновь оглянулся и посмотрел на Клемента. Клемент, предчувствуя его взгляд, изучал узор на ковре.

— Я спас вас от греха Каина, — сказал Мир, — а в ответ вы разрушили мою жизнь. Ладно, предположим, что на данный момент вы имеете один взгляд на это дело, а я имею другой. И давайте вернемся к моему предварительному и иррациональному понятию отплаты «зуб за зуб». Вы считали, что я умер. Возможно, я действительно побывал на том свете. Возможно, я и сейчас там. Но именно желание справедливости воодушевило меня и не позволило обрести вечный покой. Я отыскал вас ради собственного спасения. Я преследую вас, поскольку вы нужны мне. Мы навечно связаны.

Произнося последние слова, Мир поднялся на ноги. Он стоял, слегка покачиваясь, потом пробормотал тихим, напряженным голосом:

— Вы умышленно нанесли мне непоправимый ущерб и знаете это. Я желаю, чтобы вы понесли наказание.

Вспоминая этот странный разговор, Клемент понял, что в тот момент наступила кульминация действа. Небо за окнами стремительно почернело, комнату окутал полумрак, дождь, лишившись порывистой поддержки ветра, падал на землю с ровным тихим стуком. Настольная лампа освещала только письменный стол и руки Лукаса. Широкоплечая и застывшая фигура Мира в этом мраке казалась зловеще мощной и сверхъестественно высокой. Клемент тоже, словно проникнувшись чувством невольного уважения или тревоги, поднялся на ноги. Мир на мгновение повернулся к нему, и у Клемента мелькнула мысль, что голова гостя стала похожа на голову какого-то крупного животного, кабана, возможно даже буйвола. Мир, заметив, что Клемент также встал, улыбнулся, и его зубы блеснули, словно окруженные темной шерстью. Потом он вновь сел, и Клемент, осторожно перенеся свой стул немного ближе к столу, сел тоже.

Лукас помедлил, видимо ожидая очередных слов Мира, потом сказал, сменив саркастически спокойный тон на более задумчивый:

— В вашей книге, конечно же, говорится, что возмездие пребывает в руках Господа.

— Я являюсь Его орудием, — ответил с ходу Мир, словно поясняя нечто очевидное.

Изобразив недоумение, Лукас поинтересовался:

— Так чего же вы хотите? Вы хотите, чтобы мы устроили поединок?

— Да, когда-то я обладал изрядной физической силой, но теперь, увы… В общем, своеобразная дуэль… нет… я предпочел бы нечто более… изысканное…

— Я не понимаю вас. Почему вы не желаете внять голосу здравого смысла, удаляетесь с пути добродетели, не хотите подавить свои навязчивые идеи и позволить нам спокойно разойтись друг с другом? Возможно, это как раз было бы достаточно изысканным…

— Спокойно? Неужели вы просите меня простить вас, дать вам отпущение грехов, может, еще преклоните колени у моих ног?

— Вы шутите. Мне плевать на тошнотворное понятие прощения, впрочем, как и на удовольствия мазохизма. Я не нуждаюсь в вашем прощении и подозреваю, что вас не удовлетворило бы мое унижение. Возможно, мне следовало просто упомянуть о здравом смысле, давайте забудем о добродетели. И давайте же наконец перестанем попусту тратить время…

— Милостивый государь, как я уже говорил, благодаря вашему нападению время моей жизни теперь находится исключительно в моем распоряжении!

— Как же вы можете покарать меня? Наказание обычно рассматривается с трех точек зрения: устрашения, перевоспитания и расплаты. У вас явно нет повода устрашать меня для предотвращения повторного нападения, не думаю также, что вас волнует мое перевоспитание. Я определенно не намерен отдать себя вам на истязание, и я не думаю, что вы решили убить меня. Поэтому вместо возмездия мы приходим, скажем, к компенсации. Так что мне опять же не остается ничего иного, кроме как предложить вам деньги, от которых вы отказались. Вы говорите, что искали встречи со мной, и я могу понять, что у вас имелось страстное желание видеть меня. И вот мы встретились, поговорили, даже слегка поспорили в пылу обсуждения. Не сочтете ли вы это неким достижением, способным удовлетворить любое, имевшееся у вас навязчивое желание? Ведь такой нерациональный способ мышления относится к вашему складу ума, а не к моему. Вы, похоже, пребываете в добром здравии и, помимо того, наделены живым умом. К чему же тратить жизнь и отравлять душу мстительными фантазиями? Зачем безрассудно пытаться следовать путем, который неизбежно приведет к страданию, несчастью и угрызениям совести? У вас есть деньги… почему бы не потратить их на более возвышенные удовольствия: наслаждение искусством, укрепление дружеских связей, щедрые подарки, благотворительность? В сущности, как раз сейчас вы в состоянии использовать ваши силы либо во благо, либо во вред. Прошу вас, подумайте о том, что я только что сказал.

Клемент вновь тихо переместил свой стул немного вперед. С нового места он лучше видел лицо Мира, коротковатый широкий нос, полные, изящно изогнутые губы, высокие выступающие скулы, гладкие щеки, вьющиеся каштановые волосы без тени седины, густой шапкой закрывающие шею. Почему же он так похож на какое-то животное? Клемент подумал, что улыбается Мир как-то по-собачьи, крылья его носа нервно вздуваются, как у норовистой лошади, его шевелюра походит на меховую шапку, а большие выпуклые глаза горят темным огнем. Гость выглядел жутковато и одновременно трогательно.

«Но что он здесь делает? Какой-то ночной кошмар, — думал Клемент. — О господи, если бы он только мог исчезнуть, развеявшись, как дурной сон. А что там предлагает Лукас? Он говорит серьезно или издевается? Неужели его заинтересовал этот тип? Если бы только все это могло оказаться сном. Однако этот мужчина спас мою жизнь».

Вдруг перед Клементом из глубины памяти в замедленном движении всплыли темные тени событий той летней ночи. На него напала мутная, близкая к обмороку слабость.

Гость тоже почувствовал или даже осознал некое изменение атмосферы общения. Пристально глядя на Лукаса, он откинулся на спинку стула и намеренно не спешил с ответом.

— У меня есть одна просьба, — произнес он в итоге мягким доверительным тоном.

— И какая же?

— Впервые навестив вас, я заметил нечто вроде дубинки, она лежала перед вами на столе.

Лукас откинул назад голову, нахмурившись и почти закрыв глаза.

— Да, — сказал он с легкой заминкой.

— Мне бы хотелось взглянуть на нее.

Лукас отодвинулся назад вместе со стулом и открыл один из ящиков. Он положил на стол нужный предмет. Мир встал и подошел поближе. Клемент вскочил. Мир взял биту и прикинул ее вес. Клемент стремительно выступил вперед. Лукас наблюдал за происходящим со своего места с почти отсутствующим выражением лица.

— Что это такое? — поинтересовался Мир.

— Бейсбольная бита, — пояснил Лукас.

Мир глубоко вздохнул и положил орудие на стол.

— Благодарю.

Лукас вновь спрятал биту в ящик и мягко обратился к Миру:

— Я надеюсь, вы внимательно выслушали мои слова. Я долго потворствовал вашим желаниям. Может быть, нам пора разойтись, заключив перемирие?

Гость вновь опустился на стул. Клемент также отошел и сел на свое место.

— К сожалению, нет, — возразил Мир, — Я должен сообщить вам, что придумал. Ранее вы говорили, что не в состоянии оказать мне терапевтическую помощь. Но вы как раз в состоянии, более того, вы должны оказать ее мне, я требую этого именно от вас и только от вас. Пожалуйста, не прерывайте меня. Кстати, я не заметил вашего долгого потворствования. Вам ни на йоту не удалось сдвинуться с исходной позиции. Вы так ничего и не поняли и лишь бросались красивыми словами, пытаясь ввести меня в заблуждение и, очевидно, считая меня дураком. Только что вы доставили себе удовольствие, проведя несколько педантичный анализ понятия наказания. Воспользовавшись устаревшим книжным понятием воздаяния, вы ловко трансформировали эту мрачную идею в вариант компенсации. Фактически идея воздаяния повсюду является основополагающей для правосудия, которое в равной мере может смягчать, а может и усиливать наказание. Вспомните, как в былые времена людей вешали за кражу овцы. Библейское «око за око, зуб за зуб» служит неким символом как для реституции, так и для мщения. Наказание должно соответствовать преступлению, быть не менее и не более суровым. В некоторых странах, как вам известно, определенные преступления, типа кражи, наказывались отсечением руки. В данном случае вашим справедливым наказанием могло бы стать получение удара по голове, нанесенного с равной силой.

В гостиной мгновенно повисло напряженное молчание. Клемент, задохнувшись, схватился рукой за горло. Лукас внимательно выслушал Мира и наконец сказал:

— Могу я спросить, вы лелеяли эти мысли все то время, что ожидали моего возвращения?

— Верно. Эти мысли подняли меня со смертного одра, — ответил Мир и после очередной паузы продолжил: — Прежде чем обратиться к науке души, я поднаторел на поприще своеобразной хирургии. Очень просто, знаете ли, отрезать руку или ногу, почти как кусок сыра.

— Но вы также признаете, — быстро подхватил Лукас, — что те мысли были просто фантазиями, грешными фантазиями, которые вы не имели намерения воплощать в реальности?

— В какой-то мере вы правы. Я был обречен жить с ними, черпать силы в подобных мысленных образах. Они со мной даже сейчас. Вам, должно быть, хорошо знакома связь между грешными мыслями и грешными действиями. Я вполне способен претворить в жизнь любую из них и могу вас заверить, что существует великое множество куда более изобретательных и сложных способов наказания, чем те, о которых я только что упомянул. Однако если бы я хотел разрушить вашу жизнь, как вы разрушили мою, то в моем распоряжении имелся бы ряд менее грубых способов.

— Каких же?

— Мне достаточно лишь написать письмо в газету, рассказав правду о том, что произошло той кошмарной ночью, включая ваше подлое намерение убить брата.

Клемент возмутился:

— Но он ведь не убил меня! Как же можно говорить, намеревался он или нет? Простое намерение еще ничего не значит. Нет, он ни за что не убил бы меня, я уверен!

— Очаровательно! — воскликнул Мир, — Интересное доказательство, и оно прозвучит на редкость трогательно в процессе дачи свидетельских показаний, хотя и будет воспринято как весьма легковесное. Так или иначе, давайте отбросим пока сослагательное наклонение. Я буду настаивать, что вы, профессор, имели такое намерение. Эта занимательная повесть вновь вернется в газеты, и ваш брат будет являться очаровательным дополнением к ней. Вся история ваших родственных отношений будет тщательно изучаться, публиковаться и искажаться фантазиями газетчиков. В результате вам придется либо признать эти обвинения, либо привлечь меня за клевету. Я затащу вас обратно в суд. Долго ли сможет продержаться там ваш славный братец, такой импульсивный в проявлениях чувств и не привыкший лгать? Его последняя возмущенная вспышка служит лишь примером того вреда, который он может совершенно нечаянно нанести вашему делу. Я говорил, что не нуждаюсь в деньгах, так позвольте мне сейчас банально признаться, что я чертовски богат. Я найму самых лучших и талантливых адвокатов, и они докажут, что вы лжете. И не думайте, что вам удастся избавиться от меня, покинув страну и спрятавшись, к примеру, в Америке. Мои высокооплачиваемые агенты найдут вас повсюду. Ваше спокойное ученое затворничество закончится, любимые книги, тихие библиотечные дни — все останется в прошлом. Я могу преследовать вас до конца жизни, могу с необычайной легкостью превратить все ваше существование в сплошное несчастье и довести вас до самоубийства.

Мир говорил спокойно и медленно, прозаическим тоном. Лукас, с напряженным вниманием ожидавший конца его речи, сказал:

— Если вы предлагаете мне некий выбор, то такой вариант, безусловно, не назовешь привлекательным. И если бы торг был здесь уместен, то я попросил бы вас принять отрезанную руку. Речь, произнесенная вами только что, как минимум предназначалась для того, чтобы превратить мою жизнь в смертельную пытку, в ожидание сокрушительного разоблачения или нападения затаившегося убийцы. Да вы, оказывается, склонны к терроризму! Мне плевать на шантаж. Я отвечаю, что меня не волнуют ваши угрозы. Я испытывал к вам некоторую симпатию и с удовольствием слушал сей риторический монолог, но поскольку вы наконец предстали во всей полноте своей ужасающей мерзости, то я не желаю иметь с вами больше никаких дел.

Резко встав из-за стола, Лукас выключил лампу.

— Клемент, проводи этого господина к выходу, — произнес он уже дрожащим от ярости голосом.

Клемент бросился вперед к Миру, по-прежнему спокойно сидевшему возле стола, и схватил его за рукав.

— Не уходите, пожалуйста, и прошу вас, скажите, что вы не намерены делать ничего такого, а просто хотели напугать его, пожалуйста, скажите, что вы ничем не хотите навредить ему…

Мир мягко освободился от Клемента и обратился к Лукасу:

— У вас красноречивый и талантливый защитник. Надеюсь, вы понимаете, как мало заслуживаете его преданности. Сядьте пока, святая простота, принесите поближе ваш стул, и вы, профессор, прошу вас, присядьте и умерьте гнев, я еще не закончил.

Клемент притащил стул и поставил его рядом с Миром. Лукас придвинул свой стул обратно к своим книгам и сел за стол. Только на мгновение он прикрыл рукой лицо.

— Следует пояснить, профессор и Клемент, что я также имею в виду еще один вариант развития событий. Я говорил раньше, что длительное и праздное времяпрепровождение позволило мне прийти к заключениям, часть из которых вам, возможно, будет интересно услышать. Совершенно необходимо, и вы, господа, конечно же, поймете меня, дать выход, озвучить, если угодно, те поистине ужасные мысли и образы, что терзали меня во время этого периода. Я не говорю уже о физических страданиях, которые я терпел и продолжаю терпеть, нам нет нужды говорить о них. Мне хочется, чтобы вы поняли, что натворили. Я также желал, естественная реакция, показать вам могущество, которым я обладаю, чтобы наказать вас. Но ближе к делу. Сейчас, пожалуйста, послушайте, я утомлю вас еще немного краткой автобиографией. Я был преуспевающим, но одиноким и, в сущности, не слишком счастливым человеком. Работа заполняла всю мою жизнь, успех в ней приносил мне удовлетворение. До сих пор я не стремился обрести счастье, полагая, что мне оно не суждено. Теперь я не в состоянии работать. Вы рассуждали как раз вполне резонно, советуя мне обратить внимание на область более возвышенных наслаждений. Почему бы мне благоразумно не заняться поисками счастья? Вынашивая планы мести, которые мне с легкостью удалось бы осуществить, я действовал бы как отчаявшийся грешник, и мои грехи, кстати, в итоге привели бы меня к гибели, к своего рода духовному самоубийству. Но даже такие отчаянные идеи блуждали в моей голове. Однако я также подумал, почему бы мне не воспользоваться своей властью, чтобы заставить вас или, скажем так, чтобы убедить вас поспособствовать созданию моей более счастливой жизни.

Во время этой речи Лукас, слегка развернув стул, сидел, глядя на зашторенные окна. Не поворачиваясь к Миру, он произнес устало, даже печально:

— Вы говорите нечто интересное. Не погубите это впечатление, с излишней патетикой давя на жалость. В любом случае, вы понимаете собственную уязвимость… Все ваши легкодостижимые фантазии и грешное отчаяние относятся исключительно к области возможностей. Вы должны также рассматривать удовольствие простой мести. Моя жизнь тоже не имела ничего общего со счастьем, и я, безусловно, не в состоянии создать его ни для кого другого. На самом деле в нашей ситуации это понятие кажется странным и неуместным. И вы справедливо намекнули, что удовольствие я могу вам доставить, только став вашей жертвой.

— К сожалению, — задумчиво произнес Мир, — меня больше заботит то, что еще я намерен сказать, поскольку это покажется вам странным. Надеюсь, я мог бы объяснить ситуацию более обстоятельно и подробно, но боюсь, у вас не хватит терпения выслушать меня, поэтому буду краток. Родители не подарили мне ни сестер, ни братьев, я рано остался круглым сиротой, так и не обзавелся супругой. Я никогда, грубо говоря, не имел успеха у женщин. У меня нет близких друзей, то есть просто нет друзей. И вот, долго ожидая вашего возвращения, я имел возможность в какой-то степени изучить ваших родных и близких, наблюдал и много размышлял об их жизни. Такое изучение оказало на меня крайне благотворное воздействие, оно поддерживало в нормальном состоянии мою психику и разум во время этого долгого и мучительного бездействия. Вас, — он повернулся к Клементу, — я нашел в телефонном справочнике, и вы привели меня к остальным, к тому человеку с серебристой шотландской овчаркой, к юноше в гипсе, к одной стильной даме, вероятно француженке, и к другим вашим друзьям, включая четырех дам, матушку и трех дочерей, которые…

Тут Клемент не выдержал и воскликнул:

— Христа ради, скажите, чего же вы хотите!

— Хорошо, я скажу просто, что мне понравились эти люди. Они очень заинтересовали меня. Мне хочется, чтобы вы представили меня им. Мне хочется познакомиться со всеми вами поближе, хочется войти в ваш дружеский круг.

Клемент, крайне изумленный, невольно ужаснулся и охнул. Он глянул на Лукаса.

— М-да… — изрек Лукас и тихо рассмеялся, — Что ж, господин Мир, вы действительно в итоге оказались комедиантом!

Получается, что такая протекция является заменителем отрубленных рук!

— Верно, причем благоразумным и гуманным заменителем, как я полагаю. Конечно, мне неизвестно, насколько я, именно как личность, могу надеяться на радушный прием. Вы сами подарили мне некоторую надежду, упомянув о дружбе, щедрости, благотворительности. Что мне делать со всеми моими деньгами? Можно завещать их какому-нибудь учреждению. Но почему бы мне не попытаться сыграть роль богатого и щедрого дядюшки? Я ни в коем случае не имею в виду то, что собираюсь втереться в ваш круг, намекая на денежное вознаграждение! Мне лишь хочется, откровенно говоря, погреться в лучах любви. По крайней мере, найти нежную привязанность, дружеское отношение, обрести видимый шанс помочь людям, помочь, к примеру, этим детям получить образование. Мне не удалось создать такие ценности, я обычно тосковал в одиночестве. А с вашей помощью я могу обрести их уже в готовом виде. Вы понимаете меня?

После этой речи Мир повернулся к Клементу. При ближайшем рассмотрении большие глаза Мира оказались очень темными, почти черными. Клемент уже хотел согласиться, когда вмешался Лукас.

— Спасибо за то, что вы посвятили нас в историю вашей жизни, мы с интересом выслушали также ваши разносторонние размышления. А сейчас, пожалуйста, вам все-таки пора идти.

— Ты же не ответил ему! — сказал Клемент. — Он попросил тебя оказать ему услугу.

— Разумеется, я могу просто прийти и представиться сам, но будет гораздо лучше… — вставил Мир.

— В любом случае, вы остаетесь для меня темной лошадкой. Каковы ваши намерения? Нет, к сожалению, я не могу понять вас, — произнес Лукас.

— Будет гораздо лучше, если вы представите меня.

— Я чертовски устал от нашего разговора, слишком надолго он затянулся.

Лукас резко поднялся. Решительно пройдя к двери, он распахнул ее. Клемент поднял с пола фетровую шляпу и зонт и предложил их Миру. Мир взял их с улыбкой и легким поклоном.

— Не переживайте, это не к спеху, — успокоил он Клемента. Остановившись на полпути к двери, он спросил Лукаса: — Так как, вы будете содействовать мне или противодействовать?

Клемент думал, что Лукас взорвется от злости, но ошибся. Держа открытой дверь гостиной, тот ответил:

— Я подумаю.

— Я намеревался, — добавил Мир, — потребовать, чтобы вы сделали признание тем людям.

— Намеревались унизить меня? Смешать с грязью? Мне не свойственно смирение, как русским евреям.

— Откуда вы знаете, что не свойственно? Впрочем, подумаю об этом позже. Меня тоже одолела усталость. Я навещу вас в понедельник в это же время. Будьте, пожалуйста, дома. А до тех пор прощайте. Кстати, меня зовут Питер.


Питер Мир удалился, Лукас сел на край стола. Он вновь рассмеялся. Клемент следил за братом с тревогой и удивлением.

— Это неописуемо смешно! Он хочет войти в наш семейный круг, хочет заручиться нашей поддержкой, привязанностью, гостеприимством, хочет завоевать любовь. Ах, как трогательно! Кто знает, возможно, он решил купить благосклонность одной из наших девочек!

— Тебе не следовало показывать ему эту биту.

— Может, и не следовало. Мне показалось, что как раз такую просьбу я должен удовлетворить!

— Тебе нужно избавиться от нее, уничтожить, вообще ее уже не должно было существовать… как и меня. Но, Лук, как же мы поступим? Ты сказал, что подумаешь…

— Ах, да пусть он получит желаемое! Почему бы ему не познакомиться со всей этой очаровательной компанией? Полагаю, это великолепная идея!

— Но мы совсем не знаем его… и он так страшно угрожал тебе… ты же сам обвинил его в склонности к терроризму, возможно, он буйнопомешанный.

— О да, он действительно опасен, он очень опасен. Я с радостью поверил, что наконец он хочет то, что я могу ему дать! Ты говорил, что видел, как он ошивался возле твоего дома и глазел в окна наших друзей, бедняга! Я помогу ему разочароваться в нашей компании! Какое бесценное решение!

— Но он сказал, что хочет твоего признания перед ними…

— Признания в чем, дорогой мой?

— Ну ладно, но он сам может все рассказать… ты же не заставишь его молчать?

— Пусть себе болтает, они не поверят ему, будут думать, что их ввели в заблуждение, они ничего не поймут, и тебе придется об этом позаботиться.

— Мне?

— Да. Я научу тебя, что надо делать.


Тесса Миллен устроилась на стуле напротив Харви, который сидел на ее кровати. Они разговаривали.

— Это своеобразная философия! — воскликнул Харви в какой-то момент.

За окном сгустились вечерние сумерки. На прикроватном столике горела низкая лампа с пузатой голубой ножкой и желтым абажуром. Слабый ветер задумчиво дребезжал стеклами в разболтанных оконных рамах. Костыли Харви стояли у стены. Кожа его больной ноги побелела от слоя увлажняющей и густой целебной мази. Тугая повязка теперь закрывала только лодыжку и половину стопы. Свободный ее конец, припухлый и покрасневший, выглядел жалко. Харви закатал брючину и сбросил не по размеру большую комнатную туфлю. Ловко подняв травмированную конечность Харви, Тесса пристроила ее себе на колени и накрыла прохладной рукой воспаленные несчастные пальцы.

Затем, сняв руку с его пальцев, Тесса осторожно опустила на пол ногу Харви.

— Да, и обман этих бедных девственниц? — сказала она.

— Не смейся. Все равно я уже передумал.

— Вот и отлично, мой мальчик.

— Я не могу влюбиться, просто не способен, не могу даже представить этого.

— Да ладно, не скули. Влюбленность угрожает страшными бедствиями, типа секса и женитьбы. Конец свободы, конец романтики. Не спеши. Продолжай поддерживать романтические дружеские отношения.

— Как с тобой? Ты считаешь, что я гей?

— Нет, просто ты перепил холодного молока. — (Так она образно отозвалась об «этих девственницах».) — Ты даже не понимаешь, что как сыр в масле катаешься. Расслабься. Занимайся делом, думай, учи языки, читай прозу, поэзию, пиши стихи, покоряй сердца людей, заведи кучу верных друзей, демонстрируй свою красоту. Юность — это прекрасный зеленый луг. Резвись на нем.

— Резвость наверняка подразумевает секс.

— Вовсе нет, таким заблуждением страдает вся молодежь. Вы еще не вкусили множества возможных радостей вашего возраста. Позднее ты оглянешься назад и удивишься, почему же так мало пользовался драгоценной свободой. Секс означает беспокойство, страх, зависимость. Он чреват состоянием вынужденной враждебности, неусыпным ожиданием подвоха.

— Я чувствую, что безнадежно отстаю. И не только из-за ноги… Она подобна симптому, или ярлыку, или символу. Неладно что-то в моей душе. Полученная мной травма показывает, какова моя сущность. Я уже начал набирать вес. Мне нужна помощь.

— Займись чем-нибудь полезным. Повидай мать. Она как раз нуждается в помощи.

— Ладно, ладно! Ты виделась с Лукасом?

— С этим затворником? Нет. А с чего вдруг ты вспомнил о нем?

— Ты знаешь, что он вернулся?

— Естественно. Уж не воображаешь ли ты, что он сможет помочь тебе?

— Мне вроде как хотелось повидать его. По-моему, мне станет лучше, если я… просто… встречусь с ним.

— Он доведет тебя до слез. Лучше уж прижмись к большой черной скале.

— Ты же говорила, что он настоящий человек.

— Именно так и поступают настоящие. Вот, кстати, можешь порасспрашивать о нем свою мать.

— Зачем? Что она может знать?

— Ну, скажем, то, что известно всем и каждому.

— Я чувствую себя оторванным от мира.

— Такие мысли порождают желание жаловаться на жизнь.

— Возможно, мне необходимы слезы, которые поможет мне пролить столкновение с настоящим человеком. Вот ты настоящая. Тесса… если бы ты только смогла… помочь мне…

— Ты имеешь в виду прямо сейчас? Ты подразумеваешь ту помощь, о которой говорил раньше?

Раньше Харви говорил, как ему хочется, чтобы Тесса помогла ему постичь тайны секса.

— Да, и могу сказать это опять, наверное, я подразумеваю именно то, о чем говорил раньше.

— Определись наконец, чего же ты хочешь.

— Да я уже определился.

Они сидели, глядя друг на друга. Видимо, опять зарядил дождь. Казалось, он окружил эту комнатку со всех сторон. Харви слышал его мягкий непрерывный шелест. Подобно стрекозе с огромными фасеточными глазами, он вдруг увидел всю эту комнату целиком: убогие стулья, обшарпанный комод, мятые тонкие занавески, вздрагивающие от вечного сквозняка тихо дрожащих окон, маленькую пузатую голубую ножку лампы, покрытый слоем пыли желтый абажур, припертую к стене двуспальную тахту, на которой сидел он сам, машинально терзая пальцами край выцветшего уэльского пикейного покрывала. Он наконец заметил, что в его руках темнеют оторванные пыльные помпончики, и незаметно бросил их на пол. Харви увидел Тессу, склонившуюся вперед и сложившую на коленях длинные руки, ее старый поношенный твидовый жакет, коричневую блузку с расстегнутым воротничком, толстые, заправленные в ботинки брюки. Коротко подстриженные светлые прямые волосы придавали ей вид, исполненный властного спокойствия, схожего с безмятежностью сивиллы, которая сквозь тысячелетия взирает на глупую тоскливую беспомощность смертных мужчин. Ее губы задумчиво приоткрылись, серые глаза прищурились, а устремленный на Харви взгляд выражал мягкую непредсказуемую жалость высшего существа. Застывшему на кровати Харви внезапно захотелось опуститься перед ней на колени и поцеловать ее длинные руки. Ему хотелось стонать и плакать. Он подумал:

«Неужели наконец во мне проснулось то самое?»

— Да, да. Но прости меня, — сказал Харви.

— Не глупи. Что ж, тогда поднимайся. Придется раздеться, как ты понимаешь. А как поживает твоя нога? Сейчас не беспокоит?

— Нет. Так ты не возражаешь?!

— Нет, конечно, глупый!

— А вдруг кто-нибудь придет?

— Никто не придет.

Избегая друг друга, они передвигались по маленькой комнате. Харви подумал, что это похоже на шахматную партию. Тесса откинула пикейное покрывало и одеяла и села на край дивана, чтобы снять ботинки. Харви, продолжая стоять, следил за ее манипуляциями. Он снял куртку. Слегка отступив назад, он подавил желание болезненно поморщиться. Харви успел забыть о ноге. Сев на один из неустойчивых расшатанных стульев, он снял ботинок и носок со здоровой ноги. Тесса уже успела снять ботинки, носки, жакет и брюки. Харви начал медленно спускать свои брюки.

«Вот сейчас она снимет трусики», — подумал он.

Живя в семейном кругу среди девочек, он часто видел их раздевающимися, даже раздетыми во время летних каникул у моря. Он часто следил за процессом их раздевания, до того как время, наложившее табу, не предписало им сначала скрывать ножки под юбками, а потом уже снимать трусики. Это заинтересовало его только ретроспективно. Гораздо позже, вспоминая те детские времена, он стал понимать, что именно то действие, те легкие скрытые телодвижения вызывают у него какой-то сильный, почти священный трепет. Даже само слово «трусики» оказывало на него харизматическое воздействие, подобное религиозному ритуалу или молитве. Осторожно, но быстро, держа на весу больную ногу, он стащил с себя трусы вместе с брюками и вдруг увидел, что Тесса уже разделась и смотрит на него, оставшись в одной довольно просторной и длинной блузке, которая, как он теперь заметил, имела не коричневый, а скорее оливковый цвет, очевидно, она была куплена в магазине военного обмундирования. Просто военная рубашка цвета хаки. Харви натянул как можно ниже свои собственные рубашку и майку. В комнате было прохладно. Рубашку Тесса не сняла, а лишь расстегнула. Под ней не было никакой сорочки. Вновь глянув на Тессу, Харви подумал, что сейчас она поднимет его на смех. Возможно, вообще все закончится приступом безумного смеха. Секс представлялся смешной, смехотворной нелепостью. И как только он влип в такое абсурдное положение?! В какое-то мгновение они действительно могли прыснуть со смеху, но словно по молчаливому уговору не рассмеялись, а мягко улыбнулись друг другу, как припоминал позже Харви. Их улыбки были наполнены глубокой и смешанной грустью. Харви почувствовал близость слез.

Она забралась на кровать к стенке и села, подтянув к себе колени.

— Тесса, ты не будешь возражать, если я тоже оставлю рубашку, просто для начала…

— Совершенно не возражаю! Харви, что бы ни случилось, не надо переживать. Иди сюда.

Он уперся коленом в край кровати, потом неловко прилег, и она опустилась на спину, вытянувшись рядом с ним, по-прежнему оставаясь в расстегнутой оливковой рубашке. Сама эта рубашка теперь тоже казалась чем-то священным, словно она надела ее для своеобразного ритуала, проводимого в безмятежном спокойствии великого храма. Харви осознал близость грудей Тессы, внезапно возникших перед его глазами, потрясающе бледных и светящихся слабым светом. Его здоровая нога прижалась к ее бедру, он ощутил подол рубашки, когда начал поворачиваться, осторожно перемещая больную ногу. Стрела боли пронзила бедро Харви. Он помедлил. Потом, собравшись с духом, просунул одну руку под податливо изогнувшуюся спину Тессы и, опустив тяжелую голову на ее теплую и мягкую грудь, другой рукой развел полы оливковой рубашки. Харви робко пробежал пальцами по ее обнаженному телу. Так они и лежали в тихом оцепенении, глубоко дыша. Потом, слегка сдвинувшись вниз, Тесса приподняла его голову, и дыхания их приоткрытых губ смешались. Вытаскивая руку из-под ее талии, Харви подумал: «Вот черт, как же мне теперь избавиться от рубашки и майки?» Неловко орудуя одной рукой, он тщетно пытался справиться с непослушной одеждой. Бешено стучало чье-то сердце. Блуждающая рука Тессы слегка коснулась его гениталий, и он мельком увидел ее закрытые глаза, когда их губы встретились. Харви вдруг осознал, что весь дрожит.

«До чего же нелепы, неудобны и просто смехотворны все эти неуклюжие попытки. Наверное, мы напоминаем двух пытающихся спариться роботов», — подумал он, подавляя желание оттолкнуть ее.

Почувствовав его зарождающийся протест, Тесса слегка отстранилась. Их губы разъединились, глаза открылись, а руки замерли, прекратив блуждания.

«Нет, это не страсть, — пронеслось в голове у Харви, — это страх, это жалкая презренная робость. Мне холодно, я ни на что не способен, ничего не получится, в такой ситуации меня можно принять за кастрата».

Он лег на спину.

— Прости, — сказал он, — у меня разболелась нога.

— Просто полежи немного спокойно, — тихо посоветовала Тесса.

Какое-то время они лежали рядом, бок о бок. Потом оба издали глубокие вздохи.

«Уж не смеется ли она? — подумал Харви, — Нет, она улыбается, я знаю, она мягко улыбается. Она божественна, а я не могу удовлетворить ее, не смею даже прикоснуться как следует. Почему же все так чертовски сложно, ведь любые другие твари спариваются с естественной легкостью!»

Он еще немного отодвинулся, и тяжеловесная травмированная нога свесилась с дивана, ее прошила судорожная боль. Харви приподнялся, спустил на пол ноги и, склонившись вперед, спрятал лицо в ладонях.

Он почувствовал, как Тесса проскользнула мимо него. Она встала, застегивая оливковую рубашку, накинула черно-белое кимоно и подпоясалась. Теперь Харви увидел ее улыбку.

— Извини, Тесса, во всем виновата моя идиотская нога. Нет, я сам идиот, я же говорил, что обречен на провал. Мне ужасно жаль. Я не смог… Ничего не получилось.

— Ты думаешь, что ничего!

— Я просто доказал, что ни на что не способен.

— Попробуй понять, ты узнал нечто важное. Дело не только в мужских или женских навыках, не только в своеобразии мужских и женских ролей. Лишь изредка возникают между людьми добрые отношения, любовь и доверие. Любовь необычайна, необычайны и проявления любви. Я искренне благодарна тебе.

Харви схватил свои брюки и поспешно натянул их, ловко пристроив перевязанную ногу в специально сделанный в брючине разрез.

«Что же все это значит? — смятенно думал он, — За что она благодарна, неужели это было похоже на любовь? Как же зарождается любовь? И что же я все-таки сделал? О господи!»

— Это я очень благодарен тебе… — запинаясь, произнес он, глядя на бледные голые ноги Тессы, — Я понимаю, как это важно, ну, то есть полезно, то есть я очень рад, я почувствовал… ты просто великолепна… Наверное, я надеюсь, в дальнейшем все будет легче, в общем, необязательно между нами… но я уверен, что узнал нечто важное… извини, я несу чушь… но уверен, ты поймешь. О черт, извини, это все моя вина!

— Нет тут никакой вины. Ты сделал важный шаг. Мы стали ближе друг другу, мы ведь друзья, а друзья помогают друг другу, друзья доверяют друг другу, друзья любят друг друга. Мы не забудем этого общего испытания.

Харви уже надел брюки, куртку и носки и лихорадочно натягивал ботинок и туфель. Он застонал от досады.

— Но мне же не удалось!..

— Ох, замолчи, Харви. У тебя все в полном порядке. Ты молод, перед тобой открывается великолепная жизненная перспектива. В случае необходимости ты всегда найдешь меня здесь, только и всего. А пока уходи.

Тесса сидела на одном из стульев, сложив на коленях узкие длинные руки.

— Ты ангел, — сказал Харви.

Упершись рукой в пол, он неловко опустился на одно колено. Вдохнув аромат свежей и чистой невинности, запах шелковистого кимоно, он погладил ее руки и поцеловал ноги.

Харви вызвал шикарно оборудованный, хорошо освещенный лифт. Вставив многочисленные ключи в разнообразные замочные скважины, он вошел в роскошные апартаменты Эмиля. Он устроил в квартире полную иллюминацию, потом тяжело плюхнулся в одно из кресел Эмиля, сделанных в стиле чиппендейл. Рассеянный, блуждающий взгляд Харви скользил по богемскому стеклу, серебряным кубкам, фигурке алебастрового Будды, по табакеркам восемнадцатого века и персидским коврам, по картинам Кайботта, Нольде и Боннара. Ему вспомнилась предыдущая встреча в доме Тессы, когда они сидели рядом на диване, соприкасаясь рукавами, храня молчание и неподвижность, как две статуи. Неужели тогда все и началось? Но что же произошло? И у кого из них возникла эта идея? Почему же она сидела с такой грустной и отстраненной ангельской улыбкой? Неужели потому, что между ними не возникло любви? На что же она тогда надеялась? О господи, какую же отвратительную путаницу он устроил! Харви встал, достал из бара Эмиля солодовое виски и налил его в один из уотерфордских бокалов. Вскоре ему немного полегчало. Он решил пойти спать. Раздевшись, Харви залез в кровать и выключил свет. Его сразу охватило приятное сонное забытье. Его глубокое дыхание выровнялось, он лежал на спине, уплывая на крыльях морфея.

«Ангел успокоил меня, — подумал он, — все прошло на редкость прекрасно».


— Мне надо кое-что сообщить тебе… и кое о чем попросить.

Клемент заехал к Луизе. Только вчера произошла последняя «манифестация» — так назвал ее Лукас — Питера Мира. Утром Клемент позвонил Луизе и спросил, сможет ли она сегодня днем уделить ему время. Помимо воли он говорил весьма напыщенным и загадочным тоном. И сейчас, при встрече с ней, осознал, что ведет себя еще более таинственно.

В этот субботний день весь дом, казалось, был взбудоражен деятельной жизнью девочек. Сверху, из мансарды, доносился ритмичный звук передвижений Мой. (Странно, удивился Клемент, неужели она танцует?) На нижнем этаже Сефтон гремела на кухне тарелками. В Птичнике приглушенно пела Алеф, порой касаясь клавиш и извлекая из них легкие, почти соловьиные трели. Клемент не узнал исполняемую песню.

Луиза выглядела оживленной и подтянутой, она даже припудрила лицо, хотя обычно редко проявляла заботу о его состоянии. Стоя рядом с ней около окна ее спальни, Клемент почувствовал слабый запах этой пудры. Она нарядилась в прямую твидовую юбку, плотно облегающий жакет и белую блузку с отложным воротником, подчеркивающим изящную шею. Ее пальцы поигрывали концами этого воротника, то приглаживая, то приподнимая их. Клементу даже показалось, что, слушая его туманное, но взволнованное вступление, она слегка покраснела и оживленно сверкнула глазами. Неужели Луиза надеялась услышать от него нечто важное и, вероятно, совсем не то, что он собирался сказать? Клемент смущенно умолк, раздумывая над этим вопросом. Возможно, она ожидала, что речь пойдет об Алеф?! В этот момент слова песни Алеф стали очевидными: «Томленьем объята влюбленная дева, вздыхает и бродит как тень…» [45]

«Ну вот, — подумал он, — теперь я огорчу еще и Луизу, развею ее надежды, и вообще все это чистое безумие… Безумный Лук, и тот странный воскресший тип тоже безумен!»

Рука Клемента машинально поправила галстук. Он также был нарядно одет.

— Понимаешь, Луиза, — смущенно произнес он, — произошла одна странная и даже непостижимая история, возможно, она тебе вовсе не понравится.

— Да?

— Она касается Лукаса.

Пальцы Луизы оставили в покое воротник, она прижала руку к горлу, потом машинально расстегнула верхнюю пуговку блузки. Озадаченно нахмурившись, Луиза отступила на шаг в сторону.

Клемент, смутно понимая, что допустил какую-то ошибку, быстро продолжил, переходя на более легкомысленный тон, хотя и чувствовал, что это совершенно неуместно.

— В общем, произошло нечто на редкость удивительное. Ты помнишь, что Лукас случайно убил одного парня? Ну конечно, ты помнишь, что я говорю… Так вот, оказалось, что он вовсе не умер, он выжил, полностью поправился и зашел повидать Лукаса. Ну разве это не потрясающе?

— Он не умер? Почему же сообщили о его смерти и подняли весь этот шум?

— Он находился в крайне тяжелом состоянии, и все решили… ну, понимаешь, бывает, что люди выглядят как мертвые… пульс не прослушивается и так далее… честно говоря, подробностей я не знаю… Просто все подумали, что он умер, а он находился, как это называется, в состоянии клинической смерти, но ему удалось выкарабкаться.

— Но когда же это произошло? Почему сразу не сообщили Лукасу? Почему врачи не сообщили ему?.. Вот бедняга, столько времени терзался из-за убийства, хотя на самом деле никого не убил…

— Не знаю, когда это произошло, но, в любом случае, Лукас же сразу уехал, он исчез, как ты помнишь… Наверное, ему пытались сообщить, но не застали никого дома… и впервые Лукас обо всем узнал, когда этот человек вдруг явился к нему собственной персоной.

— Слава богу! — воскликнула Луиза.

Она опустила руку и облегченно вздохнула, сопроводив выразительным жестом испытываемую радость. Слегка раздвинув занавески, она отошла от окна и присела на стул.

— Клемент, милый, — сказала Луиза, аккуратно расправив на коленях твидовую юбку, — спасибо за столь приятное сообщение, я расскажу эту новость всем остальным. Какое же большое облегчение, наверное, испытал сам Лукас… и все мы… просто чудесная новость! И как замечательно, что тот несчастный мужчина выздоровел! Спасибо, что ты зашел… это Лукас попросил тебя зайти?

— Да, но…

— Я напишу ему письмо. Или заеду к нему… через некоторое время… как прекрасно, что весь этот ужас завершился такой чудесной новостью.

— Возможно, еще не завершился, но…

— Этот человек оказался вовсе не грабителем, правда, и не проходимцем каким-нибудь?

— Нет, конечно нет… он совершенно невинный, все это установили еще в суде, вся эта история оказалась ужасной ошибкой.

— Почему же ты думал, что мне может не понравиться твое сообщение?

— Сам не понимаю, почему я так сказал, наверное, это глупо… и тут нет ничего страшного… совсем ничего… в общем, он хочет познакомиться с тобой и с девочками.

— Кто, милый?

— Тот мужчина, раненный Лукасом парень.

— А с чего, собственно, ему захотелось познакомиться с нами? Как он вообще узнал о нашем существовании?

— Это звучит странно, но когда он отправился разыскивать Лукаса, чтобы успокоить его, то Лукаса не оказалось дома, и тогда он стал разыскивать его знакомых. Он подумал, что Лукас мог решить погостить у них…

— Но как же ему удалось узнать о нас?

— Он нашел мой телефон в справочнике, а потом, видимо, проследил за мной…

— Но почему он не поговорил с тобой?

— Не знаю, может, ему помешала застенчивость или он хотел дождаться возвращения Лукаса.

— Наверняка чтобы преподнести Лукасу такой совершенно очаровательный сюрприз… Я могу понять его.

— Да-да, что-то в этом духе…

— То есть ты подразумеваешь, что он следил за нами… как странно… тогда, по-моему, я видела его… он бродил под окнами в мягкой фетровой шляпе и с зеленым зонтом…

— Точно, это он.

— Я слегка испугалась. Так значит, это был тот бедняга! Как интересно! Да, я понимаю, он дожидался Лукаса… это слегка таинственно, и в то же время… а теперь, значит, он хочет познакомиться с нами… но зачем?

— Ну, по-моему, это своего рода каприз, он просто заинтересовался вами, считает вас очень милыми и традиционными…

— Традиционными?

— Я имел в виду традиционность семейной жизни, он счел, что у вас прекрасная, добрая семья. А у него нет ни семьи, ни друзей, он одинок, и ему лишь хочется выразить вам восхищение. Вы ведь можете оказать ему эту маленькую услугу? Мне подумалось, что вы не откажетесь увидеться с ним, и я знаю, что вы отнесетесь к нему по-доброму, он довольно застенчив, слегка неловок и медленно соображает…

— Медленно соображает? Ты хочешь сказать, что он слегка заторможен? Возможно, он все-таки повредился умом?

— Нет-нет, он вполне здоров, просто излишне робок и не уверен в себе.

— Если его визит ограничится одним приветствием… Он хочет познакомиться со мной или и с девочками тоже?

— На самом деле он хочет увидеть всю нашу милую компанию, которую уже успел узнать, пока дожидался Лукаса. Он хочет повидать и Харви, и Беллами, что-то вроде маленького праздничного сбора.

— Ты имеешь в виду вечеринку, чтобы все собрались у нас? Это уже серьезнее…

— Ну, если ты не возражаешь.

— Так сразу не знаю, что и сказать. Его желание кажется довольно странным, я надеюсь, что он не свихнулся… Ну да ладно, если уж тебе этого хочется… Только сообщи нам заранее, когда наметишь день этой встречи. А вот и звонок! Я жду Харви, он звонил по телефону, и мы пригласили его на обед. Кстати, когда ты сводишь девочек на «Волшебную флейту»?


Благодаря пристройке, сооруженной почти сразу после переезда в этот дом, большая, почти как Птичник, кухня выглядела очень просторной. Такое впечатление складывалось еще и в результате педантичности Сефтон, идеальной аккуратистки. Луизу постепенно, как обычно выражалась Сефтон, «отстранили» (очень тактично, конечно) от большинства кухонных дел. Ей разрешалось готовить себе вечерний чай или ранний ужин, а зачастую просто выкладывать на тарелку или разогревать приготовленные полуфабрикаты. Обычно на кухне заправляли Сефтон и Мой. Завтрак никто толком не готовил, каждый проглатывал что-нибудь наспех. К обеду относились более серьезно, но только по выходным. Вечернее чаепитие, если оно бывало, состояло из чая и имеющегося в наличии печенья. А вот ужин всегда был (особенно для девочек) главной и серьезной трапезой. Луиза иногда, теперь все реже, присоединялась к ним, по приглашению или по ее собственному желанию. В будние дни Мой обедала в школе, а Сефтон и Алеф, занимавшиеся в городе, перекусывали сэндвичами; если же девочки сидели дома, то подкреплялись бутербродами с сыром и яблоками.

В центре комнаты поблескивал широкий, идеально чистый стол. Вдоль одной стены тянулся высокий буфет с открытыми полками. Скатерть появлялась только для приема гостей. Объемистый холодильник был раскрашен Мой в сине-зеленые цвета. В кухне также стояла стиральная машина и (несмотря на упорные протесты Мой) посудомоечный агрегат. Интересы Мой (поборницы искусства) до некоторой степени шли вразрез с интересами Сефтон (поборницы порядка), потому как у Мой имелись любимые тарелки, чашки и кружки, которые надлежало мыть только вручную. Выбор ножей, вилок и ложек также был индивидуальным. В результате неизбежных убытков или битья посуды (несмотря на все старания поборниц искусства и порядка) в доме не было ни одного полного сервиза. Мой нравилось такое положение дел, которое лишь подчеркивало ее индивидуализм. Она придерживалась строгих взглядов по поводу расположения на открытых полках буфета конкретных тарелок и плошек и соблюдала строгий порядок на стойках с чашками и кружками. Подобные расстановки, которые постоянно варьировались, Сефтон должна была точно запоминать, в противном случае она получала суровые выговоры за случайные ошибки. Мой и Алеф любили заглядывать в антикварные лавки и обычно, конечно при условии, что он был очень дешевым, покупали симпатичный фарфор. Такие новые поступления вызывали порой длительные, напоминающие сражения дебаты, которые завершались удалением некоторых былых фаворитов в недра закрытых полок. Мытье посуды в раковине или в машине происходило после каждой, пусть даже легкой, еды, и вся кухонная утварь, включая чистейшие кастрюли, убиралась на свои места в буфет или в просторную кладовку, а стол, с которого сразу все убирали, тщательно отмывался щетками и вытирался. В этой повседневной и неизменной деятельности Алеф играла мимолетную, хотя и благоразумно постоянную роль, появляясь время от времени на кухне и спрашивая сестер: «Могу ли я вам чем-нибудь помочь?»

Предупрежденная о гостях Сефтон накрыла стол лучшей скатертью (огромных размеров полотнище приобрели на распродаже в «Либертиз» [46]) и водрузила на буфет, принесенный из Птичника, белый цикламен. Один дополнительный стул она притащила из прихожей, а второй — из своей спальни. Самые крепкие и удобные стулья предоставили Клементу и Харви. Луиза сидела во главе стола, справа от нее устроился Клемент, а слева — Харви. Рядом с Клементом сидела Алеф, рядом с Харви — Мой, на другом конце стола, поближе к плите, устроилась Сефтон. Главным блюдом (творение Мой) был пирог с начинкой из моцареллы и шпината, также на столе стоял салат. Для «плотоядных» гостей срочно закупили немного холодного языка и салями. На десерт приготовили сладкий пудинг с патокой и мороженое (которое вообще-то полагалось подавать к ужину). Меню разнообразили «уэнслидейл» — сыр типа рокфора — и яблоки «оранжевый пепин Кокса» (появившиеся наконец в продаже). Алкогольные напитки отсутствовали. Алеф предложила сбегать и купить что-нибудь, но ее предложение не встретило одобрения. Луиза держала немного хереса для особых случаев, но, смущенная и озабоченная последними новостями, не нашла повода предложить его. Исключительно странная история Клемента привела ее в недоумение, но она не успела выяснить все вопросы, так как пришел Харви. Луизу взбудоражило и огорчило то, что Клемент с такой поспешностью выложил всю эту историю и предположил, что она согласится встретиться с этим таинственно уцелевшим чудаком. Конечно, она испытывала чувство любопытства, но к нему примешивалась безотчетная тревога, даже раздражение. Какого рода должен быть этот прием или встреча, много ли соберется народа, нужно ли готовить закуски и напитки? Будут ли Лукас и его «жертва» произносить речи? Раз придет Беллами, то Мой и Анакс должны отсутствовать, если, конечно, не удастся оставить Анакса под присмотром экономки Адварденов, хотя еще не известно, согласится ли на это Мой. Луизе не понравилось желание этого одинокого незнакомца. У нее и без него хватало проблем. Возможно, он нуждается в сочувствии или деньгах. Не станет ли он без конца надоедать им? Луиза также заметила, что Харви расстроило присутствие Клемента. Очевидно, он надеялся поболтать с Луизой наедине да вдобавок забыл, что сегодня суббота, и смутился, обнаружив дома девочек, уже планирующих, как они будут развлекать его. Клемент, в свою очередь не обрадованный приходом Харви, также выглядел удрученным и был явно не расположен к жизнерадостной застольной беседе. Девочки интуитивно почувствовали некоторую холодность обстановки, по тайному обмену выразительными взглядами между Сефтон и Мой было очевидно, что они не понимают, в чем именно сложность ситуации. В садике за окнами кухни темнели два одиноких деревца — береза и вишня. На оставшихся листьях березы в осеннем ясном воздухе поблескивали голубовато-оранжевые капли дождя, вобравшие свет просачивающихся сквозь облачную вуаль солнечных лучей. Не изменяя своим привычкам, Мой и в этот раз открыла окно. С улицы доносился тихий шум транспорта, время от времени перемежающийся со щебетом и отрывистыми трелями птиц из их садика или с других деревьев, высившихся на соседних участках. Нахохлившиеся и промокшие дятлы сушили потемневшие перышки, отдыхая на кирпичных оградах.

Когда все собрались за столом, Луиза вдруг почувствовала желание опередить Клемента и сообщить последнюю новость первой. Ей не хотелось, чтобы Клемент придал особую важность и драматичность этому эпизоду, да и сама она надеялась скорее успокоиться, выдав информацию в небрежной спокойной манере, словно уже осознала, какие это, в сущности, пустяки.

— А знаете, Клемент только что сообщил мне, что тот человек, которого, как полагали, убил Лукас, вовсе не умер, а выздоровел. Он навестил Лукаса, и они мило побеседовали. Этот человек даже высказал желание навестить нас.

— А мы тут при чем? — удивилась Сефтон.

— Он поправился! — воскликнула Алеф, — Должно быть, Лукас теперь успокоился.

— А он действительно выглядел как мертвый, — спросила Мой, аккуратно разрезая пирог, — или с ним с самого начала все было в порядке, а врачи просто ошиблись?

— Я не знаю, — ответила Луиза.

— Пока Лукас отсутствовал, этот мужчина приезжал посмотреть на мое жилище, — сказал Клемент, — и пару раз доезжал даже до вашего дома, надеясь, что застанет здесь Лукаса. Конечно, он не хотел ни о чем говорить до его возвращения, это очень застенчивый и скромный, в общем, очень хороший человек.

— Пожалуй, как мне кажется, мы видели его, — произнесла Сефтон, — ты помнишь, Алеф?

— Да. Как странно!

— А как его зовут? — поинтересовалась Мой.

— Питер Мир, — откликнулся Клемент.

— Как ты сказал? Мир? — удивилась Сефтон.

— Да, М-И-Р.

— По-русски слово «мир» означает дружеское согласие, — заметила Сефтон, — а также покой.

— Мировой покой, — вставила Луиза и подумала: «Ну надо же было ляпнуть такую глупость!»

Положив ломтики языка на тарелку, Мой передала ее Клементу.

— Попробуй салат. Я добавила в него базилик.

— О, отлично, так вот откуда доносится этот замечательный аромат! — сказал Клемент.

Ему до смерти хотелось выпить. Притихнув, все разглядывали стоящие на столе блюда. Стало очевидно, что новость об «уцелевшем незнакомце» не произвела в итоге сенсационного впечатления.

Харви сначала удивился, но мысли его мгновенно переключились на собственные проблемы, на бремя травмированной ноги и теперь еще на неприятное событие, произошедшее вчера у Тессы, на которое он сам нарвался, проявив на редкость глупое легкомыслие. Каким же он оказался безумным, каким глупым и порочным типом! И как он мог так умиротворенно, так спокойно и хорошо проспать всю прошлую ночь? Должно быть, подействовало виски. Сейчас, конечно, уже слишком поздно, он осознал, каким ценным, каким бесценным даром была его невинность, наивность, его благословенное отсутствие «опыта». А главной потерянной драгоценностью была свобода! Теперь же он совершенно неожиданно стал рабом. Конечно, этого больше никогда не случится, он никогда больше не увидится с Тессой. Но Тесса украла часть его жизни, или, вернее, он сам вынудил ее ограбить его! Она сказала, что теперь между ними образовалась некая связь, но меньше всего на свете ему хотелось как раз такой связи. Сможет ли она держать рот на замке? Это не просто позор. Эту позорную историю будут передавать из уст в уста как анекдот, и она наверняка дойдет до ушей его матери. И даже если Тесса промолчит… хотя вряд ли такое возможно… ему самому придется во всем признаться, он обязан, вынужден, обречен рассказать обо всем, и, вероятно, его ждут ужасные последствия. Он превратился в обманщика, лжеца, о чем в какой-то момент неизбежно проболтается, выдав Алеф, Луизе, Эмилю, Беллами и Никки Адварден некую искаженную, фальшивую версию, и тогда окончательно и бесповоротно потеряет свое достоинство, потеряет собственную честь. Тесса говорила что-то мудрое о любви и дружбе, и даже он прошлой ночью мечтал о какой-то возвышенной, более целомудренной и чистой любви. Но его поступок навеки разрушил мечту о любой дружеской связи, которую он мог бы иметь с избранной незнакомкой, а вместо этого пришло смущение, презрение, отвращение, ужас, ложь и страх. И вот сейчас, посматривая за столом на всю эту дружелюбную невинную компанию, Харви чувствовал, что стал здесь чужаком.

— Зайдет ли Лукас представить его нам? — поинтересовалась Луиза у Клемента, — Как мы проведем эту встречу? На самом деле у меня появилась куча вопросов!

— Ну конечно, Лукас зайдет! — уверенно сказал Клемент, хотя на самом деле понятия не имел, каковы планы Лукаса.

Девочки, болтая между собой, нагрузили свои тарелки горками салата.

Харви повернулся к Сефтон.

— Хочешь попробовать салями?

— Нет, спасибо.

— Ох, ну конечно… просто у меня почему-то сегодня совсем нет аппетита.

— Вот Анакс больше любит язык. Салями ему не нравится.

Разговор ненадолго прервался. Молчание нарушила Мой.

— А ты знаешь, что снарки [47] должны все время двигаться, иначе они утонут? — обратилась она к Сефтон.

— Разве рыбы могут утонуть? — вмешалась Луиза.

— Снарки не рыбы, — сказала Мой, — они больше смахивают на млекопитающих.

— А почему они должны постоянно двигаться? — поинтересовалась Сефтон.

— У них нет плавательного пузыря. У рыб есть вместительный мешок с кислородом, он придает им плавучесть. А снарку приходится добывать кислород в постоянном движении.

— Как интересно, — изумилась Сефтон. — И в этом они сходны с млекопитающими?

— Неудивительно, что они такие вздорные, — заметила Луиза.

— Мой будет биологом, — сделал вывод Клемент.

Харви резко встал.

— Извините, мне необходимо срочно уйти… — произнес он и вдруг подумал, что, возможно, Тесса постоянно занимается этим с юношами.

— Ты не хочешь задержаться до пудинга? — удивилась Луиза.

— Нет, спасибо.

Харви взглянул на Алеф. Она встала.

— Я вызову такси для Харви.

— У тебя хватит денег? — спросила Луиза.

— Да, спасибо. Эмиль прислал мне денег на дорожные расходы.

— Как любезно со стороны Эмиля.

Выйдя в прихожую, они закрыли дверь и вызвали такси. Харви опустился на стул. В кухне, должно быть, слышали их более оживленный разговор.

— В чем дело, приятель?

— Никто не заметил, что я сегодня с тростью, а не на костылях.

— Я заметила.

— И ничего не сказала.

— Тебе уже лучше?

— Нет.

— Ты уже прошел свое долгожданное испытание? Вид у тебя безумно расстроенный.

— Ничего не случилось, ничего.

— Ладно, сейчас нам не удастся поговорить. А что ты думаешь по поводу истории с Лукасом?

— Не знаю. Но звучит чудовищно.

— Ты давно не заглядывал к матери?

— Давно.

— Тебе стоит повидать ее.

— Все так говорят.

— Тесса приглядывает за ней.

— Ну надо же!..

— Бедняжка Мой, ей хотелось сесть рядом с Клементом.

— Он не обращает на нее внимания.

— Он ни на кого из нас не обращает внимания. Он витает в облаках, кто-то околдовал его или опоил волшебным зельем.

— Возможно, ты.

— Нет, вряд ли. Выше нос, приятель. Вот и такси.


Алеф удалилась в Птичник, но не стала продолжать музыкальных занятий. Ее младшие сестры с обычной «магической» скоростью привели кухню в идеальный порядок. Вытряхнув крошки в сад, Сефтон сложила скатерть и вернулась к истории Фукидида. Мой поднялась наверх в свою комнату, ее тяжелые шаги сопровождались быстрым перестуком коготков четырех лап Анакса, бежавшего за ней по не застеленному ковровой дорожкой верхнему пролету лестницы. Клемент надеялся на продолжение разговора с Луизой, но надежда не оправдалась. Они поднялись в ее спальню, но только, как он понял, для того, чтобы он мог забрать оставленное там пальто. Луиза вновь проводила Клемента вниз, и они задержались ненадолго в маленькой прихожей, пространство которой вмещало стул, вернувшийся на свое место из кухни, массивную вешалку из темного резного дуба с львиной мордой в центре, два зеркала и множество торчащих на стенах полезных крючков. Клемент с отсутствующим видом постукивал по львиному носу, потом ухватился за крючок.

— Как дела у Мой? — спросил он, чтобы задержать Луизу.

— Все в порядке.

— Надеюсь, она уже переросла детские фантазии, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Если ты имеешь в виду ее увлечение тобой, то нет.

— О боже. Вероятно, мне не следовало оставаться на обед. Точно, ведь сегодня же суббота. Как ты думаешь, должен ли я что-то объяснить ей? Помнится, ты говорила что-то по поводу охлаждения? Впрочем, что касается меня, то охлаждать практически нечего.

— Нет, забудь об этом. Она странная девочка. У нее множество сверхъестественных страхов. Со временем все пройдет.

— Конечно, вот Сефтон уже не причиняет тебе никаких проблем, она прямо шагает к цели, не обращая внимания на окружающих.

— Да, она будет успешной директрисой, как на днях заявила мне Джоан.

Клементу не понравилось, что между Джоан и Луизой был разговор. Подыскивая реплику, он хотел вставить что-нибудь по поводу судьбы Алеф, но вовремя сдержался.

Воспользовавшись его молчанием, Луиза открыла дверь и сказала:

— Меня не слишком обрадовала перспектива знакомства с тем мужчиной у нас дома, не мог бы ты попросить Лукаса дать мне некоторые пояснения? Насколько я понимаю, в этом деле нет никакой спешки.


Вновь поднявшись к себе спальню, Луиза сняла твидовую юбку, легкий шерстяной жакет и белую блузку с высоко поднятым воротничком. Она переоделась в старое теплое платье, которое с давних пор чудом избегало участи попасть в магазин благотворительных распродаж.

«Мне вовсе не хочется принимать в нашем доме того мужчину, — подумала Луиза, опустившись на край кровати. — Лукас и Клемент обезумели. После этого приема я не соглашусь больше ни на какие предложения. Как же мне не нравятся все эти маски, не нравятся маскарады, когда весь дом дрожит, как натянутая струна. Это все выдумки Тедди, он обожал шумные сборища в карнавальных костюмах, обожал знакомства с новыми людьми. Впрочем… тогда это было вполне уместно, в большом доме в те прежние времена, когда Тедди был еще жив…»


Мой сидела на полу в своей мансарде, наблюдая, как Анакс лакает молоко. Лишь недавно она обнаружила, что этот пес любит молоко. Ей нравилось смотреть, как он пьет. Но полезен ли этот продукт собакам? Анакс задрал длинную серую морду и посмотрел на Мой. Вид у него был грустный. Когда она зашла к нему после школы, он радостно помахал хвостом и послушно поднял лапу. Но после расставания с Беллами она ни разу не видела Анакса в состоянии бурного, бьющего через край веселья. Мой протянула к нему руку, и пес подошел к ней, не слизав еще попавших на морду молочных капель. Она ловко вытерла их краем плотной салфетки и приласкала пса. Оба они были несчастными бродягами или даже изгнанниками. Мой уже смастерила маски для будущей вечеринки по случаю дня своего рождения. Эти маски делались из самых разных материалов: папье-маше, картона, жесткой обивочной ткани и фольги. Она соединяла детали с помощью клея, тесемок, пластилина, клейкой ленты и изогнутых бумажных скрепок. Приглашенные на день рождения гости сами делали, покупали или брали напрокат маски, а всем родственникам полагалось одевать маски Мой, которые раздавались каждому, разумеется, тайно, непосредственно перед началом вечеринки. Отчасти из-за отсутствия Клайва, Эмиля и Адварденов и также неизбежно и Беллами, отчасти подругам секретным причинам вечеринку в этом году устраивали только для близкого семейного круга. Готовые маски Мой спрятала в шкаф. Сначала она положила их на открытую полку, но ей не понравилось, как Анакс поглядывал на них. Мой встала и открыла на минутку дверцу шкафа. Новые маски получились неудачными, какими-то злыми. Она закрыла дверцу. Может быть, они не удались, потому что обман никогда до добра не доводит? Даже веселые маски казались злыми. Мой подумала: «Больше я не буду их делать». Выбрав один из своих беспокойных кремневых обломков, она пригляделась к крошечной трещинке в его блестящей поверхности, потом понаблюдала, как севшая на ее руку муха потрогала ее кожу своими усиками, вымыла лапки и втащила их под круглую головку. Мой положила камень на место. Муха улетела.

Теперь по ночам Анакс спал не в корзине, а вместе с Мой на кровати. Такое сближение радовало ее, но и тревожило. Эту комнату населяло множество таинственных живых обитателей, множество существ, излучающих разную жизненную энергию. Может, Анакс стал бояться камней так же, как раньше испугался масок? В какой-то момент Мой показалось, что он хочет наброситься на эти маски. Может быть, камни тоже настроены враждебно? Она собирала их уже давно в самых разных местах. Мой забирала с собой любой попавшийся под руку камень. В ее домашнем саду было полно камней. Ей казалось, что они должны радоваться тому, что их выбрали из огромного множества. Но возможно, она ошибалась. Мой осторожно дотронулась до большого конусовидного камня, покрытого рунами золотистого лишайника. Он был найден около крупного обломка серой скалы в прибрежных холмах около коттеджа Беллами. Позднее, вспоминая те места, Мой стала все чаще думать, что тот обломок и этот камень прожили вместе на том склоне зеленого холма много веков, даже тысячелетий, и теперь тоскуют, разлученные друг с другом. Возможно, она должна отвезти этот камень обратно. Но она не помнила точно, где именно нашла его, к тому же Беллами выставил коттедж на продажу, и она уже никогда больше туда не поедет. Иногда камни приходят в движение. Может, этот несчастный камень однажды выйдет на улицы Лондона и отправится искать своего потерянного и покинутого друга? Один раз, зайдя в свою комнату, Мой обнаружила этот камень на полу.

Отвернувшись от страдающего камня, она увидела спокойный, исполненный печали взгляд Польского всадника, странствующего в золотистом утреннем свете, размышляющего о своей миссии, возможно, о покинутом навсегда доме. Мой понимала, что он вглядывается в далекие, невиданные очертания гор, едва проступающие из рассеивающегося сумрака, отважный, спокойный и верный рыцарь, умный и одинокий.

Отойдя от картины, она направилась к двери, лелея свою непроходящую внутреннюю боль. «Судьба, одиночество, печаль, морская стихия. Я земная девочка, зачарованная морской стихией». Мой задумалась о судьбе Колина и чернолапого хорька, задумалась о безбрежном источнике слез.


Сефтон, устроившись на полу в своей маленькой спальне, читала «Историю Пелопоннесской войны» Фукидида. Она лежала на животе, упираясь локтями в ковер и скрестив голые ноги, торчащие из вельветовых брюк. Конечно, она уже множество раз прочитала этот исторический труд, но любила перечитывать некоторые отрывки, поражающие ее невозмутимостью, благородством, красотой и ужасом. Во время чтения слезы невольно начали струиться по щекам Сефтон.

«И в назначенный день Никий повел в наступление свою армию, но сиракузцы и их союзники продолжали упорно атаковать, со всех сторон забрасывая противника дротиками и поражая метательными снарядами. Афиняне пробивались к берегу реки Ассинаре, отчасти потому, что, жестоко теснимые со всех сторон многочисленными всадниками и разнородными отрядами, стремились найти спасение, переправившись через реку, а отчасти по причине жажды и изнеможения. Забыв о строевом порядке, они бросились в воды Ассинаре, каждый воин стремился первым достичь спасительного берега, но вражеский натиск сильно затруднял переправу. Вынужденные двигаться в плотной хаотичной толпе, афиняне падали и давили друг друга, некоторые погибали сразу, пронзенные своими собственными копьями, а других, запутавшихся в снаряжении, уносило потоком по течению. На дальнем крутом берегу реки стояли ряды сиракузцев. Град их метательных снарядов обрушивался на афинян, большинство из которых жадно пили воду, все они беспорядочно толпились на мелководном участке реки. Вода сразу замутилась, но ее все равно пили, не обращая внимания даже на то, что илистая взвесь окрасилась кровью. Многие из афинян действительно нашли там свою погибель. Наконец река заполнилась грудами мертвых тел, и когда афинская армия оказалась практически уничтоженной — часть воинов осталась в реке, а те, кому удалось переправиться, попали в окружение вражеской кавалерии, — Никий сдался Гиллипу».


Клемент вышагивал по гостиной своей убогой квартиры в Фулеме. Почему он не подыщет себе более просторные апартаменты, не такие, конечно, как у Эмиля, но все-таки побольше, с высокими потолками, в каком-нибудь зеленом районе? Тогда он мог бы развесить на стенах картины, расставить вазы на каминной полке и выделить комнату под книги. Большинство книг Клемента громоздилось по углам, а тома, заполнявшие полки, находились в беспорядке, без всякой классификации или системы. Он не заслужил права на библиотеку. Эти книги, казалось, отвергали его, мрачно, точно заговорщики, собираясь в стопки по своим собственным интересам. Он читал их довольно редко. Раньше Клемент читал постоянно. Теперь больше смотрел телевизор. Он потерял силу духа. Ему необходимо понять, необходимо осознать, во что же он превратил свою жизнь. Уже многие годы он все еще только «собирается кем-то стать». Долго ли еще он будет считать себя молодым? И когда же он выберет время, чтобы сводить девочек на «Волшебную флейту»? Выйдя на маленькую и темную лестничную площадку, Клемент взглянул на себя в зеркало. Зажженный свет не рассеивал туманной сумрачности, в зеркальном отражении он с трудом разглядел свои красивые глаза и резкие черты лица в окружении темных волнистых волос. Клемент вернулся в комнату с ее слегка пыльной, ветхой обстановкой, окрашенной в багровые тона. Коснувшись груди, он сжал руку, словно пытаясь сдержать разрывающее ощущение таинственного и ужасного горя.

Его не переставало изумлять то, как он сам воспринимал и продолжает воспринимать последние поступки брата. Слово «брат» имело для Клемента какой-то священный смысл. Возможно, потому, что родители вложили в его детское сознание тот факт, что Лукас, в известном смысле не приходившийся ему братом, тем не менее был его братом. Даже без этого воспитательного участия Клемент, тогда еще ребенок, уже знал, что всегда будет испытывать к Лукасу братские чувства, словно некий долг обязывал его заботиться о Лукасе. Эта идея казалась абсурдной, учитывая очевидное умственное и физическое преимущество старшего над младшим, а позднее и покорное признание власти Лукаса. Может быть, Лукас с самого начала интуитивно понял робкое сочувствие Клемента, его желание угодить брату, служить ему, исполнять его прихоти? Клемент порой верил, что Лукас искренне благодарен ему за эти тихие знаки внимания, хотя казалось, что чаще они побуждали его к жестоким и деспотичным действиям. Существенно ли недавние события изменили их отношения? Невероятно, но похоже, что нет. Во время отсутствия Лукаса тревога Клемента обычно принимала форму страха за брата, а не перед ним. Клемент обладал счастливым даром самодовольства. Он нравился сам себе, он любил себя и в целом жил в согласии с самим собой. Чувство такой удовлетворенности являлось основополагающим, а его многочисленные сомнения и страхи клубились над этим благодушным фундаментом. В раннем возрасте он осознал, что не все похожи на него в этом отношении. Лукас ненавидел других людей и так же ненавидел себя. Во время отсутствия брата после «известного события» Клемент боялся, что Лукас может решиться на самоубийство. Когда же Лукас появился, эти опасения показались абсурдными. Лукас вернулся, вооруженный своей самоуверенностью и высокомерием, вновь представ все тем же властным тираном, не ведающим угрызений совести. Именно неизменность этих качеств побудила Клемента расстаться с исходной озабоченностью и глубоко задуматься о том, что же произошло. Он жаждал приезда Лукаса, но одновременно боялся его, боялся, как он осознал позже, что Лукас может вернуться другим, сломленным. Клемента не пугало, что после неудавшейся попытки брат может попытаться еще раз убить его. Почему-то это казалось невозможным, и Клементу не требовалось никаких объяснений Лукаса не потому, что он простил брата, в сущности, само понятие «прощение» в их отношениях казалось глупым. Клемент не ожидал того «ужасного события», но, учитывая его необычное завершение, понял, что мучительная и стоическая гордость Лукаса помешает любым повторениям. Клементу не хотелось размышлять над «попыткой покушения на его жизнь», в конце концов, она провалилась, с ним ничего не случилось и, вероятно, не случится. Но как быть с той жертвой, с мужчиной, случайно занявшим его место? Конечно, Клемент не поверил, что тот был грабителем. Этот мужчина увидел нечто похожее на убийство и, попытавшись предотвратить его, сам попал под удар. Он спас жизнь Клемента ценой своей собственной. Все время отсутствия Лукаса Клемент хранил в памяти эту ужасную картину и те осложнения, которые она может принести ему в дальнейшем. С возвращением Лукаса вернулось и сознание собственной вины. Вместе с Питером Миром пришла надежда на милосердие. Но какие же отношения складывались, вольно или невольно, между Клементом и Миром? Что же на самом деле произошло? Смог бы Лукас убить брата, действительно ли он хотел этого, смог бы успешно завершить задуманное? Важным фактом представлялось то, что и Клемент, и Мир остались живы. Подчиняясь приказу брата, Клемент убежал. Он унес орудие убийства… и он же принес его обратно. С какой стати он вернул его? Что побуждает незаслуженно побитого человека тащить палку обратно своему мучителю? Неужели эта зависимость тоже тянется из раннего детства, неужели она основана на ощущении того, что само появление на свет Клемента погубило жизнь Лукаса? Теперь в этой драме появилась другая загубленная жизнь, и возник еще один вопрос о справедливости.

Безусловно, Клемент обрадовался, очень обрадовался тому, что его случайный защитник остался жив и что он имеет возможность увидеть своего спасителя и выразить ему свою благодарность. Но что будет дальше? Мир произнес страшные угрозы, говорил о библейской расплате «око за око», о равнозначном ответном ударе. Он упомянул о том, что планы возмездия подняли его со смертного одра. Способен ли Мир осуществить самые страшные из тех угроз и не в характере ли Лукаса позволить ему осуществить их? Клемент знал, Клемент понимал, каким спасением стало для Лукаса образование, приобщение к философии греков, к учению стоиков, успех на научном историческом поприще, уважение студентов, все те таинственные сущности, которыми он пропитался, мастерски овладев премудростями былых эпох. Избранные Лукасом исторические наставники научили его гордости, презрению к слабости, мудрому бесстрастию, а также достойно принимать удары судьбы. Судьба стала проявлением благого промысла, правосудием, а правосудие стало судьбой. Могло ли иметь серьезный смысл то, что Мир, говоря об «ином развитии событий», попросил «сделать его счастливее»? Серьезно ли Лукас сказал о том, что поможет Миру «разочароваться в их дружеской компании»? Как будет выглядеть эта странная и смехотворная сцена знакомства?

«Что скажет Лукас? — подумал Клемент, — Что придется сказать мне? Понадобится ли нам рассказать правду? Нет, это невозможно!»


Беллами увидел надписанный Клементом конверт, брошенный в дверную щель. Беллами был дома в это время и услышал, как упало письмо. Он подошел к двери, но неизвестный почтальон уже исчез.

«Если заходил сам Клемент, то почему он не постучал? — подумал Беллами, — Наверное, он начинает избегать меня, общение со мной смущает его, а мои проблемы раздражают. Я теряю друзей».

Он вскрыл письмо и прочел:

Привет. Не мог бы ты приехать в Клифтон завтра вечером около шести часов? Там состоится своеобразное собрание, Лукас должен привести того парня, который на самом деле не умер, я говорил тебе о нем. Он захотел познакомиться с нашей дружной компанией, а ты тоже в нее входишь. Пожалуйста, приходи, мне нужна поддержка!

К.

P. S. Анакса не будет, он проведет вечер с миссис Дрейк, экономкой Адварденов, по-моему, ты знаком с ней.

Получение такого приглашения порадовало Беллами. Разумеется, он придет, он даже испытал приступ любопытства к этому выжившему мужчине. Но деловой постскриптум об Анаксе вызвал душевную муку. Анакс, бывший для него близким, самым близким существом, был теперь совершенно отлучен от него, изгнан. Вернее, Беллами отлучился сам… вырвал себя из дружеского круга, пресек все связи сердечной теплоты, дружбы, любви, отказался от всех естественных и приятных свойств душевной привязанности. Он ужасно скучал по Анаксу и утешал себя, думая, что, в конце концов, Анакс всего лишь собака, недолговечное создание, смерть которого все равно достаточно скоро разделила бы их, даже если бы они продолжали жить вместе. Вот таким было его утешение! Хотя возникшая в этот раз душевная боль имела новые свойства, менее невинные, менее целомудренные, отягченные ядовитым привкусом сожаления, угрызений совести, самообмана и предательства. Беллами получил записку от Тессы следующего содержания:

Дорогой Белл, итак, ты решил приобщиться к праведной бедности, так почему бы тебе не прийти мне на помощь, мы ведь не противники, верно?

Беллами не ответил. Конечно, ему следовало, как он полагал, сделать это. Но одна только мысль обо всех тех, побитых жизнью и стонущих женщинах вызвала у него сильнейшее отвращение. Как же он мог испытывать подобные чувства к бедным страдалицам, так отчаянно нуждающимся в помощи? Разве он не стремился найти тех, кто в нем нуждался?

Прошлой ночью Беллами приснилось, что он входит в темный коридор, почти такой же темный, как холл в доме Лукаса, только гораздо больше и длиннее, и понимает, что в дальнем конце стоит человек с секирой. Опустив на пол обух этого боевого топора, таинственный незнакомец легко держит в руке его длинную рукоятку. Беллами охватило страшное волнение, сходное с сексуальным возбуждением. Лицо незнакомца скрывалось во тьме, словно спрятанное под густой черной вуалью, но Беллами почти зримо ощутил его красоту и подумал, что незнакомец, должно быть, прекрасен. Смущенно шаркая подметками, Беллами направился в сторону этого человека, потом упал на колени. В этот момент он проснулся и сразу подумал о том, каким тяжелым выглядел тот топор и с какой легкостью, едва касаясь конца рукоятки пальцами, держал его таинственный незнакомец. Вспоминая этот сон и сжимая в руке письмо Клемента, Беллами подумал о Лукасе. Так значит, жертва несчастного случая чудодейственно, как Лазарь, воскресла из мертвых. Беллами вдруг испытал приступ ревности к воскресшему человеку, который стал теперь другом Лукаса. Раньше Лукас оказывал большое влияние на жизнь Беллами. Теперь, поскольку Беллами выбрал Высшего Повелителя, его взаимоотношения с Лукасом должны были остаться в прошлом.

«Но все это, все эти переезды и изменения, — думал Беллами, — являются частью огромного заблуждения, я пребываю в кромешной тьме, переходя от одной иллюзии к другой. Я хотел спастись от одиночества и душевной слепоты в святом месте, но оказалось, что эта слепота порождена всего лишь бесцельностью и тьмой фальши, которая отделяет меня от друзей, от настоящей жизни с любящими и помогающими друг другу людьми. Я отвергаю даже тех, кто готов помочь мне, дав возможность помочь другим. (Беллами решил не продолжать знакомство с молодым католическим священником.) В этом мрачном унынии любой путь ведет к греху. Тем человеком с секирой, конечно же, был архангел Михаил, опирающийся на свое оружие, ведь именно его почитал я как воина Христа (в представлении Беллами воинственный архангел был облачен в военную форму цвета хаки). Правда, этот ангел поражает также тех, кому назначен путь в ад».

В этот момент Беллами вдруг вспомнил другой сон, который на сей раз заставил его улыбнуться. Ему приснилось однажды, что он стал крошечным испуганным животным, которого звали Падающая Звезда. Но тогда ему было не до улыбок. В том мелком обреченном существе символически выразилось то, чего он больше всего боялся, а боялся Беллами безумия. Он отложил записку Клемента и вновь прочел письмо, только что полученное от отца Дамьена.

Возлюбленный сын мой!

Прошу прощения за краткий ответ на твое письмо. Я понимаю твои сомнения относительно применения к Господу местоимения женского рода, но, как ты сам говоришь, все внешние человеческие атрибуты неуместны для понятий Божественного Таинства. Тебе известно также, какова точка зрения нашей церкви, основанная как на богословии, так и на истории, на рукоположение женщин. Что касается «Господнего возмездия» и желания быть пораженным небесным светом, подобно святому Павлу, то это всего лишь маскировка навязчивых мирских идей. Ты находишься в опасности чрезмерного возвеличивания Христа. В тебе скрыта склонность к магии, а она враждебна религии. Зачастую мы оживляем наши пороки, пытаясь «наказать» их. Размышляя о Чистилище как о неком дающем облегчение страдании, ты представляешь процесс очищения! Господня справедливость недоступна нашему пониманию и касаема Его одного. Упомянутая тобой ранее «темнота», к сожалению, порождена всего лишь неясностью собственных душевных метаний. Я прихожу к мысли, что путь самоотречения, возможно, не является твоим предназначением. Ты слишком во многом полагаешься на меня. С тем же успехом ты сможешь «улучшить свое состояние», занявшись поисками мудрых мирских или даже медицинских советчиков. Подумай о моих словах. Разумеется, такое дело требует обстоятельного размышления. Прости, что не могу сейчас написать больше, скоро мне предстоит удалиться от мирского общения.

Любящий тебя in Christo

отец Дамьен

P. S. Молись постоянно, сын мой. Господь очищает помыслы тех, кто ищет Его.

Беллами глубоко встревожило это письмо. Он немедленно принялся строчить ответ.

Почтенный отец Дамьен!

Благодарю Вас за письмо. Я не думаю, что мне требуется медицинская помощь! Мы говорили раньше о депрессии, возможно, ее Вы и имели в виду, но это не она. Я очень надеюсь, что Вы поймете, как сильно нужны мне, наша встреча для меня не случайна, Вы стали для меня «дорогой жизни». Меня не посещают мысли о самоубийстве. Я просто знаю, что нуждаюсь в очищении страданиями, мне нужно пройти по пути сокрушительных перемен, найти путь правды, в связи с поисками которой я стремлюсь на любых условиях приобщиться к жизни Вашего монастыря. Да, мне хотелось дождаться некоего знака, и я по-прежнему чувствую, что еще могу дождаться его. Но я сильно нуждаюсь в страданиях, возможно, в физических страданиях, настолько изматывающих и опустошающих, чтобы все мои фальшивые фантазии рассеялись и в огромную образовавшуюся пустоту мог войти Бог. Мне хотелось бы побывать в аду и увидеть Христа, увидеть, как Он проходит мимо, не замечая меня. Я жажду, жажду. Как Наш Господь на кресте, как олень жаждет речной воды, душа жаждет Бога. Только стремлюсь я не к облегчению, а к лишениям. Пожалуйста, простите мне эти бурные излияния, возможно, они бессмысленны, но крайнее невежество моего духа изливается из меня подобно черной крови. Пожалуйста, не говорите мне, что это всего лишь пустая экзальтация. Прошу Вас, напишите мне. Пожалуйста, позвольте мне приехать и повидать Вас. Мышь, съевшая освященную облатку, была проклята. Я та самая мышь. Пожалуйста, не считайте меня вздорным глупцом. Простите меня.

Всецело преданный Вам,

Беллами

— Ну, он ведь тоже опаздывает! — обратилась Луиза к Клементу.

— Нет, он не опаздывает, он сидит в «Вороне», — (Так назывался ближайший паб.)

— Правда? Почему?

— Он испытывает неловкость. Ему не хочется маячить перед вами, пока не придет Лукас и не представит его.

— Странно, — произнесла Сефтон, — совершенно очевидно, что он не мог угрожать Лукасу.

— Верно, — согласился Клемент.

— Но Лукас говорил, что он угрожал.

— Так говорил адвокат Лукаса, а не он сам.

— Но ведь Лукас же сомневался! — удивленно заметила Сефтон. — Если он не думал, что ему угрожают, то ему следовало сказать своему адвокату, чтобы тот замолчал.

— В результате все обвинения признали ошибочными.

— И все-таки мне непонятно, зачем Лукасу понадобилось знакомить нас с ним, — сказала Луиза. — Возможно, это просто обычная вежливость или своего рода извинение.

— Желание доставить удовольствие пострадавшему человеку, — предположила Сефтон.

— И тем не менее все это кажется очень подозрительным. Разве не так? Представьте только, что он сейчас сидит в пабе! А на улице такой густой туман. Как же он узнает, когда пора будет идти?

— Я схожу за ним! — ответил Клемент.

— А что, если он действительно хотел напасть на Лукаса, вдруг он опасный тип?

— Лукас признал, что он не хотел, и так оно и было! — раздраженно воскликнул Клемент.

Стрелки часов уже показывали четверть седьмого, а его брат так и не появился.

Компания, собравшаяся в Птичнике, включала Клемента, Луизу, Харви, Беллами и девочек. Анакса отвели в дом Адварденов и оставили на попечение миссис Дрейк, которая любила собак. Адвардены все еще не вернулись из путешествия. В Клифтоне заблаговременно обсудили, к какого рода событиям отнести предстоящую встречу: считать ее чем-то вроде общественного оправдания, реабилитации или даже признания, предлагаемого вниманию дружеского круга? Кто будет выступать, кто будет оправдываться? Или ее следует воспринимать как некое торжественное событие, но тогда с чем оно связано? С той радостью, что Лукас не убил-таки в итоге этого беднягу, или с тем, что этот бедняга выздоровел? Надо ли подавать легкие закуски и выпивку, или такой прием будет неуместен? Предусмотрительные Мой и Сефтон заготовили на кухне вазочки с печеньем, термосы с чаем и кофе, две бутылки белого вина и подносы с чашками и бокалами, чтобы их можно было быстро принести в случае подходящей обстановки. Участники встречи расположились следующим образом: Харви сидел между Алеф и Мой на диване, Сефтон — на полу возле книжного шкафа, Беллами — у окна на стуле с высокой спинкой, рядом с ним стоял пустующий стул для Клемента, Луиза устроилась на вращающемся табурете около пианино, а Клемент пока стоял у двери. Диван и стулья (включая тот, что предназначался для Клемента) располагались так, что образовывали обращенный к пианино полукруг. Возле пианино стояли два пустых кресла, предназначенные для Лукаса и его, скажем так, протеже, былой жертвы, а впоследствии обретенного друга.

— Будьте с ним полюбезнее, — сказал Клемент, вновь глянув на часы, — Он правда очень воспитанный человек и вряд ли надолго задержит нас.

— Конечно же, мы будем с ним любезными! Мне не хотелось включать полную иллюминацию, надеюсь, и так будет хорошо. Как вы думаете, не позвонить ли нам Лукасу, он не мог забыть?

— Я пытался, но он вообще редко подходит к телефону.

Компания вежливо слушала эти реплики. В атмосфере ощущалось напряжение, даже нервное возбуждение, но никто не смотрел друг на друга. Беллами с приоткрытым ртом сидел на краешке стула, склонившись вперед, и вертел в руках очки. Не поворачивая своей большой головы, он поглядывал по сторонам, словно проверял, на местах ли еще хорошо знакомые ему предметы. Ему показалось, что он улавливает запах Анакса. Беллами ободрило присутствие Клемента и ожидание, к которому примешивался светлый и искренний интерес, испытываемый им к незнакомцу. Что же касается прочего, то от смущения перед этими молодыми людьми Беллами потерял дар речи.

«Я становлюсь отрезанным ломтем, — подумал он, — так и должно быть».

Все приветствовали Беллами с особой сердечностью, а он лишь молча кивал в ответ. Харви старался хранить относительную неподвижность, он сидел, согнув здоровую ногу и вытянув вперед больную. Приехав на такси, он поднялся на второй этаж с помощью трости, и его поздравили с тем, что он уже обходится без костылей. На самом деле разрешивший ходить с палкой врач сомневался в своевременности такой замены и говорил о возможности новой операции. Харви сообщил всем, что нога его неуклонно идет на поправку. С одного бока его обдавало жарким теплом пухленькой Мой, которая смущенно, но безуспешно пыталась вжаться в угол дивана, а с другого он ощущал соседство шелковисто-скользкого бедра Алеф, а также ее блузки, соприкасавшейся с рукавом его куртки. Испытывая в подобных условиях странное смущение, Харви упорно, не поднимая головы, таращился на ноги Луизы. (Обладая очаровательными изящными ножками, она имела большой запас симпатичных, но старомодных туфель). В напряженной атмосфере гостиной Харви особо остро ощущал духовное единство с Алеф, они прекрасно понимали друг друга. И в то же время он испытывал острое волнение при мысли о встрече с Лукасом.

Раздался звонок в дверь, все вздрогнули, оживились. Клемент сбежал вниз по лестнице, Луиза вышла на лестничную площадку. Из прихожей донесся шум голосов.

— Это Лукас пришел? — громко спросила Луиза.

— Нет.

Клемент вернулся в сопровождении Джоан и Тессы. Прибытие незваных гостей встретил слабый, удивленный, даже скорее неодобрительный шепот. Как же они узнали? Харви, разговаривая с матерью по телефону, упомянул об этой встрече как о причине, по которой не сможет увидеться с ней. Питер Мир действительно упоминал Джоан — «стильную даму, вероятно француженку», — как одну из тех, с кем хотел бы познакомиться, но Клемент не передал ей приглашения.

Беллами встал и, предложив дамам свой стул, сел на пол. Мой также сразу поднялась с дивана и устроилась на полу рядом с Сефтон. Луиза отправилась за дополнительным стулом в комнату Алеф. Вновь прибывшие гостьи стояли в молчании, размышляя, не пропустили ли они интересных событий. Тесса, улыбнувшись Беллами, заняла его стул, а стоявший рядом стул Клемента по-прежнему пустовал. Джоан села на вновь принесенный стул рядом с диваном. Ее черный бархатный жакет и юбку дополняла голубая шелковая блузка с воротничком, скрепленным на шее большой, затейливой золотой брошью. Не поворачивая головы, Джоан вытянула руку вдоль спинки дивана и, ущипнув Харви за ухо, слегка дернула одну из кудряшек Алеф. Харви сжал зубы, издав легкое шипение. Решив не обращать внимания на Тессу, он тут же взглянул на нее, и она мило улыбнулась и помахала ему рукой. Меньше всего ему хотелось видеть Тессу в компании с матерью. К своему обычному брючному костюму с изящным вельветовым пиджаком Тесса присовокупила галстук.

— К сожалению, Лукас все еще не пришел, — сообщила им Луиза.

— А мы, собственно, зашли посмотреть вовсе не на него, — подала голос Джоан, — О нем нам и так все известно, нам хочется познакомиться… вы же понимаете… с тем субъектом.

— Он сидит в «Вороне», — сказала Сефтон.

— С чего бы?

В Птичнике зазвонил телефон, Луиза взяла трубку.

— О, Лукас, мы все ждем… Но Клемент сказал… О боже, какая жалость… Да, конечно, я понимаю… Пожалуйста, не переживай… Ладно, тогда до свидания.

Она повернулась к Клементу:

— Он очень сожалеет, что не сможет прийти, у него какая-то крайне важная встреча, связанная с работой в Америке. Он говорит, что ты даже лучше справишься тут без него.

— Какая досада! — воскликнула Тесса, — Нам всем хотелось хоть мельком взглянуть на Лукаса, встреча с ним подобна страшному испытанию.

— Не мог бы ты для начала привести этого субъекта из «Ворона»? — спросила Луиза.

Клемент, молча выругавшись про себя и помянув дьявола, сбежал вниз по лестнице. Он учитывал возможность отступления Лукаса, но не строил никаких запасных планов на этот случай и теперь понятия не имел, что ему придется говорить или делать. Лукас рассматривал разные варианты, самые крайние повороты в развитии событий, но Клемент почти не обращал на них внимания, полагая, что в итоге Лукас все равно придет и возьмет ситуацию в свои руки. В итоге он сильно испугался. Паб находился поблизости, но, выйдя из дома, Клемент вздрогнул, заметив на другой стороне улицы высокую плотную фигуру Мира. Начал сеять дождик, и Мир раскрыл зонт, но сложил его, заметив Клемента, и перешел через улицу.

— О, Клемент, привет, я ждал Лукаса, но, наверное, он пришел раньше.

— Он не может прийти и поручил мне представить вас. Пойдемте, не стоит тут мокнуть.

— Какое досадное известие! В «Вороне» довольно уютно, но я уже потерял терпение. Надеюсь, вы простите меня?

Услышав вопросительную интонацию в голосе Мира, Клемент ответил:

— Да-да, конечно…

— Но я надеюсь, что… все они собрались?

— Да, все уже собрались, — начал Клемент. Задержав Мира на крыльце и коснувшись рукой его дорогого пальто, он, запинаясь, продолжил: — Послушайте, поскольку Лукаса нет, я предлагаю сократить всю церемонию, вы согласны? Давайте я просто представлю вас нашим друзьям. Потом мы предоставим им возможность выразить радость по поводу того, что они познакомились с вами, что вы благополучно выздоровели и так далее. А после этого знакомства, полагаю, мы с вами можем спокойно посидеть и выпить в пабе… мне так хочется, хотелось бы… поговорить с вами, расспросить о вашей жизни, мне бы хотелось узнать побольше о вашей жизни…

Выходя из дома, Клемент захлопнул дверь и только собирался позвонить в нее, как Мир сказал:

— Минутку. Почему вам хочется узнать о моей жизни?

— Простите, я вовсе не хотел быть навязчивым. Просто… в общем, вы меня заинтересовали, и я… вроде как вы мне нравитесь, не в прямом смысле, просто вы мне симпатичны чисто по-человечески.

— У вас есть для этого причины. Мне крайне жаль, что ваш брат не появится сегодня здесь.

— Я предпочел бы, чтобы мы покончили со всем этим делом без него. Или вы хотите отложить знакомство?

— Конечно нет, я хочу безотлагательно повидать всех этих дам, но предпочел бы увидеть их еще раз в присутствии вашего брата.

«Только через мой труп!» — подумал Клемент и нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла Луиза. Клемент быстро проскользнул в прихожую, а Мир помедлил, поднимаясь по двум ступеням крыльца, ведущего к двери.

— А вот и господин Мир.

— Питер Мир, — добавил гость, слегка поклонившись.

— Питер Мир.

— Добрый вечер, господин Мир, — произнесла Луиза, — Могу я взять ваше пальто и зонт? Мы очень рады вас видеть.

Гость отдал пальто и зонт, пробормотав:

— Благодарю, вы очень любезны.

Он вытащил из кармана расческу и слегка пригладил волнистую шевелюру.

— Клемент не представил меня. Я — миссис Андерсон. Предлагаю подняться наверх. Вы не откажетесь… выпить чашечку кофе?

— Пожалуйста, пойдемте в гостиную, — предложил Клемент, беря Мира под руку и направляя его к лестнице. — Ради бога, Луиза, не беспокойся насчет кофе, господин Мир не задержится надолго.

Мир сдался на милость Клемента, который открыл дверь Птичника и вошел туда, втянув за собой гостя, за ними проследовала Луиза.

Компания, притихшая после звонка в дверь, дружно поднялась на ноги. Клемент, вспоминая позже этот странный эпизод, поразился той безотчетной готовности, с какой все собравшиеся приветствовали прибытие Мира.

На самом деле Мир, как Клемент умудрился заметить в дальнейшем, выглядел весьма впечатляюще. Широкоплечий и статный, он возвышался возле двери и не спешил проходить в комнату. Клемент подумал, что гость, похоже, выше шести футов, словно подрос с тех пор, как они виделись в последний раз. Мир нахмурился, слегка выпятив губы, прищурил выпуклые темно-серые глаза и, с медленной задумчивостью поворачивая голову, оглядел комнату. Его шелковистые волнистые волосы поблескивали, отражая свет люстры. Клемент вновь взял Мира под руку, словно слабость его состояния требовала поддержки, и, подведя его к одному из кресел, сделал приглашающий жест. Мир занял предложенное ему кресло. Все остальные также расселись по своим местам. Клемент тут же взялся за другое кресло и, отодвинув его в сторону, оставил Мира одного в центре внимания. Продолжая стоять, Клемент сказал, повернувшись к Луизе:

— Итак, друзья мои, позвольте представить вам господина Питера Мира. Как вы видите, он жив и здоров, к большому облегчению Лукаса и всех нас, я уверен. Он любезно выразил желание прийти сюда, а Луиза любезно пригласила всех нас, чтобы мы могли познакомиться и выразить нашу радость. Все мы, конечно же, рады приветствовать господина Мира и счастливы отметить его удивительное выздоровление.

Клемент как прекрасный оратор, обычно не смущавшийся ни в каких ситуациях, сейчас намеренно говорил высокопарным и неестественным тоном, весьма похожим на тот, который используют многие актеры (что неправильно, с точки зрения Клемента), играя Полония в Гамлете.

Повисла молчаливая пауза, потом кто-то — Клемент не совсем уловил, кто именно (на самом деле зачинщиком была Тесса), — желая снять нервное напряжение и покончить с тишиной или (как позже предположил Клемент) высмеять его речь, начал аплодировать. Вся компания поддержала аплодисменты. Мир слегка склонил голову, по-прежнему пребывая в хмурой задумчивости.

Луиза поспешно, словно пытаясь избежать очередного молчания, произнесла:

— По-моему, мы могли бы выпить кофе, мы можем попросить наших девочек…

Мир поднял руку.

— Пока не надо, если не возражаете, — перебил он. Его замечание оказало разочаровывающее действие.

Клемент повернулся к Миру.

— Вероятно, нам всем следует познакомиться… Я предлагаю каждому из нас представиться самому… Как вам такая идея? Допустим, мы начнем слева, с того, кто сидит на полу. Начинай, к примеру, ты, Беллами.

Беллами изумленно промолчал. Он просто неодобрительно покачал головой. Клемент быстро перешел к следующему.

— Тесса?

Тесса поправила галстук.

— Меня зовут Тесса Миллен, — начала она медленным, низким голосом. — Я не замужем, работаю в социальной сфере и придерживаюсь феминистских взглядов. Хочу заметить, что мне очень приятно познакомиться с господином Миром, и я поздравляю его с воскрешением.

— Уверен, мы все готовы выразить аналогичные чувства, — вставил Клемент.

— Надо также добавить, — продолжила Тесса, — что я не являюсь членом этой семьи. Как и этот джентльмен у моих ног, который пока играет в молчанку.

— Джоан? — сказал Клемент.

— О какой семье идет речь? — спросила Джоан. — Я также не член семьи Андерсонов, хотя вот мой сын Харви, он предпочитает считать себя таковым. Никаких особых талантов я не имею, с меня достаточно роли матери Харви.

За ней слово взяла Сефтон, представившись как мисс Андерсон и сказав, что занимается изучением истории. Мой начала с некоторой заминкой, пробормотав, что ее зовут мисс Мойра Андерсон и э-э… в общем, ее склонности лежат вроде как… в художественной сфере. Харви заявил, что он и есть вышеупомянутый Харви и что он изучает современные языки. Алеф, первая из всей компании, подарила Миру улыбку и представилась старшей мисс Андерсон, добавив, что интересуется английской литературой. Луиза, также улыбнувшись, сочла нужным добавить, что она уже познакомилась с ним раньше и, как он уже понял, является матерью этих трех девочек, а зовут ее Луиза.

— Вот и отлично! — произнес Клемент с искренней радостью.

После очередной короткой паузы Джоан поинтересовалась:

— Разве здесь планировалась вечеринка? Никто не сообщил мне, никто ни о чем мне не говорит, и меньше всего Харви. По-моему, чем сидеть молча, как на молитвенной службе, нам лучше всем встать и непринужденно пообщаться друг с другом в индивидуальном порядке. Кстати, как насчет выпивки? Я согласна с господином Миром, что кофе может подождать. Луиза, не найдется ли у тебя немного хереса или чего-нибудь в этом роде?

Ее речь, казалось, позабавила Мира, и он улыбнулся. Дети прыснули со смеху. Луиза произнесла с легкой строгостью:

— Позже, Джоан, позже мы выпьем и кофе, и вина, но пока нам надо поговорить, я уверена, что мистер Мир пришел сюда не только для того, чтобы послушать наши краткие приветствия. Возможно, он сам хочет побеседовать с нами, рассказать нам что-то о своей… о своей работе, о планах…

— Чем вы занимаетесь? — спросила Тесса.

Глубоко вздохнув, Мир повернул к ней свою крупную голову и с серьезным видом ответил:

— Я занимаюсь… вернее, занимался психоанализом. Как я объяснил профессору Граффе и его брату, больше я не в состоянии продолжать эту работу из-за некоторой потери способности к концентрации, последовавшей в результате удара профессора Граффе.

— Так вы психоаналитик? — удивилась Луиза и поспешно добавила сочувственным тоном: — Безусловно, вы пережили ужасное время, должно быть… ужасно страдали… мы очень вам сочувствуем…

— А каково оно, побывать в объятиях смерти? — поинтересовалась Джоан, — Вы действительно побывали на том свете? Впрочем, конечно же нет, раз вы здесь, среди нас!

— Не думаю, что у господина Мира сохранились четкие воспоминания о том состоянии, — предположила Луиза, — и, возможно, ему не хочется говорить о нем.

— Я не помню этого, — сказал Мир, — Я не могу вспомнить… многих важных вещей.

— Несомненно, такие несчастные случаи порой повреждают память. А ты не хочешь задать господину Миру какие-то вопросы или рассказать нам о нем? — обратилась Луиза к Клементу, — Должно быть, знакомство с нашей компанией представляет для него весьма серьезное испытание! Нам не следует слишком долго утомлять господина Мира нашими вопросами, иначе он устанет! А сейчас давайте предложим нашему гостю кофе, или вы предпочитаете чай?

— Я согласен, что нам не следует затягивать нашу встречу, — ответил Клемент, поднимаясь со стула, — Конечно, мы все были очень рады повидать господина Мира и поздравить его с чудесным выздоровлением. Он был так любезен, пожелав познакомиться и встретиться со всеми нами, и вот мы, завершая наш маленький разговор…

Слушая этот благодушный обмен любезностями, Мир задумчиво переводил взгляд с одного собеседника на другого, потом вдруг помрачнел, и в изгибе его вытянутых губ отразилось выражение досадного огорчения. Как сказала позже Луиза, заметившая это, он выглядел настолько смущенным и расстроенным, что, казалось, вскоре его просто придется тихо проводить к выходу.

Прервав медоточивые речи Клемента, Тесса спросила, обращаясь к Миру:

— А вы действительно пытались украсть деньги у профессора Граффе, или это неправда?

— Конечно, он ничего не пытался украсть, — быстро вмешался Клемент, — Но теперь, я полагаю, нам пора…

Лицо Мира прояснилось, и по губам пробежала легкая улыбка.

— Нет, безусловно, я ничего не пытался украсть у профессора. Я не принадлежу к категории воров и злодеев. В сущности, случайно оказавшись в парке в тот вечер, я пытался спасти жизнь Клемента и полагаю, что он сейчас перед всеми вами подтвердит мои слова…

Кровь ударила Клементу в голову, его щеки вдруг запылали огнем. Он поднял руку и, пригладив темную шевелюру, незаметно дернул себя за волосы. Друзья, притихшие и смущенные вмешательством Тессы, внезапно оживились, встревоженно переглянулись, а потом уставились на Клемента. До его слуха донесся сочувственный шепот Луизы: «Бедняга!» Затем она сказала уже громче:

— Ваши воспоминания о том ужасном вечере, естественно, немного путанные. Ведь в итоге удалось спасти вашу жизнь, а не Клемента, его же там не было!

Мысли Мира сейчас уже, очевидно, прояснились.

— Вы были там? — спросил он Клемента, овладев ситуацией.

Клемент сел. Пристально взглянув на Мира, он сделал умоляющий жест.

— Прошу вас, наверное, вам это привиделось.

— Здесь же собрались ваши друзья. Вам не нужно их бояться. Чего вы боитесь? — продолжил Мир. Его тон стал слегка насмешливым.

— Так значит, ты был там? — воскликнула Тесса, — Вот это новость!

В наступившем молчании Клемент, продолжая краснеть и не сводя взгляда с Мира, пробормотал:

— Разумеется, нет.

Тишина гостиной наполнилась слабыми шорохами и звуками, каждый как-то выразил свое волнение, встав с места, изменив позу, подавшись вперед или шумно вздохнув.

— По-моему, у бедного господина Мира разыгралось воображение, — произнесла Луиза, — вероятно, ему кажется, что он видел там еще какого-то человека, должно быть, мы утомили его, и ему лучше пойти домой и отдохнуть. Клемент, может, ты отвезешь нашего гостя… или у него есть своя машина?

— Да, я приехал на своей машине, — ответил Мир и вновь повернулся к Клементу: — Смелей, смелей, по-моему, вам следует рассказать вашим друзьям всю историю. Мне как раз таки очень хотелось получить возможность услышать в таком дружелюбном и глубоко заинтересованном обществе рассказ о поступке профессора Граффе. Однако, поскольку он предпочел отсутствовать, возможно, будет даже лучше, если это сделаете вы, Клемент. Вы ведь правдивый человек, расскажите же им правду, всю правду, теперь самое время.

Вспоминая последний разговор с Лукасом, Клемент понял, что сейчас достиг той самой точки, о которой брат рассуждал, говоря, что может произойти подобная сцена, но Клемент тогда был не в состоянии ни о чем думать, вернее, предпочел ни о чем не думать. Вместо этого он представлял, что Лукас как-то сам во всем разберется и объяснит всю эту ужасную ситуацию. А теперь он попал в ловушку, и эту ловушку устроил ему Лукас, а Мир поставил его в безвыходное положение. Внезапно Клемент подумал: «А чего, в сущности, хотел бы от меня Лукас?» Очевидным и ужасным казалось только одно: он не должен признаваться, что был там. Призыв Мира о правде звенел в его ушах. «Но если я подтвержу его правоту здесь, — подумал Клемент, — то со временем они вытянут из меня всю правду». Под «они» Клемент подразумевал не дружеский круг, а судебные власти, юристов и полицию. «Нет, мне остается только воззвать к Миру, — подумал он, — показать ему невозможность моего правдивого ответа на его вопрос».

— Господин Мир является добрым и уважаемым человеком, — заявил Клемент. — Ни в коей мере его нельзя отнести к грабителям или зачинщикам драки. Он совершенно невиновен. Он вел себя отважно и благородно, совершенно достойно. А сейчас я предлагаю нам всем завершить этот разговор, который для него, очевидно, крайне утомителен… мы очень благодарны, что он зашел повидать нас сегодня вечером.

Одобрительный гул, встретивший его слова, быстро затих. Клемент вновь опустился на стул. Тяжело дыша, он прижал руку к горлу и уткнулся взглядом в ноги и туфли Луизы.

Подавшийся вперед Мир опять откинулся на спинку кресла. Пристально глядя на Клемента, он медленно нащупал в кармане носовой платок, вытащил его и развернул. Приложив платок к губам, гость поправил галстук и расстегнул пуговку на жилете.

— Вы лжете, — наконец сказал он Клементу.

Собравшиеся оживились.

— Не может быть! Неужели… — удивилась Луиза.

— Послушайте… — начал Клемент.

Луиза быстро продолжила, обращаясь к Миру:

— Вам не следует так говорить. Вы заблуждаетесь. Он сказал, что вы совершенно невиновны. Что же еще вы хотите, в чем он, по вашему мнению, солгал? Это же смехотворное обвинение!

Мир повернулся к Клементу:

— Вы имеете дерзость рассуждать о моем честном имени, вы милостиво объявили меня невиновным, как будто считалось, что я совершил преступление, но теперь полностью оправдан!

— Нет, ради бога, попытайтесь понять меня! — воскликнул Клемент.

— Вы подразумеваете «пощадите меня», а ради чего? Я презираю то, что вы просите меня понять вас. Я прошу вас теперь же рассказать этим людям, что произошло на самом деле! Если вы не можете, то я сам расскажу.

Клемент яростно дернул себя за волосы, его пальцы прочесали шевелюру, и ногти оставили на шее заметные следы. Он протянул руки к Миру.

— Я же выполнил ваше желание, собрал всех здесь. Но как мы можем знать наверняка о том, что произошло? Давайте оставим прошлое в покое… Вы не можете помнить все…

Мир издал громкое и яростное шипение.

— Такое действительно возможно, — предположила Тесса, — ведь мистер Мир сам признает, что многое не может вспомнить, и, вероятно, он заблуждается. Но полагаю, разумно будет попросить его рассказать о том, что именно, по его представлению, произошло.

— О, Тесса, помолчи, — произнесла Джоан, — Кто уполномочил тебя быть здесь Juge d'instruction? [48] У этого несчастного человека возникли странные фантазии, и я не понимаю, почему он должен терзать ими Клемента. Давайте не будем спорить друг с другом, а оставим прошлое в покое, как предложил Клемент, и ради всего святого, Луиза, пусть кто-нибудь принесет нам немного выпить.

Никто не двинулся с места.

Мир взглянул на Тессу.

— Эта феминистски настроенная и работающая в социальной сфере дама, чье имя я, к сожалению, забыл, внесла вполне уместное предложение. Я расскажу вам…

— Нет, нет… это все какой-то бред, — громко запротестовал Клемент.

— Я расскажу вам то, что увидел. Вот он знает, что это правда. Я увидел среди деревьев двух людей: вот этого человека и профессора Граффе. Я увидел, что профессор Граффе поднял какую-то палку, вроде дубинки, с очевидным намерением убить своего брата. В конце концов братоубийство — всем известное явление. Я бросился вперед, чтобы отвести удар. Тогда профессор намеренно изменил направление удара и вместо брата обрушился на меня. Довольно долго я ничего не знал. В госпитале, придя в себя, услышал рассказ о том, что некий человек ударил меня зонтом, приняв за грабителя. Совершенно ничего не упоминалось о другом человеке и о дубинке, которую я так ясно видел. Тогда я подумал, что профессор отдал это орудие своему брату и велел ему уйти.

После минутного оцепенения все оживились и начали встревоженно переглядываться.

— Ну чистый абсурд! — воскликнула Джоан.

— Должно быть, ему все это почудилось, — сказала Луиза, — Это бред или, возможно, сон, привидевшийся в обморочном состоянии.

— Ой, давай лучше помолчим, мне отчего-то ужасно неловко, — прошептала Мой Сефтон.

— Почему вы сразу не сообщили об этом полиции? — спросила Тесса.

Мир задумался:

— Я сам хотел найти моего убийцу.

— А что вы делали там среди деревьев?

— Я просто люблю гулять по вечерам. Это был летний вечер.

После короткой паузы Тесса произнесла:

— Не хочет ли Клемент…

Клемент продолжал хранить молчание, закрыв лицо руками.

— Извините, — продолжила Тесса, — я понимаю, что я здесь человек посторонний… но если кого-то называют лжецом, не лучше ли как-то объясниться? — Она пихнула рукой Беллами, — Почему ты ничего не говоришь, что ты думаешь?

Беллами упорно отмалчивался. Он незаметно отодвинулся подальше от активной соседки.

Клемент поднялся и повернулся к Миру, который сидел, сунув руки в карманы и вытянув длинные ноги. Несколько мгновений Клемент стоял с перекошенным, пылающим лицом, едва ли способный вымолвить хоть слово. Потом он сказал, задыхаясь и, видимо, сдерживая слезы:

— Пожалуйста, уходите. Вы расстроили всех, рассказав такую ужасную историю. Вы не понимаете. Мы желаем вам всего наилучшего. А сейчас просто уходите, прошу вас.

Мир поднялся с кресла.

— Хорошо, я уйду. Я не догадывался, что вы с братом задумали устроить этот бессмысленный фарс. Разумеется, мне больше не о чем говорить с вами. Я поговорю с другими людьми, мне придется предпринять иные шаги. Мне жаль, что я расстроил присутствующих здесь дам… мне думалось, что возможно… Но я ошибся. Извините.

Он поклонился Луизе и широким шагом прошел к двери. Опомнившись, Луиза последовала за ним вниз по лестнице, но он уже сам забрал пальто и зонт, и входная дверь за ним захлопнулась.

Тогда все действительно взбодрились и начали общаться в непринужденной манере, как и предлагала ранее Джоан. А она, улучив момент, тут же взяла инициативу в свои руки.

— Луиза, надеюсь, теперь ты не будешь возражать.

Затем Джоан попросила Сефтон и Мой принести чего-нибудь освежающего. Вскоре появились напитки: кофе (чай оставили на кухне), белое вино и херес, а также вазочки с разнообразным печеньем. Встреча наконец стала похожа на приличную вечеринку. Как позже заметила Джоан Тессе: «Ведь мы же заслужили угощение!»

— Просто возмутительно! Ну надо же было додуматься сказать, что Лукас пытался убить Клемента! Этот человек помешался, выдал какой-то безумный бред, как и сказала Луиза.

— Возможно, он выгораживает кого-то. А может, он сам обманщик, самозванец, а вовсе не тот пострадавший, может, он просто шантажист, которому нужны деньги.

— Ты намекаешь, что некий мошенник прочел в газете об этом деле… ведь, в сущности, Лукас даже не разглядел толком того человека.

— А что он имел в виду, сказав «поговорю с другими людьми»… может, он имел в виду прессу?

— Или полицию. Если дойдет до этого, нам придется возбудить против него дело.

— Лукас один из нас, мы должны сплотить наши ряды.

— А где Клемент?

— Он умывается в ванной.

— Нет, он отправился на кухню помогать девочкам.

— А что ты думаешь, Тесса, ведь это тебе удалось спровоцировать его на такие откровения.

— Я не знаю, что и думать… в его поведении сквозила какая-то неестественность.

— Да, он же сам признался, что испытывает некоторое смущение и многое не может вспомнить, он даже забыл твое имя…

— Ну, это с любым могло случиться! Нет, тут что-то другое…

— Он просто болен, — предположила Луиза, — бедняга, должно быть, его слишком рано выписали из больницы, он еще нуждается в присмотре.

— Но жутко даже представить, как он мог напридумать весь этот бред о Лукасе, это ведь возмутительная клевета! Мне лично кажется, что он на самом деле грабитель и выдумал все это, чтобы защитить себя.

— По-моему, Джоан, ты чересчур подозрительна, — заметила Тесса, — В сущности, его поведение выглядело на редкость безыскусно, даже простодушно…

— Верно, — согласилась Луиза, — как-то по-детски…

— Это странно… и очень интересно.

— Интересно?! — воскликнула Джоан, — Да как он посмел говорить такие отвратительные вещи о Лукасе и тем более о Клементе? Луиза полагает, что он нездоров. А что думает Клемент? Это последствия болезни или злонамеренная ложь?

Харви и Алеф молча прислушивались к этому разговору. Клемент как раз вернулся из кухни вслед за Сефтон и Мой.

— Несомненно, нет тут никакой злонамеренности… — сказал он.

— А что думает наша молодежь, что, интересно знать, думает мой сын, этот глубокий знаток человеческой натуры?

— Я не знаю, — ответил Харви, — Полагаю, за всем этим скрывается нечто серьезное, нечто весьма странное. Конечно, он, возможно, слегка не в себе, но…

— Безумен, именно так, а Луиза скромно считает его больным. И потому-то Клемент все пытался остановить его, ему не хотелось, чтобы открылась вся эта безумная чертовщина… и вообще, в нем есть нечто жутко пугающее.

Харви, уже поднявшийся с дивана, стоял, опираясь на трость и держа бокал хереса, и наблюдал за Алеф. Он видел, что она взволнована, ее глаза горели, губы приоткрылись в странной изумленной улыбке. Она продолжала внимательно смотреть на Клемента.

— А что думает Сефтон? — поинтересовалась Джоан, — Говори, Сефтон, ты у нас здравомыслящая сивилла!

— Главное, он подчеркнул то, что Лукас хотел убить Клемента, а это просто не может быть правдой, — ответила девушка.

— Конечно, это не может быть правдой, само собой разумеется, но что им двигало, безумие или месть? Почему он говорил такие странные вещи?

— Сефтон права, — произнесла Тесса, — именно невероятность его откровений предполагает, что за всем этим кроется тщательно продуманная ложь, возможно скрывающая то, что на самом деле он вор и негодяй. Разве полиция не упоминала о каком-то оружии защиты?.. Но мне непонятно…

— Да, главное как раз то, — подхватила Джоан, — что он вор, он охотился за бумажником Лукаса, неудивительно, что Лукас дал ему отпор, он вполне способен! А что ты думаешь, Мой, наш славный домашний оракул?

— Ну… — медленно протянула Мой, — не знаю… он показался мне как будто… мертвым.

Джоан и Тесса рассмеялись. Остальные выглядели встревоженными.

— Неужели! — воскликнула Джоан, — А как насчет Алетии, богини истины и красоты?

— Да уж… — хмыкнула Алеф, — по-моему, он выглядит как полнейший баловень судьбы.

Ее слова вновь встретили смехом, но уже весьма смущенным.

— А Беллами? Где наш Беллами?

Но Беллами исчез.

— Должно быть, ушел, — предположил Клемент, — Луиза, огромное спасибо, с твоей стороны было очень любезно… Мне очень жаль, что все так обернулось…

— Клемент, милый, не огорчайся… Пусть все разойдутся, останься со мной…

Но Клементу не терпелось уйти, и он быстро сбежал по лестнице.

Мой поднялась к себе в комнату, Сефтон уже заканчивала в кухне мыть посуду. Тесса вызвала такси для себя и Джоан, предложив Харви также поехать с ними.

Стоя на лестничной площадке перед дверью своей комнаты, Алеф сказала:

— Харви, дорогой, поезжай с ними.

— Но я хотел поговорить с тобой, — ответил он.

— Не сейчас. Что бы там ни было, не переживай. В любом случае… в общем, Харви, все случившееся ужасно странно…

— Да все в порядке. Алеф, я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. А вот и ваше такси. До скорого.


— Подождите, пожалуйста! Прошу, позвольте мне поговорить с вами!

Ошеломленный внезапным уходом Мира, Беллами на мгновение растерялся. Потом, вместе со всеми придя в себя от изумления, он вскочил и забормотал что-то. Быстро протолкавшись к двери и выйдя из гостиной, он столкнулся на лестнице с Луизой и, принеся ей свои извинения, попрощался. Перед входной дверью Беллами пришлось задержаться, поскольку, входя в нее, он никогда не знал, вернее не задумывался, как она открывается. В конце концов он справился с замком, вспомнил, что забыл надеть пальто, вернулся за ним и выбежал на улицу, едва не растянувшись на ступеньках крыльца. Вдохнув резкий холодный воздух, Беллами отчаянно закрутил головой, всматриваясь в пустынную улицу. Тротуар поблескивал крупинками инея. Туманный и темный вечерний воздух клубился вокруг фонарей локализованными мутно-желтыми сферами. Вдали мелькнули очертания высокой фигуры Мира, почти растворившиеся в темноте. Поскальзываясь, едва не падая на обледенелом тротуаре, Беллами бросился вдогонку. И вот уже, вытянув руку, он пытался уцепиться за рукав Мира.

Тот резко отступил в сторону, сжав свой зонт и вздрогнув, даже испугавшись, и пристально посмотрел на Беллами. В полном молчании он пошел дальше, а Беллами засеменил рядом с ним.

— По-моему, вы сегодня не произнесли ни слова, — наконец сказал Мир.

— Да, извините, меня зовут Беллами Джеймс…

— Вы, наверное, тот мужчина с собакой.

— Нет, уже нет, я отдал мою собаку. Теперь она живет с ними.

— Почему? Мне очень понравилась ваша собака. Как ее зовут?

— Анакс. Я должен жить в одиночестве… Я объясню… Я все объясню… Мне так хочется поговорить с вами, спросить вас…

— Что же вы хотите спросить? Вы не могли бы идти немного быстрее?

— Да, да, я хочу, о, так много разного… можем мы где-нибудь поговорить?

— Давайте прогуляемся для начала.

— Откуда вы узнали, что у меня жил пес?

— Я следил за вами, как за другом профессора Граффе, в ожидании его возвращения. Мне думалось, что он может навестить кого-то из друзей. Не беспокойтесь, эти дни уже в прошлом. Что же вам нужно?

— Вы рассказали такую необычную историю. Конечно, вы, должно быть, заблуждаетесь, то есть такого не может быть… и все остальные подумали…

— Не важно, что подумали остальные. Что подумали вы?

— Не знаю. По-моему, то, что вы рассказали, невозможно. Но почему-то я поверил, безусловно, я поверил в вас. Вы, должно быть, ошиблись. Мне кажется, я понимаю, так бывает, именно так, наверное, все и случилось… Послушайте, вон «Ворон», может, мы зайдем туда? По-моему, это тихое местечко…

— Не думаю. Оно слишком близко… давайте еще пройдемся, если вы не возражаете, прогуляемся еще немного. Я люблю бродить по Лондону. Впереди будет еще один паб под названием «Замок». Так вы сомневаетесь в том, что я говорил правду?

— В общем, нет, то есть я не думаю, что вы намеренно…

— Не важно, мы поговорим позже. Давайте прогуляемся в тишине. Накрапывает мелкий дождик. Извините, что не приглашаю вас под мой зонт. Возможно, вам стоит надеть пальто.

«Замок» оказался очень тихим, почти незаметным маленьким пабом в глухом переулке. Мир, очевидно, знал его хозяина.

Позволив Миру заказать напитки, Беллами покорно сел в уголке. Он с заметным трудом стащил с себя промокшее пальто. В хорошо освещенном помещении бара было действительно тихо и почти безлюдно. Мировые сделки (он вдруг представил себя и Мира как подельников) проводятся в баре под приглушенный шум голосов. Беллами подумал, что в пабе царят свет, чистота и пустота, как в каком-то фантастическом рассказе, как в космическом корабле, потерявшем силу земного притяжения, где все движения стали замедленными и плавными. Дождь успел намочить его до того, как он надел пальто, и Беллами, сидя в подмокшем костюме, почувствовал ноющую боль во всем теле. На него навалилась ужасная усталость. Он не помнил, когда ел последний раз. Весь этот день он просидел на кровати, дожидаясь времени выхода на это дружеское представление. И что же Беллами там увидел? Нечто ужасное… некую магическую иллюзию. Его глаза начали слипаться. Он подумал, что это сон, какой-то сонный бред, подобный тому бреду, который, по словам Луизы, привиделся Миру, когда тот лежал в обморочном состоянии. Мир принес напитки. Заказавший лагерное пиво, Беллами, увидев принесенную кружку, вспомнил, что отказался от алкоголя. Он взял кружку и отпил немного. Замечательный вкус. Мир пил нечто похожее на лимонад.

— Чем вы занимаетесь? — спросил он у Беллами.

— Ну, раньше я занимался разными вещами, служил в социальной сфере, учительствовал, а теперь ничего не делаю.

— С чем вас и поздравляю.

— Я жду приглашения в один религиозный орден.

— Тогда поздравляю вас вдвойне.

— Только я не уверен, примут ли меня туда. Я хочу стать отшельником, хочу отрешиться от мирской жизни. Но конечно, у меня нет особых достоинств, просто я не могу жить как все, не могу ужиться в этом времени. Я не способен разобраться даже в самом себе, у меня кончились все обычные побудительные силы. Я не способен совладать с собственным телом и, даже ложась спать, не знаю, куда деть руки.

— Это может стать серьезной проблемой.

— Не смейтесь надо мной.

— И не думаю смеяться.

— Понимаете, я не безумец, я переживаю депрессию. Она не похожа на житейские страдания. Она подобна тоскливому угасанию, мрачному унынию. Но вам, должно быть, все это хорошо известно, раз вы занимаетесь психоанализом. Надо же… меня только что осенило… наверное, вы могли бы помочь мне…

— Мне пришлось отойти от дел, я уже говорил, что не могу больше работать. Я живу одним днем, ценю каждый новый день, позволяющий мне увидеть свет солнца.

— Но вы могли бы помочь, если бы просто поговорили со мной. Иногда я беседую со священником, одним монахом, я пишу ему письма, но это не одно и то же. Я чувствую, что вы способны помочь мне.

— Но у вас есть друзья…

— Есть, но они не помогут мне, они не понимают, им не понять того, что способны понять вы.

— Весьма лестная оценка, господин Джеймс. Может быть, вы согласитесь подкрепить свои силы, к примеру, сэндвичем?

— Нет-нет. Мне так приятно просто беседовать с вами, я словно общаюсь с королем. С вами я могу быть совершенно откровенным, я должен рассказать вам всю правду. Пожалуйста, сделайте что-нибудь для меня, я хочу открыть свою душу Господу, и пусть Он поразит меня… Умоляю вас, войдите в мою жизнь, вы можете развернуть крылья подобно ангелу… о, дайте мне знак, пошлите мне вещий сон… позвольте мне быть с вами… мне необходима помощь…

— Я очень тронут, но извините, возможно, когда-то я мог бы сделать нечто подобное, сотворить такие чудеса, но теперь они остались в прошлом. Скорее уж вы можете чем-то помочь мне. Скажите, насколько хорошо вы знаете Лукаса Граффе? Давайте мы будем называть его просто Профессором.

— Я хорошо его знаю, действительно очень хорошо.

— И как вы полагаете, способен ли он намеренно убить своего брата?

Беллами сделал еще пару глотков пива.

— На самом деле я думаю, что он способен на все, что угодно, — задумчиво ответил он.

— Раз он способен на все, то способен и на братоубийство.

Перед мысленным взором Беллами вдруг пронесся поток ярких многолетних воспоминаний. Он сказал осторожно:

— Нет, такое невероятно… то есть… Лукас, Профессор, если вам угодно, очень своеобразный и странный человек. И я не встречал таких безмерно храбрых людей…

— Вы симпатизируете ему.

— Я восхищаюсь им. Люблю его. Он живет совершенно вне традиций, не признает никаких условностей.

— Включая традиционную мораль.

— Он очень правдив…

— Но при этом способен на обман…

— Я хотел сказать, что он честен по натуре, он понимает все ужасы этого мира и не пытается скрыть их или отмахнуться от них… понимает мирскую греховность, бессмысленность, испорченность обычных людей, наши жизненные фантазии, наш эгоизм…

— Вы, по-видимому, хотите представить его святым.

— В каком-то роде да… возможно, он подобен, если так можно выразиться, падшему ангелу… то есть он выше, вне понятий…

— Вне понятий добра и зла.

— Вы же психоаналитик, вам, должно быть, встречались такие…

— Вам известны обстоятельства его детства?

— Что он был приемным сыном? Да, конечно.

— А вы не думаете, что такие обстоятельства могли привести человека к накоплению убийственной ненависти к брату?

— Он любит брата! Конечно, в принципе возможно…

— Что он также и ненавидит его?

— Нет, я подразумевал, что в принципе такое возможно, имея в виду какого-то другого человека, но только не в данном случае! Лукас на редкость необычный человек.

— По-моему, вы лишь предполагаете, что сказанное вами невозможно…

— Погодите, — прервал его Беллами, уже испытывающий под влиянием пива легкое раздвоение личности, — Ничего подобного! Ведь только лишь в вашем сновидении Лукас пытался убить Клемента! Но с психологической точки зрения такая ситуация совершенно неуместна. Так уж случилось, что он полюбил Клемента, но даже если бы он ненавидел его, то все равно она была бы неуместна… ведь Клемента там не было.

— Клемент был там. Он солгал.

Беллами безуспешно пытался осмыслить сказанное. Как по волшебству появилась вторая кружка пива.

— Как же он мог… он лишь пытался помешать вам рассказать о вашем бредовом видении! Зачем вы вообще затеяли всю эту историю, к чему было устраивать весь этот вечерний прием?

— Мне хотелось познакомиться с теми дамами. Я следил за ними издалека и проникся к ним уважением. Мне также хотелось убедить вашего на редкость необычного друга Лукаса проявить хотя бы толику той честности, что вы приписываете ему. Я подумал, что он способен решиться на такой неожиданный поступок. Грешникам и убийцам порой присуще и благородство, и я надеялся, что он не захочет лгать. Однако он предпочел предоставить возможность солгать своему брату. Я разочаровался в Лукасе. Разочаровался также и в его брате, но это не имеет значения, он глупый слабак. А Профессор, возможно, окажется храбрым, как вы и сказали. Поживем — увидим.

— Не понимаю…

— Я предоставил Лукасу своеобразный выбор, а точнее, дал шанс. Он не воспользовался им. Его уклонение не оставляет мне альтернативы, он ввергает нас в другую, менее приятную фазу взаимоотношений.

— Что вы имеете в виду, чего вы хотите?

— Конкурируя с беспощадной честностью Профессора, я готов сказать, что хочу его смерти.


В субботу, на следующий день после знакомства известных уважаемых дам с Питером Миром, Мой согласилась съездить в художественную школу и побеседовать там с мисс Фокс, давней подругой ее школьной учительницы рисования, мисс Фитцгерберт. Мисс Фитцгерберт заранее договорилась о таком визите, сообщив Мой, что это, конечно, будет не официальное собеседование, а просто знакомство с новыми направлениями творчества и, возможно, полезная консультация. Ничего не сказав ни сестрам, ни матери, Мой просто тихо ушла из дома. (Так она обычно и поступала.) Она также не взяла с собой Анакса, поскольку предстояла долгая поездка на автобусе, а она не любила увозить его далеко от дома, опасаясь, что пес может потеряться. Мой постоянно преследовал страх потерять его, впрочем, ее также беспокоило и то, что Анаксу не хватает активных прогулок. Она захватила объемистую папку со своими картинами и набросками.

Сефтон и Луиза, особенно Сефтон, постоянно твердили Мой, что даже если она не собирается стать великим художником, то все равно должна получить какой-то академический статус, сдать какой-то серьезный экзамен или даже экзамены, еще до окончания школы, поскольку такие испытания могут оказаться очень полезными в будущем. Они советовали ей усердно учить — учиться ей оставалось совсем недолго — «занудные школьные предметы», типа английского, французского, истории и математики. Мой, ненавидевшая эти дисциплины, за исключением разве что английского, недавно решила, что не будет осваивать эти противные предметы и не собирается сдавать эти противные экзамены, а постарается как можно скорее оставить школу. Время от времени она пыталась сообщить об этом решении родственникам, но они просто отказывались ее слушать. Теперь Мой стала полнее понимать, в какую рискованную игру превращается ее жизнь. А вдруг она никогда не поступит в художественную школу, вдруг окажется, что у нее просто нет художественных способностей? Что будет, если давно приписываемые ей окружающими дарования вдруг покинут ее или окажется, что на самом деле особых талантов у нее вовсе нет? Вдруг ей придется пройти курсы машинисток или смириться с участью текстового редактора? «Лучше умереть, — подумала она, — я покончу с собой или просто умру от тоски и печали». В ее жизни уже имелась одна ужасно глубокая печаль.

Встреча с мисс Фокс прошла неудачно. Мисс Фокс, явно весьма занятая особа, очевидно, согласилась встретиться с Мой только ради того, чтобы доставить удовольствие своей подруге или приятельнице, мисс Фитцгерберт. Разговор состоялся в убогой комнатенке, так называемом кабинете, в который постоянно врывались какие-то люди. Небрежно глянув на принесенные Мой работы, мисс Фокс оставила их без комментариев, но заявила, что если Мой хочет поступить в художественную школу, то должна создать нечто действительно самобытное, нечто поразительное и необыкновенное, отказавшись от простого и банального копирования природы. Мисс Фокс сообщила ей, что многие девочки воображают себя художниками, научившись малевать акварели с нарциссами, и рассматривают искусство как приятное времяпрепровождение, которым можно занять себя в ожидании удачного замужества. Таким людям лучше и не соваться в художественную школу, поскольку учеба и практические занятия трудны и напряженны, требуют полной отдачи, наряду, разумеется, со значительным дарованием, которыми обладают лишь редкие личности. Мисс Фокс Добавила, что в любом случае поступить в их школу очень трудно, поскольку из сотен кандидатов отбираются всего несколько человек. Мой, чувствуя подступающие к глазам слезы, быстро поблагодарила мисс Фокс и удалилась.

Она поняла, что поступила очень глупо, специально выбрав для показа мисс Фокс наиболее «удачные» и «традиционные» картины, живописные изображения (да-да, копии природы) цветов и деревьев, пагоды в Кью-гарденз, спящего Анакса. Вместо этого ей следовало принести свои более дикие и странные художества, бредовые незаконченные эскизы, нелепые амулеты, одну из масок, даже один из ее странных камней! Ладно, значит, в одну художественную школу ее точно не примут, мисс Фокс зарубит ее с самого начала. Прижимая к себе папку с картинами, постоянно выскальзывающую из рук, она пошла куда глаза глядят, не желая сразу возвращаться домой, и вскоре обнаружила, что оказалась на берегу реки. Над Темзой стоял плотный серый туман, начался отлив, узкий поток выглядел тусклым и вялым, как медленно текущая маслянисто-серая илистая жижа. Мой приблизилась к ступенчатому спуску и увидела у подножия лестницы на земляном берегу несколько камней. Она пошла к реке, осторожно ставя ноги на мокрые ступени. Положив сумку и папку возле каменного парапета набережной, она принялась разглядывать камни. Они выглядели неутешительно бесформенными и грязными. Поскольку Мой чувствовала личную ответственность перед каждым выбранным или даже просто замеченным ею камнем, то после покаянного отказа и тихих извинений перед забракованными камнями она поняла, что обязана взять хоть один из них. Пройдя по топкому берегу к кромке воды, она поприветствовала реку, окунув в нее руку. Отдаленный шум уличного движения казался здесь приглушенным лесным гулом, не способным потревожить спокойное течение вечной Темзы. Мой еще готова была заплакать, и она пыталась успокоиться, приобщившись к этой тишине и разглядывая комковатый туман, неподвижно висевший над рекой.

Внезапно до нее донесся странный шум: тихие, беспорядочные звуки и чуть более отдаленный громкий всплеск. Она пошла в сторону шума, вглядываясь в туман. Похоже, в воде происходило какое-то ужасное сражение. Мой не любила смотреть, как животные сражаются друг с другом. Она разгоняла враждующих птиц, кричала на задиристых собак и кошек, а однажды, разняв двух сцепившихся псов, была укушена ими обоими. Неуместная борьба происходила сейчас в реке между лебедем и каким-то мелким зверьком. Этому таинственному извивающемуся созданию, похожему на большую крысу или маленькую собачонку, сильно доставалось от лебедя. Мой в ужасе подумала, что лебедь пытается утопить неизвестное животное. Как только маленькая тварь появлялась на поверхности, лебедь тут же яростно погружал ее обратно. Выгнув шею и раскинув крылья, эта большая птица наскакивала на маленькое создание и, давя его своим мощным клювом, загоняла под воду. Вдобавок лебедь издавал ужасно злобное и громкое шипение.

— Прекрати! — крикнула Мой, — Перестань сейчас же! Оставь его в покое! Прекрати драться, ты, гадкая птица!

Она достала из кармана один из тех безобразных камешков и швырнула его в сторону лебедя. Камень пролетел мимо птицы, и Мой не посмела бросить другой, боясь попасть в несчастную жертву.

— Ну перестань, пожалуйста, перестань! — вновь крикнула она.

Лебедь продолжал хлопать крыльями, с сильным шумом лупя ими по воде. Он шипел и давил широкой белой грудью загадочную барахтающуюся тварь.

Крича и размахивая руками, Мой вошла в воду. Она пошатнулась, вытаскивая ноги из илистого дна, и неуверенно двинулась вперед. Вода плескалась вокруг нее, обжигая ноги пронизывающим холодом. Взглянув на разыгравшуюся в воде драматическую сцену, она вдруг поняла, что ситуация изменилась, и мельком увидела, что животное, которое топил лебедь, было вовсе не собачкой, а маленькой темной уткой. Как раз в этот момент утка получила свободу, ей удалось уклониться в сторону, расправить крылья и улететь в туманную даль. Мой остановилась, а лебедь, развернувшись, бросился к ней. Она успела заметить расправленные крылья и большие черные перепончатые лапы, точно когтями бороздившие водную гладь, когда эта разъяренная птица налетела на нее всем своим весом, пытаясь утопить ее так же, как топила трепыхавшуюся уточку. Мой поскользнулась и пошатнулась, видя над собой массивный округлый клюв и змеиную шею, изогнутую точно канат, обтянутый серым оперением. На мгновение, словно из кошмарного сна, на нее глянули горящие, исполненные безумия птичьи глаза. Натиск лебедя был устрашающим, и Мой, издав слабый возглас и вытащив из бурлящей воды руку для защиты, с трудом удержалась на ногах. Через мгновение все закончилось. С громким криком лебедь пронесся мимо нее, яростно хлопая по воде крыльями, и, тяжело взлетев, скрылся в безмолвии густого тумана.

Мой медленно побрела обратно к берегу, с трудом поднимая нош в отяжелевших от илистой воды ботинках. Все случившееся заняло какую-то минуту, от силы две. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Наткнувшись на скользкий камень, она упала, выползла из воды на коленях и, вся дрожа и тихо постанывая, поднялась на ноги. Стащив с себя промокшую грязную куртку, она встряхнула ее, отбросила в сторону и слабо, неловко попыталась выжать воду из юбки. Она вдруг осознала, что плачет, и поняла это только потому, что сбегающие по щекам слезы были теплыми. Дрожа от холода, Мой собрала промокшие волосы, встряхнула их и спутанной массой закинула за спину. Глотая слезы, она подумала: «Остается лишь надеяться, что я не причинила вреда лебедю». Она подняла куртку, решив, что должна одеться, и ей удалось вновь натянуть ее на себя. Опустив голову, Мой вернулась к ступеням и начала медленно подниматься на набережную. Уже почти дойдя до верха, она вспомнила, что оставила внизу у парапета папку и сумку, и пошла обратно. С ее замерзших рук капала грязная вода, пачкая папку с картинами. Вновь поднявшись по ступеням, она побрела по набережной. Проходившие мимо люди встречали ее удивленными взглядами и оборачивались ей вслед. «Я не могу в таком виде сесть в автобус, — подумала Мой, — но до дома слишком далеко. Что же мне делать, ох, ну что же мне делать?!» Она продолжала плакать, мучаясь от противной тяжести промокшей куртки.


— Батюшки, Мой, что с тобой случилось?

— Милая, что произошло? Откуда ты так поздно, где ты пропадала? Мы уж не знали, что и думать!

— О боже, с тобой все в порядке?

— Все в порядке, — буркнула Мой. Она еле проковыляла по прихожей Клифтона и опустилась на пол возле лестницы.

— Господи, где ты так вымокла и вымазалась? Бедняжка…

— Все просто ужасно, — сказала Мой, — я подралась с лебедем.

Набравшись мужества, она в итоге села в автобус, где ее плачевный вид вызвал разные комментарии, как сочувственные, так и неодобрительные. Конечно, она не рискнула сесть на кресло и так и простояла всю дорогу почти у самого выхода, ссутулившись и опустив голову. Она чувствовала себя какой-то безумной дурой.

— Живо набери горячую ванну, — велела Луиза Сефтон, — Давай-ка пойдем наверх, нужно снять всю одежду, нет, лучше раздевайся прямо здесь…

— Мне очень жаль, извините, вечно я попадаю в дурацкие истории…

— Алеф, закрой входную дверь, не будем выстуживать дом. Как, ради всего святого, тебе удалось подраться с лебедем? Мне казалось, ты любишь лебедей.

— Он пытался… пытался… утопить кого-то малыша… — запинаясь, проговорила Мой и опять заплакала, покорно и быстро поднимаясь вместе с Луизой по лестнице.

Для визита к мисс Фокс Мой специально принарядилась, но этот наряд, похоже, уже принадлежал туманному прошлому. Приняв ванну, она облачилась в чистые теплые брюки и шерстяной свитер и уже сидела в Птичнике, рассказывая историю своего приключения.

— И что же произошло потом?

— Тогда он накинулся на меня, как будто уселся прямо сверху и… кстати, — сказала Мой, оборвав фразу, — а где Анакс? Я хочу, чтобы он тоже послушал!

— Наверное, он в твоей комнате, — ответила Сефтон. — Я схожу за ним, — Вскоре она вернулась. — Нет, его там нет, должно быть, он в кухне или в саду.

— Он сидел в кухне, — заметила Алеф, — Сеф как раз недавно готовила ему завтрак. Извини, мы вспомнили о нем слишком поздно.

Мой вскочила и выбежала на лестницу.

— Анакс, Анакс! — покричала она, потом спустилась вниз вместе со всеми.

— Его нет в кухне, должно быть, он в саду. Наверняка, ведь он бросился к Мой, как только она вошла в дом…

Сестры и Луиза выбежали в сад, подзывая собаку. Но Анакс не явился на их призывы.

— Может, он заснул на чьей-то кровати?

Они обыскали весь дом, заглянули в каждую комнату и проверили все углы. Наконец, собравшись вместе, они в смятении смотрели друг на друга. Анакс исчез.

— Должно быть, он выскользнул в открытую дверь, когда Мой вошла, — сказала Алеф. — Помните, мы не сразу закрыли ее.

— Скорее всего, он отправился искать старую квартиру Беллами, — предположила Сефтон.

— Нет, нет, он просто побегает по округе, — успокаивающе возразила Луиза.

Они вышли из дома и пробежали по ближайшим улицам, призывая Анакса, потом, несчастные, вернулись обратно.

— Хорошо еще, — заметила Луиза, — что он ушел в ошейнике.

Сефтон издала горестный стон.

— Я сняла с него ошейник! Он весь выпачкался, роясь в саду. Мне хотелось вымыть его. О господи!

— Ох, если только…

Они горевали, раздумывая и обсуждая, что делать дальше, потом Луиза вдруг спросила:

— Постойте, а где Мой?

— Она пошла наверх, наверное, чтобы вдоволь поплакать.

Они опять обегали весь дом, выкрикивая ее имя. Даже еще разок вышли на улицу. Но Мой нигде не было. Она тоже исчезла.


Прошлым вечером, когда Луиза спустилась проводить Клемента, они обменялись у двери парой фраз. Оба пребывали в потрясении и смущении и не осмеливались смотреть друг на друга.

— Да не терзайся ты так, это невыносимо, — едва не плача, вновь повторила Луиза.

— Я во всем виноват, — ответил Клемент. — О господи, мне очень жаль. Прости. До свидания.

Проснувшись на следующее утро, он мгновенно осознал весь ужас своего несчастья. Неохотно поднимаясь с постели и рассеянно одеваясь, Клемент изумленно размышлял о том, как же ему удавалось до сих пор так равнодушно воспринимать всю эту историю. Неужели он не понимал, как ужасно поступил, в какое ужасное положение поставил себя, подчинившись Лукасу и унеся с собой под пальто то смертоносное оружие? Но что еще он мог сделать? Лишь сейчас ему пришло в голову, что он убежал просто потому, что так велел Лукас, а позже, размышляя об этом происшествии, думал в основном о том, что Лукас защитил и уберег его, как бывало порой в детстве, когда Лукас брал на себя последствия каких-то достойных порицания поступков брата. Клементу вовсе не приходило в голову, что он поставил себя в глупое положение, сам стал лжецом и в некотором роде «соучастником преступления» или укрывателем преступника. Раньше Клемент просто думал: «Ладно, а что еще я мог сделать? Лучше уж держаться в стороне, предоставив Лукасу возможность самому разбираться с этим делом. Он ведь действительно разобрался! А я мог бы наделать кучу ошибок и ухудшить положение, что и произошло, когда я познакомился с Питером Миром!» Теперь же Клемент размышлял так: «Я окончательно все испортил, возможно, допустил фатальную ошибку. Я совершенно опозорился перед ними, фактически покорно согласился стать лжецом. Я опять солгал, и все это обернется против меня. Они будут презирать меня, это конец! Питер сказал, что теперь будет говорить с „другими“, имея в виду полицию и прессу. Меня посадят в тюрьму. И Лукаса тоже… Вновь всплывет все это дело. Но почему так случилось? Почему Лукас не пришел? Он доверил мне завершить эту историю! Он обезумел. Он же понимал, что я могу все испортить. Я погиб. Что же делать? Надо что-то делать. Я не могу просто так сидеть и ждать, когда за мной придут. Ох, как же глупо я себя вел, как отвратительно, как скверно!»

Клемент набрал номер Лукаса, но никто не взял трубку. Он позвонил еще несколько раз, пережидая какое-то время, но результат оставался неизменным. Он принялся грызть ногти. Около десяти часов, окончательно потеряв терпение, Клемент выбежал из квартиры, приехал к дому Лукаса, который когда-то был и его домом, и позвонил в дверь. Тишина. Он вступил за ограду на мощенную плитами дорожку и взглянул в окна. Одно окно было занавешено, за стеклом другого просматривалась пустая и заброшенная, уже давно не используемая столовая. Он постучал по стеклу и крикнул брата. Обойдя дом, он добрался до калитки, ведущей в задний сад. Она оказалась запертой. Клемент вернулся к фасаду и, перейдя на другую сторону улицы, немного понаблюдал за домом, потом уехал обратно к себе. Сознавая, что должен чем-то заняться, чтобы не сойти с ума, он начал писать письмо Лукасу.

«Почему ты не пришел вчера? Я все испортил, ты мог бы догадаться, что Мир с легкостью уничтожит меня, он как раз собирался рассказать свою собственную историю, когда кто-то, по-моему Тесса, спросил его, не пытался ли он стащить твой бумажник, и он сказал, что не пытался, что он спасал мою жизнь! Тесса спросила, был ли я там. И я ответил, что, конечно, не был, что все это похоже на вымысел… А до этого Мир сам признался, что многое не помнит, и вся наша компания сочла, что это просто странный бред, который привиделся ему в больнице. А я, как жалкий идиот, все уговаривал его понять меня и уйти, и тогда он просто рассказал им всю историю, что ты хотел… ну и так далее… Еще Мир добавил, что ты отослал меня, чтобы я избавился от оружия. А я лишь вяло твердил, что все это невероятно, что он, должно быть, утомлен и лучше бы ему уйти, и все наши дамы твердили то же самое, наконец он удалился в ярости, сказав: „Теперь я поговорю с другими людьми, и мне придется предпринять иные шаги“. В общем, одному Богу известно, что они подумали и что Мир будет делать! Ради всего святого, давай встретимся как можно скорее, я буду продолжать заезжать к тебе и пытаться дозвониться по телефону».

Закончив это послание, Клемент вложил его в конверт и уже собрался было отвезти его в дом Лукаса, однако им вдруг овладели сомнения. Что, если письмо случайно попадет в чужие руки? Вдруг Миру удастся как-то заполучить его? Лучшего разоблачающего документа и не найдешь. После недолгих размышлений Клемент разорвал письмо и бросил обрывки в мусорную корзину. Еще немного поразмыслив, он вытащил все обрывки и сжег их в кухонной раковине. После этого он опять набрал номер Лукаса, а потом вновь поехал к его дому. Тщетно. Клемент решил навестить Беллами, но потом передумал. В очередной раз подъехав к дому Лукаса, он обошел его, выкрикивая имя брата и ожидая ответа, хотя уже сознавал бессмысленность и безнадежность своих ожиданий. Эти блуждания напомнили ему о долгих мучениях, испытываемых им в период отсутствия Лукаса, когда он ежедневно раздумывал, не покончил ли брат с собой. Клемент представил такой исход и сейчас, уверив себя, что Лукас находится в доме. Возможно, он действительно в доме, лежит бездыханный на ковре в гостиной, а рядом валяется пистолет (кажется, Лукас однажды упоминал, что у него есть пистолет), или на кровати, или рядом валяется пузырек из-под снотворного. Осознав, что игра закончена, брат решил свести счеты с жизнью. Эта мысль захватывала Клемента все сильнее, и он так разволновался, что довел себя до полуобморочного состояния. Другие ощущения напомнили ему также, что он весь день ничего не ел. Неожиданно он принял решение (уже однажды принятое и отвергнутое) поехать в Клифтон. Ему казалось, что он не посмеет встретить взгляд Луизы. Теперь же он понял, что должен поехать туда, должен увидеть ее, просто обязан.

Клемент припарковался и, поднявшись на крыльцо, нажал кнопку звонка. Дверь открыла Сефтон. Увидев его, она отвернулась и крикнула явно разочарованным тоном:

— Нет, это Клемент.

Луиза сбежала по лестнице.

— Заходи, заходи. У нас тут творятся ужасные дела… Анакс сбежал, а вслед за ним сбежала Мой.

Войдя в прихожую, Клемент попытался разобраться в ситуации, которую, перебивая друг друга, описывали Луиза и девочки. Разумеется, они уже обошли все соседние улицы и позвонили, разумеется, миссис Дрейк и всем знакомым и подумали, разумеется, о том, что Анакс отправился искать старую квартиру Беллами в Камден-тауне, и Мой могла отправиться туда же. Более того, в данный момент они как раз изучают разложенную на кухонном столе карту, пытаясь понять, как быстрее всего туда добраться. Девочки уже решили, что поедут на велосипедах, а Луиза на всякий случай останется дома, и было бы отлично, если бы Клемент помог им.

Конечно, Клемент готов был помочь. Решили, что на данный момент нет смысла тратить время и заезжать к Беллами, которого к тому же может не оказаться дома. Девочкам имеет смысл отправляться сразу по трем наиболее очевидным маршрутам от Хаммерсмита до Камден-тауна. Клемент припомнил, что любивший пешие прогулки Беллами раньше обычно шел с Анаксом от своей квартиры до Клифтона через Риджентс-парк, Гайд-парк и Кенсингтон-гарденз. Но трудно сказать, каким путем он добирался от Риджентс-парка до Гайд-парка, а потом от Кенсингтон-гарденз до Брук-Грин. Не существовало определенного маршрута, к тому же, как они общими усилиями вспомнили, Беллами любил ходить окольными путями, заодно изучая разные места. Иногда он прогуливался по каналу Маленькой Венеции или посещал музей Виктории и Альберта, а совсем недавно, когда Анакс еще жил с ним, Беллами заходил в Бромптонскую молельню [49]. В общем, вариантов было множество, но им пришлось быстро выбрать три наиболее вероятных маршрута. Какой дорогой скорее всего могла отправиться Мой, представляя путь Анакса? Все с готовностью согласились, что Клемент поедет на машине по Кенсинггон-Хай-стрит, осмотрит берега Серпентина, проедет по Бейсуотер-роуд, мимо Марбл-Арч, по Бейкер-стрит и по Албани-стрит, заглянет в Риджентс-парк. Алеф на велосипеде проедет по Кромвель-роуд, пройдет по Гайд-парку, потом по Глостер-плейс и Марилебон-роуд и заглянет в Риджентс-парк. Тем временем Сефтон на велосипеде должна прокатиться по Хаммерсмит-роуд, Кенсингтон-Черч-стрит, Пембридж-Виллас, Уэстборн-Грув и Бишопс-Бридж-роуд, потом пересечь канал, проехать на Бломфилд-роуд, Сент-Джонз-Вуд-роуд и направиться навстречу Алеф по Принц-Альберт-роуд и через Риджентс-парк.

Пока девочки в садовом сарае проверяли шины и фары, Клемент и Луиза ненадолго остались одни. Клементу, забывшему на краткий миг о своих ужасных проблемах, сразу захотелось сказать ей нечто важное, возможно, покаяться во всех грехах и получить полнейшее прощение. Чувствуя эти желания, он также подумал о том, какой же он трус и лжец и как безвозвратно погряз в этой отвратительной истории. Клемент также ужасно проголодался, и ему захотелось попросить Луизу дать ему что-нибудь перекусить.

— Прости меня за то, что я такой лжец и дурак, в общем, совершенно никудышный и презренный слабак, — наконец сказал он.

— Я люблю тебя, — ответила Луиза.

Он обнял ее, и они постояли немного, закрыв глаза и прижавшись друг к другу.


Анакс хотел убежать с того самого ужасного мгновения, когда понял, что Беллами приходил в Клифтон не для того, чтобы забрать его домой. Он не скулил, не царапал дверь и вообще не делал никаких глупостей, которые могли бы выдать его намерения. Пес вел себя спокойно и крайне настороженно. Он любил и понимал Мой, но порой невольно смотрел на нее укоризненно, чувствуя, что она тоже понимает его. Значительно меньше Анаксу нравилась Луиза и еще меньше — Сефтон и Алеф. Все эти люди были чужими, в их доме еще витал кошачий запах Тибеллины, различаемый только одним Анаксом. Горюя о прошлом, пес терпеливо выжидал, понимая, что его добрые захватчики заботятся о том, чтобы он не потерялся и не стал бездомной собакой. Иногда он притворялся, что счастлив, а иногда действительно бывал счастлив, когда на краткий миг забывал о своем большом горе. Он вовсе не размышлял о том, почему лишился любимого хозяина, того, кому беззаветно отдал свою жизнь. Он просто чувствовал, что никто другой не сможет заменить его. Он не верил, что хозяин отказался от него или счел его недостойным, не мог даже представить этого. Не представлял Анакс и того, что его хозяин мог умереть, поскольку не сознавал пока, что такое смерть. Он страдал лишь от мучительной и противоестественной разлуки с любимым хозяином и от крайне губительной несправедливости мира, допустившего их расставание. Конечно, он ждал, потом надеялся, потом верил в возвращение хозяина. И лишь недавно понял, что возвращения не будет и что именно ему, Анаксу, надо отыскать своего господина, который, вероятно, попал в беду или тоже в плен и ждет его где-то в безутешном горе. Не сомневался Анакс и в торжестве подлинной силы животного магнетизма, способной в нужное время указать ему путь к хозяину. Миг свободы, безусловно, настанет. Этот миг воспринимался Анаксом как почти мгновенное воссоединение. Если ему только удастся убежать, то он найдет любимого хозяина, и тогда все будет прекрасно, тогда заполнится ужасная пустота, порожденная его отсутствием. Очень туманно пес представлял, как будет действовать, оказавшись на воле. Он просто знал, что, освободившись, сразу получит нужные указания.

Момент наступил совершенно неожиданно, подобно вспышке молнии, сразу расколовшей до боли печальную и знакомую обстановку. С него сняли ошейник, его завтрак сильно задержали, но потом все-таки приготовили, и он тихо лежал на кухне, положив голову на лапы. А вскоре вдруг начался какой-то переполох, раздался плач, появилась Мой, вся мокрая и грязная, и обитатели дома тоже начали возбужденно кричать. Анакс огорчился и хотел залаять. И вот тогда-то он увидел, что все сгрудились возле лестницы, а входная дверь осталась распахнутой. Сомнения длились какое-то мгновение, лишь секунду некое малодушие удерживало пса на месте. Но решимость быстро вернулась, он сбежал по ступеням крыльца, повернул направо и скрылся в лабиринте улочек.

Анакс бежал так быстро, что прохожие оборачивались на него и вновь оборачивались в другую сторону, ожидая увидеть там какого-то ужасного преследователя, побудившего пса мчаться с такой сумасшедшей скоростью. Едва оказавшись на улице, Анакс понял, что отлично знает нужную дорогу, его вело чутье. Он был уверен, что обретет эти знания в нужный момент. Следуя не слишком хорошо знакомым, но определенно уже не раз проходимым путем, Анакс миновал несколько улочек, обогнул сзади «Олимпию» [50] и, пробежав по Хаммерсмит-роуд, попал на Кенсингтон-Хай-стрит, где начинался более знакомый ему район. Здесь он резко снизил скорость, отчасти из-за усталости, отчасти из-за густого леса людских ног. Сообразительность подсказала ему свернуть на тихую улицу, шедшую параллельно Хай-стрит, и он вприпрыжку побежал дальше. Вскоре, дождавшись зеленого глазка светофора, Анакс пересек Кенсингтон-Черч-стрит.

А в это время Клемент Граффе, пребывая в крайне удрученном настроении, приступил к поискам, которые считал почти безнадежными. Он поехал по Хаммерсмит-роуд на восток, в сторону парков. Страхи и несчастья, воображаемые клифтонскими дамами, подействовали на него настолько подавляюще, что он не мог получить никакого удовлетворения от своих попыток помочь им. Сумеречный туман сгущался, машины включили фары. В его мыслях крутились образы раздавленного Анакса и изнасилованной Мой. Медленно проезжая по улицам, Клемент разглядывал идущих слева по тротуару людей и собак. Поначалу он ехал так медленно, что привлек внимание бдительного полицейского, после чего слегка прибавил газу. Иногда одна неприятность вытесняла другую, но это ужасное несчастье, казалось, только усилило его горестное смущение, вызванное поведением Лукаса и страхами перед теми шагами, которые может предпринять Питер Мир. Клементу отчаянно хотелось найти Лукаса и признаться ему во всех тех стародавних и уже слившихся воедино чувствах, которые он с детства испытывал к брату. К страху и любви примешивалась… вовсе не ненависть — Клемент почему-то четко понимал, что никогда не сможет возненавидеть Лукаса, — примешивалось чувство вины… в его сознании почему-то отложилось глубинное и извечное чувство вины, вызванной тем, что он стал любимчиком матери и что он вообще появился на свет. А сейчас, вместо того чтобы дожидаться Лукаса у дверей родного дома, он глупо тратит время на поиски девочки и собаки и, хотя эти два негодника, возможно, уже вернулись в Клифтон, все продолжает методично выполнять бессмысленное задание, вполне гармонирующее с изматывающим душу адом, в который с недавнего времени превратилась его жизнь. Откуда же свалились на него все эти несчастья? А начались они с идиотского падения Харви. Он мог бы остановить парня. Так почему же не остановил, словно специально нарываясь на неприятности? Луиза обняла его из жалости, она пожалела его, когда он трогательно признался, каким стал ничтожным и изворотливым путаником. Она приготовила ему несколько сэндвичей с сыром, и он съел один, а остальные в спешке забыл на кухне. У Клемента мелькнула мысль о том, что друзья вовсе не думают о реальности рассказанной Миром истории, а воспринимают ее как таинственную игру воображения. Это было лучшее, на что он мог надеяться. Что думает об этом Алеф? Она тоже пожалела его? Внимание Клемента ослабло, взгляд, направленный на прохожих, стал тусклым и рассеянным. Он уже не видел ничего, кроме посверкивающих радостным интересом ясных глаз Алеф и того доброго взгляда, с которым она назвала Питера Мира «полнейшим баловнем судьбы».

Анакс, полностью доверяя встроенному в его организм путеводителю, достиг первой большой цели — Кенсингтон-гарденз, где остановился возле Круглого пруда, чтобы попить мутной воды, холодящей горло и лапы. Ему (тоже) не удалось позавтракать, и чувство голода вовсю давало о себе знать. Отсутствие на нем ошейника почему-то также волновало и тревожило его. Он чувствовал себя раздетым и беззащитным. Стайки водоплавающих птиц — уток, лебедей, диких гусей, даже шотландских куропаток — теснились на мелководье, сражаясь за кусочки хлеба, которые бросали в пруд ребятишки. Голуби и воробьи с надеждой искали на берегу случайные крошки. Небрежно брошенная корка шлепнулась возле Анакса, и он проглотил ее, на мгновение опередив голубя. Когда он попытался схватить второй кусок хлеба, к нему с угрожающим видом двинулся гусь, и Анакс предпочел отступить. Дети рассмеялись над ним. Он глянул на них мрачными синими глазами, и детский смех оборвался. Один из мальчишек даже прикрикнул на него. Пес развернулся и с деловитым видом побежал дальше. Вскоре он заметил резвящихся собак и остановился около них, притворившись заинтересованным, хотя его совершенно не привлекала эта весьма грубая компания. Анакс вообще не любил других собак, он считал их всех без исключения представителями низшей породы. Чуть дальше несколько ребят играли в футбол с черным Лабрадором, который ловко гонял мяч носом. Прохожие с улыбками наблюдали за умным животным. Но Анакс отнесся к нему с презрением, он считал такое поведение недостойным. Поблизости работники парка сжигали кучу опавшей листвы, и едкий дым смешивался с влажным запахом туманного воздуха. Анакс чихнул. Он остановился и замер в высокой траве. То внутреннее чутье, что неуклонно вело его к некой цели, казалось, вдруг ослабело. К нему подошла какая-то женщина, ласково произнесла что-то и погладила его, и он с отсутствующим видом повилял хвостом. Продолжив путь, он начал старательно принюхиваться, медленно поворачивая в разные стороны длинную серую морду.

Клемент к тому времени уже свернул с Хай-стрит на улицу, ведущую к мосту, что соединяет берега Серпентина. Сосредоточившись и попытавшись представить, как, вероятнее всего, поступила бы Мой, он решил, что если она добралась до парков, то наверняка задержалась в них. В этом случае девочка должна подумать, что если Анакс забрел так далеко, то точно заглянул в парк пообщаться с другими собаками. (Ни Клемент, ни Мой не учли презрения Анакса к этим животным.) Припарковав машину неподалеку от моста, Клемент пошел по извилистому берегу этого длинного пруда, время от времени призывая поочередно Мой и Анакса. Дойдя до начала Серпентина, он прекратил призывы, звучавшие уже как-то странно и неестественно, развернулся и пошел обратно окольным путем по газонам. В это время он фактически находился совсем близко от Анакса, который, вновь учуяв магнетическое излучение, бежал наискосок в направлении Мальборо-гейт. Проходя мимо обелиска Спика [51] — Анакс с западной, а Клемент с восточной стороны, — они находились всего лишь в двухстах ярдах друг от друга. Если бы в этот момент Клементу удалось увидеть и поймать беглеца, то судьбы многих людей этой истории могли бы сложиться совершенно по-другому. Как велика игра случая в человеческой жизни! Однако, поскольку этого не случилось, Анакс скрылся из виду в избранном им направлении, а Клемент решил вернуться к машине. Спокойно посидев немного за рулем в теплом «фиате», он вдруг живо представил себе длинноногую Алеф на велосипеде, и на краткий миг ему пригрезилось, что именно Алеф он так долго и упорно стремился найти, что они могли бы встретиться в гуще транспортного потока возле Марбл-Арч. На самом же деле в данный момент Алеф, Руководствуясь, как и Клемент, интуицией, решила, что сестра и Анакс должны быть где-то в парке, поэтому слезла с велосипеда на стоянке рядом с «Уголком ораторов», тщательно, хотя и ненадежно, привязала его цепью и, оправдывая длину своих красивых ног, спешно направилась к парковому озеру. Сефтон в этот момент, ошибочно свернув налево с Бломфидц-роуд, заблудилась и уже не сумела найти обратный путь к нужному каналу. Когда Клемент вновь медленно поехал в направлении Виктория-гейт, Анакс уже добежал до Суссекс-гарденз.

Оказавшись на Марилебон-роуд, Анакс уверенно пересек улицу возле светофоров на перекрестке с Лиссон-гроув. Он не побежал дальше по Лиссон-гроув (очередное судьбоносное решение), но тоже предпочел двигаться окольными путями, обойдя Марилебонский вокзал и Дорсет-сквер и углубившись в район запутанных улочек. Выход к Риджентс-парку стал настоящим подарком для его мужественного настроя. Но когда он уже считал, что практически добрался до знакомого домашнего района, его вдохновенное чутье действительно начало ослабевать. Возможно, потерю уверенности вызвала простая усталость, ведь пес пробежал без посторонней помощи очень длинный путь, его лапы болели, да и поисковый пыл заметно поубавился. Уже несколько раз он нерешительно медлил на поворотах и даже возвращался на недавно пройденные улицы. Не останавливаясь, он продолжал путь, но, возможно, в ошибочном направлении. Все чаще пес замедлял шаги и оглядывался по сторонам. Задрав лапу возле какого-то мусорного мешка, он заметил мышь. Мышь выглядела бесстрашной. Она во все глаза разглядывала Анакса. Он испытал невольную жалость к этой мышке или нечто более похожее на симпатию и уважение. Он никогда беспричинно не убивал живых тварей, как поступают кошки и как приучают поступать некоторых собак. У Анакса возникло такое странное чувство, будто он, потеряв свою самобытность, стал частью какого-то огромного мирового бытия. Он быстро побежал дальше, потом снизил скорость, еще надеясь на восстановление того магнетического сигнала, и побрел по улице, которая не навевала никаких воспоминаний, мимо изгородей, закрывавших садики перед большими домами. Проходя мимо одной изгороди, Анакс получил безошибочное сообщение в виде запаха пищи. Железная калитка была открыта. Он вошел. Добрался до источника запаха. Возле боковой двери дома стояла миска, полная кусочков мяса и печенья, причем поставили ее совсем недавно (поскольку еда еще не остыла). Мясо выглядело крайне аппетитно. Анакс сел перед миской и слегка подвинул ее носом. После пары кусков и глотков этой восхитительной пищи его трапезу прервали пронзительный вопль и сильно нелюбимый им запах. Он поднял голову и увидел в двух шагах от себя большого черно-белого кота, очевидно, законного собственника этой миски со всем ее содержимым. К кошкам Анакс относился весьма сдержанно. Хозяин приучил его не гонять их. (А вот за белками ему разрешалось гоняться, но, конечно, не хватать их.) Однако к благоприобретенной сдержанности примешивались инстинктивная вражда, неприязнь, презрение, а также и страх. Этот кот относился к представителям чуждой, враждебной, достойной сожаления и опасной породы. Изданный котом звук не имел ничего общего ни с шипением, ни с мяуканьем, это был истошный вопль чистой ненависти. Глянув на кота, Анакс попятился и зарычал, но тихо, не со свирепой угрозой, а скорее со строгим предостережением. Кот последовал за ним. Его большие светящиеся зеленые глаза, прорезанные ужасными черными зрачками, гипнотически уставились на Анакса, кот величественно выступал вперед на своих больших белых лапах с явно агрессивными намерениями. Анакс не спешил разворачиваться, почувствовав готовность противника к прыжку и представив, как кот опускается на его спину. Он продолжал пятиться, рыча и следя за блестящими зелеными глазами. И тут кот прыгнул. Видя, как все четыре лапы животного отделились от земли и оно, взлетев, казалось, на мгновение зависло в воздухе, Анакс застыл на мгновение, бросив взгляд в открытую пасть с белыми зубами и красным языком, и с омерзением почувствовал его зловонное дыхание. Но уже в следующий момент Анакс отпрыгнул в сторону и метнулся к открытой калитке. Кошачьи когти задели длинную шерсть его хвоста. Вылетев на улицу, пес понесся изо всех сил по тротуару. Его никто не преследовал, лишь откуда-то сверху доносились отдаленные и насмешливые крики птиц.

Тем временем Клемент миновал Марбл-Арч, постоял в уличной пробке на Оксфорд-стрит и свернул на Глостер-плейс. Он уже изрядно устал от этого бессмысленного и скучного задания, хотя продолжал рассеянно поглядывать по сторонам, следуя по порученному ему «маршруту поисков». Мысли его постоянно крутились вокруг его нового ужасного положения, наделанных ошибок и совершенных грехов. Когда Лукас сунул ему ту биту, велев уходить и хранить молчание, Клемент просто подчинился старшему брату. Тогда его не смутило ни то, что он мог стать очень ценным свидетелем, ни то, что его молчание могло дискредитировать невинного человека. Когда жертва «умерла», Клемент испытал смутную жалость и значительное облегчение. Все они держались в стороне от процесса Лукаса, никому не хотелось смущать его, играя роль любопытных зрителей, и они предпочли ни о чем не думать, надеясь, что после окончания разбирательства Лукас прояснит им все сомнительные моменты сей деликатной истории. На период исчезновения Лукаса Клемент будто бы забыл о том ужасном происшествии. Его вполне устроило молчаливое понимание друзей, и все его тревоги в основном связывались с местонахождением Лукаса, его благополучием и даже с его возможным самоубийством. Клемент скучал по Лукасу, нуждался в нем, продолжая считать его неизменно добрым старшим братом, заменившим младшему заботливого отца.

«Неужели я рехнулся, — размышлял Клемент, — неужели не сознавал, что он хотел убить меня? Я думал о чем угодно, отметая этот ужасный факт, избегая его понимания, превращая его в иллюзию, в ничтожный пустяк. Так или иначе, но он не убил меня, и если бы бедный Питер Мир не бросился спасать меня, то, возможно, Лукас мог бы передумать в последний момент. Вполне вероятно, что он не ударил бы меня, вдруг почувствовав невозможность такого поступка. А теперь ситуация еще больше запуталась, Мир получил дополнительный повод для ненависти к Лукасу, очередной повод требовать сурового возмездия. Лукас не только нанес увечье Миру, разрушив, как Мир заявил, его жизнь, но и попытался совершить убийство, что доказывает его злонамеренность и сводит на нет оправдывающие ложные показания о несчастном случае. Положение Лукаса туманно, зловеще и запятнано кровью, он предстает как злодей и преступник. Что ж, он действительно имел преступные намерения, вероятно, его следовало бы наказать! Но какова же моя роль во всей этой истории и что будет, если Мир теперь расскажет обо всем полиции и прессе и они начнут задавать мне вопросы? Я буду фигурировать как соучастник своего собственного убийства! Или, скорее… соучастник убийства Лукаса. Если Мир разоблачит Лукаса, то меня тоже ждет обвинение, мне придется давать показания, Лукаса посадят в тюрьму и, возможно, меня тоже. Если же Мир решит разобраться с ним неофициально с помощью наемных убийц, то я могу оказаться виновным в смерти Лукаса, если никому не скажу об угрожающей ему опасности».

Эти мучительные мысли терзали душу Клемента подобно острым стрелам, пока в медленном потоке вечерних машин он пересекал Глостер-плейс. Попытавшись сосредоточиться на порученном ему Луизой поиске Мой и Анакса, он сказал себе, что, вероятно, сейчас оба они благополучно вернулись домой. Клемент уже планировал позвонить в Клифтон из ближайшей телефонной будки… как вдруг, резко дав по тормозам, свернул в сторону и въехал передними колесами на тротуар. Он Увидел Мой. Или ему привиделось? Возможно, Мой промелькнула лишь в его воображении? Клемент выскочил из машины и начал метаться по улице, наталкиваясь на прохожих. Неужели он действительно видел маленькую Мой в свитере и брюках? Неужели это она медленно брела по тротуару? Да, точно, это Мой, она заметила его, она бежит к нему. И вот уже он нагнулся и, раскинув руки, обнял и прижал к себе влетевшую в его объятия девочку.

— Ох, Мой, слава богу!

— Ты нашел Анакса?

— Нет, но Сефтон и Алеф тоже ищут его. Какое чудо, что я заметил тебя, какая радость! Я искал тебя, чтобы отвезти домой. Мы все чертовски беспокоились. Анакс, вероятно, уже вернулся к вам домой, он не мог далеко убежать. Поехали скорей. Почему ты без куртки? Давай поедем домой.

— Нет-нет, я должна идти, я прогуляюсь, а ты поезжай на машине. Он должен был вернуться к тому дому, где раньше жил Беллами… А ты поезжай дальше, пожалуйста, поезжай на машине.

— Ну уж нет, после нашей чудесной встречи одну я тебя никуда не отпущу! Не спорь со мной, будь послушной девочкой. Хорошо, если ты хочешь, мы съездим к дому Беллами. О боги, такая холодина, а у тебя нет даже куртки!

С протестующим ворчанием Мой забралась в машину, и Клемент поехал дальше в медленной процессии вечернего транспорта. Мой сидела рядом с ним, стуча зубами от холода. Коснувшись ее пальцев своей теплой рукой, он накрыл ладонью руку Мой. Она была холодной.

— Ты же замерзла, как ледышка! Ничего, скоро отогреешься, сейчас я включу отопление. Бедняжка Мой, мне уже рассказали, как ты подралась с лебедем, а теперь еще новые неприятности!

— Это я виновата, мне следовало закрыть дверь, мы никогда теперь не найдем Анакса. Он убежал. Возможно, он уже мертв. Ох, ну почему же я…

— Не переживай, с ним все будет в порядке, мы найдем его, он вернется…

Мой крепко ухватилась за руку Клемента, подняла ее и прижала к своей холодной щеке. Похоже, она поцеловала ее.

— Ох, Клемент… — сказала она, едва не плача.

— Ну, ну, Мой, успокойся, — Он мягко высвободил руку и погладил девочку по плечу, — Не жди от меня слишком многого. Ты знаешь, я очень люблю тебя. Но мы явно не пара, ты так юна, а я уже на пороге старости! Не трать на меня понапрасну свою любовь. Это же иллюзия, понимаешь, своеобразная детская мечта! Ты найдешь настоящую любовь позже, когда подрастешь, я уверен, ты встретишь много достойных молодых людей…

Произнеся этот глупый и бестактный монолог, Клемент тут же горько пожалел о сказанном. И зачем только Луиза надоумила его прочесть девушке такое дурацкое нравоучение, ведь в подростковом преклонении перед героями нет никакого вреда! Он услышал, как Мой затаила дыхание, она отстранилась от него и привалилась плечом к дверце машины. На мгновение Клемент представил, как она распахивает дверцу и выпрыгивает. Он подыскивал какие-то мягкие утешительные слова. Луиза попросила его попытаться охладить детскую страсть, и вот он опять все испортил и наверняка причинил боль, ведь даже если Мой кажется, что она любит его, то он должен быть только признателен! Услышав тихий всхлип, Клемент понял, что она плачет.


Анакс уже окончательно заблудился. Раньше он резво бежал вперед, потом брел наугад, пытаясь узнать какие-то памятные места или найти нужные направления, но сейчас все надежды рассеялись, он потерял ориентацию. Притягательное излучение погасло, иссякла и целенаправленная уверенность, придавшая ему сил и позволившая быстро пробежать такой Длинный путь. К большой усталости и голоду прибавился еще и страх. Близился вечер, уже зажглись уличные фонари. Анакс больше ничего не чувствовал, не представлял, откуда он пришел, и не понимал, зачем продолжает путь, но не мог, да и не хотел останавливаться. Если он неуверенно медлил на перекрестках, люди начинали присматриваться к нему. Он должен делать вид, что знает, куда идет. Пес почувствовал страдание оттого, что его могут счесть бродячей собакой. Зарядил мелкий дождь. Скоро совсем стемнеет, в это время он уже мог бы нежиться в теплой корзине… но наступающая ночь застанет его заблудившимся и попросту бродячим бездомным псом. Что же ему делать? Идти вперед, пока он не свалится от изнеможения? Все пугало Анакса, каждый человек стал его врагом. Даже воспоминания о его хозяине, дарившие ему неизменную уверенность в себе, освещавшие его жизнь и доставлявшие радость, стали сбивчивыми и туманными, они скрылись за плотной черной завесой, словно само прежнее счастье лишь привиделось ему. Пес растерялся настолько, что уже не ощущал сам себя. В черном, как кошмарный сон, ужасе ему вспомнились события давней сиротской жизни, которую он вел до прихода хозяина.

Страх побудил Анакса перейти на бег. Он опять стал бездомной собакой, безымянной собакой. Значит, его поймают и заберут обратно в то ужасное место, к тем несчастным жалким собакам, от которых исходят запахи болезней и смертельной обреченности. В отчаянии пес пробежал по улицам с ярко освещенными магазинами, с опаской поглядывая на прохожих, натыкаясь на их ноги и тихо поскуливая. Вскоре он свернул на более темную и пустынную улочку, где высились большие дома и темнели кроны деревьев. Его сердце бешено колотилось. Наконец Анакс остановился, отдышался и втянул в себя густой туманный воздух. Его влажная шерсть покрылась капельками дождя. Мокрые тротуары холодили уставшие лапы. Опустив голову, он медленно побрел дальше, его пушистый хвост вяло опустился к земле.

К нему направился мужчина, державший над головой темный купол зонта. Анакс поднял голову и задрал повыше морду. Он вздохнул. Произошло нечто очень странное. Этот человек подошел совсем близко к нему. Анакс обнюхал его брюки. Мужчина остановился. От него исходил слабый ободряющий запах, возможно, даже запах самого Анакса. Пес задрал морду и взглянул на возвышавшегося над ним человека. Мужчина наклонился и погладил его. Анакс вильнул хвостом.

Мужчина сказал сам себе:

— Погоди-ка. — Потом он обратился к Анаксу: — Разве я не видел тебя раньше? Конечно, я видел тебя возле их дома с твоим бывшим хозяином. По-моему, тебя зовут Анакс… Да-да, ты узнаешь свое имя. Но что же ты делаешь здесь в полном одиночестве? Ты ведь здесь один? Похоже на то, должно быть, ты потерялся… Ну-ну, успокойся, бедолага, я позабочусь о тебе. Я отвезу тебя обратно в тот дом, где живут эти дамы. Ты ведь не хочешь убежать? Пойдем со мной, моя машина совсем рядом.

Дрожа от облегчения, Анакс пошел рядом с мужчиной, вдыхая магически живительный, напоминающий о доме запах. Когда они дошли до черного «роллса», пес запрыгнул в открытую Питером Миром дверцу и устроился на пассажирском сиденье. Ведя машину, Питер продолжил разговор с нежданным попутчиком:

— Анакс, я готов держать пари, что они волнуются из-за того, что ты так далеко удрал. Ты знаешь, сколько миль до Клифтона? Зачем же ты проделал весь этот путь? Может, ты бежал туда, где жил раньше? Да, должно быть, так и есть. В любом случае, они сами расскажут мне… если впустят в дом. Ладно, они, конечно, очень обрадуются, увидев тебя… Возможно, малыш, тебя послал мне какой-то бог.

Низкий, мелодичный голос Мира продолжал журчать, убаюкивая пса чужеземной мягкой интонацией. Машина медленно продвигалась по центру вечернего Лондона, и Анакс вскоре погрузился в сон.


Между тем Клемент и Мой уже успели вернуться в Клифтон. Они съездили на старую квартиру Беллами, позвонили в дверь, не дождались ответа, обошли ближайшие улицы и в итоге попросили благожелательных соседей позвонить, если те обнаружат Анакса. Мой хотела остаться и просидеть под дверью всю ночь, но Клементу удалось уговорить ее поехать домой. Возвращение Мой встретили радостными криками. Потом начали высказываться разнообразные предположения о том, как и почему с Анаксом «все будет в порядке», как он вскоре вернется и поскребется у двери. Ведь он, конечно, достаточно умен и найдет теплое местечко, чтобы провести ночь. Совершенно невозможно, чтобы кто-то причинил ему вред, и так далее. Пока Клемент и девочки ездили по Лондону, Луиза позвонила в полицию (почему они раньше не подумали об этом?) и дала им описание Анакса, причем полицейские проявили большое понимание и сочувствие. Теперь патрульные всего Лондона будут искать Анакса, а поскольку он такая замечательная и красивая собака, то они обязательно найдут его. Клемент склонялся к менее оптимистичным прогнозам, ему казалось, что замечательная красота Анакса более вероятно приведет к тому, что его похитят, но он не стал высказывать своих опасений. Его глубоко огорчил собственный разговор с Мой. Зачем только он послушался Луизу? И почему вообще он считал себя обязанным произнести то глупое и обидное нравоучение? Возможно, Мой никогда не простит его, наверняка не простит, он нанес глубокую рану взаимоотношениям, на редкость прекрасным отношениям с этими девочками. Расскажет ли Мой сестрам о его бестактности?

«Наверное, нет, — подумал Клемент, — Скорее она будет размышлять об этом в одиночестве. Но мы уже никогда вновь не станем добрыми друзьями. О господи!»

Все они собрались на кухне, но кухонную дверь не закрыли и входную дверь тоже оставили приоткрытой. В дом просачивался холодный сырой воздух. Дождь прекратился. Луиза вяло предложила что-нибудь перекусить или выпить, но ее предложение не встретило одобрения. Клемент изрядно проголодался, но также не мог без отвращения думать о еде. Луиза выглядела очень усталой, и тревожное, опечаленное выражение то и дело невольно появлялось на ее лице. Клемент не мог понять, хочет ли она, чтобы он ушел, или нет. Алеф и Сефтон, еще в велосипедных костюмах, также выглядели удрученными, хотя внесли свою скромную лепту в хор фальшивых надежд. Где-то возле канала Сефтон умудрилась свалиться с велосипеда и испачкать брюки. Клемент продолжал мысленно сочинять прощальную речь, которая могла бы позволить ему достойно покинуть этот дом. В то же время ему хотелось поговорить с Мой, привлечь как-то ее внимание и, найдя добрые сердечные слова, извиниться за свое поведение, но она упорно не смотрела в его сторону. Мой сидела у стола, закутавшись в большой шерстяной кардиган Луизы. Ее длинные, потускневшие волосы безжизненно свисали мокрыми прядями, а губы шевелились и подрагивали, словно она шептала что-что, глядя в пол и тихо постукивая костяшками пальцев по кухонному столу.

Молчание затягивалось, и Клемент все еще пытался найти подходящие ободряющие слова, когда вдруг, быстро и бесшумно, среди них появился Анакс. Вбежав в открытую входную дверь, он тут же пролетел на кухню. Не обращая особого внимания на восторженную реакцию обитателей дома, он небрежно поприветствовал Мой и поспешил к своей миске, где его давно дожидалась приготовленная Сефтон еда. Глаза Луизы увлажнились слезами радости, Мой опустилась на колени рядом с Анаксом. Клемент направился в прихожую, чтобы закрыть входную дверь.

На пороге маячила высокая фигура.

— Я могу войти? — спросил Питер Мир.


— Так значит, вы все играете на пианино?

— О да, но Алеф лучше всех… вот наша Алеф, а младших сестер зовут Сефтон и Мой.

— Я уже понял, кто есть кто, мне удалось быстро запомнить ваши имена. А чем вы, Мой, любите заниматься, кроме игры на пианино?

— Она собирает камни, — гордо произнесла Алеф, — и пишет картины!

— А поем мы все, — добавила Мой.

— Как хорошо, я тоже люблю петь!

— Эти смешные прозвища, — сказала Луиза, — конечно, не являются их настоящими именами.

— А каковы же настоящие?

— Алетия, София и Мойра, но девочки решили, что их будут называть Алеф, Сефтон и Мой!

— Алеф… так звучит первая буква еврейского алфавита.

— Я знаю, — ответила Алеф, краснея.

— Разве вам не нравится имя Алетия? По-гречески оно означает истина, но, конечно, вам это известно. Очень милое имя.

— Мне лишь казалось…

— А вы позволите мне называть вас Алетией? По-моему, очень красиво!

— Ну… конечно…

— Принцесса Алетия. А вы, если не возражаете, называйте меня просто Питер.

— Поразительно, что вам удалось так просто найти его, — удивлялась Луиза, — это похоже на какое-то чудо!

— Он сам подошел ко мне и узнал меня.

— Но он же никогда вас прежде не видел, и вы никогда не видели его!

— Я встречал его на улице в те дни, когда я… надеюсь, что Клемент рассказал вам…

— Конечно, когда вы раньше бродили вокруг нашего дома, мы все знаем об этом, — прервала Луиза.

— Надеюсь, вы простите меня.

— Мы простим вам все, что угодно! — воскликнула Сефтон, — Но я думаю, что немного шерсти Анакса прицепилось к вашему костюму, когда вы сидели в том кресле…

Все хором начали выражать восторги по поводу чудесного нахождения Анакса и объяснений Мира. Обитатели Клифтона собрались в Птичнике, пили вино и болтали с таким удивительным благодушием и свободой, как будто знали Питера (он настаивал, чтобы его называли именно так) всю жизнь. («Он похож на доброго дядюшку», — заявила потом Сефтон, разговаривая с Алеф.) Вновь и вновь обсуждались события прошедшего дня: драматическая встреча Мой с лебедем, бегство Анакса и бесполезная пробежка по окрестным улочкам. Обсуждалось и то, как решили, что Анакс отправился на старую квартиру Беллами, как после приезда Клемента изучали по карте вероятные маршруты, как Алеф и Сефтон ездили по городу на велосипедах, как Сефтон умудрилась свалиться с велосипеда, как Клемент, резко тормознув, въехал на тротуар и так удивительно нашел Мой, как Питер нашел Анакса. В общем, это был день чудес, вернее, день необычайных ситуаций, завершившийся чудесами! От радостного волнения на месте никому не сиделось, и все разговаривали, стоя в тесном кружке. Единственным спокойным созданием был Анакс, который, свернувшись, лежал на диване. Поначалу он наблюдал за ними озорными голубыми глазами и откликался на ласки Мой слабым помахиванием хвоста, потом его сморил глубокий сон.

— Может, приготовить вам какие-то более существенные закуски? — спросила Луиза. — К сожалению, мы все здесь вегетарианцы, разве что Клемент еще не до конца отказался от животной пищи. Правда, Клемент?

— Мне тоже по душе идеи вегетарианства, — сказал Питер— Я полностью поддерживаю экологические проекты, даже вступил в Партию зеленых.

— Так вы поэтому предпочитаете в одежде зеленый цвет? — поинтересовалась Алеф. — У вас зеленый галстук, зеленый зонт Да и костюм с зеленоватым отливом.

— Верно. И я всячески помогаю животным.

— Анакс, должно быть, интуитивно понял это.

— Но вы же не откажетесь от вегетарианского сэндвича?

— Нет, благодарю вас, мне уже пора уходить. Моя машина оставлена на двойной желтой полосе! Я просто счастлив от того, что произошло сегодня вечером. Совершенно удивительные события, словно подарок богов… Не стоит, однако, злоупотреблять вашим гостеприимством. Но надеюсь, что смогу навестить вас еще раз.

— О-о… ну конечно…

— Что ж, тогда нам пора попрощаться. До свидания, Мой. Хотелось бы увидеть, как ты отбивалась от того лебедя. Вам, несомненно, известна история Зевса и Леды.

— Но Мой же подралась с ним! — заметила Сефтон.

— Может, и так, но кто знает, что произойдет в будущем! Конечно, я шучу, не обращайте внимания.

— Пожалуйста, приходите к нам на день рождения Мой! — предложила Алеф, — Это будет здорово, правда ведь, если вы сможете прийти?

— Точно, приходите! — подхватила Сефтон, — Во вторник на следующей неделе!

Питер взглянул на Луизу.

— Конечно, — согласилась она, — приходите, если вам захочется. Вечеринка начнется в семь часов, но… приходите в любое время… без всяких церемоний… У нас будет чисто семейная компания…

— Я полагаю, что меня приняли в семейный круг! Явиться во фраке?

— Нет, в карнавальном костюме! — воскликнула Сефтон. — Все должны быть в масках.

— О, об этом не беспокойтесь, — возразила Луиза, — Не все наденут маски или маскарадные костюмы, в основном они привлекают детей!

— Но вы можете, если захотите, — прибавила Алеф.

— Я провожу вас к выходу, — произнесла Луиза.

Около входной двери они остановились.

— Простите, я не помню вашего имени.

— Луиза.

— Красивое имя. Могу я называть вас по имени?

— Конечно. Но знаете…

— Да-да. Вы хотите мне кое-что сказать.

— Да, но мне не хотелось говорить при них. Вы понимаете, что я хочу сказать…

— Наверняка вас огорчила прошлая сцена.

— Я не знаю, что и думать, но… возможно, вся та история прояснится… Нельзя ли закончить все мирно и полюбовно?

— Мирно. Женщины всегда хотят мира. Сердечно благодарю вас. Я буду вспоминать вас и ваших очаровательных дочерей, а возможно… в общем, возможно, я загляну на вашу вечеринку. Доброй ночи и всего наилучшего.

Когда Луиза вернулась в Птичник, там уже увлеченно придумывали, какого литературного героя напоминает каждому Питер Мир.

— По-моему, он похож на мистера Пиквика, — с ходу бросила Луиза.

— О нет! Ничего общего! — воскликнула Сефтон, — Мне кажется, он скорее напоминает Просперо [52].

— А я думаю, что он Зеленый рыцарь, — сказала Алеф. — Ну-ка, Мой, а ты что думаешь?

— Мне кажется, он похож на Минотавра.

— Минотавр не литературный, а мифологический персонаж, — возразила Сефтон.

— Ах, неужели!..

— А что думает Клемент? — спросила Алеф.

— На мой взгляд, он похож на Мефистофеля, — ответил Клемент.

— Вот уж нет, он такой милый! — запротестовала Луиза. — Как ты считаешь, нам стоит рассказать Беллами о бегстве Анакса?

— Нет, не сейчас, возможно, со временем. А лучше и вовсе ничего не говорить. У него и так масса заморочек.

— В любом случае, все кончилось хорошо.

— Ой, я же забыла, что надо позвонить в полицию и миссис Дрейк.

Вскоре все дружно направились в кухню, заявляя, что изрядно проголодались. Клемент отклонил приглашение остаться на ужин. Он надеялся, что ему удастся переговорить с Луизой наедине. Но Луиза лишь помахала ему на прощание, и Клементу пришлось удалиться. Он вышел из дома без провожатых. Туман разошелся, но заметно похолодало, поднялся восточный ветер. Его «фиат» покрылся инеем. Клемент забрался в салон и положил голову на рулевое колесо.


— Как интересно получилось с этим псом.

— Да уж, черт побери этого пса!

— Псу удалось помешать нашим планам.

— И ввести Мира в семейный круг! Да!

— У этого парня какие-то сверхъестественные способности.

— Он же побывал на том свете.

— И почему только он там не остался!

— Может, он все еще там. Мой заявила, что он показался ей мертвецом. Но это было до того…

— Вот именно, до того… Какую кашу ты там заварил?

— Почему ты сам не явился? Мир вдруг спросил меня, находился ли я там в ту ночь. Не мог же я ответить утвердительно, это был бы конец, я бы не смог призвать их всех дать торжественное обещание о сохранении тайны, кроме того…

— Но ты соврал уже после того, как он заявил, что он спас твою жизнь.

— Да, да, а затеяла весь разговор Тесса Миллен, спросив, не пытался ли он стащить твой бумажник. О боже, и кто только тянул ее за язык!

— Ладно, ладно, ты ни в чем не признался. Мне все-таки следовало проинструктировать тебя. Но я подумал, что если скажу тебе, что не приду, то ты отменишь встречу. Я полагался на твою сообразительность и здравый смысл. Тебе не следовало предоставлять ему возможности высказаться, нельзя было допускать возникновения такой ситуации. Тебе следовало заранее договориться обо всем с Луизой.

— Но мы ждали тебя!

— Понятно, но потом ты узнал, что я не приду…

— Ты имеешь в виду, что мне следовало рассказать ей?

— Нет, идиот… Тебе следовало предупредить ее о том, что он бедный и разнесчастный, что, вероятно, будет путаться и терзаться, что не сможет задержаться надолго и что они не должны рассчитывать на связный разговор, и так далее… Очередной ошибкой было устраивать из этого знакомства целый прием. В конце концов, он сам сыграл нам на руку, сказав, что не может вспомнить многих важных вещей. Наша компания могла бы проглотить все за милую душу.

— Она и проглотила, только…

— Вот именно — только! Надо было только представить всех и сразу начать какой-нибудь общий разговор. Тебе следовало продолжать развлекать всех, предложить ему поближе познакомиться с дамами, которые так любезно пригласили его, и тогда все прошло бы просто отлично. Чего ради все вы там чинно расселись? Это с самого начала напоминало зал какого-то суда. Следовало организовать свободное, непринужденное общение, дать ему возможность поболтать с девочками, ведь как раз этого ему и хотелось! А вместо этого вы расселись там, как молчаливые зрители, и позволили ему завладеть ситуацией.

— Ну да, верно, все верно!

— К сожалению, поспешность сыграла против нас. Все было бы отлично, если бы пес Беллами удрал до того приема.

— Но почему ты не пришел?

— Не хотел видеть его, — сказал Лукас, — Я ненавижу его, от одной мысли о нем мне делается тошно.

— Ты боишься его.

— Я решил, что мое присутствие может привести его в ярость. Подумал, что лучше предоставить тебе довести дело до конца. Ох, как же все запуталось… Ты и представить не можешь, до какой степени невыносима мне такая ситуация, эта пошлость, китч, вся эта ложь, да и вся наша милая компания. Как же все это мешает моей работе…

— Но, мой милый Лук, разве не помешало бы твоей работе задуманное тобой убийство?

Этот разговор происходил на следующий день. С утра пораньше Клемент прибыл к родительскому дому, и Лукас милостиво открыл ему дверь. Клемент уже успел рассказать практически во всех подробностях две истории: о плачевно закончившемся вечере «знакомства» и о драматичном эпизоде с потерявшейся собакой, с его чудесным завершением, благодаря которому Питера приняли в семейный круг с распростертыми объятиями и даже пригласили на день рождения.

Сцепив руки за головой, Лукас сидел за своим массивным столом, откинувшись на спинку стула и покачиваясь на его задних ножках. Клемент сидел сбоку и, подавшись вперед и опираясь на край стола, скреб ногтем потертую зеленую кожу столешницы, заляпанную чернильными пятнами.

За окнами хмуро серело низкое небо. Сеял мелкий затяжной дождь, иногда, при слабых порывах ветра, заливавший стекла балконных дверей с тихим шелестом, подобно волнам прилива. Слегка колыхались длинные и плотные шторы из тяжелого коричневого бархата. В комнате было холодно, освещалась она только нижними лампами, над ними балдахином нависала темнота. Клемент замерз, он добежал до машины с непокрытой головой, и его волосы намокли. Лукас утеплился, надев дорогой закрытый свитер с яркими узорами, много лет назад подаренный ему Клементом. В этом свитере Лукас выглядел моложе и весьма загадочно, напоминая актера, искусно изменившего свой естественный облик.

Лукас глянул на брата и слабо улыбнулся:

— Мой милый Клемент, мы не знаем, что могло бы произойти. Кто может сказать, каковы были мои намерения? Признаюсь, мне трудно описать со всей определенностью то настроение, в котором я пребывал тем летним вечером. Но общие предпосылки сложились в очень далекие времена. Мне всегда хотелось убить тебя. Вся моя жизнь была подготовкой к этому событию. Ревность и ненависть составляют мои самые ранние воспоминания. Мысленно я убивал тебя каждый день. Пожалуйста, не царапай стол.

— Мне ужасно жаль, — сказал Клемент, — но это не моя вина.

— Нет, твоя. И не просто потому, что тебе отдали предпочтение. А потому, что ты стал моим мучителем.

— Лук, не терзай мне душу, я же был ребенком.

— Ты был жестоким ребенком. Есть вещи, которые невозможно забыть или простить.

— Удивительно, как это ты не убил меня раньше или заодно с Миром! Но как же ты можешь говорить, что не знаешь, каковы были твои намерения.

— Вероятно, я имею в виду лишь то, что вдруг осознал, что больше не хочу твоей смерти. Во мне самом что-то умерло.

— Твоя ненависть умерла, когда ты ударил его, так что он действительно отдал свою жизнь за меня.

— Не будь таким сентиментальным. Это уж совсем невыносимо. Что же я хотел сказать? Ты мог бы тогда никуда не уходить. Это могла быть просто шутка, розыгрыш, попытка напугать тебя… или своеобразная детская забава, или… ха-ха… садомазохистская любовная сцена! Возможно, нам следовало с самого начала использовать такой вариант!

— Для полиции?

— Ты, давая показания, мог бы сказать, что мы разыгрывали эпизод своеобразной семейной забавы!

— Верно. Со стороны твои действия явно выдавали намерение убийства, но мы же не знали, что за нами кто-то наблюдает.

— Нам не хватило находчивости, жаль, что мы сразу не придумали такую убедительную версию, нам не хватило воображения. Но тут уж ничего не поделаешь. И теперь он хочет наказать меня, не только за его, но и за твое убийство!

— Но ты же не убил никого из нас!

— Он говорит, что я загубил его жизнь. И могу еще погубить твою.

— Лук, я тоже подумал об этом.

Лукас снял свои узкие очки без оправы. Он взглянул на Клемента щелочками темных глаз, втянул узкие губы и бледной миниатюрной рукой зачесал назад маслянисто-черные волосы.

— Ты тратишь мое время, — напомнил он, — Ты пришел, чтобы спросить о чем-то. О чем? Постарайся быть кратким.

— Я пришел рассказать о том, что произошло, и спросить, что мы будем делать дальше!

— Я не знаю. А почему, собственно, нам надо что-то делать? Пусть он предпринимает новые шаги.

— Но, Лук, разве ты не понимаешь, он ведь сказал, что теперь будет говорить с другими людьми, понимаешь, с другими людьми… хотя так он говорил и до того, как получил доступ в недра этой милой семьи. Но неужели ты действительно думаешь, что это может отвлечь его, что дружеское радушие настолько польстит его самолюбию, что он откажется от…

— Нам остается только ждать. Будущее может принести интересные сюрпризы. А теперь будь добр, очисти помещение.

— Ты думаешь, что ради них он так просто простит тебя?

— Какая отвратительная у тебя терминология. Нет, я так не думаю. В любом случае, взаимная привязанность бывает весьма мимолетной. Поначалу я принял его за клоуна. А теперь он представляется мне дьяволом.

— Значит, он обратится в газеты, в полицию…

— В общем, — задумчиво протянул Лукас, — мне кажется, что он этого делать не станет. На мой взгляд, в нем есть творческая жилка и… определенные джентльменские качества. Он считает, что должен разобраться со мной лично. Ему захочется действовать по-мужски… устроить что-то типа дуэли… или, вернее, ему захочется лично помучить меня. Полиция лишь испортила бы ему все удовольствие.

— Тесса спросила, почему он не сообщил обо всем в полицию. А он ответил, что хотел самостоятельно найти своего убийцу.

— Хороший ответ. А он остроумный парень.

— Но, Лук, ты же подвергнешься ужасной опасности… не лучше ли тебе переехать куда-нибудь или вообще уехать подальше, скажем, в Америку…

— И прятаться где-то, каждую ночь ожидая подосланного им убийцу? Нет, он подробно описал нам свои возможности, как ты помнишь. Он настроен серьезно. Я должен оставаться здесь и ждать его.

— А вдруг это шантаж?

— Ему не нужны деньги, ему нужна моя голова.

— Тебе следует подумать о защите. Нам надо составить план и просчитать все возможные шаги Мира, ведь есть проблемы, которые…

— Любые проблемы имеют решения. Исключительные проблемы имеют исключительные решения. Не переживай. Так или иначе, я не настолько сильно дорожу своей жизнью. Ладно, по-моему, я уже просил избавить меня от твоего присутствия.

Лукас решительно встал, а Клемент поднялся с неохотой. Ему хотелось продолжить разговор.

— Тебе нужен телохранитель…

— Это не твое амплуа, милый Клемент. Возвращайся в свой театральный мир. Тебе еще предлагают сыграть Гамлета?

— Нет. Лукас, пожалуйста, я хочу быть с тобой во время…

Раздался дверной звонок. Клемент тут же сказал:

— Это он. Давай затаимся. Мы не станем открывать.

Звонок прозвучал снова.

— Ступай; если это он, то впусти его, — велел Лукас.

— Но…

— Клемент, делай, что я сказал.

Клемент вышел из комнаты. Он нерешительно помедлил перед входной дверью… Звонок прозвучал в третий раз, и Клемент открыл дверь. На пороге стоял Беллами.

Пройдя мимо Клемента, Беллами решительно направился в гостиную и поставил на пол принесенный с собой чемодан. Лукас уже сидел, закрыв один из ящиков письменного стола. Клемент вошел следом за Беллами.

— Лукас, я должен сообщить тебе, что разговаривал с Питером. Я названивал тебе вчера целый день, и… — произнес с ходу Беллами на повышенных тонах.

— Пожалуйста, Беллами, присаживайся. На улице все еще льет? Ты можешь снять плащ. Итак, с кем же ты разговаривал? И будь добр, не кричи.

— Я разговаривал с Питером, Питером Миром…

— Неужели он послал тебя ко мне в качестве эмиссара?

— Нет-нет. Я полагаю, что он хочет убить тебя.

— Отлично, но что хочешь ты? Постарайся объяснить покороче.

— Я хочу, чтобы ты помирился с ним.

— Ну, я тоже предпочел бы, чтобы он помирился со мной…

— Пообщайся с ним, обсудите ситуацию, найдите точки соприкосновения, найдите возможные выходы. Не сидеть же просто так. Надо предпринимать решительные действия. Скажи ему, что ты сожалеешь…

— О чем?

— О том, что случилось…

— Ну, кто же знает, что там случилось. Ради бога, не будь ты таким напыщенным.

— Я ухожу, — сказал Клемент, стоявший у двери.

— Беллами, зачем ты притащил чемодан?

— Я хочу пожить в твоем доме, чтобы защитить тебя. Разреши мне, пожалуйста, умоляю…

Клемент повторил:

— Я ухожу! Я ухожу! О боже!

Выйдя из комнаты, он услышал тихий голос Лукаса, говорившего что-то Беллами.


Сидя на полу в спальне, Мой следила за мухой, ползающей по тыльной стороне ее ладони. Наблюдая, она чувствовала, как маленький мушиный язычок высасывает пищу из пор ее кожи. Потом муха задними лапками быстро почистила крылышки, а передними — умыла мордочку. Рука девочки чуть шевельнулась, муха улетела на окно и принялась ползать по верхнему краю стекла. Мой не стала открывать окно, чтобы эта глупая муха не вылетела на холод. Утро шло своим чередом. Анакс гулял в саду. Мой пришлось уговорить его спать по ночам в своей корзине, не залезая к ней в кровать, поскольку беспокойный сон пса несколько раз будил ее, а лапы запутывались в ее волосах. Анакс, видимо, воспринял это как изгнание, и Мой приходилось неоднократно успокаивать его, но иногда, лежа в темноте ночи, он все-таки тихо поскуливал. Наверное, видел какие-то страшные сны. Мой подумала, как, должно быть, переживает Господь, слыша бесконечные стоны страдающего человечества и понимая, что Он ничего не может с этим поделать. Мой ужасно огорчалась из-за того, что, имея такое большое влияние на Анакса, не могла утешить его.

Наступил день ее рождения. Она подумала, что обычно всегда грустит в этот день. Сегодня Мой стала шестнадцатилетней. Ей с трудом верилось в это, или она просто чувствовала, что окружающим с трудом верится, что малышка Мой вышла из детского возраста. Скоро ей предстояло сдавать экзамены. Готовилась она к ним плохо и вяло и полагала, что разочарует и даже потрясет всех своих близких, особенно Сефтон и Алеф, которые уже привыкли усердно заниматься и получать на экзаменах высшие баллы. В общем-то, Мой тоже усердно занималась, но у нее имелся свой собственный, оригинальный подход к занятиям. Лишь недавно ей довелось испытать новые, налетевшие, как порыв ледяного ветра, ощущения, породившие упадок духа и сомнения. Впервые в жизни войдя в художественную школу, Мой попала к мисс Фокс. Конечно, она могла бы пойти в любое другое подобное заведение, но что-то ее останавливало. Она откладывала это переживание, оберегала его как нечто божественное, воспринимая его как долгожданный доступ в некое священное место. Примерно с таким же настроем Мой ожидала когда-то и своей конфирмации, но очарование того ожидания давно рассеялось, и она больше не убегала тайком к церкви по утрам в воскресенье. У Мой имелись свои личные тайные праздники. Ее сердце отчаянно забилось, когда она вошла в эту художественную школу. Но после встречи с мисс Фокс все изменилось, и теперь Мой вдруг пришло в голову, что до сих пор она пребывала в некой счастливой уверенности, не имевшей под собой никаких оснований, кроме ее собственной детской пылкости и неизменных похвал матери и сестер. Она чувствовала себя художницей, они так и говорили, и мисс Фитцгерберт тоже так говорила, но, вероятно, мисс Фитцгерберт просто отдавала должное ученице, которой так явно нравились уроки своей учительницы. А что касалось мнения ее родных, то теперь Мой поняла, что они просто стремились — разумеется, сейчас это стало ясно — приободрить ее, в сущности потакая причудам смешного и странного ребенка.

После встречи с мисс Фокс произошла еще и эта история с лебедем, она тоже стала неким знамением. Мой рассказала домашним об этом сражении, но никто не воспринял его по-настоящему, никто ничего не понял, все поахали, посмеялись, но на следующий день уже практически забыли о нем, занявшись другими делами. А еще ужаснее, возможно, что они просто не поверили рассказанной истории, подумав, что Мой слегка приукрасила ее своей фантазией, ведь она же еще оставалась очень странной маленькой девочкой. Мой сильно переживала из-за этого лебедя. Ей приснилось, как что-то большее и округлое навалилось на нее, и она проснулась ночью, задохнувшись от страха. Она включила ночник и увидела блестящие в темноте глаза Анакса, услышала его тихое урчание, словно он понял ее страх. Мой не стала никому показывать исцарапанные руки. Притащив домой горсть грязных камней, она старательно отмыла эти унылые, покрытые илом камни, найденные на берегу Темзы. Только один из них имел что-то необычное: маленькое, забитое илом отверстие. Он оказался особенным, но она решила, что должна сохранить их все, и положила в ящик к другим камням, поскольку на полках уже не осталось места.

Мысль о праздновании дня рождения не принесла Мой никакой радости. В прошлом такая вечеринка становилась настоящим большим праздником, но сейчас, из-за трудной для понимания активности друзей, которые стремились к путешествиям, на вечеринку собирался лишь узкий семейный круг, включая, конечно, Беллами, Харви и Джоан. Раньше обычно приходили еще и Адвардены, Клайв и Эмиль, которые пока не вернулись в Лондон. В былые годы к своему дню рождения Мой изготавливала маски для родных и любимых друзей, исходя из индивидуальных стилей одежды или собственной фантазии. Ее прозвали госпожа Костюмерша. Считая эти творения предметами одноразового назначения, Мой с легкостью выбрасывала их. Только увлеченной историей Сефтон удалось сохранить многие шедевры сестры, и она ежегодно устраивала демонстрацию старых масок. Поначалу маски делались из папье-маше, однако в процессе изготовления такого материала Мой устраивала на кухне страшный беспорядок, а однажды даже устроила засор в ванной. Последнее время она предпочитала обходиться пластилином, картоном, жесткими лоскутками, обернутыми тканью проволочками и оригинальными пластичными материалами. Постепенно старые традиции стали забываться, секретности теперь почти не осталось, гости могли воспользоваться старыми масками или, того хуже, купить себе что-то в магазине.

«Мне больше не придется делать маски, — подумала Мой, — Что-то закончилось навсегда. Все равно к этому времени в будущем году я, вероятно, уже умру».

Когда Мой грустила, в ее мыслях неизменно возникал особый памятный образ. Она побывала в Венеции всего один раз, четыре года назад, когда Эмиль уговорил Луизу отпустить с ним девочек в небольшое путешествие по Италии. Чудесные впечатления Мой от этой поездки совершенно развеялись (к счастью, в последний день пребывания), когда она увидела, разглядела и наконец осознала содержание двух картин Витторе Карпаччо [53] с изображением деяний святого Георгия. На первой картине воинственный святой защищал плененную принцессу от красивого крылатого дракона с длинным хвостом. Девочкам вспомнилась старая шутка, заключавшаяся в том, что Алеф отводилась роль принцессы, принесенной в жертву страшному чудищу, но спасенной храбрым рыцарем, возможно, Персеем, или, в данном случае, святым Георгием. На первой картине дракон с распростертыми крыльями и закрученным хвостом взмывал ввысь, подняв передние лапы, а длиннющее копье святого пронзало пасть дракона и выходило с другой стороны головы. Мой вздрогнула перед этой картиной. Потом она разглядела и вторую картину. На ней тот же святой с поднятым мечом стоял перед восхищенной толпой, а рядом с ним на цепи сидела какая-то мелкая тварь, типа домашнего животного. Мой не сразу узнала в этом маленьком униженном создании того самого красавца дракона, еще живого, но с обрезанными и сложенными крылышками и окровавленной пастью, из которой по-прежнему торчал конец копья. Его съежившееся тельце неловко корчилось на земле, скорбная мордочка выражала смертельную муку, а торжествующий святой поднял меч, чтобы добить его. Эта картина наполнила Мой таким ужасом и горем, что на глазах у нее выступили слезы. О, несчастный дракончик! Неужели она жалела дракон, и ее не волновала судьба плененной принцессы? Ну разве нельзя было покончить с драконом быстро и милосердно, не выставляя на всеобщее обозрение его унижение и мучения? И вообще непонятно, зачем понадобилось его убивать! Разве святой Франциск [54] не заключил мирный договор с Волком из Губбио? Ведь дракон — невинное существо. Все звери невинны. А принцессам следует быть осторожными и не показывать свою красоту чудовищам. Усугубила ее горе одна причудливая мысль: Мой вдруг решила, что этот бедный, униженный и раненый «прирученный» дракончик похож на ее убежавшего и съеденного кошкой хомячка Колина. (Мой поняла, что Колин погиб, хотя притворилась, что верит в утешительную ложь, рассказанную ей родными.) Порой она еще чувствовала прикосновение маленьких лапок Колина к своей ладошке.

Глаза Мой вновь наполнились слезами, и тут она заметила на ковре какую-то крошечную букашку. Она опустилась на колени, чтобы рассмотреть ее. Миниатюрные размеры ползучей твари не позволили девочке понять, к какому виду паучков, жучков или неведомых насекомых она относится.

«Я должна убрать ее в безопасное место, — подумала Мой, — чтобы случайно не раздавить. Опять же Анакс может найти ее. Она такая крошечная, что даже я могу причинить ей вред. Надо быть очень аккуратной и заманить ее сначала на листик бумаги».

Когда Мой встала и осторожно отступила, чтобы найти бумагу, до ее слуха донесся знакомый перестук когтей Анакса. Сефтон впустила его в дом из сада. Пес промчался вверх по лестнице и открыл дверь мансарды, ловко ткнув в нее мордой. Шумно прыгая и высоко задирая лапы, Анакс подбежал к Мой.

Когда она глянула на пол, то уже не смогла найти там крошечное темное насекомое. Именинница опустилась на кровать и, поглядывая на усевшегося рядом Анакса, принялась расчесывать волосы, вытирая слезы концами длинных прядей.


— Что хоть побудило тебя пригласить его? — спросил Клемент Луизу.

— На самом деле его пригласила Алеф.

— Какая прелесть! Тебе следовало заставить ее молчать.

— Все произошло слишком быстро. Мне показалось это приглашение вполне уместным. Мы же собирались устроить чисто семейный праздник. Он мог подумать, что мы совсем… пусть это звучит по-детски наивно — не великодушны и…

— Луиза, что за чепуху ты болтаешь! Ты полагаешь, что он великодушен и считает нас такими же?

— Мне кажется, что он такой…

— И какой же?

— Что он достаточно благороден и влиятелен и вид у него явно авторитетный. Я думаю, что его положение вполне соответствует тому впечатлению, которое он производит.

— О, черт! Тебе он кажется замечательным, потому что нашел Анакса. Именно этим он так очаровал вас всех, что вы готовы слепо доверять ему.

— Кстати, вчера утром позвонил Беллами и сказал, что не сможет прийти, наверное, из-за Анакса.

— Я хочу, чтобы ты рассказала мне, о чем говорила с Миром.

— Извини, я думала, что это не важно.

— Да неужели! Ты такая легкомысленная простушка!

— Ладно, ладно, мне следовало, конечно, вести себя более осторожно после той истории, следовало позвонить тебе…

— А что ты думаешь о Мире после той истории?

— Мне очень жаль его. Мне кажется, что он в каком-то смысле незаурядный человек, получивший серьезную травму.

Должно быть ужасно, когда вот так внезапно теряешь способность четко мыслить или не можешь вспомнить важные вещи. Я понимаю теперь, что, возможно, мне не стоило приглашать его… но он вел себя с нами так прекрасно после того, как привез Анакса. Он выглядел весьма спокойным и благоразумным, и Алеф сказала…

— Черт побери Алеф, ее шуточки могут закончиться неприятностями.

— Я понимаю, что ты, возможно, смущен…

— Смущен? Ох, Луиза!.. В любом случае, теперь я определенно не смогу присутствовать, мне придется удалиться. Здесь начнется жуткая неразбериха, и мне лучше пойти домой.

— Ты хочешь сказать, что не останешься на нашу вечеринку?

— Именно так! Вот моя маска, можешь предложить ему.

— Клемент, прошу, пожалуйста, оставайся… возможно, он и не появится.

— Что ж, может быть, он и удовлетворился достигнутым, а заодно осознал, что я тоже приду к вам. Но в то же время…

— Мне очень жалко его. Так ужасно видеть, как тяжело травмированный человек вдруг начинает сочинять небылицы. Когда он разговаривал с нами, его мысли казались совершенно ясными и…

— Так ты не думаешь, что на самом деле он был грабителем и насочинял все это для собственной защиты?

— Безусловно нет. Я полагаю, он невиновен. А ты?

— Тоже.

— Тогда почему же тебе хочется избежать встречи с ним? Тебе следует проявить снисходительность! Ну не уходи же, не огорчай меня.

— А что у вас там за шум?

— Это Алеф развлекает Харви. Он тоже пришел слишком рано.

Клемент и Луиза сидели в Птичнике. Из спальни Алеф доносились взрывы смеха. Клемент со стуком захлопнул дверь.

В дом Клемента впустила Сефтон, и он, взбежав вверх по лестнице, застал Луизу в Птичнике за скатыванием ковра. Она уже надела маску. Для матери Мой обычно делала исключительно симпатичные и добрые маски, в отличие от тех гротескных или смешных творений, которые зачастую вручала остальным. Войдя в гостиную, Клемент увидел стоящую на коленях женщину с бледно-желтым, слегка веснушчатым и круглым, как луна, лицом, с зубчатыми отверстиями для глаз и с зеленым ртом, уголки которого чуть изогнулись в своеобразно печальной, клоунской улыбке. Луиза сразу сняла маску.

С недавних пор «взрослые» уже не чувствовали себя обязанными подыскивать особые наряды к таким вечеринкам и ограничивались в лучшем случае маской, а «дети» (это обычно относилось и к молодым Адварденам) полностью облачались в маскарадные костюмы. Луизу тронуло то, что Клемент принарядился. Его очень украшал серебристый атласный жилет с блестками и брюки, явно взятые из театральной костюмерной, а также шелковый белый шарф с бахромой, обычно служивший изысканным дополнением к мужскому фраку. Пока Луиза разглядывала его наряд, Клемент расстегнул жилет, снял черный галстук, засунул его в карман, небрежно взъерошил приглаженные волосы и нервно потер темные брови. Его лицо показалось Луизе похудевшим, почти костлявым, что особо подчеркивали необычайно яркие, четко очерченные губы, искаженные недовольной гримасой. Луиза решила в итоге надеть на праздник чисто-белое длинное вечернее платье, доставшееся ей в наследство от матери. Она положила маску на пианино. Ее руки устало опустились, и сама эта поза, да еще вкупе с белым платьем, пробудила в ней чувство беспомощности, словно она играла роль самоотверженной страдалицы. Луизе довольно часто приходилось испытывать подобные чувства. Она все еще молча продолжала смотреть на Клемента, а он снял с себя белый шарф и изящным жестом накинул ей на шею. Взметнувшиеся кисточки бахромы полыхнули переливами света.

— Какая прелесть! — погладив шарф, сказала Луиза и начала снимать его.

— Оставь. Это тебе.

— Но…

— Он принадлежал моему отцу.

— А это платье принадлежало моей матери.

— Вот и отлично. Тогда мне определенно следует пригласить тебя на танец.

— Да, чуть позже. Как обычно. Пожалуйста, не уходи, мой дорогой, мой милый Клемент, мне так хочется, чтобы ты остался и поухаживал за мной. Ты ведь останешься, правда?

— Луиза, только не строй из себя глупенькую малышку.

«Все верно, — подумала Луиза, — я глупа и простодушна, и сейчас мне хочется плакать. Этот вечер может обернуться несчастьем».

Прозвучал звонок, Клемент приоткрыл дверь, снизу донеслись голоса.

— Это Джоан, — сказала Луиза.

— О господи. Кто это с ней?

— Тесса.

— Мне казалось, она решила не общаться с нами.

Временами Тесса переживала этапы неприязни по отношению к обитателям Клифтона.

— Ее притащила Джоан. По-моему, после недавних событий Тесса сочла наше общество более интересным.

Оживленно говоря что-то, Джоан вошла в комнату. Белизну ее лица подчеркивали алые губы и ярко нарумяненные щеки, лучистые глаза окаймляли широкие полосы золотых теней, а струящиеся темно-рыжие волосы украшал венок из золотых листьев. Наряд ее состоял из массивной пурпурной мантии, стянутой на талии золотистым поясом.

— Дорогая, ты не откажешься принять моего телохранителя? — показывая на Тессу, спросила она Луизу.

К традиционному и элегантному костюму для верховой езды Тесса просто добавила шляпку и хлыст.

— Не правда ли, она выглядит обалденно? Вы только гляньте на ее сапожки. Разумеется, я изображаю дельфийскую жрицу. Привет, милая Луиза, когда подадут напитки? Привет, Клемент, ну-ка, пожалуйста, поцелуй меня.

Тесса, в общем-то, выглядела как обычно, лишь слегка изменив вариант своего традиционного стиля одежды. Клемент уставился на плотный красивый материал ее бриджей. Тесса, щелкнув каблуками и поклонившись Луизе, оставила хлыст на пианино и прошла в дальний конец комнаты, чтобы взглянуть на книги и несколько масок, выложенных там Сефтон. Луиза спустилась вниз за напитками. Клемент и Джоан стояли рядом.

— Привет, Арлекин.

— Привет, Цирцея. Прости, ты ведь у нас нынче дельфийская жрица.

— А ты ее повелитель. Клемент, давай раскроем карты, не возражаешь? Поехали со мной в Париж.

— Вряд ли удастся что-либо раскрыть, учитывая, что мы ничего не спрятали в рукав. Всего наилучшего, я как раз собирался уходить.

— Как это уходить? Тогда я уйду с тобой! Нет, не уходи, разве у тебя уважительные причины? Наверное, ты расстроился из-за прихода того спятившего бедняги?

— Откуда ты узнала о его приходе?

— Алеф сообщила Харви, а он сообщил мне. Давай останемся и посмотрим на него. На самом деле он довольно забавен, похож на большого циркового зверя. Милый, умоляю, останься же со мной.

— Ладно, останусь ненадолго. Чем это ты заштукатурила свое личико?

— Мукой. Может, хочешь лизнуть?

Вошла Сефтон с полным подносом бокалов и поставила его на пианино, сдвинув в сторону хлыст Тессы. Сефтон, никогда особо не озадачивая себя выбором праздничных нарядов, надела черные брючки, заправив их в доходящие до колен гольфы, черный жакет и такую же блузку, оттенив ее фиолетовым шарфиком. Джоан высказала мысль, что наряд Сефтон напоминает форму нацистов, но девушка заявила, что изображает епископа, показав висящий на груди крест, выданный ей Мой в качестве реквизита. («Почти никакой разницы!» — воскликнула Джоан.) Мой также соорудила для сестры митру, которая, к сожалению, «плохо держалась на голове». Напиток, придуманный девочками, оказался весьма творческим изобретением. Их коктейль состоял из охлажденного белого портвейна, белого вермута, имбирного лимонада, скромной доли водки и щедрого количества яблочного сока. Такое сочетание гарантировало как минимум приятный вкус.

— А где Мой?

— Наверху, заканчивает свою маску.

— Или спасает паучка, или общается с кремневой галькой.

— Тессе нужно бы выдать маску.

— Она заявила, что маской ей служит собственная физиономия.

— Но она могла бы выбрать одну из прошлогодних.

— О, да этот напиток крепче, чем кажется.

— Так и должно быть.

— А где, кстати, мой хромоногий сынуля?

— Он с Алеф.

— Разве вечеринка еще не началась?

— Она как раз начинается, не пропустите момент.

— Тогда пора устроить что-нибудь веселенькое, пусть Луиза сыграет нам на пианино.

— Да-да, пойдемте, пойдемте!

В этот момент дверь со стуком распахнулась, и в гостиную вступил высокий военный в синем мундире и синем шлеме с синим плюмажем. Его ужасное синее лицо с надутыми щеками обрамляла синяя борода, а рука лежала на плечах темноволосой женщины в длинном черном платье, дополненном мантильей и черной вуалью. Появление странной парочки встретили смехом и аплодисментами. Харви поспешно сдернул вуаль и мантилью, явно смущенный и раздосадованный взрывом смеха. Он вдруг почувствовал себя клоуном, которого заставили развлекать малых детей. Он уже собирался сдернуть и черный парик с длинными локонами, когда подошедшая Луиза поцеловала его и попросила пока сохранить костюм. Дохромав до пианино, Харви привалился к нему спиной. Облаченная в мундир и ботфорты Алеф, однако, по-прежнему гордо высилась у двери, вытянув по швам скрытые в перчатках руки, и поглядывала на собравшихся через прорези мрачной синей маски.

— Ой, неужели это Алеф! — воскликнула Сефтон.

— Это действительно бесподобно, — добавила Джоан.

— Да, Алеф рождена, чтобы командовать! — бросил кто-то.

Тут все хором начали делиться впечатлениями. Клемент подошел к Алеф, все еще стоявшей, точно памятник, по стойке «смирно», и осторожно снял шлем с ее растрепавшейся кудрявой шевелюры. Алеф, взявшись за конец синей бороды, стянула с лица маску и оставила ее болтаться на шее. Потом, улыбнувшись, она забрала у Клемента шлем и опять водрузила его на голову. Сефтон тем временем обратила внимание гостей на маленькую выставку старых масок, устроенную ею на освобожденной от книг полке, предложив желающим примерить их. Джоан нацепила греческую маску, по общему мнению ужасающего вида, а Тесса с восторгом разглядывала, хотя и не примерила, настоящую японскую маску, привезенную непосредственно из Японии, которую когда-то подарила Джоан, пояснив, что это презент одного богатого друга. Сефтон все-таки удалось уговорить Тессу примерить полосатую маску Чеширского кота.

— Тогда ты будешь выглядеть как настоящий Кот в сапогах, — сказала Сефтон.

Тесса примерила из вежливости кошачью маску, но вскоре, не привлекая внимания, сняла ее и положила обратно на полку.

Потом она показала Сефтон, как правильно закрепить на голове митру, в итоге это оказалось совсем несложно. Клемент уже нацепил собственную, привезенную из Венеции, шикарную черную маску с большой задней частью, спускающейся на спину.

— Она чем-то напоминает гондолу, — заметила Джоан.

Отложив в сторону свою луноликую маску, Луиза села за пианино, рядом с которым устроился и Харви. Он неловко терзал пальцами высокий ворот своего черного платья (вечернего платья Алеф), пытаясь немного растянуть его. Оторвалась верхняя пуговка. Приподняв подол юбки, он отыскал ее на полу и положил на пианино рядом с хлыстом Тессы. Луиза начала музицировать.

— О, отлично!..

— Что ты играешь?

— Это песня…

— А я знаю, она посвящена Четвертому июля, Дню независимости.

— Разве сегодня День независимости?

— Чудесная мелодия для танцев.

— Сыграй что-нибудь еще в таком же роде.

— А где Мой?

— Она вот-вот спустится.

В танцующие парочки объединились Тесса и Сефтон, Алеф и Джоан. Клемент стоял за спиной Луизы, положив руки ей на плечи.


Громкость танцевальной музыки заглушила трель дверного звонка, но сидевшая в мансарде Мой услышала ее и сбежала вниз, чтобы впустить очередного гостя. На улице сгустился туман, и в прихожую мгновенно вплыла завеса бурых частиц холодного туманного воздуха. На крыльце стояла неподвижная высокая фигура какого-то странного существа. В первый момент Мой подумала: «Он похож на французского пехотинца в огромной меховой шапке». Потом она догадалась, что перед ней вовсе не француз. На крыльце маячил бык. Здоровенный дикий буйвол с большими изогнутыми рогами пугливо смотрел на нее через огромные прорези черных глаз. Мой отступила назад. Питер Мир вошел в прихожую и закрыл за собой дверь. Мой тихо ахнула, испытывая смутный страх с оттенком острой жалости. Ее гость уже пытался стащить с себя, очевидно, тяжелое сооружение, которое скрывало его голову и плечи.

«Он же там задохнется, — подумала Мой, — Он умрет, потеряет сознание и умрет прямо здесь передо мной, он может умереть!»

Стоя у подножия лестницы, она вытянула руки, беспомощно ухватив ими твердую и холодную морду зверя. Огромная голова наконец поднялась вместе с черным бархатным плащом, спускавшимся на плечи. Питер Мир положил свой наряд на пол, выпрямился и взглянул на девочку.

— Надеюсь, я не напугал вас.

— Нет, да…

— Я прибыл не слишком поздно? Или, быть может, слишком рано?

— Нет-нет, как раз вовремя. Но как вы дышите внутри этой громадины?

— Ах, вполне нормально за счет отверстий для глаз и рта… вы же видите, она лежит на моих плечах, и там внутри много свободного места.

— У вас нет пальто.

— Нет, я приехал на машине, как обычно припарковав ее поблизости в неположенном месте. Какая веселая музыка доносится сверху. Там танцуют и даже поют?

— Да. Давайте же поднимемся наверх.

— Вы понимаете, я испытываю некоторое смущение!

— Не волнуйтесь, я тоже пойду с вами. Хотите, я представлю вас?

— О нет, прошу вас, подождите. Скажите, а вы не могли бы уделить мне немного внимания? Я хотел бы поговорить с вами недолго, наедине, в вашей комнате. Можем мы подняться к вам, никому пока не говоря?

— М-да…

— Вы не возражаете?

— Нет-нет…

Мой начала подниматься по ступеням, Питер осторожно последовал за ней, захватив тяжелую бычью голову. Проходя мимо приоткрытой двери Птичника, Мой поплотнее прикрыла ее. Они поднялись на площадку верхнего этажа.

— Там у меня Анакс, — предупредила она. — Нам нельзя выпускать его, надо быстро проскользнуть в комнату.

Они тихо вошли в комнату и закрыли дверь. Питер положил бычью голову в угол. Анакс, сидевший в корзине, встретил Питера приветливым тихим лаем и с радостным видом подбежал к нему, помахивая хвостом. Питер тяжело опустился в низкое кресло Мой, и Анакс, положив лапы ему на колени, лизнул его лицо и руки. Сидя на кровати, Мой наблюдала за ними. Питер, говоря с Анаксом мягким воркующим голосом, возможно, даже на другом языке, быстро утихомирил пса и, когда Анакс спокойно уселся возле его ног, обратился к Мой:

— Должно быть, вы сильно переживали из-за того лебедя.

— Да.

— И все-таки это было в каком-то роде удивительное событие, верно?

— Да…

— Не могли бы вы рассказать мне о нем?

Мой пересказала лебединую историю. Питер по ходу дела задавал вопросы: «А вы не колебались, прежде чем вмешаться? Вы, наверное, очень испугались? Так вы даже упали в воду? Неужели она доходила вам до пояса? А лебедь взлетел и набросился на вас? Надо же, ему удалось придавить вас сверху! И вам удалось коснуться его крыльев? А утка, значит, спаслась? Вы не боялись, что утонете? И тогда вы перепачкались в грязи? Разве никто не пытался вам помочь? Когда же вы все-таки решились сесть на автобус? Долго ли ждали его прихода?»

«Так подробно меня никто не расспрашивал! — подумала Мой. — Хотя, конечно же, по роду своих занятий он привык задавать людям вопросы относительно того, какие чувства они испытывают!»

Мой и Питер обменялись взглядами. Мой, целый день наводившая порядок в Птичнике и добавлявшая последние штрихи к праздничным маскам, еще не сняла рабочей одежды: длинной прямой блузы из плотного белого хлопка и черных брюк, из-под которых выглядывали босые ноги. Ее длинные белокурые волосы были небрежно собраны в большой узел на затылке. Девочка смотрела на Питера своими широко расставленными ярко-синими глазами, глазами Тедди Андерсона. Под карнавальной бычьей головой Питер был облачен в темно-зеленый костюм из прекрасной тонкой шерсти, белую рубашку и черный галстук-бабочку. Его вид показался Мой более здоровым и более представительным, чем во время их последней встречи. На его гладком, чисто выбритом лице розовели пухлые щеки, прорезанный легкими морщинками лоб обрамляла густая блестящая шевелюра волнистых каштановых волос, и еще Мой заметила, что оттенок его глубоких, как озера, темных глаз оказался не серым, а скорее серовато-карим.

— Вы что, купили этот бычий костюм?

— Нет, взял напрокат.

— Из чего он сделан?

— Из какой-то пластмассы. Так вы, значит, собираете камни. Как я понял, по крайней мере.

— Откуда вы узнали?

— Мне сказала Алеф. Желаю вам отметить еще много счастливых дней вашего рождения. Сколько же вам исполнилось сегодня?

— Шестнадцать.

— Ах… прекрасный возраст. От всего сердца желаю вам счастья и удачи. Я принес подарок на ваш день рождения и хотел бы отдать его лично вам прямо здесь.

Подавшись вперед, Питер вручил Мой пакетик, завернутый в красивую разноцветную бумагу. Подарок оказался весомым. Мой, удивившись, опустила его на колени, потом переложила на кровать, продолжая молча разглядывать.

— Откройте его, откройте. Мне хочется посмотреть, как вы откроете его.

Мой, сорвав обертку, обнаружила картонную коробку, откуда вытащила ворох бумажных салфеток. Из этого гнездышка она извлекла синюю, отделанную золотом шкатулку. Мой сразу поняла, что шкатулка сделана из лазурита и что отделка из настоящего золота. Она видела нечто подобное в Британском музее.

— Она из русских самоцветов.

— Верно. Как вы узнали? Впрочем, ведь у меня действительно русские корни. Вам она понравилась?

— Ужасно понравилась! Я обожаю такие камни… но она так… великолепна… и…

— Она принадлежала моей семье. На внутренней стороне крышки вырезан по-латински наш семейный девиз: virtuti paret robur [55].

Мой открыла шкатулку.

— О боже, она же пустая, — спохватился Питер, — Как глупо с моей стороны, мне следовало положить в нее что-нибудь, но я пришлю вам потом какой-нибудь подходящий сувенир.

Мой дотянулась до полки, висевшей над кроватью, взяла круглый, чисто-белый камешек и положила его в шкатулку.

— Ах, как же она мне нравится… просто неописуемо… Но все-таки это слишком шикарный подарок… то есть…

— Нет-нет, я ни в коем случае не смогу забрать ее обратно! Вероятно, я еще пришлю подарки… всем вам… но этот специально для вас. А теперь не пора ли нам спуститься к гостям?

— Я должна переодеться…

— О конечно, и не забудьте вашу маску, не ее ли я вижу на столе? Я подожду на лестнице.

Питер бодро встал, вышел из комнаты и закрыл дверь.

Мой сидела, держа в руках драгоценную шкатулку. Ее сердце взволнованно билось. Она думала:

«Это бесподобно. Неужели мне предстоит владеть таким волшебным сокровищем? Нет, конечно, оно не для меня, оно принадлежит ему…»

Мой прижала к себе шкатулку, потом осторожно убрала ее в ящик комода и прикрыла одеждой.

Стащив с себя рабочее облачение, она быстро надела белую блузку и золотисто-коричневый бархатный камзол, такие же брюки, коричневые носки и сандалии. Потом водрузила на голову маску, которая, как обычно, выглядела менее затейливой, чем все остальные, но (как она сама говорила) все-таки впечатляла своей простой красотой. Маска представляла собой головной убор, сделанный в виде трехсторонней картонной коробки, на лицевой части которой с помощью резинок и бумажных скрепок держался лист плотной белой бумаги с двумя овальными, как яйцо, дырками для глаз. На этом листе Мой несколькими точными линиями обозначила сову: очертания головы, остренькие ушки, внушительно нахмуренные брови, длинный, изящно изогнутый клюв, маленький рот и пару дырочек вместо носа. Глазные отверстия располагались так, что в них попадали только наружные уголки глаз Мой, отчего казалось, что глаза совсем крошечные. Впечатление создавалось весьма волнующее. Она вышла, попрощавшись с Анаксом и закрыв его в комнате.

— О, как вы восхитительны и как… могущественны, — заметил Питер, — у вас необычайно мудрый вид… По-моему, из нас получится отличная парочка… я хочу, чтобы вы проводили меня вниз…

Мир уже водрузил на плечи огромную бычью голову, и его приглушенный голос отражался от стенок этого сооружения.

— Но как же мы?..

Я буду покорившимся вам быком, скажите им, что я ваш ручной бычок, сова приведет на поводке быка, Красавица и Чудовище, да что тут долго думать, у вас ведь найдется кусок веревки или…

Мой вновь вошла в свою комнату, вытащила длинный зеленый пояс из нарядного пеньюара, доставшегося ей по наследству от Алеф, и вручила один конец Питеру, который тут же обвязал его вокруг своей бычьей шеи. Они осторожно спустились по лестнице и нерешительно помедлили перед уже закрытой дверью Птичника, из-за которой доносились приглушенные звуки музыки и движения танцоров, иногда перекрываемые подпевающими голосами. Мой распахнула дверь и вошла в комнату, ведя за собой Питера. Звуки веселья стали тише, а через минуту совсем прекратились. Мой объявила взволнованным высоким голосом:

— Смотрите, я привела с собой моего любимого ручного бычка!

Момент ошеломленной тишины сменился взрывами смеха, рукоплесканиями и восторженными возгласами. Важно склонив тяжелую голову в подтверждение покорной преданности, Питер начал снимать свой головной убор, но, видимо, опять запутался в его креплениях.

— Помогите ему! — воскликнула Мой, срывая с себя маску.

Клемент бросился вперед и, сняв эту тяжеленную махину, положил ее на пол. Те, кто еще был в масках, почтительно опустили их.


— Все глубокое любит маску [56]. Кто это сказал?

— Понятия не имею, — раздраженно бросил Харви.

— Не важно. О чем это ты так серьезно беседовал с Тессой?

Вечеринка закончилась. Питер, Тесса и Джоан уехали. Питер ушел одним из первых, заявив, что ему пора, иначе в полночь он превратится в быка. Время уже перевалило за полночь. Мой отправилась спать. Луиза также удалилась в свою комнату. Клемент медлил с уходом. Сефтон, теперь уже без митры, креста и фиолетового шарфа, тихо сновала туда-сюда черной тенью, по обыкновению наводя порядок, хотя все, как обычно, сказали ей, что уборку можно отложить на завтра.