Вторжение, которого не было (fb2)

- Вторжение, которого не было (пер. Тахир Адильевич Велимеев) (и.с. Военно-историческая библиотека) 743 Кб, 354с. (скачать fb2) - Кеннет Макси - Kenneth Macksey

Настройки текста:



КЕННЕТ МАКСИ

ВТОРЖЕНИЕ, КОТОРОГО НЕ БЫЛО



История не знает сослагательного наклонения. Но это вовсе не отменяет столь популярные сейчас исследования на тему: “Что было бы, если бы?..” Что было бы, если бы Гитлер осуществил вторжение в Англию? Что было бы, если бы в августе 41-го он бросил все свои силы на захват Москвы? История Второй мировой войны содержит бесчисленное множество подобных “развилок”, и их исследование — вовсе не никчемное любопытство. Анализируя прошлое, мы созидаем настоящее и изменяем будущее. “Альтернативы” — это не учебник с правильными или неправильными рецептами лечения уже отошедшей в прошлое болезни. Это — вызов к размышлению “о времени и о себе”.

Так что произошло бы, если бы Гитлер осуществил операцию “Морской лев” и напал на Англию? Авторы этой книги приводят тщательную реконструкцию “вторжения, которого не было”.


© Kenneth Macksey, 1980

© Т. Велимеев, перевод, 2000

© В. Гончаров, Р. Исмаилов, С. Переслегин, комментарии, послесловие. 2000

© ООО “Издательство ACT”, 2000

© TERRA FANTASTICA


Редакционное вступление

На фоне уже изданных в серии “Военно-Историческая библиотека” книг Б.Г.Лиддел Гарта и Э.Манштейна, Б.Такман и Ф.Шермана сборник “Военные альтернативы” можно рассматривать как некую сентенцию в строгом ряду мемуаров полководцев, трудов аналитиков и исследований теоретиков военного искусства.

Пресловутые “альтернативки” выделяются в изрядно застроенном мире военной литературы тем, что, опираясь на рассуждения и воспоминания реальных людей, на архивные документы и надежно установленные факты, эти книги повествуют о нереальных событиях. Так или иначе, обе предлагаемые вашему вниманию книги: “Вторжение” и “Иные решения”, — содержат реконструкции двух значимых событий Второй Мировой войны, которые могли бы случиться, но по исторической либо иной случайности/закономерности не произошли, не имели места в Текущей Реальности.

По мнению авторов, вероятность таких событий была достаточно велика, чтобы имело смысл строить свои сюжеты на фоне этих виртуальных побед и не свершившихся поражений. Многочисленные документальные источники (лишь единицы из которых вымышлены или модифицированы) делают убедительными[1] и исторически достоверными такие альтернативные реконструкции, как паромная переправа 16-й германской армии через Ла-Манш, наступление на Москву “группы танковых армий” под командованием генерала авиации Альберта Кессельринга, “воздушный блиц сталинских соколов” в небе Плоешти, не говоря уже о событиях в Кремле, Белом доме, Уайтхолле или Бергхофе.

В книге “Вторжение” речь идет об успешном вторжении немцев на Британские острова, о коллизиях войны в воздухе, о трагедии англичан, которые всего за два месяца прошли путь от великой мировой державы до оккупированной страны, о переделе ойкумены и даже о некоем стрессе невмешивающейся Америки.

В сборнике “Иные решения” исследуются самые разные “альтернативы”, анализируются варианты и предлагаются “лучшие решения” — за Гитлера, союзников и Красную Армию.

Обе книги объединяет идея активной эксплуатации богатейшего материала Второй Мировой войны: стратегических замыслов великих полководцев и воплощений этих замыслов в Реальность и Вымысел.

Пока не утихают споры — работает мысль исследователя.

Анализируя прошлое, мы изменяем будущее, а совершенствуясь в стратегии, — приходим к выводу, что “война — это путь обмана”. Альтернативы рождают относительность восприятия; относительность восприятия приводит к позитивным выводам в безнадежных позициях: логика, апеллируя к высшему разуму, обретает чувство юмора и “оборачивает” в него эмоциональное бессознательное, опасное и в жизни, и на войне.

Иначе говоря, реконструируя прошлое, мы созидаем настоящее и, одновременно с этим, анализируя варианты, мы “играем в историю”. Наши “исторические артефакты” не похожи друг на друга — как не похожи друг на друга мы сами. Реальное будущее составлено из причудливой комбинации таких конструкций. Реальное прошлое, менясь в нашем восприятии, управляет этим будущим.

Двухтомник “альтернативок” — это не учебник с правильными или неправильными рецептами лечения уже отошедшей в прошлое болезни. Это — вызов к размышлению “о времени и о себе”.

Если руководствоваться суждением, что всякий исторический текст представляет собой двуединство объективной информации, изложенной автором, и субъективного “тоннеля реальности”, присущего именно этому автору: очевидцу или исследователю, ученому-теоретику или писателю-фантасту, — то “Альтернативы” представляют собой квинтэссенцию аналитической военной истории.[2]

***

“Вторжение” Кеннета Макси — это успешная высадка немцев в Англии, это передел мира и превращение Германии в европейского гегемона, это политические трудности Америки, это предостережение британцам, быть может, опоздавшее на несколько десятилетий. Это — короткая и выразительная реконструкция схватки трех видов вооруженных сил Германии и Англии: поединок армий, противоборство флотов и битва авиаций.

“Вторжение” вряд ли можно назвать романом, скорее это — военно-фантастическая документальная повесть, снабженная “для солидности” серьезным ссылочным аппаратом. Ее проблематика до сих пор остается актуальной: летом 1940 года немцы столь близко подошли к завоеванию господства на Европейском континенте и, быть может, во всем мире, что возможные перспективы не случившегося десанта и сегодня будоражат воображение военных специалистов, политиков, писателей и историков-исследователей. Свидетельство тому — книги и статьи, стратегические ролевые игры и сетевые дискуссии.

В связи с определенными особенностями авторской позиции, редакция сочла необходимым снабдить текст Кеннета Макси дополнениями, приложениями и комментариями не только технического и военного, но и общеисторического характера.

Перевод книги отредактирован для русского читателя: с одной стороны, это литературная расшифровка чисто английской сдержанности в эмоциональной оценке событий, с другой — детализация технических подробностей, позволяющая понять суть происходящего массовому читателю, не обязательно сведущему в “составах эскадр и эскадрилий”.

Для тех, кто хотел бы, не обращаясь к справочникам, быстро оценить взаимное соответствие авторских оперативных замыслов и грубой действительности июля 1940 года, книга содержит специальное служебное приложение “Арифметика Вторжения” в трех частях: “Кригсмарине и Флот Метрополии”; “Люфтваффе и RAF”; “Вермахт и английская армия”.

Кроме иллюстративного материала: “Издано министерством информации,..”, вошедшего в лондонское издание “Вторжения” и содержащего “особые приметы времени” 1940 года: листовки, служебные письма, обращения правительства к населению и т.п., в состав книги включен ряд документов, объединенных общим заглавием: “Морской лев”: история несостоявшейся операции”. Это дополнение рисует вторжение в Англию, как оно представлялось ответственным[3] командирам Третьего Рейха — Эриху фон Манштейну, который летом 1940 года еще не был фельдмаршалом и командовал одним из армейских корпусов, выделенных для десантной операции, Францу Гальдеру, начальнику штаба сухопутных сил, генералу Вальтеру Лоссбергу из оперативного отдела ОКБ. В какой-то мере “история несостоявшейся операции” — это альтернатива стратегическим идеям К.Макси или, по крайней мере, фундамент для создания такой альтернативы.

Приложение 2 “Военное искусство и историческая наука” включает три взаимосвязанные статьи: “История — метаязыковой и структурный подходы”, “Европейский Союз против Атлантического пакта: 1943–1991 гг.”, “Вероятностная история: „пестрая лента” в Гильбертовом пространстве”. Эти работы посвящены самой концепции истории как науки — ее основным парадигмам, парадоксам и дилеммам. Они представляют собой некоторый опыт системного анализа динамических процессов в больших социальных группах и приглашают читателя к дискуссии о диалектике субъективного и объективного в познании.

По сложившейся традиции редакционная группа сопровождает книгу краткой библиографией и обстоятельным биографическим указателем.

Изучая основной текст, читатель познакомится с комментариями, уточняющими фактическую и логическую стороны планирования операций. Мы надеемся, что это поможет ему проанализировать весь возможный спектр реализаций рассмотренного Кеннетом Макси конфликта.

Некоторые политические реалии времени, равно как и психологические особенности характеров героев книги, взятых автором прямо из “настоящей войны”, также сопровождаются комментариями. Члены редакторской группы, работая над этой книгой, вольно или невольно составили свои индивидуальные планы Вторжения в Англию, проанализировали вероятность осуществления таких планов и их ресурсоемкость. Такая же творческая работа по реконструкции Реальности лета 1940 года, какой она была/могла быть/могла не быть по ту и эту сторону Ла-Манша, предстоит любому заинтересованному читателю книги.[4]


Вторжение

[5] "Работая над комментариями, я исходил из того, что аждая полноценная шахматная партия — художественное произведение, создающееся в борьбе двух равных по классу мастеров. Ядро шахматной партии — борьба замыслов, борьба шахматных идей, принимающая высшие формы в середине игры.
Автор старался не перегружать книгу вариантами. Варианты интересны, если раскрывают красоту шахмат; они бесполезны, если переходят за грань того, что практически может рассчитать человек; варианты вредны, если ими хотят подменить изучение и объяснение таких позиций, где исход борьбы решается интуицией, фантазией, талантом".
(Д. Бронштейн. "Международный турнир гроссмейстеров")[6]
Предисловие редактора перевода

Монография К.Макси “Вторжение” считается на Западе одной из основополагающих работ в жанре альтернативной военной истории. Книгу отличает необычная для подобных исследований обстоятельность: используя реальные исторические источники и примешивая к ним вымышленные конструкты, автор старался придать своим текстам достоверность и глубину.

Если долго всматриваться в картину, созданную кистью мастера, рано или поздно обрамленный кусок холста, висящий на стене, обретет третье измерение и станет самой Реальностью, а картинная галерея вместе с ее гостями и служителями превратится в плоское и безжизненное изображение. Подобное чудо происходит и при погружении в мир исторической альтернативы, где четкие “да” и “нет” научного познания приходится заменять на многие “может быть”. Иными словами, происходит модификация вероятностей тех или иных исторических событий, и чем меньшее вмешательство автора требуется “альтернативному миру” для возникновения и существования, тем этот мир более живой.

К сожалению, Кеннету Макси не удалось добиться чуда достоверности: сконструированное им вторжение в Англию маловероятно, если вообще[7] возможно. Рискну даже сказать, что книга представляет интерес именно некой своей последовательностью и самосогласованностью: из всех ошибок, которые можно совершить при планировании и осуществлении “Морского льва”, К.Макси, похоже, не упустил ни одной.

Случилось так, что у меня есть некоторый опыт в “альтернативной” подготовке и проведении десантной операции против Британских островов. Один раз я был посредником в соответствующей стратегической ролевой игре и дважды руководил вторжением в роли фюрера германской нации. Хотя все три высадки в конечном итоге оказались успешными (главным образом за счет совершенно беспомощной игры британской стороны), “разбор полетов” убедил меня в том, что практическое осуществление подобного мероприятия сопряжено со значительными трудностями.

Признавая это, я, однако, не могу согласиться и с представителями исторического “mainstream'а”, которые доказывают принципиальную неосуществимость операции “Морской лев”. В контексте кампаний пермяхта в Норвегии или на Крите успешное вторжение в Англию выглядит вполне вероятным. Но вот претворить эту “альтернативную возможность” в текущую Реальность “безопасными, а потому и безобидными методами” не удастся. Риск операции очень велик, что подразумевает необходимость использования высшим германским руководством не только всех тонкостей военной науки, но и искусства высшей стратегии.

Вторжение — это взаимосвязанный клубок проблем.

Рейх никогда не рассчитывал на быструю и абсолютную победу над Францией. Тем не менее, неявно предполагалось, что, если это каким-то чудом все-таки произойдет и “лучший континентальный меч” будет выбит из рук Англии, последняя обязательно проявит готовность к “взаимопониманию” на основе признания господства Германии на европейском континенте. По крайней мере, до конца июня (и, может быть, даже позже) мышление высших военных и политических руководителей Рейха определялось этими двумя мотивами. Соответственно, и речи не шло о подготовке к вторжению на Британские острова. На момент завершения французской кампании ни у ОКХ, ни у ОКВ не было плана дальнейших действий. Более того, отсутствовали даже требования к такому плану.[8]

В результате германские командные инстанции попали в жестокий цейтнот: им предстояло за несколько недель спроектировать “с нуля” сложнейшую операцию, к тому же совершенно нестандартную. И надо сказать, что штабу ОКХ почти удалось это сделать!

В своей “альтернативе” К.Макси переносит начало работы над планом на шесть недель: принципиальное решение о вторжении принято в его схеме уже 21 мая 1940 года. Психологически это совершенно невозможно — командование рейха не вполне рассталось тогда с “комплексом Марны”[9], со дня на день ожидало перехода союзных армий в напрашивающееся контрнаступление против растянутого южного фланга группировки Клейста и было полно решимости встретить сюрпризы врага во всеоружии.

Прорыв к Ла-Маншу принес ошеломляющий успех, но и породил ряд “технических” проблем. Дюнкерский “стоп-приказ” Гитлера был продиктован не столько абстрактными политическими расчетами, сколько конкретными оперативными затруднениями, — вот почему и Рунштедт, и Бок восприняли его как должное.

Разумеется, можно рассмотреть альтернативную модель, в которой “пьяный воздух победы” вскружил головы высшему германскому генералитету. Такая версия событий не слишком вероятна, но, в конце концов, возможна: командиры на местах в первые же дни операции почувствовали нежелание французов сражаться. Гудериан, Гот, Рейхенау пытались убедить в этом штабы групп армий, на уровне высших штабов подобную точку зрения Гальдер отстаивал перед Гитлером и Браухичем. Видимо, если бы Манштейн оставался в мае 1940 года в своей прежней должности, он склонил бы Рунштедта перейти к “основной версии” плана “Гельб”.

Однако такая историческая линия едва ли не дальше от построений К.Макси, нежели Текущая Реальность. Грамотное[10] и аккуратное немецкое командование ни при каких условиях не стало бы готовить следующее сражение, не закончив предыдущего. Отвлечь с главного оперативного направления армию со средствами усиления и целый воздушный флот, рисковать затягиванием уже ведущейся кампании ради ускорения следующей (притом, что необходимость этой следующей была пока далеко не очевидна) — такие действия идут вразрез с элементарной военной логикой. Нет, война пошла бы в этом случае не по К.Макси, а по Гальдеру-Гудериану или по Манштейну: танковую группу Клейста вместе с 16-й и 12-й армиями развернули бы на юг, предоставив английские войска в котле дивизиям фон Бока, резервной 2-й армии и — обратите внимание — пикирующим бомбардировщикам “Люфтваффе”. Англичане эвакуировались бы из Дюнкерка, а вот французы не успели бы создать линию обороны на Сомме. Вместо двух последовательных операций (“Гельб” и “Рот”) был бы осуществлен один стратегический маневр, что, конечно, более соответствует построениям Шлиффена. События пошли бы еще быстрее, война завершилась бы где-то между 10 и 15 июня, но выигранное время почти целиком было бы растрачено на стадии перехода к миру[11]{1}. Так что подготовка к английской кампании в этой версии событий началась бы в конце июня, то есть лишь на одну неделю раньше, чем в действительности.

Кампания во Франции была проведена немцами блестяще, и попытки “улучшить” ее, чтобы выиграть еще несколько часов или дней, производят комичное впечатление. Тем более что за союзников тоже, наверняка, найдется усиление “игры”.

Суть стратегии, которой следуют немцы в версии событий К.Макси,— игра на опережение. Главная и, по существу, единственная[12] оперативная идея — ускорить высадку, дабы воспользоваться моментом наибольшей слабости противника. Надо ли доказывать, что такой план невозможно выполнить, как и все слишком очевидные планы?

Легко выиграть в шахматы, если в ответ на.каждый ход противника делать подряд два хода. Для того чтобы осуществить высадку, немцам было необходимо выполнить следующие предварительные мероприятия:

1. Привести в порядок аэродромы Бельгии и северной Франции, а также подъездные пути к ним;

2. Перебазировать на эти аэродромы два воздушных флота, организовать их снабжение горючим и боеприпасами;

3. Овладеть побережьем Франции, по крайней мере, до полуострова Бретань, привести в порядок основные порты Ла-Манша;

4. Собрать десантные суда;

5. Подготовить высадочные средства (аппарели, штурмовые лодки и пр.);

6. Создать базу снабжения для десантной армии;

7. Наладить работающий в реальном времени механизм взаимодействия между армией, авиацией и флотом.

Заметим, что речь идет только о материально-технической подготовке вторжения — комплекс проблем оперативного характера нами здесь вообще не рассматривается...

Некоторые из перечисленных выше задач можно было решать только последовательно: так, чтобы расчистить порты, нужно сначала захватить их. Существенно, что большую часть запланированных работ нельзя заметно ускорить административными или экономическими методами. Прежде всего, это касается налаживания инфраструктуры нового театра военных действий, но и некоторые чисто военные мероприятия (например, сбор высадочных средств) также потребуют фиксированного времени, исчисляемого месяцами.

Во всяком случае, планируя “альтернативное Вторжение” за вермахт, я не нашел возможности существенно ускорить подготовку операции относительно даты, намеченной Ф.Гальдером, то есть конца августа 1940 года. Кстати, наиболее трудоемкие работы по восстановлению дорог, тоннелей и мостов начались уже в мае (вне всякой связи с предстоящим десантированием), так что спроектированное К.Макси шестинедельное изменение[13] реальности, по-видимому, оказало бы ничтожное воздействие на ход событий — по крайней мере, в том аспекте, который касался сроков[14].

Последовательно осуществляя неверную стратегическую идею — организацию высадки на Британские острова к середине июля 1940 года, К.Макси вынужден настаивать на совершенно бесхитростных действиях наступающей стороны. Он прямо указывает, что вторжение придется проводить самым очевидным способом на наиболее очевидном для противника направлении. Формула: “немцы были так уверены в своем превосходстве, что надеялись победить только за счет мастерства”, где под “мастерством” понимается искусная тактика.

С оперативной точки зрения концепция Макси сводится к прямому наступлению против подготовленной обороны противника. За всю Вторую Мировую войну такие действия приводили к успеху, пожалуй, только в 1945 году (и то лишь когда наступали советские войска).

Автор видит ключи к победе в господстве “Люфтваффе” в воздухе, превосходстве немецкого пехотинца над английским и взаимодействии морского десанта с воздушным, выброшенным в тактической зоне обороны противника с целью захвата ключевых пунктов.

Хотелось бы заметить, однако, что опыт войны показал огромную устойчивость позиционной обороны. Немцы в 1940 году и мечтать не могли о таком преобладании в воздухе, которого четырьмя годами позже добьются союзники в Нормандии и которого, тем не менее, не хватило для прорыва фронта. Что же касается пресловутого “военного мастерства” вермахта, то как раз в позиционной “мясорубке”, затеянной К.Макси, оно имеет наименьшие шансы проявиться. Английские войска всю войну отличались слабым управлением и отсутствием всякой тактической[15] гибкости, но они продемонстрировали заслуживающую уважения стойкость в жесткой обороне.

Использование аэромобильных войск в тактической зоне обороны противника нельзя признать здравой идеей. Прежде всего, классическая школа военного искусства, восходящая к старшему Мольтке и Шлиффену, требовала выстраивать оперативный маневр против глубокого тыла противника, а не его ближайшего фланга. Во-вторых, концентрация усилий в районе побережья нарушает логику десантной операции.

Как правило, сама высадка войск всегда проходит успешно — обороняющаяся сторона не может плотно прикрыть все угрожаемое побережье. Кризис наступает на второй (реже на третий) день операции, когда преимущество в силах в районе высадки переходит к обороняющемуся[16]. Использование парашютных войск для непосредственной поддержки морскою десанта в значительной мере беспредметно: их следует выбрасывать в оперативной глубине и ориентировать против коммуникаций противника, его линий связи, штабов, тыловых учреждений.

Использовав воздушные дивизии в первый же день операции и притом в непосредственной близости к побережью, немцы, прежде всего, рисковали бесцельно потерять их. Кроме того, связав свои подвижные войска решением ближайшей тактической задачи, они добровольно лишили себя возможности глубокого оперативного маневра.

Максимально сузив себе “пространство решений”, К.Макси вынужден “играть в поддавки” на побережье юго-восточной Англии. Ведь узкий двадцатимильный плацдарм при всех обстоятельствах легко блокируется. Конечно, это не означает, что войска обязательно будут сброшены в море. Пользуясь преимуществом в воздухе, наступающий сможет захватить какие-то узловые точки позиции, консолидировать плацдарм, наладить коммуникации и,[17] может быть, накопив силы, “прогрызть” оборону и вырваться на оперативный простор. Но такой прорыв вряд ли произойдет раньше шестидесятого дня операции.

Иными словами, речь идет о типичном сражении на истощение, которое было для вермахта категорически неприемлемо[18]. К.Макси понимает это, но преодолеть “тенденцию к позиционности”, изначально заложенную в его плане, корректными приемами он не может. Вот и приходится ему заставлять английских командиров действовать заведомо неграмотно.

К.Макси весьма многословен и обстоятелен при описании тактических столкновений, что не принято у “альтернативщиков”. Бой,— пожалуй, наименее интересная часть моделирования истории: ход и исход его почти всегда определяются уравнениями Остроградского-Ланчестера, отклонения от “среднестатистической нормы” несущественны либо легко предсказуемы[19].

Справедливости ради следует сказать, что рисунок боев К.Макси передает хорошо, хотя и перегружает фамилиями и названиями местечек, которые можно отыскать далеко не на каждой карте Англии.

Значительно слабее он в изложении субъективной, личностной составляющей сражения. Создается впечатление, что, переработав тонны мемуарной литературы, К.Макси не сумел получить целостного представления ни о Великобритании У.Черчилля, ни о Третьем Рейхе.

Поэтому вместо развернутых психологических характеристик используется набор стереотипов: “параноик” Гитлер, “сибарит и эгоцентрик” Геринг, “ура-патриот” Черчилль, “нерешительный рыцарственный” Редер и т.д. И, в общем, ни один из них “не[20] удостаивает быть умным”. (Исключение составляет А.Кессельринг, которому автор явно симпатизирует[21].)

Дело даже не в том, что эти клише неверны: в определенном смысле Гитлер действительно страдал паранойей, а патриотизм Черчилля и на самом деле носил несколько истеричный характер. Только проявлялось это совсем иначе, нежели рисует К.Макси.

Вздорность характера, интеллектуальный снобизм и сомнительные убеждения типа того, что “ведение войны резко улучшится, если повесить пару десятков генералов и, может быть, еще двух-трех начальников штабов”, прекрасно уживались в Черчилле с сильным, тренированным и гибким умом. Если позерство и склонность к дешевой патетике действительно составляли часть личности Черчилля, то твердолобый патриотизм и непреклонность были только политической маской.

Если бы Вторжение состоялось, жесткость Черчилля проявилась бы не в контрударах, а в беспощадном увольнении в отставку неспособных генералов и адмиралов. Думаю, на второй день операции Флотом Метрополии командовал бы уже Каннингхем — несмотря на острый конфликт между ним и премьер-министром... Скорее всего, Черчилль действительно вмешался бы в оперативные решения, но его идеей была бы не позиционная борьба за плацдарм, а организация ловушки в глубине обороны.

Что касается великого фюрера германской нации, то все истерики Гитлера имели четкую цель и были заранее просчитаны. По мнению К.Макси, Гитлеру не хватало стойкости характера. Это не так: в личности фюрера присутствует странное сочетание слабости и внутренней силы. Летом 1940 года, после французской кампании, сила преобладала. А вот гибкость, которая составляла основу характера Рузвельта и была важным штрихом в политическом портрете Черчилля, была фюреру совершенно несвойственна.

Главным недостатком Гитлера как военного руководителя был страх начать новое и незнакомое дело. Именно поэтому, понимая необходимость операции “Морской лев”, он в Текущей Реальности не настоял на ее осуществлении. Отсюда вытекает очевидное[22] требование к “альтернативе”: появление человека, имеющего влияние на Гитлера и настроенного в пользу Вторжения.

К.Макси обходит молчанием главную причину провала десантной операции: острый конфликт между немецкими командными инстанциями. ОКХ и ОКЛ никак не могли разделить между собой лавры победителей. ОКМ, чья роль в отгремевших сражениях была минимальной, страдало от комплекса неполноценности и индуцировало свой невроз на окружающих. А ОКВ, призванное урегулировать эти проблемы, не пользовалось авторитетом. Попытки Кейтеля получить в свое распоряжение хоть какие-то реальные войска привели к настоящей войне между ОКВ и ОКХ.

К.Макси совершенно прав, когда он говорит, что летом 1940 г. каждый род войск пытался организовать свое собственное Вторжение. Противоречия между “тоннелями Реальности” ОКХ, ОКМ и ОКЛ были настолько остры, что попытки разрешить их привели к полному распаду оперативного плана и отмене высадки.

Существовала ли принципиальная возможность погасить “конфликт интересов” в высшем военном руководстве рейха? Видимо, да. Следовало модифицировать организационные структуры[23], тщательно “прописав” все управляющие функции, и затем воспользоваться очевидной психологической “управляемостью” германского генералитета. Это — еще одно важное требование к “альтернативной истории” Вторжения, которое не учтено в работе К.Макси.

Итак, книга К.Макси основана на неверных методологических предпосылках (внимание уделяется факторам тактическим, а не оперативно-стратегическим, субъективная, психологическая сторона войны игнорируется полностью, равно как и организационно-структурная) и содержит ряд принципиальных военных и исторических ошибок. Тем не менее, я считаю возможным рекомендовать эту работу вашему вниманию. Прежде всего, это первая обстоятельная работа по операции “Зеелеве”, опубликованная на[24] русском языке. Далее, книга дает некоторое представление об “альтернативной истории” вообще и о западноевропейском подходе к “историческим реконструкциям” в частности.

Несколько слов касательно собственно перевода.

Исходный англоязычный текст стилизован под максимальное наукообразие, что проявляется, прежде всего, как бедность языковых конструкций. Автор, по-видимому, намеренно ограничивает до минимума “реферативные ссылки” в абзацах и отдельных предложениях, вследствие чего местами трудно разобраться, где чьи корабли или самолеты и кто кого атакует.

Мы не сочли возможным сохранить при переводе эти особенности авторского стиля и постарались по мере возможности “оживить” текст.

Все дюймы, ярды, футы, мили и фунты заменены метрическими единицами. Это обусловлено не только соображениями удобства, но и тем, что большая часть цифр была получена автором переводом в английскую систему немецких метрических мер.

Текст снабжен развернутыми комментариями как фактического, так и полемического характера.[25]

Кеннет Макси. Библиографическая справка

Макси (Macksey) Кеннет, британский военный историк. Является автором или редактором более пятидесяти работ по военной истории Второй Мировой войны, посвященных, в основном, немецкому генералитету. Среди наиболее известных его книг:

1. Guderian, Creator of Blitzkrieg (Гудериан, автор блицкрига), 1976.

2. Goodwill's Saga: A Commando Epic (Сага Гудвина: эпос коммандо), 1987.

3. From Triumph to Disaster; The Fatal Flaws of German Generalship from Moltke to Guderian (От триумфа к катастрофе; фатальные тенденции немецкого генералитета от Мольтке до Гудериана), 1996.

4. Rommel: Battles and Campaigns (Роммель: битвы и кампании), 1997.

5. Guderian: Panzer General (Гудериан: танковый генерал), 1997.

6. Military Errors of World War II (Военные ошибки Второй Мировой войны), 1998.

7. Invasion: The Alternate history of the German Invasion of Engeland (Вторжение: Альтернативная история немецкого вторжения в Англию), 1999.[26]

8. The Hitlers Options: Alternate Decisions of World War II (Альтернативы Гитлера: альтернативные решения Второй Мировой войны), 1998.

9. Tank Versus Tank: The Illustrated Story of Armored Battlefield Conflict in the Twentieth Century (Танк против танка: Иллюстрированная история танковых сражений двадцатого столетия), 1999.

10. Why the Germans Lose the War: the Myth of German Military Superiority (Почему немцы проиграли войну: Миф о немецком военном превосходстве), 1999.[27]

Вступление

Книги, в которых рассказывается об операции “Морской лев”, можно разделить на две категории. К первой из них относятся: “Операция „Морской лев”” Питера Флеминга (первоначально опубликованная под названием “Вторжение, 1940 год”) и работа Вальтера Анзеля “Гитлер против Англии”, в которой описывается ход событий 1940 года и объясняется, почему запланированное на сентябрь вторжение не состоялось. Во вторую категорию попадают книги типа “Если бы Англия пала” Нормана Лонгмейта. В них весьма поверхностно и неубедительно рассматриваются перспективы успешного вторжения в сентябре, но главный упор делается на то, что могло произойти в результате победы Германии.

В свое время я занимался автобиографией фельдмаршала Альберта Кессельринга. Я сделал следующий вывод: если бы ему удалось осуществить вторжение в июле (сразу после Дюнкерка), то могла везникнуть чрезвычайно интересная ситуация. Неудивительно, что английская разведка считала[28] этот момент самым опасным[29]. Когда же в июле и августе ничего не случилось, в правительственных кругах вздохнули с явным облегчением. Интересно, какой оказалась бы судьба человечества, если бы Адольф Гитлер не отказался от июльского вторжения? Вот здесь-то мне и пришла мысль написать историю вымышленной кампании. Конечно, я старался использовать реальные источники и минимум фантазии.

Следующие организации и люди оказали мне огромную помощь при сборе материала: Государственный архив, Дуврская Справочная библиотека, справочная библиотека Фолкстоуна, Архив графства Кент, Мейдстоунский музей, Группа оборонных исследований (Кент), Библиотека Уайтхолла, министерство гидрографии, министерство обороны, Имперский Военный музей, Бундесархив (Германия), университет Дьюка, Национальный архив и Архивная служба (США), а также контр-адмирал Т.У. Уэст, генерал-майор Х.М. Лиардет, бригадный генерал А.Дж. Трайхолл, капитан-лейтенант Х.М. Мэй, сэр Освальд Мосли, Рональд Льюин, Дэвид Браун, Р.С. Хамфрис, доктор Д.Робинсон, Ян Хогг, Гюнтер Шумекерс. Контр-адмирал Т.У. Уэст, капитан-лейтенант Х.М. Мэй и подполковник У.Ф. Вудхаус любезно ознакомились с моим черновиком и высказали свои замечания, а миссис М.Дунн отпечатала мою рукопись. Я чрезвычайно благодарен всем этим людям за помощь и поддержку.[30]

I. Рождение льва


Воспоминания фельдфебеля Рудольфа Пабста могут служить лучшей иллюстрацией так называемой первой стадии вторжения в Англию. Он был членом экипажа разведывательного Do.17P[31].

В день Вторжения самолет поднялся в воздух перед рассветом. Целью полета было сфотографировать дороги и аэродромы в секторе юго-восточнее Лондона. Когда рассвело, разведчики пересекли линию побережья около Рамсгейта на высоте 3500 м. Летчики надеялись укрыться от английских истребителей за редкими облаками. За прошедшие недели пилоты “Люфтваффе” уже имели несчастье сталкиваться с английскими перехватчиками. Немецкие самолеты-разведчики ужасно боялись “харрикейнов” и “спитфайров”, так как несли из-за них большие потери. Конечно, когда две недели назад началось наступление в воздухе, ситуация несколько улучшилась, но, тем не менее, по-прежнему следовало опасаться неожиданного появления вражеского самолета.[32]

Разведчик делал снимки над Кентербери, пользуясь просветами между облаками. Пабст чувствовал возрастающую уверенность, что их миссия завершится благополучно. Они сделали снимки над Мейдстоуном и направились к Вест-Моллингу и аэродромам Кинли и Биггинхилл. Члены экипажа обратили внимание, что внизу кое-что изменилось за последние пару дней. Казалось, все низкие места заполнены дымом.

Над Биггинхиллом кормовой стрелок с тревогой сообщил, что сверху к ним приближаются вражеские самолеты. Действительно, три истребителя выстраивались для атаки.

Немцы попытались затеряться в облаках, но английские самолеты (это оказались “харрикейны”) рванули наперерез. На расстоянии выстрела разведчику удалось скрыться, вильнув в сторону и взяв курс на юг. Наконец, самолет выбрался из зоны облаков на высоте 1200 метров над Ист-Гринстедом. Пабст вспоминает:

“Наш пилот решил воспользоваться предыдущим опытом и направился на свою территорию, почти касаясь деревьев. Он пересек береговую линию западнее Фолкстоуна. Я сидел впереди, откуда был хороший обзор территории, над которой мы пролетали на большой скорости. Внизу мелькали фермы, леса и деревни. Мы обходили города, чтобы избежать зениток и аэродромов. Я обратил внимание на оживленное движение даже на проселочных дорогах: колонны автомобилей, грузовиков и телег, люди, смотрящие вверх или прыгающие в придорожные канавы. Это были гражданские беженцы — картина, знакомая нам по Бельгии и Франции. Военного транспорта видно не было.

Ближе к побережью все чаще встречались знаки войны. Кое-где горели дома. Пару раз нас пытались сбить. Кормовой стрелок непрерывно предупреждал о приближении вражеских самолетов. Хотя, мне теперь кажется, некоторые из них в действительности принадлежали “Люфтваффе”. Неожиданно для себя мы обогнали звено Ju.52, тяжело идущих в сторону моря в районе Хайта. В ту минуту меня осенило, что мы находимся в центре вторжения. Слева, где разыгралось сражение, поднимался столб дыма и пыли. Он постепенно расползался между линией прилива и скалами. Перед нами до самой Франции через Ла-Манш тянулись корабли, суда и конвои.

Это была впечатляющая картина. Если можно почувствовать исторический момент, то мы его почувствовали. Конечно, нам[33] следовало немедленно направиться домой с отчетом о проделанной работе, но, повинуясь безотчетному импульсу, мы повернули влево и полетели вдоль побережья. Невозможно было оторвать взгляд от надвигающейся армады. Первые армейские подразделения уже высаживались на берег, чтобы соединиться там с воздушно-десантными войсками. Мы летели, почти касаясь волн. Кое-кто поднимал вверх головы, но большинство солдат были слишком заняты, чтобы обращать на нас внимание. Суда все прибывали, некоторые из них были охвачены пламенем. Ближе к Лувру мы заметили вспышки выстрелов. Повернув к Дюнкерку, мы видели залпы орудий военных кораблей. В скалах Кале била тяжелая артиллерия. Казалось, что около Дувра идет морское сражение. Лежала тяжелая дымовая завеса, суда были беспорядочно разбросаны по акватории, не осталось и признаков построения. В тот момент нас одолевали противоречивые чувства. Во-первых, ощущение безопасности — ведь вокруг были наши орудия и бомбардировщики. Во-вторых, страх, многие и, надо думать, искусные стрелки на судах открывали огонь по нашему самолету — так или иначе по дороге через Ла-Манш нам досталось. Но, во всяком случае, это были переживания, не лишенные спортивного азарта”.

Пабст вспоминает прошлое и описывает свои чувства, связанные с “памятным и историческим моментом”: “Конечно, я был взволнован общей картиной боя и не слишком вникал в страдания сражающихся там внизу. Лишь со временем до меня, да и до других немцев дошло, какие испытания выпали на долю этих людей. Мой кузен был убит при наступлении парашютно-десантных войск, мой брат Вернер тяжело ранен при чудовищном избиении у подножья скал во время высадки. Конечно, все это глубоко личное. Таковы дороги войны. Я с грустью осознал тогда, что Вернер пострадал не на поле боя, а на море, едва ступив на берег. Тем летом он впервые в жизни увидел море. И все-таки я не могу не восхищаться многочисленными победами этого судьбоносного дня”.

Появление идеи

Внезапное решение о вторжении Адольф Гитлер — канцлер кейха и главнокомандующий вооруженными силами вермахта, — принял 21 мая 1940 года. Это был день эйфории, день, когда для[34] Германии открылись горизонты к полному господству над Европой. Германское оружие одержало еще одну великую победу. За полторы недели Запад был завоеван. Лишь четыре дня понадобилось, чтобы подчинить Голландию. Теперь же победоносная армия стояла у берегов Ла-Манша. Танки XIX моторизованного корпуса Гейнца Гудериана, прорвав фронт союзников в Арденнах, прошли с боями более трехсот миль и заняли Аббевиль[35].

Предстояло решить, куда танки направятся дальше: повернут ли они на юг — к сердцу Франции, или же на север к Дюнкерку, чтобы окружить французские и английские войска левого фланга, которые только начали осознавать грозящую опасность быть отрезанными и от Франции, и от морских путей отступления в Англию[36].[37]

Боевые действия во Франции, которая уже лишилась лучшей части своей армии, не требовали особых усилий[38]. Европа, глухо и печально ворча, лежала у ног Германии. Завершится война во Франции, и англичане неминуемо запросят мира. Размышляя таким образом, командование вермахта обратило свои взоры к Альбиону. Какие следует предпринять шаги, если англичане все-таки поведут себя неразумно?

Ведение военных действий против Голландии, Бельгии, Франции и Британии было организовано в рамках концепции “блицкрига”. Таким же образом еще в сентябре за 30 дней была разгромлена и оккупирована Польша, а 9 апреля 1940 года было блистательно осуществлено вторжение в Данию и Норвегию.

Летом 1940 года вермахт по праву считался лучшей военной машиной в мире. Умело сочетая действия быстроходных танков, артиллерии, механизированной пехоты и пикирующих бомбардировщиков, используя пропаганду, направленную на подрыв самой способности противника к сопротивлению, немцы добились впечатляющих побед над Польшей, Данией, Норвегией, Бельгией, Голландией и Францией.[39]

Польша была первой страной, на которой испытывалась концепция “блицкрига”. Концентрическая атака превосходящих немецких сил привела к уничтожению польской армии и распаду государственности; этот процесс был ускорен разрушением с воздуха польских коммуникаций и провокационными действиями национальных меньшинств, прежде всего — фольксдойче.

Норвегия пала вследствие внезапной атаки без объявления войны; правительство было ошеломлено захватом ключевых точек страны германскими десантниками, которые неожиданно высадились не то с кораблей, не то с самолетов. В Норвегии и Дании (равно как и в Польше) для подготовки вторжения активно использовалась прогерманская пресса, формирующая и направляющая действия “пятой колонны”[40].

Десятого мая наступил черед Бельгии, Голландии, Люксембурга. И вновь немцы использовали тактику внезапного нападения, быстрого продвижения вперед, неожиданного изменения направления главного удара. Вновь профессиональная подготовка немецких солдат и командиров, подвижность армий, организация взаимодействия видов вооруженных сил, оперативное усиление — ставят в тупик противников; вновь с легкостью уничтожаются или обходятся новейшие оборонительные сооружения. Немцы переигрывают своих противников в темпе маневра, продвигаясь со скоростью до 50 миль в день, они систематически уничтожают ударами с флангов и тыла лучшие неприятельские соединения, захватывая амуницию и боевую технику. Ложные радиосообщения извещали мир о падении городов, которые еще как-то держались, распространяли уныние и убеждали народы и правительства в бессмысленности сопротивления.

Такова была атмосфера блицкрига в стиле 1940 года. [41]

Прекрасным утром 21 мая 1940 года Гитлер принимал поздравления высших офицеров вермахта[42]. Главнокомандующий сухопутными силами генерал-полковник Вальтер фон Браухич и фельдмаршал Герман Геринг, командующий “Люфтваффе”, говорили только об окончательном успехе. Куда меньше радовался адмирал Эрик Редер, командующий “Кригсмарине”: вверенные ему корабли не принимали участие в боевых действиях в Бельгии и Франции. Флот по-прежнему был занят в Норвегии, лишь малые суда сыграли какую-то (очень незначительную) роль в завоевании Нидерландов. Неожиданное изменение баланса сил на Западе заставило Редера серьезно задуматься над оперативным положением. Дождавшись окончания общей дискуссии, командующий флотом попросил слова для обсуждения предложения, отвергнутого в прошлом, — плана завоевания Англии. Этот проект по своей грандиозности должен был стать самой крупной десантной операцией на европейском континенте со времен Вильгельма Завоевателя (1066 г.)

Возможности десантной операции против Англии впервые обсуждались в ноябре 1939 года в контексте подготовки наступления на Западе. Капитан Ганс Рейнеке из “Кригсмарине” проанализировал планы вторжения через порты северной Германии, и его выводы значительно поубавили энтузиазм слушателей, если таковой у них и был.

Геринг от имени “Люфтваффе” официально отклонил предложенный моряками план. Армия детально изучила выводы Рейнеке и сформулировала свои требования к морскому и воздушному обеспечению вторжения (не надеясь, впрочем, на многое).

Двадцать первого мая Редер вновь решил обсудить с фюрером возможность десантной операции. Надо сказать, что адмирал не предполагал встретить сколько-нибудь положительный отклик, скорее, он хотел получить подтверждение неизменности воззрений[43] Верховного главнокомандующего. Однако, к разочарованию Редера, пьяный воздух победы пробудил революционный дух Гитлера. Фюрер видел перед собой карту Англии, рассеченную синими стрелами, показывающими движение германских армий: новые возможности открывались перед непобедимыми корпусами вермахта.

Гитлер по-прежнему был предан идее уничтожения коммунистической России, но он разделил опасения своих советников и хотел бы избежать войны на два фронта. Если бы только можно было не принимать Англию во внимание — подобно Швеции, Португалии или Греции — все стало бы на свои места: Россия была бы к 1941 году полностью изолирована и затем уничтожена. Однако непокоренная Англия могла стать источником серьезных проблем на континенте (прежде всего — в бассейне Средиземного моря).

Фюрер поздравил растерявшегося Редера с “несколько неожиданным проявлением инициативы” и приказал срочно подготовить пересмотренный с учетом новых реалий проект вторжения в Англию. Уже через три дня поступил рапорт от генерал-полковника Вильяма Кейтеля, возглавляющего ОКВ. Кейтель сообщил о положительной оценке плана. Редер, однако, был полон сомнений и охотно отменил бы вторжение.

Геринг и Браухич не сомневались в победе и не видели никаких изъянов в набросках ОКВ[44]. Кейтель, традиционно поддакивающий Гитлеру, назвал вторжение “экспериментом”. Альфред Йодль, начальник штаба ОКВ[45], и его помощник Вальтер Варлимонт видели главную трудность в согласовании между собой действий трех[46] различных служб — сухопутных сил, “Люфтваффе” и “Кригсмарине”[47].

Двадцать первого мая танки Гудериана начали продвижение к Дюнкерку. Двадцать четвертого числа британские танки перешли в контратаку в районе Арраса, что вызвало локальный кризис на фронте[48]. Седьмая немецкая танковая дивизия столкнулась с английскими “матильдами” и понесла серьезные потери. Фон Рунштедт, командующий группой армий “А”, сыгравшей ведущую роль в операции “Гельб”, чувствовал, что пришло время остановиться. Его подразделения непрерывно наступали 14 дней, пехота отстала, фланги подвижных корпусов были открыты и подвергались непрерывным нападениям. Рунштедт считал необходимым при любых обстоятельствах сохранить танки (которые уже истратили большую часть моторесурса) для использования во второй фазе кампании. Рунштедт нервничал и, несмотря на все возражения Гудериана, перед которым лежал открытый путь к Дюнкерку, он остановил войска. “Стоп-приказ” был на следующий день подтвержден Гитлером[49].[50]

В спор командных инстанций вмешался Геринг, который надеялся заслужить новую славу для “Люфтваффе”, принудив окруженного врага к капитуляции одними бомбардировками. Поскольку такое развитие событий устраивало Гитлера (равно, как и Рунштедта), разрешение было дано. “В любом случае,— заметил Гитлер довольному Герингу прямо перед заседанием, посвященным возможному вторжению, — нашим солдатам потребуется все их самообладание, чтобы завершить завоевание Франции и перейти к Англии. Этими словами фюрер германской нации четко сформулировал свою позицию.

Обсуждение открыл Редер, который подчеркнул всю степень опасности. Британский флот был лишь незначительно ослаблен во время Норвежской кампании, в то время как Германия понесла в северных водах серьезные потери среди крейсеров и миноносцев; были повреждены также оба боеспособных линейных крейсера — “Шарнхорст” и “Гнейзенау”[51]. Принимая во внимание, что все побережье вскоре будет в руках Германии, Редер согласился с наличием возможности высадить войска на английские берега и даже какое-то время снабжать их там. Тем не менее, он сообщил об отсутствии каких бы то ни было гарантии успеха такой операции. “Конечно, минные поля противника могут быть разминированы, хотя 30 тральщиков для этого, явно недостаточно, но, в любом случае, возникнут проблемы с вражескими торпедами. Я не советую предпринимать попытку атаки на море”.[52]

Фон Браухич предложил рассматривать вторжение как обычную операцию по форсированию крупной водной преграды. Он обещал, что, высадившись на вражеском берегу, солдаты быстро уничтожат армию противника, уступающую по своим боевым возможностям вермахту. (Это мнение командование сухопутными силами высказывало в свое время Рейнеке. “В обязанности „Кригсмарине” входит только доставить нас туда; что касается „Люфтваффе”, то авиация должна захватить господство в воздухе и блокировать британские воздушные силы. Кроме того, авиации придется обеспечивать снабжение войск на английском берегу, если этого не сможет сделать флот”.)

Для Геринга эти слова были скорее приглашением, чем вызовом. “Люфтваффе” добились во Франции полного превосходства в воздухе и считали, что им будет достаточно просто справиться и с RAF. Эскадрильи пикирующих бомбардировщиков прокладывали путь армии. Воздушно-десантные войска использовались при завоевании Бельгии и Голландии. Сейчас германские ВВС готовились уничтожить английскую армию, окруженную в Дюнкерке, что должно было стать, как самоуверенно предсказывал Геринг, “первым в истории разгромом сухопутных сил воздушными”.

День 23 мая Геринг провел, обсуждая военное положение с начальником штаба ВВС, генерал-майором Гансом Ешоннеком, и с командующим Вторым воздушным флотом генералом авиации Альбертом Кессельрингом.

Кессельринг ранее руководил штабом “Люфтваффе” и вместе с Герингом немало сделал для развития германских воздушных сил. С самого начала войны он находился на оперативной работе, командуя сначала Первым, а затем Вторым воздушным флотом. Кессельринг считался образцовым солдатом и входил в число самых способных офицеров Генерального штаба. Он лучше многих своих коллег понимал, что германская экономика и вооруженные силы с трудом справляются с неотложными военными заказами. Кессельринг отдавал себе отчет, что техническое превосходство германской авиации, которое привело к многочисленным победам на полях сражений, не продлится вечно. Он придавал огромное значение сохранению резервов, но сейчас страна вела свой[53] главный бой, и командующий “Люфтваффе-два”[54] был готов пойти на любой риск, чтобы достигнуть окончательного решения. Приходилось драться, напрягая все силы, — чтобы истощить также и все ресурсы врага, разгромить его раз и навсегда, пока Англия не удвоила свой промышленный потенциал, переведя экономику на военные рельсы. Геринг был не в восторге от прогнозируемых Кессельрингом потерь “Люфтваффе” в предстоящих боях с RAF и Королевским флотом, но полагал, что, когда Англия будет повержена, эти потери удастся возместить[55].

Основы плана

Новый план, который Геринг представил Гитлеру, был разработан Кессельрингом и Ешоннеком. “За вторжение в Англию, — начал Геринг, — должны отвечать “Люфтваффе”. Морской десант рассматривается лишь как поддержка воздушного. Силы Второго и Третьего воздушных флотов будут использованы для завоевания превосходства в воздухе, обеспечения морской и воздушной десантных операций, а также — для непосредственной поддержки сухопутных сил”. Военно-морской флот, прикрываемый с воздуха “Люфтваффе”, должен сделать все возможное для того, чтобы держать под контролем морские коммуникации в районе высадки. Армия должна создать на плацдарме надежную систему ПВО, что позволит отвлечь истребительные эскадрильи от задач непосредственной поддержки десанта.

Геринг подсчитал, что к середине июля он может иметь в строю 750 трехдвигательных транспортных самолетов Ju.52, несколько тяжелых четырехдвигательных Ju.90, и “фокке-вульф-200” “кондор”, а также около 150 планеров[56].

Такое количество транспортных самолетов[57] было в состоянии доставить на короткие расстояния свыше 15500 человек или около 3000 тонн оборудования[58]. Другими словами, транспортная авиация “Люфтваффе” была способна доставить в Англию, по крайней мере, одну полнокровную дивизию и снабжать ее. (Геринг исходил из того, что часть самолетов сможет ежедневно совершать два вылета, как это уже было в Голландии.){2}

Командующий авиацией поставил три следующих условия, выполнение которых, по его мнению, должно было обеспечить успех вторжения. Во-первых: морская операция должна была отставать по фазе от действий десантных частей, которым следовало дать время для развертывания действий в тылу врага. При этом вторжение следовало осуществить как можно скорее, чтобы застигнуть врага врасплох и не дать ему возможности реорганизовать и перевооружить свои силы[59]. Для получения преимущества было желательно атаковать не позже, чем в середине июля, а еще лучше — в начале месяца. Во-вторых: было необходимо немедленно приступить к восстановлению сил “Люфтваффе”. Это подразумевало, что во время кампании в Южной Франции армии придется довольствоваться минимальной поддержкой с воздуха. Далее, на территории Северной Франции и Бельгии следовало восстановить работоспособность аэродромов, обеспечить их прикрытием от атак с воздуха и с земли, наладить снабжение. И в-третьих, Геринг настаивал, чтобы вторжение было начато только после четырех подряд дней “гарантированно[60] хорошей погоды”. Эти дни были необходимы для того, чтобы достигнуть преобладания над RAF.

Столкнувшись с такой ошеломляющей поддержкой от Геринга, ни Браухич, не Редер не смогли долго сопротивляться. Они ясно видели, что Гитлер полон энтузиазма. Между тем Браухич по своему темпераменту не мог резко возражать фюреру, который просто пугал его. Что же касается Редера, самого дальновидного из командующих, он был слаб в спорах и предпочитал излагать сомнения письменно[61]{3}.

Редер осознавал, что события выходят из-под его контроля. Он пытался еще раз предупредить Гитлера об опасности. Он спрашивал командующих родами войск: когда они собираются начать высадку? Сколько войск они хотят использовать? Где они будут высаживаться и насколько растянут линию фронта? Получив от Геринга и Браухича весьма уклончивые ответы, Редер поинтересовался, знают ли они о ветрах, приливах и отливах, о холмистом характере прибрежной полосы и о тех проблемах, которые возникнут, если не удастся достаточно быстро захватить один из вражеских портов. Адмирал был готов продолжать дискуссию, однако, Гитлер его остановил.

“Трудности, — сказал фюрер с непоколебимой уверенностью, которая была порождена непрерывными военными успехами, — могут и будут преодолены”. Гитлер подчеркнул, что он предпримет попытку десантирования “15-го июля или даже раньше”. “Может быть, это будет мирная оккупация — если, конечно, Англия попросит мира”, — заключил он.[62]

Видя, что никто его не поддерживает, Редер подчинился верховному командованию. “Кто в этом случае, — спросил он, — будет отвечать за проведение операции?” В этом отношении Гитлер уже принял решение. Все будет организовано по образцу операции “Weserubung” (вторжения в Норвегию). Иными словами, планированием будет заниматься ОКВ под личным руководством фюрера. На самом деле Гитлер не принимал ни малейшего участия в планировании Норвежской операции[63], но подразумевалось, что теперь будет по-другому. “В любом случае, — провозгласил Гитлер, — в самый решающий, первый момент главная роль будет принадлежать “Люфтваффе”, и я полагаюсь на своего старого друга Германа Геринга, который получает мое доверие и неограниченную поддержку”.

Грузный летчик с удовольствием принял это приглашение завоевать еще большую славу для “Люфтваффе”.

Йодль собрал Генштаб, уже имеющий некоторое представление о сути проблемы (после консультаций с Редером и Рейнеке осенью 1939 года). Все договаривающиеся стороны, и прежде всего моряки, которые многому научились в Норвегии, согласились, что обязательным условием захвата и удержания плацдарма является абсолютное господство в воздухе над завоеванным районом.

Представитель армии, полковник Штюльпнагель, настаивал, чтобы высадка десанта происходила на как можно более широком фронте между Дилом и заливом Лайм. Он настаивал на использовании с самого начала операции тринадцати дивизий, каждую из которых предполагалось разделить на два эшелона — первый, предназначенный для захвата и укрепления пладцармов, и второй — для развития успеха. В первом эшелоне должно высаживаться 90000 человек, 650 танков, 4500 лошадей, более 100 горных орудий и огромное количество противотанковых установок, помимо такого оружия, как минометы и пулеметы. Перевозить все это должен флот. “Люфтваффе” обязаны оказать ему всемерную поддержку и при этом прикрывать перевозку по воздуху своих собственных десантных войск, а также 52-й батареи ПВО, включающей более трехсот[64] универсальных 88-мм орудий. Второй эшелон предполагался даже еще большим, до 160000 человек, с тяжелым вооружением. Рейнеке подсчитал, что потребуется 45 транспортных кораблей, 640 паромов, 215 буксиров и 550 катеров, чтобы доставить первый эшелон (менее двухсот 88-миллиметровых орудий), и втрое больший тоннаж[65], чтобы перевезти остаток, продолжая обеспечивать боеприпасами, горючим и продовольствием тех, кто уже сражается на английском берегу. Рейнеке обратил внимание командующих на то, что собрать такой флот будет возможным только к середине августа, в лучшем случае. Он также добавил, что военно-морские силы сильно уменьшились в составе, вследствие потерь в Норвегии, и теперь не могли долго защищать береговую линию, даже если минный коридор будет сделан вовремя.

Когда пришла очередь представителя “Люфтваффе” — генерал-майора Хоффмана фон Валдау, который умышленно был возведен Герингом в более высокое офицерское звание, нежели его коллеги по штабу ОКВ[66], он не стал рассеивать охватившее командующих воодушевление. По мнению Валдау, армия переоценивала свои потребности в силах и средствах. Если британцы потерпели столь сильное поражение во Франции, как это утверждает разведка, то для победы будет достаточно сравнительно небольшого количества войск. Поэтому ширина фронта вторжения может быть значительно сужена. Тогда и трудности флота уменьшатся, по меньшей мере, на 75%, будет намного меньше проблем с прикрытием войск и конвоев[67]. А значит, появляется надежда перенести вперед дату наступления — в соответствии с указаниями фюрера.[68]

Йодль с воодушевлением поддержал Гитлера, и в результате эскизный план операции, названной Гитлером “Морской лев”, был разработан “по мотивам” представлений Валдау. Армия не будет рассредоточиваться на широком фронте. Поэтому отвлечение больших сил от операций в Южной Франции не оправдано, и основная масса дивизий вермахта примет участие в операции “Рот”.

Стороны согласились с тем, что “Кригсмарине” могут транспортировать людей и оборудование, но не способны справиться с прогнозируемым участием Королевского флота.

Таким образом, окончательно определилось, что все участники совещания зависят от “Люфтваффе” ...В эти дни немецкие пикирующие бомбардировщики уже роились над портами Ла-Манша, штурмуя легкие морские силы, которые пытались спасти армии побежденных союзников. Успех этих атак внес свой вклад в предстоящую битву за Британию.

Британия в опасности

Лишь несколько человек из высших эшелонов власти в Великобритании без излишней мрачности восприняли бы информацию о состоявшихся в Германии совещаниях. уинстон Черчилль, например, рассматривал опасность вторжения как реальную с того самого дня, когда он стал премьер-министром (10 мая).

Изучив уроки, которые преподнесли Норвегия и Голландия, начальники штабов адмирал Дадли Паунд, генерал Эдмунд Айронсайд и маршал авиации Сирил Невилл заключили, что немцам понадобится захватить не более семи аэродромов на территории Англии (это требовало всего 5000 человек), чтобы проложить путь для перевозки подкреплений[69]. Неприятельские суда могут[70] легко доставить до 20000 захватчиков: Королевский флот неоднократно предупреждал, что при определенных условиях погоды, высадка может быть осуществлена до того, как корабли Его Величества смогут вмешаться.

Радовала лишь организация, известная как Ultra. Используя механический вычислитель, сотрудники “Ультры” достаточно свободно дешифровывали неприятельскую радиосвязь. Так, прикаа Гудериана о наступлении на Дюнкерк был расшифрован и передан комитету начальников штабов, который меланхолично заключил в своем рапорте кабинету министров, что армии союзников будут потеряны в течение 48 часов, если Гудериаиу удастся захватить порты Ла-Манша. Гибель такого количества войск —ради спасения Франции — могла вызвать в Британии национальную катастрофу.

Можно было предположить, что Италия присоединится к своему союзнику по Оси и объявит войну Франции и Великобритании. Это в корне изменит обстановку на Средиземном море. Сохранение позиций в этом регионе станет отныне важнейшей и едва ли выполнимой задачей Империи. Если Франция будет побеждена, а ее флот интернирован, то, кроме сильной английской эскадры в Восточном Средиземноморье, потребуется иметь флот в Гибралтаре. Но взять эти корабли неоткуда; останется только оголить Дальний Восток, где флоту США придется в одиночку противостоять воинственной Японии[71].

Кроме того, немецкие надводные рейдеры и подводные лодки, базирующиеся в захваченных портах западного побережья Франции, усложнят обстановку на Атлантике. Между тем безопасность торговых путей, связывающих Британские острова с американским континентом, была для Империи вопросом жизни и смерти.

Наконец, никто не верил, что удастся без существенных потерь в людях, военном снаряжении и наиболее ценных кораблях эвакуировать армию из Норвегии и Дюнкерка.[72]

В армии метрополии осталось всего 15 пехотных дивизий и одна бронетанковая дивизия (2-я бртд.) неполного состава. Поскольку приоритет в снабжении целиком и полностью отдавался Британским экспедиционным силам (которые были на грани потери всего снаряжения), подразделениям, оставшимся на островах, не хватало средств моторизации, противотанковой и полевой артиллерии и даже личного состава.

На территории Британии оставалось 963 танка, но только 213 из них были боеспособны, оставшиеся 618 легких и 132 средних танка можно было не принимать в расчет.

14 мая военный министр М.Иден объявил о наборе волонтеров в “добровольные силы самообороны” для помощи своей стране. Результатом этого призыва стала регистрация 250000 добровольцев, которых еще надо было организовать, обучить, снабдить оружием и обмундированием. Эта армия добровольцев ничем не могла помочь кадровым войскам, разве только поднять тревогу в местах высадки десанта.

По мнению высшего военного руководства, теперь все зависело от того, смогут ли RAF противостоять частям “Люфтваффе”. Но с апреля военно-воздушные силы понесли тяжелые потери, особенно в истребителях. За три недели сражения в мае 1940 года английская авиация лишилась 430 истребителей, а произведено было только около трехсот. И это при том, что авиазаводы перешли на 24-часовой рабочий день при семидневной рабочей неделе. Руководство страны и армии понимало, что все накопленные резервы будут растрачены во время эвакуации из Дюнкерка.

Влияние Америки

Британия едва ли могла рассчитывать на помощь извне. Пока что ее правительство лишь пыталось оттянуть катастрофу. Черчилль прилагал усилия к тому, чтобы спасти прижатые к Проливам английские войска, в то же время он стремился сохранить союз с Францией и побудить ее продолжать сражаться. Пятнадцатого мая премьер-министр обратился с просьбой о помощи к Ф.Рузвельту. Речь шла об оказании “быстрой помощи любыми средствами, кроме непосредственного вовлечения в войну”[73]. Черчилль просил передать Великобритании[74] 50 старых эсминцев, несколько сотен современных самолетов, зенитные орудия. Само собой, требовалось также сырье и продовольствие. Черчилль надеялся на косвенное участие в войне американского флота, находящегося с визитом в портах Ирландии. Он предлагал послать американские корабли с дружественным визитом и в Сингапур в целях сдерживания Японии.

Самолеты и оружие Рузвельт прислать мог, что же касается военных кораблей, то на подобную акцию требовалась санкция Конгресса. С учетом изоляционистских настроений в стране, обратиться к сенаторам с подобной просьбой в год президентских выборов было бы политическим самоубийством.

В дни кризиса давнее личное знакомство Черчилля и Рузвельта на какое-то время приобрело значение серьезного политического[75] фактора, но сколько-нибудь существенной помощи Великобритании президент пока оказать не мог. К тому же американский посол в Лондоне (Джозеф Кеннеди) был настроен весьма пессимистично и сообщал, что шансы Англии устоять не больше, чем пятьдесят на пятьдесят. Прочие европейские информаторы Рузвельта придерживались того же мнения.

Было понятно, что, по крайней мере, в ближайшие семь месяцев[76]{4} Британии придется спасать себя своими силами. Черчилль потребовал реорганизовать страну “как крепость на тоталитарных началах”. Двадцать второго мая он с трудом провел через парламент “закон об экстремистских группировках”, который либерально настроенные комментаторы назвали “радикальным насилием над человеком и правами собственности”. На следующий день в рамках этого закона были интернированы пацифисты, капитулянты и все прогермански настроенные (или считающиеся прогермански настроенными) англичане. В стране возник страх перед “пятой колонной”, внесшей свой вклад в падение союзников Великобритании: жители страны остервенело ловили действительных и мнимых “немецких шпионов”. По мере того, как развертывалась битва за Дюнкерк, страх завоевания возрастал; страна, желая себя защитить, инстинктивно потянулась к наиболее простым решениям и, естественно, нанесла больше вреда себе, нежели врагу, который пока еще и не появился.[77]

II. Собирая силы

Назад из Дюнкерка

Утверждая, что британский Генеральный штаб был недалек от истины, связывая спасение английской экспедиционной армии из Дюнкерка и предстоящую оборону страны от ожидаемого вражеского нашествия, вероятно, следует помнить и о том, что к аналогичным выводам пришли также ответственные командиры по ту сторону Ла-Манша. Каждый солдат, эвакуированный из Дюнкерка и получивший возможность с оружием в руках защищать английскую землю, усложнял задачу немецкой армии Вторжения. Однако каждый английский корабль, каждый самолет, потерянные при попытке вывезти обреченные войска домой, подрывали обороноспособность нации. Кессельринга устраивало затягивание битвы за Дюнкерк — лишь бы баланс потерь оставался в его пользу. К несчастью для него, состояние сил “Люфтваффе” не позволяло затянуть петлю на горле английской армии. Четыре недели непрерывных тяжелых боев привели к истощению эскадрилий как вследствие боевых потерь, так и из-за слабости ремонтной базы. Состав некоторых соединений бомбардировщиков упал до 50 процентов от штатной численности и даже ниже; с истребителями дело обстояло лучше:[78] эскадрильи были укомплектованы на 75 процентов от нормы, причем Bf.109 продолжал демонстрировать в воздушных боях едва ли не абсолютное превосходство над машинами союзников. Плачевным было то обстоятельство, что большинство соединений все еще базировались на территории Германии, и передвинуть их вперед пока не представлялось возможным.

В результате воздушное сражение над Дюнкерком не дало того эффекта, на который рассчитывали “Люфтваффе”. К тому же немцам мешала плохая погода и становящиеся все более и более опасными действия “спитфайров”, базирующихся на английских аэродромах. Внезапно пилоты “мессершмиттов” обнаружили равных себе противников: теперь германские истребители нередко теряли контакт с эскортируемыми ими бомбардировщиками, последние несли вследствие этого тяжелые потери[79]

История эвакуации английских и французских сил[80] из Дюнкерка детально изложена в официозном издании Эллиса “Кампания во Франции и Фландрии”. В двух словах: военно-воздушные силы Германии не смогли предотвратить эвакуацию морем, и когда — слишком поздно! — армии было, наконец, приказано захватить порт, она уже не могла сделать этого, прежде чем 330.000 человек английского экспедиционного корпуса оказались в безопасности — по ту сторону Ла-Манша. Все же 4 июля, когда сопротивление прекратилось и последний английский корабль исчез за горизонтом, немцы смогли завладеть огромным количеством оставленного военного снаряжения. Одна лишь английская армия оставила позади 2472 единицы стрелкового оружия, около 400 танков, 63879 различных транспортных средств и все свои запасы — большую часть имущества, которым она[81] <Карта “Положение на фронтах Западной Европы 31 мая 1940 года”>[82] владела. В то же время RAF потеряли более 100 самолетов (в большинстве своем — истребителей) и 85 пилотов истребительной авиации. Королевский флот потерял 243 корабля, 6 из которых были эскадренными миноносцами (бесценное оружие в узких проливах), множество кораблей, включая 19 миноносцев, было повреждено. Иными словами, хотя Геринг и Кессельринг не смогли предотвратить эвакуацию из Дюнкерка, цена, которую заплатили за свое спасение английские войска, была непомерно высока. К тому же существовали вполне обоснованные ожидания дополнительных потерь в Норвегии и Франции.

Перед тем, как пал Дюнкерк, германские вооруженные силы на Западе были реорганизованы. Из трех вновь созданных групп армий две предназначались для покорения Франции, а третья — для операции “Морской лев”. В состав последней из 16-й армии Эрнста Буша было выделено только восемь пехотных дивизий и одна танковая дивизия. Немецкие военно-воздушные силы (ВВС), однако, намеревались выделить большую часть ресурсов, нежели армия. Во Второй воздушный флот Кессельринга были включены значительные силы истребительной и бомбардировочной авиации, парашютно-десантные и посадочные дивизии, а также большое количество воздушных транспортных средств, выделенных для их обслуживания.

Силы, выделенные для завоевания Франции, были соответствующим образом сокращены. В распоряжении генерала ВВС X. Шперле остался Третий воздушный флот, который мог получить поддержку Второго, только если обстановка требовала сосредоточения максимальных усилий для какой-нибудь важной операции. Пятого июля, когда Второй воздушный флот начал предварительные полеты для подготовки к “Морскому льву”, немцы, вдохновленные уверенностью своего командования, но не уровнем организации воздушного сопровождения наземных операций (на сей раз совершенно недостаточным), двинулись на завоевание Франции.

Немецкие потери оказались относительно небольшими, а задержка в Дюнкерке позволила армии предоставить передышку подвижным группам (10 танковых и 7 моторизованных пехотных дивизий) и восстановить затраченные ресурсы. Исследование полей сражений удовлетворило разведку: 85% лучших французских[83] механизированных дивизий, 24% пехотных дивизий и основная часть воздушных сил противника были уничтожены. Свежая информация, добытая службой радиоперехвата, позволила установить номера почти всех уцелевших союзных формирований. Вырисовывалась картина серьезно ослабевшего и находящегося в состоянии замешательства врага. Было известно, что английские подкрепления подошли к южному берегу реки Соммы, (несмотря даже на то, что граница окружения в этот день приближалась к Дюнкерку), но эти британские войска состояли из одной не очень сильной бронетанковой дивизии (первой), 51-й и 52-й пехотных дивизий, а также частей 1-й Канадской пехотной дивизии. По мнению руководства вермахта, присутствие этих соединений на рубеже Соммы могло только приветствоваться! Если эти отборные подразделения будут уничтожены во Франции, с ними ведь не придется сражаться в Англии.

Любые упоминания о доблести английских войск серьезно воспринимались разработчиками операции “Морской лев”. Они были поражены упорством англичан и настаивали, обращаясь к Йодлю, чтобы во время предстоящего сражения во Франции уничтожению английских войск и раннему захвату побережья Франции (как базы для будущего вторжения) было уделено особое внимание. Фон Штюльпнагель был как заинтригован, так и удовлетворен сообщениями, поступавшими с поля битвы при Аббевилле 27–30 мая, когда танки 4-й французской бронетанковой дивизии и 1-й английской бронетанковой дивизии атаковали немецкий плацдарм на южном берегу Соммы. Первоначально союзные танки, часть которых была очень хорошо вооружена, вынудили отступить немецкие сторожевые заставы; пехотой овладела паника. Но, как уже часто было в этой кампании, враг не атаковал всеми силами или неправильно организовал взаимодействие танков, пехоты и артиллерии. Немецкие противотанковые батареи отстояли позиции и отразили атаку, хотя и не без потерь в своих рядах. Фон Штюльпнагель решил настоять на включении максимального числа танков и противотанковых орудий в состав сил, предназначенных для операции “Морской лев”. Если бы этого удалось добиться, английская контратака, запланированная к проведению немедленно после высадки немцев, не имела бы шансов на успех; более того, были бы ускорены и облегчены проведение ответного удара и переход к общему наступлению.

Планы обрисовываются

Эскизное планирование операции “Морской лев” быстро продвигалось, благодаря энтузиазму, охватившему руководство ВВС и высшие штабы ОКХ. Некоторый диссонанс в работу вносил только скептицизм со стороны командования “Кригсмарине”. Фон Валдау и фон Штюльпнагель соревновались в изобретательности и, как было принято у офицеров Генерального штаба, нашли немало технических решений, позволяющих преодолеть трудности перевозки войск морем. Поскольку флот, казалось, не делал вообще ничего, армия и ВВС начали своими силами искать способы, как переправить войска и военное снаряжение через Ла-Манш. Между тем ВМФ пока что выбирал типы кораблей и десантных барж, которые были бы пригодны для поставленной задачи (позднее они стали известны под названиями “зибели” и “танкодесантные баржи”[84]). В общем, каждый род войск собирал свою собственную “армию вторжения”, что неизбежно приводило к распылению усилий и невероятному разнообразию высадочной техники.

“Люфтваффе” все-таки разрешили сосредоточиться на воздушной поддержке (этим вопросом, конечно, занимались и два других рода войск, но Геринг, пользующийся полным доверием Гитлера, как правило, имел дело напрямую с фюрером и не обращал внимания ни на ОКВ, ни на ОКХ ни, тем более, на ОКМ).

План Йодля давал приоритет операциям ВВС, хотя летчиков в составе ОКВ было меньше, чем офицеров армии и флота. Впрочем, реальной власти командование ОКВ не имело и должно было только приводить в действие то, что было согласовано штабами родов войск в комитете по планированию, в котором фон Валдау занимал высокую должность.

Руководство армии инстинктивно желало, чтобы вторжение было осуществлено на как можно более широком фронте — это предоставляло ему максимальную свободу в выборе направления[85]главного удара[86]. Но принятие Гитлером основного условия Геринга — раннего начала вторжения — и очевидная неспособность ВМФ немедленно обеспечить морскую поддержку “стратегии широкого фронта” лишили их этой роскоши. Они подчинились Гитлеру и приняли план атаки на узком фронте в надежде на то, что внезапность и грубая сила позволят десантникам установить постоянное и непоколебимое господство на местности. Фон Валдау даже гарантировал успех авиадесантной высадки, если она пройдет на как можно меньшем расстоянии от Франции и поэтому будет хорошо прикрываться истребителями. Другими словами, он не оставил ОКВ другого выбора, кроме как попытаться выбросить войска в районе между Хайтом и Дилом, где линии коммуникаций были самыми короткими, защита с воздуха была бы самой сильной и время передвижения грузовых кораблей и перелета воздушной техники было бы наименьшим. Было очевидно, что враг тоже понимает все это, но немцы были так уверены в своем превосходстве, что надеялись победить только за счет мастерства.

При любых других обстоятельствах конфликт из-за ширины фронта вторжения затруднил бы взаимодействие армии и “Кригсмарине”, но многолетняя дружба между начальником штаба сухопутных сил генералом Гальдером и руководителем штаба морских операций адмиралом Шнивиндом помогла сгладить острые углы. Двадцать пятого мая Гальдер вылетел в Берлин, чтобы посетить Шнивинда и обсудить с ним, насколько реально новое гитлеровское предприятие. У Гальдера были сомнения в том, что Великобритания запросит мира. Нет, скорее всего, она полна решимости дать врагу сражение на своей собственной территории.[87]

Гальдер покинул Берлин, удовлетворенный обещаниями “Кригсмарине” подготовить к началу июля множество (около 1000) малых самоходных судов, которые смогут одновременно перевезти около 100.000 человек[88]. Практически, на тот момент судов в наличии фактически не было: в середине июня флот с трудом мог принять 7500 солдат единовременно.

Гальдер записал в своем дневнике[89]: “Прикрытие (от огня артиллерии противника) и поддержка десанта на втором этапе перехода морем и в период высадки должна быть обеспечена авиацией.

Угроза со стороны подводных лодок противника может быть устранена с помощью противолодочных сетей. Угроза со стороны надводных кораблей противника может быть ограничена постановкой минных заграждений и действиями подводных лодок и авиации в сочетании с огнем береговой артиллерии.

Крутой берег — только в районах Дувра, Данджнесса и мыса Бичи-Хед. В остальном побережье удобно для высадки...” Далее Гальдер коснулся вопроса использования крупных буксируемых барж, упомянул штурмовые лодки системы доктора Федера, которые в это время проходили испытания (“выпуск достаточного количества, по-видимому, будет возможен в июле”), а также самоходные танкодесантные паромы Тодта. Шнивинд, со своей стороны, подчеркнул необходимость хорошей видимости, безветрия и отсутствия волнения на море (и на то, и на другое в июле смело можно было рассчитывать). Разумеется, адмирал настаивал на неограниченном использовании в интересах операции всех портов между Сеной и Шельдой.

Встреча Гальдера со Шнивиндом не только разрешила ряд проблем, связанных с организацией взаимодействия родов войск, но также придала дополнительный импульс штабным работникам, занятым планированием вторжения. Гальдер, наконец, почувствовал, что 24 мая Гитлером было принято судьбоносное решение и что поэтому “все должно делаться с максимальной[90] <Карта “Операция “Морской Лев”: планы”>[91] быстротой”. Гальдер переговорил на эту тему с Браухичем, Кессельринг же через Валдау увеличивал давление на своих планировщиков. После того, как был утвержден план атаки Дюнкерка, Кессельринг свалил эту задачу на своего начальника штаба Шпейделя, а сам приступил к изучению плана предварительных мероприятий операции “Морской лев”, имея в виду прежде всего проблему увязки действий против Англии с неизбежными требованиями сухопутных войск поддержать их во время второй фазы битвы за Францию.

“Люфтваффе”

“Люфтваффе”, в принципе, создавались как чисто тактические воздушные силы, предназначенные главным образом для непосредственной поддержки сухопутных войск[92]. Некоторые соединения, правда, получили опыт действий против кораблей, но без использования авиаторпед. Германские ВВС не доверяли этому оружию, с которым много экспериментировал флот, но добился едва ли 50-процентного результата[93].

“Люфтваффе” также обладали некоторыми (весьма ограниченными) возможностями в осуществлении стратегических бомбардировок городов и промышленных районов[94]. Ночные бомбардировки, однако, требовали особой аккуратности, поскольку наведение по радиолучам не было в достаточной степени отработано. Днем же бомбардировщики были не способны защищать себя от атак вражеских истребителей и требовали эскорта. Это означало, что их реальный “дневной” боевой радиус определялся[95] тактико-техническими характеристиками истребителей и не превышал 250 км[96].

Кессельринг понимал, что за те четыре недели, которые оставались в его распоряжении до начала операции по уничтожению RAF, установлению господства в воздухе и переходу к прямой поддержке высаживающихся частей, он должен разместить эскадрильи Второго воздушного флота на новых аэродромах, находящихся как можно ближе к Англии (не все эти аэродромы уже были захвачены немцами), обеспечить их охраной, определить силы врага, диспозицию его эскадрилий и используемые им тактические приемы, наконец, подготовить эскадрильи и их командиров к операциям принципиально иного характера, нежели проводившиеся до сих пор. Это были сложнейшие задачи, но Кессельринг надеялся на свой талант, энергию и природный оптимизм.

На 5 июля Второй воздушный флот насчитывал:

200 бомбардировщиков дальнего радиуса лействия (He.111, Do.17)[97],

50 двухмоторных истребителей Bf.110,

20 дальних разведчиков (в том числе, несколько четырехмоторных самолетов Fw.200 “Кондор”);

в течение месяца должны были войти в строй:

700 бомбардировщиков Ju.88,

280 пикирующих бомбардировщиков Ju.87,

550 одномоторных истребителей Bf.109,

100 двухмоторных истребителей,

30 разведывательных самолетов дальнего радиуса.[98]

Постепенно Кессельринг начал наращивать давление на противника: операции против избранных объектов на побережье и в глубине Англии должны будут осуществляться и днем, и ночью. Он намеревался втянуть силы RAF в бой, прощупать структуру противовоздушной обороны Великобритании, по возможности — причинить ущерб портовым сооружениям, подорвать каботажное судоходство в водах Ла-Манша. Конечно, речь шла и о том, чтобы ознакомить пилотов с театром военных действий и постепенно подготовить их к решающим сражениям, намеченным на 9 июля.

В то время, как Второй воздушный флот заканчивал передислокацию, Шперле, чей Третий воздушный флот уже развернул боевые действия в рамках последнего этапа Французской кампании, начал подготовку к операциям на левом фланге расположения сил Кессельринга. Завершив текущие задачи, Третий воздушный флот должен был полностью переключиться на поддержку действий Второго.

Первого и второго июня “Люфтваффе” начали бомбить транспортные узлы центральной Франции. Затем подверглись опустошению пригороды Парижа. И, наконец, немцы переключились на аэродромы. Наступал решающий момент в битве за Францию. Ее ход будет подробно описан в главе 3.

В ночь на 5 бомбардировщики Кессельринга приступили к пробным вылетам. Над территорией Англии самолеты держались на низкой высоте. В городах и деревнях завыли сирены. Жители страны, слыша тяжелый рокот вражеских моторов, понимали, что враг на пороге их дома. Они учились воспринимать бомбежки как новую реалию жизни. Падали бомбы, грохотали зенитки. Ни одна из сторон еще не сражалась в полную силу. Немцы старались дать своим экипажам возможность совершенствовать навыки ориентирования при помощи радиолучей, посылаемых станциями наземного управления. Об этой предварительной фазе операции “Морской лев” рассказывается в главе 4.

“ Кригсмарине”

Какими же ресурсами располагали “Кригсмарине” накануне вторжения в Англию? К первому июня были сделаны кое-какие[99] подсчеты. Если удастся избежать потерь в Норвегии, то на подступах к Ла-Маншу можно будет рассчитывать на следующие суда:

2 линейных крейсера (“Шарнхорст” и “Гнейзенау”)[100]

2 броненосца, устаревшие еще до Первой Мировой войны (“ Шлезине”,” Шлезвиг-Гольштейн”);

1 “карманный” линкор (“Адмирал Шеер”);

1 тяжелый крейсер (“Хиппер”);

3 крейсера (“Кельн”, “Эмден”, “Нюрнберг”);

10 миноносцев и эскадренных миноносцев;[101]

34 эскортных корабля[102];

30 подводных лодок;

20 торпедных катеров (S-boats, которые англичане обычно называют F- или Е- boats).

В распоряжении флота также имелись минные заградители, тральщики и моторные лодки. Конечно, этого было недостаточно, чтобы противостоять Королевскому флоту. Но ведь оставались еще авиация и береговая артиллерия в узких местах Проливов. И кто знает...

Важнее всего было отсутствие в составе флота специально сконструированных десантных судов. В результате для перевозки войск приходилось использовать импровизированные флотилии, состоящие из малых судов, переоборудованных барж системы “трамп”, рыбацких лодок и прогулочных пароходиков. К этому сборищу судов могли добавиться самоходные паромы “Зибель”, разработанные “Люфтваффе”. В некоторых случаях на этих паромах устанавливались авиационные двигатели и пропеллеры с самолетов,[103] которые крепились над надстройкой. “Зибели” несли 88-мм орудие, разработанное как зенитное, но используемое в войсках в качестве противотанкового и противопехотного[104]. Однако паромов было мало, и основой флота вторжения так или иначе оставались малоразмерные коммерческие суда. Редер с характерной для него мрачностью предсказывал, что реквизиция столь большого числа гражданских плавсредств приведет к уменьшению на 30 процентов жизненно важной каботажной торговли, не говоря уже о значительном сокращении рыболовства. Работа по подбору и мобилизации пригодных для нужд армии судов продвигалась быстро, невзирая на его опасения. Одновременно приводились в порядок порты, предназначенные для сосредоточения “армии вторжения” (прежде всего, ремонтировались пирсы и портальные краны). Роттердам, Остенде, Дюнкерк, Кале, Булонь — ни один из этих портов не функционировал в полную силу, но ни один и не был полностью выведен из строя. Минные заграждения и противоторпедные сети были вынесены вперед, обеспечивая какую-то защиту баз. Всюду были расставлены батареи зенитных орудий, контролирующих небо над портами и другими жизненно важными пунктами. Уже начался сбор штурмовых частей...

К концу мая разработчики плана вторжения столкнулись с серьезными тактическими трудностями. В то время как Армия настаивала, чтобы войска доставлялись на вражеский берег компактными эшелонами, сохраняющими структуру и балансировку подразделений (чтобы непосредственно после высадки части могли вести правильный бой), руководство “Кригсмарине” считало, что обеспечить столь строгую организацию движения импровизированного “флота вторжения” не удастся ни при каких условиях. Моряки подчеркивали, что было бы слишком жестоко требовать от капитанов поддерживать парадный строй и следовать точно по расписанию среди песчаных банок, мелей и минных полей Пролива. Они надеялись, в лучшем случае, поддерживать постоянный поток судов в течение нескольких дней, но, что касается армейских подразделений, они, скорее всего, перемешаются задолго до высадки. “Конечно, „Кригсмарине” сделает все возможное, чтобы[105] пойти навстречу Армии, но лучше, если штаб сухопутных сил будет планировать свои операции, исходя из неизбежности полного хаоса на берегу”. В течение пяти дней специалисты по планированию не могли найти выход из этого тупика. Проблему разрешил Гитлер, который 5 июня приказал командным инстанциям найти компромисс[106].

Он потребовал от “Кригсмарине” сделать все возможное, чтобы удовлетворить требования Армии. Одновременно он предупредил командование сухопутных сил, что следует быть готовым к необычному сражению, которое будут вести перемешанные случайным образом соединения. Гитлер сказал, что штурмовые части не будут высаживаться первыми. Когда они подойдут к берегу, там уже приземлятся парашютисты, поэтому английские силы также будут дезорганизованы. Зато прекрасно подготовленные немецкие штабные офицеры, используя тактически гибкую и продуманную организацию германских войск, смогут создать из перемешавшихся при высадке войск полноценные боевые группы. Так был разрешен “эскадренный строй”, прозванный капитан-лейтенантом Ф.Руге, командующим тральными и эскортными силами в Проливах, “стадом свиней”. Как ни странно, эта неправдоподобная тактика сработала.

Сухопутные силы

После череды боев в Норвегии, Голландии и Бельгии немецкие воздушно-десантные части были направлены на отдых и переформирование. Седьмая парашютная дивизия получила третий полк, который приступил к усиленной боевой подготовке. Двадцать вторая посадочная дивизия пополнилась транспортными самолетами: ко дню вторжения немцы подготовили не менее пятьсот Ju.52 и несколько четырехмоторных Ju.90 (не все они были полностью боеспособны).[107]

Кроме воздушно-десантных войск, к операции привлекались и другие подразделания специального назначения, в том числе — принадлежащий абверу полк “Бранденбург-800”, укомплектованный профессиональными диверсантами, знающими английский язык. Во время сражений во Франции, Бельгии и Голландии это элитное подразделение ничем особенным себя не проявило, и теперь личный состав полка ждал нового вторжения, мечтая, наконец, продемонстрировать все свои возможности.

Предполагалось также использовать специалистов из лейб-штандарта “Великая Германия”, обученных управлять знаменитым “Шторхом”. Этот легкий моноплан с полностью механизированным крылом мог совершить посадку на полосу, едва превышающую его длину, скрытно доставив на территорию противника до пяти человек. [108]

Для высадки с моря были выбраны 17-я пехотная дивизия и 6-я горнострелковая дивизия[109] ; им предстояло высадиться на берег западнее Фолкстоуна и затем подняться на скалы между Фолкстоуном и Дувром. Многое здесь зависело от навыков солдат в скалолазании.

Семнадцатая дивизия имела в своем распоряжении тяжелое вооружение, в том числе — танки Pz.III и Pz.IV. Тридцать два[110] специально приспособленных Pz.III предназначались для атаки из-под воды — они могли двигаться по дну на глубине до 8 метров. Все танки предполагалось перевозить на специальных десантных баржах с носовыми аппарелями[111].

В июне — начале июля немецкие войска приступили к активным тренировкам на морском побережье. Научившись быстро спускать на воду штурмовые резиновые лодки и управлять ими на спокойной воде рек и каналов, солдаты перешли к отработке действий в зоне прибоя, приливно-отливных течений. Армия и флот стремились разобраться в проблемах друг друга, разрешить все трудности и наладить взаимодействие.

После отработки индивидуальных навыков начались тренировки в составе тактического соединения. Очень скоро стало ясно, что в “День Звезды”[112] командирам десантных судов придется столкнуться с тяжелейшими, едва ли разрешимыми проблемами. Люди работали круглые сутки, пытаясь справиться с нарастающими, как снежный ком, трудностями; если они и не стали подлинными профессионалами в амфибийных операциях, то, во всяком случае, проявили в преддверии решающих испытаний отвагу и изобретательность.

С конца июня началось размещение германской тяжелой артиллерии на побережье Ла-Манша. Для непосредственной обороны берега предназначались 105-мм полевые гаубицы[113] дальностью 10700 м и более мощные 150-мм орудия дальностью 13300 м. Двухсотдесятимиллиметровые орудия должны были прикрывать десантные суда в случае появления в проливе легких сил неприятеля.

Кроме этого “стандартного набора” полевой артиллерии, на берегах Пролива удалось разместить еще 29 дальнобойных орудий[114] (часть из которых устанавливалась на рельсах) калибра от 170 до 380 мм. В их задачи входил обстрел противоположного берега пролива, контрбатарейная стрельба, разрушение укреплений Дувра, Фолкстоуна, Хайта, наконец, борьба с Королевским флотом. Предполагалось, что огонь этих орудий вызовет панику, если не в рядах английских войск, то, во всяком случае,— среди гражданского населения.

Потребности операции с самых первых дней превзошли возможности транспортной сети, сильно пострадавшей во время Французской кампании. Немцы прилагали все усилия, чтобы восстановить работоспособность мостов, железных дорог (и прежде всего — сквозных магистралей, ведущих в Германию) и портовых сооружений.

Далее, наступила очередь приведения в порядок аэродромов, промежуточных баз, шоссейных магистралей. Параллельно происходила сортировка снаряжения и оборудования, брошенного союзниками на полях сражения; речь шла не столько об использовании этой амуниции в интересах германской армии (хотя, разумеется, подобная задача имелась в виду), сколько о том, чтобы оружие не попало в руки будущих партизан.

Когда немцы осознали, что побежденные народы утратили волю к сопротивлению, оккупационный режим был несколько смягчен. Это позволило, в частности, использовать для обеспечения боевой деятельности вермахта местную рабочую силу. Французы и действительно были лояльны; жители Бельгии и Голландии сохранили, пожалуй, больше желания жертвовать собой во имя идеалов западных демократий.

Как бы то ни было, немцы разрешили весь комплекс проблем, связанных с передислокацией войск и подготовкой тыла к 5 июня 1940 года. После того, как группы армий Рунштедта и Бока рванулись на юг, их снабжение было переключено на Парижский узел железных дорог. Отныне все организационные структуры, созданные немцами в портах Ла-Манша, были ориентированы на нужды операции “Морской лев”.

Крещение “Морского Льва”

Определив необходимые для операции ресурсы, руководство ОКВ отдало распоряжение перейти к детальному планированию. Для координации действий, которые должны привести 16-ю армию[115] в Англию, были выделены Буш, командующий этой армией, Кессельринг, возглавляющий Второй воздушный флот и Лютьенс, вице-адмирал, один из ответственных командиров “Кригсмарине”[116]. Гитлер был удовлетворен уровнем планирования операции. 5 июня он приказал Кейтелю оформить директиву, которая положила бы начало открытым действиям по подготовке “Морского Льва”. Двумя днями позже фюрер подписал “Директиву № 16”, которая, между прочим, дала окончательное название операции (в предварительных разработках она обозначалась просто “Лев”). Документ определял задачу операции как “устранение всякой возможности использования территории Англии в качестве базы для продолжения войны против Германии, при необходимости Британских островов”. Директива требовала:

1. “Люфтваффе” должны достигнуть абсолютного превосходства в воздухе. Это рассматривается как необходимое условие для захвата парашютно-десантными войсками плацдарма, расположенного в глубине обороны противника, но достаточно близко к участкам высадки сухопутных сил. С момента десантирования “Люфтваффе” будут использованы в качестве “воздушной артиллерии”, ориентированной на непосредственную поддержку Армии и “Кригсмарине”; кроме того, к задачам ВВС относится обеспечение коммуникаций между плацдармом и французским побережьем.[117]

2. Армия осуществляет неожиданную для противника высадку на узком, приблизительно двадцатимильном фронте между Дилом и Хайтом, имея перед собой следующие задачи:

а) соединиться с воздушно-десантными частями;

б) установить контроль над портами Фолкстоуна и Дувра;

в) расширить плацдарм в глубину приблизительно до линии Рай — Файвершем, приложив усилия прежде всего к тому, чтобы как можно скорее захватить аэродромы, пригодные для размещения сил “Люфтваффе”.

3. Военно-морские силы:

а) перевозят армейские соединения через Ла-Манш;

б) взаимодействуя с “Люфтваффе”, предотвращают разрушение коммуникационных линий через Пролив флотом противника;

в) приводят в порядок порты и перевозят на плацдарм силы следующих эшелонов.

Следовало закончить формирование десантных соединений к 7 июля в предположении, что “Днем S” будет 13 июля.

Система управления должна была, по возможности, не отличаться от обычно используемой армией: “Кригсмарине” рассматривались как дополнительная шестерня в армейском механизме. Было понятно, однако, что могут иметь место серьезные проблемы с организацией движения конвоев — либо по причине неблагоприятной погоды, либо из-за появления надводных кораблей противника. “Люфтваффе”, следовательно, должны быть готовы поддержать усилия транспортной службы, организовав “воздушный мост” между английским и французским берегами; кроме того, следовало в максимальной степени использовать горючее, продовольствие и прочие материалы, захваченные у противника. Десантным соединениям было приказано ограничить экипировку возможным минимумом, дабы сэкономить место на высадочных средствах.

Администрация на оккупированных территориях находилась под юрисдикцией Армии и управлялась ОКХ. 1 июля была издана специальная инструкция, касающаяся организации и функций системы военного управления в Англии.

Чтобы ввести противника в заблуждение относительно времени, места, размаха и сущности “Морского льва”, был разработан специальный план дезинформации. Внимание противника должно[118] быть привлечено к возможности десанта на самых разных участках побережья Британских островов (в том числе — на территории Ирландской Республики), причем англичан следовало уверить в том, что вторжение — где бы оно ни состоялось, не может иметь место раньше августа. Переход остатков французского побережья в немецкие руки не должен был сопровождаться заметным изменением режима работы западных портов. В самом деле, Гавр, Шербур и Брест могли использоваться как обычные исходные пункты каботажного судоходства, и лишь однажды привычные торговые караваны обернутся флотом вторжения и повернут к Дувру. Разведка вражеского побережья и внутренних территорий организовывалась на широком фронте и отнюдь не сосредоточивала свои усилия на немногих избранных пляжах.[119]

Британские секретные службы должны были захлебнуться в потоке слухов и ложной информации — для этого предполагалось использовать дипломатические каналы, средства массовой информации и любые привходящие возможности[120].

Разумеется, использовалось и сосредоточение сил на участках, не имеющих никакого отношения к предстоящей операции. Воздушно-десантным войскам запрещалось покидать территорию внутренних районов Германии, дабы английские агенты на оккупированных территориях не обнаружили их присутствия на побережье.

Штаб армии разместился в Брюсселе рядом со штабом “Люфтваффе-два”. Там под надзором со стороны Кессельринга (иногда именуемого “председателем”) руководящие структуры Лютьенса и Буша учились согласовывать свои действия. Битва за Норвегию подошла к концу, сражение во Франции достигло своего пика, но германская авиация столкнулась с серьезным сопротивлением только над Англией, и теперь ответственные командиры и их штабы, выделенные для осуществления вторжения, оказались лицом к лицу с проблемами, в разрешении которых у них не было никакого опыта. Кое-кому из них эти проблемы представлялись неразрешимыми.[121]

III. Завоевание Западной Европы

Парадоксы отступления на море

Несмотря на неистовые бомбардировки “Люфтваффе” и безжалостное давление со стороны немецких горно-стрелковых войск, продвигающихся с юга, объединенные норвежские, французские и польские войска 28 мая приняли решение отвоевать порт Нарвик. Но всем — и наступающим, и обороняющимся — быстро стало понятно, что это лишь пустые надежды: вести о несчастье во Франции не оставили другого выхода, кроме немедленного оставления непригодной для обороны позиции в Норвегии и сосредоточения всех оставшихся сил для защиты Франции и Великобритании. К 8 июня войска, размещенные к югу от Нарвика, были отведены, также были приняты меры к спасению соединений, находящихся в самом Нарвике. Эти приготовления не прошли незамеченными для немцев, которые вознамерились нанести во время эвакуации максимальный ущерб союзному флоту и конвоям. Повреждения, ранее полученные линейными крейсерами “Шарнхорст” и “Гнейзенау”, были к тому времени устранены. 4 июня при ясной погоде эти корабли вместе с крейсером “Адмирал Хиппер” покинули Киль и направились на север,[122] чтобы к 8 числу прийти в норвежские воды. Немецкий отряд не был обнаружен ни находящейся на пути его следования британской подводной лодкой, ни воздушными патрулями и еще раз продемонстрировал, как легко немецкие корабли могут оказаться в любом месте театра военных действий.

Немцы наткнулись на большое количество груженных отступающими войсками транспортов, которые сопровождали лишь несколько крейсеров, эсминцы и два авианосца, так как остальные военные корабли Британского флота или были задействованы в других операциях или ремонтировались в доках.

К радости немецкого капитана 3-го ранга Маршалля, англичане были захвачены врасплох. Потопив пустой транспорт и небольшой танкер (и отпустив плавучий госпиталь), он незаметно продвинулся на север и в полдень 8 июня заметил на горизонте авианосец “Глориес”[123], сопровождаемый парой эсминцев, но не прикрытый “воздушным патрулем”. Поставив дымовую завесу, британские эсминцы приготовились к торпедной атаке, но немецкие корабли были оборудованы радарами обнаружения и смогли точно поразить цели сквозь дым[124]. За короткое время немцы потопили три британских корабля, но это едва не стоило им всех[125] надежд на завоевание Великобритании. В последний момент эсминец “Акаста” сумел нанести торпедный удар по “Шарнхорсту” и серьезно повредил его. В результате боеспособноеть немецкого линейного крейсера пострадала настолько, что ему потребовался многомесячный доковый ремонт[126]. Приказы убедили Маршалля отступить вместо того, чтобы двигаться вперед и громить беззащитные корабли союзников. Таким образом, последние войска, которым надлежало покинуть Нарвик, благополучно достигли места назначения, сохранив свои силы и вооружение для будущих сражений.

Битва за Францию

Через 24 часа после того, как германская эскадра покинула Киль, немецкая армия возобновила наступление во Франции. Вермахт намеревался увеличить свои обширные завоевания, будучи уверенным в том, что его мощь позволит легко сломить противника, который рассредоточил свои подвижные соединения[127].

Помимо непрерывных рейдов против французских центров сообщения и аэродромов, “Люфтваффе” использовали свои непревзойдённые пикирующие бомбардировщики для штурмовки передовых французских позиций у устья Соммы и в районе Ретеля. К этим бомбардировкам добавились артиллерийские обстрелы очагов французского сопротивления в укрепленных деревнях, лесных районах и[128] небольших городах. Командование союзников, в свою очередь, надеялось, что эти укрепленные пункты смогут если не остановить немецкие бронетанковые дивизии, то хотя бы на какое-то время задержать их.

Левый фланг немецкого фронта занимала группа армий “А”, возглавляемая фон Рунштедтом; ее главной ударной силой была танковая группа Гудериана. На правом фланге была сосредоточена группа армий “Б” фон Бока. В состав последней входила танковая группа Клейста, включающая 14-й, 15-й и 16-й корпуса, то есть — шесть из десяти наличных бронетанковых дивизий. Эти огромные силы были брошены на скорейший захват побережья Канала, именно на этом участке чаше всего использовались драгоценные пикирующие бомбардировщики.

Первоначально сопротивление на протяжении всего союзного фронта было довольно стойким.

Наконец-то французы сражались всерьез, но, увы, было уже слишком поздно. Как личинки сырной мухи в выдержанном сыре, умело управляемые немецкие ударные группировки проделали путь сквозь внешние оборонительные сооружения. Утром 7 июня 7-я танковая дивизия[129] 15-го механизированного корпуса генерал-лейтенанта Гота вышла на оперативный простор и к сумеркам продвинулась на 37 миль в сторону Сены, остановившись всего в 25 милях от Руана.

Повсеместно французская армия, лишенная подвижного резерва, уступала немецким бронетанковым силам, за которыми следовали моторизованные и пехотные дивизии, готовые ринуться на юг. Беженцы заполонили дороги. Города и села были преданы огню; гражданское правительство фактически уже не управляло страной. Иногда отступающие британские и французские войска ошибочно принимали свободно передвигавшиеся в тех местах немецкие отряды за свои. Довольно часто немецкое присутствие благожелательно принималось французским населением, которое уже не хотело продолжения проигранной войны. B неразберихе едва ли кто-нибудь заметил, что после первых 48-ми часов наступления пикирующие бомбардировщики практически исчезли со сцены военных действий — согласно плану,[130] < Карта “Падение Франции. Июнь 1940 года” >[131] они были отозваны для осуществления операции “Морской лев”. До конца кампании лишь летающие на большой высоте горизонтальные бомбардировщики да атакующие с бреющего полета истребители обеспечивали поддержку сухопутных войск. “Люфтваффе” почти не встречали сопротивления.

Британские солдаты и летчики более не питали иллюзий, что французы смогут выдержать немецкий натиск. Черчилль, тем не менее, пытался поддержать своего союзника, давая Рейно заведомо невыполнимые обещания. После 8 июня британцы должны были побеспокоиться о сохранении оставшихся в их распоряжении сил, чтобы усилить оборону в собственной стране. В течение последующих двух недель имело место состязание между немцами и британцами по захвату портов, пригодных для эвакуации войск, хотя окончательное решение об отзыве британских экспедиционных войск выло отложено до 15 июля.

Первый этап этого состязания выиграли немцы, когда 7-я бронетанковая дивизия, наступающая к северу от Руана, 10 числа окружила французскую 10-ю армию и британскую 51-ю горную дивизию при Сен-Валери-ан-Ко и уничтожила войска союзников раньше, чем Королевский флот, которому препятствовала туманная погода и плохое управление, смог организовать эвакуацию. Удалось спасти не более 3000 человек.

Далее, по мере продвижения линии фронта вдоль побережья на юг, действия англичан стали более слаженными. Флотилии британских транспортных судов использовались с максимальной интенсивностью: им была поставлена задача вывезти людей и боевую технику, главным образом танки и пушки, которых в стране ощущался явный недостаток. Так как 7-я танковая дивизия вермахта пострадала во время сражения при Сен-Валери, у союзников появилось время, чтобы эвакуировать 11059 британских солдат из Гавра. Большая часть из них была доставлена в Шербур, который, правда, в свою очередь пришлось эвакуировать, когда 18 июня к нему приблизились части Роммеля. Всякий раз, когда появлялись британские корабли, за ними следовали немецкие бомбардировщики: потери росли, все больше транспортных судов тонуло, все больше бесценных эсминцев выходило из строя. Тем не менее, из Шербура, Сен-Мало, Бреста, Сен-Назара и Ла-Рошели были отправлены на родину 52-я дивизия, 1-я Канадская дивизия и остатки 1-й танковой дивизии. Удалось также собрать[132] остатки британских, французских, бельгийских, польских, чешских вооруженных сил и эвакуировать их из некоторых других портов атлантического побережья Франции. Последние корабли вернулись в Англию 25 июня. В этот же день британские команды подрывников уничтожили два новейших и незаконченных французских линкора (“Ришелье” и “Жан Барт”), несмотря на возражения французского морского командования, опасающегося, что взрывы могут повредить жизненно важные портовые сооружения.

Италия вступает в войну

10 июня на головы союзников обрушился новый тяжелый удар. В Риме выступил итальянский диктатор Бенито Муссолини, чтобы под аплодисменты своих сторонников заявить, что Италия вступила в войну для “освобождения” Савойи, Ниццы и Корсики и что отныне она находится в состоянии войны с Францией и Великобританией. Правда, итальянская армия в Альпах не произвела на французов большого впечатления, когда 20 июня, через десять дней после объявления войны, она попыталась перейти в наступление[133]. Равным образом, не вызывал страха и Итальянский королевский флот, направленный Дуче против объединенных сил французского флота в Западном Средиземноморье и британского флота на востоке.

Муссолини искал выгоды без риска и надеялся, что немцы помогут ему в этом. Он предполагал, что французы капитулируют в течение недели, а британцы, которых он превзойдет[134] численно,— вскоре после этого. Однако 10 июня, когда французский главнокомандующий генерал Вейган проинформировал премьер-министра Поля Рейно о том, что необходимо прекращение военных действий, Рейно приказал ему продолжать сражаться. Одновременно премьер обратился к президенту Рузвельту за помощью, которая не могла быть оказана[135].

Поражение следовало за поражением, немцы приближались к Парижу, который пал 14 июня. Правота Вейгана стала самоочевидной, поэтому Рейно ушел в отставку. Его место было занято 16 июня почитаемым маршалом Петеном, который сформировал новое правительство и вскоре заключил перемирие с немцами. 22-го в Ретонде был подписан договор о прекращении войны — в том же самом салон-вагоне маршала Фоша, в котором в 1918 году подобное унижение было нанесено немцам.

Для двух наций, которым за последние два столетия стали привычны колебания между поражением и победой, примирение гордости с действительностью оказалось проще, чем это могло быть для британцев, которые до сих пор не смирились со своим поражением в 1782 году в Северной Америке.

Великобритания остается в одиночестве

Попытка Рейно переместить французское правительство в Северную Африку и продолжать войну на стороне Великобритании потерпела неудачу.

Черчилль же объявил решение своего правительства о продолжении войны, сказав: “Если нужно, то годами, если нужно, то в одиночестве”, — но возможности страны были строго ограничены военным потенциалом ее армии. Хотя Черчилль и говорил[136] парламенту, что его профессиональные советники “уверены, что существуют обоснованные и разумные надежды на окончательную победу”, это совсем не означало, что военные специалисты верили, что вторжение будет предотвращено или что вторгшийся враг обязательно будет разбит. Они каждый день ожидали атаки воздушно-десантных войск и сомневались, что ее удастся отразить. Кроме того, соотношение сил на море теперь, после поражения Франции, внушало серьезное беспокойство. Ведь корабли и эскадры, которые еще вчера были союзниками англичан, теперь хранили нейтралитет, а то и вовсе открывали огонь по британскому флагу. Что же касается британского Королевского флота, то он понес серьезные потери у французского побережья (где сильно пострадали флотилии эсминцев) и в Норвегии. В корне изменившаяся к 22 июня 1940 года обстановка на море могла быть охарактеризована следующим образом:

1. Флот Метрополии (под командованием адмирала Чарльза Форбса) был существенно слабее, чем когда-либо со времени предыдущей зимы. (Об этом смотри также главу 4.) Несколько утешало, что немецкий флот также понес серьезные потери, которые дополнительно возрастут на следующий день, когда подводная лодка Его Величества “Клайд” выпустит торпеду в “Гнейзенау”, сопровождавший поврежденный “Шарнхорст” на пути в Германию из Норвегии[137].

2. Средиземноморский флот (под командованием адмирала Каннишхема) не был способен защищать все Средиземное море. После разгрома французского флота Мальта осталасъ без защиты, и Гибралтар потерял свое значение[138]. Более того, существовала тревожная неизвестность в отношении возможных, намерений французскою флота, часть кораблей которого находилась в британских портах, часть — в Тулоне, а самые мощные боевые единицы — в Оране. Адмирал Дарлан, морской министр, предоставил Великобритании официальные гарантии в том, что флот не перейдет в руки немцев, и условия договора о прекращении войны отвечали этим обещаниям. Тем не менее, англичане не могли игнорировать опасность со стороны полностью боеспособного французского военно-морского флота, корабли которого оставались серьезной потенциальной угрозой. Потому было принято важное решение усилить оборону западного Средиземноморья и одновременно нейтрализовать французские корабли, любой ценой предотвратив их переход под немецкий контроль[140].

Для достижения этих целей пришлось передислоцировать британские военно-морские силы, ослабив Флот Метрополии. Линейному крейсеру “Худ”, линкорам “Резолюшн” и “Вэлиант”, авианосцу “Арк Роял”, двум крейсерам и одиннадцати эсминцам было приказано 27 июня отплыть из Великобритании в Гибралтар. Этими кораблями, названными соединением “Н”, командовал сэр Джеймс Соммервилл, наделенный особыми полномочиями. Дислоцированное в Гибралтаре оперативное соединение Соммервилла могло действовать как в западном Средиземноморье, так и в Атлантике; при необходимости оно могло быстро вступить в Английский канал и поддержать флот метрополии. Иными словами, был образован сильный оперативный резерв, отдаленный от непосредственной угрозы немецкой атаки и при этом способный оказывать влияние на весь регион[141].

3. Политическая карта Европы испытала значительные изменения, так как западноевропейское побережье от мыса Нордкап до Байонны было отныне в руках немцев; также существовала угроза, что Испания во главе с фашистским диктатором генералом Франко присоединится к Германии и Италии.[142] <Силуэты кораблей Королевского флота>[143]

Германские военно-морские и военно-воздушные силы дальнего действия получили теперь свободный выход к Атлантике: более им не требовалось идти извилистым путем через узкие моря, окружающие Британские острова. Они могли прорываться через туманные водные просторы на севере, могли выйти из Бреста или портов Бискайского залива — и оказаться там, где это необходимо.

Впервые за всю историю Великобритании коммуникации между Островами и американским континентом действительно оказались в опасности — и именно в тот момент, когда получение военной техники из США, продовольствия и воинских контингентов из стран Содружества стало жизненно важным. Возникла очевидная необходимость содержать с целью защиты судоходства от угрозы со стороны немецких надводных рейдеров и подводных лодок соответствующий военно-морской патруль.

Создание соединения “Н” и Западного патруля было смелым шагом — особенно в сложившихся условиях, когда флот был дезорганизован понесенными потерями.

Проходили дни, и к британцам стала просачиваться скупая информация о передвижениях неприятеля. Допрос беженцев и военнослужащих, в последний момент бежавших из германской западни, дал информацию о значительном сосредоточении немецких боеприпасов и авиации на аэродромах Бельгии и Северной Франции. Радарные станции, которые образовывали так называемую внутреннюю цепь противовоздушной обороны Великобритании, иногда обнаруживали эскадрильи вражеских самолетов как над удаленными от моря территориями, так и в районе Амьена. Кроме того, некоторая не слишком обширная информация поступала от возвращающихся с заданий эскадрилий бомбардировщиков, а также от фоторазведотряда RAF под командованием маршала авиации Фредерика Боухилла: из фотографий, снятых одиннадцатью специальными самолетами-разведчиками. (Только три самолета этой службы относились к современному классу и были “спитфайрами” разведывательной модификации.)

По ночам подходы к острову патрулировались малыми кораблями и авиационными патрулями берегового командования. Часовые с вершин утесов пристально вглядывались в небо, пытаясь разглядеть при свете яркой луны приближающиеся вражеские самолеты.[144] <Силуэты немецких кораблей>[145]

Британские конвои, двигавшиеся по морю, и береговые наблюдатели недолго напрягали глаза понапрасну. Вскоре ночные небеса стали озаряться ярким, будто дневным, светом и наполняться ревом самолетных двигателей Второго воздушного флота Кессельринга, равномерно усиливающего нажим. День за днем и ночь за ночью, пока приближался “S-Day” “Морского льва”, воздушная битва владела умами и напоминала британским начальникам штабов о том, что минута, которой они боятся больше всего на свете, скоро наступит. Флот настаивал на своей первоначальной версии: при благоприятных условиях враг может высадить с маломерных быстроходных судов несколько тысяч человек. Считалось, что в наиболее угрожаемом положении находится участок между Уошем и Лэнд-Эндом на юго-западном побережье Великобритании.

Моряки полностью соглашались со штабом военно-воздушных сил, который верил, что вторжение с моря неосуществимо до тех пор, пока истребительной авиации RAF под командованием маршала авиации сэра Хью Даудинга не нанесено серьезного поражения.

Однако если такое случится, опасность победоносного немецкого “воздушного блицкрига” станет абсолютно реальной, — этого уже никто не отрицал. И пусть даже явные признаки, указывающие на скопление вражеских кораблей и войск вблизи французских портов, и не были обнаружены британцами, — имелись все основания утверждать, что сосредоточение сил для вторжения начато.[146] <Стр. 84–85 — Воспроизведение английской листовки, обращенной к предполагаемым оккупантам>[147]

IV. Британия прижата к стене

“Отечество в опасности”

Когда 5 июля начались постоянные ежедневные налеты на Британию, это, несмотря на повсеместное ожидание агрессии, вызвало некий шок. Британцам в резкой форме объяснили, что они более не живут на отдаленной от полей сражения территории. Бездеятельность в девятимесячной “странной войне”, начавшейся в сентябре 1939 года, в свое время привела к тому, что у англичан исчез страх перед бомбардировками с воздуха, хотя до войны предсказывались и массовая гибель людей, и огромные разрушения. В ту зиму меры по гражданской обороне оценивались как перестраховка. Теперь же, когда разговоры о надвигающемся вторжении были у всех на устах, когда появлялись люди с повязками на руках, называющие себя “добровольцами”, когда гудела вражеская авиация, были слышны выстрелы зенитных орудий, свист и взрывы редких пока бомб, жители Островов впали в ту невероятную смесь отчаяния, паники, твердости, скептицизма и эйфории, которая характерна для времен очередного исторического Армагеддона, избежать которого нации уже не удастся. К середине зимы, однако, население Лондона приучило себя[148] к мысли о невозможности воздушных налетов, так что с приходом июня более трети столичных хозяйств не обеспокоились принятием даже элементарных мер предосторожности на случай бомбардировок, если не считать обязательного ночного затемнения.

И вот теперь, вместо самодовольства, лихости и азарта, лондонцами овладело отчаяние, и они начали принимать лихорадочные меры по защите города от взрывов и пожаров. Увы, только один из четырех человек знал, как поступать с зажигательной бомбой. Лишь несколько убежищ были предназначены для долгого пребывания, а большое число укрытий вовсе не соответствовало требованиям.

Между тем многие люди, эвакуировавшиеся в 1939 году, вернулись назад, веря, что города хорошо защищены. Даже когда начали стрелять пушки, некоторые сельские жители перебирались в город. Шум пришедшей в их дом войны быстро истощал нервную систему людей, лишая их сна и истязая ежедневными страхами. Разрушение нормальной жизни породило недееспособность и полный упадок боевого духа, к чему не были подготовлены органы гражданской обороны.

Чувство тревоги стало постоянным ощущением жителей областей Дувра и Фолкстоуна, объявленных “Зоной обороны” и подлежащих обязательной эвакуации в случае надобности. Пока самые стойкие члены общества заботились о воинах, которые вернулись из Дюнкерка, пополняли экипажи кораблей и работали в доках, укрепляли оборонительные сооружения для проведения мер противовоздушной обороны, патрулировали местность и стояли по ночам в дозоре на вершинах гор, чтобы своевременно увидеть вражеских парашютистов, трусливые обыватели начали уезжать. В их распоряжении оставалось много перевозочных средств, в достатке оснащенных топливом. Некоторые в багажных вагонах со скарбом осуществляли по четыре поездки в сельcкую местность; многочисленные городские дома оставались запертыми или просто брошенными.

С другой стороны, даже когда были получены директивы об эвакуации в принудительном порядке 60 процентов детей школьного возраста из прибрежных городов, располагавшихся между Ярмутом и Хайтом, мэры городов Дувр и Фолкстоун Дж. Керне и Дж. Гарр призывали своих горожан проявить решимость и остаться. Эти города оказались перед лицом банкротства из-за того,[149] <Карта “Система обороны Британских островов 30 июня 1940 года” >[150], что погибла практически вся торговля через Канал, а промышленность была эвакуирована. Дуврский совет противился требованию специального уполномоченного по юго-восточному региону сэра Окланда Геддса, который добивался назначения девяти членов Совета, чтобы те работали во время вторжения. “А что, — очень по-британски спрашивал Джон Уокер, — подумает Империя, если Дуврский совет не останется непоколебимым?”

Если бы жители осознали всю степень опасности, стоявшей перед ними, и слабость своей национальной обороны, они бы легче приняли возможную угрозу поражения. Пока они в большинстве своем следовали провозглашенным У. Черчиллем курсом на выживание и последующую полную победу, хотя сам Черчилль и его советники уже были всерьез напуганы направлениями и силой вражеских воздушных ударов.

С 5 по 19 июля были атакованы тринадцать аэропортов, шестнадцать фабрик и четырнадцать портов. Никто серьезно не пострадал, хотя враг и летал на средней высоте в 3000 м, то есть относительно низко, и лишился одиннадцати самолетов. Потери в людях были сравнительно небольшими: несколько бомб упали в черте Лондона далеко от центра, девять человек погибло в Кембридже.

Но причиной столь удачного для англичан исхода налетов было оборудование немецких самолетов новейшей радионавигационной системой Knickebein[151], позволявшей при любой погоде и с любой высоты поражать цели на расстоянии 400 метров от их местонахождения. Германские рейды совершались пока для отработки боевого применения этой системы. Немцы учились, у них было время и была технология.

Отвлекающие операции

Доклады разведки говорили о росте активности противника над Северной Германией и над датскими портами. Через нейтральные[152] < Карта “Система обороны юго-восточной Англии, 13 июня 1940 года” >[153] источники и беженцев, покидавших оккупированные территории, а также и по дипломатическим каналам начали приходить первые сведения о вражеских замыслах. Пока еще масштабы действий немцев, направление и расписание ударов оставались неясными, но из радиоперехвата переговоров Кессельринга с руководством, состоявшихся 24 мая, выяснилось, что воздушно-десантная операция возможна в любой момент. Однако июнь прошел без всяких сюрпризов, кроме того, не было даже намека на присутствие воздушно-десантных войск противника во Франции и Бельгии. Поэтому страх перед парашютной атакой на какое-то время исчез, и появилась уверенность, что широкомасштабное наступление произойдет только в августе.

Возможности британцев нанести поражение высаживающимся частям и соединениями, конечно же, были ограничены наличными ресурсами. Чтобы с какой-то надеждой на успех развернуть имеющиеся в распоряжении командования небольшие силы, требовалось угадать место, на которое обрушится главный удар врага.

Высшие штабы придерживались общего мнения, впервые высказанного вслух еще осенью 1939 года, когда почему-то начали циркулировать слухи о возможном вторжении: главной целью врага будет Восточная Англия. Эта уверенность подогревалась отсутствием данных о неприятельской активности в зоне Канала и регулярно поступающими сведениями о сосредоточении значительной части немецкой транспортной авиации и коммерческого флота в районах портов северной Германии и Дании.

Даже 30 июня, когда немецкая подготовка вдоль побережья Канала стала заметной невооруженным глазом, генерал Бранч из 10-го управления разведки заметил: “Восточная Англия кажется самой подходящей для удара, потому что она более всех удалена от главной базы нашего флота”.

Таким образом, при всеобщем развертывании морских сил и сухопутных военных отрядов, предпочтение отдавалось защите восточной части страны, а не юго-восточной, где враг действительно намеревался совершить попытку вторжения.

Кроме того, значительные силы англичан оставались в готовности на тот случай, если немцы попробуют захватить нейтральную Ирландию. Дублин твердо отказался от британской защиты и сохранил дипломатические отношения с Германией, тем не менее[154] (а может быть, поэтому?), Ирландская Республика рассматривалась в качестве мишени в немецком плане дезинформационных мероприятий.

Стратегия Королевского флота

Королевский флот использовал в первой оборонительной линии эсминцы и крейсера, предпочитая держать свои линкоры и авианосцы в отдалении от зоны действительных боевых действий. Тяжелые корабли предполагалось использовать только в том случае, если в их поле зрения окажутся главные силы немцев.

К 1 июля соединения Флота Метрополии были развернуты следующим образом:

Скапа-Флоу 2 линейных крейсера, 2 линкора, 3 крейсера, 3 эсминца

Розайт 2 крейсера

Ливерпуль 1 линкор

Исландия (Западный патруль) 1 авианосец, 7 эсминцев

Тайн 1 крейсер, 12 эсминцев

Хамбер 3 крейсера, 7 эсминцев

Харвич 9 эсминцев

Ширнесс 1 крейсер, 3 эсминца

Дувр 5 эсминцев

Портсмут 5 эсминцев

Западный патруль (в водах Британии) 1 линкор, 3 крейсера, 23 эсминца

Также в наличии было около 1100 легко вооруженных траулеров и небольших судов, распределенных вокруг Островов. Эти корабли использовались для эскортирования прибрежного судоходства или исполняли обязанности патрульных катеров. Они могли подать предупредительные сигналы о приближении врага, но были не в состоянии принести реальную пользу в бою.

Итак, для охраны Па-де-Кале был выделен минимум сил. Это объяснялось не столько уверенностью командования, что большая опасность грозит областям, располагающимся к северу от пролива, сколько пониманием того очевидного факта, что узкий и мелководный Ла-Манш чрезвычайно неудобен для маневрирования[155] крупных кораблей, особенно если учесть опасность со стороны вражеских крупнокалиберных орудий и бомбардировщиков. Минные поля, созданные для защиты торговых путей во Францию, теперь представляли большую ценность для немцев, чем для британцев, так как образовывали одну из сторон того “коридора с перилами”, который командование “Кригсмарине” намеревалось создать. Попытки британских минных тральщиков произвести разминирование пресекались авиацией и огнем орудий, расположенных на побережье Па-де-Кале.

По другую сторону пролива были поставлены оборонительные минные поля — вплотную к берегу — и боковые заграждения у вводов в гавани. В спешном порядке были усилены береговые батареи, защищающие порты и Па-де-Кале, но желание вице-адмирала Бертрама Рамсея, командующего обороной Дувра, установить дальнобойные пушки для использования против врага во Франции осуществлено не было. Впрочем, привели в боевую готовность единственное доступное 356-мм орудие. План морского ведомства основывался на своевременном использовании местных военно-морских сил, которых обеспечивали свежей информацией патрульные эсминцы, служба наземного наблюдения и воздушные патрули, следящие за портами противника. Надежды возлагалась также на получение предупреждения от “судов-ловушек”, снабженных гидролокаторами, и от прибрежной линии дрифтеров и моторных лодок, оборудованных радиостанциями и сигнальными ракетами. Первоначально предполагалось, что эсминцы, располагавшиеся ближе всего к угрожаемой зоне, должны немедленно контратаковать, чтобы предупредить высадку. Если бы эта атака потерпела неудачу, следующая попытка сорвать десантирование была бы отложена до сосредоточения значительных сил, состоящих из крейсеров и эсминцев и максимально прикрытых самолетами-истребителями.

При благоприятном ходе событий перехват мог быть осуществлен в пределах нескольких часов и даже, в лучшем случае, в пределах нескольких минут. Соединения крейсеров и эсминцев, дислоцированные в Ширнессе и Гарвиче, могли развернуться у входа в Канал в течение двух часов, а через пять часов передовые силы могли быть усилены кораблями из Хилла. Если бы в море вышли тяжелые немецкие корабли, было бы принято решение о[156] вступлении в бой линкоров, но управлять большими кораблями на ограниченном пространстве неудобно, и моряки всецело противились этому. По существу, морское ведомство уповало на везение и не давало никаких гарантий того, что враг не доберется до берега вообще без боя.

Армия без танков и пушек

Многое в предстоящем сражении зависело от армии, но вооруженные силы Метрополии под командованием генерала Эдмунда Айронсайда, хотя и имели избыток личного состава, были очень ограничены в материальной части. Первой задачей Айронсайда, как он ее видел после Дюнкерка, было “помешать врагу поднять мятеж и вырвать пушки из страны”. Его оперативный план, составленный на основе требований Генерального штаба, был предложен для рассмотрения 25 июня. Основой стратегии Айронсайда были оборонительные позиции, начинающиеся у побережья и прикрывающие так называемую “Линию Генерального штаба”, защищающую Бристоль, Центральные графства и Лондон. Сейчас строительство противотанковых укреплений на этой линии только начиналось.

В глубине страны создавался маневренный резерв, которому отводилась главная роль в организации контрудара против закрепившегося на берегу врага. Задержать противника — вот самое большее, на что были способны передовые оборонительные позиции, на которых были развернуты 786 полевых пушек, и “Линия Генерального штаба”, куда следовало доставить 167 противотанковых орудий. Но и подвижные силы, состоящие из 2-й бронетанковой дивизии, базирующейся в Линкольншире и имеющей в своем составе только 178 легких танков, вместо положенных по штату 213 средних и 108 легких, и из 1-й бронетанковой дивизии (которая вернулась из Франции, сохранив лишь 9 средних танков), располагающейся в Суррее, были ослаблены. К концу июня количество танков в последнем из названных формирований удалось довести примерно до 80 средних и сотни легких танков. Кроме того, в состав дивизии была передана 1-я танковая бригада, имеющая 90 тяжелых (пехотных) танков “матильда” (правда, вместо 180, положенных ей по штату). В[157] результате 1-я бронетанковая дивизия оказалась самой мощной ударной силой сухопутной армии Великобритании[158].

За оборону юго-восточной Англии отвечал XII корпус (под командованием генерал-лейтенанта А.Торна, а район Кента, где немцы планировали высадиться, был занят 1-й лондонской дивизией (под командованием генерал-лейтенанта С.Ф. Лиардета). Торн считал, что вероятность высадки десанта была самой высокой в области между Грейвни-Марш и Дувром и незначительной — к западу от Дувра. Поэтому он протянул оборонительную позицию корпуса от Болот до Дувра через Кентенбери; эта линия на большей части своей протяженности проходила вдоль железной дороги и только на малом участке включала в себя естественные укрепления, преодоление которых могло представить для наступающей стороны значительные трудности. Лиардету была поставлена тройственная задача: защищать взморье, быть готовым занять оборонительную линию корпуса и иметь возможность атаковать врага к востоку или к югу от этой линии. Такую диспозицию он назвал “просто смешной”. Первая лондонская дивизия носила название “моторизованная”, но к концу июня оно звучало насмешкой. Со времени своей мобилизации в сентябре 1939 г. и по сей день ее перевозочные средства сводились к нескольким грузовикам и фургонам, реквизированным у гражданских фирм. На кузовах некоторых из них еще оставались незакрашенные названия и имена прежних владельцев. Людей перевозили на автобусах, которые в более счастливые времена доставляли отдыхающих на побережье. В мае разведывательный мотоциклетный отряд 1-й дивизии был отозван и послан на верную гибель в Кале, мотоциклы же потом были отданы 1-й бронетанковой дивизии.

5 июля Артиллерийское командование 1-й бронетанковой дивизии, возглавляемое бригадным генералом Дж. Прайсом, распоряжалось[159] 34 орудиями полевой артиллерии и 12 разнокалиберными установками, способными пробивать танковую броню.

Все эти соединения были ограничены в боеприпасах, некоторое время не проводили учебных боевых стрельб и имели больше орудий, чем подходящего для их буксировки транспорта.

Что касается пехоты, солдаты большую часть времени копали и защищали мешками с песком стационарные защитные сооружения и только немногие упражнялись или стреляли из оружия, так как запасы боеприпасов для этих целей были малы. 198-я бригада удерживала береговую линию Айл-оф-Тенет. Гарнизон Дила, состоящий в основном из моряков (в количестве 3000 человек), находился по обеим оборонительным линиям этого порта; гарнизон Дувра, набранный из множества местных отрядов, защищал зону между Дувром и Фолкстоуном; гарнизон Шорнклиффа занимал береговое пространство от Сандгейта до Димчерчского редута; а 135-я бригада (отдельно от 45-й дивизии) — линию от Димчерча до Мидрипса. Первая лондонская бригада обеспечивала “якобы подвижный” резерв на севере, в то время как 2-я лондонская бригада находилась с той же целью на юге, имея также задачу контратаковать аэродромы Лимпна и Хоукинга, которые командование истребительной авиации намеривалось эвакуировать, если давление врага станет невыносимым[160].

В целом такое развертывание, смещающее силы к северу и ослабляющее южное направление, открывало широкие возможности для внезапного немецкого нападения. В случае падения береговых защитных сооружений оборонительная линия немедленно охватывалась с обоих флангов.

Все же, поддержанная пехотой Лиардета береговая оборона представляла собой довольно грозную силу. Две 234-мм[161] пушки из Дуврской цитадели могли поразить цели, находящиеся в середине пролива. Четыре старые 152-мм пушки (с прицельной дальностью[162] всего лишь в 11000 м) и две батареи современных 6” пушек (с прицельной дальностью 22900 м) усиливали защитные сооружения. К названным выше орудиям теперь прибавилось множество обслуживаемых моряками и артиллеристами вспомогательных батарей, расставленных с промежутками вдоль берега и состоящих из 102-мм и 152-мм пушек, некогда, во времена Первой Мировой войны, стоявших на боевых кораблях. Помешенные в наскоро устроенные орудийные окопы и снабженные только сотней снарядов на орудие (за неимением большего количества), они имели приказ вести огонь по крупным целям и вступать в бой с мелкими судами, только если последних будет очень много.

Противовоздушная оборона войск была совершенно недостаточной.

Для ночного освещения установили прожектора. Почти все современные зенитные орудия принадлежали 6-й дивизии ПВО генерал-майора Ф.Г. Холанда, которая отвечала за подступы к Лондону, основные порты и аэродромы. В районе Дувра и Фолкстоуна Холанд разместил 18 последних 94-мм пушек (которые можно было использовать и как противотанковые), несколько 76-мм зенитных орудий времен Первой Мировой войны, некоторое количество современных 40-миллиметровых “бофорсов”, счетверенные 20-мм пушки и много пулеметов. В нормальном состоянии эти орудия стреляли из подготовленных орудийных окопов.

Береговая оборона состояла из артиллерии, небольшого числа солдат, которые не имели в своем распоряжении достаточного количества мин и проволочных заграждений, чтобы затруднить продвижение вражеских танков и пехоты. На территории, удаленной от побережья, роты и взводы под командованием Лиардета сосредоточивались только на отдельных укрепленных участках. Они намеревались оборонять жизненно важные объекты: аэродромы Мэнстона, Хоукинга и Лимпна. Лишь один батальон (из первой лондонской стрелковой бригады) мог использоваться также для обороны Хоукинг-Лимпн.

Дорожные патрули, в которых участвовали местные добровольческие отряды, просто держали под контролем движение и вели наблюдение за отдельными местами высадки десантов. Добровольцы были преисполнены нелепого энтузиазма. Они имели в своем арсенале лишь дробовики, и к тому же мало разбирались в военном деле. Сплошь и рядом они принимали незначительные[163] происшествия за вражеские акции. Из-за этого передвижение в темноте становилось опасной задачей. В ночь с 3-го на 4-е июня погибло четыре человека, потому что новоиспеченным воякам их реакция показалась подозрительной.

Англия страдала от серьезной нехватки вооружения, промышленность не могла справиться с покрытием дефицита. Выпускалось около 50 единиц полевых орудий в месяц. Пехотных и средних танков — всего 100. В конце мая начальник штаба вынужден был сделать следующее заявление: “Если Германии удастся снабдить свои войска на территории Англии средствами передвижения, наша армия будет против них бессильна”. К началу июля положение дел почти не изменилось. Производство едва удовлетворяло спрос. Срочно требовалось принять какие-то меры. Военная подготовка была ограниченной из-за недостатка амуниции. Оставалось лишь надеяться на чудо. Службы снабжения, как назло, продолжали функционировать в режиме мирного времени. Они скрупулезно придерживались инструкций при выдаче реквизита или предпочитали оставлять все на складах.

RAF в обороне

Английское правительство рассматривало Королевские военно-воздушные силы как основу обороны страны. Действительно, после 1915 года, когда вражеские самолеты впервые бомбардировали Острова, в Великобритании была создана высокоэффективная система управления действиями авиации. Простейшее — визуальное наблюдение осуществлялось добровольцами Обсервационного корпуса, снабженными линиями связи с информационными центрами RAF. После 1938 года наблюдательные посты заметно увеличили свою эффективность за счет установления первых радарных устройств (Chain Home Sets). При всей своей примитивности эти системы позволяли обнаруживать высоколетящие самолеты противника в радиусе до 250 км. На низких — до 1000 м — высотах приходилось по-прежнему полагаться на наземных наблюдателей и радиоперехват.

После официального создания “Люфтваффе” RAF резко усилил внимание к проблемам радиоперехвата[164] Специальные центры[165] отслеживали и анализировали переговоры между германскими пилотами и наземными службами — сначала во время тренировок, а затем и при ведении боевых операций. Англичане не только получили ценную информацию, в деталях обрисовывающую ход сражения, но и научились слушать отдельные частотные каналы, выделенные немецким эскадрильям[166].

Истребительное командование RAF, возглавляемое сэром Хью Даудингом (штаб — в Стэнморе, север Лондона) управляло четырьмя группами истребителей, Обсервационным корпусом, системой радарных установок, аэростатами заграждения. Каждой истребительной группе были выделены отдельные сектора патрулирования.

Одной из самых больших групп, одиннадцатой, вице-маршала авиации К. Парка, была поставлена задача охранять юго-восточную Англию. К восемнадцатому июня семь секторов, входящих в зону ответственности этой группы, контролировало около 200 истребителей первого класса (“спитфайры” и “харрикейны” ) и 36 ограниченно боеспособных “бленхеймов” в истребительном варианте.

С востока вице-маршала Парка прикрывала десятая группа, с севера — двенадцатая. На крайнем севере группа № 13 наблюдала за остальными районами Англии, за Шотландией и Ирландией. При необходимости группы могли поддерживать друг друга — это достигалось за счет подчинения эскадрилий системе наземного контроля и наведения, связанной с радарными установками и постами Обсервационного корпуса. Управление самолетами, в том числе — сложные формы маневра эскадрильями, осуществлялось в реальном времени.[167]

Всем группам не хватало людей, машин и запчастей. Некоторые эскадрильи истребителей были не укомплектованы. 4 июня на складах RAF имелось всего 36 истребителей, готовых к вылету. Однако производство этих машин быстро возрастало, благодаря стараниям Черчилля и лорда Бивербрука, который недавно был назначен министром авиационной промышленности. В апреле было выпущено 265 машин, в мае — 325, в июне ожидалось 446, что должно было компенсировать потери, понесенные в мае[168]. Другим уязвимым местом была нехватка опытных пилотов. К середине июня командованию истребителей удалось набрать лишь 1200 человек (хотя требовалось 1450). Правда, ожидалось 60 пилотов из других подразделений. Авиационные училища выпускали только 6 специалистов ежедневно.

Система радионаведения и наличие радаров давали некоторые преимущества против численного превосходства тяжелой авиации немцев[169]. После Дюнкерка Германия уже имела представление о техническом превосходстве “спитфайров”[170]. Система наземного управления RAF также внушала противнику уважение. А[171] тут еще радарная цепь, на которую немцы натолкнулись в мае, установив наблюдательные установки в Кале. Командование “Люфтваффе” было в шоке, когда осознало превосходство англичан в новых технических способах борьбы. У ВВС Германии не было системы радионаведения, а немецкий радар сильно отставал от английского. Единственная радарная станция “Фрейя” в Виссанте была годна только на то, чтобы ловить английские конвои через Ла-Манш. И это все, чем располагали немцы в области электроники[172].

Английские тяжелые бомбардировщики несли такие же потери, как и немецкие. Они, как правило, действовали без сопровождения, и подвергались серьезной опасности со стороны истребительной авиации противника. Ночные рейды были практически бесполезными — из-за недостаточной видимости цели удавалось обнаружить лишь с небольшого расстояния и только в том случае, если они заметно выделялись на фоне местности[173]. Во время ожидаемого вторжения бомбардировщики RAF должны были сосредоточить усилия на разгружающихся и находящихся в море вражеских кораблях. А пока они занимались немецкими авиационными заводами и аэродромами. На протяжении июня самолеты типа “хэмпден”, “уитли”, “бленхейм” впустую бороздили пространство над оккупированными территориями и западной Германией.[174] Увы, их бомбы редко поражали цели. Командование так и не осознало, что теоретические расчеты, равно как и навигация по звездам окажутся совершенно неадекватными реальным условиям войны. Англичане не восприняли тот факт, что немцы имеют систему радиолучевой навигации, и, естественно, не потрудились разработать подобную.

Даудинг был уверен, что истребители возьмут свое, и ни о чем другом. особенно не беспокоился. Его занимала лишь проблема обороны аэродромов, так как зенитных установок было явно недостаточно, местами не хватало и личного состава.

На некоторых участках местное ополчение занималось строительством оборонительных укреплений по периметру аэродромов. Армия главным образом укрепляла свои собственные линии позиционной обороны, наземный же обслуживающий персонал аэродромов был вооружен кое-как. Армейские надеялись, что “зажравшиеся ВВС” смогут как-то продержаться в случае нападения. На аэродромах, даже если они располагались вблизи побережья, имелось лишь стрелковое оружие и только в лучшем случае — пулеметы.

Люди на войне

Занятые своими крупномасштабными задачами, военные, как это нередко случается, не думали о положении страны в целом. Рабочим, вкалывающим по двенадцать часов в сутки, тоже некогда было предаваться размышлениям. Часть населения, вернувшись домой после рабочего дня, отправлялась патрулировать в составе отрядов местных добровольцев, стоять вахты со службой воздушного наблюдения, участвовать в работе Вспомогательной пожарной службы или помогать полиции. Люди на добровольных началах обслуживали машины скорой помощи, работали в женской добровольческой организации или в службе оказания первой помощи — всего и не перечислишь. Роль руководящего Центра играло министерство внутренних дел. С ним были связаны министерства транспорта, здравоохранения, пищевой промышленности, тяжелой промышленности, труда и пенсионного обеспечения. Национальная гражданская оборона традиционно подчинялась системе комитетов, функционирующих через массовые добровольные службы. Эти организации, как правило,[175] возглавлялись немногочисленным оплачиваемым персоналом. Руководство службы воздушного наблюдения, от которого могло зависеть благополучие целого района, часто состояло из одного служащего. Сплошь и рядом этот чиновник не имел представления, как действовать в экстремальных обстоятельствах. Он и его подчиненные психологически не способны были к принятию быстрых решений в военной обстановке. Иногда начальник городской полиции брал шефство над наблюдателями, но его методы часто казались неприемлемыми городским административным службам. Эти службы просто не воспринимали его приказов, придравшись к командному тону или якобы слишком суровым для гражданских лиц требованиям. За работу службы обычно отвечал какой-нибудь управленец, который должен был вербовать добровольцев для работы в пределах вверенного ему участка. До падения Франции ощущался недостаток в рабочей силе. Когда же над головами мирных жителей загудели самолеты Кессельринга, в районные службы хлынули толпы волонтеров. Однако за имеющийся короткий промежуток времени их можно было обучить лишь кое-каким элементарным действиям.

Впрочем, каждый ощущал потребность “участвовать”. Многие патриотически настроенные граждане добровольно возлагали на себя обязанности защитников национальной безопасности. Если кто-то случайно пользовался фонарем при затемнении или, упаси Бог, говорил с иностранным акцентом, тут же расползались слухи и поступали сообщения о зловещей пятой колонне. Когда 31 мая убрали сигнальные посты, чтобы затруднить высадку десанта, вице-адмирал Рамсей, по горло занятый эвакуацией из Дюнкерка, получил огромное количество донесений, авторы которых требовали незамедлительно информировать Адмиралтейство о бесчисленных актах саботажа в Дувре и окрестностях: протечках коммуникаций, случаях неправильной парковки автомобилей или перепродажи имущества по завышенным ценам.

Никто из “верхов” не мог точно сказать, как поведет себя недисциплинированное гражданское население, столкнувшись с разрушительными бомбежками и появлением вражеской армии на английской земле впервые за много веков. Во Франции беженцы перекрывали дороги и задерживали передвижение войск, поэтому в Великобритании было строго запрещено покидать дома, но требовалось “оставаться бдительными”.[176]

Уже первые незначительные июньские воздушные налеты вызвали волны спонтанных перемещений обезумевших от страха людей. Трудно было даже сказать, как будет работать оборона Королевских ВВС, профессиональная, но не прошедшая проверки в бою, тем более никто не мог требовать эффективных действий от добровольцев-”любителей”. У городских служб не было никакой уверенности в том, что будет функционировать связь, а также доставляться и распределяться еда. Все понимали, что голод или болезни могут быстро подорвать обороноспособность городов, расположенных на побережье.

Промышленное производство было подорвано ночными воздушными налетами. Нарастающее давление противника и постоянно усиливающееся напряжение выявили недостатки работы муниципалитетов. Но когда 19 июня военное командование рекомендовало осуществить передачу большей части функций гражданского самоуправления в руки одиннадцати региональных комиссаров (назначенных на пороге войны для обеспечения спокойной работы административного аппарата во время ненормальных условий), правительство отвергло это предложение. Не решаясь тревожить население и молясь о том, как бы не опрокинуть сложившуюся иерархию, правительство взяло на себя ответственность за риск полного коллапса системы управления и позволило продолжать работу существующим местным административным учреждениям, запуганным и запутавшимся в хитросплетении мирных и военных задач.

И первая проверка этой, сложившейся впопыхах, системы произойдет 19 июня, когда разведывательные операции Кессельринга уступят место дневному наступлению больших воздушных формирований.[177]

V. Испытание

Разведка Кессельринга

Для взволнованных наблюдателей на Британских островах и для персонала радарных станций воздушная деятельность врага, проявившаяся в небе вскоре после рассвета в среду, 19 июня, казалась похожей на разведывательные полеты Кессельринга в предыдущие 2 недели. Мерцавшие точки на экранах радаров показывали несколько одиночных самолетов, приближавшихся на большой высоте; радиосообщения от вспомогательных морских сил говорили о движении других самолетов, летевших вблизи поверхности и недоступных радарному обнаружению; затем с наблюдательных постов стали поступать сообщения об отдельных двухмоторных самолетах, совершавших пролеты на малой высоте над берегами, — видимо, в целях ознакомления с местностью, — что они, кстати, и делали в действительности. Немцам, готовившимся осуществить вторжение менее чем через месяц, очень не хватало хороших разведывательных данных, и важнейшей задачей для них стало сфотографировать как можно больше районов, являвшихся целями предстоящей операции, не забывая, разумеется, и про предполагаемые[178] места высадки. Перехватчики 11-й авиагруппы к тому времени совершили несколько “вылазок” из Биггинхилла, Мэнстона и Хоукинга, но их действия ограничивали строгие инструкции Даудинга, который понимал, прослушивая переводы радиопередач немецких ВВС, что сражение только начинается. В течение битвы Даудинг должен был очень внимательно изучать радиопереговоры летчиков врага, хотя и он, и вышестоящее командование не могло полностью опираться на сведения, полученные таким образом. В этом англичане оказались правы.

Большинство мест боевых действий были изолированы и находились близко к морю. То тут, то там дальние разведчики “Do.17P” падали, окутанные дымом, или скрывались в облаках или в низко висящем утреннем тумане. Время от времени можно было услышать отдаленный шум стрельбы авиационных пулеметов — это “спитфайры” и “харрикейны” собирались убивать.

Но в 06:00 внимание операторов, работавших у радаров, было привлечено необыкновенно большим числом мерцающих точек, показывавших массивный перелет авиации через Па-де-Кале; такого наблюдатели не видели со времени напряженных дней битвы за Францию. Вскоре стало очевидно, что эти воздушные формирования держали курс на Па-де-Кале, где в тот момент в западном направлении двигался конвой, охраняемый вооруженным траулером и двумя миноносцами. С аэродромов были подняты эскадрильи истребителей, в то время как резервные самолеты занимали свои позиции. За прошедшие две недели, пока подразделения Даудинга восстанавливались, им приходилось сталкиваться только с малыми формированиями врага, и они несли лишь небольшие потери. Но сегодняшний враг казался очень сильным.

В течение двадцати минут истребители, быстро набирая высоту, видели над и перед собой плотные группы Bf.109 и Bf.110, прикрывающие двадцать шесть бомбардировщиков Do.17, которые выстраивались для атаки на колонну судов[179]. Английские[180] истребители сразу же были вовлечены в яростную схватку с противником, превосходящим их числом и занимавшим лучшую тактическую позицию. Когда английские самолеты попытались добраться до бомбардировщиков, немецкие истребители накинулись на них сверху. Все новые и новые формирования включались в бой с обеих сторон: система радионаведения указывала эскадрильям RAF место боя, в то время как истребительная авиация Германии усиливала прикрытие своих бомбардировочных сил.

Самолеты кружились по небу, словно в водовороте, опускаясь почти до уровня моря; сражение разбилось на множество мелких отдельных битв. Бомбы вспенили морскую поверхность, маленькое торговое судно внезапно появилось между поднимающимися столбами воды и начало тонуть. Сражение перемещалось к гавани Дувра, где миноносцы в гавани и орудия противовоздушной обороны открыли огонь, равным образом стреляя по своим самолетам и по врагу. Покалеченные и поврежденные самолеты падали на землю, окруженные со всех сторон парящими парашютами. Затем все стихло; противники разлетелись для дозаправки и пополнения боеприпасов для следующего сражения. Битва закончилась так же внезапно, как и началась. Но это была всего лишь прелюдия к новой оперативной схеме, разработанной Кессельрингом. Атакуя корабли, он задумал втянуть самолеты Королевских воздушных сил в сражение в том воздушном пространстве, которое он выбирал сам и которое располагалось вблизи его собственных баз. Направляя все усилия на уничтожение “спитфайров” и “харрикейнов”, он намеревался обеспечить успех операции “Морской лев” и эффективно помешать Даудингу укрепить силы Истребительного командования после сражения за Дюнкерк.

Содержание и структура операций подготовительного этапа определялись не только очевидной необходимостью завоевать превосходство в воздухе. Они предназначались также и для того, чтобы ввести в заблуждение британскую разведку, приучить ее рассматривать ту или иную немецкую деятельность в водах Ла-Манша или над ними, на самом деле напрямую связанную с Вторжением, как некие стереотипные мероприятия, не предвещающие ничего особенного. Например, регулярное движение немецких прибрежных конвоев и перемещения транспортной авиации между французскими аэродромами имитировали обычные коммерческие рейсы и организационные операции. С другой стороны,[181] интенсивность этих передвижений нарастала, причем таким образом, чтобы те англичане, которых не удалось ввести в заблуждение маскировкой мероприятий в портах Ла-Манша под обычную каботажную торговлю, неминуемо пришли бы к предположению о кульминации в августе.

Налеты Кессельринга на конвои и порты составляли часть хитроумного плана. Он пытался нанести противнику максимальный вред и продемонстрировать превосходство над англичанами, но при этом избежать серьезной тревоги в их рядах, предпочитая способствовать погружению врага в чувство ложной безопасности. В последнем Кессельринг потерпел неудачу. Руководству штаба не составило труда распознать смысл деятельности “Люфтваффе”, тем более что “Ультра” обеспечивала командование RAF дешифровкой едва ли не всех немецких радиосообщений. Так что отвлекающие немецкие воздушные налеты принесли пользу только Великобритании: дали ценную и очень нужную практику службам гражданской обороны, выявили несколько основных недостатков в работе организаций на местах и начали приучать население к сущности “воздушного блицкрига” с его пока еще не самых тяжелых форм. Постепенно новизна ситуации исчезала, и люди начинали, к примеру, видеть достоинство в том, чтобы своевременно прятаться в укрытиях, а не стоять, наблюдая за происходящим.

“Люфтваффе” систематически сменяли свои боевые подразделения, чтобы как можно большее число эскадрилий могло приобрести опыт в том деле, для которого немецкие воздушные силы не были предназначены, — стратегических бомбардировках. Интенсивность атак увеличивалась тем быстрее, чем больше соединений начинало действовать с только что захваченных аэродромов[182].[183]

Самолеты Третьего воздушного флота Шперле прекратили поддерживать операции наземных сил (битва за Францию заканчивалась) и заняли позицию на левом фланге Второго воздушного флота — в районах Бреста и Шербура. В это же время Пятый воздушный флот начал прощупывать северные районы Британии, действуя со своих отдаленных баз в Норвегии,— предполагалось, что это отвлечет часть английских истребителей на защиту Шотландии и Оркнейских островов.

Налеты на район Дувра, начавшиеся 19 июня, распространялись на все большую и большую территорию, пока они не охватили целиком южное и восточное побережье. В это же время небольшие группы самолетов по ночам пробирались в глубь Британских островов, дабы разрушить ключевые промышленные предприятия, являющиеся звеньями в технологической цепочке самолетостроения, такие, например, как завод двигателей “Роллс-Ройса” близ Дерби.

Быстрое нарастание операции вызвало острое беспокойство Даудинга. Во второй половине дня 19 июня немцы снова атаковали тот же конвой, который понес потери утром, и совершили дополнительный налет силами двенадцати Ju.88 на конвой из Ньюхэвена, двигавшийся в восточном направлении. Вечером, когда этот второй конвой вошел в пролив, он был полностью уничтожен. В каждом из этих случаев истребители Королевских воздушных сил были вовлечены в сражение в неблагоприятных для них условиях, над морем.

Истребители Bf.109 и Bf.110 управлялись очень опытными пилотами. Их заданием была так называемая “свободная охота”, когда истребитель самостоятельно ищет себе цели, лишь косвенно поддерживая свои бомбардировщики. “Спитфайры” и “харрикейны”, атакующие строй бомбардировщиков, сталкивались с немецкими “охотниками” и вынуждены были принимать бой в тактически невыгодной позиции. В тот день потери Королевских воздушных сил составили 12 самолетов, все — истребители, но только 2 пилота было убито. ВВС Германии потеряли 15 самолетов,[184], но лишь восемь были истребителями[185] (один летчик был убит), оставшиеся же силы представляли из себя разномастную коллекцию разведывательных самолетов, бомбардировщиков и единственного гидросамолета, который случайно сбили во время ночной миссии по установке мин. Такие потери были явно не в пользу Королевских воздушных сил.{5}

“Битва конвоев”

20 июня с рассветом, сразу после обычных налетов и разведывательных миссий, крупными силами бомбардировщиков была атакована колонна транспортных судов из Норт-Фоленда, и в этот раз с более неприятными последствиями, чем днем раньше. Сначала действовали пикирующие бомбардировщики Ju.87, потопившие два торговых судна и миноносец. Несколькими часами позже, еще большее количество Ju.87 вместе с горизонтальными бомбардировщиками атаковали другую колонну судов из Портленда, и опять с некоторым успехом. Английские перехватчики атаковали немецкие самолеты, но, в свою очередь, были обстреляны немецкими истребителями. Потери возрастали. Стала вырисовываться сравнительная эффективность воздушной техники сторон. “Спитфайр” и Bf.109 мало отличались друг от друга в бою, “стодевятка”, однако, превосходила “харрикейн”, который, в свою очередь, был лучше Bf.110[186]. Из немецких бомбардировщиков Ju.87 был легкой добычей (ВВС Германии[187] потеряли 8 таких самолетов в тот день[188]), a Do.17 и He.111 (которые появлялись над Портлендом) были очень уязвимы, если действовали без прикрытия. Впрочем, и лучший из немецких бомбардировщиков, Ju.88, был слабо защищен от вражеских истребителей[189].

Все зависело от исхода борьбы между истребителями первого класса: Bf.109 против “спитфайров” и “харрикейнов”. В тот день перевес оказался на стороне немцев: они лишились только трех Bf.109, в то время как английские потери составили 5 “спитфайров” и 6 “харрикейнов”, причем половина пилотов были убиты или ранены.

Удовлетворяло англичан лишь то, что сражение доказало возможность перехвата самолетов противника по командам с земли. Постепенно показатели работы системы радионаведения улучшались, так как наземные операторы набирались опыта.

Немецкие разведчики, пытавшиеся воспользоваться хаосом, чтобы незаметно пройти через оборону англичан, были в замешательстве: слишком часто они оказывались “пойманными”. Из ста самолетов, отправленных на подобные полеты в тот день, около[190] < Карта “Битва за господство в воздухе и за Проливы” >[191] 30 процентов вернулись, когда были обнаружены; 40 процентов были вынуждены скрыться от погони в облаках и 30 процентов были либо подбиты, либо сильно повреждены. Лучшим тактическим приемом, который придумали немцы, была маскировка разведчиков группой самолетов, участвующих в налете на города или аэродромы. Уже над вражеской территорией разведчики отделялись от бомбардировщиков и уходили в глубь Британских островов — английские предупредительные системы, как правило, следили за основной группой и теряли след отдельных самолетов. Впрочем, несмотря на несколько удачных вылетов, немцы не были удовлетворены собранной информацией; до сих пор они знали слишком мало о составе английских береговых частей, не говоря уже о войсках, дислоцированных в глубине страны.

Решающее значение для будущих побед имела кампания по установке минных заграждений на море. Мины выставлялись преимущественно с воздуха, и делалось это с непреклонной решимостью: самолеты посылались на задания даже в ночи на 19 и на 20 июня, когда все другие вылеты были отложены из-за нелетной погоды[192].

Хотя установку мин можно было производить и днем — надводными силами под прикрытием “воздушного патруля” и береговой артиллерии и ночью — с воздуха, — полностью парализовать работу портов не представлялось возможным. Английские истребители контролировали узкие проливы в короткие часы темноты, что создавало угрозу самолетам-постановщикам мин. Выставленные мины уничтожались тральщиками; бомбардировщики бомбили фарватеры, чтобы закончить дневную очистку “прочищенных каналов”, по которым двигались колонны судов. Установка минных заграждений, задуманная как часть операций по прикрытию флангов вторжения, оказалась в известном смысле обесцененной.

Основную роль в минных постановках немцы отводили воздушным силам, но самолеты-носители смогли сбросить только незначительную часть необходимых мин, — хотя и делали это с[193] надлежащей точностью. Все же воздушное минирование имело свои последствия — не только по принесенным повреждениям, но и по сдерживающему эффекту, который оно произвело на операции береговых сил. Был сильно поврежден эскадренный миноносец из Ширнесса; то и дело вооруженный траулер или какой-либо другой корабль подрывались на минах[194]. (Еще три английских миноносца были повреждены при бомбежке Дувра.)

В сложившейся стратегической обстановке такие потери военно-морское министерство Великобритании просто не могло себе позволить[195].

Для Даудинга, к концу июня, ситуация выглядела удручающе. Хотя производство истребителей резко возросло, а английские летчики хорошо проявляли себя, если вступали в бой с равными силами противника, в большинстве воздушных сражений отмечалось заметное преимущество эскадрилий “Люфтваффе” в силах. Потери в рядах пилотов начали превышать пополнения. Между тем враг, располагая большими резервами летчиков (набор 1939 года составлял от 10 до 15 тыс. человек, более чем достаточно для длительной кампании), не демонстрировал ни малейшего замешательства. Слабым местом немцев была, скорее, нехватка самолетов; хотя английская разведка приписывала немецкой промышленности производство 1500 самолетов в месяц и считала, что в составе ВВС Германии насчитывается 5000 самолетов в действии, реальными цифрами были 725 и 2000 соответственно. Эти показатели, конечно, ограничивали Геринга, но цифры, приведенные английской разведкой, сдерживали Даудинга, который стал еще одной жертвой ложных донесений, представленных его же союзниками.

Пока что он считал своей основной задачей восстановить истребительные эскадрильи и довести их количество до пятидесяти двух, как того требовал план обороны Великобритании.[196]

Плохо функционировали спасательные службы флота. Это означало, что английские летчики, подбитые над морем, имели меньше шансов выжить, чем немецкие пилоты, которых подбирали гидросамолеты Не-59В, окрашенные в белый цвет. Немцы действовали под зашитой Красного Креста — практика, которую не одобряли англичане, в скором времени начавшие сбивать эти самолеты (после того, как немцы проигнорировали предупреждения, сделанные по дипломатическим каналам)[197].

Морское министерство Великобритании требовало обязательно сохранить береговую торговлю, что вынудило Даудинга расположить эскадрильи у побережья — на аэродромах Лимпна, Хоукинга и Мэнстона, дабы обеспечить охранение конвоев в реальном времени. Обычно, однако, эти самолеты не успевали вовремя набрать высоту, необходимую, чтобы перехватить высотные бомбардировщики. Напротив, их самих легко “перепрыгивали” немецкие истребители, которые держали инициативу в своих руках.

Вызывала беспокойство уже обнаружившаяся уязвимость аэродромов. Двадцать седьмого июня одинокий фоторазведчик Ju.88, летевший на малой высоте, проскользнул над Хоукингом, не получив ни одного выстрела в свою сторону, — и это была не единичная случайность. Низко летевшие самолеты было трудно обнаружить, обе стороны это знали.

Двадцать восьмого июня Даудинг обратился к военно-морскому министерству Великобритании с просьбой прекратить дневное передвижение торговых судов, чтобы снять напряжение со своих истребителей — и одновременно сохранить миноносцы. Но Черчилль отказался, сочтя такое отступление неким признанием слабости Британской империи, и решение было отложено.

Батареи Ла-Манша открывают огонь

Двадцать девятого июня, вскоре после рассвета, в Дувре и Фолкстоуне сработали сирены, оповещая о приближении традиционной[198] утренней смены разведчиков. А несколькими минутами позже прозвучал громкий взрыв рядом с батареей Лэнгдона, охраняющей вход в гавань Дувра. Те, кто не успел спрятаться в укрытиях или глубоких бункерах, подготовленных еще до войны местным муниципалитетом, были захвачены врасплох, но скорее удивлены, чем напуганы. Люди, которые отказались покинуть Дувр , и близлежащие города, уже привыкли к жизни под огнем и разбиралисьв бомбежках лучше, чем жители любых других районов Великобритании. Они знали на собственном опыте, что упавшая поблизости бомба вызывает пятиминутный шок, потом следует двухчасовое восстановление, сменяющееся долгим периодом эйфории при воспоминании о происходящем; они знали, как возвращается нормальная жизнь и приходит гордость от преодоления страха и последствий травм, — так бывало всегда, за исключением тех случаев, когда события громоздились друг на друга, смешивая эмоциональные состояния в некий коктейль из страха, напряжения, отчаяния, гордости и усталости.

Этот особенный взрыв прозвучал странно и вызвал интерес уже потому, что ни одного самолета поблизости не было слышно. Три минуты спустя, послышался другой взрыв рядом с гаванью, и тем, кто хорошо изучил звуки войны, стало ясно, что город подвергается артиллерийскому обстрелу с французского побережья. Снаряды падали друг за другом залпами по четыре с регулярными и довольно длинными перерывами, — немецкие орудия систематически обстреливали гавань.

В это время к порту приближалась колонна из 18 торговых судов в сопровождении двух миноносцев. Судя по показаниям радаров системы оповещения, этот конвой мог быть целью для вражеских бомбардировщиков. Незамедлительно миноносцы, которые провели ночь в патруле, вышли в море и присоединились к охранению конвоя.

То, что произошло потом, оказало решающее воздействие на исход всей операции “Морской лев”. Пикирующие бомбардировщики атаковали корабли из Фолкстоуна. Орудийные расчеты из Булони и Кале обратили внимание на разрывы бомб и открыли огонь по конвою. Было видно, как корабли то исчезали за столбами воды, то снова появлялись; артиллерия эсминцев непрерывно стреляла по воздушным целям, но на многих устаревших миноносцах угол возвышения орудий был ограничен[199] сорока пятью градусами; такие орудия были бесполезны против бомбардировщиков, пикирующих под большим углом.

Совсем не повезло лидеру “Кодрингтон”, который был потоплен Ju.87 при выходе из гавани. И это было лишь началом дня, в течение которого сражение охватило весь Ла-Манш, в результате чего сильно пострадали эскортные корабли.

Один такой корабль был поврежден недалеко от Портленда, еще один миноносец потопили “хейнкели-111” у побережья Саффолка. Дневная работа стоила ВВС Германии пятнадцати бомбардировщиков, гидросамолета-установщика мин и девяти истребителей, но взамен немцы уничтожили пятнадцать английских истребителей и два легких бомбардировщика “бленхейм” (во время разведывательной миссии у берегов Бельгии).

Подсчитав потери, Министерство воздушных путей сообщения, равно как и Морское министерство Великобритании перестали настаивать на том, что перемещение судов по Ла-Маншу в дневное время суток должно продолжаться и впредь. Выгодные для врага цели должны были быть ограждены от него, самолетам RAF запретили вступать в бой, если складывается тактически невыгодная обстановка, а Королевский флот отныне входил в Ла-Манш только ночью.

Британский флот отступает

Даудинг настоял на своем. Количество колонн судов должно быть уменьшено, и корабли должны форсировать Па-де-Кале только ночью. Перехват вражеской авиации будет осуществляться исключительно над районами сухопутного вторжения, чтобы избежать опасности сражения над водой. Одновременно с этими решениями морское министерство Великобритании неохотно вывело свои миноносцы из Дувра и направило их в Портсмут. Это, как правильно отметил довольный и весьма оптимистически настроенный Кессельринг, было “тактической победой высшей степени важности”. Уход миноносцев и очевидное нежелание истребителей Королевских ВВС вступать на следующий день в сражение над проливом предоставили и авиации Германии и ее флоту полную свободу действий в Па-де-Кале в дневное время. И самое главное: раз немецкие корабли днем передвигались по проливу по своему усмотрению, они могли выставлять большое количество[200] мин заграждения. Теперь подводные лодки и самолеты могли сконцентрироваться на установке мин непосредственно в английских водах. Активные заграждения, выдвинутые к побережью, изматывали британские тральные силы.

Отступление из Ла-Манша означало, что, хотя сбор немецких кораблей в бельгийских и французских портах еще не был обнаружен англичанами (чьей разведке препятствовали немецкие истребители), вторжение становилось все более и более вероятным. Наконец, пришло осознание возможностей врага: англичане поняли, что, даже своевременно узнав о вторжении, могут быть сломлены грубой силой.

Хотя мир и изучал уроки “первой битвы при Па-де-Кале”, как эта серия взаимосвязанных боевых столкновений называется сейчас, отнюдь не были забыты значительные события, происходящие на Средиземном море. После того, как Италия завершила свою бесславную и безрезультатную кампанию против Южной Франции, все ожидали, что итальянцы обратят свои наступательные возможности против Великобритании. Вышло, однако, совсем наоборот: англичане атаковали итальянцев. Они подвергли бомбардировке их фабрики в Милане и Турине, установили с помощью всего трех эскадрилий вышедших из употребления истребителей “гладиатор” непробиваемую оборону Мальты от безрезультатных налетов “Реджия Аэронаутика”. Английский флот сохранил преобладание на море — к замешательству итальянского ВМФ, которому приходилось отстаиваться в портах. Итальянские сухопутные силы терпели поражение за поражением в Восточной Африке и в Киренаике[201]. Нигде итальянцы не претендовали на инициативу. Поэтому вице-адмирал Форс X. Соммервилл, который прибыл в Гибралтар 1 июля, мог свободно проводить операции там, где ему угодно.[202]

Трагедия в Оране

Надо было решать, что делать с французским флотом, который дислоцировался преимущественно в портах, контролируемых правительством Виши (небольшое количество кораблей отстаивались в английских гаванях).

Когда прошел июнь и немецкая угроза Великобритании стала нарастать, подавление этой могущественной военно-морской силы стало необходимым хотя бы для того, чтобы обеспечить свободу действий британских кораблей. Конечно, оставалась и пугающая перспектива использования французских кораблей немцами[203].

Даже если бы английское правительство знало об инструкциях адмирала Дарлана своим капитанам (согласно этим инструкциям французские корабли должны были быть затоплены при угрозе их захвата немцами), оно не могло бы оставаться спокойным. 27 июня англичанами было без особой радости принято решение о превентивных действиях. 3 июля они начали операцию, и почти без пролития крови захватили и разоружили два старых линкора, восемь миноносцев и три подлодки в Портсмуте и Плимуте, обезвредив также линкор, четыре крейсера и три[205] миноносца в Александрии. В Оране, однако, где находились лучшие действующие части французского ВМФ (включая два современных линейных крейсера[206], Соммервилл был вынужден открыть огонь. (Первоначально он потребовал от адмирала Жансуля присоединиться к английской эскадре или взорвать свои корабли.)

Случилось нечто гораздо более опасное для перспектив войны, чем потопление линкора, нанесение тяжелейших повреждений линейному крейсеру и некоторым другим кораблям и убийство тысячи с лишним французских моряков. Чувства французов были сильно ущемлены, и национальная симпатия к Великобритании была потеряна[207]. 5 июля Франция разорвала дипломатические отношения с правительством Черчилля. Но американское общественное мнение, как и позиция многих нейтральных государств, осталось благоприятным для Англии; действия Соммервилла были признаны осуществлением тягостного нежеланного решения, храбро принятого англичанами. Это решение воспринималось как смелое выражение национальной решительности сражаться изо всех сил, невзирая на риск повторить судьбу минувших и развалившихся союзов. Несмотря на традиционное чувство сострадания к Франции, общественное мнение США при этих известиях склонилось на сторону Великобритании. В то же время английское Адмиралтейство вздохнуло с облегчением: его военные силы в Средиземноморье могли теперь сконцентрироваться на очистке моря от итальянских кораблей, будучи уверенными в том, что французский флот не осмелится свободно покидать порты. Если первую битву при Па-де-Кале можно было назвать фиаско, то начальный этап Средиземноморской кампании представлял собой уверенную победу англичан.[208]

VI. Предположения и планы

Ешоннек оказывает давление

Ганс Ешоннек, начальник штаба ВВС Германии, 30 июня встретился с Кессельрингом на командном пункте Второго воздушного флота, расположенном среди утесов Виссанта. На эту встречу был приглашен и Шперле, командующий Третьим воздушным флотом.

Наблюдая Ла-Манш и бушевавшее вдали сражение, высшие командиры “Люфтваффе” обсуждали текущую ситуацию и проблемы подготовки ВВС к вторжению. К их удивлению, Кессельрингу было почти нечего им продемонстрировать. Колонна английских судов ночью пересекла пролив, но утренняя разведка показала, что корабли избегали Па-де-Кале и отплывали в другие воды. Над Хайтом немецкие самолеты попали под удар английских истребителей и понесли потери, причем англичане показали абсолютное нежелание преследовать “мессершмиттты” до дома, что раньше было их привычкой. В результате этого боевого столкновения немецкие истребители прекратили “свободную охоту”.

Радиопеленгационная наблюдательная служба генерала Г.Мартини перехватила сообщение диспетчеров RAF, которые приказывали своим летчикам прерывать сражения.[209]

— Необходимо, — заявил Кессельринг, — обнаружить новые цели, которые враг будет вынужден защищать.

С этим никто не спорил, однако Ешоннек опасался, что слишком явное давление встревожит англичан и демаскирует подготовку вторжения. Конечно, рано или поздно все раскроется, — буквально через пару дней к западным портам двинется колонна транспортных кораблей. Но пока следовало приложить все силы для обеспечения секретности.

Руководители ВВС Германии проанализировали баланс сил в воздушной войне. Более всего их сейчас интересовали английские радарные установки дальнего обнаружения (которые были лучше германских) и эффективные способы наземного управления истребителями RAF. Вообще говоря, штаб Геринга недооценивал эффективность системы наведения, считая, что ее возможности ограниченны и что она, отнюдь, не является необходимым элементом централизованного использования авиации. Немцы осознавали, что их превзошли в данном аспекте техники, но не придавали этому большого значения: они знали о существенных неполадках в английской системе раннего оповещения. Во-первых, германские низко летавшие самолеты часто преодолевали зону обнаружения незамеченными. Во-вторых, искусные маневры самолетов “Люфтваффе” вызывали замешательство наземных диспетчеров, которые начинали посылать английским истребителям безумные приказы и контрприказы.

Немцы знали, что несмотря на относительно тяжелые потери среди своих бомбардировщиков, баланс сражения истребителей оставался в их пользу и что в бою германские пилоты всегда могли рассчитывать если не на внезапность, то на численное превосходство. “Свободная охота” продемонстрировала высокую эффективность, хотя и вызвала недовольство среди командования бомбардировочной авиации. Следовали регулярные обращения к Герингу с требованием ограничить “охоту” и вернуться к эскортной тактике[210]. Иногда рейхсмаршал соглашался с этим.

Все сходились во мнении, что следует вовлечь Королевские ВВС в сражение еще до общей атаки на аэродромы, запланированной[211] на 9 июля. Предложение Шперле немедленно приступить к уничтожению взлетно-посадочных полос на Островах было отклонено, как слишком агрессивное и демаскирующее оперативные планы. Ешоннек, при поддержке Кессельринга, выступил с предложением усилить давление на английский флот, начав бомбардировку военно-морских портов, в особенности — Девонпорта, Портленда, Портсмута, Ширнесса, где, как было известно немцам, находились дневные якорные стоянки миноносцев. Эта инициатива привела к серьезным изменениям тактики “Люфтваффе” в последующие дни.

Даудинг не сразу понял, что начался новый этап воздушного наступления врага, хотя уже первого июля он увидел, что на сей раз противник сильнее, чем когда-либо. Сначала речь шла как будто об обычном построении “Люфтваффе” для полета над Па-де-Кале, но некоторое время спустя точки на экранах радаров покрыли всю территорию от мыса Лизард до Кингстоуна. Вспыхнуло самое большое с начала кампании сражение в воздухе: небольшие группы немецких бомбардировщиков атаковали военно-морские верфи, в то время как сильные эскадрильи истребителей не давали “спитфайрам” и “харрикейнам” набрать высоту и занять удобные позиции для воздушного боя. Диспетчерская служба “потеряла картинку”, запутавшись в беспорядочно двигающихся отметках от целей; командование Истребительной авиации утратило контроль над ходом сражения. И хотя баланс потерь и в этой атаке, и в тех, которые следовали за ней, оставался таким же, как и в предыдущий день, в отчаяние приводило то, что вражеские бомбардировщики на сей раз успешно поразили свои цели. Были потоплены или повреждены эскортные корабли в Гулле, Харвиче, Девонпорте, миноносец в Ширнессе. В Портсмуте серьезный урон был нанесен верфям, пострадали и близлежащие городские кварталы. Ширнесс избежал налета, зато соединение He.111 разбомбило базу ВВС в Хорнчерче.

Из воздушного сражения 1 июля англичане сделали вывод, что центр тяжести атак сместился из Па-де-Кале к Восточной Англии. Это усилило их убеждение, что именно там произойдет главное вторжение. Немецкая минная постановка в эстуарии Темзы (той же ночью) и атака торпедными катерами колонны транспортных судов в Ла-Манше усилили[212] спор между сторонниками “северо-восточной” и “юго-восточной” версий вторжения. Этот спор принял особенно острую форму, когда самолеты берегового командования возвратились из патрулирования между голландским Хуком и Остенде, чтобы сообщить, что они видели несколько лодок, входящих в устье реки Маас.

“Кригсмарине” во власти сомнений

К этому времени завершилась разработка немецких планов. Командование флотом по-прежнему не испытывало особой уверенности в успехе вторжения, но, поскольку энтузиазм других родов войск нарастал, а Гитлер оставался непоколебим, Редеру пришлось исполнять свои обязанности по сбору пестрой коллекции барж, дрифтеров, буксировщиков, траулеров и других малоразмерных судов. В ночь с 1 на 2 июля начался сбор флота вторжения в базовых портах. Прежде всего, сосредоточивались минные тралыцики и конвойные корабли, такие как катерные тральщики типа “R”, вооруженные тральщики и миноносцы. Роттердам и Антверпен были первыми портами, укрывшими флот, затем то же самое успешно сделали Остенде, Дюнкерк и Кале и, в последнюю очередь, 10 июля Булонь. Поэтому сложившееся у англичан впечатление, что западные области и юго-восточное побережье не находятся под серьезной угрозой, лишь укоренилось.

Выделенные для операции “Морской лев” соединения флота Германии были разделены на два крыла. Западное крыло включало в себя 15 подводных лодок и 10 эскадренных миноносцев. Задача этих кораблей ограничивалась охраной западного фланга вторжения. Восточное крыло было более сильным: оно включало не только шесть подводных лодок, но и все боеспособные надводные корабли, которым было предписано сопровождать флот вторжения, задержать эскадры Королевского флота в Северном море и, кроме того, содействовать высадке сухопутных войск своей артиллерией. С самого начала это выглядело невероятным приказом, так как враг многократно превосходил немецкую эскадру по всем классам кораблей. Само существование надводного флота было под угрозой с момента выхода из бельгийских территориальных вод. Единственным утешением “Кригсмарине” была возможность читать около 30 процентов английских шифровок, что[213] в достаточной степени ориентировало немецкое руководство в намерениях Королевского флота.

Много беспокойства вызвал вопрос обеспечения огневой поддержки во время высадки. Действительно, в этот максимально опасный момент даже слабый, но не обстреливаемый враг мог нанести большой вред высаживаемой армии. Батареи Ла-Манша могли подавить английскую артиллерию или, по крайней мере, отвлечь на себя ее огонь, однако их возможности с точки зрения непосредственной поддержки десантируюшейся пехоты оставляли желать лучшего. Немецкий флот мог организовать необходимую поддержку, введя в действие 280-мм орудия старых линкоров “Шлезиен” и “Шлезвиг Гольштейн”. Лютьенс предложил посадить эти корабли на мель, чтобы они действовали как стационарные батареи. При некотором везении таким способом удалось бы достичь двух целей: прикрыть войска во время высадки и задержать вражеские корабли, приближающиеся с севера. Конечно, такое решение вопроса было несколько импровизированным.

Предполагалось также использовать орудия армии и флота, установленные на баржах и других мелководных дрейфующих каботажных судах, и 88-милиметровые “универсальные” орудия “Люфтваффе”, размещенные на паромах “Зибель”[214]. Сразу же после высадки эти огневые средства предполагалось разместить у вражеского берега. Практика показала невозможность осмысленного обстрела точечных целей с малых кораблей, но среди немецкого командования существовала жизнерадостная идея о том, что грохот выстрелов одновременно напугает врага и воодушевит войска вторжения, а производимые снарядами разрушения будут дополнительной наградой наступающей группировке.

Колебания высшего генералитета

Военные деятели Германии отлично понимали, что такое английская воля к победе. Наученные опытом, командующий и штаб[215] группы армий “А” (несущие ответственность за действия сухопутных войск на английской территории) рассчитывали на жестокое сопротивление со стороны врага. Они осознавали, что простым запугиванием, даже сильно подкрепленным огнем артиллерии, сражения не выиграть.

Бомбардировщики же, особенно пикирующие, способные нанести наибольший урон врагу, были очень уязвимы для английских истребителей. Поэтому Рунштедт настаивал на том, что к моменту высадки воздушное пространство над плацдармами должно быть полностью очищено от истребителей RAF.

ВВС уверены в победе

Операции “Люфтваффе” проводились по расписанию, учитывавшему смену дня и ночи и погодные условия. 1 июля “День Звезды” оставался назначенным на 13-е число месяца, и поэтому начало всеобщего наступления на аэродромы RAF (“День S” минус 5) было запланировано на 8 июля. Предполагалось, что к тому времени английские истребители будут достаточно измотаны, чтобы пропустить первый удар по радарным установкам и аэродромам. Ожидалось сравнительно слабое сопротивление.

После уничтожения передовой линии обороны нужно было вывести из строя внутренние аэродромы, таким образом к 12 июля подрубив корни ВВС Великобритании. Тогда англичане уже не смогут оказать серьезного сопротивления, по крайней мере в зоне побережья. За сутки до “Дня S” предполагалось начать новую фазу операций: пока истребители RAF будут заняты защитой своих аэродромов, бомбардировщики “Люфтваффе” атакуют отдельные районы побережья (между Дувром и Димчерчем), находящиеся вне зоны досягаемости немецких дальнобойных орудий. Другой целью бомбардировщиков будут аэродромы Мэнстона, Лимпна и Хоукинга.

Головные эшелоны пятисот транспортных самолетов, перевозящих дивизии воздушно-десантных войск к местам высадки, должны были присоединиться к буксируемым планерам DFS230, которые секретно подтягивались на аэродромы во Франции. Одновременно происходила посадка[216] войск на 150 монопланов “шторх” на аэродроме недалеко от Лилля[217].

От ВДВ зависело завоевание плацдармов. Их главными задачами были захват берегового пространства, граничащего с зонами морского вторжения, уничтожение береговых батарей, овладение полями, которые могли быть использованы в качестве взлетно-посадочных полос для транспортных самолетов. Памятуя о потерях, понесенных во время вторжения в Голландию, генерал-майор Патцер (главнокомандующий ВДВ Германии) решил производить высадку, кроме особых “coup de main”, не прямо на взлетно-посадочные полосы, а рядом с ними, чтобы затем захватить аэродромы обычной пехотной атакой. Он учитывал также возможность распыления сил при попытке одновременного захвата слишком большого количества объектов. Во избежание этого, Патцер решил сконцентрироваться на двух секторах, используя для этой цели два воздушно-десантных полка (третий полк будет подготовлен к десантированию, но на первом этапе операции останется в резерве). Планеродесантная пехота и саперы попытаются повторить подвиг 10 мая, когда они захватили бельгийские укрепления Эбан-Эмаэль. Они должны будут высадиться на вершине Лэнгдона, захватить батареи Цитадели и разместиться так, чтобы контролировать побережье. Девятнадцатый парашютный полк будет выброшен на широком открытом пространстве между Вест-Хугемом и Хоукингом и оттуда двинется помогать планерным войскам атаковать Хоукинг и организовать взлетно-посадочные полосы для Ju.52. Двадцатый парашютный полк произведет высадку рядом с Хайтом (“треугольник” Ньюингтон, Син-Гольф-Корс и станция Сэндлинг) и займет горный хребет, возвышающийся над участком побережья между Сандгейтом и Хайтом, чтобы с тыла атаковать защитников побережья. Затем этот полк пересечет с запада главную дорогу А20 и попытается напасть на аэродром Лимпна. После этого 21-й парашютный полк переместится в любое из этих мест, а 22-я воздушно-десантная дивизия (которая[218] будет по частям прибывать из Франции в окрестности Хоукинга} займет горный хребет Элхам. Дальнейшими ее целями будет продвижение на север в направлении Кентербери и захват Постинга.

Будет сделано все возможное для того, чтобы привести врага в замешатедьство. Парашютисты-диверсанты высадятся на осажденной территории, а отряды пехотного полка “Великая Германия”, пройдя через Сторчез, захватят центры связи и дезорганизуют движение вражеских резервов. Особенное беспокойство у этой группы вызывала задача немедленного уничтожения орудий ПВО — главной зшциты аэродрома Хоукинга.

План, предусматривавший введение специальных групп для предотвращения потопления кораблей, которые блокировали бы вход в гавань Дувра, был отклонен, — англичане уже начали свою работу.

Боевой порядок “свиное стадо”

Немцы понимали, что плохие погодные условия могут помешать вторжению с моря. Управлять громоздкими десантными судами было трудно при любой погоде. А если eще учесть степень подготовленности штурманов и рулевых, то перспективы хаоса и беспорядка были очевидны. Выживание морского десанта зависело от самих солдат, — при высадке им придется объединяться в небольшие импровизированные группы и в их составе сражаться. Каждая новая ударная волна будет отвоевывать пространство для следующей. Руге верил, что его идея о жизнеспособности оперативиого построения “свиное стадо” воплотится в жизнь.

Наилучшие приливные условия в субботу, 13-го, должны были наблюдаться в 4:59, приблизительно через 2 часа после рассвета. В свете этого, правильным было назначение времени S (высадки морского десанта на берег) на 4:30. При этом у артиллерии и бомбардировщиков после восхода солнца останется 1,5 часа “свободного” времени, а после высадки парашютно-десантных войск (3:15; S минус 75 минут) — примерно час. Такое распределение времени позволит морским транспортным колоннам пересечь Па-де-Кале по предварительно очищенным маршрутам в сравнительной тишине. Можно было даже спокойно отсрочить операцию, появись такая необходимость. Колонны немецких[219] кораблей, возглавляемые минными тральщиками и конвоируемые миноносцами, сторожевыми и каботажными судами, проплывут менее 2-х миль до места назначения. Там они построятся для окончательного наступления. Шестая горнострелковая дивизия (генерал-майор Фердинанд Шернер) на правом фланге и 17-я пехотная дивизия (генерал-майор Герберт Лок) на левом планировали составить фронт из 2-х полков. Впереди каждого из них шла атакующая цепь из 650 человек, которые подплывали к берегу на рыбацких лодках, а потом пересаживались на быстрые резиновые штурмовые моторные лодки. Следом за ними шла еще одна атакующая цепь, но уже на моторных баржах. В этой второй цепи, наряду с обычными каботажными судами и паромами “Зибель”, шли также особые баржи с грузовыми аппарелями. Груз последних состоял из плавающих танков, которые будут прикрывать высаживавшуюся пехоту.

Выживание немцев на вражеском берегу зависело от того, как быстро и продуманно укрепят они свои плацдармы. Эти места должны были быть защищены от вражеского обстрела и наблюдения, в них должны свободно доставляться продовольствие и боеприпасы. Часто повторялся лозунг: “Очистим берег и небо от неприятеля, дальше — дело авиадесантных войск”. Но не менее важным был захват портов. Это позволило бы задержать возможные контратаки и пополнить запасы продовольствия.

Фон Фитингоф, с согласия генерала Буша, приказал 6-му горнострелковому полку начать передвижение сразу после высадки. Это позволило бы без промедления окружить и захватить Дувр и взять под контроль главную дорогу А2. Семнадцатая пехотная дивизия, после присоединения к парашютно-десантным войскам, нападет на Лимпнский аэродром. Она же должна завершить захват Фолкстоуна, одновременно удерживая позиции у Элхема и Лайминга, где предполагалось разместить противотанковые орудия.

Второй эшелон каждой дивизии предназначался для укрепления плацдармов. Этому должно было способствовать прибытие 9-й бронетанковой дивизии (S плюс один день) и подвоз продовольствия через оккупированные порты. Следующим шагом стало бы проведение маневренных операций для захвата Восточного Кента (S плюс 2 дня — 15 июля).[220]

Но одно особенно волновало немецких планировщиков — погода. Геринг говорил, что ему понадобятся четыре дня хорошей погоды: только в этом случае можно будет провести удачное воздушное наступление. Приемлемыми условиями для него были легкий бриз и довольно хорошая видимость. Для Редера и фон Браухича важным было спокойное море. В этом случае их войска имели бы шанс целыми добраться до вражеского берега[221]. Но немецкие метеорологи не имели достаточного количества исходных данных для составления точного прогноза: погода в Атлантике перемещается, как правило, с запада на восток. Летом погоду определяли атлантические циклоны, приходящие неожиданно и заставлявшие радикально изменять планы операций буквально в последние минуты перед их началом. Особенно это касалось ВВС Германии, необходимым условием работы которых была хорошая видимость.

Война разведок — мнение немцев

До начала войны, в сентябре 1939 года, в намерения немцев не входила серьезная схватка с Великобританией. Поэтому Германия не уделяла должного внимания тому, что на туманном Альбионе идет сбор разведывательной информации и проходят подготовку специальные агенты. Германские военные примерно знали численность истребителей RAF, но количество пилотов было неизвестно. Из самолетов врага ценились только бомбардировщики, слабая точность наведения которых была признана немцами “досадной ценностью”. Однако “она не может решить всех наших проблем”. Считалось, что в целом “„Люфтваффе” заметно превосходит RAF по силе, маневренности, командованию и удачному расположению баз”. И все-таки немецкая разведка многого не знала о своем противнике. Например, не было четкого понимания функций отдельных аэродромов, обнаруженных ВВС и разведкой. Возможно, самым существенным пробелом оставалось[222] полное непонимание сущности и эффективности английской системы централизованного управления истребителями[223].

Сухопутная оборона англичан оставалась тайной для германской разведки. Однако немцам было известно о расположении централизованных резервов противника и о значительной нехватке оружия в рядах армии метрополии. Поэтому они решили, что захват побережья окажется совсем легким, — британцы будут связывать свои надежды с большой контратакой, которая состоится после высадки армии вторжения, но до консолидации плацдармов.

Авиаразведка выявила места, где активно ведутся работы по созданию пехотных позиций и зенитных батарей. Правда, четверо шпионов, засланных в тыл, были пойманы до того, как смогли передать какую-либо информацию.

Самые свежие данные поступали главным образом от иностранных журналистов, которым министерство информации Великобритании дало разрешение на фотографирование “берега вторжения” (к возмущению некоторых британских журналистов, туда[224] не допущенных). Именно из этих фотоснимков немецкое командование уяснило, что нападение узким фронтом, которое они готовили, может и не кончиться провалом, — если, конечно, ситуация в море сложится благоприятно.

Германии были хорошо известны намерения Королевского ВМФ. Редер планировал привести свои крейсеры и карманный линкор “Адмирал Шеер” из Балтийского моря в Вильгельмсхафен за двое суток до дня “S”. Это позволило бы оказать сопротивление морским силам англичан уже в первой фазе сражения. Если бы удалось вовремя починить “Гнейзенау”, он также вошел бы в состав восточного крыла флота и принял бы участие в сражении. “Теперь, — мрачно заявлял Редер Шнивинду, — все в руках Божьих, но я бы не надеялся увидеть все наши корабли вернувшимися домой, если британские линкоры покинут Шотландию. Ситуация могла быть иной, если бы "Шарнхорст" и "Гнейзенау" были готовы”. Поэтому Редер стал передавать ложные радиосообшения, в которых говорилось, что оба линейных крейсера отремонтированы и будут непреодолимой преградой для входа английских кораблей в Па-де-Кале[225].{6}

Высшее руководство “Кригсмарине” радовалось очевидным преимуществам нападения узким фронтом. Проблемы минирования, охраны большого водного пространства и использования огромного количества техники исчезали; это позволяло не использовать буксируемые баржи; в экипажи кораблей включалось меньше неопытных моряков. Руге становился все более уверенным в том, что он справится со своей задачей, если только подготовительные операции начнутся хотя бы за 8 суток до “дня S” (фактически они начались даже раньше). Без буксируемой техники неповоротливый флот мог легче проходить через шлюзы каналов и выходы из гаваней. Действительно, средняя скорость немецких[226] кораблей в море возросла с 3–4 до 5 узлов. В результате, десантные подразделения пересекали Ла-Манш на самом длинном отрезке пути (от Остенде до Дувра) всего за 14 часов — теперь посадку можно было проводить в день S минус 1, чтобы отплыть в полдень и высадиться в Великобритании на рассвете следующего дня[227].

Англичане долгое время почти ничего не знали о планах Германии. Их воздушная разведка была слишком слаба, чтобы предоставить полезную информацию, скудные данные добывались огромной ценой, — немцы усилили свою противовоздушную оборону. Несколько агентов были внедрены в Германию и успешно работали там. Английские военные прослушивали многочисленные радиопереговоры между немецкими самолетами, выявляя содержание оперативных приказов. Но все это позволило Даудингу составить лишь самую поверхностную картину того, что готовилось в Германии. Волей-неволей его контрмеры носили весьма общий характер. Что касается конкретных распоряжений — их было немного, хотя вряд ли Даудинг знал, что немецкое командование на местах имело обыкновение вносить тактические изменения в принятый план вплоть до самого последнего момента. Эти изменения не могли предвидеть даже те, кто отдавал первоначальные приказы; сплошь и рядом они ничего не знали о них. В любом случае, прослушивая радиоволны, можно было услышать только обрывки планов, потому что главные решения принимались[228] на совещаниях. Затем приказы передавались нужным лицам в устной форме, письменно (из рук в руки) или по наземным каналам связи. Английская разведка с сожалением констатировала тот факт, что до появления первых кораблей, приближавшихся к Дюнкерку (в ночь на 1 июля), она не подозревала о надвигающемся вторжении. Но даже после этого никто из командующих не предпринял ничего разумного.

Английская разведка была уверена, что более 60 процентов флота вторжения выйдет из немецких портов. На самом же деле флотилии отправились в путь из тех гаваней, на которые англичанами было “выделено” лишь 25 процентов. В последующие дни первый отдел Генерального штаба неоднократно высказывал свое убеждение в том, что главная часть флота вторжения выйдет из портов Балтийского моря. Одиннадцатого июля он объявил, что “участившееся передвижение кораблей в Роттердаме и Амстердаме усиливает потенциальную угрозу побережью севернее Темзы. Это также может означать, что опасность, ожидавшаяся со стороны Балтийского моря, теперь исходит из этих портов”. По словам премьер-министра, “врагу будет очень сложно разместить большие отряды войск на восточном побережье Англии... но еще невероятнее выглядит нападение на южное побережье”. Главнокомандующие сходились во мнениях, что выделение одной трети доступных дивизий на защиту южного побережья было чрезмерной предосторожностью. Поэтому, когда в подкомитет предупреждения вторжения (созданный 31 мая Комитетом разведки вооруженных сил) прибыли сообщения о подозрительном движении кораблей и барж, он не удостоил их пристальным вниманием. Это оживление приписывалось началу возобновления каботажной торговли в зоне, оккупированной Германией. Штаб вице-адмирала Рамсея в Дувре предположил, что корабли направлялись в Испанию или Португалию. А 1 июля подкомитет предупреждения вторжения снова не придал значения сообщению о прекращении всех отпусков в немецких вооруженных силах[229]. И даже[230] если бы управление разведки было менее оптимистичным, недопонимание смысла происходящих событий Комитетом вооруженных сил уже само по себе имело гибельные последствия. В первых числах июля командующие отсрочили перераспределение целей бомбардировочной авиации с промышленных предприятий — на связанные с предупреждением вторжения.

Чтобы добавить новые силы к 11-й авиагруппе, Даудингу пришлось подвергнуть риску жизненно важные индустриальные предприятия в средней Англии, забрав часть истребителей из 10-й, 12-й и 13-й авиагрупп. Теперь враг располагал авиабазами, с которых он “дотягивался” до любых пунктов южного и восточного побережья. Разведка предупреждала, что наиболее опасным с точки зрения вторжения является не юго-восточная, а восточная Англия.

Возможно, Даудингу нужно было и не распылять свои эскадрильи, и не сосредоточивать их во второстепенном секторе. На тот момент шансы победы RAF были ничтожно малы, — задача Даудинга сводилась к нанесению потерь противнику, при условии сохранения своих истребителей. Только в решающий день, день вторжения, надлежало атаковать всеми силами и “по-английски” сделать все возможное.

Даудинг придерживался тактики использования эскадрилий по две, вместо больших групп по четыре эскадрильи в каждой, которые были развернуты над Дюнкерком. В результате противник в воздушных сражениях почти всегда превосходил силы RAF числом. Между 5 и 7 июля английские ВВС лишились более чем двухсот самолетов, в то время как у “Люфтваффе” потери составили 125 самолетов. Соотношение потерь истребителей было 95:73 в пользу “Люфтваффе”. Это надо было прекращать, потому что потери RAF превосходили производство самолетов в Англии.

Битва за Па-де-Кале

7 июля главнокомандующие согласились с “вероятной неизбежностью”[231] вторжения и отдали приказы о бомбардировке обнаруженных[232] в портах Ла-Манша вражеских кораблей. На самом же деле, это было лишь официальным одобрением событий предыдущей ночи, когда “хэмпдены” и “бленхеймы” под командованием маршала военно-воздушных сил сэра Чарльза Портала атаковали Дюнкерк и Кале. Простые граждане и репортеры, стоя на утесах Дувра, могли видеть вражеский берег, освещенный поисковыми прожекторами, отблесками выстрелов орудий и взрывами бомб. Статьи, которые были опубликованы на следующий день, полностью изменили отношение людей к “интенсивным ударам, наносимым по портам Вторжения” (под таким названием общественности были известны гавани противоположного берега Ла-Манша). Ни у кого из наблюдателей не возникало сомнения, что теперь-то и началась настоящая “битва за Великобританию”. Внезапно простой народ ощутил, что вторжение находится “на расстоянии вытянутой руки”.

На следующий день было объявлено, что большая часть бомбардировщиков, включая наиболее мощные “веллингтоны” и “уитли”, присоединилась к сражению. Бомбили не только гавани, но и вражеские аэродромы. Однако эти атаки были не слишком результативными, о чем, естественно, в прессе умалчивалось. Хотя некоторые бомбардировщики вышли на цель и потопили или повредили не менее 30 барж и лодок, результаты не стоили затраченных усилий. Удары по аэродромам вообще не имели успеха. За последний месяц потери при таких рейдах составили 30 бомбардировщиков, а вражеских самолетов было уничтожено всего четыре.

Страшным предзнаменованием — причем для обеих сторон — явилось вмешательство Королевского ВМФ. Несколько крейсеров и три миноносца вышли из Ширнесса в ночь с 7 на 8 июля, атаковали Остенде и Дюнкерк и, под прикрытием темноты, спокойно возвратились в порт. “Кригсмарине” немедленно отреагировал на агрессию со стороны англичан. Не имея возможности пересечь Па-де-Кале ночью, флот вторжения вышел в море днем. Англичане же продолжали укреплять береговые батареи и наращивать мощь ВВС.

Первая лондонская дивизия готовится к бою

1 июля воздушные сражения над Ла-Маншем достигли максимального размаха. В этот день король Георг VI посетил Фолкстоун[233] и Хоукинг. Он хотел увидеть, как строятся оборонные сооружения, как самолеты отправляются на очередное задание, как его любят и чествуют граждане, верные своей стране и своему долгу. Короля сопровождал Лиардет, который ночью собирался проверить боеспособность 1-й лондонской дивизии.

3 июля начальник штаба дивизии был снят с должности. Преемнику пришлось изучать части и их задачи во время передвижения штаба на новую позицию. В это же время 135-я бригада, прикрывавшая Димчерч, взяла на себя координацию действий 45-й дивизии.

Перегруппировка была совершена в целях лучшего использования будущих подкреплений. Во 2-й лондонской бригаде тоже происходили изменения: 5 июля 1-я Королевская Вестминстерская дивизия передала 1-му батальону лондонской стрелковой бригады (1-я лондонская сбр) контроль над аэродромами Хоукинга и Лимпна. Сама же дивизия направилась к Шепердсвеллу, к северу от Дувра. Первая лондонская сбр послала роту к Арпингу (чуть западнее Хоукинга), а штаб бригады предложил “переместить оставшиеся црйска из Гортон-Парка в Сибтон-Парк и Лайминг”. Десятого числа прибыла 35-я пехотная бригада. Она была отправлена на остров Шиппи, усилив тем самым позиции 1-й лондонской бригады. Но 35-я бригада была недостаточно боеспособной, после того как в мае попала под обстрел танков Гудериана в Аббевилле, где прокладывала линии связи. Она была плохо вооружена тогда (и еще хуже — сейчас). Двенадцатый учебный батальон Ирландских войск отправился в Цитадель у Дувра, для обороны Вест-Даунс. Большинство солдат были хорошо подготовлены и экипированы, но прибытие на фронт столь незначительных сил не могло сыграть большой роли.

В результате произведенных перестановок Кент оказался без прикрытия, а оборона Фолкстоуна была серьезно ослаблена. Когда Черчилль посетил этот район 11 июля, он заметил “бедственное положение, до которого мы опустились”. Позже он напишет в своих воспоминаниях: “Бригадный генерал[234] сообщил мне, что в его распоряжении находятся всего 3 противотанковых орудия, прикрывающие побережье. Он заявил, что у него имеется только 6 снарядов на каждое орудие, и спросил меня, с вызывающим видом, будет ли ему разрешено “позволить своим людям выстрелить один раз из каждого орудия для практики,[235] чтобы они могли хотя бы ознакомиться с боевой установкой”. Я ответил, что мы не можем позволить себе тратить снаряды даже для практики и что огонь нужно открывать в самый последний момент на ближайшем расстоянии”.

Может быть, вспоминая эту поездку, Черчилль 13-го числа заметил сэру Эдварду Бриджу: “От разных людей я слышу, что еще не настал день молитв и унижений. Не соизволите ли вы узнать мнение архиепископа на сей счет?”

На бытовом уровне премьер-министр был шокирован очевидной пустой тратой усилий. “Я сомневаюсь в правильности использования большого количества солдат в строительстве оборонных сооружений, — писал он Идену. — Я думаю, сейчас они должны заниматься тренировками и обучением, как минимум 8 часов в день, включая большой парад каждое утро”. Но уже в момент написания этих строк было ясно: времени для подготовки больше нет. В любой день на суше могло начаться сражение, которое по своей жестокости превзойдет воздушную битву.

“Мы возлагаем наши надежды на „Люфтваффе” и „Кригсмарине”

За три дня до того, как Черчилль посетил юго-восточный район Англии, в Берлине состоялось совещание на высшем уровне. На нем руководство ОКБ заявило о готовности осуществить операцию “Морской лев”, причем была определена дата начала решающего воздушного наступления. Всю предыдущую неделю Гитлера одолевали сомнения и надежды. На совещании он, однако, несмотря на огромное напряжение и тревожную ситуацию, твердо отстаивал свою цель. Адмиралы и генералы должны были согласиться с решением фюрера взять Великобританию штурмом. В результате конференция превратилась в формальное выслушивание заверений в готовности к наступлению.

Меньше всего проблем, как и ожидалось, оказалось у Браухича. Армия имела достаточно людей и снаряжения, ее степень готовности к операции не оставляла желать лучшего. “Мы возлагаем наши надежды на “Люфтваффе” и “Кригсмарине”, — нам надо только целыми и невредимыми добраться до места назначения”, — заявил главнокомандующий. А рядом с ним находились те, кто знал, что может поплатиться жизнью за провал операции[236] и создание помех для армии. Как ни были офицеры благодарны фюреру за то, что он вернул им чувство собственного достоинства впервые после разгрома в 1918-м, некоторые из них недолюбливали “выскочку-капрала” и осуждали любое рискованное дело, за которое он принимался.

Редер, к всеобщему удивлению, источал абсолютную уверенность. Двумя неделями раньше он пренебрежительно говорил одному из своих капитанов: “Ну и как — вы действительно рассчитываете добраться до Англии?”. В тот момент вторжение казалось почти невозможным даже таким оптимистам, как Руге и Лютьенс. Но отступление английского флота из Ла-Манша и повреждения, нанесенные пикировщиками английским кораблям, вселили в него явную и определенную надежду.

В целом доклад Редера производил положительное впечатление. Однако гросс-адмирал упомянул о том, что тоннаж, выделенный для вторжения, совершенно недостаточен. Не было нужного количества моторных барж. Не хватало крупных кораблей, способных сдерживать Королевский флот. Впрочем, имелось достаточно обычных барж и шаланд, так что далее потери при бомбардировке гаваней до некоторой степени могли быть возмещены. “Я бы сказал: вперед!” — заключил Редер. Кейтель и Йодль издали почти слышимый вздох облегчения.

С сияющими глазами Гитлер обратился к Герингу: “Что скажут ВВС?”

“Фюрер, — начал главнокомандующий, — “Люфтваффе” находится в полной боевой готовности. Развитие событий в воздухе за последние три недели указывает, что враг находится на грани поражения. Я могу заверить вас, что все начатое будет завершено, если, конечно, в течение четырех дней продержится хорошая погода. Когда начнется высадка авиадесантных дивизий, истребители противника будут не в состоянии вмешаться каким бы то ни было образом”. Фельдмаршал поднял общее настроение своей твердой уверенностью. То, что он сказал, хотели услышать все.

Геринг заговорил снова: “Только одну вещь осталось уточнить, мой фюрер, — дату “Дня Орла”. Что могут сказать по этому поводу метеорологи? Можем ли мы рассчитывать на хорошую летную погоду в течение 4-х или 5-и дней?”

“И, кстати, что можно сказать о погоде на море на протяжении нескольких последующих дней?” — вставил замечание Редер.[237]

Йодль вслух прочитал последний прогноз. Он был довольно оптимистичным, если не считать незначительных областей низкого давления, приближавшихся с запада. Ожидались солнечные дни, но пока над Ла-Маншем лил дождь, хотя и не достаточно сильный, чтобы помешать полетам.

“Тогда и я даю добро: вперед! действуйте!” — воскликнул фюрер, который еще до совещания выяснил, что почти все (по крайней мере, — минимальные) заявки командующих родов войск были удовлетворены. “Пусть “День Орла” настанет завтра, 9, а днем S для операции “Морской лев” я объявляю субботу, 13 июля”. Затем, как будто желая подчеркнуть свою солидарность с ответственными командирами и понимание их трудностей, он произнес слова, которые будут включены в его Особое обращение к нации и вермахту:

“Для выполнения того решающего предприятия, которое мы начали и от которого зависит судьба Европы, Германии и, возможно, всего мира, придется пойти на риск и, может быть, принести серьезные жертвы. Наши исторические разногласия с Англией должны быть разрешены в споре лицом к лицу”.[238]

VII. “День Орла”

8 июля — битва за Великобританию начинается

Вопреки уверенности, с которой Геринг выступал на Берлинском совещании 8 июля, он разделял опасения своих подчиненных, вступавших в схватку с врагом над Южной Англией. Ни “Люфтваффе”, ни “Кригсмарине” не смогли предотвратить ночную бомбардировку “портов вторжения” Королевским флотом. А 7 июля, на рассвете, произошел просто вопиющий инцидент: “бленхеймы” внезапно ударили по аэродрому Хаамстеда и “поймали” на земле эскадрилью Bf.109. Семь самолетов были уничтожены или серьезно повреждены, трое пилотов убиты, столько же ранены. Подразделение пришлось отстранить от ведения боевых действий.

Предыдущим вечером Кессельринг, изучая вместе со своим штабом сообщения с мест сражений, обнаружил, что сопротивление врага не ослабевало, а соотношение потерь изменилось в пользу англичан. Немецкие эскадрильи все чаще оказывались захваченными врасплох над морем. Мартини, глава разведывательной службы “Люфтваффе”, приписал это успехам радарного обнаружения. Местоположение большинства радарных станций ему было известно, и теперь он просил уничтожить их. Ешоннек поручил сделать это Кессельрингу, когда[239] тот будет готов со своими “орлами”. Атаковать радары было решено 8 июля — за день до начала “воздушного блица”.

Разведывательные операции, проведенные 7 и 8, были явным свидетельством приближающегося “взрыва”. “Люфтваффе” совершили 200 вылетов к Южной и Восточной Англии. В дневное время британскую территорию обстреливали и бомбили. Наиболее важными событиями стали удары по радарным станциям в Коньюдене, Дюнкерке (рядом с Ширнессом), Рае и Певенси, произведенные элитными частями “Люфтваффе”[240]. Использовались Bf.109 и Bf.110, способные поражать точечные цели. Атаки были внезапными и почти не встречали сопротивления; пилоты действовали с исключительной точностью. После девяти утра 8 июля лишь одна станция — Дюнкеркская — продолжала работать. Через несколько часов последовал удар по станции Вентнора, которая вышла из строя на три последующие дня.

Конечно, через какое-то время часть станций удалось заставить работать. Однако в английской системе раннего обнаружения образовались дыры, что и требовалось Шперле и Кессельрингу.

Под прикрытием истребителей немецкие высотные и пикирующие бомбардировщики атаковали корабли в эстуарии Темзы, у Портленда и Портсмута. В это же время Ju.88 бомбили аэродромы Лимпна и Хоукинга. Самолетам удалось подобраться к ним совершенно незамеченными (и вовсе не из-за радаров). В результате удара с воздуха были не только уничтожены все аэродромные сооружения, но и сожжено несколько истребителей в ангарах. Оба аэродрома вышли из строя, воронки от бомб еще долгое время будут мешать самолетам взлетать и садиться.

Упомянутые атаки, какими бы разрушительными они ни казались, не шли ни в какое сравнение с нападением на Мэнстон, которое состоялось три часа спустя. Английские самолеты в тот момент либо находились на земле, либо собирались взлетать. Можно считать чудом из чудес, что под огнем элитной 210-й эскадрильи[241][242] “Люфтваффе” был уничтожен только один “бленхейм” и повреждено несколько “спитфайров”. Ущерб, нанесенный зданиям и персоналу, оказался огромным.

Аэродром в Мэнстоне будет атакован еще много раз. Сохранились документы, подтверждающие, что он, а также аэродромы Лимпна и Хоукинга 8 и 9 июля были полностью или частично выведены из строя.

Воздушное сражение 8 июля принесло много жертв:

Истребители

RAF 31

19 пилотов убиты, ранены или пропали без вести

“Люфтваффе” 27

18 пилотов убиты, ранены или пропали без вести

Бомбардировщики

RAF16

“Люфтваффе” 21

Пропорционально, это соотношение было полностью в пользу немцев. Вызывали тревогу (причем у обеих сторон) результаты налета на радарные станции. Поскольку часть установок удалось быстро вновь ввести в строй, немецкое командование решило, что они очень хорошо защищены, и не включило их в список приоритетов для “Дня Орла”. Это решение выглядело довольно странным, если учесть, что радарные станции представляли собой основу эффективной работы Истребительною командования.

Немецкий план, целью которого был ошеломляющий удар по RAF, содержал много не относящихся к делу целей. (Например, удары по верфям были пустой тратой сил.) Многие атакованные аэродромы не имели непосредственного отношения к действиям истребителей, но это можно отнести на счет плохой разведки. С[244] другой стороны, атаки на Мэнстон, Лимпн и Хоукинг, которые все входили в сеть Истребительного командования, не получили в последующие дни должного развития.

“День Орла” — 9 июля

Утром 9 июля на дисплеях операторов Истребительного командования появились три отдельные группы немецких самолетов. Первоначально сложилось впечатление, что левый фланг готовится к удару по Восточному Кенту, но он продолжал двигаться на север, по направлению к Лондону. Центральная группа прошла над Богнором, и на мгновение возникло опасение, что целью налета может быть база истребителей в Тангмире; вместо этого самолеты также двинулись вглубь страны, направляясь, как оказалось, к базе Одихем Королевских ВВС и к центру управления в Фарнборо. Тем временем у Портленда авиакорпус “Штука” намеревался атаковать корабли, дабы отвлечь на себя истребители противника.

Только атака на востоке принесла определенные результаты. Семьдесят четыре самолета Do.17 из второго авиакорпуса, встретив слабое сопротивление, под прикрытием облаков пробились к своим целям на аэродроме Истчерча. Бомбардировщики нанесли повреждения центру управления полетами, ангарам и складам боеприпасов, уничтожили “спитфайр” и пять “бленхеймов”. До конца дня этот аэродром, на котором базировались две эскадрильи истребителей, не функционировал[245].

Удару с воздуха был подвергнут Ширнесс (и, в частности, сторожевые корабли в гавани), но бомбардировочная эскадрилья потеряла эскорт, и была застигнута врасплох английскими истребителями. В результате она потеряла пять Do.17, столько же бомбардировщиков были серьезно повреждены.

Рисунок воздушного наступления потерял четкость. Несколько Ju.88 из пятьдесят четвертого авиаполка прорвались к Одихему, но[246] не смогли нанести больших повреждений. Возвращаясь, они сбросили бомбы на Тангмирский аэродром{7}

Настроение Гитлера эта информация, понятно, не улучшила, но Редеру (к великому удивлению командующего “Кригсмарине”) помог Геринг. Незадолго до совещания рейхсмаршал с пониманием выслушал объяснения Ешоннека относительно прогноза погоды и согласился, что в такую погоду, которая предсказывалась метеорологами, пилоты транспортных самолетов не найдут свои цели, в результате чего все наступление с воздуха может закончиться катастрофически. Геринг говорил по телефону с Кессельрингом и услышал от него, что предоставление лишних 24 часов “Люфтваффе”, для восстановления сил, закрепления успехов предыдущего дня и разрушения оборонительных сооружений в районе высадки (которым до сих пор почти не уделялось внимания), будет встречено командованием Второго воздушного флота “более чем тепло”. Фактически Кессельринг заявил, что, если кого-то интересует его мнение, он в любом случае будет просить об отсрочке[247]. Низкие результаты, достигнутые во время самого “Дня Орла”, задержали реализацию программы воздушного наступления,[248] как минимум, на 24 часа, о чем он уже предупредил Геринга 10 июля...

Итак, Геринг принял сторону Редера и попросил, чтобы “День Звезды” был отложен до 14 числа.

Их объединенная точка зрения произвела впечатление на Гитлера. Он спросил Йодля о возможных последствиях отсрочки и получил подробное объяснение от генерала Варлимонта, который составлял диспозицию Вторжения[249].

Прежде всего, следовало немедленно приостановить посадку войск на суда и по возможности рассредоточить корабли охранения. Конечно, такой шаг был небезопасным: люди и корабли оставались беззащитными перед угрозой вражеских налетов и обстрелов. Тем не менее, Варлимонт заявил, что отсрочка на один день могла благоприятно отразиться на ходе боевых действий после высадки. 14 июля войска подойдут к берегу вскоре после появления первых солнечных лучей и за полтора часа до наивысшей точки прилива; приливное течение в этот момент будет самым слабым (не более одного узла), поэтому преодоление полосы прибоя не составит большого труда. Таким образом, солдатам придется пройти по берегу совсем небольшое расстояние, тем более, что берег, особенно в Хайте, был достаточно крутым. Кроме того, 14 июля график движения высадочных средств лучше согласовывался со временем авиадесантной операции.

Как и ожидалось, фон Браухич выражал сомнения; он не видел необходимости подвергать своих солдат прицельному огню на кромке воды. Редер, в свою очередь, поддержал Варлимонта.

“Итак, — объявил Гитлер, — „День S” откладывается на 24 часа и пройдет по первоначальному расписанию 14, в зависимости от представленного нам завтра благоприятного прогноза погоды на этот день”.

Никто так и не спросил о том, что произойдет с планом и вторжением, если прогноз все еше будет неблагоприятным.[250]

День четвертый — 12 июля

Давая оценку последствий отсрочки операции, Варлимонт не учел резкого усиления радиообмена[251]. Не было ни одной, даже самой отдаленной командной инстанции, которая не нуждалась бы в оповещении. В результате, утром 12 июля британские слркбы разведки получили информацию о значительном увеличении всех видов переговоров в Бельгии и Франции; в радиопереговорах назойливо покорялись одни и те же кодированные фразы. В переводах “Ультры” также начали появляться слова и словосочетания, которых раньше не было или которые встречались редко. Фоторазведка зафиксировала мелкие, но значимые изменения дислокации судов в портах, из которых должно было начаться вторжение. На близость немецкого наступления указывало и изменение рисунка налетов “Люфтваффе”. В полдень, когда Кессельринг и Шперле направляли все свои силы на атаку побережья Англии, ВВС Великобритании совершили три особых и чрезвычайно опасных полета средь бела дня с целью сфотографировать порты Ла-Манша. Самолеты пролетели сквозь сплошную стену заградительного зенитного огня, на отходе их атаковали “мессершмитты”. Вернулся только один разведчик, сильно поврежденный, с двумя ранеными членами экипажа. На снятых им фотографиях было отчетливо видно, что часть немецкого флота, предназначенного для прикрытия вторжения, уже прибыла и готова к боевым действиям даже без участия тяжелых кораблей. Кроме того, рядом или внутри доков было замечено необычное количество боевой техники. Если вторжение не начнется сегодня, доложили Черчиллю, его следует ожидать в пределах следующих сорока восьми или семидесяти двух часов. Тем не менее, сигнал “Кромвель” передан не был — по мнению руководителей армии, пока еше не было достаточных оснований поднимать всю нацию по сигналу боевой тревоги.

Первая серия воздушных атак 12 июля была повторением событий предыдущего дня, если не считать того, что не было попытки удара через Северное море. При облачной погоде немецкие[252] бомбардировщики пытались провести в жизнь вчерашний план: уничтожающие удары по Биггинхиллу, Кинли, Хорчерчу и Нортуилду при поддержании установленного воздушного режима на аэродромах, которые уже подверглись опустошению; особое значение придавалось Тэнгмеру.

Самолеты, участвующие в воздушных налетах на Эссекс, Кент, Суррей и Сассекс, нашли свои цели, несмотря на действия перехватчиков и навигационные проблемы.

Все три секторные станции подверглись атаке. Кинли получил особенно тяжелый удар, который уничтожил контрольный центр управления истребителями и вывел сектор из строя на 18 часов. Наибольший ущерб в то утро был причинен секторной станции в Тангмире, где “штуки” совместно с Ju.88, под прикрытием Bf.109, забросали аэродром тяжелыми бетонобойными бомбами, разрушив почти все основные постройки и уничтожив на земле 24 истребителя. В это же время семь Ju.87 вновь напали на радарную станцию в Вентноре и еще раз лишили ее электричества. Серьезный урон в результате разрушения ангаров был нанесен ремонтному обслуживанию самолетов. Что касается немецких эскадрилий, то, хотя потеря десяти пикирующих бомбардировщиков была очень неприятной, эта жертва оказалась не напрасной. В течение последующих жизненно важных 48 часов от Тангмира не было ни малейшей пользы, Вентнор был выведен из строя, как считалось, почти на семь дней.

Другие немецкие самолеты, широко разлетевшиеся над территорией Великобритании, чтобы ввести в заблуждение перехватчики, также нашли себе достойные цели. Так, в своих ангарах в Ли-он-Соленте были уничтожены самолеты морской авиации, которые должны были воспрепятствовать вторжению. Очень часто, пока крупные налеты привлекали все внимание наблюдателей, два или три бомбардировщика незамеченными проскальзывали в глубину обороны. Так произошло с двумя Ju.88, приблизившимися к Брайзнортону в Оксфордшире с выпущенными шасси, как будто они хотели там приземлиться. Отважные пилоты застали врасплох всех и добились существенных результатов. Эта парочка сравняла с землей ангары и уничтожила 35 тренировочных самолетов и одиннадцать “харрикейнов”, находившихся на ремонте.

Когда этот печальный день подошел к концу, военно-воздушные силы Великобритании бесстрастно оценили свои потери примерно[253] в 100 самолетов всех типов (точное соотношение типов сбитых самолетов так никогда, видимо, и не станет известно). Командование RAF пришло к заключению, что враг, наконец, перешел к решительным действиям.

Хотя многие английские истребители еще взлетали в воздух вовремя, чтобы успеть совершить перехват, но все большее их количество не успевало в нужный момент оторваться от полосы. Причины этого были различны. Во-первых, система раннего оповещения стала функционировать со значительными сбоями. Во-вторых, 60 процентов потерянных пилотов были самыми опытными, а те, кем их заменяли, не умели сбивать врага, да и количество летчиков резерва было недостаточным. Даудинг вынужден был восполнить дефицит в личном составе людьми, которых сам он считал слабо подготовленными. Ему пришлось ввести в первую линию три польские и одну чешскую эскадрильи, которые управлялись с большим трудом из-за языкового барьера. Теперь, когда угроза вторжения стала очевидной, он не мог больше призывать другие командования перевести своих летчиков в истребительную авиацию, так как все они вскоре будут нужны на своих первоначальных постах. Наконец, потеря самолетов в два раза превысила их производство, а количество “харрикейнов” и “спитфайров” сократилось до шестидесяти трех, при выпуске около четырнадцати в день.

Исключая потери на аэродромах, соотношение общих потерь все еше оставалось в пользу англичан[254].[255]

Истребители

RAF 26

8 пилотов убито или ранено

“Люфтваффе” 29

2 пилота убито или ранено

Бомбардировщики

RAF 8

“Люфтваффе” 31

На краю гибели — пятый день операции

Потери существенно снизили резерв действующей немецкой авиации. Некоторые из ответственных командиров “Люфтваффе” (особенно те из них, кто был связан с бомбардировочной авиацией) с тревогой смотрели на столбики цифр, отражающих состояние эскадрилий. Все больше людей с неудовольствием отзывались о докладах разведки, которая вводила их в заблуждение выдумками о крахе английской авиации, в то время как всякий раз, когда немцы пересекали береговую линию Англии, их почти неизменно встречала сотня истребителей. Только к исходу 12 июля появились основания считать, что оптимисты все-таки правы. Бомбардировщикам теперь удавалось раз за разом прорываться к целям, а их потери 12-го числа оказались даже меньшими, чем накануне. Особое удовлетворение встречали действия истребителей, которые все с большей легкостью справлялись со своими задачами. Тем не менее, даже Кессельринг, главный оптимист среди командиров “Люфтваффе”, заявлявший о том, что достиг превосходства в воздухе над областью вторжения, чувствовал себя в тот вечер несколько неуверенно, Все же он нашел в себе силы доложить Герингу, что при благоприятной погоде 13-го, позволяющей проведение интенсивных операций, он сможет 14 июля выполнить свою задачу по безопасной доставке воздушно-десантных войск и прикрытию с воздуха высадки сухопутных сил.

“Это будет трудно, — сказал он, — но количество наших истребителей все еще составляет семьдесят пять процентов от штатной численности, и мы сможем обеспечить защиту десанта”.

По требованию Кессельринга Шперле получил через Ешоннека приказ, возлагающий на Третий воздушный флот задачу отвлечения английской авиации на запад страны. Шперле также поручалась воздушная блокада Плимута и Портсмута, с целью не допустить выход кораблей Его Величества против западного фланга вторжения. Пятый воздушный флот Штумпфа должен был действиями со скандинавских аэродромов удерживать британцев от беспрепятственной переброски войск и авиации с севера на юг Великобритании.[256]

На обоих флангах вторжения следовало выставить максимально возможное количество мин[257], при этом особое внимание уделялось закупорке каналов шириной в полмили, которые ежедневно прочищались британцами. Эти каналы предназначались для поддержания безопасных морских перевозок, теперь же их функционирование было решающим для быстрого маневра военными кораблями.

Германской авиации был дан приказ при любой возможности атаковать минные тральщики, а для одного из соединений Bf.110 борьба со службой траления составляла основную задачу.

Кессельринг намеревался совершенно очистить воздушное пространство между Раем и Норт-Фолендом от британских истребителей, а вечером 13-го — когда военно-морские силы вторжения уже будут держать курс на место своего назначения, а воздушно-десантные войска начнут готовиться к посадке на Ju.52 и планеры — произвести обширную воздушную бомбардировку ключевых позиций в окрестностях Дувра и Фолкстоуна и вывести из строя коммуникации, ведущие от побережья в глубину страны.

Немецкая метеорологическая служба погоды сообщала, что до конца 13 и далее в течение, по крайней мере, двух суток сохранится благоприятная погода. И действительно, в ночь с 12 на 13 июля ветры, которые поднимали на море большие волны, начали стихать. Установились условия, благоприятные для осуществления воздушной атаки утром тринадцатого июля. Так что, когда в то утро Гитлер встретился со своими подчиненными, последний веский довод отменить или отложить решение о вторжении потерял свою значимость. На этом, возможно и роковом, совещании не было ничего, кроме текущих докладов, по сотому разу переливающих из пустого в порожнее. Оно закончилось короткой фразой фюрера: “Пусть „Морской лев” начнется завтра”. Bee те, кто в своих воспоминаниях описывал эту сцену, справедливо отмечали возбуждение вождя, производящее неизгладимое впечатление на немцев. После того, как Геринг, последний из выступавших, произнес свою речь, была долгая пауза, и лишь затем заговорил Гитлер.

“Только сейчас, — писал Редер в своем личном дневнике, — раскрывается чудовищность того, что начал Гитлер. Мне показалось,[258] что в глазах, которые раньше светились только тяжелым и одержимым упрямством, я прочитал короткую вспышку страха, или, может быть, недоверия. Именно тогда у меня родилась глупая надежда, что в последний момент он распознает безрассудство своих намерений. Но это были всего лишь грезы”.

Впрочем, даже Редер был в то утро удовлетворен результатами ночных столкновений. Вновь британский крейсер и три эсминца отплыли из Ширнесса, чтобы обстрелять порты вторжения. На этот раз британцы совершили оплошность. Крейсер, корабль Его Величества “Ньюкасл”, огибая Норт-Фоленд, подорвался на мине, поставленной в сумерках час назад. Получив большую пробоину, крейсер повернул обратно в порт. В его охранении остался один эсминец, а два других отправились вперед для выполнения задачи. Таким образом, обстрел потерял большую часть своей мощи. На отходе “Ньюкасл” получил торпеду с катера и потерял ход. При свете дня крейсер оказался беззащитным перед силами “Люфтваффе”. Вскоре Ju.87, из специального авиаотряда, отправили его на дно.

Той же ночью бомбардировочное командование RAF ввело в действие свои силы на всем протяжении побережья Канала. Особых результатов англичанам достичь не удалось; шесть самолетов не вернулись, остальные были повреждены яростным зенитным огнем. Британские летчики вели бомбардировку с убийственно малых высот, рассчитывая причинить врагу максимальный вред.

Пока “штуки” добивали “Ньюкасл”, истребители обеих сторон были увлечены совсем другими операциями.

Утром 13 июля на всех четырехстах аэродромах Западной Европы, с которых можно было поднимать авиацию для атаки Великобритании, наблюдалась лихорадочная активность. Каждый самолет, способный подняться в воздух и принять участие в бою, был приведен в готовность. Это касалось и Ju.52 военно-десантных сил, и планеров DFS320, которые сосредоточивались на аэродромах северо-западной Франции.

Как только рассвело, силы бомбардировщиков и истребителей были брошены на Эссекс, Кент и Суссекс. От рассвета до заката немецкие истребители охраняли небо юго-востока Англии, а бомбардировщики производили разрушения на земле. Хорнчерч, Мэнстон, Хоукинг, Лимпн, Вест-Моллинг и Детлинг получили[259] сначала один серьезный воздушный удар, а затем — серию более мелких, дополнительных, что, казалось, полностью подавило их. Радиолокационные станции, находившиеся между Ньюкаслом и Темзой, были атакованы небольшими группами самолетов, летавших на низкой высоте. Это подтвердило версию британской разведки, согласно которой главного удара противника надо ждать в Восточной Англии.

С утра 13 июля истребительные эскадрильи RAF были отброшены в глубь страны и переключились на защиту внутреннего кольца аэродромов. Хотя береговые наблюдатели продолжали постоянно предупреждать о налетах, немецкие самолеты свободно пересекали линию прибоя, прорывались в глубь страны и все чаще захватывали обороняющихся врасплох. Немцы нападали на британские истребители, оставаясь вне зоны их досягаемости, таким образом действий ставя противника в безвыходное положение.

То, что “спитфайры” и “харрикейны” были вытеснены в тыл, означало, что отныне “Люфтваффе” получило полную свободу действий в прибрежной области. Теперь эти районы были отданы на милость бомбардировщиков, летающих там и сям без всякого прикрытия. Жизнь этих незащищенных областей превратилась в хаос. Возвращающиеся с налетов немецкие самолеты обстреливали пулеметным огнем транспорт на дорогах. Казалось, малейшее движение привлекало их внимание. Люди, желающие выехать, либо отказывались от этой мысли, либо выходили на дороги ночью.

Ближе к вечеру, когда правительство и Генеральный штаб уже знали, что вторжение произойдет в пределах ближайших суток, продолжающая свое существование радиолокационная станция в Дюнкерке передала сообщение о построении еще одного крупного соединения вражеских самолетов над Па-де-Кале. Истощенные эскадрильи истребителей вновь были приведены в готовность на аэродромах внутренних районов страны. Некоторые формирования состояли теперь всего из восьми машин, многие самолеты поднимались в воздух в шестой или седьмой раз за день.

Даудинг думал, что намечается кульминационный удар, задачей которого будет уничтожение секторных станций, поэтому взлет долго откладывался. Но командующий истребительной авиацией на сей раз ошибался. Вместо того, чтобы углубиться внутрь страны по направлению к Лондону, бомбардировщики,[260] большую часть из которых составляли Ju.87, разделились на несколько групп, сопровождаемых истребителями. За 40 минут система железных и шоссейных дорог юго-запада Англии была превращена в руины. Бомбы сбрасывались на жизненно важные станции: Струд, Мейдстон, Тонбридж, Льюис и Эшфорд, а также на множество более мелких узловых центров. Как и предполагал Кессельринг, это привело к частичной изоляции района, который вскоре должен был стать местом военных действий[261]. Неожиданное направление атаки задержало вылет истребителей военно-воздушных сил Великобритании, что позволило многим бомбардировщикам вернуться обратно, не вступая в воздушный бой. Тем не менее, самолеты RAF приложили все усилия, чтобы атаковать немцев на пути к морю. “Мессершмитты”, летящие на большой высоте, встречали своих соперников в самых выгодных условиях, когда те снижались для перехвата бомбардировщиков. Военно-воздушные силы Великобритании потеряли в этой единственной, значительной в тот день битве, не менее 18 истребителей. Эти потери оправдали прогноз Германа Геринга, составленный им 5 июня, где он оценил жертву, которую должны были заплатить военно-воздушные силы обеих стран, чтобы вторжение стало возможным.

Истребители

RAF 65 (25 на аэродромах)

32 пилота убито или ранено

“Люфтваффе” 31

26 пилотов убито или ранено

Бомбардировщики

RAF 34 (16 на аэродромах)

“Люфтваффе” 30

После наступления темноты, когда бомбардировщики обеих сторон окончили выполнение своих дневных задач, а сельская местность[262] Кента и Суссекса засверкала огнем пожаров, начавшихся днем, военно-морские силы вторжения отплыли из портов Ла-Манша, освещенных сигнальными ракетами, вспышками орудийных залпов и разрывов бомб. Тогда же немецкие пушки с дальним радиусом действия начали беспрерывный обстрел Кента. Он продолжался в течение всей этой ужасной ночи. По сравнению с какафонией и ослепительным блеском на одной стороне Канала, сцены тихого ожидания на аэродромах Германии, где отряды воздушно-десантных войск рассаживались по своим машинам, отличались неким показным спокойствием, выдаваемым лишь учащенным биением сердец, предвкушающих радость участия в предстоящем победном историческом событии.

Сигнал тревоги “Кромвель”

Данные авиафотосъемки и неожиданное “переключение” внимания “Люфтваффе” на узлы коммуникаций убедили британское высшее командование в близости вторжения. Однако почти ничего не было известно ни о месте, ни о времени высадки. Эту загадку предстояло в срочном порядке решить криптоаналитикам и службе радиоперехвата.

В Лондоне, где установилось достойное восхищения спокойствие, контрастирующее с тревогой, царящей на юго-востоке Англии, в 17:20 собрались высшие офицеры Генерального штаба. Они решили, что настала пора предпринять крайние меры. Всем боеспособным кораблям было приказано выйти в море. Бомбардировочному командованию предписывалось выделить 24 средних бомбардировщика для непосредственной поддержки сил обороны метрополии. Оставшиеся бомбардировщики направлялись на выполнение особых задач. Армия приводилась в состояние восьмичасовой готовности, а Восточному и Южному командованию поручалось изготовиться к тому, что называется “непосредственное действие”. Гражданские ведомства не получили никаких предупреждений.

В 20.07 штабной офицер общевойскового штаба Сил обороны Метрополии разрешил передачу пароля “Кромвель” Восточному и Южному командованиям. Он принял данное решение под свою ответственность — до того, как стали известны результаты совещания в Генеральном штабе. Развертывание “Кромвель” повлекло за[263] собой занятие войсками их боевых позиций и передачу соответствующего телеграфного оборудования, уцелевшего после бомбардировок, в руки армии.

Неудивительно, что возбуждающее влияние момента, когда солдаты покидали свои квартиры, чтобы занять заранее подготовленные защитные позиции, оказало влияние на дисциплину сухопутных войск. Услышав предупредительный пароль “Кромвель”, не подразумевавший под собой немедленную мобилизацию местных добровольных защитных отрядов, некоторые командующие добровольцами не только заступили на свои посты, но еще и приказывали звонить в церковные колокола, чтобы предупредить о высадке войск. В результате многие ночные часы были проведены в атмосфере ложного ожидания. Но ночью не произошло ничего необыкновенного, и возбуждение граждан мало-помалу прошло. Гул самолетов не становился громче, и пушки стреляли в том же ритме. К двум часам утра 14-го чувство тревоги прошло свой пик, бдительность стала ослабевать, и люди начали подумывать о сне. Это не относилось к тем, кто находился на побережье, где шум битвы слышался все громче.

Войска, дислоцировавшиеся на скалах Дувра, оставались в состоянии боевой готовности. Это поддерживалось усиливавшимся обстрелом из артиллерийских орудий. Несмотря на то, что люди были увлечены зрелищем, разыгрывающимся над водой, в перерывах между артобстрелами они начали отмечать звук двигателей, отличный от звука двигателей бомбардировщиков. В 00:46, вскоре после восхода луны, с другой стороны Канала, окутанного темнотой, слабо ощущалась странная и нарастающая пульсация. В темноте почти бесшумно взлетали немецкие самолеты-разведчики. А когда над Англией забрезжил рассвет, в лощинах, западнее побережья, совершили посадку первые планеры.[264]

VIII. Атака с воздуха

Немцы начинают операцию

Военнослужащим немецких воздушно-десантных войск, поднявшимся в ту ночь на борт своих машин, грядущее суровое испытание казалось не более опасным, чем те, которые они уже преодолели, — в норвежской и нидерландской кампаниях. Будучи людьми опытными, они спокойно смотрели в лицо опасности, надеясь, что им поможет внезапность. Пусть даже она не будет абсолютной, как мечтают их командиры: в конце концов, в Бельгии и Голландии внезапности не было вообще, что не помешало немецким ВДВ одержать блестящую победу[265]. Так почему бы и сейчас не справиться с врагом, который уже поставлен на[266] колени? Возбужденные, но уверенные в предстоящем успехе, десантники летели на высоте 500 м из Франции и Бельгии, составляя авангард сил вторжения. Радиомаяки вели армаду к намеченным районам выброски между Дувром и Хайтом. Незадолго до выхода на боевой курс пилоты начали различать береговую линию, сверкавшую артиллерийским огнем. Видимость была четкая, и передовые Ju.52, ведущие за собой планеры, с легкостью нашли свои ориентиры.

В это же время в негостеприимные воды Ла-Манша вошли корабли военно-морских сил вторжения. Только небольшая качка беспокоила сейчас их неопытных пассажиров — прохождение через шлюзовые ворота и узкие разминированные каналы оказалось на удивление спокойным, повреждения, причиненные на переходе британской авиацией, также были незначительными. Единственной неприятностью оказалось то, что минные тральщики и баржи не смогли взять на борт приписанные к ним части, а один тральщик к тому же подорвался на мине. В целом, разминирование прошло успешно, освободив безопасные проходы к Англии. Корабли, перевозившие 6-ю горнострелковую дивизию, действующую на правом фланге вторжения, выполнили свою задачу почти безупречно, части же 17-й пехотной дивизии на левом фланге перемешались при ночном выходе из портов. Во всяком случае, десантный авангард вермахта нигде не встретил военно-морского флота Великобритании.

Приземление планеров

Командам девяти планеров DFS230, имеющим приказ захватить Лэнгдонскую батарею, предстояло первыми вступить на английскую землю. Десантники тщательно изучили свой объект по картам и фотографиям. Они понимали, что если эта пара современных 6-дюймовых артиллерийских орудий не будет своевременно уничтожена, ее огонь приведет к огромным потерям среди высаживающихся частей и соединений.

Вновь был применен метод, использовавшийся при взятии форта Эбен-Эмаэль 10 мая. Отцепившись от буксировщиков на высоте 1000 м в пяти милях к востоку от Дувра вне зоны видимости радаров, пилоты, прекрасно подготовленные к ночным посадкам при свете прожекторов, должны[267]были приземлить свои машины на берегу,— не более чем в 20 метрах от объекта.

“Я мог наблюдать белые стены утесов Саут-Фоленда и пожары в городе”, — писал несколько лет спустя лейтенант Карл Хольштейн, летевший на передовом планере. “Вдали, в гавани, виднелись четкие очертания волнорезов и справа силуэты радиоантенн, похожих на мачты, о которых нам говорили. Сбоку возник другой планер и незаметно исчез. Артиллерийские снаряды наших дальнобойных орудий падали рядом с объектом, но, когда мы выравнялись для захода на посадку, в нас никто не стрелял. Слегка коснувшись вершины скалы, наш пилот пошел прямо на прямоугольные башенки. Потом мы скользнули вниз, крича от страха; наш планер остановился, уткнувшись в то, что при ближайшем рассмотрении оказалось кучей колючей проволоки. Без малейшего промедления десантники покинули машину и бросились на землю. Еще два планера прогромыхали рядом и остановились, едва не столкнувшись. По крайней мере, мы были не одни! Пока солдаты собирали оружие, я осмотрелся и установил, что мы и в самом деле находились у самой цели. Где-то неподалеку я услышал характерный треск немецких автоматов. “Вперед”, — закричал я, и мы поднялись, чтобы через несколько шагов оказаться перед пушками. Это было чудо самолетовождения”.

Восемь из девяти планеров приземлились рядом с батареей, а девятый, свернув направо, спустился среди 94-мм зенитных орудий. Артиллеристы этих орудий быстро пришли в себя и расправились с немцами за десять минут. Но эта стычка отвлекла внимание артиллеристов и предоставила немцам полную свободу действий на Лэнгдонской батарее. Запертые под землей, в своих железобетонных казематах, англичане лишь смутно подозревали, что снаружи что-то не так. А там все были либо убиты, либо связаны. За пять минут территория батареи перешла под контроль пехоты, высадившейся с планеров, и пришел черед саперов, заложивших в скальные трещины 2,5 тонны взрывчатки. Такая схема минирования обеспечивала сильнейшую детонацию, способную разрушить укрепления, убить или искалечить людей, находящихся внутри, и взорвать легковоспламеняющиеся материалы. Планер Хольштейна коснулся земли в 03:00, когда на востоке забрезжил рассвет. В 03:20 мощные взрывы покончили с Лэнгдонской батареей.[268]

Выполнив свою задачу, десантники покинули район высадки, стараясь как можно скорее обогнуть Дувр и соединиться с главными силами. Даже прорываясь к своим, герои Лэнгдона поддерживали немецкое наступление: пока штурмовые батальоны авангарда вторжения прорывали неприятельскую оборону в зоне прибоя, эти отважные солдаты-победители двигались в глубине британской оборонительной линии, сея неуверенность и страх среди ее защитников. Десантники потеряли половину своего первоначального состава, но обеспечили своевременную нейтрализацию противовоздушных орудий, которые могли бы уничтожить транспортные самолеты со следующими “волнами” парашютистов. Кроме того, их дерзкие действия вызвали замешательство британских командиров на местах, и без того ошеломленных ревом множества самолетов и изобилием докладов о приземлении сотни солдат врага в районе огромного треугольника, ограниченного Дувром, Кентербери и Рамсгейтом. (Буксировщики планеров, выполнив свою основную задачу, сбросили манекены с парашютами. Потребовалось несколько драгоценных часов, чтобы эта примитивная хитрость окончательно исчерпала себя.)

Не способные отличить реальность от вымысла и постоянно поддающиеся скептицизму из-за недавнего случая с пугающими докладами добровольцев о повсеместных высадках парашютистов, ни Торн, ни Лиардет не хотели вводить в дело свои мобильные резервы “до окончательного прояснения обстановки”. Иными словами, они ждали, пока прибудут все немцы. Тем временем, начала приземляться 7-я воздушно-десантная дивизия. Сельская местность вновь огласилась звуком церковных колоколов, а местные командиры наконец увидели настоящих парашютистов. Среди населения, находившегося в ожидании, поползли панические слухи[269].

Когда Хольштейн приземлялся в Лэнгдоне, другие планеры и особые группы “шторхов” также шли на посадку. Разумеется, далеко не везде удалось достичь предельной точности. Из десяти планеров, которые предполагалось посадить рядом с батареей Цитадели с ее большими 234-мм пушками, один был сбит и упал около Замка (the Castle), еще два скатились по крутому склону к трактиру “Король Лир”, где немцам дали отпор вооруженные[270] < Карта “Воздушные и морские операции, 13–14 июля 1940 года” >[271] ирландские гвардейцы. Артиллеристы 234-мм пушек (кроме тех, кто принял участие в этой незначительной перестрелке) остались невредимыми.

На другой стороне города, однако, десантникам удалось уничтожить жизненно важные зенитные орудия. Теперь в зоне высадки осталось только четыре таких орудия в Фартингло-Фарм и два — в Бакленде. Именно им пришлось открыть огонь по несметному числу приближавшихся целей.

Р.Дж.Торнхаус, сержант Королевского западно-кентского полка, один из немногих выживших после “боя на вершинах скал”, вспоминает прибытие планеров на Айклифф и Лидден-Спонт.

“Мой взвод дислоцировался между железнодорожными туннелями в Эбботсклифе и Шекспирклифе. Я должен был поднять его по тревоге, когда рядом в небе покажется черная тень самолета. Думал, что мое воображение шутит со мной, так как нас бомбили всю ночь и мы совсем не спали. Поэтому я позвал своего офицера и рассказал ему все, что увидел. Со стороны Цитадели слышался подозрительный рев и шум многих двигателей. Мы понадеялись, что на рассвете четко разглядим, что же там происходит. По открытым спускам позади нас двигались люди. Из Цитадели и со стороны Замка слышалась стрельба из винтовок и пулеметов. Потом мы услышали выстрелы наверху, на Лидден-Спонт. Тогда мы удивились: неужели после всех ложных тревог прошлого вечера с церковными колоколами вторжение, наконец, действительно началось? Мой командир приказал мне взять отделение и сходить на Лидден-Спонт узнать, что там стряслось. Я двинулся по тропинке через скалы. Мы прошли немного вперед. Светало, когда из кустов выпрыгнули люди; в следующий момент раздалась стрельба, и двое из моих парней закричали. Я с разбегу опрокинул большого парня, который пытался напасть на меня. У меня в руках была винтовка, я его ею ударил, и он упал. Тогда я увидел, что он немец и застрелил его, пока он лежал на земле.

Немцы были везде, и я также увидел несколько самолетов, которые, скорее всего, были планерами, так как они приземлились очень тихо. В это время мимо пробежали парни из ополчения, крича, что немцы повсюду и что ничего уже нельзя сделать. Я остался один и решил, что они, наверно, правы. Итак, я присоединился к ним и побежал к Дувру, где, как надеялся, мог быть полезен”.[272]

С незначительными потерями немецкие десантные отряды захватили скалы от Айклиффа до Эбботсклифа. Таким образом, они получили контроль над побережьем, где вскоре должна высадиться 6-я горнострелковая дивизия. Британские войска, которые занимали укрепления в этой области, были разбиты.

Высадка десанта в Вест-Хугеме

В любом случае, внимание англичан было сосредоточено на участке побережья между Дувром и Хайтом, где воздух на рассвете вибрировал от неслыханного шума моторов. Самолеты держались низко и прочесывали побережье. “Мессершмитты” открыли огонь, расстреливая все подозрительные объекты в районах высадки. “Восемьдесят восьмые юнкерсы”, следующие за ними по пятам, сбрасывали бомбы в местах предполагаемых огневых позиций и укреплений англичан (в частности, в районе Хайта), а также на аэродромы Лимпна и Хоукинга[273]. Немцы не встретили никакого сопротивления: истребители RAF еще не поднялись в воздух. Когда же они все-таки появились, то столкнулись с невиданным по масштабу огнем противника. За авангардом истребителей и бомбардировщиков следовали тяжело груженные Ju.52[274], рассекая воздух на высоте 50 м. Каждая эскадрилья из 12 машин состояла из 4 звеньев: самолеты несли по 12 десантников-парашютистов.[275]

Игнорируя огонь уцелевших зенитных орудий Дувра и Фолкстоуна, кажущаяся бесконечной цепь “юнкерсов” спокойно маневрировала в сером утреннем небе, сбрасывая десантников и контейнеры с оружием.

Иногда какой-нибудь подбитый “юнкерс” сбивался с ритма этого неуклонного движения или устремлялся вниз, объятый языками пламени, но общий поток не прерывался: самолеты доставляли свою надежно охраняемую ношу до места назначения. Собравшись для организованных боевых действий, каждая группа на земле искала и вскрывала контейнеры с оружием, запасами амуниции и радиоаппаратурой. За несколько минут вся равнина к северу от Вест-Хугема и к западу от Капель-ла-Ферне кишела фигурами в форме 19-го парашютного полка, саперы уже готовили площадки для следующей партии самолетов, которые должны были доставить на плацдарм 37-миллиметровые противотанковые орудия, минометы, а также 75-миллиметревые артиллерийские орудия и боеприпасы к ним.

Десант на равнине Сент-Мартин

Проблема у немцев возникла лишь на участке севернее Хайта, в районе высадки 20-го парашютного полка. Зона высадки, севернее Солтвуда, просматривалась весьма плохо, и командир эскадрильи на долю секунды опоздал, подавая сигнал своим десантникам. Вследствие этого, первая группа парашютистов высадилась несколько севернее, чем предполагалось, что внесло путаницу при выброске десанта с самолетов последующих эскадрилий[276].

Второй парашютный батальон, который должен был приземлиться в окрестностях Ньюингтона, был выброшен ближе к Арпингу, что вынудило немцев немедленно вступить в бой с ротой 1-й лондонской стрелковой бригады. Первый парашютный батальон оказался между Сэндлингом и Постингом, а третий, целью которого был Сен-Гольф-Корс, был разбросан по всей равнине Сент-Мартин, причем число достигших цели составляло немногим более роты. Здесь на земле, священной для[277] английских пехотинцев, обе стороны сражались не на жизнь, а насмерть.

Командующий лондонской бригадой, получив информацию о месте высадки немецкого десанта, пришел к выводу, что целью противника являются Лимпн и Хоукинг. Понимая, что Хоукинг придется оставить в любом случае, он решил прежде всего ликвидировать опасность, грозящую Лимпну. Роте, окруженной в Арпинге, был передан приказ держаться, пока не подойдет помощь.

Части 1-й бригады наступали довольно быстро, им удалось даже захватить несколько парашютистов в Постинге, прежде чем те успели смонтировать орудия и оказать организованное сопротивление. Обойдя деревню, англичане взяли высоту и продвинулись к лесу около Постинг-Вентс и станцией Сэндлинг. В этом лесу, где собралась рота немецких десантников, разыгралось сражение между отважными, но неопытными английскими пехотинцами и обстрелянными, но застигнутыми врасплох солдатами 1-го парашютного батальона. В стычке применялось лишь стрелковое оружие, так как ни та, ни другая сторона артиллерией не располагали. Затем лондонская бригада прекратила продвижение, нарвавшись на пулеметный огонь. Звуки стрельбы привлекли внимание немецких десантников, и когда англичане пытались провести атаку, задействовав фланги, они столкнулись с относительно упорным сопротивлением. Наступление застопорилось. Численное и моральное превосходство первой бригады сошло на нет через какие-нибудь двадцать минут. Неся тяжелые потери, англичане отступили на возвышенность за Постингом, где окопались и стали ждать подкреплений — прежде всего артиллерию, которая все еще находилась далеко на севере.

Третий парашютный батальон немцев столкнулся с теми же трудностями, что и англичане. Одна его рота находилась среди дорог, полей и бункеров Сен-Гольф-Корса, а остальные части сгруппировались под огнем форпостов противника, располагающихся вокруг равнины Сент-Мартин, и предприняли вынужденную попытку захватить главную оборонительную позицию противника на возвышенности около Хайта. У десантников не было иного выхода, кроме как атаковать удобно расположившихся англичан, прежде чем последние получат подкрепление — личный состав и орудия. Связь с бомбардировщиками и дальнобойными[278] батареями налаживалась очень медленно, соответственно, поддержка огнем на данный момент была невозможна. Понятно, что эта попытка наступления привела только к потерям в людях. Солтвуд-Касл, Клуб-Хаус и Сен-Фарм оборонялись изо всех сил, а командующий гарнизоном Шорнклиффа постоянно посылал подкрепление, забирая людей из резерва, размещенного в Фолкстоуне, и из нескольких подразделений, дислоцированных на участке Сандгейт — Хайт. Майор А.Дж. Стоуволд вспоминает:

“Нам пришлось оборонять 19-й участок побережья, при этом мы были развернуты спиной к морю, за которым, как ранее предполагалось, должны были вести наблюдение. Мы прекрасно понимали, что в любую минуту могут появиться корабли противника. Но что оставалось делать? Ведь наши силы были так ничтожны! Мне кажется, все понимали, что число убитых немцев ничего уже не решает. Но мы изо всех сил старались уничтожить как можно больше врагов!”

Несмотря на частичную неудачу при Солтвуде, немецкие десантные войска достигли почти всех намеченных целей. Особенно им повезло на участке Вест-Хугем — Капель-ла-Ферне. Через полчаса после приземления командующий 19 парашютным полком счел уже возможным санкционировать первые вылеты Ju.52, которым предстояло приземлиться на импровизированных полосах, размеченных по центру зоны высадки.

Посадочное десантирование оказалось довольно рискованным предприятием, хотя немногочисленные препятствия и были удалены с самодельных аэродромов. Опасность таилась в воздухе, а не на земле. Английские истребители появились вскоре после того, как приземлились десантники, и на обратном пути шесть Ju.52 были сбиты. Но и “мессершмитты” не теряли времени, атакуя и уничтожая английские истребители. В настоящий момент можно было надеяться, что следующие партии уязвимых транспортных самолетов, за которые всегда приходилось опасаться, будут избавлены от угрозы с воздуха.

Немцы тщательно взвесили все “за” и “против”, принимая это рискованное решение, причем Кессельринг считал, что плотные боевые порядки бомбардировщиков, истребителей и транспортных самолетов, задействованных на ограниченном пространстве района вторжения, обеспечат необходимую безопасность.[279]

Контратака RAF

Даудинг не нуждался в дополнительных указаниях командования: получив первые сведения о высадке парашютного десанта, он понял, что настала пора пустить в ход все истребители. Предполагая нанести большие потери тихоходным Ju.52, он отдал приказ 10-й, 11-й и 12-й авиагруппам задействовать имеющиеся в их распоряжении силы. “Спитфайры” должны были атаковать эскорт противника, “харрикейны” же — заниматься непосредственно транспортными самолетами. Даже две эскадрильи двухместных истребителей “Болтон Пол Дефайент”, чересчур уязвимых при дневных операциях, были брошены в бой. Двадцати четырем бомбардировщикам типа “бленхейм”, которые были задействованы в обороне, был отдан приказ бомбить десантные суда противника в Канале.

Над Дуврскими проливами набирала обороты мощная машина военно-воздушных сил. В течение полутора часов почти 3000 самолетов должны будут столкнуться над территорией в 80 кв. км на высоте 5000 м.[280]

IX. Нападение с моря

Первые столкновения

Команды катеров английской береговой охраны, находящиеся вечером 13 июля в 5 милях от берега, почувствовали присутствие врага точно так же, как ощутили бы приближение шторма. Перед выходом в море их предупредили, что этой ночью, возможно, начнется вторжение, но такая информация поступала и раньше. Однако на сей раз Адмиралтейство объявило, что высадка противника в районе Дувра скорее всего состоится 11 июля плюс-минус два дня. Моряки уже давно привыкли к батальным сценам и стрельбе. Теперь же появился еще и шумовой фон постоянно работающих двигателей самолетов. Какие-то непонятные и необычные огни двигались со стороны французского побережья. Однако, только поворачивая к английскому берегу, Джо Барлинг, шкипер катера “Энн Дукет”, заметил за кормой специфическую волну минного тральщика.

“Я скомандовал: „Полный вперед”, — рассказывал Барлинг, — и приказал Фреду Томпсетту выпустить все ракеты, чтобы оповестить берег и другие катера о приближении неприятеля. Раздалось шипение красного трассирующего снаряда, выпущенного с немецкого судна. Я увидел взлетающие ракеты.[281] Снаряды не достигли цели, и нам удалось уйти. Затем, откуда ни возьмись, налетели эти огромные ревущие самолеты — те, которые перевозят парашютистов. Некоторые катера загорелись. Нам чертовски повезло, что мы уцелели”.

Другим, однако, повезло меньше: они оказались под огнем немецких эскортных кораблей и не смогли уйти. Были и такие, кто выходил в атаку в надежде нанести хоть какой-нибудь урон противнику или протаранить немецкий транспорт и тем внести посильный вклад в защиту своей страны.

В тусклом свете раннего утра можно было наблюдать бурную активность на море и на суше. Жители, решившие эвакуироваться в глубь страны, либо попадали в плен к десантникам[282], либо их обстреливали с воздуха. Некоторые владельцы личных автомашин, отправившиеся в путь до рассвета, были сейчас уже далеко от побережья. С ними ползли жуткие слухи. Как и во Франции, беженцы мешали движению на дорогах и ненамеренно сеяли панику среди мирного населения[283].

Наиболее стойкие, впрочем, не собирались покидать свои дома и с любопытством смотрели на вражеские корабли, которые отчетливо виднелись в утренней мгле за укрывающимися вблизи берега катерами береговой охраны. Солдаты готовились к бою, а гражданское население пыталось найти укрытие в глубоких пещерах, хрупких садовых домиках или просто под лестницами. Десятки уже лишились своих домов и столкнулись с неповоротливостью гражданских властей, которые не могли оказать никакой существенной помощи. Некоторые занимали брошенные дома, другие — пещеры. В магазинах оставалось полно продуктов, и недостатка в пище пока не наблюдалось, но из-за бомбежек не было ни газа, ни электричества, поэтому приготовить что-либо было практически невозможно. Люди пытались держать себя в руках; они жевали сухую пищу и собирались с духом для отпора[284] врагу, но никто из них не загадывал дальше завтрашнего дня, — впереди маячила пугающая неизвестность.

Большинство немцев, находящихся на кораблях, смотрели на туманные очертания вражеского берега, и им казалось невероятным отсутствие организованного сопротивления. Кораблям, перевозящим 6-ю горнострелковую дивизию, удалось сохранить правильный порядок движения, 17-я пехотная дивизия держалась вместе, но ее походный ордер развалился, суда перемешались. Хуже всего обстояло дело с минными заградителями, которые располагались по флангам. Перед рассветом, за несколько миль от Нортфоленда, они привлекли внимание бомбардировщиков береговой охраны. Британские миноносцы, которые в это время медленно и осторожно прокладывали себе путь к Дюнкерку в надежде перехватить врага, обратили внимание на взрывы бомб поблизости и присоединились к сражению, направив на немцев прожекторы и открыв огонь осветительными снарядами. Им удалось с близкого расстояния расстрелять два заградителя. Один из миноносцев резко взял в сторону, чтобы не наткнуться на шлюпки с уцелевшими моряками, и подорвался на мине, оставленной немецкой подводной лодкой. Это спасло 6-ю горнострелковую дивизию: поврежденному миноносцу было не до нее — он едва мог доползти до места стоянки, а остальные корабли предпочли сменить курс, чтобы не задерживаться среди минного поля, о котором у них не было информации.

Ниже по течению наблюдалась аналогичная картина. Миноносцы, направляющиеся из Портсмута, обнаружили и потопили минный заградитель около Гастингса, и, в свою очередь, были атакованы немецкими миноносцами. Получив незначительные повреждения, противники разошлись в разные стороны. Обе стороны опасались наткнуться на одно из своих же собственных минных полей. Дело было не в том, что английские офицеры опасались погибнуть в минуту величайшей опасности для родной страны. Они просто не хотели бесцельно и безрезультатно тратить силы. Разумным решением было постараться уцелеть, чтобы позднее нанести противнику ощутимый и решающий удар[285].[286]

Днем английские корабли, которых в зоне вторжения было немного, были вынуждены искать укрытия от неминуемых воздушных атак. Это было главным законом предстоящей кампании: господствуя на море в дневные часы, немцы могли надеяться до какой-то степени восстановить свои походные порядки. К счастью, минные тральщики, сопровождающие штурмовые части, не были повреждены и выдерживали график движения.

Большая часть десантных барж также укладывалась в расписание. Паромы типа “Зибель”, однако, отстали и не могли принять участие в обстреле берега.

Вся тяжесть дня легла на миноносцы, торпедные катера и сторожевики. Они должны были поддерживать порядок следования транспортов, пристально следить за кораблями противника и по мере сил пытаться подавить огонь береговой обороны. Вид двух старых линкоров[287], пробивающихся к мели Варн, наверное, вдохновлял пехотинцев, но моряки, понимающие свою уязвимость, ощущали неприятный холодок вдоль позвоночника.

Сражение в Проливах

Пять торпедных катеров на полной скорости неслись из Дувра, за ними следовала тихоходная подводная лодка Н-49. Прожекторы береговой охраны высвечивали приближающиеся немецкие корабли. Уцелевшие орудия Хайта, Фолкстоуна и гавани Дувра немедленно открыли по ним огонь. Как и планировалось, крупные корабли ввязались в перестрелку[288], а небольшие и более быстроходные поставили дымовую завесу, чтобы прикрыть беззащитные транспорты. В этот момент немцы, находящиеся ближе[289] к Дувру, заметили приближающиеся торпедные катера. Снаряды досыпались, как орехи, вода буквально закипела, и в этой обстановке ни одна из сторон не могла прицельно стрелять[290].

Наступивший хаос дополнило неожиданное вмешательство военно-воздушных сил. Бомбы, которые сбросили четыре “Гудзона” английской береговой охраны, возвращавшиеся после ночного патрулирования, не причинили немцам вреда. А с восходом в полную силу развернулись “Люфтваффе”. На смену машинам, прикрывающим высадку на суше, появились другие — предназначенные для охраны морских коммуникаций.

На береговые батареи непрерывно пикировали Ju.87. “Штуки” прекрасно справлялись со своими задачами. Одна бомба упала на заложенную мешками с песком шахту на дуврском холме со стороны Фолкстоуна. Взрывы раздавались рядом с позициями орудий, отвлекая внимание артиллеристов. Стороннему наблюдателю показалось бы, что смертоносная немецкая военная машина подавляет беззащитную жертву грубой силой, расчетом и неумолимостью. Шум авиационных двигателей, грохот взрывов, свист пуль, вой фугасных бомб, орудийные залпы, трескотня пулеметов — все это создавало немыслимую какофонию, которая пульсировала среди облаков дыма и пыли, порабощая волю и рождая мысли о страшной, неотвратимой угрозе.

Следует отметить, что независимо от общей цели каждый из участников выполнял свою собственную задачу.

“Мы взлетели в 03:45 из Линкольншира, — вспоминает офицер RAF Эрик Дервент, который был пилотом на одном из двадцати четырех “бленхеймов”, атаковавших, по приказу командования, флот вторжения, — и взяли курс на Лондон в надежде встретить эскорт истребителей, о котором нам сообщили. Удача отвернулась от нас. Мы шли на бреющем над Гастингсом, намереваясь неожиданно для противника появиться со стороны Франции, отбомбиться и уйти на север. Наши же орудия наугад обстреливали нас. Мы спугнули Do.17, который попался нам по пути, и стали свидетелями того, как “харрикейны” атаковали парочку Ju.88. Вскоре мы увидели врага: целую армаду судов и кораблей всех видов, размеров и конфигураций, вытянувшуюся в сторону Франции, насколько хватало глаз. Времени для тщательного выбора цели не было, так как на[291] нас уже наводили зенитки. Оставалось просто выбирать тесно идущие суда и целить в середину. Я увидел, как один из наших упал. Сбросив бомбы на какой-то миноносец, я, вслед за ведущим, спустился чуть ли не к поверхности воды, чтобы избежать артиллерийского обстрела. Пара судов была охвачена пламенем, в воздухе еще висели остатки дымовой завесы. Где-то к востоку от Дувра мы с напарником заметили тяжело идущие Ju.52. Мы открыли огонь, и мне, кажется, удалось сбить один из них. Но затем, откуда ни возьмись, появились “мессершмитты”, которые сидели у нас на хвосте до самого Кента, где нас снова обстреляли свои. Нам повезло: мы вернулись. Эскадрилья не досчиталась четверых”.

Истребители RAF, преследовавшие транспортные самолеты и бомбардировщики, иногда расстреливали суда противника, но очень редко вступали в воздушные бои с “мессершмиттами”. Ju.88, которые летали бомбить аэродромы, на обратном пути иногда отбивали атаки на десантные Ju.52. Людям на судах очень трудно было отличить в воздухе “своего” от “чужого”. Однако они почти не подвергались нападению с воздуха, хотя много раз видели, как падают свои и вражеские самолеты.

Огонь береговой артиллерии не отличался ни интенсивностью, ни точностью: артиллеристы берегли силы и боезапас для более серьезных задач[292]. (Напомним, что на каждое орудие приходилось не более ста снарядов). Последнее не относилось к 234-мм орудиям в Цитадели, которые хорошо снабжались боеприпасами и располагались достаточно близко от путей следования транспортов противника. Пушки Цитадели, как и 152-мм орудия береговой артиллерии, брали под прицел большие вражеские корабли, используя данные наводки из Дуврского замка. Была поставлена задача обеспечить максимальную поддержку торпедным катерам, атакующим немецкий строй[293]. В решающий[294] момент наводчик заметил на юге туманные очертания вражеского линкора. Этой целью нельзя было пренебречь[295].

Торпедные катера, приближающиеся к границе дымзавесы в надежде подобраться к транспортам 6-й горнострелковой дивизии, остались без поддержки. В тот момент они представляли собой уязвимые мишени для вражеских судов разного рода. Англичанам все-таки удалось выпустить торпеды и иметь удовольствие видеть, как развалился пополам немецкий торпедный катер, но прежде чем они вышли к колонне транспортов, противник открыл прицельный огонь. Два из пяти катеров были уничтожены, остальным удалось уйти. Они вынуждены были интенсивно лавировать, и их стрелки оказались бессильны что-либо предпринять. Лишь одному катеру удалось достичь дымовой завесы целым и невредимым. Это была единственная эффективная попытка Королевского флота вступить в сражение с врагом накануне высадки[296].

Когда наступил момент спуска на воду штурмовых лодок, немногие немцы на борту десантных судов были в достаточно хорошей форме для выполнения этой задачи. Морская болезнь сделала свое дело, вследствие чего процедура спуска заняла больше времени, чем предполагалось. Когда штурмовые катера все же направились к берегу, сидящие в них десантники выглядели смертельно бледными и нездоровыми. Вряд ли они сейчас могли воевать[297].

Тем временем артиллерия Дувра потопила три тральщика и одну десантную баржу, повредила торпедный катер, который, спрятавшись за дымовую завесу, пытался подавить огонь береговой[298] артиллерии[299]. Эти факторы внесли беспорядок в стройные ряды флотилий 6-й горнострелковой дивизии, и она высадилась на берег разрозненными частями. Ни интенсивный огонь линкоров “Шлезиен” и “Шлезвиг-Гольштейн”, ведущих перестрелку с батареей Цитадели, ни пикирующие бомбардировщики не могли внести порядок в ряды малогабаритных судов. К тому же в самом начале операции в “Шлезиен” угодила пара 234-мм снарядов. Одна из его орудийных башен была полностью разрушена, и линкор прекратил огонь. Если бы не пикирующие бомбардировщики и совместные усилия посадочных и парашютных десантов, люди, находящиеся на транспортных судах, не имели бы ни единого шанса. Вскоре после того, как один из Ju.87, подвергая опасности находившиеся поблизости планеры, нанес удар по укреплениям Цитадели, из Вест-Хугема прибыла рота десантников для прорыва внутрь укреплений. Оборона была дезорганизована, и постепенно еще функционировавшие 234-мм орудия были подавлены прицельным минометным огнем[300].

Сражение за Хайт

Флот вторжения продолжал контрбатарейную стрельбу. Главной задачей орудий большой мощности, действующих с территории Франции, также оставалось подавление английской береговой артиллерии, но после четырех часов утра немецкие артиллеристы в Па-де-Кале перенесли огонь в глубину английской обороны — тяжелые снаряды начали падать к западу от Дувра, Сандгейта и Хайта. Неприцельный огонь причинял мало действительного вреда, однако пожары и разрушения подрывали[301] моральный дух необстрелянных защитников береговой линии, впервые встретившихся с врагом лицом к лицу. На немецких солдат, страдающих в основном от последствий морской болезни, огонь противника, напротив, производил мало впечатления. Лишь немногие из них были деморализованы.

Оберфельдфебель 55-го пехотного полка 17-й пехотной дивизии Франц Маас, одним из первых ступивший на побережье Хайта, описывал события следующим образом:

“Мне бы не хотелось вновь пройти через это. Я был одним из немногих, кто не страдал от морской болезни. Большая часть моих товарищей по роте провела ночь, перегнувшись за борт, поэтому с утра лишь немногие должным образом справлялись со своей работой по спуску штурмовых лодок. Некоторых солдат пришлось просто перебрасывать через борт. Мы на десять минут задержались с отправкой, и это еще немного по сравнению с другими. Вместо того, чтобы образовать аккуратную линию при штурме берега, как это было во время учений, мы шли зигзагами, напоминая пьяных лодочников на пруду. А на берегу был сущий ад. Горели дома. Я неотчетливо видел, что где-то вдоль холмистой линии горизонта идет схватка. Тяжелые орудия вели огонь со стороны Хайта. Снаряды летели над нашими головами и падали где-то среди судов у нас за спиной. Мы благополучно добрались до берега, но мне пришлось чертовски трудно, когда я помогал парням выбираться из лодки. Некоторые просто вырубались, утратив всякий интерес к окружающему. Справа и слева я видел другие штурмовые лодки. Лишь очень немногие подразделения были уже на берегу.

Нам удалось укрыться за низкой дамбой, которая была почти вровень с галечным пляжем. Вокруг свистели пули. Казалось, что стреляют из какой-то постройки слева. Кого-то из моих ребят зацепило, так как слышались крики. Я попытался определить, откуда стреляют, но мне это не удалось, и пришлось стрелять наугад”.

В полосе грязи, оставленной приливом, скопились резиновые лодки, течение относило их на восток со скоростью 1 узел. Почти десять минут английские пехотинцы собирались с духом, чтобы открыть огонь, их противники — в растерянности, граничащей с комой,— пытались укрыться за неровностями прогулочного пляжа. Лишь когда немцы начали приходить в себя, солдаты гарнизона[302] Шорнклиффа вдруг с радостью осознали, что артиллерийский обстрел прекратился и можно попытаться оказать сопротивление. Постепенно перестрелка на берегу набирала обороты; в это время английские суда береговой охраны и приближающиеся “зибели” со второй волной десанта открыли беспорядочный огонь друг по другу. Стреляли как попало: море было неспокойно, и это затрудняло работу артиллеристов на судах. Неточность, однако, компенсировалась интенсивностью, что, отчасти, воодушевило утратившую боевой пыл немецкую пехоту.

Танки вступают в бой

Лишь бронетехника, наконец, переломила ситуацию в пользу немцев. К шести часам утра войска вторжения выполнили свою первую задачу, достигнув на суше того, что в шахматах называется “баланс позиции”. Поскольку англичане не могли мгновенно ввести в бой оперативные резервы, в течение какого-то времени плацдармам не угрожала непосредственная опасность. Начался период накопления сил.

Танкодесантные баржи прокладывали себе дорогу в гуще транспортов, ретирующихся или полузатонувших тральщиков. Капитаны были намерены доставить свой груз как можно ближе к берегу, так как выгрузка танков в воду требовала установки аппарелей, а это довольно трудоемкий процесс, требующий времени и небезопасный для экипажа.

“Соответствующее решение было принято давно, — вспоминает командир танковой роты, капитан Вернер Аппельбек. — Мы считали, что танкодесантные баржи будут даже в большей безопасности под прикрытием берега. Моряки разделяли нашу точку зрения. Одна из барж ночью отстала, другая была повреждена снарядом за милю от берега, но остальные держались вместе. Моряки проявляли удивительное единодушие с танкистами, — и, в конце концов, аппарели были установлены — на твердой почве, метрах в двухстах восточнее прибрежных построек Хайта, что почти точно совпадало с нашими расчетами. Я видел, как разгружаются другие баржи, обратил внимание также на беспомощное положение пехоты. Было совершенно очевидно, что теперь все зависело от нас. Мы ведь не страдали морской болезнью — в отличие от пехоты. Наверное, танкодесантные баржи иначе держатся на плаву, чем[303] тральщики. Или это наш моральный дух был несколько выше? Как бы там ни было, мы могли сражаться”.

К 4.50 десять танков Pz.III построили четырехкилометровый фронт и, сбросив дополнительное оборудование для передвижения по мелководью[304], поползли в глубь английской территории. К счастью для экипажей, мин не было, и лишь один танк застрял в прибрежной гальке. Танки без труда преодолели подъем на прогулочный пляж, но в следующую минуту засверкали вспышки выстрелов,— англичане бросили против них все силы, которые имелись в их распоряжении. Стрелковое оружие, разумеется, не произвело никакого эффекта. Три 12,7-мм противотанковых ружья Бойеса, единственные на данном участке побережья, могли поразить Pz.III с расстояния не более 300 метров, причем попасть в цель из этой неуклюжей допотопной конструкции было почти невозможно. Развернувшись в боевой веер, танки неумолимо расстреливали каждый английский дот с 37-мм орудиями, промежутки между укреплениями щедро поливались пулеметным огнем. Увидев, что танки легко продвигаются вперед и огонь противника слабеет, пехота вернула себе присутствие духа. Последствия морской болезни постепенно сходили на нет. Солдаты начали двигаться вперед, сосредоточив огонь на окнах, из которых звучали выстрелы.

К 5:15 десантники закрепились в прибрежных отелях и других постройках Хайта, переправились под прикрытием двух танков через Королевский военный канал (Royal Military Canal) около Сибрука и приблизились к лагерю Шорнклифф. Стрельба по ним с расположенной по центру высоты почти прекратилась. Стреляли только с флангов и со стороны Сандгейта.

Первая жертва

Англичане стояли не на жизнь, а на смерть[305]. Но что могли они сделать со своими ружьями против германской пехоты, вооруженной[306] минометами? Немцы были великолепными солдатами и весьма умело пользовались преимуществами ландшафта. Защитники Сен-Гольф-Корса были повержены. Солтвуд еще продолжал сопротивляться из последних сил, но и его уже можно было не принимать в расчет. Неожиданно для себя немецкие пехотинцы и танкисты обнаружили, что дорога на Хайт уже открыта.

Около 6:00 55-й пехотный полк, действующий слева от 17-й пехотной дивизии, благополучно преодолел подъем рядом с Сен-Гольф-Корсом и соединился с отделением 20-го парашютного полка. Но, увы, эта счастливая встреча оказалась роковой. Передвижения и перемешивание подразделений грозили вылиться в ужасающую неразбериху. К тому же немецкие солдаты на радостях несколько расслабились и начали обследовать окружающие дома. Вследствие этого произошло событие, которое не оставило равнодушной ни одну из сторон. Семнадцатилетний юноша в штатском с повязкой добровольческих частей на рукаве пытался из дробовика убить немецкого офицера. Парень промахнулся и скрылся с места происшествия. Его арестовали в ближайшем саду заодно с пожилой парой, которой принадлежал этот сад. Все трое немедленно предстали перед судом. Им было предъявлено обвинение в терроризме, что считалось у немцев одним из самых тяжких преступлений. Несчастных признали виновными и поставили к стенке. Все это происходило на глазах немецких солдат и английского гражданского населения. Возмущению немцев не было предела. Как можно прибегать к таким неслыханным методам[307]? Это не укладывалось у них в головах. О реакции местных жителей говорить, наверное,[308] < Стр. 192–193: Карта “Битва в “День S” (14 июля 1940 г.)” >[309] излишне. Грубая жестокая расправа вызвала ужас и отвращение. Ненависть — порождение Первой Мировой войны — вспыхнула с новой силой.

Сражение в скалах

Падение Хайта позволило 17-й пехотной дивизии и 20-му парашютному полку расширить плацдарм. Как и предполагалось штабными инстанциями, немецкие войска продвигались в северо-восточном направлении. Англичане продолжали фанатично сопротивляться. Каждый дом и сад в Кулинге таил угрозу для захватчиков.

Двадцать первому пехотному полку пока не удавалось взять Сандгейт и подобраться к гавани Фолкстоуна. Пришлось направить войска в обход по побережью, батальоны были усилены штатными и полевыми орудиями и 88-миллиметровыми пушками, снятыми с паромов “Зибель”.

Немецкие войска уже имели некоторое превосходство в силах в районах Фолкстоуна и Дувра. Одна из рот 19-го парашютного полка приступила к штурму возвышенности вблизи Дувра, расположенной со стороны Фолкстоуна. По дороге десантники захватили два 152-мм орудия и четыре 37-миллиметровых зенитных установки. Самолеты буквально кишели вокруг Цитадели. Дувр лежал, как на ладони. Десантники спокойно ожидали прибытия основных сил 6-й горнострелковой дивизии. Они не сомневались, что вскоре без особого труда захватят Цитадель и тогда дорога на Дувр будет открыта.

Неудача на подступах к Дувру

Высадка 6-й горнострелковой дивизии в районе Эбботсклифа и Шекспирклифа шла, однако, вяло и беспорядочно. Организована она была отвратительно. Огромное число судов задержалось или вовсе потерялось в суматохе. 141-й горнострелковый полк болтался где-то в полосе прилива, предоставленный сам себе. Минные тральщики и другие суда, с которых он высадился, находились под постоянным обстрелом орудий из гавани Дувра. Непрерывно строчили пулеметы Ирландской гвардии, которая залегла вдоль побережья.[310]

Независимый журналист Чарльз Фостер так описывал увиденное:

“Зрелище было жуткое и кровавое, но в то же время не лишенное величия. Происходящее напоминало избиение наших парней при Галлиполи в 1915 году. Казалось, что на море скопилось огромное число рыболовецких шаланд и барж, среди которых почему-то затесались военные корабли. Все это скопище судов вошло в гавань, где оказалось под непрерывным огнем орудий, расставленных на молу. Затем к берегу направились моторные лодки. Пули и снаряды свистели в ушах. Кажется, снаряды летели с немецких военных кораблей и каких-то странных барж. Надо сказать, они редко попадали в цель. Ирландская гвардия продолжала стрелять с завидным терпением. Наконец, штурмовые катера достигли берега. Люди начали выскакивать, а иногда и вываливаться на берег. Все пулеметы и ружья, которые находились в поле моего зрения, открыли стрельбу. Пули буквально превратили прибрежную гальку в какую-то кашу. Одетые в серое фигуры десантников беспомощно спотыкались и падали одна за другой. Я понимал, что боши обречены и, признаться, не без удовольствия наблюдал развитие событий. Картина на море также впечатляла. Какие-то мелкие суда горели, какие-то пытались укрыться за клочьями дымовой завесы. Иногда снаряд попадал в штурмовой катер, и он разлетался на куски. На берегу все смешалось. Беспомощная толпа беглецов искала укрытия, скорчившись за редкими прибрежными скалами. Не прошло и 30 минут, а мы уже могли кричать “ура” и радоваться привалившей военной удаче”.

При Лидден-Спонте все было по-другому. Второй батальон 143-го горнострелкового полка пришел на помощь 6-й дивизии. Воздушно-десантные войска захватили высоты и подавили сопротивление англичан. Десантники обстреливали побережье, забравшись высоко в скалы. Чего греха таить, высадка и на этом участке была довольно плохо организована, но виртуозная легкость, с которой немецкие солдаты карабкались по крутым склонам, заслуживала восхищения. В первых рядах шли наименее пострадавшие от морской болезни. Остальные же постепенно приходили в себя и начинали продвигаться вдоль побережья. Они намеревались взять под контроль железнодорожные тоннели в скалах.

За четыре часа десантники захватили плацдарм глубиной в 3000 метров, занимающий значительный отрезок побережья между[311] Хайтом и Дувром. 234-мм орудия, установленные на вращающихся основаниях над Цитаделью, прекратили огонь. Зайдя с тыла, немцы расстреляли артиллеристов. Они взяли высоту и начали обследовать расположенные ниже пещеры. Итак, большая часть орудий береговой обороны, зенитных установок и вся техника гарнизона Шорнклиффа были выведены из строя или перешли в руки противника.

RAF и Королевский флот все еще не сказали своего слова. Немецкие флотилии шли сплошной стеной, которая постепенно приобретала очертания знаменитой “свиньи”.

Немцы получили долгожданные подкрепления и саперное оборудование. Теперь они могли планировать свои действия на несколько ходов вперед. Транспортная авиация делала все возможное, доставляя на плацдармы людей и запасы. Заранее подготовленные наземные службы действовали четко и слаженно.

И все же до победы было еще очень далеко. Предстояла атака порта, где англичане вовсю занимались демонтированием верфей и кранов. Еще существовал Королевский военно-морской флот. Он по-прежнему безмолвствовал, но мог вмешаться в любую минуту. Нельзя было сбрасывать со счетов и военно-воздушные силы Великобритании, пусть и растерявшиеся на первых порах. Мирное население было настроено крайне агрессивно, английские солдаты своими действиями ясно давали понять, что на легкую победу захватчикам рассчитывать не приходится. И, в довершение всего, прогноз погоды оставлял желать лучшего. Последнее было несколько неожиданно, так как в начале операции “Морской лев” ожидали благоприятных погодных условий. Немцы могли бы воскликнуть вместе с командующим английскими войсками при Галлиполи в 1915 году: “Теперь мы должны вкалывать, вкалывать и вкалывать, пока не окажемся в безопасности!”

Возможно, Айронсайд, Торн и Лиардет надеялись, что немцам не удастся преодолеть технические трудности, связанные с питанием плацдармов в условиях ухудшающейся погоды. Однако в данный момент им следовало немедленно изобрести какой-нибудь план изгнания противника. Нужно было поторапливаться, чтобы не дать немцам укрепить позиции. Ведь и без этого расклад сил был уже не в пользу англичан.[312]

X. Битва за плацдарм

Контрудар

Итак, утром 14 июля для Англии наступил критический момент. Немедленно требовался хоть какой-то план действий, а высшее командование все никак не могло его разработать. Однако эта заторможенность имела некое объяснение: штаб фактически не располагал информацией. Тогда ведь, как известно, основным инструментом связи была телефонная служба — весьма ненадежное и, следовательно, малоэффективное орудие управления войсками. Бомбежки и обстрелы выводили линии связи из строя, ремонтировать их не успевали. Средства радиосвязи имелись в частях и соединениях в недостаточном количестве. Впрочем, эта система также не отличалась надежностью и была к тому же небезопасна.

Уже наступил полдень, когда Лиардет, штаб которого находился в Эшфорде, получил, наконец, полную информацию о масштабах немецкого присутствия в окрестностях Дувра. Только к 13.15 эти сведения поступили в Толбридж-Уэллс к Торну.

В распоряжении Лиардета находились четыре пехотные бригады, но командующий задействовал лишь одну, 2-ю лондонскую, находящуюся на подступах к Фолкстоуну. Он все еще не до конца осознавал грозящую его войскам опасность.[313]

Торн же никак не мог решить, следует ли уже начать запланированное отступление из прибрежной зоны. Альтернативой могла стать немедленная контратака, поддержанная Королевским флотом.

В Лондоне также шли бесконечные переговоры. Генерал Джон Дилл и Черчилль изо всех сил давили на Айронсайда, пытаясь заставить его принимать “силовые” решения. Айронсайд же еще не располагал полным объемом данных. Он беспрерывно требовал свежих донесений от своих подчиненных и всякого рода служб и считал, что единственная разумная позиция — выжидать. Между тем Рамсей, командующий обороной Дувра, сообщил по радио о боях в районе порта[314].

В 13.15 Лиардет связался по телефону с Торном и сообщил ему, что немцы определенно захватили все позиции между Хайтом и Дувром. Он сказал также, что Фолкстоун долго не продержится, поскольку передовые укрепления (так называемый “восточный занавес”) немцы уже обошли с флангов. Торн, который уже давно утратил всякую надежду, что его корпус остановит противника, принял поспешное решение начать отступление к[315] “Линии Генерального штаба”. Его переговоры с Айронсайдом были прерваны поломкой на линии, а когда после вынужденной паузы разговор возобновился, Торну удалось убедить главнокомандующего в правильности свой позиции. Генерал Дилл разделял их мнение. Черчилль же “рвал и метал”. В последнее время премьер был вообще недоволен действиями своего командования. Теперь же это неслыханное решение — отдать английскую территорию без боя. Никогда! Такого просто не может быть![316] Логические доводы насчет того, что существующий план приведет лишь к еще большей неуверенности и неразберихе, не возымели действия. Премьер-министр Великобритании не желал ничего слышать. Он настаивал и требовал. Первая бронетанковая дивизия немедленно должна быть отправлена в контратаку против немцев! Немедленно! “Дивизия прекрасно оснащена и имеет опыт участия в боевых действиях”. Дилл возражал: солдатам придется действовать на неизученной территории и в одиночку[317].

“Танки должны ворваться на побережье и разбить противника. Нельзя дать немцам продвинуться хотя бы на ярд”, — заявил премьер. И Диллу пришлось уступить.

У каждой медали, как известно, две стороны. Затянувшаяся полемика в Уайтхолле дала Торну и Лиардету столь необходимое им время[318]. К 18.30 генералам удалось согласовать свои позиции. Торн нехотя уступил требованию Лиардета поручить 1-й бригаде оттеснить немцев к северу от Дувра. Он также дал “добро” на участие в обороне королевским морским пехотинцам, базирующимся в Диле. Им предстояло сдерживать восточный фланг немецкого наступления. Торн согласился и на передислокацию 6-го сомерсетского батальона легкой пехоты из состава 45-й дивизии, сомерсетский батальон должен был соединиться со 2-й лондонской бригадой и помешать прорыву немцев на Эшфорд.[319]

В течение оставшихся часов 14 июля Торн сделает все от него зависящее, чтобы ограничить наступление противника во всех стратегически важных направлениях. Не дать немцам развить успех! К ночи он принимает неожиданное решение — уничтожить противника — и приказывает 45-й дивизии сосредоточить усилия на фолкстоунском направлении. Торн, разумеется, был в курсе, что боеспособность дивизии практически равнялась нулю. Он отдает распоряжение 1-й бронетанковой дивизии в течение ночи передислоцироваться и утром нанести удар на дуврском направлении.

Трудно сказать, подходила ли акция англичан под термин “контрнаступление”, но выбора у них уже не было. Боевые действия британских войск вокруг плацдарма развивались стихийно. Они не являлись результатом динамичного и целенаправленного планирования. Что же происходило? Торн на скорую руку соединил элементы разрозненных наступательных акций. Он полагал, что вся схема заработает на рассвете 15-го июля. Задачей Лиардета было сымпровизировать хоть какую-то поддержку танков пехотными войсками и артиллерией. Подвижным соединениям предстояло передвигаться по незнакомой местности. Рекогносцировка была минимальной, а иногда и вовсе отсутствовала. Все делалось в спешке. Безумные темпы сводили на нет какую-либо подготовку войск. О нормальном функционировании связи и речи не было.

Пока командиры на местах занимались организацией “контрнаступления”, командование в Лондоне пыталось разработать скоординированный план действий на море и в воздухе. Их целью было посеять беспокойство среди немецких командующих и расстроить их систему связи и управления. В ночь с 14 на 15 июля Адмиралтейство, наконец, приказало кораблям войти в Дуврский пролив. Предполагалось организовать атаку с двух направлений — из Нора и Портсмута. Военно-воздушным силам предстояло оказать всемерную помощь ВМФ. Им было приказано, во-первых, не жалеть истребители и, во-вторых, произвести ночной налет на порты вторжения. Немецкие суда и транспортные самолеты над проливами также не должны были остаться без внимания. Однако весь этот план остался на бумаге: RAF находились в глубоком шоке и действовали неадекватно.

Премьер-министр был в ярости. Невилл поддержал Даудинга в вопросе эвакуации беззащитных аэродромов в Мэнстоне, Хоукинге и Лимпне. Это решение расходилось с патриотической позицией[320] Черчилля — стоять до последнего, но против реальности, как известно, не пойдешь. Ни при каких обстоятельствах аэродромы не могли более функционировать. Квалифицированный персонал было рациональнее привлечь для работы на других участках. В одном вопросе все были едины: Королевский флот должен получить максимальную поддержку, но — 1) на расстоянии и 2) не за счет армии, для которой не жалели никаких средств.

Консолидация немецких войск

14 июля немцам везло. Они продвигались, почти не встречая сопротивления. Контрудара со стороны англичан не последовало. К ночи вермахт можно было поздравить — все поставленные цели достигнуты, потери минимальны. Хайт прочно находился в их руках. Немцам даже удалось пресечь попытку англичан продвинуться к Лимпну. Высоты, расположенные полукругом между Постингом и Олкхемом, включая аэродром в Хоукинге[321], находились под их контролем. Правда, рассеянные английские группировки то здесь, то там давали о себе знать.

Фолкстоун пал на закате после жестоких боев в центре города — там, где находились отели. Трудно немцам пришлось и на территории порта: на помощь английским солдатам пришли докеры. Подкреплений не было, но защитники стояли до последнего. Отвод парашютистов в район расположения 6-й горнострелковой дивизии в Айклиффе не нарушил общей картины[322] победоносного наступления вермахта. Остаткам дивизии, вместе с присоединившимися к ним парашютно-десантными войсками, удалось к вечеру захватить Цитадель, после чего немцы проникли в жилые районы Тауэр-Хамметса и Бакленда.

Но Дувр все еще не был взят. С наступлением ночи началась атака укреплений Дуврского замка. Солдаты 6-й дивизии вступили в жестокий бой с ирландскими гвардейцами на подступах к порту.

Буш и Кессельринг были очень довольны. Еще бы: движение транспортных судов и грузовых самолетов проходило почти беспрепятственно. Число доставленных танков уже достигло пятидесяти, и ночью ожидались подкрепления.

Немцы оборудовали посадочные площадки в районе Вест-Хугема и Хоукинга. Полным ходом шла доставка на плацдарм продовольствия и боеприпасов. В разгаре был процесс переброски двух полков 22-й воздушно-десантной дивизии. А всего к ночи на плацдарм было перевезено достаточно людей, чтобы сформировать из них три полноценные дивизии. На данном участке было достигнуто неоспоримое численное превосходство над англичанами.

Наступало утро нового дня. Минные заградители не преминули воспользоваться дневным освещением, которое гарантировало защиту с воздуха. Им удалось расширить и уплотнить заграждения на флангах немецких морских маршрутов следования в Англию.

На побережье шла активная подготовка к появлению английских кораблей в проливах. У немцев была прекрасно поставлена служба перехвата информации. Сведения о готовящейся операции они получали непосредственно из Адмиралтейства.

Орудия на английском берегу Ла-Манша разворачивались к морю. По большей части эти пушки были захвачены у англичан, лишь некоторые были доставлены морем на паромах.

Королевский флот сражается среди минных полей

Район Проливов представлял крайнюю опасность для английских кораблей. Чего хорошего можно было ожидать, когда каждый метр находился под контролем немецких ВВС? Внезапность исключалась полностью.[323]

Тем не менее, во исполнение приказа Адмиралтейства, эскадра адмирала Дракса (2 крейсера и 16 эсминцев) вышла из Нора. Одновременно адмирал Джеймс вывел из Портсмута свои 8 эсминцев. Немецкие самолеты бомбили корабли с момента их появления в Проливах.

Командование RAF могло выделить для прикрытия военных кораблей с воздуха лишь две эскадрильи истребителей. Адмиралам приходилось учитывать еще и то обстоятельство, что над Проливами будет господствовать немецкая авиация.

Невзирая на все усилия Кессельринга и Шперле, обеим английским эскадрам удалось пробиться к цели, хотя задолго до входа в Проливы они лишились крейсера и двух эсминцев, которые получили серьезные повреждения и с трудом добрались до ближайшего порта. Теперь флоту предстояло форсировать минные поля. Это была не самая простая задача. Тральщикам, находящимся под постоянным огнем с воздуха, не удавалось очистить фарватеры. В довершение всего, заграждения охраняли немецкие эсминцы и две подводные лодки. Они напоминали сторожевых псов, защищающих от волков вверенную им отару — конвои, которые, увидев противника, поспешно ретировались в относительно безопасную зону.

Первые попытки остановить вторжение на море все-таки нельзя назвать неудачными[324]. Тем не менее, оба адмирала были недовольны сложившимся положением. Вся эта операция по установлению английского “присутствия” в Проливах была им не по душе. Их не вдохновляла даже надежда, что английские корабли сравнительно благополучно достигнут цели.

Опыт подсказывал, как трудно маневрировать в узких проливах. А тут еще мины. Мины, подстерегающие на каждом шагу, а еще кругом — останки затонувших и полузатонувших судов. Эти опасения были не напрасны. Около Норт-Фоленда, откуда ни возьмись, появилась немецкая подводная лодка и потопила эсминец из эскадры адмирала Дракса. Пришлось[325] развернуть соединение в противолодочный ордер[326] и брать с боем каждую милю пути. Когда, наконец, англичане вышли в район вторжения, легкие немецкие суда отошли под прикрытие тяжёлых орудий линкоров[327]. Подключились дальнобойные орудия, находящиеся на побережье. Все это происходило при слабом свете луны и взлетающих ракет. Зловещая картина напоминала сошедший на море ад. Огонь не отличался точностью, но люди находились в состоянии постоянного нервного напряжения. Моряки обеих сторон были сильно измотаны.

Нескольким паромам, буксирам и дрифтерам не повезло — англичане нашли их и уничтожили. Это заставило другие подобные суда попрятаться по обе стороны Ла-Манша. Немцы надеялись, что опасность минует. Так думал и Лютьенс, но на английских кораблях рассуждали иначе. Драке и Джеймс повернули к Дувру, надеясь отыскать там новые мишени. Здесь, однако, им не повезло: один эсминцев наскочил на мину, за ним последовал флагманский крейсер “Манчестер”.

Это положило конец преследованию — отныне английские корабли просто “присутствовали” в проливе.

Сложилась благоприятная обстановка для действий подводных лодок. Ликование на английских кораблях вызвало сообщение, что субмарина Н-49 торпедировала “Шлезиен” и отправила его на дно[328].

Вскоре один из эсминцев адмирала Джеймса также был торпедирован подводной лодкой в районе Селси Билла. Другой бросился в погоню за вражеской подводкой и потопил ее.

Третий эсминец попал в переделку в районе Бичи-Хед. На него напали немецкие миноносцы и подводная лодка. уклоняясь от атаки, английский корабль попал на минное поле. Четвертому эсминцу досталось от береговых орудий.[329]

Когда движение немцев через Проливы было фактически остановлено, адмирал Драке решил отступить. Узнав об этом, Джеймс также предпочел не лезть на рожон. Его эскадра медленно отошла, продолжая ленивую перестрелку с противником.

Итак, какова же была обстановка в Проливах утром 15 июля ? К восходу солнца англичанам удалось перерезать часть немецких коммуникаций и в то же время уклониться от сражения в опасной узкой части Ла-Манша. Такое сражение было бы чрезвычайно рискованно из-за обилия мин. Но, стремясь действовать наверняка, англичане потеряли темп операции; с восходом же солнца их корабли превратились в беззащитные мишени для пикирующих бомбардировщиков Кессельринга.

Сложившаяся ситуация вполне устраивала Лютьенса. Англичане блокированы с воздуха и находятся под огнем береговой артиллерии. Дальнейшее продвижение по Проливам для них равносильно самоубийству. Следовательно, можно спокойно возобновлять движение судов через Ла-Манш.

Все утро видимость была отвратительной, что не помешало немецким пилотам и артиллеристам нанести англичанам весомый ущерб. И это при том, что количество боеприпасов на береговых батареях было ограничено.

“Юнкерсы восемьдесят семь” поставили английский флот в безвыходное положение. Истребители RAF ожесточенно атаковали противника, уже не заботясь о собственной безопасности. Они делали все возможное и невозможное, чтобы облегчить положение своего флота. Но теперь наземные службы связи были частично разрушены: летчики не могли своевременно получать информацию, что обесценивало их работу.

В 11 часов утра адмирал Дракс получил сведения, что противник возобновил движение конвоев через Проливы. На это надо было как-то реагировать, и Дракс отправил вперед один из своих эсминцев, подняв на нем свой адмиральский флаг, снятый с “Манчестера”. Увы, эти усилия не увенчались успехом: почти сразу в эсминец попала бомба и повредила его орудийную башню[330]. В довершение очередной корабль адмирала Джеймса налетел на мину.[331]

Эскадры Дракса и Джеймса были предоставлены сами себе и беззащитны перед вражеской авиацией. Потери, конечно, были очень велики. Но дело было даже не в них: на английских кораблях подходили к концу боеприпасы (из 200–250 снарядов на орудие, которые имелись на кораблях, было израсходовано больше 150 — преимущественно безрезультатно). Экипажи нуждались в передышке.

К середине дня необходимость возвращения в порт стала очевидной, но что ожидало корабли там? Доки постоянно обстреливались. Промежутки между налетами были очень краткими. Часть техники вышла из строя. Докеры прекращали работу при появлении вражеских самолетов.

Итак, Королевские ВМФ потерпели поражение, причем понесли потери, компенсировать которые представлялось едва ли возможным. После этой операции командование пришло к выводу, что блокировать проливы они не в силах. Действительно, если англичане могут активно действовать лишь под прикрытием темноты, если днем они совершенно беспомощны, то большую часть суток немцы будут чувствовать себя хозяевами в проливах. В течение ночи, однако, невозможно предпринять решительные шаги.

Пока в проливах шли жестокие сражения, вступили в дело английские бомбардировщики. Они бомбили порты, через которые проходило вторжение и где наблюдались скопления судов. Одновременно силы “Люфтваффе” атаковали укрепления противника в районе Дувра.

А на немецких плацдармах шла методичная работа по наведению порядка в армии. Процесс высадки внес определенную дисгармонию, некоторые части и соединения “рассыпались”, их надо было “собирать” и переформировывать. На фронт выдвигались наиболее боеспособные соединения, которым предстояло удерживать позиции до прихода подкреплений. Мобильные силы сосредоточивались для броска в северном направлении (то есть от Хоукинга к Бархему) и на восток — к Дилу.

Дувр все еще не был взят. Там, среди руин порта и Дуврского замка, продолжались тяжелые бои. Постепенно 1-я лондонская дивизия теряла силы. Артиллерийское прикрытие отсутствовало, боеприпасы были на исходе. Солдаты не имели боевого опыта.[332] Выбор у них был весьма невелик: сражаться до последнего и умереть, обратиться в бегство или сдаться, когда закончатся боеприпасы. Лейтенант Макс Тренер из 6-й горнострелковой дивизии вспоминает взятие одного из последних оплотов обороны на территории порта. С оттенком сожаления он пишет о последних минутах взвода солдат Ирландской гвардии:

“Когда мы ворвались на этот участок, было ясно, что противник уже повержен. Их боеприпасы почти закончились. Мы предложили парням сдаться, но в ответ услышали брань и два-три ружейных выстрела. Нам ничего не оставалось, как открыть огонь. И далее после этого, еле живые, они все еще продолжали сопротивляться. Мы убили их всех. Война есть война. Но мы не могли не испытывать уважения к этим солдатам”.

Падение Дувра

Дуврский замок пал на рассвете. Последние донесения Рамсея сообщали только о героизме и решимости защитников; когда генерал разговаривал по телефону с Торном, голос его прерывали звуки сражения.

Порт был разрушен почти полностью. На месте оставались лишь блокшивы да краны. Очень пострадали верфи. В распоряжении немцев не было ни специалистов, ни рабочей силы, чтобы быстро навести порядок и восстановить нормальное функционирование гавани. В городе, однако, захватчики нашли кое-какие годные к употреблению запасы и средства передвижения. Некоторые машины были все еще на ходу, хотя владельцы и получили распоряжение вывести их из строя. В порту и на прилегающих территориях обнаружилось 27.800 литров бензина. Это было очень хорошим подарком для немцев: армия могла какое-то время продержаться, пока не будут восстановлены коммуникации. Войска имели директиву ориентироваться по обстоятельствам и использовать местные ресурсы. Немцы были весьма довольны таким распоряжением. Ведь им приходилось видеть, как полыхают на море транспортные суда, — пусть это случалось и не очень часто. В немецкой армии осознавали необходимость экономии и даже поощряли мародерство как средство выживания.[333]

Первая бронетанковая дивизия в действии

Импровизированные решения Торна и Лиардета имели свои опасные стороны. Прежде всего, они ставили под угрозу контратаку 1-й бронетанковой дивизии, которой командовал генерал-майор Р.Эванс. Трепка, полученная дивизией во Франции, не прошла бесследно. Число единиц бронетехники и колесных средств передвижения значительно сократилось. Выполнение боевых задач становилось сложным, если вообще реальным. Каждая из двух бригад располагала сейчас всего двумя полками вместо трех положенных. Все подразделения были укомплектованы по сокращенным штатам. Не хватало крейсерских и даже легких танков. Тем не менее, возможности дивизии нельзя было недооценивать. В 3-й бригаде под командованием бригадного генерала Дж. Крокера имелось 70 быстроходных крейсерских танков с опытными экипажами. 1-я бригада Д.Х. Пратта была укомплектована более тихоходными, но лучше бронированными машинами и пехотными танками. Последние очень напугали немцев при Аррасе. 8-й, еще не обстрелянный танковый полк, располагал пятьюдесятью такими танками, а в опытном 4-м полку их насчитывалось тридцать два. Правда, этот полк получил свои боевые машины (переданные из 7-го полка) лишь 13 июля, за день до вторжения, поэтому работы у личного состава было невпроворот. Двадцатая бронетанковая бригада под командованием генерала Э.Д. Фаншоу была оснащена разномастными легкими танками, бронемашинами и грузовиками. Она могла лишь выполнять разведывательные функции да, может быть, иногда поддерживать пехоту.

В состав 1-й бртд входили также самоходные 94-мм орудия 3-го Королевского конноартиллерийского дивизиона. Этот достаточно мощный источник огневой поддержки был, однако, распределен по разным бригадам. Управление дивизией осложнялось плохим состоянием средств связи и отсутствием соответствующего оборудования[334].[335]

В рамках первоначального плана дивизии предстояло оборонять аэродромы и другие важные стратегические объекты в районе между Темзой и Хорли в Суррее. Теперь ее надо было срочно перебросить в район боевых действий. Проще всего было сделать это по железной дороге, однако рельсовые пути на юге сильно пострадали от авианалетов 13 июля. Эванс изложил свои соображения Торну: если дивизии предстоит участие в боевых действиях под Дувром 15 июля, необходимо осуществить передислокацию в ночь с 14-е на 15-е. Двигаясь днем, невозможно избежать налетов “Люфтваффе”. По мнению Эванса, пользоваться можно было только шоссейными дорогами.

“Нам повезет, — сказал генерал, — если войска вообще достигнут цели, даже если они не встретят никаких препятствий на пути следования. И будет верхом удачи, если к полудню следующего дня все будет готово к атаке”.

Торн был гораздо лучше Эванса осведомлен о степени загруженности шоссейных дорог. Он, однако, предпочел воздержаться от комментариев и молчаливо согласился с командующим дивизией, но не преминул подчеркнуть, что “наступление должно развиваться с минимальной задержкой”[336].

Было принято решение использовать два маршрута. 3-я танковая бригада берет влево (в сторону Кентербери) и затем поворачивает на юго-восток к Дувру через Бархем. В это время 1-я танковая бригада концентрирует свои силы в лесу около Лимпинга и начинает движение по линии Элхем-Лимпинг-Постлинг. Затем она штурмует аэродром в Хоукинге и высоту Вест-Хугем. Артиллерия 1-й лондонской дивизии при всей ее недостаточности должна была оказывать посильную помощь в наступлении. Пехоте Лиардета предстояло закрепить за собой освобожденную территорию.

Крейсерские танки могли делать 20 километров в час, а танки поддержки пехоты всего тринадцать. Скорее всего, однако, скорость будет еще меньше, учитывая загруженность дорог и многочисленные объезды разбомбленных участков. А если иметь в виду остановки для заправки и профилактики машин 1-й бронетанковой дивизии...

Многочисленные беженцы на дорогах вызывали сочувствие солдат. С одной стороны, военные горели нетерпением поскорее[337] разделаться с немцами, с другой — им очень не хотелось проявлять грубость к своим соотечественникам, сталкивая их с дороги. А здесь еще колонны грузовиков и личного транспорта, велосипедов и телег. Несчастные, в спешке покинувшие свои дома, часто были так трогательно доброжелательны к своим защитникам. Они бурно выражали солдатам поддержку.

В ночь с 14 на 15 июля проблема беженцев стояла как никогда остро. Полиция выбивалась из сил, пытаясь освободить проезжую часть дороги для армии. “Бобби” использовали все возможные средства убеждения и принуждения. К счастью, миграция пошла на убыль: до людей, наконец, стало доходить, что если немцам удастся оккупировать страну, бежать будет некуда[338]. Паника начала спадать, и вместе с тем возрастала воля к победе.

14 июля, Черчилль выступил с обращением к народу. Речь его вызвала новый подъем национального духа.

Премьер использовал самые возвышенные выражения и обороты. Звучали такие слова, как национальный долг, дело свободы, славные традиции прошлого. “Армия и флот, — говорил Черчилль, — ведут героическую борьбу с захватчиками. Страшные беды и страдания обрушились на ни в чем не повинных мирных жителей”.

Потомок герцога Мальборо превозносил до небес жертвенный героизм летчиков Королевских военно-воздушных сил. “Они изгоняют вражеские бомбардировщики с английского неба, — говорил он, — они ведут беззаветную самоотверженную борьбу за выживание нации”.

“Скоро мы услышим жестокие новости, — снова и снова повторял премьер-министр, — многих ждут тяжелые удары, горе и страдания, навлеченные на нашу прекрасную и любимую страну. Но мы выстоим. Мы выстоим, как бы тяжело нам ни пришлось. Мы победим и вышвырнем незваных гостей назад, в море, откуда они пришли. Теперь же пусть каждый мужчина и каждая женщина внесет свою лепту в борьбу. Вооружайтесь для отпора врагу и забудьте об отдыхе. Радости жизни подождут, пока наша земля не будет очищена от гнусных захватчиков. Да благословит вас Бог в вашем священном деле”.[339]

Но этот тонкий и хитрый политик прекрасно понимал, что его ораторское искусство, скорее всего, уже не имеет смысла. Флоту не удалось блокировать Проливы. Дувр и Фолкстоун у немцев. Бомбардировщики RAF явно не могли переломить ход сражения. Истребители проигрывали схватку с противником.

14 июля в 19 часов Даудинг встретился с Черчиллем и Невиллом. Он поставил их в известность, что последние истребители из резерва уже отправлены в эскадрильи. Но они восстановят боеспособность авиагрупп максимум до 65 процентов от нормы.

Испорченный телефон

Даудинг предавался теоретическим рассуждениям, а дамоклов меч уже висел над Англией. В полдень 14 июля первая группа офицеров немецких ВВС высадилась в Хоукинге. Их целью было подготовить аэродром для приема “мессершмиттов”. Внутри одноэтажного здания, где находился центр управления полетами, их ожидал приятный сюрприз — диаграммы и документы, которые в спешке забыли уничтожить. Одного взгляда на эти замечательные трофеи было достаточно, чтобы составить четкое представление об английской системе наземного управления истребителями. Эти ценнейшие сведения были немедленно направлены Кессельрингу, руководившему сражением со своей “Священной Горы” с видом на Кале. Иными словами, в два часа дня на столе Кессельринга лежал ключ к обороне Южной Англии[340].

Командующий бегло просмотрел схему. “Эти аэродромы, — приказал он, — завтра бомбить в первую очередь. Они должны быть немедленно уничтожены. Флот может обойтись минимальным прикрытием, то же самое касается армии. Если мы уничтожим ключевые позиции английской противовоздушной обороны, исход сражения предрешен”.

Весь день 14 июля ставка Гитлера получала плохие вести с фронта. Фюреру и наиболее пессимистически настроенным лицам из его окружения стало казаться, что положение хуже некуда. Сведения об опасности, нависшей над левофланговыми соединениями 7-й дивизии, сводили на нет сообщения с весьма[341] благополучного правого фланга. Тут еще поступила информация, что орудия в скалах и в Лангдоне выведены из строя, затем последовало сообщение о катастрофе в Айклиффе и о затянувшемся наступлении на подступах к Сандгейту и Хайту. Никто уже не прислушивался к оценке Буша, который считал, что удачная высадка авиадесанта компенсировала неудачи на побережье. Более всего Гитлер и Редер опасались английского флота в Ла-Манше. Действия RAF также были непредсказуемы.

В полдень Гитлер устроил сцену Герингу. Командующий “Люфтваффе”, конечно, возразил, что появление в воздухе отдельных самолетов противника не помешало боевым действиям армии и флота и, как бы там ни было, англичане все-таки сдавали позиции. Ни Гитлера, ни Редера его заявление не удовлетворило. Оба придавали решающее значение абсолютному превосходству в воздухе, считая его гарантией успеха в целом. А тут еще Лютьенс сообщил, что судоходное сообщение между Англией и Францией приостановлено и многие суда уничтожены. Он, конечно же, сгущал краски, но воображение фюрера и его окружения разыгралось. Они вообразили, что приближается катастрофа невиданных масштабов.

Геринг отнесся к заявлениям Лютьенса критически, а Браухич вместе с Йодлем лезли из кожи вон, пытаясь отговорить Гитлера от принятия скоропалительных решений. Оба они очень опасались за исход вторжения. Кейтель от дискуссии уклонился. Впоследствии Йодль писал:

“Командование вермахта сохранило замечательное самоообладание, когда Гитлер разразился громогласной проповедью, а Геринг ударился в демагогию. Стоит вспомнить, каким тоном фюрер разговаривал с Браухичем раньше. Конечно, последнему потребовалось мужество, чтобы представить Гитлеру свои холодные взвешенные аргументы, не забыв при этом осветить и политическую сторону проблемы. По мнению Браухича, остановка военных действий могла привести к катастрофическим последствиям. “Моральный дух вермахта будет подорван, — сказал он, — и это может вызвать самые невероятные, невиданные по своим отдаленным последствиям результаты”. Мне кажется, Гитлер сразу уяснил внутриполитическую сторону дела: он все еще панически боялся мятежа в армии. Без особого энтузиазма фюрер согласился отложить принятие решения, пока не поступит более полная информация.[342]

Я попросил тридцать шесть часов, чтобы проанализировать целесообразность прекращения операции и вероятные последствия отступления. Фюрер согласился на отсрочку лишь до полудня 15 июля. Он надеялся, что к этому времени снизится активность RAF и военно-морского флота противника. Это было все, чего мы добились”.

В течение дня поступали новые и новые сообщения. На море противник отступал — это воодушевляло. Однако напряжение в воздухе сохранялось. Попавшие к Кессельрингу сведения об организации английских ВВС еще не превратились в оперативные решения.

Гитлер и командование вермахта внимательно следили за развитием событий в ночь с 14 на 15 июля. Вновь активно и весьма бурно обсуждалась проблема эвакуации войск, уже находящихся в Англии. Генералы опасались, что фюрер окончательно впадет в истерику.

Редер не сомневался, что Королевский флот быстро восстановит свои силы, и всем говорил об этом. Геринг не преминул выразить сомнение относительно дееспособности Кессельринга. Он без конца связывался по телефону с командующим Вторым воздушным флотом и надоедал ему разговорами. Он то льстил Кессельрингу, то угрожал ему. Браухич же проводил непрерывные консультации с вечно озабоченным командующим группой армий “А” фон Рунштедтом и в разговоре остерегался делать какие-либо прогнозы насчет исхода предполагаемой контратаки сухопутных войск противника.

Итак, на исходе “дня S” командующие операцией “Морской лев” видели перед собой исключительно мрачную картину[343].

XI. Удар и контрудар

Танки идут в бой

Ранним утром разношерстная группа из танков, бронемашин и грузовиков 20-й бронетанковой бригады подошла к Кентербери и Эшфорду. Соединение изготовилось к наступлению, когда пришел неожиданный приказ сначала соединиться с авангардом 1-й лондонской дивизии и только после этого двигаться дальше. Выполнить это распоряжение было затруднительно хотя бы потому, что командиры рот и батальонов находились впереди главных колонн и к семи утра достигли линии обороны Вименсуолд — Стоутинг. Офицеры проводили рекогносцировку и пытались по ходу дела как-то решить организационные задачи предстоящей операции.[345]

Часом раньше пехота уничтожила немецкие патрули. Орудия 1-й лондонской дивизии вели несистематический обстрел попадающихся на глаза групп немцев. Судя по всему, захватчики, временами появляющиеся на возвышенностях, пытались проникнуть в[346] расположенные ниже долины, прежде чем англичане организуют свой контрудар.

Поскольку через три-пять часов бригада как раз и должна была сосредоточиться и выйти на рубеж атаки, английским офицерам пришлось срочно заняться тактическими вопросами. Сразу же обнаружилось, что штаб 1-й лондонской дивизии имеет весьма туманное представление о текущей ситуации. Пехотные подразделения, совместно с которыми предстояло сражаться танкистам, отступили после ночных столкновений с немцами, потеряли контакт с противником и не знали его расположения. Разумеется, солдаты не имели ни малейшего понятия, как нужно организовывать взаимодействие с танками.

Экипажи танков были несколько удивлены, что их не обстреливают с воздуха, хотя над их головами разворачивались впечатляющие воздушные сражения. Танкисты оказались свидетелями решающей атаки “Люфтваффе” на ключевые аэродромы. Лишь очень немногие немецкие самолеты отвлекались от основной цели и обстреливали наземные военные объекты, не связанные с противовоздушной обороной Южной Англии. Все внимание немецких летчиков было в тот момент сосредоточено на уничтожении системы наведения истребителей.

Шестьдесят два танка из 3-й бронетанковой бригады сосредоточились около одиннадцати часов утра северо-восточнее Бархема. До полудня эта группа заправлялась. Сорок два танка 1-й танковой бригады подошли чуть позже и надежно укрылись в лесу около Лимпинга. Дороги были забиты беженцами, тылы отстали, и горючее для танков прибыло только в 13:30.

Генерал Эванс предполагал наступать по двум направлениям, однако, в 12:15 он изменил свои первоначальные планы и приказал Крекеру выступать немедленно, а Пратту — по мере готовности.

При поддержке двух батарей 94-мм орудий 2-й и 5-й Королевские танковые полки покинули укрытие и двинулись вперед на максимальной скорости, обходя фланги противника. Миновав 1-ю лондонскую бригаду, они соединились с 8-й бригадой королевских стрелков. Справа и слева наступающую группировку прикрывали легкие танки и бронемашины 1-й Нортхэмптонской бронетанковой бригады.[347]

Картина впереди была весьма печальной. Над Дувром и окрестными деревнями вздымались облака дыма. То здесь, то там можно было видеть бесцельно мечущихся местных жителей.

Только перевалив через горный хребет Вименсуолд, танкисты увидели немецкую пехоту. Немцы сразу же открыли огонь из легких минометов и малокалиберных противотанковых орудий. Набирая скорость, крейсерские танки вплотную подошли к противнику, и части 22-й воздушно-десантной дивизии, готовящиеся наступать в направлении Бархема и Кентербери, в панике ретировались.

К сожалению, наступление англичан несколько запоздало. Им не удалось застать противника врасплох[348]. Немцы быстро сориентировались в сложившейся ситуации. Соединения фон Фитингофа перегруппировались и, невзирая на английскую контратаку, возобновили продвижение вперед. (Правда, темпы его стали несколько вялыми. Немцам по-прежнему не хватало транспортных средств, а командующие полками и батальонами не желали отдавать попавшие в их боевые порядки танки и орудия, так как остерегались совсем обнажить свою и без того хилую линию обороны).

Надо отдать должное немецким десантникам — накануне ночью, располагая лишь легким вооружением, они добились впечатляющих результатов. Сейчас, однако, складывалась критическая ситуация, и командир корпуса прилагал все усилия, чтобы укрепить фронт и удержать плацдарм. После полудня расположенный по центру бронетанковый резерв из 60 машин подтянулся к окрестностям Хоукинга, по периметру плацдарма была выстроена оборонительная линия, поддержанная универсальными 88-миллиметровыми орудиями. Все висело на волоске. Утром 15 июня плацдарм, по сути, был изолирован: корабли и транспортные суда жались к французскому берегу. Часть танков, несколько орудий, топливо, разнообразная амуниция затонули вместе со своими транспортами после обстрелов с кораблей английского флота и бомбежек, что-то было потеряно в полосе прибоя.[349]

Немцы имели твердое намерение начать 15 июля наступление с плацдарма[350], но, увы, разногласия между командующими не позволили добиться желаемой координации действий. Многие в штабе не собирались форсировать события, предпочитая делать акцент на укреплении позиций. Постепенно сложилось мнение, что нужно выжидать, пока не будет гарантированной поддержки авиации, артиллерии и танков — а до этого еще было далеко.

По этим ли, по иным причинам, но 3-я бронетанковая бригада Крекера обнаружила перед собой весьма тонкую линию обороны и нервозно настроенного противника. Немецкая воздушная разведка своевременно сообщила о подходе мощных танковых сил англичан. Информация встревожила немцев до такой степени, что они встретили легко вооруженные английские танки, когда те все-таки появились, беспорядочным огнем 37-миллиметровых скорострельных противотанковых орудий. Попадания были немногочисленны и по большей части не причинили танкам особого вреда. Вскоре англичане преодолели линию огня и прорвали фронт на дуврском направлении. Пятый танковый полк захватил долину южнее Бархема и прошел через Дентон, который перед этим обстрелял из 94-мм орудий.

Однако, оказавшись в открытой местности, танки приостановили наступление. Немцам удалось поджечь один из крейсерских танков, другой лишился башни из-за прямого попадания 88-миллиметрового снаряда. Англичане сразу стали осторожнее. Теперь они тщательно выбирали дорогу и укрывались в мертвом пространстве, даже использовали дымовую завесу. Правда, последнее оказалось малоэффективным. Окрыленные успехом, немцы открыли сокрушительный орудийный огонь. Выстрелы 88-миллиметровых орудий воодушевили артиллеристов малокалиберной противотанковой артиллерии, и они рискнули задержаться на своих позициях.

Головной эскадрон лишился за три минуты боя половины своих танков и остановился. Попытка обойти противника с запада (для чего был выделен один эскадрон) провалилась и лишь привела к[351] < Карта “Английская контратака 15–16 июля 1940 года” >[352] серьезным потерям. На этом участке английское наступление забуксовало. Оставалось надеяться на артиллерию.

Тем временем, 2-й полк предпринял обходной маневр, сделав рывок влево. Уповая на везение и преимущества ландшафта юго-восточнее Вименсвольда, он стремительно двинулся вперед. Оборона немцев в районе Вименсвольда была смята. В восторге от своего успеха, танкисты не заметили, что оторвались от пехоты и оказались вне зоны артиллерийского сопровождения. Соседей справа и слева не было: полк действовал исключительно на свой страх и риск. Взяв чуть восточнее, чтобы избежать немецкой артиллерии, которая, по полученным командиром полка сведениям, обороняла высоту около Лиддена, танки миновали Вальдершер-Парк и устремились на Уайтфилд, сметая все на своем пути. Немецкие части, обращенные лицом к востоку, внезапно получили приказ развернуться на север. Орудия на подступах к Дувру были перенацелены на Бакленд-Вэлли. Наконец, тридцать танков были срочно направлены из Хоукинга в Лидден. И в этот самый момент Фитингоф получает сообщение, что из леса вблизи Элхема и Лимпинга, громя все на своем пути, движутся тяжелые английские танки с явным намерением атаковать Хоукинг! Речь шла о тяжеловесах-“матильдах” 1-й танковой бригады, которая начала движение вскоре после 15 часов.

Эта бригада только выступила, когда 2-й танковый полк уже крушил сопротивление противника около Уайтфилда. Четыре танка проникли в Хьюстон, расположенный примерно в 2 милях от Дувра. Однако командиры сочли дальнейшее продвижение нецелесообразным, да и до танкистов стало постепенно доходить, что парадный марш по оккупированной территории без поддержки пехоты явно не имеет смысла. К тому же полк подвергся очень интенсивному, хотя и специфическому, обстрелу. Разрушена была лишь техника, а люди имели возможность спастись. Около трех часов дня 2-й полк с согласия Крокера решил прощупать оборону противника на его восточном фланге. Одновременно танкистам была поставлена задача оказать давление на Лидден, чтобы помочь 5-му полку возобновить наступление.

Атака 1-й танковой бригады Пратта оказалась менее впечатляющей, нежели кавалерийский рейд 3-й бригады. Тяжелая и неумолимая громада пересекла долину, подавила всякое сопротивление и вползла на вершину хребта. Немецкие артиллеристы[353] при 37-миллиметровых орудиях с ужасом смотрели, как их снаряды отскакивают от толстой брони “матильд”. Приблизившись к первому из намеченных объектов наступления, экипажи с радостью обнаружили, что за ними по пятам следует 2-я лондонская пехотная бригада. Уже всего четыре мили отделяло английские танки от зоны высадки немецкого десанта, уже можно было видеть, как садятся и взлетают транспортные самолеты. Впервые в своей истории 7-я воздушно-посадочная дивизия обнаружила себя во вражеском окружении.

Надвигающиеся танки не представлялось возможным остановить. К ужасу своих командиров, прекрасно обученные опытные войска начали поспешно отступать. С замиранием сердца немцы следили, как “матильды” взяли штурмом возвышенности и развернулись веером. Одни направились на юг к побережью Хайта, другие — направо, прямо к Хоукингу. В этот момент ужаса и всеобщей паники внимание немцев вдруг привлекла одна существенная деталь: танки противника сейчас предоставлены сами себе. Действительно, пехота несколько отстала, изгоняя немцев из деревень и рощ, а артиллерия вообще не обращала внимания[354] на свои танки, занимаясь обстрелом окрестностей Лимпинга. Только колесно-гусеничные машины 2-го Нортхэмптонского бронеавтомобильного полка все еще следовали за “матильдами”.

Сокрушение брони

Наступал решающий момент сражения. Немцы могли рассчитывать только на свои 88-мм орудия, которые, развернувшись на замаскированных позициях вдоль дуги Денсол-Постлинг, проходившей через Педдлсуорт и Эшли-Вуд, ждали свои жертвы. Фон Фитингоф отправился на этот участок, чтобы лично проследить за ходом операции. Он сосредоточил основную массу танков Pz.III, неуязвимых для 37-мм орудий, в Педдлсуорте, приказав им быть готовыми контратаковать. Одновременно командир корпуса потребовал от генерал-майора Шернера, возглавляющего 6-ю горнострелковую дивизию, “во чтобы то ни стало восстановить положение в районе Дувра”.

Фон Фитингоф наблюдал, как его артиллеристы открыли огонь и как дрогнули “матильды” под выстрелами 88-миллиметровых орудий. Экипажи 4-го полка в мае участвовали в сражении под Аррасом и хорошо представляли себе последствия обстрела 88-миллиметровыми снарядами на дальности прямого выстрела. Они помнили, как за несколько минут их танки превратились в металлолом. Командир полка решил немедленно выйти из-под обстрела и поискать мертвые зоны, пользуясь которыми, можно было продвинуться на север. “Матильды” разворачивались тяжело и долго, что замедляло ход операции.

Восьмой полк, не имевший опыта в бою и не знающий об отступлении своего соседа, попытался продвинуться вперед, невзирая на цену, и за десять минут на подступах к Лимпингу лишился эскадрона. Уцелевшая часть полка свернула под защиту леса около Постлинга.

Несколько позже танкистам четвертого полка удалось при содействии 2-го Нортхэмптонского полка бронеавтомобилей уничтожить два 88-миллиметровых орудия и прорвать оборону немцев на стыке между 7-й воздушно-посадочной и 17-й пехотной дивизиями. Вскоре бронетранспортеры и почти целый эскадрон “матильд” пересекли железную дорогу около станции Сэндлинг и направились в сторону Солтвуда. Они вступили в бой с немецкими[355] резервами, прежде чем фон Фитингоф узнал о прорыве и бросил на выручку оставшиеся Pz.III.

Исход сражения был предрешен тем, что немецкой артиллерии удалось, хотя и дорогой ценой, израсходовав почти все снаряды, поджечь снаряжение, укрепленное снаружи корпусов “матильд”, и уничтожить несколько бронеавтомобилей. Только одна “матильда” в сопровождении двух легких танков прорвалась к берегу Королевского военного канала, вызвав панику в рядах немцев, которые понесли большие потери в личном составе и, особенно, в снаряжении. Наконец, заложенная в срочном порядке мина вывела из строя отважную “матильду”. Еще раньше орудийным огнем были уничтожены легкие танки. Может быть, горстка бронемашин, курсирующая в окрестностях Солтвуда и Сен-Гольф-Корса, и представляла некоторую опасность, но время уже было упущено.

Во время этих драматических событий Шернер вел резервное подразделение (2-й батальон 143-го горнострелкового полка) на соединение с группой Pz.III. Последние находились под непосредственным управлением командира дивизии до тех пор, пока они не перейдут через магистраль А-2, ведущую на Эйторн. Танки едва ли не случайно наткнулись на 1-ю лондонскую бригаду, отставшую от 2-го танкового полка и пытающуюся его догнать.

Внезапное появление немецких танков произвело ужасное впечатление на англичан: они располагали лишь противотанковыми ружьями и пушками тех крейсерских танков, которые отстали от своих подразделений. Немцам потребовалось всего 45 минут, чтобы наголову разбить противника. Часть английских пехотинцев попала в плен, остальные были уничтожены.

Шернер быстро осмыслил новую ситуацию и перевел свои танки на юго-восточное направление, приказав им немедленно атаковать и уничтожить 2-й танковый полк англичан. Исполнение этого приказа привело к встречному сражению между Эйторном и Уайтфилдом.

Силы сторон оказались на этом участке примерно равными. У англичан было численное превосходство, но немцы сохраняли лучший порядок и проявили большее присутствие духа. Англичан, как всегда, застали врасплох. Солдаты рассеялись по большой территории, пытаясь добраться до Дувра. Крокер вместе с командиром 2-го полка едва не попали в плен. Английские танкисты,[356] оправившись от первоначального шока, сражались не на жизнь, а на смерть, но, увы, количество пострадавших неуклонно возрастало. К вечеру у англичан осталось всего 8 боеспособных танков, которые получили приказ по мере сил и возможностей прорываться на север.

К исходу дня 1-я бронетанковая дивизия сохраняла боеспособность, хотя и лишилась 40 процентов своих танков. Теперь она уже не была столь грозной силой. Эвансу пришлось уступить давлению со стороны командиров на местах, которые мечтали иметь танковое прикрытие каждый на своем участке фронта. Крокер и Пратт сделали все возможное, чтобы избежать расчленения подвижных войск, и в какой-то мере им это удалось. Тем не менее, далеко не все уцелевшие танки смогли на следующий день принять участие в сражении.

Важная победа

Немцы не сразу осознали, что они одержали решающую победу. В разгар сражения фон Фитингоф послал Бушу во Францию тревожное сообщение с просьбой о подкреплениях. Он требовал задействовать в интересах армии максимальное число тяжелых бомбардировщиков[357], когда англичане возобновят наступление.

Буш был удовлетворен действиями ВМФ и ВВС, которые не жалели сил, чтобы переправить людей, амуницию и снаряжение. Английские корабли ушли, и конвои возобновили свою работу. В личной беседе с Кессельрингом Буш заметил, что считает очень важным завершить разгром Королевского флота. “Вся наша деятельность, — сказал он, — окажется лишенной всякого смысла, если вермахт потерпит поражение в Англии из-за недостаточной поддержки с воздуха”.

К середине дня 15 июля Кессельринг еще не знал, чем закончилась атака против ключевых аэродромов англичан. Командующего Вторым воздушным флотом весьма беспокоило состояние людей, которые работали на износ. Кессельринг очень обрадовался, когда Буш выразил желание слетать вместе с ним в Хоукинг на личном “шторхе” руководителя “ Люфтваффе-два”.[358]

На английской территории Кессельринга и Буша встретил фон Фитингоф, который радостно сообщил им, что английское контрнаступление остановлено. Это известие на какое-то время положило конец тревогам Кессельринга, хотя он прекрасно понимал, что англичане обязательно предпримут новую попытку — может быть, уже на следующий день. Резервы, остающиеся в распоряжении Кессельринга, были отнюдь не многочисленны. Шернер же использовал свои последние ресурсы и потерял 20 из 30 танков в жестоком сражении.

Буш высказал предположение, что Проливы, вероятно, снова будут закрыты ближайшей ночью. Следовательно, выполнить все заявки армии вряд ли будет возможно. Если не представляется возможным быстро переправить тяжелые орудия и снаряды к ним, Второй воздушный флот должен будет помочь армии бомбардировщиками — прежде всего пикирующими. Талантливый и опытный стратег, Кессельринг понимал своих соратников и разделял их озабоченность. “Завтра, — пообещал он, — “штука” будут в вашем распоряжении”.[359]

Кессельринг снова был в прекрасном расположении духа. На аэродроме в Хоукинге ему вручили донесение о потерях английских истребителей и о серьезных неполадках в системе наведения противника. Последнее означало, что большинство диспетчерских пунктов, скорее всего, были разрушены.

Увы, так оно и было на самом деле. На этот раз бомбовые удары застали самолеты на земле, повредили важные ремонтные службы и вывели из строя пункты управления, расстроив систему связи. Число английских истребителей в воздухе резко сократилось. В течение дня авиагруппы 10 и 12 получили от Даудинга сообщение, что они более не могут рассчитывать на 11-ю группу.

В ближайшее время система ПВО по всей стране будет перестроена. “Командование истребительной авиацией, — заявил Даудинг, — более не может обеспечивать защиту английских городов. Истребители должны помогать морским службам и участвовать в сражениях на суше”.

В душе генерал, разумеется, понимал, что надежды нанести ощутимые потери “Люфтваффе” отныне не существовало. Для RAF настала тяжелая пора борьбы за выживание.

На следующий день Кессельринг внесет ограничения в схему поддержки армии с воздуха; основное условие сводилось к следующему: авиация используется лишь против подвижных сил противника, но не для обеспечения локальных операций пехоты. Основные же силы “Люфтваффе” он приказал бросить против Королевского флота.

...Кессельринг и Буш летели во Францию. Внизу, в тускнеющем свете дня, они видели очертания транспортных судов, направляющихся в Англию. Зрелище воодушевляло. Оба могли быть уверены в том, что значительная часть грузов сегодня дойдет до места назначения. Небо было чистым: англичане не хотели (или уже не могли?) поднять в воздух свою авиацию.

15 июля в 13:00 командование вермахта собралось для очередного совещания. Обсуждалась дальнейшая судьба “Морского льва”. Информация была более полной, чем накануне, 14 числа. Новость о танковой контратаке англичан еще не поступила в Генеральный штаб и не внесла разброд и беспокойство в сердца высших офицеров вермахта. Сообщалось лишь, что закрепление на захваченных позициях прошло удачно. “Конечно, есть кое-какие[360] трудности, — гордо заявил фон Браухич, — но в целом — успех налицо”. Редер и Геринг разделяли всеобщее воодушевление. Командование вермахта не ожидало стремительного сворачивания действий RAF, и теперь этот факт радовал всех чрезвычайно. Подробный отчет о разрушении ключевых позиций ПВО Великобритании не был к этому времени получен, но, в конце концов, речь уже шла только о времени. Превосходство в воздухе представлялось вполне реальным. Значит, операцию следовало продолжать. Последний штрих внесло выступление Кейтеля. Он живописал последствия отступления (если оно, конечно, будет предпринято). В протоколе совещания имеется краткое резюме его речи: генерал Кейтель отметил, что в сложившихся условиях труднее эвакуировать войска, нежели оказать им поддержку. “Четыре дивизии вермахта находятся на английской земле. Следовательно, отступать поздно”.

Редер не без иронии писал в своем дневнике, что Геринг только хлопал глазами, слушая Кейтеля. Крыть ему было нечем[361]. “Итак, — замечает Редер, — мы остались на прежних позициях, а это означало новую головную боль”.[362]

XII. Черчилль начинает торговаться

Подсчитывая потери

Около полуночи Черчиллю сообщили, что 1-я бронетанковая дивизия остановлена и отброшена назад. На какое-то мгновение премьер, казалось, утратил столь характерное для него неизменное присутствие духа. Он сидел в своей привычной позе и молчал, размышляя и взвешивая. Затем он задал несколько уточняющих вопросов и обратился к начальникам штабов и своим ближайшим советникам — Антони Идену, министру внутренних дел сэру Джону Андерсону и министру иностранных дел лорду Галифаксу.

Премьер-министр заявил, что на членах правительства Его Величества лежит долг объективно оценивать обстановку и называть все вещи своими именами. Удар, полученный 1-й бронетанковой дивизией, следует проанализировать в контексте других плохих новостей, дабы оценить самые отдаленные последствия неудачи. Надежды быстро очистить Англию от врага более не существует. Паунд уже доложил, что RAF не в состоянии справиться с немецкими коммуникациями. Невилл — о практической недееспособности 11-й истребительной группы из-за настойчивых и прицельных атак на секторные станции системы наведения. “Будет чудом, — заключил он, — если завтра командованию[363] истребительной авиацией удастся поднять в воздух хотя бы 200 истребителей”. “Командование бомбардировщиков, — добавил премьер, — располагает примерно таким же количеством единиц; в целях безопасности они могут действовать лишь в ночное время”.

Впервые в истории англичанам приходилось сражаться на своей территории, подвергая опасности жизнь и жилища своих сограждан, друзей и родных, а не дома и территорию противника. Черчилль быстро справился с первоначальным шоком. Как всегда, он проявлял твердость. Советуясь с министерством внутренних дел и начальниками штабов, он отдал новые указания:

1. Королевскому флоту не следует отказываться от попыток перекрыть движение в Проливах — любой ценой.

2. Армии разрешается с боями отступить к “Линии Генерального штаба”. При всех обстоятельствах, она должна помешать продвижению противника на запад — к жизненно важным портам и авиационным заводам Портсмута и Саутгемптона. Выждав удобный момент, подвижные части должны попытаться нанести урон врагу.

3. Военно-воздушные силы сосредоточивают усилия на неприятельских базах снабжения по обеим сторонам Ла-Манша, чтобы не дать противнику возможности укрепиться. Истребители обеспечивают воздушным прикрытием боевые корабли, даже если это будет иметь своими последствиями беспрепятственные действия бомбардировщиков “Люфтваффе” над сушей.

4. Расширяются права местных административных органов (разумеется, в рамках, предусмотренных правительством).

В оккупированных районах ожидаются трудности с продовольствием; вероятно, эта проблема приобретет остроту и по всей стране, так как доставка грузов морем невозможна, порты Канала разрушены или захвачены, Лондонский порт перекрыт[364].

Обсуждались функции полиции и внутренних войск в условиях оккупационного режима. В этом вопросе было много неясного.[365] Допускалось сотрудничество с немецкими властями “в интересах защиты граждан”. Само собой разумеется, полиция не должна оказывать сопротивление захватчикам.

Черчилль полагал, впрочем, что полиция, пожарные и другие подобные службы должны покинуть занятую врагом территорию с последними регулярными частями Его Величества. “Мы ни в коем случае не поощряем участия в военных действиях людей, не находящихся в рядах армии. Но мы этого и не запрещаем”, — говорил он.

Служащие, не имеющие оружия, по словам Черчилля, должны активно отстаивать права мирного населения. Если они будут работать на оккупированной территории, они могут подчиниться противнику, как и остальные граждане. Но они ни в коем случае не должны помогать немцам — ни в установлении их порядков, ни в какой-либо другой сфере деятельности.

К этому времени уже стало ясно, что люди все равно будут поступать так, как они сочтут нужным. Призывы правительства не покидать насиженных мест оставались гласом вопиющего в пустыне. Информационные бюллетени, имеющие целью предотвратить панику среди населения, называли смехотворными. Кстати, немецкое радио слушали с таким же вниманием, как и Би-Би-Си. Немецкие сведения о ходе вторжения подчас отличались большей точностью, нежели английские.

5. Хотя прямое военное вмешательство на стороне англичан вовлекло бы США в войну, правительство Черчилля приняло решение снова обратиться к президенту США Ф.Рузвельту с просьбой о помощи.

Как это часто бывает в истории, 16 и 17 июля в события вмешалась погода. Уже накануне выше по течению Ла-Манша моросил дождь. Вечером 15 июля видимость над Ла-Маншем сократилась; дождь продолжал накрапывать. На следующий день установилась нелетная погода. Наземные службы аэродромов, особенно на севере Франции, почти прекратили функционирование. Нельзя сказать, что немцы совсем перестали подниматься в воздух, но видимость была очень плохая.

Обе стороны сосредоточили свое внимание на минных заграждениях. Ночные бомбардировщики вслепую искали мишени. Надо признать, иногда им это удавалось. А вот небольшая группа[366] королевских миноносцев, высунувших нос в Проливы, обнаружила значительно меньше целей, чем накануне ночью.

В целом 16 июля англичанам везло. Немецкие ВВС решились лишь на небольшое число полетов. Соответственно, Королевский флот находился в менее опасных условиях, а RAF получили возможность немного отыграться. Английская армия была избавлена от пикирующих бомбардировщиков Кессельринга, которые были обещаны фон Фитингофу. К неудовольствию Буша, очередной груз сбросили со значительным отклонением от плацдарма, где его ожидали. Последний казус расценили как очередную ошибку дислокации. И еще: гавань Фолкстоуна функционировала на пределе, Дувр был в руинах, и доставка военных материалов по воде шла хуже самых пессимистических ожиданий.

Однако фон Фитингоф очень обрадовался появлению десятка танков (авангард 9-й танковой дивизии), двух дивизионов 88-миллиметровых орудий, а также некоторого количества боеприпасов и топлива. Он по-прежнему считал свое положение рискованным и вздохнул бы с облегчением, если бы обстановка под Хайтом стабилизировалась.

Последняя попытка англичан

Шернер же горел желанием закрепить успех минувшего дня. Он и командир 17-й дивизии, генерал-майор Герберт Лок, получили приказ раз и навсегда выбить противника из Хайта и Солтвуда и, наконец, захватить аэропорт в Лимпне. Однако на сей раз англичане опередили Лока.

На рассвете 16 июля 135-я бригада и два взвода “матильд” из состава 8-го танкового полка атаковали позиции немцев. Они прорвались через разрушенный прибрежный город и взяли под контроль развалины Сен-Гольф-Корса. Вместо захвата новой территории Локу пришлось приложить отчаянные усилия, чтобы вернуть старые позиции и не допустить захвата столь важного для немцев участка побережья в районе Сандгейта.

Ни Торн, ни Лиардет, ни солдаты 135-й бригады так никогда и не узнали, насколько близки они были в тот день к победе. В распоряжении англичан оказался плацдарм в районе Хайта. Противник в поле зрения был охвачен паникой. Нужно было всего лишь привлечь резервный пехотный батальон, добавить[367] еще несколько “матильд”, и дело было бы сделано. Но в решающий момент англичане оказались под сильнейшим огнем противника. Две “матильды” были повреждены. И тут поступил приказ Торна об отступлении. Командиру бригады пришлось отказаться от мысли задействовать резервный батальон. Нехотя, очень нехотя англичане повиновались. Вечером немецкий патруль обнаружил, что враг отступает. К ночи все вернулись на исходные позиции.

Сражение в Проливах

Вылазка миноносцев в Проливы в ночь с 15 на 16 июля стала лучшим вкладом Королевского флота в оборону страны. Эту операцию предприняли по личному указанию Черчилля. Она была тщательно продумана и оптимально спланирована.

Шесть крейсеров и двенадцать эсминцев из флотилии Хамбера проследовали на юг и присоединились к флотилии Нора. Драке получил от Форбса приказ вновь выйти в Проливы и подвергнуть обстрелу порты, чтобы остановить конвои противника в самом начале пути и захватить находящиеся в море. Так началось второе сражение в Проливах.

Благодаря искусству своих криптоаналитиков, немцы были прекрасно осведомлены о замыслах англичан. Редер решил устроить засаду, задействовав тяжелый крейсер “Хиппер”, а также легкие крейсера “Нюрнберг”, “Кельн” и “Эмден”. В операции участвовали также полдюжины эсминцев[368] и несколько эскортных судов, для прикрытия предполагалось использовать береговую артиллерию и авиацию.

Немцы располагали сведениями, что Драке предполагает сначала бомбить Кале, а затем — один за другим объекты вдоль береговой линии — до Зеебрюгге. Лютьенс намеревался вступить в сражение, когда противник полностью сосредоточит внимание на береговых целях. Истребители “Люфтваффе” препятствовали английской воздушной разведке и одновременно прикрывали военные корабли, которые в 17 часов вышли из Антверпена и, держась вблизи берега, взяли курс на запад. Все же их заметили. Патрульная субмарина англичан дала знать адмиралу Драксу, который[369] отреагировал немедленно. Он, во-первых, приказал крейсерам “Саутгемптон”, “Бирмингем” и “Шеффилд” открыть отвлекающий огонь из 152-мм орудий с дальних дистанций и, во-вторых, велел использовать для стрельбы в упор 203-мм орудия тяжелых крейсеров “Сассекс”, “Норфолк” и “Йорк”, выдвинувшихся на восточный фланг.

В 21:30 англичане начали обстрел Кале с расстояния шести миль. Из-за сильной облачности освещение было ужасным, да и качество наводки англичан, равно как и немецких береговых батарей, оставляло желать лучшего. Сильно пострадал порт, но немецкие конвои на пути в Англию отделались легким испугом; они подзадержалилсь в пути, но остановлены не были[370]. Английские корабли, не прекращая огонь, двигались на восток к Дюнкерку.

Приблизительно в это время в крейсер “Сассекс” попало несколько восьмидюймовых снарядов с “Хиппера”. (Этот немецкий корабль имел наиболее современную систему управления огнем, включающую артиллерийский радар[371]). Однако расстояние между эскадрами стремительно сокращалось, и начало сказываться преимущество англичан в силе артиллерийского огня. Немцам пришлось лечь на обратный курс. Английские крейсера перешли к преследованию. Вскоре тяжелый снаряд угодил в “Хиппер”. В результате на немецком корабле вышла из строя концевая башня главного калибра и, хуже того, пострадала система центральной наводки. Немцы взяли реванш, торпедировав “Йорк”. Едва держась на плаву, погрузившись носовой частью в воду до главной палубы, английский крейсер пополз в порт, но за этот успех немцы расплатились миноносцем. В этот момент на арене, освещенной зловещими отблесками пламени от горящих кораблей, появились легкие крейсера “Кригсмарине”, вооруженные 150-мм орудиями. Они оказали посильную помощь “Хипперу”, обстреляв[372] “Норфолк”, но несчастный “Кельн” почти сразу попал под прицельный огонь 203-мм орудий и взлетел на воздух[373].

Адмирал Драке прекратил обстрел берега и отдал приказ сосредоточить все внимание на кораблях противника. Немцы уходили к устью Шельды. В этот момент миноносцы Королевского флота вышли в торпедную атаку, имея целью сорвать организованное отступление немцев.

Драке прекрасно понимал, какой опасности он подвергает свои ценные корабли в этих узких, изобилующих мелями и минами, водах. Немцы рассчитывали заманить англичан именно в такого рода ловушку. Они выбрали курс, позволяющий использовать в качестве прикрытия мели около побережья Остенде и береговые батареи. На отходе “Хиппер” получил еще один шестидюймовый снаряд, “Эмден” также был поврежден.

Атака английских миноносцев не достигла цели, так как немцы открыли точный заградительный огонь. Королевский флот потерял еще два корабля, прежде чем удалось выйти из-под обстрела. Их задачей теперь было прикрыть отступление на север главных сил, стремящихся до рассвета покинуть зону действия бомбардировщиков “Люфтваффе”.

Форбс полагал, что сражение выиграно, несмотря на потерю значительного количества кораблей. Он справедливо считал, что у “Кригсмарине” больше не осталось крейсеров. В этом он проявил изрядную проницательность[374].

Через Адмиралтейство Форбс попытался выяснить, где находятся “Шарнхорст” и “Гнейзенау”. В ночь с 17 на 18 июля он решил снова ввести в Проливы крейсера и на сей раз поддержать их линейными кораблями “Бархем” и “Родни”. Первый из этих линкоров нес восемь 381-мм орудий. “Родни”, сильнейший корабль Его Величества, хотя и несколько тихоходный, был вооружен девятью орудиями калибра 406-мм в трех расположенных в носовой части корабля башнях.[375]

Игры “Люфтваффе”

К утру 16 июля начал сказываться эффект постоянных немецких бомбардировок с воздуха и обстрелов тяжелыми орудиями через Ла-Манш. Командование Истребительной авиацией было деморализовано. “Спитфайры” и “харрикейны” оставили передовые аэродромы и были отведены в глубь страны[376]. “Люфтваффе” действовали практически безнаказанно — даже в тех немногих областях, где Даудинг сконцентрировал свои ВВС. Почти по всей Англии немецкие самолеты летали без истребительного сопровождения и чувствовали себя в безопасности. Этим немедленно воспользовался Пятый воздушный флот, который приступил к регулярным вылетам с территории Норвегии. Немцы бомбили корабли в Северном море, аэродромы и порты в Северной Англии и Шотландии.

И в воздухе, и на суше англичане выглядели все более беспомощными. Для фон Фитингофа это явилось приятной неожиданностью. Утром 16-го он провел пару очень неприятных часов, отбивая атаку 135-й бригады. И вдруг разведывательные патрули его подразделений сообщают об отходе врага и об отсутствии сколько-нибудь серьезного сопротивления, а воздушная разведка дополняет эту информацию неопровержимыми доказательствами. Да, англичане отступают, их авиация при последнем издыхании, а силы Королевского флота на исходе.

Геринг также внимательно изучил данные разведки. Затем днем 16 июля он, впервые после “Дня Звезды”, отдал приказ всем трем воздушным флотам “Люфтваффе” (Второму, Третьему и Пятому) сосредоточить усилия на уничтожении боевых кораблей противника. Разумеется, одновременно немецкой авиации предстояло держать под контролем RAF и прикрывать конвои. Геринг исходил из того, что, хотя немецкие ВВС и понесли тяжелые потери в бомбардировщиках, они все еще были очень сильны. Действительно, на 16 июля в распоряжении вермахта имелось 500 горизонтальных и 200 пикирующих бомбардировщиков, а также 600 одномоторных и 100 двухмоторных истребителей. Триста[377] пятьдесят транспортных Ju.52 и Ju.90 работали с максимальной нагрузкой, обеспечивая боевое питание плацдармов. Пилоты резерва не сомневались, что вермахт на пути к победе. Действительно, наконец-то получен приказ атаковать флот противника. Наконец-то, пилоты морской авиации смогут показать себя в деле.

Немцы могли быть довольны достигнутым превосходством в воздухе и на суше. Они опасались лишь за морские конвои. Немцы понимали, что Королевский флот еще дееспособен. Как заметил один пленный английский морской офицер в разговоре с Лютьеном: “Среди наших командиров многие еще не осознали, какую роль играют мели и мины. Командующий опасается, что мы можем пойти ко дну в Проливах. Однако, при всем уважении к нему, я должен заметить, что те же самые опасности подстерегают и противника”.

Английские рейды в Проливах, неблагоприятные погодные условия и, главное, отсутствие хорошо оснащенного порта затрудняли доставку необходимого количества грузов через Ла-Манш, вследствие этого действия вермахта на территории противника были все еще ограничены по своим масштабам[378].

“Люфтваффе” не могли разместить достаточное количество истребителей на аэродроме Хоукинга из-за проблем с доставкой на английский берег горючего. Летчики выражали недовольство тем, что в их распоряжении до сих пор находился всего лишь один аэродром на английской территории. Последнее затрудняло развертывание операций и мешало истребителям свободно летать вглубь страны.

К утру 17 июля 9-я танковая дивизия (ее подвижные части играли важную роль в дальнейших операциях XIII корпуса) располагала ста танками (вместо 190 по штату) и имела лишь 50 процентов колесных и гусеничных транспортных средств.

Четыре высадившиеся дивизии ежедневно нуждались в 1200 тоннах горючего даже при не слишком активных боевых действиях. Эту норму они получали, но создать резерв горючего на случай непредвиденных обстоятельств никак не удавалось. Поставки все время задерживались из-за погоды.[379]

Если бы RAF не потеряли так много бомбардировщиков в предшествующих боях, место высадки десанта между Вест-Хугемом и Хоукингом, возможно, было бы уже уничтожено.

Проблемы административного устройства на оккупированной территории

Перегруппировка немецких войск была фактически невозможна из-за нехватки личного состава. Имущество административно-снабженческих частей доставлялось с большим опозданием. Привлечь к каким-либо работам английских военнопленных и гражданское население не удавалось. Отношение мирных жителей к оккупантам являло собой смесь шока, зловещего молчания, а в некоторых случаях и демонстративного гражданского неповиновения. Распоряжения командования по организации и функционированию военного управления на территории Англии можно свести к следующему: трудоспособное мужское население в возрасте от 17 до 45 лет должно быть интернировано, если только не возникнут исключительные ситуации на местах, и немедленно отправлено на континент[380]. Проще говоря, немцы постановили, что никто из местных жителей не должен вмешиваться в работу военной администрации. Армии разрешалось конфисковать все, что она сочтет нужным, иными словами: “местные ресурсы подлежат эффективному использованию в интересах операции” .

Предполагалось изъять все, кроме самого необходимого для физического выживания населения. Немцы действовали согласно порядку, установленному ими еще в 1870 году. Они вводили в действие на оккупированной территории свой уголовный кодекс, учреждали военную администрацию и требовали от местных властей “сотрудничества”. Немедленно вводилась самая жестокая цензура; оружие и радиоаппаратура подлежали конфискации. Самые[381] суровые меры предполагалось направить против молодежи. Из горького опыта по завоеванию Европы немцы знали, что именно молодые люди менее всего расположены мириться с обстоятельствами и способны на самое дерзкое сопротивление.

Прошло 72 часа с начала вторжения, а немцам все еще не удалось установить свои порядки. Ожесточение с обеих сторон нарастало. Тем не менее, командиры оккупантов старались проявлять мудрость и не замечали (по крайней мере, временно) даже самые вопиющие акты неповиновения со стороны англичан. Последние же разрабатывали планы возможного сопротивления.

Америка называет цену

Крик Черчилля о помощи достиг Рузвельта вечером 16 июля. Ситуация предстала перед президентом во всей ее неприглядности. Премьер-министр без обиняков сообщал о крахе обороны Великобритании на суше и в воздухе. Оставалась, конечно, надежда на флот, но только при условии немедленного прямого вмешательства США. “В случае падения Англии, — заявил Черчилль, — под угрозой будет вся цивилизация, в том числе и США”.

Обращение английского лидера не оставило Рузвельта равнодушным. Президент прекрасно понимал, что Британские острова отныне входят в сферу непосредственных интересов его страны. Но все обстояло не так просто. Конечно, он мог убедить Конгресс отправить морских пехотинцев и воздушный десант в Англию. Ирландская диаспора, безусловно, поддержит такую акцию, зато изоляционисты, вкупе с пацифистскими группировками, заявят решительный протест[382]. Коммунисты, учитывая советско-германский пакт, скорее всего, встанут на сторону фашистов, как, впрочем, и антисемиты, которым импонировало преследование евреев. Конечно, флот США мог взять под контроль атлантические конвои. Эта мера не привела бы к серьезному внутри- и внешнеполитическому кризису и позволила бы снять часть нагрузки с[383] английских военных кораблей, которые могли бы принять участие в боевых действиях в Проливах.

Впрочем, все эти рассуждения были лишь политической игрой — не более. Армия США находилась в процессе перевооружения. Ее боеспособность оставляла желать лучшего. Экспансионистские планы Японии держали в напряжении американский Тихоокеанский флот.

Рузвельта, однако, всерьез беспокоила судьба английских боевых кораблей. Дело в том, что ранее, в письме от 20 мая, Черчилль уже изложил свои соображения относительно последствий поражения Англии: “...Вы не должны закрывать глаза на то, что Англии нечего выставить против Германии, кроме флота. Если США решат оставить Англию на произвол судьбы, ни у кого не будет морального права обвинять несчастную страну, если она примет любые условия для спасения своих граждан”.

Лорд Лотиан, посол Великобритании в Вашингтоне, 9 июня получил от Черчилля специальные инструкции. Ему предписывалось оказывать постоянное давление на Рузвельта. В беседе с президентом лорд Лотиан однажды намекнул: “Если Королевский флот окажется у немцев, то баланс сил в мире изменится не в пользу США. "Наци", несомненно, предъявят претензии на острова и военно-морские базы. И тогда США узнают, кто теперь хозяин на море”. “В случае нашего поражения, — заключил Лотиан, — у Германии будет прекрасная возможность завоевать весь мир”.

Вне всякого сомнения, Рузвельт и его советники понимали сложность ситуации. Но им было необходимо время для формирования общественного мнения. Хитрый и опытный политик, Рузвельт прекрасно знал свой народ. Одними патриотическими лозунгами тут не обойдешься. Деловую сторону придется отработать прежде всего. Нужно затронуть коммерческие интересы. Каждый американец должен представить себе всю выгоду от сотрудничества с Англией. Пока поставки оружия, снаряжения, боевых самолетов оплачивались долларами, принадлежащими американскому правительству. Теперь же президент и его помощники заговорили о больших и выгодных концессиях, которые будут играть огромную, даже решающую роль в экономической жизни Англии. Впрочем, для[384] начала надлежало потребовать у Черчилля базы на стратегически важных островах Вест-Индии. Что ж, раз будущее Англии зависит от США, подчинение должно быть абсолютным — вплоть до утраты независимости.

Черчилль ехидно заметил в телефонном разговоре с военным атташе Робертом Х.Джексоном: “Империи не торгуются! В этом состоит их отличие от республик”. Но это были только слова[385].

Рузвельт требовал немедленно предоставить концессии в стратегически важных регионах. В случае падения Англии, — настаивал президент, — контроль над территориями Британской империи должен перейти к США. И прежде всего американцам были нужны гарантии, что Королевский флот не будет передан противнику или подвергнут уничтожению. В случае реальной угрозы, английские боевые корабли должны были перейти в безопасное место — порты Соединенных Штатов Америки.

Королевский флот продолжает сражение

17 июля корабли Его Величества вновь вошли в Проливы. Моряки не надеялись на реальную и своевременную помощь со стороны американцев. Решалась судьба Великобритании, и Королевский флот уже не думал о своей безопасности.

Ему предстояло действовать в условиях полного господства противника в воздухе. Немецкие бомбардировщики свободно летали над Ла-Маншем.

Корабли были атакованы в конце дня.

Постепенно, по мере приближения флота к побережью Франции, беспокоящие действия небольших групп самолетов переросли в массированные налеты. Форбс затребовал воздушное прикрытие. Даудинг использовал все истребители, которые оставались в его распоряжении, — всего около 100 самолетов. Надо сказать, что английская авиация все еще действовала достаточно эффективно. Однако радары теперь функционировали с перебоями, а система управления полетами полностью вышла из строя.[386] Бомбардировщики противника прорывались то на одном, то на другом участке, и немногочисленные истребители, не занятые в небе над Ла-Маншем, не могли им помешать. Бомбы поражали аэродромы, промышленные объекты и центры связи. Да, в первые часы операции флот почти не нес потерь, но страна платила за это очень высокую цену.

Как только эскадрильи истребителей RAF вернулись для дозаправки на свои, находящиеся под постоянной угрозой с воздуха, аэродромы, немецкие пикировщики и торпедоносцы набросились на английские корабли. Теперь ситуация уже явно развивалась в пользу немцев.

Адмирал Форбс не сразу понял, что наступает катастрофа. Пикирующий бомбардировщик повредил “Бархем”, который с трудом удалось удержать на плаву. Перед наступлением темноты не повезло “Родни”, лишившемуся в результате попадания снаряда основного дальномера. При этом же налете пострадали еще два миноносца.

И все-таки основную опасность представляли мины[387]. Сначала “Бархем”, потом крейсер “Бирмингем” и, наконец, еще один миноносец последовательно стали жертвой этого коварного оружия. Миноносцу грозила опасность затонуть, что и произошло несколько позже. На этом действия флота были прекращены. В течение всей ночи немецкие конвои в Ла-Манше продолжали движение, как будто ничего не происходило[388].

Паунд представил Черчиллю подробный отчет о боевых действиях прошедшей ночи. Он отметил некоторые достижения английского флота, но в то же время вынужден был признать, что основная цель — прекращение движения конвоев в Проливах, — не была достигнута. Потери флота себя не оправдали. Паунд уже не знал, что можно предпринять, чтобы исправить положение. “Суть в том, — заявил он Черчиллю,— что мы приносим в жертву дорогостоящие корабли, не получая ничего взамен, и разрушаем последнее достояние нашей нации”. “А вот это, — ответил Черчилль, — вас не касается. Ваша единственная[389] задача — помешать врагу пользоваться Проливами. Мы должны забыть о потерях, которые несет флот, если хотим достичь превосходства на суше”.

Паунд возразил, что у него осталось всего лишь три боеспособных линейных корабля в водах метрополии — “Нельсон”, “Рипалс” и “Риноун”, а крейсера и миноносцы — адмирал считает своим долгом донести это до сведения премьер-министра — “находятся в ужасном состоянии”.

“Нет никакой гарантии победы англичан на море, — продолжил Паунд, — если “Гнейзенау” и “Шарнхорсг” выйдут в море. Необходимо усилить Флот Метрополии. Для этого прежде всего нужно немедленно отозвать из Гибралтара соединение “Н”. Кроме того, десять или более эсминцев следует отозвать от эскортных операций в составе Западного патруля и направить в Проливы. Разумеется, такое решение нанесет ущерб интересам торгового флота, но это обстоятельство, по-видимому, уже не имеет значения”.

Черчилль не мог оставить подобное заявление без внимания[390]. Он понимал, что Флот Метрополии можно укрепить только за счет ослабления военного присутствия в отдаленных регионах (что стало бы смертным приговором для Британской империи) и/или утраты господства на Атлантическом океане — необходимого условия экономического выживания страны.

Рано или поздно, немцы отправят свои крейсера и эсминцы в Атлантику и активизируют действия подводных лодок. Черчилль знал, что “карманный линкор “Адмирал Шеер” направляется к Норвегии. У мыса Лизард немецкая подводная лодка потопила два грузовых корабля. И это было только начало.

Черчилль и его советники всерьез задумались о том, чтобы действительно отозвать соединение “Н”. Впервые они обсуждали отдаленные перспективы войны. Оборона метрополии начала рассыпаться, и на повестку дня встал вопрос о продолжении боевых действий с территории британских колоний. Собственно, такая мысль возникла еще в июне, но тогда она не была воспринята всерьез.[391]

XIII. Крах

Немецкие войска переходят в наступление

События 16 июля, когда англичане неожиданно отступили по всему фронту, казались фон Фитингофу слишком хорошими, чтобы быть правдой. Ведь командование “Кригсмарине” сообщало об обеспокоенности положением, — враг и не думал ослаблять сопротивление на море. Но раз уж англичане сами решили отступить, ни Шернеру, ни генерал-майору графу Гансу фон Шпонеку из 22-й воздушно-десантной дивизии не требовалось прилагать усилия, чтобы заставить противника уступить свои позиции. Теперь Шернер и Лок могли усилить давление на флангах плацдарма. 9-й бронетанковой дивизии генерал-майора Альфреда фон Хубе фон Фитингоф приказал немедленно занять возвышенности вокруг Вименсуолда, а затем ударить на Кентербери.

Эти хорошо скоординированные немецкие атаки, поддерживавшиеся огнем дальнобойных орудий, застали Лиардета врасплох. Командующий 1-й лондонской дивизией предполагал ночью оторваться от противника. Он уже начал отводить 198-ю бригаду из Айл-оф-Тенет. Внезапный прорыв немецких танков к Кентербери (после короткой, но точной бомбардировки) разрезал его дивизию надвое.[392]

Боевые донесения неопровержимо доказывали, что английские войска ослабли. Им не хватало боеприпасов; поддержка артиллерии и танков была недостаточной. Британские подразделения в северном секторе отступали, не дожидаясь приказов Лиардета.

К вечеру 1-я лондонская бригада была разбита. Вражеские танки остановились всего в шести милях от Кентербери[393].

Лиардет предложил Торну поручить оборону северного фланга 1-й бронетанковой дивизии. Сам он, Лиардет, будет руководить отступлением южного крыла, согласуя его с движением 45-й дивизии, находившейся у Ромни-Маршиз. Торн согласился — и тем использовал свой единственный подвижный резерв для “затыкания дыр” на фронте, лишив себя последней возможности для контратаки.

Свидетели тех событий рисуют в своих воспоминаниях апокалиптическую картину: на заднем плане полыхают корабли, на переднем — непрерывные вспышки орудийных залпов и сигнальных ракет. Солдаты и беженцы, смешавшиеся в беспорядочную безумную толпу. Одни защищают свои дома, другие — насмерть сражаются за свою свободу.

Уже все понимают, что это — начало конца. Солдатам XII корпуса ясно, что, если они не смогут этой же ночью пробиться к Кентербери, они окажутся в ловушке в Айл-оф-Тенет. Английские рядовые разошлись во мнениях: сражаться до конца, либо бежать ?

Фон Фитингоф не давал расслабиться ни своим, ни вражеским солдатам. Отбросив сомнения и страх, он решился пойти на риск и окончательно разгромить отступающего противника.

Утром 17 июля на плацдарм прибыли Буш и Кессельринг, предвкушающие большую победу. С собой они привезли Лютьенса, который сказал фон Фитингофу, что, по его мнению, британский флот уже выпустил свою “стрелу” — и промахнулся. Это заявление подтвердилось в течение последующих восемнадцати[394] часов: английские линкоры покинули Проливы. Транспортные суда все чаще заходили в гавань Фолкстоуна. Скоро должна была открыться для приема кораблей и Дуврская гавань. Если же армии удастся расширить плацдарм, то и другие маленькие порты станут доступны немцам.

Кессельринг сообщил, что, если погода не ухудшится (а прогнозы, напротив, предсказывали ее улучшение), грузооборот по воздуху составит до 2000 тонн в день. Вместе с Лютьенсом он пообещал Бушу скорое прибытие подкреплений.

Готовился к переброске VII корпус генерала пехоты фон Шоберта. В первом эшелоне следовала 7-я танковая дивизия Роммеля. Командующие обсудили, не следует ли отвести с фронта 7-ю воздушно-десантную дивизию, заменив ее 35-й пехотной дивизией генерал-лейтенанта Рейнхарда. Все же окончательное решение этого вопроса было отложено до более спокойного момента.

Буш, при поддержке Гитлера и фон Рунштедта, потребовал от Фитингофа приложить все усилия к тому, чтобы в кратчайшие сроки захватить побережье Кента. Корпусу была также поставлена задача продвинуться в сторону Лондона — насколько это позволит сопротивление противника.

Как уже указывалось, 9-я танковая дивизия была остановлена лишь в окрестностях Кентербери. Преградой ее продвижению могла стать только 3-я бронетанковая бригада. События, происходившие двумя месяцами раньше во Франции, повторились на английской земле: пехотные подразделения без противотанковых орудий не могли противостоять танкам и терпели поражение — иногда буквально в течение нескольких минут.

Гарнизон Айл-оф-Тенет отступил, как только пал Кентербери. Попытка отстоять аэродром Мэнстона также оказалась безрезультатной. На другом конце плацдарма 17-я пехотная дивизия захватила аэродром Лимпна и вместе с 7-й воздушно-десантной дивизией двинулись на Рай и Эшфорд. То и дело английские танки “матильда” служили причиной остановок в пути, но танки Pz.III и, особенно, 88-мм орудия помогали продолжить движение. В целом, немцы наступали с той скоростью, какую запланировали. Они безо всякого труда разбили арьергарды, прикрывавшие отступление 45-й и 1-й лондонской дивизий.

Когда Буш получил сообщения о решительном наступлении своих войск, об отступлении английских линкоров и улучшении[395] поставок продовольствия, его самоуверенность достигла максимума. “Теперь, — заявил он, — мы можем и должны пойти на еще больший риск. Забудьте о необходимости создавать запасы продовольствия. Нам надо ввести в сражение максимальное количество подразделений”[396]. 17 числа, на четвертые сутки операции, он перенес свой штаб в Дуврский замок. Там Буш получил известие о том, что, начиная со следующего дня, первая эскадрилья Bf.109 будет базироваться на аэродроме Хоукинга. Горючее для самолетов уже было доставлено из Дувра.

Итак, катастрофа, которой опасался Айронсайд, свершилась. Когда немцы подошли к Эшфорду и Февершему, региональный комиссар Геддс сообщил Торну, что местные власти не выдерживают напряжения: никакие законы в Кенте отныне не соблюдаются, подвоза продовольствия нет, имеющиеся скудные запасы никто не распределяет, и до прихода немцев каждый может полагаться в этом только на самого себя.

Бомбардировщики “дорнье” и “хейнкель” уже свободно долетали до Ротхема; Айронсайду и Торну пришлось признать, что этот бастион “Линии Генерального штаба”, укомплектованный новозеландцами и канадцами, держится только на противотанковых орудиях и боевом духе его защитников и может скоро пасть. Генералы видели толпы удрученных беженцев, загромождающих дороги, полиция была бессильна остановить это столпотворение. Хаос, царящий на транспортных магистралях, препятствовал быстрому маневру силами в зоне вторжения.

Несмотря на очевидную опасность, грозящую Восточной Англии, Черчилль и высшее командование приняли, наконец, решение игнорировать ее и сосредоточить все силы против уже имеющегося неприятельского плацдарма. Независимо от того, произойдет новая высадка противника или нет, резервы будут брошены на удержание “Линии Генерального штаба”.

Для немцев захват Кента был сбывшейся мечтой, которую омрачали только разбросанные мелкими группами по всему краю[397] остатки английских войск да партизаны, которые часто носили на рукавах повязки с непонятной надписью “добровольный дружинник”. Неповиновение и молчаливый протест населения были приняты наступающими как должное. Умудренные опытом боев в Европе, некоторые немецкие командиры противились уничтожению партизан и грабежу деревень. Они знали, что акты насилия и мародерства вызовут всеобщую ненависть, которая никогда не забудется и отольется немцам при всяком исходе войны. Но молодые офицеры почти всегда прибегали к строгим и даже жестоким мерам, когда гражданское население в чем-то нарушало их планы. События тех дней прекрасно иллюстрирует история с мэром Дувра Джимми Кернсом.

Дуврский мученик

Кернс одно время работал прорабом-строителем в доках Гулля. Оставшись на своем посту после прихода немцев, он реже других применял силу. Когда немецкий комендант в Дувре потребовал от него возобновить работу порта, Кернс наотрез отказался и публично заявил, что будет сотрудничать с немцами только в том, что касается обеспечения нормальной жизни города. В результате первый же эмиссар гестапо, прибывший в Дувр, решил наказать нелояльного мэра в назидание другим. Арестовав Кернса как соучастника убийства немецкого солдата, захватчики 18 июля расстреляли мэра и его сотрудников. Казнь была предана максимальной огласке. Без сомнения, кого-то из жителей Дувра таким образом удалось запугать, но гораздо большее число людей пришло в ярость. Ненависть к немцам усилилась во многих странах, в том числе — в США[398].[399]{8}

Публичная казнь Кернса и других заложников широко использовалась английской пропагандой. Лотиан обратил внимание на этот случай и сообщил о нем Рузвельту — как о примере того, чем оборачивается для любой страны германское нашествие.

Между тем ситуация на юго-востоке Англии продолжала ухудшаться. Мощь немецкой армии и скорость ее продвижения убедили английское командование в том, что если врага не уничтожить сейчас, он окончательно станет неуязвимым и тогда не поможет даже флот[400]. Беспомощность RAF стала очевидной для всех. ВВС Великобритании понесли слишком большие потери, пытаясь одновременно прикрывать с воздуха корабли и охранять свои аэродромы. “Люфтваффе” могли полностью переключиться на поддержку наземных операций. Транспортные самолеты спокойно перевозили запланированные 2000 тонн грузов в день[401].

В этой обстановке соединение “Н” покинуло Гибралтар. Господство в западной части Средиземного моря перешло к Италии.[402]

Уайтхолл в смятении

Премьер-министр Великобритании понял необходимость принятия тяжелых решений. Он согласился с Диллом, что ответственность за защиту нации лежит на армии, а силы RAF более нельзя принимать во внимание. Поэтому Невиллу было приказано прекратить борьбу за господство в воздухе и сосредоточить свои усилия на защите Лондона и содействии флоту.

Черчилль отозвал из Гибралтара соединение “Н”. Переговоры с американцами затягивались, и надеяться на скорое прибытие в Средиземноморье кораблей Западного патруля было бесполезно. Так что уход Соммервилла полностью развязывал руки итальянцам.

Паунд предупредил, что вмешательство соединения “Н” может не привести к желаемому результату, но его доводы были отклонены. Невилл же опасался того, что эскадрильи истребителей, которым было приказано отступить в глубь страны, не смогут прикрыть Лондон. Впрочем, через “Ультру” были получены сведения, что Гитлер запретил бомбить город.

Все усилия военных руководителей Великобритании отныне были направлены на укрепление “Линии Генерального штаба” зенитными и противотанковыми орудиями. Не считая флота и ВВС, эта линия оставалась единственной опорой англичан.[403]

XIV. Битва за “Линию Генерального штаба”

План Буша

Враг не оказывал более никакого сопротивления действиям “Люфтваффе”. С помощью воздушной разведки немцы собрали достаточно данных о последней оборонительной позиции, даже не приближаясь к ее аванпостам.

Их общий стратегический план состоял в расширении захваченного плацдарма на запад и прорыве к западным окраинам Лондона. Позднее предполагалось захватить центральные районы страны и поставить себе на службу промышленные предприятия южной и средней Англии. Но прежде всего надо было прорваться через “Линию Генерального штаба”[404].

По расчетам Буша, эта операция должна была занять неделю, если, конечно, удастся провести хорошо скоординированную атаку. Насколько он мог судить, англичане еще не закончили все свои приготовления. Когда 9-я танковая дивизия 19 июля[405] подошла к реке Медуэй, мосты были взорваны, а патрули, посланные через реку, попали под сильный обстрел. Тем не менее, разведчики смогли нащупать прорехи в линии обороны и доложили о возможности прорыва.

Буш верно предположил, что англичане ожидают от него “правильной осады”. По их мнению, немецкие войска должны были на широком фронте войти в соприкосновение с “Линией Генерального штаба”, выбрать для прорыва один или два сектора, сконцентрировать против них превосходящие силы и лишь затем нанести удар. Такой образ действий был обычной военной практикой. Именно поэтому Буш решил отказаться от данной схемы и прорвать оборонительную позицию малыми силами.

К этому времени немецкие авангарды начали выдвигаться за Кренбрук. Порт Рай еще не был захвачен, но, когда он будет взят, это не принесет немцам большой пользы, Седьмой корпус не мог присоединиться к 16-й армии за один день, но 35-я пехотная дивизия уже высаживалась в Менстоуне (и частично в Детлинге, прямо под носом у врага), поэтому оказалось возможным с ходу прорвать “Линию Генерального штаба”. В мае Буш скептически отнесся к предложению Гудериана осуществить подобную операцию на Маасе и даже какое-то время гордился тем, что осудил “эту авантюру”. Теперь же он старался подражать “шедевру воинского мастерства и неожиданности”.

Именно неожиданность, связанная с обманом противника, была главной составляющей плана Буша. Командующий 16-й армией стремился не только утаить от Айронсайда направление главного удара, но и заставить его полностью довериться ложным сведениям о “неизбежной немецкой атаке в районе Бесингстоука”. Чтобы отвлечь внимание бесчисленных информаторов среди враждебного населения, Буш решил не вводить войска в окрестности Мэдстоуна. Он укрыл танки немного западнее, чтобы создать иллюзию подготовки к атаке Ротхема. Буш охотно бы начал наступление уже 20 июля, но к этому времени 35-я дивизия не успевала выйти на позиции. Поэтому он согласился подождать один день, тем более что 21-го числа ожидалось прибытие 7-й танковой дивизии. Неожиданный маневр этим подвижным соединением, без сомнения, запутает противника![406]

Линия фронта — Мэдстоун

Если бы в июле 1940 года британская армия была подготовлена к быстрым и активным действиям, она легко бы разбила немцев. К 21 июля можно было укрепить “Линию Генерального штаба” пехотными дивизиями, стянуть к ней до 80 процентов полевой артиллерии и, по крайней мере, пятьдесят противотанковых орудий (что составляло четверть всех существующих[407]). Увы, англичане всегда запаздывали. Сражение застало пехотные дивизии в движении.

Лишь 2-я бронетанковая дивизия была готова к бою. В ее состав входили слабые легкие танки, несколько тяжелых танков, оставшихся от 1-й бронетанковой дивизии, и новые танки “валлентайн” из 7-го полка, срочно доставленные из Шотландии.

Пауза, сделанная Бушем перед нападением на Мэдстоун, дала англичанам неоценимую передышку, а приближение кораблей Соммервилла встревожило Редера. Однако немецкая армия продолжала расширять плацдарм — как по фронту, овладевая новыми и новыми пунктами на побережье, так и в глубину. Уже становилось очевидным, что присутствие соединения “Н” в Па-де-Кале не поможет ни вытеснить врага с английской территории, ни помешать ему атаковать “Линию Генерального штаба”. Самым пугающим было продвижение немецких патрулей на запад от реки Медуэй у Гиллингхема до Севеноукса и Гастингса. Немецкая армия казалась огромной и неуязвимой.

“Мирное наступление”

На совещании 19 июля Гитлер и Геринг находились в состоянии эйфории. Они решили, что настало время подорвать сопротивление Британии жестоким террором и мощным психологическим давлением. Министру пропаганды Рейха, доктору Геббельсу, было приказано передать по радио “обращение к разуму” англичан и[408] призвать их в интересах мирного населения “закончить неравную борьбу”. Иоахиму фон Риббентропу предписывалось подготовить мирные предложения и через нейтральные страны передать их правительству Великобритании. Тем временем “Люфтваффе” и вермахт, при поддержке абвера, должны были еще раз подчеркнуть всю беспомощность правительства Черчилля защитить хотя бы Лондон.

Лишь небольшая часть немецких бомбардировщиков была направлена против кораблей Соммервилла. Все остальные силы во изменение предыдущей политики атаковали вражеские шоссе и железные дороги в пределах линий Лондонского метро.

На плацдарм было доставлено “специальное подразделение 800”, принадлежащее абверу. Эти части, укомплектованные военнослужащими, знающими английский язык и одетыми в английскую военную форму, должны были действовать в авангарде главных сил, сея в рядах противника неуверенность и панику.

Лондон в огне

Хотя бомбардировка Лондона давно ожидалась англичанами (они понимали политическую подоплеку ударов “Люфтваффе” по населенным пунктам), оборона столицы была очень слабой и сводилась, по существу, к двум эскадрильям истребителей. Остатки RAF попытались перехватить вражескую армаду над пригородами, но это не возымело результата, равно как и истерический огонь зенитных орудий. Немецкие бомбардировщики старались поразить узловые железнодорожные станции, мосты и другие военные объекты, но большая часть бомб падала на жилые районы, принося обширные разрушения и убивая людей. За злостью, ужасом и паникой последовало навсегда укоренившееся чувство ненависти к немцам. Гром войны, прежде доносившийся издалека, теперь гремел у лондонцев над головой. Подавляющее большинство жителей осталось в городе с намерением выстоять, запуганное меньшинство обратилось в бегство. Некоторые говорили, что страна стоит на пороге гибели.

Появление диверсионных отрядов, уничтожающих силовые установки и мосты и нападающих из засады на отдельных прохожих, удвоило ощущение тревоги и уныния в сельской местности. Слухи, питающиеся немецкой радиопропагандой, говорили о том,[409] что немцы уже высадили на английскую землю огромную массу войск, что они контролируют территорию между Селси-Билл и Бичи-Хедом и между Саутендом-он-Си и Фолкстоуном.

Диверсанты наносили мало материального вреда (многие из них были быстро схвачены), но моральное их воздействие было ошеломляющим. К тому же они стимулировали и усердие не по разуму офицеров армии и дружинников на дорожных блокпостах, а это затрудняло передвижение по шоссе и нередко приводило к арестам невиновных англичан.

В новых условиях геббельсовские предложения о перемирии были услышаны с большей готовностью, чем раньше. Люди оказались перед выбором: продолжать сопротивляться, невзирая на смерть, страдания и разруху, или тихо сдаться врагу и использовать эту ситуацию наилучшим образом. Правительство все еще оставалось непоколебимым, как и военные, большая часть которых “кипела” от злости, и вовсе не собирались сдаваться, но мирные жители утрачивали веру в победу. Чувство бессилия удерживало большинство из них от активного сопротивления. Когда приходили немцы, желание сражаться или бежать отпадало, и люди просто старались выжить — там, где их застало вторжение.

Постепенно разгорались боевые действия на “Линии Генерального штаба”. Английские войска встретили врага с непреклонной решимостью отразить любую атаку по всей линии фронта. Немецкие авангарды пришли к выводу, что прорваться через эту преграду будет очень сложно. Поэтому, пока вермахт занимался сугубо “техническими” задачами, Шестая горнострелковая дивизия очистила от англичан Айл-оф-Тенет, после 48-часовой тяжелой борьбы взяла в плен остатки гарнизона Дила и 198-й бригады. 17-я пехотная дивизия, поддержанная небольшим количеством танков, разбила 45-ю дивизию (лишенную артиллерии ПТО) и вместе с 7-й воздушно-десантной дивизией вошла в Сассекс. Но в остальных районах немцы лишь ознакомились с “Линией Генерального штаба”, а англичане остались “при своих”.

Битва при Мэдстоуне

35-й пехотной дивизии была поставлена задача атаковать противника в излучине реки Медуэй. Здесь, на узком участке, были[410] собраны вся дивизионная артиллерия и минометы. После первоначального успеха к сражению должна была присоединиться 9-я танковая дивизия. Самолетам Кессельринга было приказано бомбить прямоугольник в три мили шириной и четыре мили длиной, полностью простреливающийся немцами.

Начиная с вечера 20 июля, бомбардировщики приступили к изоляции этой территории. Они также атаковали позиции британских орудий. Ночью отряды пехотинцев пересекли реку и направились к Оуквуд-Парку. При встрече с новозеландскими войсками разразилась свирепая рукопашная схватка. Немцы были отброшены за реку, но не уничтожены; стрелки удерживали небольшой плацдарм.

С утра пикирующие бомбардировщики перешли к точечным ударам по английским орудиям. В ответ они были атакованы истребителями, вызванными с севера (один из пилотов назвал это “прощальным жестом”). Представление было запоминающимся. “Штука” были застигнуты врасплох; немцы потеряли несколько самолетов до того, как на помощь прибыли “мессершмитты” и возвратили потерянное господство в воздухе.

“Прощальный жест” RAF никак не отразился на развитии событий на суше. В районах Эллингтона и Ист-Фарли порыв немецкой пехоты позволил переправиться через реку. 35-й и 11-й полки заняли позиции еще ночью, теперь они при поддержке 88-мм и 37-мм артиллерии прямой наводкой обстреливали укрепления врага.

Подробности сражения, кипящего среди домиков и садов, можно найти в дивизионных дневниках, личных воспоминаниях выживших и в архивах музея Мэдстоуна. “Британский Верден” — так иногда называют Мэдстоунскую битву, намекая на то, как дорого она обошлась Англии. Однако в противоположность Вердену, немецкие силы не были истощены, и это быстро решило ситуацию в их пользу. У британцев, на самом-то деле, уже не было выбора: они знали, что в случае отступления с одного сектора “Линии Генерального штаба” рухнет весь фронт.

Хотя Буш и сомневался, хватит ли ему боеприпасов, яростная битва продолжалась, принося обеим сторонам тяжелые потери. В середине дня немецкие войска, наступающие с двух предмостных укреплений, соединились у станции Барминг. Еще через 12 часов[411] последние новозеландцы были выбиты с излучины реки. Теперь путь для танков был открыт.

Однако все попытки продвинуться западнее были парализованы огнем английской артиллерии и уверенной контратакой австралийских войск, которая состоялась на рассвете 22 июля. Австралийцы пробрались к стенам психиатрической лечебницы Барминга и там столкнулись с неприятелем. Два часа Буш и фон Фитингоф напряженно следили за развитием событий. Командующий корпусом лично подъезжал к строителям мостов, чтобы поторопить их. В два часа дня первые танки (Pz.III и Pz.IV) пересекли реку. Это решило исход дела не в пользу австралийцев, хотя последние оказались такими же хорошими бойцами, как и немцы[412].

Последняя английская танковая атака

Все утро Торн обдумывал возможность отбросить немцев с помощью танков 3-й бригады. Он отправил на помощь австралийцам батальон “матильд”. Судьба этого подразделения убедила генерала в невозможности использовать танки на местности, которая полностью простреливалась неприятелем. (Танки попали под перекрестный огонь и были быстро уничтожены.)

Не оставалось иного выбора, кроме как отдать той же ночью приказ об отступлении к возвышенностям за Вест-Моллингом. Центр сопротивления англичан сместился к крутым склонам Ротхема. Немцы перешли к преследованию, безжалостно разрушая защитные сооружения “Линии Генерального штаба” и захватывая доты. Последние зачастую сдавались сами, видя невозможность борьбы против вражеских танков.

Не прекращались бомбардировки и обстрелы с воздуха, наносившие огромные потери обороняющимся. Сократились поставки[413] продовольствия. Сцены насилия на дорогах, в городах и селах приводили солдат в уныние.

В этой обстановке Черчилль приказал Айронсайду лично прибыть в расположение 2-й бронетанковой дивизии и сообщить ее командиру, генерал-майору У.С.Тилли, что дивизия должна утром 22-го двинуться на юг, и на следующий день, 23 июля, принять участие в контратаке под Мэдстоуном, которую организует XIII корпус. Торн предупредил своего главнокомандующего, что это будет самоубийством. “Вам недостаточно уничтожения 1-й бронетанковой дивизии? — спросил он. — Что могут сделать легкие танки с менее чем 10-миллиметровой броней, когда танки с 80-миллиметровой броней потерпели поражение?” Но премьер-министр был непреклонен.

Немцы, заранее все узнавшие, смогли достойно встретить атаку. Между Бирлингом и Вест-Моллингом расположились противотанковые орудия, у Оффхема и Эддинггона сооружались блокпосты, а танковый резерв был укрыт от глаз врага в лесу. В процессе движения 2-я бронетанковая дивизия регулярно попадала под немецкий обстрел. В результате боевое охранение рассеялось, и малоопытные войска, впервые участвующие в настоящей войне, пришли в беспорядок.

Танки понесли значительные потери еще до выхода на рубеж атаки. Данные разведки были обрывочными. Поддержка со стороны артиллерии и пехоты почти отсутствовала, то и дело пропадала связь. Но дивизию торопили из-за важности момента и боязни того, что, если наступление не начнется немедленно, войска Тилли серьезно пострадают, не вступив в сражение. Задачи батальонам были поставлены наспех. В результате машины, двигаясь небольшими группами, попали под немецкий обстрел, и большая часть войск была уничтожена.

К исходу дня дивизия была разбита, а немцы невозмутимо просматривали территорию до Ротхема, ожидая нападения, — кажется, они не понимали, что оно уже состоялось и было ими отражено.

Это несчастное утро открыло целый день неприятностей. Сообщения с запада говорили о свободном наступлении немцев. Петерсфилд находился в руках врага, и новые силы продолжали высадку на все расширяющемся пространстве. Наиболее тревожащим был звонок из Биллингсхерста. Почтмейстер, который смог сохранить связь даже после того, как враг захватил город, сообщил о потоке мотоциклов, бронированных машин, танков, грузовиков и орудий, двигавшихся в сторону Хезлмира. Это шла в прорыв 7-я танковая дивизия.[414] Айронсайд понимал, что в течение нескольких часов пальцы, тянувшиеся вдоль “Линии Генерального штаба” по направлению к Гилдфорду и Бесингстоуку, сцепятся в кулак. Очень слабым утешением для главнокомандующего служило то, что Хогсбек и Бесингстоук обороняют 43-я пехотная дивизия генерал-майора Р.В. Поллока и 3-я пехотная дивизия генерал-майора Б.Л. Монтгомери, которые были, возможно, самыми сильными и хорошо вооруженными соединениями его армии.

Третья дивизия была кадровой и имела боевой опыт. С танками дело обстояло хуже. Дивизия располагала только 60 процентами штатной артиллерии, а фронт ее был слишком растянутым. Пытаясь надежно прикрыть хотя бы линию Темзы, Айронсайд привлек к операции 52-ю пехотную дивизию (генерал-майора Дж.С. Дрю) из резервов Восточной Англии и 2-ю пехотную дивизию (генерал-майора Н.М. Ирвина) из Линкольншира. Впрочем, командующий прекрасно понимал, что, какими бы сильными и тренированными эти подразделения ни были, им удастся только задержать врага. Зато с изъятием этих частей береговая линия осталась незащищенной, если не считать нескольких дивизий, так же плохо снаряженных и столь же немобильных, как растаявшие при вторжении 1-я лондонская и 45-я пехотная дивизии.

“Соединение Эйч” в Ла-Манше

20-го числа соединение “Н”, потеряв по пути миноносец, прибыло в Плимут. После дозаправки корабли вновь попали под удар с воздуха. (Их бомбили все время — с тех пор, как они оказались в пределах досягаемости самолетов Третьего воздушного флота Шперле.)

Соммервилл не понимал, какую роль планы сражения отводят его флоту[415]. Прежде всего, он решил оставить в Плимуте[416] авианосец “Арк Ройял”: ни этот большой корабль, ни его устаревшие самолеты не могли принести какой-либо пользы в узком проливе. С оставшимися кораблями (линейным крейсером “Худ”, линкорами “Резолюшн” и “Вэлиант”, двумя крейсерами и двадцатью миноносцами) Соммервилл вошел в Ла-Манш. Это случилось днем 21 июля, в тот самый день, когда немцы прорывали английскую оборону при Мэдстоуне.

Препятствия, с которыми столкнулся Соммервилл, оказались гораздо более серьезными, чем те, что находились в Ла-Манше вечером 15 июля. Следовало также учитывать, что диверсионные операции Форбса в Северном море, вероятно, не отвлекут внимание немцев от событий в Дуврском проливе. На самом деле время было упущено. Оккупанты больше не зависели от военных кораблей. Коммуникации 16-й армии охраняли минные поля и тяжелые орудия, расставленные по обеим берегам Английского канала и простреливающие перекрестным огнем весь пролив, а также торпедоносцы и пикирующие бомбардировщики, которых было предостаточно. Черчилль через Паунда приказал Форбсу и Соммервиллу “овладеть каналом и выбить из него весь немецкий флот”. Но в этом обращении звучали нотки политической расчетливости: “Вы должны сражаться с максимальной решимостью, отдавая себе отчет в том, что в ваших руках не только судьба нации, но и последняя козырная карта, позволяющая Империи победить в предстоящей борьбе”. Эти слова разъяснили адмиралам все. Битва до победного конца больше не приветствовалась, — Черчилль решил искать новое решение “английской проблемы”.

Поэтому и Соммервилл и Форбс выбрали тактику, позволяющую действовать с наименьшим риском. Это означало держаться в отдалении от противника и заходить в контролируемые им воды только ночью или, в редких случаях, днем под прикрытием истребителей. Другими словами, они пожертвовали свободой действий и сражались со связанными за спиной руками. Впрочем, адмиралы уже понимали, что их действия никак не отразятся на конечном результате.

Королевский флот четыре раза обстрелял вражеские корабли и береговые батареи — и это все! Немцы даже не изменили график отправления конвоев. “Люфтваффе”, между тем, постепенно выводили из строя британские корабли. Когда вечером[417] 22 мюля Соммервилл возвратился в Плимут, лишь “Вэлиант” оставался вполне боеспособным, остальные линкоры и крейсеры получили повреждения разной степени тяжести, Два миноносца были потоплены и три — выведены из строя.

Схватка за Норт-Дауне

Немецкое присутствие в юго-восточной Англии было, в некотором роде, блефом[418]. Сколько-нибудь заметные части вермахта действовали только в местах проведения крупных военных операций. Нигде обман не был более очевидным, чем на территории, контролируемой 17-й пехотной дивизией, которая оккупировала огромную территорию. Люди, живущие на захваченном пространстве, сплошь и рядом даже не видели немцев. Участок Литтлехемптон — Петерсфилд контролировали столь незначительные силы, что Лок наотрез отказался двигаться дальше, пока не прибудут части VII корпуса.

23-го числа левый фланг 16-й армии был усилен частями 7-й пехотной дивизии фон Габленца из состава этого корпуса. Уже сосредоточившуюся 7-ю танковую дивизию Буш направил к “Линии Генерального штаба” в район Бесингстоука. Хотя Буш и требовал “решительных действий”, он приказал Роммелю “воздержаться от крупного нападения до прибытия 7-й пехотной дивизии и объявления VII корпуса боеспособным”. Но Роммель был известен своим неповиновением, он рисковал всегда, особенно же — когда замечал слабость врага.

Роммель начал с разведки оборонительных сооружений противника. Выяснив, что 3-я английская пехотная дивизия находилась в полной боевой готовности, он переместил свои танки несколько западнее и обнаружил, что правый фланг “Линии Генерального штаба” отодвинулся за Бесингстоук. Когда утром 24 июля танки Роммеля подошли к Уолвертону, генерал испытал то чувство приближающейся удачи, которое нередко приходило к нему во Франции. Он нащупал стык между 3-й дивизией и ее соседом[419] справа — 1-й пехотной дивизией (генерал-майор К.А.Н. Андерсон). Тотчас же 25-й танковый полк “вклинился” в это слабое место и окончательно разъединил подразделения противника.

В то же время 9-я танковая дивизия, помогавшая 35-й пехотной дивизии в атаке на Норт-Даунс, столкнулась с английскими войсками, охраняющими Пилгримс-Вей. За этот день дивизия выдвинулась к Вест-Кингсдауну и теперь собиралась штурмовать восточный фланг английской оборонительной позиции. Танки и бомбардировщики проделали брешь в обороне противника, и теперь немецкая пехота, сильно пострадавшая в боях с новозеландцами, австралийцами и канадцами, смогла захватить большое количество пленных. Умный и находчивый противник атаковал “Линию Генерального штаба” с воздуха и земли — в результате она начала давать трещины повсюду. Осознавая это, Буш приказал фон Фитингофу бросить в наступление все наличные силы.

22-я воздушно-десантная дивизия прикрыла фланги 35-й пехотной дивизии. Вместе они начали продвижение к Оффорду, пытаясь найти прорехи в обороне между Брайстедом и Вестерхемом.

К исходу этого дня немцы развернули один из оперативных штабов в Чартвелле, личной резиденции Уинстона Черчилля. Однако не стоит думать, что они не встречали сопротивления, — нет, совсем наоборот. Просто англичане, хотя они были столь же упорны в достижении своих целей, ничего не могли противопоставить прежде всего огромной боевой мощи врага, а уже потом его мастерству.

Приближение к Лондону

В руки немцев попадало все больше жизненно важных центров и линий связи. Это мешало нормальному управлению вооруженными силами Англии и расстраивало все планы британских военачальников. 7-й немецкий корпус, захвативший Бесингстоук, перекрыл шоссе и железные дороги, связывающие Лондон с Портсмутом, Саутгемптоном и всей юго-западной частью страны. Угроза нависла над дорогами в Бристоль и Саут-Вейлс. 6-я горнострелковая дивизия собиралась занять все северное побережье Кента, тем самым блокируя эстуарий Темзы. Военно-морская верфь в Ширнессе была осаждена,[420] но все еще работала. Гидлингхем, Чатем и Рочестер были окружены. Немецкие войска прекратили подвоз продовольствия и остановили работу некоторых фабрик, включая стратегически важный завод компании “Шорт”. Вспоминая те дни, мисс Анна Прайс из Рочестера писала:

“Я была одной из тех, кто решил остаться, — потом мне пришлось пожалеть об этом. Нам посоветовали запасать еду, но никто из нас особенно этим не занимался. Мне кажется, мы не очень-то верили в то, что случится худшее. Но в разгаре бомбардировки, которая уничтожила несколько магазинов и отключила электричество, мы обнаружили, что еда в магазинах стала заканчиваться. Люди бросились панически закупать продовольствие. Я видела, как люди стояли в очереди во время налета. Затем более сильные начали проталкиваться ближе к прилавкам, а полиции, конечно, не было видно: она контролировала движение автомобилей и спасала людей из разрушенных домов. Затем поползли слухи, что немцы скоро будут в городе, а полиция и добровольцы перекрывают дороги и укрепляют ратушу. Начался артобстрел, который разрушил главные водохранилища. Время от времени мы слышали оружейную стрельбу и рокот пулеметов. Я помню, как один раз привели немецкого военнопленного. Он вел себя вызывающе, а мы все свистели. Но час за часом становилось все хуже, и мы не видели выхода”.

Состояние гражданского населения беспокоило правительство в такой же степени, как и развал вооруженных сил. Ни министры, ни руководители, ни администраторы не знали, что делать.

У немцев были свои заботы. Фон Рунштедт встретился с Бушем и потребовал от него, чтобы 16-я армия не рассредоточивалась. Во время Французской кампании Рунштедт беспокоился всякий раз, когда одна из его танковых дивизий заходила слишком далеко в тыл врага, — он опасался решительного контрудара со стороны французов. Теперь он волновался из-за возможного английского отпора. Все предприятие до сих пор казалось ему рискованным, а территория — чрезмерно обширной для наличных сил. Но командарм убедил командующего группой армий “А” в том, что ситуация находится под контролем. “Нигде войска не сталкиваются с действительно опасными обстоятельствами”, — утверждал генерал Буш.[421]

Дувр, наконец-то, стал доступен для транспортных судов. По мнению Буша, англичане и хотели бы сопротивляться, но уже не имели такой возможности. У военнопленных немцы обнаруживали самое устарелое оружие, иногда они были и вовсе безоружны. После битвы у Вест-Моллинга 23 июля, когда были уничтожены или оставлены на поле сражения 60 английских танков, тяжелая техника противника попадалась совсем редко.

Соглашаясь с намерением Буша продолжать штурм “Линии Генерального штаба”, фон Рунштедт запретил войскам пробиваться к пригородам Лондона. “Следует придерживаться первоначального плана. После прибытия подкрепления 16-я армия должна осадить английскую столицу и начать проводить рейды в северном и северо-западном направлениях, имея целью окончательно сломить британское сопротивление”.

Айронсайд подает в отставку

В течение 24 июля обстановка на фронте продолжала ухудшаться. Айронсайд решил предстать перед премьер-министром и его ближайшими советниками и объявить им о поражении. Он подъезжал к Уайтхоллу в разгар воздушных ночных налетов: окраины сильно пострадали от бомбежек. Когда Айронсайд приближался к Вестминстеру, он увидел противовоздушные орудия в действии. Но, казалось, что вражеские самолеты не обращают на них внимания и спокойно опускаются гораздо ниже аэростатов заграждения. Генерал был доволен тем, что на улицах было мало беженцев: в основном, вне укрытий находились ополченцы гражданской обороны. Люди выглядели так, как будто все находилось под контролем, но машину главнокомандующего часто обгоняли “скорые” и регулярно останавливали на дорожных блокпостах нервные часовые. В итоге он опоздал на встречу с нетерпеливым премьер-министром, который не любил долгих вступлений.

“Я должен сообщить вам, — начал Айронсайд, — что, по моему мнению, битва за “Линию Генерального штаба” обернулась против нас”. Затем он обрисовал положение немцев и потери британской армии, которые составили 75 процентов вооружения и три пехотные дивизии из 25 имеющихся. Главнокомандующий пояснил, что всеми силами он старался выполнить приказ Черчилля о “быстром, решительном сражении” с высадившимися[422] подразделениями противника. Но в этой схватке подвижные резервы армии метрополии были разбиты. “Армия, — продолжил Айронсайд, после того, как Черчилль ответил резкостью, — была не готова к решительному наступлению: совершить его без мобильных войск, вооружения и достаточной тренировки оказалось невозможным”. “Учитывая неспособность флота разрушить немецкие коммуникации в Английском канале и полное господство авиации противника в воздухе, — заключил он, — шансы остановить противника, не говоря уже о том, чтобы отбросить его, были ничтожно малы. Поэтому пришло время делать выводы, как бы печальны они ни были”. И, по-английски сдержанно, скрепя сердце, Айронсайд положил на стол премьер-министра заявление об отставке.[423]

XV. Поворот судьбы

Массированные маневры

Уинстон Черчилль без колебаний принял отставку Айронсайда. Он никогда особенно не надеялся на командующего армией Метрополии и был не против заменить его наиболее активным и молодым человеком. Генерал Алан Брук отличился во Франции, но он звезд с неба не хватал. Это был солдат-практик с очень твердым характером. В отличие от Дилла и Айронсайда, он мог отстаивать свою точку зрения перед Черчиллем. Премьер требовал, чтобы Брук восстановил линию обороны и продолжал борьбу. Нужно было выиграть время до поступления американской помощи или же уповать на чудо.

Брук быстро и четко проанализировал ситуацию. Его оценка исключала напрасные надежды. Уже через несколько часов после назначения Брук отчитывался перед кабинетом министров. Он разделял точку зрения Айронсайда: возможностей для массированной контратаки, столь желанной для Черчилля, более не существовало.

Брук заявил: “В моем распоряжении всего лишь горстка танков, которые могут наносить незначительный урон противнику. Пехота не моторизована или полумоторизована. Ее огневая мощь не соответствует современным требованиям. Солдаты могут принимать участие лишь в локальных операциях.[424]

У меня почти нет связи с подразделениями. Сеть гражданских коммуникаций, которой я мог бы воспользоваться, ежечасно подвергается разрушению. Я сделаю все, что смогу, — пообещал он,— но я должен констатировать, что противник может спокойно маневрировать силами: количество бронетехники у них и у нас, по самым приблизительным оценкам, относится как три к одному. В настоящий момент немцы могут действовать там, где захотят, и так, как им заблагорассудится”.

Премьер и кабинет выслушали Брука в полном молчаний. Затем они принялись обсуждать политические вопросы, которые были для них более понятны, нежели военные. Еще в 1938 году лорд Горт имел беседу с Айронсайдом. “Если англичане потерпят поражение в Европе, — заметил он тогда, — силы, расположенные на Среднем Востоке, могут сыграть роль восстановительного резерва”. Эта тема в настоящий момент и занимала членов кабинета.

А утром 26-го числа Черчилль получил очередную сводку о прорыве в районе Бесингстоука и перестал сопротивляться новому политическому курсу. Танки Роммеля ночью прорвали фронт и теперь быстро продвигались к Темзе со стороны Ньюбери. Ничто уже не могло остановить их.

Танковое сражение

Такого рода действия Роммель уже испробовал в мае при прорыве линии Мажино[425]. И тогда, и сейчас удар был смертоносным. Еще одна артерия Лондона — железная дорога “Грейт Вестерн” , соединяющая город с западными районами страны и с дорогой А4, могла быть перерезана в ближайшее время. Так оно в действительности и произошло.

13-й корпус вермахта продвигался по границам Севеноукса, преодолевая сопротивление 43-й дивизии. Участок “Линии Генерального штаба”, включающий аэродром Биггинхилл, к концу дня перешел в руки немцев. Не желая разбираться в путанице пригородных улиц большого Лондона, фон Фитингоф[426] и подчиненные ему командиры целенаправленно уничтожали вражеские силы, попадавшиеся им на пути, однако не преследовали тех, кто укрывался в пригородах. Немецкая пехота сформировала неплотный кордон вдоль южной границы города. Англичане, если их вынуждала необходимость, могли пересекать эту границу. Немцы знали об этом, но они пока не располагали ресурсами для установления “железного занавеса”.

9-я танковая дивизия форсировала “Линию Генерального штаба” и развернула наступление по возвышенности, простирающейся в направлении Ледерхеда и Бэгшота. Ее целью было добраться до Мейденхеда. Часто на пути немецких подразделений оказывались отдельные группы английских солдат. Каждое такое столкновение было чревато задержками и приносило новые жертвы. Обычно у немцев оказывалось больше пленных, чем они могли охранять. Приходилось тащить за собой и захваченную технику, которая, в противном случае, могла попасть в руки партизан.

В течение 25-го и до наступления утра 26 июля 9-я танковая дивизия значительно продвинулась вперед. К удивлению немцев, их триумфальное шествие было приостановлено между Байфлитом и Чобхемом, где наступающие войска неожиданно натолкнулись на свирепую контратаку английских танков. Это были остатки 1-й и 2-й бронетанковых дивизий. Брук собрал их на этом участке в надежде пусть и не на успех, но хоть на какое-то достойное противодействие врагу.

Сражение этого дня было примечательно одним фактом: “На этот раз, — вспоминает капитан Р.Бингли из 4-го танкового полка, — пришла наша очередь застать фрицев врасплох. Группа их легких танков и несколько Pz.III и Pz.IV натолкнулись на наши "матильды". Мы оставались в засаде, пока они не подошли на 200 метров, а потом открыли огонь двухфунтовыми[427] снарядами. В следующую минуту все вокруг было усеяно горящими танками и бегущими людьми. Когда немцы открыли ответный огонь, нас это не пугало, так как их снаряды отскакивали от брони "матильд"“.

9-я танковая дивизия, конечно, пережила шок. Мало того, что их танки были беспомощны против “матильд” и крейсерских[428] танков, они еще и нарвались на засаду. Немцев спасло единственное 88-миллиметровое орудие, которое буксировалось одним из танков к линии фронта. Его огонь перевесил чашу весов в пользу немцев и заставил англичан отступить.

В тот же день 7-я танковая дивизия Роммеля столкнулась на реке Кеннет около Ньюбери с упорным сопротивлением арьергардов 2-й пехотной дивизии.

При переправе через реку первая же рота танков была неожиданно обстреляна из засады прицельным огнем “Валлентайнов” 7-го танкового полка. Поначалу казалось даже, что немецкие солдаты обратятся в бегство. Потребовалось личное вмешательство Роммеля, чтобы передовые части развернулись лицом к врагу и отразили его натиск. В конце концов, главные силы дивизии переправились через реку в другом месте, а англичане вынуждены были отступить.

Очередные плохие вести достигли кабинета министров. Красные стрелки на картах говорили о неуклонном приближении противника к сердцу Англии. Непрочность немецкого присутствия никому не бросалась в глаза. Информация, поступающая в распоряжение англичан, была скудной и доставлялась медленно, так как линии связи находились в плачевном состоянии. Вследствие этого положение выглядело даже еще более мрачным, чем оно было на самом деле.

Впрочем, каким бы тернистым ни было продвижение немцев, какой бы скудной ни была информация об их намерениях, это уже ничего не меняло. Благодаря данным из Кента и Сассекса, Уайтхолл знал, что вермахт преодолел трудности, связанные с десантированием и налаживанием системы снабжения. (Если эти трудности вообще когда-либо существовали.) Немцы устанавливали на английской территории свои порядки. Хорошо ли, плохо ли, но их администрация функционировала. Оккупанты обустраивались на завоеванной земле.

Согласно полученным данным о прохождении немецких транспортов через порты и аэродромы, было известно, что пока на территории Англии находилась только одна немецкая армия — 16-я.

Вскоре должна была начаться переброска следующей армии. “Люфтваффе” располагали теперь достаточным числом аэродромов в Англии и могли поднимать в воздух значительно больше[429] самолетов, чем несколько дней назад. Другими словами, вермахт мог бы справиться с противником и меньшими силами, чем он в настоящий момент располагал.

Пора остановиться

26 июля высшее командование в отчете перед кабинетом вынуждено было признать, что, несмотря на локальные победы, англичанам не одолеть противника. Танковые вылазки, имевшие место в течение последних 24 часов, были скорее эффектными, нежели эффективными. Даже вмешательство США не могло ничего изменить. Американский конвой, договоренность о котором была достигнута еще в июне, все еще не прибыл, хотя и находился на подходе к Британским островам.

И без лишних вопросов членам кабинета было ясно, что дальнейшее сопротивление ничего не даст. Командованию оставалось лишь окончательно убедить правительство, что военные действия должны быть прекращены. Черчилль, стараясь найти повод для оптимизма, уверял, что оборона Лондона способна выдержать натиск противника, но даже его одолевали сомнения. Министр внутренних дел Джон Андерсон говорил о несчастном положении людей, которые оказались в оккупированных городах. Министр пищевой промышленности лорд Вультон обрисовал мрачные перспективы надвигающегося голода. Немцы перекрыли почти все каналы доставки продовольствия. Лорда Вультона поддержал министр снабжения Герберт Моррисон. Он говорил, что промышленность приходит в упадок, так как из-за нарушения работы транспорта уже сейчас испытывает недостаток сырья. Рабочие находятся в постоянном страхе перед воздушными налетами.

Лорд-хранитель печати Клемент Эттли подвел печальные итоги. Он тщательно проанализировал все “за” и “против” продолжения войны на территории Англии и закончил выступление призывом сражаться, опираясь на заокеанские имперские территории. Он напомнил, что правительства оккупированных стран Европы, исключая Францию, перенесли свое местопребывание в Англию или другие безопасные места, чтобы продолжать сопротивление, не подвергая свой народ риску физического уничтожения. И именно Англия вдохновляла их на подобные действия. Следовательно, теперь она сама должна поступить согласно провозглашенным[430] ею принципам. Эттли ничего не имел против продолжения боевых действий, если уже на то пошло, но он считал безнравственным навлекать несчастья на свой народ ради практически недостижимой победы. “При осаде, — закончил он, — наступает момент, когда следует прислушаться к здравому смыслу и, пренебрегая традиционными убеждениями, сдаться. Боюсь, этот момент наступил”.

Черчилль упорствовал. Его патриотический дух бунтовал. Он не желал прислушиваться к мнению его разумных коллег.

Наконец, премьер-министр все-таки позволил себя уговорить. Но он потребовал немедленно доложить королю об отставке кабинета и его собственной. С большим трудом Черчилля заставили отказаться от этого демонстративного шага. Затем последовали изматывающие и бурные дебаты, что же конкретно следует предпринять в первую очередь[431].

Смена правительства

Прежде всего, было решено, что ни правительство, ни король не должны стать немецкими заложниками. Героический сюжет о благородных национальных героях, до последнего сражающихся среди развалин во главе своего народа, министры сочли несовременным. Было принято решение об эвакуации и последующем управлении Империей из-за границы[432].

Другими словами, следовало найти удобный момент, чтобы переправить высших должностных лиц государства в один из доминионов или в какую-нибудь колонию. Более всего подходила[433] Канада, хотя эти планы не очень-то устраивали канадского премьера Макензи Кинга. Страна слишком гордилась недавно обретенной независимостью, к тому же присутствие имперского “правительства в изгнании” могло усугубить трения между французским и английским населением Канады. “Конечно, к королевской семье будет проявлена лояльность, учитывая исторические связи Канады и Великобритании”. Наконец, решили, что правительство отправится на Багамы и будет работать там — по крайней мере, на первых порах.

Кабинет не представлял, как будет организована государственная власть на оккупированных территориях Великобритании и кто будет править ими от имени немцев. Называлась кандидатура сэра Освальда Мосли, который вместе с другими английскими фашистами находился сейчас в тюрьме. Мосли обладал определенным политическим весом, был лично знаком с Гитлером и Муссолини и не одобрял войну ни с Германией, ни с Италией. С другой стороны, в сентябре 1939 года он резко заявил, что фашистские государства не “присоединятся к какой-либо силе, воюющей с Англией”. 9 мая, накануне немецкого вторжения в Западную Европу, он сделал следующее заявление: “Мы считаем своим долгом мобилизовать все силы на борьбу с захватчиками”. По мнению Мосли, ни один англичанин не мог и не должен был сотрудничать с оккупантами.

Все же вопрос оставался открытым. Было слишком очевидно, что с новой администрацией придется сотрудничать, иначе население Англии не доживет до дня освобождения. Если правительство покинет страну (а оно собиралось сделать именно это), следовало назначить кого-то на роль исполнителя или посредника, который поддерживал бы связь с немцами[434].

Ни одна солидная политическая фигура не предложила себя на этот пост[435]. Черчилль обратился к наемным королевским чиновникам; некоторые из них уже были в отставке. Никто из бывших военных, находящихся на государственном обеспечении, не подходил для этой роли, — хотя бы из-за малой известности в[436] обществе. Лишь один человек из тех, кого можно было привлечь немедленно, обладал, правда с некоторой натяжкой, подходящими чертами характера. Однако он тоже был своего рода “котом в мешке”.

Речь шла о генерал-майоре в отставке Дж.Фуллере. О нем было известно, что в свое время он ратовал за механизацию английской армии и был близок к фашистскому лидеру Мосли. Он был известен в обществе, благодаря своей предвоенной деятельности и печатным работам. Это был несгибаемый патриот, антисемит, скептически относящийся к демократии. Немцы хорошо знали и уважали его. Было, правда, неясно, будет ли он полезен англичанам в качестве немецкой марионетки?

Фуллер находился в прекрасных отношениях с Черчиллем и, в отличие от других фашистов, пребывал на свободе. По этому поводу решили, что, значит, его “нельзя называть фашистом в полном смысле этого слова”. Черчилль решил: будь что будет. Вечером 27-го он беседовал с Фуллером в течение двух часов[437].

Фуллер без энтузиазма согласился на роль посредника, если правительство Черчилля отправится в эмиграцию. Он однозначно не желал уподобляться Петену, Если его будут вынуждать действовать вопреки интересам нации, он станет сопротивляться.

Правительство строило свои планы в обстановке сверхсекретности. На всякий случай, 27 июля было объявлено, что оно еще какое-то время останется в Лондоне и будет оттуда руководить военными действиями. К этому времени немцы переправились через Темзу в районах Рединга и Мейденхеда и начинали двигаться на северо-восток, укрепляя свои западные фланги.

Королевская семья тайно покинула Лондон. О ее переезде в “безопасное место” объявили на следующий день. Суверен направился в Честер, откуда легко было добраться до любого из северозападных портов страны, чтобы сесть там на военный корабль[438].[439]

Флот, все еще угрожая немецким конвоям в Ла-Манше и делая все возможное для обеспечения безопасности торговых путей, начал готовиться к своей новой роли. Правительство решило, что его следует сохранить как главную действующую силу, способную в будущем изгнать врага с территории Англии, и как средство поддержания престижа и влияния в переговорах с другими державами — прежде всего с США. Флот должен был заняться эвакуацией персонала и важного технического оборудования. Речь шла о шифровках, секретных научных разработках, прогрессивных технологиях. Затем кораблям предстояло проследовать на военные базы, опираясь на которые они могли бы наносить удары по портам Оси.

Поступило предложение сохранить базу в Ольстере. Эта идея не была отвергнута, хотя все прекрасно понимали, что длительное содержание базы в данном месте связано с большими трудностями[440].

Тщательным образом рассматривался вопрос об организации и задачах Сопротивления в случае немецкой оккупации. В отличие от поляков и бельгийцев, имеющих опыт в этом вопросе, англичане были плохо осведомлены о методах и традициях партизанской войны. Исключение составляли участники “беспорядков” в Ирландии после 1918 года. В любом случае, для детальной разработки этого вопроса оставалось очень мало времени. Было организовано несколько подпольных ячеек и устроены тайные склады оружия, но конкретные вопросы “что делать” на данной стадии еще не обсуждались.

Не могло быть и речи об уничтожении промышленного потенциала Великобритании. Это означало лишить рабочих средств к существованию. Немцы однозначно давали понять, что они надеются на отсутствие саботажа в “общих интересах”.

Последний штрих

Шведское правительство обеспечило компетентное и быстрое ведение переговоров. Черчилль изо всех сил старался выиграть[441] время, чтобы успеть вывезти с английской территории все ценности и укрепить форпосты, от которых зависело будущее империи. Перевозка за океан золота, ценных бумаг и национальных сокровищ началась 24 июня. 8 июля для этой цели были привлечены эсминец, крейсера, четыре миноносца и три лайнера. Англичане очень торопились, так как хотели иметь на руках нечто существенное, если придется торговаться. В это время огромный конвой с оружием из США направили не то на Средний Восток, не то в Канаду. Черчилль информировал Рузвельта о намерениях английского правительства, и вопрос о прямом вмешательстве американцев отпал сам собой.

Англия более не была благополучной страной. Стоило проявить какой-то намек на волю в переговорах, проходящих в Стокгольме, немцы немедленно начинали избирательный обстрел целей, которые расценивались как гордость британской нации. Они выбирали культурные центры, имеющие архитектурную ценность, надеясь воздействовать на эмоции британских лидеров. 30 июля бомбили Оксфорд, 31-го настала очередь Кембриджа; Итону и Хэрроу также досталось[442]. Здание школы в Хэрроу пострадало очень сильно. Один из самых блестящих учеников этой школы — ныне премьер-министр Великобритании был в отчаянии.

Основные силы вермахта медленно, но верно захватывали английскую территорию[443]. Они не спеша и со знанием дела[444] ликвидировали очаги сопротивления в городах и деревнях. Победа была не за горами, и немцы старались избегать ненужного риска. Моторизованные подразделения просачивались вперед, сея сумятицу и тревогу среди местного населения. Из Сент-Олбанса, Хай-Уикума, Дидкота, пригородов Оксфорда и Суиндона поступали сообщения об очень агрессивном поведении врагов, которые могли творить все, что им заблагорассудится. Местное население было охвачено ужасом.

Однако в районах, где немцы уже более или менее обосновались, оба народа постепенно начали приспосабливаться друг к другу. В свое время во Франции происходило то же самое.

Население в целом проявляло к оккупантам холодное неприятие, но все больше и больше англичан вступали в тесный контакт с немцами и иногда изменяли свое предвзятое мнение. Под несгибаемой холодностью и серой униформой можно было разглядеть признаки человеческого достоинства, известной практичности в поступках, а иногда и сочувствия к простым англичанам, даже доброты. Одинокие люди жаждали взаимопонимания и обычных человеческих отношений.

Немцам, конечно, приходилось использовать местные ресурсы. Однако повсеместно отмечалось, что они занимались мародерством меньше, чем некоторые английские военные из разрозненных формирований, которые более не подчинялись дисциплине. К удивлению приверженцев старых имперских традиций, британская социальная структура начала меняться. И даже, по мнению самых консервативных британцев, изменения не всегда были к худшему.

Процесс трансформации протекал медленно. Никто, конечно, не решался в открытую проявлять братские чувства.

Очень немногие англичане испытали радость, став свидетелями символического события в Ливерпуле. Вечером 31 июля линейный корабль “Нельсон” покинул порт с королевской семьей на борту.

Отъезд короля Британии не был тайной. Огромный военный корабль вдруг появился далеко от арены боевых действий. Было известно, что какие-то странные передвижения происходят через порт Мереей. Потом поползли слухи, что война скоро закончится. Люди начали строить всякие предположения. Короля узнали на территории порта. Собралась эмоционально настроенная толпа народа. Всех присутствующих охватило ощущение надвигающейся[445] катастрофы. Послышались возгласы. Люди, казалось, не верили своим глазам. Потом все замолкли, как будто их постигло страшное горе. Король и королева помахали в знак приветствия, и кортеж проследовал дальше. Под вой сирен королевская чета быстро поднялась на борт. С наступлением ночи линкор и корабли сопровождения покинули пределы порта и взяли курс через Атлантику. Тем временем Уинстон Черчилль перевел свой кабинет из Лондона в Глазго, где было относительно безопасно. Там он дожидался последних новостей из Швеции, прежде чем последовать за своим монархом в изгнание.

Гитлер строит планы

Гитлер и его приближенные испытали облегчение и радость, получив известие о победе. Фюреру было чему радоваться. Он пошел ва-банк и выиграл. Накануне “Дня S” Редер видел на лице своего вождя нерешительность. Руководители ОКВ, начиная с 13 июля, неоднократно обращали внимание, что их Главнокомандующий не может найти себе места от беспокойства — особенно, когда RAF удавалось одержать частную победу над “Люфтваффе” или когда Королевский флот входил в Проливы. Теперь же победа была налицо, а мирные переговоры близились к завершению. Наконец-то можно было расслабиться в обществе ближайших соратников и подумать о будущем. За последние четыре месяца фашисты во главе с Германией поставили-таки Западную Европу на колени. Вне всякого сомнения, Гибралтар скоро окажется в руках Испании, а Мальта подчинится Италии. Таким образом, последние оплоты Англии на континенте будут нейтрализованы. Баланс мировых сил резко изменился. Соединенные Штаты Европы во главе с Германией стали реальностью.

Все эти мысли бродили в голове великого фюрера, когда он обратил свой жадный взор на Восток. Западный континент был порабощен, Британия и Франция раздавлены. Если он двинет свои силы на Россию, ему уже не придется воевать на два фронта. “США, — заметил он в разговоре с фон Риббентропом, — не имеют ни возможностей, ни желания лезть в европейские дела. Они примут "новый порядок" и станут сотрудничать с нами”. Вряд ли Уинстону Черчиллю удастся поддерживать сопротивление из-за рубежа, как он громогласно заявлял.[446]

“Ведь ясно, — начал Гитлер с полувопроса, — что, потеряв промышленную базу и основную часть населения, Черчилль не сможет провести свои агрессивные намерения в жизнь без явного вмешательства США? А Штаты, как я уже сказал, не хотят прямого вмешательства, пусть они сейчас и пытаются взять под контроль имперские территории в Вест-Индии”.

Гитлер не имел ничего против “закручивания гаек” в Англии до подписания мирного договора. Захваченных территорий было вполне достаточно. Лондон находился на осадном положении. Это вряд ли способствовало росту мятежных настроений. Ведь население нуждалось в продовольствии.

Следовало заставить англичан сохранить нетронутыми промышленные предприятия и порты. Германия должна получить в свое распоряжение экономику в хорошем работоспособном состоянии. Особенно если принять во внимание планы Гитлера относительно России. Итак, настала пора применять драконовские меры в рамках указа “Об организации и функционировании военного правительства в Англии”.

Это, разумеется, было сугубо временной политикой. Добившись своего и не опасаясь отныне вмешательства извне, Гитлер намеревался в недалеком будущем разыграть роль доброго дядюшки. Ведь сотрудничество с порабощенными нациями — в интересах Германии. Скрытая враждебность может привести к сопротивлению. Промышленный потенциал нуждается в человеческом факторе. Сытые люди вряд ли будут агрессивны. Поэтому нужно будет заняться импортом продовольствия. Английский флот покидает прибрежные воды, и блокада Европы автоматически перестает существовать. Почему бы в таком случае английскому торговому флоту не возобновить свою обычную деятельность? Если, разумеется, англичане сами того пожелают. Гитлер и его советники прекрасно понимали, что правительство Черчилля в эмиграции может столкнуться с забавной дилеммой: противостояния торгового и военного флотов Британии. Неужели они используют Королевский флот, чтобы отрезать себя от собственного 48-миллионного народа?

Пока оставалось неясным, кто же будет управлять Англией после подписания договора. Наконец, 1 августа долгожданное событие свершилось, На следующий день Гитлер благожелательно принял сообщение Черчилля о назначении Фуллера главой местной[447] администрации. Многие немцы уважали Фуллера за его вклад в теорию танковых сражений. В некотором смысле немцы были обязаны ему своей победой[448]. Возможно, Фуллер не имеет политического опыта, но ведь все равно ему предстоит всего лишь роль марионетки рейха.

Итак, 2 августа немцы приступили к реализации своих планов относительно Англии. В их власти оказалось недовольное и растерянное население. Внезапность перехода от имперского величия к полному падению повергла людей в состояние оцепенения. Они еще не осознали своего поражения. Некоторые возмущались, что правительство оставило их заложниками. Черчиллю припомнили промахи на всех стадиях его карьеры. Главным чувством на уровне подсознания было нежелание воспринимать реальную действительность. Солдаты и летчики, которые сражались не на жизнь, а на смерть — иногда даже после официального прекращения огня, — упорно не желали смотреть в лицо фактам. Эти люди стали инициаторами Сопротивления, которое властям так и не удалось организовать перед эмиграцией.

Моряки, покидающие родину, получили еще более сильную эмоциональную травму, чем те, кто остался на своей земле. Флот уходил в далекие чужие гавани. Сотни и тысячи миль будут отделять моряков от их родных и близких. Жребий их был тяжел и страшен. Они не знали, когда увидят берега Англии вновь.

Многие офицеры флота, да и некоторые рядовые, отдавали себе отчет, что их будут использовать как разменную монету в политической игре; их судьба отныне — сражаться и умирать за интересы чужих держав, прежде всего — США.

Некоторые события остаются за пределами исторического видения. Операция “Морской лев” и оборона Англии против немецких оккупантов завершилась ко 2 августа — почти через три недели после того, как первый солдат вермахта высадился в[449] Дувре. За ночь до этой даты эмигрировало правительство Черчилля. Второго августа оно уже находилось на пути в Канаду. Там министрам и дипломатам предстояло начать новую жизнь, чреватую неизвестными еще опасностями. В Лондоне генерал-майор Фуллер холодным взглядом окинул офис на Даунинг-стрит, 10 и приготовился принять первого посланника рейха.

А теперь, дорогой читатель, вспомним, как это было на самом деле

История гласит, что 21 мая 1940 года адмирал Редер имел беседу с Гитлером. Адмирал поинтересовался, не изменилось ли негативное отношение фюрера к операции “Морской лев”. Фюрер скользнул по соратнику равнодушным взглядом и промолчал. Геринг по-прежнему восторгался планом Кессельринга продолжать преследование врага через Ла-Манш. Он, однако, не стал развивать эту тему, так как рассчитывал, что “Люфтваффе” выполнят эту задачу самостоятельно.

Только в начале июля немцы начали всерьез строить планы вторжения. Даже тогда высшее командование не проявляло энтузиазма. Они считали, что англичане не будут упорствовать в безнадежном сопротивлении.

Длительная и вялая подготовка оказалась роковой для плана. К середине июля “Люфтваффе” только начинала отправлять большие группы самолетов на другой берег Ла-Манша. Командование истребительной авиации RAF успело восстановить боеспособность своих эскадрилий и пополнить истощившиеся резервы. Даудинг реорганизовал авиагруппы и создал единую систему управления авиацией.

Англичане также приобрели бесценный опыт действий на ограниченном пространстве. К тому же к концу июля внутри страны начали функционировать первые радарные станции нового типа. Немцам теперь трудно было рассчитывать на внезапность даже при бреющих полетах. В результате RAF смогли выдержать первые атаки немцев в августе и сохранить силы к решающему моменту, который наступил в сентябре, когда немецкий флот собрался форсировать Ла-Манш. К счастью для англичан, Геринг настаивал на исключительно воздушной войне, что и спасло RAF от полного разгрома. Истребительное командование пришло[450] в полную растерянность, когда враг последовательно уничтожал их аэродромы. Но Геринг, вместо того чтобы продолжить решительную игру на этом поле, вдруг сменил приоритеты и приказал бомбить Лондон[451].

К середине сентября у англичан появились новые преимущества. К тому времени береговые укрепления были усилены, многие армейские подразделения переформированы, увеличена их подвижность. Оборонно-отступательная концепция, которую навязали Айронсайду в июле, могла в сентябре уступить место более динамичной и агрессивной стратегии, и, возможно, англичанам удалось бы разбить противника еще на побережье. К тому же атака на широком фронте, которую бы могли навязать немцам, снизила бы эффективность воздушного прикрытия. Узкая линия фронта облегчала задачу “Люфтваффе”[452]. Большое число судов, растянувшихся вдоль побережья, были бы более уязвимы, чем компактные флотилии при хороших погодных условиях. Короткие ночи и наличие вооруженных орудиями эскортных судов в узких проливах Дувра значительно облегчили немцам задачу.

Возможно, вторжение в сентябре или октябре, при плохих погодных условиях, при раннем наступлении темноты, провалилось бы.

Не знаю, повезло ли бы немцам в июле. Судите сами, дорогие читатели. Я же лишь повторю мнение английского командования[453] того времени. Да, это был действительно опасный период. Именно тогда Гитлер мог отдать приказ и бросить свои войска на Англию. И случись так, всемирная история была бы совсем другой. Кто знает, что бы произошло, откажись Россия от английской и американской помощи в решающий период 1941–1942 гг.? И что бы помешало державам Оси, которым подчинялась значительная часть Африки и Дальнего Востока, оставить США в изоляции? Ведь многие американские лидеры и народ так этого желали. И что еще могло бы произойти или не произойти, чтобы наш мир был не таким, каким он сейчас есть?[454]

Хронология Вторжения

1940 год

9 апреля — высадка немецких десантов в Дании и Норвегии.

10 мая — немецкие войска переходят в наступление на западноевропейском театре военных действий; нападение Германии на Голландию, Бельгию и Люксембург, захват с помощью воздушного десанта бельгийских укреплений на реке Маас.

14 мая — танковая группа Клейста форсирует Маас.

15 мая — Черчилль обращается за помощью к США.

21 мая (*) — корпус Гудериана вышел к Ла-Маншу. В этот день, по К.Макси, происходит изменение Реальности: на совещании высших иерархов рейха Гитлер положительно отвечает на запрос Редера относительно предстоящей высадки в Англии.

22 мая — в Англии принят закон “Об экстремистских группировках”.

24 мая — в реальности К.Макси принято решение о вторжении (в Текущей Реальности это произошло значительно позже — 13 июля на совещании в Бергхофе).

27 мая — 3 июня — эвакуация английских войск из Дюнкерка.

4 июня — линейные крейсера “Шарнхорст”, “Гнейзенау” и тяжелый крейсер “Адмирал Хиппер” покинули Киль и взяли курс на север, имея задачу помешать эвакуации Нарвика.[456]

5 июня — завершение передислокации войск для второй фазы наступления против Франции (операция “Рот”). Начало подготовки коммуникаций для нужд операции “Морской лев”.

5 июня — немцы возобновили наступление во Франции.

7 июня — в версии К.Макси подписана директива номер 16 (в Текущей Реальности это случилось 16 июля).

8 июня — союзники начали эвакуацию Нарвика.

8 июня — в морском бою “Шарнхорст” потопил авианосец “Глориес” и два эсминца, но и сам получил серьезные повреждения

10 июня — 7-я бронетанковая дивизия окружила и уничтожила при Сен-Валери-ан-Ко 10-ю французскую армию и 51-ю британскую горную дивизию.

10 июня — Италия вступила в войну.

14 июня — немецкие войска вступили в Париж.

16 июня — премьер-министр Рейно выходит в отставку, его место занимает маршал Петен.

20 июня — итальянская армия пытается перейти в наступление.

22 июня — в Ретонде подписан договор о прекращении войны.

25 июня — завершение эвакуации британских и союзных войск из Франции

27 июня — соединение “Н” выходит в Гибралтар.

29 июня (*) — “Первая битва над Па-де-Кале” — проведена в рамках предварительных мероприятий по плану операции “Морской лев”.

1 июля (*) — “Люфтваффе” атакуют английские корабли в портах юго-восточной Англии (в рамках предварительных действий по плану “Морской лев”).

3 июля — англичане захватывают, разоружают или топят французские корабли в гаванях (операция “Катапульта”),

5 июля — “Люфтваффе” переходят к ежедневным бомбардировкам Англии.

5 июля — Франция разрывает дипломатические отношения с Великобританией.

8 июля — в Реальности К.Макси началась воздушная битва за Англию (в нашем мире “день Орла” был назначен на 13 августа).[457]

14 июля (*) — Вторжение началось: германские воздушно-десантные войска и сухопутные дивизии высадились на территории Англии в районе Дувра.

Ночь с 14-го на 15-е июля (*) — первая попытка Королевского флота блокировать плацдарм.

15 июля (*) — утром пал Дуврский замок.

15 июля (*) — безуспешная контратака 1-й бронетанковой дивизии.

Ночь с 15-го на 16-е июля — морское сражение у Кале.

17 июля (*) — очередная (и вновь безуспешная) попытка английского флота противопоставить вторжению хоть что-то реальное.

20 июля — соединение “Н”, отозванное из Гибралтара, прибыло в Плимут (в реальной истории это соединение действительно использовалось для усиления Флота Метрополии, например, его корабли участвовали в операции против немецкого линкора “Бисмарк” в мае 1941 года).

21 июня (*) — начинается сражение за “Линию Главного штаба”.

23 июля (*) — Роммель прорывает английскую оборонительную позицию и выходит на оперативный простор.

27 июля (*) — эвакуация из Лондона королевской семьи и правительства.

28–31 июля (*) — переговоры в Стокгольме об условиях капитуляции Британских островов.

31 июля (*) — королевская семья покинула Англию на линкоре “Нельсон”.

1 августа (*) — подписан мирный договор между Германией и Англией. Британская империя, однако, продолжает борьбу, опираясь на свои колониальные владения.

В ночь с 1 на 2 августа (*) — правительство Черчилля отправилось в изгнание.

2 августа (*) — в Лондоне сформировано “правительство национальной измены” под руководством Фуллера.[458]

Исторические примечания

Исторические и военные сведения, используемые в этой книге, основаны на реально существовавших проектах, измененных лишь в той мере, в какой этого требовала поставленная задача, которую можно определить, как историческую реконструкцию.

Понятно, что немецкие планы должны были быть модифицированы сильнее, нежели британские: чтобы отвечать условиям задачи, они претерпели значительные изменения. Положение немцев было более выгодным, чем положение британцев, которые сражались в одиночестве и были слабее, чем когда-либо ранее за всю долгую историю Великобритании.

Я описал подлинные погодные условия, характер изменения освещенности и реальные приливно-отливные течения. Не вымышлены и важнейшие исторические персонажи. Тем не менее, я счел возможным добавить в текст и придуманные мною высказывания вымышленных лиц, военных и гражданских, не занимающих высоких постов. Это было сделано с целью стилизовать реконструкцию под историческое исследование подлинных событий.

В целях максимальной достоверности я воспользовался большим количеством исторических источников. Заметки, приведенные ниже, помогут читателю оценить для себя правдоподобность немецкого вторжения в Великобританию в июле 1940 г. В основном, эти заметки представляют собой ссылки на источники, из которых я брал фактический материал, или объяснения, каким трансформациям (например, отнесением к другому времени) были подвергнуты те или иные реальные события реальной войны.[459]

Глава I

1. “Защита Объединенного Королевства”. Мое представление этого события, конечно же, представляет собой начало вымышленной стороны этой книги. На самом деле, Гитлер в то время не проявлял ни малейшего интереса к вторжению.

2. “Кессельринг” К. Макси,. стр. 74. Конференция, похожая на эту, произошла 5-го июня 1940 г.

Глава II

1. На самом деле, директива №16 была подписана 16 июля 1940 г.

Глава III

1. Это сообщение основано на книгах “Война во Франции и Фландрии” Л.Эллиса, “Как проиграть сражение” А. Хорна и “Документах Роммеля” (под редакцией Б. Г. Лиддел Гарта).

Глава IV

1. Основано на различных данных из книг “Гражданская оборона” Т.Х. О'Брайена и “Жизнь продолжается” Т. Харрисона.

2. Основано на статьях в июньских и июльских выпусках “Дуврского экспресса” и “Фолкстоунского вестника”.

3. Основано в основном на книгах “Операция „Морской лев” Питера Флеминга, “Британская разведка во Второй Мировой войне” Ф.Х. Кинсли и на различных главах из “Защиты Объединенного Королевства”. Предположение о том, что главный удар будет нанесен по Восточному побережью, отмечается в различных посланиях и оценках, исходящих от британской разведки и Общевойскового штаба внутренних сил. Оно было принято Военной комиссией в Уайтхолле. Относящаяся к этому событию “Записка Общевойскового штаба внутренних сил”, датированная 30 июня, на самом деле была написана 8 сентября и отражала мнение, никогда целиком не отвергавшееся, даже когда немецкие военно-морские силы вступили в Канал. Из сведений Кинсли видно, что британская разведка не обладала ни возможностями, ни адекватной организацией, ни опытом, чтобы собрать и должным образом обработать доступную информацию с целью получить правильные заключения относительно погоды, направления или даты грядущего вторжения. Это условие одинаково относится как к[460] сентябрьским дням (когда “Битва за Англию” была в самом разгаре), так и к июню и июлю. Провал разведки имел особое значение в начале воздушных боев над Каналом. Фактически, разведывательные организации гораздо чаще вводили командные инстанции в заблуждение, чем давали конструктивную информацию для выработки решений.

4. Информация получена Группой оборонных исследований: Работа была задержана воздушными налетами, и пушка не была доставлена к концу июля, и поэтому вступила в действие лишь в конце августа.

5. Это описание подлинных защитных сооружений Кента того времени основано на их действительном состоянии по материалам “Оперативных инструкций”, рапортах задействованных формирований и отрядов, текстах книг “Защита Объединенного Королевства”, “Черные Кошки” на войне”, “Морской лев”, “Справочник защитных сооружений Кента”, а также — на информации, собранной автором из местных источников, включая “Протоколы городского совета” и прессу.

6. Описание развития и использования радаров основано на данных из “Конструкции и развития оружия” М. Постана и др. различных глав из “Защиты Объединенного Королевства” и “Битвы над Британией” Ф. Менсона.

7. “Гражданская оборона” дает полезное описание устройств и методов. Автор, который во время массированных бомбардировок был курьером в штабе противовоздушной обороны, а после отхода угрозы вторжения на задний план — рядовым внутренних сил, принял во внимание и другие многочисленные источники, а также свои личные воспоминания.

Глава V

1. История о сражениях в воздухе над конвоями, приведенная здесь, представляет собой парафраз боев, которые на самом деле происходили между 10 июля и 10 августа. Погодные условия совпадают. Соотношение потерь обеих сторон близко к реальности.

2. Из статей в “Дуврском экспрессе” и из первого тома “Войны на море”, стр. 325. Первые артиллерийские снаряды упали на Дувр, Фолкстоун и их близлежащие районы 12 августа, а не 22 августа, как обычно утверждается.[461]

3. “Защита Объединенного Королевства”. На самом деле отступление происходило 29 августа из-за опасности бомбардировок.

4. Это сообщение основывается на “Войне на море” и дополнено данными из других различных справочников. Даты совпадают с теми, что даны в тексте.

Глава VI

1. Признаки немецкого сосредоточения не были обнаружены до первой недели сентября.

2. Составлено на основе книги “Гитлер против Англии”. Информация о кодах и шифрах получена из работ “Война на море”, и “Британская разведка во время Второй Мировой войны”.

3. “Дуврский экспресс”. Мнение Объединенного штаба было представлено 8, 12 и 21 сентября, когда дата ожидаемого вторжения была отодвинута на 22 сентября.

Глава VII

1. Операция похожа на ту, которая проводилась 12 августа, но первая включала в себя нападение на радарную станцию у Дувра (готовившееся еще 8-го июля) и атаку на Коньюден. Эта операция описана специально, чтобы обрисовать типичную атаку немцев.

2. Потери RAF и “Люфтваффе” на 12-е августа, “Битва над Британией”. Потери английских бомбардировщиков вымышлены.

3. Основано на планах немцев и событиях 13 августа. Факты некоторым образом изменены, чтобы соответствовать лучшим погодным условиям 9-го июля. Смотри книгу “Оборона Соединенного Королевства” и “Битва над Британией”.

4. Реконструкция сражения 11 июля основана на событиях 15 августа 1940 года (смотри книгу “Оборона Соединенного Королевства” и “Битва над Британией”), Я изменил некоторые факты, учитывая близость “дня S” (13 июля). По моему вымышленному сценарию, “Люфтваффе” действовало иначе, чем на самом деле 15 августа 1940 г., когда до “дня S” оставался целый месяц.

5. Основано на действительных событиях 16-го августа 1940 года. Смотри книгу “Оборона Соединенного Королевства” и “Битва над Британией”.

6. Основано на действительных событиях 7-го сентября 1940 года, смотри книгу “Оборона Соединенного Королевства”.[462]

Глава VIII

1. Немецкая техника, описанная полковником Рудольфом Витцингом в книге “История Второй Мировой войны”, взятие форта Эбен-Эмаель 10 мая. Похожая операция была проведена британскими планерными войсками утром 6 июня 1944 года над немецкой батареей в Хулгейте в Нормандии.

2. Похожая операция проводилась в Арденнах 10 мая 1940 года. Смотри книгу “Как проиграть сражение”, стр. 18.

Глава X

1. После того, как Черчилль 23 мая предложил 67-летнему маршалу RAF лорду Тренчарду пост командующего “всеми внутренними сухопутными, морскими и воздушными войсками в случае вторжения” и тот отказался, Верховный главнокомандующий был вынужден взять на себя эту должность. На 42-й странице книги “Черчилль — бог войны” Р.Левин поддерживает генерала Алана Брука. Последний пишет об опасности, которая может возникнуть из-за “импульсивной натуры Черчилля и его склонности к принятию решений интуитивно, в противоположность „логическому подходу”.

2. Похожие условия возникли в Дюнкерке, когда военно-морской флот должен был провести эвакуацию за один день. Потери в этом сражении можно сравнить с итогами битвы за Крит, когда силы вторжения были почти исчерпаны. Немецкие захватчики на Крите не располагали ни поддержкой сухопутных сил, которые были бы доступны в июле 1940 года, ни минными полями. В результате, угроза Королевскому флоту у берегов Крита была, в некотором смысле, меньше: ночью было безопаснее, хотя днем “Люфтваффе” действовали более чем активно. Я бы не сказал, что проблема снаряжения и бессмысленных потерь стояла здесь так же остро.

Глава XII

1. Дискуссии на эту тему проходили в июле и августе. Четкая формула управления службами гражданской обороны, как мне кажется, не сработала бы в случае реального вторжения. В книге “Жизнь продолжается” говорится о нежелании министра внутренних дел Герберта Моррисона отклонить “любого выбранного мэра или консула, своевременно назначенного городского секретаря[463] или главного констебля”. Без сомнения, сэр Джон Андерсон следовал бы той же политике, и любой главный констебль и его люди работали бы по своим собственным предписаниям.

2. Этот разговор на самом деле произошел 26 июля в связи с обменом старых американских миноносцев на островные базы. Цитата из книги “Война мистера Рузвельта” П.Аббазия.

Глава XIII

1. Я оценивал реакцию общественности на основе доказательств, приведенных в книгах “Гражданская оборона”, “Жизнь продолжается” и документах, описывающих поведение людей в стрессовых ситуациях. К этому я добавил свои наблюдения и воспоминания людей, которые испытали немецкий блицкриг на себе. Как говорится в книге “Жизнь продолжается”, “причины для эвакуации были множественными, сложными, очень разнообразными и запутанными. Они не говорили просто о страхе или уступке, предусмотрительности или апатии”. Но на другой странице появляется четкая формулировка, данная женщиной из Манчестера: “Мы остаемся, потому что мы обязаны это делать”.

Глава XIV

1. Чтобы понять трудности положения Айронсайда и общую слабость обороны Англии в июне (ситуация к середине июля улучшилась лишь иллюзорно), надо прочитать главу VIII данной книги.

Глава XV

1. Прогнозируемое развитие событий после поражения Англии можно найти в книге “Если бы Британия пала” Нормана Лонгмейта.

2. Сэр Освальд Мосли описал свои воспоминания и отношение к событиям тех дней в своей книге “Моя жизнь”.

3. В своем письме Мосли написал, что не смог почувствовать, как Фуллер играет роль Петена. Энтони Трайтолл, биограф Фуллера, высказался более уклончиво, допуская, что не все известно о жизни Фуллера и что летом 1939 тот находился под наблюдением МИ-5. Трайтолл добавил: “Я не верю в то, что он смог бы поддержать или сформировать военную хунту, а подражание Петену — совсем другое дело”.[464]

Сокращенная библиография

Аббазия П. Война Мистера Рузвельта (1975)

Анон. Немцы оккупируют Великобританию (1971)

Анон. Расцвет и упадок немецких военно-воздушных сил (1948)

Анон. 1-й и 2-й Нортхэмптонские полки (1946)

Анзель В. Гитлер угрожает Англии (1960)

Беккер С. Военные дневники “Люфтваффе” (1966)

Беннетт Д. Справочник по обороне Кента (1977)

Коллъер Б. Оборона Соединенного Королевства (1957)

Девис Б. А. Немецкие парашютные войска, 1935—1945 (1974)

Эллис А.Ф. Война во Франции и Фландрии, 1939—1940 (1953)

Фитцжералъд Д. С. Ирландские войска во Второй Мировой войне (1949)

Флеминг. Вторжение 1940 (американское название — “Операция "Морской лев"”) (1957)

Харриссон Т. Жизнь продолжается (1976)

Герцог Б. Die Deutche Kriegsmarine im Kampf (1969)

Гинсли Ф. X. и др. Британская разведка во Второй Мировой войне, том 1 (1979)

Мллингуорт Ф. Британия под артобстрелом (1942)

Джоунс Р.В. Самая таинственная война (1978)

Аонгмейт Н. Если бы Британия пала (1972)

Аевин Р. Черчилль — бог войны (1973); “Ультра” идет воевать (1978)

Макдоналъд С. По небу — к сражению (1969)

Макинпшйр Д. Флот против Гитлера (1971).

Макси К. Гудериан, танковый генерал (1973); Кессельринг и “Люфтваффе” (1978); Роммель, битвы и кампании (1979)

Мейсон Ф.К. Битва над Британией (1969)

Морисон С.Е. Военно-морской флот США во Второй Мировой войне. Битва за Атлантику. Сентябрь 1939 — май 1943 (1947)

Мосли О. Моя жизнь (1968)

О'Брайан Т.Н. Гражданская оборона (1955)

Плейфейр А. и др. Средиземноморье и Средний Восток, том 1 (1954)[465]

Дополнение I

[466]

Издано министерством информации и министерством внутренней безопасности в содействии с военным управлением

Победим захватчика

Обращение премьер-министра

Если начнётся вторжение, все — молодые и старые, мужчины и женщины — будут пытаться сыграть свою роль в защите нации достойно. Вся страна не будет вовлечена в войну. Даже некоторая часть побережья останется нетронутой. Самые жестокие сражения пройдут в местах высадки врага. Затем английские контратаки, действия бомбардировщиков и истребителей разрушат все планы противника. Чем меньше гражданского населения будет находиться в местах ведения боевых действий, тем лучше, не считая, конечно, рабочих, которые должны будут остаться. Поэтому, если власти посоветовали вам покинуть ваш дом, не задумывайтесь и строго следуйте указаниям. Когда начнётся наступление врага, будет слишком поздно. Но если вы не получили определённых указаний, то ваш долг — остаться там, где вы находитесь. Укройтесь в самом безопасном месте, которое сможете найти, и оставайтесь там до конца сражения. Самой главной вашей обязанностью будет сохранять спокойствие.

Это также относится к людям, живущим далеко от границ страны, если в их местности высадится значительное число парашютистов или авиадесантных войск. В первую очередь, вы не должны блокировать дороги. Как и другие ваши соотечественники, вы должны сохранять спокойствие. Внутренние войска прибудут незамедлительно и уничтожат врага.

В других районах страны, вдали от мест активного ведения боевых действий, жители должны руководствоваться ещё одним указанием, а именно: продолжать работу. Вполне может случиться так, что до полного уничтожения захватчиков останется несколько недель. А в это время нужно трудиться как можно усерднее, не теряя ни секунды.[467]

Нижеперечисленные замечания были подготовлены для ознакомления каждого с тем, что нужно делать. Читайте очень внимательно! Вам необходим четкий план действий в соответствии с главной схемой.[468]

Сохранять спокойствие

1. Что я должен делать, если поблизости начнётся сражение?

Не выходите из дома или Вашего укрытия до тех пор, пока сражение не закончится. Если в Вашем саду есть канава, тем лучше. Вы можете использовать её в качестве укрытия. Но если Вы находитесь на работе или у Вас есть особые задания, то продолжайте работать как можно дольше и скрывайтесь только при приближении опасности. Если Вы идёте на работу, постарайтесь добраться до неё.

Если Вы увидели вражеский танк или несколько вражеских солдат, не думайте о том, что противник уже полностью контролирует Ваш район. Может быть, это разведывательный отряд, или группа, отставшая от главного подразделения, которую вскоре окружат и разобьют.

Продолжать работу.

2. Я живу в районе, удалённом от сражений. Что я должен делать?

Оставайтесь в Вашем районе и продолжайте работать. Выходите на работу, будь это магазин, поле, фабрика или офис. Делайте покупки, посылайте детей в школу до тех пор, пока Вам не дадут других указаний. Не пытайтесь переезжать или сменить место работы. Не совершайте ненужных перемещений по дорогам, по ним будут передвигаться войска.

3. Будут ли некоторые шоссе и железные дороги зарезервированы для армии даже в районах, которые удалены от мест ведения боевых действий?

Да, некоторые дороги будут зарезервированы для передвижения войск. Это временные меры. Автобусные и железнодорожные компании будут пытаться сгладить эти ограничения. Велосипедисты и пешеходы могут передвигаться по дорогам, если это не запрещено.

Советы и приказы

4. К кому можно обратиться за советом?

К рядовым и офицерам Королевской полиции.[469]

5. От кого я буду получать распоряжения?

В большинстве случаев — от рядовых и офицеров Королевской полиции. Но может случиться так, что приказы будут поступать от военных и офицеров внутренних войск.

6. Как я могу отличить настоящий приказ от ложного?

Вы можете доверять Вашему полицейскому и инспектору Королевской полиции, которых будете знать в лицо. Здравый смысл[470] поможет Вам отличить английского солдата от диверсанта. Если у Вас возникнут сомнения, обратитесь к полицейскому или солдату, которого Вы знаете лично.

Инструкции

7. Что означает звон церковных колоколов?

Он означает предупреждение местному гарнизону о том, что в районе этой церкви были замечены войска противника. Церковные колокола не будут звонить по всей стране в знак всеобщего предупреждения о вторжении. Звон колоколов в одной церкви не будет подхвачен соседними церквами.

8. Будут ли инструкции передаваться по радио?

Да, насколько это возможно. Но запомните, что враг может подслушать любое радиосообщение. Поэтому особо ценная информация по радио передаваться не будет.

9. Как ещё можно получить инструкции?

Инструкции будут передаваться через печать, с помощью фургонов с громкоговорителями и, возможно, через листовки и плакаты. Настоящие правительственные листовки будут выдаваться Вам только полицейским, офицером Королевской полиции или почтальоном. Настоящие правительственные плакаты и инструкции будут вывешиваться только на досках объявлений министерства информации, в полицейских участках, постах Королевской полиции, отделениях почты, ратушах и школах.

Питание

10. Надо ли мне запасать еду?

Нет. Если Вы уже начали делать запасы, сохраните их на случай крайней необходимости, но больше не пополняйте. Правительство уже сделало все необходимые приготовления.

Новости

11. Будут ли работать информационные службы ?

Да. Газеты и радио будут продолжать работу. Но если в их работе случится непредвиденный перерыв, Вы не должны верить слухам и распространять их. Ждите официальных извещений.[471] Старайтесь не пользоваться телефоном и телеграфом.

Транспортные средства

12. Нужно ли мне выводить из строя мою легковую машину, грузовик или мотоцикл?

Да, когда Вам об этом скажут полицейские, офицеры Королевской полиции или военные, а также в том случае, если риск захвата врагом Вашей техники будет очевиден. Тогда выведите из строя и спрячьте Ваш велосипед и уничтожьте дорожные карты.

13. Как надо выводить из строя транспортные средства?

Удалите головку распределителя и провода. Затем либо опорожните бак, либо снимите карбюратор. Если Вы не знаете, как это делать, обратитесь в ближайшую ремонтную мастерскую. Если Ваша машина оснащена дизельным двигателем, удалите инжекторный клапан. Удалённые части спрячьте достаточно далеко.

Враг

14. Надо ли мне защищать себя от врага?

Враг, вероятно, не упустит случая напасть на отдельные дома. Если в Вашем районе появились небольшие отряды врага, угрожающие людям и частной собственности, Вы имеете полное право сделать всё для защиты себя, своей семьи и дома.

Помогите всем, чем можете, нашим войскам.

Не говорите врагу ничего

Не давайте ему ничего

Ничем не помогайте ему[472]

Британская пропаганда (на трех языках), предназначавшаяся для того, чтобы отбить охоту у будущих завоевателей. Обобщенный перевод будет примерно следующим:

Словарь-разговорник: “Мы идем на Англию”

(Популярная немецкая песня того времени)

I. До вторжения

1. Море широкое — холодное, бурное.

2. Сколько нам еще тренироваться для выгрузки?

3. Думаешь, мы когда-нибудь доедем до Англии?

4. Думаешь, мы когда-нибудь оттуда вернемся?

5. Когда произойдет ближайший английский налет? Сегодня утром, в полдень, вечером, ночью.

6. Почему фюрер с нами не едет?

7. Наш склад горючего все еще горит!

8. Наш склад горючего горит снова!

9. Кто опять перерезал телефонный кабель?

10. Ты не бросал моего товарища в канал?

11. Не могли бы вы одолжить мне пояс — спасательный жилет?

12. Что вы возьмете за уроки плаванья?

13. В скольких вторжениях я должен принять участие, чтобы получить Железный Крест 1-й степени?

14. В 7–8–9-и?

15. Мы едем в Англию?

II. Во время вторжения

1. Переправа по морю — шторм — туман — сильный ветер.

2. У нас морская болезнь. Где ведро?

3. Это бомба — торпеда — артиллерийский снаряд — мина?

4. Внимание! Английские торпедные катера — эсминцы — крейсера — линкоры — бомбардировщики.

5. Наша лодка взята в плен — утонула — сгорела — взорвалась!

6. Наша группа — наша часть — наш экипаж — наш батальон — наше отделение потонули![473]

7. То же самое случилось и с остальными — с целой дивизией — с целым корпусом!

8. Другая лодка начинает тонуть.

9. Где наш военный флот — наши военно-воздушные силы?

10. Здесь море пахнет бензином!

11. Даже оно горит.

12. Смотри, как ярко горит наш капитан!

13. Карл — Вилли — Фриц — Ион — Абрахам сгорели, утонули или смолоты в клочья винтами.

14. Мы должны вернуться!

15. Мы отплываем от Англии!

III. После вторжения

1. С нас достаточно!

2. Они все еще в больнице.

3. Где ты получил этот грипп — люмбаго — воспаление легких — нервный срыв?

4. Это все, что от нас осталось.

5. Где можно найти список погибших и пропавших без вести?

6. Как на самом деле выглядит Англия?

7. Однажды там было много немецких военно-морских сил.

8. Там много английских рейдеров.

9. Когда будет следующее вторжение?

10. Оно должно произойти 1-го, 15-го, 30-го января, февраля, марта, апреля, мая, июня, июля, августа, сентября, октября, ноября, декабря, 1941-го, 1942-го, 1943-го, 1944-го, 1945-го и т.д.

11. Не я! Не вы! Не мы! Не они! Но, может быть, ты!

12. Мы воевали против Англии!

13. Мы хотим вернуться!

N.B. Каждый немецкий путешественник в Англию получит бесплатный карманный словарь по прибытии в лагерь военнопленных.[474]

Не выбрасывайте эту листовку,

Вам она еще понадобится,

Гражданская оборона

Обезопасьте свой дом сейчас

Во время авианалета на ваш дом может быть сброшена бомба. Также большой вред может причинить фугасная бомба, упавшая РЯДОМ с вашим домом.

Взрыв бомбы вызывает сотрясение даже тех домов, которые находятся на некотором расстоянии от места ее падения. Могут пострадать дома, на которые не попала сама бомба. Битое стекло, камни, осколки бомб и части наших собственных зенитных артиллерийских снарядов разлетаются во всех направлениях.

У многих людей уже есть убежище Андерсона или убежище других типов. Если у вас нет убежища, вот некоторые инструкции, выполнив которые, вы защитите свою семью.

ВНЕ ДОМА. Если у вас есть сад, вы можете выкопать траншею. Не копайте глубоких траншей, если не знаете, как это сделать правильно. Стены глубоких траншей могут осыпаться, если их не укрепить должным образом.

Зато неглубокая траншея предоставит вам достаточно надежное укрытие. Выкопайте траншею глубиной 4,5 фута, а землю положите в коробки или в плотные мешки. Из этих коробок или мешков следует создать ограждение высотой 15 дюймов по краю траншеи. Если у вас есть рифленое железо или старые доски, положите их на вершину траншеи и засыпьте слоем земли толщиной в несколько дюймов, чтобы удержать их в таком положении.

ВНУТРИ ДОМА. Для начала найдите место в доме, где стены настолько толстые, что могут защитить от осколков. Стены должны быть каменными или кирпичными — стены из реек и штукатурки не дают никакой защиты.

Маленькая узкая комната лучше, чем большая, так как там стены сильнее поддерживают крышу. В большинстве случаев, самым, подходящим местом будет либо подвал, либо коридор без окон, или комната с маленьким окном, похожая на помещение при кухне для мытья посуды. Гораздо лучше, если окно выходит на узкий проход наружу.[475]

Если в комнате, превращенной в убежище, или в коридоре есть окно, его необходимо защитить от попадания осколков преградой — высотой, по крайней мере, на шесть футов от пола. Это можно сделать различными способами.

Если в подвале, который вы хотите приспособить под убежище, есть окно, частично выступающее над землей, заставьте его мешками с песком, но, если вам их не достать, можно обойтись и без них. Вы можете воспользоваться ящиками с землей или, если вам не достать соответствующего количества материалов, чтобы соорудить земляную стену от уровня пола, поставить деревянный[476] стол или соорудить деревянную платформу (не выше уровня подоконника) и уже на эту платформу положить мешки или ящики с землей.

Окно можно защитить и другим способом. Забейте окно крепкими досками с обеих сторон оконной рамы до уровня шести футов от пола и засыпьте образовавшееся пространство галькой, битым кирпичом, землей или песком. Можно использовать проволочную сетку в деревянной раме, чтобы закрыть окно с обеих сторон деревянной обшивкой, или линолеумом, или другим материалом, способным предохранить гальку или землю от высыпания.

С внутренней стороны вы можете защитить окно, поставив перед ним книжный шкаф, плотно заполненный старыми книгами, журналами, или сложив напротив него чемоданы или ящики с камнями или с землей. Если вы поступили согласно указанию, удостоверьтесь, что ящики надежно укреплены, и избегайте того места, куда их может отбросить взрывной волной.

Не забывайте об опасности, исходящей от стеклянных осколков. Если хотя бы часть окна осталась незащищенной, то безопаснее всего стоять вплотную к стене с любой стороны от окна.

Здесь представлено лишь несколько советов. Вы, наверняка, подумаете о других способах использования доступных материалов. И помните: если вы сделаете свой дом как можно более безопасным для вашей семьи, то поможете всем.

БУДЬТЕ БЛАГОРАЗУМНЫ И СЕЙЧАС ЖЕ ПРИНИМАЙТЕСЬ ЗА РАБОТУ

Основные предосторожности при авианалете, рекомендованные британским правительством. (Из коллекции Лайонелла Аевенталя)[477]

Дополнение 2

[478]

“Морской лев”: история несостоявшейся операции

Свидетельствует генерал-фельдмаршал Э.Манштейн[479]

В день заседания рейхстага[480] я узнал, что наш корпус[481] должен получить новую задачу. Мы были переброшены к побережью пролива в целях подготовки к вторжению в Англию. Для этого нам были подчинены три пехотные дивизии. Мы разместились в Туке, элегантном морском курорте около Булони, где многими красивыми виллами владели англичане. Наш штаб разместился в большом отеле, при строительстве которого не жалели средств, я же с узким кругом лиц занял маленькую виллу, принадлежавшую одному французскому судовладельцу. Хозяин хотя и сбежал, но оставил семью управляющего, так что здесь были люди, которые могли содержать дом и мебель в порядке и охранять их. В противоположность тому, что мне пришлось позже увидеть в Германии, мы ни в коем случае не вели себя как господа, которые распоряжаются по своему[482] усмотрению чужой собственностью. Напротив, мы строго следили за тем, чтобы во всех домах, занятых нашими войсками, поддерживался порядок. Увоз всей мебели или изъятие ценных предметов в качестве “сувенира” не соответствовали обычаям немецкой армии. Когда я однажды проезжал мимо одной виллы, которая была оставлена недавно нашей частью и оказалась в довольно большом беспорядке, то приказал старшине роты возвратиться на виллу с командой и навести там порядок.

Вследствие безупречного поведения наших войск наше отношение с французским населением в те полгода, что я провел во Франции, ничем не было омрачено. Французы при всей своей вежливости проявляли достойную быть отмеченной сдержанность, чем только завоевали наше уважение. Впрочем, каждый из нас более или менее был очарован этой благословенной страной. Сколько ей принадлежит памятников древней культуры, красивых ландшафтов и шедевров знаменитой кухни! Сколько товаров было в этой богатой стране! Правда, наша покупательная способность была ограничена. Только определенный процент денежного содержания выдавался в оккупационных деньгах. Это правило строго выдерживалось, по крайней мере в сухопутных войсках. Таким путем умеривалась понятная жажда к приобретениям, а это было весьма желательно в интересах сохранения престижа немецкой армии. Этих денег было достаточно, чтобы иногда съездить в Париж и в течение дня насладиться прелестью этого города. Во время нашего пребывания на побережье вплоть до ноября мы получали удовольствие от морского купанья, которым наслаждались мой новый адъютант обер-лейтенант Шпехт, мой верный водитель Нагель и конюх Рунге, совершавшие также долгие прогулки верхом по побережью. Следует заметить, что в проливе высота прилива достигает 8 м по сравнению с уровнем отлива. Это обстоятельство играло большую роль в разработке вопроса о возможностях высадки на английском побережье, а также при выборе времени для входа в порты при вторжении. Однажды, купаясь, мы заплыли далеко в море, а наш “мерседес” неожиданно был захвачен приливной волной. Только в последнее мгновение его удалось вытащить из уже намокшего песка с помощью подоспевшего тягача. Зато Нагелю удалось поймать в море оригинальный трофей. Далеко в море плавал мостик с одного потопленного парохода. Нагель[483] взобрался на него и появился вскоре из капитанской кабины с сеткой, ракетками и мячами для настольного тенниса, которыми мы пополнили арсенал наших спортивных принадлежностей. Таким странным образом, пожалуй, никому еще не удавалось приобрести необходимое для игры в настольный теннис.

Радость и удовольствие, которые доставляли эта прекрасная страна и затишье после выигранной кампании, не привели, однако, к тому, что солдаты распустились, как это обычно бывает с оккупационными войсками. Наоборот, перед командованием стояла задача готовить части к следующему этапу — я имею в виду вторжение. Войска ежедневно проходили обучение в прибрежной местности, покрытой дюнами и во многом похожей на участки, где должна была произойти высадка. После того, как прибыли наши средства переправы — переделанные лодки с Эльбы и Рейна, небольшие рыболовные суда и катера, — мы смогли проводить при спокойной погоде вместе с кораблями военно-морского флота учения по посадке и высадке морских десантов. При этом многим приходилось принимать холодную ванну, если лодка неумело подводилась к берегу. Молодые фенрихи военно-морского флота тоже должны были сначала овладеть этой новой задачей. Нельзя было на них обижаться за то, что они это делали без особого воодушевления: командовать лодкой с Эльбы — это не то, что нести службу на красивом крейсере или подводной лодке. Трудно приходилось также и со старыми шкиперами, владельцами лодок или пароходов, которые вместе с фенрихами стояли на капитанском мостике этих несколько авантюрного пошиба судов вторжения. Но, несмотря ни на что, все в этой подготовке к необычной задаче делалось с огоньком, и мы были убеждены, что справимся с ней.

Уместно будет сделать здесь некоторые критические замечания относительно плана Гитлера, предусматривавшего высадку в Англии, и в особенности причин, приведших к отказу от этого намерения.

Если Гитлер после победы над Францией действительно думал, что война уже выиграна и остается только внушить эту мысль Англии, то он явно ошибался. Тот холодный отказ, которым было встречено в Англии его крайне неопределенное мирное предложение, показал, что ни английское правительство, ни английский народ не склонны с ним согласиться.[484]

Перед Гитлером и его ОКВ встал теперь вопрос: “Что же теперь?” Этот вопрос неизбежно встает перед государственным деятелем или полководцем, когда в период войны стратегические промахи или неожиданные политические события, например, вступление новых государств в войну на стороне противника, создают совершенно новое положение. Тогда ничего другого не остается, как изменить “военный план”. В таком случае соответствующих деятелей можно упрекнуть в том, что они переоценили силы своего государства и недооценили силы врага, что они неправильно оценивали политическую обстановку.

Но если государственные и военные деятели должны задать себе вопрос “Что же теперь?” после того, как военные операции, согласно их расчетам — в данном случае даже сверх всяких расчетов, — привели к победе над врагом, если разбитый противник спасся на своих островах, то приходится спросить себя, а существовал ли вообще у немецкой стороны какой-либо “военный план”.

Конечно, никакая война не идет по раз установленной схеме, по плану, который выработала одна сторона. Но если Гитлер пошел в сентябре 1939 года на риск войны с Францией и Англией, то он должен был заранее подумать, как справиться с этими государствами. Ясно, что немецкое Главное командование до кампании во Франции и во время этой кампании не имело “военного плана” относительно того, что необходимо делать после победы в войне или как продолжать ее. Гитлер надеялся на уступчивость Англии. Его военные советники в свою очередь полагали, что нужно ждать “решений фюрера”.

На этом примере особенно ясно видно, к чему приводит нецелесообразная структура высших военных органов, сложившаяся у нас вследствие передачи Главного командования вооруженными силами Гитлеру без одновременного создания ответственного за руководство всеми военными действиями имперского Генерального штаба.

Фактически наряду с главой государства, определявшим политику, не было военной инстанции, которая отвечала бы за руководство военными действиями. ОКВ Гитлер уже давно низвел до положения военного секретариата. Начальник ОКВ Кейтель вообще не был в состоянии давать советы Гитлеру по стратегическим вопросам.[485]

Командующим тремя видами вооруженных сил Гитлер практически не предоставил почти никаких прав для оказания влияния на общее руководство военными действиями. Они могли только иногда высказывать свое мнение по вопросам ведения войны, но Гитлер принимал решения в конце концов, руководствуясь только своими соображениями. Во всяком случае, он оставил инициативу за собой, так что мне неизвестен ни один случай (за исключением вопроса о Норвегии, когда гросс-адмирал Редер первый подал ему мысль о действиях в этом районе), когда важное решение в вопросах общего ведения войны исходило бы от командования одного из видов вооруженных сил.

Так как никто не имел права составлять “военный план”, и менее всего, конечно, ОКВ, то практически все сводилось к тому, что все ждали проявления “интуиции фюрера”. Одни, как Кейтель и Геринг, — в суеверном почитании Гитлера, другие, как Браухич и Редер, — пав духом. Ничего не меняло и то обстоятельство, что штабы трех видов вооруженных сил имели мнения по вопросам ведения войны длительное время. Так, гросс-адмирал Редер еще зимой 1939/40 года дал задание Главному штабу военно-морских сил изучить технические возможности и условия операции по высадке десанта в Англии. Но не оказалось ни одной военной инстанции, ни одной личности, которая была бы признана Гитлером не только экспертом или исполнителем, но и военным советником по вопросам общего руководства военными действиями.

В настоящем же случае результатом подобной организации высших военных органов явилось то, что после окончания кампании на западе нашего континента, как уже было сказано, возник вопрос: “Что же теперь?”

К тому же высшее германское руководство стояло перед двумя фактами:

1) фактом существования не разбитой и не согласной на переговоры Великобритании;

2) тем фактом, что Германия в связи с возможным рано или поздно вступлением в войну Советского Союза, ставшего теперь ее непосредственным соседом (хоть Кремль и казался сейчас миролюбиво настроенным по отношению к Германии), находилась под скрытой угрозой войны, о которой упоминал Гитлер еще в 1939 году, когда он подчеркивал необходимость немедленно достичь победы на западе.[486]

Эти факты указывали на то, что Германия должна закончить войну с Англией в самое короткое время. Только в том случае, если это удастся, можно было считать, что Сталин окончательно упустил возможность использовать раздоры между европейскими государствами для продолжения своей экспансионистской политики.

Если не удастся найти мирный путь решения вопроса, Германия должна пытаться путем применения военной силы быстро разделаться со своим в то время последним врагом — Англией.

Трагедией этого короткого промежутка времени, определившей на долгое время судьбу Европы, было то обстоятельство, что обе стороны не искали серьезно путей мирного решения вопроса на разумной основе.

Совершенно уверенно можно сказать, что Гитлер предпочел бы избежать войны с Британской империей, так как его основные цели находились на востоке. Но способ, который он избрал на заседании рейхстага после окончания кампании во Франции для столь неопределенного мирного предложения Великобритании, вряд ли мог вызвать благоприятный отклик у другой стороны. К тому же сомнительно, чтобы Гитлер, которым к тому времени уже овладела преступная мания величия, был готов к миру на основе разума и справедливости, если бы Англия сама сделала серьезное предложение об этом. К тому же Гитлер отдал половину Польши и Прибалтику Советскому Союзу — факт, который он мог ликвидировать только ценой новой войны. Он открыл путь для удовлетворения стремления Италии захватить области, находившиеся под господством Франции, и тем самым очутился в зависимости от своего союзника. Наконец, после Праги ему перестали верить, и он потерял всякое доверие у держав, которые, возможно, и проявили бы готовность заключить с ним договоры, отвечавшие его целям.

Немецкий народ, однако, в своем массе восторгался бы Гитлером, если бы он после победы над Францией добился согласованного мира на разумной основе. Народ не хотел присоединения к Германии областей, в которых преобладало польское население, он также не одобрял план некоторых фантазеров, которые, ссылаясь на древнюю историю, хотели обосновать эти притязания, указывая на то, что когда-то, во времена Священной Римской империи, это были области, принадлежавшие германской[487] нации. В Германии, за исключением некоторых фанатиков из партии, никогда не верили серьезно в идею “народа-господина”, призванного повелевать в Европе или даже во всем мире. Народу нужно было только, чтобы Гитлер утихомирил свою свору пропагандистов, проложив путь к достижению разумного мира.

С другой стороны, английский национальный характер, так полно воплотившийся в личности главы правительства Черчилля, препятствовал тому, чтобы Англия в той фазе войны серьезно искала тогда — да и позже — разумного конструктивного соглашения. Приходится удивляться упорству англичан, при всех обстоятельствах решивших продолжать начатую борьбу, как бы ни угрожающе иногда было их положение. К этому нужно еще добавить, что это ожесточение, “непреклонная ненависть” к Гитлеру и его режиму (у некоторых политиков и по отношению к прусской Германии) притупили способность распознать еще более грозную опасность, которая создалась в Европе в лице Советского Союза. Очевидно также, что английская политика находилась в плену традиционных соображений о “европейском равновесии” (ради восстановления которого Англия в конце концов и вступила в войну), которые предполагали свержение ставшего слишком могущественным государства на континенте. Закрывали глаза на то, что в изменившемся мире надо было восстанавливать “мировое равновесие” ввиду того, что Советский Союз стал большой силой, и ввиду той опасности, которую представляла для Европы эта страна, преданная идее мировой революции.

К тому же глава английского правительства Черчилль был слишком воинственным. Это был человек, который думал исключительно о войне и желанной победе и смотрел на политическое будущее через призму этих военных целей. Только спустя несколько лет, когда Советы подошли уже к Балканам — этому нервному узлу Великобритании, Черчилль распознал таившуюся здесь опасность. Но в то время он ничего не мог сделать, имея союзниками Рузвельта и Сталина. Сначала он верил в силы своего народа и в то, что США в конце концов будут вести войну во главе со своим президентом на стороне Англии. Но как мало в то время была готова к этому основная масса американского народа при всей его антипатии к Гитлеру!

Скрытая угроза, которая исходила для Германии от Советского Союза, не могла, конечно, укрыться от взгляда такого человека,[488] как Черчилль. Что касается войны, то он рассматривал ее как надежду для Англии. Напротив, мысль о соглашении с Германией не привлекала его, так как после подобного соглашения с большой вероятностью последовала бы в ближайшее время борьба между обоими тоталитарными государствами. Хотя здравое взвешивание сильных и слабых сторон обоих государств не позволяло с уверенностью ожидать полной победы одного из них, можно было надеяться на то, что они оба свяжут себя такой войной на долгое время, а это приведет к их взаимному ослаблению. Такая ситуация неизбежно приведет к тому, что обе англосаксонские державы получат роль мировых судей. Возможно также, что война между обоими тоталитарными государствами приведет к гибели их режимов.

Во времена диктатур, идеологий, “крестовых походов”, взвинчивания масс народа безудержной пропагандой, слово “Разум” нигде, к сожалению, не пишется с большой буквы. Так в ущерб обоим народам и к несчастью Европы получилось, что обе стороны избрали путь решения спора между Англией и Германией с помощью оружия.

Вопрос “Что же теперь?”, который встал перед немецким Главным командованием после окончания войны с Францией, был решен, следовательно, в пользу продолжения войны против Англии. Но тот факт, что по изложенным мною причинам у Германии не было никакого плана войны, который предусматривал бы продолжение военных действий после кампании во Франции, должен был привести к тяжелым последствиям. После того как Гитлер принял план (но не решение) повергнуть Англию в результате вторжения, не было сделано никаких практических приготовлений для решения этой задачи. Результатом было то, что мы упустили лучший шанс — немедленно использовать слабость Англии. Предпринятые теперь для наступления меры заняли много времени, так что удача высадки была сомнительной уже из-за одних метеорологических условий.

Этот последний факт наряду с другими, о которых я еще буду говорить, дал Гитлеру повод или предлог, отказавшись от вторжения, вообще отвернуться от Англии, чтобы затем выступить против Советского Союза. Результаты известны.

Прежде чем говорить о причинах этой решающей перемены фронта, я остановлюсь на возможностях, которые бы возникли в[489] том случае; если бы Гитлер был готов вести войну с Англией до последнего.

Здесь были возможны три пути. Первый путь — попытка поставить Англию на колени путем блокады ее морских коммуникаций. Германия имела для этого благоприятные предпосылки, поскольку она теперь владела побережьем Норвегии, Голландии, Бельгии и Франции в качестве баз для авиации и подводных лодок.

Менее благоприятно было положение с необходимыми для этого средствами борьбы.

Военно-морской флот ни в коей мере не располагал даже приблизительно достаточным количеством подводных лодок, не говоря уже о тяжелых кораблях, особенно авианосцах, с которыми могли бы взаимодействовать подводные лодки. К тому же оказалось, что борьба Англии с подводными лодками будет эффективной до тех пор, пока английская авиация не окажется разгромленной.

Что касается немецкой авиации, то на ее долю выпали бы в этой борьбе следующие задачи: завоевание господства в воздухе, по крайней мере в такой степени, которая исключала бы воздействие английской авиации на подводную войну; парализация английских портов путем их разрушения; эффективное взаимодействие с подводными лодками в борьбе против вражеских транспортов. Практически это должно было привести к уничтожению английской авиации и разрушению военного потенциала Англии.

Ход “битвы за Англию” показал, что немецкая авиация в 1940 году не была достаточно сильной, чтобы выполнить эту задачу. Не стоит решать сейчас вопрос о том, были ли бы результаты иными, если бы условия погоды в августе и сентябре не были столь благоприятными (чего нельзя было ожидать) и если бы германское руководство в самый, по-видимому, критический для врага момент не прекратило бы борьбу с английской авиацией и не бросило бы самолеты на Лондон.

Во всяком случае, летом 1940 года, ввиду ограниченного количества бомбардировочной авиации и отсутствия истребителей с большим радиусом действия, вряд ли можно было с уверенностью ожидать быстрого достижения цели: уничтожения английской авиации и разрушения военного потенциала Англии. Война, которая в основном должна была быть решена с помощью технических[490] средств, все еще требовала намного больше сил и времени, чем мы предполагали. В войне между приблизительно равноценными противниками быстрый исход, как правило, достигается только лучшим военным искусством и реже — в результате борьбы вооруженных сил до истощения одного из противников, как это неизбежно произошло бы здесь.

Надо было с самого начала, следовательно, готовиться к длительной войне. Чтобы обеспечить успех, нужно было так же умножить военную авиацию, как был увеличен в свое время подводный флот.

Я должен совершенно ясно заявить, что мысль, будто такая большая страна, как Великобритания, может быть быстро поставлена на колени “оперативной воздушной войной” в духе генерала Дуэ, была, во всяком случае в то время, только мечтой. То же выявилось позднее и в воздушной войне союзников против Германии. Во всяком случае, надо было, если решили победить Англию путем блокады морских коммуникаций, обратить всю военную мощь блокады на усиление подводного флота и авиации. Для этого необходимо было сократить сухопутную армию с целью высвобождения рабочей силы.

В затягивании этой войны скрывалась главная опасность. Никто не мог знать, как долго еще будет выжидать Советский Союз. Если бы мы встали на путь сокращения сухопутной армии и связали нашу авиацию борьбой против Англии, то Советский Союз, если бы и не вступил в войну, встал бы на путь политического шантажа.

Другая опасность скрывалась в возможности вступления Америки в войну на ее ранней стадии. Вряд ли она стала бы спокойно смотреть на то, как медленно душат Англию. В эту войну авиации и военно-морских сил Америка могла вступить сравнительно рано, но в случае немецкого вторжения в Англию в то время она опоздала бы.

Все же, если бы Германия имела действительно единое военное руководство, было бы возможно решиться на этот путь с надеждой на успех, правда, учитывая существование постоянной угрозы вмешательства со стороны Советского Союза или Америки. И это, конечно, только в том случае, если строго ограничиться целью уничтожить английскую авиацию и блокировать ее морские коммуникации. Любое отклонение в сторону сомнительных[491] идей борьбы, направленной на подавление духа вражеского народа путем налетов на города, могло только поставить под угрозу успех войны.

В качестве второго возможного пути, которым можно было бы пойти, чтобы победить Англию, называют войну за Средиземное море. Гитлеру или немецкому военному командованию вообще делали упрек в том, что они никак не могли сбросить оковы континентального мышления. Они якобы никогда не могли правильно оценить значение Средиземного моря как жизненной артерии Британской империи. Возможно, что Гитлер мыслил континентальными категориями. Но другой вопрос — привела ли бы потеря Средиземного моря Англией действительно к отказу ее от продолжения войны, а также какие последствия имело бы для Германии завоевание района Средиземного моря.

Бесспорно, потеря позиций на Средиземном море была бы для Великобритании тяжелым ударом. Это могло бы сильно сказаться на Индии, на Ближнем Востоке и тем самым на снабжении Англии нефтью. Кроме того, окончательная блокада ее коммуникаций на Средиземном море сильно подорвала бы снабжение Англии. Но был бы этот удар смертельным? На этот вопрос, по моему мнению, надо дать отрицательный ответ. В этом случае для Англии оставался бы открытым путь на Дальний и Ближний Восток через мыс Доброй Надежды, который никак нельзя было блокировать. В таком случае потребовалось бы создать плотное кольцо блокады вокруг Британских островов с помощью подводных лодок и авиации, то есть избрать первый путь. Но это потребовало бы сосредоточения здесь всей авиации, так что для Средиземного моря ничего бы не осталось! Какой бы болезненной ни была для Англии потеря Гибралтара, Мальты, позиций в Египте и на Ближнем Востоке, этот удар не был бы для нее смертельным. Напротив, эти потери скорее ожесточили бы волю англичан к борьбе — это в их характере. Британская нация не признала бы этих потерь для себя роковыми и еще ожесточеннее продолжала бы борьбу! Она, по всей видимости, опровергла бы известное утверждение, что Средиземное море — это жизненная артерия Британской империи. Очень сомнительно также, чтобы доминионы не последовали за Англией при продолжении ею борьбы.

Еще один вопрос состоит в том, какие последствия имел бы исход решающей борьбы за Средиземное море для Германии.[492]

Главное заключается в том, что Италия могла явиться для этой борьбы хорошей базой, но что ее вооруженные силы внесли бы в борьбу весьма скромный вклад. Это положение не требовало подтверждения событиями, поскольку тогда уже все было ясно. В частности, нельзя было ожидать, что итальянский флот будет в состоянии изгнать англичан из Средиземного моря. Германия, следовательно, должна была нести всю тяжесть этой борьбы, кроме того, дело могло осложнить то обстоятельство, что итальянский союзник рассматривал бы Средиземное море в качестве своей акватории и выставил бы свои притязания на занятие там господствующего положения.

Если бы мы хотели лишить Великобританию ее позиций на Средиземном море, надеясь нанести ей этим смертельный удар, то надо было забрать Мальту и Гибралтар и изгнать англичан из Греции и Египта. Не подлежит сомнению, что немецкие вооруженные силы, если бы они перенесли свои действия в район Средиземного моря, в военном отношении решили бы эту задачу. Однако этот путь неизбежно повел бы дальше. Захват Гибралтара требовал согласия Испании, которого фактически нельзя было получить, следовательно, нужно было оказать давление на Испанию. Это так или иначе привело бы к окончанию нейтралитета Испании. Германии ничего бы не оставалось, как организовать охрану побережья Пиренейского полуострова с согласия или против воли испанского и португальского правительств и одновременно взять на себя снабжение этого района. Необходимо было бы считаться с сопротивлением как в Испании, так прежде всего и в Португалии, которая считала, что ее колонии в этом случае будут вскоре оккупированы англичанами. Во всяком случае, Пиренейский полуостров надолго поглотил бы значительную часть немецкой армии. Насильственная оккупация стран Пиренейского полуострова могла бы оказать катастрофическое для нас воздействие на США и латиноамериканские страны.

Если бы не удалось достичь действительного взаимопонимания с Францией, что было почти исключено ввиду итальянских и испанских претензий на французские колониальные области, то в дальнейшем стало бы необходимым занятие французской северной Африки, если мы были намерены не допустить, чтобы Англия когда-нибудь вновь овладела районом Средиземного моря.[493]

Если бы мы изгнали англичан из Египта (а в случае, если бы они закрепились ив Греции, — то и оттуда), этот путь и в восточной части Средиземного моря в дальнейшем неизбежно привел бы к странам Ближнего Востока, особенно ввиду того, что требовалось бы отрезать пути снабжения Англии нефтью. Существовало мнение, что создание базы на Ближнем Востоке дало бы Германии два преимущества. Первое — возможность угрозы Индии. Второе — выход во фланг Советскому Союзу, что могло бы удержать Советский Союз от вступления в войну против Германии. Я думаю, что такой ход мыслей является неправильным. Оставив в стороне размышления о том, какое влияние окажет укрепление немецкой армии на длительный период в странах Ближнего Востока на позицию этих народов, можно сделать два вывода: операции из района Ближнего Востока против Индии или против Советского Союза уже по одной причине использования коммуникаций никогда не могли проводиться в том объеме, который гарантировала бы действительный успех; морская мощь Англии постоянно и этом случае играла бы решающую роль; появление Германии на Ближнем Востоке ни в коем случае не удержало бы Советский Союз от вступления в войну против Германии, наоборот, скорее привело бы к этому.

Вся суть вопроса борьбы за район Средиземного моря заключается, на мой взгляд, в следующем. Утеря позиций на Средиземном море не была бы смертельным ударом для Англии. Далее, решающая борьба за Средиземное море надолго связала бы крупные немецкие силы, что сильно увеличило бы соблазн для Советского Союза начать войну против Германии. Это тем более возможно, что те призы, которые он, вероятно, хотел получить, а именно Балканы и господствующее влияние на Ближнем Востоке, можно было завоевать только в войне против Германии.

Путь через Средиземное море для достижения победы над Англией был тем обходным путем, который можно сравнить с путем Наполеона, когда он надеялся нанести смертельный удар Англии, пройдя через Египет в Индию. Этот путь должен был надолго отвлечь немецкие силы на отнюдь не решающее направление. Это положение давало, с одной стороны, возможность вооружения Британского материка, а с другой — большой шанс Советскому Союзу против Германии. Путь через Средиземное море в действительности был уклонением от решения вопроса,[494] которого не надеялись достичь в войне против Британских островов. В результате этого был избран третий путь, обсуждавшийся в 1940 году, — путь вторжения на Британские острова.

Прежде чем перейти к этому вопросу, необходимо заметить относительно ведения войны в Средиземном море, что в ней фактически, как потом часто было и в России, Гитлер никогда своевременно не сосредоточивал необходимые силы. Кардинальной ошибкой был отказ от захвата Мальты, что вполне возможно было сделать на более ранней фазе войны. Этот отказ играл решающую роль в конце концов для последовавшей затем потери Северной Африки со всеми вытекающими отсюда последствиями. Во всяком случае, в июле 1940 года Гитлер составил план вторжения на Британские острова (но не принял окончательного решения) и дал указания о проведении соответствующей подготовки.

Операция должна была готовиться под шифрованным названием “Морской лев”, но проводиться только при определенных предпосылках. О форме проведения этой операции, о трениях, которые возникли в связи с этим вопросом прежде всего между ОКХ и Главным штабом военно-морских сил, уже сообщалось другими лицами, представлявшими противную сторону. Писали также о причинах или предлогах, которые в конце концов должны были оправдать отказ от этого мероприятия.

Здесь я затрону поэтому только три важных вопроса.

Могло ли вторжение в Англию вынудить ее отказаться от борьбы, то есть принесло ли бы оно нам в случае успеха операции полную победу?

Могли ли мы вообще рассчитывать на успех вторжения и какие последствия имел бы провал этой операции?

Каковы были причины, заставившие в конце концов Гитлера отказаться от вторжения и тем самым от достижения победы над Англией и повернуть армию против Советского Союза?

По первому вопросу надо сказать, что вторжение было бы самым быстрым путем победы над Англией. Оба других пути, о которых мы говорили выше, не могли привести к быстрой победе. Но была ли бы эта победа окончательной? Возможно и весьма вероятно, что правительство Черчилля даже после завоевания Британских островов пыталось бы продолжать войну из Канады. Последовали ли бы за ним по этому пути все доминионы — этот вопрос мы не будем[495] обсуждать Во всяком случае, завоевание Британских островов не означало бы окончательного поражения Британской империи[496].

Важнейшим, видимо, было следующее: после завоевания Британских островов немцами враг потерял бы базу, которая, по крайней мере, тогда была необходима для наступления с моря на европейский континент. Осуществить вторжение через Атлантику, не пользуясь при этом в качестве трамплина Британскими островами, было в то время абсолютно невозможно, даже и в случае вступления Америки в войну. Можно не сомневаться также и в том, что после победы над Англией и вывода из строя английской авиации, изгнания английского флота за Атлантику и разрушения военного потенциала Британских островов Германия была в состоянии быстро улучшить обстановку на Средиземном море.

Можно было, следовательно, сказать, что, даже если английское правительство после потери Британских островов пыталось бы продолжать войну, оно вряд ли имело шансы выиграть ее. Последовали ли бы за Англией в этом случае доминионы?

Не перестала ли бы существовать скрытая угроза, которую представлял собой Советский Союз для Германии, если бы Советы не рассчитывали в ближайшем будущем на открытие “второго фронта” в Европе? Не мог ли бы тогда Сталин с согласия Гитлера повернуть в Азию?

Предприняла ли бы Америка свой “крестовый поход” против Германии, если бы она одна должна была по существу нести тяжесть войны?

Никто не может сейчас и не мог тогда дать на это однозначного ответа.

Конечно, Германия также не имела тогда возможности добиться мира по ту сторону морей. Одно только ясно: ее положение после успешного вторжения на Британские острова было бы несравненно выгоднее, чем когда-либо, в результате того пути, на который встал Гитлер.[497]

С военной точки зрения, следовательно, вторжение в Англию летом 1940 года, если была надежда на успех этого предприятия, несомненно, было правильным решением. Что должно было произойти или могло произойти в случае успеха Германии в этой операции с целью достижения ничейного мира, который всегда должен был быть целью разумной германской политики, не относится к области военных вопросов.

Лучше вновь вернемся к военной стороне дела и, следовательно, к решающему вопросу: могло бы быть вторжение в Англию в 1940 году успешным?

Конечно, мнения о том, имела ли операция “Морской лев” шансы на успех или нет, всегда разделяются. Одно ясно, что эта операция была связана с чрезвычайным риском. Ссылка на необходимость колоссального технического снаряжения, которое понадобилось союзникам при вторжении 1944 года (десантные суда для высадки танков, плавучие гавани и т.д.), недостаточна для того, чтобы сделать вывод о провале немецкого вторжения, обеспеченного тогда по существу значительно более примитивными переправочными средствами. Недостаточно также указать на абсолютное превосходство союзников в 1944 году в воздухе и на море, как бы ни важны были оба эти фактора.

С другой стороны, если Германия летом 1940 года даже и приблизительно не имела столько преимуществ, то у нее было одно решающее преимущество, а именно то обстоятельство, что она вначале не могла встретить на английском побережье какую-либо организованную оборону, обеспеченную хорошо вооруженными, обученными и хорошо управляемыми войсками. Фактически летом 1940 года Англия была почти абсолютно беззащитна на суше перед вторжением. Эта беззащитность была бы почти полной, если бы Гитлер не дал уйти из Дюнкерка английскому экспедиционному корпусу.

Успех вторжения в Англию летом 1940 года зависел от двух факторов: от возможно более раннего проведения этой операции с тем, чтобы нанести поражение Англии на суше еще в момент ее полной беззащитности и чтобы одновременно использовать благоприятные метеорологические условия лета (в июле, августе и начале сентября в Ла-Манше море было обычно спокойно); от возможности в достаточной степени парализовать действия английской авиации и флота на период форсирования и захвата плацдармов.[498]

Очевидно также, что из-за непостоянства погоды, а также неясности того, сможет ли немецкая авиация обеспечить себе превосходство в воздухе над Ла-Маншем хотя бы на этот период, операция “Морской лев” всегда была связана с очень большим риском.

Учитывая этот риск, ответственные высшие инстанции медлили и со многими оговорками рассматривали вопрос об этой операции.

Уже тогда было ясно, что у Гитлера не лежало сердце к этой операции. В исполнительных органах можно было заметить отсутствие при этих приготовлениях настойчивости и энергии со стороны высших инстанций. Генерал Йодль, начальник штаба оперативного руководства вооруженными силами, даже видел в этой попытке вторжения своего рода шаг отчаяния, делать который общая ситуация никак не вынуждала.

Командующий военно-воздушными силами Геринг, которого руководство вооруженными силами, как всегда, недостаточно строго контролировало, не рассматривал воздушную войну против Англии, которой он руководил, как часть — хотя и самую существенную — операции по вторжению всей германской армии. Методы использования авиации, которые в конце концов сильно потрепали ее, показывают скорее, что он рассматривал воздушную войну против Британских островов как самостоятельный оперативный акт и в соответствии с этими установками руководил ею.

Главный штаб военно-морских сил, который первым поставил вопрос о вторжении в Англию, при исследовании практических возможностей проведения этой операции пришел к выводу, что эту операцию при определенных предпосылках можно провести. Но, несмотря на это, он прекрасно отдавал себе отчет в слабости своих средств.

Наиболее положительную позицию занимало, пожалуй, ОКХ, хотя оно сначала (до победы над Францией) вообще не рассматривало вопрос о возможности вторжения на Британские острова. Совершенно ясно, однако, что те, кто в первую очередь рисковал собой при операции “Морской лев” — предназначенные для вторжения части сухопутной армии, — как раз наиболее интенсивно готовились к ней и относились к этому делу с верой в успех. Думаю, что я имею право утверждать это, так как подчиненный[499] мне 38-й ак должен был действовать в первом эшелоне армии вторжения, из Булони в Бексхилл-Бичи Хэд. Мы были убеждены в возможности успеха, но не недооценивали и опасности. Вероятно, однако, мы недостаточно знали то, что тревожило два других вода вооруженных сил, особенно военно-морской флот.

Известно, что в основном две причины, или два предлога, заставили Гитлера отказаться в конце концов от плана операции “Морской лев”.

Первое — тот факт, что подготовка этой операции займет много времени, в результате чего первый эшелон вторжения сможет начать форсирование пролива самое раннее 24 сентября, то есть в то время, когда — даже в случае удачной операции первого эшелона — не будет никакой гарантии, что можно ожидать в проливе метеорологических условий, способствующих дальнейшему проведению операций.

Второе и решающее обстоятельство состояло в том, что нашей авиации в этот период не удалось достичь необходимого воздушного превосходства над Англией.

Если даже мы согласимся с тем, что в сентябре 1940 года эти факторы могли казаться решающими для отказа от вторжения в Англию, то тем самым мы не дадим еще ответа на вопрос, было ли возможно вторжение при другом руководстве в Германии. Но именно об этих факторах в конечном счете идет речь, когда мы оцениваем решение Гитлера уклониться от решающей битвы с Англией и напасть на Советский Союз.

Речь идет, следовательно, о вопросе, были ли оба названных фактора — затягивание операции “Морской лев” и недостаточные результаты воздушной битвы за Англию — неизбежными.

Что касается первого из этих факторов — откладывание срока высадки до последней декады сентября, — то ясно, что этого можно было избежать. Если бы существовал какой-либо “военный план”, в котором заранее был бы предусмотрен также вопрос о нанесении поражения Англии, то значительная часть технических приготовлений к вторжению могла бы быть предпринята еще до окончания кампании на западе. Если бы существовал такой план, то было бы немыслимо, чтобы Гитлер дал возможность по каким-либо причинам уйти из Дюнкерка английскому экспедиционному корпусу. По крайней мере, оттягивания сроков высадки до осени не произошло бы, если бы немецкое руководств[500] приурочило вторжение к моменту поражения Франции, то есть к середине июня, а не к середине июля. Подготовка к вторжению на основе поступившего в июле приказа при полном использовании всех возможностей могла быть вообще закончена к середине сентября. Если бы решение было принято четырьмя неделями раньше, то это дало бы возможность начать форсирование пролива уже в середине августа.

Что касается второго фактора, ставшего причиной отказа от операции “Морской лев” — недостаточные результаты “воздушной битвы за Англию”, — то в связи с этим необходимо сказать следующее: надо считать ошибкой военного руководства намерение достичь превосходства в воздухе над Англией посредством изолированной воздушной войны, начатой за много недель до наиболее раннего срока вторжения.

Руководство хотело получить гарантии успеха вторжения посредством овладения воздушным пространством над Англией еще до вторжения. Тем самым только растратили силы немецкой авиации в преждевременных боях, проводившихся при неблагоприятных условиях.

При здравой оценке собственных и вражеских сил и возможностей у командования военно-воздушными силами, по меньшей мере, должно было возникнуть сомнение в том, достаточно ли своих сил и способны ли они добиться решающего успеха в борьбе против английской авиации и авиационных заводов, ведя бои над Англией.

Сначала командование немецких военно-воздушных сил недооценивало английскую истребительную авиацию, переоценивало действия своей бомбардировочной авиации и было застигнуто врасплох известием об оснащении противника эффективной системой радарных установок. Кроме того, у наших бомбардировщиков и прежде всего истребителей был недостаточный радиус действия и тем самым недостаточная глубина вторжения. Вражеская авиация смогла уйти от наносившихся нами ударов, имевших цель уничтожить ее. Мы не говорим уже о том, что немецкие истребители должны были вести бой над Англией при более неблагоприятных условиях, чем противник. Бомбардировщики не могли получать достаточного прикрытия истребителями, если они совершали полеты за пределами радиуса действия истребителей. Только одно это соображение должно было побудить командование[501] воздушных сил начать решающие бои против английской авиации лишь в тот момент, когда она могла бы принять бой в равных условиях, то есть над проливом или над побережьем, в непосредственной оперативной связи с вторжением.

Немецкое командование, наконец, сделало еще одну ошибку, изменив оперативную цель воздушных налетов, несмотря на упомянутые ранее, частично предвиденные, частично неожиданные неблагоприятные условия борьбы как раз в тот момент, когда успех операции висел на волоске. 7 сентября главное направление атак было перенесено на Лондон — цель, не имевшую никакой оперативной связи с подготовкой вторжения.

Как бы ни было желательным добиться превосходства в воздухе еще до начала вторжения, все же здравый учет всех факторов должен был заставить немецкое Главное командование использовать авиацию для решающего удара только в связи с вторжением.

Конечно, можно возразить, что при таком способе использования сил немецкой авиации она имела бы слишком много задач, а именно: налеты на английские воздушные базы в Южной Англии; прикрытие с воздуха посадки десантов на суда во французских портах; защита транспортов при пересечении пролива; поддержка первого эшелона войск вторжения при их высадке; запрещение действий английского флота во взаимодействии с военно-морским флотом и береговой артиллерией.

Но эти задачи не надо было решать все одновременно, хотя по времени они должны были решаться быстро одна за другой. Так, например, английский флот, за исключением легких кораблей, базировавшихся на порты Южной Англии, мог, видимо, вступить в бой лишь тогда, когда первый эшелон войск вторжения уже высадился бы.

Судьба сражения зависела бы от исхода большой воздушной битвы, которая разыгралась бы над проливом или над Южной Англией, с того момента, когда начали бы операции армиями военно-морской флот. В этой битве условия для немецкой авиации были бы значительно благоприятнее, нежели при ее налетах на британский материк. Такой способ ведения войны, естественно, означал бы, что все было бы поставлено на карту. Но это и было той ценой, которую следовало заплатить в тех условиях, если уж вообще решились предпринять вторжение.[502]

Если Гитлер в сентябре 1940 года по упомянутым выше причинам отложил план вторжения в Англию, то эти причины тогда, может быть, действительно были основательными. В то время внутри германского Главного командования не было никого, кроме политического деятеля Гитлера, кто отвечал бы за общее руководство военными действиями. Не было инстанции, которая бы своевременно подготовила план войны против Англии и которая была бы в состоянии руководить вторжением как единой операцией всех трех видов вооруженных сил.

Если германское командование летом 1940 года в результате описанных мною причин упустило шанс успешно закончить войну с Англией, то причины этого заключаются, во всяком случае, не только в недостатках организации высшего командования, но в значительной мере в политической доктрине Гитлера.

Очевидно, не подлежит сомнению, что Гитлер имел желание избежать войны с Англией и с Британской империей. Он часто говорил, что не в интересах Германии уничтожить Британскую империю. Если даже и не доверять полностью этим заявлениям Гитлера, то одно все же ясно: Гитлер знал, что в случае уничтожения Британской империи наследником будет не он и не Германия, а Америка, Япония или Советский Союз. Если исходить из этих соображений, то его позиция по отношению к Англии всегда будет понятна. Он не хотел войны с Англией и не ожидал ее. Он хотел, если это было возможно, избежать решающей схватки с этой державой. Эта его позиция и то обстоятельство, что он не ожидал такой полной победы над Францией, объясняют нам и то, почему Гитлер не имел плана войны, предусматривавшего после победы над Францией победу и над Англией. В конце концов, он не хотел высаживаться в Англии. Его политическая концепция противоречила стратегическим требованиям, выявившимся после победы над Францией. Роковым было то обстоятельство, что его политическая концепция нашла симпатии со стороны англичан.

Гитлер всегда был настроен против Советского Союза, хотя он в 1939 году и заключил договор со Сталиным. Он не доверял этой стране и одновременно недооценивал ее. Он опасался традиционных экспансионистских устремлений русского государства, которому он, правда, Московским пактом сам снова открыл ворота на запад.[503]

Можно предполагать, что Гитлер сознавал, что когда-нибудь оба этих режима, ставшие непосредственными соседями, столкнутся. Далее, политик Гитлер был одержим идеей “жизненного пространства”, которое он считал себя обязанным обеспечить немецкому народу. Это жизненное пространство он мог искать только на востоке.

Если приведенные мною соображения и допускали отсрочку столкновения с Советским Союзом до более позднего времени, то они должны были с новой силой овладеть умом такого человека, как Гитлер, после того, как он, победив Францию, практически стал хозяином на континенте, тем более, что угрожающие скопления советских войск на восточной границе Германии возбуждали сомнения относительно будущей позиции Кремля.

Теперь Гитлер был поставлен перед вопросом о вторжении в Англию. Он, без сомнения, понимал большой риск, связанный тогда с таким предприятием. Если бы вторжение не удалось, то действовавшие там силы немецкой армии и флота были бы потеряны. Немецкая авиация также была бы значительно ослаблена в этой безуспешной битве. С чисто военной точки зрения, однако, даже неуспех вторжения в Англию не означал еще такого ослабления германской военной мощи, которое нельзя было бы восстановить. Более серьезными были бы политические последствия. Взять хотя бы тот факт, что провал вторжения укрепил бы стремление англичан продолжать войну. Можно указать далее на позицию Америки и Советского Союза, которую они заняли бы в этом случае. Но прежде всего подобное явное военное поражение, каким был бы провал вторжения в Англию, серьезно подорвало бы престиж диктатора в Германии и во всем мире.

Но такой опасности диктатор не мог подвергать себя. Он всегда уклонялся от мысли о решительной схватке с Англией (а в силу неправильного понимания английской политической концепции тешил себя надеждой прийти в конце концов к соглашению с этой страной), так он и на этот раз испугался риска. Он хотел избежать риска решающей битвы с Великобританией. Вместо того, чтобы победить эту страну, он надеялся убедить ее в необходимости соглашения, пытаясь выбить из ее рук последний “континентальный меч”, на который Англия, видимо, возлагала надежды: Этим уклонением от, безусловно, большого военного и политического риска Гитлер совершил великую ошибку. Ибо одно[504] было ясно: если Гитлер побоялся начать битву против Англии в благоприятный момент, то Германия рано или поздно должна была очутиться в критической обстановке. Чем дольше затягивалась война с Англией, тем больше становилась опасность, грозившая Германии с востока.

После того, как Гитлер отказался от решающего сражения с Англией летом 1940 года и упустил единственный для него шанс, он больше уже не мог играть на “выжидание”. Под давлением необходимости он решил теперь попытаться путем превентивной войны ликвидировать такого противника, как Советский Союз, поскольку на Западе больше не было противника, который был бы ему опасен на континенте.

В действительности же Гитлер из страха перед риском вторжения в Англию пошел на еще больший риск войны на два фронта. Однако вследствие запоздалого планирования вторжения и в конечном счете отказа от него он потерял целый год. Год, который мог бы решить исход войны. Потеря времени, которую Германии уже было не возместить.

С отменой операции “Морской лев” 38-й корпус вернулся в конце сентября к нормальной боевой жизни. Наши переправочные средства были выведены из портов, подвергавшихся налетам английской авиации. Но еще ничего не было известно о намерениях Гитлера относительно Советского Союза, так как окончательное решение о нападении на Советский Союз было принято много позднее. Первый намек на надвигающиеся события я получил только тогда, когда был вызван весной 1941 года для получения новой задачи.[505]

Вторжение глазами начальника Генерального штаба сухопутных сил[506]

Прежде всего следует отметить, что в течение всего первого периода войны (от Данцигского кризиса до начала операции “Гельб”) Ф.Гальдер, начальник штаба ОКХ, практически не упоминает в своем дневнике Англию. Ну, не входила она в круг первоочередных забот командования сухопутных сил!

Гальдер утомительно подробен: он описывает посещения дантиста, подарки по случаю всевозможных памятных дат, расположение помещений на передовом командном пункте. Он скрупулезно перечисляет офицеров, явившихся для представления по случаю нового назначения, записывает подробности мелочных препирательств с Герингом или Йодлем, подробно останавливается на высказываниях фюрера. И, конечно, в сферу его внимания попадает любой, сколь угодно мелкий вопрос реального руководства войной — вплоть до дисциплинарных прав офицеров-ветеринаров или организации рутинной штабной игры по организации тыла в 12-й армии.

Однако Гальдер даже не упоминает в своих заметках о “плане Редера”, подготовленном осенью 1939 года. То есть начальник штаба сухопутных сил вообще не обсуждал предложения ОКМ — ни с главкомом, ни с Гитлером. Это означает, что никакого реального оперативного плана, требующего внимания и оценки (хотя бы и раздраженно отрицательной) вообще не было; гросс-адмирал высказал некий набор пожеланий, который прочие командующие не пожелали услышать.

Следует иметь в виду, что ОКХ, формально подчиняясь ОКВ, сосредоточило в своих руках нити действительного управления войной. В распоряжении ОКВ не было реальных дивизий: Кейтель и Йодль могли требовать их привлечения к той или иной операции, могли даже заручиться в этом вопросе поддержкой[507] фюрера, но окончательное решение принимало все-таки ОКХ. И ОКХ делало это, сообразуясь прежде всего со своими планами.

Гитлер достаточно редко (особенно на первом этапе войны) отдавал прямые и недвусмысленные приказы. Но даже и они могли быть несколько задержаны или изменены “военной необходимостью”, “сложившейся обстановкой” и “повреждениями линий связи”. Командование сухопутными силами свою власть понимало и широко ею пользовалось.

Любой оперативный план, требующий участия армейских частей, где бы он ни возник — в “Люфтваффе”, у Редера, в ОКВ, даже у фюрера лично, — требовал согласования с ОКХ и без такого согласования был обречен на забвение.

То есть план, который не обсуждался в ОКХ, был не более чем эскизом, “протоколом о намерениях”. В данном случае, он оказался еще и неуместен: руководство вермахта увязло в перманентно откладывающейся, но ожидаемой “со дня на день” французской кампании.

Первый раз Гальдер упоминает Англию только 5 марта 1940 года. Упоминает в странной редакции, едва ли не пародийной:

“Подарок главкому от генерального штаба 22.3 по случаю 40-летия его военной службы. Служебный дневник ОКХ. Книгу нужно писать по главам и назвать „ОКХ в войне с Англией”.

Далее, 9 марта начальник штаба ОКХ подробно описывает тактическое учение с применением дымов (по площади). Речь пока идет о подготовке к французской кампании, но в мае-июне 1940 года вермахт не будет использовать задымление, зато во всех вариантах операции “Морской лев” этой тактической схеме отводится важное место:

“Недостаток учения — слабое дымообразование. Мое впечатление от учения: задымление площадей является действенным средством нарушения огня противника. В то время как огонь осколочно-фугасными снарядами может лишь частично помешать ведению огня противником, так как вместо выбывших огневых средств могут быстро появиться новые, задымление затрудняет противнику длительное ведение планового огня. Ему приходится поэтому вести непрерывный огонь. Но поскольку противник не знает, когда ему нужно открывать огонь, то и этот метод оказывается ненадежным. Таким образом, противник будет вынужден[508] перестроить свою систему оборонительного огня, отказаться от фланкирующих огневых средств и усилить систему фронтального огня. Это явится для противника новинкой, освоиться с которой в условиях боя у него не будет времени. (...) Вопрос использования танков требует особого изучения”.

24 апреля в ходе общего разговора на политические темы, вызванного венгерско-румынским кризисом, всплыла идея блокады Босфора и Дарданелл авиацией, действующей с баз в районе Бриндизи. Вне всякой связи с предыдущим разговором Гальдер фиксирует: “мысль о нападении на Крит и на английские корабли в Гибралтаре”.

Идея эта просуществовала, видимо, до 3 мая. В этот день в письме к Муссолини Гитлер категорически высказывается против всякого расширения войны. В изложении Гальдера это звучит следующим образом:

“На юге и в центральной части Норвегии операции закончены; сейчас идет очистка Северной Норвегии”. — Сожалеет, что англичане не выступили более крупными силами. Относительно американского послания: “Я полагаю, что все чаще появляющиеся у Рузвельта угрожающие нотки — достаточная причина, чтобы предусмотрительно и как можно быстрее положить конец войне”.

Внимание Гальдера полностью поглощено кампанией во Франции. 24 мая он констатирует появление новых обстоятельств, чрезвычайно важных в свете предстоящей битвы за Британские острова:

“Танковая группа Клейста впервые докладывает о превосходстве противника в воздухе”.

Итак, воспользовавшись тем, что Второй воздушный флот Кессельринга действует с далеко расположенных аэродромов на территории Германии, английские истребители смогли захватить локальное господство в воздухе над районом Дюнкерка.

Весьма важная запись сделана 29 мая. Лаконично, едва ли не вскользь:

“Предложения об увеличении численности воздушно-десантных войск. Мы должны отдать 16-й пехотный полк. У меня — никаких возражений”.

Второй этап битвы за Францию (операция “Рот”) не вызвал серьезного волнения в ОКХ. Тем не менее, легкой прогулкой, как[509] почему-то считает Макси, это наступление не было. В записи от 11 июля говорится:

“14-й армейский корпус имеет только 35 процентов танков от того количества, которое было у него 10 мая. Больше всего пострадала 9-я танковая дивизия (много машин подорвалось на минах). Лучше обстоит дело с танками в 10-й дивизии (100 танков), действия которой также должны быть отмечены.

Силы войск на исходе. Они могут вести только преследование, но не в состоянии участвовать в крупном наступлении (“синдром усталости”). Боеспособность личного состава обеих дивизий составляет лишь 50 процентов”.

Что касается планируемой Макси переброски крупных сил авиации в Бельгию, то 14 июня Гальдер отмечает в своем дневнике:

“Для строительства мостов важно перебросить из Брюсселя несколько эшелонов с материалами в Амьен и Лан. Но при нынешней ситуации вряд ли возможно доставить сюда сейчас какой-либо существенный груз по железной дороге. Пока нет никаких разговоров о вторжении. Более того, начинаются подготовительные работы по демобилизации части армии и переходу сухопутных войск на новую организационную структуру. Гальдер записывает:

“...сухопутные войска выполнили свою задачу. (...) На ВВС и ВМС ложится задача — вести войну с Англией одним”. (Запись от 15 июня.)

“Ближайшее время покажет, заставят ли наши успехи вступить Англию на путь благоразумия, или же она попытается одна вести войну и дальше. В этом случае война приведет Англию к полному разгрому и может надолго затянуться”. (Запись от 22 июня; это, пожалуй, первое серьезное замечание Ф.Гальдера о перспективах войны с Англией. Заметим, что о вторжении речь пока не идет. На следующий день Ф.Гальдер указывает: “Боеприпасы для орудий „К-5” и „К-12” (против Англии)”.)

Лишь 26 июня разговор о предстоящей английской операции становится сколько-нибудь предметным. Характерно, что с самого начала он идет в весьма взвинченном тоне:

“Он опять наговорил своему командующему, что планируемая нами перегруппировка не что иное, как желание оскорбить[511] Бока. И он лучше уйдет в отпуск, а его делами пусть занимается главный ветеринар. Такая мнительность начинает раздражать. Какого-либо разумного довода против наших мероприятий он привести не может и только из стремления не дать себя ущемить хочет теперь получить кусочек побережья на Ла-Манше. Его заявления, что нынешнее распределение сил не представляет какой-либо серьезной угрозы для Англии, выглядят ребяческими. Угрозу Англии представляет количество сосредоточенных на побережье дивизий, а не разграничительные линии между ними”.

1 июля обсуждение вторжения в Англию переводится, наконец, на практическую почву:

“Шнивинд (из главного командования военно-морских сил):

А. Основным условием успешного ведения войны является господство в воздухе (если оно будет обеспечено, десантная операция, возможно, вообще не потребуется). — Спокойная вода[512]!

В. С середины октября — туман.

С. Исходный район: Остенде — Гавр.

D. Может быть выделено большое количество малых судов (до 1000).

Маскировка, меры ПВО! 100 тыс. человек — в первом эшелоне.

Для проведения десанта пригодны только мелкие каботажные суда.

Е. Прикрытие и поддержка десанта на втором этапе перехода морем и в период высадки должны быть обеспечены авиацией.

F. Угроза со стороны подводных лодок противника может быть устранена с помощью противолодочных сетей. Угроза со стороны надводных кораблей противника может быть ограничена постановкой минных заграждений и действиями подводных лодок и авиации в сочетании с огнем береговой артиллерии.

G. Крутой берег — только в районах Дувра, Данджнесса и мыса Бичи-Хед. В остальном побережье удобно для высадки. Твердое дно.

Н. Лодки системы д-ра Федера находятся в стадии разработки и испытаний. Выпуск достаточного количества, по-видимому, будет возможен в июле.[513]

Кроме того, необходимы большие самоходные паромы для перевозки танков (проект Тодта).

Лееб доложил, что, как ему известно, высадка десанта в Англии не предполагается. Я ему ответил, что, несмотря на это, следует проанализировать возможности проведения такой операции, ибо если политическое руководство поставит эту задачу, понадобится величайшая быстрота.

По данным управления вооружений:

1. Может быть подготовлено танков-амфибий: около 100 танков Pz.III и 20 танков Pz.IV.

2. Танки будут грузиться по 40 машин на паром. Выгрузка — с помощью специальных приспособлений.

3. Новые дымовые бомбы обеспечивают создание густой дымовой завесы на длительное время.

Необходимо создать в самом ближайшем будущем экспериментальные формирования из танкистов, саперов и моряков для проведения широких практических опытов. Вопрос о командовании этими формированиями и о задачах, которые будут стоять перед отдельными родами войск, следует также разрешить в ближайшее время”.

На следующий день все эти вопросы обсуждались на совещании с главнокомандующим сухопутными силами в Фонтенбло. 3 июля начинается рассмотрение оперативных вопросов.

“Затруднения с железными дорогами. База снабжения для операции против Англии не потребуется: такая база уже имеется в виде налаженной ранее системы снабжения правого стратегического фланга Западного фронта в период наступления в южном направлении. (...)

1. Необходимые условия[514]: хорошая погода, превосходство авиации.

2. Характер операции: “форсирование большой реки” на участке Остенде — Гавр.

3. Возможность высадки: крутой берег в районах Дувра, Данджнесса, мыса Бичи-Хед. В остальном побережье вполне допускает высадку десанта, хотя и сильно обрывисто.

4. Силы: 1-й эшелон: шесть пехотных дивизий (отборные соединения) с четырьмя танковыми батальонами.

5. Технические средства: танки-амфибии, паромы, огнеметные танки, штурмовые лодки с Рейна. Дымовая завеса. Воздушный десант. Десантные саперные части.[515]

6. Подготовка: а) особый штаб Рейнгарта (его следует заменить); Ь) комбинированные учения и опыты в Путло (полигон на Балтийском море) или лучше на побережье Северного моря; с) отбор частей и соединений, определение численности; d) аэрофотосъемка оборонительных сооружений (срочно!); е) Канарис; f) служба связи; е) создание в генштабе рабочей группы во главе с Грейфенбергом. В нее должны быть включены Буле и представитель военно-морского флота, а также Тома, Якоб, Бранд, Тиле, Лисс, Цильберг и Рерихт.

7. Маскировка: введение противника в заблуждение распространением ложных слухов. Действительный оперативный замысел замаскировать масштабом приготовлений. Комплекс пропагандистских мероприятий и действительные приготовления.

8. Боевая подготовка: ориентировать на выполнение особых задач!

9. Сроки: Август — середина октября (с середины октября — туман).

10. Составление проекта оперативного плана — в ближайшее время.

(…)

Развертывание авиации против Англии. Противовоздушная оборона в полосах групп армий “В” и “С” недостаточна...”

Итак, лишь 3 июля главное командование сухопутных сил начинает планирование операции. И тому есть очевидное объяснение: до начала июля внимание ОКХ было приковано к кампании во Франции и условиям перемирия.

4 июля в обсуждение операции включилось руководство “Люфтваффе”:

“Штапф:

Доклад о намерениях главного командования военно-воздушных сил:

Конечная цель: разгромить авиацию противника, подорвать снабжение, разрушить промышленность. Эти задачи резко не разделять (наряду с этим — нанести урон морскому флоту противника). Следует использовать каждую предоставляющуюся возможность для нападения на противника в воздухе и на земле. При[516] этом, однако, учитывать необходимость сохранения своих сил на длительное время для выполнения этих задач.

Вражеская служба ВНОС и служба связи, по-видимому, хорошо организованы. Несколько раз во время наших налетов, противник, по-видимому, был заранее оповещен.

Наши самолеты должны менять время своих налетов и вылетов. Необходимо обеспечить прикрытие истребителями и истребителями-бомбардировщиками.

Действия в переходной период: отдельные налеты с нашей стороны. Задача — нарушить работу промышленности противника и нападать на его самолеты.

Готовность к переходу в общее наступление: в конце этой недели развертывание будет закончено. Обеспеченность — четыре боекомплекта боеприпасов и четыре заправки горючим”.

Теперь совещания по вопросам вторжения следуют ежедневно. Запись за 5 июля:

1. О штабе Рейнгарта: сначала местопребывание штаба — Берлин, потом — Путло. Основную часть штаба отправить вперед, в Путло!

Задача: установить взаимодействие с командующим армией резерва, военно-морским флотом, организацией Тодта и использовать все предоставляющиеся возможности для развертывания работ; сначала — в небольшом масштабе. В дальнейшем работы должны принять широкий размах. Как можно скорее перейти к практической работе!

Шнивинд, Фромм, Лееб, Якоб, Тома и другие должны прислать к Рейнгарту своих заместителей.

2. Об Англии:

А. Наметить районы высадки морского десанта (используя также Шербур в качестве базы) и воздушного десанта.

В. Выяснить, что имеется в распоряжении для проведения воздушного десанта (Штапф).

С. После этого — наметить части, которые надлежит специально экипировать для воздушного десанта (Буле; согласовать с ВВС).

D. Проведение десанта: подвижные соединения перебросить по воде. Сначала только из района Кале; второй эшелон также из[518] района Шербур. Поскорее подвезти воздушно-десантным частям их автопарки для придания им подвижности.

Е. Танки-амфибии на 01.08.1940 г.:

90 танков Pz.III с 37-мм пушкой

10 танков Pz.IV с 50-мм пушкой

28 танков Pz.IV

12 тяжелых противотанковых пушек.

Главнокомандующий требует 180 танков-амфибий.

Максимальная глубина воды, допустимая для амфибий, до сих пор — 7 м (необходимо 15 м). Скорость в воде 5-7 км/час; мешающее действие прилива[519].

F. Проект транспортировки Тодта. Поставить в известность Рейнгардта. (...)

G. Вооружение, снаряжение. Командующему армией резерва подготовить все вооружение (горновьючные орудия, орудия на конной тяге и т.д.), которое необходимо для усиления первого эшелона десанта, перебрасываемого по воде и воздуху. Ускорить поступление этого вооружения в войска. (...)

I. Срок — 15 августа. (...)

К. Якоб: Торпедные катера, штурмовые лодки, навесные моторы для лихтеров.

L. Артиллерия: Какая артиллерия имеется в распоряжении? Развертывание артиллерии и прикрытие ее с воздуха. Снабжение боеприпасами. (...)

N. Какие дивизии и корпуса следует выделить для десантной операции? Отобрать!

О. Обеспечить возможность проведения боевой подготовки!

Организовать сухопутный учебный лагерь в районе севернее Соммы. Руководство — Штраус (9-я армия).

Р. Требования к военно-морскому флоту и авиации. Время, необходимое флоту для подготовки и проведения десанта. (...)

Бранд доложил о намечаемых действиях артиллерии при высадке десанта в Англии.

Развертывание артиллерии (от пушек образца 1912 года до 150-мм пушек).[520]

Ведение огня по побережью и по всей глубине обороны. Прикрытие артогнем флангов до и после высадки десанта на английское побережье”.

Запись за 6 июля:

“Грейфенберг, Буле, Тома. Обсуждался характер десантной операции в Англии и обусловленные этим требования к группировке войск и их снаряжению”,

В течение первой недели июля вермахт провел небольшую, но удачную репетицию вторжения. В воскресенье, 7-го числа, Гальдер упоминает захват островов в Ла-Манше. В этот же день главнокомандующие видами вооруженных сил “получили устные указания о дальнейшем ведении войны[521]”. В понедельник детали предстоящей операции обсуждал штаб командующего сухопутными силами. О принятии каких-либо существенных решений Гальдер не сообщает.

Запись за 9 июля:

“G. Предоставление отпусков начнется с 20:7 (в течение пяти месяцев весь личный состав сухопутных войск на Западе получит 21-дневный отпуск). (...) Во второй половине дня — работа над планом десантной операции против Англии”.

Запись за 10 июля:

“Грейфенберг: характер наступления, расчет сил, требования в ВВС и ВМС. (...)

Вечером поступил документ от главного командования военно-морских сил: от нас требуют составления заявок на перевозки по морю, которые они должны осуществлять. Так не годится. Подобная, слишком централизованная система руководства потребует очень длительного времени”.

Вечером 10 июня Гальдер докладывает Браухичу проект оперативного плана, утром следующего дня Браухич его принимает “в целом”.

Весьма важные замечания сделаны 11 июля:

Пропускная способность железных дорог между Германией и оккупированными областями к 20:8 приблизится к довоенной. (...) Каналы: восстановление идет медленно. В первую очередь восстанавливаются бельгийские каналы и каналы, связывающие Париж с Лиллем. (...)

Воздушно-десантные войска будут готовы к 15:8: 400 транспортных самолетов по 20 человек с пулеметом да каждый (всего[522] 8 тыс; человек); 110 грузовых планеров по 12 человек на каждый.

Количество авиатранспортных средств для перевозок — лишь в пределах вышеназванных цифр. (…)

Тактика английской авиации такова, что нам трудно перехватывать их самолеты, идущие с баз на полевые аэродромы и обратно, и сосредоточивать превосходящие силы для нападения на них. Для разгрома[524] авиации потребуется от 14 до 28 дней.

(...) Следует начать подготовку к проведению ряда организационных мероприятий в двух полках каждой из 13 дивизий 1-й волны (Буле),

(...) Россия и Англия: обе ищут сближения.. Не исключена возможность соглашения об Ираке, которое послужит основой для союза “медведя и кита”, как это было в 1908 году.

(...) Америка в общем занята предвыборной кампанией: по-видимому, положение Рузвельта теперь нельзя считать непоколебимым”.

Важнейшей датой следует считать 13 июля. В этот день состоялся доклад у фюрера о наступлении на Англию. Гитлер принял предложения командования ОКХ в качестве основы для практической подготовки и отдал соответствующие приказы. При этом фюрер предложил “провести особые операции по захвату острова Уайт и полуострова Корнуолл с целью морального воздействия на противника и подавления его воли к сопротивлению”. Обсуждалось также артиллерийское обеспечение “мостов” через Ла-Манш.

“Фюрера больше всего занимает вопрос, почему Англия до сих пор не ищет мира. Он, как и мы, видит причину этого в том, что Англия еще надеется на Россию. Поэтому он считает, что придется силой принудить Англию к миру. Однако он несколько неохотно идет на это. Причина: если мы разгромим Англию, вся Британская империя распадается. Но Германия ничего от этого не выиграет. Разгром Англии будет достигнут ценой немецкой крови, а пожинать плоды будут Япония, Америка и др.”.[525]

15 июля предпринимаются первые организационные шаги:

“Выделение и распределение дивизий для операции против Англии, организация управления, новая разграничительная линия между группами армий „В” и „А”. (...) Обсуждение результатов работы штаба Рейнгардта. Организация 1-го эшелона десантных войск”.

На следующий день состоялось очередное совещание у главкома.

“А. 29.7. начнется подвоз дополнительной матчасти в дивизии, который будет закончен к 7.8.

(...) Грейфенберг представил на доклад проекты первоначальных приказов о перегруппировке войск для операции против Англии. Их следует переработать в ряде моментов. Относительно парада[526] еще не решено. Обстановка становится невыносимой.

Тома доложил об опытах с танками-амфибиями и о ремонтных работах в танковых соединениях. Так как почти все танки Pz.III и Pz.IV стянуты в Париж для парада, теряется лучшее время для отдыха и укомплектования частей.

Грейфенберг: состоялся разговор об отдаче приказов на подготовку операции против Англии. Я дал руководящие указания для военно-штабной игры с целью выяснения ряда организационных вопросов.

По данным главного командования ВВС, в распоряжении имеется 1 тыс. транспортных самолетов, из которых ? готовы к использованию и 150 планеров[527].

По данным главного командования ВМС, в распоряжении имеется 2 тыс. барж (будут готовы, однако, лишь через восемь недель)”.

Наконец, 17 июля отдается “первый приказ на развертывание против Англии”.

“Грейфенберг (с Нацмером) представил план переброски 1-го и 2-го эшелонов десанта. (...)[528]

Аббергер: 1) подготовка к высадке десанта в Англии начата; 2) область работы: десантные мостки, буксируемые плоты, оборудование судов, боевая подготовка; 3) взаимодействие с начальником транспортного отдела по вопросу сбора речных судов; 4) взаимодействие со штабом Рейнгардта по вопросам боевой подготовки.

Саперы имеют в своем распоряжении:

300 штурмовых лодок с полным экипажем (по шесть человек в лодке).

50-60 плотов-понтонов и, кроме того, понтоны из Рейнской области и Шперенберга[529], из которых можно составить 20–25 плотов (в расчете один плот на каждую роту).

Грейфенберг: военно-штабные игры для анализа будущей операции против Англии. 22-й пехотной дивизии подготовиться к перевозке на самолетах”.

19 июля в Берлине происходит торжественное заседание рейхстага, на котором подводятся итоги Французской кампании. Экстраординарное повышение получил Герман Геринг, ставший рейхсмаршалом. Ряду генералов присвоено звание фельдмаршала, Ф.Гальдер стал генерал-полковником. В этот день, конечно, состоялся ряд важных совещаний. Обсуждаются только сугубо практические, организационные вопросы: теперь действительно начата “боевая работа” высших штабов по подготовке вторжения.

“Директива № 16 получена. Она содержит в форме приказа в основном то, о чем я 13:7 докладывал в Бергхофе.

Новым является требование о создании штаба группы армий для руководства десантной операцией и приказ о переводе к 1:8 в Гиссен важнейших отделов главного командования сухопутных войск, необходимых для руководства операцией.

Требуется представление огромного количества документальных материалов. На их основе в будущем вырастет новая „директива”.

(...)

Б. Количество судов будет меньше, чем предполагалось (учет хозяйственных нужд). Необходимо широко использовать суда из оккупированных областей. Саперы восемнадцати дивизий, расположенных в Германии, и дивизий, намеченных к расформированию, выделяются в распоряжение Рейнгарда.[530]

Переоборудование[531] для десанта будет проведено органами главного командования военно-морских сил в Мангейме, Дуйсбурге, Антверпене, Амстердаме, Роттердаме,