Мозг ценою в миллиард (fb2)

- Мозг ценою в миллиард (а.с. Гарри Палмер-4) 974 Кб, 281с. (скачать fb2) - Лен Дейтон

Настройки текста:



Лен Дейтон Мозг ценою в миллиард

Весна — красна девица,
лето — мать,
осень — вдова,
зима — мачеха.
Русская пословица

Две мифические страны — Калевала и Пойхола — ведут бесконечную войну. Каждой хочется заполучить волшебную мельницу, которая мелет соль, зерно и деньги. И то, что она мелет, никогда не кончается. Самый главный в этой войне — старик Вайнамойнен. Он колдун и мудрец, а еще музыкант, играющий мелодии на щучьих костях. Вайнамойнен добивается руки прекрасной девушки Айно, но она предпочитает утопиться, нежели выйти замуж за старика.

Из финского народного эпоса

Говорят, что мистер Поль Гетти как-то сказал, что нынче миллиард долларов уже не стоит того, что раньше.

Нубар Гульбекян

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Лондон — Хельсинки

Вверх-вниз, лентяйка мисс.
У парня новый хозяин…
Детский стишок

1

Сегодня мне исполнилось сто лет.

Я брился и в безжалостном свете лампочки видел в зеркале ванной старое усталое лицо. Конечно, можно было утешить самого себя тем, что такое же лицо и у Хамфри Богарта. Но он обладает еще и париком, полумиллионом долларов в год и дублером, который выполняет за него рискованные трюки. Я смазал порезы на лице. В странной перспективе зеркала мазок крема на щеке напоминал белый след ракеты над оборотной стороной луны.

Стоял февраль, и за окном шел снег — первый снег этого года. Расторопный агент по связям с публикой мог бы его преподнести журналистам как сенсацию. Снег искрился и плыл в воздухе, оседал на волосах девушек. Он был рассыпчатый и хрустящий, как свежие кукурузные хлопья к завтраку, посыпанные сахаром. Не было ничего общего между этим неестественно белым снегом и той дрянью, которая вызывает истерику у служащих Британской железной дороги. Этим утром, в понедельник, снег сминался под каблуками ботинок и высился белыми пирамидами вдоль стен конторы на Шарлет-стрит, где я работал.

Я бросил Алисе свое «доброе утро», и получил в ответ «да не топчитесь же!..» Это прекрасно отражало характер наших взаимоотношений.

Наша контора на Шарлет-стрит — это старая скрипучая трущоба. Обои на стенах пузырятся, в полу торчат металлические заклепки, потому что половицы починить уже невозможно. На лестничной площадке первого этажа висит табличка: «Комнаты для монтажа кинофильмов», а под ней — рисунок земного шара. Африка на этом рисунке, на мой взгляд, слишком узка. Из-за дверей обычно слышно, как работает кинопроектор, и сильно пахнет клеем для кинопленки. Следующая лестничная площадка была недавно покрашена зеленой краской. На одной из дверей — бланк с загнутым уголком, на котором написано: «Б. Айзекс, театральный портной». Одно время это казалось мне очень забавным.

Я слышал, как за моей спиной, пыхтя, поднималась по лестнице Алиса с банкой растворимого кофе. Из диспетчерской доносился рев духового оркестра. Долиш, мой начальник, постоянно жаловался на шум от этой пластинки, но справиться с диспетчерами не могла даже Алиса.

— Доброе утро, — сказала моя секретарша Джин, рослая девушка лет двадцати пяти. Ее лицо всегда так спокойно, словно она принимает нембутал, а высокие скулы и тщательно уложенные черные волосы делают ее красивой безо всяких дополнительных ухищрений. Временами я думал, что влюблен в Джин, а временами казалось, что это она влюблена в меня. Но эти времена, к сожалению, никогда не совпадали.

— Хорошая была вечеринка? — спросил я.

— Думаю, вам она понравилась. Когда я уходила, вы пили пиво, стоя на голове.

— Не преувеличивайте, Джин. Почему вы сбежали домой без предупреждения?

— Пришло время кормить двух моих кошек. К тому же в полтретьего ночи я определенно привыкла ложиться спать.

— Жаль, — вздохнул я.

— Бывать на вечеринках с вами значит оставаться там в одиночестве. Вы усаживаете меня, обходите всех приглашенных, с каждым болтаете, а потом удивляетесь, почему это я с ними не перезнакомилась.

— Но сегодня вечером, — сказал я, — мы пойдем ужинать вдвоем — вы и я. В какое-нибудь тихое местечко.

— Не будем рисковать. Вечером я сама приготовлю дома юбилейный ужин — ваши любимые блюда.

— В самом деле?

— Если вы не против их отведать.

— Обязательно приду, — пообещал я.

— Да уж лучше не отказываться. — Она небрежно чмокнула меня и добавила: — Счастливого дня рождения.

Потом поставила на стол стакан воды и положила на мою промокашку две таблетки «Алка-Селтер» — отличного средства от изжоги.

— Сразу бы положили в воду, — проворчал я.

— Я побоялась, что вы не перенесете шума лопающихся пузырьков. — Она открыла корзинки для входящих и исходящих бумаг и принялась за огромную кипу корреспонденции.

К середине дня мы не очень-то продвинулись с работой, и я сказал:

— Мы даже со «входящими» не разобрались…

— Можем завести корзину «незаконченных дел»…

— Типично по-женски, — сказал я. — Лучший способ решить проблему — переименовать ее. Вы не можете сами просмотреть часть этих бумаг и передать их без меня?

— Я уже сделала это…

— Тогда отберите те, где помечено «только информация», завизируйте и передайте дальше. Это даст нам передышку.

— Так и будем обманывать сами себя?

— А вы придумайте что-нибудь получше.

— Я думаю, надо получить письменное указание из Организации. Тогда мы хоть будем уверены, что занимаемся только теми делами, которыми должны заниматься. А в этой корзине наверняка много бумаг, которые нас не касаются.

— Любовь моя, иногда мне кажется, что ни одно из этих дел нас не касается.

Джин посмотрела на меня отсутствующим взглядом, что могло означать неодобрение. Но скорее всего, она думала о своей прическе.

— В честь дня рождения идем в тратторию, — объявил я.

— Но я ужасно выгляжу…

— Конечно, — согласился я.

— Мне нужно причесаться. Дайте мне пять минут.

— Даю вам шесть! — Я был щедр. Она действительно думала о прическе.


Мы позавтракали в траттории «Терацца»: домашняя лапша по-карбонарски, мозговая кость, кофе. В течение всего ленча — Пол Роджер. Марио поздравил меня с днем рождения и поцеловал Джин, чтобы подчеркнуть торжественность момента. Он щелкнул пальцами. Появился ликер. Я щелкнул пальцами, и снова зазвучал Пол Роджер. Так мы и сидели, пили шампанское с ликером «Стрега», щелкали время от времени пальцами и пытались постичь абсолютную истину и уверовать в собственную безграничную мудрость. Вернулись в контору в 3.45, и я впервые осознал, как опасен линолеум на лестнице.

Когда я входил в кабинет, селектор жужжал, как пойманная в кулак муха.

— Да? — сказал я.

— Немедленно, — потребовал Долиш.

— Немедленно, сэр, — осторожно отозвался я.

Мой начальник Долиш занимал единственную в здании комнату с двумя окнами. Она была удобной, однако сверх меры заставленной не слишком ценной антикварной мебелью. Пахло отсыревшим пальто. Долиш был педантом и всегда выглядел как коронер короля Эдуарда. Тусклые волосы тронуты сединой, длинные тонкие руки. Читая, он водил кончиками пальцев по странице, как будто осязание помогало лучше понимать текст.

Он взглянул на меня из-за стола.

— Это вы падали на лестнице?

— Я споткнулся, — сказал я. — Снег налип на ботинки.

— Конечно, мой мальчик, это снег, — усмехнулся Долиш. Мы оба уставились в окно: снег пошел еще сильнее, ветер гнал его по улице и большие белые хлопья неслись вдоль сточной канавы.

— Я сейчас готовлю премьер-министру очередное дело № 378. Ненавижу эти дела по урегулированию — на них слишком легко подскользнуться.

— Это верно, — сказал я и обрадовался, что мне не придется это дело подписывать.

— Как вы думаете, — спросил Долиш, — этот парень ненадежен?

Дело № 378 было периодическим обзором лояльности «закрытых» особ — всяких важных химиков, инженеров и т. д. Я знал, что Долишу просто необходимо поразмышлять вслух, поэтому только хмыкнул в ответ.

— Вы же знаете, кто меня беспокоит. Вы знаете его.

— Никогда не занимался его делом. — Пока еще молено было выбирать, я постарался ясно дать понять, что ничего не знаю. Мне было известно, что у Долита имелась еще одна неприятная бомбочка под названием «Дело № 378, подраздел 14» — дело профсоюзных боссов. Прояви я малейшую заинтересованность, и оно окажется на моем столе…

— Что лично вы думаете о нем? — спросил Долиш.

— Способный молодой студент. Социалист. Получил диплом с отличием и очень доволен собой. Однажды утром он проснется обладателем замшевого жилета, двух детишек, работы в рекламном агентстве и закладной на 10 тысяч в Хемпстеде. Подписан на «Дейли Уоркер», так что может со спокойной совестью читать «Стейтсмен». Вполне безобиден. — Я надеялся сойти за неумелого болтуна.

— Очень хорошо, — сказал Долиш, переворачивая страницы досье. — Мы дадим вам эту работу.

Я никогда не полажу с боссом.

Долиш начертал распоряжение на первом листе дела и швырнул папку в корзину «Исходящие».

— Есть еще одна проблема, — сказал он, потянулся за тонкой папкой, открыл ее и прочитал имя:

— Олаф Каарна. Вы его знаете?

— Нет.

— Журналисты, имеющие высокопоставленных неосторожных друзей, называют себя политическими комментаторами. Каарна — один из них. Его информация пользуется авторитетом. Сам он — финн. С комфортом.

Последним словечком Долиш пользуется, чтобы подчеркнуть высокие личные доходы.

— Тратит уйму времени и денег для сбора сенсационной информации. Два дня тому назад он обратился к сотруднику нашего посольства в Хельсинки. Просил подтвердить пару мелких технических деталей для статьи, которую намерен напечатать в следующем месяце в «Кансан уутисет». Это левая газетенка. Если найдется что-то, способное нанести нам ущерб, то именно она может зажечь фитиль. Конечно, мы не знаем, что раскопал Каарна, но он утверждает, что имеет доказательства, будто бы британская разведка проводит в Северной Европе широкомасштабную операцию с центром в Финляндии.

Долиш улыбнулся, произнеся эту тяжеловесную фразу, и я улыбнулся тоже. Предположение, что Росс в Военном министерстве руководит огромной шпионской сетью, было весьма забавно.

— А что ответил ему сотрудник посольства?

— Бог его знает, — отмахнулся Долиш. — Но это дело надо выяснить. Несомненно, Росс пошлет кого-нибудь из своих. Министерство иностранных дел тоже в курсе, и вряд ли О’Брайан проигнорирует возникшую ситуацию.

— Это напоминает мне вечеринку, где все принимаются обсуждать ту девушку, которая ушла первой.

— Именно, — подтвердил Долиш. — Вот почему я хочу, чтобы вы отправились туда уже завтра утром.

— Минутку, — сказал я. Масса причин делала мой отъезд невозможным, но алкоголь еще туманил мой мозг. — Паспорт. Получим ли мы его в Министерстве иностранных дел или срочно затребуем у военного ведомства, в любом случае мы себя обнаружим. Они нас задержат, если захотят.

— Загляните к нашему другу в Элдгейте, — подсказал Долиш.

— Но сейчас уже полпятого вечера…

— Точно, — Долиш был непробиваем. — А ваш самолет вылетает в 9.50 утра. У вас в запасе еще 16 часов.

— Кроме того, я переутомился. — Это был мой последний довод.

— Переутомление — это просто состояние ума. Над некоторыми заданиями вы работаете гораздо больше, чем надо, над другими — наоборот. Нужно быть беспристрастнее.

— Но я даже не знаю смысла моей поездки в Хельсинки.

— Повидайте Каарна. Расспросите его о статье, которую он готовит. В прошлом он наделал глупостей — покажите ему пару страничек из его досье. Он будет благоразумен.

— Пригрозить ему?

— Великий Боже, ни в коем случае. Сначала пряник, потом — кнут. Если понадобится, купите его статью. Он вряд ли откажет.

— Это вы так считаете. — Я старался не показывать своего волнения. — В этом здании найдется по меньшей мере шесть человек, которые неплохо справятся с этой миссией. Даже если она и не так проста, как вы уверяете. Я же не говорю по-фински. У меня нет там близких друзей, я не знаю страны и не читал ни одного из связанных с этим дел. Почему же именно я должен туда ехать?

— Вы, — сказал Долиш, снимая очки и заканчивая дискуссию, — меньше других боитесь холода.


Старая Монтагю-стрит — это маленький грязный кусочек владений Джека-потрошителя в Уайтчэпел. Темные бакалейные лавки, непременные бочки с селедкой, магазин, где продается птица для еврейских праздников, ювелирные магазинчики. Развалины. Трущобы. Тут и там разбросаны свежевыкрашенные лавки с арабской вязью на вывесках — свидетельство новой волны обездоленных иммигрантов, наводняющих гетто. Три темнокожих малыша ездят кругами, быстро крутя педали старых велосипедов… За жилыми домами — снова магазины. В окне типографии — засиженные мухами образцы визитных карточек. Буквы полиняли и приобрели бледно-пастельный цвет, а сами карточки пересохли и висят на свету с закрученными углами. Велосипеды оставили на тонком снежном покрове замысловатые следы.

Дети наблюдали, как я вошел в типографию. Дверь перекосилась и открывалась с трудом. Над моей головой забренчал колокольчик, с которого посыпалась пыль. В маленькой передней стоял старый прилавок со стеклянной крышкой. Под стеклом — образцы различных материалов и деловых визитных карточек. На полке пылились пачки бумаги, всякая канцелярская мелочь, объявление, гласившее: «Мы принимаем заказы на штампы», и засаленный каталог.

Когда смолкли отзвуки колокольчика, из задней комнаты донесся женский голос:

— Это вы звонили по телефону?

— Да, я.

— Поднимайся, милок…

Затем очень громко и отнюдь не так любезно женщина крикнула:

— Он здесь, Санни.

Я обошел прилавок и поднялся по узкой лестнице.

Сквозь грязные окна задней комнаты я увидел двор, заваленный сломанными велосипедами и ржавыми ваннами, припудренными снегом. Комната показалась мне несоразмерно маленькой. Я попал в дом, построенный для гномов.

Санни Сонтаг работал наверху. Его комната казалась чище других, хотя хлама в ней было еще больше. Значительную ее часть занимал стол с белой пластмассовой столешницей, на котором стояли банки из-под джема с пуансонами, иглами и ракелями, гравировальными инструментами с деревянными ручками размером с ладонь и два блестящих оселка для работы с маслом. Вдоль стен располагались пронумерованные коричневые картонные коробки.

— Мистер Джолли, — сказал Санни Сонтаг, протянув мягкую белую руку, пожатие которой оказалось неожиданно сильным, как тиски. Я познакомился с Санни, когда он подделал для меня паспорт Министерства общественных работ на имя Питера Джолли. С тех пор, глубоко веря в собственное рукоделие, бывшее смыслом его жизни, он всегда звал меня «мистер Джолли».

Санни Сонтаг был неопрятным мужчиной среднего роста. Он носил черный костюм, черный галстук и черную шляпу с загнутыми полями. Шляпу он, по-моему, не снимал никогда. Под распахнутой курткой — серый кардиган ручной вязки со спущенной петлей. Когда он поднялся и подтянул кардиган, я увидел, что тот распустился еще больше.

— Привет, Санни, — сказал я. — Извини за поспешность.

— Ничего. Постоянный клиент заслуживает особого внимания.

— Мне нужен паспорт, — сказал я. — Для поездки в Финляндию.

Он напомнил хомяка в деловом костюме, когда, подняв подбородок и сморщив нос, пару раз повторил слово «Финляндия». Раздумывая, он бормотал: «Скандинавский паспорт нельзя — слишком легко проверить регистрацию. Нельзя и паспорт страны, в которой требуется виза на въезд в Финляндию, потому что у меня нет времени сделать вам визу». Быстрым движением он пригладил усы. «Западная Германия… нет…» Бормоча и морщась, он осматривал свои полки, пока не нашел большую картонную коробку. Локтем освободил место на столе и вытряхнул все ее содержимое. Это оказались несколько дюжин старых паспортов. Некоторые из них были разорваны, были паспорта с отрезанными углами, а от некоторых вообще остались разрозненные страницы, перехваченные резинкой.

— Этот хлам — для «раскурочивания», — объяснил Санни. — Я вынимаю из них страницы с нужными визами и подлечиваю их. Но это для дешевых подделок, для вас они не годятся. А вот где-то здесь у меня была прекрасная маленькая Республика Ирландия. Если вам понравится, то через пару часов все будет готово.

Он быстро просмотрел искалеченные документы и извлек ирландский паспорт. Я протянул ему три бледные фотографии. Санни внимательно рассмотрел их, достал из кармана записную книжку, поднес к глазам и прочитал микроскопическую запись.

— Демпси или Броуди, — сказал он. — Что вам больше нравится?

— Мне все равно.

Он опять подтянул кардиган, из которого вылезла длинная шерстяная нитка. Санни быстро намотал ее на палец и оборвал.

— Тогда пусть будет Демпси. Мне больше нравится эта фамилия. Как насчет Лайама Демпси?

— Просто великолепно!

— Я бы не стал говорить с ирландским акцентом, мистер Джолли, — укоризненно сказал Санни. — Он очень труден, ирландский акцент.

— Я пошутил, — улыбнулся я. — Человек с таким именем, как Лайам Демпси, и театральным ирландским акцентом получит все, что ему положено.

— Вот это правильно, мистер Джолли, — одобрил Санни.

Я заставил его повторить это имя несколько раз. Он хорошо разбирался в именах, а мне не хотелось бы перевирать собственную фамилию. Я встал к мерной линейке у стены, и Санни записал мой рост: 5 футов и 11 дюймов. Потом приметы — голубые глаза, шатен, смуглый цвет лица, видимых шрамов нет.

— Место рождения? — спросил Санни.

— Кинсейл?

Санни громко засопел, выражая несогласие.

— Никогда. Такое маленькое местечко… Слишком опасно. — Он втянул воздух через сжатые зубы. — Фиаско, — сказал с жалостью.

Я немного поторговался, но потом согласился.

— Ладно. Фиаско, — сказал я.

Он прошелся вокруг стола, неодобрительно хмыкая и приговаривая:

— Слишком опасно — Кинсейл, — как будто я пытался перехитрить его.

Подвинув к себе ирландский паспорт, он завернул манжеты рубашки поверх рукавов куртки, вставил в глаз стеклышко, каким пользуются часовщики, и стал внимательно разглядывать строчки документа. Затем поднялся и уставился на меня, как бы сравнивая со своим впечатлением.

Я спросил:

— Ты веришь в перевоплощение, Санни?

Он вытер губы и улыбнулся мне, словно видел впервые в жизни. Может, так оно и было, может, он был достаточно осторожен, чтобы не видеть и не запоминать своих клиентов.

— Мистер Джолли, — сказал он, — моя профессия заставляет меня встречаться с разными людьми. С теми, к кому мир был жесток, и с теми, кто сам был жесток к миру. Поверьте, они редко оказывались одними и теми же людьми. Но никому не дано сбежать от судьбы, разве что после смерти… Писатель Антон Чехов говорит нам: «Когда человек появляется на свет, он может выбрать одну из трех дорог. Других нет. Если он пойдет направо, его съедят волки. Если он пойдет налево, он съест волков. А если он пойдет прямо, он съест сам себя». Вот что говорит нам Чехов, мистер Джолли. Сегодня вечером вы уйдете отсюда Лайамом Демпси, но не оставите в этой комнате ничего своего. Судьба дала всем своим клиентам номера, — он провел рукой по своим пронумерованным коробкам, — и сколько бы раз мы ни меняли свое обличье, она всегда помнит наш номер…

— Ты прав, Санни, — сказал я, поразившись, какая богатая философская жила открылась в этом неприметном захолустье.

— Я прав, мистер Джолли, поверьте — я прав…

2

Аэропорт Хельсинки — не самое подходящее место для конфиденциального телефонного разговора. Аэропорты вообще редко для этого пригодны — там установлены местные коммутаторы, разговоры записываются и, кроме того, слишком много полицейских, изнывающих от избытка свободного времени. Поэтому я взял такси и поехал на железнодорожный вокзал.

Хельсинки похож на хорошо управляемый провинциальный городок. Он пахнет деревьями и кипящим маслом, как деревенский магазинчик. Модные рестораны включают в меню копченые языки северных оленей вместе с говяжьим филе а ля Россини и делают вид, что они прекрасно уживаются с бесконечными озерами и лесами, похороненными глубоко под снегом и льдом. Хельсинки — всего лишь приложение к Финляндии, городская случайная фантазия, где полмиллиона людей пытаются забыть о том, что на расстоянии одной автобусной остановки начинаются тысячи и тысячи квадратных миль одиночества и арктической пустоши.

Огромное коричневое здание вокзала было похоже на приемник выпуска 1930 года. Мужчины с красными после сауны лицами торопливо шли вдоль длинных рядов заляпанных грязью автобусов. Время от времени раздавался неприятный скрежет зубчатых передач, и один из них срывался с места, чтобы нестись дальше по бесконечным дорогам страны.

В кассовом аппарате я разменял пятифунтовую банкноту и занял телефонную кабинку. Трубку сняли немедленно, как будто на другом конце провода сидели у телефона в ожидании звонка.

— «Стокманн»? — спросил я. Это был крупный универсам в Хельсинки, чье название даже я смог произнести.

— Ei, — ответил человек, снявший трубку. «Ei» значит «нет».

Я сказал «Hyvää iltaa», то есть «добрый вечер». Я долго тренировался в произношении этой фразы. Мой собеседник дважды сказал «Kiitos» — «спасибо». Я повесил трубку. На привокзальной площади поймал другое такси, ткнул пальцем в карту улиц, и шофер кивнул головой. Мы влились в дневной поток машин на Алексантеринкату и через какое-то время остановились у порта.

Было довольно тепло для этого времени года. Настолько тепло, что в районе гавани во льду были сделаны проруби, в которых плавали утки, но все-таки недостаточно тепло, чтобы ходить без меховой шапки. Если, конечно, вы не хотели, чтобы ваши уши отвалились и раскололись на мелкие кусочки.

Пара тележек, покрытых брезентом, обозначала место утреннего базара. На берегу морская пена смерзлась в грязные глыбы льда. Небольшая группа солдат и военный грузовичок ждали парома. Время от времени солдаты смеялись и, резвясь, толкали друг друга. Пар от их дыхания поднимался вверх, как дым над сырыми дровами.

По прорубленному во льду каналу подошел паром. Загудел, пуская пар, который протянулся новым шрамом в замерзающем воздухе, подчеркивая мокрую рану стылого неба.

Укрывшись за шпангоутом, я закурил сигару «Галуа» и наблюдал, как военный грузовик вползал на погрузочный пандус. На рыночной площади стоял человек с большой связкой воздушных шаров, наполненных водородом. Ветер подхватывал их, и шары раскачивались над продавцом, как ярко раскрашенный тотем, так, что он с трудом сохранял равновесие. Седовласый бизнесмен в каракулевой шапке коротко спросил о чем-то у продавца. Тот кивнул в сторону парома. Седой мужчина отошел от него, так и не купив шарика. Я почувствовал, как закачался паром под тяжестью грузовика. Раздался гудок, предупреждающий последних пассажиров, плеснула вода, и тупоносая посудина двинулась в путь, раздвигая гущу плавающего льда.

Седовласый мужчина присоединился ко мне на палубе. Это был крупный человек, чье тяжелое пальто только подчеркивало его габариты. Серая каракулевая шапка и меховой воротник хорошо подходили к его волосам, сливаясь с ними, когда он поворачивал голову в сторону моря. Ветер выдувал искры из его трубки. Он облокотился на поручень рядом со мной, и мы оба рассматривали огромные ледяные глыбы. Казалось, что кабаре тридцатых годов разбросали по этой гавани свои великолепные белые рояли.

— Извините, — сказал седовласый, — вы случайно не знаете номер телефона универсама «Стокманн»?

— 12-181, — сказал я, — если только вам нужен не ресторан.

— Номер ресторанного телефона я знаю, — сказал мужчина, — 37-350.

Я согласно кивнул.

— Зачем они все это затеяли? — спросил он.

Я пожал плечами:

— Кто-то в организационном отделе начитался шпионских романов.

Моего собеседника явно передернуло от слова «шпионские». Это одно из тех слов, которых следует избегать так же, как художники избегают слова «художник».

— Все мое время уходит на то, чтобы запоминать, что говорите вы и что говорю я, — пожаловался он.

— Мое тоже, — сказал я. — И возможно, мы все время говорим не то.

Человек с меховым воротником рассмеялся, и из его трубки вылетело несколько искорок.

— Итак, их двое. Оба остановились в гостинице «Хельсинки», и мне кажется, что они знают друг друга, хотя и не разговаривают.

— Почему?

— Прошлым вечером они остались в столовой вдвоем. Оба сделали заказ на английском языке и достаточно громко, чтобы услышал каждый из них, и все же они не представились друг другу. Два англичанина в чужой стране ужинают в одиночестве и даже не обменяются приветствием. Я хочу спросить, естественно ли это?

— Вполне, — ответил я.

Седовласый пососал трубку и кивнул головой, обдумав мой ответ и добавив эту информацию к своему опыту.

— Один примерно вашего роста, худощавый — килограммов семьдесят пять, тщательно бреется, голос четкий, держится и разговаривает, как армейский офицер. Ему примерно тридцать два года. Второй выше ростом, говорит громко с преувеличенным английским акцентом, лицо очень белое, часто смущается. Ему около двадцати семи лет, худой, весит, наверное…

— Хорошо, — прервал я, — картина ясна. Первый — человек Росса, из Военного министерства, второй — из Министерства иностранных дел.

— Мне тоже так показалось. Первый зарегистрировался под именем Сигера. Вчера вечером он распил рюмочку с вашим военным атташе. Второй называет себя Бентли.

— Вы хорошо поработали! — сказал я.

— Это самое малое из того, что мы могли бы сделать, — ответил он, неожиданно показав на замерзшее море. Кто-то возник на палубе за нашими спинами. Мы уставились на один из ледяных островков, как будто только что обменивались о нем впечатлениями. Подошедший неловко затоптался, привлекая внимание.

— Одна финская марка, — сказал он. Получил плату за проезд и вернулся в служебную кабину.

— Помимо этих понтеров из частной школы, имел ли Каарна контакты с другими иностранцами? — продолжил я разговор.

— Трудно сказать. Городок полон приезжих. Здесь американцы, немцы, даже финны… — Он в замешательстве повертел пальцами.

Из-за льдов появился остров Суоменлинна и на причале — группа людей, ожидающих следующего парома.

— Эти двое не навещали Каарна?

Мужчина отрицательно помотал головой.

— Тогда пора кому-нибудь сделать это, — констатировал я.

— Предвидятся неприятности?

Мы почти доплыли до места. Шофер уже заводил мотор армейского грузовика.

— Не беспокойтесь, — сказал я. — Это не такая работа.


Я проснулся в гостинице «Хельсинки» в 7 часов следующего утра. В комнату вошла официантка. Она поставила поднос около кровати. Две чашки, два блюдца, два кофейника, завтрак на двоих. Я повел себя так, будто в ванной комнате спряталась моя подруга. Официантка открыла ставни, и холодный северный свет ворвался в комнату. Когда она ушла, я высыпал в каждый кофейник по полпакета слабительного шоколада. Потом позвонил в бюро обслуживания. Оттуда пришел человек, которому я объяснил, что произошла ошибка. Кофе предназначался двум мужчинам внизу, в холле, мистеру Сигеру и мистеру Бентли. Я дал ему номера их комнат и одну марку. Затем принял душ, побрился, оделся и расплатился за гостиницу.

Я прогулялся, заглядывая в магазинчики, расположенные на первых этажах домов. Уборщицы наводили окончательный лоск на блестящие полы еще закрытых магазинов. Двое полицейских в меховых шапках завтракали в кафе «Колумбия». Я занял место у окна и посмотрел через площадь на железнодорожный вокзал Сааринен, возвышающийся над городом. Ночью шел снег, и дворники с лопатами расчищали автобусную остановку.

Я съел завтрак. Яйца и апельсиновый сок были замечательными, но кофе этим утром мне почему-то не хотелось.

В южной части Хельсинки, где живут и работают дипломаты, стоят тихие старомодные каменные дома. Припарковаться там не сложно. Каарна жил в одном из таких домов, сохранившем до сих пор следы бомбежек русских самолетов. Обстановка в вестибюле отличалась той сдержанной бесцветной элегантностью, которую создают сталь, стекло и гранит. Квартира Каарна находилась на четвертом этаже, номер 44. Небольшая светящаяся табличка рядом с кнопкой звонка гласила: Доктор Олаф Каарна. Я позвонил три раза. Я не договаривался с Каарна о встрече, но знал, что он работает дома и редко выходит из квартиры до ленча. Я еще раз нажал кнопку, подумав, что он, наверное, натягивает купальный халат и чертыхается. Ответа по-прежнему не было, и, посмотрев сквозь прорезь для писем, я смог разглядеть только темный журнальный столик, доверху заваленный почтой, и три закрытые комнаты. Тяжелая дверь неожиданно подалась вперед, распахнулась, и я чуть не полетел на коврик у двери. Снова нажав кнопку звонка, я на всякий случай придержал дверь носком ботинка. Когда стало ясно, что никто и не собирается подходить к двери, я быстро вошел в квартиру. Мельком глянул на груду писем, а затем осмотрел все комнаты. Кухня. Прибрана аккуратно, насколько возможно это сделать, не передвигая мебель. Гостиная, похожая на отдел «Скандинавский модерн» в большом магазине. Обжитым выглядел только кабинет. Книги стояли на полках вдоль стен, а на столе из соснового дерева были беспорядочно разбросаны бумаги. Пузырьки с чернилами и канцелярские машинки для сшивания бумаг использовались как пресс-папье. За столом — застекленный книжный шкаф с рядами толстых папок, аккуратно надписанных на финском. На подоконнике стояла подставка с пробирками, чистыми и использованными, а под ним — маленькое бюро с блоком марок, нож для вскрытия конвертов, весы, пузырек с клеем, пустая бутылочка из-под лака для ногтей и следы просыпанной пудры.

Журналиста я нашел в спальне.

Каарна был меньше ростом, чем можно было судить по фотографиям. Его шаровидная голова была слишком велика для такого тела. Лысая макушка блестела на фоне роскошного ковра. Рот открылся, обнажая неровные верхние зубы. Тело распростерлось поперек неприбранной кровати, один ботинок зацепился за изголовье, не позволяя телу соскользнуть на пол. Изо рта по носу стекала струйка крови, заливая глаза и растекаясь в центре лба отметиной, напоминающей кастовый знак у индусов. Бабочка в горошек завернулась под воротник, а белый нейлоновый лабораторный халат был заляпан сырым яйцом, еще скользким и свежим.

Каарна был мертв.

Пятно крови с левой стороны спины казалось черным кровавым пузырем под нейлоновым халатом. Окно в комнате было широко распахнуто. Кровь еще не свернулась и не застыла, хотя было холодно. Я внимательно осмотрел его коротко подстриженные чистые ногти, под которыми, как уверяют лекторы, мы можем найти массу подсказок. Под ногтями не было ничего, что можно было бы рассмотреть без электронного микроскопа. Если его застрелили через открытое окно, тогда понятно, почему тело отбросило на кровать. Я решил посмотреть, нет ли вокруг раны кровоподтека, но, едва взял его за плечо, тело начало падать — он еще не успел окоченеть — и свалилось на пол бесформенной кучей. Падение вызвало шум, и я прислушался, не отреагируют ли на это в квартире этажом ниже. Тут я услышал, как движется лифт.

Наверное, логичнее было бы остаться здесь, но я уже пересекал холл, вытирая платком дверные ручки и усиленно соображая, не прихватить ли с собой почту, пока есть время.

Лифт остановился на этаже, где была квартира Каарна. Из него вышла симпатичная девушка и, прежде чем посмотреть в мою сторону, осторожно закрыла дверцу лифта. Она была в белом полушубке и меховой шляпке. В руках держала портфель, который показался мне тяжелым. Она подошла к квартире № 44, и мы вдвоем несколько секунд молча смотрели на закрытую дверь.

— Вы уже позвонили? — наконец спросила она. Ее английский был великолепен. Видимо, я не очень-то похож на финна. Я кивнул, и она сама нажала на звонок и долго не отпускала кнопку. Мы подождали. Она сняла ботинок и каблуком заколотила по двери.

— Он, наверное, у себя в конторе, — заявила она. — Не хотите ли пойти к нему туда?

Лондон сообщал, что конторы у Каарна не было, а Лондон не мог ошибиться.

— Непременно пойду, — сказал я.

— У вас бумаги или просто записка?

— И то и другое, — ответил я. — Бумаги и записка.

Она направилась к лифту, повернувшись в пол-оборота ко мне и продолжая разговор:

— Вы работаете на профессора Каарна?

— Временами, — сказал я. На лифте мы спустились молча. У девушки было ясное, спокойное лицо, безупречный цвет кожи. Думаю, это от мороза. На губах — никакой помады, лицо чуть припудрено, а глаза немного подведены черным карандашом. Небольшие пряди выбивались из-под меховой шляпки и ложились на плечи. Она была блондинка. В вестибюле она взглянула на мужские часы, которые носила на руке.

— Почти полдень. Нам лучше подождать, когда кончится ленч.

— Давайте сначала завернем в его контору. Если его там не окажется, мы позавтракаем где-нибудь поблизости, — предложил я.

— Это невозможно. Его контора находится в бедном районе рядом с автотрассой 5, дорога Лахти. Там и поесть негде.

— Что касается меня…

— …вы не голодны. — Она улыбнулась мне. — Но я голодна, так что, пожалуйста, пригласите меня на ленч.

Она нетерпеливо схватила меня за руку. Я пожал плечами и побрел в сторону центра, бросив взгляд на открытое окно квартиры Каарна. В доме напротив в ожидании мог бы сидеть стрелок с оптической винтовкой. Правда, в этом климате окна с двойными стеклами заклеиваются на всю зиму, и прождать можно долго.

Мы шли по широкой улице, по образцово подметенным тротуарам. На обочинах высились груды неподатливого льда, напоминающие японские сады камней. Надписи были неразборчивы и непонятны, за исключением таких как «Эссо», «Кока-Кола» и «Кодак», вклинившихся между финскими словами. Небо становилось все серее и ниже, и когда мы входили в кафе «Каартингрилли», снова посыпались снежные хлопья.

«Каартингрилли» — длинное узкое помещение — было заполнено теплым воздухом, пропитанным запахом кофе. Половина стены выкрашена в черный цвет, другую половину занимают огромные окна, за которыми открывается красивый пейзаж. Отделка — дерево и медь. Все кафе было заполнено молодежью, кричащей, флиртующей и пьющей кока-колу.

Мы сели в дальнем углу, из которого была видна стоянка с белыми от снега машинами. Без своего тяжелого полушубка девушка выглядела значительно моложе, чем мне показалось. Вообще, Хельсинки заполнен девушками со свежими лицами, рожденными после возвращения солдат домой. 1945 год оказался годом самых красивых финнов. Интересно, была ли эта девушка одним из достижений этого времени.

— Лайам Демпси, гражданин Эйре, — представился я. Эйре — «домашнее» название Ирландии, хотя некоторое время она и официально так называлась. — Я собираю материалы для профессора Каарна в связи с переводом денежных средств из Лондона в Хельсинки. Большую часть времени я живу в Лондоне.

Она протянула через стол руку, и я пожал ее.

— Меня зовут Сигне Лайн. Я финка. Раз вы работаете на профессора Каарна, мы поладим, потому что профессор Каарна работает на меня.

— На вас, — подчеркнул я.

— Не лично на меня, — она улыбнулась. — На организацию, которая меня наняла.

— Что же это за организация? — спросил я. К нашему столику подошла официантка. Сигне сделала заказ на финском, не спрашивая меня, чего я желаю.

— Все в свое время, — сказала она.

На улице ветер гнал снег волнами. Человек в яркой вязаной шапочке с помпоном, с трудом передвигаясь и пригибаясь от ветра, нес автомобильный аккумулятор и старался не поскользнуться на твердом блестящем льду.

Наш ленч состоял из холодных бутербродов с мясом, супа, пирожных с кремом, кофе и стакана холодного молока, которое является национальным напитком финнов. Сигне вгрызалась во все это, как циркулярная пила. Но еще и успевала спрашивать меня о том, где я родился, сколько я зарабатываю и был ли я женат. Она задавала вопросы бесцеремонно и озабоченно, как это делают женщины, если очень заинтересованы в ответах.

— Где вы остановились? Почему вы не едите свое пирожное?

— Я нигде не остановился, а пирожные с кремом мне нельзя.

— Хорошо, — сказала она, потом обмакнула палец в шоколадный крем и поднесла его к моим губам, склонив голову набок так, что ее длинные золотистые волосы упали на лицо. Я слизнул крем.

— Вам понравилось?

— Очень.

— Тогда ешьте.

— Ложкой совсем не так вкусно.

Сигне улыбнулась и намотала на палец длинную прядь волос, затем спросила, где я собираюсь остановиться. Она заявила, что хотела бы забрать документы, предназначенные для Каарна, но я отказался расстаться с ними. Наконец мы договорились, что я принесу документы завтра, когда мы встретимся, и до тех пор не буду искать Каарна. Она дала мне пять банкнот по сто марок — больше 55 фунтов стерлингов, — как единовременную плату, а затем приступила к серьезному разговору.

— Вы, наверное, хорошо понимаете, — сказала она, — что если материалы, которые находятся у вас, попадут не в те руки, это может нанести ущерб вашей стране?

По-моему, Сигне не очень чувствовала разницу между Эйре и Соединенным Королевством.

— Правда? — отозвался я.

— Как я понимаю, — она делала вид, что очень занята замками своего портфеля, — вы не хотели бы повредить вашей стране?

— Конечно, нет, — озабоченно сказал я.

Сигне подняла голову и прямо взглянула на меня.

— Вы нам нужны, — проникновенно сказала она. — Вы должны работать на нас.

Я кивнул.

— На кого это — на «нас»?

— На Британскую военную разведку, — сказала Сигне, опять намотала большую прядку золотых волос на пальцы и стала изучать ее с насмешливым видом. Потом встала.

— До завтра, — сказала она, пододвинула ко мне счет и первой ушла из ресторана.


Днем я зарегистрировался в гостинице «Маркой». Она была отделана со вкусом и оформлена в выдержанном скандинавском стиле на Маннерхейме. Освещение достаточно яркое, чтобы блестела нержавеющая сталь отделки. Когда сидишь в черном кожаном кресле в баре, то чувствуешь себя так, словно сидишь за штурвалом «Боинга-707».

Я пил водку и размышлял, почему Каарна был вымазан разбитым яйцом и куда девалась скорлупа этого яйца. Немного посмеялся, вспомнив, как меня завербовали в Британскую разведку. Это было весело по двум причинам.

Во-первых, это в духе всех разведок — сообщать своим агентам, что они работают на того, на кого они хотят работать. Так, франкофилу говорят, что его отчеты идут прямиком на Набережную д’Орсей в Министерство иностранных дел Франции, а коммуниста уверяют, что приказы ему поступают из Москвы. Лишь немногие агенты могут быть совершенно уверены, что знают, на кого они работают, потому что характер работы подразумевает возможность провериться.

Вторая причина, по которой я веселился, заключалась в том, что Сигне Лайн действительно могла работать на отдел Росса в Военном министерстве. Невероятно, но возможно.

Как общее правило — а все общие правила опасны, — агенты набираются из жителей страны, где они работают. Я не агент да и вряд ли когда-нибудь им стану. Я только доставляю, оцениваю и передаю информацию, которую собирают наши агенты, но я редко встречался с ними самими. Конечно, за исключением случайных отдельных встреч, как, например, с тем финном, с которым я разговаривал на пароходе. Я прибыл в Хельсинки для выполнения простого задания, которое теперь усложнялось. Я не был готов к этому. У меня не было установленной связи с Лондоном, только для экстренного контакта, который я осмелился бы использовать лишь в случае неизбежности мировой войны. Не было системы контактов здесь, ибо мне было запрещено вмешиваться в работу наших резидентов. Да и судя по быстрому ответу седовласого, он говорил со мной по телефону-автомату, установленному в общественном месте.

Поэтому я выпил еще бокал водки и, медленно дочитав дорогое меню, нащупал в кармане пятьсот марок, полученные от девушки с большим ртом и золотистыми волосами. Дешево досталось — легко потерялось.

3

Утро следующего дня было голубым и солнечным, хотя градусник показывал несколько градусов ниже нуля. Я пошел прогуляться по центру города. Поднялся на крутой холм к ярко-желтым зданиям Университета, потом спустился на улицу Унионикату и приблизился к магазину, в котором висели длинные кожаные пальто.

Девушка по имени Сигне уже стояла возле магазина кожаных изделий.

— Доброе утро, — сказала она, и дальше мы пошли вместе. На Лонг-Бридж мы двинулись по левой стороне вдоль замерзшей бухты. Под мостом среди мусора, насквозь промокших картонных коробок и зазубренных консервных банок пытались плавать утки. Сам мост хранил следы давних бомбежек.

— Русские, — сказала Сигне. Я посмотрел на нее. Она продолжила: — Они бомбили Хельсинки, повредили мост.

Мы постояли, наблюдая за въезжающими в город грузовиками.

— Мой отец был профсоюзным деятелем, он часто показывал на этот искалеченный мост и говорил мне: «Эти бомбы сделали советские рабочие на советских заводах в стране Ленина. Помни об этом!» Всю свою жизнь отец посвятил рабочему движению. Он умер в 1944 году от разрыва сердца… — Она быстро пошла вперед, опередив меня. Мелькнул носовой платок, которым она вытерла глаза. Я поспешил за ней. Моя спутница спустилась к замерзшему берегу и пошла по льду. Несколько маленьких фигурок вдалеке тоже шли по льду, срезая дорогу. Впереди нас пожилая женщина тянула маленькие санки, нагруженные бакалейными товарами. Я старался идти осторожно по исхоженному истонченному льду. Я догнал Сигне, и она доверительно взяла меня за руку.

— Вы любите шампанское? — спросила она.

— А вы угощаете?

— Нет, — ответила она. — Просто интересуюсь. Я впервые попробовала шампанское три месяца тому назад и мне очень понравилось. Оно почти стало моим любимым напитком.

— Рад слышать, — сказал я.

— А виски вы любите?

— Я очень люблю виски.

— Если честно, мне нравятся все спиртные напитки. Наверное, я стану алкоголиком. — Она зачерпнула ладонью горсть снега, слепила снежок и с силой бросила его на сотню ярдов. — Вы любите снег? А лед вы любите?

— Только в бокале с виски или шампанским.

— Разве можно класть лед в шампанское? Я думала, так никто не делает.

— Я пошутил, — сказал я.

— Знаю.

Мы дошли до противоположной стороны замерзшей бухты, и я поднялся на набережную. Сигне стояла на льду и смотрела на меня, хлопая ресницами.

— Что случилось?

— Кажется, я не смогу залезть наверх, — отозвалась она. — Вы не могли бы мне помочь?

— Прекратите дурачиться, будьте хорошей девочкой.

— Ладно, — весело согласилась она и взобралась ко мне.

К северу от Лонг-Бридж город меняется. Не так резко, как, к примеру, меняется Лондон к югу от реки или Стамбул за мостом Галата, но к северу от Лонг-Бридж Хельсинки становится унылым, люди здесь не так шикарно одеты, а грузовиков больше, чем автомашин. Сигне привела меня к жилому дому около улицы Хельсингинкату. В вестибюле она позвонила, чтобы сообщить о нашем приходе, но открыла дверь своим ключом. Редкие дома в Хельсинки блестят как только что отчеканенные монеты, хотя этот блеск и ассоциируется с финским дизайном. Большая часть из них напоминает поблекшие от времени гостиницы викторианских времен. Этот дом не был исключением, хотя воздух внутри был теплым, а ковры мягкими. Квартира, в которую мы шли, находилась на шестом этаже. На стенах висели литографии, звучала пластинка с записями Арти Шоу. Светлая и довольно большая гостиная была заставлена великолепной финской мебелью. Однако здесь хватило места и для того, чтобы свободно танцевать румбу.

Румбу танцевал невысокий коренастый мужчина с жиденькими каштановыми волосами. Одной рукой он отбивал в воздухе ритм, а в другой держал бокал с изрядной порцией спиртного. Его ноги отзывались на каждый такт музыки, и мы провели несколько понятных минут, пока стояли на пороге. Но тут он поднял голову, заметил нас и сказал:

— Ну, ты, старина Лими, сукин сын. Я знал, что это ты.

Легким движением он обхватил Сигне и потащил танцевать. Я заметил, что ее ноги почти стояли на его ботинках, и он приподнимал и двигал ее, как будто она была тряпичной куклой, привязанной к его рукам и ногам. Танец закончился, и он повторил:

— Я знал, что это ты.

Я ничего не ответил, а он залпом выпил остаток спиртного и сказал Сигне:

— «Ох, парень, цветик мой, не перед тем ты оголился…»[1]

Харви Ньюбегин был неотразим: серый фланелевый костюм, носовой платок с инициалами в верхнем кармане, золотые часы на запястье и раскованная улыбка. Мы были знакомы уже несколько лет. Он четыре года отработал в Министерстве обороны США, потом его перевели в госдепартамент. В свое время я пытался завербовать его, но Долишу не удалось получить разрешение на вербовку. Под набрякшими веками Харви скрывались быстрые умные глаза. Он наливал нам выпить, все еще изучая меня. Из проигрывателя продолжала звучать музыка. Харви налил три бокала виски с содовой, кинул лед в два из них и подошел к нам. На полпути снова уловил ритм песни и остаток пути проделал мелкими танцевальными шажками.

— Не будь таким дураком, — сказала ему Сигне и добавила для меня: — Он такой дурак.

Харви протянул ей бокал с виски, но не успела она взять бокал, как он отпустил его и поймал другой рукой прежде, чем тот упал. Не расплескав ни капли, вручил бокал Сигне.

— Он такой дурак! — с восторгом повторила она.

Сигне стряхнула с волос несколько капель растаявшего снега. Сегодня они казались короче и золотистее.

Когда мы уселись, Харви повернулся к девушке.

— Позволь мне кое-что тебе прояснить, куколка. У этого парня хорошо варит котелок. Он работает на одно небольшое, но шикарное подразделение Британской разведки, и не такой тугодум, каким прикидывается. — Тут Харви повернулся ко мне. — Ты спутался с этим парнем, с Каарна…

— Ну…

— О’кей, о’кей, о’кей, ты ничего не обязан мне говорить. Просто Каарна мертв.

— Мертв?

— Мертв. Это написано в газетах. И ты нашел его мертвым. Согласись, что это так, приятель.

— Честное слово, это не так, — сказал я.

Минуту мы смотрели друг на друга.

— Ладно, — сказал Харви, — в конце концов, он вступил в высшую лигу, и мы ничего не можем с этим поделать. Но Сигне вчера тебя ухватила не зря. Нам срочно нужен кто-нибудь, чтобы мотаться в Лондон и обратно. Не хочешь ли поработать на янки на полставки? Платим мы хорошо.

— Я выясню это в конторе, — ответил я.

— Выясни в конторе, — презрительно отозвался он и постучал носком ботинка по ковру. — Ты самостоятельный парень, живущий своим умом. Зачем с кем-то советоваться?

— А затем, что твоя дорогая организация может случайно взять да и проговориться…

Харви провел пальцем по горлу.

— Видит Бог, никто не проговорится. У нас очень аккуратный маленький отдел. Гарантирую, все будет в порядке. Деньги на бочку, и все. Кстати, сколько тебе платят в Лондоне?

— Я работаю без контракта, — ответил я. — У меня ненормированный рабочий день. Мне платят за выполненные задания.

Я помолчал.

— Однако я мог бы взяться за дополнительную работу при условии, что деньги — честные, и ты уверен, что ваши люди не сболтнут лишнего моему лондонскому начальству…

Конечно, это была неправда, но в данный момент такой ответ меня устраивал.

— Тебе понравится работать с нами, — обнадежил Харви, — а нам будет приятно работать с тобой.

— Что ж, по рукам, — сказал я. — Расскажи мне, как говорят на гражданке, что я должен делать.

— Ничего особенного. Будешь доставлять наши материалы отсюда в Лондон и обратно. В редких случаях о чем-нибудь нельзя будет заявить в декларации.

— Что это будет?

— Ценности. Нам нужен верный человек, который не стащит груз. Мы будем оплачивать тебе авиабилет в первом классе, гостиницу и все расходы. Отдельный гонорар за каждое путешествие. Как профессионал уверяю тебя, что это неплохая сделка.

Сигне принесла нам выпить и когда снова направилась на кухню, Харви нежно шлепнул ее по заду.

— Роскошная жизнь, — заявил он. — Я пользуюсь всеми ее благами.

Сигне оттолкнула его руку, фыркнула и вышла из комнаты, демонстративно виляя задом.

А Харви вместе со стулом придвинулся поближе ко мне.

— Обычно мы ничего не говорим нашим агентам об организации, но для тебя я сделаю исключение в знак старой дружбы. Это частное разведывательное агентство, которое финансирует старик по имени Мидуинтер. Он называет себя «генерал Мидуинтер». Родом он из старой техасской семьи, и в его жилах много немецкой крови. Вся семья — выходцы из какого-то балтийского государства, которые сейчас прибрали русские. То ли Латвия, то ли Литва… У этого старикана Мидуинтера мечта — освободить эту страну. Я думаю, он хочет стать там президентом, если не королем.

— Звучит потрясающе, — сказал я. — Давненько не работал на психов с манией величия.

— Ну ладно, я преувеличиваю. На самом деле он слишком узколоб. Такое бывает у выдающихся личностей. Ему нравятся донесения, что эти бедные ублюдки готовы начать революцию.

— Ага, — согласился я, — и ты питаешь его иллюзии…

— Послушай, этот старик — мультимиллионер. Возможно, мультимиллиардер. У него есть игрушка. Зачем же я буду портить ему удовольствие? Он сделал деньги на консервах и страховках, поверь, это скучный способ делать миллионы, вот ему и захотелось немного поразвлечься. ЦРУ выкачает из него деньжата…

— ЦРУ?..

— О, всерьез они нас не принимают, но ты же знаешь, как у них устроены мозги. Например, по мнению ЦРУ, выкрасть какого-нибудь самодовольного болвана из Москвы — значит, бороться за свободу. А у нас есть неплохие придумки. На кораблях Мидуинтера — четыре радиостанции, которые вещают на балтийские страны что-то вроде «готовьтесь к свободе и кока-коле!» Есть и компьютерное оборудование, и школа для подготовки в Штатах. Может быть, и тебя пошлем на учебу. Я позабочусь, чтобы тебе понравилось. Плюс деньги! — Харви налил мне полный бокал, как бы показывая, что и это входит в его компетенцию как моего нового шефа. — Когда ты собираешься в Лондон?

— Завтра.

— Отлично. Тогда ты останешься на ленч. Это твое первое задание. — Харви Ньюбегин расхохотался. — Когда вернешься в Лондон, сразу отправляйся к телефонной кабине на площади Тринити-Чеч, Саусист, один, там возьмешь телефонную книгу от Л до С и поставишь карандашом точку возле названия компании «Пан-Америкен». На другой день снова поезжай туда. На той же странице на полях карандашом будет приписан телефонный номер. Позвонишь по нему и скажешь, что ты друг хозяев антикварного магазина и хочешь им что-то показать. Если спросят, с кем бы ты хотел поговорить, то тебе все равно, тебе дали этот номер телефона и сказали, что по нему находится человек, который интересуется антиквариатом. Тебе назначат встречу, но ты придешь на нее на двенадцать часов позже назначенного времени. Запомнил?

— Да, — сказал я.

— Если почувствуешь что-то неладное, повесь трубку. У нас традиционная процедура проверки: проделай то же самое через двадцать четыре часа. О’кей? — Харви поднял бокал с водкой и сказал:

— Вот что русские делают чертовски хорошо. Бип-бип — и в глотку!

Он одним залпом проглотил остаток виски, схватился рукой за сердце и болезненно поморщился.

— Изжога, — пояснил он. Затем достал бумажник, вынул из него банкноту в пять марок и неровно разорвал ее на две части. Одну половинку протянул мне. — Человек, с которым ты встретишься, потребует твою часть, прежде чем передать товар, так что береги ее.

— Хорошо, — сказал я. — Только, может быть, ты объяснишь, что я должен забрать.

— Все просто, — сказал Харви Ньюбегин. — Ты едешь с пустыми руками. Обратно привезешь дюжину яиц.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Лондон

Есть у меня хозяин, и я — его слуга.
Серая лошадь печально скачет в луга.
Детский стишок

4

Вернувшись в Лондон, я сделал отметку в телефонной книге и выполнил все остальные условия игры Харви Ньюбегина, рассчитанной на малышей детсадовского возраста. Гнусавый голос в телефонной трубке изрек: «Забудьте эту чушь про двенадцать часов ожидания. Приезжайте прямо сейчас. Я собираюсь на пару дней уехать из города покататься на лодке».

Таким образом я сразу поехал на станцию Кингз-Кросс: таблички с надписью «Комнаты и завтрак» на окнах и галантерейные магазины, в которых продаются пластмассовые испражнения и держатели туалетной бумаги с музыкальным проигрышем. На доме номер 53 изящная медная табличка гласила: «ХИРУРГИЯ. Д-р ПАЙК». Возле входной двери стояли два помятых мусорных ящика и штук тридцать пустых молочных бутылок. Шел холодный мокрый снег.

Дверь не была заперта, но когда я ее толкнул, протренькал маленький звоночек. Я вошел в приемную — огромную комнату с лепным потолком в стиле викторианской эпохи, заставленную не новой и явно приобретенной по случаю мебелью. Под списками клиник для рожениц и врачебными инструкциями валялись распотрошенные экземпляры иллюстрированного еженедельника для женщин «Вумэнз оун». Сами списки были написаны странным угловатым почерком и прикреплены к стене полосками пересохшего пластыря.

Один угол приемной был отгорожен фанерной перегородкой, выкрашенной в белый цвет, с надписью «хирургия». В этой импровизированной каморке помещались стол и два стула. Один, большой и обшитый кожей, вращался на колесиках, второй стул был узкий и хромой на одну ногу. Доктор Пайк методично пересчитал свои пальцы и только тогда повернулся ко мне. Это был крупный холеный мужчина лет пятидесяти двух. Его прическа напоминала черную пластмассовую купальную шапочку. Костюм из тонкой немнущейся ткани цвета вороненой стали сидел на нем образцово. Что-то стальное было и в его улыбке.

— Что болит? — спросил он меня. Это была шутка. Он снова улыбнулся, подбадривая гостя.

— Рука.

— Правда? У вас на самом деле болит рука?

— Конечно. Когда я лезу в карман за бумажником…

Пайк внимательно посмотрел на меня. Наверное, вспомнил, что некоторые люди ошибочно принимают дружеское слово за приглашение к фамильярности.

— Уверен, что вы были душой кают-компании, — обронил он.

— Давайте не будем делиться военными впечатлениями, — попросил я.

— Давайте не будем, — в тон мне согласился он.

На столе у Пайка стояли чернильный прибор, большой настольный календарь с загнутыми углами, стетоскоп, три пачки рецептов и блестящий коричневый шар размером с мяч для игры в гольф. Он взял его в руку.

— Нам придется долго работать вместе, — сказал я, — почему бы нам не поладить?

— Замечательная мысль, — согласился доктор Пайк.

Мы с первого взгляда почувствовали друг к другу отвращение, но у него было передо мной преимущество — воспитание и образование. Поэтому он тяжело сглотнул и постарался стать еще любезнее.

— Значит, эта коробка с… — он оборвал фразу, чтобы я закончил предложение.

— Яйцами, — поставил я точку. — Коробка с яйцами.

— …может прийти через один-два дня.

— Это не соответствует полученным мной инструкциям, — сказал я.

— Возможно, — сказал доктор Пайк. — Но различные сложности не позволяют точно назначать сроки. Люди, которые этим занимаются, не из тех, кому можно диктовать…

Его английский был великолепен, без малейшего акцента. Так мог бы говорить иностранец, прилежно изучавший язык.

— Да? — вставил я.

Пайк улыбнулся сжатыми губами.

— Мы профессионалы. От нашего поведения зависит наше существование. Главное — не делать ничего неэтичного.

— Главное, чтобы официально было отмечено, что мы не делаем ничего неэтичного.

Пайк усмехнулся.

— Пусть будет по-вашему, — согласился он.

— Договорились, — подвел я черту. — Когда будет готова ваша коробка?

— Разумеется, не сегодня. Вы знаете парк Сент-Джеймс? Там вокруг детской песочницы есть несколько лавочек. В субботу днем, в четыре сорок пять встретимся возле них. Вы спросите, нет ли у меня газеты с ценами фондовой биржи, я достану «Файнэншл Таймс» и скажу: «Можете несколько минут почитать». Но если у меня будет журнал «Лайф», не заговаривайте со мной. Это предупреждение об опасности.

Пайк поправил желтый галстук-бабочку и кивком головы показал, что я свободен.

Боже мой, подумал я, чем они занимаются?! Но кивнул так, словно моей обычной работой было разгадывание таких вот шарад, и открыл дверь.

Пайк проводил меня словами:

— …продолжайте принимать таблетки и приходите на прием через неделю…

Это было сказано ради двух божьих одуванчиков, которые сидели в приемной. Пайк беспокоился зря. Выходя, я услышал, как он орал изо всех сил, пытаясь привлечь внимание своих престарелых клиенток.

Я разумно предположил, что эти парни, затеяв такой цирк, могут и установить за мной слежку. Поэтому взял такси, дождался, когда мы попали в дорожную пробку, быстро расплатился с водителем и поймал другое такси, ехавшее в противоположную сторону. Такая тактика, если ее правильно применять, очень помогает оторваться от «хвоста», особенно если сам он сидит в машине.

Перед ленчем я уже был в конторе.

Я доложил обо всем Долишу. Он обладал тем непреходящим и неувядающим качеством британского чиновника, которое вырабатывается на боевом посту и внушает доверие местным жителям. Единственное, что интересовало Долиша в жизни помимо антиквариата, которым была забита контора возглавляемого им подразделения, было изучение и выращивание садовых растений. Я предполагаю, что между этими интересами имелась какая-то тайная связь.

Долиш ел сэндвичи, принесенные из кулинарии, и донимал меня вопросами о Пайке и Харви Ньюбегине. Мне показалось, что он слишком уж серьезно воспринял все происшедшее, но хитрый старый черт Долиш мог располагать такой информацией обо всем этом, к которой у меня доступа не было. Когда я сказал, что согласился для Харви Ньюбегина работать на полставки, Долиш неожиданно произнес:

— Ну, в этом вы не солгали, не так ли?

Он откусил кусок сэндвича с солониной и протянул:

— Знаете, что они сделают дальше?

— Нет, сэр, — ответил я. Я действительно не знал этого.

— Они пошлют вас в свою школу, — он кивнул головой, как бы подтверждая догадку. — Когда предложат, соглашайтесь. В этом есть смысл.

Долиш уставился на меня. Что-то маниакальное проявилось в его лице. Я кивнул. Долиш процитировал что-то отдаленно знакомое:

— Если я сказал ему раз, значит, я сказал тысячу раз.

— Да, сэр, — отозвался я.

Старый черт нажал на кнопку селектора:

— Если я сказал ему раз, значит, я сказал тысячу раз. Мне не нравится этот хлеб с тмином.

Из динамика донесся голос Алисы, похожий на бесстрастную магнитофонную запись:

— Один — круглый пшеничный хлеб, другой — круглый ржаной с тмином. Очевидно, вы съели не те бутерброды.

— Я тоже не люблю хлеб с тмином, — вмешался я в их беседу.

Долиш одобрительно кивнул мне, и я повторил эту фразу в селектор громче и четче.

— Никто из нас не любит хлеб с тмином, — с милой рассудительностью подытожил Долиш. — Как мы можем квалифицировать этот факт?

— Ну, вряд ли я могу сообразить, — неуверенно ответил селектор.

— Полагаю, — сказал Долиш, — что лучше всего было бы занести эти сведения в папку с грифом «совершенно секретно».

Он улыбнулся мне и одобрительно закивал, радуясь своей шутке.

— Нет, сэр, — донеслось из селектора. — Бросьте их в корзину для несекретных бумаг. Я попрошу кого-нибудь вынести ее. Хотите что-нибудь другое?

— Нет, Алиса, спасибо, — ответил Долиш и отключил селектор.

Я мог бы предсказать, что он не переспорит Алису. Это еще никому не удавалось.

Но такая мелочь не могла огорчить Долиша. В этом году он преуспевал. В Министерство финансов были представлены январские сметы, и Долишу удалось почти вдвое увеличить наши ассигнования, хотя предсказывали, что нас вообще закроют. Я провел достаточно много времени в армии и на государственной службе, чтобы понять, что мне не нравится там работать. Но сотрудничество с Долишем оказалась настоящим высшим образованием и, наверное, единственной учебой, от которой я получал удовольствие.

— Пайк, — задумчиво произнес Долиш. — Они постоянно вербуют врачей, не так ли?

— Врачи имеют одно преимущество, — сказал я. — Приемная полна народу, а встречи проходят в обстановке полной секретности, как и положено в кабинете врача. В самом деле, очень умно.

Долиш снова вспомнил о сэндвичах. Он выковырял ножом для бумаг тмин из бутерброда и откусил кусочек.

— О чем это вы говорили? Я не расслышал…

— Вербовка врачей — хитроумное дело.

— Нет-нет, если они застревают между зубами, эти тминные зернышки, уже не вытащить. Не могу представить, что кто-нибудь любит хлеб с тмином. Между прочим, когда вы вышли от доктора, за вами установили слежку. — Долиш сделал неодобрительный жест ладонью. — Но вы, конечно, это предусмотрели, иначе бы не проделывали такие маневры, чтобы оторваться от «хвоста»…

— Кто следил за мной?

— Мы еще не знаем. Я послал за «хвостом» молодого Чилкотт-Оутса, но пока наша добыча делает покупки на Финчли-Роуд, а парень идет по пятам. Вряд ли у него есть время позвонить.

Я согласно кивнул. Долиш, однако, сказал:

— Вы презрительно скрипите зубами… Не надо этого делать.

— Чико… — бросил я.

— Главное, чтобы он учился, — пояснил Долиш. — Без поручений он ничему не научится. А у него есть шансы достичь потрясающих успехов.

— Лучше я пойду к себе и немного поработаю, — сказал я и встал.

— Очень хорошо, — одобрил Долиш. — Что касается ваших отношений с Ньюбегином — это дело первостепенной важности. Надеюсь, ничто не помешает вам этим заниматься.

— Я вам напомню о вашем напутствии через месяц, когда на меня пожалуется организационный отдел, — ответил я и спустился вниз.

Джин красила ногти. Она бросила мне «привет», дуя на пальцы, чтобы лак сох быстрее.

— Вы заняты? — спросил я, усаживаясь за стол и просматривая свои папки.

— Приберегите свой сарказм для других. Я потратила всю субботу на то, чтобы разобраться с папками под грифом «только информация» и записать на магнитофон краткое резюме.

— Извините, любовь моя… Это дело с Каарна подвернулось не вовремя. Не будь его, мы бы, наверное, уже управились. Кстати, вы проверили все папки, как весьма разумно собирались пару дней назад?

— Обойдемся без лести, — скромно сказала Джин. — Мы избавились от некоторых дел, но все равно они вернутся к нам, потому что у вас категория высшей секретности. Правда, у меня появилась идея…

— Давайте!

— Видите ли, некоторые из досье с грифом «секретно» на самом деле не относятся даже к делам для служебного пользования. Просто первоначально они по каким-то причинам находились в секретных папках, а все, что туда попадает, автоматически засекречивается. Если вы не против, я разберу их на отдельные дела с самостоятельной нумерацией. Тогда большая часть наших бумаг перестанет быть секретной, и мы сможем скинуть их вниз. Более того, эти разделенные дела позволят работать эффективнее сразу двум отделам по различным направлениям одной и той же проблемы одновременно, если у каждого будет своя папочка…

— Вы гений, — прошептал я. — Теперь я понимаю, за что я вас люблю.

— Вы никого не любите. Даже себя.

— Но вы же знаете, это было выше моих возможностей, — взмолился я. — Пришлось ждать, когда сделают паспорт…

— А я потратила уйму времени, чтобы приготовить на ужин ваши любимые блюда. Вы же приехали в час ночи.

— Я попробовал все свои любимые блюда в час ночи. Ну и что?

Она промолчала.

— Я прощен?

— Сколько может продолжаться эта неопределенность? — вопросом ответила Джин.

— Понимаю, — сказал я, — но что поделаешь?

Мы долго молчали. Наконец Джин нарушила тишину:

— Я знаю, это все работа… И все-таки мне не хочется, чтобы вы бросили это дело. Даже когда станет опасно…

— Не волнуйтесь, любовь моя. Я не собираюсь подвергать себя опасности. Я осторожный трус и потому хорошо выучил приемы выживания.

— Даже отличные водители разбиваются, — сказала Джин, — если с ними сталкиваются дилетанты. Мне кажется, Харви Ньюбегин — неуклюжий любитель. Вы должны быть очень осторожны.

— Не заставляйте меня нервничать больше, чем надо. У Харви хороший послужной список в Министерстве обороны и госдепе. Американцы не будут держать человека так долго, если он не стоит своих денег.

— Просто я не верю ему, — сказала Джин с женским упрямством. — Интуитивно.

Она подошла, и я обнял ее.

— Вы не верите ему, потому что он пытался ущипнуть вашу попку в клубе «Белый слон», — вспомнилось мне.

— Вы тоже были хороши. Ничего не сделали, даже не попытались мне помочь.

— Это моя специальность, — сказал я. — Я никогда ничего не делаю.

5

Из конторы я ушел в семь часов вечера. Приехал брат Джин, который редко бывал в Лондоне, и они отправились ужинать. Долиш не отпустил меня, посчитав, что я могу ему понадобиться.

Вернувшись домой, я приготовил яичницу с ветчиной и устроился перед камином со вторым томом «Решающих битв» Фуллера. Я читал про осаду Йорка и вообще приятно проводил время, когда в 8.15 зазвонил телефон.

— Срочный вызов, — сообщила оператор с телефонной станции на Шарлет-стрит.

Прежде чем выехать, я должен был проинформировать о вызове контору. Долиш оказался на месте.

— Парень, судя по всему, удачливее, чем мы предполагали.

— Судя по чему? — спросил я.

— Тип, который следил за вами, сейчас плывет в лодке вниз по реке. — Он проигнорировал мой вопрос. — Мы захватим вас через пятнадцать минут.

Долиш бросил трубку. Он тоже сомневался в способностях Чико, но решил преподать мне урок, как надо лояльно относиться к своим подчиненным.

Долиш прибыл в 8.37 в черном «вулзли», за рулем которого сидел наш водитель, бывший полицейский. Тут же был Бернард, один из способных выпускников частной школы, недавно завербованных нами, и человек по имени Харримен.

Огромный сильный Харримен больше походил на привратника, чем на подполковника особого отдела контрразведки. У него было сморщенное лицо, похожее на выделанную кожу, черные прилизанные волосы и большие неровные зубы. Он был умен настолько, насколько это возможно для кадрового офицера. Я понял, что человек, за которым мы ехали, будет арестован, потому что Харримен обладал особыми полномочиями Министерства внутренних дел на проведение арестов с минимальным шумом и без формальностей.

Мои коллеги отказались что-нибудь выпить, так что я накинул плащ, и мы направились в сторону доков.

— Очень хорошо поработал молодой Чико, — обронил Долиш.

— Да, — согласился я и обменялся с Харрименом гримасами.

В эту минуту заговорил радиотелефон: «О’кей, переключайтесь на шестой канал связи. Вас вызывает Темза-пять».

Откликнулся Бернард. Он сидел на переднем сиденье.

— Вы меня слышите, Темза-пять?

Полицейский катер ответил, что слышит нас хорошо — громко и ясно.

Тогда мы сообщили, что слышим полицейский катер не менее громко и ясно. Потом Бернард попросил полицейских сообщить о своем местонахождении и получил ответ:

— Тауэрский мост, рядом с улицей Пикл-Херринг.

— Темза-пять, — приказал Бернард, — идите к полицейскому участку на Ваппинг-стрит. Там возьмете пассажиров.

На это Темза-пять ответила, что в маленькой лодке нет никого, кто соответствовал бы нашему описанию, но на обратном пути они еще раз приглядятся к ней у пристани Лэвинда.

— Вы закончили? — запросили из справочной тоном, подразумевающим, что мы закончили, и добавили что-то непонятное типа «Темза-пять, я вам сдам…»

— Чем эти парни занимаются, — вопросил Долиш и улыбнулся. — Они что, в карты играют?

— Парень, за которым мы едем, обошел все в Финчли-Роуд, — невозмутимо продолжил Долиш. — Чико сидел у него на хвосте. Примерно в половине седьмого тот свернул к гостинице «Проспект-ов-Уитби». Чико его там караулит, так что поехали — взглянем на него.

— А я было подумал, — заметил я, — что вы собираетесь блокировать весь район с такими-то силами!

Долиш изобразил подобие улыбки.

— Бернард здесь потому, что он ночной дежурный. А речной транспорт находится в компетенции Харримена. У каждого из нас достаточно оснований находиться здесь.

— А у меня, — решил я доспорить, — имеются очень веские основания оставаться дома, но никто не принимает их в расчет…

Мы переехали через Тауэрский мост, и я увидел полицейский катер. Он двигался вниз по реке, разрезая носом серую пенящуюся воду. Мы миновали Тауэр, свернули на улицу с односторонним движением, доехали до монетного двора, затем выскочили на улицу Томаса Мура. Нас окружили стены высотой футов в двадцать. Казалось, придется огибать их бесконечно. За каждым поворотом дороги увидеть конец улицы становилось все нереальней, а стены, казалось, росли и росли.

Вдоль Ваппинг-стрит тоже тянулись высокие стены, плюс грязные и молчаливые причалы с портовыми кранами.

В свете фар вспыхивали зеленые глаза бродячих кошек и блестящие булыжники мостовой. Наш «вулзли» пробирался по узким мосткам доков и кошачьим тропинкам. Сразу за оградой внезапно открылась гладь черной воды и громады пассажирских пароходов. Они красовались желтыми огнями и стюардами в белой униформе, напоминая опрокинутый набок отель «Хилтон», разрезанный на куски и готовый к выходу в открытое море. Мы высадили Бернарда у полицейского участка. Его поджидали два полисмена в непромокаемых плащах и болотных сапогах.

Чико стоял около гостиницы. «Проспект-ов-Уитби» всегда привлекает туристов, которые летом снуют здесь, как портовые крысы. Сейчас, зимой, двери были плотно закрыты, чтобы не напустить холода, а окна затуманились от пара. Мы крались, как герои полицейских романов. Чико волновался, его розовый лоб вспотел, к нему прилипли влажные пряди.

— Привет, сэр, — по очереди поприветствовал он каждого из нас. Затем провел нас в бар и с преувеличенным пафосом заказал спиртное, словно был учеником колледжа, а мы трое — его воспитателями. Он был так возбужден, что даже бармена величал «сэром».

Интерьер гостиницы, отделанный темным деревом, был украшен искусными безделушками и каминами, но главная оригинальность состояла в том, что посетители оставляли на память тысячи визитных карточек, театральных билетов и прочие бумажонки, нанизывая их на оленьи рога. Таким образом вы чувствовали себя здесь, как жук в мусорной корзине.

Я пересек бар и вышел на балкон, с которого открывался вид на лондонскую заводь. Вода казалась густой, как масло. В порту было тихо и пустынно. Я услышал, как Долиш останавливал Чико, который пытался послать бармена в погреб именно за тем хересом, который предпочитал босс. В конце концов, когда Харримен, чтобы разрядить обстановку, заказал четыре больших кружки пива, все, не исключая бармена, почувствовали облегчение. Они вышли на балкон и присоединились ко мне. Когда мы встали в круг, содвинув, подобно жрецам, наши ритуальные бокалы, Чико сказал:

— Он за рекой.

Я промолчал. Харримен тоже. Поэтому Долиш в конце концов произнес:

— Как вы узнали об этом?

— Я действовал согласно инструкции, — ответил Чико.

— Объясните, — потребовал Долиш.

— Я довел его до дверей. Он вошел внутрь, и я направился за ним. Когда я вышел на балкон, он уже спустился по этой железной лестнице, взял шлюпку и на веслах поплыл на тот берег. Я позвонил в контору и предложил поднять по тревоге речную полицию. Мой осведомитель уверен, что он греб к большому серому катеру, который стоял у пристани Лэвенда. Это катер с польского судна. Я опознал его.

Долиш и Харримен повернулись ко мне, но я не собирался выставлять себя дураком перед Чико. Я глядел на его галстук и думал, почему он украшен орнаментом из лисьих голов.

Долиш и Харримен перевели взгляд на польское судно. Долиш заявил, что они оставляют Чико на мое попечение. Они сели в машину и отправились в полицию управления лондонского порта.

— Вы не будете против, если я закурю? — сказал вежливый Чико и достал большой кожаный портсигар.

— Если вы не будете мне рассказывать о восхитительной бутылочке вина, которую обнаружили прошлой ночью.

— Я не буду, сэр, — согласился Чико.

Небо раскраснелось, как кожа на шраме, в него упирались могучие стрелы портовых кранов. С пристани доносился запах особого горючего, которое, как говорят, используется для заправки судов и плавания в туманную погоду.

— Вы мне не верите? — спросил Чико.

— Меня это не касается, — сказал я. — Просто «бабуля» захотела показать нам, как следует работать, так что пусть потешится.

Мы пили пиво и смотрели на медленно текущую реку. Из-за поворота вынырнул полицейский катер, направляясь в сторону улицы Розерхиз. На корме Бернард, Долиш и Харримен разговаривали с полицейским, старательно отворачиваясь от польского судна.

— Что вы обо всем этом думаете? — спросил Чико.

— Давайте-ка прокрутим все сначала и помедленнее, — отозвался я. — Итак, этот человек привел вас к гостинице. Как вы добирались?

— Каждый из нас ехал на такси.

— Вы видели, как он вошел в двери бара?

— Да.

— Как далеко от него вы находились?

— Я подождал в такси, пока он расплачивался, заплатил своему таксисту и велел ему ждать. Спустя минуту я был в баре.

— Целую минуту?

— Как минимум, — уточнил Чико.

— И вы сразу пошли за ним на балкон?

— Ну, я не увидел его в баре. Единственный выход был через балконную дверь.

— Вы сами так решили?

— Ну, я не был вполне уверен, пока не переговорил на балконе с моим осведомителем.

— И что он сказал?

— Подтвердил, что какой-то мужчина прошел через балкон, спустился по лестнице и отплыл на лодке.

— А теперь вспомните, что он сказал на самом деле?

— Именно это он и сказал.

— Нет, — устало поправил я, — о чем вы его спросили?

— Я спросил, не видел ли он мужчину, который уплыл на лодке, а он ответил, что этот мужчина переправился на другой берег.

— Но сами вы его не видели?

— Нет. Естественно, я не успел все это увидеть.

— Идите и отыщите того шутника, который подтвердит ваш бред.

— Есть, сэр, — сказал Чико.

Он вскоре вернулся с пузатым мужчиной в коричневом габардиновом костюме и низко надвинутой на лоб круглой шляпе с невысокой тульей. У него был большой нос, тяжелые губы и грубый хриплый голос, как у людей, вынужденных разговаривать при скоплении народа — в толпе или с толпой. Я предположил, что этот человек, скорее всего, был букмекером или помощником букмекера, так как работники ипподромов особенно предпочитали габардин — к нему не пристает конский волос. Он протянул огромную руку и пожал мою с самым сердечным выражением.

— Повторите мне все, что вы ему рассказали, — попросил я.

— О том парне, что спустился по лестнице и отплыл на лодке? — У него был громкий пропитой голос, и он был рад любой возможности пообщаться. — Я сразу понял, что с ним дело нечисто, потому что…

— Меня ждет горячий ужин, — перебил я, — так что давайте покороче. Этот человек спрыгнул с лестницы прямо в грязь. И что, глубоко он увяз?

Человек с большим носом немного подумал.

— Да нет, сразу под лестницей была лодка.

— Так что его ботинки не запачкались?

— Правильно, — пророкотал он, — угадали. Приз — ваш! Ха-ха-ха!..

— Итак, он сел в шлюпку и проделал на ней путь к реке через двадцать футов грязи на берегу. Не могли бы вы объяснить, как это у него получилось?

— Ну, сударь, — беззубо усмехнулся он. — К чему такие подробности?

— Послушайте. Одно дело подшутить над этим маленьким лордом Фаунтлероем, другое — дача ложных показаний полицейскому офицеру. Это уже уголовное преступление, наказуемое… — тут я сделал паузу.

— Вы хотите сказать?.. — не уточнив что, он ткнул большим пальцем в Чико. — А он?

Я кивнул. Думаю, он боялся потерять лицензию. Я же был рад, что он прервал меня, потому что не знал, как наказывают за ложные показания.

— Я просто хотел, чтобы он от меня отвязался. Я ничего не имел в виду. — Он повернулся к Чико. — И против вас ничего не имел, сударь. Просто пошутил. Я просто пошутил.

За его спиной появилась маленькая седая сморщенная женщина.

— Он просто пошутил, сэр, — произнесла она.

Человек с большим носом повернулся к ней и сказал:

— Все в порядке, Флори, я сам разберусь.

— Мне понятен соблазн, который вы испытали, — сказал я. Большеносый грустно кивнул. Я похлопал Чико по плечу.

— Этот молодой человек, — сказал я большеносому, — сейчас вернется и купит вам пива. А мы все подождем, пока не приедут несколько джентльменов. Надеюсь, вы будете так любезны, что объясните им свою шутку.

— Конечно, конечно, — согласился большеносый.

Мы прошли через бар и вышли на улицу.

— Как вы думаете, — спросил Чико, — что произошло на самом деле?

— Тут и думать нечего. Вы проследовали за этим мужчиной до бара. Его там не оказалось. Следовательно, он либо поднялся по лестнице, что маловероятно, либо вышел через бар. Нет никаких доказательств, что он спустился с балкона. Это, конечно, шутка. Скорее всего он прошел в конец бара по этому коридору и вышел в боковую дверь. Будь я на его месте, попросил бы таксиста, который привез меня сюда, подождать. Помнится, вы сказали, что его такси заворачивало за угол. Так вот, прежде чем уехать, я бы дал соверен водителю вашей машины, сказав ему, что он больше вам не понадобится.

— Все верно, — уныло согласился Чико. — Когда я вышел, моего такси на месте не оказалось. Я еще подумал, что это странно для лондонского таксиста.

— Хорошо, — завершил я разговор. — Когда мистер Долиш и мистер Харримен закончат свои дела, вы посвятите их во все эти детали.

Я махнул рукой водителю нашего «вулзли». Он подъехал, и я сел в машину.

— Я еду домой, — проинформировал я водителя.

Полицейский радиотелефон был все еще включен, и из него раздавалось: «…маяк в бухте один-один. Конец. Отдел исходящей информации. Передача назначена на два-один-один-семь…»

Водитель приглушил радио, но звуки все же прорывались наружу, как будто там, внутри, о чем-то толковали невидимые нам карлики.

— Когда вернутся мистер Долиш и мистер Харримен? — осторожно спросил Чико.

— Видите ли, Чико, — я словно не расслышал его вопроса, — мистеру Долишу нравится окунаться в светскую жизнь. Я же предпочитаю провести вечер у камина. Так что, когда вам снова захочется создать международный инцидент с ночными погонями и поездками на польские корабли, пожалуйста, постарайтесь предупредить меня заранее. А еще лучше, когда вам в следующий раз поручат наблюдение, доставьте мне удовольствие — снимите все на пленку, чтобы я мог с комфортом просмотреть этот фильм.

Я сказал это, надеясь, что небеса не допустят ничего подобного.

— Будет сделано, сэр!

— Замечательно, — отозвался я голосом мистера Долиша.

Машина медленно отъехала.

— Во всяком случае, — сказал мне вслед Чико, — это была хорошая практика.

— Ставлю вам «отлично», — бросил я, и машина рванулась к моему дому.

6


Доктор Пайк появился в парке Сент-Джеймс раньше меня. Он сидел на скамейке возле пруда, читая, как мы и договаривались, «Файнэншл Таймс». Чтобы не лишать его удовольствия от игры, я поинтересовался ценами на фондовой бирже, и он протянул мне газету. Одет он был лучше, чем в своей фанерной каморке. На нем был костюм из саксонской шерсти, твидовая шляпа с мехом пекана и короткий плащ из двусторонней ткани с вязаным воротником. Он отвернул манжету, под которой оказались золотые часы, и посмотрел время.

Доктор Пайк был не один. Неподалеку на берегу пруда вертелся какой-то неугомонный мальчишка с собакой-водолазом.

— Невероятный холод, — начал Пайк.

— Я приехал сюда за тысячу миль не для того, чтобы говорить о погоде. Где коробка?

— Не волнуйтесь, — сказал Пайк, — сегодня она будет готова.

— Это вы вчера приставили ко мне шпика, Пайк? — спросил я.

— Нигель, перестань мочить новый ботинок, ты же хороший мальчик, — повернулся доктор Пайк в сторону пруда. — Нет, конечно же, нет. Зачем мне это?

Нигель вытащил ногу из воды и принялся тыкать игрушечным свистком в огромного водолаза.

— Кто-то пустил за мной «хвоста»…

— Не я. Собачке это не понравится, Нигель.

— Иными словами, вас огорчит, что я вывел его из игры?

— Ни в коей мере. Нигель, он уже рычит на тебя. Он объясняет, что ему это не нравится. Даже если бы вы его убили, мне абсолютно наплевать…

— Значит, вы не знаете, кто это был?

— Мистер Демпси или кто вы там. Я держусь от греха подальше. Если люди, на которых мы работаем, послали кого-то следить за вами, а вы решили размозжить парню голову, желаю удачи. Нигель, он думает, что ты даешь ему свисток поиграть. Песик, отдай Нигелю свисток, ты ведь хороший песик. Погладь его, Нигель, покажи, что хочешь с ним подружиться. Все, что достанется этому парню, пойдет ему на пользу. В стране нынче слишком мало старательных и аккуратных людей. Непременно шарахните ему по мозгам. Возможно, это заставит начальство посвящать меня в подробности операций.

Доктор Пайк наконец встал, отобрал у собаки свисток и привел Нигеля к скамейке.

— Ты только посмотри на свои руки, — он достал большой носовой платок, поднес ко рту мальчика, чтобы тот плюнул, и вытер ему руки влажным платком. Не очень гигиенично.

— Где коробка сейчас?

— Думаю, у моего брата, — ответил Пайк и снова посмотрел на часы. Казалось, он что-то подсчитывает в уме. — У моего брата. Нигель, это вар. Я же говорил тебе — не трогай забор. Укутайся шарфом, если не хочешь простудиться.

— Это далеко?

— Вот так. Хороший аккуратный мальчик. В Бестертоне. Это деревня около Бекингема.

— Поехали, — потребовал я.

— Сначала я хотел бы забросить юного Нигеля, — сказал Пайк.

Я подумал, что и меня он с удовольствием забросил бы куда-нибудь.

— Они думают, Нигель, что ты хочешь дать им хлеба. Я отвезу его в школу верховой езды. Оттуда мы поедем прямо в Бестертон — это почти по пути. Они не клюнут тебя, Нигель, не бойся, это чудесные добрые утки, они тебя не тронут. Поедем на моей машине?

— Не возражаю.

— Они думают, что ты хочешь дать им хлеба. Ну, идем по этой дорожке. Нет-нет, они никогда не трогают хороших маленьких мальчиков. У меня красный «ягуар». Нигель, не швыряй ногой камешки в уток, поцарапаешь ботинки.


Доктор Феликс Пайк и его брат жили в маленькой деревушке. Существует колоссальная разница между невзрачными домами местных жителей и домами дачников с современными скульптурами в саду, побелкой, воротами в античном стиле, коричневой обшивкой стен и фамильными дедушкиными часами. Пайк подъехал к современному варианту усадьбы времен короля Георга. Возле дома стоял серебристый «порш» с открывающимся верхом.

— Машина брата, — пояснил Пайк. — Он не женат.

Это было сказано так, словно машина являлась наградой за этот замечательный подвиг, хотя, думаю, в каком-то смысле так оно и есть.

— Здесь живет Ральф, мой младший брат, — сказал Феликс Пайк, показывая на сарай из известняка, переоборудованный под жилье. Сарай примыкал к дому Пайка.

Тропинка, ведущая к дому, была заставлена бронзовыми урнами, а сам дом наполнен мебелью в стиле «английский ампир». Мы проходили мимо освещенных ниш и старинных скрипящих комодов по брошенным на пол уилтонским коврам. Веяло легким запахом лавандовой политуры. Миновав анфиладу комнат, предназначенных только для того, чтобы сквозь них проходить, мы вошли в зал, который миссис Пайк — соответствующая обстановке дама с розово-лиловыми волосами — назвала маленькой гостиной. Четыре стула времен королевы Анны стояли вокруг камина в стиле позднего средневековья. Мы сели.

Через балконную дверь виднелась лужайка размером с небольшую взлетно-посадочную полосу. По ее краям были устроены шесть костров, дым от которых поднимался столбами высоко в небо. Все это напоминало лагерь осаждающей армии, разбитый среди голых зябких деревьев.

Женщина с розово-лиловыми волосами помахала рукой, указывая на один из костров, и мужчина во дворе что-то в него подбросил и пошел в сторону внутреннего дворика, где очистил лопату проволочной щеткой, и вошел к нам через балконную дверь. На нем была старая трепаная одежда, которую представители английского высшего света носят по воскресеньям, чтобы отличаться от тех, кто по выходным надевает свое лучшее платье. Он натянул на горло шелковый шарф, как будто это был накомарник, а я в свою очередь был комаром.

— Мой младший брат Ральф, — сказал доктор Феликс Пайк. — Он живет рядом.

— Привет, — отозвался я. Мы пожали друг другу руки.

— Приятно встретить хорошего человека, — сказал Ральф низким искренним голосом киногероя перед очередным выстрелом. Потом, на случай, если старая одежда и странный шарфик ввели меня в заблуждение, достал кожаный портсигар, где были четыре «Кристо» № 2. Он предложил сигары всем присутствующим, но я предпочел свои «Галуа».

Ральф Пайк был моложе своего брата. Возможно, ему не исполнилось и сорока, несмотря на совершенно седые волосы. Он слегка раскраснелся, лицо блестело от пота после напряженной работы в саду. Хотя он весил по меньшей мере на десяток килограммов больше брата, но выглядел более поджаро: либо хорошо держался, либо делал не меньше тридцати отжиманий каждое утро перед завтраком. Он улыбнулся такой же хитрой улыбкой, что и Феликс Пайк, извлек из садовой куртки золотой нож и срезал кончик сигары.

— Что с твоей хирургией? — спросил он брата. Его иностранный акцент был заметнее, чем у старшего Пайка.

— Замечательно, — ответил Феликс Пайк. — Ну просто замечательно.

— Я побуду за хозяина? — утвердительно спросил Ральф Пайк и, не дожидаясь ответа, налил нам бренди с содовой в бокалы из тяжелого стекла.

— Я надеюсь, что все твои… — непонятно сказал доктор Феликс Пайк и голос его дрогнул.

— Замечательно, — человек в одежде садовника осторожно зажег сигару и присел на жесткий стул, чтобы не испачкать обивку мягкой мебели.

— Я узнал, — сказал доктор Феликс Пайк, — что акции компании «Коругейтид холдингз» здорово упали, Ральф.

Ральф медленно выпустил дым:

— А я продал их во вторник. Надо продавать, пока акции растут. Разве я не говорю тебе это все время? Certum voto pete finem, как изрек Гораций.

Он повернулся ко мне и повторил цитату:

— Certum voto pete finem, означает «ограничь свои желания».

Я кивнул в ответ, и доктор Феликс Пайк тоже кивнул. Ральф тепло улыбнулся.

— На аукционе, — продолжил Ральф, — я позабочусь о тебе, не бойся. Я дам тебе «зелененьких»[2], Феликс. На этот раз не выпускай их из рук. Если хочешь совет, продавай акции медных и оловянных компаний. Они скоро упадут. Запомни, резко упадут.

Доктору Феликсу Пайку не очень нравилось выслушивать наставления младшего брата. Он уставился на него и облизал губы.

— Ты запомнил, Феликс? — спросил Ральф.

— Да, — ответил доктор Пайк. Его челюсть отвалилась, как нож гильотины. У него был неприятный рот типа «все или ничего», который захлопывался, как капкан, а когда открывался, казалось, из него сейчас выскочит борзая.

Ральф улыбнулся снова.

— Ты давно не заезжал к лодке?

— Собирался сегодня утром, — ответил доктор Пайк. Он направил палец в мою сторону, словно останавливал на дороге машину. — Но появился он.

— Не везет, — сказал Ральф и щелкнул пальцем по моему бокалу. — Еще глоток?

— Нет, спасибо.

— А тебе, Феликс?

— Нет, — ответил Феликс Пайк брату.

— Нигелю понравился автомат?

— Очень. Он будит нас каждое утро. Но я не должен передавать тебе «спасибо». Он сам напишет тебе благодарность мелом на оберточной бумаге.

— Ха-ха, — сказал Ральф. — Arma virumque cano. — Он повернулся ко мне и перевел: — «Об оружии и человеке пою я». Вергилий.

— Adeo in teneris consuescere multum. «Как гнется ветка, клонится дерево…» Это тоже Вергилий, — сказал я.

Наступило молчание.

— Нигель в восторге от автомата, — уныло повторил доктор Пайк.

Оба брата уставились в сад через балконное стекло.

— Выпейте еще, — предложил Ральф.

— Нет, — отказался доктор, — мне надо переодеться. У нас будут гости.

— Мистер Демпси должен получить коробку, — сказал Ральф так, словно меня здесь не было.

— Совершенно точно, — отозвался я, чтобы доказать свое присутствие.

— Приятно иметь дело с честным человеком, — в голосе Ральфа опять возникли интонации киногероя.

Он легко и нежно коснулся губами сигары, но в этом жесте промелькнул страх, как будто сигара могла взорваться.

— Я привез ее сегодня, — сказал он, — и она включена.

— Хорошо, — сказал я.

Я достал из заднего кармана брюк оторванную половинку банкноты. Доктор Феликс Пайк подошел к одной из освещенных ниш и вынул оттуда две неконтрастные фотографии собственной жены, такой же блестящий коричневый шарик, какой я видел у него в кабинете, и наконец под одной из стаффордских статуэток, рядами стоявших на стеклянных полках, нашел свою половинку банкноты. Он передал ее брату, и тот соединил обе половинки так же небрежно и вместе с тем осторожно, как до этого обращался с лопатой и сигарой.

— Все правильно, — оценил он и принес коробку с полудюжиной яиц для Хельсинки. Она была завернута в обычную зеленую бумагу. Такая бумага используется в «Харродзе» — одном из самых фешенебельных и дорогих универмагов Лондона. Коробка была перевязана веревкой с небольшой петлей, чтобы удобнее нести.

Когда мы уходили, Ральф напомнил, что акции медных компаний резко упадут.

Конечно, доктор Пайк очень хотел бы подбросить меня до центра, но… гости и тому подобное.

— Вы понимаете, не так ли?

Я все понимал и поэтому поехал на автобусе.

Туман уплотнился и приобрел зеленоватый цвет типа «гороховый супчик». Витрины магазинов были вставлены в туман, как желтые призмы, мимо них тащились автобусы. Они тоскливо ревели, как стадо грязных красных слонов, которые ищут место, чтобы остановиться и умереть.

Коробку в зеленой упаковке я держал на коленях, и у меня появилось четкое ощущение, что там что-то тикает. Правда, мистер Пайк-второй обмолвился, что «она включена». Но сам я не собирался выяснять, что бы это значило.

На Шарлет-стрит меня дожидался один из наших специалистов по взрывным устройствам.

— Вот она, — протянул я ему коробку. — Только осторожнее. Мне бы хотелось доставить ее в целости и сохранности.

— Я тоже не хочу рисковать, — ответил дежурный взрывник. — Сегодня вечером меня ждут бифштекс и пудинг с почками.

— Не торопитесь, — посоветовал я. — Долгое кипение придает блюдам необыкновенный вкус.


— Вчера вечером вы были несколько раздражены, — заметил Долиш.

— Извините, — с чувством отозвался я.

— Не извиняйтесь, — ответил Долиш, — вы были правы. У вас есть чутье, которое вырабатывается учебой и опытом. Я больше не буду вмешиваться в ваши дела.

Я поперхнулся и издал звук, какой должен издавать человек, не нуждающийся в комплиментах.

Долиш только улыбнулся.

— Я же не говорю, что уволю вас или переведу в другой отдел. Я просто не буду вмешиваться. — Он покрутил шариковую ручку, как бы сомневаясь, стоит ли делиться со мной последними новостями.

— Им все это не нравится, — наконец изрек он. — Письменное сообщение сегодня утром направлено министру.

— И что в нем?

— Ценного мало, — сказал Долиш. — Послание напечатано на стандартном листе бумаги через два интервала. Я охарактеризовал это как краткий обзор. — Долиш снова улыбнулся и продолжил: — Мы знали об организации, возглавляемой Мидуинтером, но не предполагали, что они действуют и в нашей стране. Эти братья Пайки — латыши, придерживаются крайне правых политических взглядов. Младший брат, Ральф, — биохимик высочайшей квалификации. Это я сообщил министру в своем обзоре, и именно это почему-то разволновало его. Я сегодня уже дважды был на приеме у министра, и оба раза не ждал в приемной и трех минут. Это верный признак. Он взволнован до тошноты.

Долиш чертыхнулся. Чертыхнулся и я. Из сочувствия.

— Держитесь поближе к Ньюбегину, — сказал Долиш. — Проникните в организацию старика Мидуинтера и хорошенько разберитесь, что в ней происходит. Очень надеюсь, что вчера мы не поставили вас в опасное положение.

— Не думаю, — ответил я. — Эти американцы, при всех своих недостатках, не злопамятны.

— Очень хорошо, — вздохнул Долиш. Он налил мне бокал портвейна и заговорил о наборе из шести фужеров, который купил на Портобелло-Роуд. Этот уличный рынок в Лондоне славится своими антикварными лавками.

— Судя по всему, восемнадцатый век. Такие фужеры называют трубкообразными, вот взгляните.

— Они великолепны, — согласился я. — Но здесь, по-моему, только пять фужеров.

— Ага! Набор из шести, но одного нет.

— Ага… — сдался я.

В наш разговор ворвался пронзительный зуммер, и селектор голосом взрывника произнес:

— Разрешите доложить, мистер Д.?

— Давайте, — разрешил мистер Д.

— Я просветил эту штуку рентгеном. Там есть электропровод, поэтому я не хочу торопиться.

— Боже правый, конечно, — сказал Долиш. — Я тоже не хочу, чтобы наша контора взлетела на воздух.

— Значит, этого не хотят уже двое, — подытожил голос в селекторе, а потом засмеялся и повторил:

— Двое не хотят…

В коробке, которую мне вручили братья Пайки, находились шесть оплодотворенных яиц и электроприбор, поддерживающий постоянную температуру 37° Цельсия. На скорлупу каждого яйца вощеным карандашом был нанесен номер, пилкой сделана засечка и проколота маленькая дырочка. Сквозь защитную пленку иглой для подкожных впрыскиваний был внесен живой вирус. Яйца были украдены из института микробиологических исследований в Портоне.

Дежурный водитель отвез их обратно в этот тихий и живописный уголок Англии в пять часов утра. Яйца завернули в одеяло вместе с бутылкой теплой воды, чтобы поддержать температуру и не погубить опыт.

Для моего путешествия в Хельсинки мы с Долишем укомплектовали коробку шестью свежими яйцами среднего размера, купленными в буфете. Нам пришлось немало потрудиться, чтобы свести со скорлупы маленькие оттиски льва, которыми украшают продукты высшего сорта.

7

Лондонский городской аэровокзал компании «Бритиш эйруэйз» называется Уэст-Лондон-Эр-Терминал. Построенный из нержавеющей стали и стекла, он похож на современную фабрику по производству солонины. Здесь авиапассажиров вытряхивают по трапу на землю, вымогают у них деньги, грабят и запихивают в автобусы под присмотром мужчин с тележками и девушек с покрасневшими глазами, отрывающих разноцветные билетики, а в свободное время приглаживающих волосы.

Звонкий женский голос уже начал отсчитывать секунды, остающиеся до отправки автобуса, когда в последний момент Джин решила ехать со мной в аэропорт. В машине находились шофер, Джин, я и еще девять пассажиров. В багажнике автобуса стояли двенадцать чемоданов среднего размера, одна шляпная картонка, три свертка, завернутых в бумагу, одна коробка, обернутая мешковиной, один портфель, три пары лыж (с палками и в чехлах), в том числе лыжи для слалома, и небольшая плетеная корзинка с образцами женской обуви.

Здесь было чем поживиться вору.

Утренний рейс на Стокгольм и Хельсинки задерживался уже на девяносто семь минут. К этому времени лыжи и два чемодана были найдены, но моего среди них не оказалось. В нем лежала коробка с яйцами и электрообогревателем. Поскольку я мог находиться под наблюдением, сотрудник полицейского подразделения аэропорта допросил единственного свидетеля кражи, которого смогли выявить, — констебля из этого же подразделения по имени Блэр, — и доставил мне на борт самолета копию допроса.


СПЕЦИАЛЬНАЯ СЛУЖБА

Лондонский аэропорт

Секретно

2 экземпляра

Отпечатано с магнитной записи. Полицейский констебль Блэр отвечает на вопросы детектива сержанта Смита. Специальная служба. Полицейское подразделение аэропорта.


Детект. серж. Смит: Нас интересует человек, которого вы видели сегодня утром. Вы не возражаете против записи нашего разговора на магнитофон? Не надо формальных ответов, не бойтесь исправить и дополнить что-то уже сказанное. Не спешите, ленты у нас достаточно. Сначала расскажите, что привлекло ваше внимание именно к этому человеку?

ПК Блэр: Он показался мне очень сильным. Он работал больше, чем кто-либо из носильщиков, которых мне приходилось видеть (смех констебля). Он вроде как, гм, поднял, гмм, чемоданы — по одному в каждой руке — и закинул их на тележку. Перевез весь груз за шесть ездок.

Детект. серж. Смит: Скажите, как он отреагировал, когда заметил, что вы за ним наблюдаете?

ПК Блэр: Ну, э… как я сказал вам, он, э… я не, э… помню точно слова, которые он употребил, что-то вроде «Как насчет зимней охоты?», но это прозвучало как-то по-американски, что ли.

Детект. серж. Смит: Вы решили, что он американец?

ПК Блэр: Нет, я же говорил вам, что нет.

(далее 4 секунды молчания)

Детект. серж. Смит:   …ленту…

ПК Блэр: Он говорил на кокни, но почему-то с американским акцентом.

Детект. серж. Смит: А слова?

ПК Блэр: Слова я не запомнил, но среди них были американизмы. Я не могу воспроизвести…

Детект. серж. Смит: Не важно. Давайте дальше. Как он выглядел?

ПК Блэр: Примерно среднего роста. Около пяти футов и десяти, нет, девяти дюймов.

Детект. серж. Смит: Вы запомнили его одежду?

ПК Блэр: Белый рабочий комбинезон с красным значком.

Детект. серж. Смит: (неразборчиво)

ПК Блэр: Белый рабочий комбинезон с красным значком на левом нагрудном кармане. Комбинезон был грязный, как и все остальное.

Детект. серж. Смит: Опишите остальное.

ПК Блэр: Галстук в полоску с маленькой дешевой такой булавкой, вколотой в него, как, э… булавка… Он, э… (далее — пауза, 4 секунды).

Детект. серж. Смит: Не спешите.

ПК Блэр: Странные волосы. Странные волосы какого-то мышиного цвета.

Детект. серж. Смит: Что вы имеете в виду под словом «странные»?

ПК Блэр: Не парик, нет, но какие-то странные. Когда он склонился над тележкой, то поправил прическу, как, э… женщины, когда они смотрятся в зеркало.

Детект. серж. Смит: Откуда вы знаете, что они не фальшивые?

ПК Блэр: Ну, я знаю одного такого человека. Он ходит в пивную, и у него накладные волосы. Это можно заметить (пауза) по волосикам, которые растут (смех констебля) у него на лбу.

Детект. серж. Смит: Вы решили, что у него естественные волосы, после того, как присмотрелись к волосам, растущим на лбу и на шее?

ПК Блэр: Да. (длительная пауза). Мне показалось. Еще мне показалось, что он немного тщеславен, э… Я думаю, это все.

Детект. серж. Смит: Опишите еще раз его лицо.

ПК Блэр: Ну, он был немного бледен, и у него были ужасно плохие зубы, ну и вообще… И очки в темной оправе. Такие продаются в государственных аптеках.

Детект. серж. Смит: А теперь повторите, пожалуйста, что вы говорили мне в первый раз.

ПК Блэр: О запахе изо рта?

Детект. серж. Смит: Да.

ПК Блэр: Да, действительно. У него плохо пахло изо рта и вдобавок эти ужасные зубы. Черные зубы. (Пауза в 7 секунд).

Детект. серж. Смит: Хотите еще что-нибудь добавить к своим показаниям? Мы не торопимся.

ПК Блэр: Нет, больше ничего. Ничего не приходит в голову, разве что (3 секунды молчания), ну, хочу сказать, что его не назовешь уродом. Довольно обычный мужчина. Я не хочу твердить одно и то же, повторяя то, что уже упомянул, они, то есть он выглядел вполне обыкновенно, вот что хочу сказать.

Конец записи.

Первый экземпляр подписан Детект. серж. Смитом и ПК Блэром.


Я прочитал расшифровку в самолете на пути в Хельсинки. Она оказалась интереснее, чем рассказ о выдуманных лодках и польских судах, но проку от нее было не больше.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Хельсинки

Прыг, скок, прыг, скок,
Улетел наш дроздок.
Где ты, дрозд, скажи скорей?
Ни черешне, меж ветвей.
Детский стишок

8

Если сказать, что Скандинавский полуостров похож на плечо с опущенной рукой, то Финляндия торчит у него подмышкой. Ее усеивают дыры — озера. Их много, и они большие, с островами, на которых, в свою очередь, тоже имеются озера и тоже с островами — и так до самого побережья, которое переходит в холодное северное море. Но не в это время года. Сейчас под крылом самолета на многие мили простирался твердый блестящий лед. Только иногда кусочек коричневого леса, мелькнувший среди снегов, указывает, что внизу суша.

Я увидел Сигне в иллюминатор еще до того, как мы приземлились. Она ждала среди аэродромных построек и, пока мы подъезжали к зданию аэропорта, побежала навстречу, размахивая руками и с улыбкой во все лицо.

Мы направились к старенькому «фольксвагену». Она сразу тяжело повисла на моей руке и спросила, привез ли я ей что-нибудь из Лондона.

— Только неприятности, — ответил я. Она заставила меня сесть за руль, и мы поехали за полицейской «Волгой», ни разу не превысив скорость до самого города.

— Это Харви попросил вас встретить меня? — спросил я.

— Нет, конечно, — сказала Сигне. — Я сама решаю, встречать мне своих друзей или нет. И вообще — он сейчас в Америке. Совещается.

— Совещается? По какому вопросу?

— Не знаю. Просто он так сказал. «Совещаются…» — она усмехнулась. — Здесь поверните налево и остановитесь.

Мы вошли в ту же уютную квартирку на Силтасааренк, где неделю назад я встретился с Харви. Сигне как хозяйка приняла мое пальто.

— Это квартира Харви Ньюбегина? — поинтересовался я.

— Этот дом принадлежит моему отцу. Он поселил здесь свою любовницу, девушку из русских белоэмигрантов, из аристократической семьи. Он любил мою мать, но в эту девушку влюбился безумно, как и она в него. В прошлом году мой отец…

— Сколько у вас отцов? — перебил я. — Мне казалось, что он умер от разрыва сердца, когда русские разбомбили Лонг-Бридж.

— Я сказала неправду, ну, что он умер. — Она облизнула верхнюю губу и сосредоточилась. — Он попросил меня распространить эту версию о его смерти. На самом деле он и Катя… Но вы не слушаете!

— Я в состоянии слушать и наливать одновременно.

— Он ушел к этой девушке Кате. Она так красива, что до нее страшно дотронуться…

— Я бы не побоялся…

— Вы должны относиться к моим словам серьезнее. Сейчас их адрес известен только мне. Даже моя мама думает, что они мертвы. Видите ли, они попали в железнодорожную катастрофу…

— Пожалуй, немного рановато для истории о железнодорожной катастрофе, — сказал я. — Почему бы вам не снять пальто и не передохнуть?

— Вы не верите мне.

— Верю, — отозвался я. — Я ваш легковерный придворный шут и ловлю каждый звук вашей речи, но делаю это гораздо внимательнее, когда пью кофе.

Она принесла кофе в маленьких изящных чашечках на вышитой салфетке, наклонилась и поставила их на низкий кофейный столик. На ней был мужской свитер, надетый задом наперед. На шее под волосами — теперь коротко подстриженными сзади — виднелся треугольник белой кожи, нежной и свежей, как только что разломанная булочка.

Я подавил желание поцеловать ее.

— У вас симпатичная стрижка, — сказал я.

— Правда? Спасибо.

Она произнесла это автоматически, наливая кофе в чашечки. Потом протянула мне одну из них так, словно это была голова Иоанна Крестителя.

— У меня есть квартира в Нью-Йорке, — сказала Сигне. — Она куда лучше, чем эта. Я подолгу живу в Нью-Йорке.

— Ясно, — отозвался я.

— Ну, эта квартира все-таки не моя…

— Понятно, — сказал я. — Когда ваш старик и Катя вернутся…

— Нет, нет, нет.

— Вы прольете кофе, — заметил я.

— А вы просто невыносимы.

— Простите.

— Все в порядке, — сказала Сигне. — Рассказывать сказки — так рассказывать сказки. Если мы не делаем этого, то говорим правду.

— Отличное соглашение.

— Как вы думаете, женщина должна уметь улыбаться глазами?

— Не знаю, — ответил я. — Никогда об этом не задумывался.

— А я думаю, должна! — Сигне прикрыла рот рукой. — Скажите, когда я улыбнусь, наблюдая только за моими глазами…

Нелегко описать Сигне, потому что память преподносит ее совсем не такой, как на самом деле. Она была поразительно хороша, но при этом черты лица у нее были неправильные. Нос казался явно маловат для высоких плоских скул, а рот словно был создан для значительно большего лица. Когда она смеялась или хихикала, он растягивался до ушей. Однако, через полчаса после того, как вы с ней расстались, вспоминалось утверждение Харви Ньюбегина, что она самая красивая девушка на земле.

— Вот сейчас? — спросила она. — Я улыбаюсь глазами?

— Если говорить правду, — сказал я, — у вас слишком изящная ладонь, она не закрывает рта.

— Перестаньте говорить правду. Вы все портите.

— Не обижайтесь…

Два дня мы с Сигне ожидали возвращения Харви Ньюбегина. Мы посмотрели фильм про нью-йоркских гангстеров, во время которого Сигне то и дело повторяла: «Это рядом с моим домом». Мы поужинали в ресторане на верхней площадке высокого здания в Тапиоле, глядя оттуда на ледяные прибрежные острова. Я почти научился кататься на лыжах, заплатив за это порванной курткой и вывихом локтевого сустава.

На второй день вечером мы сидели в квартире на Силтасааренк. Сигне читала дешевый журнальчик и одновременно готовила рыбу, не особенно утруждая себя стряпней. Как ни странно, ничего не выкипело и не пережарилось. Когда с ужином было покончено, она принесла печенье «птифур» в серебряных обертках и бутылку шнапса.

— Вы давно знакомы с Харви?

— Мы иногда встречались с ним на протяжении нескольких последних лет.

— А вы знаете, что он руководит здесь всем?

Этого я еще не знал.

— Да. Он отвечает за всю работу в этой части Европы. Но мне кажется, он не тот человек, который способен хорошо руководить всей…

— Сетью?

— Да, всей сетью. Он чересчур… эмоционален.

— Неужели?

— Да, — она куснула маленькое печенье белыми, как здешний снег, зубами. — Он безумно влюблен в меня. Как вам это нравится?!

— Если вас интересует мое мнение, я не против.

— И он хочет на мне жениться.

Я вспомнил всех хорошеньких девушек, на которых Харви хотел жениться.

— Ну, вы еще так молоды. Полагаю, у вас будет время обдумать это.

— Но он собирается развестись со своей теперешней женой.

— Он вам это сказал?

— Нет. Мне об этом рассказал его психоаналитик на одной вечеринке в Нью-Йорке.

Она несколько раз свернула серебряную обертку и сделала из нее маленькую лодочку.

— А потом он намерен на вас жениться?

— Вообще-то я не знаю, — призналась она. — В меня многие влюблены. Но мне кажется, что девушка не должна торопиться залезать в постель…

— А мне кажется, что должна.

— Вы порочны.

Она надела маленькую серебряную лодочку на кончик пальца, как шляпку, и покачала им.

— Он порочен, — сказала пальцу, и палец кивнул в ответ. — Жена Харви — ужасная женщина.

— Может быть, вы излишне пристрастны?

— Нет, не пристрастна. Я знаю ее. Мы познакомились на вечеринке у мистера Мидуинтера. Вы не знаете мистера Мидуинтера?

— Ни разу не видел.

— Он очень милый. Вы с ним познакомитесь. Он — босс Харви. — Сигне дотронулась до кофейного пятна на моей рубашке. — Давайте я почищу, пока не засохло. Снимайте рубашку. А чистую можете одолжить у Харви.

Я согласился.

— На той вечеринке все были прекрасно одеты. Ну знаете, драгоценности, всякие серебряные безделушки в волосах и изумительные туфли. У всех женщин были роскошные туфли. Примерно вот такие…

Сигне сняла туфлю, поставила ее на стол и сжала двумя пальцами.

— Теперь такие можно купить и в Хельсинки, но в то время… Вообще я находилась в Нью-Йорке всего лишь пару дней, и у меня была только одежда, которую я захватила в дорогу. Вы меня понимаете?

— Конечно, это серьезная проблема.

— Это очень серьезная проблема, если вы — женщина. Мужчина может иметь только один темный костюм и носить его целый день. Этого никто не заметит. Но считается, что у женщин должны быть платья для ленча, для послеобеденного чая, платье для работы и что-нибудь сногсшибательное для вечерних приемов. А на другой день люди ожидают увидеть вас в чем-нибудь таком, что вы еще не надевали. Если вы…

— Вы начали рассказывать о вечеринке.

— Ну, я о ней и рассказываю. Она была у мистера Мидуинтера. У него великолепный дом с лакеями и всем прочим, а я пошла в платье, какое обычно надеваю на вечеринку здесь, в Хельсинки. Ну, знаете, дружеские вечеринки… И вот, среди всех этих мужчин в смокингах и женщин в нарядах ценой по триста долларов…

— Разве Харви не предупредил вас, как надо одеться?

— Нет. Вы же его знаете. Он не смеет даже подойти ко мне, когда рядом жена. В общем, стою я там, как пугало… Пугало, не правда ли?

— Да, пугало. Подходящее словечко.

— Ну вот, стою я там, как пугало, в платье в крапинку… В крапинку. Вы можете такое представить?

— Конечно.

— И тут миссис Ньюбегин сама подходит ко мне. Она рассматривает меня вот так, — Сигне прищурила глаза и втянула щеки, пытаясь создать гротескный образ продавщицы модного магазина. — На ней сказочное узкое платье из черного шелка и атласные туфли. Она осматривает меня с головы до ног и говорит: «Я жена мистера Ньюбегина». Мистера Ньюбегина! Затем поворачивается к подруге и говорит: «Ужасно, что Харви не предупредил ее, что нужно было прийти в вечернем туалете. Уверена, что у нее есть дюжина прелестных платьев, которые она могла бы надеть». Вы даже представить не можете, как она высокомерна. Это очень неприятно.

Сигне достала маленькую коробочку теней и начала подкрашивать веки ярко-зелеными мазками. Закончила свой туалет, всплеснула ресницами и расправила вельветовую юбку на широких бедрах. Потом наклонилась и прижалась щекой к моим ногам.

— Она ужасна, — снова вздохнула Сигне. — И ведет ужасный образ жизни.

— Судя по вашему рассказу, она весьма жестокая женщина.

— Она — Лев. Этот знак огня, знак солнца. Яркость и властность. Энергичность. Это мужской знак.

Львы-мужчины вполне нормальны, но женщины могут отталкивать мужей. У Харви Ньюбегина тот же знак, что и у меня: мы Близнецы. Воздух. Меркурий. Разделенные близнецы — страстные, яркие, порочные, умные. Они очень подвижны: снуют, стараясь избежать беды. Близнецам следует избегать союза со Львом. Он может быть ужасен.

— Но у вас с Харви отличные отношения?

— Замечательные. У вас красивые загорелые руки. Вы — Водолей.

— А у Водолеев должны быть загорелые руки?

— Знак воздуха. Решительность и таинственность. Водолеи всегда что-то скрывают. Они основательнее, чем многие, более независимы и много знают. Это мой любимый знак, он хорошо сочетается с Близнецами.

Она ухватила мою руку в попытке продемонстрировать это. Пальцы Сигне были тонкими и легкими. Нежное, как пух, прикосновение. Она слегка пробежалась пальцами по моей руке, заставив напрячься. Потом притянула мою руку, положила кончики пальцев себе в рот и затем звонко поцеловала в ладонь.

— Вам понравилось?

Я промолчал.

Она усмехнулась и отпустила мою руку.

— Когда я выйду замуж, то сохраню свою фамилию. Кстати, как ваша фамилия? Я никак не могу ее запомнить.

— Демпси, — ответил я. — Лайам Демпси.

— Если я выйду замуж за вас, то буду называться Сигне Лайн-Демпси.

— Минуту назад вы собирались рассказать мне, какой ужасный образ жизни ведет миссис Ньюбегин.

На лице Сигне появилась неприязненная гримаска.

— Бизнесмены. Противные жены, болтающие о машинах своих мужей. Большой бизнес, вы понимаете? Я ненавижу женщин. И очень люблю старых мужчин.

— Что ж, тогда у меня есть шанс, — сказал я. — Я вам в отцы гожусь.

— Вы не годитесь мне в отцы, — заявила она, проводя ногтем по моему колену.

— Не делайте этого, — попросил я. — Вы же хорошая девочка.


— Почему?

— Ну, во-первых, это мой лучший костюм.

— И еще потому, что это вас волнует?

— Да, еще и поэтому.

— Так и должно быть. Близнецы очень волнуют Водолея.

— Я гожусь вам в отцы, — повторил я не столько ей, сколько самому себе.

— Может быть, вы перестанете упоминать об этом? Мне почти восемнадцать.

В сентябре, восемнадцать с половиной лет назад, я как раз сдал экзамены. На каникулы я поехал в Ипсуич. На улице, где я жил, размещалось подразделение девушек из Армейской транспортной службы. Я сосредоточился, напряженно размышляя.

— Ваша мать, случайно, не блондинка из транспортной службы с родинкой на правом плече? Она еще немного шепелявит.

— Да, клянусь, это она! — хихикнула Сигне и задрала мне майку на спине.

— У вас очень красивая спина, — сказала она. Ее палец оценивающе пробежался вдоль позвоночника. — Очень красивая. Для мужчины это имеет значение.

— Кажется, вы собирались смыть пятно с моей рубашки, — напомнил я. — Именно поэтому я и сижу здесь в майке, вы не забыли?

— Очень красивая спина, — вздохнула Сигне. — Я в этом хорошо разбираюсь. В конце концов, мой отец был одним из самых известных остеопатов в Швеции…

— Рубашка в порядке, — сказал я. — Не надо ее стирать.

— …пока его не пригласили вправить позвонок у датской королевы, — продолжала она. — Вот так все это и началось.

Сигне прижалась ко мне, и неожиданно мы поцеловались. Ее рот был неловок и неуклюж, как у ребенка, целующегося со словами «спокойной ночи», и когда она заговорила, ее слова оставались у меня во рту.

— Страстные, яркие и порочные, — говорила она. — Близнецы и Водолей образуют хороший союз…

Ну и ладно, подумал я. Почему бы и не проверить, насколько верны эти астрологические предсказания?

9

Харви прилетел на следующий день. Мы поехали в аэропорт встречать его, и Сигне, крепко обнимая его, высказала одной фразой, как она по нему скучала и как готовила его любимые блюда, чтобы торжественно отметить его приезд, но ей внезапно позвонили из дома и сообщили, что кто-то из родных заболел, и у нее пригорел ужин, и теперь нам придется ужинать в ресторане.

Все это были, конечно, сказки, но я все равно позавидовал Харви. Сигне пробежала по аэропорту, как антилопа, только что родившаяся и еще нетвердо стоящая на ногах, и замерла, согнув руки в локтях и расставив ноги, как будто боялась показаться излишне женственной.

Первым делом я рассказал Харви, что мой багаж вместе с яйцами был украден в аэропорту. Ньюбегин напустил на себя деловой вид и пару дней сновал по квартире из комнаты в комнату, издавая возгласы неодобрения. Сообщение о краже багажа вызвало у него напускной гнев. В конце концов он заявил, что те, кто занимался этим делом, просто пустились в авантюру. Это была идиотская ловушка-сюрприз — пакет с взрывным устройством.

— Спасибо, — поблагодарил я его. — Было бы просто замечательно, если бы на таможне меня попросили открыть коробку.

Харви бросил на меня взгляд из-под тяжелых век.

— С таможней все было улажено, — и захлопнул дверь в свою контору. Харви именовал конторой любую комнату, где у него стояла пишущая машинка.

Просидел он в своей «конторе» довольно долго.

Единственное, о чем он спросил — знает ли обо всем Долиш? Это предположение я отверг с безмятежным выражением лица. Больше он со мной практически ни о чем не говорил вплоть до утра вторника — третьего дня моего пребывания в Хельсинки. Харви захватил меня с собой в клуб любителей сауны, членом которого состоял. У Харви всегда была какая-то страсть к душу и ванне, и ритуал сауны он воспринимал с огромным энтузиазмом.

Клуб располагался на маленьком островке недалеко от берега, на который вела небольшая дамба. Снег покрыл все пространство до самого горизонта, и потому трудно было поверить, что мы находимся на острове. Клуб помещался в низкой избушке, запрятанной среди елей. Ее красновато-коричневые стены были сработаны из натуральной древесины. В пазы между бревнами забился снег.

Мы разделись и прошли через отделанную белым кафелем душевую, где банщица терла кому-то спину. Харви открыл тяжелую дверь.

— Здесь парилка, — сказал он. — Типично финская.

— Очень хорошо, — отозвался я, хотя не смог бы объяснить, к чему относилось мое одобрение.

Изнутри по размерам и форме парилка напоминала грузовик для перевозки скота. Две скамейки, сколоченные из досок, занимали большую часть помещения и находились под самым потолком, так что сидеть приходилось согнув шею, чтобы не пробить его головой. Здесь все было отделано деревом, почерневшим от дыма и распространяющим сильный запах смолы.

Мы сидели на скамье и смотрели в окно размером с почтовый ящик. Термометр показывал 100°, но Харви, поколдовав возле печки, сказал, что сейчас-то и станет жарко.

— Прекрасно. — Я не возражал.

У меня появилось ощущение, что кто-то гладит мои легкие паровым утюгом. Сквозь окно с двойной рамой виднелись заснеженные деревья, а когда ветер сдувал хлопья с ветвей, казалось, что деревья выдыхают холодный воздух.

— Ты должен понять, — сказал Харви, — у нас очень специфическое подразделение. Вот почему я интересуюсь, не протрепался ли ты Долишу.

Я кивнул. Мол, все понятно.

— Так ты ничего ему не говорил? Слово чести?

Испытание «словом чести» было рассчитано на то, что я дрогну, сломаюсь и признаюсь во всем. Что за средневековые понятия…

— Слово чести, — сказал я.

— Ну, слава богу, — успокоился Харви. — Понимаешь, в Нью-Йорке мне устроили выволочку за то, что я тебя нанял, и я еле отвязался от них. Видишь ли, завтра мы должны начать очень важную операцию.

В комнатке становилось все жарче. Даже смуглый Харви сделался красным, как вареный рак. За окном я разглядел двух мужчин, вылезающих из «рено» с пилами и веревками.

— Мне бы не хотелось браться за эту операцию, — сказал Харви. — Скажи, а тебе не жарко?

— Отнюдь, я себя чувствую превосходно. А почему не хотелось?

— Во-первых, не то время года. — Он начал охаживать себя по ногам березовым веником. Я почувствовал неожиданно резкий запах листьев и удивился, как они сохраняют его всю зиму.

— Есть тысяча причин, из-за которых мне бы хотелось подождать, — Харви не спешил делиться со мной проблемами.

— Почему же они против?

— Свои резоны. Они хотят, чтобы все было сделано за месяц. Уже есть специалист, который должен посмотреть какую-то технику. Брат Пайка. Ты с ним знаком?

— Понимаю, — невпопад ответил я. Я ничего не понимал, я просто сидел и смотрел, как мужчина за окном привязывал веревку к верхней ветви дерева.

— Это опасно, — сказал Харви. Сильный жар дошел уже и до него. Он сидел не шевелясь и неглубоко дышал носом.

— Что именно?

— Да эти сбрасывания… Я их ненавижу.

— Сбрасывания? — переспросил я. Под ложечкой неприятно засосало, но не из-за жары. Страшно захотелось, чтобы то, что пришло мне в голову, оказалось совсем не тем, что имел в виду Харви.

Он встал, подошел к печке, зачерпнул ковшом воды и плеснул на раскаленные камни. Потом взглянул на меня.

— Сбрасывания с самолета, — пояснил он.

— Прыжок с парашютом на территорию Советского Союза?

Мужчина, стоявший внизу, включил электропилу, даже не подождав, пока напарник слезет с дерева.

— Без парашюта. Этих парней сбрасывают с легких самолетов прямо в сугробы.

— Чушь какая!..

— Я не шучу. Это вполне серьезно, — сказал Харви, и я почувствовал, что он и впрямь говорит серьезно.

Мужчина за окном привязал конец веревки к грузовику. Тот немного отъехал, чтобы веревка натянулась, и пила легко заработала. Я почувствовал, что температура снова изменилась. Тысяча иголочек, коловших тело, превратилась в тысячу острых ножей. Я открыл рот и почувствовал, как паром обожгло гортань. Я закрыл рот. Ощущение было такое, будто я наглотался колючей проволоки. Харви внимательно наблюдал за мной.

— До побережья СССР, — сказал он, — всего пятьдесят миль. Если сбрасывать парашютистов, самолет должен лететь достаточно высоко. Но тогда его сразу после взлета обнаружат радары противовоздушной обороны.

Капельки горячей воды давно уже превратились в пар. Кожа горела. Я старался не смотреть на градусник.

— Какая разница? — спросил я. — Если кого-нибудь сбросить на том берегу, то не пройдет и сорока восьми часов, как прокурор подпишет ордер на арест. Прибалтийский военный округ — один из самых охраняемых районов мира. Там полно ракет, аэродромов, баз, подводных лодок и прочего в том же духе. А главное, там полно охраны и патрулей.

Харви отер ладонью пот с лица, а затем внимательно посмотрел на свою руку, словно пытаясь прочесть предсказания судьбы. Затем встал.

— Возможно, ты прав, — сказал он. — Может быть, я слишком давно работаю на эту чокнутую компанию. Я начинаю верить всей чепухе, которую они передают из нью-йоркского штаба. Ну ладно, давай отсюда выбираться, а?

Ни один из нас не пошевелился. Грузовик за окном тронулся. Ствол дерева изогнулся, как человек, потягивающийся после сна. Последним прощальным жестом ветки стряхнули снег, а затем дерево стало опрокидываться. Это было медленное изящное падение. Сквозь двойные рамы не донеслось ни звука. Дерево упало бесшумно, подняв тучу снежной пыли.

— Именно так, — пробормотал Харви. — Ты был прав. Именно так.

И я понял, что он тоже наблюдал за гибелью дерева.

Харви открыл тяжелую дверь парилки. В душевой было суматошно и шумно, как в перевязочном пункте на передней линии фронта. Пожилые женщины в белых халатах гремели ковшами из нержавейки, окатывая водой неподвижных розовых мужчин, лежащих на лавках.

Вслед за Харви я вывалился на снег. Голышом мы прошествовали по дорожке, ведущей к замерзшему морю. Харви окутывал белый пар.

Думаю, что я выглядел так же, потому что совершенно не чувствовал холода. Харви прыгнул в большую полынью. Я последовал за ним, глотнув воды и почувствовав солоноватый вкус Балтики.

Под водой я открыл глаза и разглядел расплывчатую тень Харви. На какой-то миг с ужасом представил, что может случиться с тем, кого течением затянет под лед. Сколько ему придется плыть до следующей полыньи? Сто миль? Двести?

Я всплыл и огляделся. Лицо Харви было рядом, его мокрые волосы плотно облепили череп и на макушке обнаружилась небольшая лысина. Я все еще не чувствовал холода ледяной воды.

— Ты прав, — сказал Харви. — Прав во всем, что касается того эмигранта, которого мы сбросим завтра. Бедняга приговорен заранее.

— А ты бы не мог…

— Нет-нет… — быстро ответил Харви. — Даже если бы я и хотел. Единственное, что я могу сделать, это не позволить ему хорошо меня разглядеть. Первый закон разведки — самосохранение.

Он повернулся и поплыл к вырубленной во льду лестнице. На берегу мужчины привязывали веревку к очередному дереву.


Я предполагал находиться рядом с Харви во время подготовки к выброске агента, но Харви ушел из дому еще до завтрака. Сигне принесла мне кофе. Кофейник был покрыт салфеткой с вышитыми глазами и носом. Она уселась на кровать и, пока я пил кофе, говорила милые глупости этой салфетке. Но скоро эта игра ей наскучила.

— Харви дал мне задание, — поделилась она.

— Действительно?

— Диствительно. Не правда ли, все англичане произносят «диствительно».

— Дай мне очухаться. Я проснулся всего три минуты назад.

— Харви нас ревнует.

— Он что-то узнал?

— Нет, просто сработала его славянская подозрительность.

Я слышал, что родители Харви Ньюбегина были родом из России, но в нем самом не было ничего славянского, и только Сигне смогла что-то заметить.

— Харви говорил тебе, что он славянин?

— Зачем говорить? У него типичное мужицкое лицо. Финн способен распознать русского за километр. И потом этот рыжеватый оттенок его волос, ты обратил внимание? И эти желтовато-коричневые глаза. Глаза цвета пива, как у нас говорят. Посмотри на меня. Я — типичная тавастийка. Широкое лицо, большая голова, светлые волосы, серо-голубые глаза и этот невозможный смешной нос…

Сигне встала с кровати.

— А теперь посмотри на мою фигуру. Крупные кости, широкие бедра. Мы — тавастийцы с юга и из центра Финляндии. Среди нас не увидишь никого, похожего на Харви.

— Отличная фигурка, — сказал я.

— Только не говори ничего подобного при Харви, не то он догадается…

— Мне совершенно наплевать, о чем он там догадается, — буркнул я.

Она налила мне еще чашку кофе.

— Харви поручил мне доставить один пакет. И чтобы я не вздумала говорить об этом тебе. Пссс… Но я делаю все, что считаю нужным. Пусть он думает, что я ребенок. Когда ты примешь душ и побреешься, мы отвезем пакет вместе.

Сигне осторожно вела старенький «фольксваген» — она была хорошим водителем К Инкеройнену мы ехали самой красивой дорогой, то есть по небольшим проселкам вокруг Коувола. День был солнечный, и небо напоминало свежий лист промокашки с синими чернилами посередине. Извилистая дорога то поднималась вверх, то устремлялась вниз, убеждая в том, что эта страна была отнюдь не плоской. Разнообразили ландшафт и разбросанные тут и там рощицы и фермерские домики. Дорога была пустынной, и небольшая группка школьников, идущих в школу на лыжах, помахала нам вслед.

Я чувствовал, что Сигне все же помнит предостережение Харви не откровенничать со мной, и потому не стал расспрашивать ее о пакете.

Возле Коувола мы повернули на юг, на шоссе, параллельное железной дороге. На путях маневрировал длинный состав. Вагоны с древесиной, нефтеналивные цистерны. Локомотив испускал клубы черного дыма.

— Как ты думаешь, — не выдержала Сигне, — что в пакете? Он лежит в отделении для перчаток.

— К черту! — сказал я. — Давай не будем портить нашу замечательную поездку деловыми разговорами.

— Но я хочу знать. Посмотри и скажи, что ты думаешь?

Из «бардачка» я извлек маленький пакет в коричневой обертке.

— Этот?

— Может быть, деньги, а?

— Никогда не видел денег такой формы.

— А если я скажу, что вчера вечером Харви взял у меня две книжки в мягких обложках…

— Понятно, — я ощупал книжки. Между ними находился сверток толщиной в два дюйма, который вполне мог быть пачкой бумажных денег.

— Доллары?

— Может быть.

— Почему «может быть»? Ты же уверен, что так оно и есть.

— Может быть, уверен.

— Я должна оставить их в такси в Инкеройнене.

Инкеройнен — местечко возле железной дороги.

Вокруг станции сосредоточены магазины. В магазинах продаются холодильники из Западной Германии, пластинки с записями джаза и стиральный порошок. Главная улица похожа на дорогу, проходящую через деревню. Напротив, через дорогу, стоит небольшой деревянный киоск, в котором торгуют сигаретами и газетами. В задней части киоска — комнатка для таксистов.

На улице стояло три такси. Сигне остановила машину недалеко от табачного магазинчика и заглушила мотор.

— Дай мне пакет, — сказала она.

— Что я за это получу?

— Мою добродетель.

— Она уже потеряна нами, — сказал я с пафосом.

Она слегка усмехнулась и взяла пакет. Я следил, как она шла через дорогу. Сигне открыла заднюю дверцу такси марки «форд» и заглянула в машину, как будто что-то там искала. Когда она закрыла дверцу, свертка у нее не было. Со стороны Котки подъехал белый «порш». Он прогрохотал по переезду, сбросил скорость и остановился у витрины киоска, заскрипев тормозами. На таких машинах ездят патрули дорожной полиции.

Я передвинулся на место водителя и запустил двигатель. Он еще не успел остыть, и заработал сразу. Из «порша» выскочил полицейский, на ходу надевая фуражку. Сигне заметила полицейского, когда я уже начал отъезжать. Он коснулся пальцами фуражки и о чем-то заговорил с ней. За моей спиной появился автобус из Коувола. Я проехал вперед ярдов на двадцать, чтобы автобус, замерший на остановке, не закрывал мне обзора. Здесь я остановился и оглянулся. На заиндевевшем окне комнатки для таксистов чей-то ноготь процарапывал щелочку, чтобы можно было смотреть на улицу.

Водитель полицейской машины тоже вышел и, обойдя Сигне, направился к киоску. Сигне не смотрела в мою сторону. По всем правилам я должен был уезжать. Но если дорогу заблокировали, я все равно уже не смог бы ничего сделать. Из автобуса вышла знакомая фигура и направилась к такси. Я не сомневался, что человек прибыл за пакетом. Он прошел мимо Сигне и забрался на заднее сиденье «форда». Водитель полицейской машины вышел из магазинчика с двумя пачками «Кента». Одну из них он бросил своему коллеге, тот поймал ее, не прерывая разговора с Сигне. Затем козырнул ей, и оба полицейских сели в «порш». Человек на заднем сиденье такси как ни в чем не бывало перегнулся через спинку водительского кресла и нажал сигнал. Полицейская машина уехала. А я развернулся и подрулил к Сигне.

— Доволен, что остался? — самодовольно усмехнулась она, сев в машину.

— Нет, — честно ответил я. — Это было глупо и непрофессионально. Мне следовало немедленно уехать.

— Трус, — насмешливо сказала Сигне, перебираясь на переднее сиденье.

— Ты права, — согласился я. — Если когда-нибудь создадут профсоюз трусов, я намерен представлять Англию на международном конгрессе.

— Конечно, — кивнула Сигне. Она была еще в том возрасте, когда понятия «честь», «храбрость» и «верность» котируются выше, чем истинные результаты наших деяний.

Жаль, что у меня с языка сорвалось «Англию». Все-таки паспорт у меня был ирландский. Но Сигне, кажется, не обратила внимания на эту оговорку.

Я ехал медленно, стараясь не обогнать белую полицейскую машину. В зеркальце я увидел, что нас догоняет такси. Тот самый «форд». На заднем сиденье расположился человек в шляпе с загнутыми полями, куривший сигару. Он уютно устроился в углу с газетой, которую нельзя было спутать ни с какой другой — лондонская «Файнэншл Таймс». Человек в такси был Ральф Пайк. Очевидно, его беспокоила возможность резкого падения акций медных компаний.

Интересно, почему Ральф Пайк сам не доставил в Хельсинки ту коробку с яйцами, и не предстояло ли ему завтра ночью другое падение, о котором точно стоило побеспокоиться.


Сигне отправилась домой, высадив меня возле универсального магазина Стокманна. Я объяснил ей, что мне надо купить несколько лезвий для бритвы и носки, но на самом деле просто не хотел возвращаться в квартиру вместе с Сигне. Лучше, чтобы я временно отсутствовал, если Харви рассердится на нее за непослушание.

Когда я вернулся, Харви стоял на коленях посреди гостиной, прилаживая маленькие лампочки к багажнику машины Сигне.

— Чертовски холодно, — сказал я. — Как насчет кофе?

— Если повезет, — проворчал Харви, — то к середине ночи похолодает еще больше. Нам понадобится весь холод, какой только можно представить, чтобы лед был достаточно крепким и выдержал самолет.

Он явно ожидал вопросов, но я сдержался и не проявил никакого интереса. Я побрел на кухню и приготовил кофе. Голубая полоска неба давно стерлась, становилось темнее, и снег приобрел фосфоресцирующий блеск.

— Снег не идет? — спросил Харви.

— Нет.

— То, что надо, — одобрил Харви.

— Что-нибудь откладывается?

— Ничего не откладывается. Наш летчик пролетит и через гору тушенки. Больше всего я опасаюсь аварии внизу, на льду. Потеть, пытаясь срочно починить самолет, когда рассвет вот-вот нагрянет, как гром с неба, и этим кошмарным способом зарабатывать на жизнь — нет, друг, это не по мне…

— Можешь меня не убеждать, — сказал я. — Верю.

— Пассажир прибыл… ооо-уууу, — Харви попал отверткой по пальцу. Он сунул палец в рот, пососал, а затем помахал рукой в воздухе, словно отгоняя боль. — Он захотел где-нибудь отдохнуть.

— Что ты сказал?

— Что я сказал? Послушай, ты убедил меня, что с этим парнем случится через двадцать четыре часа. Я сказал ему, чтобы он погулял по городу до захода солнца.

— Он же вымотается ко времени вылета.

— А чего бы ты хотел? — спросил Харви. Правда, фраза звучала более энергично.

Я скорчил рожу в ответ.

— Не кривляйся, мальчик, — сказал Харви. — Ты у меня — звезда месяца. Гвоздь сезона. Ты нужен мне, чтобы показывать факты, как они есть.

— Благодарю за доверие, — сказал я. — Не запутывай дела только для того, чтобы доказать мою правоту.

— К чертям! У парня достаточно денег, чтобы снять номер в гостинице и отдохнуть.

— Во сколько он появится?

— У тебя что, плохо со слухом? Он не приедет сюда. Когда завтра утром русские его отловят, он честно признается, что ничего не знает о наших акциях в Хельсинки. А я сделаю все, чтобы подтвердить правдивость его показаний. Мы встретимся с ним завтра в девять тридцать вечера на другом конце города.

— А если он к тому времени устанет? Или улизнет?

— Я не стану плакать, парень. Все будет как надо. — Он прикрепил последнюю лампочку к багажнику и осмотрел провода.

— Помоги мне оттащить это железо в коридор. Потом посмотрим телевизор часов до девяти. Время есть.

— Годится, — откликнулся я. — Я не прочь немного поразвлечься, наблюдая за чужими страданиями.

10

Необъяснимое чувство охватывает пешехода, знающего, что между ним и морем лишь тонкий слой льда. Еще более странное чувство испытываешь, когда по этому тонкому льду едешь через Балтийское море на «фольксвагене». Даже Сигне немного нервничала, тем более что в машине нас было четверо, а лед где-то впереди кончался. Когда мы съехали на лед, Сигне и Харви долго изучали трещины и разло мы и пришли к выводу, что он вполне надежен.

Четверо нас было потому, что теперь к нам присоединился Ральф Пайк. Он все время молчал, с тех пор как мы подобрали его на открытом всем ветрам углу улицы, где дорога выходит из Хельсинки. Одет он был в длинное черное пальто и коричневую кожаную шапку с козырьком. Когда Пайк размотал шарф, я увидел под его пальто воротник комбинезона.

Мы ехали по замерзшему морю минут десять. Наконец Харви скомандовал: «Всем вылезти». Вокруг уже сгустилась ночь. Сверкал снег, в воздухе стоял какой-то гнилостный запах. Харви подключил к багажнику на крыше две батарейки и проверил контакт. Лампочки вспыхнули, но бумажные абажурчики делали их невидимыми с берега. Мне почудилось, что на юго-западе мерцают огни Порккала, так как здесь береговая линия поворачивает на юг, но Сигне сказала, что это невозможно. По-рккала слишком далеко отсюда. Харви измерил скорость ветра, а затем переставил «фольксваген» так, чтобы огоньки на крыше сообщили летчику направление ветра. Две лампочки он выключил, чтобы уточнить скорость ветра условленным сигналом.

Ральф Пайк спросил у Харви разрешения закурить. Я представлял, что он сейчас чувствовал. При проведении подобных операций нервишки всегда шалят, и ты настолько полагаешься на умение и опыт руководителя, что спрашиваешь его разрешения на все. Даже на возможность подышать.

— Последняя хорошая сигара, — произнес Ральф Пайк. Он ни к кому не обращался, и никто ему ничего не ответил.

— Пора готовиться, — сказал Харви, глянув на часы.

Я обратил внимание, что Харви совсем забыл о своем намерении скрыть лицо от Пайка и все время находился рядом с ним. Харви вынул из машины кусок материи, а Пайк снял пальто. Они завернули пальто и крепко обвязали тугой сверток длинной веревкой, другой конец которой был прикреплен к поясу комбинезона Ральфа Пайка. Комбинезон был исчерчен множеством молний, под рукавом имелся карман для ножа в кожаном чехле. Ральф Пайк снял шапку, засунул ее за пазуху и застегнул комбинезон под горло. Харви подал ему резиновый шлем. Такой надевают парашютисты во время тренировочных прыжков. Потом Харви осмотрел Пайка со всех сторон, похлопывая и приговаривая «все будет в порядке» так, будто старался убедить в этом самого себя. Удостоверившись, что все соответствует предписаниям и инструкциям, он достал из машины сумку с надписью «Пан-Америкэн» и раскрыл ее.

— Мне приказало передать вам вот это, — сказал Харви таким тоном, будто сам этого делать не хотел. Думаю, что Харви старался сделать все «как по-писаному».

Сначала он вручил Пайку пачку русских бумажных денег немногим толще пачки визиток, потом звякнули монеты. Я услышал наставление Харви:

— Золотые луидоры. Не бросайтесь ими.

— Я ничем не собираюсь бросаться, — сердито отозвался Пайк.

Харви деловито кивнул и вытащил из пальто шелковый шарф. На ткани шарфа была напечатана карта. Мне показалось, что шелковый шарф чересчур изыскан для России, но моего мнения никто не спрашивал. Потом Харви снабдил Пайка компасом, сделанным в виде старомодных часов-луковиц с цепочкой, приводящей в движение механизм шагомера. Затем они проверили документы — «военный билет», «справка о прежнем местожительстве», «паспорт», «трудовая книжка». Под занавес Харви достал из кармана еще два предмета. Первый был похож на пластмассовую шариковую ручку. Он показал ее Пайку.

— Вы знаете, что это?

— Игла с ядом, — ответил Ральф Пайк.

Харви подтвердил это отрывистым голосом. Он передал ручку Пайку, а потом протянул ему пистолет тульского производства калибром 6,35, который русские специалисты называют «пистолетом для медсестер».

— Исправен и заряжен? — спросил Харви.

— Исправен и заряжен, — ответил Пайк, выполняя какой-то странный ритуал.

— Кажется, я его слышу, — подала голос Сигне.

Мы все прислушались, но прошло еще целых две минуты, прежде чем издалека донесся шум моторов. Неожиданно звук стал отчетливым и громким, как будто к нам приближался трактор. Рокот низко летящего самолета заполнил все пространство. Навигационные огни самолета не горели, но я узнал «Чессну». Когда самолет приблизился, мы увидели в кабине лицо летчика, подсвеченное огоньками авиаприборов. «Чессна» покачала крыльями в знак приветствия, промелькнула над указательными лампочками на багажнике нашего «фольксвагена». Потом самолет развернулся, наклоняя одно крыло, и резко пошел на посадку. Длинные лыжи, установленные на шасси, шаркнули по льду, и фюзеляж задрожал. Летчик выключил мотор, и машина заскользила в нашу сторону со странным шипящим звуком.

— Я подцепил простуду, — кашлянул Харви и наконец-то плотно замотался шарфом. — У меня, судя по всему, высокая температура.

Впервые за весь этот вечер он обратился ко мне и глянул, словно ожидая возражений. Затем высморкался и легко хлопнул Ральфа Пайка по спине. Это был сигнал отправления.

Самолет еще не совсем остановился, а летчик уже стоял у двери и махал рукой, торопя своего пассажира.

— Все нормально? — спросил летчик у Харви, как будто ответ самого Пайка его по каким-то причинам не устраивал.

— Все готово, — подтвердил Харви. Ральф Пайк бросил на лед недокуренную сигару.

— Он мог бы перейти залив по льду. Внизу все покрыто льдом, — сообщил летчик.

— Это уже пройденный этап, — ответил Харви. — Нужна резиновая лодка, чтобы переплывать через каналы, продавленные кораблями.

— Я не доверяю резиновым лодкам, — сообщил летчик. Он усадил Пайка на переднее сиденье для пассажира и пристегнул ремнями.

— Да они шириной футов тридцать, эти каналы, только и всего, — сказал Харви.

— Да, но около двух миль глубиной, — добавил летчик. Затем похлопал по двигателям и пошутил: — Пройдите в вагон. Следующая остановка — Москва.

Мы отошли подальше. Мотор заработал, выдохнув желтое пламя. Харви подобрал окурок брошенной Пайком сигары и недовольно хмыкнул.

— Давайте-ка выбираться отсюда, — сказал он.

Мы залезли в машину, но я все еще следил за самолетом. Уродливое костлявое чудовище, совершенно непригодное для полета в ночном небе, медленно разворачивалось. Оно все больше удалялось от нас, и я видел только два желтых глаза, расплывшихся, когда самолет менял наклон крыла. Вот он уже в воздухе. Порыв ветра прижал его к земле, но лишь на мгновение. Он поднялся, выровнялся и взял курс на высоте, которая делала его неуязвимым для радиолокации.

Харви тоже наблюдал за самолетом.

— Следующая остановка — Москва, — с сарказмом повторил он.

— Возможно, он прав, — сказал я. — Лубянка как раз находится в Москве.

— Ты злишься на меня, — отметил Харви.

— Нет, с какой стати?

— Если хорошенько поразмыслить над делом, в которое ты ввязался, непременно захочется выместить досаду на тех, кто рядом. Сегодня я ближе всех.

— Но я не собираюсь вымещать на тебе свое настроение, — успокоил я Харви.

— Рад слышать, — ответил он. — Тем более, что мы все равно будем работать вместе, несмотря на твой отъезд.

— Мой отъезд? — удивился я.

— Не попугайничай. Разве ты не знаешь, что должен собираться в дорогу?

— Понятия не имею, о чем ты.

— Ну, тогда извини, — сказал Харви. — Я думал, ты уже догадался. В нашем центре в Нью-Йорке решили, что тебе надо пройти небольшой курс подготовки.

— Неужели? — спросил я. — Однако я в этом не очень уверен.

— Ты шутишь…

— Харви, — сказал я ему, — я не уверен даже в том, что наша работа вообще кому-нибудь нужна.

— Мы обсудим это позже, — остановил он меня. — Завтра, пожалуйста, предоставь мне полный список твоих расходов вплоть до сегодняшнего дня. Кроме того, ты еще получишь деньги сейчас. Пятьсот пятьдесят долларов достаточно?

— Больше, чем надо, — сказал я. Интересно, разрешит ли мне Долиш оставить эти деньги?

— Конечно, к этому приплюсуются и расходы.

Когда мы подъехали к отелю «Камп», что на эспланаде, Харви остановил машину и вышел.

— Поезжайте домой, — сказал он, наклонившись к окну.

— Куда ты? — спросила Сигне с заднего сиденья.

— Тебя это не касается. Делайте, что я сказал.

— Хорошо, Харви, — ответила Сигне, — мы так и сделаем.

Я пересел за руль, и мы поехали домой. Сигне за моей спиной что-то извлекла из сумочки.

— Эй, что ты делаешь?

— Мажу руки кремом, — ответила она. — От ледяного ветра кожа грубеет. Спорю, ты не угадаешь, с кем я сегодня встретилась днем. Смотри, какой атласной становится кожа.

— Только не суй руки мне в глаза, умница… Я все-таки за рулем.

— Я встретила нашего агента, — сказала Сигне, поняв, что я не собираюсь ничего угадывать. — И разрешила ему пройтись со мной. Я решила подсказать ему, на что можно потратить деньги.

— Ты что, и лицо мажешь? — оглянулся я.

Сигне засмеялась.

— Ты знаешь, — поделилась она наблюдением, — он платит по пять марок за сигару, а если та вдруг гаснет, выбрасывает ее.

— Харви? — удивился я.

— Нет, агент. Он сказал, что повторно раскуренная сигара горчит.

— Он так сказал? — спросил я. — Значит, он привык жить на широкую ногу…

— Но те деньги предназначались не ему, — спешила поделиться со мной новостью Сигне. — Те, которые мы оставили в такси. Он положил их на специальный банковский счет. Это может сделать только иностранец, мне такого счета просто не откроют.

— Правда? — сказал я и вывернул руль, чтобы не раздавить одинокого пьянчужку, переходившего дорогу, как сомнамбула.

— Этот человек, которого мы отправили на самолете, — сообщила мне Сигне, — научил меня некоторым латинским выражениям.

— Он всех обучает. Это его хобби.

— Ты не хочешь послушать?

— Очень хочу.

— «Ато пиеп о». Это означает: «Люблю то, что нахожу». Он сказал, что все самое значительное в жизни уже высказано на латыни. Это правда? Англичане тоже говорят по-латыни о самом важном?

— Только те, кто не прикуривает второй раз сигару за пять марок, — сказал я.

— «A o nuen». Я скоро начну говорить все самое важное по-латыни.

— Тогда тебе придется научиться говорить по-латыни и фразу «пожалуйста, Харви, не кипятись». Ты не имела никакого права даже узнать этого человека. Ведь никому не известно, чист ли он?[3]

— В последнее время Харви ведет себя как старый грубиян, — пожаловалась Сигне. — Я его ненавижу.

Рядом с нами у светофора остановилось такси. В спинку водительского сиденья был вмонтирован портативный телевизор. Некоторые хельсинкские шоферы ставят такие в салоне своих машин. На заднем сиденье обнималась улыбчивая парочка, на их лицах играл синий свет телевизионного экрана. Сигне посмотрела на них с завистью. Я наблюдал за ней в зеркале заднего обзора.

— Ужасный старый грубиян, — продолжила она. — Он учит меня русскому языку, и когда я делаю ошибки в этих кошмарных русских прилагательных, бесится от злости. Он грубиян.

— Харви в полном порядке, — заявил я. — Он не грубиян, но и не святой. Просто временами у него бывает плохое настроение.

— Назови мне хотя бы одного человека, у которого бывает такое же плохое настроение, как у Харви. Назови!..

— У каждого свое настроение. Других таких, как он, нет. Все мы разные. Это-то и делает людей интересными, в отличие от машин.

— Вы, мужчины, всегда выгораживаете друг друга, — с досадой упрекнула Сигне.

Зажегся зеленый. Я нажал на газ. Спорить с ней, когда она в подобном состоянии, бесполезно.

— Кто занимается уборкой и готовкой да еще следит за его квартирой? — вопрошала Сигне с заднего сиденья. — Кто выручает его, когда у него неприятности и нью-йоркский центр жаждет его крови?

— Ты, — покорно ответил я.

— Да, — согласилась Сигне. — Я.

Последние слова она произнесла на три тона выше, громко зашмыгала носом и зачем-то щелкнула замочком сумки.

— А все деньги попадают к его жене, — она всхлипнула.

— Вот как? — заинтересовался я. Это была неожиданная информация.

Сигне отыскала в сумке платок, губную помаду и карандаш для ресниц, которые просто необходимы после выражения женского горя.

— Да, — сказала она. — Эти тринадцать тысяч долларов…

— Тринадцать тысяч долларов?..

Мое удивление прибавило ей сил.

— Да, те деньги, которые я утром оставила в такси. Их забрал тот человек, который улетел на самолете и перечислил на счет миссис Ньюбегин в Сан-Антонио в Техасе. Харви думает, что это большой секрет и я ничего не знаю. Но у меня своя разведка. Держу пари, нью-йоркский центр был бы не прочь заполучить такую информацию.

— Наверное, — согласился я.

Мы подъехали к дому. Я выключил мотор и повернулся к Сигне. Она сидела, склонясь вперед и опустив голову. Волосы закрыли ее лицо золотым занавесом.

— Они были бы рады, — сказала она. Слова звучали из-под копны волос. — И это не первые деньги, которые присвоил Харви.

— Подожди, — мягко сказал я. — Нельзя бросать такие обвинения, не имея веских доказательств.

Я замолк. Мне было интересно, спровоцируют ли ее мои слова на дальнейшие разоблачения.

— Я никогда не бросаю пустых обвинений, — всхлипнула Сигне. — Я люблю Харви. — Из-за золотого занавеса раздались негромкие звуки, как будто там, внутри, сидела канарейка и пробовала голос.

— Ну ладно, идем, — сказал я. — На свете нет мужчины, из-за которого стоит плакать.

Она покорно улыбнулась сквозь слезы. Я дал ей большой носовой платок.

— Высморкайся лучше.

— Я люблю его. Он — дурак, но я могла бы умереть за него.

— Конечно, — согласился я, и она высморкалась.


На следующее утро мы завтракали все вместе. Сигне очень постаралась, чтобы Харви чувствовал себя, как дома. Был виноград, ветчина, вафли, кленовый сироп, гренки с корицей и слабый кофе. У Харви было хорошее настроение, и он пытался жонглировать тарелками, приговаривая «бип-бип» и «русские это делают чертовски хорошо!»

— К твоему сведению, Харви, — сделал я замечание, — я ни разу не встречал англичанина, который бы говорил «бип-бип».

— Да? — удивился Харви. — Когда я изображал англичан в спектакле, я почти всегда говорил «бип-бип».

— В спектакле? — поинтересовался я. — Я не знал, что ты выступал на сцене.

— Ну, не профессионально… Просто играл в разных сараях после окончания колледжа. В те дни я хотел стать настоящим актером, но чем больше я голодал, тем быстрее таяла моя решимость отдать жизнь театру. А потом парень, с которым мы вместе учились в колледже, помог мне устроиться в Министерство обороны.

— Не могу представить тебя актером, — сказал я.

— А я могу! — заявила Сигне.

Харви улыбнулся.

— Старик, это были отличные времена. Как актеры мы никуда не годились. Единственный парень, знавший, как это делается, был наш руководитель, а мы все время выводили его из себя. Каждое утро труппа трясла задами на сцене. Он кричал: «Сегодня вы порастрясете свои жирные зады, все вы. Потому что я — требовательный ублюдок. Критики — безграмотные ублюдки, публика — изменчивые ублюдки, а вы — ублюдки бездарные. Единственный законнорожденный здесь — театр». Он повторял это каждое утро. Каждое утро! Я был тогда счастлив, друг. Просто не догадывался об этом.

— Разве сейчас ты несчастен? — с тревогой спросила Сигне.

— Конечно, счастлив, дорогая. Конечно, — Харви обнял ее одной рукой и притянул к себе.

— Вытри лицо, — сказала Сигне. — У тебя подбородок в арахисовом масле.

— Не правда ли, романтичная девица? — ласково заметил Харви.

— Не называй меня девицей, — сказала Сигне. Она игриво замахнулась на него, но Харви подставил ладонь. Она хлопнула по ней, потом по другой, и они сыграли в «ладушки». Сигне выкидывала руку с разными интервалами, но Харви все время успевал, и Сигне попадала по его руке. В конце концов он отдернул руку, и Сигне упала в его объятия.

— Нам надо поговорить о делах, дорогая, — сказал Харви. — Почему бы тебе не поехать в город и не купить туфли, которые так тебе понравились?

Он достал банкноту в сто марок.

— Намек поняла, — засмеялась Сигне и повторила: — Намек поняла.

Она радостно выхватила деньги и выбежала из комнаты.

Когда дверь за Сигне захлопнулась, Харви налил еще кофе.

— До сих пор ты был зрителем, — сказал он, — теперь ты должен вступить в ряды мужчин.

— Это связано с обрезанием? — полюбопытствовал я.

— Все наши действия, — серьезно продолжил Харви, — программируются ЭВМ. Каждый этап операции вводится в машину, и операторы сообщают электронным мозгам о его ходе. Когда все участвующие в операции агенты исполнят свои миссии и пришлют сообщения, компьютер выдает программу действий на следующий этап.

— Ты хочешь сказать, что мы работаем на электронно-вычислительную машину?

— Мы называем ее Электронным Мозгом, — сказал Харви. — Вот почему мы так уверены, что не допустим промахов. Мозг увязывает между собой сообщения всех агентов и вырабатывает следующий набор инструкций. Каждый агент получает телефонный номер. По этому номеру он получает соответствующие указания и инструкции и обязан их выполнять. Если в телефонном послании звучит слово «безопасно», это означает, что в последующих словах содержится пароль, по которому агент узнает человека, чьи приказы будет выполнять. Например, ты позвонишь по телефону и услышишь от автоответчика: «Вылетайте в Ленинград. Безопасно. Лицо города изменилось». Это значит, что ты вылетаешь в Ленинград и ожидаешь распоряжений от того, кто скажет тебе: «Лицо города изменилось».

— Понял, — сказал я.

— Очень хорошо. Именно такое задание пришло сегодня утром. Оно касается нас обоих. Когда мы вернемся, ты позвонишь по телефону и получишь дальнейшие инструкции для себя. Я о них знать не должен. И никому не говори об этом.

— Хорошо.

Харви протянул мне листок. Два нью-йоркских номера через ганноверский коммутатор.

— Запомни номера, а бумагу сожги. Второй — только для экстренных случаев. Подчеркиваю: для экстренных случаев, а не когда у тебя кончатся бумажные носовые платки. И всегда сохраняй телефонные счета. Ты не обязан оплачивать эти расходы из собственного кармана.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Ленинград — Рига

Жил-был человечек, охотник хоть куда,
Он пулей из свинца, свинца ружьишко
Заряжал.
Как-то раз он утку увидел у пруда,
Стрельнул — и прямо в голову попал,
Попал, попал.
Детский стишок

11

Ленинград расположен где-то на полпути между Азией и Арктикой. Обычно на получение визы уходит дней шесть, даже если запрос и разрешение идут телеграфом. Однако Харви каким-то образом ускорил получение визы, и мы купили билеты на ИЛ-18 Аэрофлота, который вылетал из Хельсинки вечером через два дня.

«ЗИМ» довез нас от аэропорта до гостиницы «Европейская», расположенной на Невском проспекте. Внутри гостиница выглядела так, будто девятисотдневная блокада Второй мировой войны все еще продолжалась. Куски отвалившейся штукатурки, старые обшарпанные двери, брезент, мотки веревки — все это нам пришлось преодолеть, чтобы добраться до администратора.

Здесь Харви сказал, что у него все еще держится температура и он должен поесть перед тем, как лечь спать. Администратор, озабоченный седой человек в очках с металлической оправой и с медалью на груди, провел нас в буфет. Официантка принесла водку и красную икру и с любопытством уставилась на нас. В России так многие смотрят на иностранцев.

За дверью буфета был виден ресторан, где десять музыкантов на эстраде наигрывали «Мамбо итальяна», а пар тридцать танцевали, подражая различным вариантам западных танцев в зависимости от того, откуда они приехали — из Пекина или Восточного Берлина, где телевидение ловило западные программы.

Харви настаивал, что кроме водки ему необходим еще и кофе. Большая импортная кофеварка не работала, но пухленькая официантка пообещала обслужить нас.

Харви сказал, что градусник, к сожалению, лежит в его чемодане. Если бы он сейчас измерил температуру, я бы понял, что он действительно болен, и тогда его жалобы не казались бы мне столь забавными.

Я положил себе красной икры и взял кусочек замечательного темного кислого хлеба, наблюдая, как кассир громко щелкает на счетах. В буфет зашли два официанта, громогласно споря о чем-то, но, заметив посетителей, ушли. После них появился очень высокий мужчина в пальто и каракулевой шапке и направился к нашему столику.

— Я вижу, — сказал он на хорошем английском, — что вы решили поужинать в этот поздний час. Могу я к вам присоединиться или у вас деловой разговор?

— Садитесь, — пригласил Харви и, щелкнув пальцами, произнес: — Мистер Демпси — из Ирландии. Меня зовут Ньюбегин. Я — американец.

. — А, — мужчина широко открыл рот, как это делают итальянцы, выражая вежливое удивление. — Меня зовут Фраголли. Я итальянец. Мне немного того же самого, — сказал он официантке, которая принесла нам кофе и теперь с интересом рассматривала синьора Фраголли. Сложенными пальцами он изобразил колечко.

Девушка кивнула и улыбнулась.

— «Столичную», — крикнул он ей вслед. — Это единственная водка, которую я пью, — объяснил он нам и тихо замурлыкал «Хей, мамбо, мамбо итальяна…»

— Вы здесь по делам? — спросил Харви.

— Да, по делам. Ездил за двести миль к югу от Москвы. Вы думаете, Россия зимой такая, как здесь. А я бывал в крошечных замерзших деревушках, о которых вы и понятия не имеете. У меня контракты с торговыми организациями разных областей. Но переговоры по их заключению всегда тянутся четыре дня, везде один и тот же срок. Они делают мне предложение, мы обсуждаем его. Я назначаю цену. Они заявляют, что это слишком дорого. Я объясняю, что при снижении цены увеличится эксплуатация моих рабочих. Они снова вникают в цифры. Я иду на уступки по отдельным пунктам. На четвертый день мы приходим к согласию. А дальше они точно придерживаются условий договора и никогда не нарушают сроков платежей. Если договор подписан, дальше — сплошное удовольствие!

Официантка принесла бутылку водки и порцию красной икры. У синьора Фраголли был большой, как у римского императора, ястребиный нос и белозубая улыбка на бронзовом от загара лице. Он начал в такт музыке постукивать ножом о серебряное ведерко с шампанским.

— Чем вы торгуете? — поинтересовался Харви.

Он отложил нож и полез в черный портфель.

— Вот этим, — возгласил он.

Синьор Фраголли поднял над столом женский пояс с резинками и покачал им, как бы изображая виляние бедер. Резинки звякнули.

— Вот это мне нравится, — сказал Харви.


Мы договорились вместе позавтракать. Синьор Фраголли назначил нам встречу в половине второго возле Центрального Морского музея, который он почему-то упорно называл Биржей. Музей находится на самой стрелке одного из сотен островов, которые и составляют Ленинград. Здесь сходятся два моста из 620 мостов города. Нева в этом месте невероятно широка, и холодный ветер несется надо льдом к Петропавловской крепости.

Итальянец немного опоздал и рассыпался в извинениях, кланяясь и улыбаясь. Он провел нас вниз, к реке. Снизу расстояние до следующего, Кировского, моста показалось нам еще большим. Мы шли по тропинкам, протоптанным по льду. Женщина в толстом пальто с платком на голове и в меховых ботинках терпеливо ждала, закинув леску в круглую лунку. С ней был маленький мальчик. Он размахивал пластмассовым ружьем и издавал громкие звуки, делая вид, что стреляет в нас. Женщина сделала ему замечание и улыбнулась. Мы уже далеко отошли от нее, когда синьор Фраголли заговорил.

— Лицо города изменилось, — сказал он. — Они у вас с собой?

— Да, — ответил Харви. Я обратил внимание, что он говорил, опустив голову вниз. Даже здесь, посреди реки, микрофон с параболической направленной антенной смог бы уловить наши слова.

— Надеюсь, ни одно не разбилось?

— Конечно, нет. Я был очень осторожен.

Этого мне было достаточно, чтобы понять: полдюжины яиц, украденных у меня в лондонском аэропорту, находились у Харви! Я представил, какой их ожидает сюрприз, когда они повнимательнее рассмотрят яйца из нашего буфета. Харви и Фраголли держали в руках одинаковые черные портфели.

— Портфелями обменяемся за завтраком, — сказал Фраголли и от души рассмеялся, обнажив ослепительно белые зубы.

Если даже за нами наблюдали с берега, нас трудно было бы заподозрить в чем-либо. Этот смех мог одурачить любого.

— Один из вас, — продолжил Фраголли, все еще улыбаясь, — отправится в Ригу.

— Поедет Демпси, — сказал Харви. — Я должен остаться здесь.

— Мне все равно, кто поедет, — заявил Фраголли и пошел рядом со мной. — В Латвию вы отправитесь завтра. Дневным рейсом номер 392. Вылет в два пятьдесят. Остановитесь в гостинице «Рига». Там с вами установят связь.

Он повернулся к Харви.

— Его фотографии есть в машинном каталоге?

— Да, — ответил Харви.

— Тогда, — сказал Фраголли, — человек, который выйдет на связь с вами, будет знать, как вы выглядите.

— Но я не буду знать, как выглядит он.

— Вот именно, — улыбнулся Фраголли. — Так безопаснее.

— Не для меня, — сказал я. — Мне не нравится, что мою фотографию могут найти у одного из ваших бездельников.

— Фотографий ни у кого не будет, — вмешался Харви. — Этот человек может быть пассажиром нашего ночного самолета. Он успел тебя разглядеть.

— И что я должен сделать? — спросил я. — Наложить шины и бинты на его переломанную ногу?

— Чем быстрее ты усвоишь, что наша организация не допускает промахов, — стал выговаривать мне Харви, — тем быстрее расслабишься и перестанешь на меня злиться.

Возможно, он сказал это из-за синьора Фраголли, и я не стал спорить.

— О’кей, — все, что я ответил ему.

— Вам придется запомнить две тысячи слов, — обратился ко мне Фраголли. — Сумеете?

— Ну, не слово в слово, — сказал я, — не наизусть.

— Нет, — успокоил меня Фраголли. — Только формулы — а их немного — должны быть заучены в точности.

— Справлюсь, — заверил я синьора Фраголли. А сам подумал, как они смогут оформить мне визу до Риги, но не стал спрашивать.

Мы дошли до корабля — судна с узкими бортами, множеством деревянных балкончиков и занавесками на иллюминаторах. Мы пробрались по проходу, заставленному ящиками с пивом и лимонадом, и какой-то мужчина угрожающе закричал нам вслед: «Товарищи!»

— Товарищи! — возопил он снова, увидев, что мы останавливаемся.

— Он недоволен, — пояснил Фраголли, — что мы не оставили у него пальто. Заходить в помещение в пальто — это некультурно.

Посуда плавучего ресторана не отличалась от посуды других ресторанов. Стандартные ножи и вилки — примитивная заводская штамповка, такие же тарелки, стандартные меню и официанты.

Мы заказали пирожки с бульоном. Фраголли рассказывал нам о переговорах, которые он вел сегодня утром.

— Вы даже не представляете себе, какой замечательный ум у этих русских. Они, несомненно, хитры и осторожны. Я торгую во многих западных странах, но эти русские… — Он щелкнул пальцами от восторга и перешел на шепот, словно заговорщик. — Мы заключаем сделку. Обычно заказчики просто сообщают мне количество и сроки. Восемь тысяч поясов модели 6-а таких-то размеров с доставкой тогда-то. Но русским этого мало. Они настаивают, чтобы застежку у резинки приспустить на дюйм или, допустим, ввести в модель двойной шов.

— Ловко, — сказал Харви.

— Еще как, — подтвердил Фраголли. — Изменяя кое-какие детали, они могут быть уверены, что партия изготовлена специально для них. Им не нужны лежалые товары, гнившие на складах. Русские мозги созданы для коммерции.

— Для коммерции?

— Конечно. Вы не видели старух, торгующих цветами на Невском проспекте. Сейчас ни один милиционер им слова не скажет, хотя они и нарушают закон. Свободная торговля запрещена. Раньше было опасно торговать даже цветами. Если бы я мог подрядить этих цветочниц продавать мои пояса… — Он помолчал. — Я подсчитал: если даже продавать их по средней цене, а в сегодняшнем Ленинграде можно запросить по крайней мере в два раза больше, — протянул он мечтательно, — я мог бы отойти от дел, поработав всего один день. В этой стране — настоящий голод на потребительские товары, как в Европе 1946 года.

— Почему бы вам не заниматься только торговлей? — поинтересовался Харви.

Фраголли скрестил пальцы знаменитым русским знаком, обозначающим тюремную решетку и все, что с ней связано.

— Скоро станет легче, — успокоил его Харви. — Скоро вы будете продавать здесь своих поясов столько, сколько сможете выпустить.

— В Ленинграде есть поговорка, — усмехнулся Фраголли, — что пессимист — это человек, который утверждает, что было плохо, сейчас плохо, а будет еще хуже. А оптимист говорит, хуже не будет, потому что хуже некуда.

— Почему они с этим мирятся?

— Видите ли, когда здесь рождается ребенок, его очень туго спеленывают. От шеи до кончиков пальцев, как бревно. Когда его распеленывают для купания, он начинает плакать. Он плачет потому, что его ничто не сковывает. Он свободен и это его беспокоит. Его быстренько запеленывают опять, и в душе он так и остается затянутым в пеленки до самой смерти.

— По-моему, теперь они уже не очень увлекаются этим, — заметил Харви.

— Посмотрите на эту официантку, — вдруг заинтересованно сказал Фраголли. — Она не может достать себе хорошую «грацию». У нее нет ни хорошего бюстгальтера, ни пояса.

— А мне так больше нравится, — легкомысленно заявил Харви. — Я люблю, чтобы у девиц выпирало спереди и сзади.

— Ну нет, — сказал Фраголли. — Я хочу затянуть в «грацию» всех симпатичных девушек Ленинграда.

— Мои желания прямо противоположны, — признался Харви.

Фраголли засмеялся.

Харви бросил пирожок в бульон и размял его ложкой.

— Русская манера, — отметил Фраголли. — Вы едите пирожки по-русски.

— Мой отец был русским, — сказал Харви.

— Ньюбегин — не русская фамилия.

— Это из двух слов — «новый» и «начинать», — засмеялся Харви. — Отец составил из них фамилию, когда приехал в Америку начинать новую жизнь.

— Понятно, — сказал Фраголли. — Я много общаюсь с американцами. — Он понизил голос: — По правде говоря, мое дело на сорок девять процентов принадлежит американской компании. Но русские не любят вести дела с янки, так что такой расклад удобен для всех.

— Русские — реалисты, — сказал Харви.

— О да, они — реалисты, — подтвердил Фраголли и тоже бросил пирожок в бульон.

Мы расстались с Фраголли после завтрака.

— Расслабься, — сказал Харви. — Не посылал я твоих фотографий в Ригу. У меня своя система опознания, но я не собираюсь открывать это Фраголли.

— Что за система?

— В этой безумной стране, как ни странно, есть видеотелефоны. Я заказал на три часа разговор с Ригой. Сейчас мы поедем на телеграф и посмотрим на того парня, с которым ты встретишься. Думаю, это лучше, чем дрянные фотографии.

Поймав такси, мы отправились на улицу Павлова. Дом 12-а походил на скромное жилище разнорабочего с большой семьей. На самом деле там размещалась видеотелефонная переговорная станция. Мы постучали, и какая-то женщина впустила нас внутрь. Она воткнула карандаш себе в прическу, посмотрела на часики на запястье, сравнила время на них со временем на настенных часах и наконец провела нас в маленькую комнату с телефоном и старомодным двенадцатиканальным телевизором. Мы сели. Женщина чем-то щелкнула, и экран загорелся синим светом. Харви поднял трубку, несколько раз произнес в нее «Привет!», и вдруг на экране появилось изображение лысого человека, одетого, как мне показалось, сразу в четыре пальто.

— Это мистер Демпси, — представил меня Харви. — Он завтра едет к вам. Остановится в гостинице «Рига».

— У нас очень холодно, — предупредил человек на экране. — Захватите побольше свитеров.

Затем лысый попросил меня подвинуться вправо, чтобы он мог меня разглядеть, потому что по краям изображение расплывалось. Он полюбопытствовал, холодно ли в Ленинграде, мы ответили — «да», а рижанин сказал, что этого следовало ожидать и добавил, что гостиница «Рига» — хорошо отапливаемое современное здание. Харви поделился воспоминаниями о своем последнем визите в Ригу. Жаль, что сейчас он не имеет такой возможности. Человек в четырех пальто утешил его, сказав, что Ленинград — один из самых прекрасных городов в мире. Харви развил его мысль, сообщив, что Ленинград не зря называют Северной Венецией, потому что он так же прекрасен. Человек в телевизоре изрек «да» и поинтересовался, нравится ли город мистеру Демпси? Я ответил, что город великолепен, но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь называл Венецию Южным Ленинградом, после чего последовало молчание. Я разрушил очарование видеобеседы. Женщина с карандашом, воткнутым в волосы, подошла и сказала, что наше время истекло, если только мы не хотим продлить разговор. Харви сказал, что не хотим, а человек в Риге сказал «до свидания» и повторял это до тех пор, пока его изображение не исчезло с экрана.

Последний вечер в Ленинграде я провел в одиночестве.

В Малом оперном театре давали «Отелло» Верди. После оперы, мысленно напевая арии, я решил проехаться в метро и заглянуть в «Асторию» и спустился вниз по ступенькам возле светящейся неоном большой буквы «М».

Вместе со мной в вагон вошел мужчина в меховой шапке и длинном кожаном черном пальто, из-под которого виднелся воротник белой рубашки и серебристый галстук. Интересно, понравилась ли ему опера? Я улыбнулся попутчику, он кивнул в ответ, но без улыбки. Я достал из кармана пачку «Галуа», распечатал ее и предложил ему сигару.

— Нет, спасибо, — отказался он.

— Вы не курите сигары, товарищ полковник? — удивился я.

— Я курю, — ответил он, — но в метро у нас не курят…

— Понятно, — сказал я, убирая пачку в карман. — Я не собираюсь нарушать правила.

Он улыбнулся, но теперь уже я не ответил ему улыбкой.

Вагон покачивался и громыхал, а мы держались за поручни, разглядывая друг друга.

Передо мной стоял грузный мускулистый человек лет шестидесяти, на круглом лице которого было написано, что он редко веселился в молодые годы. Вздернутый нос, судя по форме, был когда-то перебит, а потом подвергся пластической операции. Глаза были похожи на маленьких черных часовых, перебегающих с места на место, а массивные темные кисти рук напоминали гроздья бананов, не распроданных вовремя.

— Я выйду здесь и пройдусь до «Астории», — сказал я. — Там выпью стакан портвейна и минут двадцать послушаю оркестр. Говорят, он играет американскую танцевальную музыку. Затем пешком вернусь в гостиницу. Я остановился в «Европейской».

Он кивнул и остался в вагоне, когда я вышел на остановке.

Свою программу я выполнил на все сто процентов.

Примерно через полчаса я покинул «Асторию» и пошел по неосвещенной стороне улицы. Днем, когда по просторному Невскому проспекту с ревом несутся автобусы и грузовики, а в «Астории» потчуют африканских делегатов, ясно видно, что Ленинград — это колыбель коммунизма. Но когда приходит ночь и луна серебрит стены Петропавловской крепости, а городские власти в целях экономии зажигают только один из трех фонарей, так что лужи под ногами и комья размокшего снега замечаешь только, попадая в них ботинком, тогда этот город снова становится Санкт-Петербургом. И Достоевский, сгорбившись, вступает в трущобы за Сенной площадью, и Пушкин, умирая после дуэли, обращается к рядам книг: «Прощайте, друзья».

За моей спиной послышался шум медленно приближающегося автомобиля. Это был солидный «ЗиС». На таких машинах ездили только правительственные чиновники. Шофер осветил меня фарами, и машина подъехала ближе. Дверца распахнулась.

— Садитесь, англичанин, — пригласил меня человек, с которым мы ехали в метро.

Я забрался в машину и уселся рядом с ним на заднем сиденье. Полковник захлопнул дверь. Внутри стоял запах сигарного дыма.

— Итак, мы снова встретились, полковник Шток, — сказал я, как киногерой плохих фильмов.

— Алексеевич, — поправил он меня.

— Итак, мы снова встретились, Алексеевич?

— Да, англичанин. — Он приказал шоферу выключить мотор. В салоне стало тихо. — Ну как, наслаждаетесь нашей русской зимой?

Голова Штока напоминала статую, которую долго катили по дороге, так что все хрупкие части отбились.

— Да, — ответил я. — Я наслаждаюсь русской зимой. А вы?

Шток потрогал свой массивный подбородок.

— У нас есть поговорка, — задумчиво сказал он, — «для того, кто стоит на вершине горы, нет ничего, кроме зимы…»

Я что-то пробормотал в ответ, потому что не понял, что означает эта русская мудрость.

После этого небольшого лирического отступления полковник сразу взял быка за рога.

— Вы понимаете, с кем связались? Вся эта команда состоит из глупцов и смутьянов. Они вас просто используют. Но когда я ими займусь, не надейтесь, что для вас будет сделано исключение и я отнесусь к вам иначе, чем к ним. Допускаю, что вы расследуете действия этих злодеев по поручению вашего правительства. Допускаю, что вам поручено сотрудничать с этой группой. Послушайте, англичанин, эти нарушители спокойствия скоро узнают, что я могу доставить им неприятности значительно большие, чем они способны представить.

— Верю, — сказал я. — Однако мой опыт подсказывает, что в большинстве они не такие уж злые люди. Скорее, запутавшиеся, невежественные и плохо информированные.

— В России нет плохо информированных людей, — сказал полковник Шток.

— Многие считают, что вода не имеет вкуса, — задумчиво ответил я ему поговоркой, — только потому, что мы рождаемся со вкусом воды во рту, и этот вкус всегда с нами.

Шток ничего не ответил.

— Гостиница «Европейская», — бросил он шоферу.

Машина тронулась с места.

— Мы доставим вас в гостиницу. Сегодня не самая подходящая ночь для прогулок.

Я не стал спорить. Шток знал, что говорил.

12

В состав Советского Союза входят пятнадцать республик. Каждая из них представляет собой отдельную этническую единицу, имеет относительно самостоятельное хозяйство, флаг, Верховный Совет, Совет Министров и, что самое важное, находится между Россией и окружающими Советский Союз странами. Три прибалтийские республики — это Эстония, Литва и Латвия. Они прилепились друг к другу и черпают балтийскую воду вместе со Швецией и Финляндией.

Я летел рейсом Аэрофлота № 392 из Ленинграда в Ригу. Самолет был забит людьми в зимних пальто и меховых шапках, которые никак не могли решить, что им делать с верхней одеждой. То ли оставить свои пальто в маленькой раздевалке рядом с пилотской кабиной, то ли совсем не снимать их. Возникла непременная путаница с местами. Две женщины, чьи руки были заняты пальто и плачущим младенцем, предъявили билет на мое место. Но недоразумение быстро уладила очаровательная бортпроводница. Она раздала пассажирам леденцы и сделала замечание закурившему мужчине.

Самолет скользнул над дымными окраинами Ленинграда, заводом «Электросила» и железнодорожными путями. Кирпичные многоэтажки уступили место большим деревянным домам, затем пошли одноэтажные домики, расстояние между которыми все увеличивалось. Наконец городской пейзаж скрылся из глаз и теперь под нами расстилались серые замерзшие болота. Зима запорошила лицо земли, и снег лежал мятый и серый, как ветхий саван. Под крылом самолета медленно проплыло Чудское озеро, по-эстонски — Пейпус, место великой битвы Александра Невского с рыцарями Тевтонского ордена. Рыцари рвались на восток, но провалились под лед и утонули вместе с лошадьми и оружием в глубокой темной воде.

Стюардесса в аккуратной форме, под которой наш итальянец радостно обнаружил бы «грацию» западного производства, принесла целлофановый пакет для авторучек и пластмассовую чашечку с лимонадом. Я улыбнулся ей, и она, тоже с улыбкой, протянула мне свежий номер «Правды». Под нами уже проплывала земля в белую и коричневую полоску, похожая на шкуру пегой лошади. Над Рижским заливом мы начали снижаться и пронеслись над военным аэродромом. Два пассажира в креслах передо мной вдруг узнали свою ферму. Им захотелось, чтобы и я посмотрел на нее. Мы закивали и заулыбались друг другу, показывая пальцами вниз, а рядом с ревом набирал высоту двухместный реактивный истребитель. Им, судя по манере, управлял опытный пилот.

— Вы из Лондона? — спросила стюардесса, предложив мне леденцы.

Я взял с подноса леденец и поблагодарил ее.

— Я знаю стихотворение о Лондоне, — сказала она.

— А я знаю шуточные стихи о Риге, — в тон отозвался я.

Она кивнула и пошла дальше по проходу между креслами. Вскоре самолет приземлился и вырулил с посадочной полосы на ровную площадку, окруженную радарными установками и прочим аэродромным оборудованием.

В городе было полно солдат в меховых шапках, потертых шинелях и грязных сапогах. Женщины убирали снег с тротуаров. По улицам тянулись бесконечные грузовики. Все это напоминало 1945 год, когда отступающая армия вермахта еще топталась в паре миль отсюда. Иллюзию усиливали двуязычные надписи на русском и латышском языках.

Дворники работали быстро, но не поспевали за падающим снегом. Снежинки мерцали в темном зимнем воздухе, как трассирующие пули.

До гостиницы я добрался легко. «Рига» построена на месте старой гостиницы «Рим» — прямо напротив оперного театра.

Не раздеваясь, я прилег поспать и проснулся почти в девять часов вечера. Привел себя в порядок, умылся, переоделся и отправился на прогулку по старой части города, где странные средневековые дома напоминают декорации в Голливуде. Я пробирался по узеньким улицам и дошел до замка, за которым трамвайная линия поворачивает к дальнему берегу Даугавы. Здесь старые осевшие дома тесно лепятся друг к другу, чтобы не растерять тепло.

«Хвоста» за собой я не заметил. Предполагаю, что шпик, которого не могло не быть, решил, что я скоро вернусь. А возможно, воспользовался моей прогулкой, чтобы порыться в моих вещах. После холодных булыжных мостовых ресторанчик гостиницы показался местом, наполненным безудержным весельем. Маленький оркестр играл «Огни Москвы», официанты гремели металлическими судками и размахивали салфетками. Вокруг царила та немного нервная обстановка, которая бывает на сцене большого театра, когда музыканты настраивают инструменты.

Ресторан ничем не отличался от тысяч таких же ресторанов Советского Союза, разве что был несколько опрятнее. Вощеный паркет. Накрахмаленные скатерти. Официанты в чистых рубашках. За столом возле окна сидела африканская делегация, за другим, ближе к танцплощадке, гости из Юго-Восточной Азии. Они усердно кивали головами, откликаясь на каждое слово своего русского хозяина. В разных концах зала сидели группы увешанных медалями армейских офицеров в неотглаженных брюках и в сапогах. Каждый раз, когда начинал играть оркестр, пять-шесть мужчин вставали и, нетвердо держась на ногах, под звуки музыки шли по залу приглашать женщин на танец. Чаще всего женщины отказывались, но подвыпивших мужчин это не обескураживало.

Я заказал красную икру, черный хлеб, масло, двести грамм водки и медленно ел, наблюдая за танцующими. Я пытался отгадать, кто из женщин — русские, а кто — латышки.

Напротив меня уселся неряшливый мужчина в рубашке с оторванным воротником и с большим свертком. Он попросил огонька. Я предложил ему сигару «Галуа». Он внимательно рассмотрел ее, поблагодарил меня и раскурил сигару. Спросил, не англичанин ли я. Я ответил, что ирландец. Мужчина сказал, что сейчас не самое подходящее время для приезда в Ригу. Сюда надо приезжать в июне. Просветив меня таким образом, он заказал двести грамм водки.

— Это вы делаете бизнес? — обратился к моему собеседнику один из армейских офицеров, сидящих за соседним столиком.

Тот наклонился ко мне.

— Им нужны ананасы, — сказал он.

— Вот как? — удивился я.

— Да, — сказал он, — а у меня — самые лучшие в городе.

Один из офицеров поднялся из-за стола. Это был невысокий светловолосый мужчина с золотыми погонами и черными эмблемами танковых войск. Другие офицеры поддразнивали его. Не обращая внимания, он прошел через зал к длинному столу возле танцплощадки, за которым сидела делегация. Щелкнув каблуками, с поклоном пригласил на танец красивую девушку с азиатскими глазами. Она встала, и они не без изящества исполнили фокстрот посреди нескольких неуклюже кружащихся пар. После танца танкист проводил партнершу к столу, вернулся к нам и что-то шепнул на ухо моему неряшливому соседу. Тот достал сверток, завернутый в старые номера «Правды». В свертке оказался большой ананас. Офицер достал бумажник и расплатился.

— А у вас трудно достать ананасы? — повернулся ко мне сосед.

— Думаю, не трудно, — сказал я. — А вот как вам здесь удается их добывать?

Он потрогал кончик носа указательным пальцем.

— Я привожу их из Джакарты, — объяснил он. — Я пилот Аэрофлота.

Оркестр заиграл «Когда святые идут в рай».

— Моя любимая песня, — обрадовался пилот-бизнесмен. — Пойду приглашу кого-нибудь потанцевать…

Он изобразил рукой какую-то танцевальную фигуру и чуть не смахнул графин с водкой. Пошатываясь, побрел в сторону оркестра.

— Покараульте мои ананасы, — крикнул он мне с полпути.

— Пожалуйста, — отозвался я.


В Латвии, по крайней мере в Риге, — жизнь более цивилизованная, чем в Ленинграде или Москве. Если попросить принести завтрак в номер, вас вряд ли поймут, но все равно выполнят просьбу. В Ленинграде или Москве подобное сочтут чуть ли не подрывом устоев. В Риге официантки одеты в чистую униформу и белые накрахмаленные шапочки. В Ленинграде они почему-то предпочитают грязные черные костюмы.

Поздно вечером, когда я уже готовился ко сну, услышал стук в дверь и не очень удивился, увидев официанта и заставленный едой столик, покрытый салфеткой.

— Я ничего не заказывал, — неуверенно произнес я.

Официант медленно входил в комнату спиной, как будто тянул кабель. Войдя, он повернулся и улыбнулся.

— Не знал, что в бюро обслуживания можно заказать и сотрудника КГБ, — пошутил я.

— Был бы вам признателен, если бы вы говорили потише, — сказал полковник Шток.

Он подошел к умывальнику, взял стакан и, приставив его к стене, прижался ухом к донышку.

В это время я вытащил из моих вещей бутылку виски «Лонг Джон», привезенную из Хельсинки.

Шток, не переставая прислушиваться к своему доморощенному микрофону, утвердительно кивнул голозой. Я подошел к нему и плеснул ему изрядную порцию виски в протянутый стакан.

Полковник был в вечернем костюме, не очень хорошо сидевшем на нем, и походил на персонаж из какого-нибудь старого фильма с участием братьев Маркс.

— В течение этого часа, — сказал он, — вам позвонят.

Он отхлебнул из стакана и замер, как бы ожидая аплодисментов.

— И это вы называете революционной сознательностью?

Полковник Шток посмотрел на меня, словно пытаясь что-то прочесть в моих глазах.

— Да, — ответил он наконец, — это революционная сознательность.

Он потянул за один конец галстука, узел развязался, и галстук потек по рубашке, как струйка чернил.

— Итак, в течение часа вам позвонят, — повторил Шток свое предсказание. — И, возможно, предложат встретиться возле Комсомольского бульвара, рядом с Октябрьским мостом. Если вы пойдете на эту встречу, я буду вынужден обойтись с вами, как со всеми остальными в этой истории. Не советую идти на это свидание. Вы попадете в опасное положение.

— От кого исходит опасность?

Полковник Шток был громаден, как старый дубовый шкаф. Конечно, во время многочисленных транспортировок кое-где резьба на его углах поистерлась, но он все еще был по-прежнему тверд и тяжел. Он прошелся по комнате. Несмотря на почти бесшумный шаг, все в комнате дрожало от его веса.

— Не от меня, — ответил Шток. — И не от моих людей. Это я вам гарантирую.

Он залпом допил виски.

— Думаете, что мне причинят вред люди, от которых вы меня предостерегали?

Шток снял пиджак и повесил на вешалку, которую взял в моем раскрытом чемодане.

— Думаю, да, — сказал он. — Они могут навредить вам.

Он повесил на вешалку еще и пальто, рванул воротничок рубашки, расстегнул запонки. Накрахмаленная рубашка с треском распахнулась. Полковник бросил запонки в пепельницу. Они звякнули. Он скинул лакированные туфли и пошевелил пальцами ног.

— Мои ноги, — пожаловался он. — Вы, молодой человек, не поймете, какое испытываешь удовольствие, снимая ботинки, которые жмут.

Он выгнул в подъеме ступню, как кошка спину, и вздохнул:

— А-а-х!..

— Вы тоже удовлетворяете «сиюминутные потребности»[4], — не отказал я себе в язвительной реплике.

Шток немного помолчал, а затем посмотрел как бы сквозь меня.

— Я касался живого Ленина, — сказал он. — Я стоял рядом с ним на площади Восстания в июле 1920 года — и я ощущал его. Так что не вам повторять ленинские слова о сиюминутных потребностях.

Мой гость, говоря это, стаскивал рубашку, и фраза прозвучала откуда-то из-под белой хлопчатобумажной ткани. Под рубашкой оказалась майка цвета хаки. Снова появилось раскрасневшееся и улыбающееся лицо Штока.

— Вы читали поэта Бернса?

Он повесил на вешалку брюки, оставшись в длинных кальсонах и носках с длинными резиновыми подвязками.

— Я знаю «Оду Хаггису», — ответил я. Да и кто не знал этой оды! Хаггис, или ливер в рубце — шотландское блюдо из бараньей или телячьей печени, сердца и легких, прославился на весь мир благодаря Роберту Бернсу, воспевшему это народное блюдо в нескольких своих стихотворениях.

Шток одобрительно кивнул.

— Я тоже читаю Бернса, — сказал он. — Вам следовало бы читать его чаще. Вы бы многое узнали. «Питаем мы своим горбом потомственных воров, брат…» Бернс разбирался в жизни. Человек, который учил меня английскому, мог часами читать Бернса наизусть.

Шток подошел к окну и выглянул на улицу, отогнув занавеску, как в гангстерских фильмах.

— Вашим гостям всегда не хватает выпивки? — прозрачно намекнул он.

Я долил виски в стакан. Даже не поблагодарив, Шток осушил его.

— Это уже лучше, — одобрил он и подошел к сервировочному столику. Широким жестом сдернул накрахмаленную салфетку. Вместо металлических судков с едой на столике лежала офицерская форма с фуражкой и начищенные сапоги. Шток влез в брюки, застегнул ширинку, заправил рубашку и повернулся ко мне. Снова пошевелил пальцами ног.

— Возможно, вы не понимаете, зачем я предостерегаю вас, вместо того чтобы взять с поличным? Готов объяснить. Думаете, если я устрою облаву и захвачу этих преступников и смутьянов, а заодно и вас, кто-нибудь скажет: «Какой молодец этот полковник Шток! Он обезвредил шайку бандитов до того, как они смогли нанести вред нашей стране»? Держи карман… Будет сказано: «Смотрите, сколько подрывных элементов работало прямо под носом полковника Штока». Поймите это, англичанин. Мы давно знаем друг друга. Я хочу, чтобы ваши люди покинули вверенную мне территорию и расстались со своими фантастическими планами. Это единственное мое желание. — Шток завязал галстук с такими усилиями, словно гнул пальцами металлический прут, а не кусок материи. Он влез в китель и поддернул рукава, чтобы стали видны манжеты рубашки.

— А какие у них фантастические планы? — спросил я.

— Не делайте из меня дурака, англичанин, — сказал Шток, затягивая узел галстука. Протянув руку к бутылке, он плеснул себе еще виски.

— Я просто хочу знать, в чем дело, — уточнил я.

— Эти смутьяны думают, что Советский Союз вот-вот сбросит своих «тиранов». Им кажется, что все люди, идущие по нашим улицам, мечтают снова стать рабами капитализма. Они уверены, что мы не спим ночами, мечтая уехать в Америку. Они рассчитывают, что им позволят распространять прокламации, швыряться золотом, что, если понадобится, немедленно возникнет армия монархистов и встанет против нас. Это я и называю фантастическими планами. Теперь понятно?

— Да, — ответил я.

Шток надел фуражку и стеганую куртку до бедер, похожую на те, что в русских войсках носят вместо рабочей спецодежды в сильные морозы. Кажется, она называется «ватник». Никаких знаков отличия на ватнике не было. Шток подошел к окну и вытащил нож. Провел им по бумажной ленте, которой было заклеено окно, и распахнул створку.

— Спасибо, что разрешили воспользоваться вашей комнатой, — сказал Шток и перелез через подоконник на пожарную лестницу.

— Услуга за услугу, — заявил я. Он протянул руку за своим стаканом.

— Что ж, согласен, — ответил Шток. — Поступайте, как хотите. У нас свободная страна.

Он выпил и поставил стакан на подоконник.

— Не верьте тому, о чем читаете в «Правде», — сказал я ему вслед.

И полковник Шток погрузился во мрак.

Я налил себе виски и, медленно прикладываясь к стакану, соображал, как быть дальше. О том, чтобы связаться с Долишем, не могло быть и речи. Еще меньше меня привлекала служба безопасности Мидуинтера. Чтобы дозвониться до Нью-Йорка, необходима уйма времени. Но, может быть, Мидуинтер уже рассчитал, как перехитрить Штока? По правде говоря, в это я не верил. Со Штоком не справиться ни одному компьютеру. Наверное, это и нравилось мне в полковнике.

13

Через час и десять минут после ухода Штока зазвонил телефон. «Ну тебя к черту», — сказал я ему, но после третьего или четвертого звонка снял трубку.

— Западные наряды, — услышал я. — Безопасно. Две лишние рубашки. Комсомольский бульвар возле Октябрьского моста.

— Я никуда не пойду, — сообщил я. — Я болен.

— До встречи, — раздалось в трубке.

— Не ждите меня, — ответил я.

Я положил трубку на место и повторил свои слова. Пошли они все к черту! Налил еще полстакана виски, но пить не стал. Операция явно была обречена на провал — слишком многое не в нашу пользу. Не стоило даже браться за это. Я втянул ноздрями запах спиртного, выругался по-русски, надел пальто и пошел на встречу.

Домский собор, покрытый снегом, сиял в лунном свете. Возле Политехнического притулились два маленьких такси-пикапа. Около машин стояли и разговаривали двое. Они неестественно следили за улицей из-за плеча друг друга. Круговой обзор. Один из них обратился ко мне по-немецки:

— Не хотите ли продать какие-нибудь западные наряды?

Я сразу узнал его. Это был тот самый лысый, с которым я разговаривал по видеотелефону. От него разило чесноком.

— Есть пара лишних рубашек, — отозвался я. — Шерстяных. Я мог бы их уступить, если это не запрещено.

— Договорились, — сказал лысый и открыл дверцу одной из машин. Я забрался в такси, и водитель с энтузиазмом газанул, въезжая на Октябрьский мост.

Над противоположным берегом нависло красное от огня и дыма заводских печей небо. Предприятия тяжелой промышленности Ленинского района работали и по ночам. На берегу у выезда с моста — огромный плакат «Балтийское море — море мира».

В такси сидели несколько мужчин в отсыревших пальто, и водитель с трудом вел перегруженную машину по обледеневшей дороге. «Дворники» со скрипом возили по стеклу мокрые снежные хлопья. Пассажиры замерзли, и кто-то из них постукивал ботинками по полу, восстанавливая кровообращение в ногах. Все молчали. Второе такси не отставало от нас, и, когда машину подбросило на дороге, его фары осветили лица людей, в компании которых я оказался. Лысый сунул в рот очередной зубчик чеснока.

— Любите чеснок? — спросил он, дыхнув мне прямо в нос.

— Если он еще не был в употреблении, — ответил я, но он не понял.

— У меня простуда, — пояснил лысый.

Русские уверены, что чеснок помогает от простуды.

Ногтем я соскреб иней со стекла. Мир вокруг лежал белый, как театральный задник, не тронутый краской. Снег шел без остановки. Ветер подхватывал снова и снова его белые хлопья и закручивал в огромные вихри, которые стирали последние карандашные штрихи этой ночи.

Прошло не меньше часа, а мы все еще ехали. В крохотных деревушках мерцали редкие огоньки. Дважды мы чуть не сбили лошадь, влачащую телегу. Когда наконец мы остановились, второго таксиста занесло на льду и он чудом не врезался в нас.

Остановились мы в чистом поле.

— Вылезайте, — скомандовал лысый. Я открыл дверцу, и ветер хлестнул меня по лицу, как колючая проволока. Оба такси приткнулись под деревьями за дорогой. Лысый предложил мне сигарету.

— Вы американец? — спросил он.

— Да, — ответил я. Не было смысла что-либо уточнять.

— А я поляк, — сказал он. В Латвии многие католики считают себя поляками. — Мужчина показал на водителя нашего такси. — И мой сын — поляк. Все остальные — русские. Не люблю русских.

Я кивнул, чтобы не спорить.

Лысый наклонился ко мне и задышал чесноком.

— Вы, я и мой сын — здесь единственные, кто работает на Мидуинтера. Остальные…

Известным всему миру знаком из сложенных пальцев он изобразил решетку.

— Преступники, — уточнил я, дрожа от холода.

Он затянулся сигаретой, облизав губы и обдав меня неприятным запахом.

— Деловые люди, — поправил он. — Таков уговор.

— Что за уговор?

— Через несколько минут на этой дороге появится военный грузовик. Мы захватим его. Они получат груз, а мы — документы.

— Что за груз?

— Продовольствие. Еда и питье. Здесь ничего не крадут кроме этого. Продовольствие — это единственное, что можно продать без разрешения. — Он засмеялся.

— Что за документы? — спросил я. — Нормы продовольствия? Накладные?

— Точно, — сказал лысый. — Лучший способ узнать численность подразделений, дислоцированных на побережье.

Он кинул окурок в снег и вышел на середину шоссе. Я двинулся за ним. Два человека из «деловых» пристально следили за дорогой. Лысый провел ботинком по зеркально застывшему льду. Его люди растопили снег на дороге с помощью горячей воды из радиаторов, и теперь она быстро замерзала.

— Грузовик забуксует на льду, — проинформировал лысый.

Его уверенность передалась и мне. На какое-то мгновенье показалось, что все будет тип-топ. Это и в самом деле интересно — взглянуть на нормы дислоцированных здесь частей. Я поплотнее укутался шарфом. Зачем я ввязался в это дело?

С вершины холма дважды мигнул фонарик.

— Сейчас, — сказал лысый. — Все получится. Это грузовик.

Он еще раз потрогал ледяное покрытие, и мы все спрятались за деревьями. Послышался рев тяжело груженой машины.

— Думаете, мы не справимся? — прошептал лысый.

— Вы чертовски правы — я думаю именно это, — ответил я.

— Вот увидите! Все будет быстро, дешево, чисто и без единого выстрела.

Меня это вполне устраивало, и я кивнул.

Лысый осмотрелся вокруг, желая убедиться, что никто из «деловых» нас услышать не сможет.

— Передайте Мидуинтеру, — зашептал он, — чтобы он не присылал им оружия. Они работают на него потому, что им обещали оружие. Если же они получат обещанное… — Он улыбнулся со значением. Свет луны, отражаясь от снега, освещал его лицо, вымученную, как у клоуна без грима, усмешку и красный нос. Вдали показались огни грузовика, трясущегося на нерозной заснеженной дороге. Они приближались медленно и неуклонно, подобно ночному кошмару.

Передо мной стояла альтернатива. Я мог помочь этим лунатикам, а мог встать на сторону Штока. Оба варианта были мне, мягко говоря, не по душе. Я подумал обо всех теплых постелях, в которых мог бы находиться в эту минуту, и потер пальцы, онемевшие от холода. Грузовик замедлил ход перед спуском с холма. Шофер, видимо, уже почувствовал зеркальную тропинку под колесами, потому что я увидел его белое лицо, прилипшее к ветровому стеклу. Передние колеса коснулись льда, и машину начало разворачивать поперек дороги.

Из-за деревьев выбежали восемь человек и повисли на бортах грузовика. Машину медленно заносило, и она съезжала в кювет. Водитель выжимал из двигателя все что можно, но колеса только разбрасывали комья снега. Мотор ревел так, будто собирался взорваться. Грузовик еще раз содрогнулся, съехал задом в кювет и замер. Его передние колеса бессмысленно крутились в воздухе. Безумцы, зачем они вывели грузовик из строя? Мотор чихнул и замолк. На мгновение воцарилась такая тишина, какая может быть только в зимнем лесу.

Шофер открыл дверцу, вылез из машины и спрыгнул с подножки на снег. Примечательно, что он не был удивлен, как будто ожидал чего-то подобного.

Он поднял руки над головой, но держал их не очень высоко и страха не выказывал. Кто-то из «деловых» похлопал его по одежде в поисках оружия. Оружия не оказалось, и шофера оттолкнули в сторону. Потом они начали развязывать брезент, в который был затянут кузов. С брезента с грохотом упал кусок слежавшегося снега, и я невольно вздрогнул.

Шофер, одетый в солдатскую форму, ухмыльнулся и вытащил спрятанный за отворотом меховой шапки-ушанки окурок. Руки его двигались медленно, а вот глаза так и бегали по сторонам. Я бросил ему спички. Он прикурил, держа обе руки высоко и на виду.

Когда брезент соскользнул с кузова, один из грабителей залез в машину.

— Его зовут Иван, — шепнул мне лысый, — он опасный негодяй.

Мелькнул свет фонарика, и Иван начал читать надписи на ящиках. Я не вполне понимал его бормотание, и лысый взялся пересказывать мне содержание его невнятной речи.

— Сухое молоко, — говорил лысый, — чай и мешок лимонов…

Иван опять что-то забормотал.

— Вот зараза, — сказал мой толмач. — Он нашел пулемет.

Лысый как молния перескочил через борт в кузов грузовика. Даже не зная русского языка, легко было понять, о чем они ругаютея. Лысый доказывал свои права на документы и оружие, предлагая грабителям продовольствие и спиртное. Ни о чем не договорившись, оба спрыгнули с грузовика. Иван сжимал в руках ручной пулемет. Он оттолкнул лысого стволом. Они стояли на снегу, осыпая друг друга бранными словами. Мы молча наблюдали за сварой.

— Американец плохо думает о нас, — лысый указал на меня Ивану, — и нам перестанут давать деньги.

Иван ухмыльнулся и погладил ствол пулемета. Лысый опять сослался на американскую помощь. Я испытывал сильнейшее желание заткнуть ему глотку. Его угроза прозвучала веским аргументом в пользу того, чтобы бандиты меня прикончили.

Спор обещал закончиться кровопролитием, и потому все присутствующие отошли в сторону, а шофер, докурив сигарету, сунул руки в карманы, перестав держать их над головой. До него никому не было дела. Лысый во весь голос орал на Ивана, и хлопья снега оплетали их своими кружевами. Некоторое время казалось, что лысый берет верх в этом споре благодаря жестокости характера. Но он поспешил, попытавшись вырвать пулемет из рук разъяренного Ивана.

Ему не хватило ловкости и быстроты. Очередь в упор развалила его тело пополам и отшвырнула в кювет останки. Иван выстрелил снова. На этот раз он бил короткими, в два-три патрона, очередями, как будто забавлялся, получив в подарок новогоднюю заводную игрушку. Патроны в диске кончились, но Иван продолжал щелкать курком. Ночное эхо усиливало звуки. Дым медленно расплывался в лунном свете. Снова наступила тишина. Только нога лысого связного, имени которого я так и не узнал, торчала из кювета.

Иван надел пулемет, как орденскую ленту. Из заплечной сумки достал новый диск и аккуратно перезарядил его.

Никто не сказал ни слова. Потом «деловые» начали разгружать машину, заставив водителя помогать. Я стоял в стороне, притоптывая ногами, чтобы согреться, и с интересом наблюдал за небесами. На высоте около десяти тысяч футов летели два тяжелых бомбардировщика, мигая сигнальными огнями.

Иван принес мне из кабины погнутую металлическую коробку, открыл крышку и показал пачку неряшливых карточек с загнутыми углами. Я взял карточки, а он торжественно отдал мне честь, приложив вытянутые пальцы правой руки к своей шапке-ушанке. Я улыбнулся. Он тоже улыбнулся и неожиданно ткнул мне поддых стволом пулемета так, что у меня перехватило дыхание. Он все еще подло улыбался. Тут Ивана окликнули его подельники, уже перетащившие все ящики и тюки из грузовика в свои машины.

У них не было никакого резона оставлять меня в живых.

Я выпрямился и изо всех сил ударил Ивана в лицо металлической коробкой. Когда он отшатнулся, пнул его ногой в пах, но толстое пальто уберегло бандита от хорошего удара. Перебросив коробку в левую руку, я ударил его правой. Рука скользнула по челюсти, сорвалась и налетела на край диска. Его палец, лежавший на курке, дернулся. Раздался одиночный выстрел. Пуля попала в снег, подняв облачко снежной пыли. Люди вокруг начали разбегаться. Иван отскочил от меня. Я ударил его по голени ботинком, и сам чуть не упал.

На лице Ивана расползлась улыбка. Он усмехался окровавленным ртом, потому что сжимал в руках пулемет и был хозяином положения. Эх ты, каратист-недоучка, подумал я про себя. Теперь сестричка явно не получит в подарок первоклассный проигрыватель, который я для нее присмотрел вместе с несколькими прекрасными дисками Бени Гудмана…

В этот момент русский военный шофер, о котором мы давно забыли, опустил на затылок Ивана огромный гаечный ключ. Иван медленно повалился на меня, заскрипев зубами, как ржавая дверная петля. Я рванул в лес. Я бежал, не оглядываясь. Я несся через темный лес, натыкаясь на стволы деревьев и спотыкаясь о занесенные снегом коряги. Русский солдат немного опередил меня. Вдруг со стороны дороги раздались крики, и тишину распорола длинная пулеметная очередь. Мой спаситель упал. Я тоже распластался в снегу. Стрельба продолжалась. С деревьев отлетали куски коры и ветви, срезанные очередями. Я подполз в шоферу, лежавшему с закрытыми глазами. Пулемет застрочил ближе. По стрельбе можно было определить, где находятся наши преследователи. Я замер. Поблизости раздались крики, и недалеко, ярдах в двадцати от меня, шумно топая, пробежал человек. Я понял, что это сын лысого. Рука у меня болела, я не мог пошевелить мизинцем от сильного удара. Хорошо хоть рана почти не кровоточила. Я обмотал ладонь чистым платком.

Под деревьями было темно и тихо. Над землей колыхался белый светлеющий туман. Я толкнул шофера. Он не отзывался, и мне показалось, что он мертв. Тогда я встал и медленно побрел куда-нибудь подальше от этого кровавого кошмара.

Я уже добрался до края леса, когда услышал сильный шум. Что-то двигалось между деревьями, но не человек. Какая-то крупная тень раздвигала ветки и обламывала их на ходу. Шорох веток затих. Я замер. До меня донеслось дыхание, и оно тоже не было человеческим. Я прижался к стволу дерева, стараясь слиться с ним и стать тоньше бритвенного лезвия.

Огромное дышащее нечто вдруг заговорило. Я услышал металлический звонкий голос. Оно говорило по-русски! Оно приближалось ко мне, не умолкая, и неожиданно оказалось кавалерийским офицером в белом плаще, сидевшим на могучей лошади.

— Не торопитесь, — произнес металлический голос. — Они вооружены.

— Слушаюсь, — ответил всадник по переносной рации.

Рассвет неумолимо проявлял очертания окружающего. Сквозь деревья проступила равнинная местность. Вдоль леса медленно двигался конный патруль. В рассветной сини всадники выглядели, как клопы на чистой простыне. Я сунул металлическую коробку с документами в снег за большое дерево.

Всадник в белом наблюдал за мной. Он выключил радию и подъехал поближе. Скрипнуло седло. Снег заглушал цокот копыт. Над моей головой нежно пела вмонтированная в седло антенна для поиска шпионских передатчиков. Она раскачивалась на холодном ветру, а маленький экран прибора бросал синий отсвет снизу на лицо всадника. Оно не показалось мне приятным. Патрульный сжал коленями бока лошади, и она встала ко мне боком, как полицейская лошадь, сдерживающая толпу. Я прижался лицом к ее атласным мышцам, которые нервно пульсировали под кожей. Пальцы ощутили металл стремени, горячее дыхание коня коснулось моего лица. Всадник сдвинул пояс и расстегнул кобуру.

Мне были известны кое-какие полезные русские слова.

— Не стреляйте, — попросил я.

Лошадь не хотела причинить мне зла. Она переступала с ноги на ногу, давая мне возможность отодвинуться, но всадник понукал ее, заставляя придвигаться ближе. Пистолет мелькнул в нескольких сантиметрах от моего лица. Он поднялся и неторопливо опустился рукояткой на мою голову. Лошадь дернулась, и удар пришелся сбоку, оглушив меня и раскровянив ухо. Перед глазами поплыли красные круги. Я потянулся к стремени, и успел ухватиться за ледяной металл, прежде чем рукоятка пистолета снова поднялась над моей головой. На этот раз удар был точен, мир раскололся пополам, как в плохо настроенном дальномере, и я рухнул в черный снег.

14

Сознание постепенно возвращалось. Из небытия я переходил в состояние бреда. Рука распухла, как футбольный мяч, и пульсирующей болью отдавало в плечо. Было темно, только иногда крохотный красный огонек пробивался сквозь мрак. Где находился этот огонек — рядом со мной или в иных вселенных? Я попробовал пошевелиться, но боль в руке пригвоздила меня к месту, и я снова потерял сознание. Так я переходил из одного состояния в другое, пока не собрался с силами, чтобы зацепиться за спасительный огонек и вырваться в мерцающие сумерки из полной темноты.

Мне чудилось, что я лежу на холодной изогнутой поверхности, напоминающей донышко огромной пробирки, и завален тяжелыми холодными предметами, похожими на бездыханные тела. Я провел рукой по дну пробирки и сделал попытку приподняться. Тела сдвинулись, скатываясь с меня, как мешки с мерзлой картошкой, и я протиснулся между ними, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Рядом с моим лицом медленно двигалась человеческая рука, принадлежавшая одному из сдвинутых мною тел. Миллиметр за миллиметром, почти незаметно рука подбиралась к краю наброшенного на нас покрывала. Растопыренные пальцы были готовы жадно вцепиться в потертую материю. Я лежал в ванне, заваленной трупами. Рука дернулась, опустилась на покрывало и замерла, тихо покачиваясь, как брелок на ветровом стекле автомобиля. Рука была мертва, как и ее хозяин. На мне лежали еще два мертвеца. Может быть, это туннель, ведущий в ад?

Я стряхнул с себя этот кошмарный груз. В холодных трупах, скатившихся на дно ванны, я узнал лысого и его сына.

Выбравшись из этой эмалированной могилы, я понял, что нахожусь в ванной комнате. Глаза уже привыкли к тусклому красному огоньку дежурного освещения. Где-то рядом урчала и булькала в трубах вода, из крана на стене вытекали капли и со всхлипом падали в ведро. К дальней стене были прикручены три раковины. Над ними на одном винте закреплено карманное зеркальце с отбитым углом. Неожиданно раздался шум спускаемой в туалете воды. Дверь уборной распахнулась, оттуда вышел, застегивая на ходу ремень, какой-то солдат и направился ко мне. Чем ближе он подходил, тем медленнее двигался. Ему никак не удавалось застегнуть ремень, но он не отрывал от меня глаз, с трудом передвигая ноги от страха.

Я лежал, вытянувшись во весь рост, поверх трупов. Моя распухшая рука покоилась на краю ванны. Солдат посмотрел на нее, и снова перевел взгляд на лицо. Одной рукой он придерживал расстегнутые брюки, а другую протянул, чтобы потрогать меня.

Я готов был прикидываться мертвецом и не имел ничего против его прикосновения. Я бы стерпел зто. Но моя бедная рука — израненная, изуродованная, гноившаяся… Я заорал. Солдат отшатнулся, перекрестился и что-то невнятно забормотал. У него была темная кожа, горящие и влажные глаза. Возможно, кавказец. Наверное, он произнес какое-то древнее заклинание или молитву. Наткнулся спиной на стену и устремился к двери, одурев от ужаса. Дойдя наконец до двери, он оторвал от меня испуганный взгляд и рванул через порог. Но расстегнутые брюки его подвели. Запутавшись в брючинах, он растянулся в коридоре. Я слышал, как он вскочил на ноги и со скоростью спринтера устремился вон, гремя по каменному полу железными подковками сапог.

Не торопясь, я перенес тяжесть тела на здоровую руку и перекинул ноги через край ванны. Встал я с трудом. Болели даже те мышцы, о существовании которых я раньше не подозревал. Ванная комната показалась мне еще более холодной и вонючей. Я подошел к капающему крану и сунул руку под холодную воду. Плеснул водой в лицо. К сожалению, это помогает лишь в шпионских фильмах. На деле мне стало только хуже от подобной терапии. Рука болела по-прежнему, но к этому прибавился озноб. Я окончательно промерз. Кран я завернул до упора, но из него все равно капало. Я доковылял до раковин и посмотрелся в зеркальце. Вопреки всем ожиданиям, я был разочарован. Так всегда бывает, когда вам вырвали зуб без наркоза или избили до полусмерти. Испытываемые боль и страдания никак не соизмеримы со слегка изменившимся внешним видом. Ну, распухли губы и уши, болит рука, под глазом синяк да несколько ссадин — это еще не самые убедительные доказательства моего сотрудничества со свободными русскими предпринимателями и свидания с советской кавалерией.

На самом деле мне казалось, что я умираю. Все болело. Я был испуган. А главное, меня беспокоил значительный провал в памяти. Уставившись на свое отражение, я гадал, как оказался здесь и почему. Я не мог восстановить ни одной подробности предыдущих событий. Это вызывало тревогу. В голову приходили невероятные предположения. А вдруг все это подстроил Харви? Сговорился со Штоком и выдал меня с потрохами. Наверное, Сигне рассказала ему, что мы с ней занимались любовью. Рассказ об этом доставил бы ей огромное удовольствие. Поверил бы ей Ньюбегин? Несомненно. А может быть, меня предал Лондон? Такое уже бывало, значит, могло повториться. Кто отвечал за это? Ответственность за провал возлагается на того, кто провалился. Но если моя миссия должна была закончиться в этой вонючей уборной, я хотел знать, так ли это? Меня снова передернуло от боли и холода, и я потянулся к крану горячей воды. Но воду не включил. Раковина была забрызгана свежей, еще не потемневшей кровью. Грязное полотенце для рук тоже было покрыто пятнами крови. Еще три овальных пятна краснели на полу. Я уставился на забрызганную кровью стену. Пятна рябили и расплывались в моих глазах. Кровь только цветом напоминает кетчуп.

Меня затошнило, но не вырвало. Меня трясло. Я испытал психический шок. Известно, что это лучший способ привести человека в нужное для допроса состояние. Мог ли я не испытать шока, очнувшись заваленный трупами, в окровавленном помещении. Держись, приказал я себе, но меня все равно знобило. В коридоре послышались отрывистые слова команды и краткие ответы типа «да» или «нет». С грохотом распахнулась дверь.

На пороге стоял полковник Шток. Он был без рубашки, огромная волосатая фигура, собранная из стальных мускулов, с плечами, иссеченными шрамами. К щеке он прижимал здоровенный кусок ваты.

— Приходится останавливать кровь, — сказал он. — Всегда режусь во время бритья. Иногда я думаю, что пора переходить на безопасную бритву. Такой брился мой отец.

Шток приблизился к зеркалу и оскалился, продемонстрировав крупные зубы.

— Зубы мне удалось сохранить, — сказал он, потрогав передние резцы. — Я знаю хорошего человека. Отличный дантист. Лучше иметь дело с частником: государственные зубные врачи никуда не годятся.

На подбородке Штока снова выступила кровь.

— Частные врачи всегда внимательны к пациенту…

Казалось, Шток разговаривает со своим расцарапанным отражением в зеркале. Я не стал вмешиваться в их разговор. Он прикладывал маленькие кусочки ваты к порезам на кровоточащем лице.

— «Родина слышит, родина знает…» — напевал он басом слова известной патриотической песни.

Ему наконец удалось остановить кровь. Убедившись в этом, он повернулся ко мне.

— Итак, вы не послушались моего совета.

Я ничего не ответил, и Шток посмотрел на меня сверху вниз.

— «Зверек проворный, юркий, гладкий, куда бежишь ты без оглядки, зачем дрожишь, как в лихорадке, за жизнь свою?» — продекламировал он с великолепным шотландским произношением.

— Роберт Бернс, — объявил Шток. — «Полевой мыши».

Я хранил молчание, спокойно глядя на Штока.

— Вы так и будете молчать? — спросил он.

— «В тебе я славлю командира всех пудингов горячих мира»[5], — процитировал я. Потом тоже объявил: — Роберт Бернс. «Ода Хаггинсу».

Шток повторил название стихотворения и так громко рассмеялся, что треснувшая плитка чудом удержалась на стенах ванной.

— «Ода Хаггинсу», — с восторгом произнес он, и глаза его подозрительно увлажнились. Он продолжал смеяться, повторяя «Ода Хаггинсу», «Ода Хаггинсу», пока не появилась охрана. Меня отвели вниз и заперли в подвале.

В конце длинного коридора с пыльными стеклянными перегородками, сквозь которые можно разглядеть медовые соты советских бюрократов, находился временный кабинет полковника Штока. Стеклянную панель одной из дверей украшала табличка с выпуклыми буквами — ОТДЕЛ ЗДРАВООХРАНЕНИЯ Несколько букв отлетело, но их аккуратно подписали краской. В кабинете стояли небольшие письменные столы и огромный ящик с диаграммами и чертежами, на котором висело объявление с просьбой гасить свет, а рядом с ним плакат с изображением двух мужчин. Мужчины с каменными лицами демонстрировали приемы искусственного дыхания. Дальше находилась маленькая комнатка, отгороженная стеклянной перегородкой, чтобы начальство могло наблюдать за подчиненными. В этой комнатке расположился Шток. Он разговаривал по телефону, напоминающему бутафорский телефон из фильма «Молодой мистер Эдисон».

Одежда моя была высушена и отутюжена. Белье пропахло едким хозяйственным мылом, запах которого в той же степени свойственен России, как запах «Галуа» и чеснока — Франции. Я сидел в небольшом мягком кресле. Жесткая одежда давила на синяки и ссадины, пульсирующая боль терзала руку от пальцев до плеча.

Шток опустил трубку. На нем была чистая отглаженная форма, латунные пуговицы сверкали. Сквозь тонкие занавески за его спиной проглядывало темнеющее небо. Должно быть, я долго оставался без сознания. Конвоиры, доставив меня в кабинет, отдали честь. Шток придвинул к себе стул и закинул на него ноги в больших начищенных до блеска сапогах. Он раскурил сигару и перебросил мне спички и сигарницу. Охранники с удивлением наблюдали за этим.

— Спасибо, товарищи, — сказал Шток.

— Служим Советскому Союзу, товарищ полковник, — отчеканили конвоиры и удалились.

— Курите, — сказал Шток, — что вы ее нюхаете?

— Если позволите, — ответил я, — я проделаю и то и другое.

— Это первоклассные сигары, — заметил Шток. — Кубинские.

Минут пять мы обдавали друг друга клубами сигарного дыма, пока Шток не откинулся на спинку стула и не отвел руку с сигарой в сторону.

— Ленин не курил, — сказал наконец полковник, — у него в кабинете никогда не было мягкого кресла, он ненавидел цветы, любил только самую простую пищу, любил читать Тургенева, а его часы всегда отставали на пятнадцать минут. Я не такой. Я люблю все, что растет из земли. Первое, чем я обзавожусь в новом кабинете, это мягким креслом для себя и еще одним — для посетителей. Мне нравится изысканная пища в тех редких случаях, когда появляется возможность хорошо поесть. Я не очень люблю Тургенева — мне кажется, что смерть Базарова в «Отцах и детях» неубедительна. Наконец мои часы всегда спешат на пятнадцать минут. Что касается курения, бывают ночи, когда сигара заменяет мне все — друзей, огонь, еду. В моей жизни было много таких ночей.

Я курил и кивал в ответ, наблюдая за ним. Маленькие кусочки ваты все еще были прилеплены к его выбритому до блеска подбородку. Полковник смотрел на меня потемневшими от возраста и усталости глазами.

— Восхитительные у вас друзья, — не без иронии заметил он, — веселые, темпераментные, преданные идее свободного предпринимательства.

Он улыбнулся. Я пожал плечами. Что, мол, тут поделаешь?

— Они пытались убить вас, — неожиданно жестко сказал Шток. — Их было пятнадцать человек. Десятерых мы арестовали, включая тех двоих, которые умерли. Но почему они пытались убить вас? Вы что, спутались с чьей-нибудь подружкой?

— Они вам этого не сказали? А я думал, что вы допрашивали их всю ночь.

— Я действительно допрашивал их и знаю, почему они пытались вас убить. Однако мне хотелось бы выяснить, знаете ли вы сами, в чем дело.

— Всегда рад выслушать чужое мнение.

— Ваш старый друг Ньюбегин решил таким образом убрать вас со своей дороги.

— Но почему?

— Он счел, что вы подосланы шпионить за ним, а он этого не любит.

— Вы сами-то этому верите?

— Допросы, которые я веду, — сказал Шток, — заканчиваются только тогда, когда я узнаю правду.

Он открыл коричневую папку, молча просмотрел ее содержимое, затем захлопнул.

— Дрянь, — спокойно сказал он. — Люди, которых я вчера задержал, — дрянь.

— Что это значит — «дрянь»?

— Это значит, что они — антиобщественные элементы. Преступники. Нет, не политические преступники. Просто дрянные людишки.

В дверь постучали, и вошел молодой офицер, судя по знакам отличия — гвардии майор. Он обратился к Штоку по званию: насколько мне известно, это свидетельствует о дружеских отношениях между офицерами Советской армии. Он положил на стол полковнику папку с бумагами, а затем зашептал ему что-то на ухо. Выражение лица Штока не изменилось, но мне показалось, что далось ему это нелегко. Наконец Шток кивнул головой, и офицер отступил от стола.

Шток раскрыл принесенную папку, пролистал бумаги и расписался в углах восьми страниц. Затем достал из папки еще шесть страниц, просмотрел и тоже подписал. Он тихо комментировал сообщения, которые привлекали его внимание.

— Десять человек арестованы, — он неторопливо переворачивал страницы, — и мы имеем тридцать пять страниц протоколов допроса и тринадцать виз от различных милицейских чинов.

Он перегнулся через стол и уставился на меня, легонько постукивая огромными пальцами по раскрытой папке.

— Я похоронен под ворохом бумаг — пожаловался он. — И знаете, если завтра понадобится кого-нибудь из них освободить, это раза в три увеличит количество бумаг и канцелярской волокиты.

Шток грубо рассмеялся, словно не сам шутил, а повторял тюремные шуточки, против которых, собственно, и не возражал.

— Вам не везет, — сказал я.

— Да, — охотно согласился Шток. Он аккуратно вынул новую сигару и указал ею на молодого майора. — Гвардии майор Ногин. Главное разведывательное управление.

Майор глянул на Штока, удивившись, что тот представляет его арестованному, но промолчал.

— У майора радость, — продолжал Шток, — только что он стал отцом. У него родился сын весом в восемь фунтов.

После этого Шток быстро заговорил по-русски. Наверное, объяснял майору, чем занимаемся я и моя контора. Потом любезно угостил своего посетителя сигарой, тот улыбнулся нам и вышел из комнаты.

— Симпатичный парень, — сказал Шток, — хоть и служит в ГРУ.

Эта информация заставила и меня улыбнуться.

Шток продолжал просвещать меня:

— Всей операцией занимается ГРУ Прибалтийского военного округа. Военный совет округа пригласил меня в качестве консультанта в военный комиссариат, но этим молодым людям не нужны советы старика. Они хорошо справлялись с людьми, которых засылал сюда НТС. Справятся и с бандитами Ньюбегина.

Шток с раздражением стукнул по столу огромным кулаком.

— Мы не вмешиваемся во внутренние дела других стран, не засылаем туда диверсантов. Почему же вы наводняете нашу землю своими агентами?

— А как вы относитесь к подавлению будапештского восстания? — спросил я вместо ответа.

— А как насчет бухты Кочинос? — заорал Шток. — Как насчет Суэцкого канала? Признайтесь, англичанин, наши успехи торчат у вас костью в горле, тем более что вы терпите неудачи.

— Верно, — согласился я устало, — нам тоже не всегда везет.

— Сегодня победы одерживают не армии, а те, кто тайно изменяют мир. Побеждать надо в сердцах людей.

— Я предпочитаю побеждать в умах.

— Да будет вам, англичанин. Мы, солдаты, не должны заниматься политикой. Наша задача — наполнять кровью и плотью фантазии наших вождей и выполнять приказы. — Шток поднялся с кресла, закинул руки за голову и потянулся. — Я устал.

— А я наполовину мертв, — заметил я.

Он взял меня под руку.

— Идемте, англичанин. Мы должны поддерживать друг друга.

— Я голоден, — сказал я.

— Конечно, вы голодны. Я тоже. Сейчас мы рванем в какое-нибудь приличное заведение. Но к половине десятого я должен вернуться. Сегодня вечером Москва возьмет реванш!

— О чем это вы? — не понял я.

— О футболе, — ответил Шток. — Сегодня по телевизору финальный матч.


Кафе «Лука», что на Советском бульваре, выходит окнами на городские сады и старый памятник Свободы. Этот памятник построен при довоенном режиме и давно стал местной реликвией. Возле кафе стояла небольшая очередь молодых людей, жаждущих культурно провести субботний вечер. Все парни были одеты, как близнецы, в костюмы из английской шерсти за сто тридцать рублей, девушки имели при себе свертки с остроносыми пятидесятирублевыми туфельками, которые надевали в гардеробе, сдавая вместе с шубами и обувь, в которой пробирались по ледяным мостовым.

Очередь расступилась, пропуская в кафе полковника КГБ при полном параде и его неряшливого спутника в штатском. Нам дали столик рядом с оркестром, музыканты которого по памяти воспроизводили джазовую музыку, пойманную по коротковолновому радиоприемнику.

— Портвейн? — спросил Шток, листая меню.

— Предпочитаю водку. — Я тоже был краток. Только море водки могло бы смягчить боль в руке.

— Здесь не подают водку, — сказал Шток. — Это симпатичное культурное заведение.

Он выбрал место лицом к двери и теперь наблюдал за входящими парами. На пятачке для танцев толпился народ.

— Когда я был молодым человеком, — неторопливо заговорил Шток, — мы пели песенку «Когда капают слезы, появляются розы…» Бы слышали ее?

— Нет, конечно.

Шток заказал два портвейна. Официантка заметила ссадины на моем лице и перевела глаза на погоны Штока. От нее веяло добротой и строгостью одновременно.

— Если бы слова этой песни были правдой, мы жили бы в стране роз. У вас есть слово «неудачники»?

— Проигравшие.

— Хорошее слово. Так вот — это земля проигравших. Земля, где даже воздух наполнен обреченностью, как ядовитым газом. Вы не можете представить, какой кошмар здесь творился. В Латвии действовали фашисты, еще более жестокие, чем сами немцы. В Бикерниекском лесу они убили сорок шесть с половиной тысяч человек. В Дрейлинском лесу, в пяти километрах отсюда, тринадцать тысяч. В Золотой Горке они уничтожили тридцать восемь тысяч невинных людей…

Во время этой тирады в дверях появилась знакомая фигура. Пальто, очевидно, осталось внизу в гардеробе, и на мужчине был дешевый латышский костюм, но с расклешенными по последней моде брюками, словно сшитыми на лондонской Савил-Роуд, где расположены дорогие ателье мужской одежды. Он занял место в дальнем углу зала, и я с трудом мог видеть его сквозь мелькание танцующих пар. Несомненно, это был Ральф Пайк. Несмотря на предварительные прогнозы — все еще на свободе.

— …старые, беременные, калеки, — говорил Шток. — Они убивали всех, иногда после кошмарных и длительных пыток. Немцы с радостью использовали местных убийц-энтузиастов, превратив Ригу в чистилище для своих жертв. Тех, кого они хотели убить, они везли сюда товарняками из Германии, Голландии, Чехословакии, Австрии, Франции, со всей Европы. Подразделения СС, сформированные из латышей, расстреливали без жалости.

Ральф Пайк заметил меня. Но не подал виду, потянулся к бокалу и выпил глоток вина.

— …У нас хранятся досье на сотни военных преступников, которые сейчас живут в Канаде, Америке, Новой Зеландии. По всему свету. Казалось бы, что люди, виновные в таких злодеяниях, должны быть благодарны судьбе, что избежали наказания, и тихо жить в свое удовольствие. Так нет — именно эти мерзавцы и доставляют нам больше всего неприятностей. Ваш знакомый — вон тот, за столом в углу, — как раз из таких. Он военный преступник. Убил столько детей, что страшно назвать число. Может быть, он решил, что его преступления забыты, но у нас не такая короткая память.

Ральф Пайк странно напрягся. Он откинулся на спинку стула, осторожно вертя головой, чтобы лучше разглядеть посетителей. Танцующие постоянно закрывали его. Через два стола от Пайка я увидел молодого армейского майора, только что ставшего отцом.

— И не догадаешься, кто он на самом деле, — сказал Шток. — Выглядит, как респектабельный буржуа.

Пайк, уже не скрываясь, уставился на нас и уткнулся взглядом в спину полковника.

— Этот человек сейчас думает, не покончить ли ему с собой, — сказал Шток.

— Вы уверены?

— Не беспокойтесь, он не решится. Люди такого типа профессионально цепляются за жизнь. Даже с петлей на шее они откажутся от цианистого калия.

Танцующие разошлись по своим местам. Я встретился глазами с Ральфом Пайком. Он держал бокал и с трудом тянул из него портвейн. Оркестр заиграл старую пьесу Виктора Герберта «Летний ветерок, деревьев шепоток».

— Предупредите его, — посоветовал мне Шток. — Предупредите своего товарища об опасности. У вас должен быть какой-нибудь условный знак. Мне хотелось бы посмотреть, как вы действуете в минуты опасности.

— Не понимаю, о чем вы?

— Ну, как хотите, — пожал плечами полковник.

Пайк обратил внимание на майора Ногина. Шток подозвал официантку и заказал еще два бокала портвейна.

— Если вы собираетесь его арестовать, — сказал я, — так арестовывайте. Неужели вы, как садист, будете играть с ним в кошки-мышки.

— Он убил больше двухсот человек, — сказал Шток. — Он лично замучил шесть моих подчиненных, попавших в плен в 1945 году.

Лицо Штока окаменело. Полковник был сам не свой. Так даже фотографически точные восковые фигуры никогда не бывают похожи на тех, кого они изображают.

— Как вы считаете, — спросил Шток, — мы должны оставить его на свободе?

— Я сам арестованный, — сказал я, — и не мне об этом судить. Вы забыли.

Шток затряс головой, активно выражая несогласие.

— Вас взяли раненым, а не арестовали. — Шток с трудом выговаривал слова, его рот сжался от ненависти. — Ответьте на мой вопрос.

— Держите себя в руках, — попросил я. — На нас обращают внимание.

— Я мог бы подойти к нему и убить его, — сказал Шток. — Так медленно, как он убивал наших людей.

Майор Ногин смотрел на Штока и явно ждал сигнала. Ральф Пайк, в свою очередь, не сводил глаз с майора. Он тоже понял, что тот ждет приказа.

— Возьмите себя в руки, — повторил я. — И решите наконец, что делать вашему майору.

Музыка заглушала звуки.

Звезды в небесной дали.
Роз аромат
Наполнил весь сад.
Птицы поют о любви…

Пайк позвал официантку и взял ее за руку. Он что-то говорил ей, не замечая своего состояния, но со стороны было видно, как он растерян и напуган. Официантка отшатнулась и вырвала руку. На лице Ральфа Пайка была написана полная обреченность, а в Латвии весьма чувствительны к таким вещам. Интересно, приготовил ли Пайк для такого случая какую-нибудь избитую латинскую цитату? Если да, скорее всего эту — «bis peccare in bello non licet» — «на войне дважды не ошибаются».

— Скажите мне с полной ответственностью, — спросил Шток, — может ли такой человек оставаться на свободе? Только честно.

— Что такое «правда», — ответил я ему вопросом, — как не всеобщая ошибка?

Огромная рука Штока протянулась через стол и ткнула меня в грудь.

— Расстрел — слишком легкое наказание для него, — прорычал Шток.

«В твоих объятьях спасусь от несчастья», — нежно играл ресторанный оркестр.

— Вы исполнили свою роль, — сказал я Штоку, — и сделали это великолепно.

Я оттолкнул его руку.

— Вы постарались, чтобы я «засветился» во время милой беседы с вами в то время, когда этот человек будет арестован. Теперь меня можно и отпустить. Это вполне недвусмысленный намек на то, какой ценой я купил себе свободу. Вы знаете, что в моей конторе не любят предателей. Меня спишут как неблагонадежного. — Я погладил больную руку. Кисть напоминала синюю боксерскую перчатку, натянутую на кулак.

— Вы боитесь? — спросил Шток, но в его голосе не слышалось торжества. Скорее он даже сочувствовал мне.

— Я так испуган, что даже не в силах пошевелиться. — Меня еще хватило на шутку. — Но по крайней мере рефлексы мне еще не отказали, а этого достаточно для слепой ненависти.

Я сам махнул рукой гвардии майору Ногину, давая сигнал арестовать Ральфа Пайка.

Оркестр пел о любви.

В небе пылает заря.
Ты обними,
К сердцу прижми,
Свой поцелуй мне даря.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Нью-Йорк

Славным гренадером стал,
Кружку пива заказал…
— Где же деньги? — Позабыл.
— Прочь пошел, ты все пропил.
Детский стишок

15

Манхэттен искрил в сумерках, как влажный палец, прикоснувшийся к розетке. Самолет бросил длинную тень на Бруклин и темную воду Ямайкской бухты и стал снижаться над посадочной полосой аэропорта Кеннеди.

Аэропорт Кеннеди — своего рода замочная скважина Америки. Заглянув в нее, можно разглядеть блестящие, хорошо смазанные детали, яркий сверкающий металл, отшлифованный до зеркального блеска. Прорезь эта чиста, безопасна и надежна, как образцово-показательная замочная скважина.

Я покинул самолет авиакомпании «Эр-Индиа», сплевывая непрожеванные зернышки бетеля и придерживая распухшую руку. Аэропорт был заполнен бегущими куда-то людьми, мужчинами в мягких широкополых шляпах, клетчатых жакетах из шотландки и с вещами, уложенными в красочные целлофановые пакеты. Неожиданно я обнаружил, что тоже спешу куда-то вместе со всеми. Остановившись, сообразил, что спешить-то мне некуда. Интересно, сколько народу вокруг также захвачены ловушкой бессмысленной суеты? Мимо меня проехала женщина с багажом на тележке и пронзительно орущим младенцем в коляске. Их тоже увлекала торопящаяся толпа.

Мне спешить было некуда. Наоборот, следуя инструкции, я неторопливо направился в камеру хранения.

Инструкции были получены мной от Сигне. После ареста Ральфа Пайка полковник Шток как ни в чем не бывало выдал мне мои документы с уже оформленной визой на въезд в Финляндию. Я выехал из России морем и скоро уже был в Хельсинки, и Сигне уже поила меня кофе в своей роскошной квартире.

— Харви Ньюбегин, — сообщила она мне милым голоском, — снова в Нью-Йорке. Тебе надо отправляться туда же.

Оказывается, пришло распоряжение направить меня на стажировку в учебный центр Мидуинтера.

Я не возражал. Однако мне хотелось хоть немного прийти в себя и подлечить постоянно ноющую руку. Сигне оказала мне в этом посильную помощь, налив большой бокал виски.

По оставленной Харви инструкции, в Нm.-Йорке я должен был в указанном мне номерном сейфе камеры хранения получить литературу для ознакомления и монетки для того, чтобы позвонить по определенному телефону. Я выучил и этот телефон, и номер камеры хранения наизусть.

Поцеловав Сигне, я поспешил в аэропорт. В Лондоне сообщил обо всем мистеру Долишу, который был необыкновенно любезен, не делал никаких замечаний и только настаивал, чтобы я неукоснительно выполнял все указания Электронного Мозга.

И вот, лелея свою бедную распухшую руку, я уже входил в камеру хранения американского аэропорта и на память набирал шифр на дверце сейфа. Я извлек из него пластмассовую коробочку с надписью «Мелкая монета» и толстую пачку политической литературы в неподписанном конверте.

Одна из брошюр утверждала, что восемьдесят процентов всех американских психиатров — русские агенты, получившие образование в СССР, оплачиваемые коммунистами и засланные сюда, чтобы внушать американцам бредовые коммунистические идеи. Главное их развлечение — насиловать своих пациенток. В другой брошюре разъяснялось, что пресловутая программа духовного оздоровления нации — не что иное как коммунистическо-еврейский заговор с целью «промывания мозгов» гражданам США. Еще два пособия сообщали, что президент страны — тоже коммунистический агент, и предлагали каждому «…немедленно приобрести оружие и создать секретную группу народного ополчения». Последней была большая карточка, на которой ярко-синими буквами было написано: «Вы — коммунист, но знаете ли об этом сами?» Я запихнул все это обратно в конверт и позвонил Электронному Мозгу.

— Никаких инструкций, — холодно ответил металлический голос. — Позвоните завтра в это же время. С литературой ознакомились? Ответьте, потом опустите трубку.

— Все прочитал, — отчеканил я и повесил трубку. Хорошо было Долишу требовать, чтобы я подчинялся указаниям Электронного Мозга. Ему-то не надо было им подчиняться.

Я забросил вещи в потрепанное такси.

— Вашингтон-сквер, — попросил я водителя.

— Через мост или туннелем? — спросил шофер. — Я всегда уточняю это у клиентов. Так что — мост или туннель?

— Мост, — выбрал я. — Хочу сверху посмотреть на Ист-ривер.

— Будьте уверены! — сказал шофер. — Но смотрите, это стоит шесть долларов.

— Нельзя ли по дороге заскочить к врачу? — спросил я. — Кажется, у меня сломан палец.

— Вы британец, приятель, верно? Так послушайте, что я скажу. В этом городе можно купить за гроши все, кроме полного молчания. Понимаете, что я имею в виду? Полное молчание.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — отозвался я. — Полное молчание.

Так я пополнил список действующих лиц третьеразрядного фильма ужасов, который зовется Манхэттен. Здесь всегда царит ночь, доказательством чего служат постоянно зажженные уличные фонари. Я предпочитаю приезжать в Нью-Йорк именно ночью, когда можно постепенно погружаться в него, как в ванну с горячей водой. Проржавевшее такси грохотало по позвоночнику города, а шофер рассказывал мне, что там творилось с Кубой. Мы ехали мимо спящих небоскребов, застекленных фасадов банков, пиццерий, еврейских кухонь, польских спортивных залов с прокатом тренажеров, аптек, торгующих любовными зельями и ядами для тараканов, мимо супермаркетов, открытых круглые сутки, где хрупкие молодые люди покупали консервированных гремучих змей. Нью-Йорк. Город, где вам дарована полная свобода предпринимательства, если даже никакой другой свободы у вас нет.

Поселившись в гостинице на Пятой авеню, я совершал короткие вылазки в магазины, в перерывах между ними смазывая царапины, считая синяки и стараясь подавить в себе тревогу. Вечером третьего дня моего пребывания в Нью-Йорке я уселся посмотреть одну из тех телевизионных передач, спокойная непринужденная болтовня в которых достигается многими часами напряженных репетиций. За окном капли дождя падали на пожарную лестницу и, отлетая от нее, стучали по стеклу. Я поплотнее закрыл окно и включил отопление.

Кажется, большую часть своей жизни я провел в гостиничных номерах, где прислуга пытается получить деньги заранее, а полотенца общего пользования крепятся в туалете с помощью висячего замка. Сейчас уже я пробился в самые высокие сферы нашей организации, но кто знает, скольким в жизни я пожертвовал ради этого. Друзей у меня мало. Я держусь подальше от людей, считающих, что у меня бесперспективная работа на государственной службе, те же, кто знает, чем я занимаюсь на самом деле, держатся от меня подальше.

Я налил в стакан виски.

На экране мужчина в открытом автомобиле вещал: «Здесь, во Флориде, солнечно и жарко. Почему бы вам не прилететь сюда сегодня же вечером? Оплата — в рассрочку в течение двадцати четырех месяцев». Сломанный палец чертовски болел. Я подержал его в горячей воде, смазал антисептиком и выпил еще немного. Виски в бутылке оставалось уже на донышке, когда зазвонил телефон.

— Гастрономический магазин на пристани, — звякнул голос в трубке. — Восемь. Три. Четыре. Седьмой. Немедленно. Безопасно. Вы ждете приглашения.

Интересно, что произойдет, если я проигнорирую звонок или сделаю вид, что это не я?.. Но я нутром чуял, что они знают, кто снял трубку. Чувствовал, что даже если бы я находился где-нибудь в толпе на Мэдисон-Сквер-Гарден, этот металлический голос разыскал бы меня и там. Поэтому я сунул голову под холодную воду, чтобы полегчало, и надел плащ. Йривратник вызвал такси.

Дешевые магазинчики светились рекламными надписями и персонажами мультяшек. Полицейские были наглухо застегнуты в дождевики. Возле гастрономического магазина мужчина в синем поплиновом плаще махал пачкой газет, посвященных шоу-бизнесу. На пароль ему было наплевать.

— О’кей, ловкач, — поприветствовал он меня. — Поехали.

— Я никуда не поеду, — отрезал я, — пока не съем бутерброд с копченой говядиной.

Мы ввинтились в толпу, как игроки в уолгейм, своеобразный вид футбола в Итоне, одном из старейших привилегированных учебных заведений для мальчиков. Мы взяли по бутерброду, причем мужчина в синем плаще каждый раз, откусывая кусок, приговаривал: «Побыстрее!» На улице нас поджидал черный «форд-фалькон» с дипломатическим номером и черным же шофером. Мы сели в машину, и она мягко тронулась с места. Мы проехали Коламбус-серкл. Синий плащ уткнулся в статью, сообщавшую, что «Разгромлены летние гостиницы в горах Катскилл». Читая, он жевал зубочистку. Радио в машине вещало: «…магистраль Нью-Джерси, движение среднее, туннель Линкольна, перегружено, шоссе 22, среднее, Голландский туннель, среднее. Друзья, сейчас самое время подумать о покупке нового автомобиля…» Водитель переключил радио на другую программу.

— Куда мы направляемся? — спросил я.

— Приятель, — ответил синий плащ, — вы выполняете свои приказы, а я — свои, не так ли?

Шофер-негр молча вел машину. Мы уже проехали Бродвей и Семидесятые улицы и катили дальше на север. Наконец водитель повернул налево и затормозил около небольшого замка в средневековом стиле на Западной стороне города. Его владелец, видимо, хотел поразить воображение соседей нестандартным особняком, располагая всего небольшим пятачком земли. «Форд» плавно остановился. Шофер потянулся к телефону в машине.

— Пошли, приятель, — сказал синий плащ. Он запихнул пачку бумаг в карман и поморщился, словно зажатая в зубах зубочистка причиняла ему боль. — Старик сегодня ужасно раздражен, не знаю почему.

Нижняя половина особняка состояла из башен, балконов и металлических решеток, а верхняя напоминала дом фламандского купца. Синий плащ не стал нажимать на звонок, поэтому мы просто стояли и смотрели на массивную дверь.

— Чего мы ждем? — спросил я. — Должны опустить подъемный мост?

Синий плащ посмотрел на меня так, словно прикидывал, где у меня яремная вена. Вдруг действительно раздался грохот цепей, потом дверь отворилась с еле слышным гудением. Синий плащ указал мне в проем, а сам вернулся к машине. Они с водителем дождались, пока я войду в дверь, и сразу уехали. Может быть, им захотелось еще бутербродов с копченой говядиной…

Мебель в доме была старая. В Америке это означает одно из двух: либо что вы недавно разбогатели, либо что вы давно выбыли из игры. В данном случае, чтобы не вводить никого в заблуждение, это старье освещалось модными шведскими фонариками.

Дверь открывалась при помощи какого-то электронного устройства, зато за дверью стояли два негралакея в ливреях из серого шелка и длинных чулках. Они в один голос произнесли «добрый вечер, сэр». В холл вышел высокий мужчина и тоже поприветствовал меня. На нем был красный мундир с длинными желтыми отворотами, переходящими в воротник. Блестели брюки из атласного белого шелка и такой же жилет. Мужчина был в парике. Его белые напудренные волосы были собраны в хвост и перехвачены черной шелковой лентой. Я сообразил, что это форма солдата восемнадцатого века. Он повел меня через мраморный холл. Справа в дверном проеме еще двое опереточных солдат штыками открывали корзину с бутылками шампанского. Меня провели в комнату с высоким потолком, обшитую благородным дубом. За длинным трапезным столом сидели семеро молодых людей в красных мундирах с желтыми отворотами и пили из высоких оловянных кружек. Серебрились одинаковые напудренные парики. На канапе рядом со столом примостилась девушка в длинном, перетянутом пояском платье с большим декольте и в фартуке. Вся картинка была словно срисована с конфетной коробки. Мужчина, который привел меня сюда, достал из комода оловянную кружку, наполнил ее шампанским и подал мне.

— Я вернусь через минуту, — сказал он.

— Не спешите, — ответил я.

Дверь в дальнем конце комнаты открылась, и вошла девушка тоже в наряде прислуги, но уже из шелка и с богато расшитым фартучком. Она несла какую-то маленькую коробочку. Из-за двери звучал Моцарт.

— У него сломана рука? — спросила девушка с коробкой.

— Пока нет, — ответила первая служанка, и вторая захихикала, как будто это было очень остроумно.

— Новый парень, — подал голос один из «солдат» и показал на меня пальцем через плечо.

Я не реагировал.

— Генерал вызвал его для разговора, — продолжил солдат. Это прозвучало так, как будто я получил билеты на откидные места на концерт по случаю Судного Дня.

— Добро пожаловать на революционную войну, — сказала служанка с коробкой.

Кто-то из солдат ухмыльнулся. Я осушил полпинты шампанского с таким выражением, словно это был горький лимонный напиток.

— Откуда вы? — спросила девушка.

— Из анонимного научно-фантастического общества, — сказал я. — Предлагаю подписку на продукцию издательства «Двадцатый век».

— Это звучит ужасно, — поморщилась она.

Вернулся встречавший меня «солдат».

— Генерал сейчас примет вас, — сказал он, причем слово «Генерал» произнес с благоговением и с большой буквы. Он взял с комода треуголку и аккуратно надел ее поверх парика.

— Как вы думаете, — поинтересовался я, — не почистить ли мне свои ботинки из крокодиловой кожи?

Вместо ответа он повернулся и пошел, показывая мне дорогу, через холл и наверх по лестнице. Музыка стала громче. Это была вторая часть Концерта ля мажор Моцарта. Солдат шел впереди меня, придерживая левой рукой меч, чтобы тот не бряцал о ступени. Наверху тянулся длинный коридор, устланный красным ковром. На стенах висели антикварные лампы. Мы прошли мимо трех дверей, четвертую мой провожатый открыл и ввел меня в кабинет. На одной стене здесь висели старинные документы, вставленные в скромные элегантные рамки. На некоторых из них сохранились только подписи. На других стенах ничего не было, они производили простецкое впечатление. Если, конечно, так можно назвать стены, драпированные шелком. В кабинете стоял инкрустированный столик. Серебряные орнаменты на его столешнице были выписаны так аккуратно, как будто это были фотографии из книги «Дом и сад». В углу находилась еще одна дверь, из-за которой доносились звуки третьей части концерта Моцарта — неистовый минорный турецкий марш. Лично мне он никогда не казался удачной концовкой для такого великолепного произведения. Но и конце концов подобное недовольство вызывало буквально все в моей жизни.

Музыка закончилась. Раздались аплодисменты и дверь распахнулась. Вошел еще один солдат в красном мундире.

— Генерал Мидуинтер, — возвестил он.

Оба солдата замерли, как вкопанные. Аплодисменты не смолкали.

Мидуинтер появился в дверном проеме и повернулся спиной к кабинету. Он легонько хлопал руками в белых перчатках. За его спиной приоткрылась ярко освещенная комната. Я разглядел канделябры и женщин в белых платьях. Я стоял в темном кабинете, смотрел на залитое дневным светом помещение, как сквозь смотровое стекло.

— Сюда, — сказал Генерал. Это был низенький человечек, вертлявый и аккуратный, как большинство маленьких мужчин. Одет он был в форму английского генерала восемнадцатого века, с золотой вышивкой, аксельбантами, в высоких сапогах. Протянув свой генеральский жезл, он повторил: «Сюда, солдаты». Голос мягкий, но со странным механическим призвуком, как у автоматических весов, сообщающих ваш вес. Он произнес «солдаты» так, как его подчиненные говорили «Генерал».

Генерал сунул жезл подмышку и еще раз слегка похлопал музыкантам, проходящим через кабинет. Когда последние скрипка и виолончель скрылись за дверью, он включил настольную лампу и уселся за инкрустированный стол. Затем переставил парочку серебряных пресс-папье и пригладил рукой длинные седые волосы. На пальце сверкнуло кольцо с большим изумрудом, бросив отсвет в темный угол кабинета. Генерал указал мне на стул.

— Расскажи мне о себе, сынок, — сказал он.

— Нельзя ли закончить массовую сцену? — спросил я, кивнув в сторону гвардейцев в красном.

— Конечно, — сказал он, — убирайтесь отсюда. Оба.

Гвардейцы отдали честь и вышли из комнаты.

— Какой у вас номер телефона? — спросил Генерал Мидуинтер.

— Я остановился на Пятой авеню — один, номер Спринг 7 — 7000.

— Пять миллионов девятьсот двадцать девять тысяч, — сказал Мидуинтер. — Это в квадрате. А квадратный корень из вашего номера — двести семьдесят семь запятая сорок девять. Я могу проделать это с любым числом, какое вы мне назовете. То же самое мог делать и мой отец. Думаю, это врожденное.

— Поэтому вас и сделали генералом? — спросил я.

— Генералом меня сделали, потому что я стар. Понимаете, старость — неизлечимая болезнь. Люди думают, что обязаны что-то для тебя сделать. Меня они сделали генералом. О’кей? — Он подмигнул мне, а затем нахмурился, как будто пожалел о своих словах.

— О’кей.

— Хорошо. — В его одобрении слышалась угроза. Мидуинтер наклонился вперед. Свет настольной лампы подчеркивал его возраст. У него была рыхлая кожа — словно плохо сидящая резиновая маска с влажными розоватыми кругами вокруг глаз. Желтые руки в коричневых старческих веснушках блестели, как хорошо отполированные клавиши пианино в популярном баре. Пальцы, скрытые белыми перчатками, были неподвижны. Они притворялись мертвыми до тех пор, пока одна рука не подобралась к жезлу.

Он резко ударил жезлом по крышке стола.

— Меня предупреждали о вашей агрессивности, — сказал Мидуинтер. — Но я не возражал против нашей встречи, так как сам немного агрессивен.

— Похоже, ни один из нас не намерен избавиться от этой особенности.

— Относительно вас я в этом не уверен. — Он постучал жезлом по столу и уронил его с громким стуком. — Когда вы оцените нашу организацию — не только здесь, но и во всем мире, — вы примкнете к нам безо всякого сопротивления.

Он сжал в ладони такой же коричневый блестящий мячик для гольфа, какой я уже видел в кабинете Пайка, и толкнул его ко мне.

— Вы — испытуемый. Вот что должно стать символом вашей веры.

Я подхватил шарик и взвесил его на руке.

— Внутри этого шара — горсть американской земли, Земли Свободы. Надеюсь, вы тоже будете беречь ее, будете преданы символу простой веры свободных людей, выросших на свободной земле.

Мидуинтер постучал по столу так, словно там лежала некая схема, с которой мне давно следовало ознакомиться.

— Когда вы завершите учебу, мы испытаем вас. После испытания вы удостоитесь нашего доверия.

— А если вы решите, что мне доверять не стоит?

— Вы не вернетесь, — прохрипел Мидуинтер.

— Тогда, наверное, мне не следует доверять вам, — сказал я.

— Нет, нет, нет, — воскликнул Мидуинтер отеческим тоном. — Вы мне нравитесь. Приходите ко мне, исповедуйтесь мне. Я — единственный человек, которому вы здесь можете доверять. Всегда доверяйте финансисту, ибо он вкладывает деньги только в то, что приносит прибыль. Вкладывая деньги в художника, как можно быть уверенным, что он станет через пару лет знаменитостью? Ты доверяешься врачу, не зная, скольких он уже угробил. Об этом ведает только он и Ассоциация американских врачей. Архитектор? Возможно, в прошлом году у него был толковый помощник. А сегодня из своего цемента ты получишь хлам. Иное дело — финансист. Все, к чему он прикасается, превращается в портреты американских президентов на ассигнациях, которые принимают все банки мира. Финансист — единственный, кто не подведет.

Одна из белых перчаток обмякла, словно заснула, другая подобралась к ней, обнюхала и похлопала ее, словно на столе притаились два белых зверька.

— Вы поняли меня? — завершил свою тираду Мидуинтер.

— Я вас понял, — заверил я.

Мидуинтер кивнул и хрипло рассмеялся.

— Позволь еще кое-что сказать тебе, сынок, — снова оживился он. — Делать деньги — не самое большое удовольствие. Когда становишься богатым, выясняешь, что богатые люди — такие же добрые и глупые, как и все остальные и способны разговаривать только о подходящих партиях для своих дочерей. Твои старые друзья, настоящие друзья, не хотят больше видеться с тобой. Бедняки не любят, когда среди них находится миллионер, само присутствие которого напоминает, что им самим так и не удалось разбогатеть. Это очень одиноко — быть богатым стариком. Да, одиноко.

Он снова снял перчатку. На этот раз зверек с изумрудом на лапке потрогал тесьму на рукаве Мидуинтера.

— Байка о бедных старых богачах стала избита, не правда ли? — сказал я.

— Я лично ничего не имею против избитых фраз, — ответил Мидуинтер. — Это самый быстрый способ общения. Но я понял тебя, сынок. Ты думаешь, что я — одинокий старик, который хочет, умерев, войти в историю. Нет. Я люблю. Это так просто. Я просто люблю свою страну. Понял меня?

Зверек подхватил жезл и в течение всей речи Мидуинтера похлопывал свою спящую пару. Из соседней комнаты доносились звуки кларнета и тромбона.

— Ты понимаешь меня, сынок?

— Да, — тихо ответил я.

— Нет, — сказал Мидуинтер. Это прозвучало громко, но не враждебно.

Мидуинтер навалился грудью на стол и посмотрел на свои руки, на жезл и на меня. Неожиданно подмигнул мне и когда он заговорил снова, голос его звучал хрипло и напористо.

— Тебе трудно понять, какую любовь я испытываю к этой великой стране, в которой живу. Я люблю так, как уже не любят сегодня. Сегодня любовь — это проявленная отвага, а награда за нее — слава и медали. Любовь стала общественным долгом, она вознаграждается пенсией или посольской должностью. Сегодня любовь — это удачный брак, который компенсируется алиментами или успехом, это незнакомка, с которой ты расстался в Сент-Луи или же быстро уломал на заднем сиденье машины.

Белый зверек перчатки пробежался по жилетке старца.

— Моя любовь не имеет с этим ничего общего. Моя любовь — это компания доблестных юношей, которые призваны оберегать свою страну и гордятся этим. Я тоже люблю свою страну, и призван оберегать то, что люблю. Я надеюсь, ты понимаешь меня, мой мальчик? — Он был очень взволнован.

— Да, сэр, — сказал я громко и убежденно.

Он махнул жезлом.

— Оберегать и укреплять, — подчеркнул Мидуинтер, и зверек с жезлом ударил изо всей силы в брюшко зверька в белой перчатке. Раздался звук крошащегося дерева. Зверек конвульсивно дернулся, обмяк и расслабил лапки.

— Я знал, что ты поймешь меня, — сказал Мидуинтер. — Я был уверен в этом.

Он подхватил свою бедную мертвую сломанную руку и снял перчатку. Деревянные пальцы протеза левой руки были расколоты ударом жезла. Он медленно поворачивал их перед глазами. Я наблюдал за ним и мне казалось, что от этого зрелища моя собственная распухшая рука заныла еще сильнее.

Раздался короткий стук. Дверь открылась, и в комнату вошла девушка с коробкой. Оркестр за стеной начал наигрывать «Дым застилает тебе глаза». Мидуинтер все еще смотрел на расколотую руку. Девушка наклонилась и поцеловала его в щеку.

— Вы обещали, — с укоризной напомнила она о чем-то.

Со стороны центра города раздался вой полицейских сирен.

— Их делают слишком хрупкими, — пожаловался Мидуинтер. Энергия, которую давала ему любовь, покинула его, и теперь он был без сил, как после обладания женщиной.

Девушка с коробкой снова поцеловала его.

— Вы не должны чрезмерно возбуждаться, — сказала она и повернулась ко мне. — Он чрезмерно возбуждается.

После этого закатала рукав Генерала, обнажив место крепления протеза. Мидуинтер взмахнул жезлом, привлекая мое внимание.

— Вы нравитесь мне, — сказал он. — Ступайте и хорошенько повеселитесь на нашем маскараде. Мы еще пообщаемся завтра. Если не хотите бросаться в глаза своей дорожной одеждой, мы найдем вам достойный костюм.

Он снова подмигнул мне. Я понял, что таким образом он давал разрешение своим посетителям уйти.

— Нет, благодарю, — ответил я. — Форменная одежда толкает людей на необдуманные поступки.

Этот дом был одним из немногих мест, где я предпочел отличаться от других.


Я пробирался сквозь ряды неллов гвинессов с чугунными лицами и красных мундиров, которые любили носиться на собственных «ягуарах». Вечер был в самом разгаре, общество уже разбилось на группки. Виски текло рекой. Харви тоже был здесь. В красном мундире, улыбающийся, он передвигался своими маленькими танцующими шажками, делал вид, что роняет тарелки, и подхватывал их в последнюю минуту, а девушки восклицали «о-о-о!» и исподволь изучали прически и туфли друг друга.

Я наблюдал за Харви, пытаясь угадать, что же было на самом деле у него на душе. Он отличался безупречной координацией. Даже двигаясь неуклюже, он ничего не задевал и не натыкался на мебель. Харви Ньюбегин напоминал мне игрока в крикет, который никогда не суетится, но всегда вовремя оказывается на том месте, где опускается мяч. Глаза у него были еще ясные, но парик уже сидел криво. Я был уверен, что он здорово пьян, хотя говорил он внятно и голос его звучал ровно и звонко, как у многих американцев, словно они говорят в мегафон.

Харви заметил меня в толпе.

— Ах ты, старая шельма, — сказал он спокойно и лениво, протискиваясь поближе и хватая меня за руку. Должно быть, чтобы убедиться в том, что перед ним настоящий я, а не галлюцинация.

— Пора тебе улыбнуться, несчастная старая свинья, — сказал Харви в своей обычной манере, ничуть не желая обидеть. — По-моему, ты пьян.

Он подозвал официанта и схватил два бокала с серебряного подноса. Официант повернулся, чтобы уйти.

— Стой здесь, — прикрикнул на него Харви. — Стой, где стоишь, как и положено настоящему официанту.

Он заставил меня выпить три огромных порции мартини и только тогда отпустил официанта. Глядя, как я осушаю бокалы, он и сам выпил три мартини, чтобы составить мне компанию.

— Теперь пошли, — сказал он и потащил меня к дверям. — Единственное удовольствие во всей этой безумной клоунаде — хорошая выпивка.

Харви подхватил еще два бокала — для ровного счета! — и сделал несколько танцевальных па. Оркестранты заметили это и подхватили ритм. Это было все или даже немного больше, что требовалось Харви, остальные уже освобождали ему место, и он начал танцевать — спокойно и умело, прямо посередине зала. Он поочередно отпивал из обоих бокалов, его шаги становились все шире, а прыжки резче и выше. Наконец, допив все, он завертелся и заскользил в стремительном танце. Гости окружили его, щелкая пальцами и хлопая в ладоши. Настроение поднималось, как карточный домик — хрупкий и ненадежный, но изысканно-красивый. Азарт перекинулся на оркестр, оживился барабанщик. Вдохновенное соло трубача заставило Харви выделывать такую чечетку и становиться в такие позы, каких он не смог бы осилить в нормальном состоянии. Мальчики из центра экстрасенсорного восприятия сказали бы, что на этот танец Харви толкнуло телепатическое излучение, исходящее от зрителей. Конечно, все они «болели» за него, это так же точно, как и то, что Харви реагировал на этот отклик и вытворял такое, что покорило бы и балетмейстеров Большого театра. Когда оркестр почувствовал, что Харви начал уставать, он подвел его к финалу и опустил музыкальный занавес, и труба взвилась в руках трубача, изливая аплодисменты.

Харви остановился, ухмыляясь, раскрасневшийся от танца. Официант подошел к нему с большим серебряным подносом, на котором стояли два бокала, а какой-то остряк взял со стола немного зелени и сплел из петрушки корону. Гвардейцы в красных мундирах вытащили мечи и, подняв их, образовали арку, и Харви прошел под этой триумфальной аркой.

Он вышел на балкон, а аплодисменты в зале все еще не умолкали.

— Эй, — сказал мне Харви, — мы им понравились. Ты молодец.

Это было абсурдно, потому что я лишь шел следом и заполнял паузы, когда следовать за ним становилось слишком трудно.

— Я знал, что трех больших мартини будет достаточно. Я слишком хорошо тебя знаю, — сказал Харви и ухмыльнулся.

Дождь кончился. На балконе было прохладно и темно. Темнота простиралась до далекого Бродвея, где сверкающие рекламы раскрашивали оконные стекла домов. Харви достал пару сигар. Мы смотрели на зарево над темным городом и курили.

— Игрушка для миллионеров, — сказал Харви.

— Да, — откликнулся я, — с восемью миллионами работающих деталей.

— Работающие детали, — со значением повторил Харви. — Да.

Улица под нами была пустынна, если не считать девушки, которая всхлипывала на ходу, и парня, пытавшегося ей что-то объяснить.

— Они бы не убили тебя, — прервал молчание Ньюбегин. — Немного потрепали бы — это да, но не стали бы убивать. В том, что возникла опасная ситуация, виноват Шток, пославший конный патруль, чтобы захватить группу.

Внизу, на улице, всхлипывающая девушка позволила парню утешить себя.

— Кабы знать, где упасть, так соломки бы припасть, — ответил я.

У нас за спиной заскрипела балконная дверь. Девушка, носившая в картонной коробке запасной протез Генерала, вышла на балкон и присоединилась к нам.

— Харви, дорогой, — сказала она так же укоризненно, как до этого разговаривала с Генералом Мидуинтером.

— Что такое, дорогая, — отозвался Харви, — разве Генерал не одолжил тебе свой самолет?

— Видишь ли, — ответила девушка, — я вышла из кабинета вместе с Генералом, а ты валяешь дурака, Харви. Неужели ты не понимаешь, в какое положение это ставит меня?

— Нет, — сказал Харви.

— Я чувствую себя ужасно. Я в полном замешательстве. Вот что я чувствую, Харви.

Харви прищурился и посмотрел на нее в упор.

— Знаешь, дорогая, — протянул он, — от выпивки ты становишься очень красивой.

— Я не пила, Харви, — терпеливо сказала она. Казалось, они повторяли давно привычный диалог.

— Нет, — с восторгом сказал Харви, — но зато я пил!

— Если ты не ценишь наш брак, — сказала она, — то не теряй, по крайней мере, чувство собственного достоинства. Я еду домой через пятнадцать минут.

Она легко заскользила прочь, шелестя длинным платьем.

— Моя жена Мерси, — объяснил Харви произошедший на моих глазах обмен любезностями.

— Ясно, — сказал я.

— Когда-нибудь я подключу электрический провод к ее зубной щетке. — Он замолчал. Думаю, это была очередная шутка, хотя Харви произнес ее без улыбки.

— Она шпионит за мной. Ты понимаешь? Моя собственная жена шпионит за мной. Как она со мной говорит! Можно подумать, что я нанятый слуга. Если верить тому, что она говорит, можно подумать, что этот ее друг Мидуинтер — правая рука Бога.

— Такое действительно может прийти в голову, когда видишь, как они все с ним носятся.

— Правильно. Эти дураки считают его Мак-Артуром, Джорджем Вашингтоном, Дэви Крокеттом и Джими Бауи в одном лице.

— Но ты так не считаешь?

— Этого я не говорил. Думаю, он великий человек. Серьезно. Он действительно великий и могущественный человек. Конечно, Президентом Соединенных Штатов Мидуинтер никогда не станет, но он будет стоять рядом с Президентом. Когда к власти в этой стране придут консерваторы, Мидуинтер станет главной силой, стоящей за троном, а может быть, и самим троном. Я только это имел в виду, — улыбнулся Харви. — Но он никому не доверяет. Никому не доверяет.

— Это общий недостаток людей нашей профессии.

— Да, но этот тип прослушивает наши телефоны, перлюстрирует почту, следит за друзьями и родственниками. Он приставил агентов шпионить даже за собственными сотрудниками. Это грязновато, тебе не кажется?

— Могу сказать лишь одно: если так, почему ты уверен, что на балконе нет подслушивающих устройств?

— Я и не уверен, но я слишком пьян, чтобы об этом беспокоиться. — Харви неожиданно вспомнил что-то и резко повернулся ко мне. — Скажи-ка, шельма, зачем ты поменял яйца в той коробке?

— Но, Харви, я же говорил тебе, что коробку с яйцами у меня украли в лондонском аэропорту.

— Расскажи-ка об этом еще раз.

— Могу только повторить уже сказанное. Судя по всему, их украл тот же самый мужчина, который следил за мной после встречи с доктором Пайком. Полное лицо. Очки в черной оправе. Среднего роста.

— Ты говорил, — перебил Харви, — оттопыренные уши, плохие зубы, длинные волосы, акцент, как у англичанина, который хотел, чтобы его приняли за янки, и впридачу вонючий запах изо рта. Ты мне его долго описывал.

— Правильно, — подхватил я, — очки в роговой оправе были надеты для того, чтобы уши казались оттопыренными. Этот американец произносил гласные звуки как кокни, чтобы его приняли за англичанина, который старается говорить с американским акцентом. Парик он надел, чтобы прикрыть плешь на макушке. Однако тот не очень хорошо сидел на голове, его все время приходилось поправлять, почему на парик и обратили внимание. Он вычернил передние зубы театральным гримом, а чтобы придать запаху изо рта неприятный оттенок, использовал специальные химикаты — старый трюк, чтобы никто не смотрел близко в лицо. Он украл багаж уже после таможенного досмотра.

Я замолчал. Харви ухмылялся.

— Да, — сказал он. — Это был я.

— Думаю, — продолжал я, не обращая внимания на его реплику, — это был пассажир с транзитного рейса. Пока его самолет стоял на дозаправке, он вышел, одел в туалете рабочий комбинезон, увел тележку с багажом, выбрал, что ему было нужно, и успел вернуться в самолет, чтобы продолжить свое путешествие без всякого таможенного досмотра. Неплохо для человека, который после окончания колледжа выступал в каких-то сараях.

Последняя фраза рассмешила Ньюбегина.

— Ботинки с внутренним каблуком и толстой стелькой, контактные линзы, чтобы изменить цвет глаз, грязные ногти и немного помады на губах, чтобы лицо казалось бледнее. Ты забыл об этом.

Харви уставился на носки своих ботинок и, не отводя от них взгляда, начал пританцовывать.

— Ты считаешь, — сказал Харви, — что ты чертовски умная шельма, не так ли?

Он все еще смотрел вниз, продолжая пританцовывать. Я не стал отвечать.

— Чертовски умная шельма.

Харви говорил по слогам и на каждый слог делал маленький шажок, затем он поменял слова местами, снова протанцевал всю фразу и изящно закончил танец, подняв одну ногу вверх.

— Ты постарался, — повернулся он ко мне, — чтобы твое пророчество в отношении Пайка сбылось. Ведь так? Ты как те дамы, которые, увидев на столе ножи, лежащие крест-накрест, затевают ссору, чтобы доказать, что это был плохой знак. Пайк погорел, а ты мило беседовал со Штоком.

Думаю, Харви рассчитывал, что я его ударю. Он явно нарывался на скандал. То ли ему хотелось почувствовать себя страдальцем, то ли он просто искал предлог, чтобы подраться со мной. Так ли это, я не знаю, но уверен, что он ждал удара.

— Вы мило беседовали о Тургеневе. Ты же знал, что Шток тебя не тронет. Для него ты — представитель правительства Соединенного Королевства. Он знал, что стоит ему прижать тебя, Лондон перехватает всех агентов советской разведывательной сети. Если ты в России будешь вести себя достаточно благоразумно, то ты в безопасности. Вот о чем мне досадно думать. Ты смеешься и болтаешь со Штоком, а наш мальчик, окаменев от страха, сидит сейчас в каком-нибудь подвале.

— По сравнению с некоторыми из тех, с кем я работаю, — сказал я, — Шток — парень что надо, не говоря уже о тех, против кого я работаю. Шток знает, на чьей он стороне. Я тоже. Вот почему мы и можем с ним разговаривать.

— Шток — кровожадный негодяй.

— Мы все такие, — парировал я. — Наполовину жестокие, наполовину обреченные.

— Может, тебе следовало подойти к Пайку и объяснить ему это? Половина из нас — жестоки, а другая половина — обречены. Вот ты бы и рассказал Пайку, к какой половине он относится.

— Каждый из нас и жесток, и обречен. Я это имел в виду.

— Ты пьян, — сказал Харви. — Поэтому так банален.

Я открыл балконную дверь и выглянул в зал посмотреть, почему умолкла музыка. Перед оркестром стоял Генерал Мидуинтер, благосклонно улыбаясь столпившимся гостям и высоко подняв руку в перчатке. Гости молчали.

— Мы прерываем развлечение для краткой молитвы, — сказал Мидуинтер.

Он склонил голову, и все последовали его примеру.

— Дорогой Отец Небесный, — нараспев тянул Мидуинтер, — помоги пробудить нашу любимую страну перед лицом великой опасности. Помоги нам очистить и обезопасить ее от безбожных коммунистов, которые угрожают ей изнутри и снаружи. Именем Иисуса мы молим об этом. Аминь.

— Аминь… — долгим эхом отозвались гости.

Я посмотрел на Харви, но он не отводил взгляда от своих ботинок, которые танцевали очередную маленькую пьесу. Я пробился сквозь толпу, с благоговением наблюдавшую, как Мидуинтер сходит с возвышения. Мерси Ньюбегин протолкалась ко мне.

— Откуда Харви знает, что я сказала Генералу Мидуинтеру? — спросила она, проходя мимо.

Я пожал плечами. Меня гораздо больше интересовало, откуда, черт возьми, Харви узнал, о чем мы говорили с полковником Штоком?

16

На следующее утро в 9.45 зазвонил телефон. Я уже не спал и мучился головной болью. Незнакомый голос фамильярно назвал меня «стариной» и предложил, чтобы я прогулялся по дороге в Гринвич-виллидж и на углу Бликер-стрит и Мак-Дугал встретился с ним, который будет одет в зеленое твидовое пальто и коричневую фетровую шляпу.

Готов поспорить, подумал я, что из тульи шляпы будет торчать маленький британский флаг.

На встречу я шел через Вашингтон-сквер и вдоль Мак-Дугала, где расположены кафе для богатых бездельников. Черные стулья и мраморные столы были еще пусты. Мужчины в белых фартуках мыли полы, выносили мусор и укладывали брикеты льда. На ступеньках ювелирной мастерской два малыша играли в шашки крышечками от «Кока-Колы». Дюжина бродячих котов дремала под навесом в компании пары пьянчужек. Я остановился на углу Бликер-стрит.

Начинался ясный и холодный день. Вдоль улиц, идущих поперек города, дул морозный ветер. Вокруг не было никого, кто бы мог считаться человеком в твидовом пальто. Возле католической церкви собиралась старомодная траурная процессия: шесть черных «флитвудов» с шоферами-неграми и огромные венки. Трое мужчин в черных пальто и темных очках суетились возле длинных автомобилей, а маленькая толпа собиралась поплакать и посудачить. Я смотрел, как начал отъезжать первый из «флитвудов» с зажженными фарами, когда почувствовал легкий толчок в поясницу и услышал тихий голос:

— Не оборачивайтесь, старина. Совсем не обязательно, чтобы мы оба знали, как я выгляжу. Любовная записка из старой фирмы. Успехи и все такое, вы понимаете? — Он помолчал. — Забавные люди, а? Отличные похороны. С большой помпой.

— Да? — сказал я. — Буду иметь в виду.

— Вот и молодец. Вам понравится Гринвич-виллидж. Очаровательное местечко. Я здесь живу и не хотел бы жить где-нибудь еще. Люблю этот район. Забавные люди, а? — Он ткнул мне в ребра чем-то жестким, что оказалось углом конверта из манильской оберточной бумаги.

— Весьма забавные, — ответил я.

Конверт перешел в мою руку. Незнакомец не попрощался, но я слышал по протестующим возгласам, как он наступал на ноги и работал локтями, протискиваясь сквозь толпу зевак. Я подождал две-три минуты, чтобы дать ему уйти, а затем пошел прочь вслед за последним катафалком. «Живите и торгуйте в Гринвич-виллидж», — гласила надпись на стене. Я проигнорировал этот призыв и направился к северу города с намерением позавтракать.

На Вашингтон-сквер группа киношников с важным видом измеряла ширину арки. Сегодня на улицах дежурили курсанты полицейской академии, и длинная очередь ярко раскрашенных такси очень медленно тащилась по проспекту, обвивая подножия небоскребов, словно ленточные змеи в джунглях, скользящие между деревьями. На Восьмой улице брошенные газеты трепетали под порывами ветра, как раненые голуби. Низкое небо грозило дождем, который обещал начаться, едва только стихнет ветер. Воздух уже напитался сыростью.

Я зашел в кафе-кулинарию, сел возле окна и заказал канадскую ветчину и кофе. За соседним столиком сидела группа подростков в белых пуловерах и теннисных туфлях, выяснявших, кто из них заказал две порции гренок. По улице на роликовых коньках проехала женщина средних лет. Напротив, через дорогу, толстый мужчина вешал объявление — «Экономьте ваше время. Бухгалтер заполнит ваши налоговые декларации всего за 5 долларов». Почувствовав, что начинается дождь, он поднял ладонь, а потом стал разглядывать первые дождевые капли, как будто они были из золота.

Я открыл конверт, полученный от неизвестного. В нем находились четыре письма, адресованные на мою лондонскую квартиру, вскрытые Джин. Одно оказалось Бюллетенем военно-исторического общества, два — счетами за газ и телефон, Джин их оплатила. Четвертое — письмо от домовладельца о том, что по ночам в квартире слишком шумно. У меня, разумеется, а не у домовладельца. И еще — записка от Джин.

В записке говорилось:


«Долиш уладил все проблемы с январскими расходами, так что вы в конце концов оказались правы, умница. Ваша прачка оставила записку, что вы ей задолжали за три недели, а она собиралась навестить брата в Брайтоне. Не очень понятно, но я заплатила ей из денег, отложенных на мелкие расходы. Вы забыли отказаться от молока. Мистер Долиш попросил меня предупредить вас, что братья Пайк — латыши, но с британскими паспортами. Они состояли членами какого-то очень таинственного латышского клуба старых друзей. Больше о них ничего неизвестно. Конечно, нет никаких анкет и прочего.

Они весьма умны, эти Пайки, у обоих — медицинские дипломы, но у Ральфа Пайка (который уехал, а куда — вам известно) еще и диплом биохимика. Вероятно, его послали, чтобы он взглянул на какие-нибудь местные биохимические лаборатории. Даже беглый взгляд может многое сказать эксперту, а Ральф Пайк — опытный специалист. Однако мы уверены, что Пайки не принимают участия в переправке вируса (или способствуют этому) туда, где вы только что побывали. Напротив, политически они стоят так далеко справа, как только можно стоять, чтобы не свалиться в пропасть.

Я почти не располагаю информацией для ответа на ваш запрос о Каарна. Он знал, что существует группа людей, заинтересованных в продаже украденного вируса. Пришел к выводу, что эти люди — британцы (мы пока не знаем, почему он так решил). Он сам немного занимался наукой и, возможно, предложил им свои услуги, чтобы познакомиться с вирусом, составить мнение о его свойствах, а заодно и получить информацию. Вот почему он был в белом халате (я помню ваш рассказ о том, что он был похож на липового дантиста с рекламы зубной пасты). Патологоанатом категорически утверждает, что никакие летательные снаряды не послужили причиной смерти (открытое окно наводит на ложный след). Он был убит чем-то, похожим на иглу (колотая рана глубиной более десяти сантиметров, как сказано в заключении о смерти), пронзившим почку, почечную артерию, брюшину и толстую кишку. Предположительно, неизвестный убийца подошел к нему сзади с оружием в правой руке, обхватив его левой за шею, чтобы помешать крикнуть или оказать сопротивление. «Это проделано очень умело» — засвидетельствовал хельсинкский патологоанатом. Мы не сообщали Центральной криминальной полиции в Хельсинки о посылках с яйцами, но полиция безопасности сама обратила внимание на испачканный яйцом халат. Ке исключено, что нам придется дать какое-нибудь объяснение присутствия сырого яйца на одежде убитого. Успели ли вы получить свое чистое белье из прачечной? Я сказала, что это срочно, но они вряд ли привезут ваше белье до вторника. Я разделила некоторые наши папки на отдельные дела, и мы уже от многих избавились, так что не бойтесь вернуться на работу в конце недели. Мистер Долиш велел мне передать вам краткую информацию о вирусе (см. вторую страницу). Это похоже на выдержку из учебника биологии для четвертого класса, но вы и сами скорее относились к области биологии и тоже для четвертого класса, когда я вас видела в последний раз.

С заверениями в любви,

ваша Джин».

К письму была приколота тонкая синяя бумажка:


«Информация о вирусе, обнаруженном в сырых яйцах на халате Каарна и в коробке от Пайка.

Вирусы имеют правильную геометрическую форму. По размеру они больше молекул белка, но меньше бактерий. Способны вызвать ряд опасных заболеваний, в том числе полиомиелит, оспу, ящур, грипп, болезни скота, болезни растений, заболевания гортани, некоторые формы рака. При каждом обследовании обнаруживаются новые возможности вируса. Заразны для человека, растений, бактерий, животных. Некоторые из них воздействуют на бактерии, другие — на клетки организма. Живут и развиваются в клетке-хозяине, которую захватывают при активизации. Проблема медицинского воздействия заключается в необходимости уничтожить вирус, не повредив нормальные клетки. Вирус, захватив клетку, берет на себя управление ее системами воспроизведения, и таким образом происходит его распространение в организме.

Транспортировка вируса. Вирус живет при температуре до 37° Цельсия и может быть введен в оплодотворенное куриное яйцо. Нужно просмотреть яйцо на свет, определить, где находится зародыш, трепанировать яйцо, ввести шприцем вирус в желток через стекловидную мембрану (плотная белая защитная пленка яйца), наложить кусочек снятой скорлупы.

Вирус, который мы исследовали, является антивирусным. Он проникает в тело при воздушно-капельной инфекции — например, через носоглотку — и активизирует сетчато-эндотельную систему к выработке аминокислотного соединения типа интерферона. Оно препятствует росту других вирусов, уничтожает чужеродные нуклеиновые кислоты до их проникновения в клетку.

Надеюсь, эта информация вам так или иначе пригодится. Ради нее мне пришлось провести четыре часа у специалиста — консультанта. За это время было выпито два хереса, три бутылки вина, немного коньяка и сделано одно предложение (руки и сердца). Привезите несколько новых пластинок. Как вам нравятся Колтрейн, Кирк и Роллинз?

Ваша Джин».

Я прихлебывал кофе и гадал, почему мою секретаршу заставляют выполнять работу других отделов. Гадал, передана ли папка с делом профсоюза (проверка положительная) кому-нибудь другому или все-таки оставлена до моего возвращения. Ни один из наших мальчиков из частного агентства не справится с этой работой, не имея опыта и чутья, на которые я могу опираться в этом деле. Некоторые из тех, кому могут доверить эту работу, учились вместе со мной. В любом случае проверка повлечет за собой вопросы, которые я постоянно запихивал в самые отдаленные уголки сознания. Я страшился этой папки, которая ждала меня на моем столе. Чтобы осознать, как я жаждал избавиться от нее, надо бы… Я глубоко погрузился в раздумья, когда вдруг кто-то забарабанил в окно, возле которого стоял мой столик. За окном лило как из ведра, и там, под дождем, на блестящем асфальте Восьмой улицы стояла Сигне. Она сияла, переполненная энергией, как бомба с горящим запалом. Когда она широко улыбнулась во весь свой слишком большой рот, продемонстрировав слишком ровные и белые зубы, мне показалось, что взрыв уже поднимает ее в воздух! Капли дождя скакали по асфальту, как горошины, волосы Сигне облепили лицо, словно кто-то опрокинул ей на голову блюдце с горчицей. Она была одета в мужское непромокаемое пальто желтого цвета, на несколько размеров больше, чем надо, от дождя пальто блестело, вспыхивая, как неоновая вывеска магазина золотых изделий.

Она снова постучала в окно. Несколько посетителей посмотрели на Сигне и одобрительно забормотали. Я жестом пригласил ее зайти и выпить кофе, но Сигне отрицательно покачала головой. Она снова постучала по стеклу и задвигала губами, как золотая рыбка в аквариуме. «Ты мне нужен» — прочитал я по ее губам.

Я оставил на столике два доллара и недоеденный бутерброд с ветчиной и вышел под дождь. Сигне обхватила меня за шею своими желтыми непромокаемыми рукавами и влепила поцелуй. Щекой я ощутил ее острый ледяной нос и лицо, мокрое от дождя. Она что-то объясняла мне, трясла за руку и пристально вглядывалась в мое лицо, как будто не могла поверить, что это действительно я.

— Ты был на маскараде у Генерала Мидуинтера вчера вечером? — скороговоркой вопрошала она. — Это было прекрасно? Не отвечай, если это так, я не перенесу этого. Я очень хотела пойти. Ты видел Генерала? Ну разве он не великолепен? Харви ты видел? У нас все кончено — у Харви и у меня. А его жена была там? Да? А шампанское? Я обожаю шампанское. Ты купишь шампанское, если я приготовлю сегодня обед? Только ты и я. Ты танцевал? Оркестр был хороший? А в чем была Мерси Ньюбегин? Все были в костюмах? Во сколько все закончилось? А устрицы были? Я обожаю устрицы. Я их приготовлю сегодня. Устрицы и шампанское. А танцевали «Пол Джоунза»? Ну разве Мерси Ньюбегин не ужасна? Ты с ней разговаривал? Ну разве она не ужасна? В каком платье она была? Какие туфли? О, я ненавижу всех женщин. Кроме двух, про которых ты не знаешь. Я не пошла, потому что между Харви и мной все кончено. И еще не хотелось видеть эту Мерси Ньюбегин. К тому же я не взяла в дорогу подходящих туфель.

Она выдохлась и замолчала. Но не надолго.

— Я думала, что никогда тебя больше не увижу, — робко сказала она. — Ты ведь меня не презираешь, правда?

— А почему я должен презирать тебя?

— Ну, я опять рыдаю у тебя на плече. Мужчинам это не нравится. Особенно, когда им еще приходится слушать о других мужчинах. Это естественно. Я сама не хотела бы, чтобы ты рассказывал мне о своих любовных делах.

— Неужели? — отозвался я. — А я как раз собирался рассказать тебе о своих любовных делах.

— Правда? — спросила она с беспокойством в голосе, которое мне польстило.

— Я просто дразню тебя, — ответил я.

— Хорошо, — сказала она. — Я не хочу, чтобы в твоей жизни были какие-нибудь женщины, кроме меня.

— Ты вся промокла. Давай поймаем такси, — вздохнул я.

— Нет, нет, нет, — сказала она. — Я живу на Восьмой улице и я люблю гулять под дождем.

— Я тоже.

— Ты говоришь это, чтобы сделать мне приятное.

— Совсем нет. Просто мой отец был колдуном в Саудовской Аравии. Он умел насылать дождь в засуху.

Сигне взволнованно ухватила меня за руку.

— У него разорвалось сердце, — продолжил я, — когда в его деревню провели водопровод…

— Какой ужас, — посмотрела мне в глаза Сигне. — Какой ужас. Расскажи об этом.

Я рассказал.

Квартира Сигне находилась в небольшом доме, первый этаж которого был отдан под магазины. На лестнице было мрачно, одно окно разбито. Сигне жила на втором этаже. В коридоре ее квартиры, оклеенном желтыми обоями, висели чьи-то рога, на которые Сигне повесила свое желтое непромокаемое пальто.

— Вешай пальто, — пригласила она и меня. — Это прекрасные пластмассовые лосиные рога.

— Я и не знал, что ты победила великого пластмассового лося.

— Они уже были, когда я здесь поселилась. Они ужасны, правда?

Сигне встряхнула мокрыми волосами, обдав меня дождевыми каплями.

— Полегче, — предупредил я. — Как-то мне пришлось расстаться с собакой, которая любила отряхиваться возле меня.

— Извини, — сказала Сигне, — я забыла, что вы, англичане, ненавидите воду.

Она скрылась в ванной и появилась с огромным полотенцем на голове, энергично вытирая макушку.

— Сюда, — сказало полотенце.

Она провела меня в большую однокомнатную квартиру. Стены были затянуты в белые с золотом обои. На них висели небольшие кусочки дерева, которые, как я позднее узнал, оказались скульптурами одного из приятелей Сигне. Тщательно натертые половицы проглядывали между белых ковров. Гофрированные занавески, белые ставни. На полу валялись три дешевых детектива в мягких обложках и экземпляр «Голоса деревни», посыпанный пудрой. Сигне добавила к обстановке несколько предметов, любимых обитателями больших городов. Пара ярмарочных надписей из антикварных магазинчиков на Третьей авеню, коврик из шкуры белого медведя и два огромных плетеных кресла, похожих на африканских знахарей в полном снаряжении. Кресла слегка скрипели, когда на них садились. Сигне заскакала по комнате, как кенгуру, и плашмя шлепнулась на софу. Подпрыгивая, она прижимала к груди несколько ярких подушек.

— Моя квартира! — восклицала она. — Моя, моя, моя!

— Конечно, твоя, — подтвердил я.

— Садись. Я приготовлю тебе кофе.

— Кстати, из-за тебя я оставил на столике отличный бутерброд с ветчиной, — предъявил я счет Сигне.

— Тьфу на твой бутерброд с ветчиной. Я приготовлю что-нибудь ужасно вкусное.

— Что? — подозрительно спросил я.

— Сейчас посмотрю, что есть в холодильнике… Садись же и перестань выглядеть таким англичанином.

— А как выглядят англичане? — Я уже не напоминал, что я ирландец.

— Смущенными. — Она хихикнула. — Слишком много локтей и слишком много коленок.

Я осторожно опустился в плетеное кресло, предварительно сбросив с него летние женские брюки, бюстгальтер, халат, страницу письма по-фински, баночку крема «Пондз», флакон дезодоранта и чашку, наполовину заполненную остывшим кофе.

— Ага, вот и он, — сказала Сигне, забежав в комнату, и забрала чашку с холодным кофе. — Тебе с сахаром и сливками?

— Со сливками, без сахара.

Вытянув ноги, я сушил брюки перед камином, когда вернулась Сигне. Она принесла поджаренный бутерброд с окороком и кофе.

— С Харви все кончено, — сказала она. — А из тебя идет пар.

— Из меня всегда идет пар, когда я наедине с девушкой. Что случилось?

— Я больше не могла терпеть его. Все эти его настроения. Сейчас он улыбается, а в следующую минуту смотрит волком.

— Все правильно. Со мной он ведет себя точно так же. Это у него замечательно получается.

— Он даже с Мидуинтером так себя ведет. Они тоже сыты им по горло.

— Кто?

— Организация. Даже наша организация сыта по горло его настроениями.

— Но от этого он не становится менее полезным, — сказал я.

— Становится, потому что все ненавидят его, ведь так?

— Да, думаю, что так, — улыбнулся я.

— Он сказал мне, что убьет тебя. Я так за тебя перепугалась.

— Приятно узнать, что за тебя кто-то переживает. Но зачем Харви убивать меня?

— Разве ты не знаешь?

— Нет, не знаю.

— Совсем не обязательно на меня кричать, — обиделась Сигне.

Я не заметил, как повысил голос.

— Нет, не знаю, — тихо повторил я.

— Мог бы сказать так же и в первый раз, — смягчилась Сигне. — Потому что ты следишь за ним.

— Ты же сама в это не веришь.

— Нет, я верю в это. Ты переиграл. Ты все время притворялся, что не знаешь, кто такой Генерал Мидуинтер и что это за организация. Таким несведущим, каким ты притворялся, сегодня быть нельзя.

Сигне ждала, что я отвечу.

— Это может означать, что я либо злодей, либо дурак.

Сигне согласилась.

— Харви думает, — спросил я, — что Мидуинтер нанял меня шпионить за ним?

Сигне подставила мне губы.

— Поцелуй, поцелуй меня, — сказала она. Я подошел к ней и чмокнул в губы.

— И это ты называешь поцелуем? — надулась она.

— Пока хватит, — ответил я грубовато.

— Генерал Мидуинтер считает, что ты должен поселиться здесь со мной.

— Опять врешь, Сигне?

— Нет, правда. Он не любит пользоваться гостиничными коммутаторами для передачи приказов. Организация оплачивает обе мои квартиры — и в Нью-Йорке, и в Хельсинки, — так что я не могу спорить, когда мне присылают гостей. Я уже все для тебя приготовила. Пойдем посмотрим.

Я вошел в спальню. Там стояла двуспальная кровать с простынями в цветочек. На подушке лежали пижама и пеньюар.

— Наш будуар, — гордо сказала Сигне. Она открыла гардероб и сдвинула вешалки, освобождая место для моих предполагаемых костюмов. Я дернул дверцу стенного шкафа, и на меня посыпались туфли. Около пятидесяти пар туфель Сигне. Она захлопала в ладоши и засмеялась.

— Я люблю туфли, — сказала она. — Я люблю туфли.

Она набрала их полные руки и стала убирать обратно с преувеличенной осторожностью, аккуратно подравнивая носки. Она даже говорила, не отводя взгляда от туфель, словно обращаясь к ним.

— Ты останешься? — с тревогой спросила она. — Я ужасно боюсь по ночам. Коты переворачивают мусорные ведра, и так гремят… А на прошлой неделе кто-то залез в вестибюль, разбил зеркало и сломал дверь. Поэтому все так ужасно выглядит. Полиция поймала хулигана, но на другой день в «ягуаре» прикатила его мамаша и сунула домовладельцу триста долларов, чтобы он не подавал в суд. Ты ведь останешься, правда?

Она обхватила меня руками и провела кончиками пальцев по позвоночнику.

— Не хочу, чтобы ты трусила по ночам, — сказал я.

Я вернулся в гостиницу и собрал вещи: бутылку с остатками виски, две книги в мягкой обложке («Тридцатилетняя война» Уэджвуда и «Полный путеводитель по Нью-Йорку»), один шерстяной костюм, четыре рубашки, носки и нижнее белье. Все уместилось в одном маленьком чемоданчике из фибрового картона.

Зазвонил телефон.

— Вы сегодня же переедете в квартиру мисс Лайн, — сказал тот же металлический голос. — Через несколько дней отправитесь на юг на учебу. Если вам нужны деньги, подтвердите это.

— Мне нужны деньги, — ответил я. — Они не нужны только машинам.

На этот раз я первым опустил трубку.

Выходные мы провели в идиллическом настроении. Мидуинтер не звонил, Харви не пытался убить меня, и мы с Сигне бродили по Гринвич-виллидж, глазели вокруг, смеялись надо всем по поводу и без повода, ели, что-то покупали и добродушно спорили друг с другом.

В субботу на Гринвич-виллидж полно народу: девушки с немытыми волосами и мужчины в розовых штанах и с пуделями на поводках. Магазины заполнены незаконченными картинами и грубыми сандалиями. Цены здесь рекордно низкие: любой галстук в витрине — 80 центов! До двух долларов стоят простые украшения и предоставление персональных емкостей в холодильниках. Мерцали невероятные электрические надписи, а трубный глас полицейских сирен играл контрмелодию скрежещущим басам древних автобусов. Девушка, торгующая на углу «Католиком», угостила нас сигаретой «Социализм — что это значит?». Ослепительно оранжевое солнце медленно скатывалось за пирс № 56, и торцы зданий Манхэттена блестели, как пирит на изломе.


Мы пообедали во французском ресторанчике, где вместо соуса провансаль подают кетчуп, горят свечи, мелькают полосатые фартуки и официанты с вощеными усами говорят, как Морис Шевалье.

— Как ви это находить, мадам и месье? — спросил официант и ушел, не дожидаясь ответа.

— Усеу есть так, — крикнул я ему вслед, — как ми називать в моей страна, дивительно карашо.

Сигне выглядела очень счастливой, и мне было приятно наблюдать за ней. На фоне белого платья ее плечи казались еще загорелее, чем на самом деле. Ее волосы блестели, как начищенный латунный чайник с рыжевато-коричневыми вмятинами. Аккуратно наложенная косметика делала ее темные глаза еще темнее, но губы не были накрашены, а на лице лежал лишь легкий слой пудры.

— Я так рада, что ты отговорил меня идти на концерт.

— Я тоже, — сказал я.

— Уютный ресторанчик — лучшее место для того, чтобы провести вечер.

Я не спорил с этим утверждением.

— В ресторане я познакомилась с Харви, — задумчиво сказала Сигне. — Я была там с одним милым мальчиком. Мне захотелось сахару и вместо того, чтобы подождать официанта, я повернулась к Харви. Он сидел один-одинешенек. Я сказала «Можно мне взять сахар?», а он взял нож со стола и сделал вид, что вырезает свое сердце, кладет его в сахарницу и предлагает мне. Я тогда подумала, что он забавный, но не очень-то обратила на него внимание, тем более что парень, с которым я была, слегка рассердился. Тут официант вернулся к столу Харви с маленьким тортом с двадцатью шестью зажженными свечами. Он поставил торт перед Харви, а тот запел и довольно громко. Харви пел «Счастливого мне дня рождения…» Тогда все вокруг захлопали, посетители стали посылать ему вино, и мы разговорились.

— И что потом?

— У нас завязался роман. Безумный. Первые несколько недель мы просто не могли глаз друг от друга оторвать. Не могли разнять руки. И разговаривали, как одержимые. Смотрели друг на друга за обедом или на вечеринке, а потом спешили домой, ложились и все разговаривали. Занимались любовью и разговаривали. Разговаривали и не могли наговориться, как будто можно рассказать другому все, что ты когда-то сделал или увидел, или сказал, или подумал. Я не могу объяснить тебе, как я люблю. Бывало, я просто посмотрю в глаза Харви, а там молчаливый крик, который опустошал меня, как будто внутри меня самой был ребенок и плакал не переставая. Это было великолепно, но теперь все кончено. Такое всегда кончается.

— Разве?

— Да, — улыбнулась она, — когда влюбляешься в сумасшедшего со скверным характером, как у Харви. Забудем о нем. Давай поговорим о тебе. Тебя посылают на учебу в Сан-Антонио. Можно я к тебе туда приеду?

— Ты больше знаешь о том, что можно и чего нельзя, — сказал я. — А так, конечно, приезжай.

— Через три недели, считая с сегодняшнего дня. В девять тридцать. На Хустон-стрит есть клуб. Это заведение называется клубом, чтобы можно было подавать крепкие спиртные напитки. Если мы договоримся, ты точно будешь там?

— Я буду там, — ответил я.

— Это будет замечательно. А теперь закажем шампанское. «Пол Роджер» 1955 года. Я заплачу…

— Я не позволю тебе платить, — сказал я и заказал шампанское.

— Обожало шампанское.

— Ты об этом говоришь все время. Может, переключишься на что-нибудь другое? Например, на туфли…

— Ты добываешь информацию? Ну что же, я скажу тебе, что еще люблю. — Она глубоко задумалась. — Шампанское, горячие ванны с ароматическими добавками, Сибелиуса, крошечных котят, очень-очень-очень дорогое нижнее белье, и еще кататься на лыжах ночью, и заходить в большие магазины на Пятой авеню, и примерять все платья за триста долларов и туфли, а потом говорить, что мне ничего не нравится, — я часто так делаю и…

В раздумье она облизнула губы.

— … и чтобы всегда был мужчина, который безумно в меня влюблен, — это придает уверенности. А еще я люблю быть хитрее мужчин, которые стараются перехитрить меня.

— Да, — подытожил я, — список немалый…

Официант принес шампанское и с шумом ткнул бутылку в ведро со льдом, чтобы убедить нас, что шампанское не из холодильника. Пробка выстрелила, и Сигне подалась вперед, чтобы пламя свечи осветило ее, и все посетители ресторана смогли ее разглядеть. Она тянула шампанское и щурила глаза, изображая страсть так, как это видела в каком-то плохом фильме. Я крутил ручку старинного кинопроектора, и Сигне пила шампанское, и официант спросил «усеу карашо, мадам?», когда Сигне закашлялась.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ Сан-Антонио

Любит — не любит,
Зовет — не зовет,
Захочет — приедет,
А нет — прочь уйдет.
Детский стишок

17

Я выехал из Нью-Йорка на «джетстаре» Мидуинтера и был его единственным пассажиром. Бюро прогнозов предсказывало небольшой дождь и снегопад, сгущались перистые облака, но спустя три с половиной часа над Сан-Антонио в Техасе стояла удивительно ясная ночь. Вокруг все зеленело. Деревья были покрыты густой листвой. Воздух прилипал к телу, как мягкая мочалка. Мужчины медленно двигались в ленивой вечерней теплыни, словно аллигаторы в грязной воде. Я расстегнул воротничок рубашки, наблюдая, как двух генералов приветствовали шоферы их машин. В машине сидели мужчина в мягкой широкополой шляпе и джинсах и девушка-мексиканка. Девушка слушала испанскую программу по переносному транзистору, постукивая сложенным номером «Плейбоя».

— Вы ищете полковника Ньюбегина? — спросил мужчина в шляпе, даже не пошевелившись.

— Да, — ответил я. Он лениво потянулся и взял мой чемодан. На плече у него я заметил шелковую нашивку с надписью «Мидуинтер. Аргументы за свободу».

— Поехали, — сказал он, переместив сигарету из одного угла рта в другой без помощи рук. Я пошел за ним. Я бы пошел за каждым, кто мог так сделать.

Харви сидел в многоместном автомобиле-фургоне грязного желто-коричневого цвета. По капоту зеркальным письмом было выведено «Держи дистанцию». Мы ехали сквозь влажную ночь на север — прочь от города — по магистрали 281 до местного шоссе, которое опоясывает город огромным полукольцом. Возле крошечной деревушки Бергхайм — три дома и бензозаправочная колонка — мы съехали на узенькую дорожку, не имеющую даже номера. Шофер осторожно вел машину, которая то проваливалась куда-то вниз, то поворачивала, то проходила через речки, блестевшие, как свежий асфальт, а вода плескалась и била о дно машины. Крупные животные, пришедшие на водопой, уносились в мелколесье, ослепленные фарами. На одном из поворотов дороги водитель остановился и помигал фарами. В ответ вспыхнул фонарик. Мы медленно подъехали к месту, где стоял охранник. Он осветил машину фонарем, а затем молча открыл ворота. При свете фар я прочитал надпись: «Экспериментальная станция министерства сельского хозяйства. В зоне установлены капканы, опасные для человека. Дальше проход запрещен». И еще — череп и скрещенные кости и еще раз очень крупно слово «ОПАСНО». Надписи предостерегали нас каждые десять ярдов.

Когда мы проехали ярдов двести, водитель нажал на приборном щитке кнопку, помеченную «двери гаража». Он послал радиосигнал на следующий контрольный пункт. И там охранник помигал фонарем и пропустил нас. Мы въехали за высокий забор из стальной сетки, на котором красовалось предупреждение: «Министерство сельского хозяйства. Вы — в опасности. Не двигайтесь. Позовите на помощь, возле вас — контрольный пункт. ОПАСНО — 600 вольт!» Надписи, установленные вдоль всей ограды, освещались прожекторами.

— Добро пожаловать в Техас, — сказал Харви.


Электронный Мозг размещался в трех зданиях. Снаружи они выглядели одноэтажными, но на самом деле уходили глубоко внутрь скалистого холма. Затемненное стекло плохо пропускало яркий утренний солнечный свет, а при желании от него можно было и совсем избавиться с помощью поворачивающихся ставен. Харви был в форме цвета хаки с полковничьей эмблемой на воротнике. На рукаве — уже знакомая полоска с надписью «Аргументы за свободу».

Мы прошли мимо Электронного Мозга по накатанным телегами колеям. На склонах холма среди полевых цветов и низкорослых деревьев паслись козы и овцы. Высоко в небе парили три ястреба, и единственным звуком здесь было стрекотание насекомых.

— Весь персонал Мидуинтера проходит в этом центре обучение разведывательной работе, — растолковывал мне Харви под аккомпанемент кузнечиков. — Некоторые из тех, кто попадает сюда, изучают усовершенствованные системы управления. Обычно этим студентам — от двадцати восьми до тридцати шести лет, и здесь они находятся пятнадцать недель. Столько длится курс обучения. Есть изучающие высший уровень управления. Им обычно от тридцати семи до пятидесяти и по крайней мере восемьдесят процентов из них уже имеют опыт разведывательной работы. Курс обучения длится тринадцать недель. В то же время мы набираем и людей из других коммерческих организаций, интересных Мидуинтеру. Иногда берем студентов прямо из колледжей. Они постигают особенности руководства разведработой. Мы обучаем их некоторым запрещенным приемам, правда, довольно элементарным, потому что никто из этих ребят, вероятно, не будет использован для работы такого рода. Информации они получают не больше, чем из книжонок о Джеймсе Бонде, но начинают разбираться в проблемах, с которыми приходится сталкиваться разведчикам. Чтобы в один прекрасный день, когда они будут восседать на своих толстых задницах где-нибудь во Франкфурте или Лэнгли, а какой-нибудь несчастный стажер напишет в отчете «автомат калибра семь запятая девяносто два сантиметра» вместо «семь запятая девяносто два миллиметра», у них не возникло бы желание пристрелить его на месте за неверные данные. Боже, какая жара!.. Это облегченный курс, а этих курсантов так и называют «облегченными». Курсанты-оперативники — боевики — зовутся «жеваными шариками». Осторожнее с этим кактусом. Сейчас мы выйдем на главную тропу. Скоро закончится курс у «жеваных шариков», и ты пару дней проведешь с ними. Поучишься уму-разуму.

Харви вскарабкался по грубо тесаным камням, ухватился за сучковатое дерево и протянул мне руку. На первый взгляд, окрестности напоминали типичный английский ландшафт, но вблизи можно было рассмотреть растрескавшуюся землю, мертвые скрюченные деревья, выбеленные зноем камни, похожие на черепа животных, и огромные грушевидные кактусы с ярко-желтыми цветами. Вблизи земля была не по-английски жесткой, сухой и безжалостной.

Харви помог мне залезть повыше и показал на бетонную взлетную полосу, открывшуюся внизу под нами.

— Мы зовем это место Лонгхорнской долиной, потому и полосу называем так же. Лонгхорнская взлетно-посадочная полоса. Конечно, большой самолет здесь не сядет, но летное поле всегда пригодится.

Он посмотрел на часы.

— Этот холм называется Лавинг Альто. Альто — мексиканское название гольца, а Лавингом звали старого табунщика, который первый дал имена этим местам.

Харви опустился на выжженную солнцем траву. На противоположном холме четыре грифа делили останки енота.

— Ух, как здорово жариться на солнце, — сказал Харви.

Я наблюдал за несколькими мохнатыми гусеницами, играющими на дорожке в «зеркало»: каждая из них старательно подражала всем движениям «водящей» гусеницы. Харви еще раз глянул на часы.

— Наверху, над тем местом, где блестит река, — непонятно сказал он. Сквозь стрекот насекомых я вдруг различил звук самолета, проследил за вытянутым пальцем Харви и действительно увидел его. Самолет летел низко над горизонтом.

— Он сбросит парашютистов прямо над долиной, — сказал Харви, но еще не успел договорить, как под самолетом раскрылся первый парашют. — Сначала офицер-наставник. Это придает уверенности другим учащимся. А теперь и курсанты.

Шесть парашютов напоминали сигнальные костры индейцев, поднятые в небо.

— Красиво, — сказал Харви. — Они приземлятся в расчетной точке. У нас обязательны три дневных прыжка и два ночных. Инструкторы — из специального центра боевых действий армии США в Форт-Брагге. Крепкие ребята.

— Это хорошо, — одобрил я.

Мы видели, как парни сложили парашюты и двинулись через густые заросли низкорослых деревьев, расчищая дорогу ударами мачете. Время от времени над зарослями вспухало небольшое облачко дыма, доносился взрыв ручной гранаты или пулеметная очередь. Все это было не по мне, и я взглядом дал Харви это понять.

— Тебе понравится, — обнадежил он, медленно идя по дорожке. — Там, в долине, говорят, обнаружили следы динозавра.

— Замри! Замри! — раздался пронзительный крик. Я замер, Харви тоже. Мне понадобилась целая минута, чтобы разглядеть в кустах солдата. Его пятнистый маскхалат и широкополая шляпа сливались с листвой. У него было грубое загорелое лицо и ясные глаза. В руках — автомат. Солдат двигался медленно, осторожно переступая через мертвые корни и поломанные деревца.

— Ньюбегин и курсант Демпси из нового набора, — сказал Харви.

— Достаньте свои удостоверения, но только медленно, — сказал человек с автоматом. — Положите их на землю и отойдите назад.

Мы достали из нагрудных карманов удостоверения, положили их на землю и отошли. Охранник поднял их, пристально посмотрел на фотографии и перевел взгляд на наши лица.

— Полковник Ньюбегин, назовите свой номер с конца.

— 308334003 АС/90, — сказал Харви.

— Не имею ни малейшего представления, — ответил я.

— Я ведь уже говорил, — заступился за меня Харви, — он только сегодня прибыл.

— Думаю, что все в порядке, сэр, — ворчливо сказал охранник. — Я уже видел вас раньше, полковник Ньюбегин, сэр.

Охранник вернул наши удостоверения.

— Как называется это оружие? — спросил я.

— АР-10, — ответил за парня Харви. — При его изготовлении использовались новые материалы. Семьсот выстрелов в секунду. А на вид — совсем игрушка, почти ничего не весит.

Он повернулся к охраннику.

— Дайте ему попробовать автомат на вес.

Охранник протянул оружие Ньюбегину.

— Восемь фунтов, — сказал мне Харви. — Фантастика?

— Фантастика.

— Патроны калибра 7,62. Смотри, и пламягаситель нового образца. Ну совсем игрушка.

Харви, закусив нижнюю губу, повертел автомат и взял наизготовку, как бы желая опробовать. Лицо его напряглось.

— Поднять руки! — крикнул он.

Мы медлили, не совсем понимая, что происходит.

— Поднять руки, я сказал! Чтобы твои чертовы мизинцы дотронулись до небес!

— Лежать! — повернулся он к охраннику. — Двадцать раз отжаться до упора. Двадцать. Будешь считать сам. Не ты, черт возьми, — повернулся он ко мне. — Не ты ведь давал мне оружие!

Охранник явно расстроился. Это был парень-мексиканец лет восемнадцати. Их набирали в округе для службы в наемной охране.

— Двадцать отжиманий, — повторил Харви.

— Харви, — попросил я, — прекрати. Слишком жарко для игры в концлагерь.

Харви посмотрел с сомнением, но позволил мне забрать у него автомат.

— Держи, сынок. — Я перебросил парню оружие.

Охранник воспользовался моментом и смылся в мелколесье.

— Ты не должен был вмешиваться, — обиженно сказал Харви.

— Ладно, Харви. Ты — любитель развлечений, весельчак, удача сама приходит к тебе. Но такие развлечения явно не в твоем духе.

— Возможно, ты прав, — согласился Харви и повысил голос: — Посмотри, отсюда видно лучше. Видишь, три здания окружают четвертое, маленькое плоское и без окон? Этот маленький домик выглядит вызывающе, не правда ли? Вот туда мы сейчас и пойдем. Там находится то, что мы называем Электронным Мозгом. В окружающих домах — классные комнаты и спортзал для курсантов. Все они соединены галереей, потому что изредка к нам попадают «совершенно секретные» ребята, чьи лица не должны видеть другие учащиеся.

— Железная маска, — пошутил я.

— Правильно, — отозвался Харви. — Следующая остановка — Бастилия.


В надземной части плоского здания располагался пропускной пункт. Меня удивили его двери, массивные и тяжелые, как у банковских сейфов. Воздух внутри был чистый, сухой и довольно прохладный. По левой стороне тянулся длинный ряд кабинетов с цветными пронумерованными дверями. Двое мужчин в форме сидели в аквариуме из бронированного стекла в центре зала.

Внутри него мерцали экраны двенадцати маленьких телевизоров, с помощью которых охрана контролировала подходы к зданию. Я увидел крохотные фигурки Харви и себя самого, двигавшиеся на двух экранах. Почти все кругом было окрашено в белый цвет, видимость на экране удивляла четкостью.

— Пройдите вперед, — сказал один из охранников.

Харви достал свой служебный пропуск, вставил его в прорезь машины, похожей на железнодорожные весы, и сам встал на площадку этой машины.

— Служебные пропуска меняются каждую неделю, — объяснил мне Харви. — На магнитной полоске, идущей по краю карточки, записаны наши данные. Машина считывает их, убеждается в соответствии времени выдачи и одновременно фотографирует и взвешивает обладателя пропуска. Если хоть что-то не совпадает с данными, хранящимися в машине, автоматически закрываются двери пропускного пункта, включая двери лифта, и раздается сигнал тревоги. Он звучит в двадцати местах на территории лагеря, а также в Нью-Йорке.

Я вставил свой пропуск в машину.

— Кабинки двадцать и двадцать один, — объявил охранник.

— Что это значит, Харви? — спросил я.

— Ты пойдешь в кабинку — она довольно большая, — разденешься и встанешь под душ. Душ работает автоматически, вентиляторы с подогревом тебя обсушат. Затем наденешь белый рабочий комбинезон из специальной бумаги. Деньги и документы оставишь в снятой одежде. Дверь закроется тоже автоматически до твоего возвращения. Не забудь снять часы. Эта дверь нашпигована индикаторами, которые реагируют на любой посторонний предмет. Если не хочешь поднять тревогу, не забывай об этом. Очки и ключи опустишь в специальную прорезь. Там помечено.

— На трех языках? — сострил я.

— На восьми, — ответил Харви.

Когда Харви и я вышли из указанных нам кабинок, мы были похожи на парочку белых привидений.

— В этом здании, — объяснил Харви, — все герметично и стерильно.

Мы вошли в лифт и стали опускаться.

«Стойте», — гласила светящаяся надпись на стене напротив выхода из лифта.

— Здесь телемонитор, — сказал Харви. — Охрана может наблюдать за теми, кто перемещается с этажа на этаж.

Мы замерли. Харви снял трубку зеленого телефона.

— Посещение 382 на высшем уровне, — сообщил он кому-то.

На стене вспыхнула надпись «СВОБОДНЫ».

По длинному коридору мы прошли к двери, на которой висела табличка «Латвийская пробная операция». Внутри тянулись длинные ряды компьютеров, экраны дисплеев и коробочки принтерных устройств.

— Это рабочая группа, — сказал Харви. — Рига — место проведения экспериментальной операции. Мы придаем ей особое значение. Вот эти машины сами программируют ход операции. Действия каждого агента полностью планируются.

Каждая часть компьютера, разъяснил мне Харви, названа по какой-либо части человеческого мозга: продолговатый мозг, варолиев мост, средний мозг. Он показал мне, как единицы информации, называемые нейронами, пропускаются через систему электронных синапсов. Не скажу, что я легко разобрался во всем этом, но все равно поддакивал моему экскурсоводу.

Харви провел меня в большую комнату, которую открыл своим ключом. Здесь не меньше десяти мужчин щелкали переключателями и загружали в серые машины кассеты с пленкой. У некоторых на головы были нахлобучены шлемы с наушниками, и они то и дело вставляли провода от наушников в различные клеммы машины. При этом покачивали головами, как врачи, прослушивающие легкие пациента.

— «НИ» думают, — сказал мне Харви. Он показал на восемь дверей, расположенных в дальней стене этой комнаты, скорее даже большого зала. — Здесь лаборатория внушения понятий.

— Идите в четвертый номер, — сказал один из сотрудников. — Мы запускаем его через пару минут.

За дверью «четвертого номера», похожей на легкую перегородку, оказалась темная кабинка. В подобных размещается экипаж больших авиалайнеров. Здесь стоял странный запах каких-то пряностей. На низком ковшеобразном, как в самолетах, кожаном сиденье уже располагался какой-то мужчина, смотревший на экран телевизора. На экране чередовались цветные и черно-белые картинки. Некоторые из них были просто фотографиями, некоторые — кинокадрами. Вот появилось изображение деревенской улицы, домов, обшитых досками, на улице — несколько лошадей. Иллюстративный материал сопровождался потоком слов на русском и латышском языках — лошадь, дом, люди, улица. Ассоциативные ряды соответствовали изображению. Позже Харви объяснил, что этот «поток сознания» постоянно пополнял словарный запас курсантов. Динамик что-то вещал по-латышски. Конечно, я ничего не понимал, но Харви протянул мне наушники, через которые давался синхронный английский перевод.

«…когда тебе исполнилось шестнадцать… — звучало в наушниках, — приехал твой дядя Манфред. Он был солдатом». — На экране возникла фотография человека в солдатской форме. «Так дядя Манфред выглядел в 1939 году, когда тебе исполнилось шестнадцать лет. Снова вы встретились в 1946 году. Он выглядел так. В последний раз ты видел его в 1959 году. Вот его фотография. Теперь я прокручу сначала всю жизнь дяди Манфреда, но прежде чем я это сделаю, несколько вопросов».

Текст сбежал с экрана.

«Сейчас ты видишь две бутылки. Что в них?»

«В бутылке с зеленой крышечкой — простокваша, с серебряной — молоко», — ответил курсант.

«Хорошо». Бутылки исчезли, и появился уголок улицы. «Как называется этот кинотеатр, и что там шло в конце пасхальной недели?»

«Я не хожу в кино», — сказал курсант.

«Очень хорошо, — похвалил радиоконструктор, — но ты не мог не заметить афиши. Разве не там ты ждешь трамвай, возвращаясь домой с работы?»

Последовала долгая пауза.

«Извините», — сказал наконец курсант.

«Придется снова заняться местной географией, — констатировал радиоконструктор. — Пока отложим и прокрутим еще несколько раз дядю Манфреда».

На экране быстро замелькали фотографии из жизни дяди Манфреда. Они шли в хронологическом порядке, и мужчина становился все старше и старше прямо на глазах. От фотографии к фотографии менялись черты его лица и выражение глаз. Наблюдать это было жутковато. Я передернулся. Харви заметил мою реакцию.

— Все правильно, — сказал он, — я тоже так себя чувствую. Кстати, сейчас они прогонят лишь краткое изложение событий его жизни. Потом пойдут все более длинные и полные эпизоды, так что вся жизнь промелькнет за три минуты. Информация поступает прямо в подсознание. Никакой зубрежки!

«Повтор», — предупредили наушники, и на экране еще раз прошла вся серия фотографий.

— За пять дней, — сказал Харви, когда мы вышли из кабинета, — мы можем так накачать человека, что он начнет верить в свою «легенду» больше, чем в собственную жизнь. Когда этот человек попадет в Ригу, он уже будет знать не только все закоулки города, но и каждую подробность своей жизни, начиная с того дня, когда отец подарил ему коричневого игрушечного медвежонка, и кончая содержанием телевизионной программы, которую «видел» накануне вечером. Ему не нужно запоминать факты и лица, потому что он на самом деле живет среди предметов и людей из своей легенды. Мы создаем специальные муляжи — его мотоцикл, его собаку, мы даже приглашаем актеров, чтобы сделать фильм о его родных, которые действуют в комнатах, где он рос. Он запоминает фотографии и фильмы того времени, когда еще был ребенком. И когда он выходит отсюда, его невозможно разоблачить, так как он верит в свою легенду, как шизофреник. Ты почувствовал запах? Здесь всегда одинаковая температура и влажность воздуха. Плюс этот запах. Они создают дополнительные условия для стимуляции подсознания.

Мы подошли к двери с надписью «КОМНАТА ОТДЫХА».

— Как насчет того, чтобы отдохнуть? — спросил он. — Нас ждет роковая блондинка.

— Я всегда подозревал, — сказал я, — что ты занимаешься научной фантастикой.

— После занятия курсанты заслуживают перемены, — сказал Харви. — Они проводят здесь двадцать четыре часа в сутки, разговаривая только на языке своей будущей страны — от подъема до отбоя. Но даже ночью им не дано отвлечься, потому что их могут внезапно разбудить и задать вопрос на языке, которого они знать не должны. Стоит им хоть как-то продемонстрировать знание запрещенного для них языка, им набавляют время учебы. Автоматически. Поверь мне, они быстро схватывают и усваивают все, что надо.

В комнате отдыха обнаружилась стойка с кофе, пончиками, холодным молоком, патентованным средством от изжоги, хлебом и тостером. Харви налил себе два стакана молока и положил на бумажные тарелки по два пончика. Мы сели в роскошные мягкие кресла. Отдыху, видимо, способствовали дюжина журналов, телевизор, четыре телефона, один из них красный с табличкой «ЭКСТРЕННЫЙ», и небольшое светящееся табло со сводкой погоды. Температура давалась по Фаренгейту. «Сегодня 70°. В Сан-Антонио — 79°. Влажность 92 %. Давление 29,6. Местами облачно. Ветер юго-восточный, скорость ветра 12 миль в час».

Обещанной Харви блондинки здесь не оказалось, если не считать даму на экране телевизора, демонстрирующую крем для загара в новой небьющейся пластмассовой бутылочке.

— Ну как? — спросил Харви. — Впечатляет?

— Мягко сказано, — ответил я.

— Весь комплекс стоит больше миллиарда долларов. — Харви продолжал играть роль наставника. — Больше миллиарда. У старика — Генерала Мидуинтера — личные апартаменты на седьмом этаже под землей. Мне не разрешено показывать их, но они просто потрясающие. Там есть даже плавательный бассейн. Каждый из насосов, меняющих воду, стоит по три тысячи долларов. Фантастика! Освещение имитирует дневной свет. При желании оттуда можно наблюдать за всем, что происходит в центре и окрестностях. Цветное телевидение здесь высокого класса. Это действительно фантастика. Шестнадцать комнат для гостей. При каждой — ванная размером с мою спальню.

— Приятно знать, что, пережив третью мировую войну, он сможет принять здесь гостей, — сострил я.

— Уж лучше быть хрустящим картофелем, чем пережить войну под землей! Я здесь провел четыре месяца на постоянном дежурстве и чуть не рехнулся за это время.

— Угу, — сказал я.

— Не хочу утомлять тебя, — продолжил Харви, — но ты должен понять, что эти километры проводов действительно умеют думать. Линейное программирование позволяет вместо проработки огромного количества вариантов быстро выдавать одно-единственное решение, которое оказывается и единственно верным. Более того, практически ни одна из этих машин не работает по двоичной системе счисления — обычному методу работы компьютеров. Принцип «да» — «нет» — это же просто архаика. Если запоминать только их, то для записи числа «девяносто девять» необходимо сделать семь дырок в перфокарте. Наши машины — на керамических печатных платах, их емкость почти не ограничена. Они способны запоминать любое количество цифр от одного до девяти. Вот почему вся эта система удивительно подходит для той работы, которую выполняет. Ты уловил это?

— Угу, — сказал я.

Мы допили молоко. Харви поднялся.

— Ну, возвращаемся в соляные копи, — сказал он. — И ради Бога, если хочешь сделать мне одолжение, перестань «угукать». Хорошо?

— Угу, — согласился я.

Харви провел меня через две двери, и мы ступили на эскалатор.

— Здесь то, что мы зовем Мозолистым Телом Мозга. На сегодня это самый сложный компьютер в мире. Строительство этого здания обошлось больше чем в сто миллионов, оборудование и монтаж стоили не меньше. Операторами здесь работают высоколобые математики. Это тоже обходится Мидуинтеру недешево.

Мы миновали зал информации. Операторы набирали программы на перфораторах, которые преобразовывали их в продырявленные ленты. Двое стояли под надписью «Не курить» и прятали за спиной дымящиеся сигареты, а какой-то выпускник колледжа с аспирантским дипломом сидел под плакатиком «БОЛЬШЕ ДУМАЙ» и читал иллюстрированный роман для детей «Чудовища-колдуны захватывают Землю».

— Все рабочие машины, которые ты видел, — сказал Харви, — сейчас задействованы в латышской операции. Если она пройдет успешно, Электронный Мозг заработает на полную мощность.

Он остановился перед закрытой дверью с надписью «ГЛАВНЫЙ ПРОЕКТ». Два охранника в форме цвета хаки, неподвижные, как манекены, стояли по обе стороны двери. Они обменялись с Харви паролем, после чего каждый из них расстегнул рубашку и выудил из-под нее маленький ключ на цепочке. В двери были три замка, помеченных «альфа», «бета» и «каппа». Харви достал третий ключ. После того как над каждым замком вспыхнула красная лампочка, он открыл дверь.

Комната оказалась огромной, как грузовая палуба транспортного самолета. Куда-то вдаль уходили ряды компьютеров. В проходах тускло мерцали лампы. Наши шаги гулко разносились по залу, казалось, что навстречу нам из полумрака идут люди. Над рядами машин шли надписи: «РАЙОН 21 ВКЛЮЧАЯ ОДЕССУ; РАЙОН 34 ДО КУРСКОЙ, МОСКОВСКОЙ, ЦЕНТРАЛЬНОЙ ОБЛАСТЕЙ; РАЗРОЗНЕННЫЕ ЦЕНТРЫ ПРЕБЫВАНИЯ ПРАВИТЕЛЬСТВА; БЕРЕГОВАЯ ЗОНА 40»… «НЕРАБОЧИЙ» — гласила пластмассовая табличка.

Машины низко гудели и пощелкивали, словно получили команду глушить голоса. Слой масла, которым были покрыты металлические детали, насыщал специфическим запахом кондиционируемый воздух. Запах был резким и сильным, потому казалось, что находишься в палате для раненых огромного госпиталя, управляемого машинами и предназначенного для машин.

— В чем заключается, — я отметил, что говорю шепотом, — эта операция в Латвии, и что потом будут делать эти машины, когда очередь дойдет до остальных частей России?

— Обычная работа, — сказал Харви. — Диверсии на линиях связи, организация и ведение военных партизанских действий, подготовка взлетно-посадочных полос и мест для приема парашютистов, подпольные радиостанции, высадка морского десанта, подводные взрывы, связь с кораблями и самолетами, взаимодействия с войсками. В общем, обычная работа.

— Обычная работа?! — вскричал я. — Ради всего святого, если это — обычная работа, тебе уже ничем не удастся меня удивить. Это же планы развязывания тотальной войны!

— Не нервничай, — равнодушно сказал Харви. — Все это — только для Мидуинтера. На его забавы лучше смотреть, как на игру в шахматы в космическом пространстве. Пространственные шахматы для миллионера.

— Ага, — согласился я, — и мат на втором ходу.

18

Харви с женой и двумя детьми жил в нескольких милях от города по дороге, ведущей к Ларедо и мексиканской границе. Я свернул с шоссе и поехал через город. Сан-Антонио не похож на типичные американские современные города, сверкающие хромом, стеклом и неоном. Этот обветшалый, изжеваный по окраинам городок явно нуждается в покраске и ремонте. Я проехал мимо комиссионных магазинов. Через Коммерческую улицу протянулась вывеска «Старые книги и оружие». Было семь часов вечера, и военная полиция уже принюхивалась к клубам и барам района, который техасцы, делящие город с мексиканцами и солдатами, называют «оккупированным Мехико».

На дороге при выезде из города было полно рекламных щитов:


НАПИТКИ

ВИНА

ЗАВТРАКИ В ТЕЧЕНИЕ ДНЯ

КОНТРОЛЬ СКОРОСТИ

ОСТОРОЖНО, НОЧЬЮ БРОДЯТ ОЛЕНИ

ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ БЕЗОПАСНОСТИ

ВЕСЬ ОБЕД — 10 ДОЛЛАРОВ

ГОРЯЧАЯ ПИЩА

ПОМИДОРЫ — 35 ЦЕНТОВ


Я отыскал бензоколонку, обозначенную на карте, которую мне дал Харви, и повернул на гравийную дорогу. Сразу же по дну машины застучали камешки, а затемненное ветровое стекло покрылось слоем пыли. Кругом простирались целые поля поваленных мертвых деревьев, напоминая поле битвы времен первой мировой войны. В некоторых местах почва растрескалась, обнажив белесые валуны, отсвечивающие в лучах заходящего солнца. Далеко впереди на узкой проселочной дороге шли полтора десятка коров. Мужчина в грузовике-пикапе, высунув руку из бокового окна, вдруг хлопнул по дверце и закричал: «Ав-ав!» Колеса загрохотали по вмятинам, оставленным копытами скота. Я высматривал на дороге указатель границы карантинной зоны. Обнаружив его, свернул в сторону и поехал к дому Ньюбегина по дороге отмеченной на карте двумя звездочками.

Я выехал к скалистому холму, покрытому белыми и желтыми цветами. Возле дома росла небольшая рощица низких деревьев. Сам дом был узким, прозрачным и ярким от дневного света. Одна его стена стояла на стальных опорах, другой стороной он был встроен в скалу. Под приподнятой частью дома располагались серый «бьюик» и длинный черный «Линкольн-Континенталь», который наводил на мысль о Президенте США, заехавшем на кружку пива и пиццу.

Харви помахал мне с балкона и бросил в большой стакан кубик льда. Пахло полевыми цветами, а от травы после жаркого дня веяло прохладой. Двое ребятишек Харви гонялись друг за другом вокруг деревьев. Они были в пижамах.

— Ну, хватит, пора спать, — окликнула детей Мерси Ньюбегин.

В ответ послышались свист и воинственные крики индейцев.

— Еще пять минут, мамочка, а? — кричали ребята.

— Хорошо, но ровно пять, — разрешила Мерси Ньюбегин.

Она вошла в гостиную, где я уже смаковал мартини. Дом был обставлен с элегантной простотой. Он чем-то напоминал казарму со стеклянными стенами, только здесь все было из красного и черного дерева, а высокий конус начищенной меди в центре комнаты при нажатии на кнопку превращался в камин. Харви развалился на сиденье, покрытом овчиной. Такие сиденья тянулись вдоль всей стены. Мерси села рядом с ним.

— Вы видели Электронный Мозг? — спросила меня Мерси, упакованная в кружевную пижаму из шелка-сырца, как в фильмах, рекламирующих спиртные напитки.

— Видел ли он его! — подхватил вопрос Харви. — Да он прошел через весь цикл: аэропорты — такси — чаевые — и — носильщики — по полному набору. Он держался героем.

— Не понимаю, — сказала Мерси, — почему ты говоришь таким тоном. Конечно, интересно узнать, как действует Мозг. В конце концов это твоя работа.

Харви непонятно хрюкнул. Мерси подошла к балкону.

— Дети, вы уже легли? — крикнула она.

Послышался шум детских голосов, а затем младший заглянул в дверь.

— Папа, — спросил он, — Симон здесь?

— Нет, не думаю, — ответил Харви и пояснил мне: — Симон — наш кот. Он был военным спекулянтом.

— Он не был спекулянтом, папа, — сказал малыш.

— Был, Хэнк. Мы не хотели тебе этого говорить, ни мама, ни я. — Харви повернулся ко мне. — Во время корейской войны, понимаешь, этот кот…

— Нет, не был, — топнул Хэнк, сердясь и радуясь одновременно.

— Тогда почему же он разгуливает в пальто до пят с каракулевым воротником? — рассудительно спросил Харви. — И курит сигары? Объясни, если сможешь.

— Он не был спекулянтом, папа, — сказал Хэнк. — К тому же он не курит.

— Возможно, когда ты рядом, он и не курит, — сказал Харви, — но когда он приходит в гости к коту Вильсонов…

— Перестань, Харви, — вмешалась Мерси Ньюбегин. — Ты разовьешь у моих детей комплекс неполноценности.

— Ваша мать, — заявил Харви, — не хочет, чтобы вы знали о сигарах Симона.

— Пошли, Хэнк, — сказала Мерси. — Пора в ванну.

Она выпроводила малыша из комнаты, и я краем уха услышал, как он допытывался, шоколадные сигары курит Симон или настоящие.

— У Мерси особое отношение к старику Мидуинтеру, — сказал мне Харви. — Она считает, что должна его поддерживать. Понимаешь?

— По-моему, он полагается на нее, — ответил я.

— Ты имеешь в виду его деревянную руку? Он — комедиант, этот Мидуинтер. Никогда не забывай об этом. Он — уличный торговец из давних времен.

Тем временем Мерси Ньюбегин вернулась в комнату и закрыла раздвижную дверь.

— Иногда мне хочется кричать из-за тебя, Харви, — сказала она.

— Так кричи, дорогая, — предложил он любезно.

— Тебе известно столько способов сделать наш брак невыносимым, сколько не знает ни один мужчина в мире.

— Что ж, все правильно, дорогая. На то я и муж. Чего тебе не хватает? Немного романтичности…

— Мне надо гораздо меньше.

— Женщины никогда не бывают романтиками, — повернулся Харви ко мне. — Ими бывают только мужчины.

— Женщине затруднительно испытывать романтические чувства по поводу любовных похождений ее мужа, — мягко сказала Мерси, улыбнувшись и налив Харви еще мартини. Ее слова неожиданно разрядили обстановку.

— Я сегодня была на распродаже, дорогой. — Мерси как ни в чем не бывало погладила Харви по голове.

— Что-нибудь купила?

— Там продавали нейлоновые чулки на 28 центов дешевле, чем я обычно покупаю. Две женщины сумками разодрали чулки, которые были на мне — очень хорошие чулки, еще одна провезла коляску с ребенком по моим туфлям, которые стоили девяносто долларов. Чистый доход: один доллар шестьдесят восемь центов. Чистый убыток: пара чулок за два доллара и пара туфель за девяносто долларов.

Раздвинулась дверь.

— Я умылся, мама, — сказал Хэнк из-за двери.

— Тогда скажи всем «спокойной ночи» и быстренько иди спать, — велела ему Мерси.

— Симон ведь не был военным спекулянтом, папа, — никак не мог успокоиться Хэнк, — правда?

— Нет, сын, конечно, не был, — нежно сказал Харви. — Он просто внес свой вклад в победу.

Неожиданно Харви повернулся ко мне.

— У нас еще есть кот по имени Босвелл. Он — профсоюзный деятель. Он создал организацию, в которую вошли все коты в округе, кроме Симона. Старик, это такой проходимец! Он берет больше взяток, чем…

— Нет, папа, нет! — закричал Хэнк. Он прямо-таки загорелся. — Нет, нет, нет…

Мерси схватила Хэнка и перекинула через плечо.

— В кровать, — твердо сказала она.

— Ты развиваешь у меня комплекс, папа, — вопил Хэнк по дороге к детской.


Обед был накрыт во внутреннем дворике. Из этой части дома открывался великолепный вид. Сквозь просвет между двумя холмами виднелись огни Сан-Антонио, дрожавшие в теплом восходящем воздухе.

— Я — горожанин, — сказал Харви, — но эта коровья местность полна очарования. Представь, огромное стадо лонгхорнов — тысячи в три голов — бредет на север, туда, где уйма денег и бешеный спрос на бифштексы. Отсюда начались все перегоны скота. Крепкие ребята — Чарльз Гуднайт, Джон Чисхолм и Оливер Лавинг — проложили маршруты к конечным станциям в Шайенне, Додж-сити, Эллсворте и Эбилине. Ты знаешь, каково им было путешествовать по этим местам?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Я как-то проехался по маршруту Гуднайта в форт Самнер, а потом повторил путь Лавинга в Шайенн. Это было в 1946 году. На армейском джипе я проехал вдоль реки Пекос, как когда-то шел Лавинг. Отсюда до Шайенна — 900 миль, если напрямик, дорога же тянется на все 1400 миль. Я ехал очень медленно, но у меня ушло всего десять дней. В 1867 году Лавинг потратил на этот путь три месяца. Скотокрады, преступники, ураганы, рушившие речные берега, индейцы. Все организаторы перегонов…

— Опять играешь в ковбоев и индейцев? — спросила, подойдя, Мерси. — Помоги мне поставить поднос, Харви.

— Это интересно, — ответил я хозяйке.

— Только не говорите ему об этом, — сказала Мерси Ньюбегин, — а то он достанет все свои ружья и продемонстрирует «выкрутасы границы» и «переход разбойников с большой дороги».

— «Переход границы» и «выкрутасы разбойников с большой дороги», — устало поправил Харви. — Когда ты запомнишь правильно?

Мы сели за стол, и Харви разложил жареных цыплят по тарелкам.

— Да, сэр, — продолжил он. — Конец пути был в маленьком старом Додже, где Эрп готов был бросить вызов каждому, кто захотел бы повести свой плуг к северу от железной дороги.

— Смотри, что делаешь, Харви. Будь аккуратен или передай поднос мне.

— Да, мэм, — отозвался Харви. — Добрые люди, которые поднимут…

— Ты еще не открыл вино, Харви. Цыпленок остынет окончательно, если ты не замолчишь.

— Позвольте мне открыть вино, — предложил я.

— Будьте добры, мистер Демпси. Харви иногда так возбуждается. Он как большой ребенок. Но я люблю его.

Я осторожно открыл бутылку. В ней был замечательный шамбертен.

— Отличное вино, — сказал я.

— Мы постарались, чтобы вино было хорошее. Харви предупредил, что вы знаете о бургундском все.

— Я сказал, что он его любит, — поправил Харви.

— Какая разница? — сказала Мерси. Ответа она не ждала.

Мерси Ньюбегин казалась даже красивой в мерцающем свете свечей. Она была небольшого роста, изящного сложения. Шелк платья подчеркивал хрупкость и белизну ее рук. Женщины бы назвали это «приятной внешностью». Я смотрел на лицо цвета слоновой кости без единой морщины. Если даже предположить, что гладкость кожи достигалась усилиями косметичек, это не нарушало гармонии ее лица. Карие глаза казались больше, чем на самом деле, как солнце при закате. Эта женщина и должна была ходить в шелках и атласе, ее трудно было представить в дешевой одежде.

— Ну разве не шикарно живет этот Генерал Мидуинтер? — говорила она. — У него есть собственный поезд, дома в Париже, Лондоне, Франкфурте и на Гавайях. Говорят, что каждый день в каждом из его домов слуги готовят еду и накрывают на стол на тот случай, если он вдруг приедет. Это что-нибудь да значит! А самолет, на котором вы прилетели, — вы у кого-нибудь видели четырехмоторные реактивные самолеты для личного пользования?

— Нет, — честно ответил я.

— Меня от всего этого берет досада. Я торчу здесь, в Техасе, неделями. В засуху чиггеры невыносимы, наводнения приносят гремучих и мокассиновых змей…

Чиггер — насекомое, напоминающее вошь, но поменьше размером. Чиггеры забираются под кожу человека и откладывают там яйца, вызывая болезненные язвы.

— Возьми немного цыпленка, — сказал Харви, — пока он еще не остыл.

Элегантные руки Мерси ловко обращались с фарфором и серебряными вилками и ножами. Она положила себе порцию риса и салата и предоставила мне возможность заглянуть в ее ясные карие глаза.

— Готова поспорить, что даже у вашей королевы нет в личном пользовании двух четырехмоторных самолетов. В салоне одного из них отделка как у парусного клипера девятнадцатого века. Даже у вашей королевы…

— Тебе лучше не приставать к этому парню, — перебил ее Харви. — Стоит ему почувствовать, что до него добираются, как он превратится в отвратительного сукина сына.

Мерси одарила меня улыбкой.

— Уверена, что это неправда.

— Значит, в этом уверены уже двое, — сказал я. Харви рассмеялся.

— Вы, британцы, очень умно проигрываете, — похвалила Мерси.

— Это достигается длительной тренировкой, — объяснил я.

— Позволь мне рассказать об этом парне, — сказал Харви, указав на меня вилкой. — Впервые я увидел его во Франкфурте. Он сидел в новенькой белой спортивной машине, забрызганной грязью, с ослепительной блондинкой. Ну просто ослепительной. На нем был какой-то старый костюм, он курил «Галуа» и слушал по радио квартет Бетховена. О Боже, подумал я, никогда не думал, что можно быть снобом в стольких мелочах одновременно.

Он немного помолчал, вероятно, вспоминая мое теперешнее имя и подытожил:

— Так вот, этот парень, Демпси, это может.

— Никогда не запоминаю имена, — сказала Мерси. — Когда я училась в колледже, мне звонили молодые люди, а я не имела ни малейшего понятия, кто звонит. Поэтому я всегда спрашивала «а какая у тебя сейчас машина?» — и только тогда вспоминала имя. К тому же это помогало мне решить проблему, идти на свидание или нет.

После этого забавного воспоминания Мерси деликатно рассмеялась.

— Мужья — это побочные продукты женитьбы, — растолковал ее слова Харви.

— Отходы, — поправила Мерси Ньюбегин. Она снова засмеялась и притронулась к руке мужа, показывая, что вовсе не имела намерения его обидеть. — Я все время говорю Харви, чтобы он продал этот «бьюик». Можете представить, что думают люди, видя его в «бьюике»? А ведь Генерал Мидуинтер очень высокого мнения о нем. «Бьюик» — это не для нас, Харви.

— Ты хочешь сказать, не для тебя, — уточнил тот.

— Ты можешь ездить на работу в моем «Линкольне», — сказала Мерси. — Он свидетельствует о хорошем вкусе и положении.

— Но мне нравится «бьюик», — сопротивлялся Харви.

— Харви так гордится, что мы живем только на его доходы. Но это же так глупо! Это греховная гордость. Я не раз об этом говорила. А страдаем от нее только мы — я и мои дети.

— Ты не страдаешь, — возразил Харви, — ты покупаешь себе роскошные платья и по-прежнему держишь верховых лошадей…

— На Лонг-Айленде, — сказала Мерси, — но не здесь.

— Так ведь ты каждый месяц ездишь домой на Лонг-Айленд, — примиряюще сказал Харви. — Каждый год в феврале ты отправляешься в Санкт-Мориц, на весенние сборища — в Париж, в июне ты в Венеции, в июле — в Аскоте…

— На свои деньги, дорогой. Я не беру их из того, что ты даешь на домашние расходы. — Она засмеялась. У нее были пропорциональные черты лица, совершенные руки и ноги и маленькие ровные зубы, сверкавшие, когда она улыбалась. Она запрокидывала голову и рассыпалась исключительно мелодичным и тщательно модулированным смехом. Она повернулась ко мне.

— Я не беру деньги на поездки из его заработка, — сказала она. И снова засмеялась.

19

На следующее утро ровно в 6.45 начались серьезные занятия в Электронном Мозге. В столовой я позавтракал апельсиновым соком, овсянкой, яичницей с ветчиной и кофе. Покурить не успел, потому что курсантов заторопили на склад обмундирования. Каждый из нас получил по шесть рубашек и брюк цвета хаки, ремень, носки, комплект нижнего белья, легкую мягкую шляпу и нож с рукояткой-кастетом. Мы переоделись в новую форму и собрались в комнате 1-В в 7.45. На плече у каждого была большая красная нашивка с белой решеткой, напоминающей три слившиеся заглавные буквы Г. В отличие от других учащихся я получил рубашки с нашивкой «Наблюдатель». Это устроил Харви, чтобы в случае чего-либо непредвиденного я мог отстраниться от учебы для выполнения своего главного задания. Нашивка с белой решеткой, как объяснил инструктор, означала «Аргументы за свободу». Инструктор был выпускником Гарварда, он стригся под «ежик», закатывал до локтей рукава и ходил в расстегнутой рубашке.

На стенах комнаты, где мы собрались, висели плакатики с надписью «БОЛЬШЕ ДУМАЙ». По крайней мере хотя бы одна такая надпись присутствовала в каждом помещении центра. Курсанты-иностранцы тратили уйму времени, пытаясь постичь смысл этого призыва. Не знаю, сумели ли они разобраться в нем до конца. Признаюсь, что я лично не сумел. На стенах были и другие плакаты. На одном из них было написано, что «50 % США находятся под властью коммунистов», другие гласили, что «Порнография и секс — оружие коммунизма» и «Без вас США станут провинцией мировой советской системы».

Ни инструкторы, ни курсанты не знали подлинных или хотя бы вымышленных имен друг друга. Нам присвоили номера. Первые девять дней обучения прошли без выходных — «Коммунизм не знает выходных» — и были посвящены общей подготовке. В программу входила география, где особое внимание уделялось расположению коммунистического блока и свободного мира. Нас пичкали историей коммунистической партии. Еще в программу входили марксизм, ленинизм, сталинизм и материализм в СССР. Классовая структура зарубежных стран. Влияние коммунистической партии в различных регионах мира.

На десятый день обучения восемь курсантов из моей группы отправились изучать фотографирование, четверо — замки и ключи, а семь человек принялись вникать в римский католицизм. Последние готовились к агентурной работе в среде религиозных католиков. Мы прослушали курс лекций по русскому и латышскому этикету, литературе, архитектуре, религии. Научились различать воинское снаряжение и боевую технику Советской Армии. Затем мы сдали простенький экзамен, суть которого состояла в вычеркивании самых нелепых нз предложенных ответов. На четырнадцатый день нас перевели в другую часть учебного здания. Началось активное обучение.

Я носился со своим едва зажившим и еще багровосиним пальцем, демонстрируя его тем, кто пытался вовлечь меня в грубые физические забавы активного обучения. К каждой группе был приставлен офицер-руководитель, который вел ее в течение всего курса. В программу обучения входили: обращение с ножом, лазание по скалам, стрельба, работа с пластиковыми бомбами, подрыв железнодорожных путей, ночные вылазки, ориентировка по карте, пять парашютных прыжков — три дневных и два ночных. Черт возьми, из нас готовили диверсантов! Помимо меня, курсанта-негра и одного баварца, всем курсантам было около тридцати и они значительно опережали нас, стариков, считавших сомнительным преимуществом умение бегать, прыгать задом и делать броски вперед.

За три дня активного обучения я растянул спинную мышцу, у меня загноился один из пальцев ноги, а рука разболелась еще сильнее. Кроме того я был уверен, что одна из моих зубных коронок расшаталась. Заметьте, я всегда уверен, что одна из моих коронок шатается. Я раскачивал ее языком и соображал, как быть дальше, когда зазвонил телефон на тумбочке возле кровати. Это была Сигне. И она была в Сан-Антонио.

— Ты не забыл о нашей встрече сегодня вечером?

— Конечно, нет, — ответил я, вспомнив о намеченном ужине.

— В клубе «Бент Потейтоу» в девять тридцать. Мы чего-нибудь выпьем и решим, куда еще сходить. Договорились?

— Договорились.

«Бент Потейтоу» — это бар на Хустон-стрит в Сан-Антонио. На фасаде здания завитки розовой неоновой рекламы складывались в надпись — «СТРИПТИЗ. ИДЕТ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ. ДВЕНАДЦАТЬ ДЕВУШЕК». В прихожей по стенам были расклеены яркие картинки с полуобнаженными красотками. В темном баре светился лишь крохотный огонек за стойкой. Он освещал бармена, наливающего вино в мерный стакан. Я сел у самой стойки, и девушка с блестками на груди чуть не наступила мне на руку. Музыка закончилась, и девушка, соскользнув с края стойки, поклонилась и исчезла за каким-то пластмассовым занавесом.

— Чего налить? — бесцеремонно спросил барм&ь.

Я заказал коктейль «Джек Даниелз».

Возле автоматического проигрывателя стояли две девушки. Сигне здесь не было. Я получил свой коктейль, а из-за занавеса выглянула какая-то девчушка и прокричала одной из девушек возле проигрывателя: «Девятнадцать джей». Раздалась громкая музыка. Танцовщица медленно вращалась на крошечном раскрашенном деревянном круге в конце стойки. Она расстегнула платье и повесила его на вешалку для пальто. Потом сняла нижнее белье, не потеряв равновесия, и удостоилась за этот подвиг аплодисментов. Она прошлась, потряхивая грудями, по узкой стойке бара. Я предусмотрительно убрал руку. Ритм и движения танцовщицы все сильнее говорили о приближающемся оргазме, как вдруг все закончилось внезапной бездыханной тишиной. Из-за занавеса появилась другая девушка.

— Ну как вам представление? — спросил бармен. Он протянул мне бокал и карточку члена клуба.

— Похоже, что ешь шоколад, не сняв обертку, — ответил я.

— В том-то и беда, — отозвался бармен, покивав головой.

— Не появлялась ли здесь, — спросил я, — девушка-блондинка? Где-то в районе девяти тридцати.

— Послушайте, — оживился бармен, — ваше имя — Демпси?

— Да, — ответил я, и бармен передал мне записку, которая была засунута за бутылку виски «Лонг Джон». Записка была написана на салфетке губной помадой и гласила — «Срочно, Сашмейер». И дальше — адрес в мексиканском районе города возле скоростной автострады. Я убрал салфетку в карман, и в этот момент дверь распахнулась. В бар вошли два военных полисмена. В мягком свете, отражавшимся телом танцовщицы, блеснули белые шлемы и дубинки. Полисмены минуту смотрели на девушку, потом неторопливо прошли за спинами какой-то мужской компании у стойки. Бар затаил дыхание, а полицейские быстро, не сказав ни слова, выскользнули на улицу.

— Так это была ваша куколка? — спросил бармен. Он не ждал ответа. — Шикарная куколка.

— Да, — сказал я.

— Слушайте, меня зовут Кэллагэн, — оживился бармен.

— Ясно, — ответил я. — Ну что ж, пожалуй, пора идти.

— Она шутница, эта ваша девушка. Пришел ее друг и сказал «тянись к небу». Он делал вид, что у него пистолет, а она все время ему подыгрывала, пока они не ушли вдвоем. Он выкидывал всякие трюки, а ваша девушка писала эту записку, притворяясь, что смотрится в зеркальце в сумочке. Они какие-то сумасшедшие, эти ваши друзья. Я и сам люблю чувство юмора. Без него не обойтись, особенно на такой работе, как моя. Вот, например, как-то раз… Эй, вы не допили свой коктейль.

Но я уже сорвался с места.

Дом, адрес которого оставила Сигне, находился к северу от Милам-сквер. За конторой банановой компании обнаружилось заброшенное здание, обклеенное трепетавшими на ветру рваными плакатами. «Лучший кандидат в окружные судьи — папа Шварц». «Избрание Сандерса в законодательные органы штата — прямая дорога на кладбище». Я прочел эти рекомендации и двинулся дальше. На улицах теснились маленькие магазинчики и закопченые кафе. В витринах были выставлены религиозные статуэтки и мышеловки, киножурналы с помятыми углами и игральные кости. В нужном мне магазине — раскрытая Библия и цитата из нее на испанском, выведенная по стеклу белилами. Большая пластмассовая табличка на двери приглашала: «САШМЕЙЕР. ДАНТИСТ.

Первый этаж. Поднимайтесь». Я поднялся. Наверху была простенькая деревянная дверь с надписью «Входите». Дверь была заперта. Я пошарил за притолокой. Конечно же, ключ был там. Я открыл дверь и вошел. В первой комнате помещалась приемная с обветшалой мебелью, из рваных сидений вылезала вата. Я прошел в хирургический кабинет. Это была большая комната с двумя окнами, на которых вспыхивали отблески неоновой рекламы, горящей на соседнем доме. Реклама негромко щелкала при смене цвета. В меняющемся розово-голубом освещении я разглядывал подносы со щипцами и очистителями, зеркала, сверла и прочий зубоврачебный инструмент. На стеклянных полках скалились зубные протезы. В комнате также были рентгеновский аппарат и огромное регулируемое кресло, над которым висела круглая лампа.

В кресле сидел человек. Его крупное тело безжизненно развалилось и обмякло, как порванная тряпичная кукла. Голова соскользнула с подголовника, а руки почти касались пола. У него было озабоченное лицо с четкими чертами и ястребиным носом. Изо рта выползала длинная сороконожка запекшейся крови. Он поочередно становился то розовым, то голубым, а потом опять розовым и опять голубым.

По скоростной автостраде, которая проходила на уровне окна хирургического кабинета, промчался полицейский на мотоцикле с включенной сиреной. Сирена затихла где-то в жаркой ночи. Я приблизился к телу. На лацкане его пиджака был приколот эмалированный значок с эмблемой ГГГ. Не знаю, сколько я так простоял, уставившись на него, но очнулся я от звука голосов, доносившихся из приемной. Я схватил хирургическое долото и приготовился дорого продать свою жизнь.

— Лайам, — сказал голос Сигне, — это ты, дорогой?

— Да, — ответил я.

— Что ты делаешь в темноте? — спросила она, входя в комнату и включая яркий свет. За ее спиной стоял Харви.

— Мы ждали тебя внизу, — сообщил он. — Мы не думали, что ты предпочтешь общество коренных зубов.

Он рассмеялся, как будто сказал что-то остроумное. В кабинет вошел еще один мужчина, снял пиджак и надел белый халат.

— Я вряд ли смогу присоединиться к вам, — сказал он. — Этот парень с минуты на минуту придет в себя.

— Вы только посмотрите на лицо Лайама, — рассмеялась Сигне.

— Ты решил, что обнаружил гнусный заговор, а? — спросил Харви.

— Доктор Сашмейер приводит в порядок зубы курсантов из Электронного Мозга, — объяснила мне Сигне. — Оказывается, национальность человека можно определить по тому, как у него запломбированы зубы. Доктор ставит им пломбы на европейский манер.

— Умираю от голода, — сказал Харви. — Китайская или мексиканская кухня? Пошли!

Он наставил пальцы, как пистолеты, и Сигне подняла руки.

— Сдаюсь!

— Ужин за мой счет, — заявил Харви. — Беспартийный англичанишка преодолел адский огонь Электронного Мозга, и всемогущий пастырь Мидуинтер призвал его к себе для выполнения специального задания.

Последняя фраза прозвучала загадочно. Я уже вполне пришел в себя и с интересом повернулся к Харви.

— Какого задания? — спросил я.

— Опасного задания. Да-да-да-ди-да-да, — пропел Харви, подражая вступительным аккордам телевизионного сериала.

— Какого опасного задания? — переспросил я, поняв, что Харви успел выпить.

— Быть рядом с герцогиней, — Харви показал мне на Сигне, которая шутливо стукнула его. Однако мне показалось, что они еще не совсем помирились.

— С этой опасностью я могу справиться, — ответил я.

Не успели мы пройти и пятидесяти ярдов по улице, как голод окончательно победил Харви. Сигне очень хотелось отправиться куда-нибудь поближе к центру, но Харви настоял на своем, и мы свернули в мексиканский ресторанчик с широко распахнутыми дверями и меню, наклееном прямо на окне. По телевизору, установленному высоко в углу, показывали борьбу, и испанский комментатор вошел в такой же азарт, что и сами борцы. Под экраном, не обращая внимая на телевизионную потасовку, сидела компания, приехавшая как раз из центра города. Харви заказал традиционный мексиканский ужин, который принесли без промедления.

Харви паясничал и целился в меня указательным пальцем, изображая стрелка. Таким образом он выказывал свою неприязнь ко мне. Сигне реагировала на его ужимки сдержанно, но крепко держала меня за руку, как будто боялась Харви.

— Что ты все ерзаешь? — спросил ее Харви.

— Здесь так жарко. Как ты думаешь, может, заглянуть в туалет и снять пояс? — спросила она.

— Ступай, — бросил Харви, — наслаждайся.

Но Сигне и не собиралась трогаться с места. Она пристально смотрела на меня.

И я понял. Слово «пояс» прояснило ситуацию. Мужчина в кресле дантиста был Фраголли, торговец поясами, который служил нашим контрагентом в Ленинграде. Он никогда не был в Америке. Откуда же у него могли появиться американские пломбы? И почему Харви и Сигне так быстро увели меня из кабинета?

— Все правильно, — пробурчал я, дожевывая фасоль. — Вы оба вешали мне лапшу на уши.

Я встал из-за стола.

— Не уходи, — попросила Сигне, крепко ухватив мою руку.

— Вы мне лгали, — сказал я.

Сигне смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых светилась грусть.

— Останься, — еще раз попросила она и погладила мои пальцы.

— Нет, — ответил я.

Она притянула мою руку к губам и взяла кончики пальцев мягким полуоткрытым ртом. Я выдернул РУку.

Один из сидящих за столиком в углу говорил: «…где самые мощные силы природы впервые открылись мужчине… вот почему они называют купальный костюм по имени этого атолла — «бикини», — и вся компания расхохоталась.

Витрины магазинов рисовали желтые полосы на асфальте, освещая группки зевак, которые спорили, болтали, играли в кости. Огни магазинов подсвечивали их, как будто они и были самыми ценными экспонатами, выставленными в музейных витринах. Кругом разливалась странная глубокая синева, присущая тропическим ночам, а в воздухе стоял сладкий запах тмина и горячего красного острого перца. Я быстро шел обратно, по дороге, которую хорошо запомнил, разбрызгивая лужи желтого огня, мимо магазина, где синие боксеры вели яростную молчаливую борьбу. Продравшись сквозь толпу мексиканцев, я бросился бежать. Миновав Библию в окне, распахнул дверь к Сашмейеру и взлетел по лестнице. В приемной стоял мужчина без пиджака и обмахивался соломенной шляпой. Под рукой у него болталась тяжелая кобура. За ним в дверях стоял полицейский в синей рубашке, галстуке-бабочке, белом защитном шлеме и бриджах для верховой езды.

— Куда это вы спешите? — Полицейский преградил мне путь.

— Что тут происходит? — спросил я вместо ответа. Для полицейского мгновенный ответ — верный признак вины.

Мужчина с соломенной шляпой надел ее на голову, из ниоткуда извлек зажженную сигару и затянулся.

— Там один мертвый бедняга в кресле дантиста. Может быть, теперь вы ответите на мой вопрос? Кто вы такой?

С улицы донесся громкий рев сирены. У подъезда проскрежетали тормоза.

— Я английский репортер, — ответил я, — меня интересует местный колорит.

Еще двое полицейских с пистолетами наготове поднимались, грохоча, по лестнице. Внизу никак не затихала уже выключенная сирена. Один из полицейских за моей спиной надел на меня наручники. Детектив с сигарой заговорил все тем же неторопливым тоном:

— Отвезите этого парня в участок. Покажите ему немного местного колорита. Может, он расскажет нам, как английские репортеры умудряются узнать об убийствах в городе раньше нас.

— Меня интересует только местный колорит, — сказал я, — но не синяки и контузии.

Сирена еще издавала негромкие звуки.

— Поосторожнее с англичанином, — сказал детектив. — Не надо, чтобы Скотленд-Ярд совался в это дело.

Полицейские рассмеялись. Детектив, должно быть, был по меньшей мере капитаном.

Патрульные свели меня вниз и заставили положить руки на крышу машины. Меня обыскали. Я смотрел на ослепляющие вспышки мигалки.

— Привет, Берни, — услышал я сзади голос Харви.

— Привет, Харв, — откликнулся голос детектива.

Оба они чувствовали себя вполне свободно. Через бампер полицейской машины шла надпись «Ваша безопасность — наше дело».

— Это один из наших ребят, Берни, — сказал Харви. — Генерал хочет, чтобы я сегодня ночью отправил его в Нью-Йорк.

Полицейский закончил меня обыскивать и развернул лицом к себе.

— В машину, — скомандовал он.

— Если Генерал отвечает за него… — задумчиво протянул детектив. — Слушай, мне, может, снова понадобится его повидать.

— Конечно, конечно, конечно. — Харви дал все гарантии. — Послушай, я был с ним в течение последних трех часов.

— О’кей, — ответил детектив, — но у тебя уже накопились неоплаченные счета в моем банке услуг.

— Да, я все помню, Берни. Я поговорю об этом с Генералом.

— Поговори, — сказал детектив.

Мне повезло, что приближались выборы.

Он крикнул двум полицейским, чтобы они передали меня Харви.

— Пошли обратно, — сказал Харви, словно ничего не произошло, — и доешь свою фасоль. Вот так и зарабатывают себе несварение желудка — вскакивают посреди ужина…

— Я не боюсь несварения желудка, — ответил я.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ Нью-Йорк

Скок-скок, лошадка, скачи, крошка-сын,
У наших английских купцов — высший чин,
Платье из шелка с каймой золотой,
Доволен собою купец молодой.
Детский стишок

20

В пять утра посиневший от холода я въехал в Манхэттен. В южном Техасе стояла такая жара, что можно было поверить в наступление лета, но тридцать минут пребывания в Нью-Йорке развеяли эту иллюзию. Я ехал через Манхэттен в «кадиллаке» Генерала — с сиденьями, покрытыми шкурой леопарда. За рулем сидел водитель Мидуинтера.

Пять часов утра — мертвый час манхэттенской ночи. Только на один этот час замирает город. Гробы, доставленные к дверям городских больниц, еще стоят пустые, без своей страшной начинки. Закрылся последний кинотеатр на Сорок второй улице, и даже в бильярдных убраны кии и закрыты двери. Уборщицы пока не пришли в учреждения и конторы. Модные рестораны закрылись, а кафетерии еще не работают. С улиц исчезли такси. Последний пьянчужка завернулся в газету и растянулся на скамейке в Баттери-сквер. На вашингтонском продуктовом рынке бродяги расположились вокруг огня, разведенного в котлах. Редакции газет отпустили свои радиофицированные машины, потому что так холодно, что даже уличные грабители сидят дома, к большому сожалению патрульных, которым очень хотелось бы отогреть уши в полицейском участке. Семьдесят тысяч диких городских котов, устав от беготни за голубями в прибрежном парке, тоже спали, забившись под стоящие длинной вереницей автомобили. Умолкли даже радиостанции, вещающие на испанском языке. Лишь сжатый пар, ревущий в трубопроводах под шоссе и несущийся со скоростью триста миль в час, выбрасывая тут и там туманные языки, нарушает тишину, да еще — шорох мокрых газет, разбросанных, насколько охватывает глаз, далеко до самого горизонта, где встает багряный рассвет.

Машина проехала по Бродвею и Уолл-стрит и остановилась у стеклянной скалы, в которой отражались здания поменьше, словно заключенные в стеклянные клетки конструкций. Худой мужчина без рубашки, с пистолетом за поясом и в скрипучих ботинках, отпер стеклянную дверь, запер ее за нами и провел нас к нескольким лифтам с табличкой «Скоростной, только от 41 до 50». Он медленно жевал резинку и говорил так тихо, как обычно разговаривают ночью.

— Не правда ли, великолепно? — спросил он, в третий раз нажав кнопку лифта. — Современная техника — это фантастика.

— Да, — согласился я. — Еще немного — и машины начнут нажимать на кнопки для вызова людей.

Он повторил эти слова самому себе, и закрывшиеся дверцы скоростного лифта отрезали его от нас. Лифт возносился так быстро, что у меня заложило уши, цифры на табло мелькали, как результаты игры в бинго. Кабина остановилась, издав мелодичный звон. У лифта стоял мужчина в белых брюках и свитере, на котором было написано «ГОРНО-СПОРТИВНАЯ КОМАНДА МИДУИНТЕРА».

— Сюда, приятель, — позвал он меня и пошел по коридору, размахивая белым полотенцем. Полотенце вращалось с резким присвистом. В конце коридора был спортивный зал. В самом центре зала, методично крутя педали велотренажера, сидел Генерал Мидуинтер.

— Заходи, сынок, — пригласил он.

Я загляделся на его огромные белые шорты, белую майку и белые мягкие перчатки. Генерал выглядел что надо!

— Ты уложился вовремя. — Он произнес это так, будто обращался к упакованному чемодану, довольный хорошо организованной транспортировкой.

— Слышал, что ты немного переутомился во время активного курса обучения. — Он взглянул на меня и подмигнул. — Я еду из Нью-Йорка в Хьюстон.

— Пять и три четверти, — сказал мужчина из горно-спортивной команды.

Мидуинтер немного покрутил педали и снова нарушил молчание.

— Следи за здоровьем, сынок, — наставительно сказал он. — В здоровом теле — здоровый дух. Избавься от лишнего веса.

— Я нравлюсь себе и таким, — ответил я.

Мидуинтер уставился на руль тренажера.

— Потакание своим желаниям приводит к сексуальной распущенности и увлечению порнографией. Ослабляет страну. — Его лоб покрылся капельками пота. — Это все — оружие коммунизма.

— Русские запрещают порнографию, — возразил я.

— Для самих себя, — сказал Мидуинтер, пыхтя. Он погрозил мне пальцем и повторил: — Для самих себя.

Только сейчас я понял, что подмигивания Мидуинтера были на самом деле нервным тиком.

— Раньше строили корабли из дерева, — сказал он, — а людей делали из железа. Теперь корабли делают из железа, а людей — из дерева.

— Русские? — Я сделал вид, что не понял.

— Нет, не русские, — обиделся Мидуинтер.

— Ровно шесть миль, Генерал Мидуинтер, — сказал мужчина в свитере.

Мидуинтер слез с тренажера, чтобы не проехать лишнего дюйма. Он потянулся за полотенцем, даже не глянув, там ли оно. Мужчина из горно-спортивной команды позаботился, чтобы оно оказалось на месте, потом натянул резиновую перчатку поверх белой перчатки на ручном протезе Мидуинтера. Генерал прошел в раздевалку и скрылся в душевой.

Сквозь шум воды донесся его громкий голос:

— Сегодня осталось только два типа умов. Первые хотят, чтобы все за них решало правительство, как за инвалидов. Им надо, чтобы все от пеленок до шляпы было сделано на какой-нибудь государственной фабрике, а тело закончило бы свой путь где-нибудь на свалке и было вывезено на удобрения.

— Меньше всего меня волнует посмертное использование моего тела в качестве удобрения, — сказал я.

Мидуинтер не услышал или не пожелал услышать мою реплику.

— …Вторые считают, что каждый волен сражаться за то, во что он верит, — продолжал Мидуинтер. Шум воды прекратился, но старик не понизил голоса. — В это верю и я. К счастью, Америка пробуждается. Многие прозревают и присоединяются к нашей вере-.

Последовала пауза. Мидуинтер вышел к нам, закутанный в белый халат. С чмокающим звуком он стянул резиновую перчатку с протеза и бросил ее на пол.

— Меня интересуют только факты, — сказал он.

— Правда? Сейчас мало кто этим интересуется.

Мидуинтер говорил мягким голосом, но будто разрезал меня на очень маленькие кусочки.

— Институт Гэллапа провел опрос, показавший, что восемьдесят один процент американцев предпочитает коммунизму ядерную войну. В Британии, например, так думает только двадцать один процент опрошенных. Энергичные американцы поддерживают лидеров антикоммунизма. Время внутренних конфликтов прошло. Америка должна удвоить ассигнования на вооружения и вывести на орбиты мощные военные спутники. Русским следует дать понять, что мы ими воспользуемся в случае необходимости. Мы не можем прохлопать наше первенство, как это было в случае с атомной бомбой. Да, мы должны немедленно удвоить военные расходы. — Он закончил свою тираду, посмотрел на меня и заморгал. — Ты меня понял?

— Я понимаю, — ответил я. — Вы говорите о той самой Америке, которая отделилась от Георга III только потому, что шестьдесят тысяч фунтов стерлингов показались ей слишком большими затратами на военные нужды. Но если даже ваше предложение и будет принято, разве СССР не удвоит свой военный бюджет?

Мидуинтер похлопал меня по руке.

— Может быть. Но мы сейчас тратим на войну десять процентов нашего национального валового продукта и можем удвоить эту сумму без особых проблем. А СССР уже тратит двадцать процентов своего бюджета. Удвоив затраты, сынок, Союз вылетит в трубу. Ты понял, сынок, — он рухнет. Европа перестала прятаться за ядерной мощью дядюшки Сэма. Будьте пожестче, оденьте нескольких стиляг в военную форму. Сомкните ряды, бейте сильнее. Ты понимаешь меня?

— Такая позиция мне кажется опасной, — ответил я.

— Она и опасна, — согласился Мидуинтер. — В период между 1945 и 1950 годами красные распространялись по миру со скоростью шестьдесят квадратных миль в час. Наше отступление неминуемо ведет к угрозе войны. Поэтому чем быстрее в конце концов мы по ним ударим, тем лучше.

— Я, как и вы, предпочитаю факты, — сказал я ему, — но факты не исключают логику. Вы считаете, что лучше всего способствуете возникновению опасной ситуации, вскармливая на свои средства частную армию и ведя против русских необъявленную войну.

Он помахал здоровой рукой, и кольцо с изумрудом сверкнуло в холодном утреннем свете.

— Все правильно, сынок, — улыбнулся он. — Хрущев как-то сказал, что будет поддерживать все внутренние войны против колониализма, потому что — цитирую его слова — «эти освободительные войны по своей сути — народные восстания». Конец цитаты. Что ж, именно этим я и занимаюсь на территориях, окулированных красными. Ты меня понимаешь?

— Мне кажется, — сказал я, — что подобные действия находятся только в компетенции правительств.

— Я уверен, что человек вправе бороться за то, что считает справедливым. — Глаз Мидуинтера снова дернулся в тике.

— Не спорю, может, и так, — кивнул я. — Но борьбу ведете не вы, а несчастные типы вроде Харви Ньюбегина.

— Притормози, сынок, — сказал Мидуинтер, — ты слишком круто берешь повороты…

Я посмотрел на старца и пожалел, что ввязался с ним в дискуссию. Я устал и боялся Мидуинтера, потому что тот не знал усталости. Он был храбр, могущественен и решителен. Политика обладает жесткой логикой телевизионного вестерна, а дипломатия — только средство проявления этой жесткости. Мидуинтер был грозен, он двигался, как борец наилегчайшего веса, уверенный, что в его команде — лучшие умы, которых можно купить за деньги. Ему не надо было оглядываться, чтобы убедиться, что армия американцев марширует за его спиной с малыми строевыми барабанами, дудками и большими ядерными дубинами.

Я находился в другой весовой категории. Но хороший агент должен быстро соображать и медленно говорить, поэтому я не торопился с ответом.

— Вы хотите защитить Америку, нанимая в Прибалтике мелких бандитов? Провоцируя насилие и субсидируя преступность в СССР? Разве вы не понимаете, что тем самым только укрепляете государственную власть и русскую милицию?

— Я говорю о… — громко перебил меня Мидуинтер, но теперь говорил я, не слушая его возражений.

— Хорошо, вернемся к Америке. Здесь вы еще больше помогаете русским, распространяя по стране фальшивые обвинения и ложные страхи. Вы позорите свой Конгресс. Вы позорите свой Верховный суд. Вы позорите даже президента придуманными подозрениями. Чем вам не нравится коммунизм? Тем, что русские не подчиняются вашим приказам. А я предпочитаю демократическую Америку с избирательными урнами. Еще я предпочитаю получать приказы от конкретного лица, а не по телефону. Телефону нельзя посмотреть в глаза, чтобы понять, не лжет ли он.

Я направился через спортзал мимо генеральского кресла, и единственный представитель горно-спортивной команды Мидуинтера уставился на меня в растерянности. Ему не дали приказа.

Но Мидуинтер быстро отреагировал и успел схватить меня за рукав здоровой рукой.

— Вы останетесь, — сказал он, — и выслушаете.

Я выдернул руку, но мужчина в свитере уже встал между мной и дверью.

— Скажи ему, Карони, — попросил Мидуинтер, — скажи ему, что он никуда не уйдет, пока не выслушает меня.

Мы уставились друг на друга.

— Хорошо, — наконец сказал я, — только не хватайте меня за рукав, а то запачкаете мой единственный выходной костюм.

— Вы устали, — мягко сказал Мидуинтер, — у вас сдали нервы.

Выражение его лица смягчилось. Теперь оно не угрожало, а призывало к примирению.

— Карони, — крикнул он, — принеси этому парню теплый костюм, ботинки, рубашку и все прочее. Проводи его в мой душ, помоги размяться. Он всю ночь провел в самолетах и машинах. Приведи его в порядок, Карони. А через час мы позавтракаем.

— Хорошо, Генерал, — ответил Карони голосом, лишенным всякого выражения.

— Я останусь здесь, Карони, — продолжил Мидуинтер, — и проделаю еще три мили на тренажере. Таким образом я доеду до границы штата Тенесси.

Я принял душ. Карони разложил меня на массажном столе и здорово поработал над лишним жирком, попутно объяснив некоторые тонкости коронарной болезни сердца. Костюм в «елочку» из дакрона и шерсти появился, как по велению факира. Когда меня повели в личные апартаменты Мидуинтера на верхнем этаже его стеклянного офиса, я выглядел как страховой агент.

На столе, покрытом ярко-желтой скатертью, благородно блестели серебряные ножи и вилки из Скандинавии. В отличие от его загородного дома здесь было полно нержавеющей стали, современной абстрактной живописи и стульев. Такие стулья, по-моему, конструируются архитекторами. Сам Мидуинтер сидел под картиной Матье на странном металлическом троне и смотрел в окно, приставив к глазам бинокль. Он производил впечатление актера из плохого фильма о космических пришельцах.

— Знаете, за чем я наблюдаю? — спросил он.

Вид отсюда был великолепен. Статуя Свободы, Эллис-Айленд и едва различимый в тумане мыс Стейтен-Айленда. Холодные серые волны бухты вздымали грязную пену. В сторону Гудзона, накренившись, тянулось полдюжины буксиров, а на пароме у Стейтен-Айленда теснились пассажиры.

— Как заходит в порт один из больших кораблей? — предположил я, вглядываясь в пейзаж за стеклянной стеной.

— Я наблюдаю за соколами — вон там, в трех футах отсюда. Сапсаны поедают мелких птичек. — Мидуинтер отложил бинокль. — Соколы живут в этих башнях с орнаментом. Больше всего им нравятся башни готических соборов. Я почти каждое утро любуюсь, как они охотятся. Какая скорость! Чудо!

Он повернулся и осмотрел меня.

— Послушайте, — сказал он неожиданно очень громко, — этот костюм великолепно смотрится! Его вам принес Карони?

Я кивнул.

— Пожалуй, попрошу и мне принести такой же.

— Послушайте, мистер Мидуинтер, — сказал я. — Я ценю комплименты богатых деловых людей, особенно неискренних, потому что им нет нужды умасливать кого бы то ни было. Но это ставит меня в неловкое положение. Так что, если вам все равно, я предпочитаю выслушать все, что вы хотите сказать, прямо сейчас. Без любезностей и предисловий.

— Вы прямой молодой человек, — сказал Мидуинтер. — Мне это нравится. Американцы любят поговорить, прежде чем перейти к делу. Немного болтовни о том, «какая у вас очаровательная жена и чудные детки» перед тем, как отдать приказ. Вы же, британцы, ведете себя по-другому, а?

— Не хотел бы вводить вас в заблуждение, — ответил я. — Многие из нас поступают точно так же.

Мидуинтер сдвинул бинокль на край стола и разлил кофе по чашкам. Он молча съел омлет с жареным хлебом и только спросил, нравится ли мне еда. Когда последний кусочек омлета исчез у него во рту, Мидуинтер облизал губы и промокнул их салфеткой, не отводя от меня глаз.

— Ваш друг Харви Ньюбегин, — сказал он, — дезертировал.

— Дезертировал?

— Дезертировал.

— Может быть, вы неправильно употребляете это слово? У нас его используют только тогда, когда говорят об армии. Вы хотите сказать, что он уволился из вашего центра?

— Я хочу сказать, что он срочно покинул страну. — Мидуинтер внимательно наблюдал за моей реакцией на это сообщение. — Удивлены? Ночью я разговаривал по телефону с его прелестной маленькой женой. Он пересек мексиканскую границу сразу после того, как расстался с вами вчера вечером. Мы предполагаем, что он направляется к русским.

— Какие у вас для этого основания?

— Вы со мной не согласны?

— Я этого не говорил.

— Ага! — закричал Мидуинтер. — Вы согласны, а? Конечно, сынок, ты согласен. Ведь это он подставил тебя банде Ивана. Если бы не вмешались русские полицейские патрули, ты был бы мертв! По правде говоря, лучше бы ты был мертв, а мои мальчики — остались на свободе. Но это не оправдывает того, что Харви отдал тебя на растерзание. Когда коммунисты-полицейские захватили тебя, они сделали тебя свидетелем ареста Пайка. Как ты думаешь, зачем?

— Естественно, чтобы замарать меня…

— Правильно, — рявкнул Мидуинтер. — Почему?

— Вину за предательство выгодно переложить на другого, чтобы скрыть истинного предателя.

— Правильно, — сказал Мидуинтер. — Ньюбегин уже тогда заключил сделку с коммунистами, но временно ушел от подозрений, подставив тебя. Ты понял это, а? Ты подозревал Ньюбегина?

— Конечно, сэр, — сказал я.

— Я вытрясу из тебя правду, сынок, — он дружелюбно мне улыбнулся. — Ты умеешь отличить мустанга от дикой лошади.

— Да, — сказал я. — Но я не очень-то понимаю, что вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы ты притащил своего приятеля Харви Ньюбегина обратно. Вот сюда, — Мидуинтер указал на пустой стул возле окна, как будто именно на этот стул я и должен был вернуть Харви. — Мне наплевать, сколько это будет стоить. Ты получишь все, что тебе понадобится. Бери любого из моих людей, любые деньги. Полиция на всей территории Соединенных Штатов будет помогать тебе…

— Но ведь он не в Штатах, — терпеливо возразил я.

— Ну так что же? Разнюхай, где он, — сказал Мидуинтер. — Я знаю наверняка, что ты — единственный, кто, возможно, был близок к Харви Ньюбегину. Конечно, его могут найти и другие люди. Но только ты сможешь хотя бы немного вразумить его, если ему не хватает собственных мозгов. Кроме того, кажется, у тебя есть причины быть не слишком к нему расположенным.

Последние слова Мидуинтер произнес насмешливо.

— «Поймав на крючок простофилю, тяни его медленно», — продекламировал я заповедь рыболова-любителя. — Но я не согласен на роль Иуды.

— Не обижайся, сынок, — сказал Мидуинтер. — Я знаю, ты всегда терпелив и аккуратен, как истинный профессионал. Я с восхищением наблюдаю за твоей работой, сынок. Ты должен знать, что ошибки отдельных людей меня не волнуют. Главное — организация в целом. Это первостепенно. Организация значит для меня больше всего на свете. Я никогда себе не прощу, если Харви Ньюбегнн выдаст русским всю известную ему информацию.

— Наверное, и ЦРУ затаскает вас до смерти, — сказал я. — Харви может подставить под удар безопасность страны.

Мидуинтер нервно тряхнул головой.

— Да, — резко сказал он. — Да. Они только и ждут, что я упаду и наделаю шуму.

Он постучал по столу ребром протеза, как каратист во время разминки перед схваткой.

— Проясним еще один момент, — сказал Мидуинтер. — Эта девушка…

Он сделал вид, что пытается вспомнить имя.

— Сигне Лайн, — подсказал я.

— Правильно, — сказал Мидуинтер. — Она надежна?

— Только в некоторых вопросах, — ответил я.

— У нее роман с Харви Ньюбегином, — задумчиво изрек Мидуинтер. — Эта девушка — член нашей организации. В любой другой ситуации я бы ей дал задание установить контакт с Харви, но сейчас…

Он снова забарабанил протезом по столу.

— Ты — единственный человек, способный решить проблему. Сделай все, чтобы он не попал к русским.

— Он уже был у них в руках, — сказал я.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, — посмотрел на меня Мидуинтер. — Они не должны получить такого советника.

— Иными словами, вы хотите, чтобы Харви Ньюбегин был мертв?

— Успокойся, сынок, — сказал мне Мидуинтер. — Я уже много лет люблю этих ребят — Харви Ньюбегина и его жену. Харви — нервный и тщеславный человек. Сегодня утром я разговаривал с его психоаналитиком и доктор согласен с моим мнением. Ньюбегин уже много лет и сексуально, и романтически, и политически, и социально живет в мире фантазий. У него появились сомнения в том, что он делает. Он усомнился в реальности мира. Найди его. Поговори с ним. Скажи ему… — мягкое крапчатое лицо старца сморщилось и, казалось, собиралось отвалиться, — скажи ему, что его простили. Мы никогда об этом не вспомним, он получит долгосрочный отпуск и сможет целый год отдыхать, как ему вздумается. Скажи, что я готов поговорить с Мерси и попросить, чтобы она максимально облегчила его жизнь.

— Наверное, вам надо было попросить ее об этом гораздо раньше, — заметил я.

— Да, надо было, — согласился Мидуинтер. Он с ловкостью фехтовальщика намазал джемом ломтик хлеба и откусил уголок. — Просто ей хотелось для своего мужа самого лучшего.

— Того же хотелось и леди Макбет, — сказал я.

За окном, в серой воде бухты, бросил якорь патрульный катер, и полицейский в куртке на молнии потыкал в плавающий сверток. Мидуинтер жевал хлебец.

— Надо было, — повторил он.

— Ну, мне пора, — сказал я и положил на стол салфетку с ручной вышивкой.

Полицейские извлекли сверток из воды, пристроили его на катер и уплыли.

— Я уверен, — сказал Мидуинтер, — что ты хорошо справишься с этим делом.

— Может быть, — не стал обещать я.

Мидуинтер нахмурился, словно прикидывая, как меня наказать за невыполнение приказа. Не исключено, что аудиенции у Мидуинтера в основном приводили к наказаниям. Мы пристально посмотрели друг на друга. Затем Генерал все же решил закончить разговор на вдохновляющей ноте.

— Ты провернешь это дело, — повторил он сквозь сжатые зубы.

— Хорошо, — сказал я ему, — вы были откровенны со мной, теперь пришла моя очередь. Будет лучше, если вы поймете, что у вашей организации в Северной Европе весьма шаткие позиции.

— Я скажу тебе точно… — прервал меня Мидуинтер.

— Нет, сначала выслушайте меня, — я сделал акцент на последнем местоимении, — Ньюбегин уже давно кормит вас сведениями о мифических агентах. Он надувает вас. Он передает деньги одному из ваших настоящих агентов. Но тот передает деньги следующему агенту, который оказывается Харви Ньюбегином в маскарадном костюме. Харви когда-то был актером и ловко меняет свою внешность. Затем Харви кладет деньги в банк на свое имя. Возможно, он проделывает подобное с каждым звеном разведсети, к которой имеет доступ. Существование всей остальной разведывательной и оперативной сети — плод огромных творческих усилий над листом бумаги.

— Месяц тому назад я бы в это не смог поверить, — сказал Мидуинтер.

— Теперь вам лучше поверить в это, — продолжал я, — потому что от этого многое зависит. Я просчитал некоторые из его липовых связей, мне известно, куда он переводит деньги, но чтобы поймать Ньюбегина, надо знать о нем все. Времени терять нельзя.

— К чему ты клонишь? — спросил Мидуинтер.

— Мне необходим доступ к Электронному Мозгу, чтобы получить сведения и фотографии на всех ваших агентов, которые были связаны с Харви Ньюбегином.

— Финляндия и Великобритания, — задумчиво произнес Мидуинтер. — Два основных района. Здесь все нити операции.

— Очень хорошо, — сказал я, — допустите меня к информации и передайте телефонные коды для ее получения.

— Это не так-то просто, — сказал Мидуинтер. Он еще не принял решения и старался выиграть время. — А главное, ты можешь сорвать нашу операцию.

— Она уже сорвана, — возразил я. — Если Харви — предатель, ни один из этих агентов не может быть использован.

— Да, ты прав, — сказал Мидуинтер, — в этом случае агентов необходимо выводить из игры. Хотя бы до тех пор, пока русские не сообщат, что Ньюбегин у них или пока мы сами не перехватим его.

— Это уже мое дело, — сказал я. — Когда вы назвали меня единственным человеком, способным подобраться к Ньюбегину, я не поверил вам. Но вы правы. Я — единственный человек, который это сделает.

— Ты можешь провалить весь мой план. — Он смотрел на меня, не мигая, и лицо его было непроницаемо. — Это обойдется мне слишком дорого.

— Хорошо, — сказал я, — вы получите некоторую компенсацию.

— Что ты хочешь сказать? — не понял Мидуинтер.

— Большая часть денег, которые Харви украл у вас, переведены в Бексарский национальный банк, 235, Норт-Сейнт-Мери, Сан-Антонио, на счет миссис Мерси Ньюбегин.

Старик рухнул в свое кресло, как будто я ударил его по лицу.

— О’кей, — сказал Мидуинтер. — Тебе ни к чему обманывать меня. Ты знал, что мне придется согласиться с тобой.

Что же, пусть примиряется и с предательством Мерси Ньюбегин — хранительницы его запасной левой руки — постепенно, как сможет. Он поднес к глазам бинокль и замер, уставившись на море. Заговорил, не поворачиваясь в мою сторону:

— В полдень на этаже, где находится научный центр Мидуинтера, спросишь главного технического руководителя «Мидуинтер Майнинг». Он будет ждать тебя и расскажет все, что ты захочешь узнать.

— Спасибо за костюм, — сказал я. — Вычтите его стоимость из моего гонорара.

— Вычту, — заверил меня Мидуинтер, — не беспокойся.

Он постучал протезом по краю стола очень осторожно, как будто с трудом сдерживая руку. Я выходил из комнаты, когда раздался зуммер селектора.

— Генерал Мидуинтер, — послышался голос Карони, — сокол только что уселся на колокольню.

В вестибюле толпились аккуратные, стройные молодые люди с короткими стрижками и лицами, присыпанными тальком после бритья. Каждый на лацкане имел значок с именем и званием. Они кружились по вестибюлю, словно их выплеснули из банки.

— Вы на собрание по вопросу производства замороженных соков? — спросил меня охранник в форме.

— Все в порядке, Чарли, — успокоил его мужчина в скрипучих ботинках. — Он от Генерала.

На улице было холодно и очень мрачно.

Я пошел по тротуару, но меня окликнул шофер машины, которая медленно тронулась по улице вслед за мной. Он протянул мне из окна трубку телефона, установленного на приборной доске.

— Генерал, — пояснил он, — сказал, что я поступаю в ваше распоряжение.

— Спасибо, — отозвался я. — А теперь — исчезни. Большие черные «кадиллаки» вызывают нервную дрожь у моих друзей.

— У моих тоже, — ответил шофер и, счастливый, рванул в сторону Бруклинского туннеля. Из выхлопной трубы вырвалось пламя, и стайка воробьев резко поднялась в воздух. Они устремились прочь, не ведая о соколах, следящих за ними сверху.


Я поймал такси и доехал до дома Сигне на Восьмой улице. Позвонил и постучался в дверь, но ответа не было. Я спустился по улице до кафе-кулинарии, разменял несколько долларов на десятицентовые монетки и набрал номер контактного телефона. Организация Мидуинтера действовала оперативно: контактный номер уже был переключен на личный телефон Мидуинтера.

— …продолжай следить за ним, Карони… — услышал я его голос. Затем он откликнулся на звонок: — Мидуинтер.

— Говорит Демпси. Мне нужен человек, чтобы проследить за одним домом.

— Полицейский?

— Полицейский подойдет, — ответил я.

— Первый будет там уже через десять минут, — сказал Мидуинтер. — Давайте адрес.

Мимо окна проехало такси.

— Просьба отменяется, — сказал я. — Тот, кто мне нужен, уже рядом.

— Ньюбегин?

— Его увидеть будет не так просто, — сказал я. — Буду поддерживать с вами связь.

— Где ты? — говорил Мидуинтер, но я уже вешал трубку. Я перешел через улицу и подождал, пока уедет такси, в котором приехала Сигне.

Увидев меня, Сигне широко раскрыла глаза, крепко обняла и засмеялась, и захлюпала носом, и заплакала. Я подхватил ее сумку с наклейкой компании «Бранифф эрлайнз» и две коробки с надписью «Туфли от Фроста» и отнес вещи в квартиру. Первым делом она подошла к зеркалу.

— Слава Богу, с тобой все в порядке. — Она вытащила мужской носовой платок и аккуратно вытерла лицо так, чтобы не размазать тушь. — Харви хотел бросить тебя в хирургическом кабинете. Он хотел, чтобы тебя арестовали за убийство. Я поругалась с ним.

Она повернулась ко мне.

— Я спасла тебя.

— Благодарю.

— Не за что. Я просто спасла тебя, вот и все.

— И что я должен сделать для тебя: купить еще одну пару туфель?

— Он бросил жену. Он требовал, чтобы я уехала с ним, но я отказалась.

— Куда он тебя звал?

— Не знаю. Думаю, он и сам не знает. Он огорчил меня. Я же не могу вот так вдруг — взять и уехать. У меня здесь книги и мебель, и еще вещи в Хельсинки.

Сигне помогла мне снять пальто и пробежалась холодными пальцами по моему лицу, как бы убеждаясь, что я настоящий.

— Чем же все это закончилось?

— Харви сказал, что пришло время бросить жену. Сейчас или никогда. Он просил меня бежать с ним. Но я уже не люблю его. Я не люблю его настолько, чтобы бежать и жить с ним. То есть, я хочу сказать, что любить кого-то — это одно, а бежать… — она замолчала и, видимо, собралась заплакать, но передумала. — Я запуталась. Почему мужчины так серьезно ко всему относятся? Они все портят, принимая всерьез каждую сказанную мной ерунду.

— Когда ты возвращаешься в Хельсинки?

— Через три дня.

— Харви знает об этом?

— Да.

— Он тебе напишет или даст телеграмму. Делай то, что он скажет.

— Я могу управлять Харви, как хочу, — сказала Сигне. — И не нуждаюсь в наставлениях.

— Я и не собираюсь их давать.

— Я могу управлять им. Он любит сказки. — Она негромко всхлипнула. — А за это я люблю его. За то, что он любит мои сказки.

— Ты не любишь его, — напомнил я ей, но ей еще хотелось насладиться очередной ролью.

— Только отчасти, — сказала она. — Я люблю, когда он у меня под рукой.

— Да, — кивнул я, — ты вообще любишь, когда у тебя под рукой полно всякого народа.

Она схватила мое запястье и крепко сжала.

— Харви не честолюбив. — сказала она, — а здесь это — преступление. Здесь нужно быть агрессивным, пробивным и делать деньги. Харви не такой, он хороший и добрый…

Я поцеловал ее мокрые глаза. Сигне чуть слышно всхлипывала и получала огромное наслаждение от этой сцены.

За окном висел желтый плакат. Человек на плакате устраивал дебош в ресторане.

«ЭТО КТО-ТО ИЗ ВАШИХ ЗНАКОМЫХ? — гласила подпись. — ОН — НАРУШИТЕЛЬ СПОКОЙСТВИЯ. ЛЮДИ, ПРИЧИНЯЮЩИЕ БЕСПОКОЙСТВО, — ЧАСТО ТЕ, КТО ПОПАЛ В БЕДУ. ДОЛЖНЫ ЛИ ВЫ ИМ ПОМОЧЬ? МОЖЕТЕ ЛИ ВЫ ИМ ПОМОЧЬ? СПОСОБСТВУЕМ ДУШЕВНОМУ ЗДОРОВЬЮ — ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК 3000 НЬЮ-ЙОРК I»

Когда Сигне снова заговорила, ее голос был спокойным и очень взрослым.

— Харви знает все об этой компьютерной технике, да? — Она помолчала. — Если он попытается добраться до России, они могут убить его?

— Не знаю.

— Это очень важная техника? Она действительно настолько необходима, как они говорят?

— Компьютеры похожи на игру «Скраббл», — ответил я. — Если не знаешь, как ими пользоваться, то они превращаются в железные коробки, набитые ненужным хламом.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ Лондон

Кружит, кружит мишка,
Ходит по дорожке.
Берегись, малышка,
Он щекочет ножки.
Детский стишок

21

Мартовский Лондон похож на дно осушенного аквариума. Долгие дожди и снегопады сравняли цвета наспех окрашенных прошлым летом домов. Кое-где высовывались белые от еще нерастаявшего снега шпили старых замков, а длинные ряды грязных припаркованных автомобилей выглядели заброшенными. В конторе на Шарлет-стрит сотрудники потирали руки, чтобы согреть их. На лицах было такое мученическое выражение, какое другие нации приберегают на случай осады.

— Входите, — позвал Долиш.

Он сидел перед крошечным угольным камином и тыкал в него старым французским штыком с загнутым концом. Дневной свет из двух окон озарял коллекцию слегка подпорченных древностей, которые Долиш сначала опрометчиво покупал, а потом разочаровывался в них. Пахло нафталином и вековой пылью. Подставка для зонтов была сделана из слоновой кости, книжный шкаф со стеклянными дверцами забит собраниями сочинений Диккенса, Бальзака и яркими маленькими книжонками, в которых рассказывалось, как распознать вазу династии Мин, если вы найдете ее на старой тачке уличного торговца. К несчастью для Долиша, большинство уличных торговцев с тачками тоже читали эти книжонки.

На стенах висели застекленные стенды с засушенными бабочками и мотыльками (стекло одного стенда было разбито) и десяток маленьких фотографий с изображениями крикетных команд. Посетители конторы играли в «угадайку», споря, где же сам Долиш на каждой из фотографий, но Джин по секрету рассказала, что он купил их оптом по дешевке у какого-то старьевщика.

Я положил ему на стол свою докладную, уместившуюся на шести страницах. В диспетчерской пили чай дежурные водители и, как обычно, крутили пластинки. Духовой оркестр. Всегда духовой оркестр.

— Хотите купить мой «рилей»? — спросил Долиш. Он никак не мог перевернуть в камине большой плоский кусок угля.

— Вы его продаете? — удивился я, зная, что Долиш очень привязан к своему старому автомобилю.

— Не хочется, — сказал Долиш. Его ровная речь прерывалась от отчаянных попыток справиться с камином. — Но я больше не могу с ним мучиться. Каждый раз, уезжая из ремонтной мастерской, я слышу, что где-то уже опять стучит. То ли мотор, то ли передача… Я становлюсь техническим ипохондриком.

— Да, — сказал я, — вы подталкиваете меня к чрезвычайным затратам.

Долиш наконец отказался от попыток расколоть кусок угля.

— Все требует чрезмерных затрат, — сказал он. — Все. Когда хлопот больше, чем это стоит, — наплевать на сентиментальную привязанность.

Он помахал перед моим носом раскаленной кочергой.

— Все правильно, — откликнулся я.

Я посмотрел на стенд с бабочками.

— Замечательные расцветки, — заметил я, а Долиш фыркнул, снова потыкал кочергой в уголь и кинул в камин еще несколько небольших кусочков.

— Что социалисты предпринимают в отношении частных школ? — спросил он.

Я был одним из немногих выпускников классической школы, с которыми Долиш был знаком. Он считал меня авторитетом во всем, что касалось политики партий левого направления. Он штыком проколол кусок угля и приподнял его. Поток воздуха подхватил было пламя, камин зашипел, как котенок, но уголь не загорался.

— Посылают туда своих сыновей, — ответил я.

— В самом деле? — спросил Долиш без особого интереса. Он стряхнул с ладоней угольную пыль и вытер их о тряпку. — Они составят солидную группу давления — самобичеватели из рабочего класса.

— Ну, не знаю, — сказал я и вспомнил смешную фразу: «Долой пиво, которое горчит, да здравствует вино, которое сластит!» Что можно назвать более пролетарским лозунгом, чем этот?

— Итон — не просто частная привилегированная школа. Это — групповая терапия для прирожденных уклонистов, — загадочно сказал Долиш. Сам он кончал Харроу.

— Терапия? — переспросил я, но Долиш озабоченно наблюдал за огнем в камине и не ответил.

Комната наполнилась дымом.

— Черт побери, — сказал Долиш, но не пошевелился.

Скоро сквозняк вынес дым из комнаты, и камин разгорелся вполне нормально.

Долиш снял очки и принялся тщательно протирать их большим носовым платком. Затем с удовлетворением надел очки и засунул платок в рукав. Это означало, что пора заняться делом. Он прочитал мою докладную, хмыкая в конце каждой страницы. Закончив чтение, подровнял листки и уставился на них, пытаясь объединить всю известную ему разрозненную информацию в единое целое.

— В преступной деятельности вашего друга Харви Ньюбегина, — начал Долиш, — есть один весьма положительный момент. Придумав мифических агентов, чтобы прикарманивать денежки Мидуинтера, он облегчил нам жизнь. Нам придется заниматься очень небольшой группой людей.

Долиш взял лист из моей докладной и положил его в самом центре стола. Я решил, что он собирается что-то процитировать оттуда, но он вытряхнул на бумагу свою трубку, и обугленные хлопья табака образовали кучку точно посередке листа.

Он стряхнул пепел в корзину и подул на лист, прежде чем зачитать несколько строк.

— Не слишком ли легко вы проникли в организацию Мидуинтера? — спросил он.

— Я намеренно подчеркиваю это, — ответил я. — Пусть ЦРУ и госдепартамент, которые ее поддерживают, узнают, что это — организация дилетантов. Несмотря на внешний блеск, она никогда не станет лучше.

— Вы слишком честолюбивы, мой мальчик, — с сомнением покачал головой Долиш, — и слишком торопитесь поделиться со всеми нашими секретами. Мы засекли этих парней Мидуинтера, — так зачем же их предостерегать от опасности? Чтобы они насторожились и приняли меры? Нет уж, лучше черт, которого ты знаешь, чем черт, который тебе не известен.

— Мне бы хотелось скомпрометировать эту организацию. Мне бы хотелось, чтобы вообще все частные лавочки подобного рода были скомпрометированы.

— Да ну? — усмехнулся Долиш. — Компрометация — это духовное понятие. Вы мыслите примерно так, как этот парень, Каарна. Кстати, что он в конце концов раскопал такое невероятное?

— Он наткнулся на их сеть, услышал байку о том, что они британские подданные, и поверил этому. Он заполучил несколько яиц, но так и не узнал, откуда они прибыли и кому адресованы. Начал искать концы, но не зашел дальше предположений. Они его убили.

— А Ньюбегин действительно собирается переметнуться к русским? — Долиш что-то записал у себя в блокноте.

— Кто знает, на что он способен? Долгое время он присваивал деньги, выделенные Мидуинтером на агентурную сеть и, наверное, сколотил целое состояние. А так как он посылал почти всю эту информацию и русским, у него должен быть солидный счет в московском государственном банке.

— Предприимчивый шутник этот Ньюбегин, — одобрительно сказал Долиш. — Особенно мне понравилось, как он выкрал у вас контейнер с яйцами вместо того, чтобы просто получить его. Потрясающе — посылку выкрадывает ее же адресат. Никаких подозрений!

— Он отлично умеет отводить от себя подозрения и снимать вину заранее, — согласился я. — Нечто подобное он проделал и с Ральфом Пайком. После того как он сам заслал Пайка самолетом, кто поверит, что он же и выдал его русским?

— И в довершение ко всему, — подхватил Долиш, — попросил Штока не арестовывать Пайка до вашего прибытия, чтобы обвинить вас в предательстве и провале агента. — Долиш дунул в нераскуренную трубку. — Очень забавное дельце. Такой расклад всех нас заставляет ходить на цыпочках.

— Нас? — удивился я. — Я что-то давно не видел вас на цыпочках.

— Фигурально. Я выразился фигурально, — пояснил Долиш, раскуривая трубку. — Но почему, если Шток и Харви Ньюбегин такие друзья, Шток спас вас от смерти? Эти налетчики вполне могли прикончить вас.

— Штоку моя смерть была невыгодна. Он боялся оформления бумаг, вопросов из Москвы. Кроме того, он боялся, что возмездие настигнет его агентов у нас. Но не заблуждайтесь. Шток — очень жестокий человек, — сказал я. — Его коллеги дали ему кличку «бефстроганов». Он так окружает свою жертву подливкой, что она и не замечает, как ее режут ка кусочки. Но Штоку не нужны неприятности дома. Впрочем, и нам тоже.

Долиш кивнул и сделал еще одну пометку.

— Итак, что вы намерены делать, чтобы найти Ньюбегина?

— Я предполагаю три направления поиска. Во-первых, он может попытаться в последний раз получить образцы вируса, чтобы доставить его в Россию в качестве платы за въезд. Эти яйца — из института микробиологических исследований в Портоне, и у нас есть данные агента, которые мне выдал Электронный Мозг в Сан-Антонио. Люди из отдела безопасности института уже получили инструкции и следят за ним. Они его не трогают, но немедленно сообщат нам, если он попытается украсть еще партию яиц. Во-вторых, Ньюбегин, возможно, захочет взять часть припрятанных денег. Я организовал проверку в наших банках для обнаружения любого блокированного счета, чьим исходным пунктом значится Сан-Антонио. И наконец, в-третьих, Харви Ньюбегин безумно влюблен в финку, девушку из Хельсинки по имени Сигне Лайн. За ней тоже следят…

— Я бы не слишком рассчитывал на эту линию, — заметил Долиш. — Мужчина не бросает жену с двумя детьми ради молодой любовницы, роман с которой у него уже состоялся.

— Далее, — продолжал я, — мои люди проверят списки пассажиров всех самолетов, вылетающих в Ленинград, Москву и Хельсинки…

— Он мог проскочить, — задумался Долиш, — он — актер, не забывайте. Нельзя с обычных позиций подходить к людям, самое горячее желание которых — вызывать аплодисменты.

— Может, и так, — согласился я. — Но я думаю, что мы способны предвидеть возможное развитие событий. Допустим, он переметнулся к русским, но что это даст, если у него не будет вируса?

— У вас есть основания так думать?

— Конечно. Не зря я получил приказ передать билеты на самолет людям из Форин-офиса и прикрыть их от парней из спецслужбы.

— Ага, — сказал Долиш, — если бы они предстали перед судом, это бросило бы тень на правительство. Вы ведь знаете, что есть такие вещи, как выборы.

Я понимал, что Долиш провоцирует меня. Этот разговор возникал по меньшей мере уже дважды. Не то чтобы Долиш был несогласен со мной, но ему нравилось, когда я сердился.

Долиш еще раз перечитал мой отчет.

— Этот парень в кресле у дантиста. Откуда вы знаете, что он был мертв?

— Так сказал полицейский.

— «Так сказал полицейский», — с укором повторил Долиш. — И вы, конечно же, ему поверили. Но кто может гарантировать, что это был действительно полицейский? Тем более он был в штатском.

— Но работал вместе с полицейскими, — терпеливо сказал я.

— А я здесь работаю с идиотами, — так же терпеливо сказал Долиш, — но это еще не значит, что ия — идиот.

— Чего вы добиваетесь? — спросил я.

— Выбросьте это из докладной. Если министр подумает, что у меня работают люди, не способные даже распознать труп… — Он фыркнул.

Все это выглядело чертовски просто, если сидеть в его кресле и читать чужие докладные. Объяснять, что все написанное мной соответствует действительности, бесполезно. В любой докладной всегда найдутся неувязки, если она правдива.

— Получен официальный запрос по телетайпу, — продолжал Долиш. — Я должен разыскать Ньюбегина, задержать его и сообщить об этом американцам. Ни в коем случае Ньюбегин не должен попасть к русским. Так сказано в запросе. Ни в коем случае. Вы понимаете, что это означает?

— Да, — ответил я.

— Правильно, — сказал Долиш, — вы понимаете. Этим уже занимается не какая-то компания парней с аргументами за свободу или как там они себя называют. Это официальный запрос госдепартамента США нашему Кабинету министров по тайной связи. Это приказ. И вы получили его от меня о-фи-ци-аль-но.

•Долиш снял очки и, крепко зажмурив глаза, потер переносицу. Когда от открыл глаза, то, казалось, несколько удивился, что я и вся наша контора не исчезли. Несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга. Когда он наконец заговорил, то произносил слова так медленно, что они повисали в воздухе.

— Если неофициально, — тянул Долиш, — то я надеюсь, что Харви Ньюбегин не будет найден на моей территории. Я надеюсь, что он будет держаться подальше от этих мест. Пусть его арестуют где-нибудь, в Хельсинки например. Тогда я устрою так, что его друзья по шпионским играм — доктор Пайк и вся остальная компания — будут схвачены сотрудниками службы безопасности в Портоне. Все очень мило и вполне заурядно. Если же мы арестуем Харви Ньюбегина и история о том, как братья Пайк выкрадывали вирус из Портона, будет рассказана американскому следователю, все это взорвется сенсацией на первых полосах газет. Скандал… Мы не можем предъявлять наши цензурные требования американской прессе, мой мальчик.

— Я все понял, сэр, — сказал я.

— Вот почему мне хочется вывести вас из этого дела, — сказал Долиш. — На данном этапе вам трудно будет решать задачу как следует. Вы слишком близки ко всем персонажам.

— Именно по этой причине я должен остаться в деле.

— Власть, наделенная бесконечной мудростью, поставила меня управлять этим ведомством, — сказал Долиш. — Так что не навязывайте мне роль Дон Кихота при вашем исполнении Санчо Пансы.

— Тогда, быть может, вы перестанете, — попросил я, — навязывать мне роль Сэма Уэллера, изображая Пиквика?

Долиш с умным видом кивнул.

— Вы уверены, что окажетесь в силах? — спросил он. — Здесь может понадобиться и притворство, и насилие. Ньюбегин… Ну, вы понимаете. Он не только фантазер и может быть жестким клиентом.

— Я позабочусь обо всем, — пообещал я Долишу. — Будут удовлетворены все запросы.

— Предпочтение моему.

— Конечно, — сказал я.

Долиш взял блестящий коричневый шарик, который в организации Мидуинтера получал каждый выпускник.

— Земля Свободы, — пояснил я.

— Да? — Долиш потряс, понюхал и даже послушал шарик.

— Это американская грязь, — добавил я.

Долиш положил шарик на стол.

— Этого нам не надо, — сказал он. — У нас достаточно своей грязи.

22

Следующие три дня я исполнял роль кота, ждущего у мышиной норки. Харви Ньюбегин не был новичком в разведке. Ему было наплевать на инструкции и он держался подальше от всех, за кем мы могли следить. С другой стороны, пока его не обнаружили и наши люди в Ленинграде. Вечером третьего дня поисков я ушел из конторы около шести и отправился в магазинчик Шмидта купить конфет и колбасы для бутербродов. Когда вернулся к машине и включил радиотелефон, оператор надрывался, передавая срочный вызов:

— Гобой десять, гобой десять. Северное управление проката машин вызывает гобой десять. Срочное сообщение для вас, гобой десять, пожалуйста, ответьте…

Сначала мне пришло в голову, что это Долиш пытается вызвать меня на очередное дежурство. Сотрудники, которые живут в центре города, всегда получают экстренные вызовы, так как живущие где-нибудь в Гилфорде уверяют, что им до Шарлет-стрит добираться не меньше часа, а за это время экстренная ситуация обычно отпадает. Тем не менее я ответил на вызов и услышал, что клиент по имени Тернстоун хочет связаться со мной.

— Пожалуйста, — попросил оператор, — позвоните по уличному телефону-автомату.

Тернстоун — кодовое название операции по розыску Ньюбегина. Я находился всего в нескольких шагах от конторы и потому решил заглянуть в комнату управления. На Шарлет-стрит в здании рядом с моим офисом находились телефонная станция, шифровальные устройства и масса лишних чиновников с Саус-Одли-стрит. Я зашел в свою контору и через нее перешел в новое здание. На то, чтобы войти туда с улицы и миновать привратника, уходит не меньше получаса, будь вы хоть родственником премьера.

Бесси находилась в комнате управления. Между сотрудниками группы связи имелась договоренность, что один оператор будет дежурить круглосуточно для обеспечения операции «Тернстоун». Бесси была в курсе всего происходящего.

— За докторским кабинетом возле вокзала Кингз-кросс, — сказала она, — наблюдает констебль из Специальной службы.

— Его интересуют контакты человека по имени Пайк, — сухо продолжил я.

— Совершенно верно, — подхватила Бесси. — Человек по имени Пайк. Так бот, этот Ньюбегин недавно появился у доктора — время у меня зафиксировано — и ушел от него ровно десять минут назад.

— Ясно, — сказал я. — Продолжайте…

— Ну, констебль оснащен радиопередатчиком. Когда я нажимаю вот эту кнопку, он получает вызов. Сейчас я ее нажму, — и она с преувеличенным усилием опустила палец на кнопку. Я оценил ее ответственность за порученное дело.

На пульте вспыхнула белая лампочка.

— Это сигнал подтверждения от констебля, — сказала Бесси.

Мне ничего не оставалось делать, как слоняться по комнате, болтая с Бесси, в ожидании когда констебль из спецслужбы окажется поблизости от автомата и позвонит.

— В следующем году, — рассказывала Бесси, — к пульту подключат несколько сотрудников. Тогда мы сможем фиксировать, где находятся наши люди с передатчиками.

— Прямо как у американцев, — сказал я.

— Ну нет, — ответила Бесси. — Там более совершенная техника слежения, чем эта.

— Я слышал, — согласился я и спросил: — Как Осси?

Муж Бесси Баттеруорс — Остин — время от времени выполнял у нас кое-какую внештатную работенку.

— Не очень, — вздохнула Бесси. — Понимаете, он не становится моложе. Правда, теперь дети выросли и живут отдельно, и нам вполне хватает моих денег, но ему нравится иногда что-то делать самому. Думаю, со всеми происходит то же самое. Сначала стараешься хорошо работать, гордишься тем, что справляешься с делом, а потом оказывается, что с ним трудно расстаться. Осси не хватает работы. Ведь он начал работать с пятнадцати лет. Ну и теперь она стала для него такой же естественной потребностью, как воздух.

— Что решили насчет отпуска?

— Отель «Империал» в Торки. Мы всегда туда ездим в отпуск. Каждый год. Как говорит Остин, они знают нас, а мы знаем их. Иногда мне хочется поехать куда-нибудь в другое местечко, но они знают нас, а мы знаем их, и Остину это нравится.

— Ясно, — отозвался я.

Запищал зуммер.

— Это он, — встрепенулась Бесси, — этот номер только для его сообщений. Соединяю. Обменяйтесь паролем. Помните, что эта линия прослушивается.

— Рита Хейвес, — назвался я.

— Богиня любви, — воскликнул голос на другом конце провода и перешел к делу. — Подозреваемый соответствует приметам Ньюбегина. Сейчас он направляется в южную часть города.

— И вы позволили ему уехать? — сказал я, сохраняя спокойствие.

— Не волнуйтесь, сэр, — сказал констебль. — Естественно, такая работа не делается на велосипеде с блокнотиком в руке. Сейчас за ним следуют две машины, а со мной на задании еще один дежурный агент. За его машиной легко вести наблюдение: она очень заметная, сэр. Одна из таких машин-пузырьков. Скорее всего, марки «хенкель».

— Что значит «заметная»?

— Ну, во-первых, она красная, как почтовый ящик. Во-вторых, на капоте написано «Это радиофицированный «Роллс-Ройс» и, в-третьих, на заднем стекле надпись «Научись припарковываться, ты, свинья!»

Я сообщил Бесси, что за машиной Харви следят, и она соединилась с информационным отделом столичной полиции. Мы услышали, как полицейский автомобиль докладывал, что «объект движется через центр Лондона, по мосту Ватерлоо, по Ватерлоо-Роуд и через площадь «Слон и замок»… Бесси записала адрес, куда направился Харви.

Она передала мне адрес с несколько озадаченным видом.

— Это ваш…

— Мой адрес, — сказал я. — Да, если бы меня не вызвали, я бы именно там сейчас и находился.

Я срочно вернулся домой. Харви все еще названивал в дверь, а полицейский в штатском беседовал с ним, жалуясь, что тоже ждет меня, а я так задерживаюсь. Когда я появился, агент поинтересовался бумагами, которые якобы должен был забрать у меня, но я ответил, что они будут готовы не раньше завтрашнего утра.

— Хорошенькое дело, — сказал Харви. — Я столкнулся у двери с этим парнем, который пришел за документами. Поэтому я и понял, что ты должен вот-вот вернуться.

Я что-то буркнул, гадая, поверил ли Харви переодетому полицейскому. Пока он копался в моих книгах, я приготовил кофе.

— «Падение Крита», «История французской армии», «Кампания Буллера», «Оружие и тактика»… Ты что — помешался на солдатиках?

— Ага, — крикнул я ему из кухни.

— Дурацкое чтение, — сказал Харви. — Нет ли у тебя каких-нибудь книг для такого тупицы, как я?

— Таких в доме не держу, — ответил я и подал ему чашку кофе.

— Я ушел от жены, — сообщил Харви. — И никогда не вернусь обратно.

— Сочувствую.

— По крайней мере мне больше не придется беспокоиться о том, смогу ли я послать детишек в лагерь. — Он сдавленно хихикнул. — Ты знаешь, что я смылся из организации Мидуинтера?

— Знаю.

— Не могли бы твои люди, — он пошарил по карманам, — не могли бы твои люди…

Харви взглянул на меня.

— Что не могли бы мои люди?

— Приютить меня.

— Это невозможно, — сказал я. — В английских домах — американские домовладельцы.

— Я заплачу за аренду дома. Я передам им сведения о британской группе Мидуинтера. Фотографии… все.

— Я знаю все о североевропейских сетях Мидуинтера. Фотографии и так далее…

— Так, — сказал Харви, — понятно. Мидуинтер допустил тебя до Электронного Мозга. Данные и фотографии по телефону. Понимаю. Ну, в таком случае ты сможешь захватить всю группу, когда захочешь. Они меня ищут?

— Ты стал заботой моего начальства, Харви. Они не хотят ни нанимать тебя, ни арестовывать. Они просто желают, чтобы ты исчез. В неизвестном направлении.

Харви кивнул.

— Но когда ты скроешься, — продолжал я, — позволь мне все уладить. Военные и министерство на сей раз действуют заодно. Кто-нибудь из них окажется посмекалистей и… — Я пожал плечами и издал неприятный горловой звук.

— О’кей, — сказал Харви, — я дам тебе знать.

Он поднялся. На нем был один из тех очень английских твидовых костюмов, которые продаются только в Америке. Он пошарил в карманах, поочередно извлекая на свет ключи, кредитные карточки, скомканные бумажные деньги и запихивая все обратно.

— У тебя никогда не возникает ощущения, — отрешенно сказал он, — что все мужчины в мире несутся так быстро, что в итоге загораются. Мысленно. Меня такое чувство навещает. Понимаешь, женщины спокойно стоят на месте, а ты проносишься мимо них с огромной скоростью, и мысли твои полыхают?!

Он замолчал. Я ничего не ответил ему. Тогда он заговорил снова, скорее всего обращаясь к самому себе. Ему было безразлично — слушаю я его или нет.

— Женщины, все как одна, спокойны, неподвижны, со своими прическами и детьми. Спокойны. Очень спокойны. Как трава перед грозой. Перед ними будут проноситься другие мужчины, кто угодно, эти мужчины тоже будут пылать, но женщины останутся неподвижны и спокойны. — Он опять принялся что-то искать в карманах. — Что они делают со всеми деньгами? Моя жена глотает деньги, как соленый арахис, и никак не может насытиться. Деньги, деньги, деньги… Она больше ни о чем не думает.

— Что это? — спросил я.

— Лапка кролика. Говорят, она приносит удачу, — объяснил Харви, протянув мне жалкий высохший кусочек меха на косточке.

— Расскажи это кролику.

Харви кивнул. Он вытащил из бумажника помятую фотографию Сигне и посмотрел на нее. Наверное, чтобы удостовериться в ее существовании.

— Я должен поговорить с ней еще раз, — заявил он, повернув фото ко мне, чтобы показать, кого имеет в виду. — Она кричала, что больше не любит меня, но я знаю, что любит. Я увижу ее в Хельсинки и уговорю.

Я кивнул головой, но без энтузиазма.

— Тебе этого не понять, — сказал Харви. — Такое случается только раз в жизни. Ты посмотри, какие у нее волосы, какие гибкие руки, какая нежная кожа. Она — сама молодость.

— Это было у каждого из нас, — прервал я его восторги.

— Но не так.

— Не знаю…

— Я говорю серьезно, — перебил меня Харви. Очень мало, кто обладает этим качеством — молодостью, этим секретным достоинством. Меня самого это пугает. Она нежная, доверчивая, ранимая. Она — как раненый зверек. Я осмелился заговорить с ней лишь через несколько недель после того, как увидел в первый раз. Я возвращался домой и молился Богу, чтобы она полюбила меня. Пожалуйста, Боже, заставь ее полюбить меня. Пожалуйста, Боже, я тебя больше никогда ни о чем не попрошу, если ты заставишь ее меня полюбить. Даже сейчас, когда я ее вижу, то стою и смотрю на нее, как фермерский сынишка на высотные здания. В первый раз я увидел Сигне, когда она выходила из обувного магазина, пошел за ней и узнал, где она работает. Я слонялся рядом во время перерыва на завтрак и наконец однажды в ресторане заговорил с ней. Даже сейчас не могу поверить, что она полюбила меня. Я не могу в это поверить.

Харви отпил кофе.

Я вспомнил скептицизм Долиша и почувствовал удовлетворение от того, что прав в этом споре оказался я.

— Невинность, — сказал Харви. — Вот главное, что у нее есть, понимаешь? Для невинного все возможно. В его памяти не зафиксировано опыта, подсказывающего, что возможно не все. Понимаешь, невинность — это уверенность в том, что все позволено, а опыт — знание того, что уже запрещено.

— Опыт — это метод подтверждения предрассудков, — высказал я сомнительный афоризм.

— Нет, — возразил Харви. — Когда ты в последний раз обращался к своему опыту? Когда сомневался в своих шансах на успех. Не так ли?

— Выпей еще кофе, — сказал я.

Спорить с Харви было бесполезно. Он не понимал никаких доводов.

— У тебя маниакальная депрессия, Харви, — сказал я вполне серьезно, — причем в обостренной форме.

— Да, — ответил Харви, — я действительно болен.

— Болен? — переспросил я.

— Ты улыбаешься, а ведь у меня очень высокая температура.

— Откуда у тебя температура?

— У меня с собой градусник, вот откуда. Хочешь, я измерю ее снова?

— Нет, на кой черт мне это?

— Хорошо, что сам ты бодр и здоров. А измерю просто на тот случай, если со мной что-то случится.

— Если ты действительно плохо себя чувствуешь, я вызову врача.

— Нет, нет, я здоров. Я абсолютно здоров, — он сказал это тоном, который подразумевал, что Харви готов умереть на боевом посту.

— Ну, как тебе угодно, — сказал я.

— Просто в таком состоянии легко можно слечь в постель. Иногда я ужасно себя чувствую.

Харви снова потянулся к бутылке «Лонг Джона» и посмотрел на меня. Я кивнул, и он налил нам по полстакана виски и выпил залпом свою дозу.

— Эта девушка, — завел он снова свою шарманку, — ты даже не представляешь, что ей пришлось пережить.

— Так расскажи, — предложил я.

— Ну, — начал Харви, — хотя отец Сигне и не получил международного признания, именно он стоял за спиной создателей атомной бомбы. Его ум. А после войны это все на нем сказалось. Он чувствовал вину перед человечеством и стал очень замкнутым. Все, что ему хотелось, — это слушать Сибелиуса. Это было довольно богатое семейство, и поэтому он мог позволить себе многое. Допустим, нанять хороший оркестр, привезти его в свой огромный дом в Лапландии и слушать Сибелиуса. Днем и ночью. Иногда в доме не оставалось еды, а оркестр все играл и играл. Наверное, все это было ужасно, тем более что мать Сигне жила только при помощи аппарата для искусственного дыхания. Можешь такое представить?

— Запросто, — сказал я. — Запросто.

Харви продолжал болтать, заодно расправляясь с моими запасами спиртного. В девять часов я предложил пойти куда-нибудь поесть.

— Свари яйцо, — сказал он. — Мне не хочется есть.

Я достал из холодильника немного мяса и пиццу, а Харви тем временем что-то наигрывал на моем стареньком рояле. Он знал всего несколько песенок, причем весьма странных: «Две маленькие девушки в голубом», «Зеленая одежда», «Я заберу тебя домой, Катлин» и «Не хочу играть в твоем саду». Он пропел каждую из них до конца старательно и сосредоточенно. В трудных местах закрывал глаза, а его голос опускался до шепота, затем снова поднимаясь и доходя до хриплого рева. Когда я принес еду, Харви поставил тарелку на рояль и взял несколько аккордов, чавкая и не переставая говорить.

— Сделай мне несколько одолжений, — сказал он.

— Валяй.

— Первое. Можно мне сегодня поспать на твоей софе? Кажется, за мной следят.

— Ты не привел за собой «хвоста»? — с тревогой спросил я. — Ты уверен, что никого не притащил за собой к моему дому?

Я вскочил с места и принялся нервно ходить по комнате. Я так вошел в роль, что это, судя по всему, убедило Харви в моем неведении.

— Боже мой, нет, — воскликнул он. — Я избавился от них. Не волнуйся. Я ушел от преследования, но они знают, в какой гостинице я остановился. Если я вернусь туда, они снова сядут мне на хвост.

— Хорошо, — неохотно согласился я. — Но ты уверен, что тебя не выследили?

— Наверное, это люди Мидуинтера. Но они и так знают, где ты живешь, так что это не имеет значения.

— Это вопрос принципа, — пояснил я.

— Да, — сказал Харви. — Спасибо.

— Я оставлю тебя здесь, а сам уеду около одиннадцати, — сказал я. — Мне предстоит работать всю ночь.

— Что-то случилось?

— Нет, — соврал я. — Просто ночное дежурство. Меня назначили, пока я был в отъезде. Вообще нам, работающим на полставки, достается все самое худшее. Я вернусь примерно в полдень. Ты еще будешь?

— Мне бы хотелось остаться дня на три.

— Нет проблем, — сказал я. — Это меня устраивает.

Харви взял минорный аккорд.

— Что касается Сигне, — сказал Харви. — Знаешь, она очень уважает тебя.

Я не обратил внимания на эту заявку.

— Мне бы хотелось, чтобы мы вместе съездили в Хельсинки. Помоги мне уговорить ее. Я хочу, чтобы она была со мной. С твоей помощью, я уверен, мне это удастся.

Все шло слишком хорошо. Слишком легко, чтобы я воспринял это всерьез. Может быть, моя роль представилась мне в новом свете?

— Не знаю, Харви, — замялся я.

— Я больше не попрошу тебя ни о чем, ни о каких одолжениях, — сказал Харви. — Никогда. И ты станешь крестным отцом нашего первого ребенка.

Он сыграл начало «Свадебного марша» Мендельсона.

— Ну хорошо, — решился я. — Мы поедем в Хельсинки вместе.

Харви взял несколько торжественных аккордов.

23

Я оставил Харви в квартире одного. Я был уверен, что он никуда не выйдет без меня, но сомневался, правильно ли я поступил, отозвав агента, наблюдавшего за моей квартирой. Из машины я позвонил в контору по радиотелефону. В мое распоряжение поступали Харримен и дежурный офицер. Дежурным сегодня был Чико.

Я позвонил Долишу и сказал, что хочу блокировать кражи из института микробиологических исследований. Для этого необходимо арестовать агента, работающего в экспериментальной лаборатории. Арест мы запланировали на утро. Что касается Пайка, то я вызвался доставить его в тюрьму сам.

— Пришлите за Пайком ко мне примерно в три часа ночи, — попросил я Долиша. — К этому времени я надеюсь получить его письменные показания.

— И что это будет за история? — поинтересовался Долиш.

— История без начала, — неловко сострил я.

— Как раз такую историю можно слушать без конца, — засмеялся Долиш. Ему нравились мои шутки.

Я отправился в загородный дом Пайка вместе с Харрименом и Чико. Ночью похолодало, и ветер неистово хлестал по стеклам машины. Дом Ральфа Пайка казался заброшенным, зато подъездные дорожки к особняку доктора Феликса Пайка были забиты машинами самых разных марок. В доме горели все окна, шторы на окнах были раздвинуты, и желтый свет лежал на лужайке перед домом.

В зале для приемов пили и разговаривали люди в вечерних костюмах, а в дальнем конце танцевали пары под музыку проигрывателя со стереоколонками. Слуга-испанец бросился было открывать перед нами двери, но заметил, что на нас не было вечерних костюмов.

— Вы поставили машину в неположенном месте, — сказал он.

— Здесь нет другого подходящего места, — ответил я, и мы вошли в дом без дальнейших церемоний.

— Где доктор Пайк? — спросил я у испанца.

— Он, наверное, занят, — ответил слуга. — Хозяин не докладывает мне, где он находится.

— Топай отсюда, — грубо сказал я. Он повернулся и повел нас сквозь шум гостей и сигарный дым. Харримен и Чико разглядывали гравюры на стенах и решительно отмахивались от подносов с коктейлями. Появился Пайк — в смокинге темно-бордового цвета с шелковой отделкой и набивными плечами. Это выглядело так, будто Пайк надел смокинг вместе с вешалкой. Он пригладил свой парчовый жилет и улыбнулся неизменной сжатой улыбкой, словно опасаясь, что его нижняя челюсть может отвалиться.

— Демпси! — воскликнул он, неожиданно встретившись со мной взглядом, как будто раньше не заметил меня из другого конца комнаты. — Чем обязан?

Я не ответил.

— Доктор Пайк? — повернулся к нему Харримен. — Доктор Родни Феликс Пайк?

— В чем дело? — воскликнул Пайк. Он поднял руку к горлу и потискал галстук-бабочку.

— Вы — доктор Пайк? — терпеливо переспросил Харримен.

— Да, — ответил Пайк. — Но вы, черт возьми…

— Думаю, нам лучше поговорить в более удобном для этого месте, — громко предложил Харримен, перекрывая чертыхания Папка. Минуту они молча разглядывали друг друга.

— Очень хорошо, — сказал наконец Пайк, повернулся и стал подниматься по лестнице.

— Джонсон, — окликнул он слугу, — пришли шампанское и цыплят на четверых в мой кабинет.

Только Пайк мог звать Джонсоном слугу-испанца.

Кабинет Пайка оказался комнатой, какие обычно предназначены для визитов фининспектора. Дубовую обшивку и развешанные над камином сабли и кремневые ружья освещала обычная лампа. На антикварном письменном столе лежали экземпляры «Сельской жизни» и стояли три графина из бристольского стекла.

Мы уселись в кресла, а Пайк подошел к двери и удостоверился, что она хорошо закрыта.

— Может быть, вы все-таки скажете мне, кто вы такие, черт побери? — наконец спросил он.

— Инспектор Симпсон, специальная служба, сэр, — представился Харримен и указал на Чико, — сержант Аркрайт.

— А этот парень? — покосился Пайк на меня.

— Дойдет очередь и до него, сэр, — отозвался Харримен.

В дверь постучали, и вошел слуга в белой куртке. Он внес на подносе бутылку шампанского, четыре бокала и полную тарелку бутербродов.

— Охлажденное, сэр, — кивнул он на шампанское. — Вам понадобится лед?

— Нет, не надо, — сказал Пайк. — Все в порядке.

Он стоял перед книжными полками и в раздумье крутил ключ в замке шкафа.

Когда официант вышел, Харримен указал Пайку на меня.

— Этого молодого человека мы задержали в связи с кражей государственного имущества из института микробиологических исследований в Портоне. Территория института является запретной зоной согласно Акту о государственных тайнах. — Харримен строго взглянул на Пайка. — Я обязан предупредить вас, сэр, что все, сказанное вами, может быть использовано против вас.

Внизу проигрыватель наяривал мамбу. Пайк изучал книги в шкафу.

— Я бы хотел взглянуть на ваши документы, — сказал он.

Ему предъявили документы.

— Мы у них в руках, Пайк, — заговорил я, — и нечего думать, что я отправлюсь на двадцать лет в тюрьму, а вам удастся отвертеться.

Пайк как будто и не слышал меня, повертел документы в руках и протянул их обратно.

Он направился к телефону, но Чико положил руку на трубку.

— А вот этого я вам не советую, — проговорил Харримен, — пока еще — не советую. Пока. В конце концов у вас внизу гости. Мы ведем себя очень культурно и спокойно. Ведь вам не понравится, если мы спустимся в гостиную и побеседуем с вашими друзьями.

— Что вам от меня надо? — спросил Пайк.

Дверь распахнулась. Официант в белой куртке заглянул в комнату.

— Сэр, в соседнем доме горит дымоход, — сказал он.

За спиной слуги стояла женщина с розовато-лиловыми волосами.

— Феликс, он горит ярким пламенем, — испуганно добавила она. — Разбудить Нигеля?

Музыка внизу резко оборвалась. Слуга попытался успокоить женщину.

— На вид огонь всегда страшнее, чем на самом деле, мадам. Это не опасно. — Он посмотрел на нас, ожидая указаний.

— Вызовите пожарную машину, — сказал Пайк. — Срочно. Им за это платят.

Он снова повернулся к книгам.

— Из дымохода летят такие огромные искры, — пожаловалась женщина с лиловыми волосами, — они падают на лужайку перед домом, а ведь я только что уложила Нигеля.

Она вышла из кабинета. Вскоре на первом этаже снова зазвучала музыка.

— Этот человек утверждает, что получил краденое от вас, — сказал Харримен и указал на меня.

— Что — краденое? — спросил Пайк.

— Яйца. Оплодотворенные куриные яйца, зараженные опытным вирусом. Вы знали, что это — краденое государственное имущество.

Пайк молча смотрел на книжные полки. В тишине громко тикали часы.

— Феликс! — позвал с лестницы женский голос. — Огонь все сильнее, а пожарные не едут.

Пайк стоял за моей спиной. В комнате было так тихо, что я слышал его дыхание, хотя внизу и гремела музыка. Женщина позвала снова, и опять ей никто не ответил.

— Я расскажу вам все, — заявил я Харримену, повернулся и в упор посмотрел на Пайка.

— Если вы собираетесь и дальше делать вид, — сказал я ему, — что сами снесли эти яйца, дело ваше.

Пайк пристально смотрел на меня, но молчал. Я повернулся к Харримену и еще подлил масла в огонь.

— Нас поймали, так что делать нечего, — раскалывался я. — Брат Пайка…

Тут я получил сильный удар по голове, зубы у меня лязгнули, комната поплыла перед глазами, как кадры в нечетком фильме. Я потряс головой с ощущением, что она сейчас отвалится и покатится под книжный шкаф, так что придется доставать ее оттуда шваброй. Я прижал ладонь к затылку. В ушах стоял неприятный шум, а комната расцветилась волнами ярко-синего света с красными искрами. Харримен крепко схватил Пайка за локоть, а Чико направил на него старинный пистолет с блестящим дулом. Снизу снова позвала женщина. Комнату заполнили звуки сирены и яркие синие вспышки.

— Ради Бога, — сказал мне Пайк, — ну неужели у вас настолько нет чувства собственного достоинства?

За окном завывала сирена пожарной машины. Я видел, как цистерна с водой приближается к дому, и мерцающая синяя мигалка на кабине пожарной машины озаряет все вокруг.

— Если вы собираетесь делать вид, что сами снесли эти яйца… — снова сказал я Пайку и потер голову.

Пайк дернулся, но это не было серьезной попыткой вырваться из рук Харримена. Женщина снизу снова позвала:

— Феликс, дорогой, тебе лучше спуститься сюда и поговорить с пожарными.

Она не дождалась ответа.

— Наверное, он не слышит, — донесся ее голос.

— Я надеялся на сотрудничество, доктор, — сказал Пайку Харримен.

— Я занят, дорогая, — крикнул вниз Пайк.

На первом этаже снова зазвучала музыка. Проигрыватель выдал песню «Когда я влюблюсь». Послышался звук аплодисментов: гости Пайка демонстрировали несгибаемое мужество.

— Неужели вы собираетесь отрицать, что встретили меня з парке и привезли в свой дом, где познакомили со своим братом? — спросил я.

— Мне было бы интересно услышать ваш ответ, сэр, — вежливо сказал Харримен.

— Мне нечего сказать вам, — заявил Пайк.

Харримен оглядел комнату, как бы удостоверяясь, что на месте все действующие лица этой сцены. Чико заворачивал старинный пистолет, которым доктор меня тюкнул, в грязный носовой платок.

— Вооруженное нападение, — сказал я, — это тяжкое преступление.

Харримен отпустил Пайка и заговорил с ним очень спокойным тоном.

— Честно говоря, сэр, я не испытываю никакого уважения к подобным людям, — он кивнул в мою сторону. — Подонки общества. Так и выискивают, чем бы разжиться. Но нужно отдать им должное — они хорошо знают наши законы. По закону о государственной собственности этому человеку не грозит серьезное наказание, он отделается отсидкой за мелкое преступление. И я бы хотел использовать ваше свидетельство, чтобы надолго отправить его за решетку. Но он пытается повернуть это дело в свою пользу и выйдет из него невредимым. Видите ли, идеалисты вроде вас страдают за чужие прегрешения. Так уж всегда получается.

Раздался резкий стук в дверь, она открылась и женщина втолкнула в кабинет раскрасневшегося пожарного.

— Скажите, что ему надо спуститься вниз, — с отчаянием попросила она.

В открытую дверь ворвалась музыка, звучавшая гораздо громче, чем раньше, стало слышно, как говорили по радиотелефону в кабине пожарной машины, донесся шум работающего вхолостую насоса.

— Мне не хотелось бы тревожить ваших гостей, — сказал пожарный, — но огонь распространяется, сэр.

— Что, по-вашему, я должен делать? — повысил голос Пайк.

— Опасности нет, сэр, — сообщил пожарный. — У нас уже готовы пожарные рукава, но чтобы подключить главный рукав, надо подогнать машины ближе к дому, на лужайку. Мы застряли на улице, потому что машины ваших гостей перегородили дорогу. Опасности нет, но нам необходимо место для маневра.

Пожарный провел пальцем по ремешку каски.

— Им нужно место для маневра, — повторила женщина. — Ты понимаешь, Феликс?

— Подождите минуту, — отмахнулся Феликс Пайк. — Подождите. И вообще — делайте внизу все, что хотите.

Он выпроводил жену и пожарного за дверь, закрыл ее и повернул ключ на замке на два оборота.

Харримен продолжал разговор, как будто ничего и не произошло.

— Вы знали, сэр, что эти яйца были отправлены в Советский Союз?

— Это просто нелепо, — медленно заговорил Пайк, терпеливо подыскивая слова. — Мы все — члены движения за освобождение Латвии от большевистского ига. Мы работаем в контакте с американскими представителями. Я сам — тайный агент одной из американских организаций. Вся наша деятельность направлена на освобождение Латвии от коммунистов. Мы не совершаем ничего противозаконного. — Он объяснял все это Харримену так, как будто вербовал его в члены организации.

— Машины!.. — услышал я крик пожарного за окнами.

— Я настаиваю, — повернулся я к Харримену, — чтобы мне теперь же разрешили сделать письменное заявление.

— Очень хорошо, — сказал Харримен. — Пишите. Ступайте с ним, сержант Аркрайт.

Чико подхватил меня за локоть и развернул к двери.

— Нет, — громко воскликнул Пайк, — я тоже должен пойти с ним.

Он бросился вслед и догнал нас на лестнице, где еще стояли женщина и пожарный.

— Но я же сказал, что никакой опасности для вас нет. Совершенно никакой опасности, — повторял пожарный.


Мы доставили доктора Феликса Пайка прямо в Министерство обороны, где для нас освободили пару кабинетов. В вестибюле поджидали трое полицейских. Пайк сказал, что хочет сделать заявление. Харримен положил перед ним лист бумаги, и Пайк начал писать. В первом абзаце заявления сообщалось о социальном положении его родителей, дата и место рождения. Оказывается, Пайк родился в Латвии, в Риге, где я недавно побывал с нелегким визитом. Остальной текст был написан в духе политического манифеста, призывающего к немедленному вооруженному вторжению в Латвию с целью свержения коммунистического режима.

Харримен, прочитав это, сказал, что его в первую очередь интересует кража вируса из государственного научно-исследовательского института в Портоне, а не проблемы международной политики. Пайк разозлился, порвал свое заявление и сложил руки на груди.

Он сидел, сверкая белоснежной рубашкой, как живая реклама фирмы стиральных порошков.

— Вы не имеете права держать меня здесь против моей воли, — заявил он.

— К сожалению, имею, сэр, — терпеливо ответил Харримен. — Я арестовал вас согласно разделу 195 государственного закона о военном имуществе. Лицо, похитившее военное имущество, может быть задержано без ордера на арест. Вы останетесь здесь до тех пор, пока я не получу необходимых объяснений.

— Я должен связаться со своим адвокатом, — сказал Пайк.

— А я должен получить ваши объяснения, — скарал Харримен.

Эти взаимные пожелания они повторили раз пятнадцать или шестнадцать.

Наконец Пайк выдохся.

— Я — врач, — сказал он. — Вы должны проявить ко мне хоть какое-то уважение.

— Ассоциация врачей — это не организация суперменов, — мягко сказал Харримен.

— Ах вот как! — взорвался Пайк. — Когда я вижу некоторый из моих человекообразных пациентов, я начинаю в этом сомневаться.

Одному из сотрудников министерской полиции — худому человеку лет сорока пяти — надоели эти препирательства. Он подошел к Пайку и влепил ему пощечину. Он отвесил Пайку три оплеухи, которые громко прозвучали в этой комнате. Рука полицейского двигалась так быстро, что я не успел проследить за ней.

— Не спорьте с ним, — приветливо посоветовал полицейский Харримену, — иначе вы так и будете ходить кругами.

Лицо Харримена ничего не выражало.

— Я имею в виду… — сказал полицейский. — Я имею в виду… Мы все хотим домой, не так ли?

Пайк побледнел, из носа у него текла кровь. Его белая рубашка покрылась пятнами крови. Пайк уставился на нас, затем перевел глаза на рубашку. Я думаю, он не верил, что его ударили, пока закапанная кровью рубашка не убедила его в реальности полученных пощечин. Он промокнул кровь платком, осторожно снял галстук, сложил его и спрятал в карман. Он громко сопел, пытаясь прекратить кровотечение.

— Пиши, — грубо сказал полицейский. — Хватит сопеть, давай пиши.

Он хлопнул по листу, и его ладонь оставила на бумаге розовый отпечаток.

Пайк достал авторучку и, продолжая сопеть, принялся писать неразборчивым почерком, который врачи отрабатывают на протяжении всех шести лет учебы.

— Отведите доктора Пайка в соседнюю комнату, — сказал Харримен полицейскому.

— И пожалуйста, — добавил я, — больше никаких грубостей.

Пайк повернулся ко мне. Он все еще считал, что я такой же арестованный, как и он.

— Позаботьтесь о себе, — сердито сказал он. — Я не нуждаюсь в защите таких типов, как вы. Все, что я делал, я делал для Америки и для Латвии. Латвия — родина моего отца и моей жены.

У него снова пошла кровь из носа.

— У вас снова идет кровь из носа, — сказал я ему.

Полицейский захватил бумагу и авторучку и вывел Пайка из комнаты. Дверь закрылась. Харримен зевнул и предложил мне сигарету.

— Думаю, что все будет хорошо, — сказал Харримен. — Чико, кстати, считает тебя гением.

Он улыбнулся, показывая, что сам он с этим не согласен.

— Чико вбил себе в голову, что это ты поджег камин в доме Ральфа Пайка, чтобы вызвать панику.

— Великолепная мысль, — угрюмо сказал я. — Скоро мы узнаем, что и Долиш так считает.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ Хельсинки — Ленинград

Кто малиновку убил?
Я, ответил воробей.
Лук и стрелы смастерил —
И малиновку убил.
Детский стишок

24

Я прилетел в Хельсинки с легким заданием. Харви Ньюбегина арестуют американцы без моего участия. Любой из наших младших офицеров, любой выпускник школы подготовки агентов в Гилфорде смог бы выполнить такое задание, потом посмотреть какой-нибудь фильм, пообедать и успеть на ближайший самолет, вылетающий в Лондон.

Через пять минут после посадки в Хельсинкском аэропорту я понял, что Долиш был прав. Этим делом должен был заниматься кто угодно, но не я, знакомый с Харви более десяти лет. Здесь нужен был новичок, который доставил бы Ньюбегина какому-нибудь розовощекому агенту ЦРУ в целости и сохранности, как пакет из бакалейной лавки. Вот, пожалуйста, распишитесь здесь, с вас триста долларов. Эта задача была, как выяснилось, выше моих сил. Все-таки я оптимист. В последнем акте «Богемы» я все еще надеюсь, что Мими выкарабкается. Так и в этом случае, несмотря на все доказательства, я никак не мог поверить, что он пытался убить меня руками русских головорезов в зимнем лесу под Ригой. Я надеялся, что все благополучно разъяснится. Это только доказывало, что мне надо было всю жизнь заниматься другим делом. Я давно это подозревал.


Если американцы на самом деле разыскивали Ньюбегина, то делали они это не очень профессионально. Я надеялся, что они схватят его, когда мы приземлимся в Хельсинки, но у Харви были документы на имя шведского подданного Эрикссона. Это значит, что ему даже не требовалось предъявлять паспорт на выходе из аэропорта. В автобусе кроме нас сидели еще три пассажира. Харви попросил водителя остановиться в миле от аэропорта. Кругом простирались серые поля, покрытые жесткой коркой замерзшего снега. Мы замерли со своими вещами посреди снежной пустыни. Когда автобус скрылся из вида, мы услышали сигналы «фольксвагена» Сигне. Не тратя времени на приветствия, швырнули чемоданы на заднее сиденье, и Сигне повезла нас в город, обогнув окраины так, что мы оказались на дороге, ведущей из Турку.

— Я все сделала, как ты просил, — тараторила Сигне, забывая о светофорах. — Я сняла квартиру, в которую мы сейчас едем, по почте, на вымышленное имя, и не внесла задаток. После этого отправилась в Порво и нашла там еще одну квартиру. Каждую свободную минуту я проводила в Порво, привела квартиру в порядок, прибралась, завезла новую кровать. Вчера я заказала цветы и копченую лососину, которую ты так любишь, и еще простыни и велела все это доставить через три дня.

Задние колеса машины скользили по обледенелой дороге, но Сигне вела свой игрушечный «фольксваген» без особых усилий.

— Ты — чудо, — сказал Харви, снял ее руку с руля и поцеловал. Он обернулся ко мне через плечо. — Ну разве она не похожа на свежую сдобную булочку?

— Ты опередил меня, — ответил я, — именно это я и хотел сказать. Французскую семью втроем, — продолжал я, — я всегда представлял себе так: я и две девушки.

— Но с двумя мужчинами семья богаче и надежней, — заметила Сигне.

— Не хлебом единым живет мужчина, — гордо отпарировал я.

Сигне поцеловала Харви в ухо. Европейское чутье Сигне давало десятикратную фору эмансипированной Новым Светом Мерси. Сигне никогда не противостояла Харви, не боролась с ним. Она уступала и соглашалась, сводя на нет временные победы Харви своим умением заставлять его делать все, что она хочет. Он даже не замечал, как менялись его планы. Сигне маневрировала, как армия, готовая вот-вот ударить, разведывая расположение противника и испытывая его подготовку. Она была прирожденным лазутчиком. В нее нельзя было не влюбиться, но надо было быть дураком, чтобы поверить хотя бы половине того вздора, который она несла. Харви рядом с ней становился доверчивым дураком.


Мы почти все время проводили в квартире, снятой Сигне. Одну вылазку мы сделали, чтобы посмотреть старый фильм с Ингрид Бергман в главной роли, а второй раз совершили короткую поездку за двумя дюжинами роз, которые Харви купил для Сигне по 4 марки за каждую. Он ни разу не упомянул, что за ним охотятся американцы. Мы хорошо проводили время в этой квартирке, несмотря на то что она была безобразна и пропитана запахом свежей краски. Вечером на другой день принесли заказанную Сигне свежесоленую сырую селедку. Харви съел целых шесть штук, а потом еще мы ели мясо, жареную картошку и яблочный пирог. Мы сидели и болтали обо всем на свете, о том, все ли армяне невысокого роста и темноволосы, чем отличается вкус сигарет «Мальборо», изготовляемых в Финляндии по лицензии, от настоящих, когда же окончательно заживет мой сломанный палец, какой сметаной надо заправлять борщ, могут ли рабочие в Америке позволить себе пить шампанское, отличается ли скорость «Рамблера» от скорости «Студебекера-Хока», как определить возраст лошади по зубам и стоит ли Америке переходить на новую метрическую систему. Исчерпав запас полемических устремлений Сигне, мы перешли к чтению. Я взял старый номер «Экономиста», Харви разбирал подписи на финском под рисунками в газете, а Сигне листала номер английского журнала для женщин. Она не читала его, а выборочно выхватывала информацию и бросала ее нам, как кольца в игре «серсо».

— Слушайте, — и Сигне зачитывала привлекший ее внимание отрывок: — «Она увидела Ричарда. Затуманенный взгляд его зеленых глаз и улыбка были предназначены только ей, в них таилось странное возбуждающее обещание. Она знала, что где-то в уголке своего одинокого сердца он нашел место для нее». Ну, разве не прелесть?

— Думаю, что это просто замечательно, — одобрил я романтические наклонности Сигне.

— Правда? — спросила она.

— Конечно, нет, — раздраженно вмешался Харви. — Когда до тебя дойдет, что он профессиональный лгун? Он — мастер обмана. Ложь для него так же естественна, как для Шекспира — пятистопные ямбы.

— Благодарю, Харви, — сказал я.

— Не обращай внимания, — сказала мне Сигне. — Просто он бесится, что Попей говорит по-фински.

— Единственный комикс, который я читаю, — возразил Харви, — это Рип Кирби.

Часов в двенадцать ночи Сигне сварила какао, и мы разошлись спать. Я оставил свою дверь приоткрытой и в одиннадцать минут второго услышал, как Харви тихо прошел через гостиную. Послышалось бульканье: он приложился к горлышку одной из бутылок на сервировочном столике. Стараясь не шуметь, вышел из дома через парадную дверь. Я наблюдал за ним из окна. Харви был один. Я постоял у двери комнаты Сигне, которая беспокойно ворочалась в постели. Отправиться вслед за Харви по пустынным улицам значило испортить всю игру, и я забрался обратно на свой диван и выкурил сигарету, убеждая себя, что прежде чем скрыться навсегда, Харви вернется за Сигне. Послышались шаги в гостиной, а потом — стук в мою дверь.

— Входи, — отозвался я.

— Хочешь чашку чая? — спросила Сигне.

— Да, — ответил я, — спасибо.

Она пошла на кухню. Я услышал, как она чиркнула спичкой и налила воды в чайник, но не стал подниматься с постели. Вскоре Сигне появилась с подносом, нагруженным чайником, молочником, сахарницей, хлебом, маслом, медом и золотыми чашечками, которые значились бы как «особые» в описи имущества.

— Не рано ли для завтрака? — запротестовал я. — Еще нет даже двух часов.

— Люблю поесть среди ночи, — сказала Сигне, разливая чай в золоченые чашечки. — Молоко или лимон? Харви ушел.

На ней была старая пижама Харви, куртка застегнута всего на две пуговицы. Поверх пижамы она набросила шелковый халат.

— Знаю, — ответил я. — Молоко.

— Он вернется. Он вышел ненадолго.

— Откуда ты знаешь? Без сахара.

— Он не взял свою старую пишущую машинку. Он никогда не уезжает без нее. Он хочет жениться на мне.

— Ну и прекрасно, — сказал я.

— Ничего прекрасного в этом нет, — надулась Сигне. — Ты же знаешь. Он не любит меня. Он без ума от меня, но не любит. Он сказал, что будет меня ждать. А какая девушка захочет тратить время на мужчину, который согласен ее ждать? И вообще, он намерен поселиться в России.

— Не может быть, — не поверил я.

— В России, ты слышишь? В России.

— Понятно…

— Ты можешь представить финна, который смог бы жить среди русских?

— Не знаю, — сказал я. — Наверное, нет.

Она села рядом со мной.

— В последний день зимней войны, после подписания перемирия, стрельба должна была прекратиться в полдень. В течение последнего часа финские солдаты собирали оружие и отправлялись домой. Все дороги в тылу были забиты лошадьми и машинами. И гражданские и военные радовались, что война кончилась, хоть мы и отдали русским нашу прекрасную Карелию. До полудня оставалось пятнадцать минут, когда русские начали бомбить людей на дорогах. Говорят, это была самая мощная бомбежка за время войны. Тысячи и тысячи финнов были убиты в эти последние пятнадцать минут войны, многие были покалечены, но доползли к нам, чтобы рассказать об этой бойне. Я способна видеть русских только через стекло телескопа.

— Наверное, тебе надо было объяснить это Харви вместо того, чтобы поощрять его иллюзии. Любые иллюзии.

— Я не поощряла его. Конечно, у меня был с ним роман, но девушка может завести роман с мужчиной, и совсем не обязательно, чтобы мужчина при этом сходил с ума. Я хочу сказать, что Харви сходит с ума.

Длинный шелковый халат Сигне переливался черным и золотым, она встала и тряхнула рукавами.

— Тебе не кажется, что я похожа в нем на леопарда?

— Что-то есть, — подтвердил я.

— Я — леопард. Сейчас я прыгну на тебя.

— Не делай этого, будь умницей. Выпей чаю, пока он не остыл.

— Я — леопард. Я хитрый и свирепый. — Голос у нее изменился. — Я не поеду с Харви в Россию.

— Вот и хорошо, — похвалил я Сигне.

— Харви сказал мне, что ты считаешь это замечательной идеей.

— Ну знаешь ли! — сказал я. — Харви очень привязан к тебе, Сигне.

— Очень привязан, — пренебрежительно бросила она. — Леопарду этого мало.

— Хорошо, — поправился я, — он безумно, страстно и отчаянно любит тебя.

— Не преувеличивай. Это слишком эксцентрично. Не надо подводить к тому, что у него не все в порядке…

— Ну извини, — сказал я. — Если бы ты испытывала к нему такие же чувства, тебя бы не смутили мои слова о безумии и страсти.

— Ах, вот оно что! Ты заботишься о Харви. Все это время ты его просто жалел. Я торчу тут с вами, думая, что ты меня ревнуешь, что ты любишь меня, а ты все время жалеешь Харви. Переживаешь, что он попался в сети к такой ужасной девице, как я. Так вот оно что. Вот оно что. Как это я раньше не догадалась?

— Только не плачь, Сигне, — попросил я. — Ты же хорошая девочка, лучше налей мне еще чая.

— Ты меня больше не любишь?

— Люблю, — ответил я уверенно.

— В воскресенье, — сказала Сигне, — Харви уезжает в Россию в воскресенье. Поезд в Ленинград отправляется в двенадцать часов дня. Когда он простится с нами и уедет в Россию, все изменится.

— Что именно?

— Все между нами будет по-другому. Ну… ты знаешь.

— Прекрасная мысль, — ответил я. — Но только я собираюсь в Россию вместе с Харви.

— Ты ужасный задира, — произнесла Сигне.

— Не сыпь сахар в мою кроватку.

Сигне подпрыгнула на диване и игриво толкнула меня. Это можно было воспринять как прозрачный намек, но мне было не до секса.

— Я леопард, — снова вскричала Сигне. — У меня длинные и стрррраааашные лапы.

Она прикоснулась своими длинными ноготками к моему позвоночнику и пересчитала грудные позвонки.

— Я — леопард-левша, — уточнила она.

Ее пальцы двигались осторожно, как у археолога, извлекающего хрупкую находку. Она отмерила слева расстояние в четыре пальца шириной и ткнула меня ногтем.

— Ой, — вскрикнул я. — Знаешь что, Сигне? Или иди спать, или добавь кипятку в чайник.

— Знаешь, куда пошел Харви? — Она потерлась головой о мое плечо. Лицо у нее было липкое от кольдкрема.

— Не знаю и знать не хочу, — заявил я, поняв, что она собирается открыться мне.

— Он пошел на свидание с доктором из Англии. — Она помолчала. — Теперь ты слушаешь?

— Да, — признался я.

— Некая миссис Пайк — женщина-врач — привезла несколько зараженных вирусом куриных яиц.

Она думает, что яйца отправятся в Америку, но Харви должен взять их с собой в Россию, иначе русские не примут его.

Наверное, думал я, она успела забрать новый контейнер у агента в Портоне до того, как его арестовали. При постоянной температуре с яйцами ничего не случится, а миссис Пайк, конечно, знала об этом.

— Харви спятил, — сказал я, — что всем делится с тобой.

— Я знаю, — ответила Сигне. — Леопарды хитры, безжалостны и не заслуживают доверия.

Она потянулась через меня к светильнику у изголовья. Эта чертова пижамная куртка была ей слишком велика. Свет погас.

— Как леопард — леопарду, — шепнул я ей. — Запомни, что бабуины — единственные звери, которые способны обратить нас в бегство.

25

К воскресенью у меня все было готово. Я отправил сообщение в Лондон и получил визу для поездки в Ленинград. Харви обрадовало, что я согласился поехать с ним.

В воскресенье мы встали поздно. Харви и я медленно упаковывали чемоданы. Сигне пила кофе и слушала по радио футбольный матч между английскими командами, отмечая ставки в своей финской футбольной карточке. Она проиграла. Ее подвела «Лидз Юнайтид», которой не удалось сыграть вничью. К этому времени чемоданы были упакованы. Позавтракали мы на вокзале. Ресторан находился на первом этаже, и отсюда хорошо был виден центральный зал вокзала с киосками, торгующими рубашками, цветами, гамбургерами, сувенирами, журналами «Меканикс Иллюстрейтид» и «Плейбой».

Двое полицейских в синих плащах и меховых шапках прочесывали ряды скамеек в поисках бродяг, еще один полицейский агент в штатском прислонился плечом к стенке камеры хранения и ел сосиску. Чистильщик обуви изучал ботинки прохожих. Дальше, у холодных платформ, выстроились поезда. Темные коричнево-серые вагоны, отделанные тонкими деревянными полосами, были высокие, угловатые и с дюжиной больших безобразных вентиляторов на крыше каждого загона. В хвосте последнего поезда были прицеплены три красных металлических вагона, из труб которых струился легкий темный дымок. Под большими окнами тянулась желтая полоса с гербом Советского Союза и белой надписью «Хельсинки — Москва».

Возле вагона стоял русский проводник — огромного роста мужчина в синем пальто и меховой шапке. Он взял наши билеты, бесстрастно наблюдая за прощальными объятиями Сигне и Харви. Пар из трубы паровоза и паровозные гудки предоставляли Сигне возможность сыграть роль Анны Карениной. Она хорошо подготовилась к этой роли, надев меховую шляпку, муфту и пальто с высоким воротником. Я поцеловал Сигне по-братски, за что она больно ткнула ногтем мне под ребро, и уступил место для сцены прощания Харви. Удивительно, до чего же им обоим нравилось играть. Она поправила воротник пальто Харви, как будто в первый раз посылала его в школу. В глазах Сигне стояли слезы и одно мгновение мне даже казалось, что она не выдержит и сядет с нами б поезд, хотя бы для того, чтобы повторить эту сцену на ленинградском вокзале еще раз.

Когда Харви наконец присоединился ко мне в купе, то прижался носом к оконному стеклу и махал рукой, махал до тех пор, пока Сигне не превратилась в крошечную точку на занесенном снегом перроне.

Проводник снял пальто и подбрасывал уголь в маленькую печку, расположенную в конце вагона. Скоро он принес нам два стакана жиденького чая с лимоном в никелированных подстаканниках с надписью «Спутник» и пачку московского печенья. Харви поудобнее устроился на сиденье. Он принял решение и выполнял его. Отхлебывая чай, он смотрел, как мимо нас проходили длинные товарные поезда, груженые древесиной, нефтью и керосином. Дым чертил узоры на небе, похожем на грифельную доску. Бесцветная северная зима заснежила железнодорожное полотно, и по нему, как муравьи по мертвенно-бледному трупу, ползли нескончаемые крошечные черные полоски цивилизации — ограды, провода, тропинки…

— Эта зима никогда не кончится, — сказал Харви. Я согласно кивнул. Я знал, что для него она не кончится никогда.

Послышалось шипение тормозов. Небольшие зверьки, похожие на кроликов, выбежали из кустов на дальнем конце поля, напуганные неожиданным шумом.

— Ты думаешь, она шлюха, — начал разговор Харви, — ты не можешь понять, что я в ней нашел.

Ну и парочка, подумал я, оба озабочены тем, чтобы казаться больше дураками, чем они есть на самом деле.

— Почему? — спросил я. — Она мне нравится.

— Но?..

Я пожал плечами.

— Но что же? — настаивал Харви.

— Она — ребенок, Харви, — сказал я. — Она может заменить тебе твоих детей, но не жену.

Харви, сложив руки на груди, уставился на снег за окном. Его лицо дрогнуло. Возможно, он просто хотел кивнуть в ответ.

Мы смотрели друг на друга и молчали.

— Этого не могло быть, — прервал тишину Харви. — Все было чудесно, пока продолжалось, но слишком безупречно. Личное счастье неминуемо отходит на второй план, когда сама жизнь находится в опасности.

Я не понимал, о чем он говорит, но откликнулся.

— Рад, что ты все видишь в таком свете, — сказал я.

— Так ты все время об этом знал?

На всякий случай я кивнул.

— Как агент он не представлял ценности. Он был курьером и пару лет работал на русских. Они его тоже не очень высоко ценили, до тех пор, пока Сигне не убила его. После того, как Сигне убила его булавкой от шляпы — в школе Мидуинтера ее научили, как это делать, — он вдруг превратился в мученика и героя. Я не знал, — сказал мне Харви, стоя у окна. — Забавно, но я не знал, пока Сигне мне вчера не призналась.

Он крепко обхватил себя руками, как бочку обручами.

— Сейчас они, конечно, ничего ей не сделают, но поехав со мной в Россию, она навлекла бы на себя неприятности.

— Навлекла бы, — согласился я.

— Всего она убила четверых, считая русского курьера и Каарна. Она — штатный убийца организации Мидуинтера. Потрясающая девушка.

Я замер. Эта информация ошеломила меня.

— Да, — сказал я.

— Теперь она выйдет замуж за своего кузена. Он полицейский чиновник. Это будет брак без любви, просто для вида. Брак без любви. Вот бедняга.

Харви опустил руки.

— Муж? — уточнил я.

— Да, — ответил Харви. — Бедняга. Жаль, что она не рассказала мне всего этого раньше. Сам я больше никогда не женюсь.

Он достал сигареты и предложил мне. Я отказался.

— Ты ведь женат, — напомнил я ему.

— Это относительно, — сказал Харви и в раздумье покачал головой. — Бедняга…

— Да, — согласился я. Да и как тут было не согласиться. — Бедняга.

Поезд издал длинный протяжный стон, который дрожыо отозвался во всех вагонах.

— Мы давно знаем друг друга, Харви, — сказал я. — И я никогда раньше не пытался давать тебе советы, не правда ли?

Харви ничего не ответил.

— Когда поезд прибудет на станцию Вайниккала, мы оба сойдем, — предложил я.

Харви продолжал смотреть в окно, но лицо его явно выразило уверенность, что он этого не сделает.

— Твоя попытка скрыться обречена на неудачу, — продолжал я. — Вашингтон никому не позволит тебя прикрыть. Они раздавят тебя, как мошку, Харви. Возможно, они потратят на это много времени и денег, но они своего добьются. Когда агент знает столько, сколько знаешь ты… — Я уговаривал его, как мог. — Сейчас ты можешь с выгодой использовать свое положение. Вступи в сделку с Мидуинтером. За твое молчание он позволит тебе уйти на пенсию и обеспечит безбедное существование на всю оставшуюся жизнь.

— И постарается, чтобы она продлилась не слишком долго, — ответил Харви с иронией.

— Мы можем отработать детали твоей защиты, если ты боишься Генерала. Возьми годичный отпуск, лови рыбу и отдыхай. Уверен, что они закроют глаза на все, что было. А я поговорю с Сигне, и она приедет к тебе…

— Она не приедет. Это конец. Мы простились.

— Найдутся другие девушки…

— Ради Бога! — взмолился Харви. — Ты разговариваешь со мной так, будто я — рядовой шифровальщик из Восточного Берлина. Девушки и шампанское, рулетка и гоночные автомобили. Послушай, я люблю Сигне. Неужели ты не можешь этого понять? Но я рад, что ее нет со мной. Она слишком великолепна, чтобы ввязывать ее в это грязное дело. — Харви щелкал пальцами, подчеркивая каждое слово, как будто раскладывал их вдоль горизонта в длинную прерывистую линию. — Вот как я ее люблю: я уговорил ее остаться в Хельсинки. Мне не нужен ваш вшивый годичный отпуск на пляжах и в кабаках Европы, и еще меньше мне нужны ваши девушки.

У меня ничего не получалось, но я наседал на него снова и снова.

— Хорошо, Харви, — говорил я, — мы будем вести себя так, как ты считаешь нужным. Тебе не придется делать ничего, что было бы тебе неприятно. Ты же понимаешь, какие у меня могут быть инструкции: мы с тобой оба завязаны в этом деле. Давай подумаем, что может осчастливить и Вашингтон и тебя одновременно?

— Ты когда-нибудь прекратишь? Неужели ты считаешь, что я — обычный перебежчик?

— А кто же ты — торговая компания, занимающаяся вопросами внебрачного секса?

— Оставь меня в покое.

Харви забился в угол купе и ухватил пальцами кончик носа, как будто это было еще одно слово, которое он пытался отпустить на волю.

— Что, по-твоему, случится, когда ты пересечешь границу? — спросил я. — Думаешь, тебя там ждут с распростертыми объятиями и заранее заготовленной медалью? Или надеешься успеть посмотреть первомайский парад с Мавзолея Ленина? Ты ведь хорошо знаешь, что случается с перебежчиками, которые приходят к нам. Почему же ты считаешь, что к тебе отнесутся иначе? Ты кончишь тем, что будешь преподавать английский в политшколе города Киева. В лучшем случае, заметь, в лучшем случае.

— А ради чего, по-твоему, я еду к ним? — презрительно спросил меня Харви. — Из-за того, что Мидуинтер не накинул мне прибавку в пятьдесят долларов, что ли?

— Не знаю, ради чего ты это делаешь, — сказал я. — Но я знаю, что когда поезд отойдет от платформы в Вайниккала, передумывать будет поздно. Ты простишься со всей своей жизнью — со своими детьми, с женой, ты простишься с Сигне и простишься со своей страной.

— Это больше не моя страна, — вот что сказал мне Харви. — Они пытались превратить меня в американца, но не смогли. Мне не нужны Уолт Дисней и Голливуд, Детройт и Мэдисон-авеню, где меня учат, как одеваться, думать, надеяться. Пусть они и дальше пишут сценарий под названием «Американская мечта». Каждый вечер Америка ложится спать, полагая, что когда завтра проснется, красного Китая уже не будет на земле. Они мечтают, что русские наконец-то образумятся. «Тайм», «Лайф» и «Ридерз Дайджест» начнут выходить и на русском языке, а русские домохозяйки будут носить брюки в обтяжку и озабоченно выяснять, на каких бензоколонках чистые туалеты и купит ли Одесса метеорологов?

— Но Мидуинтер так не думает.

— Еще как думает. Просто он считает, что сначала мы должны погрозить им кулаком. Послушай, — повернулся он ко мне, понизив голос, — четких политических убеждений у меня нет, но я русский. Мой отец был русским. Я говорю по-русски почти так же хорошо, как полковник Шток. Я просто возвращаюсь домой, вот и все.

— Очень хорошо, — ответил я. — Возвращайся. Но только один. Отдай украденные яйца, Харви. Я не могу возвращать тебя ногами вперед, но не должен допустить, чтобы ты забрал яйца в Россию. Хочу сказать… — и я протянул к нему руку ладонью вверх.

Харви углядел в этом жесте угрозу.

— Без грубостей, — заявил он. — У меня под рубашкой четыре активированных яйца. Это самые удачные из партии в тысячу двести штук. Конечно, ваши парни смогут их восстановить. Но ты же понимаешь, что они не поверят истории, которую ты расскажешь, объясняя, как они разбились.

Я кивнул.

— Так вот — яйца у меня под рубашкой. Эти вирусы живут благодаря теплу моего тела. Стоит мне лишь прокатиться животом по сиденью, как на мне окажется яичница. Лучше мы сделаем по-другому. Ты приедешь со мной в Ленинград, где их парни воспроизведут этот вирус, а затем отдадут тебе четыре новых яйца в старой упаковке. Ты доставишь их в Лондон. Как тебе такая сделка?

— Паршиво, — уныло ответил я. — Но в данный момент я ничего лучшего предложить не могу.

— Молодчина! — сказал Харви. Он допил холодный чай и снова смотрел на пролетающие в окне пейзажи. — Я и правда рад, что ты решил поддержать меня. Я с тревогой ждал твоего выбора.

Поезд останавливался на каких-то полустанках и снова трогался в путь все ближе к границе. Харви задумчиво смотрел в окно на громыхающий мимо товарняк.

— Поезда, — сказал он. — Когда-то они выглядели очень торжественно и важно. Помнишь все эти двухосные буферные вагоны, поезда-холодильники с вентиляторами… Помнишь старую систему железнодорожных сообщений?

— Мы несколько углубились в прошлое, — сказал я.

Харви кивнул в ответ.

— Хорошо, что тебе известно, что это Сигне убила русского курьера. — Он улыбнулся мне и медленно выдохнул дым, который окутал его, как дымовая завеса. — Теперь ты знаешь, какова Сигне.

— Ты же говорил, что она все придумывает, — ушел я от прямого ответа.

— Нет, черт побери, — сказал Харви, затянувшись сигаретой. — По-моему, наше расставание огорчило ее даже больше, чем меня. Гораздо больше.

За окнами вагона пошел снег.

— Эта зима, — сказал Харви, — самая кошмарная изо всех зим на моей памяти.

— Так кажется только с твоей полки, — сказал я.

Поезд тряхнуло и он снова остановился. Это была Вайниккала — пограничная финская станция.

В вагоне несколько пассажиров направились к выходу.

— Пойдем выпьем кофе, — предложил я Ньюбегину. — Мы простоим здесь минут двадцать, пока будут цеплять русский локомотив. Последнюю чашку настоящего кофе.

Харви не двинулся с места.

— Последняя чашка настоящего кофе, Харви, — повторил я. — Воспоминание на всю жизнь.

Харви ухмыльнулся и осторожно, чтобы не разбить яиц, надел пальто.

— Только без шуток, — предупредил он.

Я поднял руки вверх жестом сдавшегося в плен.

— Какие уж тут шутки, — сказал я, — когда кругом столько финнов.

Русский проводник поднял голову от печки и усмехнулся, когда Харви заговорил с ним по-русски и сказал, чтобы тот не уезжал без нас и что мы выпьем еще чая с московским печеньем.

— Зачем тебе чай и печенье? — спросил я. — Мы же прямым ходом направляемся в буфет.

— Тебе вовсе не обязательно пить этот чай, — сказал Харви. — Но старина немного подрабатывает на нем, чтобы иметь деньги на расходы в Финляндии.

— Похоже, он вполне неплохо подрабатывает, — заметил я, — если судить по бутылке джина, что была у него в руках.

— Это подарок, — сказал Харви. — Он сказал, что бутылку ему подарил кто-то из пассажиров.

Харви явно гордился тем, что говорил по-русски.

Мы выпили кофе в большом станционном буфете. Там было чисто, тепло и светло — та санитарная скандинавская атмосфера, которая так хорошо сочетается с пейзажем за окном, напоминающем рождественские открытки. Потом мы стояли на платформе под падающим снегом и следили за маневрами локомотива — огромной зеленой игрушки с ярко-красными колесами и красной звездой посередине. Он аккуратно принял состав, от которого уже отцепили финские вагоны.

— Что дальше? — спросил Харви.

— Скоро советская таможня. Сотрудники иммиграционной службы сядут в поезд, чтобы выполнить все формальности, пока мы будем ехать по приграничной зоне. В Выборге к поезду прицепят дизельный локомотив и несколько дополнительных вагонов местного сообщения, следующих в Ленинград.

— Значит, как только я войду в вагон, можно считать, что я устроился так же хорошо, как в самой России?

— Или так же плохо, как в самой России, — сказал я, поднимаясь по ступенькам.

— Плохо? — удивился Харви. — Что у тебя есть такого, чего не могут получить жители Ленинграда?

— Обратный билет в Хельсинки, если речь идет лично обо мне.

Харви толкнул меня под руку, но когда я собрался дать сдачи — так же игриво, как это делается в колледже, — он остановил меня.

— Осторожнее, — сказал он, — я — кормящая мать.

Харви думал, что я забыл о свертке у него под рубашкой, но я не забыл.

Дорога до Ленинграда была длинной. Дневной свет начал меркнуть. Снег все еще шел, и на фоне темнеющего неба снежинки казались очень светлыми. Харви снял пальто и забился в угол. Поезд еле тащился, останавливаясь и трогаясь снова через каждые десять метров, чтобы рабочие могли выполнить какие-то ремонтные работы, посыпать солью места вокруг стрелок и помахать флажками и лампами. Наконец мы остановились в лесу. Через большую, с футбольное поле, просеку тянулась ветка к полуразрушенному сараю и весам-платформе для грузовых составов. Вдоль противопожарной полосы между деревьями ехал большой черный советский автомобиль, осторожно огибая груды шпал и заросли кустов. В этом месте лесная дорога приближалась к железнодорожным путям метров на пятьдесят. Ближе автомобиль не смог подъехать и остановился.

— Итак, это — Россия, — сказал я Харви Ньюбегину.

Я включил настольную лампу, и в ее желтом свете наши лица отразились в окне.

— Ты уверен, — спросил Харви, — что на всем пути к Ленинграду не будет вагона-ресторана?

— Спроси у них, — махнул я рукой. — Ты же на дружеской ноге с русским начальством.

— Разве ты не собираешься напомнить, что это мой последний шанс? — полюбопытствовал Харви.

— Слишком поздно, — сказал я ему, — МВД уже здесь.

Я увидел их через полуоткрытую дверь. Они шли по коридору, как хозяева. С резким стуком отодвинулась дверь.

— Ваши документы, — сказал сержант и козырнул. На них были куртки и рубашки цвета хаки, темные брюки и зеленые фуражки. Сержант мучительно долго изучал паспорт Харви, словно с трудом разбирая почерки и печати. Капитан протянул руку из-за его плеча и выхватил паспорт.

— Ньюбегин? — спросил он.

— Да, — сказал Харви.

— Следуете в Ленинград?

Харви кивнул.

— Пойдете со мной. Захватите вещи. — Капитан повернулся к двери. Сержант щелкнул пальцами, поторапливая Харви. Это выглядело не слишком дружелюбно.

— Я тоже пойду, — поднялся я с места.

Капитан повернулся лицом к купе.

— Вы останетесь в поезде. Мистер Ньюбегин поедет в Ленинград на машине. А вы останетесь в поезде. Приказ, который я получил, разъясняет это четко и ясно.

Сержант втолкнул меня в купе и задвинул дверь. Я услышал, как в коридоре капитан приказал сержанту не подходить близко к Ньюбегину. Очевидно, он не хотел подвергать яйца опасности. Поезд тронулся, проехал еще несколько метров и остановился. Я открыл окно как раз вовремя. Мужчина в капитанской форме спрыгнул на землю и помогал Харви с чемоданом. Между железнодорожными путями и дорогой было метров сорок, и расстояние до «Волги» оказалось изрядным. Ветровое стекло машины посерело от снега, но «дворники» расчистили на нем два блестящих черных треугольничка. За «Волгой» тянулось облачко темного удушливого выхлопного газа, говорящего о качестве русского бензина. Мне даже показалось, что я чувствую его запах через раскрытое окно. Мужчины двигались нарочито медленно, как атлеты при замедленной съемке. Харви оглянулся на меня и улыбнулся. Я прощально помахал ему рукой. Двое русских заторопили его к открытой дверце машины. Может быть, потому, что они шли по глубокому снегу, или потому, что были в тяжелой зимней одежде, двигались они с плавной балетной грацией. Харви снял пальто, взметнув вихрь свежего снега. За его спиной возник сержант, протянувший маленькую картонную коробку для яиц. Я обратил внимание, как пристально шофер «Волги» смотрит на поезд, словно видит его впервые и напуган необычным зрелищем. Скинув пальто, Харви снял пиджак, чтобы достать яйца. Ветер наполнил его рубашку, и она надулась, как парус, а лицо Харви сморш, илось из-за того, что ледяной ветер хлестал мелким снегом. Капитан засмеялся и жестом поторопил его, указывая на открытую дверь теплого автомобиля. Не знаю, что произошло в этот момент, но вдруг Харви — все еще без пиджака и в раздуваемой рубахе — побежал. Он бежал к поезду. Он двигался странными рывками, глубокий снег заставлял его высоко поднимать ноги, как лошадь, которую готовят к рысистым испытаниям. Харви взобрался по насыпи на рельсы, спотыкаясь и скользя по обледенелым шпалам и время от времени опираясь на пальцы правой руки. За ним тянулась цепочка маленьких красных муравьев. Он споткнулся, провалившись глубоко в снег, но снова поднялся и побежал странным дергающимся шагом, шарахаясь и петляя, падая и переворачиваясь в воздухе при падении, отталкиваясь от земли кончиками пальцев и затем выпрыгивая в полный рост, как игрушка «Джек-в-коробочке». Все свое умение Харви вложил в один этот нескончаемый танец. Испытанию подвергалось его умение балансировать, рассчитывать дистанцию, выдерживать темп и скорость, когда он прыгал, скользил и несся по глубокому снегу.

Сержант отбросил пустую коробку и встал в классическую позу стрелка, слегка согнув локоть. Его рука резко дергалась, когда он спускал курок. Харви пытался догнать поезд. Цепочка красных муравьев все тянулась за ним по снегу, и стало ясно, что это крошечные капли крови, разносимые ветром. Капитан высунулся из передней дверцы «Волги» и тоже стрелял в Харви из большого пистолета. Ему никак не удавалось прицелиться, потому что машина прыгала вверх-вниз по глыбам льда, старым шпалам и разному хламу, набросанному вдоль пути.

Поезд громыхнул и дернулся. Харви почти догнал его, но теперь поезд снова удалялся. Машина остановилась там, где автомобильная дорога резко уходила в сторону от железнодорожного полотна. Сержант перестал стрелять. Он одиноко и неподвижно стоял на снегу с пистолетом в вытянутой руке и со склоненной набок головой, как у испорченной Статуи Свободы. Он целился в вагонную дверь. Харви все равно придется лезть по металлическим ступенькам, и когда его рука дотянется до поручней, он будет вытянут в полный рост — отличная мишень даже для пистолета. Поезд снова притормозил, Харви очутился рядом с вагоном и потянулся к поручню. Я хорошо видел, как сержант выстрелил. Пистолет подпрыгнул в его руке почти без звука и дыма.

Он быстро выстрелил несколько раз, не ожидая результата от первой пули. Думаю, Харви не подозревал, что его ждет на ступеньках вагона. Ему повезло. Он поскользнулся. Поскользнулся на шпале или споткнулся о дорожный костыль и растянулся в снегу. Это была редкая удача. Теперь мне стало трудно наблюдать за ним из окна, но когда он выбрался из вмятины в рыхлом снегу, я увидел, что один его локоть красен от крови, а по груди течет содержимое разбитых яиц. Сержанту потребовалось всего десять секунд, чтобы вынуть пустую обойму, извлечь из кармана новую, вставить ее в пистолет и скова встать в удобное для стрельбы положение, но Харви хватило и этого. Он втиснулся в открытую дверь вагона и вполз в тамбур. Когда я бежал к нему по коридору, он полз на животе, извиваясь, как угорь. Поезд со стоном дернулся и начал набирать скорость. Харви медленно дышал, глубоко и шумно втягивая воздух, все тело его содрогалось. Он полз очень медленно и вдруг увидел меня. Он посмотрел на меня тяжелыми полуоткрытыми глазами.

— Боже, я испугался, — сказал он. — Боже!

— Вижу, — сказал я. — У тебя весь живот желтый.

Харви кивнул. Он дышал, используя каждый мускул, чтобы восстановить нормальный ритм.

— Я был уверен, — наконец произнес он, — когда лежал здесь, что этот негодяй пошлет мне последнюю очередь в спину.

— Давай-ка посмотрю твою руку, — предложил я.

— Дать тебе посмотреть руку? — раздельно выговорил Харви. — Ты думаешь, я не понял, что это были твои ребята. Там оказалась надпись, предупреждающая насчет обледенения остряка стрелочного перевода. Так вот — она была на финском языке. Мы еще не выехали из Финляндии. Это были твои парни, переодетые русскими пограничниками.

— Это были американцы, — возразил я. — Они очень грубо работают. Мы бы проделали это лучше, но это были не мы. Дай посмотрю твою руку.

— Что ты собираешься сделать? Уж не закончить ли начатую ими работу?

— Не злись, Харви, — сказал я. — Я здесь ни при чем. Между прочим, я не выдвигал встречных обвинений, когда твои протеже пытались прикончить меня под Ригой.

— Я не имею к этому никакого отношения, — быстро ответил Харви.

— Честное слово, Харви? — спросил я.

Харви заколебался. Он не мог лгать, если давал честное слово. Он мог красть документы, обманывать, мог подготовить убийство Каарна и мужчины в кресле дантиста. Он даже мог приказать убить меня, но, дав честное слово, не мог солгать. Он дорожил своей честью.

— Хорошо. Взгляни на мою руку, — сказал Харви, повернув ко мне разодраный локоть. — Я порезался о дверцу машины.

Из купе проводника доносился храп человека, спящего глубоким сном, а уголком глаза я видел, как по узкой лесной дороге уезжает черная «Волга».

У Харви в чемодане, который остался в купе, нашелся пластырь. Я наложил его на порез.

— Это просто царапина, — успокоил я своего спутника.

Очень скоро нам предстояла встреча с настоящими таможенниками.

26

Ночь мы провели в гостинице «Европейская». На следующее утро вместе позавтракали в буфете ватрушками и сметаной, и я постарался как можно изящнее попрощаться с Харви.

— Проводишь меня в аэропорт? — спросил я. — Я улетаю утренним рейсом.

— И что нас там ждет? Двадцать агентов, готовых скрутить меня, и тюремный самолет?

— Не надо так, Харви.

— «Не надо так, Харви», — передразнил он. — Мне бы следовало прямо сейчас сдать тебя русским.

— Послушай, Харви, — доверительно обратился я к нему. — Только потому, что ты слишком долго играл в электронные игры там, в Техасе, не следует думать, что ты — разведчик. Любой старший офицер советской разведки знает, что я приехал в город вчера ночью на поезде вместе с тобой. Они знают, кто я такой, так же, как и я знаю, кто они такие. Никто из нас не маскируется под париком, не вкладывает в ботинки дополнительные стельки и не рисует планы тайных укреплений врага.

— Я. все это делал, — сказал Харви.

— Да, ты все это делал и потому смог дурачить нас пару недель. Я никого не мог убедить, что такие, как ты, существуют на самом деле, а не только на экранах ночного телевидения.

— У меня найдется, что рассказать им о тебе, чего они еще не знают.

— Только не бейся об заклад, сынок. Послушайся моего совета и притворись немым, потому что мне кажется, что ты скоро освободишься от чар этого города и иллюзий своего происхождения. А когда это произойдет, тебе понадобится какая-нибудь милая дружественная страна, которая тебя примет. Имей в виду, таких стран у тебя остается все меньше — особенно если учесть, что в следующий раз у тебя уже не будет свежих новостей или экспериментальных яиц.

— Это только по-твоему…

— Ничего не говори, — прервал я его. — Возможно, тебе всю жизнь придется жалеть об этом.

— О чем жалею, так это о том, что те парни из Риги не прикончили тебя.

Харви вытер сметану с губ и отбросил салфетку.

— Пошли, — сказал он. — Провожу тебя до такси.

Мы вышли из гостиницы. На улице началась оттепель. Вдоль Невского проспекта шумели огромные водостоки, и дворники сбрасывали с крыш на тротуар лавины льда. Снегоуборочные машины стирали последние следы ночного снегопада, но едва Харви заметил, какие здесь чистые улицы, закружил вихрь снежинок, предвещая новую метель.

Проехали несколько такси. Все были заняты. Один из таксистов, заметив, что мы голосуем, выключил зеленый огонек. Наверное, он торопился домой — во всем мире таксисты спешат домой, когда начинает портиться погода. Харви расстроился из-за того, что не мог поймать мне такси. Кажется, он ожидал приветствий и благодарности всего мира за то, что стал перебежчиком.

— У меня болит голова, — сказал Харви. — Ночью у меня была температура, и порезанная рука болит все сильнее. Держу пари, у меня и сейчас температура.

— Хочешь вернуться в гостиницу?

— Нет, все в порядке, только почему-то темно в глазах. Стоит мне наклониться или просто посмотреть вниз, как в глазах темнеет. Почему так? То есть я хочу спросить, серьезно ли это?

— Дело в том, что вокруг темно, и когда ты наклоняешься, то видишь этот мир таким, каков он есть на самом деле.

— Тебе на всех наплевать, — обиделся Харви. — Я болен.

Но обратно в гостиницу не вернулся. Мы не торопясь шли по Невскому. Проспект был забит людьми в унылых пальто и меховых шапках. Мелькали широкие монгольские лица, невысокие армяне с аккуратными черными усами, морские офицеры в строгой форме и солдаты в высоких каракулевых шапках.

— Американец? — Парнишка в пестром галстуке-бабочке схватил Харви за руку. — Хотите что-нибудь продать… фотокамеру?..

— Нет, — сказал Харви и осторожно высвободил Руку.

Парнишка наткнулся на группу морских офицеров и, уходя, я слышал, как они его отчитывали за приставания к иностранцу.

— Он мне сделал больно, — пожаловался Харви и потер локоть. — Моя больная рука.

Он сделал попытку перейти проспект на красный свет, но я уговорил его подождать.

— Неужели окончательное предназначение человека — подчинение машинам? — спросил Харви и улыбнулся.

Я попытался понять его иронию. Может быть, он намекал на Электронный Мозг ценой в миллиард долларов? Не могу утверждать. И уже никогда этого не узнаю, потому что это была последняя фраза, с которой он ко мне обратился.

Мы стояли на кромке тротуара. Харви поглаживал больную руку, а я высматривал такси.

— Да, — согласился я с его печальным выводом, продолжая поиск зеленого огонька.

— На той стороне улицы больше такси, — сказал Харви в пространство. Мы стояли на углу, наблюдая за быстро несущимся транспортом.

— Вон, — сказал я, — вон там такси…

Харви сошел с тротуара. Раздался визг тормозов, закричал какой-то мужчина, но Харви уже исчез под колесами автобуса. Неуклюжая машина дернулась, а затем, когда сработали тормоза, заскользила по луже пролитого кем-то масла. Бесформенный ком лохмотьев вылетел из-под задних колес. Автобус развернуло и он стал боком поперек дороги. Поверху масляной лужи расплывалась кровь. Из кома под странным углом торчали два ботинка. Водитель выбрался из автобуса на негнущихся ногах. Это оказалась женщина лет тридцати, ее большое крестьянское лицо казалось еще круглее из-за платка, который был туго завязан под подбородком. Она обтирала ладони о бедра и смотрела, как мужчина, который крикнул, наклонился над растрепанным комом и осторожно его ощупал, сняв предварительно свою меховую шапку.

— Мертв, — сказал он.

Водитель заголосила, заламывая руки. Она снова и снова выкрикивала короткую русскую молитву. На мотоцикле с коляской примчались два милиционера и принялись расспрашивать прохожих о происшествии. Один из пассажиров автобуса показал на меня. Когда милиционер обернулся ко мне, я стал протискиваться сквозь толпу. Человек, стоявший за мной, не посторонился и преграждал мне дорогу, пока не подошел один из милиционеров. Милиционер стал что-то говорить мне по-русски, но остановивший меня мужчина показал мне удостоверение. Милиционеры козырнули и повернулись на каблуках.

— Сюда, — позвал меня мужчина. — Я отвезу вас в аэропорт.

Молитва женщины-водителя прерывалась всхлипами. Тело Харви уже достали из-под автобуса, и она увидела его лицо. Я не хотел идти с этим мужчиной, желая успокоить водителя. Я хотел сказать ей, что она не виновата. Объяснить, что она — лишь жертва обстоятельств и случившегося никак не могла избежать. Но размышляя, пришел к выводу, что она, возможно, была виновата. Может быть, как раз Харви оказался жертвой обстоятельств, в которых ни водитель, ни миллионы других людей ничего не делали, чтобы вылечить этот безумный мир. Мир, в котором я горжусь сам собой за то, что остаюсь на своей стороне, и презираю Харви за его странный кодекс чести и за то, что он иногда говорил правду.

— В аэропорт? — снова спросил мужчина.

Один из милиционеров принялся разбрасывать песок, засыпая лужу масла и крови. Водосток заурчал и плеснул на асфальт мокрыми льдинками.

— Да, пожалуйста, полковник Шток, — громко сказал я, ни к кому не обращаясь.

Шток на самом деле вышел из толпы и щелкнул пальцами. С другой стороны улицы наперерез транспорту рванул «ЗИС» и подъехал к нам. Шофер выскочил из машины и распахнул дверцу. Шток пригласил меня в машину. В теплом салоне «ЗИСа» работало радио. Лед на Неве трескался, городские власти предупреждали людей, чтобы они не ходили по льду. Шток велел шоферу выключить радио.

— Лед, — сказал полковник. — О нем я знаю все.

Он вынул из кармана маленькую фляжку и передал ее мне.

— Выпейте. Это рижский бальзам. Согревает.

Я глотнул и закашлялся. Жидкость была густая и такая горькая, что почти невозможно пить.

Но я все-таки отхлебнул еще немного, пока машина разворачивалась в сторону аэропорта, и оглянулся на автобус. Кровь и масло медленно проступали сквозь щедро рассыпанный песок.

Некоторые машины марки «ЗИС» оснащены звуковыми сигналами с особым звуком, чтобы предупреждать постовых милиционеров о проезде важной шишки. У машины Штока тоже был такой сигнал, и шофер гнал через перекрестки без остановок.

— У меня сегодня особый день, — сказал Шток. — Юбилей моей раны.

Он потер плечо.

— Меня ранил снайпер во время финской кампании. Наверное, уложил бы, если бы выпил не так много водки. — Шток засмеялся. — Финские снайперы — мы звали из «кукушками» — редко мазали. Они просачивались на многие километры вглубь за линию фронта, прятались на деревьях и убивали далее генералов. Некоторые из них нахально заглядывали в наши части, обедали в наших полевых кухнях, а затем снова возвращались в свои укрытия. Великолепно. Тот день был такой же, как сегодня. Гололед, небольшой снегопад. Я служил в танковом подразделении. Мы куда-то ехали и увидели группу солдат в форме регулировщиков Красной Армии с нарукавными повязками, которые махали флажками, направляя нас в сторону от дороги. В этом не было ничего необычного, мы часто ездили по полям. Но это оказались финны, переодетые в нашу форму. Мы неожиданно попали под ураганный обстрел. Я ехал в танке с открытой крышкой люка — хотелось видеть, что делается вокруг. Это была ошибка.

Полковник снова потер плечо и засмеялся.

— Это был мой первый день на передовой, — добавил он.

— Не повезло.

— У нас в России говорят: «Первый блин — комом». — Он все еще держался за плечо. — Иногда в холодную погоду сводит мышцы. Врачи на передовой не очень-то умело обращались со шприцем. Вы не поверите, как было холодно в те дни. Военные действия шли даже при сорока градусах мороза, и открытые раны затягивало льдом. Лед — страшная вещь.

Шток достал сигареты, и мы закурили. Шофер сигналил на перекрестках.

— Я знаю, что такое лед, — Шток выдохнул густую струю дыма и ударился в воспоминания. — Во время Великой Отечественной войны я сражался недалеко отсюда. Как-то раз нужно было по льду Ильмень-озера на танках КВ — сорок три тонны — обойти с фланга 290-ю пехотную дивизию фашистов. Сорок три тонны — это триста фунтов на квадратный сантиметр. Лед был великолепен: озеро промерзло почти до самого дна. Но иногда было видно, как лед прогибается, прогибается под страшной тяжестью. Конечно, танки были рассредоточены по всей поверхности озера. Впереди — две реки, где лед хрупкий из-за движения воды. Во время нашей пробной вылазки мы набросали в воду бревен, чтобы они вмерзли в лед и укрепили поверхность. Мы связали танки стальными тросами — как альпинистов, лезущих в гору, — и первые четыре танка прошли по бревнам и льду без проблем, только временами раздавался угрожающий треск. Когда пятый танк был уже на середине пути, лед затрещал, как пистолетные выстрелы. Он стал тонуть, и четыре первых танка с ревом потащили его прямо подо льдом с жутким грохотом. Толщина льда з этом месте была примерно в полметра. Наверное, минуты три танки не могли сдвинуться с места, несмотря на все усилия… — Шток замолчал. Он сжал свои огромные пальцы и щелкнул суставами. — А потом пятый танк с громким ревом показался из-подо льда.

— Но экипаж не выжил бы, пробыв столько времени в ледяной воде.

— Экипаж? — Мои слова озадачили Штока. — Там было много экипажей.

Он засмеялся и какое-то время смотрел мимо меня, вспоминая сбою молодость.

— Всегда находится много людей, — наконец сказал он. — Много людей, готовых следовать за мной, и не меньше, готовых идти за вами.

Мы развернулись у Зимнего дворца. Там стояла дюжина туристических автобусов и длинная очередь любопытных, терпеливо ожидающих, когда смогут увидеть сокровища русских царей.

— Но есть немало и таких, — сказал я, — которые готовы следовать за Харви Ньюбегином…

— Харви Ньюбегин, — медленно произнес Шток, подбирая слова осторожнее, чем обычно, — был типичным продуктом вашей капиталистической системы, разлагающей личность.

— Я знаю одного человека по имени генерал Мидуинтер, — сказал я, — так вот он считает, что Харви — как раз типичный пример вашей системы.

— Есть только один генерал Зима[6], — ответил мне Шток. — И он всегда на нашей стороне.

Машина мчалась по набережной Невы. У другого берега реки я увидел за пеленой падающего снега Петропавловскую крепость и старый крейсер «Аврора». В Летнем саду статуи были упрятаны в деревянные ящики, чтобы не потрескались от холода.

Снег валил все сильнее. Видимость так ухудшилась, что я засомневался, сможет ли вовремя вылететь мой самолет. Сомневался я и в том, что Шток действительно везет меня в аэропорт.

— Харви Ньюбегин был вашим другом? — спросил Шток.

— Сказать по правде, — отозвался я, — даже не знаю.

— Он не слишком верил в западный мир.

— Он вообще ни во что не верил, — сказал я. — Он считал, что вера — это роскошь.

— На Западе вера действительно роскошь, — заметил мой собеседник. — Христианская религия учит вас много работать, не обещая никаких благ при жизни, только за то, что вы проснетесь в раю. Такая вера — непозволительная роскошь.

— А ваш марксизм, — пожал я плечами, — учит вас усердно работать, не обещая никаких благ ни при жизни, ни после смерти, для того, чтобы ваши дети проснулись в раю. Какая разница?

Шток не ответил. Взявшись за подбородок, он рассматривал толпы людей, идущих по тротуару за стеклом машины.

Наконец он нарушил молчание.

— Недавно на одной конференции высокий чин нашей православной церкви заявил, что больше всего надо бояться не мира без Бога, а церкви без веры. Коммунизм сейчас стоит перед подобной проблемой.

Нас не страшит мелочная вражда ваших психопатичных мидуинтеров. Она нам даже помогает. Народ еще сильнее объединяется перед лицом направленной на нас ненависти, но мы боимся потерять чистоту нашего дела внутри самого дела. Мы боимся разувериться в руководстве и поступиться принципами ради политики. Все ваши политические течения — от запутавшихся левых до одержимых правых — давно научились компромиссам. Они отказались от своих первоначальных — пусть далее наивных — целей ради реальной власти. В России мы тоже теперь идем на компромиссы…

Он замолчал.

— Компромисс — это не ругательство, — возразил я полковнику. — Если выбирать между компромиссом и войной, я предпочту компромисс.

— Я говорю не о компромиссе между Востоком и Западом, — сказал Шток. — Я говорю о компромиссе между сегодняшним русским социализмом — мощным, реалистичным и уже всемирным — и социализмом моей юности, юности моего отца — бескомпромиссным, чистым, идеалистичным.

— Вы говорите не о социализме, — повернулся я к Штоку. — Вы говорите о своей молодости. Вы оплакиваете отнюдь не идеалы вашего детства, а жалеете о самом детстве, ушедшем навсегда.

— Возможно, вы правы, — признался Шток.

— Я прав, — уверенно сказал я. — Все, что произошло со мной за последнее время, — итог этой печальной зависти и восхищения, которые почтенная старость испытывает к молодости.

— Ну хорошо, хорошо, — примирительно сказал Шток, — посмотрим. Через десяток лет мы окончательно выясним, какая система может обеспечить лучший уровень жизни. Мы увидим, кто окажется способен совершить экономическое чудо. Увидим, кто и куда будет ездить, чтобы приобрести роскошные товары.

— Приятно слышать, — ответил я, — что и вы поддерживаете идею конкуренции.

— Ты едешь слишком быстро, — сделал Шток замечание шоферу. — Осторожнее обходи этот грузовик.

Затем он повернулся ко мне и тепло улыбнулся.

— Почему вы толкнули вашего друга Харви под автобус?

Мы спокойно смотрели друг на друга. Подбородок у него опять был в порезах, и на нем маленькими темными капельками застыла кровь.

— Вы преступно пытались убить Ньюбегина перед границей, но ничего не вышло. Поэтому вам приказали убить его здесь, в самом центре нашего прекрасного Ленинграда. Не так ли?

Я промолчал и глотнул еще рижского бальзама.

— Кто вы, англичанин? Наемный убийца?

— Все солдаты таковы, — четко сказал я.

Шток задумчиво посмотрел на меня и наконец согласно кивнул. Мы невероятно долго неслись в аэропорт по дороге, которая оборвалась у какого-то странного памятника. Мне так и не удалось рассмотреть его поближе. Мы свернули к служебным воротам аэропорта, шофер остановился перед проволочным заграждением и просигналил. Солдат распахнул ворота, и мы въехали на бетонированную площадку прямо перед ангаром, затряслись по бетону и подъехали к ИЛу-18 с вращающимися пропеллерами.

Шток пошарил в кармане своего черного гражданского пальто и достал оттуда мой паспорт.

— Я забрал его из гостиницы, мистер… — сказал он и заглянул в паспорт. — Мистер Демпси.

— Спасибо, — отозвался я.

Шток не пошевелился, чтобы выпустить меня из машины. Он продолжал болтать, не обращая внимания на воздушную волну от пропеллеров, которая чуть покачивала нашу машину.

— Представьте себе, англичанин, что две мощные армии движутся навстречу друг другу по огромным пустынным пространствам. У них нет приказов, и ни одна из них даже не подозревает, что другая движется навстречу. Вы знаете, как выступают в поход армии? Далеко впереди своих частей движется человек с биноклем, автоматом и счетчиком радиации. За ним тянутся бронетанковые войска, пехотные машины и санитарные подразделения, а уж затем только дантисты, генералы и обоз с икрой для празднования победы. Первыми встретятся самые кончики пальцев этих армий — два не очень умных человека с биноклями, которые при встрече должны будут быстро решить: протянуть друг другу руку дружбы или спустить курок. И в зависимости от того, что они сделают, армии этой же ночью либо разобьют совместный лагерь, где будут делиться водкой и небылицами, либо начнут рвать друг друга на куски самыми эффективными способами, которые изобрел человек. Мы и есть эти самые кончики пальцев, которые принимают решение, — закончил Шток.

— Вы неизлечимый романтик, товарищ полковник, — весело поддразнил я его.

— Наверное, — согласился Шток. — Но я прошу вас больше не использовать номер с переодеванием своих людей в советскую военную форму.

— Даю слово, я ничего подобного не делал.

— Тогда не делайте этого никогда, — сказал Шток. Он открыл дверцу со своей стороны и щелкнул пальцами.

Шофер быстро обежал вокруг машины и придержал дверцу. Я вылез вслед за Штоком. Он посмотрел на меня бесстрастным взглядом Будды и протянул руку ладонью вверх, будто ждал, что я положу что-нибудь в ладонь. Я не пожал эту руку.

Я поднялся по трапу в самолет. В проходе солдат проверял паспорта у всех пассажиров. Я перевел дух только тогда, когда самолет уже летел над холодным морем. И тогда же заметил, что все еще сжимаю в правой руке фляжку с рижским бальзамом. Снег облепил иллюминаторы, как стая саранчи. Оттепели не предвиделось.

ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ Лондон

Была одна старушка,
Под горкою жила.
И до сих пор живет там,
А может, умерла.
Детский стишок

27

— Ответственность — это состояние ума, — сформулировал Долиш. — Конечно, Шток пребывает в ярости — вся его работа пошла насмарку, но с нашей точки зрения все прекрасно. Министр именно так и сказал: «Дело Ньюбегина прошло прекрасно».

Я уставился на Долиша, не вполне понимая, что творится под его седеющей шевелюрой.

— Операция прошла успешно, — повторил Долиш терпеливо, как будто разъяснял ребенку.

— Операция прошла успешно, — сказал я, — но пациент скончался.

— Вы слишком многого хотите. Успех — это тоже определенное состояние ума. Нас призывают только тогда, когда что-то срывается всерьез. Беда нынешних молодых людей в том, что они слишком боготворят успех. Не надо быть таким честолюбивым.

— Вам не приходило в голову, — спросил я, — что Харви Ньюбегин перешел на сторону русских, исполняя приказ ЦРУ или Министерства обороны? Он ведь работал на них. Такое вполне возможно.

— Это не наше дело — просчитывать чужие разработки. Если бы Ньюбегин был еще жив, мы бы ломали головы над тем, как вести себя дальше. Его смерть означает, что опасность миновала.

Долиш подался вперед, чтобы стряхнуть пепел в мусорную корзинку, и замер, словно его осенила новая мысль.

— Вы действительно видели его мертвым?

Я кивнул.

— Это точно было его тело? Вы уверены, что его не подменили? — Он стал наводить порядок на столе.

Какой лее у Долиша извилистый ум!

— Не усложняйте себе жизнь, — сказал я. — Мертвое тело принадлежало Харви Ньюбегину. Если хотите, я изложу это письменно.

Долиш покачал головой. Он скомкал пару листов, вырванных из блокнота, и бросил их в корзину.

— Закрывайте дело, — распорядился он. — Сверьте записи разрозненных папок и передайте все наши материалы завтра утром курьеру из Военного министерства для Росса. Он, возможно, составит из них дополнение к общему делу Пайка. Уточните это по телефону и пометьте нашу карточку о передаче.

Долиш сгреб кучку кнопок, скрепок, тесемок, оставшихся от утренней почты, и выбросил их в корзину. Потом вынул из ящика стола помутневшую электрическую лампочку.

— Почему электрики везде оставляют перегоревшие лампы?

— Потому что им запрещено что-либо выносить из этого здания, — сообщил я Долишу.

Долиш знал это так же хорошо, как и я. Он взвесил лампу на ладони и тоже отправил ее в корзину. Лампа разбилась вдребезги. Не знаю, хотел ли он этого. В натуре Долиша не было привычки ломать вещи, даже если это была испорченная лампочка. Он посмотрел на меня, подняв брови, но я ничего не сказал.


Конечно, дело еще не закончилось. Да оно и никогда не закончится. Это очень похоже на лабораторный опыт: какой-нибудь несчастной мышке вводят препарат, и с сотней поколений этой мыши все опыты прекрасно проходят, а затем неожиданно появляется потомство с двумя головами. Между тем ученые уже провозгласили, что препарат безопасен. Однако они нисколько не удивятся появлению двухголового чудовища.

Что-то подобное произошло и сегодня утром — в девять часов сорок пять минут, когда я только что прибыл в контору.

Я читал письмо моего домовладельца о том, что игра на пианино и пение «Зеленой одежды» далеко за полночь — это нарушение условий аренды. Домовладелец упомянул только одну песню из репертуара Харви, и я не понял, носил его протест политический, музыкальный или социальный характер. Далее, извещало письмо, на улице стоит чей-то небольшой автомобиль, на котором выведены оскорбительные надписи. Не мог бы я помыть этот автомобиль или хотя бы стереть надписи?

— Можно было бы обработать паром, — тем временем рассуждала Джин, — но я думаю, что лучше всего начесаться.

Зазвонил телефон.

— Очень хорошо, — сказала она и повесила трубку. — Машина ждет на улице. Волосы — это очень деликатная штука. Если все время их начесывать, они секутся.

— Какая машина? — спросил я.

— Для поездки в Солсбери. Сначала чувствуешь, что они грубеют и становятся жестче, а потом их концы раздваиваются. — Джин накрутила прядь волос на палец.

— Какая машина?

— Для поездки в Солсбери. Я же сказала. Конечно же, завивка не будет держаться, если волосы как проволока. Я этого не хочу.

— Зачем?

— Вы должны навестить в тюрьме доктора Пайка. Вывод: мне необходим лучший парикмахер. Джеральдо придаст им другую форму, чтобы правильно росли.

— Впервые об этом слышу.

— Все записано в вашем блокноте под таблетками «Алка-Селтер». Больше никаких начесов и, конечно же, никакого пара, пока они скова не станут мягкими.

— Почему вы мне не сказали сразу?

— Я думала, что туда вы посмотрите в первую очередь. Стоит волосам только начать сечься, как это может стать очень серьезной проблемой. Они начинают плохо расти. И я просто не знаю, означает ли…

— Хорошо, извините. Когда я вчера сказал, что мне надо, чтобы вы только печатали и отвечали на звонки, я поторопился. Приношу извинения. Все, что хотели, вы доказали, так что не будем больше препираться. — Я поднялся и запихнул блокнот в портфель. — Лучше поедем со мной. Мне может потребоваться различная информация по этому делу, а вы все помните.

— Правильно, — сказала Джин. — Если бы вы занялись всеми папками по порядку вместо того, чтобы проявить безумный интерес лишь к нескольким и отбросить остальные как ненужные, вы бы тоже знали все досконально. Есть пределы и моему терпению.

— Да, — сказал я.

— А в среду я бы хотела…

— Сделать прическу, — подхватил я. — Хорошо. Ваш намек понят. А теперь поехали, и не давите мне на психику.

Джин подошла к своему столу и взяла запечатанную папку с паролем «Терстоун» и номером. Еле заметно на уголке папки карандашом было выведено имя «Пайк».

— Не следует этого делать, — сказал я, показывая на пометку. — На Саус-Адли-стрит и так бесятся из-за двух наших папок, на которых карандашом были написаны имена. Это серьезное нарушение секретности. Никогда больше так не делайте, Джин.

— Я этого и не делала, — ответила Джин. — Это, между прочим, написал мистер Долиш.

— Поехали, — повторил я.

Джин сообщила на коммутатор, куда мы отправляемся, предупредила Алису, чтобы на нас не готовили утренний кофе, заперла копирку, ленту и все прочее в сейф, подкрасила губы, переобулась в удивительно изящные туфли, и мы наконец поехали.

— Почему Пайк оказался в Солсбери?

— Он находится на лечении в военной тюрьме как больной с расстройствами психики. Заперт он крепко. Они не очень-то хотят, чтобы далее мы виделись с ним, но Долиш настоял на встрече.

— Особенно мы, насколько я знаю Росса.

Джин ползала плечами.

— Но Росс не может держать его взаперти больше месяца, — сказал я. — Не может вообще держать его у себя, если тот лечится добровольно.

— А он лечится не добровольно, — ответила мне Джин. — Он протестует против лечения, как настоящий сумасшедший. Росс дал ему подписать пачку всяких бумаг, и Пайк случайно сообразил, что подписал в числе прочих просьбу о прохождении комиссии КВМВ — Королевских военно-медицинских войск. Они его комиссовали и прямиком отправили е тюрьму. Он устроил погром в камере, и теперь его держат в палате для психических больных. Росс вцепился в него, как ненормальный. Похоже, что Пайк пробудет там до тех пор, пока не удостоверится, что агентурная сеть Мидуинтера полностью обезврежена. Росс, видите ли, взорвался из-за яиц из Портона. Кабинет был очень раздражен. Там все поняли правильно и объяснили, что именно мы таскали для него каштаны из огня.

— Росс, должно быть, был в восторге, — заметил я не без некоторого удовольствия. — Итак, что же я должен буду сделать в Солсбери? Тоже что-нибудь подписать?

— Нет, — ответила Джин. — Вы должны уговорить Пайка написать письмо жене и посоветовать ей уехать из страны.

— О-хо-хо.

— Да. Кабинет отчаянно озабочен тем, чтобы не допустить еще одного шпионского процесса в этом году. Американцы и так уже сильно усложнили нам жизнь. А любительская шпионская сеть Мидуинтера вызовет колоссальный скандал, и общественность Штатов начнет давить на власти, чтобы США не делились своими секретами с Англией.

— Ага, поэтому миссис Пайк должна присоединиться к огромной армии людей, которых тайно переправляют на Восток до того, как парни из Специальной службы, раздуваясь и пыхтя, доберутся до них с ордерами на арест. Специальная служба все равно докопается до того, что происходит. Это лишь вопрос времени.

— Вопрос времени, — подтвердила Джин, — когда «Дейли Уоркер» догадается об этом.

Мы забрали папки с записями КВМВ в Лоуа-Бэрракс-Уинчестер и остановились позавтракать в Стокбридже. Оттуда до Солсбери было уже рукой подать.


Образно выражаясь, белые пальцы зимы сжали горло земли. На деревьях — никаких признаков листьев, голые ветви. Коричневая глинистая почва отполирована до блеска мокрыми ветрами. Тихие и спокойные фермы и деревни выглядят такими заброшенными, будто уже и не ждут прихода весны. Тюрьма находилась на дальнем краю долины. Это была единственная максимально защищенная психиатрическая тюрьма, которая подчинялась только армии. Перед нами возникли современные светлые здания, во дворе — огромная абстрактная скульптура и два фонтана, которые включают, когда сюда направляется какая-нибудь важная шишка. Вдоль всей подъездной дороги — клумбы, сейчас коричневые и пустые. Размером и формой эти клумбы были похожи на свежие могилы. Вообще это местечко было в духе Кафки — слишком просторное для людей. К тому же здесь сильно пахло эфиром.

У главного входа нас поджидал секретарь начальника тюрьмы, размахивая огромной папкой в оберточной бумаге. Это был невысокий, по-женски красивый мужчина. Его пальцы непрестанно двигались, как будто были вымазаны чем-то липким и он пытался освободиться от этого липкого. Он протянул мне свою дрожащую маленькую ручку и позволил ее пожать. Затем он поприветствовал Джин и встал в боевую стойку, вооружившись экземпляром тюремных правил, который я подписал. Джин нанесла ответный удар нашими документами и сделала прямой выпад паспортом Пайка. Человечек отпарировал запиской начальника тюрьмы, которую до того придерживал. Джин отступила, подписав бумагу своими инициалами, но затем нанесла встречный удар папкой Росса из Военного министерства. Секретарь подписал ее скромной завитушкой, когда Джин сделала дополнительный выпад фотокопией нескольких министерских протоколов, которые не имели к этому делу никакого отношения. Она правильно оценила своего противника, ибо тот сдался, даже не дочитав их до конца.

— Очень удобная комната для допросов, — предложил нам секретарь какое-то помещение.

Комната явно была оборудована подслушивающим устройством.

— Мы поговорим в его камере, — сказал я. — Может, вы пришлете туда чай?

— Хорошо, — согласился секретарь. — Мне так и сообщили, что у вас свои методы допроса.

Он улыбнулся, показывая, что не одобряет этого. Я долго ждал, что он произнесет «Это очень необычно», но он так ничего и не сказал. Мы проследовали по главному коридору в кабинет старшего надзирателя. В кабинете сидел мускулистый мужчина с цепью для ключей на поясе, свисавшей до колен. Он взглянул на нас из-за стола так, как будто и не сидел здесь специально в ожидании нашего приезда.

— Отведите этих людей в третье крыло «особого наблюдения», — распорядился секретарь. Он вручил надзирателю тонкий листок желтой бумаги, тот самый, который я подписал.

— Вы вернете мне пропуск до того, как леди и джентльмен выйдут из главных ворот, — предупредил секретарь, повернулся к нам и защебетал, объясняя: — Иначе вас не выпустят.

— Все в порядке, Дженкинс? — снова обратился он к надзирателю.

— Да, сэр, — успокоил его Дженкинс.

Секретарь подал нам беспокойную маленькую ручку.

— Это очень необычно, — не удержался я наконец.

— Да, — сказал он и ушел, похмыкивая.

Дженкинс отпер шкаф с документами.

— Не хотите ли чаю? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, пожалуйста, — ответила Джин.

— Я захвачу для вас сахар, — сказал он и, открыв шкаф, вынул сахарницу. — Приходится запирать. А то таскает ночная смена.

Третье крыло предназначено для заключенных, которые требуют постоянного внимания, и находится в стороне от других зданий.

Мы вошли в ворота современной конструкции. Двор был пуст, никаких признаков садовников или охраны. Психиатрическая тюрьма очень напоминала современную начальную школу, из которой удалили всех нарушителей дисциплины. Кругом было слишком чисто. Ограда была выполнена так, чтобы не вызывать ощущения тюремной решетки. Но расстояние между прутьями не позволяло пролезть сквозь нее даже ребенку. Постоянно раздавалось клацанье и бряцание ключей. Проходя мимо каждой двери, Дженкинс нараспев произносил, для чего предназначена очередная комната: столовая, комната для общения, комната отдыха, учебный класс, библиотека, физиотерапия, электрошоковая терапия. Дженкинса явно держали специально для посетителей. К камере Пайка вел коридор, натертый до блеска. По стенам были развешаны репродукции с картин импрессионистов, а на стене возле его камеры висела деревянная рамочка с прорезями, куда были вставлены карточки с его именем, номером, цветная карточка для капеллана о вероисповедании больного, и карточка особой диеты (никакой). Я обратил внимание, что там, где было написано «приговор и категория», карточка отсутствовала.

Мы вошли в маленькую и светлую камеру Пайка. Окно — и это самое странное для тюрьмы — находилось достаточно низко, чтобы можно было видеть окружающий пейзаж. Во дворе завывал ветер, но в камере было тепло. Стены, выкрашенные в кошмарный желтый цвет, а на полу — такого же цвета узкая циновка. На стене — правила тюремного (или больничного) распорядка, напечатанные микроскопическим шрифтом. На другой стене — распятие, фотографии дома Пайка, его жены и королевы. Фотография королевы — цветная. Больничная кровать, треугольная раковина и туалет с льющейся водой. Возле кровати — небольшая лампа с абажуром в стиле барокко с красными кистями. Когда мы вошли, Пайк читал книгу «Клаудиус Первый». Он сунул между страниц папиросную бумагу вместо закладки и положил книгу на стол.

Надзиратель вступил в роль.

— Пститель к тбе, Пайк, стъять смрно, н швлись, внманье, — изрек он.

Пайк явно понял этот странный язык, потому что замер и весь обратился в слух.

На нем была поношенная военная форма. Надзиратель подошел к Пайку и обыскал его. Ничего угрожающего в том, как он это сделал, не было. Он обшарил его одежду, как мать, которая очистила свое дитя от котелка опрокинутой каши и теперь хочет убедиться, что он совершенно опрятен.

Дженкинс повернулся ко мне.

— Две чашки чая — вам и леди, — сказал он совсем другим голосом. — Сахар я положу на поднос. Заключенному чай принести?

— Это было бы чудесно, — ответил я.

Когда надзиратель вышел, Пайк посмотрел на меня.

— О себе вы позаботились, не так ли? — спросил он.

— Я деловой человек, Пайк, — сказал я ему. — Будь моя воля, я бы просто доставил вас к советскому посольству и обо всем бы забыл. Если вы не будете усложнять мне жизнь, я попробую быть беспристрастным, насколько смогу.

— Тогда, во-первых, вам надо услышать…

— Я дам вам знать, что и когда я захочу от вас услышать, — перебил я. — В любом случае, вами сейчас занимаются военные, и ко мне вы не имеете никакого отношения.

— Что же вы тогда хотите? — Пайк потрогал пуговицы. Выяснив, что все они застегнуты правильно, он вызывающе уставился на меня.

— Я здесь для того, чтобы сообщить: если ваша жена надумает уехать из страны, ей никто не станет чинить препятствий.

— Вы очень добры, — раздраженно сказал Пайк.

— Давайте не будем водить друг друга за нос. Мы знаем, что на прошлой неделе она получила еще одну — могу добавить, последнюю — партию украденного вируса, отвезла его в Хельсинки и вчера вернулась в Англию. Хотя ваша жена думала, что делает это для американцев, яйца должны были попасть к русским. К счастью, они никуда не попали.

— Русские, — презрительно протянул Пайк. — Здесь мне порассказали много всяких смешных историй, но ваша — смешнее всех. Я — американский агент и работаю на секретную американскую организацию «Аргументы за свободу».

— Пора перейти на прошедшее время, — посоветовал я Пайку. — И давно уже пора вашей напичканной лекарствами голове сообразить, что кража из правительственного учреждения повышенной секретности — серьезное преступление, даже если ваша жена собиралась сварить эти яйца всмятку и съесть их с хлебом и маслом.

— Угрожаете, да? — спросил Пайк. Он расстегнул карман куртки, словно собираясь достать из него записную книжку. — Я всех вас сведу в Олд-Бейли. Центральный уголовный суд в Олд-Бейли разберется. Мне говорят, что заключенные психбольные не имеют права на подачу прошения министру внутренних дел или министру обороны. Но я собираюсь обратиться в Парламент, а если понадобится, то и в Палату лордов.

Слова вылетали из Пайка ровно и быстро, как будто он уже много раз проговаривал их себе вслух, даже если и сам в них не верил.

— Вы никуда и ни с чем не будете обращаться, Пайк. Ну подумайте, о чем вы говорите? Если бы я сейчас отпустил вас, и вы ушли… ну, куда угодно, в Британскую медицинскую ассоциацию, к знакомому члену парламента или к вашей мамочке… поведали бы им небылицу о том, что случайно вступили в армию, а военная разведка изловила вас и заточила в сумасшедшем доме. Думаете, кто-нибудь в это поверит? Все однозначно решат, что вы — псих, Пайк, и это подтвердит военный врач-психиатр, которого направят, чтобы освидетельствовать вас. Прежде чем вы поймете, что происходит, на вас наденут смирительную рубашку. Тогда вы начнете сопротивляться, кричать, вопить, что вы невиновны и здоровы, и все окончательно убедятся, что вы чокнутый.

— Ни один психиатр, — важно сказал Пайк, — не позволит втянуть себя в такое грязное дело.

— Вы наивны, Пайк, — возразил я. — Наверно, это и подводит вас все время. Военный психиатр только подтвердит диагноз своих коллег. Вы сами врач, Пайк, и знаете, что обычно врачи соглашаются со своими коллегами.

Для убедительности я сделал паузу. Джин восхищалась мной.

— Разве вы сами никогда не покрывали чей-нибудь неправильный диагноз, — продолжил я свои аргументы, — и не соглашались с ним? Именно так поступит и любой психиатр. Особенно если прочитает ваше досье.

Я постучал по обложке.

— Здесь сказано, что, выдавая себя за врача, вы поставили под угрозу жизнь четырнадцати человек.

— Это грязная ложь, — уже с отчаянием сказал Пайк. — Вы же знаете. Боже мой, все это происки дьявола. Три дня назад здесь появился мужчина, который настаивал, чтобы я признался, что некогда был артиллерийским офицером в Кувейте. На прошлой неделе они заявили, что я — подпольный акушер. Меня пытаются свести с ума. Но вы-то знаете всю правду.

— Я знаю только то, что зафиксировано в вашем досье, — сказал я. — Вы играли в любительскую мальчишескую игру в шпионов. К сожалению, в этой игре легко покалечиться. Многие из ваших товарищей по команде куда интереснее вас. А теперь к делу. Куда ваша жена хотела бы уехать?

— Никуда.

— Как хотите. Но имейте в виду, что после ее ареста ребенка, скорее всего, отдадут под защиту закона. Он окажется в сиротском доме. А ваша жена получит как минимум семь лет.

Я убрал все документы обратно в портфель и закрыл его.

Пайк уставился на меня безумными глазами. С трудом можно было узнать в нем человека, которого я встретил в кабинете на Кингз-Кросс. Волосы, которые были когда-то тщательно прилизаны и отливали стальным цветом, теперь были похожи на мятую вату и пестрили сединой. Глаза глубоко запали, а протесты больше не сопровождались бурными жестами. Сейчас он напоминал человека, который дублирует звук в фильме, но никак не может добиться убедительности.

Я предложил ему сигарету и когда чиркал спичкой, наши взгляды встретились. В них не мелькнуло даже искорки доброжелательности.

— Да… хорошо… у нас есть родственники в Милане… Она могла бы поехать к ним.

— Вот бумага, — сказал я, — напишите ей письмо и предложите, чтобы она немедленно поехала в Милан. Число не ставьте. Постарайтесь ее убедить. Если она не скроется в течение ближайших дней, я не смогу воспрепятствовать ее аресту.

— Другое ведомство, — саркастично протянул Пайк.

— Другое ведомство, — подтвердил я и протянул ему ручку и бумагу. Когда он закончил письмо, я налил ему чашку чая с двумя кусками сахара.

28

Джин печатала материалы по организации Мидуинтера.

— Какое прелестное название, — вдруг остановилась она. — Тропа Любящего. Почему это место так называется?

— Просто некий человек по имени Оливер Лавинг — то есть любящий — перегонял по этой тропе скот с техасских пастбищ к железнодорожной станции Шайенн.

— Прелестное название, — повторила Джин. — Мне кажется, что именно любовь — это то, в чем все они знали толк. Вот и Генерал Мидуинтер любит Америку. Сильно любит, хотя и не очень умно.

— Мягко сказано.

— А миссис Ньюбегин? Знаю, вам она ненавистна. Но я уверена, что именно любовь заставила ее пресмыкаться перед Мидуинтером и давить на Харви, чтобы он добился успеха.

— Это привело его к воровству. Так вы представляете себе успех?

— Я просто пытаюсь их понять…

— Миссис Пайк и миссис Ньюбегин — одного поля ягодки. Жесткие, агрессивные, практичные, они обращались со своими мужьями, как директор театра с новым поп-певцом. Вы работаете с материалами этого дела целый день и могли бы понять, что подобные женщины почти никогда не думают о политике, решая свои проблемы. Они мотивированы биологически, а биология есть биология. Женские особи живучи. Забросьте их в Пекин, и через шесть месяцев каждая из них будет обладать большим домом, прекрасными кимоно и мужем, которым можно командовать с помощью дистанционного управления.

— Но что же все-таки случилось с Харви Ньюбегином? У его пульта полетел предохранитель?

— Харви любил молодость. Подобно многим людям, которые домогаются чужой молодости, он на самом деле просто хотел избавиться от своих воспоминаний. Хотел начать все с начала — с помощью брака или с помощью предательства — ему было все равно.

— Я думаю, что в этом была вина его жены: он почувствовал, что попался в ловушку.

— Каждый из нас чувствует себя в ловушке. Таким образом мы пытаемся оправдать свою свинцовую судьбу, надеясь на свой золотой потенциал.

— Вы мне напомнили, — сказала Джин. — Я должна возобновить вашу подписку на «Ридерз Дайджест».

Я соединил пятнадцать скрепок в аккуратную цепочку, но когда потянул ее, третья с конца скрепка изогнулась и отцепилась. Очень забавно.

— Но почему Харви перебежал к русским? — спросила Джин. — Я до сих пор не пойму.

— Он был неуравновешенным человеком, и мир слишком сильно даиил на него, — сказал я. — Я не могу найти правдоподобное объяснение его поступку. Он не был ни коммунистическим шпионом, ни революционером или хотя бы подпольным марксистом. Такие люди не становятся ни тем, ни другим, ни третьим. Дни политических философов миновали. Люди больше не предают свою страну ради идеала, а действуют в соответствии с сиюминутными проблемами. Они делают что-либо только потому, что им нужен новый автомобиль, или потому, что боятся увольнения, или любят молоденькую девушку, или ненавидят свою жену, или просто потому, что хотят от всего этого избавиться. Никакого особенного мотива никогда не бывает, я бы знал. Обычно за этим — куча хлама из оппортунизма, амбиций и добрых намерений, которые не осуществились. Это дорога в ад…

— А что же ваш золотой потенциал говорит о Сигне? Неужели только секс-приманка — и все?

— Нет, — сказал я. — Вы же знаете… молодых девушек.

— Нет, — безо всякого выражения сказала Джин. — Это вы знаете.

— Сигне — молодая девушка, которая вдруг обнаружила, что она — красивая женщина. Те же самые мужчины, которые раньше с ней совершенно не считались, вдруг стали ее поджидать и ловить каждое ее слово и движение. Власть. Она немного пьянит, но ведь это так естественно. Сегодня она безумно влюблена, а завтра уже разлюбила. Чудесный легкий флирт, а Харви воспринял его всерьез. Но Харви тоже был актером и поэтому получал удовольствие от игры.

— Я просмотрела медицинское свидетельство о смерти Каарна, — сказала Джин. — Хельсинкские полицейские утверждают, что он был убит тонким заостренным предметом. Рану нанесли сверху вниз правой рукой из-за спины…

— Я знаю больше, чем они, — перебил я. — Он был убит булавкой от женской шляпы. Эту булавку воткнула девушка-левша, которая обнимала его, лежа с ним на кровати… Вот и получилась такая рана. Русский курьер умер от такой же раны за пять месяцев до смерти Каарна. Так же умерли еще несколько человек. Сигне любила пересчитывать мужские позвонки.

— А следы одежды на зубах? — деловито выспрашивала Джин.

— У всех свои причуды…

— Боже мой, — сказала Джин. — Вы хотите сказать, что Харви Ньюбегин не соврал и она действительно была штатным убийцей в организации Мидуинтера?

— Похоже, что так, — ответил я. — Вот почему старик Мидуинтер поинтересовался, были ли у нее личные отношения с Харви. Он рассчитывал использовать ее против Харви.

— Что с ней теперь будет?

— Долиш надеется, что Сигне Лайн и миссис Пайк будут работать на нас.

— Но это шантаж.

— Грубое слово, но если мы предложим им работу, им будет очень трудно отказаться.


Итак, Росс из Военного министерства нашел способ держать доктора Феликса Пайка в заключении, обойдясь без публичного суда. Но даже Росс не мог представить дело так, будто и миссис Пайк тоже вступила в армию и тоже сошла с ума. Мы с Россом заключили негласное соглашение, что миссис Пайк достанется нам. Мы хотели держать ее под наблюдением и в дальнейшем завербовать.

Росс, конечно, не стал бы нарушать уговор, но он знал много способов, как обойти его. В пятницу днем до нас дошли вести, что Специальная служба заинтересовалась судьбой миссис Пайк. Мы усмотрели в этом ловкую руку умелого негодяя Росса.

— Умелый негодяйчик, — сказал я, несправедливо принизив его таланты.

Джин захлопнула папку и достала большой конверт. В нем лежали два билета на самолет и пачка американских долларов.

— Долиш хочет, чтобы вы посадили миссис Пайк в самолет. — Она посмотрела на часы. — Сегодня вечером люди из Специальной службы предъявят ей ордер на арест, так что вам все-таки придется пустить в ход письмо от Пайка. Вы должны уложиться за час. Так что поторопитесь.

— Ненавижу такие гнусные поручения.

— Я знаю.

— Должен отметить, что вы полны сочувствия.

— Мне платят не за то, чтобы я сочувствовала, — сказала Джин. — Но я не могу понять, почему вас всегда так раздражает ваша работа? Все просто и ясно: надо посадить миссис Пайк на самолет, пока ее не арестовали. Мне казалось, что вам нравится изображать доброго самаритянина.

Я взял билеты и запихнул в карман.

— Вы можете поехать со мной, — предложил я, — и понять, какое чертовское наслаждение можно от этого получить.

Джин пожала плечами и назвала шоферу адреc Пайка.

Бестертон-виллидж — это нагромождение архитектурных стилей, от просто обтесанных камней с деревянными рамами до лже-георгианского, примером которого был дом Пайка.

Два обгорелых верхних окна переоборудованного сарая, в котором жил Ральф Пайк, напоминали о недавнем пожаре. Сейчас на дорожках уже не было машин, не было слышно музыки, а в доме не было заметно никаких признаков жизни.

Я позвонил. Дверь открыл слуга-испанец.

— Да?

— Мы к миссис Пайк.

— Нет дома, — нелюбезно буркнул слуга.

— Тебе лучше бы выяснить, где она, — сказал я, — пока я не занялся проверкой твоего разрешения на работу.

Он нехотя впустил нас. Мы уселись на диван в стиле «честерфильд» с множеством сидений. Пока испанец разыскивал свою хозяйку, мы рассматривали резьбу по слоновой кости, старинные табакерки с забавными стихами, серебряные чернильные приборы и ножи для разрезания конвертов. У камина лежала такса, свернувшись, как сухой кренделек, между тщательно начищенных каминных щипцов. Слуга вернулся.

— Миссис Пайк вот здесь, — сказал он и протянул мне ярко-оранжевую открытку.


«Частная начальная школа Бестертон-виллидж приглашает родителей и друзей на великолепное представление. Дзинь-дзинь-дзинь.

Выступают ученики частной начальной школы Бестертон.

Начало представления в 7 часов вечера. Вход — с 6.30.

Вход свободный.

Выставка серебра в фонд местных благотворительных обществ.

Приходите пораньше.

Кофе и легкие закуски — недорого.

Учителя с радостью ответят на вопросы родителей.

ЖДЕМ ВАС»


— Пошли, Джин, — сказал я.

Уже угас последний луч дневного света, и холодный ветер завывал в телефонных проводах. Огромная янтарная луна, как светофор, предупреждала об опасности беспечную вселенную. В канаве квакали жабы и где-то совсем рядом ухал домовый сыч.

Джин взяла меня под руку. Она была настроена романтично.

Когда рождался ты, сова кричала,
Безвременье вещая, плакал филин,
Псы выли, ураган крушил деревья…[7]

— продекламирована она.

— Единственный раз, — поддался я настроению моей спутницы, — я окунулся в драму Шекспира, когда играл роль Призрака отца Гамлета. Сигналом к моему выходу служила реплика Марцелла: «Гляди, вот он опять». Входит призрак и навязчиво маячит на сцене, пока кто-то не произносит: «Стой! Отвечай! Ответь! Я заклинаю!». Призрак уходит, не произнося ни слова.

— Таким образом вы отрабатывали линию поведения на много лет вперед, — сказала Джин.

— У Призрака есть реплики, — парировал я. — Например: «Настал тот час, когда я должен пламени геенны предать себя на муку». И еще — «Так похоть даже в ангельских объятьях пресытится блаженством и начнет жрать падаль»[8], но им не понравилось, как я это произносил, и они поставили за сценой парня, который вещал мои слова через металлический рупор…

Частная начальная школа помещалась в большом доме, названном когда-то «Фермой». Территория вокруг была разделена на прямоугольники, в каждом из которых стоял современный дом. Огромная надпись «ЧАСТНАЯ НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА БЕСТЕРТОНА» была приколочена к главным воротам, чтобы привлечь юных жителей деревни, не желавших смешиваться с детьми из бедных семей.

У дверей сидела дама в меховом пальто.

— Вы отец? — спросила она, когда Джин и я вошли.

— Мы над этим активно работаем, — сказал я. Она сурово улыбнулась и разрешила нам войти.

В коридоре пахло учебниками и сырыми тряпками для мела. Стрелка-указатель была нарисована на стене от руки. Мы вошли в дверь с табличкой «СЦЕНА ТЕАТРАЛЬНОГО ЗАЛА» и уткнулись в кулисы. Из зала доносился монотонный звук пианино. Миссис Филиппа Пайк нашлась за сценой. Я передал ей записку от мужа, и она посмотрела на меня долгим взглядом, прежде чем развернуть листок. Прочитав записку, она совершенно не удивилась.

— Я никуда не поеду, — заявила она. За кулисами было так темно, что я едва различал ее лицо. За ее спиной, на сцене, маленькая девочка стояла в зеленых лучах рампы. У нее были крылья с блестками. Когда девочка двигалась, крылья хлопали, переливаясь в зеленом свете огней.

— Вы поступите мудро, если последуете совету мужа, — сказал я. — Возможно, ему проще судить о ситуации.

Девочка на сцене декламировала:

Порою, когда
Придут холода,
Что делать малиновке
в роще, бедняжке?[9]

— Я так не думаю, — возразила миссис Пайк. — Вы говорите, что он в тюрьме. Это не слишком подходящее место, чтобы судить о чьем-либо положении, кроме своего собственного.

— Я не говорил вам, где он, я только передал от него послание.

Девочка почти рыдала:

К амбару податься
И там согреваться,
Под крылышко спрятав
головку, бедняжке!

Огни рампы вспыхнули розовым светом, когда девочка спрятала голову под нейлоновое крыло.

— Все довольно просто, — терпеливо объяснял я. — Вот билеты на самолет для вас и для вашего сына до Милана. Если вы успеете на этот рейс, я оплачу ваши расходы и вы еще получите достаточно денег на одежду и прочее, чтобы не тратить время и не заезжать домой. Кстати, возможно, ваш дом уже находится под наблюдением. Если вы этого не сделаете, мы проводим вас домой, когда вы выйдете отсюда, и вас заберут в тюрьму.

— Думаю, вы просто выполняете приказ, — сказала она. — Только и всего.

— Но не бездумно, миссис Пайк, — подчеркнул я. — И в этом вся разница.

Девочка на сцене завертелась, держа голову под крылом. Я видел, как шевелились ее губы, отсчитывающие повороты.

— Я вам не доверяю, — сказала миссис Пайк.

Маленький мальчик, одетый игрушечным солдатиком, с огромными белыми пуговицами на мундире и с двумя красными пятнами на щеках, подошел к миссис Пайк и дотронулся до ее руки.

— Сейчас моя очередь, мамочка, — сказал он.

— Правильно, дорогой, — ответила миссис Пайк.

Маленькая девочка на сцене махала большим фонарем из папье-маше, а рампа светила на нее синим прожектором.

Девочка продолжала:

Близок ли путь до Вавилона?
Эдак миль пятьдесят.
Так я к ночи попасть сумею?
Еще и вернетесь назад!

Вспыхнул свет. Лицо миссис Пайк вдруг осветилось, и Теперь его можно было хорошо рассмотреть. Девочка сделала реверанс. Послышались аплодисменты. Зрители сидели так тихо, что я и не догадался, что всего лишь в нескольких сантиметрах за перегородкой находилось человек шестьдесят.

— У тебя есть чистый платок, дорогой? — спросила миссис Пайк.

— Да, — сказал маленький Нигель Пайк, игрушечный солдатик. Девочка раскраснелась. Она, смеясь, подбежала к краю сцены, откуда ее снял отец.

— По местам, игрушечные солдатики, — скомандовал какой-то мужчина. — Где Единорог?

Мужчина влез на сцену, расставил Нигеля и его друзей и скрылся за грудой карликовых парт.

— А я не доверяю вам, — сказал я миссис Пайк. — Я тоже был на прошлой неделе в Хельсинки.

Игрушечные солдатики, лев с лейкопластырем на коленке и единорог с плохо привязанным рогом выстроились на сцене. Заиграло пианино. Один из солдатиков взмахнул мечом, а остальные забубнили в унисон:

Вел за корону смертный бой
Со Львом Единорог,
Гонял Единорога Лев
Вдоль городских дорог.

Лев и единорог стучали деревянными мечами и рычали, как борцы, которых показывают по телевизору.

Миссис Пайк смотрела на ярко освещенных детей невидящим взглядом.

— Вам лучше поторопиться с решением, — посоветовал я. — Давайте я постараюсь разъяснить.

На часах было 7.45.

— К настоящему моменту ордер на ваш арест, вероятно, уже готов. Но так как мы находимся в Бэкингемпшире, потребуется время на телефонные переговоры, чтобы согласовать вопрос об аресте с начальником полиции графства. Думаю, что у вас в запасе всего часа два. После этого они перекроют порты и аэропорты страны. Эти билеты не будут стоить ни пенса, когда спецслужба лондонского аэропорта получит ваши данные.

Одни из солдатиков пел:

Кто подавал им черный хлеб,
А кто давал пирог,
А после их под барабан
Прогнали за порог.

Миссис Пайк смотрела на сына. Мужчина на другом конце сцены очень громко шептал из-за кулис.

— Давай, единорог, — доносилось до нас. — Давай, беги вокруг дерева…

— Единорог слишком долго ел сливовый пирог, — заметил я.

— Да, — согласилась миссис Пайк. — И на репетициях тоже…


— Это выше моего понимания! — воскликнул Долиш.

Камин в его кабинете был доверху завален углем, и он еще одолжил обогреватель, но все равно было холодно. Долиш протянул к огню руки.

— Вы прошли через здание лондонского аэропорта с ребенком, наряженным игрушечным солдатиком? Не знаю, что можно было сделать глупее. Конечно же, на паспортном контроле на вас обратили внимание. Когда объявят тревогу, они это вспомнят.

— Да, — покорно согласился я, — но зато миссис Пайк с малышом уже покинули страну.

— …наряженный игрушечным солдатиком… — в раздумье повторил Долиш. — Ну можно ли придумать что-нибудь приметнее? Вы что, не могли хотя бы накинуть на него пальто?

— Где бы я достал пальто для маленького ребенка в восемь часов вечера между Бэкингемом и Слау?

— Учитесь импровизировать, — сказал Долиш. — Где ваша хваленая находчивость?

— Мне столько раз приходилось ей пользоваться, — ответил я, — что запасы начали истощаться.

— Нет, нет, — дал задний ход Долиш, — кое-что вы еще соображаете. Но игрушечным солдатиком!.. Когда Росс возражал против вашей поездки в Солсбери, я сказал ему: «Он, может быть, немного придирчив, он, несомненно, держится вызывающе, он, возможно, в чем-то и заблуждается. Но он не дает нам всем соскучиться!» О чем вы думали, когда направлялись к сектору «Ал Италиа» через весь аэропорт с игрушечным солдатиком?

— Я думал, как мне повезло, что он не вырядился единорогом.

— Единорог, — сказал Долиш, — понятно…

В окне за его спиной я увидел крошечную голубую полоску, проглядывающую сквозь серые тучи. Наверное, весна все-таки скоро наступит.

ПРИЛОЖЕНИЕ 1 Советские военные округа

Советский Союз разбит на двадцать три военных округа. Важнейшие из них — Московский, Ленинградский, Прибалтийский, Белорусский, Киевский и Приморский (включая Дальневосточный). Сюда также относятся Группа войск в Германии, а также Польская армия, в которой до сих пор большинство офицеров — русские. Некоторые из них даже не говорят по-польски.

Каждым военным округом командует Военный совет, получающий приказы непосредственно из Министерства обороны. Командование каждого военного округа почти полностью самостоятельно. Военный округ имеет даже тактические военно-воздушные силы.

Военно-морские и военно-воздушные соединения дальнего действия имеют свои собственные системы округов и получают приказы из Москвы. Но, как и КГБ, где служит полковник Шток, питанием, жильем, машинами, горючим и т. д. их снабжает местный военный округ.

ПРИЛОЖЕНИЕ 2 Советская разведка

Советские разведывательные подразделения не только очень сложные, частично дублирующие друг друга по своим функциям организации, но они еще и постоянно меняют название и подчинение. Например, МВД (ранее — НКВД) было некогда самой могущественной из всех подобных организаций, и визит сержанта МВД мог испугать простого армейского полковника. У МВД имелись свои военно-воздушные силы, танковые войска, интендантская служба и служба связи. Сегодня сержант МВД — всего-навсего человек, заглядывающий под ваше сиденье в поисках контрабанды, когда вы пересекаете советскую границу. Обычно рядом с ним находится офицер, который присматривает, правильно ли он это делает. Среди многих других разведывательных подразделений в СССР существуют подразделения при МИДе, КПСС, ВВС, ракетных войсках, армейские подразделения разведки.

Однако основные из них можно выделить в три группы:

1. МВД. Называлось ЧК, ГПУ, ОГПУ и НКВД. После смерти Сталина Министерство внутренних дел (МВД) стало заниматься разведкой главным образом на тактическом уровне. В его ведении находятся: патрулирование на автодорогах, дорожно-транспортная служба, пожарная охрана и милиция.

Оно также занимается всеми видами регистрации: брака, рождения, смерти, оформлением водительских прав, выдачей виз и паспортов, включая дела иностранцев.

В штабе каждого пограничного округа есть свои разведывательные подразделения, докладывающие о сопредельной территории. В настоящее время самое важное подразделение — ГУВД — отвечает за внутренние проблемы безопасности.

2. Военная разведка Генерального штаба подчиняется Главному разведывательному управлению (ГРУ). В каждом армейском соединении есть отдел ГРУ, подчиняющийся военному совету ГРУ. На вершине ГРУ — сети ГРУ в западных странах. Знаменитые ветераны разведки — полковник Заботин по делу Гудзенко в Оттаве, Александр Фут (автор знаменитой книги «Учебник для шпионов») и Рихард Зорге из Токио. ГРУ также контролирует специальный «Отдел исследований», который занимается изучением документов, опубликованных на Западе. Этот отдел предоставляет информацию, в первую очередь техническую информацию, для ее использования в России. За прошедшее десятилетие этот отдел — несмотря на отсутствие романтического ореола вокруг подобной деятельности — получил значительно больше качественной информации, чем все остальные службы вместе взятые.

3. Главное подразделение советский разведки — КГБ. При Берии Комитет существовал как МГБ — министерство государственной безопасности, но был реформирован в Комитет государственной безопасности. Одновременно были предусмотрены и защитные механизмы в его управлении, чтобы предотвратить появление нового Берии или даже советского Гувера, которые могли бы использовать КГБ в борьбе за личную власть. По имеющимся сведениям, Иностранное Управление — ИНУ — контролирует примерно 75 процентов всей советской разведсети за рубежом. Розенберг и полковник Абель — сотрудники ИНУ, как и Петров, Хохлов, Растворов и другие. В КГБ имеется целый ряд подразделений: КРУ — контрразведка, СПУ — специальное политическое управление, следующие по значимости после ИНУ. В КГБ имеется специальный отдел, который следит за положением в армии. Он называется ГУКР, который часто именуют «старшей контрразведкой», а его функции часто путают с функциями КРУ, упомянутым ранее. Однако за Советской Армией следит именно ГУКР. До 1946 года ГУКР назывался СМЕШем, что означает «Смерть шпионам», и управление было частью Министерства обороны.

Функции и полномочия каждой из этих разведывательных организаций подвергаются изменениям. Хотя среди советских разведывательных организаций широко распространено злословие в адрес друг друга, как, впрочем, и среди западных разведок, есть значительное различие: никто не видит ничего необычного в том, что одно из подразделений может передать свою сеть агентов команде соперника по приказу сверху. Человек, который на этой неделе работает на КГБ, на следующей неделе может работать на ГРУ, даже не подозревая об этом. В любом случае, как я уже говорил, он может при этом думать, что работает на Америку или Францию. Так что если вы занялись скромным сверхурочным шпионажем, помните о том, что вы, возможно, работаете на своих идеологических противников. Послушайтесь совета профессионалов: занимайтесь этим только ради денег.

ПРИЛОЖЕНИЕ 3 Частные разведывательные организации

Такие организации бывают самых разных форм и видов. Большинство из них — организации эмигрантов, как, например, Украинская социалистическая партия — антикоммунистическая группа, созданная в Мюнхене. Есть также Национально-трудовой союз (НТС), который действует с начала тридцатых годов. Он состоит из белоэмигрантов, дезертиров из Советской Армии и бывших солдат-власовцев. Он особо заинтересован в засылке людей в СССР с целью пропаганды, так как существует мнение, что население СССР постоянно находится на грани восстания. Говорят, НТС связан с Бюро Гелена и ЦРУ, чего автор подтвердить не может из-за отсутствия доказательств. Одна из групп НТС была заброшена на парашютах на советскую территорию в апреле 1953 года, но суд над членами этой группы состоялся гораздо позже, потому что советская разведка боялась подвергнуть опасности жизнь своего агента по имени Георг Мюллер, проникшего в НТС в 1948 году. На суде, в частности, говорилось, что членов группы обучали в школе в Старнберге стрельбе, работе с рацией, подделке документов, организации саботажа и прыжкам с парашютом. НТС издает газеты «За Россию» и «Наши дни». НТС также руководит Международным научно-исследовательским центром, изучающим коммунистические методы борьбы.

Когда эта книга находилась на стадии верстки и корректуры в гранках, из тюрьмы на Лубянке в московский городской суд был доставлен мистер Джеральд Брук, преподаватель из Лондона, которого судили за подрывную деятельность и пропаганду, связанные с НТС. Он был приговорен к одному году тюрьмы и к четырем годам в трудовой колонии строгого режима. Мистер Энтон Бишоп, британский дипломат, был выслан из Москвы, потому что, как утверждали советские власти, также был связан с НТС.

Самая знаменитая частная разведывательная организация — «Крестовый поход за свободу», возглавляемая Юджином Холманом («Стандарт Ойл-Эссо», Нью-Джерси), которая управляет радиостанцией «Свободная Европа» и пресс-службой этой радиостанции. Радио «Свободная Европа» имеет 28 передатчиков и более тысячи сотрудников. Некоторые считают, что радио «Свободная Европа» причастна к событиям венгерского восстания 1956 года.

Другая организация — международная служба компании «Информейшн Фаундейшн Инк.», возглавляемая отставным полковником ВВС Эмоссом на средства одного из бизнесменов-миллионеров. Информационное бюро «Запад» — частное газетное агентство, которое занимается воссозданием подробной картины жизни в ГДР на основе материалов прессы, радио, туризма и правительственных источников.

ББК 84.7 США А 72


Все права па перевод и оформление принадлежат фирме «Змей Горыныч». Перепечатка допускается только с письменного разрешения фирмы «Змей Горыныч».


АНГЛО-АМЕРИКАНСКИЙ ДЕТЕКТИВ Том 2


М.: «Змей Горыныч», 1993.—639с.

ISBN 5-85912-020-6


A

4703040100—020

M796(03)—93

Без объявл.


ББК 84.7 США


ISBN 5-85912-020-6


«Змей Горыныч», 1993


ЛЕН ДЕЙТОН

МОЗГ ЦЕНОЮ В МИЛЛИАРД

Перевод с англ. Е. Ворониной

Лит. обработка С. Мнацаканяна

Редактор Е. Холина

Примечания

1

Как и многие современные шпионские термины, этот идет от немецкого выражения, в переводе означающего «снять брюки», то есть раскрыться, что ты агент, и попытаться завербовать человека для своей организации. Более старый термин — «момент истины». (Прим. автора).

(обратно)

2

Цвета акций: зеленые, синие, белые.

(обратно)

3

В разведке существует обычай проверять, не находится ли человек под наблюдением. С тем, кто оказывается чист, можно вступать в контакт. Время проверки не ограничено инструкциями. Она длится до тех пор, пока не становится ясно, что за ним нет «хвоста». О человеке, за которым следят, говорят, что он «харкает кровью». (Прим. автора).

(обратно)

4

«Сиюминутные потребности» — понятие из коммунистического жаргона, означающее ненужные для общего дела пролетариев потребности, уступки в классовой борьбе ради личных удобств. (Прим. автора).

(обратно)

5

Стихи в переводе С. Маршака.

(обратно)

6

Midwinter, winter — зима (англ.).

(обратно)

7

Б. Шекспир. «Король Генрих VI», пер. Е. Бируковой.

(обратно)

8

В. Шекспир. «Гамлет», пер. Б. Пастернака.

(обратно)

9

Здесь и далее стихи и переводе С. Маршака.

(обратно)

Оглавление

  • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Лондон — Хельсинки
  •   1
  •   2
  •   3
  • ЧАСТЬ ВТОРАЯ Лондон
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  • ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Хельсинки
  •   8
  •   9
  •   10
  • ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Ленинград — Рига
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  • ЧАСТЬ ПЯТАЯ Нью-Йорк
  •   15
  •   16
  • ЧАСТЬ ШЕСТАЯ Сан-Антонио
  •   17
  •   18
  •   19
  • ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ Нью-Йорк
  •   20
  • ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ Лондон
  •   21
  •   22
  •   23
  • ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ Хельсинки — Ленинград
  •   24
  •   25
  •   26
  • ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ Лондон
  •   27
  •   28
  • ПРИЛОЖЕНИЕ 1 Советские военные округа
  • ПРИЛОЖЕНИЕ 2 Советская разведка
  • ПРИЛОЖЕНИЕ 3 Частные разведывательные организации