Освободители (fb2)

- Освободители (пер. Е. Богачева, ...) (и.с. Историческая библиотека) 2.34 Мб, 697с. (скачать fb2) - Роберт Харви

Настройки текста:



Роберт Харви «Освободители»

Борьба за независимость в Латинской Америке. 1810-1830 ОТ АВТОРА

Мысль написать эту книгу пришла мне в 1990 году в городе Сьюдад-Боливар. Раньше этот город назывался Ангостура. Именно отсюда после нескольких неудачных попыток Симон Боливар начал освобождение Южной Америки. Сьюдад-Боливар находится на берегу реки Ориноко, в том месте, где она поворачивает на восток. Это самый высокорасположенный по течению порт, способный принимать морские корабли. Сьюдад-Боливар — красивый город, сохранивший черты колониальной архитектуры, центр огромного, но малонаселенного района. Его главные исторические достопримечательности — дворец правительства и соборная площадь.

Впервые я посетил Южную Америку в 1975 году, будучи молодым журналистом, и этот континент сразу же покорил меня. Здесь соседствуют потрясающая красота и неприкрытое уродство, местные жители отличаются добротой, достойной восхищения, и ничем не объяснимой жестокостью. То было время революций, гражданских войн, государственных переворотов и военных репрессий — событий одновременно трагических и впечатляющих.

Именно в 70-е годы здесь сформировалась замечательная плеяда журналистов, представлявших самые разные политические направления: Ричард Готт из «Гардиан», Хью О’Шоннеси из «Файнэншл таймс», Алан Райдинг из «Нью-Йорк таймс», мой предшественник в «Экономист» Роберт Мосс и, наконец, Изабель Хилтон из «Индепендент».

Мое отношение к этому прекрасному и непредсказуемому континенту сформировалось под влиянием сэра Раймонда Карра из колледжа Святого Антония в Оксфорде. Он положил начало исследованиям Латинской Америки в нашей стране. Мой интерес к этому региону в дальнейшем возрос, чему в немалой степени способствовали Джон Роупер и Джон Хардинг, выпускавшие латиноамериканские информационные бюллетени. Неоценима также поддержка Хью Томаса, специалиста по истории права Кубы, которому я очень признателен.

Благодарю и журналистов, работавших в Южной Америке и всегда готовых прийти на помощь, — это Роберт Кокс, Джимми Бернс, Сарита Кендал, Пол Элман, Сью Брэнсон, Брайан Гоулд, Мэри Хелен Спунер и Сьюзан Морган.

Начиная с 1975 года я много путешествовал по Латинской Америке, побывал в каждой стране. Мои впечатления об этих поездках описаны в книге «Бушующее пламя» («Fire down below»). Меня увлекла история стран, расположенных в этом регионе. Я изучал биографию Боливара и других известных государственных деятелей Южной Америки, на протяжении двух столетий формировавших политику на континенте. Их деятельность поразила меня — так же, как выносливость и героизм простых людей, жестокость и фанатичная увлеченность.

В то время на английском языке было очень мало работ по истории Латинской Америки периода борьбы за независимость. Книга Сальвадора де Мадарьяги «Боливар», переведенная на английский язык почти пятьдесят лет назад, несмотря на все ее достоинства, устарела. К тому же первоначально эта работа предназначалась для школьного чтения. В ней явно ощущался «испанский взгляд» на события времен освобождения Латинской Америки. Единственной книгой о Боливаре, доступной мне, была его биография, изданная в Соединенных Штатах.

На английском языке почти ничего нет и о Миранде и Сан-Мартине. Единственная книга об императоре Бразилии Педру I написана в жанре художественной прозы. Особняком в этом ряду стоит глубокое научное исследование Тимоти Анны, посвященное Агустину де Итурбиде. Ее работа, несомненно, внесла серьезный вклад в изучение истории Латинской Америки. Стивен Клиссолд написал книгу об О’Хиггинсе. Достаточно подробно описаны жизнь и деятельность Томаса Кокрейна, но лучшей биографической работой все же остается «Морской волк» Яна Гримбла.

Находясь в Сьюдад-Боливаре, я решил написать книгу о выдающихся деятелях Латинской Америки, опираясь в основном на испанские и португальские источники. Понимая, что биографический жанр связан для автора с определенными ограничениями, я все же решился на это, поскольку очень хотел, чтобы об этих замечательных людях и событиях узнало как можно больше людей.

Я благодарен всем тем, кто поддерживал меня в моем начинании и делился своими знаниями, в частности Альберто Тамеру, Роберто Кампосу, сэру Джону Уре и Роберту Фасейю из Бразилии; Роберту Коксу из Аргентины; Пабло Хальперну, Херману Кубильосу, Пас Суберкасо, Прието, сэру Реджинальду и леди Секондэ из Чили; экс-президенту Перу Педро Бельтрану; Сарите Кендал из Колумбии; Гилесу и Сандре Фитц-Херберт из Венесуэлы; Алану Райдингу, а также Бернарду и Мерседес Дербишир.

Хочу также сказать спасибо Раймонду и Марии Бьянке Эйрэ, профессору сэру Раймонду Карру, Дж. В. Бруксу, виконту Монтгомери Аламейнскому, Дэвиду Хоуэлу и другим за их терпение. Благодарю Брайана Бидхэма, Гордона Ли, Тревора Гроувуа, лорда Мойнихэма, журнал «Экономист», газету «Дейли телеграф» и «Колин Мойнихэм ассошиэйтс» за финансовую поддержку, а также Сальвадора де Мадарьягу, Джона Эдвина Фэгга и Тимоти Анну за разрешение цитировать их работы.

В заключение хочу поблагодарить Гильона Айткена за ценные советы, дотошных и эрудированных редакторов Лиз Робертсон и Роджера Хадсона, мою незаменимую ассистентку Дженни Томас и ее мужа Джефри; а также Гейл Пиркис и Кэролайн Вестмур из издательства Джона Мюррея; Джеймса Льюиса — за поддержку и понимание; Кристину, Ричарда, Эмму и всех наших друзей в Мейфоде, мать и сестру — за моральную поддержку, а также моих самых внимательных критиков Джейн и Оливера — за помощь.

Я стоял там, где величественная река Ориноко платит дань Богу воды. Я исследовал таинственные дебри Амазонки и стремился к вершинам Вселенной. Я смело шел по пути Кондамина и Гумбольдта. Ничто не могло остановить меня. Я вдыхал холодный воздух льдов. Я покорил сияющие вершины Анд, где не ступала еще нога человека. Охваченный божественным порывом, я пошел дальше Гумбольдта, и снега Чимборасо потускнели. Ведомый божественным духом, я достиг конца своего путешествия.

Видение явилось мне. В моей душе зажглось всесильное пламя. Мной овладел Бог Колумбии, и Время предстало предо мной…

«Я покровитель Столетий. Я могущественнее смерти. Я вижу прошлое и будущее, а настоящее находится в моих руках. Кто ты? Человек или герой? По какому праву ты так возгордился? Или, может, ты думаешь, что стоять на вершине созидания — благородное дело?» Охваченный ужасом, я ответил: «О Время! Может ли простой смертный, поднявшийся так высоко, быть гордым? Мне вознесли все почести. Я поднялся выше всех людей. Я повелевал земле под моими ногами. Я протягивал руки и прикасался к Вечности…»

Бог Колумбии ответил мне: «Смотри и запоминай все, что ты увидишь. Расскажи своим собратьям о физических и нравственных законах мира. Передай людям то, о чем поведали тебе боги».

Видение исчезло.

Зачарованный, я лежал на огромном бриллианте. Издалека всесильный голос Колумбии вернул меня в реальность. Медленно подняв тяжелые веки, я вновь стал человеком из плоти и крови. Я заново родился для того, чтобы рассказать вам о своих наваждениях.

Симон Боливар,

1823 год («Мое видение на вершине Чимборасо»)

ПРОЛОГ

Весной 1781 года на горной равнине недалеко от города Куско, столицы древних инков, испанцы привязали высокого мужчину за руки и ноги к четырем лошадям и заставили смотреть, как умирают его близкие. Жену, маленьких детей и лучших друзей зарубили у него на глазах. Он не мог даже кричать: ему вырезали язык. Однако страдания мужчины продолжались недолго. Прозвучал сигнал, испанцы пустили лошадей, и они разорвали тело несчастного.

Хосе Габриэль Кондорканки (Тупак Амару II) был казнен эмиссаром Испанской империи Хосе де Арече за то, что возглавил одно из самых крупных восстаний против Испании за последние двести тридцать лет.

Образованный и просвещенный Кондорканки был индейцем только наполовину. Он захватил испанского губернатора (коррехидора) и убил его.

Кондорканки носил синий бархатный костюм, отороченный золотой каймой, красную бархатную накидку, треуголку и изображение солнца вокруг шеи.

Он возглавил восстание нескольких сот тысяч индейских племен кечуа, амара и арауканов против европейских захватчиков. В 1537 году сто шестьдесят тысяч индейцев держали осаду Куско в течение десяти месяцев. И все-таки испанская кавалерия, поддержанная шестидесятитысячным ополчением, сломила сопротивление повстанцев. Кондорканки стал жертвой предательства. Жестокость, с которой подавлялось восстание, должна была убедить всех, что власть Испанской империи сильна как никогда.

Однако не пройдет и пятидесяти лет, и Испанская империя исчезнет без следа. Та же участь постигнет и Португалию — Бразилия освободится от ее господства.

Несколько выдающихся военачальников и политических деятелей Латинской Америки положили начало ее борьбе за независимость от Испании.


Во времена Тупака Амару II Латинская Америка была поделена на четыре вице-королевства: Новая Испания, Новая Гранада, Перу и Ла-Плата.

Бразилия находилась под господством Португалии. Вице-королевство Ла-Плата подразделялось на Буэнос-Айрес (территория современной Аргентины), Асунсьон (современный Парагвай), Чукисаку (Боливия) и Восточную Республику Уругвай. Самое богатое и сильное вице-королевство Перу занимало территорию между Куско и Чили.

Мексика была могущественной и богатой страной, но ее южные территории оставались плохо освоенными, люди там жили бедно, а уровень преступности был высок. Северные области Мексики, занимавшие тогда современные Калифорнию, Нью-Мексико, Техас и Флориду, были практически безлюдны. Высокогорные равнины вокруг Кито и Санта-Фе-де-Боготы — труднодоступные, но процветающие земли. Каракас тоже являлся богатой территорией с умеренным климатом в отличие от ужасающе жаркого на основной части Венесуэлы.

В колониальной Бразилии поселения располагались лишь на побережье. Буэнос-Айрес был крупным торговым центром, где велась активная контрабандная торговля с европейскими странами. Испания, находившаяся на большом расстоянии, не могла контролировать этот процесс.

На севере Ла-Платы, Тукумана и Чукисаки находились процветающие колониальные города. Чили было удаленным поселением, насчитывавшим около полумиллиона человек.

Центром всего региона, еще богатого, но уже начинающего угасать, являлось вице-королевство Перу. Благодаря разработкам серебра там был создан роскошный город Лима, где тяжелый подневольный труд индейских бедняков обеспечивал благосостояние паразитической и разваливающейся на глазах экономики Испанской империи.

Перу в то время очень влиятельная страна. Она мешает торговать даже Буэнос-Айресу и требует, чтобы все коммерческие операции с Испанией проходили через порты Тихого океана. Добраться туда можно было морем, а затем сушей — через Панамский перешеек, либо только морем через мыс Горн дважды в год с конвоем из испанских военных кораблей. Товары для Буэнос-Айреса перевозились по суше из Лимы в Потоси через Анды. На то, чтобы покрыть расстояние в три тысячи миль, уходило три месяца. Только двум испанским портам — Кадису и Севилье — было разрешено торговать с Испанской Америкой. Товары продавались в пять-шесть раз дороже их стоимости. Торговля с другими странами строго запрещалась.

Контрабандная торговля процветала в устье реки Параны и в бассейне Ориноко. Британский путешественник капитан Бэзил Холл так описывал свои впечатления от путешествия по Латинской Америке:

«Основная задача американских колоний Испании заключалась в поставке драгоценных металлов для испанской короны. Если бы испанцы могли обойтись в этом деле без коренных жителей, используя только диких лошадей и скотину, колониальная система была бы идеальной. К большому сожалению испанцев, коренных жителей Южной Америки не удовлетворяли те продукты, которые они получали из Испании. Это заставило индейцев обратиться к помощи других стран. И те не заставили себя ждать, организовав мощную систему контрабандной торговли. Ведущие позиции в ней принадлежали голландцам, португальцам, французам, англичанам и позднее — североамериканцам… Европейцы экспортировали в Новый Свет только товары и инквизицию. Достижения европейской культуры оставались недоступными для индейцев. Многие иностранцы при помощи взяток и других уловок проникали в страну. Это способствовало развитию интеллектуального обмена, что очень огорчало испанцев, управлявших колониями только с применением грубой силы».

Основной задачей Испанской империи было производство серебра и обеспечение условий для экспорта испанских товаров. Реализовать это она могла, только установив иерархическую, авторитарную систему в колониях. Политические и военные должности занимали только коренные испанцы. Им подчинялся класс мелких торговцев, испанцев низкого происхождения. Их презирали богатые и высокопоставленные белые аристократы-креолы. Креолами называли потомков испанских и португальских поселенцев, живущих в Латинской Америке. Этот колониальный класс господствовал над растущим профессиональным классом, положение человека в котором напрямую зависело от расового происхождения. Индейцы-метисы (рожденные от смешанных браков с испанцами) занимали более высокое положение, чем дети чернокожих и белых. Чистокровные индейцы находились на иерархической лестнице выше, чем чернокожие. Свободные чернокожие в социальном отношении были выше рабов.

В Испанской империи существовало давнее противоречие между политическими и коммерческими интересами, с одной стороны, и религиозными — с другой. Это смягчило деятельность испанской инквизиции в Латинской Америке. Ее целью было просвещение невежественных. Как правило, она принимала сторону обвиняемого. В 1520–1829 годы инквизиция в Испанской Америке рассмотрела всего лишь шесть тысяч обвинений, то есть в среднем менее двадцати в год. Сожжению подверглось всего около сотни человек. Некоторые были замучены в тюрьмах, большинство же оправдали и освободили. В Европе инквизиция действовала более жестоко.

Защищая индейцев, церковь пыталась повлиять на законодательство. Однако в начальный период колониальных завоеваний ее обвиняли в подавлении религиозных верований коренного населения. Так называемые законы Бургоса, принятые в 1512 году, обеспечивали самоуправление индейцев на церковных землях. В 1537 году папа Павел III объявил индейцев полноценными людьми, достойными обращения в христианство.

Это поворотный момент в истории колонизации Латинской Америки. До сих пор испанцы относились к индейцам как к неполноценным людям. Не было ничего предосудительного в совращении индейских женщин (даже у Кортеса была индейская наложница), но дети, рожденные от таких связей, относились к более низкой, чем испанцы, касте метисов. Великий защитник индейцев священник Бартоломе де Лас Касас отстаивал их интересы в Европе, но в областях, не контролируемых испанской церковью, существовала колониальная система наказаний, репрессий, принудительного труда, грабительского налогообложения и рабства.

Испанцы принуждали индейцев работать в шахтах по схеме поочередного исполнения коллективных работ, которая называлась «мита» и была распространена в Древнем Перу. На шахтах индейцы зарабатывали в два раза меньше, чем в сельском хозяйстве. Их обязывали носить определенную одежду.

Индейцы могли получить образование только в гуманитарной области. Точным наукам их не обучали. Испанцы утверждали, что они обращались с индейцами менее жестоко, чем во времена древних империй майя, ацтеков и инков, но даже если сказанное правда, это не оправдывает жестокости испанцев по отношению к коренным жителям Америки.

Довольно долго церкви удавалось сохранять большое количество образцовых общин, в которых гуманно обращались с индейцами. В Чили монахи-капуцины основали подобные поселения для арауканских племен. Они успешно выполняли свою миссию в Новой Гранаде, особенно в бассейне Ориноко.

Значительным явлением стала иезуитская редукция, распространившаяся по границам современного Парагвая, Уругвая и Аргентины. Монахи-иезуиты селились вместе с индейцами. Это было церковное государство внутри государства. В сорока восьми иезуитских поселениях жили несколько сот тысяч человек. Иезуитские поселения были вполне жизнеспособны с экономической точки зрения и управлялись гуманными методами.

Однако через некоторое время эти поселения привлекли внимание бразильских работорговцев (бандейрантес), сумевших захватить больше половины индейского населения. Остальных иезуитам все же удалось спасти. Монахи спрятали индейцев в труднодоступной местности за водопадами Игуасу. Миграция продолжалась пять лет: с 1627 по 1631 год. Иезуитская редукция подкупала колониальную кастовую систему и бросала вызов политической мощи государства, поэтому ей оказывалось противодействие. В 1768 году после изгнания иезуитов из Испании редукция в Латинской Америке также стала сходить на нет. Великий эксперимент просвещенного управления в Испанской Америке закончился.

Любая попытка преобразовать автократическую общественную систему таит опасность ее уничтожения. Несмотря на множество вполне справедливых обвинений, имперская система Испании действовала весьма эффективно и достигла впечатляющих результатов. Испании удавалось избегать серьезных военных конфликтов. Это обеспечило ей безбедную жизнь. Девять десятых испанского импорта из Латинской Америки составляло золото и серебро. Количество слитков драгоценных металлов, которыми располагала в то время Испания, составляло примерно половину всего мирового запаса.

Испанская империя просуществовала в общей сложности триста лет. Впечатляющий срок. Дольше продержалась только Римская империя. Португалия и Нидерланды также оказались долгожителями по сравнению с Испанской империей, но их присутствие в колониях было незначительным и ограничивалось слаборазвитой системой торговых постов.

Жестокая эксплуататорская административная система Испанской империи оказалась весьма эффективной. Индейские восстания, подобные тому, что поднял Тупак Амару II, подавлялись легко. Казалось, колониальному владычеству Испании в Америке не будет конца. Однако сам факт антиколониальных выступлений в Испанской Америке свидетельствовал о нарастающем недовольстве.

Первым реформатором испанской империалистической системы стал образованный и энергичный король Карл III. После войны за испанское наследство (1701–1714) на троне империи утвердились представители французской королевской династии Бурбонов. В периоды правления Филиппа V и Фердинанда VI стали осуществляться давно назревшие реформы.

Откупная система взимания налогов была заменена централизованным налогообложением. Появилась новая государственная должность интенданта — чиновника, контролирующего администрацию агломерата полунезависимых республик, входивших в состав Испании. Вдвое уменьшилось количество провинциального дворянства. Началось формирование рыночной системы экономики. Искусство переживало новый подъем.

Карл III, взошедший на испанский престол в 1759 году, с виду был простоватым толстяком, но во время его правления Испания находилась в руках способных, энергичных политиков. Один из них — маркиз де Сонора. Он провел административные реформы в Испанской Америке. Беспечной автономии колоний был положен конец. Налоги на табак и торговые пошлины увеличены. Товары из Испании переполнили внутренний рынок колоний, в то время как экспорт из Америки подавлялся высокими пошлинами. Мексиканская текстильная промышленность была разорена. Доход приносили только серебряные шахты Мексики.

Вполне возможно, что именно Сонора стал инициатором изгнания семисот иезуитов из Мексики. Оставшиеся без своих духовных пастырей тысячи последователей иезуитов подняли восстание против колонизаторов. Сонора жестоко расправился с ними. При нем Испания колонизировала Калифорнию, вплоть до Сан-Франциско, и отвоевала у Французов Новый Орлеан.

Преемник Соноры — Антонио Мария де Букарели провел серию общественных реформ. Образованные креолы были увлечены модными идеями реорганизации государственного управления, коммерции, сельского хозяйства, промышленности, науки и политики. Они не хотели мириться с тем, что ими управляют безродные чиновники из Испании, и с тем, что экономики их стран так жестоко эксплуатируются европейцами. К концу XVIII века мятежные настроения, направленные против колониальных властей, распространились по школам, университетам и салонам местной аристократии, но до настоящего переворота было еще далеко.

Геополитические устремления Испании в конце концов привели к ослаблению связей с ее американскими колониями. В 1761 году Испания выступила на стороне Франции в Семилетней войне против Великобритании. Последствия этого шага оказались для нее тяжелыми: были потеряны Манила на Филиппинах и Гавана; британцы оккупировали Москитовый берег в Гондурасе, залив Кампече на полуострове Юкатан и Ямайку.

В 1763 году после мирных переговоров в Париже Испания возвратила себе Манилу и Гавану, но вынуждена была уступить Британии Флориду. Испания также получила от Франции половину Луизианы — за военную помощь.

Восстание североамериканских колоний против Британии кардинально изменило расположение сил на мировой арене. Столь серьезные проблемы британской короны не могли не радовать Карла III. Однако испанский премьер-министр, близкий друг Вольтера Конде де Аранда опасался, что независимость северных колоний создаст неприятный прецедент. И вскоре Испания и Франция вторглись на территорию североамериканских колоний. Испанский флот угрожал британским кораблям. А солдаты Карла III оккупировали Флориду.

В 1783 году по Версальскому мирному договору Флорида, Гондурас и Менорка отошли к Испании. Казалось, угроза, исходившая от Британии, миновала. Во Франции последствия Семилетней войны сказались через шесть лет, когда грянула Французская революция. Независимость Северной Америки, полученная в 1776 году, кое-кому на юге не давала покоя. Опасения Аранды оправдывались. Британия, зализав раны, настроилась отомстить Испанской империи.

В 1788 году умер Карл III. На испанский трон взошел его сын — Карл IV. Мягкому, приятному в обхождении Карлу IV не хватало политического чутья, которым обладал его простоватый отец. Однако его жена Мария Луиза Пармская обладала сильным характером, и он полностью подчинился ее воле. Мария Луиза имела дурную репутацию нимфоманки, но это не мешало ей успешно управлять испанской политикой.

Фаворитом Марии Луизы был Мануэль Годой, молодой солдат из испанской провинции Бадахос. При помощи своей покровительницы он очень скоро стал маршалом, а в 1792 году, в возрасте двадцати пяти лет, — премьер-министром, затем и генералиссимусом. Мануэль Годой обладал весьма привлекательной внешностью, вздорным нравом и непомерным честолюбием, однако благодаря ловкости и умелому политиканству сумел подчинить себе приходящий в упадок испанский королевский двор.

Ослабление Британии, независимость Соединенных Штатов, упадок некогда процветавшего испанского двора и, наконец, Французская революция 1789 года кардинально изменили историческую картину мира. Сначала это негативно отразилось на испанском абсолютизме, но когда Испания сменила прежний умеренный курс на революционный, ее статус в американских колониях на какое-то время вновь повысился. Жители колоний не хотели иметь ничего общего с цареубийцами и санкюлотами. Разразившаяся война между потомками французских аристократов и мулатами Гаити застала их врасплох. Вскоре началось восстание пятисот тысяч черных рабов, жестоко отомстивших и французам, и мулатам. Порядок в колонии удалось восстановить бывшему рабу, ставшему государственным деятелем умеренного толка, Франсуа Доминику Туссен-Лувертюру.

Тем временем Карл IV делает неловкую попытку спасти Людовика XVI. «Вознаграждение» последовало незамедлительно: Франция объявила Испании войну. Французские войска вторглись на территорию Испании и установили революционное правление во всех захваченных городах.

Война против Франции сплотила Испанию и ее американские колонии. Казалось, империя вновь обрела силу. Британцы теперь стали союзниками Испании. Ни интриг, ни угроз с их стороны больше не наблюдалось.

Годой был очень напуган французской интервенцией. Но падение режима Робеспьера и возобладание умеренных элементов на политической арене Франции ободрили его, и в 1795 году он предложил Франции заключить мир. Этот неуклюжий поступок перечеркнул все достижения французской дипломатии, предпринятые за последние четыре года, пока Годой находился у власти.

Уступив Франции Санто-Доминго, соседнюю с Гаити территорию в западной части острова Эспаньола, Годой не успокоился и продолжал угождать французам. Провел в Испании несколько революционных реформ, аналогичных французским. Его атакам подверглись инквизиция, церковные привилегии. В стране возникла угроза перераспределения земли, были сняты все запреты на революционную пропаганду.

В результате Годой стал терять симпатии внешнеполитических союзников и все еще сильного испанского колониального класса, представители которого с большим подозрением относились к французским амбициям на Карибских островах. Его уступки Франции вызвали распространение революционных идей в стране. Французский уклон в политике Испании вновь возродил ее старую вражду с Британией, что было чревато определенными опасностями.

Британцы попытались было помешать торговле Испании с ее колониями. Колонисты начали незаконно торговать с Великобританией и Соединенными Штатами, восполняя таким образом свои потери от высоких торговых пошлин, установленных Испанией. Британцы высадились в Пуэрто-Рико и Центральной Америке, оккупировали Тринидад. В 1797 году у острова Сент-Винсент испанский флот был разбит британцами. После этой победы взошла звезда адмирала Горацио Нельсона.

На протяжении трех лет жители Испанской Америки с презрением наблюдали за нарастающей слабостью Испании.

К тому же колонисты испытывали чувство обиды за несправедливое, как они считали, отношение к ним своей монополии. В коммерческой, административной и торговой областях их интересами постоянно пренебрегали. Тем временем Годой оставался главным советником королевского двора, продолжая проводить политику уступок Франции. Он был отстранен от власти в период 1798–1801 годов, затем возвращен на короткое время, а после арестован и выслан из страны.


Новый драматический поворот в испано-французских отношениях произошел после прихода к власти во Франции Наполеона Бонапарта. Его испанская политика была агрессивной и имела целью установление власти Французской империи в Южной Америке. Наполеон потребовал, чтобы Испания и Португалия закрыли свои порты для Англии. Испания быстро согласилась на это условие. Португалия сделала вид, что недовольна.

Креольскую аристократию вновь напугала такая угодливость испанских властей. В 1802 году двадцать тысяч французских солдат под командованием генерала Леклерка появились в испанских колониях. Генерал Леклерк был шурином Наполеона, первым мужем Полины Бонапарт. Появление на Карибах французских солдат предвещало установление нового французского господства.

Туссен был схвачен французами и отправлен во Францию, где и умер. Леклерк вновь попытался ввести рабство на Гаити. Это привело к бунту чернокожего населения острова, который закончился изгнанием французов в Санто-Доминго.

В 1804 году на Гаити установлено самоуправление. Впервые в Латинской Америке было объявлено о создании независимого государства. Леклерк умер от желтой лихорадки, та же участь постигла и его солдат.

Наполеон тем временем вероломно захватил прежде отданную Испании половину Луизианы. Затем принудил Испанию объявить войну Британии. Он объединил испанский флот с французским и вторгся в Ла-Манш. В битве при Трафальгаре Нельсон уничтожил франко-испанскую флотилию. Испания потеряла в этой битве почти весь военно-морской флот.

Военные поражения значительно ослабили Испанию, ей стало труднее справляться с волнениями в своих колониальных владениях. Этим сразу же воспользовались колонисты. Сопротивление испанскому господству в Латинской Америке возрастало с каждым днем. Испания была вовлечена в непопулярный союз с Францией. Британия, в свою очередь, вновь готовилась низвергнуть Испанскую империю. Британцы сильно страдали от того, что Наполеон закрыл для них доступ к континенту, — это создавало для них серьезные экономические проблемы. Отторжение от Испании ее колоний открывало перед ними огромные возможности. Британия давно хотела присоединить территории ослабевающей Испанской империи к своим владениям. По крайней мере это позволило бы ей возместить собственные потери в Северной Америке.


27 июня 1806 года тысяча шестьсот британских солдат высадились неподалеку от Буэнос-Айреса. Наместник Испании в Ла-Плате Рафаэль Маркес де Собремонте узнал об этом, будучи в театре. Так началось ниспровержение испанской колониальной администрации в Южной Америке. Британские солдаты под командованием генерала Уильяма Карра Бересфорда и военно-морские силы под предводительством сэра Хоума Поупэма прибыли из Кейптауна, отвоеванного британской короной после разрыва Амьенского мирного договора и победы Нельсона при Трафальгаре.

Хотя британское правительство скорее всего не имело прямого отношения к экспедиции Поупэма — Бересфорда, причины, вызвавшие ее, значительно глубже, чем может показаться на первый взгляд. Уильям Питт видел в Южной Америке большой потенциальный рынок для сбыта продукции, производимой растущей британской промышленностью. Южноамериканский рынок привлекал многих известных в Англии политиков и предпринимателей. Лорд Мелвиль, возглавлявший адмиралтейство в 1802–1806 годах, Николас Ванситтарт, молодой политик партии тори, впоследствии ставший министром финансов, и хозяева торгового дома «Торнбул и сыновья» прекрасно понимали, какие выгоды сулит стране завоевание южноамериканских рынков сбыта.

Для реализации этой задачи необходимо было найти союзников в Латинской Америке. Больше всего для этого подходил потенциальный освободитель Венесуэлы, пламенный политик Франсиско де Миранда. Вот что Поупэм писал об этом в 1805 году:

«Я долго беседовал с Питтом о первоначальном варианте экспедиции в Южную Америку. Во время этой беседы Питт сообщил мне, что в Европе частично сформирована и продолжает формироваться антифранцузская коалиция. Нам следует постараться путем дружеских переговоров отдалить Испанию от этой коалиции. Пока не будут достигнуты определенные результаты, враждебные действия в Южной Америке следует прекратить. В случае неудачи переговоров с Испанией Питт настаивал на возвращении к первоначальному проекту».

Питт умер в конце января 1806 года, через несколько дней после капитуляции Кейптауна. Поупэм без приказа вышел в море и взял курс на Буэнос-Айрес. Двоюродный брат Питта, Уильям, лорд Гренвиль, сформировал «министерство всех талантов» — названо так потому, что в нем собралась плеяда блестящих политических деятелей разных направлений: Чарльз Джеймс Фокс, министр иностранных дел, в молодости любвеобильный повеса, впоследствии стал выдающимся политическим деятелем, оппонентом Питта (умер в сентябре 1806 года); лорд Ховик, осуществивший в Британии мирные политические реформы 1832 года, как когда-то это сделал граф Грей; Уильям Уиндэм, военный министр, активный сторонник британского присутствия в Латинской Америке.

Британские войска оккупировали Буэнос-Айрес, потеряв при этом одного человека убитым и двенадцать солдат ранеными. Собремонте вместе с казной бежал в глубь провинции Кордова. Именем короля Георга III Бересфорд провозгласил себя губернатором Буэнос-Айреса. Заявив об уважении частной собственности и католической веры, он объявил об установлении свободной торговли. Большего высокомерия трудно себе представить. Позднее Поупэм заметил по этому поводу: «Британская экспедиция рассматривалась коренными жителями Южной Америки в непосредственной связи с получением ими независимости. Чернокожие жители связывали с ней свое полное освобождение. Если бы генерал Бересфорд был уполномочен совершить нечто подобное, никакая сила не смогла бы отнять у него симпатий южноамериканцев».

Но такая сила все-таки появилась. Сантьяго де Линьерс, офицер французского происхождения, собрал армию, которая расположилась неподалеку от Буэнос-Айреса. Тем временем в самом городе талантливый креольский аристократ Хуан Мартин де Пуэйрредон организовал пассивную оппозицию и возглавил всеобщую забастовку. Через полтора месяца армия Сантьяго де Линьерса и пассивная оппозиция Пуэйрредона объединились. Британцев окружили. Поупэм был захвачен в плен. Всю британскую миссию посадили на корабль и с позором отправили в Лондон. Линьерса провозгласили героем. Собремонте же объявили трусом и приговорили к расстрелу. Для испанского наместника это было беспрецедентное унижение. Он нашел убежище у врагов Буэнос-Айреса — в Монтевидео, столице Восточной Республики Уругвай, что на противоположном берегу реки Параны.

Когда новости из Буэнос-Айреса достигли Лондона, город охватило радостное возбуждение. Толпы людей заполнили улицы. Люди пели «Боже, спаси короля» и «Вперед, Британия!». Торговля Британии с Южной Америкой уже приносила миллион фунтов в год. Жажда новых колониальных захватов была велика, но известия о победах Наполеона под Йеной и его маршала Луи Никола Даву под Ауэрштедтом в октябре 1806 года охладили пыл англичан.

После успехов наполеоновских войск Гренвиль объявил о конце британского влияния в Европе. Уиндэм выступил с предложениями взять под контроль мыс Горн и захватить порт Вальпараисо в Чили, а затем направить экспедицию на восток через Анды и установить там полосу укреплений. Захват всего региона вокруг Буэнос-Айреса позволил бы англичанам сохранить за собой южную часть континента.

Бересфорд был смещен. Его место занял только что вернувшийся из Индии после ряда успешно проведенных мероприятий сэр Артур Уэлсли. Сам Гренвиль склонялся к захвату Монтевидео. Он считал, что необходимо перебросить войска из Индии, отвоевать у испанцев Манилу и затем, переплыв Тихий океан, высадиться на западном побережье Новой Испании (Мексика). Старший брат Гренвиля, первый маркиз Букингемский, дважды бывший вице-королем Ирландии, а теперь практически отстраненный от политической жизни страны, настаивал на захвате Перу и Панамы.

Бересфорд сдал Буэнос-Айрес в августе 1806 года. Известие об этом достигло Лондона только 25 января 1807 года. Оно разрушило мечту англичан о колониальной империи в Южной Америке. Стало ясно, что жители южноамериканских колоний не склонны обменивать жесткий патернализм испанской короны на относительную доброжелательность Британии, — они решительно стремились к собственной независимости.

Поражение в Буэнос-Айресе было весьма оскорбительным для британцев, и они не смогли с этим смириться. Все остальные дела были отложены — британцы хотели взять реванш. В Южную Америку отправилась экспедиция под командованием генерала Сэмюэла Очмути и генерал-лейтенанта Джона Уайтлоука.

К несчастью, Собремонте все еще находился в Монтевидео, когда в феврале 1807 года двенадцать тысяч британских солдат высадились в заливе Ла-Платы, на восточном берегу.

Жители Буэнос-Айреса отказались подчиняться Собремонте, который официально все еще оставался их наместником, и объявили своим вождем Линьерса.

Уайтлоук заблуждался так же, как когда-то Поупэм, потому поначалу заявил подчиненным: «Вам не нужно будет ничего менять в правительстве, кроме тех перемен, которые естественным образом вытекают из замены власти испанского короля властью его величества». Но вскоре Уайтлоук и Очмути осознали реальное положение вещей и стали действовать радикально. Очмути объявил королевский двор в Буэнос-Айресе вне закона. Власть испанского короля была смещена. Испанский флаг больше не развевался над Буэнос-Айресом. Позднее Очмути писал об этом так:

«Эти известия распространялись очень быстро. Вскоре я понял, что большая часть населения согласна с переменами. Люди, раньше относившиеся ко мне враждебно, теперь уговаривали меня двинуть войска на Буэнос-Айрес. Они просили признать их независимость и предоставить им защиту английского правительства. Тогда Буэнос-Айрес подчинится мне… Партия, находящаяся в то время у власти, в большинстве своем представляла интересы Испании… Раздувая факты и обманывая людей, она пыталась настроить беднейшие слои населения против англичан и провоцировала их на всевозможные агрессивные действия. Другая партия состояла из коренных жителей страны и небольшого числа испанцев, обосновавшихся в этой стране… Они шли по стопам Северной Америки. Их ближайшей целью было провозглашение независимого государства.

Если мы пообещаем им независимость, они будут постоянно выступать против существующего правительства. Тогда нам придется поддерживать настроения местного населения. Однако эта страна вряд ли созрела для независимости. Они предпочли бы наше правительство своей сегодняшней анархии или испанскому ярму, если бы мы пообещали им не сдавать их страну Испании в обмен на мир. Но пока такое обещание не будет сделано, они останутся нашими явными или скрытыми врагами».

Уайтлоук придерживался того же мнения: «Мне постоянно говорили о том же, о чем говорили генералу Бересфорду и адмиралу во время их первого пребывания в этой стране. До тех пор, пока не прольется первая кровь или не будет конфискована чья-нибудь собственность и Южную Америку не объявят независимым государством, мы должны оставаться ее союзниками и стремиться не допустить ужасов революции».


Но английское правительство само хотело укрепиться в этом регионе Южной Америки. Летом войска Уайтлоука переправились через устье реки Параны и пошли маршем на Буэнос-Айрес. Пройдя болота в области Килмес, английские войска наткнулись на шеститысячную армию Линьерса и сумели отбросить ее назад. Но как только они вошли в Буэнос-Айрес, стало ясно — катастрофа неминуема. Однако это не остановило наступавших. Генерал Митре, аргентинский президент (1821–1906), впоследствии описывал события так: «Британские войска, достойные лучшего командующего, шли на верную погибель, бесстрашно, как на параде, маршируя по этим улицам смерти, выстраиваясь под прямым углом каждые сто пятьдесят ярдов. Уайтлоук оставался с резервом у местечка Мисерере, отрезанный от своей армии. Результат этой тактики был ужасен». К ночи две тысячи двести британцев были убиты, ранены или взяты в плен. Уайтлоук пообещал вывести войска из региона в течение двух месяцев.

После полного разгрома остатки британских войск покинули Монтевидео. Побежденные вели себя достойно. Губернатором Буэнос-Айреса был назначен протеже Линьерса Франсиско Ксавьер де Элио. Испанское правительство признало Линьерса действующим вице-королем. Однако идиллия длилась недолго. Линьерс и де Элио вскоре поссорились. Пошли слухи, что Линьерс — бонапартистская марионетка. Испанцы не замедлили воспользоваться этим и назначили собственного вице-короля — Бальтасара Идальго Де Сиснероса.

Монтевидео и Буэнос-Айрес остались недовольны этой заменой. В 1808 году Сиснерос был вынужден объявить Буэнос-Айрес открытым портом. На принятие решения повлиял и популярный памфлет на тему свободной торговли, написанный известным местным экономистом Мариано Морено. Таким образом, Буэнос-Айрес дважды обошел испанское правительство: во-первых, назначив Линьерса вице-королем и, во-вторых, нарушив испанскую торговую монополию. Британская интервенция невольно приглушила вызывающее поведение местных властей.

Британская авантюра в Буэнос-Айресе была разыграна специально для испанцев, озабоченных своими отношениями с Наполеоном. Испанский двор разделился на две части: одна поддерживала Карла IV, королеву и Годоя, другая связывала свои надежды с наследником Карла — принцем Фердинандом, стремившимся избавить Испанию от навязчивого покровительства Франции.

В 1806 году Наполеон одержал победы над Россией и Австрией под Аустерлицем и над Пруссией — под Йеной. Годой с присущим ему недомыслием решил переметнуться в другой лагерь. Наполеон проучил его. Годой наивно пригласил его в Испанию. Он хотел помочь Наполеону завоевать Португалию — последнюю часть Европы, остававшуюся вне его контроля. Карла IV должны были провозгласить императором Америки. Годой становился правителем южной части Португалии, а французам доставался португальский флот.

В 1807 году сильная французская армия под командованием генерала Жюно вошла на территорию Испании. Королева Португалии, умалишенная Мария I, ее сын Жуан VI, принц-регент, и весь королевский двор были посажены на корабли португальской армады (собственно, это и был весь португальский флот). Британские корабли эскортировали их вплоть до устья реки Тежу (Тахо). Затем португальская армада вышла в открытое море и направилась к берегам Бразилии. Это стало первым звеном в цепи событий, приведших впоследствии к независимости этой страны в 1820 году (см. Часть IV). Французы не получили португальский флот, но они оккупировали Лиссабон и пополнили свою армию сотнями тысяч новых солдат, аннексировав коридор через Северную Испанию — между Францией и Португалией. Это очень встревожило Карла IV и Годоя. С ужасом осознав, что Наполеон намерен проглотить Португалию и продолжает угрожать Испании, Карл IV и его придворные переехали из Мадрида в Аранхуэс. По примеру португальской королевской семьи Карл IV, спасаясь от французов, решил отправиться в Южную Америку.

Французское вторжение в Испанию и отсутствие каких-либо противодействий со стороны испанского правительства способствовали усилению революционных настроений в мрачной, разрозненной Испании. В марте 1808 года произошел военный переворот в Аранхуэсе. Его поддержали народные массы. Годой вынужден был подать в отставку. А Карл IV отрекся от престола в пользу сына, принца Фердинанда. Молодой король Фердинанд VII сумел спасти жизнь родителям, спрятав их от противников и разъяренной толпы во Франции.

Наполеон велел низложенному монарху и его преемнику явиться к нему в Байон — городок, расположенный недалеко от франко-испанской границы. Фердинанд согласился, несмотря на протесты двора и простых людей, несколько раз останавливавших его экипаж по дороге на север (и они оказались правы — эта дорога привела его прямо в ловушку).

В Байоне отец и сын страшно рассорились. Воспользовавшись этим, Наполеон сумел уговорить их подписать бумаги об отречении от испанского трона. Карла IV, Марию Луизу и Годоя отправили в Рим, где они и прожили до самой смерти. Фердинанда заключили в Луарскую крепость. Королем Испании провозгласили старшего брата Наполеона — Жозефа. В Испании была введена новая, либеральная конституция.

В Мадриде вдруг вспыхнуло народное восстание. Наполеона это очень удивило. Он был уверен — его правительство будет тепло встречено испанским народом. В кровавой резне 2 мая 1808 года погибли сотни испанцев. Французские солдаты безжалостно истребляли всех, кто посмел возмутиться и воспротивиться новой власти. В ответ испанцы сформировали народное ополчение и группы гражданского сопротивления. Представители местной знати возглавили антифранцузские комитеты. В стране началась настоящая партизанская война. На французов буквально охотились, они часто попадали в засады и погибали.

Жозеф прибыл в Мадрид, чтобы взойти на трон. Сначала его выгнали из Мадрида, но потом он все-таки вернулся. Испанцы иронически относились к этому самозваному королю — обыгрывая его французское имя Жо Ботлс, они придумали ему обидное прозвище Пепе Ботельяс (Пепе Бутылкин). В сентябре 1808 года в Севилье была создана главная антифранцузская организация. Севильская хунта от имени Фердинанда VII требовала передать ей управление страной.


Испанские события эхом откликнулись в Южной Америке. Возникло патриотическое движение в поддержку молодого короля Фердинанда. В сентябре 1808 года арестовали наместника Новой Испании Хосе де Итурригарая, выступавшего за независимость Новой Испании. Его борьба с испанским духовенством и крупными торговцами была поддержана мексиканской креольской аристократией.

Итурригарай был арестован и отправлен в Испанию, но не прошло и года, как первые признаки народного недовольства переросли в настоящую революцию в Испанской Америке. В мае в Верхнем Перу (территория современной Боливии), в Чукисаке (теперь Сукре), где находилась правительственная резиденция, внезапно вспыхнуло студенческое восстание. Оно было направлено не против французов, а против власти севильской хунты, которая, по их мнению, защищала интересы королевского двора, а не испанской нации. Власть президента и архиепископа была низложена.

Рядом, в Ла-Пасе, вспыхнул еще один студенческий мятеж. В августе в Кито группа либеральных креолов под руководством маркиза де Сельва Алегре основала свою ассамблею. Она объявила о верности Фердинанду VII и непризнании власти севильской хунты. На самом деле это был лишь предлог для высылки испанских чиновников и захвата власти в свои руки. В Санта-Фе-де-Боготе произошло то же самое. В мексиканском Вальядолиде креолы образовали независимую хунту.

Испанские власти отреагировали быстро и твердо: наместник Испании в Лиме послал войска для подавления восстания в Ла-Пасе. Армия из Буэнос-Айреса расправилась с бунтовщиками в Чукисаке. В Кито испанцы также восстановили свою власть. Вспыхнувшие в Санта-Фе-де-Боготе и Вальядолиде беспорядки были быстро подавлены. И только Венесуэла все еще боролась за свободу.

Часть первая СЕВЕР ПРЕДТЕЧА ОСВОБОЖДЕНИЯ

ГЛАВА 1 ОТСТУПНИК

28 марта 1750 года в маленьком сонном Каракасе, городке с белыми домиками, покрытыми красными крышами, в семье испанских эмигрантов родился первенец — Себастьян Франсиско де Миранда. Несмотря на достаточно высокое положение семьи в обществе и принадлежность матери Миранды к знатному каракасскому роду, старая городская аристократия смотрела на них свысока. В семье затем появилось еще четверо детей — брат и три сестры.

Ничто не омрачало детские годы Миранды. Он любил играть с соседскими детьми, обожал душистый шоколад, а в жаркую погоду — прохладительные напитки. Начальное образование он получил дома — родители нанимали детям частных учителей. Затем Франсиско учился в Академии Санта-Роса, окончив которую поступил в Королевский университет.

В капитан-генеральстве Каракаса и самой столице строго соблюдались иерархические и дискриминационные установления. Население состояло из двухсот тысяч белых, двухсот десяти тысяч индейцев и четырехсот девяноста тысяч чернокожих, из которых шестьдесят тысяч были рабами. Белые, принадлежавшие к высшему общественному классу, ощущали себя будто на пороховой бочке. Однако чувство опасности сделало их сплоченнее. Их интересы были разобщены.

Основу социальной структуры страны составляли старые поселенцы — креолы. Самые высокопоставленные из них вели родословную от первых завоевателей континента, пришедших сюда триста лет назад. Они называли себя потомками испанских дворян, что, как правило, являлось сильным преувеличением. Однако важнее было то, что все они ощущали себя гражданами Америки. К тому времени в жилах большинства креолов уже текла кровь разных рас.

Креолы с ненавистью смотрели на празднослоняющихся испанских государственных чиновников и с презрением — на новых колонистов, только что прибывших из Испании, дабы попытать здесь счастья. Колониальные аристократы того времени зачастую были людьми неприятными. Историк Хосе Мигель Санс описывал их как необразованных (Испания намеренно ограничивала образование в колониях), тщеславных гордецов, склонных «злоупотреблять преимуществами своего происхождения в силу собственного невежества».

Окружающие с завистью смотрели на богатство Миранды и с пренебрежением на него самого — из-за его испанского происхождения. В свое время его даже не приняли в элитный кадетский корпус «Белый батальон». Миранда оспорил это решение, за что ему пригрозили тюрьмой. Но испанское правительство вступилось за него. И Миранда был принят. Однако после случившегося отношение к нему не изменилось к лучшему. Мало того — креольскому дворянству все-таки удалось настоять на своем: в престижный старший корпус, Королевский корпус кадетов, Миранду не допустили.

Тщеславный и властный, Миранда абсолютно не заботился о том, что создает вокруг себя массу врагов. Предложение служить в испанской армии вдохновило его. В январе 1771 года двадцатилетний юноша отправился на корабле в Двухмесячное путешествие через Атлантику.

Прибыв в испанский порт Кадис, он отправился в месячное турне по Испании, которое закончилось в Мадриде. Там он снял комнату и приступил к изучению математики. Именно в Мадриде было положено начало ставшей впоследствии знаменитой библиотеке Миранды. Следует сказать, что Миранда был ужасным снобом. В геральдической палате он заказал копию своего фамильного древа — свидетельство его происхождения от герцогов де Миранда, одной из старейших аристократических фамилий Испании.

В декабре 1772 года Миранда поступил на службу в испанскую армию в чине капитана пехоты. Поначалу старших по званию раздражали его надменность и независимость мышления. К тому же он обладал необычной, выразительной внешностью. Высокого роста, хорошо сложенный, он всегда был изысканно и дорого одет. Лицо его, с большим носом, маленьким сжатым ртом и пронзительными умными глазами, всегда сохраняло презрительное выражение. Это выражение подчеркивал высоко поднятый подбородок. Миранда походил на самовлюбленного павлина, но это не мешало ему нравиться женщинам.

Его отправили служить в африканские колонии Испании. В 1775 году паша Марокко Абдул Хамид начал войну с испанцами за освобождение Марокко. Миранда был среди испанских солдат в осажденной крепости Мелилья. Он возглавил отряд из двухсот тридцати человек, который в ночной атаке уничтожил целую батарею орудий Хамида.

Марокканские впечатления навсегда остались в памяти Миранды. Жестокость марокканских воинов, перерезавших горло солдатам противника и казнивших собственных военачальников только за то, что они не сумели сломить сопротивление испанцев, эпизоды бессмысленного кровопролития потрясли молодого Миранду. Он чудом избежал гибели и едва не был ранен — однажды пули просвистели совсем рядом, порвав одежду.

В Испании наконец оценили достоинства Миранды, но он по-прежнему вел себя заносчиво и грубо с вышестоящими офицерами. Возможно, его задевало то, что из-за американского происхождения с ним обращаются как с солдатом второго сорта. До некоторой степени это соответствовало действительности. Миранде было двадцать с небольшим, он уже дважды успел побывать в тюрьме за непослушание. Новый командир обвинил его в сокрытии армейских денег. Их Миранде выдали для того, чтобы он рассчитался с купцом, снабжавшим полк продовольствием. Миранду также обвинили в том, что он раздел догола и избил двух своих солдат, ранив при этом одного из них мечом. Миранда отрицал эти обвинения, утверждая, что в растрате средств повинен его адъютант, а в избиении — один из солдат.

И верно, такие поступки не в характере Миранды. Он был строгим командиром, но вспыльчивость и жестокость не были свойственны ему, как и финансовая нечистоплотность.

О Миранде было доложено генерал-инспектору армии графу де О’Рейли, который, как большинство вышестоящих офицеров, недолюбливал самоуверенного южноамериканца. Впоследствии слухи о произошедшем достигли самого короля. Миранда понял, что военная карьера не удалась. Он отправился на Гибралтар. Там его пригласили на новогодний бал к губернатору. Именно в то время началось увлечение Миранды всем британским, длившееся всю жизнь. По некоторым данным, тогда Миранду и завербовала секретная британская служба.

Неудачи по службе довели Миранду до депрессии. Отношения с испанцами, которыми он так восхищался десять лет назад, окончательно испортились. Миранда очень болезненно относился к интригам, окружавшим его в Кадисе, рассаднике антииспанских настроений южноамериканцев. Пожалуй, именно в этот период он впервые задумался о необходимости революционных перемен.

Американская война за независимость началась в 1776 году. По условиям договора 1779 года Испания должна была оказывать помощь в войне с англичанами. Миранда становится адъютантом генерала Хуана Мануэля де Кахигаля, назначенного командующим испанскими войсками на Кубе. Он отличился в двухмесячной осаде британской цитадели Пенсакола весной 1781 года. Миранда, в то время уже подполковник, помог французскому флоту дойти до Чесапикского залива — на помощь Джорджу Вашингтону, который осенью того же года участвовал в битве при Йорктауне.

Примерно в то же время недоброжелатели заподозрили Миранду в измене — будто бы он позволил британскому офицеру изучить укрепления Гаваны. Однако обвинение доказать не удалось, иначе бы Миранде грозил суд. Кахигаль тем не менее продемонстрировал свое доверие Миранде, поручив наблюдать за обменом пленными между Испанией и Британией на Ямайке. В 1782 году Кахигаля и Миранду направили на Багамские острова — принимать у британцев сданный ими столичный город Нью-Провиденс.

К тридцати двум годам Миранда имел репутацию способного, зарекомендовавшего себя с положительной стороны офицера. Но теперь, прослужив в испанской армии более десяти лет, он все больше не любил высокомерных испанцев, как в ранней юности — креольскую аристократию Каракаса. Война североамериканских колоний за независимость подтолкнула Миранду к мыслям о том, что освобождение Южной Америки от испанского господства — не за горами. Ни одна страна не могла успешно управлять такими огромными территориями, к тому же столь отдаленными от метрополии.

Друзья и родственники из Венесуэлы в письмах жаловались Миранде на несправедливости нового испанского правителя капитан-генерала Бернардо Гальвеса. «Жестокость Нерона и Филиппа II слились в нем одном!» — характеризовали они Гальвеса. От соотечественников Миранда также узнал, что Гальвес «только что разослал всем губернаторам приказ, запрещающий южноамериканцам выезд за границу без разрешения короля». Они называли Миранду «старшим сыном» Венесуэлы и умоляли спасти их. Вот выдержка из такого письма: «Одно твое слово — и мы пойдем за тобой, нашим лидером, до самого конца и будем сражаться до последней капли крови за великую цель… Ты можешь рассчитывать на всю нашу провинцию. А также, если сочтешь удобным, можешь договориться с иностранными державами о том, как освободить нас от этой проклятой неволи».

По возвращении в Гавану Миранда был внезапно арестован по приказу Гальвеса. По сфабрикованному обвинению в контрабандистской деятельности его приговорили к десяти годам тюрьмы. Кахигаль взял его на поруки. Миранду освободили, и несколько месяцев он провел в изоляции, иногда даже скрывался.

Миранда пребывал в отчаянии, опасаясь, что его вновь арестуют, несмотря на защиту Кахигаля. Вокруг него было немало врагов и доносчиков, которые подозревали его в шпионаже и интригах. Надо было действовать, чтобы как-то сломить ситуацию. Миранда решил добраться до Европы и там доказать свою невиновность лично королю Испании. В июне 1783 года он отбыл в направлении Северной Америки — это очень походило на дезертирство.

Миранда путешествовал с комфортом. В его каюте находились пианино, диван и, конечно, большое количество книг. Свои впечатления он записывал в дневник. Путешествие по Северной Америке весьма впечатлило его. Миранда был удивлен сексуальной распущенностью одиноких женщин в Северной Каролине и отшельничеством замужних дам. В Филадельфии его приветствовали высокопоставленные правительственные чиновники.

В декабре он наконец-то познакомился с Джорджем Вашингтоном. Этот человек произвел на Миранду неизгладимое впечатление. «Будто Спаситель прибыл в Иерусалим!» — записал он в дневнике. Вашингтон показался Миранде учтивым, но несколько замкнутым.

В Нью-Йорке Миранда встретился также с Александром Гамильтоном и Томасом Пейном. Он посетил места главных сражений войны за независимость: Саратогу, Олбани, Ньюхевен и Бостон. В Бостоне состоялась его встреча с известным французским политическим деятелем Лафайетом, который, однако, не произвел на Миранду впечатления. «Посредственность, облаченная в одежды активной деятельности», — заключил он.

Низкий уровень дебатов в американском конгрессе неприятно удивил Миранду. Озабоченность американских депутатов проблемами торговли была похожа на навязчивую идею. «Почему в демократическом обществе нет места достоинству? Оно должно быть основой любой демократии. Напротив, все преимущества отданы собственности, но собственность губит демократию. Еще одна несуразность, которую я заметил в Америке, связана с религией. С одной стороны, человеку позволено поклоняться Богу так, как он считает нужным, а с другой — его могут уволить с работы только за то, что он не исповедует христианство» — таковы были американские впечатления Миранды.

После посещения Северной Америки Миранда укрепился во мнении, что его континент может и должен быть свободным. Кроме того, он понял, что Соединенные Штаты Америки вынашивают экспансионистские планы в отношении Юга. Томас Джефферсон утверждал: Конфедерация должна стать центром, «вокруг которого объединится вся Америка, Северная и Южная». Это означало: испанские колонии будут постепенно завоеваны американцами.

В Англии, однако, были очарованы умом Миранды. После полутора лет, проведенных в Соединенных Штатах, в начале 1875 года он приехал в Лондон и поселился в гостинице «Ройял». Написал письмо королю Испании, в котором то пылко оправдывался, то отрицал все обвинения, то просил о прощении, заверяя в своей преданности испанской короне и умоляя монарха помочь ему восстановить его честное имя. Испанское посольство в Лондоне приняло его очень любезно, но ответа из Мадрида он так и не дождался.

Необычное сочетание обаяния и самоуверенности, отличавшее Миранду, произвело на окружающих такое же сильное впечатление в Лондоне, как в свое время в Соединенных Штатах. Позерство, столь свойственное латиноамериканской натуре, отнюдь не отталкивало от Миранды людей. Вскоре он стал вхож в круг таких заметных личностей, как Иеремия Бентам, лорд Хоу, лорд Сидней, лорд Шелборн, лорд Фитцгерберт и генерал Рейнсфорд. Впрочем, эти отношения были важны скорее для Миранды, чем для его новых друзей. Когда Миранду вызвали в Мадрид, он понял, что время для публичной защиты независимости испанских колоний настало. «Политикл гералд энд ревью» так писала об этом:

«В Испанской Америке существуют серьезные ограничения при назначении в правительство, где присутствуют одни лишь испанцы. Есть и другие заметные различия между испанцами и их потомками, живущими по другую сторону Атлантики. Такое положение вещей неоднозначно: с одной стороны, оно до сих пор сохраняло суверенитет Испании в этой части света, с другой — посеяло семена недовольства среди жителей испанских колоний. По этой проблеме состоялось много конференций, на которых было принято множество решений, причем втайне от тех людей, которых мы впоследствии назовем жителями испанских провинций.

Пример Северной Америки стал предметом серьезного обсуждения и подражания. Здесь, в Лондоне, мы абсолютно уверены, что в Испанской Америке есть человек, обладающий большими способностями и пользующийся доверием своих сограждан, стремящихся завоевать независимость для своей страны…

Этот человек объездил всю Северную Америку и посетил Англию, которую считает колыбелью гражданских свобод и школой политической деятельности…

Этот человек обладает возвышенным умом и большим талантом. Он образован и хорошо осведомлен, изучал политику много лет… Мы восхищаемся им, его благородством и желаем ему успеха в деле освобождения миллионов его сограждан. Ведь самым благородным из всех человеческих побуждений является желание дать свободу другим людям».

Эта хвалебная статья возвестила испанцам, что Миранда не только восстановил свою репутацию, но становится их опасным противником.

ГЛАВА 2 СЛАСТОЛЮБЕЦ

Летом 1785 года в Англию прибыл американский друг Миранды полковник Уильям Смит. Друзья решили вместе попутешествовать по Европе. У Миранды была для этого своя серьезная причина — он надеялся получить финансовую и дипломатическую поддержку для своей борьбы за независимость Латинской Америки. Отставному полковнику Франсиско Миранде особенно хотелось посмотреть на военные маневры прусского короля Фридриха Великого. Коварный испанский посол в Лондоне Бернардо дель Кампо, у которого Миранда часто обедал, любезно составил ему рекомендательное письмо к испанскому послу в Пруссии. Однако втайне от Миранды дель Кампо приказал испанской дипломатической миссии в Берлине внимательно наблюдать за ним и подвергнуть его высылке, как только он пересечет границу Пруссии.

В августе в компании герцога Портленда Миранда и Смит отбыли в Роттердам. Затем их путь лежал в Гаагу, Лейден, Гарлем, Амстердам и Потсдам. Не подозревая об испанском заговоре, Миранда с друзьями направился в Берлин. Там он увидел впечатляющий заход флангом чрезвычайно дисциплинированной прусской пехоты под командованием генерала Моллендорфа.

Миранду принимали как главу государства в изгнании. Он был приглашен на обед к Фридриху Великому и совершил почетную экскурсию по музеям и библиотекам прусской столицы. «Королевские» приемы продолжились в Праге, Вене и Венгрии. В Вене Миранда жил в знаменитом Шенбрунне. В Венгрии он познакомился с Гайдном и по приглашению принца посетил знаменитый дворец Эстергази. Затем он вернулся в Вену в повозке, запряженной огромными трансильванскими лошадьми.

Миранда продолжил свой европейский тур — он побывал в Венеции, затем в Вероне, Модене, Флоренции, Лукке, Пизе и Сиене. В Риме он посетил апартаменты папы римского, осмотрел церкви и дворцы, побывал на каждом из семи римских холмов, в Латеранских дворцах, в термах Агриппы, в замке Святого Анджело, Сикстинской капелле и капелле Святого Петра, где присутствовал на мессе, которую проводил сам папа.

Во время этого путешествия у Миранды случилась масса любовных приключений. Но одно оставило особый след в его душе. Восемнадцатилетняя куртизанка отказалась переспать с ним, потому что у нее был сын от короля Швеции и только ему она была предана всем сердцем. Отказ девушки задел честолюбие латиноамериканца, он сделал еще несколько попыток — но тщетно… В дневнике он записал, что в Витербо самые красивые женщины в мире…

Из Италии Миранда отправился в Грецию. В Афинах он подружился с французским академиком, имевшим, однако, в городе скандальную репутацию. Академик провозгласил, что «трогать руками грудь женщины на светских вечеринках вовсе не предосудительно, потому что так делают в Париже». Затем Миранда поехал в Турцию. Верный своим привычкам, он сетовал на отсутствие там хорошеньких женщин, что поначалу вызывало у него жестокие головные боли.

Из Смирны в Константинополь его сопровождали тридцать две роскошные чернокожие рабыни. Он стал свидетелем обращения в мусульманство молодого грека, которого турки использовали для сексуальных забав.

Заметным событием европейского турне Миранды стало посещение популярных в то время салонов мадам Мишель и мадам Хайденстен. Он ненадолго увлекся греческой красавицей Ефросинией Фросини и принимал участие в турецких оргиях, а также совершил поездку в знаменитую библиотеку Рахиба-паши.

Переплыв штормящее Черное море, Миранда оказался в России, став одним из немногих южноамериканцев, посетивших эту страну. Здесь он также произвел впечатление. Русское дворянство покровительствовало ему. Фаворит Екатерины II генерал-фельдмаршал Григорий Потемкин пригласил его на чай с водкой и сразу же полюбил. Так начались невероятные приключения Миранды в России.

Очень скоро князь Потемкин стал покровительствовать Миранде, даже представил его своей возлюбленной — графине Севрской. Они часто вместе выезжали на охоту. Миранда гостил в крымском поместье князя. Как-то в присутствии Потемкина он сцепился с французским принцем. Тот утверждал, что все испанские женщины — грязные шлюхи, от которых вечно несет чесноком. В ответ Миранда саркастически заметил, что во Франции чистоплотность никогда не была в чести.

В феврале 1787 года в Киеве князь Потемкин официально представил Миранду императрице Екатерине II. Так начался один из самых любопытных любовных романов в истории — между латиноамериканским франтом и известной своей похотливостью, но образованной и умной русской правительницей.

«Как низко опускается температура в вашей стране зимой?» — именно об этом сначала заговорила императрица с Мирандой. Это был вопрос женщины, безумно страдавшей от русских морозов и расцветавшей только в тепле дворцов. На банкете, сидя во главе стола, Екатерина посылала Миранде лакомые кусочки угощений. А когда сели играть в карты, она вдруг поинтересовалась: существует ли до сих пор инквизиция в Испании? Миранда ответил, что, к сожалению, существует. Тогда императрица сказала: «В России все еще живут несколько доминиканских монахов. Они работают на трибунал (инквизиции). Когда я вижу их, у меня перехватывает дыхание, и я молюсь: „Боже, помоги!“»

Через несколько дней Екатерина и Миранда вновь повстречались — теперь уже в доме князя Враницкого. Побеседовав с Мирандой, императрица отметила, что он «искренен и умен». При следующей встрече они говорили уже о литературе. Встревоженный князь Потемкин намекнул Миранде, что пора бы ему уезжать. Он сказал, что вода в реках скоро поднимется и тогда путь в Европу будет закрыт. Потемкин негодовал: Миранда злоупотребил его гостеприимством и занял место князя в сердце императрицы. Утратив расположение покровительницы, Потемкин опасался, что изменится и его положение при дворе.

Миранда приготовился к отъезду. Князь холодно предложил ему попрощаться с императрицей. А на следующий день Потемкин сообщил Миранде, что императрица настаивает, чтобы он остался. Переправы через реки стали слишком опасными. Вечером Екатерина корила Миранду: «Неужели вы хотите утонуть? Я не допущу этого». В присутствии императрицы Потемкин тепло приветствовал своего бывшего друга, а теперь врага, который до того освоился, что даже позволял себе сидеть, когда князь входил в комнату. Екатерина же при всех стыдила Потемкина и просила его исправиться.

С тех пор Екатерина стала проявлять особое внимание к Миранде на каждом приеме. Придворные тоже были любезны с ним, а между собой уже судачили о новом фаворите императрицы. Даже принц Нассау стал почтителен, а вот испанский посол не скрывал своего возмущения.

В марте на одном из приемов Миранда сделал Екатерине комплимент, похвалив ее изящное шелковое платье, и даже осмелился прикоснуться к нему. Любовные отношения русской императрицы и будущего освободителя Латинской Америки скорее всего начались именно в ту ночь.

Потемкин все же не оставлял попыток удалить Миранду. Он приказал ему ехать и приветствовать от имени императрицы короля Польши Станислава, который только что пересек границу России. Как и Потемкин, Станислав был любовником Екатерины. Однако изящные манеры Миранды и умение поддерживать содержательную беседу и на этот раз произвели благоприятное впечатление. Через некоторое время он вернулся, но не в постель к пышной, начинающей стареть императрице, а уже к новой истинной пассии — красавице графине Потоцкой.

Императрица же была в восторге от того, что сохранила при себе и Миранду, и Потемкина. Маршал Мамонов предложил Миранде жить во дворце в Петербурге, заметив, что таких людей, как Миранда, не должна касаться нищета. Екатерина хотела определить Миранду на службу при дворе. Но Мамонов возразил, напомнив, что у Миранды есть высокая цель — борьба за независимость Южной Америки.

К этому моменту Потемкин и другие придворные объединились, чтобы противостоять влиянию Миранды на императрицу. Столкнувшись с таким отношением к себе, Миранда понял: его положение при дворе может осложниться. Он написал Екатерине:

«Единственное препятствие, мешающее мне поступить к Вам на службу, — стремление дать свободу моей стране… Ничто, кроме этой великой цели, которой я сейчас всецело принадлежу, не смогло бы удержать меня от удовольствия служить Вам и хотя бы частично отплатить вам за то, что получил благодаря щедрости Вашего Величества. Вместе с Вашими подданными я счастлив был бы находиться под Вашим просвещенным правлением. И как только я смогу выполнить мои обязательства, как уже информировал Ваше Величество через генерала Мамонова в Киеве, то осмелюсь просить Вас принять на службу человека, который всеми силами старается дать счастье другим».

Екатерина с грустью ответила на это письмо, и в нем были такие слова: «…Вы всегда будете находиться под моей императорской защитой, где бы Вы ни были». Она сдержала обещание и в апреле 1787 года направила такие приказы в свои посольства в Вене, Париже, Лондоне, Гааге, Копенгагене, Стокгольме, Берлине и Неаполе:

«Ее Императорское Величество желает предоставить господину де Миранде неоспоримые доказательства своего уважения и особого расположения. Ее Величество предлагает Его Превосходительству, по получении этого письма, обеспечивать этому офицеру такой же прием, какой она сама некогда предоставляла ему. Вам надлежит окружать его заботой и вниманием, предоставлять ему помощь и защиту в любое время и в любом месте, как только он потребует этого. В особом случае, когда ему понадобится укрытие, Вам надлежит предоставить ему свой дом».

Казалось, что экзотический южноамериканский любовник вскоре будет отправлен восвояси. Час его отъезда приближался. Миранда попрощался со своими последними пассиями — мадам Тарновской и княгиней Любомирской. В день именин Екатерины был устроен грандиозный фейерверк. Миранда появился с императрицей на балконе императорского дворца, где публично осмелился поцеловать ей руку, как только небо над каналами и дворцами озарили вспышки разноцветных огней.

В роскошной карете Миранда путешествовал по русским просторам — из Санкт-Петербурга в Москву. В Москве он расположился во дворце маршала Румянцева. Его снова закружил светский водоворот. Дни проходили в посещениях библиотек и музеев, а вечерами он отправлялся в оперу. Миранда пристрастился к русской бане, где обнаженные мужчины и женщины парились вместе. Однако, как утверждал Миранда, ни одна из женщин не напомнила ему Венеру Медичи.

Вскоре пришел приказ императрицы, предписывавший Миранде вернуться в Санкт-Петербург. Князь Орлов пригласил его поселиться во дворце Эрмитаж.

Екатерина вновь заполучила Миранду. Испанское посольство, в свою очередь, потребовало от него доказательств его преданности королю Испании и подтверждения званий графа и офицера. Ни то, ни другое Миранда подтвердить не мог. Испанцы всеми силами пытались доказать, что Миранда — шарлатан. Екатерина вновь встала на его защиту, заявив, что поддерживает его как человека и что ей не важно, какое положение он занимает. Милости императрицы были вполне материальны.

Миранде выдали форму полковника русской армии. Екатерина II пожаловала ему десять тысяч рублей и пятьсот дукатов золотом. И тем не менее Миранда отказался остаться. Он уже отправил свои книги и бумаги в Лондон и сам готовился к отъезду. Возможно, его решение уехать из России объяснялось интригами его русских недоброжелателей. Он понимал, что страсть Екатерины не вечна и рано или поздно он станет здесь лишним. Возможно, он вновь вспомнил о своем предназначении, и желание послужить своей стране позвало его в дорогу…

Пароход, на котором плыл Миранда, пересек Балтийское море и прибыл в Стокгольм. Там он расположился в Русском посольстве. Опасаясь провокаций со стороны испанцев, Миранда поначалу путешествовал инкогнито. Он встречался только с доверенными людьми: датским министром Розенкранцем и бароном Хейкельбергом. В Швеции Миранда одинаково интересовался знаменитыми северными красавицами и угольными шахтами. Он спускался в шахту на шестьсот футов под землей. Там работали женщины и дети. Миранду поразила их невероятная для таких тяжелых условий жизнерадостность. В Швеции Миранда впервые наблюдал северное сияние, осматривал восхитительные каналы, критиковал стокгольмские больницы и тюрьмы.

Когда о визите Миранды в Швецию узнал король Густав III, он приказал, чтобы для фаворита русской императрицы открыли все двери. Официальной любовницей Миранды в Швеции стала страстная Кристина Страндес. Прямо из ее объятий Миранда отправлялся к своему другу графу Разумовскому. Тот развлекал Миранду дворцовыми сплетнями. Однажды, например, он рассказал Миранде, как король, страдающий импотенцией, вдруг с удивлением обнаружил, что его жена беременна. До рождения ребенка король вел себя как будущий отец. Когда же дитя появилось на свет, всем стало ясно, что отец его — чернокожий паж королевы. Густав, однако, все уладил. Чернокожий паж по-прежнему остался при королеве, а униатов обязали растить и воспитывать ребенка, которого король признал своим.

…Далее путь Миранды лежал в Норвегию. Его экипаж медленно тащился по горной местности по направлению к городу Кристиансанну. Единственным развлечением Миранды в этом путешествии было созерцание непривычно яркого ночного неба. В Кристиансанне к нему отнеслись гостеприимно. Дабы по ночам Миранде не было грустно и одиноко, граф Рантцау предоставил в его распоряжение семнадцатилетнюю девушку, а также целый список доступных для подобных развлечений женщин.

Затем наш путешественник по разбитым дорогам поехал в город Уддевалла. Здесь ему не повезло — Миранда сломал руку. Однако это не помешало ему наставить рога британцу мистеру Холту, у которого он гостил, вернувшись из Уддеваллы. Катерина Холт познакомила Миранду с местным архиепископом Вингардом. Как-то Миранда и Катерина отправились вдвоем в загородное поместье Холтов, желая предаться там любовным утехам. Однако объявился еще один гость и нарушил их уединение. На обратном пути из поместья они не смогли удержать страсти и занялись этим прямо в экипаже. Карета перевернулась. Бурный роман Катерины и Миранды едва избежал огласки.

Дания разочаровала Миранду. Копенгаген не произвел на него впечатления. Членов датской королевской семьи он назвал «дегенератами». Датские девушки тоже не показались ему привлекательными. Как и везде, в Дании Миранда посещал театры, художественные галереи, музеи и церкви. Датчане, на его взгляд, выглядели как люди, отставшие от жизни. Потому активно занялся «усовершенствованием» местных законов. Например, он заявил премьер-министру, что закон, дающий право отцу отправлять свою дочь в монастырь за внебрачную связь, должен быть отменен. Еще содействовал спасению умалишенной девушки, приговоренной к смертной казни за убийство своего ребенка. Миранда также настаивал на проведении тюремной реформы: содержание женщин и мужчин в тюрьмах должно быть раздельным, в отдельных камерах следует содержать молодых преступников и закоренелых рецидивистов. Миранда также требовал, чтобы в тюремных госпиталях больные лежали по одному на кровати, а не по двое, как это было принято.

По возвращении в Германию в Киле Миранда увлекся одной из трех красавиц сестер фон Бюлов. После этого он пожелал совокупиться со своей пятнадцатилетней спутницей-гидом на вершине церковной башни, чтобы «принести жертвоприношение Венере на самом высоком месте города». Однако большое количество туристов, осматривавших башню в это время, помешали ему осуществить это.

Посетил Миранда и бордель мадам Попп «Парфенон», где хвастливо объявил, что «покорил две башни и двух женщин» в один день. В Гарлеме он посетил «музыкальный салон», где «степенные господа за умеренную цену наслаждались любовью девушек, а в это время, покуривая сигары и слушая звуки скрипки, за ними наблюдали другие, столь же уважаемые жители города».

В Страсбурге Миранда купил полное собрание трудов Вольтера и «Георгики» Вергилия. Он был восхищен Хольбейном и читал Вергилия под деревом у озера, расположенного у подножия Черных гор. В Швейцарии посетил место мученической смерти Яна Гуса. В результате грустных размышлений он пришел к выводу, что протестантские страны намного лучше католических. Миранду всерьез заинтересовало, действительно ли католицизм напрочь отрицает материальные блага. Эту тему он обсуждал со своими друзьями католиками.

Затем Миранда еще раз посетил Италию, оттуда вернулся в Швейцарию, потом направил свои стопы во Францию. Он проехал через Лион и Авиньон. В Тулоне Миранда осмотрел французские корабли. Канн и Ницца запомнились ему восхитительными ночными забавами с двумя юными незнакомками. После чего на корабле добрался до Турина. Там он развлекался на маскарадах и проводил ночи в обществе балерин.

Затем Миранда вернулся в Марсель, оттуда поехал в Жиронду — попробовать местного вина. Из Жиронды направился в Брест и далее — в Париж. Был конец мая 1789 года — в Париже он застал беспорядки. Общество лавировало на грани революции. Однако это не помешало нашему герою заняться привычными утехами и удовольствиями.

И вот он снова в Лондоне. Там тот же набор развлечений. Побывав на банкете вместе с Уильямом Питтом, Миранда с восхищением заметил, что за один день в Лондоне было продано сорок тысяч омаров!..


Позднее один из последователей Миранды будет утверждать, что это фантастическое путешествие будущего освободителя Латинской Америки имело абсолютно понятные и возвышенные цели: Миранда хотел ознакомиться с культурными, политическими и военными достижениями стран Европы, а также заручиться поддержкой в борьбе за освобождение Латинской Америки. Миранда искал союзников. Россия и Германия были потенциальным противовесом Франции и Испании, часто вступавшим в союзы. Историки Южной Америки представляют четырехлетнюю одиссею Миранды как целенаправленный вояж умелого дипломата. Талейран, Меттерних или Лафайет Нового Света будто бы готовил европейское общество к восприятию революционной идеи южноамериканской независимости.

И тем не менее, читая подробные дневниковые записи Миранды о том времени, трудно предположить, что это путешествие было чем-то большим, чем увеселительная прогулка. Воспоминания Миранды обнаруживают лишь его пристрастие к половым излишествам, всеядность его интеллектуальных и сексуальных аппетитов. Он вел себя как государственный деятель и военный герой. Неотразимое обаяние и лихая бравада позволили ему снискать расположение многих монархов Европы. Следует сказать, что, путешествуя, Миранда в основном жил за счет щедрости и гостеприимства разных людей.

В то время Миранда еще не был самостоятельной политической фигурой. К тому же он был лишен воинского звания при весьма компрометирующих его обстоятельствах. Для многих он был изменником и дезертиром. Миранда не смог восстановить свои права на титул графа. Но, будучи по своей природе авантюристом, он доверился судьбе, и она пока что не лишила его своих милостей.

Миранда мог бы стать известным журналистом. Об этом можно судить по его дневниковым записям. Путешествуя, он много повидал, познакомился со многими значительными людьми своего времени, осмотрел военные корабли, медные и железные копи, больницы и тюрьмы. И повсюду демонстрировал истинно либеральные взгляды.

Кроме того, его интерес к культуре был постоянным и искренним. Везде он живо интересовался музыкой, живописью, музеями, древностями, театром, его привлекали местный колорит, обычаи и достопримечательности. Миранда много читал — он поглощал книгу за книгой во время бесконечных переездов от одного европейского города к другому. Посылал он и экземпляры новых книг в Лондон, где располагалась его библиотека.

В те годы мало кто верил, что Миранда, которому было уже около сорока, может стать политическим лидером своего народа. Даже в родной Венесуэле о нем мало кто помнил, кроме собственной семьи и небольшой группы местных интеллектуалов. Ведь прошло двадцать лет с тех пор, как Миранда покинул родину.

В политическом будущем Миранды были уверены только англичане, которые имели собственные интересы в Южной Америке. Россия благожелательно относилась к Миранде, но серьезной ставки на него не делала, и на это у нее были веские причины. Для немцев же, скандинавов, французов, итальянцев, австрийцев, греков, турок и американцев Миранда был просто забавным социальным феноменом. И только его давние хозяева — испанцы по-настоящему оценили его возможности, а потому следили за ним повсюду во время его путешествия по Европе. Для испанской короны деятельность Миранды представляла реальную политическую и экономическую угрозу.

ГЛАВА 3 РЕВОЛЮЦИОНЕР

Прибыв в Лондон в 1789 году, Миранда не оставил прежних привычек, но теперь его развлечения носили несколько иной характер. В Лондоне он снял квартиру на Джермин-стрит, но там бывал редко — много колесил по стране: посетил Оксфорд, Кембридж, Саутгемптон, Винчестер и Норидж, охотился на фазанов и зайцев с английскими друзьями. В гостиной леди Шеффилд он познакомился с юной красавицей мисс Уэбстер и опять… влюбился. Позднее, выйдя замуж, она станет леди Холланд, восхитительной хозяйкой прекрасного дома.

В 1790 году Томас Паунелл, бывший губернатор Массачусетса, осторожно покровительствовал встречам британского премьер-министра Уильяма Питта с Мирандой. Он надеялся, что бывшие испанские колонии в благодарность за британскую помощь в освобождении Южной Америки от власти Мадрида предоставят Великобритании и Соединенным Штатам Америки исключительное право на торговлю с ними.

Это стало первым значительным достижением Миранды. Императрица России Екатерина II могла оказать частную поддержку в его борьбе за независимость Южной Америки, но благосклонность крупнейшей мировой колониальной державы значила для него намного больше. Встречи с британским премьер-министром Миранда воспринял как знак того, что его наконец-то приняли всерьез.

Миранда лихорадочно готовился к этим встречам, каждый раз составляя амбициозный и абсолютно нереалистичный план освобождения Южной Америки. Он дал осторожную оценку колониальных ресурсов и изложил свое мнение о том, насколько сильны там позиции Испании. Он утверждал, что в американских колониях проживает более двадцати миллионов человек: половина из них — испанцы, креолы, белые и метисы; остальные — индейцы и черные. Колонии ежегодно производят золота, серебра, сахара, какао, кожи, табака, индиго и кошениля примерно на пятьдесят пять миллионов песо. Из Испании южноамериканские колонии каждый год импортируют товаров примерно на двадцать два миллиона песо. Примерно такое же количество товаров приходит контрабандой.

Испания расположила в колониях свои войска численностью тридцать шесть тысяч человек: двадцать тысяч из них — местная милиция; остальные — регулярные войска. У южноамериканских берегов находятся также сто двадцать три военных корабля Испании и сорок четыре тысячи моряков.

Миранда ненавязчиво подчеркнул потенциальную роль Южной Америки в упрощении маршрута торговых путей на Дальний Восток для Британии и Америки. Он может намного сократиться, если идти через Панамский перешеек. Предложение выглядело заманчивым.

Миранда указал также на то, что в Южной Америке проживает значительно больше населения, чем в Испании. Жители колоний способны совершить революционный переворот, но их поселения изолированы друг от друга большими расстояниями и слабой связью. Контролируя ситуацию с моря, испанцы могут посылать подкрепления в любую часть континента. Понимание этих обстоятельств свидетельствует о чрезвычайной проницательности Миранды. Он настаивал, чтобы Британия, используя свою военно-морскую мощь, отрезала испанцев от линий связи. Миранда видел в Британии заинтересованного союзника Латинской Америки и, пытаясь склонить этого союзника к сотрудничеству, не жалел слов: «В характере наших народов есть много общего. Свобода и правильное управление способны избавить людей от религиозных предрассудков. Настойчивые действия честных и благородных политиков со временем непременно приведут к процветанию еще одной нации, достойной быть союзницей самой мудрой и самой прославленной державы в мире».

Грандиозный проект, предложенный Мирандой, был чем-то вроде создания соединенных штатов Испанской Америки на территории от Тихого до Атлантического океана, включая земли восточнее Миссисипи и южнее истока этой реки, ниже сорок пятой параллели. Проект Миранды исключал Бразилию из состава будущих соединенных штатов Испанской Америки.

Конституция новой страны представляла собой невероятный гибрид установлений монархического и республиканского толка. На трон должен был взойти потомок инков. Это, по замыслу Миранды, должно было подчеркнуть истинно индейский характер новой монархической власти.

Монарх обязан был отчитываться перед двухпалатным парламентом, созданным по британскому образцу. Члены верхней палаты парламента избирались пожизненно. Нижняя палата формировалась через регулярные всенародные выборы. Однако выборные права имели некоторые ограничения. Для внесения поправок в конституцию требовалось две трети голосов в парламенте и три четверти голосов совета императора инков, заседающего совместно с верховными судьями земель.

Духовенство сохраняло большинство своих привилегий.

С инквизицией следовало покончить, с испанской торговой монополией — тоже. Новое государство будет открыто для свободных коммерческих сделок с Великобританией и другими странами.

Говорят, что президент Соединенных Штатов Америки Адамс, увидев этот документ, не знал, плакать ему или смеяться. И тем не менее сын Джеймса Ллойда Бостонского в письме Адамсу характеризовал Миранду как «одного из самых энергичных людей на нашей планете».

В мае 1790 года Миранда показал свой фантастический план одному из самых расчетливых политиков Великобритании — Уильяму Питту. Комментируя его, он заявил, что появление британского флота у берегов Южной Америки может спровоцировать народное восстание, хотя полной уверенности у него нет. Более двадцати лет Миранда не был в Южной Америке. Он поддерживал контакт с узким кругом зажиточных креолов, чей образ мысли весьма отличался от большинства населения испанских колоний. Да и сам Миранда не имел представления ни о настроениях образованных слоев латиноамериканского общества, ни о настроениях простых людей.

Питт сразу же прояснил ситуацию. Он сказал, что Миранда сможет рассчитывать на его помощь только в случае войны Англии с Испанией. Вероятность военного конфликта между этими странами из-за территориальных претензий была в то время очень велика, поэтому представители Питта в первую очередь занялись ими. Испанцы требовали у британцев вернуть им пролив Нутка, расположенный на Тихоокеанском побережье Северной Америки.

Беседа с Питтом воодушевила Миранду. Однако прошло пять месяцев, и конфликт вокруг пролива Нутка мирно разрешился. Задуманный проект пришлось отложить. Миранда, получавший финансовую поддержку британцев до тех пор, пока они могли использовать его в своих конфликтах с Испанией, теперь остался без средств. Он сожалел, что раскрыл свой план Питту. Паунелл пытался вновь усадить их за стол переговоров, но безуспешно.

Миранда основал общество южноамериканских диссидентов («Gran Reunion Americana»), в которое в разное время входили выдающиеся политические деятели Латинской Америки: О’Хиггинс, будущий освободитель Чили, брал у Миранды уроки математики; Антонио Нариньо позднее образует Новое независимое движение Гранады; Карлос Мариа де Альвеар, друг и соперник Сан-Мартина, будет управлять Аргентиной; Франсиско Монтуфар станет ближайшим помощником генерала Сукре; Висенте Рокафуерте приведет Мексику к независимости.

Испанский посол Бернардо дель Кампо продолжал шпионить за Мирандой. Испанцы не прекращали давления на британские власти, пытаясь арестовать Миранду за долги. Время, когда этот гуляка с шиком путешествовал по Европе, безвозвратно ушло. Начались финансовые трудности.

В 1792 году Миранда переселился в более скромный квартал — Сохо. Он был подавлен неудачными переговорами о поддержке революции в Южной Америке и считал, что британцы его предали. Однако вскоре его внимание переключилось на революционные события во Франции. Группа французских монархистов предлагала ему присоединиться к контрреволюционной наемной армии, состоявшей из русских, шведов, немцев и французов. Эту армию поддерживала Екатерина II. Она же и вспомнила о Миранде, считая, что его место именно в этой организации. Но несмотря на аристократические претензии Миранды, личные его симпатии принадлежали все-таки революционерам.

Он сумел сблизиться с выдающимся жирондистом Жаном Полем Бриссо. Вместе они обсуждали возможность распространения Французской революции одновременно на Испанию и ее южноамериканские колонии. Жирондисты были революционерами-идеалистами. Они принадлежали к среднему классу общества. Политики умеренного крыла относились к ним так же, как к якобинцам, которые в 1793 году заменили жирондистов.

Бриссо пытался убедить командующего северной группировкой французских войск генерала Дюмурье поставить Миранду во главе военной операции по захвату испанских колоний. По плану Бриссо, двенадцать тысяч французских пехотинцев должны были соединиться с десятитысячным гарнизоном мулатов в Санто-Доминго и при поддержке французского военно-морского флота обрушить власть Испании в этом регионе. Имперские аппетиты Франции были не скромнее британских.

По прибытии в Париж Миранда понял, что его идеи не находят должного отклика у французов. Он хотел было вернуться в Лондон, но в это время австрийская и прусская армии вторглись во Францию с востока.

Шел август 1792 года. Над Францией нависла угроза военного поражения. Миранда, чьи военные таланты наконец-то оценили, получил звание маршала французской армии, титул барона и солидное жалованье. Все это стало приятной неожиданностью для привыкшего к шикарной жизни Миранды, так как он был весьма ограничен в средствах. В сорок два года он наконец-то официально стал дворянином и генералом, и все это досталось ему за службу революционной Франции. В России люди, когда-то благоволившие ему, пришли в ужас, узнав о таком превращении. Они недолюбливали французских революционеров, однако совсем разрывать связи с Мирандой не торопились.

Боевое крещение Миранды в качестве маршала французской армии состоялось на границе Голландии и Бельгии. Под его командованием две тысячи французских солдат сумели обратить в бегство превосходившую их в три раза по численности прусскую армию. Бой длился семь часов. Это была первая победа французов в этой войне. И тем не менее, говоря об этой битве, Миранда проявил несвойственную ему скромность. Его тут же назначили командовать дивизией под непосредственным подчинением Дюмурье.

Позднее Миранде удалось еще раз отличиться — он остановил отступление десятитысячной французской дивизии, случайно натолкнувшейся на полуторатысячный отряд прусских гусар. Французские солдаты в панике отступали, пока не достигли позиций Миранды. С оружием в руках он встал на пути отступающих. Затем построил французов в три колонны и повел маршем на Вальми.

Дюмурье предполагал, что ему придется сражаться с пятидесятитысячной прусской армией. Он приготовился к тяжелому сражению, но пруссаки сразу стали отступать, ведя беспорядочную стрельбу.

Эта победа возвысила репутацию Миранды. Удачливый любовник и сибарит, он смог доказать, что и на поле боя ему нет равных.

Однако революционные партии во Франции набирали силу, особенно активны были якобинцы, руководимые Робеспьером и Маратом. Миранда с неприязнью относился к этой политической фракции. В письме Александру Гамильтону он писал: «Экстремистские настроения способны задушить свободу еще в колыбели и отнять ее у нас. Сейчас это становится реальной угрозой».

Миранда отправился в Бельгию, чтобы присоединиться к армии Дюмурье под Андерлехтом. Он принял командование Северной армией. Приближалась зима. Армия Миранды подошла к хорошо укрепленному австрийскому городу Амберу. Он лично контролировал рытье окопов, стремился поддерживать железную дисциплину в войсках.

26 ноября французы начали обстреливать город. Защитники Амбера открыли ответный огонь, но никто из французов не пострадал. К пяти часам дня, когда над городом поднялись облака дыма, австрийцы согласились на переговоры. Миранде понадобилось четыре дня, чтобы добиться безоговорочной капитуляции австрийцев. Потери французов были невелики — всего лишь тридцать человек ранеными.

Это была впечатляющая победа французской армии под руководством генерала Миранды. Не теряя времени, он начал укреплять оборону города. Арестовал нескольких знатных горожан, заставив их таким образом поставлять провизию для своей армии. Вскоре к армии Миранды, состоявшей из двадцати двух тысяч солдат, присоединилось несколько тысяч воинов армии Арденн. Войско Миранды возросло до семидесяти тысяч.

В феврале 1793 года Миранда получил приказ направить двенадцать тысяч солдат на осаду Маастрихта. Миранда был против этой операции. И оказался прав. В хорошо укрепленном городе находилось около тридцати тысяч вражеских солдат. За шесть дней они выпустили по французам тридцать две тысячи пушечных снарядов, но так и не смогли нанести им серьезного ущерба. Чтобы избежать потерь, Миранда решил отступить. За это его многие осуждали, хотя отступление было тактически правильным ходом. В своей армии Миранда ввел суровые наказания за мародерство и изнасилование. Такие меры вызвали ропот в солдатской среде.

Вскоре новые тучи собрались над его головой. В начале марта генерал Дюмурье, которому непосредственно подчинялся Миранда, обратился к офицерам своего штаба с вопросом: насколько, по их мнению, популярность якобинцев опасна для французской армии? Короля Людовика XVI казнили еще в январе. Революционный террор набирал силу. Регулярная армия стала главным врагом радикалов, хотя и была необходима им для защиты от внешних врагов.

Миранда прямо заявил Дюмурье, что такого рода опросы в военной среде недопустимы. В это время по подозрению в заговоре были арестованы два генерала. И Дюмурье спросил Миранду, как он поступит, если получит приказ арестовать его, своего командира. Миранда ответил, что не раздумывая подчинится и выполнит приказ, хотя ответственным за это будет старший по званию генерал Валенса. Его слова взбесили Дюмурье. Он со злостью заявил, что его подчиненные откажутся выполнить такой приказ.

Через несколько дней Дюмурье направил Миранду в Париж — восстанавливать там порядок. К удивлению генерала, Миранда, всегда неодобрительно относившийся к революционерам-радикалам, заявил Дюмурье, что солдаты не хотят подчиняться ему, да и он, Миранда, также настроен против него. С тех пор Дюмурье больше не доверял своему подчиненному.

Поступок Миранды можно объяснить только чувством самосохранения. Он понимал, что, действуя таким образом, Дюмурье не сможет добиться военных успехов. У Миранды было несколько романтическое отношение к Французской революции, но он критически воспринимал ее антигуманные методы. Враги Миранды видели в нем претендента на место их непосредственного начальника. И не без оснований. Жирондисты, например, уже решили, что в случае гибели Дюмурье его заменит Миранда.

Дюмурье предпринял весьма рискованный тактический ход. Солдаты Миранды тогда оценили действия Дюмурье как преднамеренный заговор, цель которого — расправиться таким образом с командиром-героем. Дюмурье занял хорошую оборонительную позицию, но противник намного превосходил французов численно. Оружия у австрийцев также было больше. В такой ситуации наступать на передовые австрийские позиции было рискованно. Однако Дюмурье намеренно пошел на этот риск. Возможно, он надеялся на то, что победа позволит ему повести войска маршем на Париж и взять власть в свои руки.

15 марта Миранда успешно отразил атаку на Тирлемонт. После этого он получил приказ присоединиться к войскам генерала Шампморена и перейти в наступление на правый фланг вражеских войск около Неервиндена. Десятитысячное войско Миранды вынуждено было атаковать почти восемнадцать тысяч солдат противника, хорошо закрепившегося на выгодной оборонительной позиции, — это было почти безнадежным делом.

Австрийцы встретили наступавших французских солдат мощным огнем. Но они упорно продвигались вперед, вступив в рукопашную схватку. Миранда находился в самой гуще этой кровавой схватки, но все-таки уцелел. Наступила ночь.

И Миранда принял единственно верное в этой ситуации решение отступить, спасая тем самым от неминуемой гибели остатки своего войска. После этой битвы около двух тысяч французских солдат остались лежать под стенами Неервиндена. Отступление французов, однако, было хорошо организовано. Миранда с достойной уважения выдержкой продолжал руководить войском.

Вскоре стало известно, что Дюмурье был прекрасно осведомлен о расстановке сил противника. Он знал, что правый фланг австрийцев хорошо укреплен, а левый — довольно слабый. И намеренно повел свои численно превосходившие противника войска на левый фланг австрийцев. Миранду же, командовавшего слабым звеном французской армии, Дюмурье послал именно на правый фланг австрийцев.

С самого начала Миранде не нравился план Дюмурье, позднее он даже назовет его авантюрным, «противоречащим всем правилам военного искусства». «Я не мог предположить, что Дюмурье способен на подобную ошибку», — говорил Миранда впоследствии. Возможно, Дюмурье просто хотел подставить Миранду, дискредитировать его как командира. Но просчитался…

21 марта австрийцы атаковали Паллемберг. Миранда удерживал позиции в течение всего дня, хотя потери в его войсках были значительными. Ночью он организовал грамотное отступление своих солдат. Через четыре дня Миранда и Дюмурье встретились. Между ними произошел довольно напряженный разговор: Дюмурье во всем обвинял якобинцев, а Миранда резко критиковал военное командование за нерасторопность.

Когда якобинцам стало известно о заговоре Дюмурье и его неприязненном отношении к своему заместителю, Дюмурье арестовали. Миранде было приказано прибыть в Париж. Он появился там в конце марта и был немедленно допрошен сторонником жирондистов гражданином Пети. Затем Миранда предстал перед комиссией Комитета войны и безопасности. На слушании его дела, которое состоялось 8 апреля, Миранде было задано семьдесят три вопроса, касающихся различных ситуаций на войне. Это была далеко не светская беседа — скорее, нелицеприятное выяснение отношений. Миранда яростно боролся не только за свою честь, но и жизнь. Члены комиссии были поражены его выдержкой и красноречием. К удивлению многих, он был оправдан.

Однако террор набирал силу. Радикалы утверждали, что выдающийся лидер революционного движения Дантон потворствовал Дюмурье. В этом обвинении была доля истины. Радикалы требовали, чтобы солдаты давали показания против своих командиров. Ультрарадикальные монтаньяры во главе с их новым лидером Робеспьером попытались обвинить Дантона и его последователей-жирондистов в том же, в чем и Миранду. Однако Дантон сумел отразить эти обвинения. Он принял сторону монтаньяров и напал на своих бывших сторонников-жирондистов, среди которых был и Миранда. На стороне Миранды оказались Бриссо и Петио, защищавшие его от Дантона и Робеспьера.

19 апреля 1793 года главный прокурор Французской революции Фукье-Тенвиль приказал арестовать Миранду, выдвинув обвинение в заговоре с Питтом и британским правительством. Заодно ему инкриминировали сговор с русским и американским правительствами. Миранду обвиняли также в том, что он помогал Дюмурье в его контрреволюционной деятельности по восстановлению монархии во Франции.

Все это выглядело весьма правдоподобно. Ведь Миранда был принят почти во всех монарших дворах Европы. Умело действовал на поле боя, заслужив своим мужеством уважение подчиненных. А как достойно отразил он нападки Дюмурье!

Неужели теперь ему, одержавшему столько побед и прошедшему через множество испытаний, суждено погибнуть вдали от любимой Венесуэлы, будучи ложно обвиненным?!

20 апреля Миранда предстал перед революционным трибуналом. В качестве обвинителя выступал сам главный прокурор Фукье-Тенвиль. Миранда держался со свойственным ему спокойствием, будучи уверен в своей правоте. Защитником Миранды на этом процессе был энергичный Шаво-Лагард. Позднее этот адвокат пытался спасти жизнь королеве Марии Антуанетте, но безуспешно. В защиту Миранды Шаво-Лагард сказал: «Этот безупречный республиканец, никогда не отступавший перед смертью, не в силах выносить подозрений в преступлениях, которых он не совершал, но вот уже целый месяц его подвергают этим подозрениям».

Затем поднялся Фукье-Тенвиль и гнусавым голосом, как произносил смертные приговоры множеству людей, обвинил Миранду в преступной халатности на войне и в сговоре со своим командующим Дюмурье. Мало того — газета Марата «Друг народа» напечатала статью против Миранды, ставя ему в вину мародерство солдат в захваченном Амбере. Свидетельские показания против Миранды давали генералы Ла Хов и Эсташ. Они утверждали, что в Маастрихте жили брат и шурин Миранды, потому, дескать, и была снята осада с этого города. Какой-то сержант, выступая на стороне обвинения, сообщил, что «голландцы принимали его как своего гостя». Национальная жандармерия, чьи бесчинства в Антверпене Миранда пытался сдерживать, также обвинила его в ряде преступлений.

Когда Миранде предоставили слово, он заявил, что никогда не был сообщником генерала Дюмурье. Напротив, считает его повинным во многих поражениях французской армии. Миранда объяснил отступление под Маастрихтом малочисленностью своего войска и отсутствием выбора. «Невозможно победить, не имея хорошей позиции», — сказал Миранда в свою защиту. Его слова взбесили генерала Эсташа, и он вновь потребовал предоставить ему слово, публично объявив, что ненавидит Миранду.

Однако резкий в выражениях Фукье-Тенвиль прервал Эсташа, заметив, что суд не нуждается в показаниях явно предубежденного человека. Были вызваны свидетели и со стороны защиты. Один из них рассказал, как, узнав о казни короля французскими революционерами, Миранда сказал своим солдатам, что это событие — «серьезный прорыв в политике Франции».

Томас Пейн приехал из Лондона. Он произнес страстную речь в защиту Миранды, утверждая, что Миранда никогда не предаст Францию, потому что «дело Французской революции непосредственно связано с делом всей его жизни — борьбой за независимость Испанской Америки».

В заключение Шаво-Лагард заявил, что Миранда, по его мнению, не нуждается в чьей-либо защите, поскольку сам сумеет убедительно защитить себя. Публика, собравшаяся в зале суда, «слушала Миранду с уважением, характерным для истинных республиканцев, и полностью доверяла судьям».

Судьи удалились для вынесения приговора. Обвиняемых увели. В зале послышались сдерживаемые рыдания. Повисла мучительная пауза. Когда же судьи появились вновь, они объявили генералов Д’Анже, Дюмурье и Валенсу виновными, а Миранда был оправдан. Зал взорвался аплодисментами. К аплодирующим присоединился даже Фукье-Тенвиль.

Миранда поднялся со скамьи и страстно произнес: «Этот замечательный акт справедливости поможет мне сохранить уважение моих сограждан, потерять которое для меня — страшнее смерти». 16 марта его освободили. Миранда оказался одним из немногих, кто сумел выстоять в схватке с революционным террором. Нож гильотины уже навис над ним, но он сумел избежать смерти.

Когда опасность миновала, здравый смысл вдруг изменил ему. Уверовав в свою неприкосновенность, Миранда отправился в роскошный замок Менильмонтан, намереваясь отдохнуть. Однако Марат оставался непримирим и продолжил свои нападки. Монтаньяры продолжали утверждать, что Миранда с помощью интриг и подкупа судей избежал возмездия. Это, по мнению монтаньяров, и спасло его от казни. В сложившейся ситуации лучшим выходом для Миранды был бы отъезд в Англию. Но он все медлил…

2 июня монтаньяры свергли жирондистов. Мэром Парижа был назначен бывший военный министр Паш, непримиримый противник Миранды. Через три дня после назначения Паша замок, где гостил Миранда, окружили гвардейцы. Миранда был взят под домашний арест. Однако это не означало, что он находился в полной изоляции. Его продолжали посещать друзья и женщины. Частой гостьей Миранды была английская поэтесса Хелен Мария Уильямс.

В замок приходило большое количество посылок. Полиция опасалась, что в них пересылаются оружие и боеприпасы. Но к их удивлению, в коробках оказались книги. Недоброжелатели Миранды заслали в замок своего агента под видом прислуги. Миранда знал об этом, но не подал виду.

9 июля Миранду арестовали вновь и проводили в тюрьму Ла-Форс, откуда мало кто выходил живым. Теперь сам Робеспьер настаивал на казни Миранды. Его обвиняли в преступном попустительстве монархическому заговору.

13 июля Миранда предстал перед Конвентом. И в этот раз он защищался с достоинством, уличая своих обвинителей в нарушении конституции. «Когда угнетают граждан, угнетают государство», — бросил он в лицо своим противникам.

Миранду обвиняли и в том, что он хотел покинуть страну. Но возможно ли это было? Ведь он находился под домашним арестом, без лошадей, без экипажа и не мог сделать ни шагу без разрешения властей. Миранда обвинил Комитет общественного спасения в отступлении от прежних обязательств.

Находясь в безвыходном положении, Миранда попросил своего доктора приготовить ему яд. Таким способом он хотел избежать гильотины. Это была не лишняя предосторожность. До революции в Париже был всего лишь один важный заключенный, теперь в Бастилии содержалось двадцать высокопоставленных заключенных. Всего же в Бастилии ждали приговора около сорока тысяч человек. Семь тысяч уже были гильотинированы. Париж оцепенел от страха.

В тюрьме Ла-Форс, однако, царила дружеская атмосфера. Миранда позже напишет о своем заключении в этой тюрьме как о «долгом путешествии в лодке, конечный пункт которого — либо счастливое прибытие в порт, либо гибель в открытом море; и никто не знает исхода, но время должно быть заполнено новыми знаниями». В Ла-Форс Миранда познакомился с маркизом Дю Шатле, который оказался приятным собеседником. Они часами говорили об искусстве, литературе и путешествиях. Вместе читали Тацита и Цицерона. Любили также развлечься игрой в карты. К их удивлению, из колод, выданных заключенным, были изъяты фигурные карты.

Дю Шатле принял решение покончить с собой. Он отравился, оставив все свое нехитрое наследство Миранде и другим заключенным. После этого дни тянулись совсем уныло.

В августе Миранда предстал перед Особым уголовным трибуналом революции. В сентябре его дело вновь рассматривал национальный Конвент. Миранда попросил, чтобы ему позволили отправиться в ссылку. Он сказал, что хочет продолжить свою борьбу с испанским правительством. Французам было все равно — лишь бы Миранда вышел из игры и уехал подальше, но пока его предпочли держать в тюрьме.

Положение Миранды становилось все отчаяннее, ведь он выступал против «жулика Сен-Жюста» и против Дантона, предавшего его. Однако вскоре ситуация изменилась. Дантон был казнен в апреле 1794 года. Робеспьер был лишен всех гражданских прав и вместе с Сен-Жюстом казнен в июле 1794 года.

Полиция проверила все источники финансирования Миранды и не нашла никаких нарушений. Миранда получал деньги за генеральское звание, а также от своих богатых покровителей. Тем временем тюремное заключение Миранды продолжалось. Он приобрел новых друзей в тюрьме, в их числе известного ученого и антиквара Энтони де Куинси.

В декабре 1794 года Миранда сделал блестящий ход против Конвента, написав письмо, где осудил «отвратительные принципы Робеспьера, которые требуют от человека приносить свои интересы в жертву общественным». Идеи тиранов — от Тиберия до Филиппа II, — оправдывающие их бесчинства, он назвал «дьявольскими». Миранда закончил свое письмо с присущим ему достоинством: «Я не прошу пощады у Конвента. Я требую самого строгого судебного разбирательства для себя и тех, кто осмелился… скомпрометировать устремления французского народа и его национальный образ». Подозреваемый в революционной измене и проведший в тюрьме более года, Миранда демонстрировал достойную восхищения силу духа.

26 января 1795 года Миранду наконец освободили из тюрьмы Ла-Форс и тут же препроводили в роскошные апартаменты на улице Святого Флорентина, стоимость которых составляла 1400 фунтов в год — невероятная по тем временам сумма! Миранда, так долго лишенный общения с женщинами, пустился во все тяжкие. Женщины, театры, элегантные приемы — его привычные удовольствия… В тюрьме, кстати, он встретил давнюю знакомую — Дельфину, красавицу маркизу де Кюстин. Ее муж также был пленником Ла-Форс. Миранда вновь страстно увлекся ею. Но вскоре обнаружил, что Дельфина одинаково благосклонна к Шатобриану, Фуше, Александру Богарне, М. де Гроши, Луи де Сегуру, Бойси д’Англесу и доктору Кореву. Страстная и умная Дельфина была, несомненно, нимфоманкой. Это открытие охладило пыл Миранды. Они продолжали встречаться, но уже не были любовниками. Незаконная дочь Людовика XV, Дельфина была искуснейшей кокеткой и, согласно свидетельствам современников, «любила всех, даже своего мужа». Она засыпала Миранду письмами, часто встречалась с ним. И провожала его, когда он уезжал из Франции.

Тюремное заключение Миранды не помешало ему принимать посильное участие в революционной борьбе. И теперь он приступил к выработке собственной умеренно-либеральной программы, в основе которой — анафема политическому экстремизму. В частности, он проявил невероятную для атеистического века терпимость по отношению к либерально мыслящим церковнослужителям. Миранда восхвалял также достоинства Джорджа Вашингтона, «заслужившего доверие соотечественников не популярностью, которой он избегал, а спокойствием духа и честностью намерений». Это высказывание говорит о том, что нигилизм Миранды уступил место уважительному отношению к чужим Достижениям.

Отношение Миранды к Французской революции красноречиво проявилось в одном из его высказываний: «Я люблю свободу, но не ту, что основана на крови и безжалостном отношении к женщинам, старикам и детям. Такой порядок существовал до последнего времени в этой стране». Миранда не скрывал, что хочет служить послереволюционной Франции. Через два месяца после освобождения из тюрьмы Ла-Форс Миранда познакомился с молодым Наполеоном Бонапартом. В первый раз они встретились в салоне Жюли де Сегур. Миранда пригласил Наполеона к себе на обед. Вот что написал Наполеон после визита к Миранде: «Вчера я обедал у одного действительно необычного человека. Я думаю, что он двойной агент, — работает одновременно на Испанию и Англию. Он живет на третьем этаже. Его квартира обставлена в восточном стиле. Среди всей этой роскоши он жаловался на свои страдания… Я привык встречаться с разными важными персонами. Он один из них. Очень хочу встретиться с ним еще. Он — вылитый Дон Кихот, с той лишь разницей, что находится в здравом уме… В душе генерала Миранды горит священное пламя».

Узнав Миранду ближе, Наполеон изменил мнение — теперь он видел в нем демагога и псевдореспубликанца.

Сам же Миранда после встречи с Наполеоном оставил следующую запись в дневнике: «Он был очень удивлен роскошью, которой я так люблю окружать себя». Другой гость Миранды находил его апартаменты «совершенно прекрасными… Недовольный тем, как идут дела в политике, он занимал себя искусством и наукой. У него была одна из лучших библиотек и квартира, изящнее которой я ничего не видел. Попав туда, я вообразил, что нахожусь в Афинах в доме Перикла».

Роялисты и «умеренные», вступившие в политический союз, хотя не очень-то рассчитывали на Миранду, все же рассматривали его кандидатуру в качестве одного из лидеров готовящегося военного переворота. Видный роялист того времени язвительно заметил по этому поводу, что «восхождение по политической лестнице испанского креола, лейтенанта провинциального полка его католического величества, абсолютно неизвестного во Франции, где он прожил всего несколько лет и где известен только со времен революции, является очевидным недоразумением».

Окончательное выяснение отношений между роялистами и республиканцами было неизбежно и должно было произойти в самое ближайшее время, но Миранда никак не мог решить, стоит ли ему принимать в этом участие. Когда правительство ночью направило полторы тысячи солдат против активистов-радикалов, собравшихся в одном из театров 4 октября в два часа ночи, революционные газеты возвестили, что именно Миранда несет ответственность за это беззаконие. Вендимария и Наполеон приложили немало сил, чтобы усмирить бунтовщиков. Миранду назвали одним из основных заговорщиков. Он затаился и выжидал. Затем объявился и заявил, что не имеет ни малейшего отношения к происшедшим событиям.

Его арестовали и приказали немедленно покинуть Францию, но исполнение этого приказа было отложено. Миранда оставался на свободе, но теперь за ним неотступно следовал жандарм. Однажды Миранде все-таки удалось обмануть своего сторожа. Он сбежал из-под ареста, спрятался у друзей и начал слать в газеты письма, в которых защищал себя и обвинял своих врагов. В конце концов Миранда получил официальное разрешение остаться во Франции. И по-прежнему активно участвовал в политических интригах и по-прежнему выступал со своей либеральной, антиэкстремистской и антимонархической программой.

В сентябре 1797 года правительство подавило еще один монархистский заговор. В числе его организаторов опять был назван Миранда. Пришлось ему снова скрываться, поскольку полиции было приказано задержать «перуанского генерала», если он еще не уехал в Афины. Миранда окончательно разочаровался во Французской революции. Опасаясь вновь оказаться в тюрьме и еще больше опасаясь альянса Франции и Испании, он решил уехать в Британию.

На прощание Миранда страстно поцеловал Дельфину, надел парик, зеленые очки и, как обыкновенный купчишка, отправился на лошадях в Кале. В январе 1798 года на датском корабле он прибыл в Дувр. Там на таможне в чемодане Миранды было обнаружено двойное дно, где были спрятаны какие-то бумаги. Но все уладилось. Миранде вернули его бумаги, и он отправился в Лондон.

По прибытии в Англию Миранда был вызван в загородную резиденцию Уильяма Питта в Кенте. Там он доложил Питту о ситуации во Франции и вновь просил помощи в деле освобождения Южной Америки от Испании. Возвратившись в Лондон, начал работу по созданию собственной организации в Южной Америке и Европе.

Жизненный опыт, приобретенный Мирандой во Франции, сильно изменил его. Там он стал генералом, там его дважды чуть было не лишили жизни. Дилетант превратился в решительного, активного политика. С удивлением Миранда узнал, что с его старого наставника Хуана Мануэля де Кахигаля сняты всяческие обвинения, что сам он больше не преследуется испанскими властями. А значит, он может вернуться домой.

Однако Миранда отнесся к этому известию с недоверием, решив, что это уловка испанского правительства, преследующая цель заманить его в Испанию и посадить в тюрьму. Именно теперь Миранда по-настоящему испугался. Он вновь просит британское правительство отправить завоевательную экспедицию в Венесуэлу, но Питт отвечает уклончиво.

Миранда устанавливает контакты с североамериканскими друзьями и пытается заинтересовать их своими планами. Британское правительство отказывает ему в выдаче паспорта для поездки в Соединенные Штаты Америки. Возможно, англичане боялись, что в случае успешного осуществления планов Миранды США окажутся в более выгодном положении, чем Англия.

Миранде было почти пятьдесят лет, и именно сейчас он чувствовал в себе силы и уверенность в том, что сможет поднять революционное знамя над Южной Америкой. Однако без помощи ему все же не обойтись. Он решил поехать во Францию, несмотря на возможную гибель там. Миранда надеялся на дружеское отношение Наполеона. Наконец в 1800 году ему выдали паспорт, и он, уже в который раз, пересек Ла-Манш. Миранда надеялся, что французское правительство вернет ему деньги, которые задолжало, а также рассчитывал склонить Наполеона к поддержке революции в Южной Америке.

Министр общественного порядка Франции Фуше, политический враг Миранды и теперешний муж все еще обожаемой им Дельфины, услышав о том, что Миранда прибыл в Париж и спокойно живет в роскошных апартаментах на улице Сент-Оноре, ужасно испугался. Через два дня в квартире Миранды появилась полиция, но тот успел скрыться. Через некоторое время он появится опять, чтобы пообедать с Дельфиной. В марте 1801 года ему подбросят поддельные документы на его имя с печатью Людовика XVI и Марии Антуанетты. Миранду арестуют, объявят английским шпионом и посадят в тюрьму Темпл, а затем вышлют из страны. А в середине апреля Миранда вновь оказался в Лондоне.

ГЛАВА 4 ТРИ КОРАБЛЯ

На лице пятидесятилетнего Миранды появились первые признаки старения. Проницательные глаза его потускнели. Черные кудри поредели и начали седеть. Он был человеком без родины, без должности и без звания. Его русские друзья отвернулись от него. Французы выслали его из страны. Испанцы хотели заманить его в ловушку. Англичане соблюдали приличия, но ничем не помогали. Его последней надеждой стали американцы, которых еще недавно он так презирал. Но определенно Миранда стал человеком с политическим и военным опытом.

Он обосновался в скромном доме в небольшом английском городе Блумсбери по адресу: Графтон, 27. Блумсбери стал Меккой для инакомыслящих южноамериканцев. Молодой Бернардо О’Хиггинс из Чили, самой удаленной части Испанской империи, изучал здесь математику, политику и гуманитарные науки. Блестящий венесуэлец Андрес Бельо обучался греческому языку. Многие другие выдающиеся южноамериканские патриоты также получали образование в Блумсбери. Среди них был Антонио Нариньо из Санта-Фе-де-Боготы. Взгляды Миранды того времени лучше всего проявились в его письме к О’Хиггинсу:

«Когда ты уедешь из Англии, ни на минуту не забывай, что в мире есть только одна такая страна, где ты можешь говорить о политике так же, как со старым другом. Эта страна — Соединенные Штаты Америки…

Ты единственный чилиец из всех южноамериканцев, с которыми мне пришлось иметь дело. О Чили я знаю только из книг по истории. Хотя о твоей стране написано мало, она предстала предо мной в весьма привлекательном свете. Факты из истории Чили обнадеживают меня. Я многого жду от твоих 8 соотечественников, особенно от тех, кто живет на юге страны, там, где ты сам собираешься жить. Войны, в которых участвовали чилийцы, сделали их искусными в обращении с оружием. Родство со свободной страной должно приблизить их к мысли о независимости.

Возвращаюсь к вопросу о твоих будущих друзьях. Тебе не стоит доверять людям моложе сорока, пока не убедишься, что они любят читать книги. Взгляды же тех, кто старше, слишком трудно будет изменить. Любое средство в таких случаях может быть опасным.

В молодости люди подвержены сильным, всепоглощающим Я чувствам. Среди молодых современников ты, конечно же, встретишь таких, кто будет внимательно слушать тебя и не задумываясь пойдет за тобой. Но молодые люди слишком неосторожны и поспешны в действиях. Тебе следует избегать как неопытности молодых, так и нерешительности и предубежденности пожилых людей.

Не стоит также думать, что священники, люди с тонзурой на голове, или те, кто привык к хорошим условиям жизни, обязательно должны быть нетерпимыми фанатиками или врагами прав человека. Мой опыт показал, что нередко именно среди них встречаются наиболее либерально настроенные люди Южной Америки. Задача заключается как раз в том, чтобы найти их.

Гордость и фанатизм испанцев неискоренимы. Они будут презирать тебя за то, что ты родился в Америке, и ненавидеть за то, что получил образование в Англии. Держись от них подальше!

Люби свою страну! Сохрани это чувство в своей душе на всю жизнь, потому что только любовь к родине сможет указать тебе правильный путь».

Миранда готовился направить экспедицию в Венесуэлу, которая, по его мнению, была готова к революции. В 1801 году Питта сменил более умеренный по взглядам Эддингтон. Главным советником Эддингтона был Николас Ванситтарт, пылкий сторонник идей Миранды. Однако в 1802 году между Британией, Францией, Испанией и Голландией был заключен Амьенский мирный договор. Он разрушил надежды Миранды на помощь Британии в борьбе за независимость Южной Америки. Но Амьенский мир продлился только год. Теперь Миранда высказал британцам свои опасения по поводу того, что французы намерены начать завоевание испанских колоний в Южной Америке. Когда Миранда служил во Франции, ему уже предлагали возглавить вторжение французских войск на Южноамериканский континент.

Миранда представил новый проект достижения независимости Южной Америки от Испании Ванситтарту, главе адмиралтейства лорду Сент-Винсенту и адмиралу Хоуму Поупэму. Этот проект сводился к следующему: в регионе устанавливается власть патриотических правительств, состоящих из двух ветвей исполнительной власти, ответственной за конституционный и общественный порядок на освобожденных территориях. Помимо правительства создается консультационный совет. После освобождения достаточно большого количества территорий в регионе будет установлена власть федеральных правительств, возглавляемых двумя «инками» — совершеннолетними гражданами, не достигшими сорокалетнего возраста, — один будет управлять в столице, другой — ездить по стране. Они будут ответственны перед «Советом Колумбии». Быть избранным в «Совет Колумбии» сможет любой гражданин, независимо от его расовой принадлежности. Однако необходимо установить определенный имущественный ценз. Столицу нового государства построят на Панамском перешейке, и она будет называться Христофор Колумб.

К этой своеобразной, мягко говоря, конституции Миранда добавил еще один грандиозный план. Военная экспедиция должна была высадиться на острове Кюрасао, в стороне от побережья Венесуэлы. Затем войска отправятся в Коро. Они пройдут через Сан-Фелипе, Валенсию и долину Арагуа. Тем временем британский флот, базирующийся в Гренаде и Тринидаде, обстреливает Куману и Ла-Гуайру. После взятия Тенерифе и Картахены войска пойдут дальше на восток и захватят вице-королевство Санта-Фе-де-Богота (территория современной Колумбии). Тем временем другой флот отправится в Перу и Чили и захватит их. Это будет завоевание всей Испанской империи. Основой этой операции должен стать британский военно-морской флот. Миранда демонстративно размахивал длинным списком известных людей, готовых присоединиться к «патриотическим» силам.

Британцы стали убеждать Миранду в том, что их солдаты обязательно должны сопровождать восставших латиноамериканцев в походе на Каракас. Это встревожило Миранду. У него вовсе не было желания заменять Испанскую империю британской. На этот проект предполагалось истратить приличную сумму — двадцать тысяч фунтов стерлингов. Миранде же гарантировали хорошее довольствие в пятьсот фунтов стерлингов в год.

Вскоре выяснилось, что осторожный Эддингтон против плана Миранды. В отчаянии Миранда выдвинул другое, более умеренное предложение. В обмен на военную поддержку Британии, использование шестисот рабов, а также транспортных кораблей, оружия и снарядов Миранда обещал четыре тысячи голов скота и тысячу мулов. Сделка должна была произойти в случае успешной высадки англичан.

Миранда лихорадочно готовился к реализации своего плана. Ежедневно он получал доклады из Венесуэлы — там были готовы к восстанию. Он надеялся также на финансовую поддержку некоторых состоятельных людей Лондона. Американцы, казалось, вот-вот начнут войну с Францией. Миранда рассчитывал также и на их помощь.

В начале 1804 года британское правительство сообщило, что Британия и Испания находятся в состоянии мира и Британия намерена выступить на стороне Испании в ее противостоянии с Францией. Поэтому сейчас никакой речи о поддержке испанских колоний в их борьбе за независимость быть не может. Это известие ошеломило Миранду. Свой гнев он выразил в письме Ванситтарту в марте 1804 года. Угрожал, что покинет страну, и намекал на возможность объединения своих сил с восками Наполеона.

В декабре фортуна вновь улыбнулась Миранде: между Испанией и Англией началась война. Он сообщил Питту, которого восстановили на службе, что уезжает в Тринидад. Питт был доброжелателен, но напомнил, что Миранда обязан там подчиняться власти британского губернатора. Затем, уже в январе 1805 года, Питт снова посоветовал Миранде запастись терпением, так как «политическая ситуация в Европе еще недостаточно прояснилась, чтобы начинать это предприятие». Миранда негодовал. Три года британцы водят его за нос! А речь идет о деле всей его жизни. Сейчас у них война с Испанией, чего же еще они ждут?

Становилось ясно, что министерство иностранных дел Великобритании использует Миранду как козырную карту в своей игре с Испанией, но эта карта будет разыграна только в самом крайнем случае. Не было никакой уверенности в том, что революционное предприятие Миранды закончится успешно. Плохо подготовленное выступление могло поставить под удар английские владения на Карибских островах. Кроме того, британские военные ресурсы были весьма ограниченны. Сейчас для Англии важнее было победить Испанию и, если получится, — Францию в сражениях на европейском театре.

В это время в жизни Миранды произошли очень важные события. Он совершил путешествие по Шотландии с красивой молодой англичанкой Сарой Эндрюс. Из этого путешествия Сара вернулась беременной. Миранда поселил ее в Графтоне как свою экономку. Они были милой парой, и многие думали, что они муж и жена, но Миранда не хотел официально оформлять их отношения. У Миранды и Сары родилось двое детей, Леандро и Франсиско. Вечный любовник наконец-то стал семьянином. Перед тем как отправиться в далекое путешествие, он составил завещание: его владения в-Венесуэле переходили его семье, а многотомная библиотека — городу Каракасу. Имущество Миранды в Лондоне оставалось за его детьми, а английский дом он завещал Саре. Душеприказчиками Миранды стали его давние друзья и деловые партнеры Джон Торнбул и Николас Ванситтарт.

31 августа 1805 года Миранда отбыл из вероломной Англии в Америку, где надеялся получить поддержку в своей борьбе за независимость испанских колоний. В ноябре после шестидесяти семи дней изматывающего морского путешествия корабль «Полли», на борту которого находился Миранда, прибыл в Нью-Йорк. Миранду встречали его друзья Руфус Кинг и полковник Смит. Они представили его предпринимателю Самюэлю Огдену, который с воодушевлением отнесся к планам Миранды.

Миранда отправился в Филадельфию, где встретился с вице-президентом Аароном Берром. Берр произвел на него впечатление «отвратительного дьявола». Целью Берра было отсоединение Мексики от Испанской империи. Его совсем не интересовал венесуэльский проект Миранды. Более того, Берр находился в постоянном контакте с испанским послом маркизом де Каса Ирухо, который внимательно следил за Мирандой. Однако Миранда был радушно принят государственным секретарем Джеймсом Медисоном, а 1 декабря отправился в Вашингтон на встречу с президентом США Томасом Джефферсоном. На этой встрече определилась американская официальная позиция в отношении Миранды. Он не получит официальной поддержки, но кое-кому все-таки будет позволено принять его снова. Миранда расценил это как молчаливое одобрение своих намерений.

И действительно, через неделю Миранду пригласили к президенту на ленч, устроенный в его честь. А сразу после Рождества он возвратился в Нью-Йорк, где Огден уже приготовил для него стодевяностотонный бриг «Леандер», названный так в честь сына Миранды, и два небольших корабля — «Амбассадор» и «Хиндустан».

Заложив шесть тысяч томов своей библиотеки, Миранда получил от лондонских друзей две тысячи фунтов стерлингов для южноамериканской экспедиции. На эти деньги было рекрутировано около двухсот молодых людей из Нью-Йорка. Они получили хорошие деньги и возможность обосноваться на землях, полных золота и серебра. В солнечный день 2 февраля 1806 года немногочисленная экспедиция отправилась по морю навстречу неизвестности. Один из участников этой кампании оставил записи своих впечатлений о Миранде:

«Его рост примерно пять футов десять дюймов. Сложен пропорционально. Крепкий, активный человек. У него смуглое, со здоровым румянцем лицо. Глаза светло-коричневого цвета, взгляд проницательный, быстрый и умный, но далеко не кроткий. У Миранды хорошие зубы, за чистотой которых он тщательно следит. У него большой красивый нос, скорее английского, чем римского типа.

Грудь Миранды широкая и выпуклая. Свои седые длинные волосы он завязывает сзади и посыпает пудрой. Миранда носит бакенбарды, но не такие, как у большинства испанцев — на щеках, а около ушей. Они абсолютно седые. В его лице можно обнаружить черты неуступчивости и подозрительности. Кроме всего прочего, он, без сомнения, элегантный мужчина. Его вполне можно назвать красавцем.

У Миранды есть привычка ковырять в зубах. Он никогда не сидит спокойно. Его ноги и руки постоянно находятся в движении. После обеда он любит немного поспать, а затем гуляет вплоть до двенадцати часов ночи, когда обычно отходит ко сну. Миранда чрезвычайно воздержан в пище. Я никогда не слышал, чтобы он жаловался на голод или на качество пищи. Никогда не употребляет крепких спиртных напитков. Иногда может выпить немного вина, но чаще предпочитает подслащенную воду.

У него манеры истинного джентльмена, а в движениях — достоинство и грациозность. Находясь в спокойном состоянии духа, он хорошо владеет своими чувствами, держится высокомерно и сдержанно, но, когда сердится, самообладание изменяет ему. Спорит он всегда с большим раздражением, но в рассуждениях логичен и хорошо управляет своими мыслями. Его знания кажутся безграничными. У него прекрасная память. Он никогда не забывает имен, названий и дат… Производит впечатление человека, прекрасно знающего языки, разные науки и литературу… Он способен со знанием дела рассуждать о современной истории и географии. Широта его взглядов поражает собеседника так же, как его честность, щедрость и любовь к родине. Но боюсь, что этот известный человек скорее похож на знатока, чем на мудреца, и теоретических знаний у него больше, чем практического таланта. Он слишком оптимистичен и самоуверен, чтобы отличать энергичное предпринимательство от дерзкой одержимости».

Трудно было представить, что один плохо вооруженный бриг и два беззащитных транспортных судна с двумя сотнями простых нью-йоркских парней могут произвести впечатление на военно-морские силы Испанской империи. Тем более что, по подсчетам Миранды, испанцы располагали тридцатью пятью тысячами хорошо обученных и до зубов вооруженных солдат только в одной Новой Гранаде. Миранда не предполагал, что Испанская империя настолько слаба внутри, что достаточно одного толчка — и она развалится.

Миранда не был в Венесуэле тридцать лет. Его представления о стране складывались исключительно на основе рассказов южноамериканских эмигрантов. Он не располагал точной информацией. Еще большее недоумение вызывало поведение американцев, молчаливо одобривших эту экспедицию.

Испанскому послу стало известно о намерениях Миранды, и он заявил резкий протест американскому правительству. Французы также заявили о своем неодобрении. Дипломатические отношения между Испанией и Соединенными Штатами Америки были практически разорваны. Джефферсон отрицал свою помощь Миранде, в то время как американская пресса поддерживала это, по ее выражению, романтическое предприятие. Вот что писал об экспедиции один из участников:

«В одной части шканцев располагался печатный станок. Возле него несколько молодых журналистов быстро записывали обращение генерала к народу Южной Америки и набирали шрифт. Другая часть шканцев была оккупирована новобранцами. Кто-то из них читал военные книги, кто-то просто разглядывал картинки.

Его превосходительство расхаживал от одной группы к другой и увлеченно философствовал на различные темы. В эту минуту он описывал трудности военной жизни… Я был огорчен, заметив, что он любит говорить о себе. Я думаю, что тщеславие и эгоизм способны перечеркнуть все другие достоинства человека, поэтому заслуживают всяческого порицания. Я должен также признать, что педантизм ему совсем не свойствен.

Затем они осматривали оружейный станок со всеми его приспособлениями для починки старых мушкетов, тупых штыков и заржавленных мечей. У жестянщика было много работы, так как наше оружие не было самым лучшим. Пожалуй, оно уже отслужило свой век. Тот, кто снарядил эту экспедицию, явно не был знатоком оружия. В нескольких футах от того места, где я сейчас пишу, расположилась шумная стайка волонтеров. Они занимаются физическими упражнениями под руководством сержанта, похожего на рычащего льва».

После холодного Нью-Йорка Карибские острова казались раем. Но вот однажды небольшой конвой, сопровождавший корабли Миранды, наткнулся на британское военное судно, которое приказало ему остановиться. Командир корабля, убедившись, что документы Миранды в порядке, позволил ему продолжить путь. Две сотни рекрутов были поделены на инженеров, артиллеристов, драгун и пехоту. К каждой группе приставлены офицеры, всем выдали форму. Как обращаться с оружием, они узнали только на корабле.

12 марта Миранда поднял на кораблях свой бело-красно-желтый флаг. На самом деле это был русский флаг, который местами пожелтел от времени. Американские парни научились выстукивать на барабанах по-испански «Смерть тирании! Да здравствует свобода!». Экспедиция Миранды подходила к Ямайке, но корабля, который должен был поджидать его, на месте встречи не оказалось. Между Мирандой и капитаном Томасом Льюисом вспыхнула ссора. Экспедиция задержалась на острове на месяц, а затем перебралась на новые суда — «Бахус» и «Пчела».

Небольшая флотилия Миранды вновь отправилась в путь.

27 апреля на горизонте появился венесуэльский берег. Испанские сторожевые корабли заметили приближение флотилии Миранды еще у Окумаре, недалеко от Пуэрто-Кабельо. Именно там Миранда хотел подойти к берегу. В направлении «Леандера» прогремело несколько выстрелов, но ни один снаряд не попал в цель. Миранда, отказавшись уйти в укрытие, отдал приказ в бой не вступать.

Два плохо вооруженных транспортных корабля «Бахус» и «Пчела» добровольно сдались испанцам и были потоплены. Шестьдесят человек, находившихся на борту, были арестованы. Через несколько дней испанцы выставили на всеобщее обозрение обезглавленные тела десяти моряков. Остальных заключили в тюрьму, где жестоко пытали. Многие из них умерли под пытками. За остальных заплатили выкуп, и они впоследствии были репатриированы. На материке состоялась демонстрация верных испанскому королю подданных. Портрет Миранды был публично сожжен. За его поимку назначили награду в тридцать тысяч песо. Испанцы верили, что у него под командой полуторатысячная армия хорошо обученных солдат.

Когда потопили его корабли, Миранда в истерике грозил, что покончит с собой. Капитан Льюис держал Миранду взаперти в целях его же безопасности. Шесть дней «Леандеру» удавалось уходить от испанских кораблей. Сторонники Миранды опасались, что капитан Льюис замыслил выдать его испанцам.

Но первым кораблем, повстречавшимся на пути преследуемого «Леандера», стала английская «Лили». Это произошло как раз вовремя и предупредило мятеж солдат и моряков, которых так безжалостно бросили на произвол судьбы. Капитан «Лили» Доналд Кэмпбэл сообщил Миранде, что Уильям Питт умер и его место занял его старший кузен лорд Гренвиль. Старый друг Миранды Ванситтарт назначен канцлером казначейства в «министерстве всех талантов» Гренвиля.

«Лили» сопровождал «Леандер» до Гренады. Затем они вместе отправились в Барбадос, где Миранда встретил адмирала сэра Александра Кокрейна. (Впоследствии племянник Кокрейна станет главнокомандующим военно-морским флотом Чили.) Эта встреча была просто подарком судьбы для потерпевшего поражение Миранды. Кокрейн с большой симпатией относился к идее освобождения испанских колоний. Миранде удалось убедить Кокрейна, что Британия сможет получить огромную экономическую выгоду, если испанское господство в Южной Америке будет низвергнуто. И он вновь просил у британцев помощи.

Кокрейн немедленно написал в Лондон, требуя, чтобы ему выделили пять тысяч человек для южноамериканской экспедиции Миранды. Сам же Миранда в это время связался в Ванситтартом и умолял его помочь. Флотилия Миранды в сопровождении двух британских судов, которые назывались «Экспресс» и «Триммер», проследовала в Тринидад. Там она была тепло встречена губернатором Хислопом. Миранда располагал сведениями о настроениях на острове. Молодой соратник Миранды Каро высадился здесь еще в 1797 году — специально для того, чтобы изучить ситуацию на Тринидаде и Карибах. Губернатор Томас Пиктон (позднее он станет одним из выдающихся генералов армии Веллингтона и погибнет под Ватерлоо) тут же посадил Каро в тюрьму, где его почти не кормили. Достаточно скоро Каро понял, что Венесуэла совсем не готова к революции. «У венесуэльцев нет единого плана, — писал Каро. — Они недальновидны и вовсе не мечтают о свободе. Скорее, предпочтут поменять хозяина. Они думают, что провозгласить независимость и быть независимым — одно и то же. По их мнению, для достижения независимости достаточно просто заменить испанское господство покровительством другого государства».

На Пиктона ни сам Каро, ни его рассказы о Миранде не произвели впечатления. Тринидад, расположенный в непосредственной близости от Венесуэлы, находился под пристальным наблюдением Испании, и Пиктон решил воспользоваться этой ситуацией. Жестокий, но способный управляющий, которого Веллингтон характеризовал как «самого грубого сквернослова из всех встречавшихся ему в жизни», он постоянно наблюдал за событиями в Венесуэле. В 1799 году он был осужден за помощь Хосе де Эспанье, венесуэльскому плантатору, готовившему восстание пяти тысяч человек. Восстание было предотвращено.

В конце концов Пиктон выслал Каро с острова. Однако там остался старый друг и агент Миранды Мануэль Гуаль. Через некоторое время он внезапно скончался — его отравили то ли испанские шпионы, то ли сам Пиктон.

Противоречивого Пиктона сменил в губернаторском кресле более умеренный Хислоп. Он поселил Миранду в Доме правительства. Здание это, несмотря на громкое название, имело весьма жалкий вид. Не без участия Кокрейна Хислоп оказался под влиянием неординарной личности Миранды. Он предоставил в его распоряжение пятьсот местных рекрутов.

1 августа попытка завоевания была повторена. На этот раз подготовились более тщательно. В захвате участвовали пятнадцать небольших кораблей и пятьсот волонтеров. У Миранды в подчинении было несколько опытных военных: полковник де Руврей, полковник Дауни и лейтенант Бедингфилд.

Они достигли берега Венесуэлы в три часа ночи. Испанцы не ждали кораблей Миранды, и эффект неожиданности сыграл положительную роль. Люди Миранды напали на испанский военный контингент и вывели из строя их оружие. Через некоторое время они вытеснили испанцев из порта Коро и преследовали их вплоть до городских улиц. Когда солдаты Миранды появились там, испанцы уже покинули город. Миранда объявил территорию освобожденной и поднял над ней свой флаг. Это было его первое завоевание в Южной Америке.

Испанский гарнизон отступил к соседним холмам. Неожиданно для себя завоеватели обнаружили, что жители вовсе не симпатизируют им и не спешат обеспечить их провизией. Один из приближенных Миранды был застрелен у него на глазах. После нескольких дней пребывания в захваченном городе Миранда отступил на более защищенную позицию — в порт. Он выпустил прокламацию, в которой призывал венесуэльцев присоединиться к нему. Миранда назначил временное правительство и объявил, что все желающие в возрасте от шестнадцати до сорока четырех лет могут поступить к нему на военную службу. На шляпах «граждан Колумбии» появились французские революционные кокарды. Но к войску Миранды присоединились не многие. Живя в Европе, он не мог знать, что Коро — оплот монархистов.

Британцы больше не посылали помощи. Правительство Гренвиля на самом деле не одобряло соглашения между Мирандой, Кокрейном и Хислопом. Тем временем испанцы стянули к городу огромные силы — полторы тысячи солдат. Ходили слухи, что сюда подходят еще четыре тысячи испанских солдат. Капитан «Леандера» Джонсон и шесть его моряков попали в засаду и были захвачены в плен. Положение, казалось, ухудшалось с каждым днем.

13 августа, несмотря на ужасный шторм, было принято решение вернуться на корабли. Экспедиция Миранды, готовая еще раз пойти в наступление, временно укрылась на отдаленном острове Аруба. Там они оставались до тех пор, пока Кокрейн не стал настаивать на их возвращении на Тринидад. В противном случае он угрожал отозвать всех британских солдат.

22 сентября Миранда направил корабль в Гренаду, затем дальше на Барбадос. Голодные солдаты на корабле взбунтовались. И только тогда, когда британский контингент действительно был отозван, Миранда, окончательно утратив надежду, вернулся на Тринидад. Там он узнал о кратковременном пребывании в Буэнос-Айресе Хоума Поупэма. Миранда послал де Руврея в Лондон — просить помощи для продолжения задуманной операции. Однако на берегах туманного Альбиона решили больше не помогать Миранде. После первой военной экспедиции Миранды испанцы, испугавшись, объявили его предателем, убийцей и иностранным шпионом, требовавшим освобождения рабов в Венесуэле. Неожиданно это возымело обратный эффект — на материке невероятно возрос престиж ранее никому не известного революционера. Испанские власти в Венесуэле ждали подкрепления из Испании.

Все более отчаиваясь, Миранда провел на Тринидаде около года. Он не мог выполнить обязательства перед кредиторами, которые снабдили его неудавшуюся экспедицию. Верный друг Миранды Торнбул написал, что его дом в Графтон-Вей скорее всего придется продать, тогда Сара с детьми окажется на улице. Она писала ему трогательные письма:

«Мой дорогой Леондер целый час писал своему папочке письмо. Он хочет сказать ему, что больше не будет дразнить своего братика и будет прилежно учиться, что он очень любит свои обручи и волчки. Мы недавно были на ярмарке. Там он купил себе ружье, меч и барабан, и теперь в доме вряд ли можно услышать что-либо, кроме звуков, издаваемых этими предметами. Это его самые счастливые дни…»

Миранда писал в Англию, требуя в помощь четыре тысячи солдат для осуществления своих планов в Южной Америке. Ему отказали. Он ждал до сентября 1807 года, а затем сам отправился в Портсмут.

Миранда прибыл в Лондон в 1808 году. Несмотря на неудачу его экспедиции, он был на удивление тепло принят. Миранда посетил министра иностранных дел Джорджа Каннинга. На следующий день встретился с премьер-министром лордом Каслри на Даунинг-стрит. Особенно радостно встретили Миранду супруга и двое маленьких детей.

Перед англичанами Миранда предстал почти героем. «Таймс», иронично поведав о планах Миранды, написала, однако, что он пользуется доверием народа Южной Америки и британского правительства. Политик радикального толка Эдмунд Берк опубликовал памфлет, в котором убедительно доказывал необходимость освобождения Южной Америки от испанского владычества.

Неудача обернулась для Миранды общественным триумфом. Венесуэльские власти, видя в Миранде большую опасность, тем самым сделали из него героя. В Англии донкихотское упрямство Миранды в борьбе за освобождение колоний снискало ему уважение в обществе.

Генерал сэр Артур Уэлсли, вращавшийся в высших военных кругах Англии, пригласил Миранду в гости. Радости Миранды не было предела. К этому визиту он подготовил самый амбициозный план освобождения Латинской Америки. На этот раз Миранде нужно было по крайней мере десять тысяч человек. Они должны будут расположиться на островах Гренада и Тортуга и высадиться на Ла-Гуайре. Британский флот тем временем захватит укрепленный форт Пуэрто-Кабельо. По прикидкам Миранды, для этой операции требовалось шесть тысяч пехотинцев, две тысячи кавалеристов, две тысячи чернокожих солдат, триста артиллеристов, тридцать тысяч мушкетов, две тысячи револьверов, пятьдесят тысяч копий и четыре тысячи сабель.

Уэлсли довольно спокойно отнесся к этим экстравагантным требованиям. Миранда решил, что британцы наконец-то действительно помогут ему. Военная экспедиция начала готовиться в Корке, в Южной Ирландии. Миранда по-прежнему опасался лишь одного — что британцы попытаются заменить Испанскую империю собственным господством в регионе. Несанкционированное завоевание Буэнос-Айреса Хоумом Поупэмом и Уайтлоуком подтверждало эти опасения. Однако британцы отмежевались от действий Поупэма. Уайтлоук был осужден военным судом. Теперь британцам нужен был только доступ к южноамериканским рынкам, по крайней мере они так говорили.

Казалось, мечта всей жизни Миранды вот-вот осуществится. Он не знал, что Уэлсли, поначалу желавший высадиться в Венесуэле, в конечном счете решил, что мексиканский Веракрус будет лучшим плацдармом для атаки на испанцев.

Однако последующие события на Пиренейском полуострове все изменили. Восстание в Аранхуэсе и события 2 мая привели к тому, что войска Уэлсли были переброшены в Португалию — на помощь армии, противостоявшей Наполеону. Война между Испанией и Англией, таким образом, закончилась. Теперь они были союзниками в борьбе против Франции. В качестве компенсации было решено предложить Миранде высокий пост в экспедиции Уэлсли на Пиренеи.

Уэлсли понимал, что сообщить Миранде о таком повороте событий будет нелегко. Чтобы как-то облегчить свою задачу, он пригласил вспыльчивого венесуэльца на прогулку и там изложил ему суть дела. Как и предполагал Уэлсли, реакция Миранды была подобна взрыву бомбы. Вспыхнув от ярости, он начал кричать на Уэлсли прямо на улице. Когда же Миранда немного упокоился, Уэлсли сказал ему: «Вы едете в Испанию». Миранда ответил: «Вы проиграете. Никто не спасет вас. К сожалению, мне больше такой возможности не представится, и это бесит меня больше всего».

Миранда отказался служить в экспедиционных войсках. Его ненависть к Испании была неистребима. К тому же он не хотел сражаться против французов, которые так недавно были его братьями по оружию. Примерно в это же время Миранда писал своему старому другу маркизу дель Торо: «…в Испании свирепствует гражданская война, и ей не видно конца. Франция и Британия сражаются за Пиренейский полуостров. Скорее всего он достанется французам. Нам следует избегать участия в этом конфликте. Колумбов континент [Южная Америка] не должен быть втянут в перипетии этой войны. Эта перепалка не стоит нашего участия, но мы должны извлечь из нее свои выгоды и освободиться от иноземцев».

Эдмунд Берк, финансировавший Миранду, обрушился на него с упреками: «…Экспедиция, которая предназначалась для помощи в освобождении Южной Америки, теперь будет использована для других целей. Она в срочном порядке направлена к берегам Испании. Я чрезвычайно огорчен тем обстоятельством, что мы теряем важные для нас преимущества ради сомнительной выгоды. Мы рискнули отложить настоящую возможность, которая казалась нам столь благоприятной, на период войны в Испании, чтобы освобождение Южной Америки завершилось успешно. Народ Южной Америки должен утвердить свою независимость сам.

Вполне вероятно, что так и будет».

Первое время казалось, что пессимизм Миранды и Берка вполне оправдан. Уэлсли прибыл в Португалию в июле. Наполеон с триумфом вошел в Мадрид в декабре. Тем временем его послы отправились в Каракас. Они должны были установить номинальное правление колонией и сместить губернатора де Лас Касаса. В одном из городских кафе их публично грубо обругали. После этого Лас Касас заявил, что не может гарантировать им безопасность. Толпа взбунтовалась, но французским послам удалось вовремя скрыться на британском корабле. Англичан в Каракасе настраивали против Наполеона. Все венесуэльцы — и монархисты, и сторонники независимости — объединились против французов. Как Миранда и предполагал, власть стала переходить в руки патриотов. Венесуэльцы, невзирая на французское правительство в Мадриде, установили собственное самоуправление и теперь были более лояльны к испанской короне, чем раньше.

Своему новому союзнику Миранда казался «революционером, получившим известность только благодаря предательству своего короля и своей страны». Он настаивал, чтобы Миранду экстрадировали в Испанию. Посетивший Миранду чиновник министерства иностранных дел Англии посоветовал ему немедленно прекратить связи с его адептами в Венесуэле. В противном случае он пригрозил высылкой из Британии. Миранда игнорировал его советы и продолжал поддерживать переписку со своими сторонниками не только в Венесуэле, но и во всей Южной Америке. Друзья Миранды, однако, стали реже посещать его дом в Графтон-Вей и вели себя более осмотрительно. Испанцы продолжали настаивать на его экстрадиции. Каслри и Ванситтарт встали на защиту Миранды. Вернувшись из Португалии, Уэлсли пообещал Миранде, что, как только война в Испании будет закончена, британцы придут на помощь испанским колониям. Но и это очередное обещание англичане не сдержат…

Миранда начал издавать информационный бюллетень «Колумбиец». В своих статьях он резко нападал на французов, желая угодить англичанам. Вышло четыре номера «Колумбийца». Они переходили из рук в руки, их читали по всей Латинской Америке, пока британцы не сочли необходимым прекратить его издание. Выдающийся бразильский мыслитель Иполито Хосе да Коста, посетивший Графтон-Вей, объявил Миранду «Вашингтоном Южноамериканского континента».

В 1809 году Миранда был приглашен на обед к леди Хестер Стенхоп, племяннице Уильяма Питта. Эта светская дама, о которой шла дурная слава из-за ее эксцентричных поступков, очаровала старого ловеласа. «Я получил большое удовольствие от беседы с ней, — писал Миранда. — Она очаровательна, рассудительна и своеобразна. Это одна из самых восхитительных женщин, которых я встречал в своей жизни». Они стали близкими друзьями.

В Каракасе было учреждено временное правительство, члены которого клялись в преданности Испании и были оппозиционно настроены к французскому правительству в Мадриде. Новое венесуэльское правительство направило в Лондон делегацию, которая должна была заручиться поддержкой Англии. Делегаты, прибыв в Лондон, сначала жили в гостинице, а затем на несколько недель обосновались в задних комнатах дома № 27 в Графтон-Вей.

В делегацию входили выдающиеся личности: Андрес Бельо, поэт, искусный посредник в переговорах; Луис Лопес Мендес имел большой дипломатический опыт. После отъезда Миранды он стал послом Венесуэлы в Лондоне. В июле 1810 года в гостинице Мартина произошла встреча между 59-летним величественным Мирандой и его страстным 27-летним поклонником, формальным лидером делегации. Хорошо образованный, уже познавший мир и людей, стареющий сластолюбец, а рядом — неоперившийся юнец из провинциального Каракаса. Так они встретились впервые. Юношу звали Симон Боливар.

ГЛАВА 5 МОЛОДОЙ БОЛИВАР

Ко времени встречи с Мирандой жизнь Симона Боливара была самой обычной и вряд ли могла кого-либо заинтересовать. Боливар не заботился о деньгах, жил легко и беспечно. Но те, кто знал его близко, отмечали несомненный ум, решительность и склонность к романтическим порывам. Изложение двадцати семи лет жизни Боливара больше походило бы на романтическую новеллу в духе XVIII века, чем на историческую повесть.

Симон Боливар родился в 1783 году в богатой и знатной венесуэльской семье. Его предки были выходцами с севера Испании, из горной, продуваемой ветрами Бискайи. Один из предков Боливара, которого также звали Симон, переселился в Венесуэлу в 1589 году. Там семья отвечала за укрепление порта Ла-Гуайра, за строительство нескольких городов и сохранение дикой природы. Говорят, что у кого-то из предков Боливара была связь с чернокожей служанкой. Этим и объясняется его слегка темноватый цвет кожи.

Дедушка Симона Хуан Боливар заплатил значительную для того времени сумму в двадцать две тысячи золотых дублонов Филиппу V за сохранение своего титула маркиза де Сан-Луиса. Испанские генеалоги, исследовавшие семейное древо Боливара, обнаружили среди его предков индианку. Боливары все же были лишены титула маркизов. Это обстоятельство больно ранило достоинство семьи, гордившейся испанским происхождением. Однако позднее присутствие трех основных расовых компонентов Латинской Америки в крови Боливара сыграет положительную роль в его жизни и карьере. Он с гордостью будет заявлять, что среди его предков были и белые, и индейцы, и чернокожие.

Сын Хуана — Хуан Висенте был воспитан так же, как все богатые молодые люди, и вел беспечную жизнь в тихом Каракасе. Этот город расположен в трех тысячах футов над уровнем моря, на сорок миль в глубь от Карибского побережья. Плодородная долина, окружающая Каракас, окаймлена двумя горными хребтами. Долину пересекают полноводные реки. В начале XIX века в Каракасе проживало примерно сорок тысяч жителей, наслаждавшихся чудесным климатом, похожим на лиссабонский, но значительно более устойчивым, с коротким сезоном дождей и прохладными ночами. Хуан Висенте жил в большом фамильном особняке на площади Сан-Хасинто, в самом центре города. Длинные узкие улицы располагались в классическом порядке. Дома, сделанные из камня и глины, были одно- или двухэтажными — из-за опасности землетрясений. Хуан имел славу светского льва и волокиты. Две его сестры, Маргарита и Мария Хасинта, утверждали, что это «исчадие ада склоняло их к греху». Хуан был даже обвинен в изнасиловании. И только достигнув сорока шести лет, Хуан Висенте остепенился. Он женился на пятнадцатилетней красавице Консепсьон Паласьос-и-Бланко, представительнице еще одной знатной венесуэльской семьи.

Как и ее знаменитый сын, Консепсьон была смуглолицей, веселой и страстной особой. Однако эти качества органично сочетались с редкой рассудительностью и практичностью. Так, она нередко всерьез сетовала: «Одно расстройство платить по триста песо за рабов, которые не смогут прослужить и восьми лет, а черные женщины практически не в состоянии рожать».

У доньи Консепсьон было четверо детей. Сначала родился мальчик, потом две девочки и последний — Симон. Ко времени его появления на свет она была еще довольно молодой и очень темпераментной дамой. Консепсьон не любила одиночества, ей нравились развлечения, но потом она тяжко страдала от грудной болезни. Скорее всего это был туберкулез, который в конце концов и свел ее в могилу.

Консепсьон любила светскую жизнь. Ходили слухи, что у нее много любовников. Такой образ жизни оставлял слишком мало времени для семьи. Впрочем, с самого рождения за Симоном ухаживали две нянюшки: Инес была из респектабельной испанской семьи, а Иполита — чернокожей рабыней. Обе были бесконечно преданы семейству.

Лишенный материнской любви и заботы с самого раннего возраста, Симон позднее с горечью вспоминал о своей матери. Он любил Инес и боготворил Иполиту — они ловили каждое его слово. Симон рос избалованным, капризным ребенком и любил покомандовать. Энергичный и упрямый, он всегда поступал по-своему. Судьба пока улыбалась Симону, хотя с трех лет он был передан на попечительство семейному адвокату Мигелю Хосе Сансу. Похоронив своего распутного мужа, донья Консепсьон не в силах была справиться с норовом младшего сына и предпочла расстаться с ним.

Адвокат был мизантропом и педантом, он первым делом решил приучить мальчика к строгой дисциплине. Однако его попытки закончились неудачей, а маленький Симон вышел победителем.

Через восемнадцать месяцев Санс, признав свое поражение, отправил Симона обратно в материнский дом. Прелестная, но болезненная вдова, которой еще не исполнилось и тридцати лет, наняла Симону лучших учителей, среди которых был и великолепный Андрес Бельо. И все они приходили в отчаяние, находя Симона самым неприятным среди детей, с которыми они занимались. Он был хвастливым, властным, нетерпеливым, требовательным и невероятно дерзким мальчишкой.

К этому времени мать Симона передала бразды правления семейными делами своему дяде Фелисиано Паласьосу. Он посоветовал Консепсьон отдать мальчика в обучение к Симону Родригесу.

Внешне угрюмый и суровый, Родригес был весьма необычным педагогом. Его эксцентричность граничила с сумасшествием. Он был из тех людей, про которых говорят, что они «родились дважды». В детстве Родригес жил в нищете. Отсюда его душевная горечь и антиобщественные взгляды. Большое впечатление на мировоззрение Родригеса оказало известное произведение Руссо «Эмиль». Прочитав эту книгу, он понял, что именно воспитание, образование и политические доктрины повинны во всех тех несчастьях, от которых он страдал. Он воспрянул духом и решил посвятить свою жизнь борьбе с той самой общественной системой, из-за которой все эти несчастья. Понятно, что его взгляды не стали популярными в консервативном Каракасе. Родригес с готовностью взялся воспитывать трудного ребенка. Ему вдруг представилась возможность реализовать свою теорию: Симон должен был стать его Эмилем.

В 1792 году, после смерти доньи Консепсьон, Родригес был назначен официальным наставником Симона. Первым делом он увез своего ученика в отдаленное фамильное имение Сан-Матео, подальше от его стражника Паласьоса. Там Родригес начал претворять в жизнь свою систему воспитания. Вслед за Руссо Родригес считал, что у мальчиков есть три основные природные наклонности и им нужно давать выход. «Вместо того чтобы читать ему мораль, позвольте ему следовать урокам опыта и учиться на собственных ошибках. Не давайте ему того, что он просит. Давайте ему то, в чем он действительно нуждается. Когда он командует вами, не подчиняйтесь. Когда другие начнут командовать им, не разрешайте ему подчиняться. Признайте за ним свободу действий, так же как признаете за собой».

Родригес дополнял свой необычно либеральный метод воспитания интенсивными физическими упражнениями и общением с природой. Родригес был убежден, что мальчиков нужно учить «защищать себя, по-мужски противостоять ударам судьбы, уметь приспосабливаться как к жизни в достатке, так и в нищете, уметь выживать в лютый исландский холод или на раскаленных камнях Мальты».

Симона поднимали рано утром и выводили на длительную пешую или верховую прогулку. Его воспитывали в спартанском духе. Родригес учил его жить в дикой природе и преодолевать трудности, которые он встречал там. Симон стал прекрасным пловцом и наездником. Родригес прививал ему свои либеральные взгляды на свободу и права человека в обществе. Он пересказывал ему биографии исторических личностей, и Симон всегда с удовольствием слушал его рассказы.

Невероятная смесь ковбойского образа жизни и философских наставлений стала источником радости для энергичного, непокорного отрока. Он наслаждался новой жизнью на лоне природы и был благодарен за это своему экстравагантному наставнику. В те пять лет, с девяти до четырнадцати, и сформировался характер будущего Освободителя.

В 1795 году идиллическому существованию Симона был положен конец. В долине Куримагуа вспыхнуло восстание против власти испанской короны. Им руководил некто Хосе Чиринос. Восстание было жестоко подавлено. Чириноса по земле проволокли к виселице и повесили. Затем его тело было обезглавлено и четвертовано. Части тела Чириноса в железных клетках были выставлены на обозрение, а после отданы на съедение зверям.

Симона, которому было тогда двенадцать лет, привезли в Каракас. Он присутствовал на публичной казни Хосе Чириноса. Родригес был втянут в мятежный заговор, и в 1797 году его вынудили покинуть Венесуэлу. Симон остался в Каракасе, теперь за ним опять присматривали его дядюшки. Непривычный к городскому образу жизни, умный, гордый и сильный юноша страстно спорил со своими опекунами, и они в конце концов поняли, что не в силах управлять им.

Мальчика было решено отдать в элитный кадетский корпус «Бланкос де Арагуа», основанный еще его дедом. Физическая закалка, которую он получил в Сан-Матео, очень ему пригодилась. В кадетском корпусе Симон довольно быстро сумел проявить лидерские качества — вел себя дерзко, неуважительно, не позволял собой командовать.

Через год Симон получил звание младшего лейтенанта и вернулся в Каракас. Он оставался все таким же невыносимым и самодовольным юнцом, и только улыбка, порой появлявшаяся на лице юноши, подчеркивала его природное обаяние, пока еще скрытое. Возможно, именно эта улыбка и приличное состояние Боливаров привлекли к Симону внимание одной известной красавицы столицы Венесуэлы. Ее родители охотно принимали младшего лейтенанта Боливара в своем доме. Семья Аристегьета входила в число самых знатных жителей Каракаса. К удивлению окружающих, Симон всерьез влюбился. Однако тщеславный и уверенный в себе юноша скоро надоел красавице. Горький опыт первой любви вовсе не смягчил характер Симона.

Раздосадованным дядюшкам пришла в голову мысль послать Симона в Мадрид — к кузену Эстебану Паласьосу. В сопроводительном письме они предупреждали Паласьоса: «Сдерживайте его… Прежде всего не давайте тратить слишком много денег, потому что он совсем не так умен, как думает… Вы должны быть с ним твердым. Если же он не будет вести себя достаточно рассудительно и прилежно, отдайте его в колледж». Дядюшки Боливара опасались, что Симон не сможет правильно распорядиться тем богатством, которое досталось ему по наследству.

Боливар стоял на пороге больших перемен, в то время ему не исполнилось еще и шестнадцати лет. 18 января 1799 года он поднялся на борт корабля «Сан-Ильдефонсо», отправлявшегося в Европу. Этот сирота был настоящим бедствием для своих опекунов. В детстве его избаловали няньки и сестра. Учитель маленького Боливара Симон Родригес обожал его. Как же он будет жить дальше? Какие перемены ждут его в Европе?..

На корабле Симон не был одинок. Капитан «Сан-Ильдефонсо» Хосе Борха, старый друг семьи Боливаров, приглашал юношу обедать, и они подолгу беседовали. У Хосе Борхи сложилось благоприятное впечатление о Симоне, он с удовлетворением отметил его ум и манеры. Борха предположил, что Симона ждет большое будущее. Сам же Симон, впервые оказавшийся на корабле в открытом море, вел себя степенно.

Корабль шел кружными путями. Во избежание нападения британских кораблей, базировавшихся около Гаваны, «Сан-Ильдефонсо» взял курс на Веракрус (позднее отошедший к Мексике), присоединившись к конвою испанских военных кораблей. Через три недели «Сан-Ильдефонсо» пришвартовался в Веракрусе. Боливар попросил у Борхи разрешения на поездку в Мехико, столицу вице-королевства Новая Испания. Симон отправился с побережья на высокое плато. Пейзажи пустыни и вулканы, покрытые снежными шапками, поразили молодого Боливара. Они так отличались от пышных, покрытых зеленью ландшафтов его родной страны. В Мехико Симон гостил у еще одного друга семьи — дона Агирре, советника вице-короля Новой Испании. Он встречался и с самим вице-королем. Его либеральные взгляды произвели большое впечатление на Симона. Целую неделю Симон осматривал мексиканские достопримечательности, а затем вернулся на корабль.

«Сан-Ильдефонсо» прибыл в испанский порт Сантонья 5 мая. Далее Симон отправился в фамильное поместье Боливаров, расположенное вблизи Бильбао. Именно оттуда двести лет назад предки Симона начали дальнее путешествие в Южную Америку. Симон надеялся увидеть величественные развалины семейного гнезда, но обнаружил полуразрушенную ферму, а вокруг нее — жалкую деревню из двадцати домов. Ветряная мельница безнадежно и жалобно скрипела. Вдобавок начался сильный ливень, и в эту минуту романтик в Симоне погиб навсегда. Он вернулся в дешевую гостиницу, чтобы переночевать, а затем отправился в Мадрид. В июне 1799 года Симон Боливар приехал в столицу Испании.

Новый опекун Симона Эстебан Паласьос занимал высокое положение при испанском дворе. Его близким другом и покровителем был Мануэль Мальо, главный советник и любовник королевы Марии Луизы де Парма, которой был всецело подчинен ее слабый и капризный муж король Карл IV.

Мальо родился в Америке. Он был очень привлекателен. Поэтому неудивительно, что, появившись в Мадриде, он сразу же завоевал сердце стареющей королевы. По словам русского посла в Мадриде, к тому времени Мария Луиза была «абсолютно измучена» недомоганиями, излишествами и наследственными болезнями. «Желтый оттенок волос и беззубый рот нанесли смертельный удар ее красоте», — писал русский посол. Королева неудержимо толстела. Чем менее привлекательной она становилась, тем более возрастали ее похотливые аппетиты. В число любовников Марии Луизы входил и ее советник Мальо, и молодой премьер-министр Мануэль Годой. Обаяние этой увядающей распутницы и заурядность ее мужа-подкаблучника увековечил кистью художника великий Гойя.

Годой занял столь высокий пост при дворе именно благодаря расположению королевы. Ее новое увлечение ничуть не расстроило Годоя, хотя он и не доверял Мальо. Со временем выяснится, что Годой совершил ошибку. Королева была без ума от Мальо. Она расточала ему милости, подарила ему большой дом недалеко от королевского дворца. Высокомерные испанские придворные ненавидели Мальо, поэтому он окружил себя соотечественниками-латиноамериканцами, приехавшими в Испанию делать карьеру. Среди них был Паласьос, которого Мальо поселил в своем недавно приобретенном особняке. Паласьос был назначен министром национального казначейства. Эта должность обеспечивала ему безбедное существование. В привилегированную семью Паласьос Боливар вошел, когда ему исполнилось 16 лет. Позднее он будет вспоминать, как, играя с наследником испанского трона принцем Фердинандом Астурийским, случайно сдернул с него шапку шпагой. Принц пришел в ярость, королева была удивлена. Даниэль О’Лири, верный друг Боливара, утверждал, что сам Боливар позже так говорил об этом эпизоде: «Разве мог тогда принц предвидеть, что пройдет время — и я своим оружием и впрямь лишу его короны…» Нам уже не узнать, действительно ли была шуточная дуэль между мальчиком, который станет самым деспотичным королем в истории Испании, и юношей, который разрушит его империю. Вполне возможно, этот рассказ — всего лишь часть мифологии, которую сотворил сам Боливар.

В доме Мальо часто происходили разгульные пирушки, которые можно было назвать и оргиями. Очень часто в этих оргиях принимала участие сама королева Испании. Мы не знаем, приглашали ли туда Симона, но, конечно же, ему было известно о них. Возможно, Мальо ввел его в круг приближенных к королевскому двору, но Симон был романтичным юношей и придерживался довольно строгих нравственных правил. Впрочем, в скором времени его взгляды на такие вещи изменятся…

Всегда ограниченный в средствах, Симон в тот момент совсем погряз в долгах. Вскоре из Каракаса в Мадрид приехал один из дядюшек Симона. Его ужаснули упаднические настроения племянника. Симона увезли из особняка Мальо и поселили в скромном доме в центре Мадрида. Так в семнадцать лет Симон начал самостоятельную жизнь, к тому же теперь его опекал другой человек, весьма уважаемый при дворе, — маркиз Устариц. Этот богатый дворянин из Каракаса был знатоком литературы и отличался либеральными политическими взглядами, что было редкостью в реакционной Испании.

Устариц стал вроде наставника Симона. Он определил его к блестящим преподавателям — обучаться философии, истории, литературе и математике. Симон пользовался огромной библиотекой Устарица. Однако молодой Боливар вовсе не был заядлым книжником. Он с большим удовольствием осматривал достопримечательности Мадрида и ходил в гости к своим друзьям и родственникам. Посещал и семинары маркиза, который открыто защищал Французскую революцию и высказывал много других революционных идей. Так начали формироваться политические взгляды Симона Боливара.

Однажды Симона представили высокой изящной девушке с грустными темными глазами. Ее бледное лицо напоминало лик непорочной девы. Она была застенчива и замкнута, по-детски восторженна и ранима. Боливару, который был на два года моложе ее, она показалась удивительно прекрасной. Ее звали Мария Тереса Родригес-и-Алайса. Она лишилась матери еще в младенческом возрасте. Марию Тересу воспитывал стареющий отец дон Бернардо. Большую часть времени они проводили в своем загородном имении, где вели почти монастырский образ жизни.

Симон влюбился в нее с первого взгляда. Всего через несколько дней после их первого знакомства он пришел к дону Бернардо — просить руки Марии Тересы. Однако отец счел, что Боливар был слишком молод. К тому же скоропалительность, с какой было сделано предложение, выглядела оскорбительной. Якобы убегая от мадридской жары, дон Бернардо вместе с дочерью немедленно уехали в прохладный Бильбао.

В смятении Боливар покинул свое холостяцкое жилище и вернулся в дом Мальо. Но за время его отсутствия там произошли перемены. В доме царила паника. Королева устала от своего южноамериканского любовника, и его влияние стремительно падало. Мальо попытался удержать свои позиции при дворе, пригрозив королеве, что опубликует их любовную переписку. Мария Луиза пожаловалась Годою. Тот приказал немедленно арестовать Мальо и его друзей. Бывший фаворит пустился в бега, но Эстебана Паласьоса и еще несколько человек успели схватить.

Однажды утром, когда Боливар совершал верховую прогулку по Мадриду, на площади Толедо его остановила группа королевских гвардейцев. Лошадь Симона встала на дыбы.

Он обнажил свою шпагу и закричал, что простые солдаты не имеют права задерживать его. Офицер гвардейцев сообщил ему, что он арестован за нарушение предписания, запрещающего носить драгоценные украшения в общественных местах, — на руках Боливара были кольца с бриллиантами.

На самом деле причина была в другом — имелись подозрения, что Симону поручено вывезти любовные письма Мальо и королевы за границу. Боливар вновь поднял лошадь на дыбы, и гвардейцы расступились. Симон сразу направился к Устарицу. Тот посоветовал ему без промедления покинуть Мадрид и не возвращаться до тех пор, пока шумиха вокруг Мальо и его друзей не утихнет. Устариц подсказал Боливару, что лучше всего поехать в Бильбао — к Марии Тересе и ее отцу. Этот совет настолько понравился Симону, что на следующий же день он отправился на север. Судя по всему, дон Бернардо не обрадовался появлению Симона, потому что тут же снялся с места и вернулся в столицу.

Молодой человек недолго пробыл в Бильбао, затем внезапно пересек испано-французскую границу. Возможно, его предупредили о готовящемся аресте, а может быть, он хотел договориться с испанскими властями об освобождении своего кузена Эстебана Паласьоса.

Последующие восемь месяцев жизни Симона Боливара окутаны тайной. Нам доподлинно известно, что он провел их во Франции и был очарован Наполеоном.

В апреле 1802 года, к удивлению Боливара, ему разрешают вернуться в Испанию. С опрометчивостью безнадежно влюбленного человека он спешит в Мадрид и наконец-то получает согласие дона Бернардо на женитьбу. 26 мая в церкви Святого Себастьяна Боливар, которому вот-вот должно было исполниться девятнадцать лет, обвенчался с Марией Тересой двадцати одного года от роду. После свадьбы молодожены отправились в длительное морское свадебное путешествие по Атлантике. Мария Тереса, привыкшая к душным городским комнатам, была в восторге.

По возвращении в Каракас Боливар отправился со своей молодой женой в загородное имение Сан-Матео. Мария Тереса занялась домашним хозяйством, а Симон стал управлять поместьем. Через два года Симон достигнет совершеннолетия и вступит в законное владение весьма внушительным состоянием. Казалось, молодой повеса остепенился и наслаждается семейной идиллией, но судьба готовила ему новые испытания. Через два месяца Мария Тереса подхватила лихорадку, быстро ослабла и 22 января умерла. Они прожили вместе всего восемь месяцев. Боливар, человек весьма впечатлительный, едва не сошел с ума от горя. «Моя жена была для меня божеством. Силы небесные отняли ее у меня, потому что она принадлежит им. Видно, она не была создана для жизни на этой грешной земле…»

Смерть молодой жены оставила незаживающую рану в сердце Симона Боливара. Мария Тереса была для него идеалом красоты и совершенства. Ее образ останется с ним до конца жизни. В последующие годы у него будет много любовных увлечений, но ни одна женщина не сможет занять место Марии Тересы. Его отношения с женщинами будут просто чередой любовных приключений. Мария Тереса навсегда останется единственной его любовью.

Эта любовь изменила Боливара. Его самоуверенность была лишь внешней. На самом деле он был идеалистом, романтиком, человеком, способным к глубоким чувствам. Настоящая любовь осталась для него в прошлом. Он нашел ее и потерял навсегда. На смену поискам совершенной любви пришел другой идеал — освобождение Южной Америки. Друг Боливара Перу де Лакруа вспоминал, как сам Боливар говорил ему об этом: «Посмотри, как устроен мир. Если бы я не овдовел, возможно, моя жизнь сложилась иначе. Я не стал бы генералом Боливаром, Освободителем Южной Америки. Вряд ли смог бы стать даже мэром Сан-Матео. Смерть жены заставила меня встать на путь политики, и я устремился за колесницей Марса, а не за стрелами Купидона».

Убитый горем молодой вдовец возвращается в Испанию, чтобы вернуть дону Бернардо личные вещи Марии Тересы. Тяжелые воспоминания и боль утраты гнали его прочь из Мадрида. Он даже не стал дожидаться дня совершеннолетия, когда мог вступить во владение наследством, и тут же отправился в Париж. Там он снял дом на улице Вивьен и вместе с друзьями-латиноамериканцами самозабвенно предался разного рода развлечениям. Игра в карты, вино и женщины, как надеялся Симон, помогут ему заглушить боль утраты. Один из его соратников, по имени Сервьез, позднее так вспоминал об этом периоде жизни Боливара: «Было забавно наблюдать, как Освободитель с удовольствием перечислял имена красивых девушек Франции, с которыми ему довелось иметь дело. Он говорил об этих многочисленных свиданиях с такими подробностями, что я удивлялся его памяти».

Недолгий визит в Лондон обошелся Боливару в сто пятьдесят тысяч франков. Вернувшись в Париж, он стал завсегдатаем модного салона Фанни де Вилларс. Эта темпераментная, умная и привлекательная женщина олицетворяла собой реформаторский дух Французской революции. Она утверждала свободу и право человека жить и любить так, как он хочет. Фанни пренебрегала ограничениями традиционного общественного уклада. Ее салон был весьма популярен среди художников, интеллектуалов и людей прочих свободных профессий. Они приходили к Фанни, чтобы насладиться обществом прелестных девушек, служивших украшением салона. Возможно, он был чем-то вроде борделя для высших слоев общества или чем-то наподобие того.

Фанни выглядела экзотично, но, несомненно, обладала чувством стиля. К тому же она не была чистокровной француженкой. Ее пятидесятилетний муж — известный ученый-ботаник — закрывал глаза на ее похождения.

Боливар, пресытившийся любовью разных женщин, тут же переключился на Фанни. Она была старше и намного опытнее его. Боливар не жалел для нее ни времени, ни денег. Сам он тоже одевался вычурно и вел себя без оглядки на приличия. Она родила Боливару сына — возможно, единственного его ребенка!.. Он как-то заметил по этому поводу: «Люди, наверное, считают меня неспособным иметь детей, но я располагаю доказательством, что это не так». Фанни постоянно сообщала Симону о его «Богом данном сыне Симонсито».

Другой сын Фанни, рожденный не от Боливара, запомнил и описал такую сцену: «В нашем саду Боливар почему-то крушил и ломал все — деревья, виноградную лозу, цветы и фрукты. Мой отец очень гордился своим садом и был в ужасе от такого вандализма. „Берите все, что вам понравится, — повторял он, — но, ради всего святого, не вырывайте растения с корнем из земли“».

Именно в салоне Фанни Боливар познакомился с бароном Александром Гумбольдтом. Этот известный немецкий путешественник и ученый только что вернулся из Венесуэлы. Он прошел по реке Ориноко до самого ее истока, затем совершил переход через Анды в Перу. Его путь лежал вдоль Тихоокеанского побережья с холодным поверхностным течением, которое он и открыл в 1802 году. Теперь оно называется течением Гумбольдта. Затем путешественник отправился в Мексику. Там он написал «Политическое эссе о королевстве Новая Испания». В этой работе Гумбольдт предсказывал, что Мексика своим величием превзойдет Соединенные Штаты Америки. Он также писал, что Мексика созрела для антиколониального переворота. Это предсказание Гумбольдта оказалось более реалистичным.

Симон присоединился к группе восторженных людей, окружавших барона. Когда речь зашла о печальной судьбе Испанской Америки, погрязшей в нищете и невежестве под реакционным управлением Испании, Боливар воскликнул: «Судьба моей страны изменится, если народ сбросит с себя кандалы угнетения!» Барон презрительно бросил, что «несмотря на благоприятные условия, в Южной Америке нет человека, способного возглавить антиколониальный переворот». Вряд ли в ту минуту Гумбольдт мог предвидеть, насколько он ошибался. Блестящий и самодовольный Гумбольдт недолюбливал заносчивых молодых людей. Позднее он честно признался, что никогда не видел в Боливаре человека, «подходящего на роль руководителя Американского крестового похода», потому блестящая карьера Боливара так поразила его.

Осознание собственного предназначения и жажда славы сформировались у Боливара, когда он наблюдал триумф Наполеона в Париже. Позднее Боливар очень осторожно отзывался о Наполеоне. Он опасался, что его стремление стать лидером движения освобождения в Южной Америке его враги будут сравнивать со стремлением Наполеона к господству над Европой. Боливар говорил, что «корона, которой увенчал себя Наполеон, — всего лишь жалкий фетиш. По-настоящему великим был всеобщий восторг, с которым везде встречали этого человека».

Перу де Лакруа много лет спустя объяснил, почему Боливар восхвалял Наполеона, и напомнил его слова:

«Мои враги обвиняют меня в желании основать военное государство, подобное тому, что создал Наполеон. Но если бы это действительно было так, то вряд ли я открыто говорил бы о своем восхищении французским героем. Никто бы не услышал тогда, как я восхваляю его политику, радуюсь его победам, называю его лучшим военачальником в мире, политиком, философом и ученым. Это мое мнение о Наполеоне, но я чрезвычайно осторожен в своих публичных высказываниях. Дневник Наполеона, написанный им на острове Святой Елены, описание военных походов Наполеона и все, что написано о нем, было для меня самым интересным и полезным чтением. По этим книгам я изучал искусство войны, политики и управления государством».

В действительности же Боливар всегда оставался верен своим романтическим идеалам борьбы и свободы, которые естественно уживались в нем с желанием власти и славы. Боливара можно обвинить в деспотизме и произволе, в том, что он не смог отстоять свои завоевания, но совершенно очевидно: власть не смогла испортить его. У него не возникло мании величия, он не вел бессмысленных войн, как Наполеон.

А пока обленившийся, изрядно потратившийся и истощенный сексуальными излишествами Симон Боливар все еще не мог определиться, никак не мог найти в жизни цель, достойную его. Услышав, что его старый учитель Симон Родригес находится в Вене, Боливар поспешил к нему. Встреча, однако, была не самой радушной. Угрюмый интеллектуал разочаровался в своем лучшем ученике, бездарно растрачивающем себя. Родригес в то время был увлечен «Общественным договором» Руссо и поначалу без особого расположения выслушал Симона, жаловавшегося на ощущение пустоты, которое мучило его.

Родригес сообщил Боливару, что по достижении им двадцати одного года он унаследует четыре миллиона франков. И, тут же отругав юношу за его безделье, предложил вместе с ним совершить пешее путешествие по Италии, дабы восстановить физическое и нравственное здоровье. В начале 1805 года эта странная парочка отправилась в путь. О том, сколько на самом деле они прошли пешком, история умалчивает.

Боливар стремился как можно скорее попасть в Милан. Он хотел увидеть коронацию своего героя в Италии. Позже он рассказывал Перу де Лакруа о том, что увидел в пригороде Кастильона: «Трон императора был установлен на небольшом холме посреди широкой равнины. Колонны солдат маршем проходили мимо Наполеона, восседавшего на троне. (Боливар) и мой друг (Родригес) расположились около холма. Мы хотели получше рассмотреть Наполеона. Император несколько раз посмотрел на нас в подзорную трубу, и тогда (Родригес) сказал: „Наверное, Наполеон, наблюдая за нами, решит, что мы шпионы“».

Взгляды Наполеона насторожили их, и они ретировались. Сам же Боливар оставил следующую запись об этом событии:

«Кокой огромный и великолепный генеральский штаб у Наполеона и как скромно одет он сам. Все его офицеры в золоте и богатых доспехах, а на нем только брюки, шляпа и накидка. На императоре нет ни одной медали. Мне это нравится. Я бы сделал то же самое в Южной Америке, но я не хочу, чтобы мои враги говорили, что я подражаю Наполеону. Они могут сказать, что я хочу походить на него во всем».

Путешественники прибыли в Рим. Там Боливар произнес слова, предопределившие всю его последующую жизнь. Родригес рассказывал, что, как только солнце стало садиться за купола римских соборов, Боливар упал на колени на Авентинском холме. «Его глаза увлажнились, дыхание стало частым, лицо покраснело, он весь дрожал, как в лихорадке. „Клянусь, — произнес он, — не давать себе ни сна, ни отдыха до тех пор, пока цепи испанского владычества не падут с наших плеч“».

Посетив Неаполь, путешественники вернулись в Париж. Осознав свое предназначение, Боливар почти забыл о Фанни. Она, в свою очередь, переключила свое внимание на других любовников. Боливар сделал вид, что ему все равно, и сообщил ей о намерении вернуться в Южную Америку. От этого известия у Фанни случилась истерика, но она не смогла принудить его изменить решение.


В 1808 году Симон Боливар возвращается в Венесуэлу. Он видит, что его страна, как и большинство других стран Южной Америки, готова к переменам. Однако слава дамского угодника бежала впереди Боливара. Очень немногие воспринимали его всерьез, и почти никто не выказывал даже расположения к нему. Впечатление на окружающих производили только его происхождение и богатство. Но такое отношение пока мало беспокоило Боливара, к тому же он обнаружил в обществе такую коррупцию и разложение, что вновь ощутил необходимость радикальных перемен. К тому же его появление в Южной Америке совпало с рядом политических скандалов, положивших начало крушению колониального порядка на континенте.

ГЛАВА 6 ПЕРВАЯ РЕСПУБЛИКА

Венесуэла была типичной колониальной страной, богатой природными ресурсами. Ее экономика строилась на добыче и поставке золота для рынка Испании, туда же шла продукция с плантаций сахарного тростника и какао, кукурузных полей… Венесуэльское общество состояло из трех основных классов: на вершине общественной лестницы находился класс испанских колонизаторов; класс зажиточных землевладельцев и торговцев состоял из местных креолов; низший класс — чернокожие рабы. Было также много индейцев и людей смешанного происхождения — метисов. Колониальная система, основанная на жесткой эксплуатации, неизбежно приближалась к краху. Вот что писал об этом Боливар:

«В испанской колониальной системе для южноамериканских стран до сих пор не нашлось иной роли, кроме роли простого потребителя, но даже в таком положении на них наложены невероятные ограничения. Им запрещено культивировать европейские фрукты. Контроль над этим видом продукции монополизирован королем. В колониях запрещено строить фабрики, хотя они не являются исключительной собственностью испанцев. Жители колоний не имеют никаких коммерческих привилегий. Таможенные запреты затрудняют торговлю между американскими провинциями. У них нет возможности даже вести переговоры друг с другом. Так что же ждет нас впереди? Бескрайние поля кукурузы, пшеницы, кофе, сахарного тростника, какао и хлопка; пустыни, кишащие дикими тварями, золотодобывающие рудники, которые никогда не насытят Испанию. Как вы уже поняли, мы представляем собой нечто абстрактное, оторванное от остального мира, и это будет продолжаться до тех пор, пока это нужно Испании».

Боливар не преувеличивал. Колониальная политика Испании выжимала все соки из империи, и за счет этого испанская знать жила в богатстве и довольстве. Испанцы гордились своими военными и административными талантами. Производство и коммерцию они считали недостойными занятиями. Триста лет они потребляли то, что поставлялось из колоний, не утруждая себя заботой о них. К тому же они платили слишком низкую цену за колониальное сырье. Другие европейские страны занимались развитием сельского хозяйства, коммерции и промышленности. Испания же, пользуясь баснословно дешевыми товарами из колоний, превратилась в паразитирующее деспотическое государство. Кроме того, она покупала продукты и товары в других странах Европы. Сельское хозяйство Испании было практически разрушено, что вскоре негативно сказалось на ее экономике: страна попала в долговую кабалу, ее торговый баланс с европейскими государствами был нарушен. Испания в поисках выхода прибегла к испытанному средству: потребовала увеличения золотодобычи в колониях и приобретала сырье по тем же низким ценам.

К концу XVIII столетия испанские колонии были истощены высокими налогами, низкими закупочными ценами на производимую ими продукцию и запретами на торговлю с другими странами, кроме Испании. Среди населения Южной Америки росло сопротивление испанской колониальной политике. Вскоре оно перерастет в открытый протест и приведет к революционному перевороту. Но этому предшествовало несколько событий.

По всему миру прокатилось эхо Французской революции, достигло оно и Испании. Зажиточные креолы, землевладельцы и купцы, их испанские господа испугались не на шутку. Лозунг французских революционеров «Свобода, равенство и братство» в испанских колониях мог быть понят однозначно: освобождение огромного числа угнетенных индейцев, чернокожих и метисов. «Мантуанцы», или «покрытые вуалью» — так называли креолов, потому что их жены пользовались привилегией носить вуали, — опасались за свою жизнь, ожидая прихода «французского закона» на их землю.

Вскоре на соседнем острове Гаити вспыхнуло восстание темнокожего большинства. «Бессловесные» поднялись на борьбу за свои права. Эти события должны были заставить привилегированные слои южноамериканского общества еще больше приблизиться к традиционной общественной схеме Испании. Но этого не произошло. По колониальной иерархической системе был нанесен удар — уже самой испанской короной. Годой, решив приноровиться к либерализму, распространившемуся по всей Европе, инициировал королевский указ от 4 февраля 1794 года. Аранхуэсский декрет давал право подчиненным расовым слоям колониального общества приобретать титул «дон», доселе являвшийся исключительным правом креолов и выходцев из Испании.

Этот шаг в направлении расового равенства был встречен креолами без восторга. В апреле 1796 года городской совет Каракаса предупредил об опасности, исходящей от местного населения. «Этот класс должен быть в подчинении, как то было задумано Творцом» — так было записано в документе этого совета. В августе 1801 года вышел новый королевский декрет, ставший еще одной пощечиной креолам: метисам давалось разрешение покупать звание дворянина. Эти события обсуждались повсюду — в кофейнях, борделях и пивнушках.

Возмущение людей набирало силу. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стало смещение испанской монархии Наполеоном в 1808 году. Вдруг стало очень патриотичным бороться против диктата новых хозяев Мадрида, который был оккупирован французскими войсками. 15 января 1809 года в Каракас прибыл эмиссар от Испанского совета Индий. Этот государственный орган управлял колониями. Теперь он действовал в интересах французских диктаторов. Эмиссар немедленно потребовал признания Жозефа Бонапарта королем Испании, а принца Мюрата — наместником королевства.

Это требование буквально взорвало сонный горный городишко. Улицы заполнились толпами народа. Люди клялись в верности королю Фердинанду VII Испанскому. Священники проклинали «еретические воззвания» Наполеона. Креолы, захватившие инициативу, учредили Верховную хунту Каракаса. Этот государственный орган представлял правящие классы колониального общества. Верховная хунта заменила контролируемую французами колониальную власть.

Генерал-капитан Хуан де Лас Касас, правитель Венесуэлы, вынужден был признать власть хунты. Через день в Венесуэле стало известно, что сторонники Фердинанда учредили в испанском городе Севилье временное правительство. Они потребовали от де Лас Касаса немедленно распустить Верховную хунту Каракаса и объявить о начале преследования «предателей испанской короны».

Де Лас Касас понимал, что кое-кто из его соотечественников, пользуясь ситуацией, стремился осуществить давно задуманную задачу — обретение независимости страны. В частности, брошюры, которые выпускал Миранда, призывали к учреждению «представительного городского правления». В этих брошюрах предлагалось также «направить в Лондон послов, которые смогут гарантировать поддержание нового порядка». Де Лас Касас понимал, что учреждение представительского правления в городе есть предвестник будущей независимости. И все же многие его соратники не хотели присягать на верность королю и бороться с французским засильем в Испании.

17 апреля 1810 года до Каракаса донеслась весть, что французы оккупировали Андалусию и свергли правительство Севильи. В Каракасе вновь вспыхнуло восстание. Лидеры креолов собрались в доме своего соратника Хосе Анхеля Аламо и разработали план массового восстания. Севильское правительство назначило на место де Лас Касаса Висенте Эмпарана. Когда Эмпаран прибыл в Каракас утром 19 апреля, на улицах его встретили протестующие демонстранты. Против него враждебно были настроены даже испанские назначенцы в колониальной администрации.

Собравшись с духом, Эмпаран заявил, что он не возражает против учреждения местного самоуправления, но оно должно быть одобрено Регентским советом временного правительства Севильи, которое сейчас отступило в Кадис. Он отменил заседание правительства и отправился в кафедральный собор Каракаса, чтобы принять участие в церковной службе Великого четверга.

Один из заговорщиков, Франсиско Салинас, задержал Эмпарана и, пригрозив оружием, заставил его вернуться на заседание. Оказывается, начальник охраны Эмпарана состоял в числе заговорщиков, поэтому он даже не попытался предотвратить произвол в отношении представителя королевской власти. Эмпаран вынужден был вернуться на заседание, где уже собрались знатные жители Каракаса. Они предложили восстановить деятельность Верховной хунты и назначить Эмпарана ее номинальным руководителем.

Но в этот момент со своего места поднялся один из креольских лидеров, каноник Хосе Кортес де Мадарьяга. Этот пламенный проповедник обвинил Эмпарана в измене и объявил о лишении его всех полномочий. Покраснев от злости, Эмпаран заявил, что немедленно подаст в отставку, если народ захочет того. Он вышел на балкон здания городского собрания и спросил у столпившихся внизу людей, поддерживают ли они его. Мадарьяга заранее предвидел такой ход событий и искусно разместил в толпе своих сторонников. Они хором прокричали: «Нет!» Эмпаран тут же подал в отставку. Испанское правление в Венесуэле временно прекратило существование. От монолита Испанской империи откололся первый кусок. Революция свершилась…

Верховная хунта тут же собралась на первое заседание. Эмпарана решено было отправить обратно в Испанию. Экспортные тарифы были отменены, как и штрафное налогообложение всех неиспанских товаров. Сырье и продукты питания вообще были освобождены от налогов. Индейцы больше не должны были платить дань государству. Рабство было отменено.

В Британию и Соединенные Штаты решили отправить послов — за поддержкой новому режиму. Молодой Симон Боливар предложил оплатить расходы этой делегации. Он был горяч, несносен экстравагантностью манер и одежды, но его богатство заставляло относиться к нему с уважением. Его даже назначили формальным руководителем делегации. Однако настоящими ее лидерами были Луис Лопес Мендес и Андрес Бельо.

Венесуэльская миссия прибыла в Портсмут в июле 1810 года. Посланцев встретили представители министерства иностранных дел Великобритании, которые проводили их в гостиницу. Хунта Каракаса строго проинструктировала своих делегатов: ни при каких условиях не вступать в контакт с опасным радикалом Франсиско де Мирандой. Боливар, однако, пренебрег этими инструкциями. Да и Лопес Мендес давно желал встретиться со знаменитым изгнанником.

Молодой человек, представленный Миранде, не отличался крепким телосложением. Над широким лбом нависали жесткие темные, уже начинающие редеть кудри. Он носил небольшие бачки. Рот его был маленьким, а орлиный нос — длинным. Больше всего впечатляли глаза Боливара — он смотрел на своего кумира с восторгом.

Пылкость и молодость Боливара, однако, произвели на Миранду негативное впечатление. Со свойственным ему красноречием он продолжал читать наставления делегатам, несколько затрудняясь в оценках происходящего в Испанской Америке, — ведь он не был там уже несколько десятилетий. Миранде представлялось, что народ Южной Америки верен испанскому королю и не стремится к независимости. Только небольшая горстка олигархов заинтересована в переменах. Боливар же утверждал: на континенте есть все условия для совершения революционного переворота, и народ ждет своего лидера. Этим лидером должен стать Миранда. В ответ на это старик посоветовал Боливару обсудить этот вопрос с министерством иностранных дел Великобритании и постараться оказать влияние на британское общественное мнение через прессу, где у Миранды было немало друзей. С этими словами он величественно удалился.

Судя по этой встрече, Миранда больше заботился о безопасности собственного существования в изгнании, чем о возможности своего участия в революции в Латинской Америке.

Через неделю трое представителей венесуэльской делегации были приглашены на встречу с министром иностранных дел Великобритании маркизом Уэлсли. Он был старшим братом Артура Уэлсли, виконта Веллингтонского, офицера, отличившегося в войне за независимость Испании. Встреча происходила не в министерстве, а в частной резиденции лордов Уэлсли — Эпсли-Хаусе, элегантном особняке, расположенном в укромном уголке Гайд-парка.

Боливар был взбешен. Он понимал, что это — проявление пренебрежения. Британцы вели себя уклончиво. Приглашение в здание министерства иностранных дел означало бы признание нового венесуэльского правительства. Британцев события в Венесуэле интересовали только с точки зрения ослабления позиций Франции. Они не хотели расстраивать своих союзников в испанском правительстве. Кроме того, у них были сомнения в том, что восстание в Южной Америке приведет к устойчивым переменам.

Симон Боливар оказался в непривычной для него роли. Поднимаясь по ступеням Эпсли-Хауса, он чувствовал некоторую неуверенность: предстояла встреча с одним из самых опытных государственных деятелей могущественной державы, бывшим генерал-губернатором Индии. Боливару было предложено изложить суть дела. Он объяснил, что произошло в Каракасе, и подчеркнул, что он и правительство, которое он представляет, по-прежнему верны испанской короне. Эта встреча описана в воспоминаниях Бельо. Боливар настаивал, что в Каракасе сложилась беспрецедентная ситуация. Восстание «имеет местное значение и призвано защитить свободу провинции от внешней угрозы… Одной из основных задач революции в Каракасе является сохранение целостности территории Венесуэлы в интересах Испании и защита ее граждан от французского нашествия».

Уэлсли заявил, что венесуэльцы должны доказать свою верность испанской монархии не на словах, а на деле. Боливар настаивал на необходимости введения самоуправления в испанских колониях.

Уэлсли сухо заметил, что Венесуэльская декларация независимости не имеет прецедента в истории Испанской империи. Боливар резко отреагировал на это, заявив, что жители колоний должны иметь право защищать свои интересы. «Новый порядок» провозглашает именно это, и никто лучше Уэлсли не знает о злодеяниях испанской колониальной администрации.

В конце концов они пришли к выводу, что независимость для Венесуэлы предпочтительнее подчинения Испании. Уэлсли улыбнулся и похвалил Боливара за то, что тот так страстно защищает интересы своей страны. В ответ Боливар саркастически поздравил Уэлсли с тем, что тот с такой энергией защищает интересы Испании. После этого Уэлсли заверил Боливара, что Британия признает притязания испанских колоний на национальную независимость. На этом беседа закончилась. Министр иностранных дел Британии согласился принять венесуэльскую делегацию еще раз через два дня.

На второй встрече с венесуэльцами Уэлсли потребовал прекратить все споры с испанской монархией, так как Британия поддерживает тесные отношения с высланной королевской семьей. Взамен британцы обещали оказать военную помощь их действиям против Франции и заверили, что британские офицеры, находящиеся на срочной службе в испанской армии, не будут выступать против Венесуэлы. Британцы не признают Венесуэлу, дабы не потворствовать революциям в других испанских колониях, к тому же это помешает Испании бороться с Францией, так как она потеряет большинство своих жизненно важных ресурсов.

После этой встречи Боливар понял, насколько цинична позиция англичан. В январе Британия предложила Испании военную помощь, договорившись, что ее колонии будут открыты для британской торговли. Теперь так называемая помощь восставшей Венесуэле будет использована в качестве страховки, если позиция испанцев изменится.

Тем не менее Боливар не отступал и в дальнейших встречах с британцами продолжал настаивать на своем. Он делал это с горячностью, но и с твердой убежденностью. Опасаясь, что Великобритания уступит, Испания сделала решительный шаг: испанский посол в Лондоне заявил протест по поводу сердечного приема «венесуэльских сепаратистов» британским правительством. После этого Уэлсли пригласил венесуэльцев и испанцев на совместную встречу, чтобы попытаться преодолеть разногласия и объединиться в борьбе против Наполеона. Испанский посол отказался прийти. Венесуэльская делегация — тоже.

Визит делегации Боливара в Лондон слишком затянулся, но ей так и не удалось заручиться поддержкой британцев. 30 августа 1810 года Боливар и его сподвижники не в лучшем состоянии духа покинули Лондон. Единственной удачей Боливар считал согласие Миранды вернуться в Венесуэлу, которое он получил. Они договорились, что Миранда прибудет позже, на другом корабле, чтобы имя знаменитого революционера не связывали с новым венесуэльским правительством.

Вернувшись в Каракас в ноябре 1810 года, Боливар с удивлением обнаружил, что его дипломатическая миссия высоко оценена соотечественниками. Он основал «Патриотическое общество сельского хозяйства и экономики» — именно здесь стали формироваться и крепнуть более радикальные взгляды молодых креолов. Боливару удалось уговорить умеренно настроенную хунту Каракаса разрешить Миранде въезд в страну месяцем позже. Чтобы добиться этого разрешения, Боливар искусно использовал настроения народных масс.

2 декабря страна, истосковавшаяся по национальному герою, триумфально встречала легендарного Миранду. Он верил, что, вернувшись на родину, станет лидером независимой страны. С побережья в Каракас Миранда добирался в экипаже. Один из его сопровождающих рассказывал, что знаменитый южноамериканец «плохо отзывался о Соединенных Штатах Америки. Проезжая мимо реки Вента и многих других мест, он сказал, что здесь еще многое нужно сделать, и он знает, как это сделать, лишь бы ему удалось получить власть над страной».

Долгие годы, проведенные Мирандой в Лондоне, вдали от венесуэльского общества, сильно изменили его. Когда экипаж, в котором ехал Миранда, прибыл в Каракас, его окружила огромная толпа людей. Восторженные поклонники Миранды буквально вкатили его карету в центр города. На банкете, устроенном в его честь, Миранда молчаливо и снисходительно выслушивал тосты в свою честь. Он ни разу не поднял свой бокал и лишь терпеливо улыбался и кивал, как король своим подданным. «Он вел себя так, будто все, что происходило в стране, — лишь его заслуга. Он выражался слишком воспитанно, слишком сдержанно и слишком благопристойно». Но и Миранда, и его молодой последователь Боливар оставались пока не у дел.

В феврале 1811 года Миранда был назначен генерал-лейтенантом (наместником) правительства Каракаса. В следующем месяце новое правительство страны собралось на заседание. Исполнительная власть была отдана трем авторитетным гражданам Венесуэлы. Миранде же не хватило голосов. Такой исход голосования задел его самолюбие. Однако Миранда сдержался и заявил: «Я счастлив, что здесь есть много людей, более достойных, чем я. Они и возьмут в свои руки верховную власть страны». Большинство делегатов, представлявших высшие слои венесуэльского общества, опасались не только радикализма Миранды, но и мести испанских властей, издавна преследовавших его. Новое правительство Венесуэлы пока не имело единого мнения в вопросе о независимости страны.

Боливар был очень встревожен этим обстоятельством.

Являясь всего лишь рядовым членом правительства, он решил выступить от «Патриотического общества…», которое активно добивалось принятия закона о полной независимости страны. Новая хунта Каракаса обвинила Боливара в том, что он пытается создать альтернативный орган власти. Воспользовавшись представившейся возможностью, Боливар произнес страстную речь:

«Двух правительств быть не должно. Хунте следует прийти к единому решению, иначе мы не сможем оказать сопротивление внешней тирании. Мы не можем допустить, чтобы Испания продала нас Бонапарту как своих рабов или оставила себе в этом же качестве. Мы должны обрести свободу! Говорят, что великие дела делаются не спеша. Это все старые песни! Неужели трехсот лет недостаточно? Неужели вы хотите оставаться рабами еще триста лет?»

Под одобрительные возгласы Боливар продолжал:

«Патриотическое общество… уважает национальное правительство, как это надлежит всем гражданам. Но правительство должно прислушаться к нам. Мы выражаем самые прогрессивные настроения наших граждан. Давайте заложим фундамент свободного общества в Южной Америке. Промедление равносильно смерти!»

5 июля 1811 года под давлением молодых радикалов, возглавляемых Боливаром, национальное правительство Венесуэлы объявило о независимости страны.

Вновь образованное государство тотчас охватили хаос и конфронтация. Горячие споры разразились по поводу государственного устройства независимой Венесуэлы: каким оно должно быть — федеральным или централизованным? Федеральное устройство предполагало автономию множества разбросанных по стране городов и сельских общин. Централизованное — единое государство с центром в Каракасе.

Миранда, выступая в правительстве, поддерживал идею централизованного государства. Боливар защищал ее в своем «Патриотическом обществе…». Оба они подверглись серьезным нападкам многих противников. Миранду обвиняли в служении интересам Британии (ведь должен же он был чем-то отплатить англичанам за то, что они поддерживали его в ссылке). Боливара же называли столичным централистом. В декабре новая конституция Венесуэлы утвердила право каждого города на самоуправление. Идеи Миранды и Боливара потерпели поражение.

Но значительно более серьезная угроза для нового правительства исходила от восставших в Валенсии — втором по значению городе Венесуэлы — местных испанцев. Они сумели привлечь на свою сторону «чернокожих последователей» и объявили себя подданными испанского короля Фердинанда VII. Контрреволюция набирала силу. Для подавления восстания в Валенсии из Каракаса были посланы войска. Валенсийская армия разбила их. Весть о поражении правительственных войск посеяла панику среди членов хунты. Миранда оказался единственным знающим и опытным генералом среди сторонников независимости. Его назначили генералиссимусом и послали на усмирение восставшей Валенсии, которая находилась в восьмидесяти милях от Каракаса.

Испытывая противоречивые чувства — от пессимизма до тщеславной уверенности, Миранда собрал армию из четырех тысяч крестьян. Они были плохо обучены, плохо вооружены и маршировали не в ногу. Увидев это, Миранда презрительно спросил одного из своих помощников: где же армия, достойная его генеральского звания, «которую можно повести в бой, не боясь скомпрометировать свое доброе имя»?

А вскоре произошло и вовсе неожиданное — Миранда резко изменил свое отношение к Боливару. Именно Боливар хотел служить Миранде, именно он заставил его вернуться на родину, где тот стал ведущей революционной фигурой. И вдруг Миранда называет Боливара «опасным, неконтролируемым юнцом». Тот, узнав об этом, пришел в бешенство и, в свою очередь, обозвал бывшего кумира «истаскавшимся старым воякой, не знающим ни венесуэльского народа, ни венесуэльского общества, претенциозным человеком с гипертрофированным тщеславием». «Ох уж эти юнцы! Он называет меня так, потому что я осмелился противоречить его неправильной политике!» — гневался Миранда.

Внезапная перемена в отношении Миранды к Боливару могла быть результатом влияния консерваторов — цена, которую он заплатил за свое назначение командующим армией. Боливар продолжал занимать пост в охране заместителя командующего армией, старого приверженца аристократии маркиза дель Торо.

Армия Миранды направилась в Валенсию. Недалеко от города, у холмов Эль-Морро, она наткнулась на засаду. Королевские войска открыли огонь сразу с двух сторон: из-за прибрежных скал и с озера Валенсия, где в зарослях тростника были спрятаны лодки с солдатами. Передовые отряды правительственных войск в смятении отступили. Боливар, яростно крича, размахивая шпагой в одной руке и пистолетом в другой, заставил их идти вперед. В этом первом своем бою он проявил мужество и решительность.

После ожесточенного боя роялисты отступили к городу. Миранда приказал своему войску преследовать их. Но его солдаты опять попали в засаду. Миранда и Боливар вынуждены были отступать, оставляя по пути множество трупов. В этом бою погибло восемьсот солдат правительственных войск, полторы тысячи было ранено. Друг Боливара Фернандо дель Торо, сын маркиза дель Торо, потерял в этом бою ногу.

Валенсия была взята в кольцо осады. Город окружили артиллерийскими орудиями. Правительственные войска превосходили роялистов в численности и в вооружении. Кроме того, в Валенсии кончались продовольственные запасы. В августе роялистский гарнизон сдался на милость победителя. Первая крупная битва в латиноамериканской войне за независимость была выиграна патриотами благодаря численному превосходству и артиллерии. Эта победа вдохновляла на дальнейшую борьбу.

После боя произошла курьезная сцена. На параде Миранда публично отчитал Боливара за недисциплинированность. Возможно, Миранда опять хотел угодить своим союзникам в правительстве, а может быть, это была ревность старого человека к молодому сопернику, хотя цель у них была одна. Боливар переживал это унижение в одиночестве и по-прежнему верил в миф о Миранде. Миранда же, не доведя до конца боевые действия, вернулся в Каракас. Он не счел нужным оказать поддержку вооружившимся патриотам в городах Коро и Маракайбо на западе. Отчасти из-за этого просчета он был смещен с поста главнокомандующего армией. На его место был назначен маркиз дель Торо.

Новая конституция страны была обнародована в декабре 1811 года. В ней были законодательно закреплены федерализм, свобода и равенство, отменялись все различия между расами, гарантировались права собственности и свобода прессы. Несмотря на то что либеральные священники внесли серьезный вклад в борьбу за независимость, конституция лишила духовенство большинства привилегий. Первая венесуэльская конституция стала отражением компромисса между интересами креолов, которые хотели контролировать правительство, и интересами истинных либералов, стремившихся к расовому равенству.

Миранда высказал свое мнение о нецелесообразности закрепления в конституции автономной власти в провинциях: «Это противоречит нравам и обычаям населения страны и в конце концов может помешать нам объединиться в консолидированное государство, что подорвет нашу безопасность и создаст угрозу нашей независимости. Я считаю своим долгом заявить об этом».

В новый, 1812 год страна вошла неуверенно. Ее экономика была разрушена, огромные территории требовали культивирования, торговля несла огромные убытки. Испания объявила Венесуэле экономическую блокаду. Правительство не могло выработать четкого курса управления страной и практически утратило контроль над большей частью ее территории.

В четверг, 26 марта 1812 года, накануне праздника Пасхи, судьба повернулась лицом к роялистам, а патриотам был нанесен жестокий удар. Интересно, что двумя годами раньше генерал-капитан Эмпаран был низложен тоже в четверг перед Пасхой.

В четыре часа пополудни в тихий весенний денек страшный грохот взорвал тишину — началось сильное землетрясение. Все вокруг ходило ходуном. Города Каракас, Мерида, Баркисимето, Трухильо и Сан-Карлос превратились в руины.

Начавшееся землетрясение разбудило Боливара, который отдыхал во время сиесты (дневной сон в самое жаркое время дня). «Я бросился спасать пострадавших. На коленях полз туда, откуда доносились стоны и крики о помощи. Вдруг увидел роялиста Хосе Доминго Диаса. Он посмотрел на меня с презрением и сказал: „Вот видишь, Боливар, сама природа перешла на нашу сторону“. „Если природа против нас, мы будем бороться и заставим ее подчиниться нам“, — со злостью ответил я».

Только в Каракасе погибло около десяти тысяч человек. В городе преобладали глиняные жилища, которые сразу разрушились и погребли под обломками своих обитателей. В Баркисимето целый полк оказался в месте разлома земли и погиб полностью. Сан-Фелипе вместе с шестисоттысячным гарнизоном был уничтожен.

Роялистские цитадели Валенсия, Коро, Маракайбо и Гуайана, как и роялистская армия в целом, остались невредимыми. На суеверных людей это произвело большое впечатление. В пасхальное воскресенье жители страны были охвачены всеобщим ужасом. Два землетрясения унесли жизни как минимум двадцати тысяч венесуэльцев.

Роялистские священники на проповедях говорили, что землетрясение — это Божья кара за изгнание законных представителей испанского короля из страны два года назад. Архиепископ Каракаса утверждал, что венесуэльцы наказаны за свои грехи, и напоминал о Содоме и Гоморре. Землетрясение повлияло и на моральный дух патриотических сил, поскольку тысячи простых жителей Венесуэлы, до этого поддерживавших их, переметнулись к роялистам.

У роялистов появился новый командующий — Доминго Монтеверде, бывший испанский морской капитан. Он был энергичным, храбрым и талантливым воином и, как все испанские солдаты, невероятно жестоким. Мийярес, командующий испанскими войсками в Венесуэле, базирующимися в Коро, и его начальник Контрабария в Пуэрто-Рико приказали Монтеверде вести войска на город Карора. Патриоты были истреблены, а город перешел в руки роялистов.

Оставшиеся в живых патриоты отступили в город Сан-Карлос, где располагался гарнизон патриотических сил. Большая часть страны находилась в руках роялистов. Валенсия опять стала роялистским городом. Среди патриотов началось массовое дезертирство.

Монтеверде приказал капитану Эусебио Антоньянсасу, очень жестокому человеку, двигаться вперед — к равнинам Калабосо. 23 марта Антоньянсас взял город Сан-Хуан-де-лос-Моррос. Современный историк Баралат-и-Диас так описывает это событие: «Не щадили ни детей, ни женщин. Капитан Антоньянсас первым поджигал дома беззащитных жителей, а когда несчастные люди выбегали из своих жилищ, спасаясь от огня, самолично убивал их. Его руки по локоть в крови». В Лос-Гуайос половина гарнизона перешла на сторону врага. Вождь племени секисиков вместе со своими соплеменниками также переметнулся к роялистам.

После неудач на всех фронтах хунта сместила маркиза дель Торо с поста главнокомандующего армией и вновь назначила на этот пост Миранду. Он был провозглашен абсолютным диктатором. В те времена этот титул не имел еще уничижительного значения. Старый ловелас, напудренный, седеющий денди в 62 года наконец-то в самый трудный час стал лидером своего народа.

Вряд ли кто мог тогда спасти положение. И Миранда по многим соображениям был не самой подходящей кандидатурой. Его прогноз был мрачен: «Они назначили меня руководить венесуэльскими похоронами, но я не могу отвернуться от своей родины в такой страшный для нее час». Это был его отчаянный призыв к венесуэльскому народу.

Первым шагом Миранды на посту главнокомандующего стало укрепление подходов к Каракасу. Он перенес свой штаб в Маракэй и выбрал оборонительную стратегию. Единственный способ поднять дух отчаявшихся венесуэльцев, воодушевить их на борьбу с врагом, считал он, — пример личной, пусть даже жертвенной храбрости. Он принял меры против дезертирства и верил, что страну может спасти только помощь из-за рубежа.

Венесуэльская армия не выдерживала сравнения с французской, которой ему довелось командовать в Европе, — она была недисциплинированной и больше походила на партизанский отряд. Перспектива ведения войны в таких условиях приводила Миранду в отчаяние. И хотя получение иностранной военной помощи было маловероятно, Миранда отправил посланников в Лондон — для переговоров с английским правительством, с его друзьями маркизом Уэлсли, Джереми Бентамом и лордом Каслри. Но Британия, больше всего боявшаяся появления новой республики, предпочла остаться в стороне.

Войско Миранды одержало две незначительные победы над Монтеверде, но тяжелые бои у Ла-Виктории и Гуакары выровняли положение. Маркиз дель Торо, уязвленный своим подчиненным положением по отношению к Миранде, отказался выполнять его приказы. Известия о восстании рабов в Барловенто еще больше ослабили моральный дух солдат. Гарнизоны Сан-Хуан-де-лос-Морроса и Гуанаре перешли к роялистам.

Единственным выходом для Миранды было энергичное наступление, но он отказался от него. Миранда боялся, что сам не выдержит наступательных действий. Он также не хотел расстраивать британцев, никогда не одобрявших его революционных настроений. Патриотические чувства Миранды были парализованы старческим безволием и нежеланием проливать кровь. Когда испанцы достигли Кабрерских высот, откуда прекрасно были видны позиции армии Миранды у Маракэя, он отступил к Ла-Виктории. Из Сан-Матео гарнизону Ла-Виктории угрожал Монтеверде.


События приближались к развязке. Два главных борца за независимость в Латинской Америке испытали всю горечь разочарований и предательства. Старший из них уже не сможет оправиться от этого удара. Тот, кому он помог прийти к власти, публично осудит его.

Репутация Симона Боливара была частично восстановлена. Этому способствовали его несомненное мужество и воинский талант. К тому же он получил еще одно наследство: его брат Хуан Висенте погиб во время шторма у Бермудских островов. Боливара послали командовать гарнизоном города Пуэрто-Кабельо, прикрывавшего с запада подходы к стратегически важному для Каракаса морскому порту Ла-Гуайра. Симону присвоили звание полковника.

Гарнизон Пуэрто-Кабельо находился на маленьком острове, связанном мостом с уходящим далеко в море полуостровом материка. Остров защищали две артиллерийские батареи и стены замка Сан-Фелипе, с которых велось наблюдение за окружающей местностью. В замке хранились оружие и боеприпасы. За его стенами содержали заключенных.

В порту стояло три военных корабля. Они также были подчинены Боливару. В тюрьме томилось много роялистов, взятых в плен после падения Валенсии. В городе было полно сторонников испанцев, которые ухитрялись передавать письма заключенным-роялистам.

30 июня Боливар играл в карты со своими офицерами. Внезапно на улице раздались выстрелы. Это заключенные-роялисты захватили замок Сан-Фелипе. Им помогла группа вооруженных людей, состоявшая из ста двадцати человек, которой руководил капитан Камехо, в прошлом патриот, а теперь переметнувшийся в стан роялистов. Заговорщикам удалось захватить один из военных кораблей.

Осознав опасность положения, Боливар обратился за помощью к Миранде — просил прислать подкрепление. Но помощи так и не дождался, хотя сам Миранда позже будет говорить о Пуэрто-Кабельо и Ла-Гуайре как о чрезвычайно важных стратегических пунктах.

Роялисты обстреливали солдат Боливара, у них осталось почти все оружие и боеприпасы. В такой отчаянной ситуации гарнизон смог продержаться всего несколько дней. Сначала Боливар штурмом попытался взять неприступную крепость, затем его солдаты вынуждены были просто отстреливаться. Позиции Боливара стремительно ослабевали из-за дезертирства и недостатка продовольствия.

Боливар послал Миранде письмо, в котором яростно потребовал поддержать его. Его послание осталось без ответа. Возможно, Миранда слишком поздно получил его. Через несколько дней Боливар со своими офицерами и горсткой преданных солдат бежал с острова. Они переправились на материк в единственной чудом сохранившейся лодке. Это было всего лишь второе крупное сражение Боливара и первое, в котором он был командиром. К несчастью, он потерпел поражение.

Успешно добравшись до Ла-Гуайры, Боливар отправился в Каракас. Там он закрылся в своем доме и никого не принимал. Его романтические идеалы и вера в собственные силы вновь подверглись серьезному испытанию. Тяжелое душевное состояние Боливара после поражения в Пуэрто-Кабельо отразилось и в его письмах к Миранде. Вот отрывок из первого письма:

«Мой генерал! Я полностью истощен физически и духовно. Смею ли я писать Вам после того, как сдал Пуэрто-Кабельо врагу? Мой генерал, я настолько пал духом, что не смогу командовать даже одним солдатом. И все-таки смею надеяться, что мое горячее желание служить отечеству сможет возместить недостаток моих военных талантов…

Разжалуйте меня в солдаты или дайте мне несколько дней, чтобы я смог вернуть себе душевное равновесие. Сдав Пуэрто-Кабельо, я не могу найти себе места. К тому же состояние моего здоровья оставляет желать лучшего. Трое суток бессонницы, когда я мучился угрызениями совести, повергли меня в состояние апатии. Я начал писать отчет об операции войск, которыми командовал, и о тех несчастьях, что обрушились на Пуэрто-Кабельо, чтобы оправдать в глазах людей ваш выбор. Я выполнял свой долг, мой генерал. Мои солдаты оставили меня, и я не смог бороться с врагом. Я не виноват, что они бежали. У меня не было никакой возможности и далее сдерживать врага, чтобы спасти родину. Но что с того! Ведь я обязан был спасти ее…»

Так откровенно и беспощадно по отношению к себе писал Боливар, прося прощения у Миранды. Поражение в Пуэрто-Кабельо, в котором он был повинен лишь косвенно, могло навсегда перечеркнуть его репутацию. Эти пронзительные жалобы весьма характерны для двадцатидевятилетнего Боливара, который, по сути дела, все еще оставался эгоцентричным и самоуверенным хвастуном.

Ошибка Боливара заключалась в том, что он недооценил опасность, которую представляли собой заключенные-роялисты. Они оказалось той самой бочкой пороха, на которой сидел Боливар в Пуэрто-Кабельо. Если бы Боливар догадался выпустить их на свободу, то потери Пуэрто-Кабельо можно было бы избежать. Но события нельзя повернуть вспять…

Миранда был разочарован. Он не хотел видеть своей вины в падении Пуэрто-Кабельо. Ведь он называл его важным стратегическим пунктом, но не сделал ничего, чтобы укрепить его. Не ответил он и на призыв Боливара о помощи, что красноречиво характеризует его. Когда о поражении гарнизона Боливара стало известно Миранде, он сказал своим солдатам:

«Венесуэла ранена в самое сердце. Что ж, господа, так устроен этот мир. Совсем недавно дела шли прекрасно, а теперь нам угрожает опасность. Вчера Монтеверде не имел ни власти, ни оружия, ни солдат. Сегодня в его распоряжении сорок тысяч фунтов пороха, сколько угодно свинца и три тысячи мушкетов (из арсенала Пуэрто-Кабельо). Боливар докладывал мне, что роялисты атакуют, но к тому моменту они уже захватили все вокруг».

Так Боливар был объявлен виновным в этом поражении. Отношение к нему Миранды резко ухудшилось.

Второе письмо короче первого. К нему Боливар приложил свой официальный доклад о событиях. Тон письма еще более уничижителен:

«Мой генерал, меня переполняет чувство стыда. Соблюдая все предосторожности, я посылаю Вам этот пакет (отчет о ходе боя), но в нем Вы найдете лишь попытку описания тех ужасных событий. Я ни на что не гожусь. Умоляю Вас, дайте мне еще несколько дней, чтобы привести нервы в порядок. Потеряв самую лучшую крепость, я едва не схожу с ума. Ради Бога, не заставляйте меня встречаться с Вами. Я во всем виню себя, я пал духом…»

Известный испанский историк Сальвадор де Мадарьяга попытался разобраться в сложном характере Боливара. Отрывок из его работы, возможно, поможет понять некоторые странности в поведении молодого командира:

«Ничто не могло спасти его от психических травм. Они случались с ним постоянно. Однако в его характере была некая природная сила. Она была достаточно мощной, чтобы противостоять расслабляющему влиянию тех обстоятельств, что приводили его психику в нестабильное состояние. Этой силой был природный эгоизм, делавший его личность самодостаточной. Его самолюбие, его эгоизм, основным проявлением которого является честолюбие, были для Боливара насущной необходимостью. Отказ от эгоизма мог обернуться потерей душевного равновесия, а может — и самой жизни.

Когда на вершине римского холма Симон Боливар поклялся освободить свою страну от тирании испанцев, он также поклялся спасти самого себя, свою душу. Для него слава была единственной альтернативой серым будням. Обычная жизнь стала бы для него крушением личности, как это случилось с его племянником, очень похожим на него.

Но когда в двадцать два года Боливар оказался на пике славы, он еще не научился управлять своей индивидуальностью, а юношеская раздражительность и тщеславие мешали обретению душевной целостности. Груз несчастий, обрушившийся на молодого Боливара, стал серьезным испытанием для него».

Миранда не ответил и на второе письмо Боливара. Он считал, что после потери Пуэрто-Кабельо у патриотов не осталось шансов на победу. Роялисты захватили Ла-Гуайру. Путь к отступлению из Каракаса был отрезан. Война закончена. Единственная возможность как-то выйти из сложившейся ситуации — вступить в переговоры. Насколько обоснованно было это решение Миранды? С потерей Ла-Гуайры возникли серьезные трудности с доставкой продовольствия в Каракас. Белые жители страны были очень встревожены восстанием чернокожих рабов в Барловенто. С криками «Да здравствует король!» они безжалостно убивали богатых людей, поджигали плантации. Тем временем казна практически опустела. Наличные деньги, выпушенные патриотами, обесценились. Армия Монтеверде продолжала расти. Он расправлялся со всеми, кто не захотел к нему присоединиться.

Миранда состарился, устал; привыкший к роскоши, в трудных условиях он нередко впадал в пессимизм. Он был организатором двух восстаний, и оба закончились неудачей. Будучи реалистом, Миранда не хотел напрасно проливать кровь тысяч людей. Вполне возможно, что ситуация сложилась бы иначе, если бы войной с самого начала руководил более молодой, безоглядный и не столь расчетливый человек. К тому же враг оказался сильным и жестоким.

Миранда понял, что его английские друзья заняли выжидательную позицию, наблюдая за его борьбой с Испанией. И теперь, когда у него на руках еще оставалось несколько козырей, он решил ничего не менять. Если его прежнюю нерешительность трудно оправдать, то сейчас он занял правильную позицию.

Большинство членов бывшего патриотического правительства пришли к мнению, что Миранда должен заключить мир. Он потребовал у Монтеверде обещаний, что на всех сдавшихся территориях будут уважать права личности и собственности, не станут никого преследовать за инакомыслие. Никто не должен чинить препятствий тем, кто хочет покинуть страну. Все военнопленные подлежат обмену.

25 июля эти условия были приняты. Миранда подписал акт о капитуляции, однако детали этого документа скрыл от своих приближенных. Неизвестно, был ли Боливар в городе во время капитуляции. Вскоре он присоединился к колонне беженцев, направлявшейся из Каракаса в Ла-Гуайру. Им предстояло пройти три тысячи футов. 28 июля Боливар уже оказался в резиденции военного губернатора порта Ла-Гуайра Мигеля де Лас Касаса.

Узнав о «предательстве» Миранды, в нескольких казармах Каракаса солдаты подняли восстание. Они кричали: «Нас продали Монтеверде!» Распространились слухи, что существует секретный протокол, по которому министр финансов маркиз де Каса Леон передал Миранде тысячу унций золотом и счет на двадцать две тысячи песо — для его агента в Кюрасао Джорджа Робертсона.

Для таких обвинений существовали некоторые основания. Нет ничего удивительного, что Миранда попытался спасти хотя бы часть национальной казны, выторговав эти деньги у испанцев, чтобы в будущем финансировать борьбу за независимость. Миранда действительно был тщеславным и самолюбивым человеком, потому, пожертвовав комфортной жизнью в Лондоне, устремился в Венесуэлу. Ему пришлось вести революционную борьбу в чрезвычайно неблагоприятных условиях. И вряд ли, если бы ситуация сложилась иначе, он бы отрекся от дела своей жизни.

Миранда собрал обширную коллекцию документов и передал ее на британский корабль, уходивший из Ла-Гуайры. Он принял решение отправиться на запад — в независимую Санта-Фе-де-Боготу. Оттуда он продолжит свою борьбу. Миранда сказал своему помощнику Педро Гуалю, что присоединится к Нариньо, лидеру Санта-Фе, чтобы начать новую атаку на Венесуэлу. Его упаднические настроения, вызванные землетрясением и выступлением роялистов, уже прошли.

Около пяти тысяч солдат в отчаянии вернулись в свои казармы. Они говорили, что их штыками загоняют в прошлое. В Каракасе царили пораженческие настроения, которые описал в письме к Миранде один из его сторонников:

«Люди поглощены интригами и не хотят заниматься ничем другим. Они боятся и в то же время совершают отчаянные поступки. Я бы не стал писать тебе об этом, если бы не понимал, что с ними происходит. Они спасаются, обманывая других. Они дрожат от страха. Это невежественные люди, которые не хотят знать правды, преступники, нарушающие законы, низкие люди с дурной репутацией, для которых собственные интересы важнее общественных, люди, обворовывающие государство. Вчера и позавчера толпы народа выкрикивали: „Да здравствует Фердинанд VII!“ Мы стоим на краю пропасти. Наше отечество в опасности».

Миранду осудили архиепископ Колл-и-Прат и маркиз дель Торо, который заменил Миранду на посту главнокомандующего. Кстати, дель Торо был покровителем Боливара. 30 июля в 8 часов вечера Миранда прибыл в Ла-Гуайру. Он был истощен. Вероломство его недавних приближенных приводило его в отчаяние. Его приветствовала огромная толпа народа. Свой багаж Миранда погрузил на борт британского корабля «Сапфир». Одним из условий капитуляции была блокада испанцами порта в Ла-Гуайре. Капитан «Сапфира» Хейнис уговаривал Миранду проигнорировать это условие и подняться на борт корабля, а утром решить, что делать дальше. Миранда устал. Он не спешил сообщить приветствовавшим его людям, что покидает страну, поэтому не принял предложение Хейниса. Это станет его роковой ошибкой. Он поехал в дом де Лас Касаса, где уже гостил Боливар, и лег спать.

Де Лас Касас очень не любил Миранду. Он обвинял его, говоря, что тот послал «абсолютно голых людей, на некоторых не было даже рубашки, на штурм порта. Их оружие было в ужасном состоянии. У некоторых не имелось ни винтовок, ни штыков». Де Лас Касас считал себя лично ответственным за соблюдение условий капитуляции, а значит, должен проследить, чтобы ни одно судно не вышло из порта. Де Лас Касас не хотел, чтобы Миранда покидал страну, еще и потому, что боялся наказания Монтеверде.

Мигель Пенья, гражданский губернатор порта, в свою очередь, недолюбливал де Лас Касаса. Пенья планировал свой побег из страны и предложил Миранде тайно вывезти его за границу за четыре тысячи песо. Миранда предложил восемьсот. Вероломный Пенья, слуга двух господ, имел тайную связь с испанским командующим Монтеверде.

Когда Миранда отошел ко сну, де Лас Касас, Пенья, Боливар и еще несколько офицеров собрались, чтобы обсудить ситуацию. Совещанием руководил Боливар. Он обвинил Миранду в преступной нерешительности под Маракэем и Ла-Викторией и осудил капитуляцию. Миранда, уверял он, собирается бежать за границу, оставив их на произвол судьбы. Капитан не имеет права покидать тонущий корабль первым. К тому же Миранда, спасаясь, хочет прихватить с собой казну. Ярость и красноречие Боливара убедили остальных.

Де Лас Касас и Пенья руководствовались в основном эгоистичными интересами. Они предлагали передать Миранду испанским властям. Испанцы жестоко отомстят, твердили они, если Миранде позволено будет уйти. Они уже договорились с Монтеверде, и им была обещана гарантия неприкосновенности или как минимум доброжелательное отношение. Боливар требовал расстрела «предателя», но де Лас Касас и Пенья были решительно настроены на выдачу Миранды испанским властям.

В три часа ночи, когда враждующие группы монархистов и сторонников Миранды высыпали на улицы переполненного беженцами порта, Боливар с двумя офицерами и подразделением солдат вошел в резиденцию де Лас Касаса. Миранда, разбуженный своим секретарем Сублетом, решил, что за ним прислали с британского корабля «Сапфир». Но, услышав голоса заговорщиков, понял, что его предали. Боливар вышел вперед и объявил Миранде, что он арестован. Сопровождавшие Боливара солдаты обнажили шпаги. Их сталь блеснула в свете ночного фонаря, который держал в руке Сублет. «Бардак… — слабым голосом произнес старик, — эти люди не способны ни на что другое…»

Окинув своих конвоиров высокомерным взглядом, Миранда попросил позволить ему одеться. После этого его грубо схватили и этапировали в тюрьму. Пенья верхом на лошади отправился в Каракас, чтобы рассказать обо всем Монтеверде. Наградой за пленение Миранды должна была стать для него должность помощника командующего испанскими войсками.

После появления де Лас Касаса один из командиров Монтеверде отправился в Ла-Гуайру. Де Лас Касаса сначала посадили под замок, но затем освободили — в обмен на арестованного Миранду. Боливар и другие молодые республиканцы были уверены, что им дадут уйти, но в результате вероломства де Лас Касаса испанцы схватили и их.

Это было одно из самых трагических предательств в латиноамериканской истории. Всего два года назад революционно настроенный молодой человек уговорил своего кумира вернуться в Венесуэлу. Несмотря на возраст и усталость, кумир все-таки вернулся. Сначала Миранда с уважением отнесся к своему апологету, даже наделил его большими полномочиями. Однако Боливар не оправдал его надежд, хотя, надо сказать, в этом не было его вины.

Симон был в отчаянии. Он был презираем и опозорен человеком, которому сам помог прийти к власти в Венесуэле. После всех этих испытаний преклонение Боливара перед Мирандой сменилось неподдельной ненавистью. Теперь он ощущал в себе только одно желание — отомстить. Боливар не мог один нести всю тяжесть вины за поражение, ведь в этом был повинен и человек, который не пришел на помощь, — Миранда. Ведь именно Миранда вел бесполезные и нерешительные военные действия, именно он был инициатором капитуляции и собирался бежать из страны, прихватив с собой часть государственной казны.

Возможно, Боливар подсознательно соперничал с Мирандой и желал убрать со своего пути этого знаменосца независимости Южной Америки. И в дальнейшем Боливар отличался ревностным отношением к успехам своих соперников, и только к концу жизни такого рода вещи перестали волновать его.

Латиноамериканские историки воздают должное и Миранде, и Боливару. Им трудно смириться с тем фактом, что один величайший герой предал другого величайшего героя и захватил его в плен. В народной иконографии Миранда и Боливар стоят в одном ряду и до сих пор изображаются ближайшими друзьями.

…Наконец-то давний и самый ненавистный враг Испанской империи был схвачен и заключен под стражу. Миранду содержали в тюрьме Ла-Гуайры. Его документы и деньги благополучно отбыли из страны на английском военном судне «Сапфир» и были переданы британским властям в Кюрасао. Оттуда их переправили лорду Батерсту, министру правительства лорда Ливерпуля. Теперь они хранятся в загородном имении лорда Батерста в Сиренцестер-парке.

Находясь в темнице, Миранда отказывался от всякой еды, потреблял только хлеб и воду. Он очень боялся быть отравленным. Захват Миранды в плен противоречил условиям капитуляции. Однако этот сибарит и бонвиван провел в суровых условиях заключения восемь месяцев. Затем его перевели в тюрьму Сан-Фелипе в Пуэрто-Кабельо, где с ним обращались немного лучше, даже позволили писать воспоминания. Миранда назвал их «Хроникой самозащиты». Его красноречие не подвело его. В этих записках Миранда утверждает, что стремился достичь примирения между Испанией и независимой Венесуэлой, которая, однако, использовала его, а затем объявила предателем.

Через два месяца стало известно о готовящемся заговоре с целью освобождения Миранды из тюрьмы. Это заставило Монтеверде морем отправить Миранду в Пуэрто-Рико. Там к нему относились с уважением. Находясь в Пуэрто-Рико, Миранда писал о том, что Монтеверде нарушил условия капитуляции, и обратился с письмом к либеральной фракции, захватившей в 1812 году власть в Мадриде, прося об освобождении.

Но надежды Миранды оказались напрасными. В 1814 году к власти вернулся Фердинанд VII. Этот деспот приказал заковать Миранду в цепи и доставить его через Атлантический океан в испанский город Кадис, где поместить в ужасную тюрьму Ла-Каррака форта Куатро-Торрес. У этой темницы была печальная слава: оттуда мало кто выходил живым. Впервые Миранда увидел Ла-Карраку сорок пять лет назад. Тогда он был молодым, энергичным юношей, только что прибывшим из Южной Америки.

Один из заключенных слышал, как Миранда сказал, что испанские цепи весят намного меньше тех, в которые его заковали соотечественники. Миранде было позволено заниматься физическими упражнениями во дворе тюрьмы. Он по-прежнему был бодр и производил сильное впечатление на окружающих, которые относились к нему с уважением. Опыт пребывания в камере смертников французской тюрьмы, несомненно, ему пригодился.

Теперь Миранда все свои надежды связывал с влиятельными английскими друзьями. Он верил, что Каслри, лорд Гренвиль, Николас Ванситтарт и маркиз Уэлсли будут настаивать на его освобождении. Он понимал, однако, и то, что министерство иностранных дел Великобритании, заинтересованное в поддержании хороших отношений с Испанией, вряд ли будет активно содействовать этому.

К сожалению, англичане втайне от своего старого друга устранились от участия в его судьбе, а вернее, просто предали его. Они отвернулись от венесуэльских патриотов и вступили в сделку с испанским правительством. Каслри цинично рассудил, что если Испания позволит англичанам свободно торговать со своими колониями, то Британии незачем будет поддерживать восставших колонистов. В 1812 году в духе договоренностей, регулирующих конфликтные вопросы между Испанией и ее колониями, он написал:

«Правительство Великобритании убеждено: если (испанское правительство) не сможет уравнять жителей Южной Америки в экономических правах с жителями Испании, отделение американских колоний неизбежно произойдет в самом недалеком будущем…

Предлагая испанскому правительству наш взгляд на сложившуюся ситуацию, считаем необходимым обсудить возможность применения той экономической системы, которую мы с успехом применяем в наших владениях в Восточной Индии… (которой) мы управляем… по крайней мере в отношении коммерции, и придерживаемся национальных, а не колониальных принципов… в торговле… открытой для всех нейтральных государств, и как суверены мы требуем для себя всего лишь коммерческих льгот…

…Вам следует указать испанскому правительству на тот факт, что Великобритания стала извлекать значительно больше экономических выгод из Северной Америки после ее отделения, чем в то время, когда эта страна была частью ее колониальной системы».

А вот выдержка из письма Каслри сэру Генри, младшему из братьев Уэлсли, английскому послу в Мадриде:

«Несправедливо было бы предполагать, что подчиненные испанского короля в этой части земного шара намеренно хотят отказаться от своей верности ему. Если же жители хотя бы одной провинции этого огромного континента откажутся от доброжелательных предложений своего суверена, Испании необходимо… обдумать свои дальнейшие действия.

Договоры, связывающие наши государства, обязывают Великобританию всеми возможными способами сохранять целостность испанской монархии… Британское правительство с глубоким чувством сожаления и разочарования воспринимает любые проявления противоестественных и неблагоприятных намерений в любой из провинций Южной Америки. Всеми силами и средствами мы пытаемся противостоять этому.

Так как Испания имеет общие интересы с Великобританией, британское правительство не хочет быть ограничено в своих намерениях оказывать военную помощь испанским колониям. В противном случае последствия могут быть весьма плачевными: испанские провинции могут перейти к нашему общему врагу (Франции)».

Британия не соглашалась с заявлением Испании о том, что объявление войны ее колониям будет посреднической ошибкой. Другая проблема, в оценке которой Британия и Испания имели расхождения, касалась стремления британцев торговать с испанскими колониями. Каслри беззастенчиво говорил об этом в письме сэру Уэлсли:

«Наши намерения в области коммерции и нежелание порывать отношения с восставшими провинциями Южной Америки, естественно, порождают сомнения в нашей искренности. Нас воспринимают как сторонников отделения южноамериканских колоний от Испании. Откровенно говоря, в том случае если в будущем Испания оставит за собой исключительное право торговать в Южной Америке, как это было до сих пор, то отделение испанских колоний, несомненно, пойдет на пользу нашим коммерческим интересам. Но это должно остаться нашей тайной. Как бы там ни было, поведение нашего правительства может быть регламентировано обязательствами перед Испанией.

Но если Испанию можно уговорить принять те самые, единственно возможные условия, при которых она сможет сохранить свои владения в Южной Америке, зачем нам тогда хотеть, чтобы они от нее отделились? Напротив, мы весьма заинтересованы в сохранении прежнего положения. Успех в войне с Францией зависит от преданности испанских колоний империи. Если колонии отделятся, Европа останется без американских богатств. Если все останется по-прежнему, сокровища Америки попадут в наши руки».

Это была откровенно циничная, двуличная политика. Британская дипломатия за всю свою историю редко опускалась так низко.

Миранда влачил свои последние дни в убогой камере в Кадисе. Он не знал, насколько неискренними оказались его британские друзья, и по-прежнему доверял им. Энтузиазм и либеральные устремления Борка и Ванситтарта давно угасли. Военные авантюры, задуманные Гренвилем, Уиндэмом и Уэлсли, так и остались на бумаге. Их заменили холодные расчеты лорда Каслри. Он, как и Питт, видел большие коммерческие возможности Латинской Америки, но был категорически против любых военных столкновений там, а тем более — против признания молодых республик, борющихся за независимость. Он зашел так далеко, что инициировал закон, запрещающий добровольную службу британцев в латиноамериканских армиях. Общественное мнение, однако, вдохновляемое романтическим идеализмом, сочло эту меру не имеющей законных оснований.

Каслри был аристократичен, красив и обладал блестящим аналитическим умом. Однако речь его была несвязной, к тому же он отличался высокомерием и выглядел недоступным. Один из современников описывал его как «великолепную снежную вершину, которую никто даже не надеется достичь». И что важнее — он не верил, что латиноамериканские колонии смогут стать независимыми. Это и предопределило откровенно реакционную внешнюю политику Каслри. Она заключалась в стремлении создать «европейское национальное соглашение», которое должно было стать противовесом Священному союзу России, Австрии и Пруссии. «Соглашение» предстояло организовать на базе «великого альянса» на конгрессе в Вене.

Каслри хотел выработать дипломатический механизм, при помощи которого Россия, Австрия и Пруссия в будущем могли бы разрешать свои разногласия с Францией, а Англия — сохранять свой нейтралитет. Страны Священного союза были военными абсолютистскими монархиями, поэтому Каслри не хотел раздражать их поощрением радикальных республиканских движений против Испании.

Каслри долгие годы был военным министром Великобритании, и, пока шла война Испании за независимость, ситуация находилась под его непосредственным контролем. Возможно, это обстоятельство и заставляло его затягивать процесс отделения колоний от Испании. Успех испанского сопротивления французам полностью зависел от поддержки Британии. Испанцы были очень слабы и не могли самостоятельно противостоять наполеоновским завоеваниям.

Каслри вполне мог диктовать Испании свою политику. Однако он слишком серьезно отнесся к ее угрозам. Испания обещала заключить сепаратное соглашение с Наполеоном в том случае, если британцы признают восставшие колонии. К угрозам Испании позже прибавилось давление со стороны самых известных в мире реакционеров — русского императора Александра I, угнетателя собственного народа; принца Меттерниха, блестящего дипломата и одного из ярких представителей монархического консерватизма, с успехом скрывавшего слабость Австрийской империи; робкого последователя Меттерниха прусского принца Фридриха III; короля Франции Людовика XVIII, последнего из династии Бурбонов. В результате на многие десятилетия политика Великобритании в отношении испанских колоний сделалась предметом насмешек в мире.

В Кадисе Миранда настойчиво продолжал готовиться к побегу. Подкупая тюремщиков, он переправлял свои письма на свободу. В мае 1814 года Миранде удалось отправить и письмо Ванситтарту, в котором писал: «Для такой всемогущей державы, как Англия, не составит труда оказать мне небольшую услугу. Не мог бы лорд Уэлсли обратиться к послу Великобритании в Мадриде с просьбой повлиять на испанское правительство, дабы оно соблюдало в отношении меня те же условия перемирия, что действовали в отношении других венесуэльских патриотов».

Монтеверде так и не сдержал данное Миранде обещание о гарантиях его безопасности. В своем письме Миранда также просил денег. Он жаловался, что так и не получил ничего из тех средств, которые, по его мнению, должны были посылаться ему через британского купца сэра Даффа. Миранда считал, что для побега из тюрьмы ему понадобится тысяча фунтов стерлингов, но просил пять тысяч, потому что боялся разного рода осложнений. Эти деньги Миранде так и не были посланы, хотя, возможно, их прикарманил сам Дафф или еще кто-нибудь из посредников. «Похоже, что неприятности преследуют меня повсюду, чтобы я ни делал», — с горечью писал Миранда.

В тюрьме Миранда много читал. Книги «позволяли ему проводить время с удовольствием и пользой». Гораций, Вергилий, Цицерон, Сервантес, Аристотель и Библия помогали ему переносить все тяжести тюремных будней. Миранда нуждался в деньгах и потому вновь обратился к Ванситтарту, теперь прося «всего лишь пятьдесят английских фунтов стерлингов».

В тюрьме Кадиса Миранда, как ни странно, сохранил и некоторые привычки светского льва и бонвивана. Его любовный пыл не угас с годами. Тюремщики по его просьбе регулярно приводили к нему женщин.

Миранда разработал план побега на Гибралтар, но вдруг заболел тифом. Он страдал от кишечного расстройства и внутреннего кровотечения, силы оставляли его. Миранду перевели в тюремный госпиталь. А когда стало известно о плане побега, поместили в другую камеру и усилили охрану. В марте 1816 года, едва оправившись от болезни, Миранда стал вновь планировать побег, но с ним случился апоплексический удар, который скорее всего и стал причиной его смерти.

Великий латиноамериканец умер ранним утром 14 июля 1816 года, в двадцать седьмую годовщину падения Бастилии. Это событие так вдохновляло его многие годы! Миранда провел в тюрьме четыре года. Умирая, он произнес: «Дайте моей душе успокоиться…» Его сокамерник рассказал, что к умирающему Миранде даже не позвали священника: «Его завернули в простыню, на которой он умер, и вынесли из камеры. Затем тюремщики вернулись и забрали вещи Миранды. Их сожгли вместе с ним».

Сожжение было обычной процедурой для всех заключенных, умерших в тюрьме. Так поступали, чтобы предотвратить инфекционные заболевания. Однако для человека, память о котором увековечена огромным мавзолеем в пантеоне Каракаса и памятником в Лондоне на площади Фитцроу, это был поистине трагический финал.

Гражданская жена Миранды умерла в 1850 году в их лондонском доме. Опекуншей детей Миранды Леандро и Франсиско стала леди Хестер Стенхоуп, та самая дама, с которой он сблизился в Лондоне.

Леандро станет основателем первого банка в Венесуэле и женится на родственнице секретаря Миранды Сублета. Умер он в 1886 году.

Другой сын Миранды — Франсиско, красивый и весьма своенравный человек, стал солдатом армии Боливара. При невыясненных обстоятельствах он убил на дуэли датского посла в Колумбии и в 1831 году был казнен. Библиотека Миранды — его любимое детище, — состоящая из шести тысяч томов, будет оценена в девять тысяч фунтов стерлингов — невероятная по тем временам сумма!

Как бы ни называли Миранду — Дон Кихотом, развратником, позером, нахлебником, провалившимся лидером венесуэльской революции, нерешительным генералом, неудачником, проведшим последние годы жизни в убогой тюремной камере, — этот человек и вся его жизнь отличались невероятным достоинством. Он умер в 66 лет, так и не осуществив мечты всей своей жизни. Но он жил ради нее. И все же стал первым руководителем независимой Венесуэлы, пусть и пробыл на этом посту всего несколько месяцев.

Боливар обвинял его в предательстве, но в это мало кто верил. У него были ошибки, но Миранда не предал ни свой народ, ни дело, которому служил. Боливар, хотя и не раскаялся в своем поступке, приведшем к пленению Миранды, впоследствии назвал этого человека «первопроходцем революции», таким образом признав его статус. Сегодня в большинстве стран Латинской Америки Миранду почитают как предтечу Симона Боливара.

В революционной Франции Миранда проявил лидерские качества и отвагу. Это удивило и испугало многих людей в его окружении. Благородные порывы, свойственные ему, были им непонятны.

Живя в Лондоне, Миранда устраивал у себя в доме диспуты, где воспиталось целое поколение латиноамериканских революционеров. Он создал благоприятную интеллектуальную атмосферу и сумел наладить контакт между правительством и обществом. Это и стало началом его борьбы за независимость Южной Америки. Он сумел увлечь этой идеей многих, поднять свое дело на вершину политической жизни. На пути Миранды было немало препятствий, однако, преодолевая их, он своей деятельностью привлек внимание всего мира к положению на Южноамериканском континенте.

Миранда был трезвым военачальником, способным реально оценивать ситуацию. Он был храбр в бою, но дисциплина всегда оставалась его слабым местом. Латинская Америка начала войну за независимость с огромной и безжалостной военной машиной Испанской империи. Чтобы противостоять ей, требовался человек иного склада — сильный, не знающий страха и не утруждающий себя сдерживанием эмоций. Освобождение Латинской Америки — задача не для рефлектирующего сибарита, а для одержимого борца. Симон Боливар, приговоривший своего учителя к медленной и мучительной смерти, был как раз таким человеком.

ГЛАВА 7 РЕКОНКИСТА

Вскоре испанцы освободили арестованного Боливара. Верхом на лошади он отправился в Каракас — к своему другу Франсиско Итурбиде. Этот достойный человек состоял в близких отношениях с министром финансов Республики Венесуэла маркизом де Каса Леоном. Злые языки твердили, что де Каса Леон был сообщником Миранды и помогал ему расхищать республиканскую казну. Итурбиде и де Каса Леон обратились к Монтеверде с просьбой обеспечить Боливару гарантии неприкосновенности в благодарность за арест Миранды.

Монтеверде вызвал к себе Итурбиде и Боливара. Он любезно беседовал с Итурбиде, обращая мало внимания на его молчаливого приятеля. «Арест Миранды обеспечит вам место на службе у короля», — сказал наконец Монтеверде, повернувшись к Симону. С присущей ему откровенностью Боливар ответил: «Я арестовал Миранду, потому что он предал свою страну». Монтеверде его слова явно не понравились. Итурбиде пришлось извиниться за друга, но это не спасло положения: Боливар впал в немилость.

Сам Монтеверде впоследствии объяснял это так: «Я не мог забыть услугу де Лас Касаса, Боливара и Пеньи. Все эти люди заслуживают уважения, но только Боливару выданы паспорта в зарубежные страны, так как его влияние и связи могут быть опасны в сложившейся ситуации».

Тогда Монтеверде еще не знал, что освобождает человека, который свергнет не только его, но и власть самой Испанской империи в Южной Америке.

Итурбиде посоветовал Боливару покинуть страну как можно скорее, пока испанцы не передумали. 12 августа в сопровождении нескольких человек на корабле из порта Ла-Гуайра он отбыл на остров Кюрасао. Там он узнал, что лишен своего состояния, в том числе и того, что принадлежало его недавно умершему брату. Роялисты издали указ о конфискации владений революционеров.

Освобожденные рабы сбивались в шайки мародеров. Милиция Монтеверде тоже занималась грабежами. Это было вопиющим нарушением условий мирного соглашения, которое заключил Миранда. В Гуатире расправились с полутора тысячами руководителей движения за независимость Венесуэлы. Их окружили, привязали к мулам и волочили по земле к тюрьме. Миранда с горечью писал из своего изгнания о том, как Монтеверде нарушил мирный договор, заключенный в Сан-Матео: «Я видел стариков, молодых, богатых и бедных, батраков и священников в цепях, вдыхающих отвратительные зловония, способные погасить пламя, отравить кровь и приносящие неминуемую смерть. Я видел знатных горожан, подвергшихся жестоким пыткам, угасающих в темницах, лишенных самых насущных человеческих потребностей, утешения своих близких и отправления религиозных обрядов. Эти люди предпочли бы тысячу раз умереть с оружием в руках, но они великодушно сложили его к ногам своего врага».

У Боливара были основания для угрызений совести. Он оправдывал свою капитуляцию желанием достичь разумного соглашения и избежать кровопролития. Но правы оказались те, кто считал, что народу Венесуэлы легче было бы переносить страдания, если бы он боролся до конца. С врагом нельзя идти на компромиссы.

К такому заключению Боливар пришел, проведя месяц в бедности на палимом солнцем тропическом острове Кюрасао. Там его «отвратительно приняли». Он писал своему другу: «Не успел я сойти с корабля, как мой багаж был конфискован (капитаном брига „Селосо“, на котором плыл Боливар)… потому что мои вещи находились в том же самом доме, что и вещи Миранды, а бриг „Селосо“ наделал долгов в Пуэрто-Кабельо. От меня потребовали оплатить эти долги, потому что я был комендантом порта в то время, когда эти долги были сделаны…»

Теперь Боливар был совершенно другим человеком. В его характере проявились такие черты, о существовании которых никто из близко знавших его прежде не подозревал. Одной из этих черт стала яростная непримиримость и жестокость. Он провозгласил, что будет бороться «против завоевателей Каракаса теми же самыми методами, которые применили они, подчиняя себе конфедерацию, и даже более жестко. Только так я спасу свое отечество». В будущем еще проявится огромный потенциал силы и энергии Боливара. Он станет прекрасно говорить и писать. Его слова разбудят весь континент.

В Кюрасао Боливар и его друзья разрабатывали планы свержения власти Испанской империи. Их целью была Картахена — последний крупный город на северном побережье, не подчинившийся испанскому правительству. Картахена находилась в глубокой естественной гавани и располагала одной из самых мощных приморских крепостей. Эта крепость не раз выдерживала осады британцев. В мае 1810 года Картахена восстала и провозгласила свои права на свободную торговлю. Это было первое восстание в вице-королевстве Новая Гранада.

Через две недели восстание перекинулось на столицу вице-королевства Санте-Фе-де-Богота, которая находилась в четырехстах милях от Картахены, в горной местности в глубине материка. Генерал Антонио Амар-и-Борбон, глухой и старый человек, наместник вице-королевства, был арестован.

Но большая часть страны еще сохраняла верность короне Испании. В Кито было много солдат-роялистов. По примеру Панамы, расположенной на севере, жители Кито отказались выступить против имперских властей. Пасто и Попаян, горные крепости роялистов, и враждебный Картахене порт Санта-Марта также приняли сторону испанских властей.

Еще более усложняя ситуацию, Картахена решила не подчиняться Санта-Фе-де-Боготе и объявила себя независимым городом-государством. Горячие словесные схватки разгорелись в Боготе. Солдаты противостоящей центральному правительству фракции федералистов под руководством Камило Торреса отправились в горную местность Тунха. Антонио Нариньо, давний борец с испанским владычеством, не раз попадавший за свои взгляды в тюрьму, стал президентом государства Кундинамарка, основанного в Боготе.

Боливар и его друзья прибыли в Картахену. Они хотели поступить на военную службу к местному губернатору Мануэлю Родригесу Торисесу. Находясь в кольце испанской блокады, город испытывал нехватку продовольствия. Ему также не хватало хорошо подготовленных военных специалистов, поэтому он обратился за помощью к наемникам. Сначала Боливару присвоили звание полковника. Один из наемников, бывший французский пират генерал Лабатю, старый друг Миранды, практически стал диктатором Картахены. Торисес мечтал избавиться от тирании Лабатю и очень надеялся в этом деле на помощь Боливара.

Лабатю еще от Миранды слышал о непростом характере Боливара. Теперь же, узнав, какая участь постигла его друга, он решил как можно быстрее избавиться от молодого честолюбца и направил Боливара в маленький сонный городок Барранкас, расположенный на реке Магдалена. Там Боливар начал писать первое знаменитое воззвание к народу — «Письмо каракасца гражданам Новой Гранады», в котором пытался разобраться в причинах, приведших к краху Венесуэльской республики. Вот несколько отрывков из этого письма:

«Самая большая ошибка нашей политики, без сомнения, наша толерантность. Весь мыслящий мир отказался от толерантности как от неэффективного и слабого метода борьбы. Однако мы слепо придерживались его до самого конца.

Законы создаются исполненными благих намерений мечтателями, которые строят воздушные замки. Они пытаются достичь политического совершенства, руководствуясь гуманностью. Философы занимают место руководителей, благотворительность подменяет законодательство, диалектика — тактику, мудрецы пытаются делать дело солдат. (Здесь Боливар явно имеет в виду Миранду. Потом он обращается к федералистам.) Возможно, федерализм действительно самая совершенная (общественная система), способная принести счастье людям, но для наших зарождающихся государств он не подходит. Наши граждане не могут пока распоряжаться своими правами в полной мере и с пользой для себя. Им не хватает политического опыта, который характеризует истинно республиканское общество…

К тому же какая страна в мире, какой бы правильной республикой она ни была, может позволить себе в разгар внутренних противоречий и захватнических войн иметь такое слабое и такое сложное федеральное правительство? Правительство должно соответствовать обстоятельствам, времени и характеру людей. Если время спокойное, правительство может быть мягким и протекционистским. В бурные времена правительству следует быть твердым и не связывать себя законами и конституциями до тех пор, пока не установится счастье и мир… Всенародные выборы — это еще одно препятствие для федерализма в нашей стране. Невежественные крестьяне будут отдавать свои голоса механически. Амбициозные горожане превратят выборы в распри. В силу этих обстоятельств в Венесуэле никогда не было свободных и справедливых выборов. Правление попадало в руки людей, предававших свое дело и недостаточно чистых на руку. Мы вернулись в рабство не из-за превосходства Испании, а из-за своей собственной разобщенности».

Боливар утверждал, что независимость Венесуэлы зависит от положения в вице-королевстве Новая Гранада. Свобода Венесуэлы — это основа независимости Санта-Фе-де-Боготы, потому что они обе составляют единое целое — Великую Колумбию.

Эти рассуждения — основа плана, возникшего у Боливара. Он хотел использовать войска Санта-Фе, чтобы освободить Венесуэлу. Этот план вряд ли понравился бы жителям Боготы и Картахены, находившихся от Венесуэлы в нескольких сотнях миль, — их мало интересовала ее судьба. Свой манифест Боливар заканчивает громким заявлением:

«Новая Гранада покроет славой свое имя, если возьмет на себя задачу освобождения колыбели колумбийской независимости. Мученики Каракаса обращают свой плач к возлюбленным соотечественникам в Новой Гранаде. С мучительным нетерпением они ждут своих спасителей. Спешите на помощь стонущим жертвам темниц! Помогите им сбросить их цепи. Их спасение зависит от вас. Не оскорбите их доверия! Не отворачивайтесь от страданий своих братьев! Отомстим за мертвых! Спасем умирающих! Освободим угнетенных! Отстоим свободу для всех!»

Губернатор Картахены Торисес одобрил манифест Боливара. Камило Торресу, президенту конгресса Тунхи, с которым было связано независимое государство Картахена, манифест тоже понравился.

Но Боливар проводил свое время не только за сочинением манифестов. Солдаты городка Барранкас, куда его отправил Лабатю, представляли собой сборище плохо обученных и плохо экипированных разгильдяев. Боливар решительно взялся за их обучение. К декабрю 1812 года он попросил у Торисеса разрешения двинуться вперед вверх по реке — к испанским позициям и, не дожидаясь ответа, выступил со своими солдатами в направлении роялистской крепости Тенерифе.

В маленькой сонной деревушке Саламина, что находилась на пути Боливара и его войска, он услышал о красивой блондинке Аните Ленуа. Она была дочерью французского бизнесмена. Боливар разыскал ее. Остаток дня они провели вместе, вспоминая о Париже. В тот вечер, как то предписано правилами хорошего тона, они расстались. На следующий день, когда вернулся ее отец, встретились снова. Много часов провели вместе, уже как старые знакомые, и на этот раз расстались только утром.

На следующий день Боливар получил разрешение Торисеса идти на Тенерифе. Он отправился вверх по реке на плотах, которые медленно двигались вдоль берегов Магдалены под густым покровом джунглей. Иногда плоты шли по мелководью, избегая сильных подводных течений.

23 декабря небольшое войско Боливара незаметно окружило крепость Тенерифе. В испанском гарнизоне очень удивились, когда в крепость прибыла делегация парламентеров и предложила сдаться, обещая гарантии неприкосновенности.

После отказа защитников Тенерифе по крепости был открыт сокрушительный огонь. Испанцы не знали, какие силы у окружившего их врага. Они решили, что находятся в ловушке, и поспешили покинуть город. Спасаясь, они оставили врагу свою артиллерию и канонерские лодки.

Возможно, это легенда, но говорят, что, когда Боливар отдыхал после перестрелки на Тенерифе, здесь неожиданно появилась Анита Ленуа. Она отправилась вместе с ним вверх по реке. Они провели вместе чудесную ночь, но это стало их последним свиданием. Больше они никогда не встретятся. Этот мимолетный роман, однако, оставил глубокий след в душе Боливара. Он часто будет вспоминать об Аните…

Продвигаясь вверх против течения реки, войско Боливара достигло города Момпоса. Испанцы оставили его перед самым приходом патриотов. Жители восторженно приветствовали Боливара и его солдат. Это был его первый военный триумф. «Рожденный в Каракасе, прославленный в Момпосе», — с пафосом будет говорить о себе Боливар. Возможно, это звучало слишком торжественно, но вряд ли это беспокоило Боливара. После взятия Момпоса к его войску присоединились сотни рекрутов. С ними он продолжил свой поход. Небольшие гарнизоны деревень Гуамоль и Эль-Банко были обращены в бегство солдатами Боливара. Затем Боливар решил вступить в схватку с основными силами испанцев, которые отступили на север и на восток — в Чиригуану.

Солдаты Боливара на плотах направились вниз по Магдалене — к ее притоку речке Сесар. 1 января 1813 года они неожиданно напали на испанцев. После нескольких часов боя роялисты начали в беспорядке отступать. Вернувшись на Магдалену, Боливар опять двинулся на юг и с легкостью взял город Тамаламеке, а затем, после мощной перестрелки, — Пуэрто-Насьональ.

Дальше Боливар двинулся в Оканью — город в горах к востоку от реки. Оставив основные силы на Магдалене, Боливар с небольшим отрядом солдат отправился в разведку. Как только новость о приближении патриотов к городу достигла его жителей, они подняли восстание и вынудили небольшой гарнизон испанцев спасаться бегством. Уже во второй раз Боливар триумфально вошел в город, не сделав при этом ни единого выстрела.

Боливар мог быть доволен. Он освободил большой район вдоль реки Магдалена от роялистов. Это была значительная часть провинции Картахена. Здесь он узнал, что Лабатю захватил главный порт Санта-Марта. А это означало, что уже вся провинция освобождена от испанцев. К тому же Оканья находилась на пути к венесуэльской границе. Боливар стремился в первую очередь освободить свою родину и отомстить Монтеверде, а уже потом продвигаться в глубь Новой Гранады.

23 января восставшее правительство города Тунхи узнало, что к городу Памплона, расположенному на границе Венесуэлы и Новой Гранады, приближается большое испанское войско под командованием полковника Рамоса Корреа. Политические покровители Боливара потребовали от него организовать защиту города с флангов. Он охотно согласился, потому что таким образом получил долгожданный повод двинуться вперед — к венесуэльской границе.

Боливар приобрел уже достаточно боевого опыта. Продвигаясь на плотах вверх по течению Магдалены, солдаты Боливара применили новые способы партизанской войны: маленькие отряды быстро передвигались на довольно большие расстояния и неожиданно нападали на сторожевые пункты, где их меньше всего ждали. Боливар прекрасно понимал, что для ведения такой войны особенно важны скорость передвижения и маневренность. Большинство боев в джунглях до сих пор велись за небольшие укрепленные пункты, которые в результате ожесточенных схваток переходили то к одной, то к другой воюющей стороне. Война велась по принципу: быстрое нападение — быстрая победа или отступление.

Используя обученные нерегулярные войска, способные быстро преодолевать большие расстояния, Боливар мог контролировать ситуацию и одерживать одну победу за другой. Но у него уже возникли далеко идущие планы. Они не хотел ограничиваться каким-то одним регионом, потому намерен был развернуть действия на всем континенте. Ради достижения своей цели Боливар готов был пройти не только по территории Колумбии, но и по всей Южной Америке.

У роялистов было много солдат, но их многочисленным войскам не хватало маневренности отрядов Боливара. Это не позволяло роялистам эффективно защищаться. Войско Боливара нападало только на небольшие роялистские укрепления, не пытаясь сражаться с их основными силами, сконцентрированными в одном месте. Роялисты терялись в догадках, пытаясь угадать, где патриоты нападут на них в следующий раз.

Но пока Боливар находился на границе Новой Гранады с Венесуэлой. С венесуэльской стороны границы роялисты собирали основные военные силы для решительного сражения с патриотами. Корреа, командующий войсками роялистов, имел в своем распоряжении тысячу хорошо вооруженных солдат, расположенных вблизи Кукуты. У восставших патриотов было около тысячи трехсот человек в предгорьях к югу от Памплоны. Ими командовал полковник Мануэль Кастильо.

Между Кукутой и войсками Боливара лежала труднопроходимая область Восточных Кордильер. Это одно из самых высоких мест в Андах в районе Карибских островов. На огромном пространстве безжизненного горного плато раскинулись густые заросли джунглей. Корреа был уверен, что преодолеть этот неприступный естественный барьер невозможно. А значит, победа над повстанческим войском Кастильо уже у него в руках.

Кастильо был посредственным, тщеславным человеком. Он не придумал ничего лучшего, чем занять оборонительную позицию на обнесенной колючей проволокой местности и ждать атаки.

Но ни Корреа, ни Кастильо не включили в свои расчеты Боливара. А он вместе со своими солдатами 24 января начал пробираться через Восточные Кордильеры. Боливар разделил свое небольшое войско на две колонны. Именно сейчас впервые в полной мере проявилась необыкновенная сила и энергия Боливара. Забыв о сне и отдыхе, постоянно подбадривая своих солдат, Боливар сам толкал вперед вьючных животных и поднимал измученных людей. Он заставил свое войско пройти сквозь плотные заросли джунглей и покрытые колючим кустарником долины. Солдаты упорно поднимались в горы по узким каменистым тропинкам, края которых часто осыпались, порой увлекая за собой людей и лошадей. По ночам солдаты Боливара жгли костры, но, когда шел сильный дождь или снег, они страдали от холода.

Через три дня Боливар достиг цели своего похода — Альто-де-Ла-Агуада. Было очень холодно. Сотня испанских солдат ждала боя. От разведчиков Корреа узнал, что со стороны «непроходимых» Восточных Кордильер приближаются повстанцы. Он срочно послал туда небольшой отряд. Боливар понимал, что атаковать испанцев снизу нельзя, и потому пошел на хитрость, послав своего дезинформатора в войско Корреа. Дезинформатор сообщил, что армия Кастильо приближается к испанцам с тыла и что скоро вокруг них замкнется кольцо окружения. Попавшись на крючок, испанцы начали отступать в направлении Кукуты.

Боливар приказал своим солдатам быстро идти вперед через перевал. Спустившись вниз, они напали на отступающий отряд Корреа. Испанские солдаты в панике разбежались. Боливар двинулся в сторону Памплоны. Там он объединился с силами Кастильо и дал своему войску немного отдохнуть. Затем он продолжил свой поход по долине реки Сулья, время от времени вступая в небольшие схватки с роялистами. Через несколько дней Боливар со своим войском занял выгодную боевую позицию, откуда прекрасно просматривалась долина Сан-Хосе-де-Кукута, где расположилась армия Корреа.

Солдаты Боливара очень устали после столь сложного перехода по непроходимой горной местности, но медлить было нельзя. Испанцы могли хорошо окопаться на своих позициях. 28 февраля Боливар выдвинул свои передовые отряды, оставив основные силы в резерве. Испанцы решили, что войско повстанцев малочисленно и небоеспособно. Они пошли в атаку, окружая передовые отряды Боливара. Дождавшись этого. Боливар приказал основным силам спускаться с холмов. Корреа, осознав, что его солдаты могут оказаться в ловушке, будучи отрезаны от города, приказал занять высоту слева от повстанцев. Это был блестящий маневр. Солдаты Боливара оказались на открытой местности, что серьезно осложнило их положение. Боливар отдал приказ полковнику Хосе Феликсу Ривасу возглавить штыковую атаку, и тот двинул отряд на позиции роялистов. Это был отчаянный маневр, но тем не менее он увенчался успехом. Роялисты в панике начали отступать через реку Тачира к венесуэльской границе. У Боливара не было разрешения пересекать границу, поэтому он прекратил преследование роялистов.

Боливар одержал первую решительную победу. Исход битвы у Кукуты был почти равным для обеих сторон, но Боливару удалось эффективно сразиться с превосходящими силами противника. Его переход через Восточные Кордильеры потребовал от людей невероятного упорства и мужества. Боливар сумел использовать даже суровые условия местности, проявив талант военачальника и неукротимого борца.

В Кукуте Боливар разрабатывал план нового наступления. Он не хотел больше бороться за освобождение Новой Гранады. Он стремился в Венесуэлу. Для этого, однако, нужно было получить разрешение командования. Лабатю, который издавна недолюбливал Боливара, теперь даже не пытался скрыть свое отношение к нему. Кастильо, командующий войсками повстанцев в Памплоне, был категорически против перехода через горный хребет и не хотел сражаться на венесуэльской территории. Такого же мнения придерживался и его заместитель майор Франсиско де Паула Сантандер, с которым Боливар встретился впервые. Вокруг планов Боливара разгорелись ожесточенные споры. Он пригрозил, что уйдет в отставку. Правительство Тунхи отказалось принять отставку, его даже повысили в должности. Теперь Боливар стал бригадным генералом и гражданином Новой Гранады.

Боливар, однако, не желал отступать. Решив не тратить времени на споры с местным командованием, он отправил делегацию в Санта-Фе-де-Боготу, дабы обеспечить поддержку и подкрепление. Делегацию возглавил дальний родственник Боливара Хосе Феликс Рибас. Санта-Фе-де-Богота находилась на севере на огромном горном плато. Это был один из самых древних и красивых колониальных городов континента. Чтобы добраться туда, нужно было пересечь горный хребет.

Там в это время происходили драматические события. Республика Кундинамарка вышла из подчинения правительства Тунхи, теперь ее возглавил Антонио Нариньо, блестящий интеллектуал, долгое время живший в Лондоне и близко знавший Миранду. Когда-то он распространял «Права человека» Томаса Пейна в Санта-Фе-де-Боготе, был за это арестован и заключен в тюрьму Кадиса, совершил оттуда побег, но был схвачен вновь. На этот раз его поместили в тюрьму в Боготе. В 1810 году в Боготе вспыхнуло восстание, в результате которого Нариньо был освобожден и стал президентом.

Планы Нариньо ограничивались завоеванием независимости для Санта-Фе-де-Боготы. Он не стремился участвовать в освобождении всего континента, однако все же послал на помощь Боливару сто пятьдесят своих солдат. В Кукуту также приехали Анастасио Жирардо, Антонио Рикуарте, Рафаэль Урданета и Педро Брисеньо Мендес. Имена этих молодых аристократов креольского происхождения войдут в историю континента. Многие из них, как и Боливар, были лишены своих состояний.

Большинство сторонников независимости происходили из зажиточных семей. Испанская армия, наоборот, почти полностью состояла из бедноты — чернокожих, метисов и разорившихся крестьян. Многие из них втайне ненавидели землевладельцев. Они служили в армии роялистов за деньги и надеялись нажиться грабежом на завоеванных территориях.

Боливар энергично рекрутировал в свою армию жителей Кукуты и близлежащих районов. В течение двух месяцев он обучал новобранцев военному мастерству. Его армия насчитывала около семисот человек, она была хорошо вооружена и обеспечена боеприпасами из уже захваченных роялистских гарнизонов. На ее содержание был выделен миллион песо из государственной казны.

7 мая Боливар наконец получил приказ идти на Венесуэлу, но ему позволили освободить только приграничные провинции — Мерида и Трухильо. Боливара это вполне устраивало. Кастильо и Сантандер были недовольны. Сантандер открыто выступал против похода на Венесуэлу. Боливар пригрозил ему расстрелом за неподчинение приказу. Сантандер неохотно подчинился, но угроза Боливара оскорбила его. Боливара заставили торжественно поклясться перед городским правительством, что он не будет завоевывать всю Венесуэлу.

Войску повстанцев противостояло примерно шесть тысяч роялистов под командованием Корреа. Они были рассеяны по небольшим городкам и деревням, расположенным вдоль границы. Сильная армия испанцев была рассредоточена. Боливар уже отработал стратегию партизанской борьбы: он уничтожал вражеские гарнизоны по одному, передвигаясь быстро и маневренно, не позволяя врагу объединить силы.

Боливар повел свои войска к небольшому городу Сан-Антонио. Кастильо он приказал идти на Ла-Гриту. Кастильо неохотно подчинился приказу. Благодаря мужеству и умелому командованию боевыми действиями Сантандера у крутых холмов вблизи города Ла-Грита солдаты Корреа были отброшены назад. Кастильо считал, что идти дальше в глубь Венесуэлы равносильно самоубийству, и подал в отставку. Его место занял Сантандер.

Сантандер родом из Новой Гранады. Он был молод — ему едва исполнился двадцать один год. Он обладал привлекательной внешностью, имел хорошее образование и блестящий ум. Несмотря на молодость, Сантандер проявил себя в боях отличным тактиком, но ему иногда мешали излишняя осторожность и педантичное следование букве закона. Сантандер остерегал Боливара от дальнейшего продвижения вперед, предвидя массовое дезертирство солдат. Боливар пренебрежительно отнесся к советам Сантандера. Он поставил его во главе тыловых пограничных гарнизонов. Командовать передовыми отрядами Боливар назначил четырех молодых лейтенантов. Армия повстанцев на лошадях прошла по бесконечным зеленым предгорьям Восточных Анд.

Поначалу позиция Боливара оправдывала себя: роялистов, казалось, и след простыл. Городок Сан-Кристобаль сдался без боя. 23 мая, через две недели необременительного конного перехода по красивой холмистой местности, Боливар вошел в город Мерида. Он прошел уже сотню миль по своей родной Венесуэле — пятую часть пути к ее столице Каракасу. Всего девять месяцев назад, опозоренный и преданный, он был жестоко изгнан оттуда.

Красивый колониальный город Мерида находился высоко в горах. Над ним возвышалось почти семьдесят горных вершин, средняя высота которых — около тринадцати тысяч футов. Прогуливаясь по крутым узким улочкам Мериды, вдыхая пьянящий горный воздух, Освободитель — именно так называют ныне Симона Боливара благодарные соотечественники — строил поистине головокружительные планы. Кстати, позднее самая высокая гора этого хребта, возвышающаяся на шестнадцать тысяч четыреста футов над городом и покрытая блестящей снежной шапкой, будет названа в честь Боливара.

В Мериде Боливар не встретил никакого сопротивления. Весь город вышел приветствовать его солдат. Более того, отряд добровольцев под командованием испанского майора Висенте Кампо Элиаса присоединился к армии Боливара. Майор поклялся убить каждого испанца, который окажет сопротивление повстанцам.

Армия Боливара состояла из двух колонн: передовая насчитывала пятьсот шестьдесят человек, тыловая — восемьсот восемьдесят три человека. Теперь это была внушительная сила. Солдаты Боливара были хорошо обучены и дисциплинированны. Казалось, что завоевание Венесуэлы не будет слишком сложной задачей для такой армии.

Удача продолжала сопутствовать Боливару. Отряд его армии с легкостью одержал победу над остатками войска Корреа вблизи Эскуке. Солдаты Корреа отступили в зловонные низины в районе озера Маракайбо. Это одно из самых жарких и труднодоступных мест на земле. Боливар тем временем направил передовой отряд в город Трухильо. 14 июня, пройдя по древнему пути конкистадоров, Боливар вместе с основными силами вошел в Трухильо, который находился на полпути к Каракасу. Задачу, поставленную перед ним правительством Тунхи, Боливар выполнил: приграничные территории Венесуэлы были освобождены.

Испанские войска отступали почти без сопротивления. Боливар, однако, понимал замысел Корреа — тот пытался заманить его в глубь своих растянувшихся на двести миль коммуникационных линий, чтобы затем взять в окружение. Потому решил не рисковать и подождать, пока завоеватели начнут сами отступать. Боливар не стал добивать испанскую армию, в результате она получила возможность восстановить утраченную мощь.

Значительные силы противника окружили войско Боливара с севера и с юга. На восточном направлении, прямо перед армией повстанцев, также находилось сильное войско испанцев. Боливару следовало отступить. У него, казалось, не было другого выхода. Он должен был остановиться и объединить завоеванные территории. Иначе Корреа опередил бы его. Вместо этого Боливар неожиданно вступил в бой с превосходящими силами врага. Это самоубийственное решение удивило всех — и испанцев, и его соратников. Поражение в этой битве не только отдалило великую победу Боливара, но и оставило пятно на его репутации.

Ночь на 14 июня 1813 года стала поворотной в судьбе Боливара. Для продвижения вперед и освобождения Венесуэлы Боливар хотел использовать войска Новой Гранады. Сам он оправдывал свои действия тем, что освобождение Венесуэлы — лишь шаг на пути к освобождению всей Латинской Америки. Он верил в возможность освобождения Южноамериканского континента от испанских колонизаторов. Боливар считал, что, пока Венесуэла находится в руках испанцев, независимости Новой Гранады угрожает опасность.

И с этим трудно не согласиться. Боливар принял судьбоносное решение идти на Венесуэлу. Теперь он уже не мог отступать. За нарушение военной субординации и поражение в последней битве ему грозила смертная казнь. Боливар, что называется, сжег все мосты, как в 1519 году в Мексике это сделал Эрнан Кортес.

Жители Мериды и горных районов страны приветствовали Боливара. Население города Трухильо, напротив, узнав о приближении войск повстанцев, оставило свои дома. Крестьяне спрятались в окрестностях и увели с собой скот. Испанцы умело использовали конфронтацию между низшими и высшими слоями южноамериканского общества. Вокруг озера Маракайбо жили много чернокожих рабов и метисов, использовавшихся на самых тяжелых работах. Они ненавидели своих угнетателей — землевладельцев-креолов, а Боливар был представителем именно этого класса.

Простые люди видели в Испании и короле защиту от притеснений их хозяев. Они неспособны были понять, что в основе эксплуатации — сама испанская экономическая система. Боливар вряд ли мог найти поддержку среди этих людей. Они ненавидели патриотов и боялись возмездия испанцев. Армия Монтеверде была набрана из людей, принадлежавших к низшим слоям общества. Она нарушила условия перемирия, заключенного Мирандой, — ее солдаты убивали всех подряд, занимались грабежом. Боливар не преувеличивал, когда писал:

«Революция чернокожих, кок свободных, ток и рабов, спровоцирована агентами Монтеверде. Они же и поддерживают ее. У этих жестоких людей руки по локоть в крови патриотов. Они отняли у них их имущество. Пройдя по окрестностям Каракаса, они убили и ограбили огромное количество мирных сельских жителей. Ужасными были их преступления в городе Гуатире.

Те, кто сдался, мирные труженики, почитаемые граждане, были застрелены, зарублены или варварски обезглавлены уже после того, как условия перемирия вступили в силу. Страна утонула в крови. Города Гуатире, Калабосо, Сан-Хуан-де-лос-Моррос и много других, в которых когда-то жили мирные, трудолюбивые люди, были завалены трупами. Тех, кто осмелился защищаться или попытался спрятаться в горах, безжалостно убивали без суда и следствия. Роялисты приговаривали к смертной казни всех, кого они считали патриотами. Та же участь ждала тех, чье имущество приглянулось испанцам».

Последствия террора, который чинили солдаты Монтеверде, проявились очень скоро. До Боливара дошли известия об антииспанском восстании, которое возглавил известный юрист Антонио Николас Брисеньо. Это был очень мягкий, интеллигентный человек, но расправы с населением, творимые роялистами, пробудили в нем яростный протест. Брисеньо собрал отряд из местных жителей и начал буквально истреблять испанцев. Продвижение по службе в его отряде зависело от количества убитых испанцев. Если солдат приносил тридцать голов испанцев, ему присваивали звание лейтенанта, за пятьдесят голов можно было получить звание капитана.

Узнав об этом, Боливар ужаснулся и приказал немедленно арестовать Брисеньо. Тот ответил в своем духе, прислав Боливару две головы испанцев в подарок. Боливар был в шоке, он не знал, как ему поступить, но вскоре испанцы сами схватили Брисеньо и его людей. Мятежный адвокат был предан суду военного трибунала и расстрелян вместе с членами его семьи и приближенными в местечке Баринас. После чего испанский военачальник Тискар уничтожил весь отряд Брисеньо.

Казнь Брисеньо и его людей больно ранила Боливара, хотя в сложившихся обстоятельствах эти действия были вполне оправданны. Уже в Мериде Боливар сделал резкое заявление: «Наша месть не будет уступать в жестокости испанцам. Нашему терпению пришел конец. Колонизаторы объявили нам смертельную войну. Они будут уничтожены. Мы очистим нашу землю от этих монстров. Наша ненависть непоколебима. Мы будем драться насмерть». В Трухильо Боливар издает манифест:

«Испанцы принесли на нашу землю нищету и смерть. Они отняли у нас священное право на жизнь, нарушили условия капитуляции и перемирия. Они совершили многочисленные преступления. И помешали Венесуэле стать независимой республикой. Справедливость требует от нас мести. Жизнь вынуждает нас сделать это…

Любой испанец, не принимающий каким-либо способом участия в нашей борьбе с тиранией, будет считаться изменником и врагом нашего отечества. Ничто не спасет его от возмездия. Тем испанцам, которые придут в нашу армию с оружием или без него, будет гарантировано помилование… Испанцы, предоставившие нашему государству секретную информацию, будут считаться гражданами Америки…»

В заключение Боливар громогласно заявляет:

«Испанцы и жители Канарских островов, не принимающие активного участия в деле освобождения Америки, будут непременно убиты. Американцам, даже если они совершили какое-то преступление, гарантирована жизнь».

В новейшей истории найдется не много политиков, способных на столь жесткие заявления. Иногда обстоятельства оправдывают жестокость, например, во время военных действий. В период Французской революции законная власть сама санкционировала террористические действия против своих врагов, и только после этого настроения в революционном правительстве несколько смягчились. Обычно власти всеми способами стараются поддерживать хотя бы видимость соблюдения законов, независимо от того, что происходит на самом деле. Нарушение условий перемирия между Мирандой и Монтеверде — типичный тому пример. Боливар открыто провозгласил политику террора и преследований, объявив своим врагам «смертельную войну» до победного конца. Для того чтобы подчеркнуть важность принятого им решения, Боливар ввел новый отсчет времени. Он, например, приказал своему секретарю ставить на его письмах дату, начиная со дня объявления независимости и начала политики террора. Документы датировались примерно так: «третий год независимости и первый год смертельной войны». Цель политики террора была ясна: простые люди должны бояться Боливара так же, как боятся Монтеверде. Испанцы управляли местным населением жестоко. Устрашение всегда было основным методом воздействия испанцев на население Южной Америки, поэтому Боливар и сделал террор своим оружием.

Южноамериканские биографы Боливара горячо защищают политику террора, объявленную им. Декларация о начале «войны насмерть» на первый взгляд может показаться непродуманным документом, но при более детальном изучении становится ясно, что он был тщательно подготовлен. Это обстоятельство делает аргументы защитников Боливара неубедительными. Декларация Боливара была не чем иным, как амнистией для всех его южноамериканских противников. Декларация недвусмысленно обещает: «…даже если вы совершили какое-то преступление, вам гарантирована жизнь». Получается, что сама принадлежность к латиноамериканцам освобождала от ответственности за любые проступки. Таким способом Боливар хотел добиться расположения огромного числа простых южноамериканцев, воевавших на стороне Монтеверде. За лояльность он был готов простить самые ужасные преступления. У испанцев теперь не оставалось иного выхода, как активно участвовать в войне на стороне Боливара.

Испанцы эффективно использовали неприязнь простых тружеников к их местным угнетателям-креолам. Боливар, со своей стороны, хотел посеять в душах беднейших жителей Южной Америки расовую и классовую ненависть к испанцам, а также попытаться привлечь привилегированные слои испанцев на свою сторону. Боливар прекрасно помнил неразбериху и хаос последних дней республики, во главе которой стоял Миранда. Тогда формальные приверженцы нового режима, не смущаясь, переметнулись на сторону нового режима, надеясь избежать мести Монтеверде.

Теперь у них не будет такой возможности. До тех пор пока они не присоединятся к войску Боливара, их жизнь будет в опасности. Существовала такая опасность и для мирных граждан. Следует подчеркнуть, что эта декларация была написана не каким-то головорезом в пылу борьбы и не кровожадным деспотом местного значения. Боливар сознательно объявил о легализации расовых преступлений, видя в этом средство для достижения политической победы. Преследованиям подвергались даже вовсе невинные. Боливара может извинить только то, что его врагами были настоящие варвары. Через пять лет Генри Клей в своей знаменитой речи в конгрессе Соединенных Штатов Америки будет так защищать Боливара:

«Жителю Джорджии трудно найти сходство между ношей революцией и революцией в провинциях Южной Америки. Он будет утверждать, что их революция запятнала себя кровавыми деяниями, чего не было у нас. Возможно, в этом есть доля правды, но те кровавые события спровоцированы чудовищными преступлениями, совершенными испанскими угнетателями в Южной Америке. Нам не пришлось испытать ничего подобного. Можно ли предположить, что рабы на нашем Юге были бы освобождены так же, как они были освобождены в Венесуэле? Можем ли мы представить, чтобы помилование было отвергнуто, а условия мирного договора нарушены? Неужели Джордж Вашингтон стал бы бездействовать в такой ситуации? Иногда возмездие бывает милосердным, милосердным по отношению к обеим воюющим сторонам. Единственный способ, которым можно заставить труса, совершившего страшные зверства, остановиться, — показать ему, что рано или поздно его настигнет суровое, но справедливое возмездие».

Испанцы бесчеловечно и жестоко вели себя на завоеванных территориях. Они насиловали женщин, затем, привязав их к гамакам, разжигали огонь, в буквальном смысле поджаривая жертвы. Они сдирали кожу со ступней пленников и заставляли их ходить по горящим углям. Они отрезали несчастным уши и носили их с собой в качестве трофея. Это далеко не весь перечень ужасных преступлений испанцев.

Однако в доводах Клея есть очевидный изъян. В декларации Боливара не говорилось о «справедливом возмездии». Он угрожал несправедливой местью, подвергая преследованиям всех испанцев, виновных и невинных, только за их происхождение. Более того, он обосновывал свою угрозу законодательными санкциями. Боливар провозгласил себя «Освободителем», так называемой законной властью, подменив основы правовой системы низменными инстинктами.

Декларация нанесла непоправимый ущерб политической репутации Боливара. Хуже того — она спровоцировала появление бесконечной череды тираний в Латинской Америке. Множество кровавых событий на континенте, возможно, не случилось бы, не будь этого документа.

Умеренность и компромисс — неприемлемые для Боливара средства в политической борьбе. Его жестокие принципы вновь оказались востребованы с приходом к власти в Латинской Америке военных диктаторов и военных хунт. Боливар лишь умножил и продолжил зверства испанцев. А ведь он мог разорвать порочный круг и возродить в людях веру в политические идеалы.

Справедливости ради нужно отметить, что подобные вспышки мстительности случались с Боливаром только в периоды особых трудностей. В декларации «войны насмерть» можно увидеть естественную реакцию человека, попавшего в безвыходную ситуацию. Арест Миранды тоже можно рассматривать как единственное для Боливара средство спасения собственной репутации. После множества всякого рода испытаний душевное состояние Боливара было тяжким. Его удивительная политическая гибкость уступила место агрессивной прямолинейности. Боливар перестал заботиться о том, какие последствия имеют его поступки для других людей, даже для самых близких.

Хотя декларация Боливара пагубно сказалась на его политической репутации, в ней проявились и сильные его качества. Фанатическая преданность своему делу и стремление бороться до победного конца — именно это сделало Боливара незаменимым лидером народа. Он не отступил перед лицом тяжелых испытаний. Был беспощаден к врагам. Его беспрецедентная жестокость и непримиримость к противникам принесли ему победу.


Боливар теперь наносил и отражал удары с такой скоростью, что его враги растерялись. У местечка Баринас в восточных предгорьях, там, где горные хребты Мериды утыкаются в равнины Венесуэлы, сосредоточилось полторы тысячи испанских солдат под командованием Тискара. К северу и северо-востоку, в Коро и Маракайбо, стояло еще две тысячи испанцев. Основные силы Монтеверде были расположены напротив войска Боливара. Опасность заключалась в том, что Тискар мог обойти Боливара с фланга и отрезать его солдат от границы. Предугадав действия противника, Боливар опередил его. Он направил небольшой отряд через горный хребет, чтобы, неожиданно спустившись с гор, он напал на Гуанаре, который находился в тылу испанцев. Этим маневром Боливар сумел отрезать армию Тискара от Каракаса.

Приближенные Боливара Жирардо и Рибас прикрывали действия отряда с флангов. У местечка Лас-Меситас около четырехсот солдат армии Боливара встретились с превосходящими их вдвое силами роялистов. Бой был тяжелым. Но в решающий момент лейтенант Рибас поднял солдат в штыковую атаку, которая и решила исход боя. Храбрый и воинственный Рибас был известен еще и тем, что всегда носил на шляпе трехцветную розетку — символ революционной Франции.

Боливар тем временем пошел в наступление на войско Тискара, расположенное у Баринаса. Узнав о приближении Боливара, испанская армия отступила, оставив врагу тринадцать пушек и все свои запасы. Боливар загнал войско Тискара в отдаленный равнинный район, но не стал уничтожать его. Он развернул свою армию и направил ее на северо-восток — к городу Арауре, что недалеко от Сан-Карлоса.

Рибасу тем не менее не удалось предотвратить объединение двух испанских подразделений. Он оказался лицом к лицу с врагом, втрое превосходящим по численности его войско. К тому же у противника было четыре пушки. Несмотря на это, 22 июля Рибас пошел в наступление на испанцев. Но те успешно отбили две атаки его солдат. После этого Рибас напал на слабый фланг испанцев и захватил их артиллерию. Орудия тут же были направлены против их недавних владельцев. Испанские солдаты обратились в бегство.

Этот блестящий маневр настолько деморализовал дух испанского войска, что оно вынуждено было отступать. Под контролем испанцев осталась лишь западная треть страны. Обстоятельства заставили их сделать остановку в Валенсии, втором по значению городе Венесуэлы. Этот город уже дважды в этом году переходил из рук в руки: испанцы оккупировали его во второй раз. Теперь они защищали от наступления патриотов центральные высокогорные области и главные города страны.

Боливар дал своим людям всего несколько дней на отдых. Затем он послал армию, состоящую из двух с половиной тысяч солдат, догонять испанское войско, отступавшее из Сан-Карлоса, чтобы предотвратить его объединение с армией Монтеверде, расположившейся в Валенсии. Это было соревнование со временем. Вскоре солдаты Боливара заметили испанцев в горах у Тинакильо. Это были испанские стрелки. Они должны были задержать войско Боливара, пока их основные силы отступали. Солдатам Боливара нужно было преодолеть равнинную местность, ведущую к горам. Боливар принял отчаянное и одновременно гениальное решение: он послал вперед всадников на сотне лошадей, усадив на каждую по два солдата: одного кавалериста и одного пехотинца. Этот отряд бросился вдогонку за испанцами, стремившимися найти спасение в горах. Солдаты Боливара пробирались по камням сквозь кустарники под прицельным огнем испанцев. Однако, достигнув определенного места, они повернули назад и начали отстреливаться. Тем временем Боливар во главе основного войска атаковал испанцев с тыла, уничтожив большинство из них, а остальных захватив в плен.

Доминго Монтеверде находился в Валенсии с основными силами своей армии, насчитывавшей три тысячи человек. Он уже потерпел серьезное поражение на востоке Венесуэлы в битве со значительно меньшим по численности войском повстанцев. Этим войском командовали Хосе Бермудес и Сантьяго Мариньо, молодой землевладелец ирландского происхождения с острова Маргарита. Оба они год назад бежали в Тринидад вместе с другими молодыми повстанцами — Мануэлем Пиаром, Антонио Хосе Сукре и братом Бермудеса. В Тринидаде, однако, они были довольно холодно приняты английскими властями, не желавшими осложнять отношения с Испанией. Высадившись на отдаленном полуострове Гуирия, эти изгнанники (около сорока пяти человек) во главе с Мариньо добрались до небольшого военного пункта припасов. Им удалось разбить отряд известного своей жестокостью испанского командира Антоньянсаса. Они захватили провинциальный центр Кумана и город Барселону, расположенный на пути к Каракасу. Монтеверде попытался выбить их из Матурина, но безуспешно.

Удрученный продвижением войск Боливара, Доминго Монтеверде, наводивший когда-то страх на всю Венесуэлу, попытался избежать открытого сражения с повстанцами и ускользнул со своей армией в роялистскую крепость Пуэрто-Кабельо. Мануэль дель Фиерро, действующий капитан-генерал, находившийся без всякой защиты в Каракасе, вынужден был просить мира. Посредниками в переговорах с Боливаром стали маркиз де Каса Леон и Франсиско Итурбиде. Год назад именно эти люди ходатайствовали перед Монтеверде о спасении жизни Боливара. Симон Боливар встретил их в городе Ла-Виктория. Он был рад вновь увидеться со старым другом Итурбиде.

ГЛАВА 8 ВСАДНИКИ ДЬЯВОЛА

7 августа 1813 года, через одиннадцать месяцев после падения Первой венесуэльской республики, Боливар во второй раз с триумфом вошел в Каракас. В результате одной из самых решительных кампаний в военной истории в Венесуэле была установлена Вторая республика. Всего за три месяца человек, которому едва исполнилось тридцать лет, с небольшим военным опытом, впервые назначенный на командную должность, осуществил невероятный бросок в глубь вражеской территории вверх по бурлящей реке. Ему удалось собрать двухтысячное войско, которое преодолело тысячу двести километров, перейдя через считавшиеся ранее непроходимыми горные хребты. Он выиграл шесть битв и разбил пять армий. И стал освободителем своей родины.

Боливар в этот раз произвел сильное впечатление на Франсиско Итурбиде, который видел его унылым и подавленным при их последней встрече.

Когда Боливар входил в Каракас, на нем вместо грязной походной униформы была новая парадная сине-белая форма с золотыми пуговицами, галунами и эполетами. Любимого походного мула заменил белый арабский жеребец, на котором Боливар ехал впереди своей истощенной в боях армии. Эта демонстративная театральность доставляла истинное удовольствие Боливару. Он считал ее необходимой для воздействия на народные массы. Дюкудре-Хольстейн, французский офицер, бывший член наполеоновского штаба, а теперь наемник, описывал это так:

«Женщины подходили, чтобы надеть венок на голову Освободителя. Они устилали улицы, по которым он должен был пройти, цветами и ветвями лавра и оливы. Приветствия многотысячной толпы смешивались с залпами артиллерийского салюта, звоном церковных колоколов и громкими звуками военного марша. Двери тюрем открылись, несчастные узники с бледными и худыми лицами были похожи на привидения, восставшие из могил. Боливара ждала триумфальная колесница. Примерно в таких повозках римские консулы возвращались после победы в войне… Одетый в генеральскую форму, с символом верховной власти в руках и непокрытой головой, Боливар подошел к колеснице…»

Колесница, в которой ехал Боливар, была украшена золочеными ангелами. Двенадцать красивых девушек везли ее, держа за шелковистый канат. Люди осыпали триумфальную процессию цветами. Многие тысячи людей приветствовали Боливара на его пути к зданию городского собрания. Даже архиепископ Колл-и-Пратт, во время революции выступавший против Боливара, захотел примириться с Освободителем.

Боливар посетил большой бал. Празднество продолжалось всю ночь. После долгой разлуки Боливар вернулся в родной дом. Вокруг него собралась толпа народа. Люди кричали, требуя, чтобы Боливар подошел к окну. Его сестры Мария Антония и Хуана не находили себе места от радости. Старушка Иполита, темнокожая няня Боливара, разрыдалась у него на груди. Это было счастливое возвращение. Занималась заря эры венесуэльской независимости.

Условия прекращения военных действий, предложенные Боливаром, в сравнении с декларацией «войны насмерть» были весьма великодушны. Он обещал, что с наступлением мира все преследования прекратятся, а права собственности будут уважаться. Но несмотря на эти обещания, страшась мести Боливара, шесть тысяч роялистов предпочли покинуть страну. Порт Ла-Гуайра был переполнен беженцами.

У Боливара появилось новое любовное увлечение — Хосефина Мачадо, одна из двенадцати девушек, что везли его триумфальную колесницу. Ее лицо было очень полным, черты лица слишком крупными. Вообще девушку трудно было назвать хорошенькой, но природное обаяние с лихвой возмещало недостатки внешности. Хосефина не была знатного происхождения, потому не могла быть принята в высшем обществе. Боливар был довольно легкой добычей для женщин, трудность заключалась в том, чтобы удержать его рядом. На удивление настойчивая и решительная Хосефина, однако, справилась с этой задачей. Она стала его постоянной спутницей. Вместе со своей сестрой и матерью сопровождала его повсюду. Приближенные Боливара называли ее сеньоритой Пепой. Вот что писал язвительный Дюкудре-Хольстейн:

«Надо отдать должное его национальному темпераменту. Как и большинство его соотечественников. Боливар проводил много времени в будуарах своих многочисленных любовниц. Его обвиняли в том, что он целыми днями лежит в гамаке в окружении поклонниц. Решение многих важных дел зависело от них. Особенно влиятельной была мстительная интриганка Хосефина, его официальная любовница. Я встречался с этой сиреной множество раз, но так и не понял, чем она смогла прельстить диктатора. Однако связь Боливара с Хосефиной продлилась до 1819 года».

И верно, у Хосефины была репутация женщины, способной влиять на государственные дела. О ней злословили. Ее ненавидели многие близкие друзья Боливара, обвиняя в корысти. Однако что в этом удивительного? Боливар видел в ней необычайно сильную женщину, к тому же способную создать для него уютную домашнюю обстановку. Для развлечений же Боливар предпочитал уступчивых хорошеньких девушек. Невероятное честолюбие Хосефины и истовая преданность мужчине, так часто ей изменявшему, человеку, чья жизнь принадлежала только государству и истории, позволили ей оставаться рядом с ним так долго.

Боливар и испанцы опять поменялись ролями. Он остался один в неукрепленном городе. Войска испанцев занимали целые районы в сельской местности. По указанию многострадального правительства Тунхи, находившегося более чем в тысяче миль от Каракаса, Боливар торжественно обещал Венесуэле конституционное правление. «Ничто не сможет остановить меня, венесуэльцы, на пути к моей единственной цели — славе и свободе для вас. Мы должны создать правительство, членами которого станут мудрые и добродетельные выдающиеся люди нашей страны. Этому правительству предстоит решить, какой будет власть в Венесуэле в современных критических условиях».

Боливар отказался от федерального устройства страны и сохранил верховную исполнительную и законодательную власть. Он назначил двух премьер-министров. Ими стали его старые друзья — Мигель Хосе Санс, адвокат семьи Боливаров, и Устариц, составивший декларацию независимости Венесуэлы год назад. Своим заместителем Боливар сделал гражданского губернатора Кристобаля Мендосу. Боливар признал власть Мариньо на востоке страны, который величал себя верховным вождем. Однако Боливар горячо отстаивал единство нации: «Мы должны быть абсолютно откровенны друг с другом. Отказ от единой центральной власти для всех венесуэльских провинций будет большой ошибкой… Если мы создадим два государства — на востоке и на западе, у нас будут две разные нации. Они не станут поддерживать друг друга и не смогут органично вписаться в мировое сообщество наций. Это сделает нас посмешищем для всего света. Венесуэла, даже объединившись с Новой Гранадой, не сможет стать нацией, уважаемой остальным миром. Стоит ли нам делиться на две нации?»

Боливар понимал, что война еще не закончена. Основные силы армии роялистов сосредоточились в хорошо укрепленном Пуэрто-Кабельо. Крупная роялистская группировка расположилась также в прибрежном городе Коро. Пока Испания не прислала сильное подкрепление роялистам, у Боливара не было оснований думать, что вторая попытка освобождения Венесуэлы также потерпит неудачу. Он послал своих помощников Рафаэля Урданету и Анастасио Жирардо на окраины порта Пуэрто-Кабельо. Флота у Боливара не было, поэтому он не смог заблокировать порт. Испанцы морем переправили провизию. Из Пуэрто-Рико на кораблях доставили тысячу двести солдат под командованием полковника Соломона. Для устрашения солдат, захвативших Пуэрто-Кабельо, Боливар повесил одного испанского военного преступника на глазах у всего гарнизона. Это был человек, который издевался над пленными, связав двух из них спинами друг к другу, так что каждое движение причиняло нестерпимую боль. На своей шляпе он носил ожерелье из ушей убитых им патриотов.

В перестрелке на холмах Барбулы был убит молодой Жирардо. Похороны героя превратились в хорошо срежиссированное пропагандистское действо. Его сердце, помещенное в позолоченную урну, было с почестями доставлено в кафедральный собор Каракаса.

Боливар теперь получил официальный титул «Освободитель Венесуэлы». Сам он говорил, что этот титул ему дороже «всех империй на земле». Урданета, один из самых опытных и преданных командиров Боливара, был назначен командующим штабом.

Тем временем Монтеверде неожиданно перешел в наступление. Но его войско было разбито под городом Лас-Тринчерас и отступило в Пуэрто-Кабельо. В этом бою Монтеверде был тяжело ранен. На посту главнокомандующего его заменил Соломон. Боливар запер Соломона в Пуэрто-Кабельо. Теперь его основной задачей было сдержать две армии, стремящиеся на запад. Одна из них базировалась в Котоа и состояла из тысячи трехсот роялистов под командованием Себальоса. Вторая армия во главе с Яньесом расположилась на равнинах Апуре, в ней было две тысячи пятьсот солдат.

Под Баркисемето Боливар неожиданно потерпел первое поражение в этой кампании. Казалось, победа уже была в руках, но приказ об отступлении стал его тактическим просчетом. Боливар не смог предотвратить объединение армий Яньеса и Себальоса. 5 декабря на равнинах Апуре четыре тысячи восемьсот патриотов выступили против пяти тысяч двухсот роялистов. Обе армии состояли из пехоты, кавалерии и артиллерии. Теперь Боливар был военным генералом, а не лидером партизанского войска. Подражая наполеоновскому маневру, который он когда-то видел, Боливар направил свои войска с невысокого холма.

Бой длился весь день. К вечеру ряды роялистов дрогнули. Больше тысячи испанцев остались лежать на поле боя, семьсот оказались в плену. Патриоты захватили также артиллерию и боеприпасы роялистов. Это, безусловно, была крупнейшая победа Боливара на то время. Солдаты Себальоса отступили к Коро. Яньес укрылся в горах.

Боливар вернулся в Каракас. Соотечественники рукоплескали ему. Он был провозглашен «диктатором», хотя сам не раз утверждал, что верховная власть угнетает его. Несмотря на поражение под Апуре, роялисты были все еще сильны. Армия Яньеса произвела перегруппировку и соединилась с армией Урданеты под Успино. Там испанцы опять потерпели поражение. Их командующий был убит, его тело было расчленено, а части его разосланы в близлежащие деревни. Однако армии роялистов, против которых Боливар так энергично воевал и которые он еще будет побеждать, уже не представляли для него большой угрозы.


Но беда приходит, откуда ее не ждут. Юго-восточная часть обширной горной области в предгорье Анд рассекает Венесуэлу с юго-запада на северо-восток. Горы, опускаясь, переходят в лес, а затем их сменяют необъятные венесуэльские равнины, которые местные жители называют льянос. Льянос занимают половину территории страны. Реки этого региона питают огромный бассейн Ориноко и ее притоков Апуре и Араука. Льянос представляют собой бескрайний плоский ландшафт, что-то вроде пустоши, покрытой высокой дикой травой. Венесуэльские равнины напоминают степи Центральной Азии, хотя они значительно меньше подходят для жизни людей. В сезоны дождей льянос полностью залиты водой. Почва здесь тяжелая и плохо впитывает воду. В сезон засухи вода уходит, трава выгорает на солнце, а после невыносимой жары начинаются смертоносные бури.

До прихода испанцев льянос были почти необитаемы. Исключение составляли малочисленные дикие племена, кое-как приспособившиеся к существованию там. Испанцы привезли в Южную Америку лошадей и домашний скот. Некоторые из этих животных убегали, дичали и сбивались в стада. Эти дикие стада, скитающиеся по бескрайним просторам льянос, постепенно разрастались. Они стали объектом охоты для бывших рабов, не нашедших себе применения в городах и деревнях и в отчаянии устремившихся на дикие равнины Венесуэлы. Льянерос, так называли охотников за диким скотом, вели примитивный образ жизни, были грубы и жестоки. Их жизнь в Южной Америке можно сравнить с жизнью монголов в Центральной Азии. Большую часть жизни льянерос проводили в седле. Это были венесуэльские ковбои, лишенные романтичного ореола. В большинстве своем это были чернокожие, индейцы и метисы. Они носили только грубые штаны и широкополые шляпы, защищавшие от солнца. Питались они в основном сырым мясом, которое нарезали полосками и приторачивали к седлам. Это мясо, просоленное потом лошадей и промытое дождями льянос, они и употребляли в пищу.

В сезон дождей льянерос перегоняли своих лошадей на сухие земли, в засуху — в оазисы. Льянерос не подчинялись никому, кроме собственных вождей. Сначала они продавали скот в горные районы страны, затем стали перегонять его вниз, в карибские порты Венесуэлы. С открытием навигации в восточном направлении на реке Ориноко начала процветать контрабандная торговля скотом, не контролируемая Каракасом. Венесуэла разделилась на две страны: одна располагалась на горных хребтах, другая — под ними.


В 1783 году, на год раньше Боливара, в испанском городе Овьедо в семье мелких буржуа родился мальчик. Его звали Хосе Томас Родригес Бовес. Когда мальчик подрос, родители отправили его учиться в военно-морскую академию. После окончания академии пятнадцатилетний Хосе поехал в Венесуэлу и стал лоцманом в Пуэрто-Кабельо. Коварный, грубый, с задатками вожака и патологически жестокий, Хосе Бовес стал контрабандистом. Его схватили и приговорили к восемнадцати годам тюрьмы. Благодаря заступничеству друзей Бовесу заменили тюремное заключение ссылкой в город Калабосо, расположенный в районе венесуэльских равнин. Вскоре он опять занялся контрабандой: перевозил контрабандный товар из района Ориноко в город Баринас, расположенный на окраине льянос. Там он стал признанным вожаком местных пастухов, кем-то вроде пирата на суше.

Хосе Бовес был человеком небольшого роста, с выпуклой грудью и мускулистым торсом. Его необычно большая голова была увенчана рыжей шевелюрой. Серые глаза, большой нос и маленький сжатый рот в обрамлении жидкой рыжей растительности делали его лицо запоминающимся.

Когда в Каракасе началась Первая венесуэльская революция, Бовес понял, что из-за внутренних противоречий она обречена на поражение. Так оно и произошло. Бовеса арестовали за измену и бросили в маленькую мрачную темницу в Калабосо. Он томился там до тех пор, пока пользующийся дурной славой испанский командир Антоньянсас не взял власть в городе. Он назначил Бовеса и нескольких других преступников офицерами. Бовес быстро пошел в гору. В августе 1814 года новый испанский командующий — Кахигаль — приказал Бовесу вести войска в бассейн Ориноко.

Прирожденное лидерское чутье подсказало Бовесу, что можно завоевать расположение диких льянерос, манипулируя их ненавистью к белым хозяевам. «Земли белых — черным» — таков был призыв Бовеса, хотя сам он был белым. Чернокожим отдали почти все ответственные посты в армии Бовеса. Льянерос называли его Тайта — Папаша.

Четыре тысячи обученных им всадников Бовес назвал «легионом дьявола», а черный штандарт легиона — «знаменем смерти». Оружием легионеров были бамбуковые копья. Когда Бовес решил, что его люди достаточно подготовлены, он, оседлав своего черного коня Антиноя, повел их в бой против войска патриотов, которым командовал полковник Карлос Падрон. В бою в каньоне Санта-Каталина рядом с Калабосо «легион дьявола» наголову разбил патриотов. Все солдаты Падрона были заколоты копьями.

Добравшись до Калабосо, где когда-то сидел в тюрьме, Бовес отдал приказ истреблять всех подряд, не щадя никого, даже детей и женщин. Нескольких пленных обрили наголо, привязали к столбам и оставили умирать под палящим солнцем.

Когда Боливар узнал о зверствах Бовеса, он поручил своему самому непримиримому генералу — испанцу Кампо Элиасу расправиться с «легионом дьявола». Около деревни Москитерос, что расположена недалеко от Калабосо, на тысячный отряд Элиаса напали легионеры Бовеса. Они разгромили левый фланг отряда и вырезали всех солдат. Однако центр отряда патриотов выстоял. Они организованно контратаковали легионеров, посеяв панику в их рядах. Кампо Элиас дал команду: «Не щадить никого!» Большая часть легионеров была уничтожена, и только малой части удалось избежать смерти. Вместе с Бовесом, тяжело раненным копьем, они отступили. Казалось, Боливар расправился с Бовесом навсегда.

Однако, вернувшись в Каракас после победы под Апуре, Боливар узнал, что Бовес выжил и всего за несколько недель собрал новый легион, по численности равный половине того, что был у него раньше. Легионеры опустошали отдаленные деревни, а 8 декабря напали на гарнизон патриотов в городке Сан-Маркос и убили его защитников. Теперь эта варварская орда могла беспрепятственно двинуться в горы.

Боливар скажет о Бовесе: «Он вскормлен не молоком женщины, а кровью диких фурий… Этот демон утопил Венесуэлу в крови».

О’Лири, который позже станет ближайшим сподвижником Боливара, рассказывал такую историю о Бовесе:

«Однажды к Бовесу привели истощенного старика. Это был единственный житель, оставшийся в городе. Все остальные покинули его, узнав о приближении Бовеса. После того как старик спокойно и честно ответил на заданные ему вопросы, было приказано его обезглавить. Вдруг вперед вышел пятнадцатилетний юноша. Он встал на колени перед сидящим на коне варваром и сказал: „Этот старик — мой отец. Именем Девы Марии умоляю вас, господин, пощадите его, и я стану вашим рабом“. „Хорошо, — ответил Бовес. Искренняя привязанность юноши к своему отцу вызвала у него улыбку. — Тебе отрежут нос и уши, и если ты не заплачешь, твой отец будет жить“. „Согласен, — ответил несчастный, — я готов умереть ради спасения отца“. Юноша выдержал ужасное испытание. Увидев это, Бовес приказал убить его на глазах у старика. Бовес убоялся, что такой храбрый человек может стать его врагом».

Армия Бовеса увеличилась до восьми тысяч человек. Яньес продолжал угрожать с запада. Он вновь захватил Баринас, спалив дотла город с десятитысячным населением. Восемьдесят солдат городского гарнизона были казнены. Но возмездие настигло Яньеса — в битве под Успино он потерпел поражение и сам был искалечен.

На севере Себальос и Соломон, несмотря на ряд поражений, все еще были сильны. В их распоряжении было около четырех тысяч солдат в Коро и Пуэрто-Кабельо. На востоке Кахигаль командовал трехтысячной армией. Неподалеку, в долине Туй, находилась армия испанского генерала Росете. В ней насчитывалось около тысячи человек. Армия Росете оккупировала город Окумэре, что недалеко от Каракаса. Все его жители были убиты. Кровожадный Росете приказал солдатам обезглавить даже людей, собравшихся в церкви на молитву. Росете не уступал Бовесу в жестокости, он любил сам сдирать кожу с живых людей, глумиться над женщинами, выкалывать глаза детям, а затем отрубать им головы.

Боливар и его солдаты противостояли неожиданно обрушившимся на них трудностям с необычайным мужеством. На равнинах и в горах они отражали одну атаку за другой. Под Карабобо войска патриотов, руководимые Боливаром, разбили испанцев и загнали их обратно в Пуэрто-Кабельо. Однако роялисты продолжали атаковать. У них было много укреплений в прибрежных долинах, в бесплодных, выжженных солнцем льянос и во влажных низинах на востоке страны. Отовсюду они наносили мощные удары по войскам патриотов.

Британцы — главная надежда Миранды — цинично выжидали. Они не хотели обострять отношения с Испанской империей. Соединенные Штаты также не помогали. Боливару не хватало дипломатического дара Миранды. Он не вполне осознавал, насколько необходима в таких ситуациях помощь иностранных государств. Боливар, используя только собственные ресурсы, сражался с врагом, постоянно получавшим помощь из-за океана.

В стране, где было всего двести тысяч белых, пятьсот тысяч чернокожего населения и двести тысяч индейцев, испанцы всегда могли найти рекрутов для своих войск. Угнетаемые бедняки ненавидели хозяев и горели желанием поживиться за их счет. Креольская аристократия убедилась, что ее представление о либеральном конституционном правлении совпадает с представлением незначительного числа жителей Венесуэлы и очень отличается от позиции жителей западной горной части страны.

У испанцев было преимущество в велении террористической войны. Хотя Боливар и объявил «войну насмерть», только некоторые из его командиров действовали соответственно его приказу. Совсем иной была ситуация в легионе Бовеса: в жестокости со своим вождем, казалось, соревновались подчиненные ему офицеры — лейтенант Томас Моралес с Канарских островов и Росете.

Переломный момент наступил, когда Бовес одержал победу над Кампо Элиасом под Ла-Пуэртой — стратегическим пунктом, ведущим к Каракасу. Освободитель делает три последних хода: приказывает Рибасу начать наступление и «спасти Каракас любой ценой»; спешно выводит собственное войско из Валенсии и запирается в своем семейном владении в Сан-Матео; настойчиво просит помощи у Мариньо. Но верховный правитель Восточной Венесуэлы вовсе не желал делить славу с Боливаром.

Рибас и его люди с достоинством выстояли в этой сложной ситуации. Армия Рибаса состояла из восемнадцатилетних учащихся колледжей из Каракаса. Эти юноши отчаянно сражались против «дьявольского легиона» Бовеса. Когда на помощь Рибасу подошел Кампо Элиас с остатками своей армии, легионеры Бовеса, непривычные к ведению боевых действий в горах, встретив яростное сопротивление, обратились в бегство. Молодые патриоты сражались храбро и мужественно. Последними словами одного из юношей были: «Ни шагу назад…» Умирая, он просил передать это Рибасу. В этом бою сам Рибас потерял трех лошадей.

Столица получила передышку. Рибас проигнорировал приказ Боливара «расстреливать всех европейцев и жителей Канарских островов в городе». Это разозлило Боливара.

8 февраля 1814 года он приказал казнить всех роялистов, заключенных в тюрьмы Каракаса и Ла-Гуайры, всего тысячу триста человек. Заработала страшная мясорубка. Начальник тюрем Паласьо докладывал Боливару: «Лучший из лучших, Генерал-Освободитель, в соответствии с Вашим приказом об обезглавливании всех испанцев и выходцев с Канарских островов, заключенных в тюрьмы порта, сегодня ночью казнено сто заключенных». 14 февраля: «Вчера после обеда было обезглавлено сто пятьдесят испанцев. К завтрашнему дню будут казнены все оставшиеся». 15 февраля: «Вчера днем было обезглавлено двести сорок семь заключенных». 16 февраля: «Сегодня были казнены все больные заключенные, находившиеся в тюремном госпитале, последние из включенных в Ваш, Ваше Превосходительство, приказ».

Это один из самых неоднозначных поступков в жизни Боливара. Защищаясь, он утверждал, что начальник тюрьмы Каракаса предупредил его о готовящемся мятеже заключенных. Боливар не мог забыть восстания роялистов в тюрьме Пуэрто-Кабельо, которое сломало его едва начавшуюся карьеру. Если бы мятеж удался, армия роялистов увеличилась бы на тысячу триста человек. Сам Боливар говорил об этом так: «Убить одного врага — значит отомстить за сотни павших товарищей и спасти сотни невинных людей от смерти». Многие латиноамериканцы сегодня восхищаются этим поступком Боливара, видя в нем способность лидера действовать жестко ради спасения своих людей. Но на самом деле вряд ли можно оправдать этот приказ Боливара. Говоря образно, этот поступок — грязное пятно на биографии Боливара. Даже в те времена военнопленные имели право на уважение. В конце концов, никакого восстания в тюрьме не произошло. Пленники были безоружны и беспомощны.

…Боливар был подавлен, он страдал от лихорадки и геморроя, вызванного долгим сидением в седле. И все же вопреки всему верил, что победит. Его человеческая природа и дело, которому он служил, были освещены великой идеей свободы и гуманизма, но средства для достижения этой цели он позаимствовал у врага — жестокость и расправы… Боливар опустился до уровня Бовеса, отдав приказ убить тысячу триста заключенных. Необходимо сказать, что этот случай был исключительным — Боливар не был одной породы с Бовесом и Монтеверде, потому так удивляет и шокирует его расправа с безоружными людьми.

Армия Боливара, расположившаяся в Сан-Матео, состояла из полутора тысяч пехотинцев и шестисот кавалеристов, она имела на вооружении пять или шесть пушек. Ривас Викунья так описал местность, где расположился Боливар со своей армией: «Выбранное место было узкой долиной. С севера она была обрамлена горами, самая высокая из них называлась Калварио. На юге располагался дом Освободителя. Южные горы были самыми высокими вершинами хребта».

Боливар выбрал очень удачное место. Здесь он сражался не только за свою страну, но и за собственное наследство, которого его однажды уже лишали.

Передовой отряд Бовеса атаковал хорошо укрепленные позиции патриотов, однако те с легкостью отбили эту атаку. Легионеры Бовеса были непобедимы в бою на равнинах, но в горах преимущество оказалось явно на стороне патриотов. На следующее утро Бовес послал своих кавалеристов вверх по склонам южных гор, чтобы обойти позиции патриотов слева и зайти к ним в тыл. В этом бою был убит любимый черный жеребец Бовеса Антиной. Бовес упал на землю и, обняв коня, заплакал. Он поклялся отомстить за гибель своего любимца. Однако копья его легионеров, превосходивших численно войско патриотов, не могли соперничать с их огнем. Тогда Бовес направил небольшой отряд с задачей захватить склад с оружием патриотов. Склад находился в мельничном амбаре, возвышавшемся над долиной. Его охранял Антонио Рикуарте, человек знатного происхождения, один из лучших офицеров Боливара. Когда отряд Бовеса приблизился к мельнице, Рикуарте понял, что силы неравны, и приказал своим солдатам отойти, а сам остался. Когда легионеры Бовеса открыли дверь склада, Рикуарте взорвал его. Он погиб, унеся с собой несколько жизней легионеров.

Солдаты Боливара с успехом отражали одну за другой атаки всадников Бовеса. Казалось, победа близка. В этот момент стало известно, что Мариньо наконец-то решился идти на помощь Боливару. Со своим войском из трех с половиной тысяч солдат он разгромил Росете под Лос-Пилонесом, а теперь направлялся в Вилья-де-Кура — на соединение с армией Боливара. Бовес, узнав об этом, снял осаду с Сан-Матео и спешно повел войска наперерез Мариньо. В бою при Болачике Мариньо разбил Бовеса. Тем временем Боливар повернул назад, к Валенсии, и начал осаду города, который защищали испанцы под командованием Яньеса и Себальоса. Затем Боливар верхом на коне отправился в Ла-Викторию для встречи с Мариньо. Два себялюбца сумели прийти к соглашению, по которому роли распределились так: Мариньо остался во главе собственных войск, а Боливар отправился на помощь патриотам в Пуэрто-Кабельо.

Ситуация начала меняться к лучшему, но нетерпеливый Мариньо решил вступить в бой с армией Кахигаля под Ароа и потерпел поражение. Однако и это не стало ему уроком. Не дождавшись подкрепления от Боливара, он вновь напал на льянерос Бовеса около Ла-Пуэрты. Боливар поспешил ему на помощь, бой уже разгорелся. 15 июня 1814 года произошла вторая, более жестокая битва за Ла-Пуэрту. Всадники Бовеса стали сжимать войска Боливара и Мариньо с флангов. К наступлению ночи в схватке погибли около тысячи патриотов, еще триста были схвачены и казнены. Среди убитых были Кампо Элиас и главный советник Боливара Муньос Тебар. Генерал Фрейтас покончил с собой, чтобы избежать плена и пыток. Боливар, Мариньо и Рибас бежали в Валенсию. Они стремились организовать сопротивление в последней цитадели на пути Бовеса в Каракас. В этот момент Боливар осознал, что Вторая республика, как и Первая, обречена на поражение. Его грандиозные планы годичной давности, его триумфальный въезд в Каракас сейчас, после гибели тысяч и тысяч мирных жителей, выглядели чересчур наивными и романтичными. Поражение оказалось неизбежным, и то, что повинен в нем большей частью Мариньо, вряд ли могло утешить Боливара.

Командующий испанскими войсками Кахигаль приказал Бовесу действовать под его непосредственным руководством. Бовес нагло заявил, что он спас «оружие, боеприпасы и честь флага, которые Ваше Превосходительство оставил под Карабобо». С шестью тысячами всадников Бовес двинулся на Валенсию. Патриоты десять дней отбивали его атаки. Продовольствие и боеприпасы заканчивались. Бовес объявил условия мирного договора: патриоты должны сдаться, за это будут сохранены жизни солдатам и мирным жителям. Патриоты согласились.

Бовес въехал в город на коне и был встречен радостными приветствиями. В его честь в кафедральном соборе была отслужена месса. Во время мессы Бовес поклялся на Библии, что больше не прольет ни капли крови.

Но настала ночь, и началась смертельная вакханалия. Губернатор города был убит. Девушку, прислуживавшую в доме командующего войсками защитников города, солдаты Бовеса привязали к гамаку, в котором она обычно спала, и изнасиловали. Затем ей вырвали язык, отрезали груди и разожгли костер под гамаком.

Других женщин заставили присутствовать при чудовищной расправе. «Всех мужчин схватили и вывезли на окраину города. Их убивали, как быков, пронзая копьями. Они не могли даже помолиться перед смертью. Женщин принудили танцевать. Они глотали слезы и трепетали от страха. За их спинами били копытами лошади кавалеристов. Бовес размахивал хлыстом, понуждая их танцевать „пикирико“ и другие национальные танцы. Зверства продолжались несколько ночей».

Боливар поскакал обратно в Каракас. Он обратился к священникам города с просьбой пожертвовать церковную золотую и серебряную утварь для закупки оружия. Ему было даровано двадцать восемь тысяч унций серебра. Вскоре стало известно, что Боливар вместе с остатками своей армии собирается покинуть город. Двадцать тысяч жителей Каракаса в страхе, опасаясь за свою жизнь, оставили дома, выстроились в колонну и двинулись вслед за войском Боливара. В городе почти не осталось сторонников Боливара. Его впоследствии обвиняли в организации этого массового исхода, но, попади горожане в руки Бовеса, их участь была бы предрешена. Говорили также, что нужно было идти на запад, а не на восток, дабы объединиться с небольшой армией генерала Урданеты. Однако только на востоке, на побережье, людей ждало спасение.

Этот тяжкий исход совершали в основном пожилые люди и люди знатного происхождения со своими детьми и слугами. Путь был нелегкий и долгий, многие не выдерживали тягот, и на дороге из Каракаса к побережью остались трупы сотен людей, многие тяжело заболели. Через три недели, пройдя двести миль по болотистой низменности, колонны достигли Барселоны. Боливар был в угнетенном состоянии. Безысходность и отчаяние, казалось, навсегда подавили его волю и стремление к победе.

Когда Бовес прибыл на площадь Тринидад в Каракасе, то обратился к горожанам с такой речью: «Эта площадь уже пропиталась кровью. Но это еще не конец. За каждую каплю крови моих людей я пролью море крови моих врагов. И это только начало. Однажды утром все балконы в городе будут увешаны трупами».

Даже Колл-и-Прат, архиепископ Каракаса, известный своими оппортунистическими взглядами и симпатизирующий испанцам, не выдержал и гневно обрушился на Бовеса: «Мой рассудок не может принять, а моя душа не может вынести таких страшных злодеяний: воровство, насилие, мародерство, убийства, поджоги и разрушения. Справедливость попрана. Вдовы и сироты в слезах. Отец воюет против сына, брат убивает брата. Много людей покинуло свои места — они вынуждены спасаться бегством. На улицах множество трупов. Поля усеяны костями. Земля Венесуэлы пропиталась кровью».

Бовес послал восемь тысяч солдат под командованием Моралеса преследовать беженцев из Каракаса. Небольшой отряд солдат Боливара присоединился к остаткам армии Мариньо. К ним присоединился также товарищ Мариньо по восстанию в Тринидаде и Гурии — Бермудес. Вместе они собрали трехтысячное войско. Боливар хотел развернуть войска и приготовиться к отражению атаки врага, приближавшегося к ним по реке Арагуа. Однако Бермудес считал, что бой надо вести в самом городе, в Барселоне, и настоял на своем. Солдаты Моралеса перешли реку, почти не встретив сопротивления. Как оказалось, Бермудес ошибся. В городе началась настоящая бойня. «Все было уничтожено в тот страшный день, — писал испанский историк Торренте, — город стал полем боя, улицы, дома и даже церкви были потоплены в крови. Почти три с половиной тысячи мирных граждан укрылись в кафедральном соборе. Они были убиты, все до одного, в этой ужасной резне самой жестокой из войн».

Боливар с поредевшей колонной беженцев отступил в порт Кумана. Теперь беженцев оставалось всего десять тысяч человек. В Кумане стояла небольшая флотилия, покинувшая порт Ла-Гуайра с золотом и серебром Каракаса на борту. Командовал флотилией капитан Бианчи, итальянский авантюрист, которому, однако, не заплатили за службу. Когда Боливар приблизился к Кумане, Бианчи поднял якоря и направил свои суда в море. Боливар и Мариньо реквизировали морской корабль и стали преследовать итальянского авантюриста. Они настигли его на острове Маргарита. После переговоров Бианчи согласился отдать им две трети золота и серебра. После этого Боливар и Мариньо вновь отправились в Венесуэлу. Там, в Карупано, их встретила разъяренная толпа. Рибас, обычно такой преданный Освободителю, и Пиар — еще один товарищ Мариньо по восстанию в Тринидаде — почему-то решили, что Боливар и Мариньо хотят скрыться с сокровищами. Освободитель и Верховный правитель Восточной Венесуэлы были схвачены и брошены в тюрьму. Теперь Боливара обвиняли в тех же преступлениях, в которых он два года назад обвинял Миранду. Вот бы тот посмеялся над своим учеником, если бы был жив!

Вскоре после ареста Боливара и Мариньо маленькая флотилия Бианчи прибыла в порт. Итальянец был благодарен Боливару и Мариньо за то, что они заплатили ему за службу. Он пригрозил расстрелять порт из пушек, если Боливара и Мариньо не освободят. Угроза подействовала. Их выпустили из тюрьмы с условием, что они немедленно покинут Венесуэлу. Рибас назначил себя командующим армией сопротивления на западе Венесуэлы, Пиар — верховным главнокомандующим на востоке.

Казалось, карьера Боливара закончена. Лишенный всех званий, власти, имения и земли, он приготовился к разлуке с Хосефиной, которая не могла оставить свою семью, жившую на острове Санто-Томас. Боливар написал обращение к своему народу, в котором так оценивал происшедшее:

«Если непостоянная фортуна дарит победу то нам, то нашему врагу, это только на благо моим соотечественникам, которые под воздействием каких-то злых чар взяли в руки оружие и погубили свою свободу, отдав себя снова в руки тиранам. Небеса, желая унизить и возвысить нас одновременно, решили, что нашими завоевателями должны стать наши братья, что они должны победить нас. Освободительная армия сражалась с врагом, побеждала его и презирала его…

…Ваши собственные братья — а не испанцы — вырвали ваше сердце, выпили вашу кровь. Они сожгли ваши дома и вынудили покинуть родные места… Я не снимаю с себя ответственность за катастрофу, которая произошла с моей страной. Осознание того, что по моей вине произошли эти ужасные несчастья, заставляет меня страдать, но моя совесть чиста, потому что я никогда не кривил душой…

Клянусь вам, дорогие мои сограждане, что оправдаю тот августейший титул (Освободитель), который вы возложили на меня, когда я освободил вас от ваших цепей. Обещаю, что, живой или мертвый, я буду достоин тех почестей, которыми вы наградили меня. Никакая сила на земле не заставит меня свернуть с выбранного пути. Я верну вам свободу во второй раз, чего бы мне это ни стоило».

Далее, размышляя о тех венесуэльцах, которые предпочли рабство свободе, Боливар нашел для них такие слова:

«Переносите свое горе с достоинством, вы страдаете за правое дело… Свержение правительства… исчезновение привычных норм существования, резкие перемены в жизни, смена мнений — одним словом, утверждение свободы в стране рабов. Такие дела не делаются быстро. Мы не должны корить себя за то, что не достигли желаемого результата, это повредит нашему делу. Мы не можем смириться с кровопролитием, совершаемым над нами. Именно оно толкает нас на крайние меры.

Месть природе, попранной тиранией, — дело благородное, возвышенное и достойное похвалы. Нет ничего более великого. Даже если на пути к этой славной цели нам придется пройти через разрушения и смерть, не стоит отчаиваться. Наша цель далека, но справедливость требует, чтобы мы достигли ее…

Не стоит приписывать политикам перемены в судьбах государств. Эти перемены не зависят от решений генералов или судей. Во время восстаний и социальных конфликтов глупо противостоять человеческим страстям. Революционные движения возбуждают эмоции людей, и они увеличиваются пропорционально давлению той силы, которая противостоит им. Ошибки и страсти лидеров причиняют серьезный вред Республике. Они должны быть осуждены, иначе наше дело потерпит поражение. Мы должны понимать, что человек слаб, а жизнь жестока.

Человек — лишь игрушка в руках судьбы. Мы можем лишь предполагать, что с нами случится в будущем, но не можем быть уверены в этом. Человеку судьба неподвластна. Мы еще не постигли ее законов. Политические процессы или войны не могут происходить только по нашим планам и только по нашему желанию. Наши возможности ограничены. Люди не могут соперничать с богами».

Этот документ отражает состояние человека, испытавшего сначала поражение, затем познавшего вкус победы… теперь новое поражение. Жалкие слова оправдания, безосновательный оптимизм, который в сложившихся обстоятельствах больше похож на обыкновенную истерику. Боливар потерпел полное поражение. Его мечты разбились о суровую действительность. Тысячи людей погибли в этой кровавой бойне. Десять тысяч беженцев погибли только во время исхода из Каракаса и сразу после него. Свое обращение Боливар заканчивает таким призывом: «Не сравнивайте свою физическую силу с силой врага. Материя и дух — несравнимые вещи. Вы — люди, они — звери. Вы — свободны, они — рабы. Боритесь, и вы победите. Бог дарует победу стойким».

7 сентября 1814 года Боливар, его сестра Мария Антония и Мариньо взошли на борт корабля с подходящим названием «Эль-Арроганте» («Гордый»), отправлявшегося на Кюрасао. Через восемнадцать месяцев Боливар окажется во второй ссылке. Тысячи других беженцев на кораблях отправились на Антильские острова.

Как только Боливар отбыл, Бовес со своими легионерами оккупировал Куману. Там он устроил настоящую резню. Его легионеры истребили тысячи мирных жителей. По ночам мужчин казнили, а женщин заставляли развлекать легионеров. Затем их насиловали и убивали. Бовес убил беременную женщину и выпотрошил ее, чтобы посмеяться над конвульсиями плода.

Остатки армии патриотов, несмотря на сопротивление, потерпели поражение сначала в бою у деревни Сабана-де-Эль-Саладо, а затем у местечка Урика. Однако именно в схватке при Урике копье патриота настигло Бовеса. Он был убит. Другая сторона тоже понесла тяжкие потери — погибли семейный адвокат Боливара Мигель Хосе Санс и Устариц, отец венесуэльской независимости, автор первой конституции. Пиар бежал на Ямайку, Бермудес — на остров Маргарита. Только Рибас остался на материке. Он отправился в льянос. Там его схватили и обезглавили. Голову Рибаса поместили в сосуд с растительным маслом и отправили в Каракас. Теперь главарем льянерос стал Моралес. Он был не менее жесток, чем Бовес. Чтобы стать во главе «легиона дьявола», Моралес убил семерых братьев Бовеса.


20 сентября 1814 года Симон Боливар вернулся в Картахену. Не имея на то предписаний от правительства Картахены, он использовал войска, данные ему правительством Тунхи. Полковник Кастильо, давний враг Боливара, пытался настроить против него общественное мнение. Бригадир Хоакин Рикуарте добился, чтобы правительство осудило действия Боливара: «Варварские, непродуманные действия Боливара, объявленная им „война насмерть“ сделали нашими врагами целые города и провинции. Люди ненавидят нашу армию и те идеи, за которые она сражается. Те люди, которые увенчали нас оливковыми и лавровыми венками, боровшиеся с нами против испанцев, теперь, увидев кровавые деяния наших солдат, стали нашими врагами…»

Боливара обвиняли в развязывании кровавого террора и организации заговора с целью навязать Новой Гранаде политическое устройство Венесуэлы. Расовое соотношение в Венесуэле и Новой Гранаде было различным. В Новой Гранаде белые составляли большинство населения — их было девятьсот тысяч. Индейцев насчитывалось триста тысяч, свободных чернокожих — сто сорок тысяч, чернокожих рабов — семьдесят тысяч. В Новой Гранаде чернокожее меньшинство и тем более пассивные по своей природе индейцы никогда не представляли угрозы для белых. Они и не помышляли о том, чтобы править страной.

Боливар верхом на лошади отправился в горные районы Новой Гранады — в Тунху, столицу региона. Он чувствовал себя одиноким и покинутым, но вдруг удача улыбнулась ему. У местечка Оканья по дороге в Тунху он встретил дивизию под командованием одного из преданных ему подчиненных — лейтенанта Урданеты. Его воины мужественно сражались с врагом, но безуспешно и теперь пробивались назад — в Новую Гранаду. Истощенные, отчаявшиеся люди с радостью встретили своего лидера. Нарушая правила субординации, они обнимали Боливара. Он мягко пожурил их за нарушение дисциплины. Боливар был рад тому, что в его распоряжении неожиданно появилась небольшая, но действенная армия. В отличие от мирных жителей Новой Гранады у солдат Урданеты уже был серьезный военный опыт. Сотни людей приветствовали колонну солдат под предводительством Боливара на их пути в Тунху. Позднее в своем мастерском отчете правительству Тунхи Боливар так напишет о своих удачах и промахах:

«Испытания, выпавшие на нашу долю, и тот опыт, который мы приобрели в нашей борьбе, открыли нам глаза. Стоит ли беречь себя от опасностей войны, если победа в ней принесет нам свободу и славу, которые окупят наши жертвы? Жертв избежать нельзя. Достичь триумфа можно только через жертвоприношение. Земля нашей родины пропитана кровью ее сыновей. Мы должны доказать, что эти жертвы были не напрасны. Наконец-то наш несчастный континент, покинутая всеми земля рабов с достоинством поднимает голову… Она станет свободной. Наша земля еще хранит память о недавней борьбе рабов».

Следует сказать, что со временем Боливар стал великолепным оратором. Даже его враги вынуждены были признавать убедительность его аргументов, когда встречались с ним с глазу на глаз. Председательствующий на заседании правительства Камило Торрес пригласил Боливара сесть рядом с ним и обратился к нему с такими словами: «Генерал, пока вы держите в руках оружие, ваша страна не теряет надежды, вы скоро вернетесь на родину и спасете ее от угнетателей. Правительство Гранады поддерживает вас в этом. Великим людям тоже иногда не везет на поле боя».

Правительство Гранады охотно приняло Боливара в свои объятия. У него были на это свои причины — оно нуждалось в Боливаре и хотело использовать его в собственных военных операциях. Рядом с Санта-Фе-де-Боготой находилась независимая провинция Кундинамарка, поддерживавшая тесные связи с республикой Туниа. Возглавлявший Кундинамарку интеллектуал Нариньо с небольшим отрядом пытался подчинить себе цитадель роялистов Пасто, расположенную на юго-западе в горах. В результате предательства его удалось захватить в плен. Нариньо заковали в кандалы и отправили в Мадрид, где уже находился несчастный Миранда.

После этого некто Мигель Альварес объявил себя диктатором Санта-Фе-де-Боготы и если не впрямую поддерживал роялистов, то был настроен весьма оппозиционно к республике Тунхи. Боливару и его солдатам было предназначено заставить Боготу подчиниться.

Боливар не был в восторге от того, что ему нужно воевать против тех, кого он называл «согражданами», но вынужден был согласиться. 12 декабря 1814 года, подойдя к окрестностям Боготы, он узнал, что на помощь Альваресу пришли испанцы. Три дня солдаты Боливара вели рукопашные бои в городе, сражались на баррикадах, стреляли из окон и с крыш домов. В результате выскочка Альварес и его приверженцы были выдворены из Боготы. Это был так необходимый сейчас Боливару триумф — он освободил один из самых красивых колониальных городов Латинской Америки.

Гумбольдт называл Боготу американскими Афинами. Она расположена в живописном горном амфитеатре. Правительство Тунхи переехало в Санта-Фе-де-Боготу, которая стала новой столицей республики. Теперь все бывшее вице-королевство Новая Гранада, исключая только порт Санта-Марта, все еще находившийся в руках роялистов, имело единое правительство.

Эта победа позволила Боливару частично восстановить былое уважение и престиж. Для человека, ввергнувшего страну в разрушительную гражданскую войну, пусть даже ради справедливой цели, Боливар бы поистине выдающимся оптимистом, хотя его оптимизм порой зиждился на самообмане. Возможно, он понимал, что только новые военные действия смогут спасти его репутацию после поражения в борьбе за независимость. Зрелость Боливара и его умение сдерживать себя произвели сильное впечатление на правительство Тунхи. Он вел себя спокойно и обдуманно, как человек, абсолютно уверенный в правоте своего дела. Никакие неудачи не могли заставить его отказаться от намеченной цели. Боливар был убежден в своей силе и в том, что только он способен вершить великие дела. Это было его самой большой ошибкой.

Боливар получил еще один титул — Миротворец. Номинально он являлся командующим армией Новой Гранады. Его направили в Картахену с задачей атаковать Санта-Марту. Ему дали две тысячи солдат, у которых, правда, почти не было оружия. Они должны были получить его в Картахене.

Армия Боливара отправилась вниз по реке Магдалене. Там капитаны Боливара казнили сначала шестнадцать пленных испанцев, а затем еще одиннадцать. Среди них оказался и священник-капуцин отец Корелья. Эту казнь использовал в своих целях давний враг Боливара Кастильо, командовавший войсками на севере. Узнав о приближении войск Освободителя, Кастильо снял осаду с Санта-Марты и вернулся в Картахену. Там он преследовал сторонников Боливара и даже заключил его сестру Марию Антонию под домашний арест. Мало того — Кастильо отдал приказ: войско Боливара должно остановиться в Момпосе.

Боливар тотчас обратился к Торресу, который теперь был президентом объединенной республики. Тот подтвердил статус Боливара как командующего войсками Картахены. Боливару не хотелось воевать со своими предполагаемыми союзниками, кроме того, у него не было для этого достаточного количества людей и оружия. В качестве примирительного жеста Боливар назначил Кастильо бригадным генералом и даже готов был оставить пост командующего, но Кастильо делал все, чтобы Боливар не вошел в Картахену. Когда солдаты Боливара заняли холмы Ла-Попа вблизи Картахены, они были обстреляны, а запасы питьевой воды отравлены. Массивные стены крепости, что защищала красивый порт Картахены, первоначально предназначались для защиты от английских пиратов. Они были пятидесяти футов в ширину, кое-где их высота достигала тридцати футов. У Боливара не было шансов преодолеть эти стены. И Кастильо, и Боливар понимали это.

Солдаты Боливара начали умирать от болезней. Предполагавшееся восстание в Картахене в его поддержку так и не состоялось. И у него оставался единственный выход: повернуть свои войска и начать военные действия против испанцев, прекратив распри с Кастильо. Через четырнадцать лет он скажет, что кое-что из того, что хотел, ему все-таки удалось сделать.

Но теперь Новой Гранаде угрожала большая опасность, чем ссора между возможными союзниками. Испанская империя готовилась нанести по восставшим колониям сильный ответный удар. После поражения Франции на испанский трон вернулся реакционно настроенный Фердинанд VII. Это с ним Боливар был дружен в юности. Пятнадцать тысяч испанских солдат, многие из которых имели серьезный опыт войны, были посланы усмирять мятежные колонии. В море вышли сорок два транспортных судна в сопровождении восемнадцати военных кораблей.

Узнав об этом, Боливар поступил весьма прагматично. Понимая, что победить такую армию разобщенными силами Новой Гранады невозможно, он подал в отставку и объявил о своей готовности немедленно отправиться в ссылку. «Если я останусь здесь, Новая Гранада распадется на части и гражданская война никогда не кончится. Моя отставка позволит сохранить единство страны. Так будет лучше». У Боливара не было желания соучаствовать еще в одной катастрофе. Его поступок, возможно, выглядел капитулянтски, но, несомненно, был разумным. После пяти месяцев противостояния Кастильо 9 марта 1815 года на английском корабле он отправился на Ямайку.

В насилии над жителями Венесуэлы были повинны не только испанцы, но и патриоты. Об их бесчинствах капеллан испанской армии Льямоса написал Фердинанду VII, особо напирая на расовую подоплеку деятельности Бовеса: «Он (Бовес) всегда повторял, что богатство белых должно принадлежать черным. Эти аргументы занимают главное место в его военных расчетах и системе управления». В результате военная тактика испанской армии, направлявшейся в Венесуэлу, была изменена: ей было предписано уходить от обострения расовых противоречий.

Командовал испанской армией Пабло Морильо. Ему было тридцать семь лет — всего на пять больше, чем Боливару. Морильо был родом из города Фуэнтесекас-де-Леон и вовсе не знатного происхождения. Его головокружительная карьера началась после битвы при Витории, в которой его роль в самом деле была значительной. После победы при Витории Морильо стал фельдмаршалом. Он был изображен на картине рядом с Веллингтоном. Этот человек питал слабость к громким титулам. Морильо был сильным, крепко сложенным мужчиной среднего роста с черными глазами и пушистыми темными бровями. На лице застыло суровое выражение, а в голосе звучали стальные ноты, да и манеры его нельзя было назвать изящными. Появившись в Карупано, он сразу же выразил свое неприятие бандита Моралеса, который теперь командовал «легионом дьявола». Пять тысяч диких всадников собрались, чтобы поприветствовать Морильо. Фельдмаршал любил военную форму. Большинство же легионеров Моралеса были обнажены по пояс, а на их головах красовались шапки из шкуры ягуара. Меж собой они общались лишь на им понятном языке. Морильо, обратившись к этой орде, заявил, что, если не наладится дисциплина, эта банда будет распущена. Моралес ответил, что ему проще встать на сторону восставших патриотов, чем выполнить такой приказ Морильо.

Первая совместная экспедиция Морильо и Моралеса была на остров Маргарита. Они должны были подавить восстание, поднятое Арисменди. В мирные времена Арисменди был тихим человеком, но после того, как его жена и дети были замучены, сделался лидером повстанцев, причем в жестокости не уступал льянерос. Арисменди сдался без боя: силы были слишком неравными. Морильо помиловал его. Один из англичан оставил описание внешности Арисменди: «…Выражение его лица было особенно свирепым. Улыбка нисколько не смягчала эту свирепость, а смех наводил ужас на окружающих. Смех делал его лицо еще отвратительнее. Его смех можно сравнить только со звуками, которые издает встревоженная гиена, а голос — сдавленный рев тигра. Его глаза горели мстительным огнем. Любому стороннему наблюдателю становилось очевидно, что этот человек способен к зверствам и насилию, они были его естественным состоянием».

Испанский историк Севилья писал, что Моралес, указывая на стоящего на коленях лидера повстанцев, настаивал: «Генерал, не делайте этого. Человек, который стоит перед вами на коленях, не раскаялся. Он жалкий притворщик. Это пресмыкающееся перед вами ничтожество вовсе не человек, а дикий зверь, исчадие ада. Он льет крокодиловы слезы. Его обещания лживы. Этот человек заживо сжег пятьсот мирных испанских торговцев, направлявшихся из Каракаса в Ла-Гуайру. Тех же, кто не погиб в огне, пронзали копьями».

Морильо не обращал внимания на слова Моралеса, а тот мрачно предсказывал неудачу всей экспедиции. Морильо продолжил свой путь в Каракас. Там он объявил о полной амнистии и пообещал креолам, что их собственность на землю будет восстановлена, а с восстаниями негров и индейцев он покончит. Интересы дикарей из льянос, возвративших Испании власть в Венесуэле, таким образом, в расчет не брались.

Началось наступление на Новую Гранаду. Одна армия шла к ней через горы. Другая — под командованием Моралеса — по побережью. Солдаты Морильо плыли на кораблях. Затем последовала осада Картахены. Это героическое сражение длилось 106 дней. Испанцы бомбили Картахену с моря, обстреливали с близлежащих холмов. Неповоротливый и трусливый Кастильо был смещен. На его место назначили Бермудеса, соотечественника Боливара. Почти шесть тысяч человек умерли от голода. Две тысячи выживших 6 декабря 1815 года погрузились на рыбацкие лодки, пытаясь спастись в море. Многие погибли во время прилива, другие были подобраны испанскими кораблями, стоявшими при входе в гавань. Триста человек, оставшихся в Картахене, были казнены. Среди них и Кастильо.

Войско Морильо отправилось вверх по реке Магдалене к Санта-Фе-де-Боготе. Этот поход длился несколько месяцев. По дороге Морильо узнал, что Арисменди поднял на острове Маргарита восстание и вырезал весь небольшой испанский гарнизон. Моралес оказался прав. Морильо чувствовал себя неловко.

Хотя Богота сдалась без боя, Морильо учредил «трибунал усмирения», дабы избавиться от лидеров повстанцев. 30 мая 1816 года жены и дочери знатных горожан в отчаянии пришли к Морильо. Буквально на коленях они умоляли его пощадить их мужчин. Историк Севилья пишет, что генерал ответил им отказом, объяснив, что у солдат, убитых на Маргарите, тоже есть жены и дети. Около шестисот человек были казнены, в том числе Камило Торрес, президент республики и сторонник Боливара. Пламя независимости в Венесуэле и Новой Гранаде было погашено, и мало кто верил, что оно может вспыхнуть с новой силой.

ГЛАВА 9 ССЫЛКА

В Кингстоне, столице Ямайки, Боливар, не имея ни гроша в кармане, нашел прибежище в бедном пансионе. У него появился друг Максвел Хислоуп, удачливый шотландский меценат, занимавшийся вместе со своим братом торговлей. В письме Хислоупу Боливар писал: «…Быстрые и решительные действия Морильо, несомненно, приведут к восстановлению в Южной Америке испанского господства. Испанские военные экспедиции все более расширяются. Только в Венесуэле они, предположительно, получили три тысячи рекрутов… Стоит ли обманывать себя? Общественное мнение в Америке еще недостаточно развито. Те, кто хочет независимости, должны понимать, что большинство населения все еще не определилось ни в своих взглядах, ни в своих интересах».

Хислоуп интересовал Боливара в первую очередь как источник финансовых поступлений — тот выделял ему время от времени небольшие суммы. Он также постоянно просил помощи у Британии. Однако губернатор острова герцог Манчестерский не только избегал встречи с Боливаром, но даже не отвечал на его письма. Маркиз Уэлсли поступал так же. Британское правительство не желало конфликтовать с возрождающейся Испанской империей ради дела, которое, судя по всему, было уже проиграно.

Боливар был подавлен и очень нервничал. Он умолял Хислоупа о поддержке и заявлял о готовности покончить жизнь самоубийством: «Теперь у меня нет ни гроша. Я вынужден продать даже то серебро, что привез с собой. Вы — моя единственная надежда. Отчаяние вынудит меня свести счеты с жизнью, чтобы избежать жестокого унижения, прося помощи у людей, чье сердце подобно куску золота. Не отказывайте мне в помощи. Мне нужно хоть как-то поддерживать свое существование. Я потерял все и не могу предложить никакого вознаграждения, поэтому прошу о помощи именно вас. Я буду благодарен вам до конца своих дней».

Находясь на острове, Боливар страдал от бездействия — он либо лежал в гамаке, либо играл в шахматы со своими приближенными. Испанские власти по крайней мере трижды организовывали покушения на его жизнь. Несколько попыток отравить Боливара закончились неудачно. После этого его слуга однажды ночью нанес несколько ударов ножом одному из телохранителей Боливара, который спал в гамаке хозяина. Слуга был уверен, что в гамаке спит Боливар. К тому же Боливару постоянно угрожали выселением из пансиона.

Некоторое облегчение принесла Боливару встреча с Хулией Кобьер, креолкой из Доминики. Она только что пережила неудачный роман. Они потянулись друг к другу, как это иногда бывает между двумя отчаявшимися людьми. Боливара весьма привлекало и богатство Хулии. Благодаря ее опеке настроение Боливара начало улучшаться. Он приступил к написанию своего самого знаменитого произведения «Ответ одного южноамериканца кабальеро с этого острова», известного также как «Письмо с Ямайки», адресованное анониму (на самом деле оно предназначалось Максвелу Хислоупу). «Письмо с Ямайки» вызвало интерес мировой общественности. Написанное хорошим языком, оно насквозь было пропитано столь характерным для Боливара мистицизмом. В нем также проявилась значительная эволюция взглядов Боливара. «Письмо с Ямайки» начинается с яростного обвинения европейских союзников, отказавших в помощи Боливару. «Неужели Европа не понимает своих собственных интересов?» — удивлялся он. Далее Боливар утверждал, что Испания получит серьезные выгоды от развала империи, основанной на «сомнительной торговле и поборах далеких, враждебно настроенных народов»: «Европа сама политическими средствами должна подготовить и провести отделение Южной Америки. Это необходимо не только для установления равновесия в мире. Это единственный законный и безопасный способ обрести коммерческую базу по эту сторону океана… Это освободит половину мира, и Вселенная обретет равновесие… За свою помощь Великобритания могла бы получить провинции Панама и Никарагуа, сформировав таким образом центр мировой торговли в районе каналов, соединяющих два великих моря. Это сократило бы огромные расстояния и утвердило бы контроль Британии над мировой торговлей».

Идея Боливара о единой Американской республике со столицей в Мехико была мертворожденной. А вот его прогноз о том, что Испанская и Португальская империи развалятся, а на их месте появится пятнадцать независимых республик, оказался вполне реалистичным. Невероятно точно Боливар предсказал, что в Мексике и Бразилии монархии и деспотии будут сменять друг друга. В Чили, по его мнению, установится более устойчивое правление, а Перу будет страдать от постоянных общественных потрясений, потому что в стране все зиждется на «двух элементах — золоте и рабах. Оба они враждебны справедливому либеральному правлению. За золото можно купить все, рабы же продажны по природе. Душа раба не может оценить узаконенной свободы. Она либо поднимается для свирепого бунта, либо остается послушной в цепях».

Боливар мечтал о единой республике, включающей в себя Венесуэлу и Новую Гранаду. Правительство этой республики должно быть выборным — на основе имущественного ценза, сенат — наследственным, законодательный орган тоже должен избираться на тех же принципах. Взгляды Боливара были республиканскими и антимонархистскими. Монархии, по его мнению, деспотичны и склонны к самовозвеличиванию. Демократические же методы правления нужно применять ограниченно, так как Южная Америка еще не готова к этой форме правления, считал Боливар.

«Мы находились в положении рабов — не в смысле обращения с нами, а по уровню развития. Мы не принимали никакого участия в решении наших собственных дел. У нас нет никаких знаний об управлении и руководстве государством. На самом деле мы — взбунтовавшиеся рабы, не имеющие ни знаний, ни опыта для того, чтобы быть руководителями, дипломатами, судьями и законодателями. Для того чтобы управлять своими государственными делами, нам следует прежде всего изучить основы формирования государства и способы управления им.

Представительное правление не соответствует нашему характеру, традициям и тому уровню, на котором мы сейчас находимся… Наши сограждане не развили в себе тех талантов и политических качеств, которые отличают наших северных братьев (Соединенные Штаты Америки). Политическая система, не подходящая к нашим условиям, может погубить нас. К тому же, к сожалению, нами руководят пороки, привитые нам испанцами и усиленные честолюбием и жадностью».

Совершенно ясно, что в этих рассуждениях Боливара проявился его страх перед толпой и восстаниями чернокожих и льянерос в Венесуэле. Именно этим обстоятельством объясняется возникновение идеи доброжелательного абсолютизма, которая окажет значительное влияние на политические системы в Латинской Америке в течение следующего столетия.

По той же самой причине Боливар отверг идею федерализма, провозгласив необходимость централизованного управления. «Не используйте лучшую систему правления. Используйте ту, что наиболее эффективна в данных условиях», — призывал Боливар.

На конгрессе в Панаме Боливар вновь заговорил об объединенных нациях Латинской Америки: «Было бы замечательно, если бы Панама стала для нас чем-то вроде греческого Коринфа. С Божьей помощью когда-нибудь мы сможем созвать там грандиозную ассамблею представителей наших республик, королевств и империй, которые будут обсуждать наши проблемы или вопросы войны и мира». Затем он таинственно прибавил: «Кетцалькоатль, пернатый змей мексиканских легенд, Меркурий и Будда Южной Америки, однажды вернется».

«Предчувствия говорят нам, что он скоро вернется. Можете ли вы представить, что произойдет, если среди людей окажется некто, похожий на Кетцалькоатля, Будду леса?.. Крепкая связь с этими корнями обязывает нас сбросить владычество испанцев, выгнать войска и приспешников коррумпированной Испании с нашей земли и установить могущественную империю с самостоятельным правительством и хорошими законами. Пророк Анауака Кетцалькоатль принесет нам великие перемены. Это божество едва знакомо мексиканцам, а там, где его знают, воздают ему недостаточно почестей. Что ж, это участь всех поверженных, даже если они боги…»

Это невразумительное высказывание на самом деле лишь подтверждает, что во взглядах Боливара произошли большие изменения — теперь его занимала идея человека, ведомого судьбой, — личности, которая способна изменить историю и руководить целыми нациями. Эта идея впоследствии будет заимствована идеологами каудильизма, омрачившего на многие годы жизнь на континенте.

Боливар разделил мир на прогрессивный либеральный союз Британии и Соединенных Штатов Америки и реакционный союз Испании, Австрии, Пруссии и теперь еще и Франции. Боливар предвидел и будущее собственного народа. Он писал издателю «Письма с Ямайки»: «Испанцы после многочисленных неудач в Венесуэле все-таки отвоевали ее. Армия генерала Морильо завершила подчинение страны. Казалось бы, независимость потеряна навсегда, если бы не одно обстоятельство: освобожденные рабы, сделавшие так много ради победы роялистов, перешли на сторону борцов за независимость, которые не обещают им абсолютной свободы, как испанцы. Теперь героями независимости стали партизаны Бовеса, а не белые креолы, которые никогда до конца не понимали наших благородных целей».

Когда Боливар писал это, он просто хотел, чтобы так было. Он верил, что сможет переманить головорезов Бовеса на свою сторону. Морильо разрушил их надежды, восстановив старую социальную систему и собственнические права и сохранив рабство. Силы, совершившие кровавую социальную и расовую революцию в Венесуэле и маскировавшиеся под реставрацию испанского господства, теперь были уничтожены самой империей. Боливар предполагал взять в свои руки неконтролируемые войска, разрушившие его независимое государство, и направить их против того самого страшного смерча, который вышиб его из седла. Это был блестящий план.


В начале декабря 1815 года судьба опять сыграла с Боливаром злую шутку. Он получил предписание защищать Картахену, осаждаемую испанцами. Обрадовавшись тому, что в нем опять есть нужда, Боливар оставил Хулию и на корабле отправился на материк. Уклоняясь от испанских военных кораблей, корабль Боливара приближался к берегу, но вдруг стало известно, что Картахена уже пала. Люди, оставившие город, бежали на Гаити. Боливар отправился на остров Эспаньола, западную половину Гаити. И здесь фортуна улыбнулась ему. В порту его встречал президент Гаити Александр Петион. Рабы, освобожденные им, выдворили Наполеона и создали независимую республику. Петион восхищался «Письмом с Ямайки».

На Эспаньоле Боливар встретил также богатого еврейского купца из Кюрасао Луиса Бриона, с которым имел переписку. Брион поддерживал идею независимости. В его распоряжении было большое количество кораблей, включая корвет с двадцатью четырьмя орудиями и небольшой фрегат. Наконец-то Боливар получил в свое распоряжение военные корабли и мог передвигаться по морю. Богатый англичанин Роберт Сатерленд также предложил свою помощь Боливару.

Вместе с беженцами из Картахены сюда добрались немало бывших офицеров Боливара, среди них и Карлос Сублет, который когда-то был секретарем Миранды. Сублет прибыл со своей матерью и двумя сестрами. Одна из них, Исабель, красавица с длинными рыжими волосами, стала любовницей Боливара. Появились также и старые враги Боливара, в том числе «верховный вождь» Мариньо, красивый и болтливый Пиар, неграмотный дикарь Бермудес и Мариано Монтилья — бывший друг Боливара, теперь поддерживавший его недруга Кастильо. Среди прибывших были и Грегор Макгрегор, шотландский путешественник, одетый в килт и не выпускающий из рук волынку, а также французский наемник Дюкудре-Хольстейн, описавший триумфальный въезд Освободителя в Каракас. Однако через два месяца постоянных распрей с Боливаром он покинул остров. Позже Дюкудре-Хольстейн напишет злобные воспоминания, в которых расскажет о своих отношениях с Боливаром.

Когда возникла идея назначить Боливара верховным главнокомандующим военной экспедиции в Венесуэлу, многие выступили против. Но Брион поддержал кандидатуру Боливара. Без кораблей Бриона эта экспедиция в Венесуэлу не могла бы состояться. Подготовка к отплытию шла медленно и неорганизованно. На семи судах должно было отплыть триста человек, туда же погрузили снаряжение и артиллерию. Взяли с собой и многих офицерских женщин. Боливар был возмущен тем, что ему не позволили дождаться верную Хосефину Мачадо, сеньориту Пепа, и ее мать, которые хотели присоединиться к экспедиции.

В марте 1816 года экспедиция начала свой путь в Венесуэлу. Надев парадный мундир, Боливар произнес торжественную речь перед своими солдатами, сравнив их со спартанцами. Главные противники Боливара — Монтилья и Бермудес остались на острове. Позднее Монтилья уехал в Соединенные Штаты.

Небольшая флотилия Боливара достигла острова Маргарита, контролируемого Арисменди. Там он вновь провозгласил Венесуэлу независимой, а затем, набрав еще немного рекрутов, отправился на материк. Боливар захватил порт Карупано всего за два часа, не потеряв при этом ни одного солдата. Мариньо и Пиар были посланы на восток, чтобы обеспечить поддержку экспедиции. Вскоре они поняли, что местные жители враждебно к ним относятся и скрываются в глубине материка. Мариньо и Пиар решили не возвращаться под командование Боливара и последовали за ними. Боливар прибыл в небольшой порт Окумаре, за Гуайрой. Он надеялся, что сможет нанести удар в тыл испанцев.

Боливар отправил большую часть своих людей под командованием Сублета и Макгрегора в глубь материка, но они оказались отрезаны основными силами испанской армии, прибывшей в Валенсию. Когда это стало известно, корабли вышли в море, оставив Боливара с небольшой группой солдат, снаряжением и оружием. Агент-провокатор по имени Алсуру распространил слух, что Боливар побежден. Но в последний момент его все же подобрал небольшой корабль. На нем Боливар отправился на восток, подальше от армии Морильо. В Ла-Гуайре Боливар намеревался объединиться с Мариньо.

Сублет и Макгрегор, хотя и оказались в изоляции, все-таки сумели избежать ловушки. Пройдя сотни миль, они объединились с Пиаром, который на востоке рекрутировал отступивших главарей льянерос. Макгрегор одержал победы над Моралесом в Арагуа, над Себастьяном-де-лос-Плейесом и Кебрада Хондой при Ла-Виктории. Затем он объединился с Пиаром в Барселоне. После победы при Хункале они поссорились, и Макгрегор покинул страну.

Вместо того чтобы отправить Хосефину и ее мать в Гуирию, Боливар, совсем не веривший в свой успех, отправил их на корабле на север. Он решил, что так будет безопаснее. Прибыв в Гуирию в августе в надежде объединиться с войском Пиара, Боливар узнал, что с Гаити приехал Бермудес, который настраивает против него Мариньо и распространяет слухи, будто Боливар хочет сдать Гуирию испанцам. На улицах собрались толпы народа. Люди кричали: «Долой диктатора!», «Смерть Боливару!» Он пытался объясниться, но на него обрушился град камней. Боливар вынужден был ретироваться на побережье. Бермудес хотел захватить Боливара, но тот скрылся на корабле. Разгневанный Бермудес собрался прыгнуть за ним в воду, но его удержал один из его офицеров, а толпа все швыряла вслед камни.

Боливару уже в четвертый раз пришлось с позором покидать материк. На этот раз он был обманут своими же офицерами. Операция по завоеванию Венесуэлы была не продумана и не имела четкого плана. «Банда преступников, — с презрением писал об этом Моралес, — поверившая в то, что ей принадлежит Венесуэла, рассеялась как дым». Униженный своими же сторонниками, Боливар вовсе пал духом. Этот великий человек рисковал своей экспедицией только ради того, чтобы любовница успела присоединиться к нему. Он потерял уважение своих сторонников и уже не представлял угрозы для врага.

Предвидя гнев Петиона, Боливар прибыл на Гаити, но был на удивление тепло принят. Петион и Сатерленд даже предложили финансировать новую экспедицию, но Боливар больше не желал рисковать репутацией. Брион, прибывший со своим небольшим флотом, уговаривал Боливара попробовать еще раз. Арисменди с острова Маргарита умолял его сделать это. Группа местных повстанческих лидеров направила к Боливару своего эмиссара Франсиско Сеа с просьбой вернуться. Сеа также встретился с Петионом и сказал ему: «В Венесуэле еще есть настоящие патриоты. Страна живет надеждой, но человек, способный превратить эту надежду в реальность, покинул ее. Армия обратила свой взор на генерала Боливара».

ГЛАВА 10 ОРИНОКО И ЛЬЯНОС

31 декабря 1816 года Боливар вернулся в Барселону. Тогда он еще не знал, что больше никогда не покинет материк. Он объявил себя главнокомандующим и объединил свои войска с партизанской армией Сарасы. Вместе они двинулись на Каракас. Войско дошло до Кларинеса, но было обстреляно артиллерией и вернулось в Барселону.

В отчаянии Боливар обратился с письмом к своему давнему противнику Мануэлю Пиару, он писал, что возникла опасность сдачи Барселоны врагу. Однако Пиар вовсе не желал помогать Боливару. Он даже хотел, чтобы Боливар проиграл. Тогда Пиар смог бы занять место Освободителя. Один из современников оставил описание Пиара: «Молодой, среднего роста, с воинственным выражением лица, храбрый, импульсивный, действует не задумываясь, у него четкие представления о вещах, держится надменно, у него до такой степени свирепый характер, что иногда ему приходится извиняться перед подчиненными, которых он оскорбил». Говорили, что Пиар — незаконный сын одного из креольских аристократов, а несчастный Мануэль Рибас, обезглавленный два года назад, — его брат по отцу. Возможно, из-за этого Пиар ненавидел Боливара. Он считал, что в поражении, которое привело к смерти его брата, повинен именно Боливар. Относительно происхождения Пиара ходили и другие слухи. Некоторые считали его незаконным сыном бразильского принца Карлоса де Брагансы, другие говорили, что Пиар — отпрыск знатного венесуэльца и чернокожей рабыни.

Итак, Пиар решил оставить Боливара на произвол судьбы. Огромная армия Морильо приближалась к Барселоне. Из Пуэрто-Кабельо вышла флотилия. Она должна была отрезать Боливару путь к отступлению через море. Испанцы атаковали, и Боливар со своими людьми отступил к центру Барселоны. На улицах города завязались рукопашные бои. Барселона вновь была разрушена и усеяна трупами.

Когда по приказу Мариньо на помощь подошла армия под командованием Бермудеса, который также был настроен против Боливара, казалось, что битва уже проиграна. Мариньо опасался, что падение Барселоны неизбежно приведет к сдаче Куманы — цитадели, где он сейчас находился. Бои приобрели еще более ожесточенный характер. Постепенно патриоты стали теснить испанцев и в конце концов выбили их из города.

Боливар на коне подъехал к Бермудесу и со словами: «Я хочу обнять Освободителя» — распростер объятия. Простодушный и эмоциональный увалень Бермудес охотно обнялся с Боливаром, но пока оставался верным Мариньо.

Боливар попал в трудное положение: испанские войска в несколько раз превосходили его собственные, и к тому же они постоянно получали подкрепление. Путь вперед был закрыт. От моря Боливар также был отрезан. Единственным выходом было объединение с войсками Пиара в горах Гайаны, но Боливару не очень хотелось делать это. Он опасался своего давнего недруга.

Из Барселоны по реке Ориноко Боливар отправился на юг. Его сопровождали всего пятнадцать офицеров. Это было смелое решение. Боливар хотел на время скрыться в самых отдаленных и диких районах Венесуэлы, чтобы потом вновь начать борьбу с испанской военной машиной. Это было все же лучше, чем возвращаться в ссылку на Карибские острова.

Для защиты Барселоны Боливар оставил четыреста человек под командованием генерала Фрейте. Испанцы наступали на город. На этот раз войско Мариньо встало лагерем всего в тридцати милях от города, но Мариньо отказался прийти на помощь защитникам города. Испанцы наголову разбили остатки войск патриотов. Они истребили около тысячи человек, включая женщин, детей и больных. Морильо приказал «жечь города, отрубать головы жителям, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков, опустошать страну; когда-то мирный фермер превратился в свирепого воина, тупо исполняющего волю злого мстительного короля».

Лейтенант Бермудес был настолько поражен действиями, вернее, бездействием Мариньо, что решил последовать за Боливаром.

На востоке почва для Боливара была до некоторой степени подготовлена самим Пиаром. Тщеславный, властолюбивый Пиар был замечательным полководцем и почти не уступал Боливару. Подойдя с севера, Пиар приготовился к нападению на город Ангостура, расположенный на реке Ориноко. В его распоряжении имелись всего лишь горстка солдат и около двух тысяч рекрутов, набранных им в отдаленных районах Гайаны. Большинство рекрутов были индейцами. Они были почти раздеты и вооружены только луками и стрелами. Продвигаясь к городу Гайана вниз по Ориноко, Пиар напал на миссию монахов-капуцинов на реке Карони. Он реквизировал у них продукты и снаряжение, а самих монахов приказал убить. Пиар действовал так же безжалостно, как испанцы.

На окраине Ангостуры, на открытой равнине, Пиар вступил в бой с полуторатысячным хорошо вооруженным войском испанцев под командованием генерала Ла-Торре. У них имелись мушкеты. У Пиара же было всего около пяти сотен винтовок. Остальное оружие его армии состояло из бамбуковых копий, луков и стрел. Битва была ожесточенной, но военное искусство Пиара оказалось сильнее испанских мушкетов. Семьсот испанцев были убиты или взяты в плен. Ла-Торре бежал в Ангостуру. Пиар казнил пленных и начал осаду Гайаны и Ангостуры.

4 апреля 1817 года Боливар догнал Пиара в окрестностях Гайаны. В простой хижине они вели переговоры о будущем революции. Пиар только что одержал убедительную победу. Боливар же был убежден, что сила на его стороне. Недавно к нему присоединилось несколько сотен солдат, дезертировавших из армии Мариньо. Они пришли вместе с Бермудесом. В распоряжении Боливара был также большой арсенал оружия и флот, который, как планировалось, будет доставлять патриотам снаряжение по реке Ориноко.

Тем временем пришла весть, что испанцы послали на транспортных кораблях вверх по Ориноко большую армию хорошо обученных солдат для снятия осады с Ангостуры и Гайаны. Действия кавалерии Пиара оказались неэффективными против хорошо укрепленных испанских позиций. Сохранить достигнутое положение можно было только с помощью Боливара. Но ценой этой помощи должно стать признание лидерства Боливара. Он давно отошел от принципов «войны насмерть» и теперь укорял Пиара за то, что тот казнит пленных. Боливар присоединил и арсенал Пиара.

Ориноко — одна из самых больших рек на континенте, хотя и не такая большая, как Амазонка, — всего лишь четыреста ярдов в ширину. В верхнем течении, где находится Ангостура, река начинает сужаться, поэтому город и получил такое название («ангосто» — по-испански значит «узкий»), От истока Ориноко течет тысячу пятьсот миль по Серра-Парима, что на границе Венесуэлы и Бразилии. «Затерянный мир» этих горных плато, возможно, вдохновлял Конан Дойла. На самом деле Ориноко всего лишь одна из многих рек Южной Америки. Как гигантская змея, она ползет по стране, огибая Великую Саванну, через льянос — к жарким просторам своей дельты. Ориноко судоходна на протяжении сотен миль. Благодаря восточным ветрам вверх по реке ходят парусники. Вниз по реке корабли несет ее стремительное течение. На Ориноко процветает контрабандная торговля кожаными изделиями, скотом и лошадьми из льянос, практически неподконтрольная полиции Каракаса.

Гайана была одним из убогих тропических городов, заполненных контрабандистами и бездельниками. Ангостура находилась в двухстах пятидесяти милях вверх по течению реки. Впоследствии город переименовали в Сьюдад-Боливар. Элегантный испанский город стоял на самом краю льянос. Его мостовые были вымощены булыжником, дома были одноэтажными, с красными черепичными крышами. Следует упомянуть красивый кафедральный собор, просторный зал городского собрания и большую центральную площадь. Именно оттуда начался великий поход Боливара.

Пиар был верен своим обещаниям: Боливар отбыл вверх по Ориноко с его бесценным арсеналом. Около города Сан-Феликс, что стоит на полпути от Ангостуры в Гайану, он сосредоточил свои войска, состоявшие из неотесанных полуголых всадников-льянерос, индейцев, партизан и небольшого количества солдат регулярной армии, пришедших вместе с Бермудесом.

Армия Ла-Торре, напротив, состояла из дисциплинированных, опытных солдат, многие из которых принимали участие в войне за независимость Испании в 1808–1814 годах. Однако у Ла-Торре не было кавалерии, и он боролся с нерегулярными войсками на их собственной территории.

Уже в который раз Боливару угрожали со всех сторон. На севере Мариньо объявил о создании соединенных штатов Венесуэлы. Он созвал заседание правительства, на котором провозгласил себя главнокомандующим. Пиар, несмотря на внешнюю лояльность, все еще был настроен против Боливара и вынашивал планы его смешения. Мариньо не повезло. По возвращении из Новой Гранады основные силы испанской армии под командованием Морильо продолжили свой путь вниз по побережью — для объединения с тремя тысячами солдат, только что прибывших из Испании. Первоначально они были направлены на подавление восстания в Буэнос-Айресе. Мариньо был вынужден покинуть Куману. Он проиграл битвы при Карупано и Гуирии. Все побережье Венесуэлы, включая его восточную оконечность, находилось теперь в руках роялистов. Армия Мариньо была раздроблена. «Военные» корабли Бриона, прежде помогавшие Мариньо, теперь полностью подчинялись Боливару. Большинство сторонников Мариньо, включая молодого Хосе Антонио де Сукре, двинулись на юг для соединения с Боливаром. Теперь и сам Мариньо молил Бога о том, чтобы ему позволили служить в подчинении у Боливара. Освободитель решил дать ему еще один шанс.

Боливар приказал Пиару разделить свою армию и самому возглавить одно подразделение для осады Гайаны. Остальные солдаты под командованием Бермудеса должны были осаждать Ангостуру. Через несколько недель Пиар подал в отставку. Боливару он написал, что едет поддержать революцию в центральных районах страны. На самом деле он решил скомпрометировать Боливара, обвинив его в своем смещении якобы из-за происхождения. (Пиар был мулатом.) Офицер, которого Пиар пытался подкупить, докладывал, что тот сказал ему: «Я стал командующим армией благодаря своему оружию и удаче, но я мулат и не могу управлять республикой. Мне известны секреты нынешнего правительства. Клянусь честью, что верну свободу тем тысячам невинных людей, которые проливают кровь, все больше и больше заточая себя в рабство. Я дойду до Матурина, а если будет надо, пойду и на край света, чтобы встать во главе тех, кто нуждается в помощи».

Это был открытый призыв к восстанию. Группа поддерживающих Боливара местных военачальников погрязла в личных дрязгах. Приказы не выполнялись. Командиры своевольно оставляли свои посты. Этому следовало положить конец. Это была борьба не только за лидерство в революционном лагере. Пиар хотел стать чем-то вроде нового Бовеса, лидером темнокожих — в противовес чистокровному креолу Боливару. Пиар пытался сместить Боливара на посту главнокомандующего, используя расовые противоречия. Он грозил развязать гражданскую войну в стане патриотов, погубить дело, ради которого было пролито так много крови. Боливар решил пойти тем же путем, что и Пиар. Необходимо было оставить все эмоции и действовать хладнокровно и рассудительно. Боливар тщательно продумал свои действия против Пиара. Для начала послал вслед за ним свои войска. Затем выпустил для солдат Пиара листовки, в которых гневно осуждал его действия:

«Грязный заговор, организованный генералом Пиаром, преследует гнусную цель — спровоцировать братоубийственную войну, во время которой жестокие убийцы будут истязать невинных детей, беззащитных женщин и стариков только потому, что у них светлая кожа… Генерал Пиар нарушил закон. Он организовал заговор против Республики, отказавшись подчиняться законному правительству. Он применил силу, дезертировал из армии как последний трус. Он поставил себя вне закона. Уничтожить его — наш долг, и тот, кто уничтожит его, — сделает доброе дело».

27 июля солдаты Боливара настигли Пиара и разоружили его эскорт. Пиара привязали к лошади, как простого преступника, и привезли в штаб Боливара. Его приговорили к смертной казни через расстрел. Но Боливар решил пока сохранить Пиару его воинское звание и отложил исполнение приговора. Он надеялся, что вскоре падет Ангостура. Это станет прекрасным поводом для свершения публичной казни над Пиаром. А тем временем Боливар и Бермудес продолжали осаждать города Ангостура и Гайана.

Происхождение и внешний облик Боливара мешали ему стать естественным лидером неотесанных льянерос. Боливар понял, что ему необходимо преодолеть эту препятствие. Дабы завоевать симпатии льянерос, он использовал два способа. Во-первых, он оставался самим собой — аристократом. Во-вторых, он решил преуспеть во всем, что так ценят льянерос. Боливар стал проводить много времени в компании своих солдат. Он сидел с ними у костра, слушая гитару и распевая песни. Он спал в гамаке или на земле. Но при этом каждый день брился, принимал ванну, в которую обязательно добавляли одеколон, и чистил зубы. Он сам кормил и чистил свою лошадь. Льянерос придавали уходу за лошадьми особое значение. Красивая, ухоженная лошадь — гордость любого льянерос.

«Он был в постоянном возбуждении, — писал о Боливаре один из свидетелей тех событий. — Наблюдая за ним, можно было подумать, что он сумасшедший. По лесным тропинкам он ходил быстро или бегал. Он даже прыгал, стараясь оставить позади своих офицеров, предлагал им посоревноваться в прыжках. Он сильно раскачивался в гамаке, пел, быстро говорил и читал вслух стихи по-французски. Иногда он вел себя вызывающе и даже сквернословил, когда находился среди близких друзей. Но когда приближался кто-то незнакомый, Боливар превращался в молчаливого моллюска».

Две истории, рассказанные самим Боливаром, дают более полное представление о его личности — тщеславной и властной. Боливар понимал, что только эти качества могут привлечь к нему людей, потому что производят на них впечатление. Расположение людей было необходимо ему — чтобы победить…

«Я вспоминаю один случай. Это был поступок сумасшедшего, хотя не думаю, что многие поступили бы иначе. Однажды я купался в Ориноко с офицерами своего штаба. Полковник Мартель заявил, что плавает лучше всех. Я сказал, что это не так. Мартель рассердился и вновь повторил, что плавает лучше меня. В ста пятидесяти ярдах от того места, где мы плавали, находились затопленные канонерские лодки. Я сказал Мартелю, что со связанными руками смогу доплыть до этих лодок быстрее, чем он. Все запротестовали — никто не хотел, чтобы мы соревновались. Но меня уже ничто не могло остановить. Я сбросил одежду и приказал генералу Ибарра связать мне руки за спиной. Я бросился в воду и со всей силы поплыл к лодкам. Мартель последовал за мной, но я приплыл раньше. Генерал Ибарра боялся, что я утону. Он приказал двум хорошо плавающим офицерам плыть мне на помощь, но в этом не было необходимости. Этот эпизод подтверждает мою настойчивость и силу воли, которую никто не в силах сломить. Только вперед, ни шагу назад — вот мой девиз. Только поэтому я достиг успеха и сумел совершить невероятные поступки».

И еще один эпизод из жизни Боливара, описанный им самим:

«Я помню, как в 1817 году, когда мы были в Ангостуре, я отдал свою лошадь одному из своих помощников — генералу Ибарра, чтобы он отвез мой приказ на фронт. Лошадь была крупной и очень быстрой. Прежде чем оседлать ее, Ибарра сказал одному из командиров, что сможет встать на спину лошади и, перевернувшись, прыгнуть через ее голову. И он действительно сделал это. Как раз в этот момент я и появился. Я сказал Ибарре, что не вижу в этом ничего особенного. Чтобы доказать это, я тоже прыгнул, но опустился на шею лошади и ударился таким местом, что неловко говорить.

Я прыгнул во второй раз, но тоже неудачно и ударился еще больнее. Однако это не остановило меня. Прыгнув в третий раз, я все-таки перевернулся через голову лошади. Я понимал, что это был сумасшедший поступок, но не хотел, чтобы кто-нибудь сказал, что я уступаю своим офицерам в ловкости или что кто-то может сделать то, чего не могу я. Уверяю вас, что это имеет большое значение для человека, который командует другими людьми. Командир должен всегда демонстрировать свое превосходство перед теми, кто обязан его слушаться. Это единственный способ поддерживать собственный престиж для тех, кто занимает первые места в обществе, а также для того, кто командует армией».

Такое поведение опасно, но жизнь невозможна без риска. Вот еще один отрывок, на этот раз из О’Лири:

«Когда шла осада Ангостуры и Старой Гайаны в 1817 году, Боливар расположил свой штаб в Касакоиме, что в трех лье от Гайаны… у одного из притоков Ориноко, примерно в лье от самой реки. Боливар приказал построить там баркасы. Руководить работами назначили Арисменди. Боливар посещал строительную площадку каждый день.

Один из дезертиров сообщил об этом испанцам, расположившимся в форте Старой Гайаны. Испанцы послали на место строительства отряд пехоты и кавалерии. Они были убеждены, что без труда смогут захватить Боливара в плен. Спешившись, Боливар в сопровождении Сублета, командующего штабом Арисменди, Торреса, нескольких помощников и полевых офицеров инспектировал канонерские лодки. В это время появились испанцы. Все, кроме Торреса, бросились в воду и поплыли к противоположному берегу притока Ориноко. Торрес с несколькими солдатами прорвался в Касакоиму и сообщил о нападении. На помощь генералам немедленно был выслан отряд, но враг отступил, захватив с десяток лошадей и построенные баркасы.

Среди тех, кто бросился в воду, был и Арисменди. Он смело пошел по мелководью, но, когда достиг глубины, начал тонуть. Его спас слуга. Едва Арисменди выбрался на берег, Боливар спросил его, почему он бросился в воду, не умея плавать. Арисменди ответил: „Я шагнул бы даже в раскаленный свинец, чтобы не попасть в руки к врагу“.

Дионисио, слуга Арисменди, был последним, кто достиг безопасного берега. Он тащил с собой огромный нож, несмотря на советы окружающих бросить его. Боливар поинтересовался, почему он захватил с собой нож, а не что-то более ценное. Слуга ответил: „Я подумал, что если его высочество захватят испанцы, то смогу убить его этим ножом“».

После двух месяцев осады наконец появился Брион со своим небольшим флотом. Он блокировал Ориноко, отрезав от продовольственных припасов испанские гарнизоны в Гайане и Ангостуре. Ла-Торре вместе со своими войсками и сотнями мирных жителей пытался спуститься вниз по реке на ветхих лодках. Их перехватила флотилия Бриона. Примерно треть пытавшихся убежать были схвачены, и лишь немногим удалось достичь устья Ориноко.

Боливар расположил свой штаб в Ангостуре. 11 октября на главной площади рядом с кафедральным собором выстроился взвод солдат. Шли приготовления к казни Пиара. Вот отрывок из воспоминаний свидетеля этих событий: «Приблизившись к месту казни, которое находилось в футе от знамени Батальона Чести, (Пиар) с презрением выслушал смертный приговор. Одну руку он держал в кармане, шаркал правой ступней и все время смотрел по сторонам. Он не хотел, чтобы ему на глаза надевали повязку, и дважды срывал ее. Когда ему завязали глаза в третий раз, Пиар разорвал на груди рубашку, обнажив грудь, и так принял казнь».

Боливар отказался присутствовать на казни, но наверняка слышал выстрелы из своей резиденции. В этот период он уже был довольно сдержанным и гуманным человеком, разумеется, в сравнении с Пиаром, который хладнокровно казнил сотни заключенных и жестоко расправился с монахами-капуцинами.

Следующий этап операции был перенесен в Лондон. Боливар приказал Луису Лопесу Мендесу, своему неофициальному послу в Лондоне, который жил в старом доме Миранды на Графтон-Вей, рекрутировать британцев для участия в войне за независимость в Южной Америке. Он послал войска разгромить оставшиеся роялистские укрепления вдоль реки Ориноко. Он выпустил директивы для пяти различных повстанческих армий, теперь боровшихся против испанцев. Армия Урданеты шла вдоль Ориноко. Бермудес со своим войском находился в Кумане, в центре страны, Монагас — на севере, в Матурине, Сараса — в восточных льянос, Мариньо — в Кариако.

Боливар вступил в контакт с человеком, чье имя было почти так же популярно, как и его собственное. Он наводил ужас на испанские войска, которые теперь были заперты в северных горах Венесуэлы. Этого человека звали Хосе Антонио Паэс. Он был независимым командующим антиправительственными силами в восточных льянос.

Рекруты британского легиона, или, как его называли в Венесуэле, батальона Альбиона, сыграли значительную роль в войне за независимость Венесуэлы. Девизом батальона были слова «Победить или умереть». Французский наемник Дюкудре-Хольстейн, знавший Боливара по Каракасу и Ямайке, находился теперь в Лондоне. Он помогал Луису Лопесу Мендесу набирать солдат в батальон. Сеа, советник Боливара по гражданским делам, известный мадридский ботаник, был официальным руководителем этой операции. Он должен был найти источники финансирования для содержания наемников. О’Лири рассказал такую историю: «Когда Сеа приехал в Лондон, его окружили биржевые дельцы и авантюристы, извлекавшие выгоду из растущего кредита Колумбии. Они предлагали сделать заем. У Сеа не было инструкций или рекомендаций на этот случай. Он взял инициативу на себя и получил первый заем в два миллиона фунтов стерлингов. Боливар был возмущен, узнав об этом. Сеа не оправдал его доверия. Боливар опротестовал заем и потребовал отозвать Сеа из Лондона».

Тремя главными действующими лицами в этом предприятии были: Грегор Макгрегор, бывший герой Окумаре и Хункаля, женившийся на племяннице Боливара; Джон д’Эверу, ирландец из Америки, и полковник Джеймс Инглэнд. Эти люди знали, что после окончания наполеоновских войн Лондон и Дублин были заполнены демобилизованными солдатами без гроша в кармане. Они охотно верили обещаниям. Им сулили большие деньги, прекрасное обмундирование и быстрое продвижение по службе. Помимо солдат в Лондоне также было много довольно дешевого военного снаряжения. Уильям Уолтон, пресс-агент Мендеса, говорил рекрутам, что война в Венесуэле почти выиграна, что там богатые земли и что они получат большие земельные наделы в собственность. Вслед за мужьями на обещанные им земли отправились женщины и дети.

Макгрегора многие считали сумасшедшим, но он действовал весьма прагматично и сумел извлечь выгоду из этого дела, впрочем, как и другие рекрутеры. Макгрегор организовал ряд экспедиций в Америку за свой счет, включая осаду Фернандины на побережье Флориды, Портобелло в Панаме и Риоачу в Колумбии. В ходе этих экспедиций он покидал своих рекрутов и уезжал с награбленным имуществом. Из двух тысяч двухсот человек, уехавших с ним, включая сто женщин и сорок детей, вернулись только двое, не считая самого Макгрегора. Он был осужден, отсидел во Франции в тюрьме срок за мошенничество и вернулся в уже независимую Венесуэлу. Его произвели в генерал-майоры и назначили хорошее денежное обеспечение. Через шесть лет после этого он умер.

Д’Эверу хорошо заплатили за его участие в наборе рекрутов для батальона Альбиона. Потом во главе Ирландской дивизии, состоящей из тысячи человек, его направили на кораблях в Южную Америку. С плохим снаряжением и почти без провианта они добрались до острова Маргарита. Арисменди, контролировавший остров, сам нуждался в пище и оружии и потому отказался принять людей Д’Эверу. Легионеры отправились обратно, многие из них умерли от тифа в течение месяца. Боливар послал Урданету, который ненавидел Арисменди, руководить этим батальоном. Один желчный британский обозреватель написал об этом: «Урданета был маленьким, бледным, женоподобным рабом праздности. Он был медлителен и не отличался умом. Трудно себе представить более некомпетентного руководителя. В нем не было ничего привлекательного. Твердости, необходимой для командира, в нем не стоило даже искать. Жалкий сластолюбец, он выезжал на поле боя с двумя любовницами, с утра до вечера валялся в гамаке. Он был любителем женщин и сигар».

Брион наконец-то прибыл со своей флотилией, чтобы забрать некоторых из рекрутов на корабль, плывущий по Ориноко. Тем временем оставшиеся легионеры присоединились к восставшим войскам в Колумбии и вместе с ними освобождали долину Магдалены от испанцев. Они также сожгли восставший город Риоача.

Основная часть британских рекрутов была передана под командование лейтенанта Густава Хиппсли, дослужившегося потом до полковника. Хиппсли был неплохим солдатом, но не переносил тягот жизни и отсутствия хорошей еды в Венесуэле. В декабре 1817 года рекрутов разместили на пяти кораблях. Один из этих кораблей, «Индия», затонул во время шторма вместе со всеми, кто был на борту. Способности полковника Инглэнда командовать людьми проявились во время бунта на корабле. Всего из Англии и Ирландии в эту экспедицию отправились около восьми тысяч человек. В экспедиции участвовали также итальянцы, французы и батальон дисциплинированных ганноверцев.

Когда корабли достигли Вест-Индии — Гаити, Тринидада и Гранады, — там их встретили почти враждебно. Им рассказали, что Венесуэла — неразвитая, бедная страна на окраине диких джунглей. Они слышали о жестокости тамошних жителей, о голых индейцах и диких нравах. Им сказали, что Освободитель — сумасшедший садист. На островах многие отряды сокращались численно из-за дезертирства. Немало рекрутов умерло от оспы, желтой лихорадки, тифа, малярии и дизентерии. На Гаити батальоны под названием «Первая винтовка» и «Артиллерийские бригады» были расформированы. Другая группа рекрутов, в которую входили ганноверцы, прибыла на материк и была передана под командование Урданеты. В 1818 году они вновь захватили Барселону. По случаю победы была устроена настоящая оргия. Солдаты пили и мародерствовали. Ганноверцы поддерживали дисциплину, но из-за дезертирства и болезней их численность уменьшилась с тысячи до двухсот тридцати трех. Легионеры были в ужасе от увиденного — их поразили жестокость и насилие. Неизвестный морской офицер так вспоминал о тех днях:

«Испанцы вели себя очень жестоко. Они убивали и убивали, пока не отправили на тот свет всех жителей в количестве тысячи трехсот человек. Я и все остальные британцы, насколько это было возможно, держались в стороне от этого. Я и мои братья офицеры и моряки получили строгий выговор за то, что не принимаем активного участия в резне. Генерал Брион, а потом генерал Урданета [sic] сказали нам, что раз мы несем военную службу в Венесуэле, то должны следовать их обычаям. Они настаивали, чтобы в будущем мы участвовали в убийствах пленных. Мы не ответили, но я видел в глазах моих соотечественников решимость никогда не подчиняться таким приказам».

Урданета решил повести своих солдат на Матурин через невысокий горный хребет.

«Все описания самых ужасных страданий не идут ни в какое сравнение с реальностью. Потоки были такими глубокими, течения такими сильными и быстрыми, что, переходя их вброд, ослабленные люди гибли, будучи не в состоянии противостоять этой силе. Потоки воды уносили человеческие тела. Подхваченные этим ужасным потоком, они неслись, наталкиваясь на стволы деревьев и камни, навстречу своей смерти. Вода окрасилась кровью.

Когда люди взбирались на горы, их промокшие ботинки соскакивали с ног. Здешние камни были очень острые. Голые ноги солдат атаковали мириады насекомых, называвшихся чегоес… Эти чудовища проникали в кожу человека, даже если она была здорова. Под кожей они размножались с такой быстротой, что, если их вовремя не удалить, могла наступить гангрена. На равнинах Матурина солдаты пили из луж. Некоторые из них стали добычей аллигаторов и ядовитых змей. Другие пострадали от скатов. Эти рыбы хватали солдат за икры ног и буквально вырывали куски из них. Те, кто выживал после этого, становились негодными к военной службе.

По прибытии на место рекруты обнаружили несколько разбросанных вокруг глиняных хижин. Госпиталь представлял собой два квадратных настила, лежащих прямо на земле и огороженных глиняными стенами… Грязь, болезни, голод — такова была награда за службу людям, покинувшим свои страны. Вот и расплата… Многие из них были помещены в самые плохие дома города, где их бросили на произвол судьбы».

Урданета говорил, что «шесть месяцев с такими людьми хуже, чем десять кампаний». У Мариньо солдаты служили храбро. Устав от нововведений, происходивших на островах Вест-Индии, дезертиры целыми группами начали прибывать на Ориноко. Их появление стало ключевым моментом в следующей кампании. Многие из этих офицеров сделались верными помощниками Боливара. Выжившим воинам батальона Альбиона пришлось пройти через многие испытания, они проявили мужество и выдержку и — победили. Генрих Мейер из Гамбурга бежал из конторы своего отца. Его насильно посадили на корабль, идущий в Венесуэлу. В Южной Америке он воевал вместе с Боливаром и закончил войну одним из самых заслуженных его офицеров и владельцем плантаций сахарного тростника.

Даниэль Флоренс О’Лири, чье имя уже не раз упоминалось, родился в Корке. В семнадцать лет он уже путешествовал на борту корабля «Принц» в составе только что сформированного отряда «Красные гусары Венесуэлы». Южноамериканские реалии шокировали его: «Раньше я почти ничего не знал о службе, на которую поступил. По прибытии в Ачагуас мое будущее не стало яснее. Варварские нравы, жестокость и насилие вызывали у меня отвращение. Пленные в большинстве своем были коренными жителями Америки. Скорее всего их вынудили служить испанцам. Почти ежедневно людей казнили группами по десять — двадцать человек. Проливая так много крови, патриоты экономили порох, который ценился значительно дороже человеческой жизни. Муки несчастных (пленников) усиливались и продлевались от того, что их казнили мечом. Палачами были в основном офицеры. Они проявляли удивительную ловкость в этом деле. Я часто видел, как голова казненного после первого же удара меча слетала с плеч. Наблюдавшие за этим креолы выражали свое удовлетворение громким смехом».

О’Лири прибыл в Ангостуру в марте 1818 года сразу после поражения Боливара под городом Эль-Семен. Карлос Сублет назначил его служить в почетном карауле генерала Хосе Ансоатеги. Вскоре О’Лири получил звание капитана. Он принимал участие в марше через Анды в июле 1819 года. После смерти Ансоатеги О’Лири стал адъютантом Боливара. Тогда ему было всего девятнадцать. Он сделался одним из близких друзей Боливара и женился на сестре генерала Сублета. После смерти Боливара О’Лири хотел написать его биографию, но опубликовал только собственные воспоминания. Они весьма подробны и интересны. О’Лири дает ясные и разумные оценки событиям, и это позволяет сделать вывод, что он вовсе не был восторженным поклонником Освободителя.


Боливар тепло встретил легионеров, прибывших в Ангостуру, и направил их в Сан-Фернандо. Там местные командиры нуждались в подкреплении. Легионеры получили лучшие наборы бракованной военной формы. У первого отряда «Красных гусар Венесуэлы» она была зеленой, алой и золотистой. У второго отряда гусар форма была светло-голубой, золотистой и алой, сливового цвета кивера и сапоги с ботфортами. Британцы обнаружили самого известного командира льянерос Хосе Антонио Паэса спящим под деревом. Хиппсли рассказывает, что Паэс был истощен, а изо рта у него шла кровь. Он только что своим копьем убил сорок испанцев в битве при Ортисе. Паэс радостно приветствовал британского командира Инглэнда. Военная форма британских военных вызвала у него восхищение, ведь льянерос сражались почти обнаженными. Вскоре Паэса назначили в почетный караул британцев. Англичане научили его произносить несколько фраз по-английски, а также пользоваться ножом и вилкой.

На первый взгляд Паэс ничем не отличался от Бовеса. Он родился в 1790 году в городе Курпа, что рядом с Арауре, между горами и льянос. Паэс был сыном бедного белого фермера. Еще мальчишкой он, защищаясь, нечаянно убил одного из ненавистных надсмотрщиков и сбежал в льянос. Там он работал на ранчо у бывшего чернокожего раба, ухаживал за скотом. Этот раб заставлял юного Паэса мыть ему ноги. Его профессиональные навыки (Паэс оказался прекрасным ветеринаром) позволили ему самому стать фермером. Он пользовался большим уважением окружающих. В 1810 году, когда Паэсу было двадцать лет, его заставили служить в армии испанцев. Паэс дезертировал, что было необычно для льянерос. Он присоединился к партизанскому отряду патриотов на восточных равнинах. Отряд, которым он командовал, совершил рейд на Барринас, где бойцы Паэса освободили из тюрьмы сто человек. Пока Бовес боролся против патриотов, Паэс сформировал независимую партизанскую группу в Ачагуас. Постепенно Паэс приобрел достойную репутацию.

Войско Паэса обычно передвигалось по ночам по бескрайним просторам. Это спасало всадников от жары и делало их передвижения незаметными. Днем пыль от копыт лошадей была видна за несколько миль, как и тучи насекомых, собиравшихся во время забоя скота. Паэс прекрасно ориентировался на местности. Он знал, где можно найти сухое место во время периода дождей, с легкостью мог найти источник воды в периоды засухи. Его люди в среднем преодолевали по шестьдесят миль в день верхом. При необходимости они могли появиться или исчезнуть с невероятной быстротой.

Паэс обычно носил голубую рубашку из грубой материи, плащ и широкополую шляпу. Как и Бовес, он был небольшого роста, коренастый, с невероятно большими плечами и мощной шеей. Его кожа была темной от загара, но голубые глаза и светло-русые волосы выдавали его европейское происхождение. Поскольку он проводил много времени в седле, его худые ноги стали походить на изогнутый лук. Спускаясь на землю, он становился неуклюжим, как моряк, только что сошедший с корабля. Паэс был умен, но неграмотен. Он ни разу не был в городе. По натуре Паэс — прирожденный лидер. Две типично испанские черты характера — мужественность и обаяние — были присущи ему в полной мере. Он вел такой же образ жизни, как и его солдаты. Он был очень воинствен. Сражаться было для него наслаждением. Он мастерски владел мачете и копьем. Во время боя с Паэсом иногда случались приступы эпилепсии. Тогда огромный негр Камехо, неотступно следовавший за ним, клал его на спину лошади и увозил в безопасное место. Камехо, всегда вооруженный мачете, был одновременно камердинером и главным телохранителем Паэса. Простые ковбои смотрели на приступы эпилепсии Паэса с религиозным экстазом. Паэс был грубым, жестоким человеком и не испытывал благоговения к человеческой жизни. Он любил рассказывать об одном случае из своей военной практики: «Однажды, тяжело ранив испанского офицера, я попробовал снять в него красивый пояс для патронов. Но испанец разразился проклятиями в мой адрес. Я посоветовал ему помолиться перед смертью и начал читать „Символ веры“, чтобы он мог повторять за мной. Но вместо молитвы испанец попытался вытащить из ножен свой кинжал. К счастью, я заметил это. Мое милосердие враз исчезло. Я был возмущен и не мог больше думать о спасении души раненного мной испанца. Одним ударом копья я освободил офицера от гнева, мучившего его больше, чем потеря крови».

Свирепые воины Паэса считали грабеж и насилие вполне естественными. Они не щадили своих врагов, хотя в армии Паэса все-таки не было тех зверств и садистских издевательств, которые так отличали армию Бовеса и Моралеса. Паэс, несмотря на грубость и низкое происхождение, был значительно гуманнее Бовеса. Позднее его назовут «наивным ребенком, обожествлявшим Боливара. Он оставался ребенком даже в своих преступлениях и восхищался всем, что блестело».

Потом этот неотесанный ковбой станет президентом Венесуэлы и ее диктатором на шестнадцать лет. В мирное время он будет править страной намного искуснее Боливара. Твердость, проницательность и реальный взгляд на вещи сделают Паэса заметным государственным деятелем на мировом политическом небосклоне. Он посетит Европу, будет с воодушевлением принят в Нью-Йорке, встретится с президентом Соединенных Штатов. Его будут называть «свирепым тигром холмов Пайяны и робким ягненком светских салонов».

Но все это в будущем. А пока его популярность росла вместе с армией, которая превращалась в огромную мобильную силу. Моралесу не хватало качеств руководителя. Когда испанские командиры попытались установить жесткую дисциплину в его войске, льянерос начали большими группами дезертировать. Они присоединялись к армии Паэса, с которой могли грабить испанцев.

К 1816 году Паэс уже командовал армией из десяти тысяч человек. В его армию входили даже почти голые индейцы, сражавшиеся в пехоте. У войска имелось около миллиона голов крупного рогатого скота и полмиллиона лошадей. Примерно сорок тысяч из них было потеряно в боях. Репутация Паэса укреплялась. Франсиско де Паула Сантандер, молодой командир повстанческого войска, расположившегося на границе с Новой Гранадой, решил привлечь Паэса на свою сторону. Несколько лет назад Сантандер был соперником Боливара.

Когда Сантандер и его люди приехали в лагерь Паэса, надеясь подчинить его своей власти, их окружили тысячи льянерос, недовольные таким высокомерным отношением к своему лидеру. Паэс вежливо объяснил, что его воины не позволят ему выполнять приказы Сантандера. Напротив, если сам Сантандер хочет остаться в живых, то должен перейти под командование Паэса.

Осознав опасность сложившегося положения, Сантандер согласился уступить свой пост Паэсу. Однако льянерос не нужна была отставка Сантандера, потому что Паэс всегда был их единственным законным командиром. Создалась напряженная ситуация. Казалось, что свирепые льянерос сейчас разорвут Сантандера на куски. Но неожиданно сам Паэс уступил. Сантандер был унижен, рассержен и решил, что его используют в хорошо продуманной игре.

Паэс также привлекал внимание командующего испанскими войсками Морильо. Недооценив силу и организацию армии льянерос, Морильо послал три тысячи солдат под командованием Ла-Торре в Мате-де-Мьель, что рядом с рекой Апуре. Это были регулярные испанские части. В их состав входили кавалеристы и артиллерия.

Паэс обнаружил войско испанцев по поднимавшемуся за ними облаку пыли. Испанцы даже не подозревали об этом. Пятьсот воинов Паэса атаковали испанцев ночью. Сначала льянерос направили пятьдесят своих лошадей на загон с лошадьми испанцев. Те в испуге понеслись в разные стороны. Началась паника. Воспользовавшись этим, льянерос атаковали испанцев. Те в беспорядке отступили, оставив победителям оружие, лошадей и амуницию. Около девятисот испанцев было убито и захвачено в плен.

Ла-Торре выждал несколько месяцев и опять пошел на Паэса. Полторы тысячи испанских кавалеристов и три тысячи пехотинцев разбили лагерь около Муркуритаса, у границы с льянос. Был самый разгар сезона засухи. Ночью одиннадцать сотен всадников Паэса двинулись против ветра, так чтобы плотное облако пыли от копыт лошадей было направлено в сторону врага. Льянерос действовали как обычно: совершали несколько атак подряд, затем перегруппировывались и атаковали уже в произвольном порядке. Ковбои и их лошади были так хорошо организованы и так хорошо отработали эту тактику, что не нуждались ни в каких указаниях. Они совершили несколько прямых атак на хорошо укрепленные позиции испанцев, загнав их кавалерию на правый фланг. Однако первоначальное смятение от неожиданной ночной атаки льянерос, вырвавшихся из удушливого облака пыли, прошло. Превосходящие силы испанских гусар прорвали линию фронта в центре. Тем временем их пехота отступила в безопасную лесную местность, где была вода. Для того чтобы справиться с гусарами, Паэс поджег высокую сухую траву. Ветер дул в сторону испанцев. Пламя пошло на них. За пламенем, как демоны, скакали на конях свирепые льянерос. Гусары отступили. Морильо написал испанскому королю: «Четырнадцать последовательных атак на мои батальоны показали, что эти люди — не жалкая шайка трусливых разбойников, в чем меня уверяли до начала операции. Это организованное войско, способное состязаться с лучшими войсками Его Высочества».

Теперь Боливар понял, что должен координировать свои действия с правителем западных льянос. Это было мудрым решением. Ведь Паэс уже доказал Сантандеру, что не будет подчиняться никому.


Солдаты Освободителя отдыхали и готовились к предстоящим боям в Ангостуре. Это был прелестный городок, стоящий на реке. Мужчины и женщины полдня проводили в гамаках. Джунгли вокруг него кишели змеями, там обитали обезьяны и красные фламинго. Устав от Исабель Сублет, Боливар выдал ее замуж за местного мецената. Он сделал молодым подарок, который привел жениха в полный восторг. Это была единственная в городе кровать с пологом на четырех столбиках.

Боливар любил ночные пирушки. Он вальсировал в лучших домах города или возле костров под звуки гитары. Даже утверждал, что во время танца лучше думается. «Танец помогает забыть о мирских заботах. Танцуя, я могу размышлять даже в самой гуще людей. Я всегда один, даже среди толпы».

Один обозреватель описал, как одевался Боливар и офицеры его штаба: «Он носил шляпу, голубой жакет с красными эполетами и тремя рядами золотых пуговиц, голубые брюки, а вместо туфель — кожаные сандалии… Офицеры, окружавшие его, были одеты очень пестро. Почти никто из них не носил жакетов. На них были надеты широкие рубашки с огромными рукавами, сшитые из разноцветных лоскутков, рваные брюки, доходившие до колен, и пальмовые шляпы с перьями. Почти все они были босы».

А вот каким увидел самого Боливара О’Лири:

«Его лоб был высоким и узким, с большим количеством морщин. Густые брови были красиво очерчены. Темные глаза смотрели очень живо. Посередине красивого длинного носа была маленькая бородавка, незаметная до 1820 года, когда она стала причинять ему небольшое неудобство. Но это вскоре прошло, так как бородавка перестала расти. Его скулы сильно выступали, щеки постепенно становились впалыми. Рот был некрасив — губы толстые, верхняя губа длиннее нижней. Зубы, за которыми он всегда тщательно ухаживал, были прямыми, белыми и красивыми. Подбородок и челюсти — длинные, уши — большие. Голову обрамляла копна кудрявых черных волос. Бакенбарды и усы уже в седине. Боливар был такого же роста, как я. Грудь была узкой, а фигура тонкой, особенно ноги. Кожа была темной и грубой. Руки и ступни — необычно маленькими и красивыми.

Когда Боливар находился в хорошем настроении, выражение его лица было приятным. Раздражение невероятно меняло его: лицо становилось свирепым. Он любил поесть, хотя мог, как и любой из нас, питаться тем, что Бог пошлет. Он пил совсем немного вина. Его любимыми сортами были шампанское и „Грейвс“. За обедом он никогда не выпивал больше двух бокалов. Наполнив свой бокал, имел обыкновение тут же налить тем, кто сидел рядом с ним.

У Боливара была привычка заниматься физическими упражнениями. Мало кто мог вынести такие же нагрузки, как он. Спал по шесть часов в сутки, был умелым, хотя и не очень изящным наездником. Он никогда не пренебрегал штатскими делами, даже во время военных кампаний, и всегда делал их очень быстро. Покачиваясь в гамаке, Боливар слушал своего секретаря, который зачитывал ему прошения подчиненных. По каждому из них Боливар тут же принимал решение, его указания неукоснительно выполнялись. Если ему было что-то неясно, а это случалось довольно редко, он задавал секретарю вопросы. Боливар имел отличную память и знал по именам многих людей в стране. Его резолюции порой были неожиданными… Один викарий просил повысить его в должности. К сожалению, он не был большим патриотом. Резолюция Боливара на его прошении была лаконичной, но не очень вежливой: ‘Идите к черту, святой отец!'»

После тяжелых военных экспедиций жизнь в Ангостуре могла показаться раем, но и сейчас она не была легкой для простых солдат и иностранных легионеров. Хиппсли вспоминал, что в госпитале было много раненых с ампутированными конечностями. Многие из них умирали от потери крови. У некоторых были серьезные ранения головы. «Эти несчастные страдальцы были так слабы, что их стоны были едва слышны. Свои мучения они переносили стойко, как и их североамериканские братья. Они просили только одного — воды».

В конце 1817 года испанская армия под командованием Ла-Торре спустилась с гор в льянос, готовясь к решительному наступлению. Боливар воспользовался согласием Паэса объединиться с его войском. Тысяча солдат Боливара должны были соединиться и с воинами повстанческого генерала Сарасы в центре страны. Сарасе было приказано ждать подкрепления, но он поспешно атаковал испанцев под Ла-Огаса. Ла-Торре нанес патриотам серьезный удар. Многие из них были убиты, включая племянника Боливара. Ла-Торре также захватил все припасы и амуницию армии Сарасы.

Боливар отступил в Ангостуру, объявил общую мобилизацию и набрал пять тысяч новых солдат. Многие из них были не обучены военному делу. Он повел свою новую армию к лагерю Паэса. На длинных лодках-каноэ, которые местные жители называли флечас, армия Боливара передвигалась с большой скоростью. За двадцать дней они прошли пятьдесят миль и прибыли в Сан-Хуан-де-Пайару, что неподалеку от Сан-Фернандо-де-Апуре. Там расположился штаб Паэса.

Боливар хотел перехитрить Ла-Торре, спустившись с гор и пойдя прямо на Каракас. Паэс хотел, чтобы Боливар присоединился к нему во время наступления на столицу западных льянос Сан-Фернандо. Как это часто случается, влиятельные местные командиры были больше озабочены собственными интересами, чем успехом общего дела. Паэс хотел сохранить за собой контроль над западными льянос, Сараса — над предгорьями, а Бермудес — над восточными территориями и Куманой. В это время Сантандер, генерал патриотических войск из восточных регионов Новой Гранады, присоединился со своими солдатами к патриотам Боливара. Помогая Боливару в Венесуэле, он хотел ускорить освобождение Новой Гранады.

Испанцы продолжали наступление на льянос. Патриоты должны были действовать. Они решили пойти на Калабосо, базу испанской армии, расположенную у подножия горного хребта. Наступление началось 10 февраля. Они дошли до Калабосо и начали переправляться через быструю реку Апуре. В среднем течении реки у испанцев имелось много каноэ. Паэс предложил захватить их. Боливар скептически наблюдал, как Паэс с пятьюдесятью всадниками, вооруженными копьями, на белых конях бросились в воду. Однако испанцы, завидев плывущих всадников, настолько растерялись, что, сделав лишь несколько беспорядочных выстрелов, повернули свои каноэ вспять. Историк Канингем Грехэм считает, что это был, возможно, первый случай в истории, когда кавалеристы вступили в перестрелку с вооруженными людьми на лодках.

Морильо был застигнут врасплох. Он попытался отбить атаку патриотов с флангов, когда они подошли к Калабосо, но его войска окружили всадники Паэса. Они уничтожили всех роялистов. Боливар предложил Морильо сдаться, пообещав сохранить ему жизнь. Его солдаты расположились на ночь в окрестностях города Эль-Растро. Одно из подразделений наблюдало за испанцами. Ночь на 14 февраля была очень темной. Воспользовавшись этим, Морильо сумел ускользнуть из-под носа стражи. Боливар узнал об этом утром, когда испанцы были уже на оборонительных позициях в лесистой местности недалеко от горного хребта. Он хотел было преследовать испанцев, но Паэс отказался участвовать в этом, так как его воины не умели сражаться в лесу. Паэс вновь заговорил об осаде Сан-Фернандо. Он просил разрешения вернуться на юг. Боливар согласился неохотно и при условии, что, как только город будет взят, Паэс вновь присоединится к нему.

Морильо через горы направился в Валенсию, где находился его штаб. Из Каракаса он вызвал своего заместителя Ла-Торре с подкреплением. Моралесу и другим командующим также было приказано присоединиться к нему. Морильо понимал, какую угрозу представляет объединенная армия Боливара и Паэса. Боливар срочно вызвал к себе Паэса и Сарасу, объяснил им положение: «Наши враги укрепляются, желая создать впечатление, что исход кампании уже предрешен, что мы побеждены. Замедление боевых действий (чтобы позволить Паэсу закончить дела на юге) будет лишь подтверждением распространяемых испанцами слухов. Это смущает людей. Мы не можем терять ни минуты. Быстрота наших маневров и объединение наших армий — единственный путь к победе… Нерешительность неизбежно приведет к катастрофе».

Армия Сарасы присоединилась к Боливару, а вот Паэс так и не появился. В марте Боливар решил рискнуть и пойти в наступление без поддержки Паэса. Он хотел остановить объединение испанских сил, для чего разработал чрезвычайно смелый план. Он решил подняться в горы и перекрыть дорогу, соединяющую Валенсию и Каракас, а затем пойти на Каракас, где базировалась довольно слабая испанская армия Ла-Торре. Подразделение под командованием Сарасы должно было блокировать армию Моралеса. Это был дерзкий авантюрный план: одним ударом захватить столицу и перехватить инициативу у роялистов. Опасность была очевидной: даже если Боливар возьмет Каракас, его окружат вражеские армии, расположенные в предгорьях, там, где воины Паэса не смогут ему помочь.

Армия Боливара поднималась в горы. В Маракае была сделана остановка, и Боливар смог заглянуть в свое поместье Сан-Матео. С этим местом у Боливара были связаны как радостные воспоминания о детстве, так и горестные — о поражении, которое он потерпел здесь три года назад. Поместье пришло в упадок, но кое-кто из старых рабов все еще помнил Боливара. В тот же вечер в Маракае, когда офицеры обедали в красивом особняке, пришла весть, что войска Моралеса окружили армию Сарасы, а Морильо идет на Боливара. Накануне армия Морильо получила серьезное подкрепление.

Боливар принял решение немедленно отступать. Отступление проходило по самому короткому и самому опасному пути в горах. Он назывался «дорогой смерти». Во время ужасной ночной грозы армия Боливара на лошадях спускалась по каменистым отвесным горным тропам. Боливар в широком плаще двигался впереди своих солдат.

Возле реки Эль-Семен Боливар решил сделать остановку. Небольшая группа его солдат осталась прикрывать отход основных сил. Она сражалась с Морильо шесть часов и смогла задержать его продвижение. Когда подошла армия Ла-Торре, Боливару не оставалось ничего другого, как отойти в Ла-Пуэрту, то самое злополучное место, где Бовес разбил войска Второй республики. Там армия патриотов была обращена в бегство, оставив на поле боя много людей, в том числе и офицеров. Урданета был ранен. Самому Боливару чудом удалось бежать в Калабосо, где собрались жалкие остатки его армии. Это было самое большое поражение Боливара. Он малыми силами вступил в схватку с превосходящей по численности армией врага на его же территории. С точки зрения военной тактики и стратегии это были абсолютно неграмотные действия.

Паэс осознавал свою ответственность за то, что не подчинился приказу Боливара и не присоединился к его армии, но не был согласен с тем, что поражение произошло по его вине. В 1816 году на севере Венесуэлы Боливар уже делал попытку атаковать испанские укрепления на плоскогорье. И также неудачно.

Боливар был раздавлен этим поражением. Он выглядел истощенным, несчастным и был на грани помешательства. Хиппсли, видевшийся с ним в Калабосо, писал: «…В свои 38 он казался пятидесятилетним стариком… высохшим, худым и нервным. Казалось, он уже не сможет оправиться от этого удара. Его темные глаза… погасли. Волосы были завязаны лентой. Усы отросли. Вокруг воротника был повязан черный платок. На нем были голубые брюки и туника того же цвета, эполеты и ботинки. Боливар был ранен и лежал в гамаке. Он постоянно ворочался, не оставаясь в одном и том же положении больше нескольких минут».

Боливар не был окончательно сломлен и не сошел с ума, просто более трезво оценивал свои возможности. В следующие несколько недель он с двумя или тремя сотнями солдат с переменным успехом вел небольшие бои с испанцами. По этому поводу Паэс саркастически заметил: «Боливар слишком любит воевать». Он постоянно рисковал, но храбрость Боливара не могла компенсировать его тактических промахов. Однажды группа вражеских солдат чуть не застала его врасплох спящим. Боливара спасла его лошадь. Почувствовав приближение посторонних, она беспокойно заржала и разбудила хозяина. Ходили слухи, что это нападение было организовано Сантандером, который хотел убить Боливара. О’Лири так описал этот инцидент:

«Рядовой дал ему (Боливару) незапряженного мула. Пройдя совсем немного, мул начал брыкаться с такой силой, что (Боливар) упал на землю и вывихнул лодыжку. Сопровождавший его сержант предложил ему свою лошадь, а сам сел сзади. Лошади было тяжело везти двух всадников, и она часто останавливалась. Боливар наверняка попал бы в руки к испанцам, если бы полковник Инфанте не догнал его на превосходной боевой лошади, которую тут же и предложил Боливару. Эта лошадь совсем недавно принадлежала командующему испанской дивизией Лопесу, получившему смертельное ранение. Это обстоятельство и спасло Боливара».

В другой раз Боливару с одним из солдат едва удалось избежать испанского патруля. Они спрятались в кустах. Солдат вынул нож. Он сказал Боливару, что убьет его, если их обнаружат испанцы. В ответ Боливар странно улыбнулся и начал рассказывать, как он собирался создать великий южноамериканский союз. Вот еще один случай, описанный О’Лири:

«…Со своим окружением он прибыл в хато — прибежище скотоводов, — где собирался остаться на день. Его внимание привлекла красивая девушка. Она сама предложила ему провести ночь вместе. То ли Боливар что-то заподозрил, то ли девушка ему не понравилось, но он покинул этот дом. Как потом выяснилось, девушка не любила патриотов. Она сообщила о нем на ближайший пост испанцев, и если бы Боливар не уехал, испанцы схватили бы его».

К сожалению, неудачи преследовали не только Боливара. Патриоты терпели поражения повсюду. Паэс оставил Сан-Карлос и Баринас, Сарасу выбили из Калабосо войска Моралеса. Боливар узнал об этом в Сан-Фернандо. Он был серьезно болен — тяжелый приступ лихорадки свалил его в постель.

Поправившись, Боливар сел в свою лодку-флечеру, оборудованную специальной каютой для амурных развлечений, и пустился вниз по реке в Ангостуру. Так что командующий иностранным легионом англичанин полковник Хиппсли, покинувший Ангостуру ради встречи с Боливаром, не застал его в Сан-Фернандо. У Хиппсли было много вопросов к Боливару, и он тотчас же отправился назад в Ангостуру. Однако Хиппсли тщетно просил встречи с Боливаром — тот игнорировал просьбы англичанина, поскольку считал его ответственным за то, что произошло в Ла-Пуэрте. Тяжелое душевное состояние Боливара, как это бывало уже не раз в трудных ситуациях, несколько облегчалось, когда он вновь начинал мечтать и строить грандиозные планы на будущее. Испанский писатель Сиро Байо сказал о Боливаре: «Его самолюбие было направлено на великие дела».

Путешествие по реке в обществе прелестных женщин восстановило силы Боливара. Он поправился и стал обдумывать дальнейшие действия. Его новая стратегия была связана со скорым прибытием в Ангостуру эмиссаров Великобритании и Соединенных Штатов Америки. Они должны были объявить о созыве конгресса, представляющего всю Венесуэлу. Каждая провинция избирала своего делегата. Им мог быть мужчина старше двадцати одного года, состояние которого соответствовало установленному имущественному цензу.

Приехав в Ангостуру, Боливар принял наконец настойчивого полковника Хиппсли, который попросил произвести его в бригадные генералы. Боливар отказал Хиппсли в этой просьбе. Англичанин удалился весьма разгневанный. Во время этой последней их встречи произошел забавный эпизод. Боливару понравилась красивая треуголка полковника, и он сказал, что хочет купить ее. Сделка совершилась. В течение нескольких дней Боливар не снимал треуголку Хиппсли с головы.

Вернувшись в Лондон, полковник Хиппсли обвинил Лопеса Мендеса в обмане и приказал арестовать его. Через некоторое время Хиппсли и Макгрегор тоже были арестованы. Им было предъявлено обвинение в организации заговора с целью колонизации Южной Америки.

Позднее он написал о Боливаре злую книгу. Однако Хиппсли был далеко не самым опасным врагом Боливара. Полковник Генри Уилсон сразу же после очередного отъезда Боливара в Ангостуру начал плести интриги против него. Он уговаривал Паэса бросить вызов Освободителю и занять его место. Его действия были небезосновательны. На фоне тяжелых поражений Боливара Паэс, сумевший сохранить свою армию, выглядел предпочтительнее. О’Лири был свидетелем этих событий. Вот что он пишет:

«Через день после отъезда генерала Боливара в Ангостуру Паэс собрал наше войско на смотр. Он был одет в зеленый, плохо скроенный жакет с красными манжетами, воротником и маленькими желтыми пуговицами, на нем были белые панталоны из джинсовой ткани, хлопчатобумажные чулки того же цвета и туфли с серебряными шпорами. На голове красовалась испанская треуголка с серебряным галуном. Паэс сидел верхом на великолепной лошади, покрытой попоной с серебряным орнаментом.

Несколько дней спустя Паэс обедал у полковника Уилсона. Они сидели под большим навесом рядом с домом. Уилсон откровенно заискивал перед Паэсом, и тот, по-видимому, был рад этому или по крайней мере принимал его лесть за чистую монету. В тот день они договорились, что Уилсон и вожди Апуре провозгласят Паэса капитан-генералом армии. В начале следующей недели была назначена дата этого события. Находившиеся поблизости вожди Апуре собрались вместе и привели с собой очень много воинов.

Это было весьма разношерстное сборище! Семь или восемь сотен почти голых всадников сбились бесформенной кучей на равнине к востоку от города. Наш батальон построился на правом фланге. Такой честью скорее всего мы были обязаны нашей красивой форме. Когда все было готово, появился Паэс в окружении примерно трех или четырех десятков боевых офицеров и адъютантов. Раздалось громогласное „ура!“. Когда шум голосов затих, зачитали акт о присвоении Паэсу звания капитан-генерала армии. И вновь окрестности огласились громкими криками „ура!“. Церемония закончилась, вождям осталось только поставить свои подписи под документом. Так началась наша служба во имя независимости Южной Америки. Паэс был в восторге от нового звания, но кто-то из его приближенных сумел убедить его, что он совершает ошибку. Поразмыслив, Паэс решил послать документ о назначении его капитан-генералом в штаб Боливара и попросить утвердить его. Тем временем Уилсон сделал ему заманчивое предложение: он выведет несколько тысяч английских солдат, если получит возможность поехать в Ангостуру и встретиться с Боливаром.

Уилсон покинул Ачагуас, но по прибытии в столицу его планы рухнули. Уилсона арестовали и препроводили в форт Гайана-ла-Вьеха. На корабле он был отправлен в Европу. Так закончилась его служба. Паэс получил выговор, на этом все и закончилось».

У Боливара не было денег для содержания солдат из батальона Альбиона. Он решил, что Мендес в Лондоне сможет помочь ему в этом. Но напрасно. Боливар предпринимал различные меры, чтобы хоть как-то поддержать наемных солдат. Он даже собирался отправить их обратно в Англию. Положение наемников действительно было незавидным. Им обещали службу в армии на богатых землях. Они мужественно переносили лишения на островах Вест-Индии. А в результате очутились в неблагоприятных условиях тропиков. Их поселили на берегу реки, в самом центре непроходимых джунглей.

Армейского хирурга доктора Робинсона поселили в большом колониальном доме в Ангостуре, но он не понравился хозяйке. Посреди ночи злая женщина выгнала его на улицу. Бедняга забрел в какой-то дом, подвесил свой гамак на крюки в стене и заснул. Наутро, выйдя из дома, он с ужасом обнаружил неподалеку несколько трупов. Крюки, на которые он повесил свой гамак, оказывается, использовались для казни испанцев.

Первое знакомство с солдатами Боливара не обрадовало военного хирурга Робинсона. Возраст солдат — от восемнадцати до пятидесяти лет. Большинство абсолютно голые, некоторые носили набедренные повязки. У командующего этой армией генерала Монагаса были длинные нечесаные волосы, покрытые неизменным головным убором из шкуры ягуара. Его униформа, сшитая из белой материи, была невероятно грязной.

Основной пищей патриотов было высушенное сырое мясо, которое они называли тасахо. Легионеры же не могли его есть. Они продавали имущество, чтобы купить себе подходящую пищу. Постепенно их одежда приходила в негодность. Робинсон писал, что они так «исхудали от голода, что были похожи на ходячие скелеты, терпеливо сопротивляющиеся болезням и неудачам… Ничего подобного в истории еще не было». Вскоре стало ясно, что среди легионеров немало стоиков и идеалистов. Они составляли основу офицерского корпуса Боливара и его армии. Одного из них Боливар взял себе в адъютанты. Это был Джеймс Рук, бывший майор британской армии, крупный мужчина приятной наружности. Он женился на красивой мулатке из Сент-Китса. В почетном карауле Боливара тоже были иностранные легионеры. Доктор Сигерт из батальона Альбиона изобрел рецепт хмельного ангостурского пива. Оно готовилось на основе розового джина, получаемого из коры дерева, которое испанцы называли «куспария фебрифуга». Местные жители использовали его в качестве тонизирующего напитка и как лекарство от лихорадки.

Боливар отправился в Матурин, но армия патриотов уже сдала город. Узнав об этом, Боливар написал: «Вдобавок ко всем преследующим нас бедам мы вынуждены иметь дело с некомпетентностью, нарушением субординации и самонадеянностью». Он снова едет в Сан-Фернандо. На этот раз его встречают с восторгом. «Я как Солнце посреди Вселенной, — пишет он, — мое сияние отражается в моих подчиненных… Бесстрашный генерал Паэс приведет вас к победе. Лучи свободы воссияют над вашими головами. Льянерос, вы непобедимы!»

Чем дольше Боливар оставался на реке Ориноко, тем более фантастическими становились его приключения. Ангостура была не просто городом. Это была «королева Ориноко», испанская колониальная элегантность, окруженная непроходимыми джунглями: причудливые одежды или полная нагота солдат, невероятное смешение народов, Освободитель, вальсирующий ночью среди горящих костров… Во всем этом было нечто абсурдное. Пройдены сотни миль по просторам огромного континента, но где же результат? Колониальные цепи не стали легче.

И что же теперь? Неужели действительно будет проведен «конгресс, представляющий всю нацию»? Но ведь в руках Боливара находится всего лишь часть страны. На самом деле в конгрессе участвует лишь небольшая кучка формальных представителей — всего двадцать шесть делегатов.

В честь Боливара гремела канонада и громко звучали трубы. Затем появились представители Соединенных Штатов Америки и Великобритании — мистер Ирвин и мистер Гамильтон. Боливар зачитал отрывок из своего знаменитого Обращения к народам Испанской Америки. Он попытался снять с себя ответственность за то, что происходило в стране, но это выглядело неубедительно. «Я всего лишь травинка, подхваченная революционным ураганом, — говорил он. — То, что я делаю, не хорошо и не плохо. Никто не может противостоять развитию исторических событий. Неверно думать, что я способен влиять на ход вещей. Я не заслужил такой чести».

Боливар так и не смог преодолеть в себе внутренних противоречий — он метался между конституционной республикой и властью аристократии.

«Гражданское сознание наших соотечественников еще недостаточно развито. Они еще не готовы к свободе. Их тело сковывают цепи, а дух еще не выбрался из подземелья страха…

…Смогут ли такие люди твердым шагом идти к храму (свободы), не ослепит ли их сияние ее лучей? Смогут ли они вдохнуть полной грудью чистый воздух свободы?

…Южной Америке проще обратиться в мусульманство, чем принять форму государственного правления Соединенных Штатов Америки. Даже если это самая лучшая форма государственного правления в мире… Я не перестаю удивляться… тому, что (Соединенные Штаты) все еще существуют и даже процветают, что никакая сила не может победить их. Напротив, народ этой страны обладает уникальными политическими добродетелями и нравственными качествами. Свобода стала их колыбелью. Она воспитала и вскормила их. Это чудо, что такая сложная система, как федерализм, может успешно существовать… Трудно даже представить себе две другие столь различные нации, как англо- и испано-американцы. Их природа и их история совсем не похожи друг на друга.

Мы должны осознать тот факт, что мы не европейцы и не американцы. Наша нация появилась на свет скорее в результате сложного смешения африканских и американских народностей, нежели порождена европейцами. Ведь испанцы не совсем европейцы. В них течет африканская кровь. Их характер и общественные институты также отличаются от европейских. Мы не можем с точностью сказать, к какой расе принадлежим. Большая часть коренного населения была истреблена. Европейцы смешались с американцами и африканцами, затем с индейцами и другими европейцами. Даже если мы вышли из лона одной и той же матери, наши отцы различаются по происхождению, крови и внешнему виду.

Такое смешение характеров требует чрезвычайно жесткого управления. В противном случае это сложное по составу гетерогенное общество может быть разрушено любыми переменами… Потому следует учитывать разнородность нашего общества. Баланс власти должен поддерживаться таким образом: в республиках исполнительная власть должна быть сильнее, потому что все остальные силы общества противятся ей; в монархиях же сильнее законодательная власть, потому что сила на стороне монарха».

Боливар утверждал, что монарха защищает уже само наличие трона, в то время как республиканский лидер лишен такой защиты. Боливар писал, что лидер республиканского государства «должен быть защищен больше, чем законный принц… так как нет более слабой формы правления, чем демократия. Ее структуры должны быть очень крепкими, а ее институты — способствовать стабильности в обществе. Иначе… мы получим разобщенное анархическое общество без общественных связей, в котором нет места счастью, миру и справедливости». Боливар мечтал о союзе Венесуэлы и Новой Гранады.

Из этого документа явственно видно, что Боливар был склонен к авторитарным методам правления. На то, надо сказать, имелись основания. Боливар был человеком своего времени. Даже в Великобритании, этой колыбели демократии, «Народная хартия» была принята только в 1838 году, а в последующие годы чартисты не раз вносили в парламент петиции с требованием ввести всеобщее избирательное право (для мужчин).

Мысли Боливара о методах управления государством пережили его время. Они останутся востребованы через сто пятьдесят лет, когда жестокие деспоты будут терроризировать континент. Взгляды Боливара привлекали внимание не только конституционалистов, но и приверженцев авторитарных форм правления государством. В Латинской Америке их называют «каудильос».

Боливар, говоря о республиканском лидере, власть которого больше, чем власть монарха, обозначил свою склонность к диктатуре. Конституция, которую предлагал Боливар, несмотря на свою утопичность, предполагала наличие гражданских прав, свободы вероисповедания, избирательного права для мужчин, ограниченного имущественным цензом, и отмену рабства. Боливар считал, что избирать президента надо пожизненно. Это была попытка устранить наихудший признак монархизма — передачу власти по наследству, что позволяло людям недостойным править страной. Боливар не до конца понимал, что в Англии, которую он так любил, монарх и аристократия уже лишены власти. Сенатская должность, наоборот, должна передаваться по наследству — еще один аристократический принцип. Нижняя палата будет организована по демократическому принципу. Верховный суд будет состоять из пятерых человек, как в Соединенных Штатах. Будет образован еще один общественный институт — цензура, что-то вроде высшего конституционного комитета. В Соединенных Штатах функции цензоров выполняют работники Верховного суда.

Это была недееспособная эклектическая политическая система, разновидность контролируемого авторитаризма. В некоторых идеях Боливара отчетливо обнаруживается его политическая непросвещенность, хотя намерения, конечно, благородны. Основополагающие идеи Боливара в отличие от идей Миранды актуальны и понятны.

Конгресс, собравшийся в Ангостуре, отклонил проект об установлении наследственного сената. Идея пожизненного президентства также не была принята. Срок правления президента ограничили четырьмя годами. Предложение о введении института цензоров также не прошло. Английский обозреватель Гамильтон писал: «Генерал Боливар предъявил блестящие доказательства своей умеренности и патриотизма, до сих пор не известные ни в одной стране мира».

Боливар был избран президентом Венесуэлы, хотя контролировал всего лишь часть страны. На банкете Боливар выступал с убежденностью и залихватски. Он вскочил на стол и прокричал: «Так же, как по этому столу, я пройду от Атлантического до Тихого океана, от Панамы до мыса Горн, пока все испанцы не будут изгнаны с этой земли!»

ГЛАВА 11 ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ АНДЫ

27 февраля 1819 года Боливар сделал еще одну отчаянную попытку захватить укрепленные позиции испанцев в горах. Его план заключался в следующем. На западе войска Паэса интенсивными боевыми действиями должны отвлечь значительные силы испанцев под командованием Морильо. А Боливар в это время, объединившись с войсками на востоке и отдельными отрядами льянерос в центре, пойдет на Каракас.

Боливар повел свою армию по северному берегу реки Ориноко — на объединение с льянерос Паэса. Солдаты Боливара прошли двести восемьдесят миль по непроходимым джунглям и гористой местности всего за восемнадцать дней. События развивались не в пользу патриотов. Испанцы выбили Паэса из его цитадели в Ачагуасе. Урданета докладывал, что Мариньо отказался принимать участие в предполагаемом наступлении на Каракас. Брион также вышел из игры. Арисменди не захотел покидать остров Маргарита.

Тем не менее Боливар все же атаковал испанцев. Мужественный Паэс вновь напал на армию Морильо в окрестностях Ачагуаса. Ему удалось уничтожить пятьсот испанцев. После битвы он разбил там лагерь. Теперь повстанцы преследовали людей Морильо. Попытки испанцев разрушить военные укрепления патриотов в льянос провалились. Хотя патриотам и не удалось пробиться в горы, роялисты потеряли свое преимущество в долинах.

Морильо отступил к Калабосо, в предгорье. Ситуация в Венесуэле вновь зашла в тупик. Именно в этот момент Боливар принимает судьбоносное решение. Он отказывается от своей цели освободить Каракас и направляется с войском прямо на Новую Гранаду, надеясь застать испанцев врасплох. Позднее он скажет, что поход на Новую Гранаду был конечной целью всех военных действий с того момента, как он покинул Ангостуру, что он готовился к этому походу в течение нескольких лет.

Однако факты говорят об обратном. Поход на Новую Гранаду скорее всего был отвлекающим маневром. Главной задачей Боливара было освобождение Каракаса, но впоследствии он вынужден был изменить свою стратегию. Поход на Каракас мог стать еще одним серьезным поражением. Если это так, то поход Боливара на Новую Гранаду был поистине гениальной импровизацией, но в момент принятия этого решения оно больше походило на выходку сумасшедшего.

В письме Боливара Сантандеру от 20 мая уже видны первые признаки грядущих перемен:

«Для выполнения операции, которую я предполагаю провести в Новой Гранаде, тебе необходимо расположить свои войска на наиболее выгодной и безопасной позиции, чтобы ты смог вступить на территорию Новой Гранады сразу же после получения приказа, который я пришлю тебе. Ты получишь этот приказ, когда план операции будет окончательно разработан, а действия участвующих в ней сторон будут полностью скоординированы. Пока я не могу назвать точно дату операции, методы ее ведения также находятся в процессе разработки. Я не считаю нужным ограничивать тебя в действиях, ты можешь все делать самостоятельно. Необходимо сохранять полную секретность действий. Без этого ничего не получится. О планах операции не должен знать никто, кроме тебя».

Тогда Боливар не собирался преодолевать горные вершины вблизи Оканьи. Это было действительно очень трудной задачей. Он хотел пройти через пустынные юго-западные равнины к предгорьям Анд и в одном из самых высоких мест подняться на вершины Восточных Кордильер. Затем сверху обрушиться на врага. Этот план был основан на ряде посылов. Во-первых, испанцы были уверены, что Новая Гранада в безопасности. Они оставили там слабые и малочисленные гарнизоны. Во-вторых, бывший и будущий враг Боливара Сантандер в данное время являлся его союзником. Именно он и должен был привести Боливара в Новую Гранаду. Однако никаких гарантий успеха не было.

23 мая Боливар собрал своих офицеров в одной из хижин деревушки Сетента недалеко от Арауки. Вот отрывок из воспоминаний О’Лири:

«В хижине не было ни стола, ни стульев. Отряд роялистов, останавливавшийся здесь некоторое время назад, забил несколько волов. Дождь и солнце выбелили их черепа. Их использовали вместо сидений. Здесь и решалась судьба великой страны. Возможно, на таких же сиденьях восседал Ромул, когда впервые начертил границы Вечного города.

Президент обратился к собравшимся. Он говорил о положении в армии. Начиналась зима. Оставаться в льянос было опасно. Продуктовые ресурсы истощены, многие солдаты болели. Затем доставили депеши из Касанаре. Боливар приказал начальнику штаба зачитать их. После этого он наконец-то изложил свой план неожиданного нападения на врага в Новой Гранаде. Дивизии Паэса и Ансоатеги из Кукуты должны были напасть на королевство. Тем временем Сантандеру предстояло сделать отвлекающий маневр в сторону Касанаре. Надо сказать, это придумал не Боливар, и не он выполнял задачу. Однако Боливар предпринял всевозможные меры предосторожности и не посвятил своих командиров в свой истинный замысел».

Это был самый невероятный план Боливара. Его офицеры были удивлены и обескуражены, но полковник Рук из батальона Альбиона заявил, что пойдет за Боливаром до самого конца, то есть до мыса Горн. Остальные согласились. Рук теперь стал Боливару кем-то вроде приемного сына, ведь своих детей, несмотря на большое количество любовниц, у него не было.

…Начался один из самых трудных военных походов в истории. Армия Боливара состояла из четырех батальонов пехоты, одного батальона, вооруженного винтовками, войска Паэса и батальона Альбиона — всего тысяча шестьсот человек пехоты и восемьсот всадников. Среди них было много индейцев, в том числе и тех, кто спасся от солдат Пиара, зверствовавших на реке Каруни. Вместе с солдатами в поход отправилось несколько сот женщин. 27 мая на плотах и каноэ они двинулись вверх по реке Араука. Шел такой сильный ливень, что тяжело было дышать. За восемь дней они относительно легко достигли Гуасдуалито. Многие из людей Паэса отказались идти дальше, на равнины Касанаре, которые были затоплены наводнением. Там шли непрекращающиеся дожди и стоял плотный туман. Ужасная влажность и постоянная мгла могли лишить самообладания и здоровья даже самых крепких людей. Большинство из них до сих пор не имели представления о том, куда они идут. Вода достигала до пояса. Оружие и продовольствие промокли. Под ногами хлюпала грязь. Солдаты страдали от пиявок и рыбы карибе — крошечного паразита, пожирающего плоть. Промокшая одежда буквально расползалась на теле. Отдыхали только ночью на скользких от грязи травянистых холмах, окруженных водой. Готовить еду не было возможности. Приходилось питаться сырым мясом.

На плотах солдаты пересекли несколько рек, которые можно было обнаружить только по глубине. Все вокруг было залито водой. Среди всего этого ужаса Боливар на своем коне появлялся то здесь, то там, подбадривая и направляя. С невероятной энергией он помогал переправлять людей и животных. Рук также не унывал. С его длинных рыжих волос и бороды стекала вода. Солдаты батальона Альбиона особенно страдали — они были непривычны к такому климату.

Постепенно земля под ногами становилась суше. Гнетущая мгла рассеивалась. Вдали уже обозначились зеленые, покрытые джунглями холмы и горные хребты. Льянерос никогда прежде не видели гор.

Объединившись с армией Сантандера из Новой Гранады, состоящей из тысячи двухсот человек, двух бригад пехоты и кавалерийского отряда, три дня люди Боливара отдыхали в городке Таме. Едва люди начали приходить в себя, они узнали, что им предстоит труднейший подъем на горные вершины. Боливар раньше говорил офицерам, что экспедиция закончится в предгорьях. Этот обман обескуражил Паэса и Ансоатеги. Они стали подговаривать других командиров свергнуть Боливара, но никто не поддержал их. Тогда по подстрекательству Паэса его всадники дезертировали. Люди были крайне истощены, да и Боливар выглядел не лучше. На нем была голубая туника с золотыми пуговицами и красными эполетами, на голове — шлем русского драгуна. На свое бамбуковое копье он прикрепил знамя, на котором были изображены кроваво-красный череп и перекрещенные кости. Под ними надпись: «Свобода или смерть».

Было всего три маршрута, по которым можно было перейти через горы. Боливар выбрал наименее защищенный испанцами перевал Парамо-де-Писба, ведущий в город Соата и в долину реки Чикамоча. Это был самый высокий и самый трудный перевал. Он находился на высоте тринадцати тысяч футов. Никто не мог даже предположить, что Боливар рискнет провести здесь армию. Люди, только что преодолевшие сотни миль по пояс в воде, теперь должны были карабкаться на крутые холмы и скалы.

Боливар послал вперед отряд под командованием Сантандера. Отряд атаковал гарнизон из трехсот испанцев на перевале Пайя, который предстояло пройти армии Боливара. Испанцы были разбиты. Истощенные люди Боливара покинули Таме и через четыре дня подошли к перевалу Пайя. Армия была на грани мятежа.

С перевала Пайя Боливар докладывал в Ангостуру: «Горы здесь настолько крутые, что трудно описать. Достаточно сказать, что за четыре перехода мы потеряли практически всех лошадей, тащивших наш арсенал, и почти весь скот. Суровое время года очень мешает нам. Дожди идут почти каждый день».

Однако худшее ждало впереди. Предстояло взбираться на Парамо-де-Писба. Солдаты и офицеры роптали. И Боливар едва не дрогнул. В какой-то момент он был готов все бросить, но Сантандер сумел переубедить его, сказав, что предпочтет «верную смерть в задуманной операции против роялистов в Новой Гранаде отступлению в льянос». На самом деле отступление через затопленные наводнением районы было бы еще опаснее, чем продвижение через горные хребты. Один из современных историков описал такую картину:

«Высоко в Андах не было ни одной тропинки. Земля была каменистой и грубой, без малейших признаков какой-либо растительности. Только кое-где виднелись блеклые лишайники. Но путь всегда можно было найти. Он был отмечен останками людей и животных, пытавшихся перейти через Парамо в плохую погоду. Чьи-то набожные руки оставили на камнях множество надписей — в память о погибших здесь людях. Повсюду валялись оставленные ими вещи.

Было по-настоящему страшно. Над головами людей висели огромные гранитные блоки. Внизу разверзлась черная бездна. Тишину нарушали только крики кондоров и журчание рек. Голубое небо было совсем близко… и хотя оно было абсолютно чистым от облаков, солнце не давало тепла, а лишь светило бледным светом, как полная луна».

Люди и лошади постоянно срывались и падали вниз бесшумно с высоты в тысячу футов. Когда нужно было перебраться через ущелье, люди делали подвесные мосты из непрочных сырых стеблей. Оставшийся скот и мулов переносили на ремнях. Бурные горные потоки солдаты переходили вброд парами с тяжелыми ружьями на плечах для равновесия. Упавшего человека спасти было невозможно. Стремительная стихия безжалостно уносила его прочь. Люди, никогда раньше не видевшие гор, продолжали подниматься вверх. Растительность становилась все беднее, тропинки все уже, покрытые снегом вершины все ближе и ужаснее. Район, который они тогда проходили, был почти безжизненным. Второй по неприступности горный хребет после Гималаев.

Даже хорошо экипированные солдаты были теперь полуголыми. В условиях высокогорья самыми выносливыми оказались люди Сантандера и солдаты батальона Альбиона. Льянерос было тяжелее всех. Они были абсолютно не приспособлены к такому климату и местности. Их ноги онемели от усталости. Многие воины были абсолютно голыми, среди них большинство индейцев.

В хвосте колонны шли женщины, упрямые жены и верные подруги. Многие из них также были почти раздеты. Они не оставили своих мужей, ухаживали за больными и ранеными во время этого ужасного восхождения. Колонна шла в полной тишине. Только офицеры время от времени покрикивали, подбадривая своих людей. Люди шли плотной шеренгой вперед и вверх. Когда они начали подниматься в горы, прохлада казалась спасением от подавляющего удушья влажных равнин. Теперь же их безжалостно хлестали ледяные дожди. Появился еще один страшный враг — болезнь высоты, которая выматывала людей, привыкших к жизни внизу, ближе к уровню моря.

Люди задыхались, их сердца колотились. Разреженный воздух препятствовал их усилиям. Их движения стали медленными, во рту появился металлический привкус. Многие постоянно болели, чему способствовало скудное однообразное питание. Солдаты ели сырое мясо. Дул пронизывающий ветер. Сильные дожди сменились градом и мокрым снегом. Многие падали на землю. Их товарищи вынуждены были бить их, заставляя подняться и идти вперед. Но истощенным, продрогшим людям легче было пасть в милосердные объятия смерти, чем подняться и продолжать мучиться. Армия Боливара шла вверх по горам шесть дней. По ночам люди прижимались друг к другу, чтобы не замерзнуть на холодной земле. Могло показаться, что Освободитель ведет их на массовое самоубийство.

Перевал Парамо-де-Писба находился высоко в заснеженных горах на огромном каменистом плато. Живописные вершины, прекрасные и безжизненные, сияли на фоне голубого неба. На этом ужасном плато на высоте тринадцати тысяч футов над уровнем моря люди провели целую ночь. У них не было дров, чтобы развести огонь. Некоторые счастливчики укрылись в скелетах недавно забитых животных. В ту ночь многие были на волосок от смерти — их мучили голод, переутомление и болезнь высоты. Только в батальоне Альбиона погибло пятьдесят солдат. Звезды сияли неестественно ярко. Холодная луна, по выражению О’Лири, «светила металлическим светом». И вдруг в этой мертвой тишине раздался пронзительный крик новорожденного младенца. Днем позже О’Лири напишет: «Я видел мать с ребенком на руках. Она бодро шла в хвосте колонны». С первыми лучами солнца армия двинулась вперед, оставляя позади тех, кто не выдержал испытаний. Хищные кондоры кружили над замерзшими трупами.


Армия Боливара начала спускаться вниз. Становилось теплее. Дышать было легче, болезни отступали. Измученным долгим путешествием людям долины Чикамоча показались раем. Две тысячи мужчин и женщин, все лошади, мулы и скот погибли в этом страшном походе. Осталось чуть больше тысячи человек. Когда армия Боливара появилась в прекрасной долине Соата, ее жители пришли в ужас. Они охотно снабжали истощенных людей продуктами и одеждой. За четыре месяца люди Боливара прошли семьсот пятьдесят миль, но Боливар не дал им передышки: испанцев нужно было застать врасплох.

В Тунхе расположилось три тысячи испанских солдат под командованием генерала Баррейро. Когда-то этот город был оплотом независимой республики Кундинамарка. Теперь уже не существующей. Тунха находилась между армией Боливара и Санта-Фе-де-Боготой.

Боливар послал полковника Лару добыть фураж для лошадей и подыскать пополнение для армии. Время решающей битвы приближалось. Освободитель и его армия пока были не готовы к ней. Лара вернулся с восемьюстами рекрутами и тысячей лошадей. Боливар понял, что находится среди друзей. «Как только я ступил на эту землю… то услышал благословения людей, ждавших мою армию и жаждущих освобождения». Риск Боливара оправдался. Население Новой Гранады в отличие от жителей Венесуэлы было готово воевать за свободу. Венесуэльцы, измученные гражданской войной, пошли против патриотов. Мир при испанцах был для них предпочтительнее войны, разрухи и жестокостей, которые творили обе воюющие стороны. Народ Новой Гранады имел небольшой опыт сражений. Тунха находилась в самом центре борьбы за независимость. Она была готова снова восстать. Боливар получил широкую известность как руководитель военной операции на Магдалене и как командующий армиями Тунхи. Везде, где проходила измученная армия Боливара, народ поддерживал ее.

Основные силы испанцев сконцентрировались в горных районах Венесуэлы, в нескольких сотнях миль от места, где расположилась армия Боливара. Предполагалось, что они должны отбивать атаки партизан, скрывающихся в льянос. Задачей Боливара было заставить Баррейро вступить с ним в бой, прежде чем тот получит подкрепление. 5 июля Боливар направил передовой отряд в Гамесу. Баррейро вынужден был сделать ответный ход. Он послал своих солдат в город Топага, чтобы перекрыть путь повстанцам. Там роялисты нанесли серьезное поражение патриотам. Солдаты Боливара отступили в Корралес. Однако это поражение компенсировалось удачной кавалерийской атакой, в результате чего испанский патруль из трехсот солдат был выбит из долины Согамосо.

Теперь предстояло пересечь разлившуюся от дождей реку Чикамоча. Эта переправа заняла много времени, что дало испанцам возможность подняться вверх и наброситься на армию Боливара, принудив его сражаться там, где им выгодно.

Боливар послал свои основные силы вперед, в обход правого фланга врага, но переправа через реку, как он и предполагал, задержала его. Баррейро двигался быстро под защитой каменистых холмов, закрывающих подступы к узкому проходу Пасо-ла-Бальса. У патриотов не осталось другого выхода, как спускаться вниз по дороге под огнем хорошо вооруженной армии Баррейро, расположившейся над ними и прямо перед ними. По другую сторону дороги находилось болото Пантано-де-Варгас. Теперь стало ясно, что патриоты идут прямо в ловушку.

Сантандер попытался захватить холм напротив высоты, где расположились испанцы. Баррейро контратаковал, и Сантандеру пришлось вернуться на исходную позицию. Тогда Боливар приказал батальону Альбиона штурмовать высоту. Трижды с невероятной храбростью солдаты штурмовали высоту. Рук и О’Лири были ранены.

Испанцы получили подкрепление, и Баррейро атаковал патриотов с тыла, когда те двинулись в очередную атаку на высоту. Армия Боливара была окружена. Оставался единственный шанс: вступить в бой в самом уязвимом для врага месте — на дороге прямо перед армией Боливара — и прорвать окружение до того, как батальон Альбиона уйдет с высоты. Боливар приказал всадникам-льянерос под командованием полковника Рондона идти вперед. За кавалерией двинулась пехота — вверх по крутому подъему, прямо навстречу испанцам. Испытания, через которые пришлось пройти патриотам, сделали их беспощадными и отчаянными. Они яростно бросились вперед. Вражеский огонь почти не страшил их после тех страданий, которые они перенесли. Безрассудство патриотов поразило испанцев. В этом бою обе стороны понесли тяжелые потери.

Когда подошли основные силы Боливара, началась ужасная тропическая гроза. Пока патриоты карабкались вверх по камням, большинство испанцев успели отступить. Рук, огромный англичанин, которого так любил Боливар, потерял в этом бою руку. Ее пришлось ампутировать. После операции он поднял вверх свою культю и прокричал: «Да здравствует родина!» «Какая, — спросил оперировавший его хирург, — Ирландия или Англия?» Рук был наполовину ирландцем и сражался как за Ирландию, так и за Англию. «Та, за которую умру», — ответил Рук, имея в виду Южную Америку. Он умер несколько дней спустя. Его красавица жена осталась вдовой.

Обе армии отступали, осторожно наблюдая друг за другом. Задачей Баррейро теперь было не блокировать Боливара, а избегать прямого столкновения с ним до тех пор, пока не придет подкрепление от испанского наместника Самано. Боливару же, наоборот, нужно было заставить Баррейро сражаться, пока подкрепление не подошло.

4 августа Боливар провел отвлекающий маневр. Он перешел через реку Чикамоча, якобы для того, чтобы захватить город Пайпа. Затем, когда стемнело, вернулся обратно и обошел роялистов, которые закрывали ему путь к Боготе, с тыла. Затем он пошел на Тунху, где сумел захватить арсенал. Выйдя из ловушки, Боливар думал, что его обнаружили. Баррейро тем временем обходным путем вернулся назад, пройдя мимо Тунхи, и вновь занял главную дорогу за холмом около узкого моста через реку Бойака, что находилась на десять миль ниже.

Разведчики Боливара следили за испанцами. Боливар взобрался на холм, разделяющий две дороги. Он наблюдал за передвижением армии Баррейро. Передовой отряд испанцев шел примерно на четверть мили впереди. Артиллерия находилась в тылу. Спустившись вниз, Боливар приказал своему войску идти вперед по более легкой главной дороге, чтобы первыми захватить мост. Сантандер во главе передового кавалерийского отряда внезапно атаковал испанцев, отдыхавших под деревьями на холме напротив моста.

Изумленные испанцы, увидев кавалерию льянерос, быстро оседлали лошадей и вступили в бой. Льянерос отступили. Испанцы, как это и было задумано Боливаром, решили, что это всего лишь отряд разведчиков. Когда они обнаружили, что отступившая кавалерия объединилась с основными силами Сантандера, стало очевидно, что их обманули. Теперь настала их очередь отступать. Они бросились к мосту в надежде захватить его раньше солдат Сантандера. Это была роковая ошибка. Основные части испанской армии, расположенные в четверти мили от них, оказались отрезаны патриотами.

Боливар заставил своих людей пройти целую милю, чтобы перейти на другую дорогу и напасть на растянувшиеся отряды испанцев. Отряд Сантандера подошел к реке сразу после того, как испанцы перебрались на другой берег. Они начали обстреливать солдат Сантандера в то время, когда они отчаянно пытались захватить мост.

В это время батальон Альбиона, шедший сразу за солдатами Сантандера, продвинулся вперед и захватил дорогу, отрезав передовые отряды испанцев и начав их окружение. Герои сражения под Пантано-де-Варгасе полковник Рондон и его всадники-льянерос совершили такой же маневр на северном фланге испанской армии. Затем Боливар приказал генералу Ансоатеги вступить в штыковую схватку в центре. Вскоре батальон Альбиона и всадники-льянерос взяли в окружение измотанных испанцев, отрезав от них отряд драгун и батальоны Нумансия, отошедшие под давлением сил Сантандера. Произошло два боя, а не один.

Боливар бросил на оказавшихся в ловушке испанцев свои резервы — батальон лансерос (воинов, вооруженных копьями) и два батальона новобранцев. Баррейро сдался…

Сантандеру удалось захватить мост после ожесточенной схватки. Пятьдесят испанцев бежали на юг — в Санта-Фе-де-Боготу. Это был несомненный триумф. Боливар извлек выгоду из всех ошибок врага, а сам не сделал ни одной. Патриоты уничтожили около пятисот испанцев и захватили в плен тысячу шестьсот, в том числе командный состав вместе с их лошадьми, а также артиллерию. Двое испанских офицеров, которым удалось бежать в эту же ночь, 8 августа Доложили о случившейся катастрофе в Санта-Фе-де-Боготу.

Рассказ испанских офицеров о сражении в Бойаке имел драматические последствия. Испанцы были убеждены, что Боливар продолжает свою «войну насмерть». Они слышали об ужасных истребительных отрядах, пришедших из льянос. Наместник Самано, причастный к насильственным действиям против патриотов, боялся их мести. Той же ночью гарнизон испанцев и богачи оставили город. Свидетель этих событий описывает такую сцену: «Они… покинули свои дома и лавки, которые тут же перешли в руки патриотов. Начались грабежи. Они бросили своих стариков, отцов, жен и детей. Они бежали без оглядки в страхе за свою жизнь… Самано, переодевшись крестьянином, скакал верхом на великолепном коне в сопровождении многочисленной охраны. Они расталкивали в стороны несчастных беженцев, оставляя после себя огромные клубы пыли».

Среди захваченных в плен испанцев был Франсиско Винони. Боливар считал, что именно Винони организовал мятеж заключенных-роялистов в тюрьме Пуэрто-Кабельо, в результате чего патриотам пришлось сдать город. Память об этом событии, которое привело к трагедии с Мирандой, не давала покоя Освободителю. Винони был повешен. Его труп был выставлен на обозрение на площади маленького городка Вентакемада.


10 августа 1819 года Боливар прибыл в Санта-Фе-де-Боготу. Его принимали очень настороженно — люди боялись казней. Какая-то женщина подбежала к нему на улице и, схватив за ногу, воскликнула: «Благослови тебя Господь, призрак!» События последних месяцев дали повод для распространения слухов о смерти Боливара. Поэтому, услышав слова женщины, Боливар усмехнулся и погладил ее по голове. На Боливаре не было рубашки — все запасы материи он потерял в последнюю военную кампанию. Сюртук был надет прямо на голое тело, но для жителей Боготы Боливар все равно оставался сверхчеловеком, почти богом. Его достижения и в самом деле были впечатляющими, но он все время подчеркивал, что война только начинается.

Однако победа Боливара заставила Морильо сделать вывод, что владычество Испании в Латинской Америке безвозвратно утрачено. Вот что писал в Мадрид маркиз де Ла Пуэрта, командующий испанскими войсками на севере Испанской Америки:

«Мятежный Боливар захватил Санта-Фе. После этой решающей битвы в его распоряжение перешли все королевство и огромные ресурсы густонаселенной страны, богатой сырьем и плодородной. Теперь он может пользоваться этими богатствами для продолжения своей войны в провинциях. У восставших нет ни правил, ни запретов. Меньше всего их у каудильо Боливара.

Это позорное поражение отдало в руки восставшим не только Новую Гранаду, но и множество портов на южном побережье. Там сосредоточились их пираты. Попайан, Кито, Пасто и вся внутренняя часть континента до Перу находится в руках того, кому принадлежит Санта-Фе, тому, кто владеет банками, арсеналами, фабриками по изготовлению оружия и всем, чем владеет король в вице-королевстве. В один день Боливар подвел итог пятилетней борьбе. Одним-единственным сражением он возвратил себе все то, за что армия короля сражалась так долго».

Маркиз де Ла Пуэрта преувеличивал. Патриоты захватили Боготу, как раньше почти всю Венесуэлу, но затем потеряли все. Значительные силы испанской армии в Венесуэле оставались непобежденными, но триумф Боливара обеспечил ему колоссальную поддержку патриотов и морально-психологический перевес.

Боливар не желал почивать на лаврах. Он приказал Сублету и Ансоатеги сломить сопротивление испанцев на севере. Приказ Боливара был выполнен. Испанцев не удалось выбить только с побережья. К сожалению, Ансоатеги вскоре умер от инфекционного заболевания, которое подхватил во время перехода через горные хребты.

Бежавший наместник Самано спустился вниз по реке Магдалена и на корабле отправился в Испанию. Боливар совершил триумфальный тур по провинциям. Затем он поехал в Памплону, чтобы контролировать вербовку и обучение новобранцев, сотнями вступавших в его армию.


Затем Боливар решил вернуться в Ангостуру. Он хотел показать, что освобождение Венесуэлы по-прежнему остается его главной целью. К тому же поступавшие оттуда сведения беспокоили его. Благородный, но безвольный конституционалист Сеа, которого Боливар оставил исполнять обязанности президента на время своего отсутствия, был смещен Арисменди и Мариньо. Эти двое всегда были не вполне лояльны по отношению к Боливару.

Боливар оставил Сантандера в Новой Гранаде, надеясь, что теперь тот будет действовать гуманно. Однако Сантандер сразу же после отъезда Освободителя казнил тридцать восемь провинциальных роялистов. В их числе оказался и Баррейро. Сантандер сделал это якобы в отместку за зверства, совершенные командиром гарнизона Санта-Фе Кальсадой во время его похода из Боготы на Кито. На самом деле Сантандер опасался, что отъезд Боливара повлечет за собой народные восстания. Казнями он хотел укрепить власть патриотов.

«Сразу же после полудня шеренгами по четверо их вывели на противоположную сторону площади. Баррейро, Хименес и два других офицера, несмотря на тяжелые цепи на ногах, шли пешком через всю площадь. Когда Баррейро в сопровождении священника подошел к месту казни, он позвал командующего войсками полковника Пласу и сказал ему несколько слов. Баррейро снял с груди медальон с портретом молодой женщины, на которой собирался жениться. Он умолял полковника отдать эту вещь ее брату, который служил у Пласы. Ему приказали встать на колени, и выстрелом в спину он был убит. Остальные тридцать семь человек также были застрелены. Расправились таким же способом и с человеком, который попытался протестовать против казни. Сантандер в сопровождении музыкантов верхом на лошади разъезжал по центральным улицам города, распевая песенку».

Впоследствии Боливар строго отчитал Сантандера за эти казни. Как одержимый Боливар носился по дорогам Новой Гранады в сопровождении двух гвардейцев. Иногда он останавливался, чтобы поменять лошадей. В Баринасе он встретил Паэса. Всю ночь они обсуждали тактику военных действий. Затем Боливар сел в каноэ и по притокам добрался до реки Ориноко. По пути он неожиданно столкнулся с Антонио Хосе Сукре, который плыл в обратном направлении. Сукре родился в Кумане, получил образование в Каракасе.

В семнадцать лет он пошел воевать к Мариньо, затем оставил его и в Ангостуре перешел на службу к Боливару. Это был красивый молодой человек двадцати двух лет с искренним взглядом. Сеа произвел Сукре в генералы. Когда Боливар узнал об этом, то пришел в ярость, потому что Сеа не имел права делать это. Тогда Сукре сам попросил Боливара отменить приказ Сеа. Боливар простил его и лично утвердил в новом звании. Сукре появился вовремя — в сердце Боливара он занял место погибшего Рука. В истории освобождения он навсегда остался вторым приемным сыном Освободителя. О’Лири оставил нам описание Сукре:

«На мой взгляд, генерал Сукре — лучший командующий Колумбии. Он храбрый, решительный и неутомимый человек. Он все делает сам: все проверяет, пишет депеши, руководит разведывательной деятельностью и сом ходит в разведку, днем и ночью посещает аванпосты, следит даже за распределением продовольственных пайков. И все же его не очень любят в армии. Он мало читал и, несмотря на богатое воображение, пишет неважно. Однако он обладает несомненным здравым смыслом и талантом».

Боливар добрался до Ангостуры всего за пять недель. Удивленный Арисменди охотно передал ему бразды правления. Мариньо устроил бал в честь приезда Боливара. Освободитель провозгласил создание Великой Колумбии. Она состояла из Венесуэлы и нескольких частей Новой Гранады. Примечательно, что в нее входил Кито. Боливар стал президентом Великой Колумбии, Сантандер — вице-президентом Новой Гранады. На самом деле Сантандер противился такому разделению, но вынужден был согласиться.

Проведя всего две недели в Ангостуре, Боливар вернулся в Новую Гранаду. Это было уже третье его путешествие за год. Боливар проехал две тысячи пятьсот миль. Он знал, что ждет его впереди. Для достижения цели он готов был объехать весь земной шар, набирать и обучать столько новобранцев, сколько потребуется. Морильо писал о нем Фердинанду VII Испанскому:

«Ничто не может сравниться с неутомимой активностью этого лидера. Его бесстрашие и таланты поставили его во главе революции и войны. Аристократическое испанское происхождение и хорошее образование наделили его элегантностью и благородством. Это поднимает его над окружающими людьми. Революция — это и есть он… Неукротимый дух Боливара позволил ему, одержав победу над одной маленькой нацией, стать хозяином огромной территории в пять сотен лье».

Возможно, именно это письмо побудило Фердинанда VII собрать вторую карательную экспедицию. В нее входило двадцать тысяч пехотинцев, три тысячи кавалеристов и сто артиллерийских отрядов. Им предстояло отправиться в Новый Свет на сорока семи кораблях. Снабжение для многих из них предоставила Россия. Но экспедиция так и не тронулась с места. 1 января 1820 года Рафаэль Риего, заведовавший одним из распределительных пунктов экспедиции, поднял восстание против правительства Мадрида. Везде, кроме Кадиса, он провозгласил реставрацию Освободительной конституции 1812 года. Фердинанд VII отменил ее после ухода французов с полуострова. В армии большинство, включая солдат экспедиции, поддержало его. Народ также принял его сторону.

Вместо экспедиции Фердинанд направил в Америку письмо. Он просил Морильо срочно вступить в переговоры с повстанцами. Он надеялся, что патриоты согласятся объединиться с империей, которая приняла либеральную конституцию. Эта просьба поразила Морильо. «Они сошли с ума, — сказал он одному из своих офицеров. — Они не понимают, о чем просят, и совсем не знают этой страны, не знают врага и обстановки. Они хотят унизить меня. Я делаю это только потому, что долг велит мне подчиниться».

Морильо написал Боливару, предложив прекратить военные действия и принять новую испанскую конституцию.

В Санта-Фе Боливар узнал о провале карательной экспедиции и ощутил огромное облегчение. Перемирие давало ему возможность набрать новых воинов и подготовить их к боевым действиям, в то время как испанцы уже не получат подкрепления. Боливар с презрением отверг предложение испанцев подчиниться власти их короля. Морильо предполагал это. Военные действия продолжались до тех пор, пока не были обговорены все вопросы перемирия.

Армия Боливара в Венесуэле без особой подготовки двинулась вперед вдоль горных хребтов. Были захвачены Мерида и Трухильо. Это была нищая, разоренная феодальными распрями земля. Семь лет назад испанцы творили здесь страшные зверства. То, что Боливар увидел там, произвело на него сильное впечатление. Он вновь осознал, что война должна вестись другими средствами.

26 ноября 1820 года в Трухильо, городе, где Боливар когда-то провозгласил политику «войны насмерть», он начал переговоры с испанцами. Это была попытка регламентировать ход военных действий и сделать войну более гуманной. В конце концов договор был подписан.

Морильо просил Боливара о встрече. Она состоялась в городе Санта-Ана. Морильо появился в красивой военной форме в сопровождении полка гусар. Когда О’Лири подошел к Морильо, чтобы сообщить о приближении Боливара, испанец спросил его, каков эскорт Освободителя.

«Я ответил: „Всего десять — двенадцать офицеров и испанские послы (направленные для организации процесса перемирия)“. Морильо удивился: „Я думал, что у меня маленький эскорт, но мой давний враг превзошел меня благородством. Я прикажу гусарам удалиться“. Морильо немедленно отдал такой приказ… Сразу после этого на холме, возвышавшемся над городом Санта-Ана, появился Освободитель в сопровождении офицеров. Всадники приближались. Морильо поинтересовался, кто же из них Боливар. Указав на него рукой, он воскликнул: „Что, этот маленький человек в голубой тунике верхом на муле и есть Боливар?!“ Через минуту этот маленький человек уже стоял рядом с ним. Поприветствовав друг друга, генералы спешились и обняли друг друга».


Прибыв на такую важную встречу в довольно легкомысленном одеянии, Боливар продемонстрировал одновременно неуважение к испанцам и простоту истинного лидера. Генералы переговорили, затем положили камень на то место, где они встретились. День закончился банкетом. Один из свидетелей оставил забавные воспоминания об этой встрече:

«К концу банкета все были очень пьяны. Произнесли тост за здоровье обоих генералов. По их приказу и согласно обычаю бокалы были разбиты вдребезги на столе. Затем по очереди они взобрались на стол с разбитыми стаканами и обнялись. Их движения были не очень тверды. Со стороны могло показаться, что генералы танцуют на столе па-де-де. Внезапно стол наклонился, и обнявшиеся генералы, упав с него, начали кататься по полу. Когда их подняли, они все еще обнимались. Боливара и Морильо отвели в спальню. Они спали в одной комнате. Остальные тоже отправились спать и проспали до самого утра. Утром стало известно, что дружеская встреча будет продолжена».

Через две недели после первой и последней встречи с Освободителем миротворец Морильо покинул Ла-Гуайру. Он понял, что война проиграна. Семь лет тяжелые сражения велись напрасно. Морильо не захотел руководить похоронами Испанской колониальной империи. Его преемником стал Ла-Торре. Боливар считал его «не очень активным, не очень способным человеком, которому не очень подходила военная служба». Вот что сам Боливар писал о перемирии:

«Оно было принято точно так, как я и предполагал. Это был здравый, гуманный и дальновидный договор, положивший конец ужасному истреблению людей, казням военнопленных и заключенных — испанскому варварству, которое патриоты вынуждены были перенять. Это взаимоуничтожение отбросило нас от цивилизации, сделало Колумбию территорией каннибализма, земля этой страны пропитана кровью невинных жертв. Человечество содрогнулось. Этот договор стал нашей победой и полным поражением испанцев. Силы испанцев уменьшались. Их организация и мощь были подорваны».

ГЛАВА 12 ПОБЕДА

Перемирие продлилось до 12 апреля 1821 года, когда в Маракайбо вспыхнул мятеж против роялистов. Боливар решил захлопнуть ловушку, которую так тщательно готовил. На востоке Бермудес перешел реку Унаре и разбил гарнизон роялистов в Эль-Гуапо. На западе Урданета выступил из Маракибо, нанес поражение роялистам в Касильи и захватил Коро. Мариньо и его союзник Седеньо атаковали с юго-востока. 15 мая войска Бермудеса вошли в Каракас. Им удалось захватить почти весь город. Тем временем Урданета угрожал Пуэрто-Кабельо, находившемуся на пути отхода испанских войск.

Ла-Торре запаниковал. Он послал часть своей большой армии в Сан-Карлос, чтобы заблокировать продвижение Урданеты. Другую часть он расположил в столице, откуда началось массовое бегство испанских жителей. Они уходили в Ла-Гуайру, которая находилась в пятидесяти милях от Каракаса. Паэс, который так долго не хотел посылать своих людей сражаться в горных местностях Венесуэлы, все-таки решился, и его армия выступила. Как только льянерос выдвинулись, Ла-Toppe решил оставить Сан-Карлос. Он занял оборонительную позицию рядом с озером Валенсия и равнинами Карабобо, что находятся сразу за ним.

7 июня Боливар и Паэс верхом на лошадях прибыли в Сан-Карлос. Их объединенная армия теперь насчитывала шесть тысяч пятьсот человек. У Ла-Торре было всего пять тысяч солдат. Боливар и Паэс двинулись на испанские позиции в центре саванны Карабобо по главной дороге между Каракасом и Валенсией.

Боливар хотел взять испанцев в клещи и завязать бои сразу на обоих флангах. Его армия шла тремя колоннами: одной командовал Паэс, другой — Седеньо, а третьей — полковник Пласа. Они шли по узким ущельям на север через холмы к южной оконечности равнины. Ла-Торре не смог воспрепятствовать их продвижению, но патриоты двигались вверх на равнину, поэтому испанцы находились в более выгодной позиции. Они совершили три атаки на льянерос и полностью рассеяли их. За спинами льянерос стойко сражался батальон «Британские охотники». Один из его офицеров оставил увлекательный рассказ об этом сражении:

«23-го число с наступлением сумерек мы сделали остановку у подножия хребта. Всю ночь шел проливной дождь. Это напомнило нам ночь перед сражением при Ватерлоо. На следующее утро на небе не было ни облачка. Мы были в полной боевой готовности. Боливар прислал нам приказ о выступлении. Мы начали обходить правый фланг противника. Испанские стрелки и пехотинцы спрятались за деревьями и земляными насыпями. Получив данные разведки, Боливар приказал нам атаковать из глубокого ущелья, что находилось между испанской пехотой и артиллерией. Враг открыл огонь по нашим солдатам. Они начали падать. Бойцы отряда „Храбрецы Апуре“ вступили в бой на расстоянии ружейного выстрела от испанцев. Их накрыл шквальный огонь трех тысяч мушкетов. Ряды бойцов расстроились, и они бросились бежать прямо на нас.

Наступил критический момент, но нам удалось сохранить позиции, пока отступающие пробирались через наши ряды обратно к ущелью. Затем в бой вступили наши гренадеры. Они обрушили свой огонь на испанцев, которые находились всего в нескольких шагах от них. Атака гренадеров заставила испанцев немного отступить. Наши солдаты продолжали теснить их огнем, совершая одну атаку за другой.

Под натиском нашего огня и штыков британского батальона испанцы отступили на позиции, которые поспешно покинули, преследуя отряд „Храбрецов Апуре“. Оттуда они открыли мощный огонь по нашим позициям. Мы сразу же ответили на него. Испанцы превосходили нас в четыре раза, к тому же находились на более выгодных позициях. Их поддерживали хорошо вооруженные отряды. Нам необходимо было получить подкрепление прежде, чем начать атаку на их позиции. Но никто не пришел нам на помощь. Через час у нас кончились снаряды. В тот момент показалось, что для нас все кончено. Мы сделали все возможное, чтобы оповестить о нашем бедственном положении основные части…

Наш командир известил генерала Паэса о нашем положении и попросил снабдить нас патронами. Наконец мы получили их, но к этому времени уже погибло много наших офицеров и солдат… Мы сразу же открыли ящики с патронами. Сделав несколько залпов, мы приготовились к атаке. В этот момент с правого фланга в бой вступили кавалеристы-льянерос. Генерал Паэс лично вел их в атаку. Они поначалу сражались очень храбро, но вскоре бросились вспять, не сумев причинить вреда врагу, но понеся значительные потери.

Я не могу понять, почему Боливар не прислал нам подкрепление. Каковы бы ни были причины, очевидно одно: вторая и третья дивизии лишь наблюдали, как враг истребляет нас, и не сделали даже попытки помочь нам. Наши солдаты в отчаянии кричали — были слышны громкие проклятия. Поняв, что помощи не будет, они собрали последние силы, решив взять вражеские позиции или погибнуть. Нас было девятьсот человек. В этом бою мы потеряли около шестисот солдат… Знамена нашего полка семь раз переходили из рук в руки. Они были буквально изодраны в клочья и пропитаны кровью тех храбрецов, что несли их.

Мы пошли в штыковую атаку. Наши ряды были, как всегда, сплоченными. С громким „ура!“ мы бросились на испанцев. Надо отдать им должное: они сражались стойко. Схватка было жестокой, и результат ее невозможно было предсказать. Но штыки в руках британских солдат, которым оставалось надеяться только на себя, — сила грозная. Испанцы, превосходившие нас в пять раз, начали отступать и в конце концов пустились в бегство.

Когда враг уже начал отходить, к нам на помощь пришли „тирадорес“ (стрелки) и кавалеристы, до сих пор почти не принимавшие участия в боях. Они стали преследовать отступающего врага… Оставшиеся в живых солдаты прошли мимо Освободителя, волоча оружие по земле. Он приветствовал их, называя „спасителями моей родины“».

Отвага отряда «Британских охотников» решила исход боя. Ла-Торре послал кавалерию на помощь своим пехотинцам. Предугадав этот маневр противника, Паэс приказал части своих всадников скакать наперерез испанской кавалерии, а другой части — отрезать путь к отходу испанской пехоты. В этом бою был смертельно ранен «эль Негро примеро», верный Паэсу чернокожий гигант, столько раз спасавший своего командира на поле боя. Раненый «Негро» галопом подскакал к Паэсу, чтобы проститься с ним, и тут же замертво упал на землю.

Основные части патриотов шли по главной дороге, оттесняя испанскую артиллерию и великолепный батальон «Валенсия». Батальон «Валенсия» отступал не беспорядочно, но с большим достоинством. Патриоты зажали его с трех сторон. «Валенсия» вынуждена была бросить свои пушки, но отходила в правильном порядке, соблюдая дисциплину. В этом бою был убит Седеньо. Батальон предложил его место Ла-Торре и его штабу. Под проливным дождем он отступил в Пуэрто-Кабельо. Во время этого отступления патриоты не раз нападали на них. В битве при Карабобо испанцы лишились почти половины армии — это были убитые, раненые и захваченные в плен.

Боливар отправил Паэса преследовать отступавших к побережью испанцев. Сам же 28 июня вошел в Каракас. Прошло семь долгих лет с тех пор, как он покинул его. В Пуэрто-Кабельо Боливар и Ла-Торре обменялись дружескими посланиями. Такое джентльменство в поведении противников проявилось впервые за все время этой войны. Освободитель гарантировал безопасность беженцам, отступающим в Ла-Гуайру. Он запретил проводить какие-либо репрессии в отношении побежденных. Разыскав Франсиско Итурбиде, своего бывшего покровителя, который очень бедствовал, Боливар восстановил его в правах собственности.

После этого Освободитель удалился в свое поместье в Сан-Матео. Там осталось всего трое из более чем тысячи рабов. Боливар освободил их. На развалинах своей асьенды он размышлял о грядущих опасностях. Среди его подчиненных нарастали серьезные противоречия. Боливар говорил об «ужасном хаосе: патриоты, эгоцентристы, спекулянты, белые, черные, федералисты, центристы, республиканцы, хорошие и плохие аристократы — невероятное множество иерархий, подразделенных на различные группы». Теперь, когда общий враг — Испания — был свергнут, Боливар больше всего боялся распада государства на отдельные провинции, гражданской войны и анархии. Он попытался организовать управление страной: Паэс контролировал центральный регион, Бермудес — восточный, а Мариньо — западный. В отчаянии Боливар писал:

«Вы даже не можете себе представить, какие чувства движут нашими офицерами. Это уже не те люди, которых Вы знали. Эти люди воевали четыре года и уверились в том, что они самые лучшие. Теперь они унижены и обделены. Им недоступны плоды их борьбы. Как правило, это непоколебимые льянерос, невежественные люди, которые думают, что они лучше тех, кто образован и хорошо воспитан. Даже я сам, несмотря на долгое руководство ими, не могу с точностью предсказать их действия. Я обращаюсь с ними с подчеркнутым уважением, но это, похоже, не вызывает у них тех ответных чувств, которые должны существовать между товарищами и согражданами. Поверьте мне… мы находимся на вершине вулкана, готового вот-вот извергнуть свою лаву. Сейчас мир страшит меня больше, чем война».

В Кукуте собрался конгресс, который должен был принять конституцию нового государства Великая Колумбия (Новая Гранада, объединенная с Венесуэлой). Конгресс проигнорировал многие рекомендации Боливара. Его не устраивало то, что конституция, которую утвердил конгресс, «имела слишком много поправок и… в некоторых местах не выдерживала никакой критики». Но хуже всего было то, что Освободитель начал ссориться с Сантандером, который был его проконсулом в Санта-Фе-де-Боготе.

За десятилетие войны Венесуэла была совершенно обескровлена. В стране не имелось денег. Следующим этапом освободительной миссии Боливара было выдворение испанцев из их последней в Южной Америке и самой укрепленной цитадели — вице-королевства Перу. Разоренной Венесуэле это было не под силу. Только процветающая и ныне мирная Новая Гранада могла справиться с этой задачей.

Сантандер не хотел участвовать в войне за освобождение другой страны. Этой же позиции придерживалось большинство его сограждан. Они гораздо больше были озабочены поддержанием мира и процветанием своей страны. Сантандер — искусный политик, он обладал правовым мышлением, был расчетлив и практичен. Боливар писал ему: «Мы прекрасно дополняем друг друга. Ты хорошо делаешь расчеты, я строю планы. Простой человек сказал бы, что ты практичнее меня, но это ошибка. Настоящее уже позади. Будущее — вот что действительно принадлежит человеку, потому что он живет в мире иллюзий и несбыточных желаний».

Это было проницательное замечание, но отношения Боливара с Сантандером ухудшались. Боливар попросил у него четыре или пять тысяч солдат. С их помощью, говорил Боливар, Сантандер отнимет у Перу «двух сестер для Бойаки и Карабобо». Сантандер считал себя единственным правителем Новой Гранады, а Боливара — лишь удобным временным союзником. Он сохранял внешние приличия, но внутри у него все кипело.

Тем временем Бермудес выбил последних испанцев из Куманы, что на востоке Венесуэлы. Монтилья после четырнадцати месяцев осады наконец-то взял Картахену.

Ла-Торре уплыл в Кадис, оставив Моралеса, заклятого врага Боливара, контролировать последнюю цитадель испанцев — Пуэрто-Кабельо. В городе Панама произошел революционный переворот, свергнувший власть испанцев. Жители Панамы высказали желание присоединиться к Колумбии. Теперь Боливар контролировал территорию, равную двум третям Западной Европы. Однако независимость Великой Колумбии стоила жизни двумстам пятидесяти тысячам человек.

ГЛАВА 13 К ИНДЕЙЦАМ

Пришло время готовить поход на округ Кито и вице-королевство Перу. Боливар уже послал Сукре и батальон Альбиона в горы на юге Новой Гранады. Сражаясь, они спустились по главному горному хребту на юг — к городу Попаян. У них были отважные и опытные командиры. Перу — одна из красивейших стран мира, но территория ее труднодоступна — высокие горы сменялись очень глубокими ущельями. Боливар приказал Сукре идти морем до Гуаякиля, который находился на два градуса южнее экватора. Гуаякиль — исторический порт древней империи инков. Теперь это был порт округа Кито. Начав свой путь в порту Буэнавентура, Сукре без боя высадился в Гуаякиле.

Ему нелегко пришлось в этом городке, служившем прибежищем для контрабандистов и пиратов. Многочисленные трущобы, построенные на высоких сваях, тянулись над заболоченными морскими топями. Единственным продуктом экспорта было какао. Сукре начал переговоры со старейшинами города. Они проходили очень напряженно. Старейшины, по всей вероятности, были готовы присоединиться к любому из командиров патриотов: не важно, будет ли это Боливар с севера или генерал Сан-Мартин с юга. Важнее другое — кто больше заплатит.

Неожиданно на кораблях Сукре вспыхнул мятеж. Группа солдат захватила шесть кораблей и, заявив о своей верности королю Испании, покинула Гуаякиль. Сукре с солдатами батальона Альбиона начал преследовать мятежников. Они были схвачены и возвращены в город. Сукре продолжил переговоры с городским советом. Но однажды он и тысяча его солдат обнаружили, что находятся в осаде.

В течение августа — ноября 1821 года Сукре совершил ряд неудачных попыток отстоять город, но затем был вынужден подписать трехмесячное перемирие с испанским командиром Аймеричем. За время перемирия Сукре получил подкрепление. Сан-Мартин направил с юга несколько сотен перуанцев под командованием генерала Санта-Круса. Теперь у него было достаточно сил, чтобы выйти из города и пойти на Кито, который был расположен в горной местности. У местечка Пинчинча (теперь — Рио-Бамба) Сукре разбил малочисленную испанскую армию. Аймерич отступил к Кито. Батальон Альбиона двинулся в лобовую атаку на испанцев. Армия роялистов была рассеяна, три испанских батальона уничтожены. Оставшиеся в живых отступили в Кито. Там 24 мая 1822 года они были взяты в окружение. Сукре захватил в плен две тысячи солдат, а также оружие — тысячу семьсот мушкетов, четырнадцать пушек, большое количество снаряжения и припасов.

13 декабря 1821 года Боливар покинул Боготу вместе с трехтысячным войском, которым командовал генерал Бартоломе Салом, начальник штаба Боливара. Им предстояло пройти полторы тысячи миль до Перу. Пока Боливар находился в Боготе, ему нравилось, что колумбийцы приветствуют методы правления Сантандера. Он писал: «Закон позволяет вице-президенту быть главой государства, пока я нахожусь на войне. Он станет справедливым, добродетельным, трудолюбивым, одним словом, достойным лидером Колумбии». Неуемная энергия Боливара не позволяла ему ограничивать себя административными обязанностями. Если бы имелась возможность, он бы освободился от них. Теперь он стал профессиональным партизаном. Ему необходимо было действовать, идти от цели к цели. Сантандер же, напротив, был прирожденным политиком. Его место было у руля государства. Отъезд Освободителя обрадовал его.

Боливару предстояло сделать еще один шаг к славе. Успех этой кампании позволял ему удвоить или даже утроить территорию Великой Колумбии и покончить с самыми сильными роялистскими цитаделями на континенте — Пасто, Кито и Лимой. Первый этап его экспедиции вниз по долине Каука был удивительно легким. Сукре уже очистил большую часть региона от роялистов.

Испанский флот снялся с якоря и находился в море, поэтому Боливар не мог добраться до Гуаякиля, как Сукре, — морским путем. Ему оставался только один путь — по суше. В Попаяне командир испанского гарнизона сдался без боя. Теперь Боливару надо было продвигаться по неизведанной земле. Веревочные мосты через зияющие расселины, обрывистые горные тропы, восхождение на каменистые перевалы, ледяные пики и гребни — все это напоминало переход через Восточные Кордильеры. Но теперь это не выглядело так страшно, хотя путь предстоял долгий.

Вскоре Боливар приблизился к крепости роялистов Пасто. Он хотел избежать сражения. Его армия уже потеряла тысячу человек. Боливар сказал: «Враг может рассчитывать на рекрутов, набранных в Кито и Попаяне… людей, которые ожесточенно защищали территорию, которую они знают, и натуральные ресурсы, которыми они пользуются… Освободительная армия с самого начала этого освободительного похода не может рассчитывать ни на что, кроме бед и несчастий. Мы теряем людей, лошадей, мулов и багаж, в то время как наш враг, которому не нужно никуда идти, набирает силы».

Испанцы решили заблокировать Боливару дорогу на юг. Чтобы избежать столкновения с испанской армией, Боливару пришлось бы пройти обходным путем сотни тысяч миль. Он решил принять бой.

Долина Бомбона — одно из самых красивых и самых неподходящих для битвы мест. Испанские позиции находились выше расположения патриотов. Солдаты Боливара, карабкающиеся вверх по скалам, были хорошо видны испанцам. Левый фланг испанцев был расположен на склонах огромного вулкана Пасто. Их позиции в центре были защищены густым лесом. Справа испанцев прикрывал каменистый обрыв к реке Гуайтара, стремительные потоки которой неслись по дну глубокого ущелья. Испанцы посмеивались над попытками патриотов подняться на скалы, а затем напали на лагерь Боливара. Восемьсот человек было убито и ранено. Пять тысяч винтовок выведено из строя. Боливар совсем потерял надежду на успех операции. «Мне казалось, что дело провалено, — писал он, — но мы должны были победить, и мы победили».

Боливар поднял своих людей в атаку в три часа пополудни, за три часа до конца экваториального дня. Патриоты начали взбираться вверх по склонам в центре. Их встретили уничтожающим огнем. У патриотов не было кавалерии, чтобы атаковать укрепленные позиции врага. Всех своих лошадей они потеряли во время перехода. Артиллерия врага била по ним слева. Вдруг Боливар заметил, что Вальдес, один из его командиров, повел людей в штыковую атаку. Скалы закрывали их от огня врага. Боливар приказал открыть огонь, чтобы прикрыть наступление Вальдеса и помешать испанцам получить подкрепление. Через час на окрестности опустился густой туман.

Когда туман рассеялся, начало заходить солнце. И обнаружилось, что патриоты добрались-таки до неохраняемых вершин. Держа штыки в руках, они спустились на несколько сот футов. Теперь преимущество перешло к солдатам Боливара. У испанцев заканчивались патроны. Эта невероятная атака обратила их в бегство.

Боливар приказал резервным силам атаковать врага в центре. Испанские укрепления дрогнули. Стемнело. Патриоты двигались по пересеченной местности, пытаясь сохранить занятые позиции. Полная луна позволила им преследовать испанцев до тех пор, пока те окончательно не исчезли в горах. Основным испанским силам удалось уйти. Однако это была не окончательная победа патриотов, а всего лишь передышка. Пока Боливар ждал подкрепления из Санта-Фе-де-Боготы, испанцам удалось укрыться в Кито. Город осадила армия Сукре и вскоре захватила его.

Как только Гарсиа, испанский командующий в Пасто, получил известие о падении Кито, он сдался Боливару. Наместник Аймерич сдал всю территорию Освободителю. Боливар позволил Гарсии и Аймеричу уехать в Испанию. Территория современного Эквадора стала еще одним трофеем Боливара. В этом была большая заслуга Сукре, хотя именно Боливар настаивал на ведении боевых действий сразу на двух фронтах. Сантандер к тому же хорошо снабжал армию Боливара.

16 июня 1822 года Боливар прибыл в Кито. Жители города оказали ему триумфальный прием. Этот полумиллионный город находился в самом сердце территорий, населенных индейцами. Индейцы весьма отличались от мулатов или чернокожих жителей Венесуэлы, как и от белых, составлявших большинство населения Новой Гранады. Больше половины населения здесь принадлежало к индейской расе, около трети составляли белые, остальные — квартеронцы. Белый человек Боливар освободил их от тирании. Люди почитали его, как Бога. Когда Боливар проезжал по улицам города, жители прорывались через оцепление из солдат, чтобы дотронуться до него и его белой боевой лошади. По случаю победы Боливар нарядился. На нем была «его зеленая военная униформа, туника с золотистой каймой, эполеты и генеральские знаки отличия, великолепный позолоченный меч, очень длинные брюки из красивой льняной материи и ботинки со шпорами. Шелковая трехцветная орденская лента с золотистыми кисточками была перекинута через правое плечо и заправлена за пояс».

Перед архиепископским дворцом двенадцать красивых девушек, наряженных нимфами, увенчали голову Боливара лаврами. В этот момент сверху на Боливара упал еще один лавровый венок. Боливар взглянул наверх и увидел на балконе удивительной красоты молодую женщину. У нее были черные волосы, нежная кожа, огромные темные глаза и полные губы. Облегающее платье — такие в те времена носили все женщины в колониях — подчеркивало изящность и стройность ее фигуры. Мануэла, или Мануэлита, Саэнс была незаконной дочерью испанского дельца, переехавшего из Новой Гранады в Кито в 1790 году. Он был женат и имел четырех детей. Помимо этого у него на содержании находилась молодая женщина Мария Айспуру. Мария была хозяйкой апартаментов, расположенных на морском побережье. Там и родилась Мануэла. Мать была единственным близким человеком Мануэлы. Она стала прелестной, веселой девушкой, но имела волевой сильный характер.

В 1814 году Мануэлиту отправили в женский монастырь. Причиной тому послужил ее роман с красивым испанским офицером Фаусто д’Эчуйяром. Однако монастырские стены не стали препятствием для любви Мануэлиты. Влюбленные продолжали писать друг другу письма, которые тайно передавались через стены монастыря. Все закончилось тем, что Мануэлита сбежала вместе с д’Эчуйяром, а через несколько месяцев он ее бросил.

Обливаясь слезами, Мануэлита вернулась в дом матери, но и она оказалась теперь брошенной любовницей. Мануэлита возненавидела всех испанцев и твердо решила не повторять ошибки. Свои планы на будущее она связывала с замужеством, которое принесет ей хорошее положение в обществе и богатство. На свою удачу, она встретила Джеймса Торна, степенного английского доктора средних лет. В 1817 году они поженились. Мануэлита стала одной из заметных женщин в обществе. Д’Эчуйяр появился вновь. Он посещал приемы, которые давала Мануэлита в своем доме. Когда доктору Торну стало известно об их возобновившейся связи, он решил переехать в Лиму.

Джеймс Торн был рад покинуть душный провинциальный Кито. К тому же он надеялся, что Мануэлита наконец-то забудет о своем гусаре. В Лиме ее салон стал одним из главных политических центров, где плелись интриги против испанцев. Она была умна и непокорна, страстно увлекалась политикой. Романтический образ лидера патриотов Хосе де Сан-Мартина совершенно очаровал ее. Сан-Мартин недавно высадился на побережье Перу. Когда они наконец-то встретились, Мануэлиту ждало разочарование — это был надменный и аскетичный человек. Однако Сан-Мартин наградил ее крестом «Всадница Солнца» — за заслуги перед патриотами. Мануэлите удалось стать близкой подругой Роситы Кампусано, женщины, которую считали единственной любовью Сан-Мартина.

Узнав о трудностях, которые испытывал отец Мануэлиты, после того как в город вошли патриоты, доктор Торн решил вернуться в Кито. Там Мануэлита и встретила своего героя. Изящная двадцатидвухлетняя женщина с сильным характером и политическими амбициями наконец-то нашла мужчину своей мечты.

В тот же вечер на балу в честь Боливара Мануэлита всячески старалась привлечь его внимание. Он пригласил ее на танец. Четыре часа они провели вместе и очень понравились друг другу. Так же как покинутая Пепа, Мануэлита была уверена, что ее будущее рядом с Боливаром. Он нашел ее привлекательной, образованной и бесстрашной. Она была заядлой наездницей и любила фехтовать. Боливар восхищался политической осведомленностью Мануэлиты, к тому же она полностью разделяла его политические взгляды и была готова подчинить свою жизнь его интересам. Замкнутый и эгоистичный Боливар всегда жертвовал личными отношениями, если речь шла о борьбе за независимость Латинской Америки. После смерти его жены Марии Тересы он так и не смог полюбить ни одну женщину, но, возможно, Мануэлита была ему ближе многих из них.


После присоединения Кито у Боливара появились первые признаки мании величия. На банкете в честь его офицеров он вновь говорил об освобождении Латинской Америки до самого мыса Горн. Боливара околдовал вулкан Чимборасо. Он находился примерно в восьмидесяти милях южнее Кито на высоте более двадцати тысяч футов. Склоны его были крутыми. В 1802 году на Чимборасо взошел Гумбольдт. Боливар посвятил Чимборасо небольшое лирическое произведение в прозе, которое назвал «Мое видение на вершине Чимборасо»: «Я иду, окутанный мантией радуги, туда, где быстрая Ориноко платит свою дань богу воды. Я видел восхитительные истоки Амазонки и страстно желал взобраться на вершину Вселенной…» Далее Боливар описывает, как он шел по следу Гумбольдта, но в своем воображении оставил его далеко позади. Он достиг вершины, «будто влекомый вперед неведомым гением», и там потерял сознание. Он услышал голос времени: «Я родитель столетий, магия молвы и тайны, моя мать — Вечность. Моя империя бесконечна. У меня нет могилы, потому что я сильнее смерти. Моему взору подвластно и прошлое, и будущее. Настоящее находится в моих руках».

ГЛАВА 14 ПОКРОВИТЕЛЬ

Боливар был готов совершить один из самых жестоких поступков в своей жизни. И был непреклонен в своем решении — так часто случалось в критические моменты его карьеры. Ответственность за этот поступок целиком лежит на нем.

Хосе Сан-Мартин был полной противоположностью Освободителю. Он добился успеха благодаря самопожертвованию и преданности делу, которому служил. Сан-Мартину была чужда неестественная театральность, повышенная эмоциональность, нередко разрушительная, — все это часто демонстрировал Боливар. Самолюбивый партизанский лидер встретил на своем пути человека, являвшегося образцом патриотической и воинской этики, и уничтожил его, причем не в бою, а во время двухдневной встречи. Боливар стал самой знаменитой личностью в истории Латинской Америки. Сан-Мартин своим достоинством и самоотречением снискал истинную любовь всего континента.

Латиноамериканские историки не перестают спорить о значении исторической встречи между Боливаром и Сан-Мартином, которая состоялась в Гуаякиле в 1822 году. Нам мало известно о том, что там происходило и о чем говорили два этих великих человека. Латиноамериканские историки разделились на три группы. Те, кто симпатизирует Боливару, считают Сан-Мартина педантичным реакционером, стремившимся поставить Южную Америку в зависимое положение от европейских монархий. Другие видят в Сан-Мартине человека, сумевшего подчинить личные интересы общественному долгу. Сан-Мартин отдал свои войска Боливару и оставил пост главнокомандующего ради победы над испанцами. Сан-Мартин пожертвовал своим великолепным будущим государственного деятеля ради общих интересов. Третья группа историков не согласна с утверждением, что два великих лидера войны за независимость в Латинской Америке ненавидели друг друга. Они считают, что их неприязнь друг к другу преувеличена, и находят соглашение, к которому они пришли, закономерным и дружеским. Их объяснения очень удобны для тех, кто хочет переписать историю, но должны быть сразу отвергнуты. Возможно, кому-то они покажутся логичными, но мы не можем игнорировать то, о чем написал Сан-Мартин в письме к Боливару после этой встречи. Этот документ свидетельствует в пользу второй версии, так извращенной латиноамериканской историографией. Впоследствии Боливар пытался изобразить себя в самом выгодном свете, а Сан-Мартина — в наихудшем.

После освобождения Новой Гранады и Венесуэлы Боливар начал быстрое продвижение на юг. Он хотел прийти в Перу раньше Сан-Мартина, опередить его, дабы тот не смог называться главным освободителем континента. Присоединение Перу (сейчас на этой территории находятся два государства — Перу и Боливия) означало увеличение размеров Великой Колумбии почти в два раза. Это затруднило бы экономическое развитие ее южных соседей — Чили и Аргентины. Если бы Боливар достиг этой цели, то правил бы почти всей Южной Америкой. Возможно, это была бы самая большая территория, находящаяся под управлением одного человека. Она превосходила бы даже империю Наполеона — по размерам, но не по населению. На пути Боливара к этой цели стояли только большая испанская армия, все еще удерживавшая свои позиции в Перу, и Сан-Мартин. Головокружительное восхождение Боливара к власти и успеху после ряда неудач и за столь короткий срок позволило ему уверовать в свои необыкновенные способности, в свое величие.

Отвечая на письмо Сан-Мартина с поздравлениями по поводу создания Великой Колумбии, Боливар откровенно льстил ему. Через полтора года после того, как Сан-Мартин вошел в Лиму, Боливар по-прежнему заискивал перед ним. Когда-то Сан-Мартин послал отряд под командованием Санта-Круса на помощь Сукре, который находился в осаде в Гуаякиле. Это решило исход сражения в пользу патриотов. Он также внес вклад и в победу при Пинчинче, которая стала ключом к освобождению Кито. Помня об этих военных заслугах Сан-Мартина и его офицеров, Боливар тепло благодарил «освободителей юга… которые стали нашими лучшими друзьями и братьями по оружию». В июне 1822 года Боливар вновь написал Сан-Мартину и предложил ему участие в военной операции против роялистов в Перу. Ко времени их встречи в 1822 году в судьбах обоих произошли изменения. После взятия Кито Боливар получил новый кредит доверия. Кампания Сан-Мартина в Перу, напротив, была погублена. Сам Сан-Мартин сказал о ней так: «Это была война не за территории и славу, а война убеждений». Боливар хотел извлечь как можно больше выгод из своей последней победы. Он начал убирать своих противников политическими методами и разрабатывал действия в этом направлении так же тщательно, как военные операции. Признавая лидером только себя, Боливар отводил Сан-Мартину роль благородного, но все-таки подчиненного ему союзника. Парадокс в том, что более аристократичный по происхождению Боливар на самом деле оказался намного примитивнее Сан-Мартина.

Узнав, что Сан-Мартин готовится отплыть в Гуаякиль, Боливар поспешил покинуть Кито и горными тропами спустился на побережье, чтобы опередить его.

Гуаякиль в 1820 году сохранял свою «независимость». Его правителем был Хосе Ольмедо, которого поддерживали Сан-Мартин и адмирал лорд Кокрейн. До прихода Сукре в 1821 году большинство населения этого портового города симпатизировало Сан-Мартину.

Боливар пришел в Гуаякиль на две недели раньше Сан-Мартина и решительно присоединил город к своим владениям. О’Лири описал, как это происходило:

«На третий день колумбийские партизаны собрались вместе, стащили с флагштока флаг Гуаякиля перед резиденцией генерала Боливара и заменили его флагом Колумбии. Военные корабли, стоявшие на реке, немедленно отреагировали салютом… Генерал Боливар, судя по всему, не одобрил эту акцию. Он приказал мне заменить колумбийский флаг и заверить хунту, что все это произошло без его ведома и что он крайне недоволен этим поступком своих людей. И тем не менее флаг Гуаякиля больше никогда не был поднят.

Тем временем начала заседать ассамблея, состоящая из депутатов от различных кантонов провинции. Она была созвана с согласия генерала Боливара для решения судьбы провинции…

Генерал Боливар, давший формальное согласие на созыв этой ассамблеи, во время ее работы занервничал, узнав о том, что там происходит. Он приказал своему секретарю отправить в адрес ассамблеи письмо с заявлением, что вопросы, которые там обсуждаются, не имеют отношения к делу. Боливар в связи с этим настаивал на принятии немедленного решения. Намек был понят, и Гуаякиль объявили провинцией Колумбии…»

Торжественное шествие Боливара по Гуаякилю было, как обычно, триумфальным. Люди несли приветствия, сделанные из цветов. На одном из них было написано: «Симону Боливару — молнии войны, радуге мира — от народа Гуаякиля». Звуками музыки и грохотом пушек жители города воздавали почести Освободителю.

Сан-Мартин вышел в море из порта Кальяо, что в Лиме. Его путь лежал через устье реки Гуайас. Он получил от Боливара письмо с благожелательными, но обманными словами:

«С превеликим удовольствием, мой лучший друг, я впервые называю тебя именем, которое подсказало мое сердце. Я называю тебя другом. Нашу дружбу мы должны пронести через всю жизнь. Узы дружбы — единственные узы, способные связать братьев по оружию, в делах и в мыслях. Если ты не приедешь в город, для меня это будет потерей, равной поражению в битве. Ты не должен лишать меня удовольствия обнять тебя, моего лучшего друга и друга моей страны, здесь, на земле Колумбии.

В Гуаякиле все хотят видеть великого человека и, если это возможно, прикоснуться к нему. Неужели ты лишишь нас этого удовольствия? Это просто невозможно. Я жду тебя и буду встречать, когда и где бы ты ни появился. Для меня большая честь принимать тебя в этом городе.

Ты говоришь, что солдатам достаточно нескольких часов, чтобы обсудить дела, но их недостаточно, чтобы удовлетворить дружескую привязанность, счастье узнавания дорогого человека».

Сан-Мартина очень удивило это приглашение на «колумбийскую землю». Одной из главных целей его поездки было утверждение положения Гуаякиля, но его опередили. Сан-Мартину не хотелось праздновать победу Боливара. Сразу по прибытии в порт Гуаякиля он отказался сойти на берег, но на следующее утро все же смягчился и сошел на пристань, где его уже ждал Боливар. Под звуки труб и грохот пушек эти друзья-недруги обнялись. Верхом на лошадях они въехали в город. Они были абсолютно разные: опьяненный успехами и поклонением толпы Боливар, улыбающийся, нервный, худой, с горящими глазами, и высокий, благообразный, серьезный Сан-Мартин, всегда сдержанный и аристократичный.

Красивая девушка от имени всех женщин Гуаякиля возложила лавровый венок на голову Сан-Мартина. Он смутился, так как чурался публичных почестей. Он предпочел бы снять венок с головы, но не хотел обидеть девушку и оскорбить этим жестом жителей города, поэтому со свойственной ему застенчивостью произнес: «Я не заслужил этих почестей. Есть много более достойных, чем я, людей. Но я сохраню этот подарок в память о ваших патриотических чувствах и о вас, жители Гуаякиля. Сегодня один из самых счастливых дней в моей жизни».

После обеда Сан-Мартин посетил здание городского собрания, где встретился с Боливаром. Они уединились на несколько часов. На следующий день они встретились опять во второй половине дня и провели вместе четыре часа. Эти встречи происходили без свидетелей, поэтому мы не можем с точностью знать, о чем они говорили. Однако сразу после этих встреч с Сан-Мартином Боливар продиктовал своему главному советнику Хосе Габриэлю Пересу секретное письмо, предназначенное министру иностранных дел Колумбии. Это, несомненно, предвзятое мнение: «Покровитель не сказал ничего нового. Он говорил о непонятных вещах, не связанных с военными и политическими делами. Его суждения были поверхностны. Он постоянно переключался с одной темы на другую и смешивал серьезные проблемы с банальными. Если характер Покровителя[1] не так фриволен, как это было во время беседы, то можно предположить, что он намеренно вел себя так развязно. Его Превосходительство[2] не верит, что у Покровителя столь легкомысленный характер, потому у него создалось впечатление, что тот намеренно вел себя именно так».

Впоследствии Боливар утверждал, что на самом деле встреча с Сан-Мартином произвела на него очень сильное впечатление. Он писал, что Сан-Мартин «по характеру был настоящим военным: энергичен, быстр и неглуп. У него есть правильные мысли, которые могут нравиться, но он недостаточно возвышен ни в мыслях, ни в делах».

Перес рассказывает, что Сан-Мартин неясно говорил о проблеме Гуаякиля. Но он и не мог ничего сказать. Боливар только что выманил его из порта. Затем Сан-Мартин сообщил о своем решении вернуться в Мендосу, в свой дом в Аргентине, поскольку война с испанцами уже закончилась. Затем добавил, что, прежде чем уйти, ему хотелось бы участвовать в разработке основных законов по управлению страной. Сан-Мартин считал, что в Перу не может быть демократии. Такое государственное устройство не подходит стране. Сан-Мартин утверждал, что в Перу должен править европейский принц.

Рассказывают, что Боливар отреагировал на это заявление Сан-Мартина очень нервно. Расхаживая по комнате, он твердил, что в стране нет условий для существования монархии, что любая политическая система требует участия широких масс. Говорят, что Сан-Мартин выразил глубокую обеспокоенность в связи с радикальными революционными переменами в Колумбии. Он предсказал неизбежность хаоса и гражданской войны. Социальный порядок, по мнению Сан-Мартина, можно поддерживать только при монархической форме правления. Если верить Пересу, то Боливар ответил ему так:

«Демократия, процветающая даже на загрязненной земле Европы, разумеется, привьется и на девственных землях Америки. Здесь нет настоящей аристократии, есть только жалкое подобие ее. На этой Божьей земле нет абсолютно никаких условий для развития монархии, мой дорогой генерал. Республиканская форма правления позволит здешним людям обрести достоинство. У них появится привычка работать ради социального блага. Это приведет к росту богатства и развитию промышленности, что увеличит эмиграцию из Европы, где пролетариату не хватает земель. Он сможет найти их здесь. Повернуть вспять развитие человечества невозможно. Власть монархии, установленной здесь, будет недолговечна, хотя идея монархии, однажды пришедшая на ум людям, будет существовать всегда. Идея демократии крепко укоренилась здесь за двенадцать лет славной борьбы, давшей образцы самоотречения и патриотизма… Ни наше поколение, ни следующее поколение не увидят величия того, что мы создали. Америка только зарождается. Существование ее народа будет подвержено серьезным метаморфозам, и в конце концов союз всех рас создаст единую нацию. Мы не можем остановить развитие человечества, используя старые конструкции, чуждые девственной природе Америки».

Такой, по словам Переса, была встреча Сан-Мартина и Боливара. Перес говорит, что они спорили о достоинствах просвещения, демократии, республики (Боливар) и монархии (Сан-Мартин). Сан-Мартин якобы жестко отстаивал установление власти монархии на континенте или, что еще хуже, пытался импортировать монархическую форму правления. В это трудно поверить. Поддержка монархизма в то время расценивалась как поддержка Испании. Такое было абсолютно неприемлемо в патриотических кругах. Возможно, Боливар таким образом пытался очернить Сан-Мартина. Позже Сан-Мартин категорически отрицал факт этих нападок. Его сторонники говорят о том, что во время встречи Боливара и Сан-Мартина вопрос о монархии не поднимался. Зная склонность Боливара к интригам, его стремление толковать любые события в свою пользу, можно поверить, что он намеренно оклеветал Сан-Мартина. По иронии судьбы Боливара самого позже подозревали в монархических амбициях, по крайней мере дважды.

Враги Сан-Мартина распространяли слухи о том, что он хотел править в Перу сам. Однако этому нет подтверждений. Сан-Мартин собирался уйти в отставку.

Говорят, что перед встречей с Боливаром Сан-Мартин имел беседу с испанским наместником Перу Ла Серной. Это было сделано для того, чтобы избежать дальнейшего кровопролития. В ходе этой беседы в качестве компромисса, приемлемого для Испании, якобы обсуждался вопрос о передаче власти в Перу другому европейскому монарху. Говорят также, что однажды Сан-Мартин сказал командующему Уильяму Боуэлсу, что он хочет «разделить Южную Америку между основными европейскими державами и создать здесь столько королевств, сколько принцев в правящих домах Европы». Возможно, Сан-Мартин и обсуждал нечто подобное с Боливаром, однако он всегда выступал против компромисса с Испанией. Какой бы ни была правда, сторонники Боливара не упускали случая напомнить о монархических взглядах Сан-Мартина, дабы показать Боливара в более выгодном свете.

Абсолютно ясно, что на этой встрече не обсуждался вопрос о будущей форме правления. Эта тема могла возникнуть разве что попутно. Основной вопрос заключался в том, кто будет руководить заключительной фазой борьбы против испанского господства и, таким образом, станет главным Освободителем Испанской Америки. Сан-Мартин предполагал, что Боливар предложит помощь его армии для последней битвы с испанцами, так как чилийцы поддерживали его раньше на побережье. Боливар был решительно против того, чтобы под командованием Сан-Мартина объединились две армии. Он хотел провести кампанию сам. В его планах не оставалось места для Сан-Мартина.

Боливар решил использовать слабые места Покровителя. Он знал, что испанское войско намного больше армии Сан-Мартина. Маркиз де Торре Тагле, бывший роялист, которого Сан-Мартин на время отлучки оставил во главе своей армии, вел за спиной Покровителя переговоры с испанцами. Об этом Боливару также было известно. Наконец, Сан-Мартин был более всего непопулярен в Лиме. Отказать ему в военной поддержке означало лишить его шансов на выживание.

Притворившись беспомощным, Боливар предложил Сан-Мартину всего лишь тысячу четыреста человек. Этого было явно недостаточно для того, чтобы сражаться с испанцами. Теперь настала очередь Сан-Мартина ответить Боливару той же монетой. Он предложил Освободителю свои услуги в предстоящей военной кампании. Боливар, неуклюже извиняясь, отказался принять помощь Сан-Мартина. Затем Освободитель сделал ответный coup de grace: он сообщил Сан-Марти ну, что против него готовится заговор среди патриотов Лимы. Вполне возможно, что за этим заговором стоял сам Боливар со своими агентами.

Сан-Мартину могло показаться, что более популярный, чем он, Боливар добьется успеха, если обратится через его голову к сторонникам патриотов в Лиме. Многие из них были чилийцами, а Сан-Мартин — аргентинцем. Чилийцы не могли продолжать войну под его командованием. Он попросил помощи от родной Аргентины, но тамошние политические его оппоненты отказали ему. Он был императором без короны, генералом без войска. Армия, которой он руководил, состояла в основном из выходцев из других стран Южной Америки. Он был слишком гордым человеком, чтобы публично унижаться, и слишком бескорыстным, чтобы усиливать конфронтацию. Он проиграл, но принял поражение с редким достоинством. Сан-Мартин вел себя как настоящий солдат. На второй встрече Сан-Мартин согласился передать контроль над своей армией Боливару и удалился от дел.

После этой договоренности Боливар устроил великолепный бал в честь своего противника, хотя Сан-Мартин подобных торжеств не любил. Хитрый Боливар предложил тост «за двух величайших людей Америки — Сан-Мартина и меня». Сан-Мартин выпил за «скорейшее окончание войны, образование республик на континенте и за здоровье Освободителя Колумбии».

Боливар увлекся танцами. Сан-Мартин с неодобрением наблюдал за ним, а затем решил покинуть зал. Увидев уходящего Сан-Мартина, Боливар проводил его. Они вместе вышли на улицу. Ночь была теплой. Шум празднества здесь почти не был слышен. Боливар подарил Сан-Мартину на память свой портрет. Это был символический прощальный подарок. Впоследствии Сан-Мартин окажет Боливару ответные знаки внимания — как генерал генералу. «Освободитель выиграл», — скажет Сан-Мартин своему помощнику, когда его шхуна «Македония» снимется с якоря. Боливар еще раз продемонстрировал небрежное, неуважительное отношение к одному из наиболее чтимых людей в Латинской Америке. Лидерство Боливара держалось на страхе, который он внушал окружающим. Так было до самого конца его жизни.

Сан-Мартин послал Боливару в Перу такое письмо:

«Мой дорогой генерал!

Я пишу Вам это письмо не только по велению души своей, но и по долгу, который заставляет меня заботиться об истинных интересах Америки.

Результаты нашей встречи не смогут способствовать быстрому окончанию войны, как мне того хотелось. К своему разочарованию, я убедился, что либо Вы не рассматривали серьезно мое предложение перейти вместе с моей армией под Ваше командование, либо моя персона Вас раздражает. Вы говорите, что такт не позволяет Вам отдавать мне приказы, что Колумбийский конгресс не разрешает Вам покидать страну. Все это не кажется мне убедительным.

Первое объяснение опровергает само себя. Что же касается второго, я убежден, что любое Ваше желание немедленно находит всеобщее одобрение. Теперь наша цель — закончить военные действия. Мы начали эту войну, мы воевали, наши армии сотрудничали. Задача окончания этой войны целиком ложится на Вас и на республику, которой Вы руководите.

Не стоит питать иллюзий, генерал. Вы располагаете неверными данными о роялистах. Они сосредоточивают свои силы в Нижнем и Верхнем Перу. Более девятнадцати тысяч ветеранов смогут собраться всего за два месяца. Армия патриотов истощена болезнями. Она не сможет послать на фронт более восьми с половиной тысяч солдат, большая часть которых — необстрелянные новобранцы. Дивизия генерала Санта-Круса во время долгого перехода потеряла много людей. Генерал написал мне, что, несмотря на его настойчивые требования, раненые солдаты так и не были заменены. Вряд ли эта дивизия сможет принять участие в предстоящей военной кампании. Дивизия, состоящая из тысячи четырехсот колумбийцев, которую Вы послали мне, понадобится гарнизону Кальяо. Она расположена в Лиме. Следовательно, без поддержки армии, которой Вы командуете, планируемая в посреднических портах (Гуаякиль и т. п.) операция не будет успешной. В такой ситуации война может продлиться еще неопределенно долго. Я говорю „неопределенно“ потому, что глубоко убежден, что независимость Южной Америки необратима. Но я также убежден в том, что продолжение войны разорит наши народы. Святой долг человека, в чьих руках находится судьба (Америки), предотвратить это зло.

Мое решение непоколебимо. Я назначил созыв Первого конгресса Перу на двадцатое число следующего месяца. На следующий день после начала его работы я уплыву в Чили, довольный тем, что мое присутствие является единственным препятствием для введения в Перу армии под Вашим командованием. Для меня это будет высшая степень блаженства — окончание войны за независимость под командованием генерала, которому Америка обязана своей свободой.

Я не сомневаюсь, что после моей отставки новое правительство Перу, если оно будет создано, станет активно сотрудничать с Колумбией. Вы не сможете противиться этому. Я вышлю Вам список офицеров, чьи военные заслуги и безупречная репутация позволяют мне рекомендовать их Вам. Генерал Ареналес сохранит пост командующего аргентинской армией. Я уверен, что его знания, храбрость и честность заслуживают Вашего уважения.

Я не стану ничего говорить об аннексии Гуаякиля Республикой Колумбия. Осмелюсь только заметить, мой генерал, что столь важный вопрос должен решаться на более высоком уровне. По окончании войны правительства вновь образованных стран смогли бы сами решить его. Если мы примем это решение сейчас, его последствия могут сказаться на интересах новых государств Южной Америки.

Я честно изложил Вам свою точку зрения, мой генерал, но все это должно остаться между нами. Если факты, о которых я говорю в этом письме, станут доступны нашим врагам, они смогут извлечь выгоду из них. Интриги и конфликты посеют разногласия в лагере наших сторонников.

Вместе с майором Дельгадо, который привезет Вам это письмо, я посылаю Вам дробовик, пару пистолетов и свою лошадь, ту самую, что предлагал Вам в Гуаякиле. Примите этот подарок, мой генерал, от Вашего пламенного поклонника.

С самыми искренними чувствами и надеждой на скорейшее окончание войны за независимость Южной Америки,

всегда Ваш преданный слуга
Хосе де Сан-Мартин».

Сан-Мартин с горечью написал О’Хиггинсу в Чили: «Я больше не могу слышать, как люди называют меня тираном, будто бы я хочу стать королем, императором или дьяволом. Мое здоровье подорвано. Этот климат убивает меня. Свою юность я посвятил службе Испании, зрелость моя прошла в заботах о родной стране. Теперь, когда ко мне пришла старость, я имею право на отдых».

Публично поддерживая кампанию Боливара против испанцев, Сан-Мартин сохранял видимость добрых отношений: «Я имею честь заключить в свои объятия героя Южной Америки. Сегодня один из самых счастливых дней в (моей) жизни. Освободитель Колумбии прислал нам в поддержку три своих храбрых батальона. Давайте же все вместе выразим нашу глубочайшую благодарность бессмертному Боливару».

Победив Сан-Мартина за столом переговоров, Боливар теперь всецело посвятил себя Мануэлите. Он снял великолепное поместье Эль-Гарсаль на берегах реки Гуайас. Это был райский уголок, расположенный в зоне с умеренным климатом. Генерал Уильям Миллер, британский помощник Боливара, впервые увидевший его как раз в этот период его жизни, оставил нам такое свидетельство:

«…Выражение его лица было озабоченным, мрачным, а иногда даже свирепым. Его испорченный лестью характер был вспыльчив и капризен. Его суждения о людях и вещах постоянно менялись. Он мог с легкостью обидеть любого человека, но те, кто с этим мирился, получали от него соответствующую компенсацию. По отношению к ним его оскорбления прекращались. Он был страстным поклонником прекрасного пола, но ревновал без меры. Любил вальсировать, делал это очень быстро, но недостаточно грациозно. У него был живой ум… и громкий резкий голос. Он охотно говорил на любые темы… Хотя сигары в Южной Америке курят почти все, Боливар не только никогда не курил сам, но и не позволял курить в своем присутствии… Его абсолютно не интересовали деньги, но до славы он был очень жаден.

Боливар постоянно с восхищением говорил об Англии, о ее общественных институтах и ее великих людях. С большой теплотой он отзывался о стойкости, преданности и других заслугах английских офицеров, служивших делу освобождения Южной Америки от испанской зависимости, прошедших через все испытания этой войны. Подтверждением его привязанности к Англии было постоянное присутствие среди офицеров его штаба подданных Британии».

Мануэлита не была похожа на прежних женщин Боливара. Она знала, как удержать Боливара рядом с собой, когда уступить ему, а когда возбудить в нем ревность. Она все больше и больше разжигала в нем страсть. Так же, как Фанни де Вильерс, его наставница в любви, и Хулия Кобьер, которая утешала его на Ямайке, Мануэлита не боялась Боливара и не благоговела перед ним. Она дерзила ему, закатывала истерики, одним словом, обращалась с ним как с равным. Она любила ходить в форме драгуна, взбиралась на белую лошадь и держала копье как мужчина. Боливар восхищался ею. Они любили проводить время уединенно на своем ранчо. Когда Боливар был в отъезде, он писал ей. Его письма пропитаны истинной страстью. Это так отличалось от его прежних, пустых заверений других женщин, которым он объяснялся в чувствах. «Ты хочешь видеть меня, — написал он ей однажды, — и я хочу видеть тебя снова и снова, прикасаться к тебе, слышать твой голос, ощущать вкус твоих губ и обратиться с тобой в одно целое. Почему ты не можешь любить меня так же? Это ведь так просто. Человеку, который умеет любить, не нужен даже Бог».

Боливар не спешил с походом в Перу. Во-первых, он хотел насладиться «медовым месяцем». Во-вторых, он стремился укрепить свою власть в Кито, прежде чем начать новое завоевание. Но больше всего он желал, чтобы знатные люди Лимы сами попросили его после отъезда Сан-Мартина войти в город, чтобы спасти его. Боливар сказал, что для похода на Перу ему нужно получить полномочия в Колумбии. Но когда до него дошел слух, что Сантандер настаивает на выдаче ему полномочий на этот поход, Боливар набросился на него: «Конституция Колумбии действует в течение десяти лет. Она не может быть кем-либо нарушена, пока в моих жилах течет кровь и в моем распоряжении находится освободительная армия».

Внезапно в крепости Пасто, находившейся в ста пятидесяти милях к северу от Кито, вспыхнуло восстание роялистов. Усмирять их послали Сукре. После двух жестоких схваток, последняя из которых перешла в настоящую уличную резню, восстание было подавлено. Тем временем Моралес с отрядом своих людей сумел скрыться из Пуэрто-Кабельо, последней цитадели роялистов на побережье Венесуэлы. Он поднял знамя восстания в другом месте на побережье.

Неуемный Боливар уже был готов вернуться в Венесуэлу, когда Паэс загнал испанские войска в Маракайбо и запер их флот в море. Он собрал флот, состоящий из двадцати двух кораблей и тысячи трехсот солдат, в основном североамериканских волонтеров. В июле 1823 года заместитель главнокомандующего патриотическим флотом англичанин капитан Уолтер Читти во время прилива ночью незаметно провел корабли через озеро мимо местного гарнизона и оказался в самом центре испанской флотилии. Появление кораблей патриотов было настолько неожиданным, что они легко взяли десять испанских кораблей на абордаж, а один утонул. Моралес, который дольше всех отстаивал интересы Испании в Южной Америке, наконец-то сдался. Ему было позволено отправиться на Кубу.

Боливар теперь не был нужен. Но вдруг восстали генералы-роялисты, на этот раз в Пасто. Во главе отрядов жителей гор они двинулись на Кито и захватили город. К тому моменту Боливар уже направил основную часть своей армии под командованием Сукре в порт Лимы Кальяо. Сукре должен был подготовить приход Боливара в Лиму.

Теперь он вынужден был набрать новую армию из неопытных солдат. После нескольких перестрелок партизаны разбили восставших. Восемьсот человек было убито, но начальник штаба Салом провел еще два боя, прежде чем удалось победить их окончательно. Решив навсегда сломить дух роялистов, Боливар выслал духовенство, принимавшее активное участие в восстании. Он заставил сотни побежденных роялистов пройти пешком до Гуаякиля. Многие из них покончили с собой, бросившись с отвесных скал или в бурлящие горные потоки. Другие отказались принимать пищу и умерли от голода по дороге в Гуаякиль, но не отреклись от своих убеждений.

В Гуаякиле Боливар получил послание от правительства Перу, которое просило его ликвидировать безвластие, образовавшееся после отъезда Сан-Мартина. Он ждал этого и решил действовать.

Мануэлита умоляла взять ее с собой, но он отказал ей. Как всегда, карьерные амбиции оказались выше любовных чувств. Возможно также, что его утомила зависимость от Мануэлиты и он пожелал вернуть себе свободу. Он заставил ее вернуться к доктору Торну в Кито. Туда Боливар написал ей лицемерно-утешительное письмо:

«Моя красивая, добрая Мануэла, каждую минуту я думаю о тебе и о том, что ожидает тебя впереди. В наших отношениях нет невинности и, благочестия. Я хорошо понимаю, чем может закончиться эта ситуация для тебя, и очень сожалею об этом. Ты должна примириться с человеком, которого не любишь. Я должен покинуть женщину, которую обожаю. Да, я обожаю тебя, и сегодня еще больше, чем раньше… В будущем тебя ждет одиночество, даже в союзе с твоим мужем. Я также буду одинок, оставаясь в самой гуще исторических событий. Только слава, которую мы снискали, станет нашим утешением…»

1 сентября 1823 года Боливар высадился в перуанском порту Кальяо. Это был финансовый центр Испанской империи, а также центр добычи серебра и минералов, которыми метрополия питалась три сотни лет. Именно здесь один из самых кровожадных конкистадоров, Франсиско Писарро, покорил инков, индейское племя, создавшее одну из древнейших цивилизаций в Южной Америке. Лима стала символом изобилия, классового и расового неравенства, коррупции и падения нравов. В перуанских горах сконцентрировалось самое большое испанское войско в Америке. Оно состояло из восемнадцати тысяч хорошо обученных солдат. Их цитаделью стала столица древних инков — Куско. Они остались непобежденными, так как Сан-Мартин оккупировал только побережье между Лимой и Трухильо.

Креолы Перу, казалось, вовсе не были склонны к революционным переворотам. Их руки не знали никакой работы. Они просто нанимали индейцев или метисов, принадлежавших к более низким слоям общества, которые численно значительно превосходили креолов. Индейцы и метисы добывали руду в шахтах и убирали урожай на фермах креолов. В Перу не было собственной промышленности. Экономика страны держалась на рабском труде. Так что белые вряд ли хотели что-либо менять в политической системе страны. Они также серьезно опасались любых перемен в существующем положении, которые могли спровоцировать восстания индейцев и метисов и привести к кровопролитию. Матео Пумакауа, индейский вождь, когда-то помогавший подавить восстание Тупака Амару II, возглавил мятежи в Пуно, Ла-Пасе и Арекипе. После этого он был схвачен и в 1815 году казнен. Сан-Мартин тоже понимал эту опасность. Он стремился успокоить привилегированные классы перуанского общества, предложив им свою идею независимого государства, которое будет поддерживать сложившуюся общественную структуру. Рассматривался даже вариант монархического правления.

Перуанская олигархия не доверяла программам социальных реформ и расового равенства, которые обеспечили Боливару поддержку венесуэльских льянерос и метисов. Опасаясь, что он попытается сделать то же самое в Перу, она решительно заявила о своей способности противостоять испанцам в одиночку.

После отъезда Сан-Мартина маркиз де Торре Тагле собрал на совещание представителей аристократии страны. Маркиз приказал только что набранной Сан-Мартином армии приступить к боевым действиям против испанцев. Патриотическая армия, насчитывавшая восемь тысяч человек, была разделена на части. Половина ее под командованием генерала Ареналеса должна была поддерживать порядок в городе Лиме. Другой половине, под командованием генерала Альварадо, было приказано вступить в сражение с превосходящими по численности роялистскими войсками в горах, там, где находились испанские укрепления.

Даже по меркам Южной Америки в Перу ужасный ландшафт. Над узкой полоской прибрежной пустыни — продолжения чилийской пустыни Атакама на север, которая местами не шире десяти миль, — возвышаются крутые безжизненные коричнево-серые горы. Они сменяются ущельями в двенадцать-тринадцать футов глубиной и горными вершинами в пятнадцать — двадцать футов высотой. За ними находятся более или менее плодородные долины высокогорных рек. Одна из самых красивых долин — Апуримак — расположена прямо над древней столицей инков Куско.

Военный план, выработанный генералами для действий в Лиме, заключался в том, чтобы разбить части испанцев по отдельности. Пока огромная армия испанского наместника была рассредоточена во внутренних районах страны, патриотам было довольно легко, собрав силы, нападать на отдельные сторожевые посты противника. Недостаток этого плана заключался в том, что каждый бросок с побережья на плоскогорье предполагал переход по труднопреодолимой местности. Современник описал это так: «Чтобы достичь (испанских укреплений), необходимо было пересечь прибрежную пустыню, в которой людям предстояло мучиться от жажды, нехватки провизии, а дальше — крутые, холодные горы». Такой переход не мог быть быстрым. Подкрепление подходило не спеша.

Все так и было на самом деле. Наместник Ла Серна приказал заместителю главнокомандующего генералу Хосе де Кантераку идти на Куско и поддержать генерала Вальдеса в Арекипе. Патриоты под командованием Альварадо двинулись на Атико по побережью. Оттуда в декабре они начали подниматься в горы. Вальдес со своими войсками напал на них сверху и нанес ошеломляющий удар. Результатом этого поражения патриотов стало восстание в Лиме. В феврале 1823 года власть там захватил предводитель перуанских националистов-креолов — недалекий, грубый и порочный Хосе де Ла Рива Агуэро.

Рива Агуэро обратился к Аргентине, Чили и Колумбии с просьбой помочь ему на последнем этапе борьбы с испанцами. Но аргентинцы были не готовы поддержать даже собственного командующего Сан-Мартина в походе на Перу. Не проявили они желания помогать и перуанским националистам. Чилийцы ответили, что у них для этого недостаточно войск. Рива Агуэро не хотел отдавать контроль над этой операцией Боливару. Он был согласен на помощь колумбийцев только при условии их подчиненного положения. Боливар решил проучить этого выскочку и приказал Сукре, который уже прибыл в Кальяо, не допускать участия его войск «в любых сомнительных политических действиях. Я сказал президенту, что вы не являетесь (представителем Колумбии), а подчиняетесь Освободителю Колумбии и ведете войну в полном соответствии с договоренностью, достигнутой на ассамблее (перуанских) провинций».

Рива Агуэро пригласил Сан-Мартина к себе на службу. Но получил презрительный отказ. Тогда Агуэро решил начать самостоятельные военные действия против испанцев и отправился в поход с большей частью своего войска. Об этом узнал командующий роялистов де Кантерак. Он понял, что Лима практически не защищена, и предпринял смелую атаку города с девятью тысячами солдат. Сукре, обескураженный глупостью Агуэро и руководствуясь инструкциями Боливара, приказал оставшимся в городе войскам патриотов покинуть его. Тем временем городской совет Лимы, возглавляемый де Торре Тагле, сместил Рива Агуэро, воспользовавшись его отсутствием. Де Кантерак захватил Лиму и обложил город данью. Затем, узнав, что Санта-Крус атакует роялистские позиции на юге, отправился к ним на помощь. Теперь у Сукре появилась возможность опять войти в Лиму со своим небольшим отрядом.

Рива Агуэро бежал в Трухильо. Решив отомстить за свое смешение, он вступил в контакт с роялистами и приказал Санта-Крусу не подчиняться Сукре. Но этот приказ опоздал. Санта-Крус с шестью тысячами воинов уже ушел в горы южноамериканской сьерры. Там, однако, его встретили испанцы и заставили отступить. За время этого тяжелого отступления через безжизненные горы и раскаленную пустыню его армия уменьшилась до восьмисот человек, не проведя ни одного боя. Перу не могла позволить себе таких потерь. В отчаянии правительство Лимы умоляло Боливара войти в город, и он наконец сделал это. Жители Лимы устроили ему триумфальную встречу. В его честь зажигали фейерверки, давали балы, оперные спектакли, организовали даже бой быков. Его принимали на комфортабельной вилле Магдалена, принадлежавшей Сан-Мартину. Обед подавали на золотой посуде.

Лима — удивительный по архитектуре город Латинской Америки. Восхитительные дворцы украшали его. Дворец архиепископа стоял рядом с кафедральным собором города и дворцом маркиза де Торре Тагле. Боливар верхом на лошади ехал по улицам города. На искусно сделанных деревянных балконах вторых этажей домов укрылись за резными решетками женщины, которые наблюдали оттуда за происходящим на улице.

Женщины Лимы в то время вовсе не были скромницами. Им было разрешено играть в азартные игры, пить спиртное и курить. Свобода их нравов общеизвестна. Женская мода Лимы буквально шокировала европейцев. Женщины носили белые брюки и прямо на них надевали платья. Их головные уборы были похожи на мужские: маленькие котелки с загнутыми с одной стороны полями или высокие цилиндры. В то время такая одежда была очень модной.

Первое впечатление Боливара о Лиме было благоприятным. Со свойственным ему самолюбованием он записал: «Я спускаюсь вниз по улочкам в толпе прохожих. Мужчины восхищаются мной, женщины любят меня. Еда — превосходная, театр — хороший. Он находится в красивом здании с резной дверью. Экипажи, лошади, прогулки, быки… Слава Богу! Я все успел посмотреть».

В Лиме действительно было восемь тысяч восхитительных экипажей. В городе постоянно бурлили общественные страсти, подогреваемые действием общепринятого здесь наркотика — листьев коки, которые люди постоянно жевали. В отличие от аскетичного Сан-Мартина Боливар был в восторге от Лимы и ее жителей. Самый неукротимый революционер севера пытался выглядеть цивилизованным и аристократичным. Однако Боливар сразу же заявил, что не собирается заменять испанскую монархию какой-либо другой. На официальном банкете в его честь он произнес тост: «Американцы никогда не согласятся, чтобы на их земле был воздвигнут монарший трон. Как Наполеона поглотила бездонная пучина океана (на острове Святой Елены), так и новый император Итурбиде был сброшен с мексиканского трона. И любой узурпатор прав латиноамериканского народа будет повержен. На всей огромной территории Нового Света не останется ни одного узурпатора». Позднее Боливар еще напишет об этом, но уже в более серьезном тоне:

«Эта страна приняла нас с энтузиазмом, но ничего не дала взамен. Нам понадобилось много такта и сдержанности, чтобы спасти эту нацию от реакционеров. Деньги нам очень нужны, но мы не можем и не должны требовать их у этих несчастных людей. Здесь эру самоуправления понимали как свободу грабить и совершать преступления. Люди здесь здоровые, но абсолютно не пригодные для военной службы, поэтому будет очень трудно создать армию. Коренные жители этих мест находятся в первобытном состоянии… Люди настроены патриотично, но не хотят поступать на военную службу. Они добры, но равнодушны. Здесь много продовольствия и транспортных средств, но нет желания развивать их… Трудности колоссальные. Здесь царит беспорядок, который может лишить мужества даже самого решительного человека. Вся Экваториальная Америка стала театром военных действий. Наши враги повсюду. Наши солдаты представляют все части и все страны Америки, ее различные диалекты, цвета кожи, законы и интересы. Только Провидение может привнести порядок в эту страну хаоса».

Бернардо О’Хиггинс впервые встретил Боливара в Лиме. Он произвел на него хорошее впечатление. Однако вскоре стало ясно, что Боливар, вместо того чтобы продвинуться вперед по побережью и одержать окончательную победу над испанцами, подвергает себя и своих людей смертельной опасности. Он в отчаянии обратился к Сантандеру с просьбой дать ему двенадцать тысяч человек в качестве подкрепления. Сантандер не ответил Боливару. Тем временем маркиз де Торре Тагле, возглавлявший временное правительство в Лиме, вел тайные переговоры с роялистами об избавлении от «общего врага». Сам маркиз бросился в Трухильо, чтобы свергнуть «независимое» правительство Рива Агуэро. Командующий гарнизоном в Трухильо сдался сам и сдал незадачливого диктатора Рива Агуэро. Боливар пощадил Агуэро. Он отменил приказ де Торре Тагле о его казни и на корабле отправил в Европу.

Но впереди было еще немало испытаний. Гарнизон аргентинских солдат в порту Кальяо был недоволен удалением от дел своего героя Сан-Мартина. В феврале 1824 года в гарнизоне вспыхнул мятеж. Солдаты освободили из тюрьмы заключенных-роялистов. В это время Боливар, которого уже давно мучили приступы малярии, заболел сыпным тифом. Он был не в состоянии покинуть маленькую деревню на побережье Лимы и там, совершенно разбитый болезнью, узнал о крушении своих надежд.

Де Торре Тагле и большая часть перуанской армии последовали примеру аргентинцев и перешли на сторону испанских роялистов. Это сделали даже аргентинские гренадеры, которых обучал лично Сан-Мартин. Испанской армии в Лиме был оказан еще более торжественный прием, чем Боливару месяц назад. В своей прокламации де Торре Тагле заявил: «Тиран Боливар и его безнравственные сторонники хотели аннексировать Перу и подчинить эту богатую страну Колумбии, но совершили ошибку. Испанцы — единственная сила, способная предотвратить наше крушение».

В распоряжении Боливара было всего пять тысяч колумбийских солдат. Он приказал Сукре немедленно идти со своей армией в Трухильо. Все ружья и боеприпасы, которые они не смогут унести с собой из Лимы и Кальяо, должны быть уничтожены. Боливару теперь подчинялся только анклав вдоль северного побережья Перу. Испанская армия под командованием Кантерака, расположенная на севере в Уанкайо, состояла из восьми тысяч человек. Около тысячи испанских солдат базировалось в Куско. В распоряжении Вальдеса было три тысячи бойцов, находившихся в Арекипе и Пуно. Генерал Оланьета имел четыре тысячи воинов в южных плоскогорьях Перу (теперь это в основном территория современной Боливии). Еще две тысячи человек составляли маневренную армию, передвигавшуюся от одного штаба к другому.

Ни Боливар, ни Рива Агуэро не ожидали помощи ни из Аргентины, ни из Чили, ни из Колумбии. Сантандер колебался. Он не спешил посылать своих людей на защиту того, что, казалось, уже потеряно. Возможно, что втайне он даже хотел поражения Боливара. Тогда он стал бы правителем если не всей Великой Колумбии, то по крайней мере Новой Гранады.

Больного Боливара посетил Москера — его посол в Буэнос-Айресе. Он был одновременно и опечален, и восхищен:

«Я встретился с Освободителем, когда опасность смертельного исхода болезни уже миновала. Худшее осталось позади, но он был так худ и истощен, что больно было на него смотреть. Он сидел на рваной коровьей шкуре напротив стены в маленьком саду. Голова повязана белым шарфом. На нем были короткие бриджи, открывавшие его острые колени и худые икры. Голос его был хриплым и слабым. А сам он больше походил на труп, чем на живого человека.

Я с большим трудом сдерживал слезы, чтобы не показать ему свою боль и страх за его жизнь. „Что Вы собираетесь предпринять?“ — спросил я. Подняв впалые глаза, твердым голосом он ответил: „Побеждать…“ „Каким образом?“ Спокойно и уверенно он произнес: „Я отдал приказ собрать кавалерийское войско в районе Трухильо. А также реквизировать всех хороших лошадей в стране в мою армию и всю люцерну для их пропитания. Как только ко мне вернутся силы, я пойду в Трухильо. Если испанцы спустятся с гор, чтобы напасть на меня, я разобью их своей кавалерией. Если же в течение трех месяцев они не спустятся, у меня будет уже достаточно сил, чтобы атаковать их самому. Я взойду на горный хребет и разобью испанцев, окопавшихся в Хаухе“».

В письме, которое Боливар послал Сантандеру и ответа на которое с таким нетерпением ждал, говорилось, что безопасность Великой Колумбии зависит от того, будет ли разгромлена испанская армия в Перу. Если испанская армия устоит, Колумбия будет захвачена роялистами. Кито и Пасто были наводнены роялистами. Они хотели свергнуть власть патриотов. Требовалось очистить от испанцев весь континент. Когда Сукре и все командующие его войсками предложили ему заключить перемирие с испанцами, он гневно возмутился.

Боливар назначил перуанского генерала Хосе де Ла Мара главнокомандующим и приказал ему собрать новую армию за несколько месяцев: «Нам не стоит обращать внимание на шумиху, поднятую по всему миру. Война зиждется на деспотизме, а не на любви к Богу. Не жалейте себя, проявите жесткий, неумолимый характер. Следите за дисциплиной вверенных вам солдат, кавалеристов и пехотинцев. Не хватает ружей — беритесь за копья. На днях я должен получить три тысячи ружей из Колумбии. Третья и четвертая линии копий не бесполезна в бою. Необходимо восполнить ужасные потери и набрать пополнение для армии. Соберите пять тысяч рекрутов, чтобы впоследствии две-три тысячи остались в живых. Запаситесь большим количеством припасов. Постройте как можно больше укреплений по всему региону. Каждое дерево, каждый человек должен сослужить свою службу. Используйте все, что может помочь защищать Перу до последней капли крови. Ни одна соломинка не должна пропасть даром».

Солдаты Боливара просто силой загоняли всех, кого могли найти, в новую армию. Они реквизировали все продукты и снаряжение, которые обнаруживали. Они уничтожали все, что не могли взять с собой. Это была часть стратегии «выжженной земли», направленной на сдерживание наступления испанцев. Наконец-то пришло подкрепление от Сантандера. Оно было значительно меньшим, чем ожидал Боливар: всего две с половиной тысячи человек под командованием великолепного Хосе Марии Кордовы. Ему едва исполнилось двадцать четыре года. Сантандер знал: если он откажется помочь Боливару, тот его повесит. Сдержанный и педантичный Сантандер не любил Боливара с того самого дня в 1813 году, когда ему, молодому капитану, Освободитель угрожал казнью, а затем обращался с ним как с ничтожеством.

ГЛАВА 15 ТРОПОЙ ИНКОВ

В апреле 1824 года Боливар получил удивившее его известие и решился на последнюю великую авантюру в своей жизни. Армия Верхнего Перу (теперь это территория Боливии) под командованием генерала Оланьеты восстала. Оланьета объявил о своей верности королю Фердинанду VII и отказался служить либеральным конституционалистам, которые в то время пришли к власти в Испании. Конституционалистов поддерживали де Кантерак и Вальдес. В самом высокогорном и отдаленном из всех испанских владений крошечное белое меньшинство сохраняло феодальную преданность короне.

Наместник Ла Серна решил, что бунт в одной из его армий опаснее истощенной армии Боливара, которая к тому же находится далеко на побережье. Боливар действительно был еще слаб и не мог начать военные действия, не получив серьезного подкрепления из Колумбии. Ла Серна послал Вальдеса во главе четырнадцати тысяч солдат на усмирение Оланьеты.

Генерал де Кантерак не подчинился приказу Вальдеса вести его шеститысячную армию в долину Хауха и выступить против Боливара. Де Кантерак со своей армией остался в горах. Де Кантерак считал, что здесь, в горах, он находится в безопасности. Он боялся, что не сможет одолеть Боливара внизу, в долине.

Ответ Боливара был решительным. Он использовал стратегию «выжженной земли», ранее применявшуюся им в оборонительных целях, для наступления на врага. Боливар решил подняться со своими солдатами прямо на горный хребет и атаковать испанцев, пока они разобщены, не дав им возможности перегруппироваться. Это был шанс, который нельзя было упускать. Сукре и другие офицеры Боливара пытались удержать его от столь рискованного шага и дождаться подкрепления из Колумбии. Но напрасно. Боливар понял, что Сантандер, становившийся все более неуправляемым, не пришлет ему ни одного солдата. И решил начать поход в мае, а в июне провести сражение. Если же они не успеют добраться до испанцев к июлю, то отступят в свой прибрежный анклав, чтобы защищать его в Трухильо.

Освободитель вновь стал самим собой. Он еще раз поставил на карту все, что имел. Это была еще одна блестящая импровизация, еще один героический поход в горы. Сложившаяся ситуация сулила выгоды, которые нельзя было упускать.

В Уайласе, по дороге к месту сбора армии в Серро-де-Паско, уже в который раз красивая темнокожая девушка восемнадцати лет, одетая в белое платье, возложила на голову Боливара венок цветов. Освободитель завел страстный, но короткий роман с Мануэлой Мадроньо. Затем отправился в Серро-де-Паско. Именно там находились просторные долины, куда он задумал заманить врага и где предполагал сразиться с ним. Боливар решил выманить испанцев из их укреплений и атаковать кавалерией. Армия Боливара прошла долгий путь. В ней было три тысячи пятьсот колумбийцев под командованием Сукре, три тысячи перуанцев во главе с Ла Маром, полторы тысячи аргентинских кавалеристов под командованием генерала Некочеа и британского генерала из Буэнос-Айреса Уильяма Миллера, а также пятьсот артиллеристов из Чили, которыми командовал Педро Хуан Луна.

Собранные вместе части армии Боливара были похожи на огромный муравейник, передвигающийся к одной цели. Этот поход стал выдающимся примером человеческой выносливости. Дивизия Миллера пешком прошла шестьсот миль по горному хребту, не седлая лошадей, чтобы они не устали перед боем. Вместе с собой они вели шесть тысяч голов скота. Они шли по крутым горам к высокогорной долине, затем взбирались еще выше. Одно восхождение сменялось другим. Горные тропы едва были обозначены на поверхности гор. На всем пути Миллер оставлял небольшие склады припасов.

«Некоторые из этих складов находились на территории, контролируемой роялистами. Склад, расположенный около Пачиа, на берегу Рио-Гранде, был всего в восьми лье от Тармы. Вход в пещеру был на отвесном склоне скалы. Он находился на высоте в пятьдесят — шестьдесят футов от земли. Примерно столько же было от входа в пещеру до вершины скалы. Подняться вверх можно было только по веревке и по зазубринам, выбитым в камне для опоры ног. Кукуруза, соль, чарки (вяленая говядина), картофель и ячмень были подняты вверх на веревке. Для защиты такого склада в пещере достаточно было всего несколько человек. Когда монтанерос (солдаты, сражавшиеся в горах) начинали боевые действия, такие склады даже оставляли без охраны. Роялисты так никогда и не узнали об этой хитрости патриотов. У них не возникло даже догадок о том, что патриоты хранят свои припасы в горах».

А вот как Миллер описывает переход через горы:

«Выступы на неровной поверхности Анд, на которые можно было опираться ступнями, были настолько узкими, что проход по ним был настоящим испытанием. Солдаты могли передвигаться только один за другим. Шеренга солдат иногда вытягивалась на невероятную длину. Это объяснялось „маль пасос“.[3] Глубокие овраги и расщелины встречались на их пути, выступающие скалы и многочисленные водопады. Такие переходы требовали большой осторожности и занимали много времени. Каждый солдат ехал верхом на муле и вел за собой лошадь, которую мог оседлать только при приближении врага… Солдаты часто и с большой ловкостью пользовались лассо. Его накидывали на шею лошади, укорачивали или удлиняли в зависимости от крутизны пути, по которому шли…

Часто возникала необходимость спешиваться и вести сразу двух животных. Иначе можно было заблудиться или упасть вниз с крутого обрыва. Несмотря на все предосторожности, солдаты часто теряли дорогу. Иногда люди, шедшие во главе батальонов, следовали за течением бурлящих потоков, затем поднимались вверх по каменистым уступам. Солдаты отряда снизу из ущелья кричали своим товарищам, шедшим поверху, узнавая, правильно ли они идут. Но часто случалось и так, что оба отряда теряли дорогу…»

Очень затрудняла этот переход и снежная болезнь: «Глаза людей покрылись волдырями. Глаза будто кололи иголками, настолько пронзительной была боль. Солнце так слепило, что невозможно было даже на мгновение открыть глаза. Солнечный свет причинял людям невыносимые страдания. Единственным облегчением были компрессы из снега, но, когда он таял, боль возвращалась. Во время этого перехода ослепла целая дивизия. Индейские проводники довели до ближайшей деревни вереницы слепых солдат. По дороге туда было потеряно около сотни людей».

Многие страдали и от горной болезни. Гонсало Бульнес описал такой же поход перуанской армии под командованием де Ла Мара:

«Дорогу армии прокладывала колонна индейцев. Они несли на плечах продукты и снаряжение. Кавалеристы ехали верхом на мулах и вели лошадей за собой. Лошадям на копыта надели специальную самодельную обувь… Люди и животные шли по узкой горной тропинке. Другого пути в этих горах не было. Здесь нужно было довериться чутью животных, а не вести их самим. Пехота растянулась в бесконечную цепь.

Во время переходов через ущелья контраст между крутизной высоких гор и глубиной, на которой находились долины, поражал воображение людей. Вершины гор скрывали облака. Горные р