Письма к тайной возлюбленной (fb2)

- Письма к тайной возлюбленной (пер. Татьяна Львовна Черезова) (и.с. Шарм) 606 Кб, 298с. (скачать fb2) - Тони Блейк

Настройки текста:



Тони Блейк Письма к тайной возлюбленной

Робину за тридцать лет радости и дружбы. Не представляю, как бы я жила без тебя.

«Милая Джина!

Сегодня я думаю о тебе. Может быть, это эгоистично, но ничего не могу с собой поделать. Здесь мало красок — и я воображаю, как ты стоишь в ярком солнечном свете, в каком-нибудь красивом платье. В желтом или, возможно, в голубом. Я представляю себе, как ветерок играет твоими волосами — мягкими и шелковистыми.

На прошлой неделе я сделал в мастерской шкатулку в форме сердца, а потом покрыл ее морилкой цвета темного дуба. Получилось хорошо. Я говорил себе, что делаю это не для тебя, но на самом деле это было сделано для тебя. И мне хотелось бы ее тебе подарить. Но это — тоже эгоизм.

Я рассказал о тебе своему другу Гленну, показал ему твой портрет. Он говорит, что мне нужно его спрятать под матрас или на дно ящика и больше на него не смотреть. Но беда в том, что, куда бы я его ни убрал, все равно он остается где-то близко и обязательно снова попадает мне в руки. Может, со временем это изменится. Может быть, я научусь забывать, не смотреть, не тосковать по тебе.

Со всей моей любовью,

Роб».

Пролог

Линдси Брукс стояла на кухне в своей квартире многоэтажного дома на набережной, одетая в передник с оборками и надписью «Поцелуй кухарку». Больше на ней ничего не было. Ну, если не считать пары ярко-красных остроносых туфелек на шпильках.

Приготовив цыпленка по рецепту французской кухни и встретив своего парня нагишом, она сможет снова придать их отношениям остроту.

Она заглянула в кастрюлю, где морковь заканчивала глазироваться, а пюре из шпината — обретать желаемую нежную консистенцию. Печеный картофель запекался по второму разу рядом с цыпленком, и она недавно поставила противень с дрожжевыми булочками в верхнее отделение двойной духовки. Осталось только зажечь свечи и налить вино.

Конечно, сама еда не имела особого значения. Она надеялась, что все будет съедобно, но этот вечер в основном был посвящен сексу. Она запланировала чувственное и раскованное обольщение, которое должно было взволновать ее мужчину и вернуть их обоих к основе их отношений, к страсти.

И это было бы хорошо, потому, что до свадьбы оставалось всего два коротких месяца. А в последнее время дела шли… непросто. Она была занята сильнее обычного: нелегко вести популярную колонку советов влюбленным, не забрасывать все более посещаемый блог, планировать пышную свадьбу, которая должна была впечатлить всех самых известных личностей Чикаго, — и все это одновременно.

Плюс к этому, конечно, ей нужно было не забрасывать свой шопинг. Иногда Гаррет, ее будущий супруг, отказывался понимать, что Линдси просто не была бы собой, если бы не регулярный шопинг. Он не мог понять, как удачная пара туфелек с открытыми мысками придает девушке решимости, чтобы бросить вызов миру — или хотя бы Чикаго. Он не мог понять, как новое платье, под которым как будто есть намек на кринолин, делает поход на спектакль или на балет в тысячу раз приятнее.

Казалось бы, он должен был понимать, каково жить на виду у людей: ведь они оба были из тех, благодаря кому Земля вертится. Пусть Гаррет и вращал ее немного иным способом, чем это делала сама Линдси. Став партнером в своей фирме, он стал заниматься искусством и благотворительностью, внезапно войдя в такой-то совет и такой-то комитет, а недавно даже объявил, что подумывает о том, чтобы выставить свою кандидатуру на выборах.

Видит Бог, он тогда будет рад, что у нее есть эти туфельки с открытыми мысками и платье с кринолином: если она будет появляться на людях еще чаще, чем сейчас, ей просто необходимо будет иметь модный гардероб! Хотя от того, что ее колонка стала печататься в национальных газетах, и, благодаря его амбициозным проектам, они уже стали самой популярной парой в Чикаго. Их фотографии появляются повсюду, начиная от официальных страниц «Трибюн» и кончая местной бульварной газетенкой «Патруль Чи-Таун».

Так что в последнее время в их жизни появились стрессы. Именно поэтому Линдси и решила, что им необходимо вернуться к себе самим — к той влюбленной паре, какой они были до того, как на них свалилась слава в местном масштабе.

Она еще раз осмотрелась вокруг. Вино налито, свечи горят. Держа в руке открытую бутылку, она отпила немного прямо из горлышка, а потом вернулась к плите, чтобы снять морковь и шпинат, момент готовности она точно рассчитала так, чтобы он пришелся на 6:58. Гаррет должен был прийти точно в семь, а он всегда отличался пунктуальностью. Цыпленок тоже приготовился вовремя.

Через две минуты раздался звонок в дверь, и ее сердце забилось быстрее. Решающий момент настал.

Все будет великолепно — она была в этом совершенно уверена. Разве не любой парень мечтает о том, чтобы его встретила у двери голая (ну, почти что) девушка? «Ты исполняешь все его мечты», — прошептала она чуть слышно, внезапно ощутив легкое головокружение. А потом она вздохнула поглубже, поправила передничек и, надеясь, что ее грудь смотрится под ним достаточно соблазнительно, прошествовала к двери и распахнула ее.

Гаррет стоял на пороге в своем обычном костюме и галстуке, с безупречно приглаженными светлыми волосами. Глаза у него изумленно сощурились, а челюсть отвисла.

— Сюрприз! — объявила она, принимая максимально соблазнительную позу и размахивая зажатой в руке поварешкой. А потом она переступила с ноги на ногу и покачала бедрами. Тело ее звенело от сладкого предвкушения.

Он заморгал. Однако его взгляд не особенно изменился: там не появилось восторга, желания или еще чего-то хорошего.

— Что это такое? — Он посмотрел на нее так, словно на ней был надет мешок из-под картошки. — Господи! Почему ты не одета?

Она заставила себя улыбнуться, все еще готовая играть роль соблазнительницы.

— Это твоя сексапильная невеста приготовила тебе обед в стиле ню. После чего я собираюсь тебя раздеть и творить с тобой все, что пожелаю. Что ты скажешь на это?

Но, не давая ему времени ответить, она подалась ближе, приложила идеально наманикюренные пальчики к его лицу и одарила его сверхстрастным поцелуем.

Страстным — но коротким. Не успела она и глазом моргнуть, как он взял ее за запястья и мягко отстранил от себя.

— Линдси, нам надо поговорить.

— Поговорить?

У нее было много планов на этот вечер, но вот разговоров в меню не значилось.

Его взгляд снова скользнул к ее фартуку, после чего он чуть качнул головой и посмотрел ей в глаза.

— Линдси, мне очень неприятно это говорить, но… ты изменилась. Или изменился я. Не знаю точно, но в любом случае… — Он замолчал и нервно сглотнул. Пол под ее красными шпильками зашатался. — Короче, я решил, что не могу на тебе жениться.

Линдси ошарашено заморгала. Нет, она, наверное, ослышалась! Ведь они же идеальная пара! Самая популярная пара!

Ну… да, в последнее время ощущалось какое-то напряжение. И они почти не занимались сексом. И он пару раз обвинил ее в том, что ее коллекция сумочек интересует ее сильнее, чем он. Но если не считать этого, все было прекрасно. Они были именно такой парой, какой хочется быть всем.

Так что она отогнала свои страхи в полной уверенности, что просто ослышалась.

— Кажется, я чего-то не поняла, Гаррет. Что ты сейчас сказал?

Она шагнула ближе — и для полной уверенности обняла его за шею. И стала ждать, что почувствует его крепкие объятия, ощутит себя защищенной… Но этого не случилось.

Вместо этого он снова вздохнул и недовольно нахмурился.

— Я больше не хочу на тебе жениться, Линдси.

Стоп! На этот раз она точно все услышала. И от этих слов у нее перехватило дыхание.

— Ой! — услышала она свой еле слышный ответ. — О Боже!

Она попятилась, пристально глядя на тугой узел его красного галстука. Она сама его выбрала. Она выбрала все, что на нем было надето. Если уж на то пошло — вплоть до нижнего белья. Их жизни настолько тесно переплелись!.. Она заставила себя посмотреть ему в глаза.

— Почему? — спросила она, недоверчиво качая головой.

— Ты просто… слишком капризная. Слишком эгоистичная. И говоришь слишком много, притом обычно о вещах, которые не имеют значения, и это меня дико бесит. Короче, ты просто не та женщина, которую я хочу иметь рядом с собой, чтобы пойти так далеко, как я собираюсь.

«Да уж, дружище, не надо пытаться подсластить пилюлю».

Линдси не знала, как ей на это реагировать. Такого просто быть не может! Никак не может. Это же вся ее жизнь! Все, что она создала, все, чего она хотела, все, на что она рассчитывала. Все это рушится. И — Господи! — какое же неподходящее время она выбрала, чтобы оказаться голой под коротеньким передничком «Поцелуй кухарку»!

Почти не соображая, она обнаружила, что пятится назад в своих туфельках на шпильке, просто чтобы оказаться подальше от него. Она вышла из прихожей в столовую, где ее голая попа, наконец, наткнулась на край черного сервировочного стола, который так безупречно сочетался с черным обеденным столом, который они вместе выбрали в прошлом году.

И тогда, не находя слов, она сделала единственное, что смогла придумать. Действуя на одних только инстинктах, она уронила поварешку и, заведя руку назад, подхватила клубничное суфле, которое недавно туда поставила. А потом, резко размахнувшись, отправила десерт прямо в него.

Ага! Столкнувшись с самым серьезным потрясением в своей жизни, Линдси прибегла к старому методу «торт в морду».

Суфле ударилось в него с тихим звуком «плюх!», и она с таким же ужасом, как он сам, смотрела, как клубника и красное желе стекают у него по лицу на костюм и галстук. Изумленные глаза взирали на нее из-под кремово-клубничной маски.

Именно в эту минуту оба услышали настойчивый стук и повернулись на звук.

Чтобы успеть увидеть, как мойщик окон сквозь стекло направляет на них камеру своего мобильника. Бородатый тип в комбинезоне улыбнулся, явно радуясь своей удаче, а потом яркая вспышка заставила их обоих застонать и гневно нахмуриться. Вот что называется быстрота реакции!

Когда к Линдси вернулось зрение, мойщик окон уже исчез. Толстые канаты за окном быстро разматывались, обеспечивая ему бегство. Боже!

— Скажи мне, что этого не было! — взмолилась она.

— Было! — зарычал Гаррет. — И все из-за тебя!

Она невольно сжала кулаки.

— Эй, если бы у тебя хватило порядочности, чтобы вести себя вежливо или, может, даже порадоваться моему сюрпризу, то этот тип не увидел бы ничего такого, что стоило бы снимать!

— Ты хочешь сказать — не считая моей голой невесты.

Тут он был прав. Но Линдси возразила:

— Я не голая! На мне надет передник! — Тут она ахнула и, поспешно подняв руку, прикрыла край нагрудника. — Господи! Думаешь, моя грудь высовывалась?

— Какая разница?! — заорал он сквозь свою десертную маску. — Что может быть хуже? О чем ты только думала, разгуливая в таком виде перед огромным окном?

Она изумленно помотала головой:

— Я живу на двадцать третьем этаже и не ожидала, что за мной будут подглядывать.

Гаррет стер полосу суфле со щеки и швырнул комок в сторону окон, указывая на них:

— А как насчет мойщиков окон? Разве толстые канаты, которые там висят, не подсказали тебе, что тут моют окна?

Она ощетинилась.

— На самом деле я их не заметила.

— Ну, естественно! — проворчал он и резко кивнул, отправив на пол еще одну порцию суфле. — Так поглощена собой, что ничего не видишь дальше своего красивого носа! — После чего он глубоко вздохнул и закрыл покрытое десертом лицо ладонями. — Господи! Я погиб.

Она не стала напоминать ему, что они оба оказались в одинаково печальном положении, и вместо этого попыталась сохранить оптимизм.

— Может, он не знает, кто мы такие, и ничего особенного не случится. Может, мы могли бы перехватить его внизу, пока он не ушел.

Гаррет буквально обжег ее яростным взглядом.

— Ага, мы побежим вниз вот в таком виде! Да он наверняка уже отправил снимок в газеты — для этого достаточно просто набрать номер и нажать кнопку. Сейчас в городе все нас знают, Линдси. Даже в суфле и, — тут он ткнул в ее сторону пальцем, — в этом идиотском передничке. Фото будет в Интернете еще до того, как я смогу стереть с лица эту гадость.

Линдси поглубже вздохнула и постаралась успокоиться. Все было плохо. Невероятно плохо. Потому логично было предположить, что они оба позволили эмоциям взять верх над логикой.

Но всего несколько минут назад ей хотелось заниматься сексом с этим мужчиной. Ей хотелось выйти за него замуж и — благие небеса! — рожать ему детей. Несмотря на все недостатки Гаррета, она его любит!

Она не собиралась сдаваться. Она не собиралась вычеркнуть четыре долгих года, которые они были вместе. Она не собиралась отказаться от репутации самой популярной пары Чикаго.

— Гаррет, как бы все ни было плохо, разве нам нельзя все исправить? Нельзя попытаться?

Он резко выдернул свои руки.

— Посмотри на меня, Линдси! Ты набросилась на меня с суфле!

Это была правда.

— И взгляни на себя. Неужели ты думаешь, что мне в жене нужно такое?

Он только что не сплюнул с отвращением.

И тогда она просто повернулась, прошла к обеденному столу, взяла с него бокал вина, вернулась обратно — и плеснула вином ему в лицо.

— А это чтобы запить суфле!

Глава 1

Теперь она уже со всем основанием могла заявить, что сидит за рулем целую вечность. Так долго, что плечи у нее болят. Стрелка бензобака опасно приблизилась к нулевой отметке. Она не обратила на это внимания, когда проезжала очередной городок, и к тому же она была уверена, что скоро появится следующий.

Например, тот, в который она едет. Лосиный Ручей, штат Монтана.

Который, похоже, располагался в самой что ни на есть глуши.

Мощные высокие сосны стояли по обе стороны узкой и извилистой двухполосной дороги. Какое-то время они казались ей красивыми: такие теплые, зеленые и пышные. А потом стемнело, и теперь они стали почти пугающими. «Если бензин кончится здесь, то мое дело плохо!»

Пока ей удавалось сохранять спокойствие, и она сохраняла его всю дорогу от Чикаго, через Айову, Южную Дакоту и Вайоминг — и на протяжении большей части Монтаны. Она теперь не боялась ехать одна в такую даль и самостоятельно заселяться в незнакомые мотели, как это было в последние пару ночей. Так что хоть она и посмотрела сквозь ветровое стекло куда-то наверх и подумала: «Господи, дай мне добраться до Лосиного Ручья, пока в машине не кончился бензин!» — она все же решила, что и сейчас не время начинать бояться.

Салон заполнили звуки песни «Останови этот поезд», а она постаралась сосредоточиться на воспоминаниях о своей двоюродной бабке Милли, которая прожила в Лосином Ручье больше тридцати лет, перебравшись туда еще в семидесятые годы, чтобы начать новую жизнь после смерти мужа. Милли познакомилась со своим дорогим Джеком в пятьдесят седьмом именно в Лосином Ручье, и хотя потом он переехал с ней на восток, но маленький городок оставался для нее чем-то особенным. Только теперь Линдси вдруг поняла, какая огромная отвага нужна была для того, чтобы переехать туда одной. Слова тети Милли снова вставали у нее в памяти — и, казалось, они запечатлелись там навсегда.

«Нас с Джоном Бог не благословил детьми, и, наверное, в конце концов, я стала относиться к старой фирме по прокату каноэ на озере здесь, в Лосином Ручье, так, словно это ребенок, которого у меня никогда не было. Я признаюсь, что люблю это место даже слишком сильно. Может, это похоже на бред сумасшедшей старухи, Линдси… но после смерти Джона я нашла здесь мою душу. Ты меня здесь навещала, когда была маленькая, — помнишь?

Твоя мать привозила тебя сюда в то лето, когда тебе исполнилось пять лет, и вы провели тут чудесные три недели. Тебе тут очень понравилось, хотя ты, наверное, была слишком мала, чтобы это запомнить».

Да, сейчас ей тридцать четыре, и она не может ничего вспомнить четко — только приятные обрывки и картинки.

«Я уже старая, Линдси, и мне хотелось бы оставить мою собственность тебе по завещанию. Я умерла бы счастливой, если бы знала, что ты будешь ее ценить, обживешься здесь и будешь следить за ее сохранностью. Я знаю, что это очень далеко от твоей занятой жизни в большом городе, но, может быть, в этом и есть вся прелесть? Подумай об этом и дай мне знать».

Линдси подумала об этом — секунд этак пять — и вежливо отказала своей двоюродной бабке. Ну, действительно: она — и каноэ? Можно ли придумать более дикое сочетание? Она сама в этом сильно сомневалась, и к тому же Гаррет определенно не стремился назад к природе. Если уж на то пошло, то он высмеял эту идею чуть ли не раньше, чем Линдси успела ее огласить. Так что в целом вся идея выглядела довольно нелепо.

И возможно, эта идея по-прежнему казалась бы нелепой, но когда фото с ней в передничке и Гарретом с заляпанным десертом лицом моментально появилось в Интернете и «Патруле Чи-Тауна», она впервые в жизни ощутила потребность сбежать… и сразу же подумала про Лосиный Ручей.

Через полгода тети Милли действительно не стало, и Линдси пришлось жить с неприятным сознанием: она не исполнила последнего желания старой умирающей женщины.

Черт! Было бы благороднее не отказываться от предложенного подарка и лишь после смерти тети Милли продать прокатную станцию, но она не сделала этого. Она просто написала письмо, в котором объясняла, что она не из тех, кому интересны каноэ, и предлагала тете Милли найти кого-нибудь еще.

Тело тети Милли отправили обратно в Иллинойс, чтобы она лежала рядом с Джоном, и ее похоронили несколько месяцев назад, в непогожий январский день, и под сердцем у Линдси образовалась сосущая воронка вины. Родители Линдси были глубоко разочарованы тем, как она отреагировала на подарок тети Милли, — честно говоря, это разочаровало их гораздо больше, чем то, что их дочь растиражировали по всему Интернету в одном только передничке. И несколько дней назад они полностью поддержали ее решение швырнуть какие-нибудь вещички в чемодан и отправиться на машине в Монтану.

Ее план был такой: использовать свои сбережения для того, чтобы купить прокат каноэ у тех, кто теперь стали их владельцами. Она не обманывала себя мыслью о том, что останется жить в Монтане, но она наймет кого-то, кто будет следить, чтобы прокат работал как следует, а потом немного там поболтается и придумает, что ей делать дальше.

Линдси решила, что это будет для нее шансом восстановить контакт с той частью своей жизни, о важности которой она на время забыла, — с родными. Это станет для них хорошим, спокойным местом для отдыха, как это и предлагала тетя Милли, и в то же время свяжет всех с их прошлым. И еще это даст ей возможность хоть как-то их поблагодарить, потому что, видит Бог, она не выдержала бы последних двух недель без мамы, папы и Лизы.

Она подумала, что именно в такие моменты человек начинает полагаться на поддержку своей родни.

И тут, словно чудом, она увидела большую деревянную вывеску, на которой было написано: «Добро пожаловать в Лосиный Ручей!»

— О-го-го! — радостно завопила Линдси.

Она добралась! Что бы теперь ни случилось, она уже не замерзнет до смерти и не станет добычей хищников — четвероногих или двуногих, — плетясь по бесконечной дороге! Она цела! Пусть даже и не совсем невредима после недавних событий.

И именно в этот момент — Господи! — громадный медведь гризли ростом в три метра возник прямо в свете ее фар, выпустив когти и злобно оскалив пасть. Она завизжала и крутанула руль вправо, чуть не налетев на гигантскую зверюгу, а потом ударила по тормозам, внезапно обнаружив, что оказалась в центре крошечного городка.

Тут она заметила, что дорога на самом деле повернула вместе с ней: удивительное дело, но она оказалась на небольшом кольцевом разъезде, который окружал медведя. И, выглянув из окошка, в лучах автомобильных фар она разглядела, что это… был вовсе не медведь, а большая деревянная скульптура медведя. Ух! Ничего себе встреча! Да уж, «добро пожаловать»!

Поскольку движения на дороге не было, Линдси с минуту сидела на месте, пытаясь прийти в себя.

Слева от дороги она не разглядела ничего, кроме плотной пелены тумана, и предположила, что там должно находиться озеро. Линдси помнила его весьма смутно, но знала, что оно считается центром для отдыхающих, предоставляя возможность плавать на каноэ и ходить в походы. Справа располагалось несколько строений необычного вида, однако в колышущемся тумане можно было разглядеть только одну, ближайшую, вывеску, прикрепленную к углу здания, обшитого белыми досками: «„Ленивый лось“. Бар и гриль».

Слава Богу.

Она не останавливалась, чтобы пообедать, а раз гриль — значит, еда.

И бар сейчас тоже неплохо.

Войдя в «Ленивого лося», Линдси с удивлением обнаружила, что там кипит жизнь. Слышался стук биллиардных шаров, музыкальный автомат играл «Я еще не нашел то, что ищу», а на решетке гриля скворчало что-то невидимое от двери — и снова напомнившее ей о том, насколько она проголодалась. Крепко сбитая женщина из-за барной стойки крикнула: «Добавь к последнему заказу еще один бургер, Джимми!», а голос молодого мужчины из окошка у нее за спиной откликнулся: «Понял!»

Конечно, кипение жизни было не настолько бурным, чтобы люди не оторвались от своих дел, чтобы воззриться на незнакомку. Линдси подумала, что вечером в четверг и не в сезон отпусков в Лосином Ручье редко появляются незнакомые люди.

Оглядевшись, она встретилась взглядом с ближайшими устремленными на нее глазами, которые, как оказалось, принадлежали немолодому седеющему типу и, подняв руку, помахала ему:

— Привет!

Он коротко кивнул и приложился к горлышку пивной бутылки.

Так как все табуреты у бара пустовали, она села на один из них, порадовавшись тому, что барменша, которая только что передала заказ на гамбургер, остановилась, протерев деревянную стойку влажной тряпкой, и с приветливой улыбкой посмотрела на нее.

— Что вам подать?

— М-м… Как насчет коктейля «Космополитен»?

Зеленовато-золотистые глаза женщины заблестели так ярко, словно кто-то только что вручил ей подарок.

— Вы серьезно?

Линдси не знала, как ей понимать такую реакцию.

— Ну да… Но если вы… их не готовите или еще что, то я выберу что-то другое.

Барменша вскинула руки, останавливая ее.

— Нет, я могу его приготовить. Просто рвусь его приготовить!

— Э-э…

— Мне очень давно не заказывали настоящих напитков, ну, понимаете, тех, где больше двух ингредиентов. Я обожаю смешивать интересные напитки, но почти все время подаю пиво… или если кто-то настроен очень решительно, то ром с колой. Так что вы — просто греза наяву.

Линдси выгнула брови, радуясь тому, что кто-то в этом провинциальном углу искренне рад ее видеть.

— Это здорово. А то мою жизнь в последнее время нельзя было назвать грезой — если честно, то, скорее, кошмаром.

Барменша заинтересованно наклонила голову.

На самом деле Линдси не собиралась делиться с незнакомой женщиной своими проблемами, но та показалась ей такой милой, что она решила — какого черта! Все равно от выпивки у нее всегда развязывался язык.

— Ладно, — пробурчала она. — Потом поделюсь с вами. Но сначала скажите мне вот что. — Она неопределенно махнула рукой в сторону площади. — Что это, к черту, у вас на кольцевом разъезде?

Женщина тряхнула каштановыми волосами.

— А-а, медведь. Он вас испугал?

— Чуть не умерла. Еще немного — и устроила бы аварию.

Барменша пожала плечами и взяла шейкер.

— Да, он опасен даже для тех из нас, кто здесь все время живет. Особенно если принял побольше.

— Но если он так опасен, то почему здесь стоит?

— Бывший муж Элеонор (она владелица гостиницы «Гризли», которая тут рядом) сделал его для гостиницы. Но он оказался слишком велик для альпийской горки у входа. И городской совет проголосовал за то, чтобы поставить его на площади, чтобы он не пропадал зря. Это потому, что центр был пустой, если не считать клумбы с цветами, и люди вечно по нему проезжали. А еще потому, что это очень даже хороший медведь.

Линдси наклонила голову.

— А никто не подумал поставить там, например, лося? Если учесть, что это — Лосиный Ручей?

— Думали. Но ни у кого не оказалось лишнего деревянного лося или денег на его покупку. Поэтому место занял медведь.

Линдси придвинулась ближе к бару.

— А эта гостиница «Гризли» — она хорошая?

— Достаточно хорошая. Не новая, но Элеонор пару лет назад ее переоборудовала, — ответила барменша, добавляя в смесь сок лайма. — Не пять звезд, но чистенькая и лесная.

Чистенькая. И лесная. Гм. Может подойти.

— Наверное, она на время станет моим новым домом.

Барменша вопросительно выгнула брови. Она явно была заинтригована.

— Элеонор будет в восторге. Обычно у нее останавливаются лишь на уик-энд, да и то начнут приезжать только через несколько недель, в конце мая или в июне. А теперь переходите в своим проблемам и объясните, что такая шикарная девушка делает в Лосином Ручье. Кстати, я — Карла.

— Линдси. — Она протянула руку через стойку — и они обменялись быстрым рукопожатием. — И боюсь, что я перестала считаться шикарной.

Карла сочувственно кивнула, энергично встряхивая шейкер с коктейлем для Линдси.

— Расскажите мне свою историю.

Ну, была не была.

— Вы не слышали про раздел добрых советов «Любовные письма»? Его перепечатывают многие газеты.

Карла перелила коктейль Линдси в бокал для мартини, поставила его перед ней на салфетку и задумалась над услышанным.

— Это тот, куда люди пишут про свои проблемы насчет любви или секса… или еще чего-то из области отношений?

Линдси кивнула и попробовала коктейль. О! То, что надо!

— Да, это он, — сказала она. — А я — Линдси Брукс, ведущая этого раздела.

У Карлы отвисла челюсть, а глаза стали большими и круглыми как… ну, как два бокала для мартини.

— Да… ты… что? Ты — это она? Девица из «Любовных писем»?

— Собственной персоной, — подтвердила Линдси с невеселой улыбкой.

— Так ты… психолог или психотерапевт? Потому что тогда я чувствую себя полной дурой, раз попросила поделиться твоими проблемами!

Линдси решительно покачала головой:

— Нет. У меня в колледже было несколько курсов по психологии, но я просто журналистка, которая… любила любовь, наверное. Это чувствовалось в моих первых статьях. Какую бы тему я ни освещала — пожар, грабеж, благотворительный вечер, — я всегда сосредоточивалась на отношениях тех людей, которые были с этим связаны, и включала их в статью, даже когда это было ни к чему. А мой шеф не стал меня увольнять, а предложил попробовать свои силы в современном разделе советов. Так и началась моя новая карьера.

Говоря это, она чуть повеселела, но моментально потухла, рассказывая о том, что только что добровольно прекратила вести раздел.

— Потому что хотя мои начальники и встали на мою сторону после того, что произошло с Гарретом, я просто почувствовала, что больше не могу продолжать туда писать. И вести блог тоже. Потому что как может женщина, чью любовную катастрофу обсуждают на первых страницах газет, давать другим людям советы, касающиеся любовных отношений? Меня просто засмеют! Да нет — меня уже и так засмеяли. Так что я просто приглашала бы людей смеяться надо мной еще громче.

— Погодите. Стоп! — вмешалась Клара. — Кто такой Гаррет? И в чем была катастрофа? И почему над вами смеются?

Точно — она забежала вперед. Может, это надо считать доказательством того, что ей действительно необходимо выговориться. Так что Линдси сделала большой глоток коктейля и рассказала Карле про свою задумку с фартуком и разорванную помолвку. Когда она дошла до фото, Карла отреагировала должным образом — возмущенно ахнув и гневно нахмурившись.

— И что было потом? — спросила Карла, набрав горстку арахиса из вазочки на стойке.

Линдси тоже съела немного орешков, а потом запила их глотком вкусного коктейля.

— Ну, на следующее утро я проснулась и поняла, что жизнь моя практически разбита. Ни свадьбы, ни замужества, публичное унижение… и получу ли я теперь работу — большой вопрос. Как я уже сказала, высокое начальство хотело, чтобы я продолжала вести раздел, но я сказала им, что просто не могу. Мне нужно время, чтобы во всем этом разобраться. И я решила, что мне стоит исчезнуть. — Она отхлебнула еще немного коктейля. Опьянение заставляло ее с каждой секундой говорить все откровеннее. Ссутулив плечи, она тяжело вздохнула. — Ах, кого я обманываю? Я сбежала. Испарилась. Приехала сюда, чтобы спрятаться.

Карла потрепала ее по руке.

— По-моему, вам нужен еще один «Космополитен», милочка.

Линдси заглянула в бокал. Неожиданно он оказался пустым. Как это могло случиться?

— Точно. Вы круто готовите «Космо».

Начав наполнять шейкер снова, Карла спросила:

— Но почему вы здесь? Я имею в виду — в Лосином Ручье? Откуда вы вообще узнали о том, что мы существуем?

— А! — отозвалась она, запрокидывая голову, и пояснила: — Милли Пиккет была мне двоюродной бабушкой.

Тут Карла снова ахнула, но на этот раз радостно.

— Милли? Мы все обожали Милли! Нам так ее не хватает.

Это заставило Линдси рассказать Карле про предложение относительно проката каноэ и как она от него отказалась, а теперь передумала.

— Кстати, вы, случайно, не знаете, кто его купил?

— Знаю, конечно. Все знают. Роб Коултер.

— Ну ладно. — Линдси почувствовала прилив решимости. — Завтра же разыщу Роба Коултера и уговорю продать его мне. И это станет большим шагом в нужную сторону — к восстановлению нормальной жизни.

Карла только изумленно заморгала, продолжая встряхивать шейкер.

— Э… Я бы на это не слишком рассчитывала.

Линдси упрямо выпятила подбородок:

— Это почему?

— Ну, это же его бизнес, Линдси. Он еще берется за строительство, но когда купил прокат, было видно, что он решил там осесть. Он даже живет в доме вашей родственницы: она все ему продала, разом.

И все же…

— Я умею быть на удивление обаятельной. Не сомневаюсь, что мы с ним сможем как-то договориться.

Карла пожала плечами и подала Линдси наполненный бокал коктейля.

— Его не назовешь мистером Любезность, так что не уверена, что обаяние на него подействует. Он суровый и замкнутый.

— Звучит мило, — сухо откликнулась Линдси. Посмотрев на коктейль, она спросила: — А ломтика лайма нет?

— Это не Чикаго, так что ломтика лайма нет. И простите меня, но… может, покупка дела, в котором вы не разбираетесь — это не то, что вам нужно, чтобы снова найти себя? Может, все гораздо проще. Может, на самом деле вам надо…

— Что? — нетерпеливо поторопила она Карл.

— Что-то более личное… и мощное. Например, секс. Или хороший старомодный роман?

Линдси задумалась над этим вопросом. Отпивая по глоточку коктейль, она почувствовала, что спиртное начинает понемногу ударять ей в голову. Она не намерена так легко отказаться от попытки вернуть станцию проката, ей по-настоящему хочется восстановить родственные связи. Тетя Милли была бы очень этому рада, если бы узнала. Но это не значит, что Линдси не станет отметать идею, предложенную Карлой. Если принять во внимание, что она уже захмелела, сейчас эта идея звучала просто… мощно.

— Да, роман — это, наверное, неплохо, — признала она, кивая. — Я была с Гарретом четыре долгих года. И, честно говоря, хотя сейчас мне удивительно легко его ненавидеть, я любила этого парня. Поэтому я чувствую себя очень обиженной. И может, если сразу же снова сесть в седло — в любовное седло! — это было бы разумным поступком. Правда?

— Не только, — ответила Карла. — Если вы вернетесь в постель и заведете страстный роман, вы со спокойной совестью сможете продолжать писать свой раздел.

Линдси отпила еще немного коктейля и задумчиво сказала:

— Я не уверена, что «вернуться в постель» — это тоже самое, что и воплотить мечту. Мои читатели очень верят в любовь — в настоящее чувство, полный комплект, понимаете? Но… роман может стать хотя бы приемлемой заменой — при условии, что постель будет что надо, конечно. — Она кивнула, все больше проникаясь энтузиазмом. — А вы умная. Вы мне нравитесь.

Тут струйка холодного весеннего воздуха Монтаны прикоснулась к ее рукам. Она повернула голову и увидела, что в «Ленивого лося» вошел еще один посетитель.

Высокий, темноволосый, интересный. Такой, при виде которого ее сердце моментально встрепенулось. И не только сердце. И этот трепет был весьма… интенсивным.

На нем были красная фланелевая рубашка, надетая поверх хлопчатого пуловера, и линялые джинсы, что гораздо больше подходило к этой погоде, чем ее собственный коротенький топик, вышитый бусинами. Подбородок покрывала выросшая за день щетина, а темные волосы требовали стрижки, но ей это неожиданно понравилось, потому что было совершенно не похоже на Гаррета. Она сразу же подумала: «Вот с кем было бы хорошо вернуться в сексуальное седло».

— Вот он, — сказала она Карле, глядя, как он завязал разговор с парой столь же непринужденно одетых типов за одним из столиков. Она обратила внимание на то, что он не улыбается: его лицо оставалось совершенно серьезным и невероятно привлекательным.

— Да, это он, — согласилась Карла.

— Тот мужчина, с кем я вернусь в любовное седло.

Она продолжала смотреть на мистера Сексапильная Рубашка, но краем глаза заметила, как Карла содрогнулась.

— Погодите! Что? Нет!

Линдси снова повернулась к своей новой приятельнице.

— Нет? — Тут она вздохнула, догадываясь: — Женат?

Вот черт: самые привлекательные всегда оказывались, женатыми!

Карла покачала головой:

— Нет, не женат. Но он все равно не захочет иметь с вами дела.

Линдси осмотрела себя. Сегодня она много времени провела за рулем. Даже если ей все-таки удалось сохранить шикарный вид, может, она выглядит слишком усталой.

— Вы считаете, что я недостаточно привлекательна? — спросила она, заглядывая Карле в глаза. — Потому что я могу выглядеть лучше, чем сейчас.

Барменша снова покачала головой:

— Нет, дело не в этом. Я бы руку отдала за то, чтобы выглядеть так, как вы.

Тут Линдси наморщила носик.

— Но он же не гей? — Он казался предельно мужественным: так должен выглядеть мужчина, который рубит деревья и сражается с медведями. Как Пол Баньян… Ну, если бы Пол Баньян не был великаном и был бы красавчиком.

— Нет, он не гей, — подтвердила Карла. — По крайней мере, так нам кажется.

— Тогда почему бы мне его не заинтересовать?

Линдси отметила свое негодование еще одним глотком.

— Он переехал сюда только прошлой весной и не отличается общительностью. Он держится особняком, и, честно говоря, с ним не слишком приятно разговаривать. Он очень краток, говорит только о делах.

— Ну, он ведь говорит с теми парнями, — возразила Линдси, украдкой показывая туда, где он стоял и разговаривал.

— Стив Фишер, тот, что сидит справа, нанял его сделать пристройку к его дому. Так что я не сомневаюсь: они говорят о работе. Поверьте мне: ему совершенно не хочется знакомиться с кем бы то ни было в этом городе. Люди пытались. Особенно женщины. Но это безнадежно.

Ха! Линдси подумала: «Какой мужик пропадает зря!» Помимо его воли на нем буквально написано: «роскошный любовник».

Она вздохнула, продолжая его рассматривать, и допила свой второй коктейль. Вид у него был такой, словно он… создан для секса.

Линдси моргнула. Посмотрела на Карлу. Потом снова перевела взгляд на сексапильного сильного мужчину во фланелевой рубашке.

— Вот черт! — пробормотала она. — Наверное, мне нужен еще один «Космо».

— А я вас опередила, — ответила Карла, демонстрируя свой верный шейкер.

Уфф! С коктейлями она определенно перестаралась.

Если уж на то пошло, ей надо будет считать себя счастливой, если она сможет добраться до гостиницы «Гризли» и втащить в номер свой чемодан, не опозорившись.

— Вы уверены, что вас не надо проводить? — спросила Карла из-за стойки.

Она уже два раза это предлагала, и теперь, когда Линдси пыталась удержаться на ногах, которые неожиданно оказались довольно некрепкими, эта идея стала казаться ей достаточно привлекательной, но посетителей в «Ленивом лосе» еще прибавилось, так что Карле постоянно приходилось работать.

— Нет, я в норме, — заявила Линдси и махнула рукой. — Это же соседний дом, так?

— Так.

Карла махнула рукой в том же направлении, что и Линдси, следовательно, это было добрым знаком.

Направляясь к двери, расположенной ближе к углу переднего фасада здания, Линдси сосредоточилась на своих шагах: она старалась идти прямо и выглядеть трезвой. «Смотреть на цель, смотреть на цель», повторяла она про себя, не спуская глаз с двери тусклого красного оттенка. Открыв ее и шагнув на улицу, она почувствовала себя настоящей победительницей.

Только… ого! Там оказались ступеньки! Об этом она как-то забыла. Широкие и крутые цементные ступеньки, четыре или пять штук. По крайней мере, сейчас они показались ей очень крутыми. Слава Богу, кто-то догадался установить перила.

Она подождала, надеясь, что холодный ночной воздух поможет ей взбодриться, если на то пошло, то она вдруг жутко замерзла, но хмель все равно не прошел. В баре она как-то не заметила, насколько сильно опьянела. Одно дело ощущать градусы, когда сидишь: тогда ощущение было приятным и радостным, типа «жизнь — хорошая штука», и совсем другое дело — ощущать опьянение, когда стоишь. Она шепотом поблагодарила Бога, добравшись, наконец, до асфальтового покрытия, начинавшегося после ступенек, но тут мир пошатнулся.

В этот момент Линдси наткнулась на что-то и, переведя взгляд чуть ниже, обнаружила свою машину: оказывается, она опиралась на радиаторную сетку «инфинити».

— О! Это кстати, — пробормотала она. Она забыла, что припарковалась настолько близко к двери. Впрочем, сейчас она вообще не могла вспомнить, как парковала машину. — Но наверное, мне не надо садиться за руль. Наверное, лучше оставить тебя здесь на ночь.

Вот черт! Линдси решила, что она перешла границу, которая отделяет легкий хмель от сильного подпития. Такого, когда начинаешь разговаривать с собственной машиной.

Оглядевшись, она заметила, что в сумраке неподалеку кто-то стоит рядом с пикапом и разговаривает с кем-то еще, кто сидит за рулем.

— Ладно, я позвоню и скажу итог сметы, — проговорил мужской голос, после чего пикап дал задний ход и уехал, оставив сумеречного типа одного.

— Эй! — окликнула его Линдси. — Вы не знаете, можно мне оставить машину здесь? Я буду рядом, в «Медведе»… то есть в «Гризли».

Она указала пальцем на… «Ленивого лося» и только потом сообразила, что ткнула не туда, поэтому перевела вытянутый палец в другую сторону, надеясь, что не ошиблась.

— Да, — ответил ей низкий голос. Очень приятный голос! — Это не страшно.

Вот и хорошо.

— Спасибо, — с трудом выговорила она и, шатаясь, поплелась к багажнику, чтобы забрать чемодан.

Конечно, для этого надо было извлечь из сумочки ключи, но после примерно минуты поисков ей удалось это сделать — и она открыла крышку. Ура! Ее джинсовая куртка лежала поверх чемодана — там, куда она ее бросила после прошлой остановки.

— Брр! — невольно вырвалось у нее, когда она натянула на себя холодную ткань.

После этого Линдси ухватилась за ручку чемодана, но тот не сдвинулся с места. Она потянула сильнее. Чемодан был большой и неуклюжий, и в прошлые две ночи его было непросто затащить в номер мотеля, а ведь тогда она не пила, так что на этот раз задача будет посложнее. Она дергала, пыхтела и тащила, но чертов багаж не двигался с места.

— Вам нужна помощь?

Она вздрогнула и повернула голову. Предложение было высказано довольно ворчливым тоном, так что она механически ответила:

— Нет. — Но тут же добавила: — Ну, наверное.

Очень это неприятная штука — оказаться пьяной и сбитой с толку в чужом городе.

И это стало еще неприятнее, когда Линдси поняла, что мужчина, который вышел из полутьмы, чтобы хмуро предложить ей помощь, оказался не кем иным, как мистером Сексапильной Рубашкой — самим Робом Коултером.

Глава 2

Хотя Линдси была пьяна, а Роб Коултер действительно хмурился весьма впечатляюще, само его присутствие вызывало в ней просто ошеломляющее желание. Может, дело было в том, как от него пахло: хорошим мылом и… свежими древесными стружками. Недурно для парня, который только что торчал в баре! А вот от нее, наоборот, скорее всего, разит пивом и табачным дымом. Чудесно!

А может, дело было в его крупной фигуре: он был такой рослый и широкогрудый! Мужчине такого типа ничего не стоило бы взвалить ее себе на плечо и унести, если бы ему захотелось. Нет, конечно, ей самой этого не хочется! Вот только почему при одной этой мысли ее бросило в жар?

А может, дело было просто в том, что он чертовски хорош собой. Ее так и подмывало провести кончиками пальцев по заросшей щетиной щеке или по рифленой вязке его джемпера. Надо же — оказывается, теплая фуфайка бывает сексапильной!

— Ну что — вы можете меня пропустить? — осведомился он.

Ох, черт! Она, оказывается, стоит и глазеет на него! И, судя по его тону, его это нисколько не позабавило.

Когда он кашлянул, Линдси заметила, что так и не пошевелилась — вот дура! — и, наконец, шагнула в сторону.

Под ее потрясенным взглядом Роб Коултер нагнулся к багажнику и довольно легко вытащил ее большой черный чемодан на асфальт. Но, поставив его на асфальт, он все-таки недовольно пробормотал проклятие и, уже обращаясь к Линдси, сказал:

— Я не знал, что бывают настолько большие чемоданы. Что там — кирпичи?

— Одежда, — ответила она и, неожиданно для себя, пустилась в объяснения: — Туфли. Сапоги. И сумочки. Я люблю сумочки. — Не задумываясь, она продемонстрировала ту, которую несла с собой: миленькую сумочку в форме кошелька с отстегивающимся ремешком через плечо и разукрашенную ягуаровыми пятнами. — Сейчас эта — моя любимая. Видите?

Он посмотрел на Линдси так, словно она сбежала из дурдома.

— Ага, конечно.

Великолепно. Она ведь хотела произвести на него совершенно другое впечатление!

— Я дотащу его вам до гостиницы, — сообщил он ей, опять же таким тоном, словно эта задача была ему крайне неприятна.

Однако Линдси была не в том положении, чтобы отказываться от его помощи. Захлопнув багажник, она ласково похлопала по машине и сказала:

— Ладно. А ты ночь сможешь простоять здесь.

А это означало — Господи! — что она снова стала разговаривать со своей машиной.

И на этот раз он все слышал. Он только презрительно тряхнул головой, а потом повернулся и покатил ее суперчемодан к тротуару, который вел от «Ленивого лося» к гостинице «Гризли».

— И какой надо быть ненормальной девицей, чтобы разговаривать со своей машиной? — проворчал он себе под нос.

И это оказалось каплей, которая переполнила чашу Линдси. Она затопала следом за ним (насколько вообще возможно топать на шпильках).

— А вам это не нравится? Вообще-то я обычно не разговариваю со своей машиной. Просто сейчас я немного пьяная. Неужели нельзя сделать мне скидку?

Он обернулся через плечо, на секунду, но так, что она успела увидеть в его роскошных карих глазах выражение настороженности и скептицизма, а потом снова повернул голову и двинулся вперед с ее чемоданом, так что ей пришлось тащиться за ним, словно собачке.

— Довольно глупо приехать в незнакомое место, где вы ни с кем не знакомы, и напиться. Откуда вам знать: может, я нехороший человек и собираюсь сделать с вами что-то нехорошее?

Ясно, он явно не собирался делать ей скидку. И, наверное, его слова должны были бы заставить холодок пробежать у нее по спине. Только почему-то у нее поясница заныла от желания.

— А вы нехороший человек?

— Нет. Но мог им оказаться. Вам следует быть осторожнее.

— Ну, спасибо вам за предупреждение, полицейский Фланель, но я взрослая девочка и могу сама о себе позаботиться, благодарю, конечно.

Он приостановился, снова оглянулся через плечо, потом посмотрел на гигантский чемодан, который катил вместо нее, и спокойно сказал:

— Ага. Конечно, можете.

После чего прошел в холл гостиницы «Гризли».

Позади конторки висели огромное чучело какой-то рыбины и пара рогов, которые когда-то росли на голове у какого-то невезучего животного, а под ними стояла женщина лет пятидесяти с лишним в очках в тонкой металлической оправе и клетчатой рубашке.

— Ну, вот и вы! — проговорила она чуть нетерпеливо. — Карла только что позвонила, чтобы предупредить меня, что у меня будет постоялица. Ах, будь сейчас лето, я бы сидела здесь часов до одиннадцати, но сегодня я у себя и смотрю по спутниковому телевидению повтор «Скорой помощи» — знаете, тех первых серий с красавчиком Джорджем Клуни. Так что я сейчас вас мигом заселю и отправлюсь обратно.

— Самый сексапильный мужчина на свете, — сказала Линдси, чуть улыбнувшись.

Мужчина рядом с ней завел глаза вверх, и это почему-то очень ее позабавило.

Элеонор подмигнула Робу.

— Если вашей подруге нравится Джордж Клуни, значит, у нее хороший вкус.

— Подруге? — опешил он. — Э-э… нет. Я никогда раньше ее не видел. Я просто втащил сюда ее чемодан, потому, что она настолько напилась, что сама не смогла этого сделать.

— Эй! — возмущенно воскликнула Л индси.

Ее спутник во фланели — просто выразительно на нее посмотрел.

— Ну… может, и так. — Она вздохнула, и теперь уже пришла ее очередь выразительно возводить взгляд вверх. — Карла смешивает отличные «Космо». — Она посмотрела на Элеонор. — Советую вам как-нибудь заказать. Она будет счастлива.

— Заказать что?

— «Космо». Ну, вы поняли — коктейль «Космополитен».

Элеонор заморгала, и Линдси поняла, что на самом деле Элеонор не поняла.

Занявшись поселением постоялицы, Элеонор поменяла тему разговора:

— Что вас привело в Лосиный Ручей?

Линдси долго копалась в сумочке, но, наконец, протянула Элеонор свои водительские права — и невольно бросила взгляд в сторону Роба. Потому что на самом деле она приехала купить его бизнес, а он пока об этом не знал.

— Это долгая история.

Тут Элеонор тоже посмотрела на Роба, словно рассчитывая на то, что он ей все объяснит.

Теперь, судя по его виду, он злился уже на них обеих.

— Я же вам сказал: я с ней не знаком.

— Ну и ладно, — отозвалась Элеонор, подмигивая. — Распишитесь вот тут, — сказала она Линдси, после чего предложила Робу: — Может, вы проводите вашу подругу до номера?

Он возмущенно воздел руки.

— Сколько раз мне вам повторять? Она мне не подруга! Но — да, конечно, я отволоку ее чертов чемодан туда, чтобы вы смогли вернуться к своему сериалу!

Фух! Вот уж действительно ворчун. Линдси так и подмывало заявить ему, что с такими манерами он считаться самым сексапильным мужчиной на свете не сможет, но ей удалось сдержаться. Вместо этого она молча вышла следом за ним из холла в холодную ночь Монтаны и поплелась по еще одной дорожке.

«Гризли» оказался классическим придорожным мотелем с номерами, выходившими на малюсенькую зеленую полоску двора, и парковкой для автомобилей за ним. Наверное, утром у нее окажется чудесный вид на озеро, но сейчас это было видом на густой туман.

Когда Роб остановился у двери седьмого номера, Линдси чуть не упала, запнувшись о собственный чемодан (ох, он и правда был большой!), но сумела удержаться на ногах и заработала в свой адрес только косой взгляд. Вставив в замок магнитную карточку, которую ему вручила Элеонор, он повернул ручку и вошел внутрь, волоча за собой чемодан.

Линдси вошла следом, не отрывая глаз от своих сапожек карамельного цвета, для того чтобы не запнуться о порог. Именно из-за этого она и уткнулась прямо в грудь Роба Коултера, который повернулся, чтобы уйти.

Ее первой мыслью было: «Ой! Что-то голова кружится!» А вторая была: «Ого! Большой. Теплый».

Она подняла на него взгляд как раз в тот момент, когда его пальцы обхватили запястья обеих ее рук, которые тоже оказались у него на груди.

О Боже! Ей захотелось его поцеловать. Ужасно захотелось. По правде говоря, ей захотелось утащить его в кровать. Ее сердце отчаянно колотилось, она начала потеть, несмотря на то, что через открытую дверь в комнату врывался холодный воздух, а ее груди заныли, оказавшись так близко от его рук. Плюс к этому ее дело только что испытало наслаждение от столкновения с ним, так что теперь она знала, что его грудь действительно такая широкая и крепкая, как ей казалось издали. Ах, как она сердита на Карлу за то; что она готовит такой отличный коктейль!

— Ой! — сказала она, хотя на самом деле думала: «О-ла-ла!» И странный инстинкт самозащиты заставил ее добавить: — Наверное, от меня пахнет спиртным?

Господи! Что это она только что сказала? А?

— Из-за того, что я весь вечер проторчала в баре.

Вместо ответа он просто отодвинул ее в сторону, поспешно выпустив ее руки.

— Пахнете нормально, — проговорил он все с той же ворчливостью.

Ладно, значит, он ее целовать не собирается. Ничего удивительного.

— Споткнулась, — пробормотала она, чтобы он не думал, будто она пыталась на него наброситься.

Как и следовало ожидать, он не стал спрашивать, все ли у нее теперь в порядке, а просто заявил: «Ну, вот вы и на месте», и бесцеремонно двинулся к двери.

Неожиданно для себя она высказала вслух то, что думала, и ее сарказм был слышен очень ясно:

— Мой герой!

Он остановился, уже поставив ногу в черном рабочем сапоге на порог, и обернулся. Его глаза чуть сощурились, а их взгляд стал еще более мрачным.

— Но я не называл себя ничьим героем.

С этими словами он ушел.


Линдси застонала, когда яркий луч солнца ворвался в окно: впечатление было такое, будто кто-то стреляет ей по мозгам лазерными лучами. Во рту у нее было сухо, все тело болело.

Когда ей удалось разлепить глаза, прикрыв лицо рукой в попытке заслониться от болезненно-яркого света, она поняла, что находится не у себя дома. Если, конечно, к ней ночью не проникла банда охотников с целью изменения убранства. Стена, на которую упал ее взгляд, была отделана узловатыми сосновыми досками и украшена вставленной в рамку гравюрой лося. Под картинкой она разглядела небольшой столик, на котором была выставлена статуэтка медведя.

И в этот момент весь вчерашний вечер припомнился ей в единой вспышке ужаса.

Медведь. Статуя. Коктейли. Большой тяжелый чемодан. Большой привлекательный мужчина.

Ой, нет! Ой, нет-нет-нет-нет!

Мужчина, которого ей необходимо было расположить к себе, — а она выставила себя перед ним в совершенно постыдном виде! Она была пьяна и, возможно, буянила. Как минимум она почти хамила.

Она даже не сказала ему «спасибо»! По крайней мере, ей казалось, что она этого не сказала. А ведь без него ей, возможно, пришлось бы ночевать на парковке «Ленивого лося», а не в этой постели.

Линдси ощутила, как ее переполняют противоречивые чувства: раздражение и желание. Однако желание, похоже, побеждало. А когда девушке удается испытывать желание в момент сильного похмелья… это о чем-то говорит.

Заметив, что у нее болит челюсть, она приподняла голову и увидела, что спала, положив щеку на свою леопардовую сумочку. Чудесно! Теперь у нее на щеке будет огромный след!

Тут она перевела взгляд ниже, убеждаясь, что взяла с собой в постель не только сумочку: на ней была вся одежда, в которой она провела вчерашний день, вплоть до ее сказочно удачных сапожек.

Сев в постели, она оказалась лицом к лицу с зеркалом в плетеной раме сельского стиля — и громко ахнула. След на щеке был еще самой малой из ее проблем. Волосы у нее были в полном беспорядке. Словно в них порезвились мышки. Глаза у нее покраснели, лицо было осунувшимся и бледным. Даже снимки на личном деле заключенного — и те выглядят лучше!

Оглядевшись, она увидела новые детали номера. С потолка свисала «люстра», сделанная из небольших рогов. Рама кровати была собрана из искусственных бревнышек, а темно-зеленое покрывало усеяно силуэтами лосей, оленей и (Господи!) медведей. Вешалка для одежды была закреплена на плоской кованой фигуре лося, подвешенной на стену, и повсюду были развешаны гравюры с медведями и соснами.

Но к своему изумлению, Линдси обнаружила, что гостиница не лишена некоего теплого уюта, благодаря которому она начала успокаиваться. Как это ни странно, даже медвежье-лосиная тематика ее не раздражала.

Слава Богу, на угловом столике обнаружилась кофеварка. А рядом с ней стояла небольшая корзиночка, полная таких перекусов, которые обычно продаются в автоматах. Крекеры с арахисовым маслом! Печенье «Орео»! При виде этой роскоши у нее больно подвело живот, и она вдруг вспомнила, что накануне вечером так и не собралась поесть.

К тому же она страшно устала после трех долгих дней за рулем.

С трудом поднявшись, чтобы пожевать крекеров, Линдси включила кофеварку и встала под душ — наверное, самый освежающий за всю ее жизнь.

Стоя под мощными струями воды, она снова начала обдумывать свой план. Неужели это действительно безумие? Приехать сюда? Захотеть купить дело, в котором — как вполне разумно сказала ей накануне Карла — она ничего не понимает?

Ее возвращение в Лосиный Ручей никак нельзя назвать идиллическим. Так, может быть, это знак свыше? Забыть о том, что с ней случилось…

Прошлым летом Гаррет сразу решил, что это звучит идиотически. А почти год спустя, вчера вечером, то же самое сказала Карла. Возможно, это действительно так.

И, тем не менее, когда Линдси вышла из-под душа голая, чистая, с мокрыми волосами и увидела свое отражение в чуть запотевшем зеркале над раковиной, она почувствовала себя… Боже!.. Опустошенной. Совершенно одинокой. Ох!

Она не в первый раз так себя чувствовала и понимала, что это объясняется тем, что немалая часть ее жизнь оказалась — совершенно неожиданно — всего лишь иллюзией. Она осознавала, что причиной этого ощущения является ее раненое сердце и что ей просто надо будет постепенно с этим справиться. Но почему-то здесь, в такой дали от дома, все стало ощущаться гораздо острее.

Если она откажется от своего плана, то не будет ли это означать, что она позволила Гаррету одержать победу? Вроде как признала, что он прав: она слишком эгоистична, слишком легкомысленна, чтобы заняться чем-то вне зоны своего комфорта. И, что еще хуже, если она откажется от этого плана, то что она будет делать? Куда ей деваться?

Когда-то тетя Милли начала новую жизнь именно здесь, и Линдси тоже сможет это сделать. Конечно, ее новая жизнь не будет идти здесь, но она здесь начнется. Вот все, чего она хочет от Лосиного Ручья. И от Роба Коултера. Возможности начать заново.

Уже через двадцать минут Линдси чувствовала себя обновленной. На ней были надеты броская лиловато-розовая водолазка с темными линялыми джинсами и сексапильные босоножки под цвет водолазки. Теперь ведь ей не скоро понадобится надевать эти стильные туфельки в театр или на политический митинг. Она завершила этот простой, но модный наряд своим любимым пальто от Донны Каран — классным коротеньким черным пальто — и повязкой на голову с леопардовым рисунком. А потом она открыла дверь своего номера, готовая идти завоевывать весь мир… как только позавтракает.

И в этот момент она увидела озеро Спирит.

От тумана вчерашнего вечера не осталось и следа: теперь солнце играло на невероятно голубой воде, которой не видно было края. Склоны холмов, поросшие величественными соснами, поднимались со всех сторон озера, словно охватывая его, заставляя казаться отгороженным от мира и потаенным. Линдси потрясенно ахнула.

А потом она заметила небольшое необычное строение с красной крышей, построенное над самой водой на левом берегу озера. На террасе перед ним были выложены в ряд длинные узкие каноэ, перевернутые вверх дном и покрашенные яркой желтой, синей, красной или зеленой краской. И она даже отсюда могла прочесть деревянную вывеску, подвешенную к тенту: «Лодочная станция озера Спирит».

Открывшийся перед ней мир был похож на одну из картин со стен ее комнаты, только лучше. Он был гораздо красивее и поразительно реален. Свежий утренний морозец заставил ее только острее почувствовать прелесть северного леса. Под сердцем у нее возникло сосущее чувство, которое не имело никакого отношения к голоду и совершенно определенно связанное с тягой, идущей из самой глубины ее существа. Это чувство потрясало как своей неожиданностью, так и силой.

О Боже! Она хочет заполучить этот прокат каноэ — хочет по-настоящему. При одном взгляде на эту лодочную станцию у нее в душе возникло такое чувство умиротворения, какого она никогда прежде не испытывала. Все было совершенно новое и в то же время странно знакомое. Как что-то такое, что люди хотели бы отыскать в своей суматошной жизни, но никогда не находят на это времени. И вот оно было перед ней. И манило ее.

Стоп!

Кто эта таинственная женщина? Линдси совершенно не узнавала эту личность, которая вдруг приняла решение стать собственницей нескольких каноэ. И это чувство пришло настолько внезапно, что она даже растерялась, не зная, что с ним делать. Кто мог подозревать, что можно так взволноваться из-за нескольких лодок?

Линдси остановилась и глубоко вздохнула. Стараясь подавить неожиданный наплыв чувств — вероятно, вызванный той эмоциональной перестройкой, которая происходила в ее жизни в последнее время, — она пошла по дорожке к холлу гостиницы «Гризли». Однако она чувствовала себя странно… счастливой. Если задуматься, то такой счастливой она ни разу не была после той нелепой истории с передником.

Она обнаружила Элеонор за конторкой.

— Доброе утро! — жизнерадостно поздоровалась Линдси.

— А, привет! О, какая вы сегодня веселая и нарядная!

— Спасибо, — отозвалась Линдси с искренней улыбкой. — И прошу прощения зато, что прервала ваш Клуни-пир. Надеюсь, вы пропустили не очень много.

Элеонор беззаботно помахала рукой:

— Не беспокойтесь. До конца показа было еще много Джорджа. — Тут она наклонила голову. — А теперь скажите мне, потому что мне любопытно, а вчера вы мне не ответили, что привело вас в наш городок? Вы — подружка Роба? Потому что мы давно насчет него гадаем, знаете ли. Он обычно всех сторонится, так что…

— Ой, нет, — поспешила разуверить ее Линдси. — Он не врал: до вчерашнего вечера мы с ним никогда не встречались. На самом деле я приехала, чтобы… побывать в доме моей двоюродной бабушки Милли Пиккет.

— Ох, Милли! Сердце мое, до чего я ее любила! Вчера вы, наверное, уже догадались, что Роб не слишком приветливый парень, но он действительно живет в ее доме, — и почти все ее вещи оказались у него. Так что, наверное, вам стоит запастись терпением, чтобы увидеть то, ради чего вы приехали.

На самом деле Линдси не знала, кому досталась большая часть вещей тети Милли, она даже об этом не задумывалась. Однако это предложение очень хорошо согласовывалось с ее планами.

— Именно это я и надеюсь сделать — как только позавтракаю. — Она рассеянно прижала ладонь к своему пустому желудку. — Вы не можете порекомендовать какой-нибудь ресторан? — спросила она, мысленно взмолившись: «Господи, только бы тут были рестораны!»

— Моя дочка Мэри Бет — владелица «Прибрежного кафе», прямо по соседству. Она готовит отличные завтраки, — ответила Элеонор, указывая за гостиницу, в которой она поселила Линдси.

* * *

Роб сидел за кухонным столом и, вооружившись карандашом, прикидывал смету для подсобки, которую захотел построить Стэнли Боббинс. Он уже запланировал во второй половине дня поехать в Уайтфиш, чтобы купить материалы для пристройки Стива Фишера, так что там можно будет посмотреть цены на материалы для Стэнли и закончить смету.

Спутниковое радио тихо наигрывало «Вверх ногами» Джека Джонсона, помогая Робу начать день. Но он с нетерпением ждал летних теплых дней, чтобы можно было открывать окна и слушать другие звуки: щебетание птиц, жужжание пчел, шелест ветерка в ветвях сосен… Его не удручала здешняя холодная зима — она очень подходила для человека, который любит держаться особняком, но он был рад весне. Погода в основном стояла прохладная, но было приятно выходить на свежий воздух и начинать пару новых проектов. На прошлой неделе он уже выбрался на станцию проката и начал готовить лодки к сезону: приезжающие на выходные должны были вскоре появиться.

В эту минуту его внимание привлекло какое-то движение за большим окном кухни. Маленький коричневый дикий кролик одним прыжком оказался в его поле зрения и теперь неподвижно застыл у Роба на дворе. Он всмотрелся в повернутую в профиль узкую мордочку кролика, удивляясь тому, как можно так много увидеть в одной черной бусине глаза. Неискушенность. Страх. Решимость.

А может, он видел просто чертова кролика, сидящего в траве. В прошлом у него было слишком много времени для того, чтобы думать. Но сейчас, спустя столько лет, он все никак не мог перестать, как не мог перестать видеть разные вещи, видеть их по-настоящему. Насыщенные коричневые оттенки меха, мягкий ковер травы, наливающийся весенней зеленью и вызывающий желание пройти по нему босиком, последние шишки, упавшие после того, как он прошелся по двору осенью — за несколько месяцев до смерти Милли. Конечно, тогда он еще не переехал сюда, но уже начал помогать ей ухаживать за домом, хотя она была здесь вместе с ним и бросала шишки в тачку, по-прежнему улыбаясь той доброй улыбкой, которая побудила его довериться ей.

Сам бы он просто выбросил те шишки — в конце концов, это же страна сосен, где шишками покрыта вся земля! — но Милли настояла, чтобы отвезти их в начальную школу в Сидервилле.

— Дети обожают их раскрашивать, — объяснила она ему, глядя на него из-под козырька голубой рыбацкой кепочки, которую часто надевала. — Малышам просто нравится возиться с красками и кисточками, а некоторые из более старших делают красивые елочные украшения.

Милли многому его научила за то короткое время, пока они были рядом. Про природу. Про бизнес. Про общение. Однако то, что касалось общения, на самом деле ему плохо подходило. Ради Милли он осенью снова отвезет шишки в школу — будет это делать каждую осень, — но более тесного контакта с местными он не планировал.

Как раз в эту минуту Кинг, немецкая овчарка, которую он забрал у равнодушного хозяина в Айдахо, поднял голову с вязаного половика, на котором имел привычку дремать. Он шумно вздохнул и посмотрел за окно, где теперь тоже увидел кролика.

— Ш-ш! — тихо сказал Роб, приподнимая руку.

Кинг собирался разразиться лаем, но мягкое напоминание заставило его сохранить тишину.

Однако легкого движения собаки — даже за стеклом — оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание кролика настолько, чтобы он повернул свою коричневую головенку к окну.

Роб знал, что кролику в окно ничего толком не видно, однако чувства говорили ему противоположное. Ему казалось, будто их взгляды встретились. Будто два одиноких существа молча общаются. С животными ему было гораздо проще, чем с людьми. Животные ведь вас не судят.

Когда в дверь громко постучали, Роб вздрогнул и проводил взглядом стремительно убегающего за деревья кролика.

Кто, к черту, мог прийти и колотить ему в дверь? Кажется, за все месяцы, которые он здесь прожил, этого никто ни разу не делал.

Стук раздался снова. На этот раз даже громче. Можно подумать, его считают глухим!

После нового стука в дверь Роб отложил карандаш и решил, что если это действительно кто-то, на кого он собирается работать, то ему все-таки следует ответить. Он не любит общаться, но он — профессионал.

И в этот момент женский голос прокричал:

— Эй! Вы дома?

Ха! Женщина. Которая считает его глухим.

Проклятие! Глубоко вздохнув, он поднялся на ноги и осмотрел себя. На нем были одни только джинсы: рубашку он так и не собрался надеть. Тем хуже для нее. Незваной гостье придется с этим мириться. Если ему повезет, то, может, это ее спугнет. И тогда она, вероятно, расскажет остальным горожанам, какой он невежа, раз открывает дверь в таком виде, и это избавит его от новых нежеланных гостей.

Он прошел к двери, распахнул ее и обнаружил там девицу с прошлого вечера. Ту пьяненькую красотку с громадным чемоданом. Вокруг шеи у нее был большой пушистый воротник, на темно-русые волосы была надета какая-то кокетливая косынка, а темные очки скрывали от него ее глаза. Он изумленно моргнул и настороженно посмотрел на нее. Это было ему совершенно ни к чему!

Темные очки быстро переместились с его груди на лицо, а потом она адресовала ему улыбку.

— Доброе утро.

Его слабая попытка ответить звучала скорее как невнятное ворчание, но его это нисколько не волновало. Если ему повезет, она быстро уйдет.

Он понял, что его реакция застигла ее врасплох: она судорожно сглотнула и, переступив с одной ноги на другую, снова переместила темные очки с его торса к его глазам. Почему, черт подери, его вообще волновало то, что он ее глаз не видит?

— Я не успела вчера вас поблагодарить, — сказала она. — Так что… спасибо вам.

— На здоровье, — отрывисто бросил он и шагнул назад, собираясь закрыть дверь. И страшно изумился, когда она приложила к двери ладонь, чтобы ему помешать.

— Это не все.

Не все? Чудесно!

— Что еще?

— Ну, меня зовут Линдси Брукс. Как я поняла, вы знали мою двоюродную бабушку Милли.

О, черт! Ну, нет! Не может быть. Спустя столько времени? Это ему действительно ни к чему.

— Так это вы Линдси Брукс?

Он скрестил руки на груди.

Она кивнула — как он решил, слишком жизнерадостно.

— Вы знаете мою колонку?

— Вашу — что?

Он понятия не имел, о чем она говорит.

Но она хотя бы, наконец, подняла руку и сняла чертовы очки, открыв голубые глаза. Накануне вечером он их цвета не разглядел.

— Мою колонку. «Письма влюбленных». Выходят в сотне газет и онлайн. Вы ее читали?

— Боюсь, что нет. — Он бросил на нее выразительный взгляд. — Единственное, что я о вас знаю, — это что вы разбили Милли сердце.

Глава 3

Глядя на него через порог, Линдси попыталась задержать дыхание, но холодный утренний воздух ворвался ей в легкие, чуть их не разрывая. Она разбила Милли сердце? На самом деле? Боже!

— Я не хотела! — услышала она свой шепот, словно со стороны. — Я так запуталась!

И пусть это была вроде как ложь — на самом деле она ни в чем особо не путалась, — но слова вырвались у нее в автоматическом желании оправдаться. Взгляд Роба Коултера был такой… страшный. Он с самого начала выглядел довольно мрачным, но когда она представилась, то он стал просто угрожающим.

— Ага, ладно! — отозвался он, нисколько не смягчившись. — И какого черта вы сюда явились?

Под его яростным взглядом Линдси опустила глаза и снова уставилась на его грудь. В этих обстоятельствах гораздо более приятное зрелище. Впрочем, это зрелище было приятным при любых обстоятельствах. Просто чертовски приятное место — и точка. Его грудь выглядела именно так хорошо, как она представила ее себе накануне, увидев ее под свитером: широкая, сильная и твердая. Только теперь Линдси вдобавок знала, что она покрыта приятным пушком волос, которые сходятся в одну дорожку, уходящую ниже… — «Господи! Прекрати думать о том, куда она уходит!..» — и с маленькой наколкой около его сердца. Женское имя: Джина. Линдси только-только начала восстанавливать дыхание, но что-то в увиденном заставило ее снова задохнуться.

Она пришла сюда, намереваясь вести себя по-деловому, но как только он открыл дверь, обнаженный по пояс, она начала таять, так что теперь заподозрила, что «синдром подкашивающихся ног» с прошлого вечера был результатом желания, а не исключительно спиртного. И конечно, она просто умирала от желания узнать, кто такая Джина. Но ведь этот хам только что сделал ей выволочку, поэтому, несмотря на всю его сексапильность, ей нужно сосредоточиться и постараться произвести на него более хорошее впечатление.

— Ну, у меня сейчас перерыв в моей колонке, — ответила она рассудительно, стараясь сделать вид, будто его взгляд не жжет ее огнем и не заставляет чувствовать себя жалкой тварью.

Только в этот момент его темные глаза начали суживаться, словно узнавая ее. При этом его лицо немного разгладилось, снова став привлекательным, а не пугающим.

— А! Точно. Милли говорила, что вы зарабатываете на жизнь тем, что что-то пишете. И что это за колонка?

Конечно, в его голосе уже звучат такой скепсис, что она не слишком надеялась на то, что сможет заставить его изменить мнение о ней, но все равно решила попробовать.

— Это колонка советов. Очень известная и популярная. Люди со всей страны обращаются ко мне со своими проблемами.

Линдси не стремилась хвастаться: ей просто хотелось, чтобы он отнесся к ней с уважением.

Но когда Роб наклонил голову и чуть поморщился, она убедилась в том, что этого не будет.

— Что, вроде давешней «Дорогой Эбби»?

— Вроде как. Но все строго ограничено вопросами любви и взаимоотношений. И секса, — почему-то добавила она.

При этом она нервно кивнула, тоже не понимая, почему это делает.

— Угу, — отозвался он так, словно она только что сказала нечто смешное.

Вот уж отлично! Дела идут все лучше и лучше. Поэтому она постаралась держаться потверже, посмотрела ему прямо в глаза и решительно проговорила:

— Я приехала сюда, мистер Коултер, потому что я очень жалею о том, что отвергла щедрое предложение моей тети, и мне очень хотелось бы узнать ее лучше.

Это не было ложью: после того, как она сюда приехала, ей действительно захотелось узнать о тете Милли побольше.

— А вам не кажется, что вы немного с этим опоздали?

Линдси постаралась не сдаться перед этим вопросом.

— Да. Конечно. Я имела в виду, что мне хотелось бы больше узнать о ней. Мне хотелось бы провести какое-то время в тех местах, которые она любила: в ее прокате и в ее доме. Мне бы хотелось увидеть ее вещи, которые, как мне сказали, остались у вас. И… мне хотелось бы купить у вас ее прокат каноэ.

Она продолжала смотреть прямо на него. Чтобы он понял, что она говорит серьезно. Чтобы он почувствовал, насколько серьезно она настроена.

Сначала вид у него стал гневный. Ну чего еще можно было от него ожидать?

А потом в его глазах загорелось нечто такое, чего она раньше не видела. Это было похоже на… веселье! Хотя его смех звучал скорее сардонически, чем весело.

— Вы что, шутите? Ни за что!

Ладно. Ясно, что она поспешила со своим вопросом насчет покупки дела. Но отступать было уже поздно: ей пришлось лететь дальше.

— Послушайте, я понимаю, какое у вас создалось первое впечатление обо мне, но я здесь для того, чтобы все исправить, поправить то, что я испортила. Теперь, когда прошло немного времени, я поняла, что для меня важно, чтобы прокат каноэ тети Милли остался в семье. Я могла бы получить его бесплатно, но теперь я предлагаю его купить, и я дам вам возможность получить хорошую прибыль на вложенные вами средства. Больше того, я могла бы даже платить вам за то, чтобы вы управляли прокатом за меня, когда я уеду из города.

Ой-ей-ей! Он снова нагнул голову и устремил на нее возмущенно-презрительный взгляд. Вот черт! Она сделала еще одну ошибку!

— О, так вам хочется, чтобы я на вас работал, да, Эбби? Решили, что можете заявиться в город с кошельком, полным денег, и получить все, что захотите? Ну, так у меня для вас новость, милочка. Никто мной не помыкает. Тем более такая, как вы.

Такая, как она? А это что должно означать? Линдси уже собралась было спросить, но он продолжил свою тираду:

— Так что я советую вам сесть в свою модную машину и убраться туда, откуда вы явились. Дайте Милли спать спокойно!

— Я потому и приехала, — тихо сказала она. — Чтобы исполнить ее пожелания. Чтобы она действительно могла спать спокойно.

— Жаль вас разочаровывать, но после того, как вы ей отказали, ее пожелания изменились. Она продала все мне. А я ничего продавать не собираюсь. Поняли?

В этот момент пес зарычал, так что Линдси инстинктивно шагнула назад, и это дало Робу Коултеру возможность захлопнуть дверь у нее перед носом.


Роб продолжал заниматься своими утренними делами: убрал посуду от завтрака, налил воды и положил корм в миски Кингу, принял душ и оделся, чтобы отправиться в магазин стройматериалов, до которого был час езды.

Но теперь настроение у него было отвратительным.

И все из-за нее.

Ему не верилось, что женщина, с которой он столкнулся вчера вечером, была внучатой племянницей Милли. Милли рассказала ему про письмо, которое она отправила, и он видел, как она все лето тревожно ждала подтверждения, что ее племянница примет предложенный ей подарок — лодочную станцию. А потом Роб как-то днем пришел в прокат и увидел Милли в непривычном унынии. И тогда она показала ему ответ, который прислала ее племянница, сказав, что прокат ее не интересует.

И сейчас, открыв дверь и свистом приглашая Кинга выйти из дома, он все еще изумлялся тому, что эта девица приехала сюда аж из… где это, по словам Милли, она жила?.. Чикаго? И разве Милли не говорила, что она помолвлена с кем-то — как Робу показалось, с каким-то выскочкой-адвокатом?

И тут, закрывая за собой дверь дома, Роб вдруг внезапно — и по совершенно непонятной причине — представил себе племянницу Милли обнаженной в постели с ее адвокатом. Хотя он совершенно не понимал, с чего бы это ему было думать о таком.

Наверное, дело было просто в том, что, судя по ее виду, она была из тех женщин, с которыми в постели хорошо. И почему-то картина у него в воображении приняла завершенный вид с этой странной штукой с леопардовым рисунком, которую он видел сегодня у нее на волосах. Вот черт! Это еще с чего?

«Это с того, что ты очень долго не имел секса. Вот в чем все дело. Стоило тебе наткнуться на первую красотку, и ты мысленно начал ее раздевать».

Но он решил особенно себя в этом не винить. В конце концов, это совершенно естественно. Он нормальный мужик.

И, черт побери, он соскучился по сексу. Он соскучился по прикосновению к женскому телу, касанию нежной женской кожи, жаркой влаге, принимающей его желание.

Направляясь к машине, он ощутил, как у него заныл низ живота.

Будь он из тех мужчин, которые не прочь заплатить за общество женщины, сейчас ему пора было бы отправиться в какой-нибудь большой город и сделать именно это. Бог свидетель: он вполне мог бы оправдать такой поступок, особенно если учесть все странные особенности его жизни. Но его это совершенно не устраивало. Он просто не заводился рядом с женщиной, которая оказалась с ним не по своему выбору.

Его прошлое означало, что он просто больше никогда не сможет вступить в такие человеческие отношения, в это манящее притяжение, которое возникает между мужчиной и женщиной. «Даже если это будет просто бездумный секс», — еще раз сказал он себе, открывая дверь пассажирского места и жестом приглашая Кинга запрыгнуть в машину. Потому что женщины и секс — бездумный или нет — всегда приносили ему проблемы. Крупные проблемы, меняющие всю жизнь. Он до сих пор ясно видел ужас в глазах тех женщин, которых он знал в последние семь лет. Дины из Бойсе. Мелиссы из Портленда. Кэрри из Такомы.

Сначала он думал, что ему подойдет какой-нибудь большой город, но после нескольких провалов он начал отступать все глубже и глубже в малонаселенные места. Каждый раз он переезжал все дальше, пока дорога, в конце концов, не привела его к славной старушке Милли, которая стала ему матерью, которой он никогда не знал. И в Лосиный Ручей — в место, где ему хотелось остаться, в мире и тишине, до конца жизни.

Все те женщины — и другие тоже — и отношения с ними сами по себе не разбивали ему сердца. Конечно, некоторые ему честно нравились, но, как правило, это было просто развлечение, общение и секс. Но как раз поэтому, такие отношения и прерывались: именно выражение глаз этих женщин раз за разом выталкивало Роба туда, где он сейчас оказался.

И это место было чертовски хорошим: на такую приятную для себя жизнь он даже не мог реально надеяться. Однако эта жизнь досталась ему без людей, без каких-то человеческих связей, если не считать деловых, да и то, только по необходимости. И если он намерен здесь остаться, так должно продолжаться и дальше.

Оставалось только надеяться на то, что внучатая племянница Милли все поняла и, последовав его совету, уедет отсюда.


Линдси открыла окно в своем номере, впустив в помещение весенний воздух. Постепенно на улице становилось все теплее и по-прежнему было поразительно тихо. Она так давно жила в большом городе, что, похоже, забыла о том, что существует такая тишина. Далекий щебет какой-то птички помог ей чуть успокоиться после того разговора с Робом Коултером. Громадный злющий деревенщина. Ну ладно: громадный злющий сексапильный деревенщина. Но сейчас то, что он был злющим, определенно затмевало собой его сексапильность.

А потом она открыла свой блог.

Она и сама не понимала, зачем это делает: скорее всего, она только еще сильнее расстроится, увидев, что он уже несколько недель остается без изменений и что все комментарии там давние и устаревшие. Но почему-то он показался ей другом: блог был чем-то, что принадлежало ей даже здесь, где все было чужим.

Жизнерадостная графика названия — «Письма влюбленных» — чуть было не заставила ее улыбнуться. Пока она не вспомнила о том, что ее блог вроде как помер и похож на дом, где больше никто не живет и который зарастает пылью и паутиной. Она обнаружила, что читает свой пост, последний, который она туда отправила в тот самый день, когда вся ее жизнь пошла прахом.

«Доброе утро, влюбленные!

Брр! Говорят, что уже весна, но в нашем Городе Ветров об этом, похоже, забыли. Но и тут есть свой плюс: сидя дома, я смогла найти время на то, чтобы прочесть многие из писем, которые вы прислали мне на прошлой неделе. Знаете, мне бы хотелось ответить всем и каждому из вас, но вот дилемма, которую, готова спорить, многие из вас сумеют понять».

«Милая Линдси!

Мне тридцать пять, и последние четыре года у меня постоянный парень. Мы счастливы вместе, мы отлично проводим время — и мне хотелось бы построить с ним жизнь. Плюс ко всему, мои биологические часы стали очень громко тикать. Я намекаю о браке, но хоть я и уверена, что он меня любит, он на наживку не клюет. Что мне делать?

Все еще Одинокая из Саванны».

«Дорогая моя Все еще Одинокая!

Ты в полном праве желать перевести ваши отношения на новый уровень. И если твой парень сам не делает этого шага, то почему бы тебе немного не встряхнуть его мир и не сделать ему предложение? Ведь, в конце концов, кто сказал, что это обязательно должен делать парень? Я знаю, что мы, девушки, любим романтизировать некоторые события, и от такого отношения отказаться трудно, но мы живем в современном мире, где порой старые традиции уже не годятся. Так что создай собственную новую традицию и потряси его, сделав ему такое предложение о женитьбе, от которого он не сможет отказаться!

Конечно, при этом ты подставляешься. Но может быть, ты готова пойти на риск? Если предложение заставит его пуститься наутек, то он определенно не тот человек, который сможет дать тебе в жизни то, что тебе нужно.

Некоторые парни немного туповаты, а некоторые трусят. Я не говорю, что это относится к твоему парню. Но я хочу сказать что, возможно, есть какая-то причина, почему он не сделал тебе предложения, и, может быть, если предложение сделаешь ты, то он будет в восторге от этой мысли и от тебя. А если нет, то он тебя не достоин, правда?

Будь смелой, Все еще Одинокая. И сообщи мне, что получится. Я буду за тебя болеть!

А остальных приглашаю заглянуть сюда завтра: вы ведь знаете, какой будет день: свадебная среда! Я сообщу вам последние новости о моей свадьбе, которая назначена на июнь. И вас ждет фото роскошных белых туфелек, в которых я пойду к алтарю. Их можно перекрашивать, девочки, так что после свадьбы они вполне могут приобрести чудесный коралловый цвет. Или светло-желтый, на лето. Я еще не решила. Но советую вам не пропустить этот „подарок для ног“.

До встречи, и желаю вам удачи в сердечных делах. А если вам нужна помощь, то вы знаете, куда отправлять свои письма».

Господи! Это она очень неудачно придумала. Читая собственный совет, она еще острее почувствовала, что фальшивит. Что она-то может знать о счастливой любви? Или о том, как внушить мужчине желание на тебе жениться? Когда она это писала, ей казалось, что она имеет право говорить на подобные темы, но оказалось, что это вовсе не так.

Продолжая тупо смотреть на экран, она мысленно понадеялась, что бедняжка Все еще Одинокая не последовала ее совету. А если последовала, то, наверное, ей сейчас так же тошно, как самой Линдси.

А потом ее взгляд случайно упал на цифру, отражавшую количество комментариев, которые читатели оставили на этот пост. Она моргнула и снова посмотрела туда. Линдси была почти уверена, что когда в последний раз смотрела статистику — примерно за час до того, как сняла одежду, заменив ее одним розовым передничком, — она была равна примерно ста пятидесяти. Теперь комментариев оказалось более семисот!

У нее оборвалось сердце.

Почему-то она совершенно об этом не подумала — о том, что ее блог дает людям свободный доступ к ней. Обычно она очень внимательно следила за своим интернет-дневником и могла стирать все неподобающее и неприятное прежде, чем это успевали увидеть. И к тому же у нее практически не бывало проблем такого рода: читатели Линдси обожали.

Раньше.

Потому что она совершенно твердо знала, что содержится в этих новых комментариях.

Обвинения. Которые, скорее всего, были справедливыми.

Насмешки. Которые, скорее всего, были уместными.

И оскорбления. Которые она, скорее всего, заслужила.

Ей не хотелось заглядывать в комментарии, но, конечно, это необходимо было сделать. А потому она глубоко вздохнула и с отчаянно бьющимся сердцем щелкнула по надписи «Комментарии», готовясь увидеть те ужасные слова, которые люди говорят о ней после происшествия с передником и последовавшего за ним ее исчезновения.

Она быстро прокрутила первый кусок — те сто с чем-то комментариев, которые она прочла в тот же день, когда отправила пост, и в которых она и ее читатели вели оживленную дискуссию о проблеме Все еще Одинокой. А потом она настороженно подвинула мышь дальше и прочла то, что было написано потом.


ЛизаКб222

«Линдси, мне так жаль, что какой-то идиот с камерой вторгся в твою частную жизнь в такой неудачный момент. Не огорчайся из-за этого».


МилаяРиниизОгайо

«Мысленно с тобой в это трудное время!»


РокРобин1965

«Не горюй, Линдси! Пройдет и это».


Ого! Неужели все такие добрые? Но это было в самом начале. Это самые первые комментарии — сразу после того, как все случилось. Может, ее читатели надеялись, что все окажется злой шуткой или еще чем-то в этом роде.

Наверняка впереди ждет что-то гадкое.

Она перешла дальше, на более недавние комментарии.


Джулиджуликтоменялюбит

«Линдси, вернись, пожалуйста! Твои поклонники тебя любят и по тебе соскучились! Нам наплевать на какое-то глупое фото. Нам просто не хватает твоего оптимизма и веселого отношения к жизни».


ВильгельмТелль

«Мне не хватает твоих советов. Я многие из них принял на вооружение, и без постов из твоего блога в моей жизни чего-то не хватает. Вернись к нам!»


ДжониЛюбитГолливуд

«Милая Линдси, что нам надо сказать, чтобы вернуть Письма влюбленных? Конечно, сейчас ты переживаешь ужасный период, но разреши твоим поклонникам тебе помочь. Всем нам, „влюбленным“, очень не хватает ежедневной дозы Линдси».


Линдси сидела неподвижно, взволнованная и изумленная. В каждом комментарии — во всех до единого! — были только сочувствие, надежда, соболезнование или призыв возвратиться.

Она просто глазам своим не верила. Какие же у нее удивительные, чудесные, добрые читатели! Возможно ли, чтобы в наше время, когда все, кажется, только и делают, что тычут пальцами и осуждают, эти люди оказались настолько дружелюбными?

Линдси вернулась к самому началу новых комментариев и внимательно прочла все по очереди. Она была так тронута их словами, что сердце у нее было переполнено.

Закончив чтение, она осторожно отключила компьютер, ощущая себя такой любимой, какой уже не рассчитывала никогда себя почувствовать. Конечно, все эти люди не знали ее лично. И в то же время в каком-то отношении, наверное, они все-таки ее знали! Она столько себя вкладывала в свою работу, что чувствовала подлинную связь со своими читателями, несмотря на то, что никогда не видела их лиц.

Чувствуя себя посвежевшей и повеселевшей, она вышла на яркое дневное солнышко. Секунду задержавшись для того, чтобы полюбоваться на спокойное озеро, она направилась к «Ленивому лосю». Заметив, что ее машина по-прежнему стоит на парковке, Линдси напомнила себе, что нужно будет отогнать ее к гостинице, а потом поднялась по ступенькам, которые не показались ей такими крутыми, как накануне.

Поскольку вечер еще не наступил, в зале было пусто, не считая двух стариков, которые играли в шашки за столиком в углу. Карла стояла за стойкой бара, протирая стаканы и подпекая песне «Вдруг стало видно», которая неслась из музыкального автомата.

При виде Линдси она широко улыбнулась:

— Привет! Как дела?

Линдси уселась на тот табурет, который занимала накануне вечером.

— Знаешь, подруга, ответ будет непростым.

Карла с довольным видом отозвалась:

— Я вся превратилась в слух. Говорите. — Она взялась за бокал для мартини. — «Космополитен»?

Линдси содрогнулась.

— Коктейли были классные, но… думаю, сегодня ограничусь чем-то менее опасным. Дайте мне колы.

Карла нахмурилась: она была явно разочарована таким ответом.

— Колы? Серьезно?

— Ладно, — уступила Линдси, округляя глаза. — Пусть это будет «Кровавая Мэри». Ну как?

На губы Карлы тут же вернулась улыбка.

— Гораздо лучше. Сейчас приготовлю. Так что же случилось?

— Ну, — начала Линдси, — Роб Коултер — грубиян и терпеть меня не может. Но оказалось, что мои читатели меня любят. Сильнее, чем я думала.

После этого она пересказала Карле свою встречу с Робом и содержание ободряющих писем в блоге.

Карла поставила перед ней красную смесь в бокале на квадратной салфеточке.

— А стебель сельдерея?

Карла наклонила голову к плечу с явной укоризной:

— Это же не…

— …не Чикаго. Знаю, — закончила за нее Линдси. — Сельдерея не будет. Ничего, переживу.

— Значит, вы снова начнете писать вашу колонку? Раз оказалось, что люди по-прежнему считают, что вы можете давать им советы?

Линдси отпила немного коктейля, обдумывая вопрос, который задала Карла, и вздохнула.

— Нет, — заявила она, наконец. — Потому что я сама больше так не считаю. Я поняла, что в моем положении я не вправе давать людям советы.

— Тогда почему у вас такое хорошее настроение? Я о чем: со вчерашнего вечера ведь ничего не изменилось, а может, все стало даже хуже. Роб сказал вам, что продавать дело не собирается?

Линдси кивнула:

— Это так. Но изменилось вот что: сегодня я вдруг снова в себя поверила.

— Но как это можно приложить к нынешней ситуации?

— Я не сдаюсь, Карла. Я снова пойду к Робу.

Линдси ожидала, что Карла одобрительно хлопнет ее по ладони, но вместо этого ее подруга за стойкой только изумленно покачала головой:

— А это никак не связано с возвращением в сексуальное седло, а?

Линдси возмущенно закатила глаза и решительно ответила:

— Нет! После того, что было этим утром, я ни за что не села бы с ним в седло… — Она вскинула руки ладонями наружу, имея достаточно совести, чтобы признать собственное преувеличение. — Ладно, наверное, села бы, но лишь в одном случае: если бы он оставался последним мужчиной на Земле. И если бы он вел себя вежливее.

— Тогда что же вы планируете делать?

— Скажу, как только придумаю.

Карла подняла брови, явно сомневаясь в благоразумии такого решения.

Линдси объяснила ей:

— Я — человек импульсивный. И обычно работаю именно гак. Но на этот раз я буду действовать намного тоньше, так что не успею я и глазом моргнуть, как он поднесет мне прокат каноэ на блюдечке.


«Милая Джина!

Ты когда-нибудь смотришь на звезды? Не выносишь на двор одеяло и ложишься на спину, чтобы любоваться на Вселенную?

Я помню ночи, когда я был моложе, а небо было просто переполнено ими, но я почти на них не смотрел, никогда не останавливался, чтобы ими насладиться. Теперь мне отсюда они не видны, и мне их не хватает. Так же, как не хватает тебя.

По телевизору сказали, что звезд на небе больше, чем песчинок на всех пляжах Земли, и я все еще не могу с этим освоиться. С тем, что Вселенная такая огромная. Я пытаюсь думать об этом, когда ложусь спать вечером: о том, какие мы на самом деле маленькие по сравнению со всем остальным, потому что тогда кажется, будто и мои проблемы становятся меньше.

Только тогда я просыпаюсь на следующее утро и по-прежнему хочу, чтобы мы были вместе. Наверное, кое-что на свете измерить нельзя.

Со всей моей любовью,

Роб».

Глава 4

Линдси перекусила в «Ленивом лосе», заказав гамбургер, а вернувшись обратно и поставив машину на линейную парковку перед гостиницей, перешла через улицу к озеру и села на скамейку неподалеку от лодочной станции. Открывшийся перед ней вид снова странно ее поразил, и она поняла, почему тетя Милли так любила это место. Крошечный городок казался своеобразным, но милым, а озеро и поросшие соснами склоны вокруг него были похожи на ожившую рождественскую открытку. Тут ощущалось какое-то тепло, умиротворение и благость. Несмотря на то, что Линдси была жительницей большого города, почему-то здесь она не ощущала тоски по оживленной городской жизни и «событиям». Она не сомневалась в том, что это чувство еще придет. Но пока его не было — и она обнаружила, что совершенно неожиданно для себя глубоко наслаждается спокойствием Лосиного Ручья.

А еще она воспользовалась этим моментом для того, чтобы составить план действий. Конечно, она собиралась пуститься в свободный полет, но какую-то страховку все-таки следовало предусмотреть.

Пока Линдси ела ленч, Карла поведала ей, что, несмотря на свои несколько расхолаживающие слова, она прекрасно понимает, каково ей сейчас. Пять лет назад она переехала в Лосиный Ручей из Уайтфиша, чтобы купить «Ленивого лося». Она совершенно ничего не знала о том, как вести дело или управлять баром, а просто взяла и сделала это, потому что бар продавали, а она была одинокой женщиной, которой захотелось иметь что-то свое, точно так же, как сейчас Линдси.

Помня обо всем этом, Линдси снова прошла по короткой дороге вокруг озера до дома Роба, готовясь подойти к делу с другой стороны. Когда она подходила к бревенчатому дому этим утром, ей было холодно — и к тому же она смотрела себе под ноги, чтобы не споткнуться, потому что немного нервничала. А сейчас был уже разгар дня, солнце ярко светило и она чувствовала себя уверенной и вполне готовой к встрече с мистером Сексапильно-Фланелевым Нахалом, так что на этот раз смотрела не себе под ноги, а рассматривала дом.

Двухэтажное строение с длинной застекленной верандой вдоль всего фасада излучало тепло, характерное для личности ее двоюродной бабушки, и хотя Линдси не хотелось одобрительно относиться к чему-то, связанному с Робом Коултером, она невольно восхитилась аккуратным двориком, свежепокрашенным почтовым ящиком и корзиной с красной геранью, подвешенной у входа.

Решительно пройдя по мощеной дорожке, она тут же постучала в дверь.

На этот раз он был одет полностью — в темную футболку и поверх нее в свежую фланелевую рубашку, которая была расстегнута, а лоб его был недовольно нахмурен.

— Привет! — сказала она четко и коротко.

Она старалась, чтобы лицо у нее было приветливым, но в тоже время ясно говорило о том, что она настроена на дело.

— Почему вы вернулись?

Ну, какой обаяшка! Однако его грубость только придала ей сил.

— Потому что, похоже, вы хорошо знали мою двоюродную бабушку. И даже если вы не собираетесь продать мне прокат лодок…

— Не собираюсь, — прервал он ее объяснение.

— …мне все равно хотелось бы узнать о ней больше.

— Зачем?

Она вздохнула, испытывая немалое раздражение.

— Потому что я жалею, что не нашла времени познакомиться с ней, приехать к ней в гости.

— Теперь уже поздновато.

«И ты рад посыпать мне соль на рану, да?»

— Да, вы все время мне об этом говорите. — Глубоко издохнув, Линдси посмотрела Робу Коултеру прямо в его таинственные темно-карие глаза. — Послушайте, я знаю, что я вам не нравлюсь, но я и не прошу вас испытывать ко мне симпатию. Я прошу вас рассказать мне про мою двоюродную бабушку. Вот и все.

— Например — что? Что вы хотите узнать?

Она заставила себя игнорировать резкий тон и досадливо тряхнула головой:

— Просто… расскажите мне о том, что она любила делать.

К изумлению Линдси, он не стал отделываться формальной фразой, а явно задумался над ее просьбой.

— Хорошо, — проговорил он после короткой паузы. Приветливым его голос назвать было нельзя, но вроде бы он решил в этом пойти ей навстречу. — Она очень любила по утрам проходить по тропе «Скалистый склон» до «Радужной площадки».

Линдси чуть улыбнулась, испытывая ликование уже из-за того, что смогла добиться от него нормального ответа.

— Прекрасно, — сказала она. И тут же ее осенило. — Я тоже хочу это сделать. Пройти по той тропе до… как вы ее назвали?.. «Радужной площадки»!

В ответ он скрестил руки на груди, презрительно опустил подбородок и снова посмотрел на нее так, словно она сказала какую-то нелепицу.

Однако Линдси не позволила себе стушеваться. Для нее все было серьезно. Ей хотелось… так сказать… пройти по следам тети Милли.

— Вы меня не сводите?

Тут глаза Роба расширились в уже ставшем привычным выражении изумления.

— С чего бы это?

Господи! До чего же трудно иметь дело с этим типом! Линдси вздохнула и перенесла свой вес с одной обутой в ярко-розовую туфельку ноги на другую. Сузив глаза, она отметила:

— А знаете, вчера вечером у «Ленивого лося» вы были гораздо более чутким к девице, оказавшейся в затруднительном положении.

— А вы уже не в затруднительном положении, — возразил он.

Она изумленно моргнула.

— Присмотритесь внимательнее — и увидите, что я в еще более затруднительном положении. Потому, что я приехала в такую даль и вынуждена буду уехать, не получив ничего за свои усилия. Если я не могу перекупить лодочную станцию, то хочу, хотя бы, увезти с собой небольшую частицу моей родственницы. — Она уперла руки в бока и попыталась встать как можно прямее, потому что даже при ее десятисантиметровых каблуках он продолжал над ней нависать. — И, честно говоря, я готова спорить, что если бы тетя Милли сейчас была здесь, она бы захотела, чтобы вы помогли мне в моей просьбе.

«Скушай-ка это, приятель!»

Роб только наклонил голову, адресовав ей взгляд, в котором ясно читалось: «удар ниже пояса».

— Ладно! — бросил он. — Хотите пройтись пешком? Пойдемте. Встречайте меня здесь завтра утром в пять часов и не опаздывайте, иначе договор отменяется.

В пять утра, вот как? Но поскольку ее организм был настроен на чикагское время, это получалось семь утра, а семь — пожалуй, ей по силам.

— Отлично.

Его взгляд скользнул по ее фигуре (отчего по ней пробежала легкая дрожь), но остановился на ее обуви.

— И наденьте на ноги что-нибудь практичное для прогулки пешком.

— Не беспокойтесь, — заверила его Линдси. — И спасибо вам.


Роб плохо спал. Ему снились какие-то туманные сны с ее участием. Или, по крайней мере, там была какая-то женщина в короткой рубашечке с леопардовым рисунком, которая могла быть ею. А сны порой бывают чертовски реальными. Он все еще ощущал пальцами ее нагую грудь — упругую, но нежную, податливую.

Дело плохо!

С другой стороны, это все-таки лучше, чем кошмары, так что, наверное, ему не следует жаловаться. Хотя после его приезда в Лосиный Ручей кошмары перестали быть проблемой, он за свою жизнь успел их навидаться.

Если он строго ограничит свои шашни с этой красоткой снами, то, наверное, мир не рухнет.

И если говорить честно, он даже был огорчен, что будильник включился до того, как сон закончился. До того, как секс закончился. На самом деле даже до того, как они добрались до секса: ему запомнилось лишь, что они извивались, прикасались, двигались в такт. Но не более того. Нет — этого хватило только на то, чтобы он возбудился.

Теперь он сидел на диване в предрассветной тишине и через венецианское окно смотрел, как воздух постепенно начинает светлеть. Потом его взгляд упал на Кинга, который спал, свернувшись на своем коврике у задней двери. Изумленно покачав головой, он резко вернулся к реальности. Зачем он, к черту, согласился пойти с ней в поход?

Не то чтобы ему не нравилось рано вставать: когда становилось теплее, он каждый день примерно в это время уже начинал работать. Но сейчас было странно встать до рассвета и копошиться в темноте, стараясь не разбудить собаку, и все из-за того, что в его жизнь вторглась внучатая племянница Милли.

Он перевел взгляд на свои брюки. Она вот-вот должна прийти, а у него эрекция размером с Монтану. Ну, может, не с Монтану, но она достаточно хорошо заметна через джинсы. Отлично, только этого ему не хватает: показать Эбби, что он ее хочет!

Стремительно встав, он тихо прошел в ванную и наклонился над раковиной, не включая свет. Повернув кран, он плеснул себе на лицо холодной воды.

Ого, свежо!

Но недостаточно свежо, чтобы устранить его эрекцию.

Едва Роб успел вернуться в гостиную, как от двери раздался чертов стук. В рассветной тиши он казался в десять раз громче, так что пес вздрогнул, а потом вскочил и залаял как сумасшедший. Дьявольщина! Он почему-то забыл, что она начнет стучать, иначе ждал бы ее на крыльце.

Он поспешно подхватил свой зимний пуховый жилет и натянул его. Жилет нужен был как защита от холода, но к тому же можно было надеяться, что он скроет то, что происходит за молнией на ширинке. А потом он распахнул дверь, чтобы предупредить новый стук.

Она стояла перед ним в том же черном пальтишке с пышным меховым воротником, которое было на ней накануне. А еще на ней были нарядные джинсы и модные черные сапоги на высоком каблуке и с острыми носками. Выглядела она роскошно. А еще — нелепо.

— По-вашему — это практичная обувь? — спросил он, уставившись на ее ноги.

— Доброе утро. Это ведь сапоги, разве не практичная обувь?

— Вы не сможете пройти в них восемь километров.

— Ну, я проходила в них всю Великолепную милю и даже не раз в один и тот же день. Вот так-то!

Она сопроводила это заявление решительным кивком, явно считая, что доказала его ошибку.

Он шагнул через порог и закрыл за собой дверь.

И тут он ощутил ее аромат. Запах был какой-то легкий, свежий и чуть-чуть цветочный. Наверное, это был ее шампунь. Но он был приятный, и, похоже, его члену он тоже понравился, поскольку он нисколько не обмяк.

Пока они шли к началу тропы — он шагал по пустынному шоссе, а она следовала в нескольких шагах позади, — он продолжал досадовать на то, что согласился с ней идти. Но она была права, когда сказала, что Милли бы этого захотела, и, похоже, она догадалась, что это его убедит. По правде говоря, ради Милли он сделал бы что угодно. Он знал ее меньше года, но она… вообще-то она стала для него лучшим другом за всю его жизнь.

Роб не разрешал себе испытывать теплые чувства к людям, но для Милли сделал исключение — почти с самого начала. Было что-то такое в ее взгляде и голосе… Мягкая мудрость, снисходительность по отношению к жизни.

А это действительно означало, что Милли захотела бы, чтобы он повел ее племянницу в этот поход. Потому он это сейчас и делает.

Пока они шли по дороге, огибавшей озеро, солнце уже начало подниматься, чуть освещая поверхность воды, и Роб впитал в себя еще немного спокойствия, которое обнаружил здесь прошлым летом, и снова почувствовал благодарность за то, что нашел Милли и позволил ей изменить его жизнь.

Когда они добрались до начала тропы около поворота шоссе (о чем возвещала славная деревянная табличка), Линдси почувствовала облегчение, решив, что по земляной дорожке идти будет легче, чем топать по твердому асфальту. Роб сошел с дороги и шагнул под плотные кроны деревьев, которые затеняли начало тропы. Она последовала за ним.

Почти сразу же она оказалась на круто уходящем вверх склоне. Тропа была усеяна камнями и ухабами, а временами поперек нее протягивались корни деревьев. И идти по ней оказалось чертовски трудно, так что она начала понимать, что имел в виду Роб, говоря о ее сапожках. Но она не собиралась признавать его правоту — да ни в жизнь!

— Чья это земля? — спросила она у его затылка. Кажется, такие тропы обычно бывают в заповедниках.

— Моя, — с удивлением услышала она ответ Роба. — Она принадлежала Милли и отошла мне как часть сделки.

— О!

Линдси не знала, что речь шла и о земельном участке. Не то чтобы это смогло повлиять на ее тогдашнее решение, но все же странно было думать о том, что если бы она приняла предложение Милли, то все это — все эти громадные высоченные деревья и земля под ними — принадлежало бы ей. Теперь тропа, по которой они шли, выровнялась и зазмеилась по почти плоской, поросшей мхом земле, заставив Линдси почувствовать себя так, словно она попала в другой мир. Она невольно смотрела по сторонам с изумлением: неожиданное зрелище заставило ее забыть о ноющих ногах. А благодаря более ровной поверхности ей уже не приходилось с таким вниманием выбирать место для следующего шага.

— Она ничего здесь не меняла, если не считать нескольких отметок для троп, — добавил он, поразив Линдси тем, что добровольно поделился какой-то информацией. И ради разнообразия в его тоне не было гнева. — А за годы жизни здесь она проложила эту тропу и еще несколько.

— Удивительно! — Это действительно потрясло Линдси. Тетя Милли была первопроходцем! И при том, насколько ей самой сейчас было трудно идти по этой тропе (и, Боже, они снова начали подниматься, огибая скалистый выступ!), ей трудно было даже представить, каково было впервые прокладывать здесь тропу. Выбирать самый правильней путь… впрочем, любой путь. Сделать так, чтобы тропа куда-то приводила. — Это… впечатляет.

— А она вообще впечатляла, — заявил он, продолжая шагать впереди нее так, словно крутой склон, по которому они сейчас двигались, был просто ровной дорогой. — И она всегда разрешала приезжим использовать эти тропы. Она сама дала им названия и сделала схемы маршрутов, чтобы их можно было раздавать.

Каким бы поразительным все это ни казалось, но, снова очутившись на более ровном участке тропы, Линдси приступила к тому, что ей действительно хотелось выяснить:

— А как вы смогли так хорошо узнать тетю Милли за столь короткое время перед ее смертью?

Поскольку Роб шел все так же впереди нее, было хорошо видно, как он пожал плечами.

— Я приехал сюда прошлой весной — и мне нужна была работа. Она наняла меня помогать ей с каноэ и выполнять кое-какие дела по дому и двору. А потом она рекомендовала меня другим людям, которые хотели что-то строить.

Линдси выслушала его ответ, инстинктивно почувствовав, что за этими словами стоит нечто гораздо более значительное.

— Похоже, вы ей понравились.

Он снова пожал плечами, а потом поднырнул под низко нависшую ветку, коротко посоветовав ей беречь голову. Она послушалась, нырнув следом за ним, стараясь при этом смотреть под ноги и отчаянно надеясь, что не подвернет ногу раньше, чем поход закончится.

— Наверное, вы были с ней вежливее, чем со всеми остальными, — предположила она вслух.

Тут Роб остановился и обернулся к ней. Линдси решила, что это должен был быть злобный взгляд, но сама она восприняла его скорее как страстный и жаркий. Наверное, ее мозгам полезнее, когда он ведет себя по-хамски, раз результатом двух минут вежливого разговора становится такое.

Пытаясь не обращать внимания на колкие мурашки, побежавшие вниз по ее спине, она добавила:

— Вы показались мне человеком, который говорит все напрямую, так что я решила, что вы можете это оценить.

Ради разнообразия она не смогла понять, что выражает его лицо — но, возможно, потому, что вроде как утонула в его глубоких карих глазах. И хотя время от времени они выходили из-под плотного полога ветвей, накрывавшего почти всю тропу, в этот момент они снова оказались под ним, из-за чего у нее возникло ощущение, будто она вроде как… окутана вместе с ним какой-то незримой пеленой. Очень… интимно. Примерно так же, как два дня назад, у нее в номере, когда ее так сильно к нему влекло. И ей пришлось с испугом признать, что ее опять к нему влечет.

Каменистая и пыльная тропа — не самое лучшее место для секса, но, наверное, она могла бы пойти и на это, если бы все пошло к тому.

— Наверное, могу, — ответил он, наконец.

«Заняться сексом?» — потрясенно подумала она, но тут же опомнилась. Нет, они ведь говорили о прямоте — и о том, что он может это оценить.

— У нас просто сразу возник контакт, — добавил он.

Он имел в виду себя и тетю Милли. Потому что они ведь говорили именно об этом. А не о сексе на трассе. Не о любви в пыли. Очень жаль, что ей так сильно хочется его поцеловать.

И тут она придумала, как подавить это в зародыше, как наверняка отогнать на весь день мысли о сексуальном седле. А это важно было сделать, потому что она никак не может заниматься сексом с мужчиной, который относится к ней так дурно, пусть даже в нем в избытке мужские гормоны.

— Расскажите мне еще о том… как сильно во мне разочаровалась тетя Милли?

— Чертовски странная просьба.

— Вы правы. — «Но я не хочу испытывать к вам симпатию и могу быть уверена, что сейчас вы скажете достаточно много ужасных слов, которые меня остановят. И…» — Но по-моему, мне надо это услышать, чтобы… лучше понять, что было у нее в душе. А вдруг… это поможет мне в будущем стать лучше, понимаете?

Роб повернулся и пошел дальше, по особенно крутому участку тропы. Линдси двинулась следом, стараясь не отставать. Она уже решила было, что Роб не собирается выполнять ее просьбу, когда он заговорил:

— Она впервые сказала мне про вас в прошлом июне, сразу после начала сезона проката. Она вас любила и гордилась всем тем, чего вы добились… Наверное, именно тогда она рассказала про то, что вы пишете для газет. Она думала о том, кому завещать свой дом, и решила, что вы будете идеальным вариантом. Она считала, что для вас это станет вторым домом, местом, где вы с мужем сможете отдыхать от большого города.

— Я не замужем, — быстро проговорила она. — И уже больше не помолвлена.

Она ничего не смогла с собой поделать — эти слова сами у нее вырвались.

— О! — отозвался он негромко и приостановился. Обернувшись, он посмотрел на нее. — А я считал, что да. То есть… что вы помолвлены.

Она энергично тряхнула головой:

— Нет, с этим покончено. И, слава Богу.

Их взгляды встретились, и Линдси показалось, что он собирается спросить ее о том, что же случилось, но, к счастью, он снова повернулся и пошел дальше.

— Короче, она написала вам в полной уверенности, что вы примете ее подарок. Потому что ведь это действительно был подарок — а большинство людей подарков не отвергают. Особенно если их делают от всей души.

Ох, Боже!

У Линдси так сжалось сердце, что ей даже трудно стало идти.

— Мне… не хотелось брать что-то, что ей дорого, чтобы потом просто продать.

Он снова бросил на нее быстрый взгляд через плечо.

— Я не просил у вас объяснений. Вы хотите это услышать или нет?

Она сжала губы и коротко кивнула, а потом стала смотреть в спину Роба, шагающего вперед по извилистой тропе.

— Ну, так вот, — проговорил он на ходу, — после этого она много недель ждала, чтобы вы сказали, как вы рады принять ее предложение. Она надеялась, что осенью вы приедете ее навестить, и она сможет все вам показать. А потом пришло ваше письмо с отказом.

Линдси продолжала идти по неровной тропе, механически переставляя ноги, — а что еще ей оставалось делать? Сорваться и зарыдать? Нет уж, только не перед Робом Коултером! Перед ним ей хотелось казаться сильной.

— Значит, — наконец, выдавила она, — Она решила, что я отвратительный человек, и что она глубоко во мне ошибалась?

— Нет, — покачал он головой. — Милли была не такая. Она не судила людей. Ей просто было… больно. Она решила, что вам нет дела до старухи. И она подумала, что, может быть, это значит, что в Лосином Ручье и прокате каноэ нет ничего такого особенного, как она привыкла считать. Это вроде как… заставило ее почувствовать, будто все, что она любила, не имеет значения. Что она сама не имеет значения.

Так. Теперь Линдси стало подташнивать. Она чувствовала себя ослабевшей и несчастной.

Она остановилась — не потому, что приняла такое решение, а потому, что ее ноги отказались двигаться. До того как Роб начал отвечать на ее вопрос, она запыхалась и вспотела, а теперь ей было так тошно, что она просто не могла идти дальше. Они шли вдоль склона, который уходил резко вниз по одну сторону тропы и резко поднимался вверх по другую, и Линдси автоматически вытянула руку, прижав ладонь к большому валуну, выступающему из земляной стены. А потом она привалилась к нему спиной, чтобы не рухнуть прямо на тропу. И почувствовала себя идиоткой. Из-за того, что надела сегодня обувь на каблуке. Из-за того, что пытается купить то, что год назад не хотела получить даже бесплатно. Из-за того, что вообще сюда приехала.

— Что с вами?

На короткое мгновение она даже забыла о присутствии Роба! Но теперь она подняла понуренную от стыда голову — и обнаружила, что он тоже остановился и даже прошел несколько шагов обратно к ней. Внезапно его взгляд стал почти добрым. Добрым и… невероятно влекущим.

— Наверное, мне не следовало это вам говорить, — сказал он. — Но мне казалось, что вы это выдержите.

Она снова на — секунду подняла на него взгляд — и снова устремила его в землю.

— Мне тоже так казалось.

И тут она почувствовала, что к ее пальцам прикасается что-то теплое, и, переведя на них взгляд, увидела, что это Роб осторожно сжимает ее руку.

Несмотря на ужасное расстройство, у нее вверх по руке побежали электрические разряды, которые быстро перешли на ее грудь и начали спускаться ниже… Она прикусила губу и, избегая встречаться с ним взглядом, стала рассматривать их соединенные руки. Кожа у него была чуть смуглее, чем у нее, крупные пальцы — грубее. Ногти были коротко подстрижены и достаточно хорошо ухожены. Ей трудно было поверить, что этот человек — этот мужчина! — хочет ее утешить.

— Послушайте, Эбби, — проговорил он на удивление мягко, — все получилось так, как и должно быть. Милли продала мне дом и прокат, потому что знала, что я их люблю и буду о них заботиться. А именно этого ей и хотелось: чтобы был кто-то, кто разделял бы ее чувства к ее дому и делу, кто бы сохранял все то, что она создала.

У Линдси отчаянно колотилось сердце. Теперь Роб стоял совсем близко от нее: она ощущала запах хорошего мыла, к которому примешивался аромат мужской кожи. Она заглянула ему в глаза — и ей показалось, что ее грудную клетку растягивает, распирает желание. Она снова чувствует сексуальное притяжение. Но теперь появилось и нечто большее. Непонятная, настоятельная потребность добиться его понимания.

— Хотя у вас есть основание думать, что я очень плохой человек, на самом деле это не так, — сказала она ему.

В густой тени сосновых веток он встретился с ней взглядом.

— Послушайте, не мое дело вас судить. И потом… все равно не имеет значения, что я думаю. Это касается только вас с Милли.

Она сглотнула тугой комок, поднявшийся к ее горлу, который вот-вот мог оказаться сильнее ее и прорваться наружу слезами.

— Но Милли здесь больше нет. И мне важно, чтобы вы мне поверили.

Он слабо качнул головой.

— Почему? Почему вам важно, что я думаю?

Отличный вопрос. Только ответа на него у Линдси не было.

— Не знаю. Но теперь вы — это все, что мне от нее осталось, и мне не хочется, чтобы вы меня ненавидели.

Это было для нее невероятно важно, хоть она совершенно не понимала почему — и не была уверена, что ее объяснение звучит хоть сколько-то убедительно. Она только ощущала жгучую потребность расположить его к себе, добиться простой симпатии.

На его лице появилось удивление, но после некоторого молчания он сказал:

— Ладно. Я не испытываю к вам ненависти.

— И не считаете, что я ужасная? — переспросила она тихо, но с надеждой.

Он медлил с ответом, так что она испытала острое желание хорошенько ему врезать.

— Ну?

Он вздохнул:

— Я не очень хорошо вас знаю, но… я не считаю вас ужасной.

— Были причины, почему я прошлым летом так поступила, — не сдавалась Линдси.

— И какие же?

— Мне промыли мозги.

— Это какой-то культ поклонников моды?

В ответ она возмущенно округлила глаза.

— Это долгая история. И не из тех, которыми мне особенно хочется делиться. Но скажем так: я в тот момент плохо соображала. А теперь я все понимаю. И мне очень жаль, что я так бездумно сделала тете Милли больно.

Продолжая смотреть ей прямо в глаза, Роб на этот раз ответил уже мягче:

— Ладно.

И теперь это прозвучало почти искренне.

А потом он резко отпустил ее руку — так, словно взглянул вниз и понял, что держит змею. Он держал ее за руку все это время, и в прохладном утреннем воздухе она моментально ощутила отсутствие его тепла. И сердце у нее тоже похолодело.

— Ну, идемте, — сказал он уже без всякого следа нежности. — Мы ведь почти пришли.

Слава Богу! Линдси сомневалась в том, что ее ног хватит надолго. Или ее самообладания.

— Я готова, — заявила она с решимостью, которой не чувствовала. — Ведите меня.

Еще через несколько минут тропа сделала крутой поворот. Линдси и Роб снова вышли из-под полога леса, и Линдси увидела, что тропа обрывается у деревянных перил, от которых — о Господи! — открывался вид на озеро Спирит с высоты птичьего полета.

Она видела, что их нелегкий путь шел почти все время в гору, но не думала, что они забрались настолько высоко. Озеро оказалось гораздо больше, чем ей представлялось, и в лучах утреннего солнца оно могло соперничать синевой со Средиземным морем. Она знала, что Лосиный Ручей — милое местечко и что озеро считается живописным, но с этого места… Ей невольно подумалось, что таким его должен видеть Бог.

Лодочная станция еле различалась вдали, а за ней располагались гостиница «Гризли» и бар «Ленивый лось». С этой высоты городок казался невероятно маленьким по сравнению с озером, а высокие склоны, поросшие соснами, словно бережно обнимали его.

— Я не предполагала, что увижу такое!

Она ощутила на себе взгляд Роба, но не смогла оторвать глаз от великолепного вида.

— От этой красоты дух захватывает!

— М-м! — отозвался он. — А я не предполагал, что такая девушка, как вы, это заметит.

Это прозвучало даже не высокомерно: просто он сказал то, что думал.

Линдси стремительно к нему повернулась и скрестила руки на груди.

— А может быть, такая девушка, как я, не так проста?

Он покосился на нее, но решил уступить:

— Может быть.

И в его тоне она услышала нечто такое… словно он вроде бы действительно хотел узнать, что в ней есть такого, что заставило ее коленки подогнуться. Особенно если учесть, что из-за нелегкой дороги и бурных эмоций она и без того едва держалась на ногах.

Глядя на его руку, лежавшую на перилах, которые не давали туристам сорваться со склона, Линдси невольно задумалась…

— А кто соорудил эту смотровую площадку? Ведь кто-то должен был доставить сюда все материалы оттуда!

И она кивком указала на знакомое шоссе, шедшее вдоль берега озера.

— Это все устроила Милли, — объяснил он, словно в этом не было ничего особенного.

Линдси почувствовала, что у нее от изумления открылся рот. Оторвав взгляд от созерцания озера, она недоверчиво взглянула на Роба.

А он только пожал плечами и сказал:

— Да уж, она была что-то! — А потом он сам посмотрел на ограждение и коснулся его рукой, словно проверяя на прочность. — Но эти перила установил в прошлом году я, потому что старые сгнили. Милли боялась, что туристы могут опереться на них и проломить.

И теперь Линдси уже не знала, чему изумляться больше — тому, что тетя Милли делала для Лосиного Ручья, или тому, что Роб Коултер делал для тети Милли.

— А почему это место называется «Радужной площадкой»? — спросила она, разглядывая озеро и склоны вокруг него. С приближением дня небо становилось все синее, обещая прекрасную погоду, как и накануне.

— Когда она впервые сюда пришла, — объяснил Роб, — шел дождь. Но когда она здесь оказалась, выглянуло солнце — и огромная яркая радуга протянулась от одного берега озера до другого.

Линдси попыталась себе это представить.

— Ого! Целая дуга? Я ни разу в жизни целой радуги не видела. Только такие, которые доходили до половины и таяли.

— Неужели? — отозвался он.

Чуть смущенно улыбаясь, она признала:

— Вы, наверное, удивитесь, но… я не очень много времени бывала на природе.

Сохраняя полную серьезность, он подтвердил:

— Да, я просто поражен.

Он показал налево, на небольшой земляной островок, ощетинившийся тонкими стволами сосен.

— Туманный остров, — пояснил он. — Почти каждую ночь его закрывает туман или дымка.

— Когда я сюда приехала, все озеро было такое.

Он коротко кивнул.

— Иногда по ночам туман расходится довольно далеко. Но на острове так бывает каждую ночь.

— Откуда это известно? — поинтересовалась она. — Его ведь из города не видно!

— На противоположном склоне прячутся несколько домов, — ответил Роб, указывая на участок, где, казалось, рос сплошной лес. — А иногда — особенно на Хэллоуин, как мне рассказывала Милли, — туда приезжают на лодках, чтобы посидеть у костра и рассказывать истории с привидениями, потому что из-за тумана там становится жутко.

— А это чертовски круто! — выпалила она.

И к ее глубочайшему изумлению, Роб даже засмеялся.

— Да, наверное.

Их взгляды снова встретились, и Линдси сказала:

— Огромное спасибо вам за то, что вы меня сюда привели.

Он молча пожал плечами, не вынимая рук из карманов.

И хотя во время подъема она разогрелась, сейчас, после того, как они постояли здесь несколько минут, она снова начала замерзать. Поэтому она тоже сунула руки в передние карманы джинсов.

— Благодаря этому я действительно почувствовала себя ближе к тете Милли, — тихо призналась она ему.

Он ответил ей так же тихо:

— Вот и хорошо. — А потом почти сразу добавил: — Но я все равно не продам вам прокат.

Она невольно улыбнулась:

— Я вас услышала и поняла.

Она по-прежнему хотела получить прокат — хотела этого все сильнее с каждым часом и с каждым новым свидетельством красоты и привлекательности этих мест, но сегодня ей действительно было достаточно уже того, что она побывала на «Радужной площадке» своей тети.

— Готовы возвращаться? — спросил Роб.

Линдси в последний раз осмотрелась, обведя взглядом всю панораму от Туманного острова до крошечных строений Лосиного Ручья на противоположной стороне озера.

— Да, — сказала она, хотя ей трудно было расставаться с тем ощущением безмятежности, которое она здесь испытала, и с новым, гораздо более глубоким пониманием тети Милли.

* * *

Идти вниз было еще труднее: сильно болели подъемы стоп и все больше жали пальцы мыски сапог.

Из-за усталости и болезненных ощущений она уже почти потеряла способность связно думать.

В таком состоянии она приковыляла к повороту тропы и увидела, что Роб сидит на камне, смотрит в землю и не замечает огромного медведя, который выходит на тропу чуть впереди них. Ого! На этот раз это была не деревянная скульптура.

— М-медведь! — с трудом выдавила она, чувствуя, что ей вот-вот станет дурно.

Роб поднял голову и посмотрел туда, куда Линдси указывала.

И тут медведь тоже перевел взгляд — прямо на них. А потом неспешно двинулся в их сторону. У Линдси кровь застучала в ушах.

— Осторожно отступайте назад по тропе, — велел Роб ровным голосом.

С этими словами он медленно встал с камня.

Линдси попыталась попятиться, как он ей велел, но вместо этого зацепилась каблуками и тяжело плюхнулась на утрамбованную землю, громко охнув от неожиданности.

С земли медведь казался еще громаднее. Она замерла, парализованная страхом, не в состоянии ни встать на ноги, ни даже пошевелиться.

И тут Роб, который тоже пытался осторожно отступить, споткнулся о ее вытянутую ногу и упал рядом с ней, пробормотав при этом:

— Вот дьявол!

Темные глаза медведя, казалось, смотрели прямо в глаза Линдси. Зверь продолжал идти к ним со скоростью, которую можно было бы назвать небольшой — если бы он всего за несколько секунд не оказался в опасной близости от них. При виде того, как медведь все приближается и приближается, Линдси решила, что у нее вот-вот разорвется сердце, и она лихорадочно ухватилась за руку Роба.

— Что ему нужно? — спросила она в панике. Несмотря на стресс, голос Роба был спокойно-насмешливым.

— Я очень похож на эксперта по медвежьей психологии?

— Нет, — ответила она. — Но… я очень боюсь.

Глава 5

Медведь встретился Робу в этих лесах впервые, хоть Милли и говорила ему, что в лесах их много. Он сразу же вспомнил ее наставления: не поворачиваться спиной, а спокойно пятиться назад.

Что он и попытался сделать, но Эбби в своих дурацких сапожках все испортила.

Роб теперь не хотел подниматься с земли, опасаясь, что резкое движение будет воспринято зверем как враждебное. А что еще говорила ему Милли?

— Дай мне твою сумочку, — велел он.

— Мою — что?

— Сумочку, чертову сумочку!

Не дожидаясь, пока Эбби ее отдаст, он вырвал ее у нее из рук. Она была красная.

Он поднял ее перед собой, демонстрируя гризли, и негромко сказал:

— Смотри-ка, приятель!

А потом он несильным движением отбросил ее в кусты и деревья ниже тропы.

Медведь остановился и перевел взгляд на то место, куда упала сумочка.

Затаив дыхание, Роб смотрел, как медведь медленно начал разворачивать свое массивное тело в сторону и пошел вниз. Пройдя необходимые три метра, он понюхал сумочку, а потом один раз тронул ее лапой.

После чего он как будто потерял к ней всякий интерес, побрел вниз мимо деревьев и вскоре скрылся из виду. Какое-то время еще было слышно, как он шуршит ветками кустарника, а потом единственными звуками стало щебетание какой-то пташки.

— Ну вот, он ушел, — сказал Роб, наконец. — Может, теперь ты разожмешь свою смертельную хватку? Ты мне всю кровь перекрыла.

— Ой! — тихо вскрикнула она, выпуская его запястье.

Он не ожидал, что она окажется такой сильной. После ее прикосновения его кожу начало покалывать, но теперь к его кисти снова стала поступать кровь.

— Есть такое правило, — проговорил он. — Если ты пятишься от медведя, а он продолжает на тебя идти, то полагается бросить какой-нибудь яркий предмет, который отвлечет его внимание. И, похоже, это действительно помогает… А сумочку мы сможем вернуть.

С этими словами он начал подниматься с земли, собираясь сойти вниз с тропы и забрать ее красную спасительную сумочку. И совершенно не ожидал, что ее пальцы снова сомкнутся на его запястье, хоть на этот раз и не с такой силой. Ее прикосновение было теплым. И каким-то напряженным.

Он посмотрел на нее — встретился с ее взглядом и прочел в нем искреннюю тревогу.

— Ты уверен, что он ушел? Тебе не опасно туда спускаться?

Дьявол! Почему он так возбудился? Просто из-за того, что он посмотрел ей в глаза? Он постарался свести все к шутке:

— Успокойся. Если он вернется и начнет мной завтракать, ты сможешь спастись бегством.

Ее это нисколько не позабавило.

— Это не смешно!

— Ну-ну! А я удивляюсь, почему ты не болеешь за медведя. В конце концов, если ты от меня избавишься, то заполучишь прокат каноэ!

Ее глаза продолжали блестеть от страха и волнения, и Роб почувствовал прилив желания. Почему она его не возненавидела? Почему она вдруг кажется такой милой и так искренне озабоченной его безопасностью?

Он высвободил руку из ее пальцев.

— Бояться нечего, Эбби, — сказал он совершенно спокойно. — Со мной все будет в порядке.

Он нашел сумочку, лежавшую на подушке из ярко-зеленого мха, и, вернувшись на тропу, обнаружил свою спутницу по-прежнему на земле. Она привалилась спиной к большому корню, протянувшемуся поперек тропы. Он протянул ей сумочку:

— Держи.

— На ней царапина — след когтя! — отметила она.

— Считай боевым ранением.

Она кивнула, продолжая рассматривать сумку. Голос ее по-прежнему звучал как-то отстраненно: она все еще была в шоке.

И он протянул руку, чтобы помочь ей встать.

Секунду она недоуменно смотрела на его руку, а потом потянулась и ухватилась за него своей рукой. Вот черт!

Все эти проклятые держания за ручку сегодня — он впервые за долгое время ощутил тепло человеческого прикосновения, и от этого по его телу разбежались волны жара.

Он потянул ее, чтобы поднять на ноги, но когда она привстала, ее сапожки заскользили, и ей удалось снова повалить их обоих.

— Извини, — сказала она, глядя на него.

— Ничего, — пробормотал он, чувствуя, что не может оторвать взгляд от ее лица.

Щеки у нее ярко розовели — то ли от холода, то ли от испуга. Ее губы были только чуть ярче ее румянца и казались такими нежными, что ему ужасно захотелось провести кончиками пальцев по нижней пухлой губке.

— Послушай, — сказала она тихо. Она была так близко, что он ощутил ее прохладное дыхание. — Спасибо тебе.

Он наклонил голову к плечу и попытался ухмыльнуться, но ухмылка у него получилась не очень убедительная.

— Ты снова благодаришь меня?

Ее глаза тоже опустились к его губам и на секунду там задержались, из-за чего его желание еще усилилось.

— Я бы не пошла по тропе, если бы ты не согласился меня взять. А то, что мы только что пережили, — добавила она еле слышно, — было… просто потрясающе. Правда? — спросила она, как будто ей необходимо было убедиться, что она в этих чувствах не одинока.

И после такого прямого вопроса Роб отговариваться не смог.

— Да, — негромко согласился он. — Правда.

— То есть я, конечно, перепугалась… Но увидеть то, что мы только что видели, встретиться взглядом с таким огромным и прекрасным зверем… — Она замолчала и тряхнула головой. — Я просто улетела.

Он молча кивнул. И налился еще более сильным желанием. Он тоже улетел — но не только от встречи с медведем. Да, Линдси Брукс действительно не так проста, как ему вначале показалось.

Их лица оставались рядом друг с другом, и ему настолько сильно хотелось ее поцеловать, что он едва мог дышать.

Но — вот черт! Ему нельзя. Никак нельзя. Это как диета или курение. Стоит один раз оступиться, и ему будет хотеться еще.

И поскольку он никак не реагировал — просто лежал и смотрел на нее, она начала неожиданно… робеть и нервно затараторила:

— То есть — ого-го! А ты знал, что медведи такие огромные? Я понятия не имела. А ты видел, какие у него лапы? То есть одни только лапы! Размера этак шестидесятого, правда? Конечно, медведи обувь не носят, но ты меня понял.

Роб вздохнул и провел пальцами по волосам.

— У тебя все? — спросил он, когда она, наконец, замолчала.

— Наверное. — Она судорожно сглотнула.

Он решительно поднялся на ноги, надеясь, что не выглядит излишне торопливым, но понимая, что им определенно пора идти.

— Пошли, Эбби, — сказал он.

Он пошел впереди нее, явно желая поскорее закончить поход.

— Эй, погоди! — позвала она. — Вместе безопаснее. Тут ведь медведи водятся.

Через несколько шагов ноги Линдси уже не просто ныли: икры стали пронизывать резкие уколы острой боли. И мгновение нежности между ней и Робом вскоре начало казаться пригрезившимся ей одной — если учесть, что ей пришлось чуть ли не бегом бежать по склону, чтобы от него не отстать. И ей приходилось делать над собой неимоверные усилия, чтобы не вскрикивать при каждом шаге.

Ковыляя за ним, она все никак не могла успокоиться: потрясением было то, что ее чуть не съел медведь, но не меньшим потрясением было и то, что ее чуть было не поцеловал Роб Коултер. Его стремительное отступление — а вернее, вскакивание на ноги — заставило ее прийти к заключению, что на самом деле он все-таки считает ее дурным человеком за то, что она сделала с тетей Милли.

К тому моменту, когда они добрались до начала тропы и вышли из леса на дорогу, огибавшую озеро, Линдси была совершенно убеждена в том, что ее ноги никогда не поправятся. И хотя она, наконец, оказалась на ровной дороге, у нее появились серьезные сомнения в том, что она сумеет пройти остаток пути. Ей казалось, что у нее в сапогах разведен огонь. И она отставала все сильнее.

Наконец Роб остановился и повернулся к ней, скрестив руки на груди:

— В чем проблема, Эбби?

— Никаких проблем! — заверила она его, стараясь не морщиться. — Просто… любуюсь местностью. Разве мы куда-то спешим?

— На самом деле — да. Мне сегодня надо поработать.

— О! Ну, извини. Знаешь что? Иди вперед. Я отсюда и сама нормально дойду. Дорога ведь приведет меня в город, правильно?

— Правильно, — ответил он, но никуда не ушел.

Он просто стоял на месте и смотрел на нее, весь такой бесцеремонный и сельский в своей фланелевой рубашке и стеганом жилете, словно он — руководитель отряда девчонок-скаутов, дожидающийся, чтобы его догнали. Из-за чего идти стало еще труднее, потому что теперь ей к тому же приходилось следить, чтобы не морщиться от боли. До этого мучительные гримасы при каждом шаге немного ей помогали.

— Ну что же ты? — проворчала она. — Иди дальше. Уходи. У меня все в порядке. Спасибо за прогулку, еще увидимся.

Но вместо этого мощный красавец еще немного постоял, наблюдая за ней, а потом заявил:

— Нет, я подожду.

— Зачем?

— Не хочу, чтобы ты стала медвежьим обедом.

— Честно говоря, мне что-то в это не верится.

Он пожал плечами с совершенно серьезным видом, но, к своему величайшему удивлению, она увидела, что глаза его озорно поблескивают.

— И потом ужасно забавно наблюдать, как ты притворяешься, будто тебе не больно идти.

Услышав правду, Линдси поежилась и подняла нос чуть выше, готовясь это отрицать. Но вместо этого с изумлением услышала собственные слова:

— Все не так уж страшно.

Что на самом деле было не меньшей ложью.

— Да ты просто умираешь! — обвиняющим тоном заявил он. И вся ее решимость моментально улетучилась, а физическая и эмоциональная усталость, наконец, победили.

— Ну ладно, прекрасно. Пусть я сейчас уже едва ноги передвигаю. Что из того?

И тут — наконец-то! — Роб Коултер улыбнулся:

— Ничего. Мне просто хотелось, чтобы ты сказала об этом честно и остановила этот спектакль.

«Кто бы говорил про спектакли, приятель! Тебе так сильно хотелось меня поцеловать, что ты даже на вкус это чувствовал.

А потом ты имел нахальство делать вид, что ничего этого не было. Так как насчет этого, а?»

Но этого она говорить вслух не стала. Боль была слишком сильная. Она просто перестала идти и встала как вкопанная на краю асфальта. Потому что у нее выбора не было. Она просто не могла… сделать… больше… ни шага!

— Ну, я остановила спектакль, — сказала она. — И сама я тоже остановилась.

Роб молча смотрел на нее целую минуту, пока она пыталась придумать, что делать. Было слишком холодно для того, чтобы скинуть сапоги, тем более что под ними у нее только тонкие носки. Но, наверное, другого выхода у нее нет. Она уже собралась наклониться, задрать штанину и расстегнуть молнию, как случилось чудо.

Роб подошел к тому месту, где она стояла, повернулся к ней спиной и пригнулся.

— Залезай, — предложил он.

Она была рада, что ему не видно изумления, которое наверняка ясно читалось у нее на лице.

— На закорки?

— А ты можешь предложить что-то получше? — бросил он через плечо.

Она улыбнулась ему и обхватила его за плечи, готовясь к неловкой попытке обхватить его со спины ногами и не веря тому, что этот утренний поход помог ей подобраться ближе к Робу Коултеру столь многочисленными и разнообразными способами. Не то чтобы она уже садилась в сексуальное седло, но она садилась верхом на Роба, что было лучше, чем ничего. И это было шагом в нужном направлении — как с точки зрения возвращения в седло, так и с точки зрения покупки у Роба лодочного проката.

Роб думал, не отнести ли эту женщину на спине до самой гостиницы «Гризли» — просто для того, чтобы от нее отвязаться, но решил, что тогда она слишком легко отделается. Поэтому когда они оказались у дорожки, которая вела к его дому, он повернул направо.

— О! Мы остановимся тут? — спросила она, подняв голову над его левым плечом.

Ее руки были сцеплены у него на груди, а грудь прижималась к его спине, что ощущалось даже сквозь плотную ткань. Он решил, что это еще одна веская причина, чтобы закончить эту поездку на закорках. Она была слишком теплая, слишком женственная, слишком… вообще вся слишком, если принять во внимание невольное влечение, которое у него к ней возникло. И если подумать о том, что за время их прогулки она стала казаться ему симпатичной, и он едва удержался, чтобы не поцеловать ее, когда они лежали вместе на земле… Да, самое время прекратить физический контакт.

— Ты тяжелая, — соврал он и в следующую секунду сгрузил ее на качели на крыльце.

— Уй! — охнула она, шумно рухнув на качели.

— Перестань ныть, — негромко проворчал он, поворачиваясь к ней лицом. — Тебе здорово повезло, что я решил тебя понести.

Только, похоже, поворачиваться к ней лицом было неразумно. Ему удалось почти не смотреть на нее во время прогулки, и теперь это заставило его вспомнить, почему именно ему хочется ее поцеловать. Хочешь не хочешь, а надо признать, что она красивая. И привлекательная. И джинсы демонстрируют ее длинные стройные ноги. И хотя ее приталенное пальтишко только намекает на то, что находится под ним, он до сих пор почти ощущает пышную грудь, которая только что прижималась к его спине — как и то, как она забросила ноги ему на бедра, чтобы обхватить его сзади. Пока они шли, он держал ее за ноги выше колен — иначе нельзя было, — и, несмотря на усталость от перехода и от того, что он нес свою спутницу последние полкилометра, он снова стал наливаться желанием.

В этот момент он заметил, что рассматривает ее фигуру довольно откровенно, и поспешно поднял взгляд к ее глазам.

Дьявол! Теплая страсть, которую Роб там увидел, сказала ему, что она это заметила. Так что он был только рад, когда она с усилием сменила это выражение на нечто более веселое и непринужденное и спросила:

— И что теперь?

Она сказала это так, словно они договорились, что проведут весь день вместе, чего он определенно ей не обещал. Пусть радуется уже тому, что добилась прогулки.

— Теперь ты уходишь, а я иду работать.

— Карла из «Ленивого лося» сказала, что ты занимаешься строительством. А что ты строишь?

Вопреки своим благим намерениям Роб начал рассказывать ей о своих планах на этот день, которые заключались в работе у Стива Фишера. Она обладала явным талантом заставлять человека разговаривать независимо от того, хочется ему этого или нет.

— Хотя, — объявила она, когда он замолчал, — когда я спрашивала «что теперь?», то не имела в виду прямо сейчас. Я имела в виду, что мы еще можем сделать, чтобы я хоть немного могла почувствовать себя на месте тети Милли?

Роб сумел только со вздохом поинтересоваться:

— Ты серьезно?

Она моргнула, словно такая реакция ее ошеломила.

— Совершенно серьезно.

Он опустил голову, скрестил руки на груди и ответил ей со всей прямотой:

— Ты хотела пойти по горам — и мы пошли по горам. Я думал, что теперь буду свободен.

Но, похоже, Эбби его откровенность нисколько не смутила.

— Поход был чудесный! — сказала она. — Но тетя Милли жила здесь полной жизнью — жизнью, которую ты вроде как… в чем-то взял себе. И если я хочу узнать о ней еще что-то (а я хочу), то обращаться мне надо к тебе.

— Как же мне повезло! — суховато отозвался он. Конечно, он прекрасно понимал, что может ей отказать — точно так же, как отверг ее идиотское предложение о покупке проката. Но она сказала правду: он действительно в чем-то взял жизнь Милли себе. Она доверила ему свой образ жизни.

И как еще верно сказала Эбби, Милли хотела бы, чтобы он выполнил просьбу Эбби. Если он наотрез ей откажет, то словно бы предаст память Милли. И пусть он способен быть довольно суровым, но предавать Милли… Этого он не сделает никогда.

— Ну, так как? — сказала она, закидывая ногу на ногу, — Что у нас дальше в программе?

Роб прикинул имеющиеся варианты и нашел такой, который показался ему неплохой идеей. Потому что, возможно, он поможет Эбби избавиться от желания и дальше находиться на месте Милли.

— Можешь помочь мне открыть прокат на сезон. А это работа. Тяжелый труд. Как по-твоему, ты это выдержишь?

К его изумлению, на ее лице заиграла искренняя (и очень милая) улыбка.

— Конечно! Я готова на все.

На все, да? Вопреки его решимости ее страстное заявление довершило процесс его возбуждения. Он игнорировал это — насколько мужчина вообще способен игнорировать мощную эрекцию — и попытался сосредоточиться на деле. Конечно, сейчас она полна энтузиазма, но они еще посмотрят, какое у нее будет настроение, после того как ей придется хорошенько поработать.

— Приходи к прокату завтра после ленча, примерно в час, — распорядился он. — И на этот раз надень спортивные тапочки — если у тебя такие вообще имеются.

К его удивлению, она, наконец, смутилась из-за ситуации с ее обувью.

— Имеются, но я их не захватила.

— Зайди в универмаг, он почти сразу за «Лосиным рынком». Там есть всего понемногу, так что, наверняка, найдется обувь и для тебя.

Вид у нее был озадаченный. Роб догадался, что мисс Модная Картинка наверняка мысленно содрогается при мысли о том, чтобы купить обувь в универмаге, но надо отдать ей должное: она промолчала. Только бросила взгляд на свои остроносые сапоги и сказала:

— Жалко, что до него так далеко.

— Не волнуйся, — сказал он, решив сжалиться над ней еще раз — и в последний раз на сегодня. — Жди меня здесь.

Зайдя в дом, он почесал Кингу ухо, а спустя минуту вышел снова с парой старых красных баскетбольных ботинок, извлеченных из глубины шкафа. Он бросил их на крыльцо рядом с ее ногами:

— Можешь надеть это.

— Спасибо, — тихо откликнулась она, но Роб решил, что на лице у нее особой благодарности не читалось. Скорее, там был написан ужас.

Тем не менее, она спокойно расстегнула молнии на своих сапогах и у него на глазах высвободила из них свои ноги. Под сапогами на ней оказались тонкие нейлоновые носочки, что заставило его подумать: «Теперь понятно, почему у нее так адски болели ноги». А еще он невольно подумал, что у нее славные ножки — особенно когда она наклонилась, чтобы помассировать их. Ему даже вроде как захотелось самому взяться за это дело: сесть рядом с ней на качели, поднять ее ноги себе на колени и разминать их пальцами. И…

«Прекрати! Ты ведешь себя как шестнадцатилетний юнец!» И он перестал на нее смотреть, а вместо этого перевел взгляд на озеро, понимая, что для его глаз это зрелище будет гораздо безопаснее.

Глава 6

Быстро перекусив в «Прибрежном кафе», где ей представилась возможность рассказать Мэри Бет, Элеонор и еще одной симпатичной немолодой женщине по имени миссис Биксби о встрече с медведем (включая демонстрацию сумочки со следами его когтей), Линдси удалилась к себе в номер, чтобы прийти в себя после дня, который выдался на редкость бурным.

Однако она скоро убедилась в том, что слишком возбуждена, чтобы задремать. Поэтому она позвонила матери и рассказала ей о походе и медведе и призналась в том, что ей придется приложить немало усилий к тому, чтобы убедить Роба Коултера продать ей прокат. А потом она снова оказалась за столиком и точно так же открыла окно, позволяя аромату гиацинтов заполнить комнату благоуханием… и села за свой ноутбук.

Что неизбежно привело Линдси к ее блогу.

Она обнаружила там несколько новых ободряющих комментариев: еще некоторые из ее читателей умоляли ее вернуться. Постоянные читатели Вильгельм Телль и Крис Мари заявили ей, что Гаррет — идиот, раз от нее отказался, и так получилось, что это придало ей мужества написать новый пост.


«Дорогие влюбленные!

Простите меня за то, что меня так долго не было, но порой жизнь отправляет в вашу сторону хитро закрученный мяч, и скажу вам честно: когда жизнь в меня им стрельнула, я не успела вовремя уклониться. Короче говоря, если вы еще об этом не знаете — моя помолвка внезапно пришла к концу. Вот-вот: никаких сказочных туфелек, которые можно перекрашивать, никакого букета из миниатюрных тюльпанов, никакого свадебного шоколадного торта…»


Тут она прервалась и поняла, что ей необходимо отойти от своего обычного жизнерадостного образа из «Писем влюбленных» и стать настоящей, во всем настоящей. Другого пути нет.


«Но не думайте, пожалуйста, что я шучу над этой потерей! Конечно же, разорванная помолвка — это не просто туфли и торт. Я оказалась в неприятной ситуации: обнаружила, что мужчина, за которого я хотела выйти замуж, на самом деле меня не любил, а это разбило мне сердце и заставило почувствовать себя, как будто… ну, обманщицей в том, что касается советов. Вот почему я в последнее время не вела блог и почему в ваших газетах появляются повторные публикации старых колонок.

Но вчера я, наконец, набралась смелости вернуться в Интернет — и постарайтесь представить себе, как же меня тронула ваша поразительная поддержка. Вы проявили просто потрясающее понимание, и это невыразимо согрело мне сердце. И потому я снова вступаю в блогерские воды, проверяя, что из этого получится. Я думаю, что кто-то из вас может теперь отказаться следовать моим советам, касающимся вашей личной жизни, но пока мне достаточно просто знать, что у меня так много друзей.

Что до того, как я прихожу в себя после этого финта судьбы… Ну, я обратилась за поддержкой к родным, что для меня пока свелось к тому, чтобы узнать свои корни и сделать шаг назад, к более простой жизни. Вы все удивитесь, услышав, что сейчас я нахожусь в маленьком городке в штате Монтана и что этим утром я даже пошла в пеший поход! Да-да: Линдси Брукс в необжитых землях!

Я даже встретилась с большим медведем гризли, но мой спутник, который больше знает о таких делах, спас положение, отбросив с тропы мою любимую красную сумочку от Фенди, чтобы отвлечь внимание огромного зверя. Теперь мою сумочку украшает „шрам“, который демонстрирует ее роль в спасении положения: наш медведь на самом деле оставил на ней след когтей! Так что это доказывает: и в более простой жизни может произойти масса захватывающих событий, правда?

Завтра я познакомлюсь с радостями катания на каноэ и даже купила ради такого случая тенниски (правда, ребята, теперь Линдси Брукс стала обладательницей пары кедов!). Я расскажу вам, как все пройдет. Ободряет уже то, что медведи по воде не ходят.

Да, Все еще Одинокая из Саванны, если ты это читаешь, то, пожалуйста, дай мне знать, как у тебя дела. Я вспоминала тебя и гадала, как складываются твои с парнем отношения, и надеялась, что не направила тебя по ложному пути.

До завтра, влюбленные! Еще раз спасибо вам за то, что вы понимаете, что у всех есть недостатки и что хотя любовь полна чудес и красоты, она может также — как показывает опыт многих людей — стать и полем битвы. Сейчас я залечиваю раны, но знайте: я по-прежнему всем сердцем верю в любовь. Она где-то рядом и просто ждет, чтобы все мы ее нашли».


Затаив дыхание, Линдси нажала кнопку «Отправить» и стала смотреть, как написанный пост возникает в ее электронном дневнике. К лучшему или к худшему, но блог «Письма влюбленных» снова начал действовать.


Солнце стояло высоко и ярко светило, и, судя по показаниям старомодного градусника, прикрученного к наружной стене сарая для лодок, температура уже дошла до восемнадцати градусов. Роб скинул фланелевую рубашку, оставшись в вылинявшей синей футболке, которую поддел вниз, но перед тем как приняться за работу, постоял минуту на краю причала, глядя на спокойную воду озера. Отчасти он радовался приближению летних уик-эндов, когда озеро будет усеяно разноцветными каноэ, и люди будут жизнерадостно сновать во все стороны. Но еще больше озеро нравилось ему таким, каким было сейчас: тихим, безмятежным и, наверное, мало чем отличающимся от того, каким оно было сто лет назад… или даже пятьсот лет назад…

Он не знал, сколько лет простояли здесь желтые сосны, но он всегда ощущал в лесу нечто первозданное, сильное своей огромностью. Он никогда не ощущал жизнь так полно, как в те моменты, когда поднимался по одной из этих троп, со всех сторон окруженный деревьями. Это была жизнь настолько мирная, безмолвная и всеобъемлющая, что вскоре после приезда сюда он уже точно знал, что ему не найти лучшего места для того, чтобы вести то спокойное существование, к которому он стремился.

Накануне он представил Стэнли Боббинсу смету, а после этого хорошо поработал над пристройкой для Стива Фишера, так что теперь был не прочь сделать передышку на вторую половину дня пятницы, чтобы начать подготовку лодочного проката. В основном она будет состоять из уборки и проверки прочности и надежности причала и всех каноэ.

Конечно, у него будет помощь… или помеха. Это еще предстояло проверить.

Но гораздо более актуальным вопросом было то, как это вообще могло получиться. Как этой девице удалось проникнуть в его жизнь? Когда он представлял себе приход весны и подготовку лодочного проката к работе, он определенно не думал, что его «помощницей» станет жеманная девица, которая в жизни не носила удобную обувь и которую он почему-то желает.

Ну, после сегодняшнего дня с этим будет покончено. Она слишком соблазнительная. А порой — слишком настырная.

Он со вздохом скрестил руки на груди. Ладно, будем говорить правду: на самом деле она не такая плохая, как он думал раньше, но все же… Ему нельзя поддаваться желанию, а это будет гораздо проще делать, если вокруг него не станет вертеться хорошенькая и привлекательная женщина.

Переведя взгляд на ближайшее каноэ, лежащее на причале кверху дном, он наклонился, чтобы рассмотреть царапину на стекловолоконном корпусе. Всю зиму каноэ были сложены в сарае для лодок — он вытащил их оттуда только на прошлой неделе, — но он все равно собирался проверить их плавучесть и убедиться, что ни одно не получило повреждений или износа, которых он не заметил. Однако перед этим ему нужно было все их тщательно отмыть, снаружи и изнутри, — и вот тут-то и должна была вступить в дело Эбби.

Роб прошел в сарай, к шкафчику, в котором Милли хранила все необходимое, и вытащил пару двадцатилитровых ведер, мочалки и бутылку с жидкостью для мытья посуды. И он как раз вышел обратно на солнце… когда увидел направлявшуюся в его сторонуЭбби.

Проклятие! На ней была коротенькая юбочка, которая идеально демонстрировала ему ее невероятно длинные и стройные ноги, и тесная футболка, обтягивавшая ее грудь так, что у него моментально возникла эрекция. А на ногах у нее были симпатичные и удобные теннисные тапочки, благодаря которым она почему-то выглядела просто очаровательной.

Она как раз перешла через дорогу от гостиницы «Гризли» и теперь шла вдоль берега в сторону причала. Она приветственно помахала ему и широко улыбнулась… и Роб смог только ошеломленно поднять руку в ответ. Эта идея о совместной работе оказалась крайне неудачной, и он теперь мог только удивляться тому, что сам это предложил.

Пока она шла к нему, Роб заставил себя смотреть лишь на ее лицо, не позволяя своему взгляду опуститься ниже. Вот только ее глаза вроде как сверкали на солнце, и он видел ее лицо гораздо лучше, чем раньше, потому что она стянула свои длинные каштановые волосы в конский хвост. От одного вида того, как она идет к нему, у него стиснуло грудь — и он встревожено подумал о том, не может ли она прочитать по его лицу его реакцию.

— Ты принесла обратно мои ботинки? — спросил он, когда она вышла на причал.

Она приподняла пластиковый пакет с торговым знаком универмага.

— Конечно. А что? Сегодня начинаются занятия в школе для клоунов?

Он с трудом сдержал улыбку. Принял пакет и ответил:

— Они только на тебе выглядят клоунскими. На мне они совершенно нормально смотрятся.

Она пожала плечами:

— Если считать, что красные ботинки на мужчине — это нормально.

На этот раз он все-таки улыбнулся, несмотря на все свои усилия.

— После тех вещей, которые я видел на тебе, не тебе бы говорить.

Она уперла руки в бока.

— Имей в виду, что в Чикаго я на острие моды. И кстати, об этом, — она оглядела себя, — это нормально для того, что мы будем делать?

У Роба заныло сердце — потому что, конечно же, его глаза последовали за ее взглядом. Вниз по облегающей футболочке и крошечной юбочке.

— Обувь хорошая, — пробормотал он. — А вот юбка может оказаться слишком короткой.

Не успели эти слова сорваться с его губ, как он уже готов был дать самому себе оплеуху.

— Не беспокойся, — разуверила она Роба, и в следующую секунду потрясла его тем, что повернулась и задрала подол своей юбочки — чтобы продемонстрировать оказавшиеся под ней шорты.

Однако вид ее шорт нисколько не умерил его беспокойства, а лишь еще больше возбудил его. Что за черт! Ведь на секунду ему показалось, что она собирается перед ним заголиться, и хотя это оказалось не так, чертовы шорты все равно обтягивали ее попку слишком туго и заставляли его слишком много думать о ее теле.

— Видишь? — заявила она. — Там шорты. Так что я одета практично, верно?

Вот черт!

Приходилось только радоваться, что прокат ее, похоже, интересовал больше, чем он сам. Стоя на месте, она осмотрелась.

— Так вот она, знаменитая лодочная станция, — проговорила она с удовольствием, но в тоже время немного грустно.

Он решил не замечать грусти: они уже об этом говорили. Сейчас его задача настолько загрузить ее работой, чтобы она решила, что с нее хватит.

— Заходи внутрь, — пригласил он и первым прошел через старую, деревянную дверь, которую он прошлой осенью по просьбе Милли выкрасил в красный цвет.

Внутри все было довольно скромно: письменный стол, несколько стеллажей, табурет у окошка, где расплачивались клиенты. Открыв другую дверь, они попали на крытую часть причала, где над единственным местом для швартовки была подвешена моторная лодка для рыбалки, а на пустом складе еще недавно находилась пара каноэ, нуждавшихся в ремонте.

— Ого! — сказала она, разглядывая старинные некрашеные деревянные балки. — Деревенский стиль? Круто!

Наверное, в Чикаго таких заведений не было. Поддавшись порыву, он указал ей на пустое птичье гнездо в углу:

— Видишь? Прошлым летом у нас был домашний крапивничек с детишками. Милли вся издергалась: боялась, что из-за вибрации гнездо упадет.

Эбби посмотрела на него:

— Но все птички выжили?

Он кивнул, но подумал: «С каких это пор я сам начинаю разговор и добровольно что-то говорю этой особе, от которой хочу избавиться?» А потом с огромным трудом оторвал от нее взгляд, потому что на нее уж очень приятно было смотреть, особенно в неярком свете крытого причала.

— Она тоже была у Милли? — спросила она, указывая на небольшую лодку.

— Нет, — ответил Роб. — Это имущество властей, на случай чрезвычайных ситуаций на озере. А так моторкам там плавать не разрешено.

Она энергично кивнула в знак понимания и тут же задала новый вопрос:

— А их бывает много? Чрезвычайных ситуаций?

Он покачал головой.

— Милли рассказывала, что подросток выпал из каноэ пятнадцать лет назад, и его пришлось спасать. А вообще полицейская лодка — это просто мера предосторожности.

На какое-то мгновение воцарилось молчание.

— Ну, пора браться за работу! — объявил он.

— Есть, капитан! — откликнулась она, выпрямляясь и отдавая ему честь.

Он в притворном раздражении проворчал:

— Пошли уж, комик!

После этого Роб просветил свою помощницу насчет того, как надо правильно мыть каноэ, а потом из уличного крана наполнил водой ведра, которые приготовил заранее. Он поручил Эбби мыть корпус снаружи, а когда она заканчивала очередное каноэ, он его переворачивал и отмывал изнутри.

Работа была не слишком изнурительной, но и легкой ее назвать было нельзя, если учесть количество каноэ: около двадцати пяти. Он все ждал, когда она начнет ныть, но, точно также как накануне на прогулке, она этого не делала. И к его немалому удивлению, мытье каноэ давалось ей легче, чем пеший туризм. В основном он был сосредоточен на своей работе, но время от времени поглядывал в ее сторону. Тонкие прядки волос выбились у нее из хвоста и завитками падали ей на лицо, но она только сдувала их со лба или заправляла за уши. Вода иногда выплескивалась на ее юбку-шорты, и он заметил несколько полосок грязи на одной стройной ножке, но она все равно не ворчала, не скулила и не выглядела несчастной, хотя иногда казалась немного усталой.

Вот черт! Ей удалось даже внушить ему восхищение. Робу не хотелось в этом себе признаваться, но это было так.

— До чего прекрасный день! — неожиданно сказала она, опускаясь на колени на дощатый настил и окуная желтую губку в ведро, а потом ее выжимая. — По утрам могло бы быть и потеплее, да и ночью тоже, но дни здесь просто чудесные.

— Не беспокойся, по утрам и ночью скоро станет теплее. — Конечно, едва он успел это сказать, как сразу же понял, что это прозвучало так, будто он думает, что она этого времени здесь дождется. — Но, наверное, ты уже на днях уедешь в Чикаго?

Она прервала работу и посмотрела на него. Ее лицо выражало доброжелательность — и любопытство.

— Тебе почему-то хочется от меня избавиться, Роб Коултер?

«Да, потому что при каждой нашей встрече мне хочется сорвать с тебя всю одежду». Его бесшабашному «я» вдруг захотелось сказать эти слова вслух — просто чтобы посмотреть, как она на это будет реагировать.

Но он был достаточно сильным, чтобы справиться с подобным импульсом. Он способен ей противостоять! Прошлый год прошел достаточно хорошо, но сейчас это его решение о воздержании получает первую серьезную проверку — и ему надо ее пройти.

Он попытался изобразить легкую улыбку.

— Я просто… не очень общительный человек. Мне нравится быть одному.

— Мне говорили.

От неожиданности он моргнул и переспросил:

— Говорили? Когда?

— Когда я только приехала в город и начала спрашивать, кому принадлежит прокат.

Он молча кивнул. Он не вполне осознавал, что заработал себе репутацию отшельника, но его это устраивало. Пусть ему не слишком нравится, когда о нем вообще говорят, но, наверное, в городке вроде Лосиного Ручья этого избежать невозможно.

— В общем, извини, что я порчу тебе имидж, — сказала Линдси, но поскольку она продолжала улыбаться, то у Роба не создалось впечатления, будто она действительно о чем-то сожалеет. И — вот черт! — может быть (по крайней мере, в эту минуту), он сам, честно говоря, об этом не слишком жалел. Дьявольщина! — Короче, — добавила она, плеснув мыльной водой на корпус ярко-желтого каноэ, — я не занималась такой работой с самого детства.

— А какой работой ты тогда занималась? — импульсивно спросил он.

— Ну, знаешь… просто мыла машины на улице и все такое. — Она подняла лицо к солнцу. — Но теперь я вспоминаю эту работу, как довольно приятную, если ее делаешь в отличную погоду. Правда ведь?

И он снова невольно улыбнулся и даже ответил:

— Правда.

Она даже не догадывалась, насколько он разделяет это чувство. Роб любил практически любую работу, которую приходилось выполнять на свежем воздухе.

Пока он рос, это было не так: тогда он проводил на улице много времени, потому что дома находиться было неприятно. Но теперь все было иначе. Человек не догадывается, насколько будет скучать без природы, свежего воздуха, солнечного света, пока он без них не окажется… И теперь он всего этого просто жаждал. Даже зимой он часто выходил из дома просто для того, чтобы ощутить лицом холодный воздух. Просто чтобы увидеть небо. И он невольно проникся к Эбби симпатией из-за того, что увидел ее способность радоваться хорошему дню.

В этот момент он услышал какой-то скребущий звук и, подняв голову, увидел, что Эбби взялась сама переворачивать каноэ, которое только что закончила мыть. До сих пор эту операцию выполнял он. Каноэ оказалось для нее слишком тяжелым, и она потеряла над ним управление, так что лодка должна была вот-вот упасть в воду дном вверх.

Он стремительно поднялся и бросился ей на помощь, встав позади нее, чтобы схватить конец каноэ, который грозил вырваться у нее из рук. Из-за этого движения они оказались рядом — так близко, что он ощутил ее тело. Его джинсы только соприкоснулись с ее попкой, а потом его рука — с ее плечом, но все равно от этого контакта по его телу прошла волна жара, так что ему трудно стало думать про каноэ.

Несколько секунд они стояли, застыв на месте. Роб думал только о том, как сжимается его грудь и как разгорается желание. Страсть растекалась по его телу медленным огнем. О, черт!

Наконец, ему удалось затащить лодку обратно на причал и разорвать контакт с Эбби. Слава Богу.

— Тяжелее, чем я думала, — тихо сказала она.

И на секунду он усомнился, имеет ли она в виду каноэ или еще что-то — например, притяжение, которое возникало между ними. А он был совершенно уверен в том, что не он один это чувствует. В результате все это было еще опаснее.

А потом их взгляды снова встретились — и их лица оказались в опасной близости друг к другу, а когда его взгляд переместился на ее губы, которые так и манили их поцеловать, на нее снова напала болтливость, как вчера на тропе.

— Правда, кто бы мог подумать, что каноэ такое тяжелое? Они ведь плавают на воде! Но с другой стороны, корабли ведь тоже плавают, да? Как это получается, а? То есть, как можно заставить что-то настолько большое не тонуть? Просто с ума сойти, правда?

Роб только вздохнул.

— Всё? — спросил он, когда она замолчала.

— Почти. — Но, судя по голосу, она по-прежнему нервничала. — Извини, что чуть не уронила каноэ.

Линдси перевела взгляд на лодку.

— Ничего, — откликнулся он, заставив себя тоже смотреть на лодку. — Просто дальше предоставь мне переворачивать каноэ.

— А как это делала Милли? — спросила она, и он почувствовал, насколько этот вопрос ее потряс. — Как она справлялась с каноэ все те годы, пока ты не появился, чтобы ей помогать?

То, что она начинала болтать всякий раз, как у него возникало сильное желание ее поцеловать, определенно помогало ему этого не делать… но одновременно это как-то очень неловко подчеркивало ситуацию. Однако, поскольку разговор о Милли казался самым безопасным, Роб осторожно позволил себе снова встретиться с девушкой взглядом.

— Последние лет десять она нанимала себе в помощь старших школьников, а до этого все делала сама. Она была женщина сильная и находилась в хорошей форме.

— Это все благодаря походам, — откликнулась Линдси.

Он кивнул.

— И она убирала двор и даже здесь делала весь ремонт. Если на причале нужно было заменить доску, она это делала сама.

— Ты так много о ней знаешь! — заметила Линдси, и в ее голосе снова зазвучала грусть.

Это заставило его заметить, что он снова слишком много говорит. Так что теперь он молча пожал плечами.

— Ты действительно очень с ней сблизился, правда? — спросила она, пытливо наклоняя голову.

Для Роба этот вопрос стал похож на удар под дых, потому что это была правда. Это было так — и это его изменило и хотя бы отчасти вернуло ему веру в жизнь.

— Да, — подтвердил он тише, чем собирался. — Мы были близки.

— А как это получилось? Я хочу сказать — она ведь все эти годы жила в этом городе среди людей, которые явно ее любили и уважали. Тогда почему же под конец жизни ты стал к ней ближе всех, хотя знал ее так недолго?

Роб не знал, что ей ответить, потому что и сам этого толком не понимал.

— Мы с Милли просто сразу нашли общий язык. Она… увидела во мне что-то, чего не видит большинство людей, и мы… в эти месяцы многим делились. А когда она заболела, я за ней ухаживал. Я был с ней, когда она умерла.

Он перешел на слишком серьезные темы. Полная тишина солнечного дня, казалось, только усиливала те чувства, которые в нем бушевали. Он не собирался рассказывать ей о смерти Милли — но это получилось само.

Подняв взгляд, он заметил, что она судорожно сглотнула, а ее глаза стали мрачными и подернулись слезами.

— Как это было? — спросила она глухо.

— Тяжело, — единственное, что смог сказать Роб, всей душой сожалея о том, что заговорил об этом.

— Мне… мне стыдно признаться, но я даже не знала, что она болеет… пока она не умерла. Нам только сообщили, что ее не стало.

— Это был рак, — сказал он, — но не надо об этом распространяться. Милли не хотела, чтобы люди об этом знали. Ей не хотелось, чтобы ее жалели.

Линдси могла только потрясенно моргать.

— Господи!

Теперь, когда Милли не стало, и, учитывая, что Эбби ей родня, он решил, что об этом можно рассказать.

— Ей поставили диагноз через несколько недель после того, как мы познакомились. Болезнь уже перешла с ее печени на множество других мест. Она не захотела лечиться: сказала, что хорошо жила и предпочтет и дальше жить так же — сколько получится, — а не делать химиотерапию. Тем более, что шансов было мало. Так что она продолжала жить по-прежнему, пока ей не стало плохо — примерно за месяц до ее смерти.

— А ты был рядом с ней. Ты о ней заботился.

Она говорила еле слышно — и почему-то Роб перенесся обратно к событиям прошедшей зимы. В чем-то они казались очень далекими, а в чем-то — словно случились вчера.

Он кивнул:

— Это самое малое, что я мог сделать.

Он смотрел, как она резко втягивает в себя воздух, а потом протяжно его выдыхает. Ее глаза вдруг стали очень усталыми и печальными.

— Получается, что когда она мне писала, когда предлагала этот подарок… уже знала, что умирает.

Он молча кивнул.

Она вдруг пошатнулась, пробормотала: «Мне надо сесть» — и плюхнулась на одно из перевернутых каноэ, которое только что вымыла, не обращая внимания на то, что оно еще не высохло. Безнадежно вздохнув, она согнулась и прижалась лбом к ладоням.

Всего пару дней назад Роб нисколько ее не пожалел бы, но теперь… теперь ему было не все равно.

— Послушай, — сказал он, — все так, как я говорил. Все сложилось как надо. Когда она умирала, то уже знала, что все попало в правильные руки — в мои руки. Она не испытывала ни сомнений, ни сожалений.

Линдси подняла голову, но ее взгляд оставался безнадежным.

— Но я отказала умирающей в ее последней просьбе. До этой минуты я думала, что она просто строила планы на какой-то неопределенный момент, когда уйдет. Если бы я знала, что она больна…

Роб не удержался и спросил:

— То что? Что бы ты сделала? Ты бы согласилась принять ее подарок?

— Если честно? Не знаю. — Она покачала головой. — Но что-то я точно сделала бы по-другому. По крайней мере, приехала бы сюда погостить. Попрощалась бы. Как-то ей помогла бы.

— Именно этого она и не хотела. Жалости. Ей хотелось, чтобы все шло как обычно, чтобы ее болезнь никому не мешала.

Линдси прикусила губу. Она была такая грустная и красивая, что он чуть было — чуть было! — не наклонился к ней поближе, не взял ее за руку.

Но Роб все же сумел отгородиться от ее эмоций. Он остался на месте, и даже вернулся к работе, потянувшись за губкой, которую бросил в ведро несколько минут назад.

— Она меня возненавидела? — спросила Линдси.

Он позволил себе только мимолетный взгляд в ее сторону.

— Нет. И мы уже об этом говорили. Она сказала, что ты молодая и что у тебя своя, очень занятая жизнь в совершенно другом мире. Милли была огорчена и расстроена — но тебя она не возненавидела.

— Ты веришь в прощение? — спросила Линдси.

— По-моему, люди говорят о прощении гораздо больше, чем на самом деле прощают.

Не поднимая головы, он краем глаза увидел, что она снова возвращается к работе, опускаясь на колени рядом со следующим каноэ и обдавая его корпус мыльной водой.

— Потщательней займись кормой. Там по краям много грязи.

Она подняла голову и недоуменно спросила:

— Кормой?

Он молча указал на конец лодки и снова вернулся к работе.

Минут двадцать спустя Роб уже был близок к тому, чтобы почувствовать умиротворение — впервые с той минуты, как сегодня сюда явилась его «помощница». Сначала было желание, потом — эмоциональный разговор о смерти Милли… Но теперь он смог от всего этого отключиться. Вокруг стояла тишина — только какая-то певчая птаха щебетала где-то в соснах. Солнце снова вышло из-за облаков, а он усердно трудился, ощущая, как его усилия растягивают мышцы спины и рук. Ощущения, которые вызывал физический труд, почему-то всегда помогали ему почувствовать себя живым, полным жизни.

И тут она сказала:

— Ты покажешь мне какие-то ее вещи? Может, альбомы с фотографиями? Книги? Старые пластинки?

Роб только вздохнул — и не стал прятать своего недовольства.

— Понимаю! — откликнулась она. — Ты у нас мистер Оставьте-меня-в-покое, а я — сплошное Пожалуйста-покажите-мне-жизнь-тети-Милли. Но я приехала в такую даль — и мне просто нужно что-то еще. Может, я бы пришла сегодня вечером к тебе, чтобы ты показал мне кое-что из ее вещей. Судя по тому, что мне говорили про Милли, я готова поверить, что у нее чудесные фотоальбомы. Ну как? Сделаешь мне такую уступку?

— По-моему, я сделал тебе уже несколько.

— Эта — последняя, Роб. А потом я оставлю тебя в покое. Даю слово. Договорились?

Роб подвигал нижней челюстью, обдумывая ее слова. Наконец, неохотно выдавил:

— Ладно.

Линдси, которую от него отделяли два каноэ, тут же преисполнилась радости.

— Отлично! — воскликнула она, а потом, наклонив голову к плечу, осведомилась: — А здесь можно добыть пиццу?

— А что?

— Я подумала, что мы могли бы сделать это за пиццей. Я угощаю.

Он не мог поспорить, что это весьма пристойная идея. Любой лишний отвлекающий фактор будет кстати — и пицца в этом качестве вполне годится.

— «Пиццы Боба» за универмагом. Это единственная пиццерия в Лосином Ручье.


«Милая Джина!

Сейчас лето, и я сегодня выводил моего пса в парк. Я стараюсь бывать на улице почти в любой день, но сегодня — другое дело. Ослепительное горячее солнце и ярко-голубое небо сопровождались легким ветерком, и почему-то это заставило меня гадать, что делаешь в эту летнюю субботу ты. Наверное, это может быть что угодно, но мне представилось, что ты поехала на пикник и, может, бросаешь летающую тарелку или запускаешь воздушного змея. Ты с друзьями? Или, может, с парнем? Эта мысль меня беспокоит, но это ничего: я хочу, чтобы тебе жилось хорошо.

Я мало что знаю о том, как жить хорошо: я никогда этого не умел и, наверное, никогда не сумею. Так что в этом нам лучше быть не вместе. Я знаю, что не мог бы дать тебе того, что тебе нужно: я не из тех, кем можно гордиться. Я понимаю, что тебе без меня лучше. По крайней мере, я изо всех сил на это надеюсь. Я не очень-то умею молиться, но об этом я молюсь: чтобы ты была счастлива всегда. Наверное, молитвы — это единственное, что я теперь могу тебе дать.

Со всей моей любовью

Роб».

Глава 7

Уже час Линдси сидела с Карлой за круглым столиком в «Прибрежном кафе» и пила холодный чай. Потом она собиралась захватить пиццу и отправиться к Робу. Почти весь этот час она с гордостью рассказывала Карле о своем сегодняшнем предприятии по отмыванию каноэ. Это дело оказалось утомительным для человека, не привыкшего к физическому труду, но одновременно бодрило и даже доставляло какое-то глубокое удовлетворение.

Но какой у нее выдался день!

Это утро началось очень хорошо: она навестила свой блог и обнаружила там массу чудесных, позитивных комментариев от читателей, приветствующих ее возвращение в Интернет.

Конечно, после этого был Роб. И каноэ. Но в первую очередь — Роб.

Господи! Этот мужчина невероятно на нее влияет. Один взгляд на него — и у нее сосет под сердцем, и она становится в его руках податливой, как глина. Не то чтобы она уже побывала в его руках. Но если бы оказалась, то таяла бы как воск, тут никаких сомнений быть не может.

А потом он сказал ей, что тетя Милли умерла от рака. Из-за этого ее чувство вины стало бесконечно более сильным. И это известие внушило ей сильное желание получше узнать тетю Милли — эту сильную женщину, которая встретила неминуемую смерть так… мужественно и красиво.

Трудно было представить себе, как такой бесцеремонный человек, как Роб Коултер, выхаживал тетю Милли в течение тяжелой смертельной болезни, но картины, которые возникли у нее в голове… Ну, нет сомнений в том, что в нем есть и доброта, раз он был готов помочь старой женщине умереть достойно.

После посещения кафе Линдси и Карла решили дойти до речки, которая давала Лосиному Ручью его название.

Карла повела ее по дороге, идущей вдоль озера, направляясь в сторону «Лосиной лавки» и универмага. Хотя Линдси уже проезжала здесь на машине, она впервые проделала этот путь пешком — и увидела ручей, впадающий в озеро.

— Как красиво! — сказала она, глядя, как вода струится по гладким обкатанным камням и попавшим в воду веткам.

— Это — Лосиный Ручей, — сообщила ей Карла.

— А до каскада далеко?

Тут было красиво, но у нее уже начали болеть ноги, потому что на вечер она переобулась в* черные сапоги на высоком каблуке, а ноги еще не до конца оправились после вчерашней пешей прогулки.

— Недалеко.

Они сошли с тротуара, шедшего вдоль шоссе, на небольшую дощатую площадку с оградкой, которая была сделана для того, чтобы не дать любующимся каскадом людям сорваться в воду.

Каскад был похож на неровные ступени, по которым речка стекала этажа на два ниже начала уступов. Но смотреть на него было приятно, и он не зря считался одной из красот городка.

— А сюда что — лоси приходят на водопой? — спросила она у Карлы.

— Мне рассказывали, что как-то рано утром Элеонор видела лося на том берегу. Это было в 1992 году. А так их больше у каскада не замечали. Просто история говорит, что основатели города видели в этих местах много лосей. Но Элеонор своего лося успела заснять. Попроси ее, чтобы она показала тебе снимки.

Линдси улыбнулась и оперлась руками на перила.

— Обязательно попрошу. И кстати, мне интересно: что стало с Уоллесом, бывшим мужем Элеонор? То есть это он ведь сделал того медведя и чучело рыбы, которую поймала Милли. Так где же он?

— Сбежал с официанткой из Сидервилла. Он был у Элеонор третьим мужем и доводил ее до бешенства. Они все время ругались. Она была даже рада, что он сбежал, и сказала мне, что трех мужей женщине более чем достаточно. Кстати, а как у тебя дела с Робом?

— Ну, он согласился сегодня вечером показать мне кое-какие личные вещи Милли, причем в стенах своего собственного дома, ни больше, ни меньше! Но он не желает даже говорить о том, чтобы продать прокат, и хоть мне теперь очень хотелось бы его купить, я совершенно уверена, что заводить об этом разговор — по крайней мере, сейчас — было бы неразумно.

— О, это-то я знаю. Я имела в виду вопрос секса.

В этот момент прохладный ветерок приподнял Линдси волосы и заставил ее поежиться, но это было как нельзя кстати: при мысли о Робе и сексе ее моментально бросило в жар.

— Я была бы не прочь с ним этим заняться, это определенно. И порой мне кажется, что его ко мне влечет, но потом он начинает вести себя так, словно я заразная. А иногда эти реакции сменяют друг друга просто стремительно: вроде бы я ощущаю, что между нами возникло сильное взаимное притяжение, а в следующий миг он опять мистер Ворчун.

— Похоже на школьную влюбленность, — отметила Карла.

— У этого парня явно какие-то серьезные проблемы, в которые мне, наверное, лучше не вникать. — Линдси замолчала, задумавшись, а потом решительно тряхнула волосами. — А с другой стороны, он такой сексапильный… но это ведь будет просто короткий роман, так? Развлечение, вспышка страсти.

— Правильно. Речь о том, чтобы ты вернулась в сексуальное седло. Ты ведь помнишь, что мы это с тобой так назвали? Мы не говорили о долгих отношениях — только о сексе.

Конечно, если у нее появится шанс с Робом, то ей надо проследить, чтобы это был только секс. Хотя почему-то ей кажется, что это может оказаться не просто секс. Потому что он сложный и неоднозначный человек.


Линдси стояла у дверей Роба с коробкой пиццы и смотрела на того же большого пса, который с таким решительным видом находился рядом со своим хозяином, когда она была на этом месте в прошлый раз. Потом она снова перевела взгляд на самого хозяина дома, который смотрелся все так же здорово. На этот раз на нем были джинсы и простая синяя рубашка, надетая навыпуск.

— Привет! — сказала она.

— Привет.

Как обычно, он не улыбнулся — но она уже начала к этому привыкать.

Она опять посмотрела на овчарку.

— Э… А как зовут твою собаку?

— Кинг.

— Он меня не укусит?

— Только если я ему прикажу.

Она стремительно перевела взгляд на Роба.

— Успокойся, Эбби. Ты не настолько мне досадила.

С этими словами он посторонился, пропуская ее в дом, приказав псу пойти лечь. Что Кинг и сделал, устроившись на вязаном половике около черной двери у дальней стены гостиной.

Шагнув в бревенчатый дом Роба, она почувствовала себя гак, словно… очутилась в мире, где все дышало первородством природных форм, начиная от потемневшей сосновой обшивки стен и открытых балок высокого сводчатого потолка и кончая резными картинами на дереве с изображением медведей и лосей, висящими на стенах. Здесь этот декор смотрелся гораздо лучше, чем в гостинице «Гризли».

С потолка свисала люстра, составленная из лосиных рогов. На стене над каменным камином была закреплена пара старых снегоступов. Плед с красно-зеленым узором, характерным для юго-запада, был брошен на спинку коричневого кожаного дивана, по бокам которого стояли два таких же кресла. Она могла только цепляться за свое мирное подношение — пиццу, — а еще осматриваться и стараться понять увиденное.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Роб.

Она повернулась, встретив направленный на нее скептический взгляд.

— Нормально. — Выйдя из своего оцепенелого созерцания, она протянула ему коробку с логотипом пиццерии Боба.

Он взял пиццу и прошел к деревянному кухонному столу. На его ногах были только серые носки. Ей это понравилось — то, что он в носках. Почему-то благодаря этому он казался не таким ворчливым и более уютным.

— Тут много вещей Милли? — Она указала на мебель гостиной. — Или ты купил эти вещи, чтобы сделать это место более своим?

— Есть и то и другое, — ответил он, не глядя на нее. Открыв настенный кухонный шкафчик, он достал оттуда тарелки и стаканы. — И снегоступы были ее. Она ими действительно пользовалась для зимних прогулок.

— Ого! — выдохнула Линдси.

— Но тут есть и мои вещи. Кое-что на стенах, тот плед на диване, телевизор.

Линдси увидела, что в другом углу телевизор с большим экраном аккуратно пристроен на большой стеллаж в деревенском стиле.

— Неплохой стеллаж для развлекательного центра, — отметила она.

— Я сам его сделал, — сказал он, но как-то негромко, словно не желая хвастаться.

И почему-то у Линдси это отдалось в сердце. Его неожиданная скромность сразила ее. Сколько же времени и трудов он должен был на это потратить!

— Очень красиво, — сказала она ему, и почему-то эти слова получились у нее тоже неожиданно тихими.

И в эту минуту она разглядела на полках массу книг.

— А книги? — спросила Линдси.

— В основном мои, но кое-что было ее.

Она невольно изумилась. Оказывается, в Робе Коултере есть еще что-то, чего не сразу заметишь!

— Иди есть, — пригласил он, по-прежнему не глядя в ее сторону.

Повернувшись, она увидела, что он уже сел за стол. Не спрашивая, что она будет пить, он положил в ее стакан лед и выставил три разных двухлитровых бутылки с безалкогольными напитками. Себе в стакан он налил колы.

Взяв кусок пиццы, которая оказалась неожиданно пышной и аппетитной, она посмотрела на альбомы:

— Милли?

У него был полон рот, так что он молча кивнул. А потом, проглотив кусок, сказал:

— Можешь смотреть.

Первый, который она выбрала, оказался не просто фотоальбомом: там были вклеены какие-то материалы. Первое, на чем она его открыла, была вырезка из «Новостей Лосиного Ручья» с сообщением о рыболовном фестивале 1988 года и фотографией Милли и рыбы, которая принесла ей победу.

— Ой, Элеонор мне про это рассказывала! — радостно воскликнула она, просматривая статью и разглядывая снимки Милли, рыбы, Милли с рыбой, Милли с гораздо более моложавой Элеонор и Элеонор с рыбой.

На следующей странице были снимки Милли у проката каноэ и рукописные заметки о летнем сезоне 1988 года. Она купила три новых каноэ для пополнения «флота», а лето было нетипично жарким. На одной фотографии Милли была запечатлена на причале с большим стаканом чая со льдом в одной руке. Второй рукой она вытирала лоб. Дальше были вклеены схема троп Милли и снимки некоторых ее любимых пейзажей оттуда. А еще через несколько страниц Линдси обнаружила небольшую акварель с видом на озеро и прокатную станцию с подписью «Пробую работать кистью. Надо многому научиться!».

Следующий томик, который Линдси открыла, оказался старомодным фотоальбомом: фотокарточки крепились специальными клеевыми уголками, и там оказались полароидные снимки совсем молодых Милли и Джона. Хотя Линдси знала, что они познакомились, когда семья Милли гостила в этих местах, для нее стала неожиданностью сделанная Милли печатными буквами запись о том, что прежде прокат каноэ принадлежал родителям Джона. А это означало, что прокат в жизни Милли значил даже больше, чем прежде считала Линдси.

— Все эти снимки такие чудесные! — воскликнула она, восторгаясь тем, какую активную и счастливую жизнь вела здесь тетя Милли.

И тут она посмотрела прямо на него впервые с тех пор, как села рядом, и его лицо оказалось так близко! И он тоже не отвел взгляда. И по коже у нее побежали мурашки, а сердце забилось быстрее… Это опять был один из таких моментов, когда она знала — была совершенно уверена! — что он чувствует то же самое. И, как и раньше, ей казалось, что он может се поцеловать.

А вместо этого он сказал:

— Если ты больше есть не будешь, давай перенесем остальное куда-нибудь. Подальше от пиццы и напитков.

— Хорошая мысль, — услышала она свой ответ будто со стороны.

Они оба встали. Линдси перенесла оставшиеся альбомы на журнальный столик, стоявший перед диваном, а он убрал посуду и спрятал остатки пиццы в холодильник.

Когда он вернулся, они сели на пол перед столиком, прямо на большой ковер, проигнорировав диван, — и, как и раньше, его лицо оказалось очень близко. Линдси видела его краем глаза и, рассматривая высушенные цветы и листья, которые Милли собрала во время одного из походов, отмечала темную щетину на его подбородке, линию скулы, свободную позу, в которой он сидел, согнув одно колено и положив на него руку и вытянув другую ногу вдоль стола. Она ощущала приятный и терпкий мужской аромат его тела: как и раньше, в нем присутствовали древесные стружки и что-то прохладное и свежее, напомнившее ей озеро.

Она ахнула, увидев фотографию себя с тетей Милли. На ней были белый сарафанчик, сандалии и голубая заколка, которой с одной стороны были сколоты ее волосы — тогда еще темно-русые.

— О Боже, Роб! Это я! С ней! Когда я гостила здесь в детстве.

— Ага, — тихо отозвался он. — Я догадался, когда увидел тебя.

Она не удержалась и тепло ему улыбнулась.

Он не то чтобы улыбнулся в ответ, но лицо у него стало не таким злым и мрачным, как обычно.

Она испытывала сильный соблазн заглянуть ему в глаза, кто знает, вдруг он решится на поцелуй? Но ей слишком сильно хотелось посмотреть этот альбом, да и на поцелуй особой надежды не было.

Так что она восторженно перелистывала страницы, на которых остались воспоминания о пикнике на берегу озера, о гриле на заднем дворе, о неспешной прогулке на каноэ, которую она не запомнила.

Фотографии принесли с собой новые отрывки воспоминаний о мелочах, которые она до того совершенно забыла: о рыжем коте по имени Усы, который тогда жил у тети Милли, и о миленьком розовом спальнике, который купила тетя Милли, чтобы Линдси было приятнее ночевать на диване.

Следующая страница — и она ахнула, увидев себя пятилетнюю с шоколадным кексиком, таким, у которых внутри была белая начинка, а сверху — толстый слой шоколадной глазури.

— Господи! Я совсем забыла!

— О чем? — спросил Роб.

Она кусала губу, погрузившись в давнее воспоминание — настолько давнее, что она ни с кем им не делилась.

— Видишь этот кекс? — Она указала на выцветший снимок.

Он молча кивнул.

— Когда я здесь гостила, тетя Милли покупала одну коробку за другой, и, пока мамы рядом не было, она разрешала мне съесть глазурь сверху, а остальное выбросить.

Снова опустив взгляд, Линдси перевернула еще одну страницу — и на этот раз нашла качели, те самые, которые она помнила: их повесили на большом дереве сбоку от дома.

— Видишь? — сказала она Робу. — Она повесила их специально для меня, ради моего приезда. Я помню, как спросила ее, есть ли тут другие дети, потому что мне было интересно, чьи это качели. А она ответила мне, что они мои и что…

Она резко замолчала: новое воспоминание потрясло ее.

— Что?

Она скорбно сжала губы.

— Что они всегда будут тут меня ждать, когда бы я ни приехала.

— Ты можешь его взять, — предложил Роб. — Этот альбом. Насовсем.

Обрадованная и тронутая Линдси посмотрела на него:

— Серьезно?

— Это логично, — отозвался он и снова перевел взгляд на фотографии. Его глаза задержались на одной из них, где она сидела на качелях, и угол, под которым был сделан снимок, захватил белые трусики под коротеньким желтым платьем. Он с ухмылкой отметил: — Ты и тогда носила короткие юбки, Эбби? Если такие надевать, то надо следить, чтобы подол не задирался.

Она посмотрела на него с улыбкой, которая показалась ему… более озорной, чем те, что она адресовала ему раньше. Более манящей.

— А мне казалось, что тебе нравятся короткие юбки.

— Нравятся, — признался он, понижая голос и не отводя взгляда. — На больших девочках.

— А я большая девочка, — напомнила она ему невольно. Такого грудного и вызывающего голоса она от себя прежде не слышала. А потом она решила продолжить дело — продолжить заигрывание, убрать тот невидимый барьер, который их разделяет, раз и навсегда. Все так же тепло она спросила:

— Моя тебе понравилась?

Его темные глаза задержались на ней еще на одно долгое, томящее мгновение, а потом быстро опустились к полу. И для нее стало полной неожиданностью, когда он снова их поднял и медленно ответил:

— Да. — Контакт их взглядов так и не разрывался. — Даже чересчур.

Линдси чуть не задохнулась:

— Чересчур?

— Для моего спокойствия.

Глаза у него были темно-карие, и весь он был воплощением мужественности. Она совершенно забыла про альбомы.

— Что это должно значить?

— Ничего. Это ничего не значит.

Он чуть тряхнул головой и начал опускать голову, отводить взгляд… Только на этот раз она не дала ему это сделать.

Действуя на одних только инстинктах, Линдси поднесла руку к его небритой щеке — и поцеловала его. Его губы были теплыми и мягкими, но поначалу неподвижными и, наверное, немного напряженными… А потом она испытала дивное наслаждение ответа на свой поцелуй.

Он пришел в движение: открыл рот так, словно хотел захватить ее получше, и она ответила на жаркий напор, позволив первому неуверенному поцелую смениться новым, а потом еще одним… И каждый был все менее неуверенным, более решительным и страстным.

Его язык толкнулся в ее губы — и она встретила его своим, ощутив отклик в собственном лоне.

А потом его рука скользнула ей под волосы, на затылок, мягко массируя его и отправляя волны жара к ее макушке, по спине, плечам и груди. И ее поцелуй невольно стал более страстным.

Она ехала в Монтану, не думая о сексе: у нее не было желания настолько быстро найти другого мужчину. Если уж на то пошло, она была настроена совсем иначе, считая, что ей не нужен мужчина, что в жизни есть нечто большее, что там можно найти другие радости и богатства. Но сейчас… Господи! она хотела этого мужчину. Он был ей просто необходим. Она желала, чтобы он вошел в нее, желала его так, как никогда прежде не желала ни одного мужчину.

Руки Роба скользнули вниз по ее спине и легли на изгиб талии. Его пальцы шевелились и сжимались в такт поцелую. Она подалась ближе, желая большего, желая почувствовать его целиком. Ощутить его запах, его вкус.

Когда его ладонь нежно поднялась к ее груди, она судорожно втянула в себя воздух, ощутив резкий прилив страсти. Она ощутила его прикосновение всем своим существом — и эти ощущения еще усилились, когда он принялся прижимать и обхватывать ее своей большой ладонью. Она поймала себя на том, что выгибается навстречу ему, стремясь предложить себя, дать ему понять, как сильно ее к нему влечет. Он просунул палец под край ее лифчика и чуть прижал сосок. Она сладко вздохнула, ощущая, как у нее между ногами зарождается сладкий спазм. Хорошо… Как хорошо!

Наконец, они прервали поцелуй: обоим не хватило воздуха. Линдси подумала, что они переберутся на диван или даже начнут раздевать друг друга прямо здесь, на полу.

Но когда их глаза встретились, он вдруг переменился. Она увидела это. Она увидела, как на его лице страсть сменилась… решимостью установить между ними все ту же дистанцию, которую он начинал держать, как только их влечение становилось заметным. Однако на этот раз все было гораздо хуже, потому что они только что обнимались, наконец признав, чего им обоим хочется. И она ничего не портила глупой болтовней. И его рука все еще лежала на ее груди.

А потом он отстранился. Отпустил ее. Сел прямее.

— Тебе надо уходить.

От неожиданности у нее даже рот открылся, и она резко тряхнула головой.

— Что? — шепотом спросила она.

А Роб смущенно отвел глаза и стал смотреть прямо вперед, в стену, игнорируя ее смятение.

— Тебе надо уходить, Эбби. Надо уходить. Прямо сейчас!

— Но…

Она совершенно не знала, что говорить. Но ведь он должен ей что-то? Нельзя же вышвыривать ее из дома в холодную ночь!

— Просто уходи, ладно? — сказал Роб. А потом он поднялся на ноги. И отошел.

К лестнице. И ушел по ней наверх. Оставив ее одну. Даже пес, который до этой минуты мирно спал на месте, встал и ушел за ним.

Она еще минуту сидела на ковре, потрясенная, окаменевшая.

— Идиот! — пробормотала она. — Мысленно пообещав себе, что этого урока она не забудет, Линдси с трудом встала и в полном ошеломлении побрела к двери.

«Больше ты не поставишь меня в глупое положение, Роб Коултер».

Из окна второго этажа Роб смотрел, как Эбби уходит, и рассеянно теребил Кингу ухо. В свете фонаря над крыльцом ему было видно, как она сбежала вниз по ступенькам и пошла по газону с мягкой весенней травой к своей машине. Сердце у него тяжело ухало в груди.

Что с ним, к дьяволу?! Что он только что сделал?! Он обнимал красивую женщину, которая хотела того же, чего хотел он сам, — а он встал и ушел. Бросил ее в своем собственном доме.

Он слышал, как она его обозвала. Она была права.

— Я — идиот, — тихо сообщил он темноте, а потом посмотрел на Кинга. Темно поблескивающие собачьи глаза в сумрачном мезонине были обращены к хозяину.

Кинг в ответ испустил глубокий собачий вздох, который в тот момент показался Робу подозрительно похожим на согласие.

— Но так нужно. Связываться с женщиной для меня всегда равнозначно ошибке. А мне нельзя все испортить. Не могу рисковать, иначе мне придется отсюда уехать. А я не могу. И не стану.

Кинг приглушенно гавкнул, и Роб поймал себя на том, что всерьез жалеет, что не знает собачьего языка.

Но если она действительно собирается уезжать, то может быть… может быть, переспав с ней, он не совершил бы такой ошибки, как это бывало с другими женщинами.

Не будет никаких расчетов на нечто постоянное или хотя бы полупостоянное. Никаких отношений. Ей совершенно не нужно будет узнавать его тайны. И потому у него не будет никаких причин уезжать из Лосиного Ручья.

А потом он увидел ее куртку, брошенную на спинку кожаного кресла. В своем возмущении она о ней забыла.

Он поймал себя на том, что надеется, что она не слишком замерзнет, возвращаясь к себе в номер без нее.


Линдси все еще не могла опомниться. Он ее отверг! Он целовал ее так, словно забыл обо всем на свете, он даже ласкал ее грудь — и потом буквально ее оттолкнул!

Она прошагала к себе в номер, сунула магнитную карточку в замок и с шумом вошла в комнату. Она содрала с себя сапоги, швырнула их на пол, а потом гневно натянула на себя светло-зеленую маечку и хлопковые пижамные брюки в яркую полоску.

Когда в ее дверь громко постучали, она раздраженно подумала, что ей не до компании. Она яростно посмотрела на дверь, но потом решила, что, наверное, это Карла. Возможно, она увидела, как машина Линдси пронеслась мимо «Ленивого лося» — причем проехав круговую развязку не в том направлении, — и почуяла, что что-то не так. Ну что ж… хоть она и не готова рассказывать Карле о том, что случилось, но, видимо, ей все равно придется это сделать.

Она резко распахнула дверь — и обнаружила за ней Роба.

Господи!

И как будто этого было мало, он по-прежнему казался сильным, мощным и сексапильным… Просто конфетка!

Ну, она больше не намерена изображать мисс Любезность.

— Что тебе нужно?

Он протянул ей куртку:

— Ты ее забыла.

Боже! Да, у Линдси был действительно плохой день, раз она забыла забрать свою любимую куртку. Тем не менее, она вырвала ее у него из рук и отшвырнула на кровать.

— Теперь всё? — огрызнулась она.

И тут она вдруг заметила, что его взгляд переместился на ее грудь.

Которая была еле, прикрыта. Маечка была тонкая, так что се соски заметно на ней вырисовывались, особенно теперь, когда дверь была открыта и в комнату врывался холодный воздух.

Похоже, Роб застрял где-то между желанием и растерянностью. Чуть слышно он спросил:

— Тебе в этом не холодно?

Ой, нет! Под его взглядом в этом одеянии у нее между ног началась томительная дрожь. А она не желала ничего чувствовать. Или как-то реагировать на него. Она была невероятно на него зла! Потому что прекрасно знала, что его жаркий взгляд приведет все к тому же нулевому результату, к которому приводило и все остальное.

Но, как всегда, когда он смотрел на нее вот так, ее гнев превратился в странное нервное возбуждение и вызвал в ней приступ глупой болтовни.

— На самом деле — нет. Несмотря на то, что с виду может показаться, будто мне холодно, мне по вечерам становится жарко, так что я не могу на ночь много надевать на себя. Я понимаю, что это звучит дико. Мне всего тридцать четыре, но мне начинает казаться, что у меня уже начинается менопауза. И…

Роб протестующе вскинул руки и сказал:

— Подожди. Перестань. Замолчи.

— А?

И тут он шагнул вперед, заставив Л индси поспешно отступить назад, захлопнул дверь — и снова начал ее целовать.

Глава 8

Его ладони охватывали ее лицо, его язык ласкал ее рот. Она хотела прекратить это, помня о том, что совсем недавно произошло у него дома, но была на это просто не способна. Роб был теперь охвачен необузданным жаром — и она чувствовала, что сама тоже полыхает огнем.

Медленно, сопровождая каждый шаг поцелуем, он оттеснял ее по комнате, пока ее спина не уперлась в стену.

И все-таки Линдси схватила его за запястья и отстранила на секунду, чтобы успеть спросить:

— Ты ведь больше не будешь останавливаться?

— Ни за что! — хрипло ответил он.

Глаза у него блестели, голос был полон желания.

В ответ она запустила пальцы в его густые волосы и снова подставила ему губы. Теперь его руки уже сжимали ее в крепких объятиях, сближая их тела. Ей в живот уперлось жесткое и жаркое свидетельство его желания. В их неспешный жаркий поцелуй ворвался ее стон — и она моментально захотела большего.

С самой первой их встречи оказалось, что Роб способен пробудить в ней такую сексуальную агрессивность, какой у нее в жизни не было, и теперь это дало о себе знать. Она просунула руки между их телами и стала искать пуговицу его джинсов.

Она была закрыта полой его рубашки, но ее пальцы забрались под нее и зацепились за пояс, ощутив тепло его тела. И в этом ощущении теплого тела было нечто такое, что заставило ее захотеть сначала избавиться от его рубашки. Она уже видела его обнаженным по пояс, но теперь ей хотелось почувствовать его таким.

Она провела ладонями вверх по плоскому животу, а он свел ладони под ее попкой и приподнял так, что теперь его самая твердая часть оказалась у нее между ногами. Его дыхание стало быстрым и тяжелым, глаза полузакрылись… Но, тем не менее, ему все равно удавалось пожирать ее взглядом. Интимный контакт их тел заставил ее страстно застонать. Она не могла бы сдержаться, даже если бы захотела, потому что ощутила его всем своим существом.

Вытащив руки обратно, она занялась его пуговицами, а он тем временем продолжал ее целовать. Это были жаркие, жадные поцелуи, от которых ей начинало казаться, что она полностью ему принадлежит. Очень скоро она уже распахнула его рубашку, стаскивая ее с мускулистых плеч и открывая мощную грудную клетку.

Конечно, ее взгляд моментально упал на ту чертову наколку у него на груди — «Джина». Однако Линдси постаралась не смотреть на нее и не думать о ней, потому что, кто бы ни была эта Джина, все осталось далеко в прошлом. Может, она отвратила его от всех женщин, но не исключено, что это уже меняется, поскольку он ведь здесь, с ней. Ни с кем другим, только с ней!

И чтобы лучше в этом себя убедить, она провела кончиками пальцев по его коже и татуировке, доказывая себе, что это просто пятно у него на теле, еще один кусок роскошной плоти.

Тем временем его руки тоже действовали: тянули завязку на пижамных брюках, пока те не упали на пол, так что она осталась только в маечке и белых кружевных трусиках. Она судорожно вздохнула, а Роб взглянул вниз и издал невнятный возглас. От этого звука у нее свело поясницу, а все тело заныло от желания.

Продолжая удерживать ее одной рукой (и, слава Богу, иначе у нее, наверное, ноги бы подкосились от страсти), пальцами второй он подцепил кружевную резинку у нее на бедре и стянул вниз одним быстрым движением, так что и трусики оказались на полу. Теперь они уже смотрели друг другу в глаза, полностью признавая свою взаимную страсть и то, что между ними происходит: они действительно это сделают. Линдси шире развела ему ширинку и обеими руками сняла плавки с его возбужденного члена.

И конечно, потом ее руки легли прямо на его член — и они оба вздрогнули.

Медленно, но решительно обхватывая его пальцами одной руки, она не поддалась вызванному секундной слабостью желанию отвести взгляд. Это позволило бы ей не допустить окончательного сближения с этим мужчиной, которого она плохо знала, и который по большей части вел себя по отношению к ней не слишком мило. Но она заставила себя по-прежнему смотреть ему в глаза, потому что она этого хотела. Хотела полной близости. Хотела получить весь огонь. Все целиком.

«Это тебя излечит».

Эти слова странным образом возникли в ее памяти, и она поняла, что, наверное, это правда. Если мужчина способен желать ее так, как, судя по взгляду Роба, он сейчас ее хотел, значит, она действительно желанна. Она совсем не такая, какой Гаррет заставил ее себя почувствовать в тот гадкий вечер несколько недель назад.

И потому она продолжала смотреть Робу в глаза, а губы ее дрожали от накала чувств, которые они разделяли. Она смотрела на него, сжимая и поглаживая его плоть и слушая его шумное дыхание. Она смотрела на него даже тогда, когда рука с ее попки скользнула глубже, к самому центру ее желания, лаская его сзади.

Ее голова чуть запрокинулась, когда он нежно провел кончиком пальца по влажным лепесткам, — и у нее вырвался тихий вскрик, полный изумления и наслаждения. Он воспользовался этим, чтобы прижаться губами к ее шее, которую она выгнула еще сильнее, а его свободная рука поднялась и решительно легла ей на грудь.

— Боже! — невольно прошептала она.

Невероятно сильные ощущения охватывали все ее тело, угрожая целиком его затопить.

Но ей не пришлось переносить это дольше: в это мгновение он, приподняв бедро, прижал ее к стене для устойчивости — и вошел в нее.

— О! — вскрикнула она.

Он был огромный. По крайней мере, так она его ощущала. Она никогда прежде не занималась любовью стоя, и это оказалось… захватывающим.

Он подался вперед — и она застонала. Инстинкт побудил ее двигаться ему навстречу. Каждый размеренный глубокий толчок наполнял ее. Его медленные ритмичные движения внутрь и чуть вверх в ее тело, прижатое к стене, заставляли ее впервые в жизни почувствовать, что мужчина по-настоящему ею овладел. Она почти с рыданием взмолилась:

— Поцелуй меня!

Его губы снова прижались к ней. Они продолжали так двигаться, и более глубокого и мощного сексуального наслаждения Линдси никогда раньше не испытывала. Она не могла бы сказать, как долго это продолжалось, потому, что время прекратило свое существование.

— Не останавливайся! Да, так! — жарко выдохнула она ему в ухо.

Ее голос был легким, как пушинка, но внутри у нее все клокотало.

Она вцепилась в его плечи, а его пальцы сжались у нее на ягодицах. Она двигалась бесшабашно — и искала, искала то страстное завершение, которое ей уже много дней нужно было от него получить.

Она слышала свое шумное дыхание, но нисколько не смущалась — не обращала на это никакого внимания. Он чувствовал все так же, как она, — Линдси это сознавала. Он чувствовал, как вырвалась на волю прятавшаяся в ней дикарка, он ощутил приближение ее оргазма, и ему необходимо было его добиться так же остро, как ей — его ощутить.

Он входил глубже, поднимал ее выше. Она потерлась грудью о его грудную клетку, желая, чтобы он почувствовал, как налиты ее соски. Она отдавалась ему… полностью.

А потом из ее горла вырвался крик — и она сорвалась с вершины наслаждения и рухнула вниз, выгибаясь ему навстречу, пропуская блаженство сквозь себя с необузданным восторгом, какого не испытывала уже… да нет, вообще никогда. О Боже!

А потом она приникла к нему, закрыв глаза и крепко обнимая его.

И она ожидала, что теперь он снова в нее войдет — но он того делать не стал.

Вместо этого он склонился над ней. Она как-то почувствовала его над собой и, открыв глаза, увидела, что он ее рассматривает. И — ах, как же ей это понравилось: то, что он просто смотрел на нее, на ее лицо, ее губы, ее глаза. Ей тоже нравилось на него смотреть, потому что он был по-мужски красив.

Невольно она подняла руку и провела кончиками пальцев по его щетинистой щеке. Он чуть сдвинулся, чтобы поймать ее пальцы губами. В ответ она снова ощутила прилив желания: сладкая боль разлилась по ее пояснице. Их взгляды снова задержались друг на друге, как и в прошлый раз.

Его темный жаркий взгляд устремился ниже и остановился на ее груди, а потом он подсунул большие пальцы под тонкие бретельки и спустил их вниз — медленно, очень медленно, пока не открылась ее грудь с туго напрягшимися розовыми сосками.

Только увидев эту картину, он судорожно вздохнул. Роб медленно и осторожно наклонился, чтобы запечатлеть на левой вершинке легкий поцелуй.

Она тихо вздохнула. Желание разлилось по ее телу, стремительно усиливаясь.

Он передвинулся к ее правой груди и сначала провел языком по нижней ее границе, а затем, нежно прикусив розовый бутон в ее центре, втянул его в рот.

— Ох! — всхлипнула она тихо.

А он начал ласкать языком ее грудь, словно пытаясь ее выпить. Ее пальцы погрузились в его растрепанные волосы, погладили голову и скользнули вниз на его шею и плечи. Чуть погодя он вернулся к левой груди и тоже стал ласкать ее губами и языком, так что Линдси ощущала такое поклонение, какого ей не мог бы подарить ни один мужчина.

Вскоре Роб уже прокладывал дорожку из поцелуев по ее животу, по-прежнему двигаясь неспешно, так что она чувствовала себя… лакомым блюдом, в самом хорошем смысле этого слова. Как будто она была действительно изысканным тонким кушаньем, на котором гурману хотелось задержаться — и которым он не мог пресытиться.

Когда очередной поцелуй пришелся прямо над выпуклостью ее лобка, она задрожала — и не стала скрывать свою реакцию. Интересно, другие женщины тоже обычно пытаются скрыть такие, реакции во время близости — или это делала только она одна? Ей всегда хотелось создать впечатление, будто она полностью управляет своим телом и тем, что с ним происходит. Но с Робом она все это отбросила и разрешила себе просто чувствовать.

Когда он передвинул руку ниже, чтобы медленно раздвинуть ей ноги, она снова содрогнулась — но теперь наслаждаясь его близостью. Она уже начала к этому приспосабливаться — к тесному контакту, к тому, что все ее обнаженное тело ему доступно.

Он рассмотрел открывшиеся ему интимные уголки, а потом, вновь заглянув ей в глаза, запечатлел первый поцелуй на обычно скрытом месте. У нее снова вырвался стон: казалось, наслаждение проникло ей даже в кости. Она прикусила губу и невольно раздвинула ноги пошире, инстинктивно приглашая продолжать.

Он принял это предложение, лаская Линдси губами и языком, ублажая ее всеми способами, какими мужской рот может давать женщине наслаждение. И хотя ей было невероятно приятно на него смотреть, она, в конце концов, закрыла глаза и впилась пальцами в покрывало, приподнимаясь навстречу ему.

Она еще ни разу не была настолько погружена в плотские наслаждения. Возможно, она никогда не чувствовала ничего подобного — по крайней мере, с Гарретом. Он всегда был таким… чопорным. И хотя она считала его вполне удовлетворительным партнером, но никогда не ощущала, что ему необходимо это — так, как Робу это было необходимо с той секунды, как он вошел к ней в номер. И это чувство только заставляло ее ответно желать его с такой же силой, так же безоглядно ему отдаваться.

Новый оргазм начал зарождаться в глубине ее тела, поднимаясь все ближе и ближе к вершине и, наконец, ослепительно взорвавшись. Боже! Линдси сотрясали настоящие судороги, заставляя ее издавать гортанные вскрики. Оргазм шел волнами по ее телу, словно электрический шок — но невероятно приятный шок. Она кричала, чувствуя, как наслаждение сотрясает основы ее плоти… а потом слабо застонала, когда, наконец, пик ощущений прошел, оставив после себя сладкую дрожь во всех мышцах.

Господи! Она даже не подозревала, что оргазм может быть таким!

Открыв глаза, она почувствовала потребность что-то сказать — как-то объяснить свои неуправляемые реакции.

— Очень мощно, — прошептала она.

— Хорошо, — сказал он.

С полузакрытыми глазами и полуоткрытым ртом он всматривался в ее лицо. Линдси невольно подумала, что он не выглядит удивленным. Может быть, он множеству женщин устраивал такие оргазмы? Например, той же Джине?

Странная ревность охватила ее при этой мысли — необоримая, несмотря на то, что она строго приказывала себе не допускать этого глупого чувства. Она едва с ним знакома! Это просто плотское наслаждение! Она лишь снова смогла заняться сексом!..

* * *

Ощущения неслись в нем лавиной, с каждым мгновением набирая силу и скорость.

Проклятие, до чего же это было хорошо! Слишком хорошо. Он чувствовал себя как голодающий, которому впервые за целый год удалось поесть. А на вкус она была… просто восхитительная! Ему не следовало бы здесь находиться, не следовало впиваться жаркими до боли поцелуями в ее нежные губы. Он это понимал. Но ошибка уже была совершена, дороги назад не было — можно было только купаться в наслаждении, пока оно длится.

Ее ноги сами раздвинулись — и он обхватил руками ее женственные бедра и снова вошел в ее теплое тугое тело. Вырвавшийся у него стон исходил из самых глубин его существа. Жар заполнил его целиком — и он погрузился в ее влагу, до предела глубоко, а потом, с отчаянно колотящимся сердцем, замер и встретился с ней взглядом, который означал: «Я в тебе».

Ему не надо было произносить это вслух. Он знал, что они оба одинаково думают и чувствуют.

— Еще! — приказала она.

Это подстегнуло его, и он вышел ровно настолько, чтобы снова глубоко войти в нее, так, что они оба застонали.

И он начал двигаться в ней, биться об нее, заставлять ее чувствовать его все сильнее, сильнее, сильнее!..

Боже! Он очень давно не ощущал под собой женского тела! И сейчас это было так чертовски хорошо… Ощущать ее нежную плоть. Прикасаться к ее грудям. Целовать ее влажные складочки. Он на самом деле думал, что больше никогда не будет делать всего этого, и потрясающее наслаждение от происходящего захватило его целиком. И это все продолжалось и продолжалось, и он погружался в нее, приближаясь к собственному пику, уступая своим потребностям, глядя, как жаркая радость проявляется на лице его любовницы.

Он был уже готов взорваться внутри её — наконец достичь вершины, которой не достигал с женщиной уже невероятно давно, когда она вдруг сказала ему:

— Стой!

Ошеломленный, он резко остановился.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты так быстро кончил. Я просто хочу чувствовать тебя в себе подольше. Еще немного дольше.

Роб судорожно проглотил ком странной смеси из неудовлетворенности и ликующей власти. Замедлиться сейчас было сравнимо с попыткой остановить потерявший управление товарный состав, но она хотела еще. Дьявол, он даст ей еще!

И он заставил себя не шевелиться, глядя ей в глаза. Он понимал, что ему следовало бы не смотреть на нее так долго, но ничего не мог с собой поделать. Она была такая хорошенькая, когда возбуждалась… Черт! Она просто красавица!

— Извини, — прошептала она. — Я… я все тебе испортила?

— Господи! Нет, — ответил он ей негромко. — Ты ничего не могла бы испортить.

Похоже, она испытала искреннее облегчение.

— Вот хорошо. Я… мне хочется, чтобы тебе было хорошо.

У него вырвался сдавленный смешок.

— Ты этого добилась.

А потом он снова ее поцеловал — отчасти чтобы прекратить разговоры, потому что ему не хотелось, чтобы их близость усилилась еще больше, а отчасти потому, что губы у нее были такими влажными и чуть приоткрылись от желания — даже после их короткого разговора.

А потом он постепенно снова начал двигаться в ней.

Он нашел более медленный ритм, ощущая, что теперь лучше владеет собой, и обнаружил, что ему просто приятно лежать на ней, ощущать свое плавное движение в ее влажном тепле. Ему было приятно то, как ее тело принимает его, как он наполняет ее при каждом движении, заставляя ее вздыхать или стонать. Плавные изгибы под его ладонями, нежная женская кожа — все было удивительным. Тем более, что он уже не рассчитывал снова все это почувствовать.

Но он был не в состоянии долго поддерживать медленный темп.

Ведь прошел уже год… Дьявол! Хорошо еще, что он вообще сумел выдержать больше, чем несколько минут.

Она стала подниматься ему навстречу, как только ритм его движений начал усиливаться и ускоряться. И жар внутри у него снова начал нарастать, а давление все увеличиваться и увеличиваться. Наслаждение собралось тугим комом, готовое взорваться.

А потом взрыв произошел. Оргазм был мощным и глубоким, почти ослепительным. Закрыв глаза, он позволил ощущениям волнами расходиться по его телу, поглощая все до капли, до последней крохи.

Боже! О Боже! Он все-таки это сделал. Все-таки уступил своему влечению к племяннице Милли, Линдси. Ему самому не верилось, что он так легко сдался.


Когда Линдси открыла глаза, то, прежде всего, увидела у себя над головой рога.

Разглядывая изгибы рогов так, словно там внезапно могли появиться разгадки всех тайн Роба Коултера, она решила отмести все эти невероятно сильные чувства, которые она так недавно испытывала. Наверное, из-за этого потрясающего секса у нее мозги перегрелись. Потому что это должно было стать только возвращением к сексу. Это было просто умопомрачительно. Фантастический способ забыть то жуткое унижение, которое доставил ей Гаррет — да и самого Гаррета.

Так ведь?

Рядом с ней Роб пошевелился — и его плечо соприкоснулось с ее рукой.

Она прикусила губу и осторожно скосила на него глаза, не поворачивая головы. Хотя весна еще только начиналась, у него от работы на солнце уже появился загар. Его мускулы казались такими сильными, когда он подхватил ее и поднял, чтобы в нее войти. Это воспоминание заставило ее судорожно сглотнуть, а ее тело — снова напрячься.

«Прекрати! Сейчас нельзя об этом вспоминать. Потому что через минуту нам придется говорить — и— один только Бог знает, каким бывает после секса такой человек, как Роб. Все это можно будет мысленно пережить заново потом».

Однако ее беспокоило подозрение, что она определенно будет это заново переживать. Снова и снова.

Она спокойно повернулась на бок, лицом к нему. И приложила все силы, чтобы не позволить своему взгляду сместиться вниз его живота.

Что заставило ее вспомнить об одной детали.

— Гм… Мне не хотелось бы поднимать этот вопрос, но… мне надо тревожиться из-за того, что мы не воспользовались… ну, понимаешь? — сказала она.

Она увидела, что он зажмурился и провел пальцами по волосам.

— Черт! — Тут он, наконец, бросил на нее быстрый взгляд — и в его глазах читалось раскаяние. — У меня его не было. Я даже не подумал…

Хотя Линдси знала, что виновата в этом не меньше его, она сказала:

— А мне казалось, что все мужчины всегда имеют их в бумажнике.

— Я… немного забыл, как это бывает, — ответил он.

Это признание стало для Линдси полной неожиданностью. Она молча кивнула, гадая, почему это могло быть так. Из-за Джины?

— Ну, я принимаю таблетки, так что об этом можно не очень беспокоиться.

— Хорошо. А что до других проблем, то с моей стороны нет поводов для тревоги. А как насчет тебя?

Линдси вздохнула, вспоминая свое интимное прошлое.

— Ну, я четыре года была с одним и тем же парнем, это кончилось пару недель назад. И… у меня не было случайных связей. — Эти слова заставили ее перевести взгляд на кровать — и на их полуобнаженные тела. — То есть до этого момента.

Он не отозвался, и, решив, что он, наверное, собирается снова заснуть, она воспользовалась случаем, чтобы рассматривать его, пока его глаза закрыты. Он по-прежнему казался ей все таким же красивым, как и раньше, но теперь выглядел чуть иначе — более умиротворенным. Линдси невольно задумалась о том, какой же была его жизнь, если он превратился в мистера Угрюмца, как они с Карлой окрестили его, когда о нем говорили.

И в этот момент он повернулся на бок и посмотрел прямо ей в глаза. Она уже готова была поддаться смущению из-за того, что ее подловили на слишком пристальном взгляде, но Роб прижал ладонь к ее щеке, придвинулся, чтобы ее поцеловать, а потом сказал без тени улыбки:

— Ничего более приятного со мной уже очень давно не происходило, Эбби.

Она совершенно честно ответила:

— И со мной тоже.

— Ну… — Роб чуть сузил глаза, так что она почувствовала: то, что он собирается сказать, дается ему нелегко. — Извини меня. За то, что было до того, у меня дома. Спасибо… что не держала на меня обиды.

Линдси приподнялась на локте и устремила на него свой самый независимый и решительный взгляд.

— А кто сказал, что я не держу на тебя обиды?

Он самоуверенно выгнул бровь.

— Ну, ты ведь только что занималась со мной любовью.

— Это не значит, что я не могу и дальше злиться.

Он еле заметно кивнул, а потом снова перекатился на спину.

— Не хочешь объяснить, что с тобой произошло, почему ты вернулся? — поинтересовалась она, уже без стеснения разглядывая его.

Он на нее не смотрел: его взгляд был устремлен куда-то вверх.

— Нет. Я же говорил тебе — я человек необщительный.

— Даже когда ты мог бы получить за это секс?

У него вырвался внезапный смешок. Линдси понравилось, как от уголков его глаз при улыбке разбегаются морщинки.

— Даже тогда.

— Так что же случилось? — не удержалась она от вопроса. — Что изменило твою упрямую натуру?

Она ожидала получить какой-нибудь уклончивый ответ, но вместо этого он посмотрел ей в глаза.

— Ты, — ответил он, почему-то чуть печально. — Ты слишком красивая. Слишком привлекательная. Слишком страстная. Слишком милая.

Больше всего ее потрясло его последнее признание.

— Правда? Ты считаешь, что я милая? Как мне удалось всего за пару коротких дней превратиться из исчадия ада в милую?

— Хороший вопрос, — ответил он. — Но не позволяй, чтобы это ударило тебе в голову, ладно?

Она чуть улыбнулась: его ответ ее вполне устроил. Он прозвучал так, как будто она по-настоящему нравилась Робу.

— Ладно, — сказала она, тоже поворачиваясь на спину.

А потом Линдси позволила себе потянуться к лампе у кровати и, щелкнув кнопкой, погрузила комнату в темноту. После чего она стала слушать дыхание Роба — единственный звук, который заполнял тишину Лосиного Ручья, штат Монтана. А потом она заснула сама.

Линдси не удивилась, когда, проснувшись поутру, оказалась в постели одна. Но тело ее все равно было полно сладкой истомы — она оставалась во власти той страсти, которую они разделили.

Однако, взглянув на смятую подушку рядом с собой, она невольно вздохнула. Потому что теперь все закончилось. Лучший секс в ее жизни — он уже в прошлом, и кто знает, когда ей удастся встретить мужчину, который сможет заставить ее снова почувствовать нечто подобное. Надо надеяться, что на это не уйдет еще тридцать четыре года.

До этого времени у нее были задачи. Прежде всего, выкупить прокат каноэ. Когда эта задача оказалась не решаемой, Линдси сосредоточилась на том, чтобы больше узнать о тете Милли, и это ей сделать удалось: Вот только она обещала Робу, что прошлый вечер станет ее последним вторжением в его жизнь.

Наверное, это означает… она сделала то, что могла здесь сделать, и ей пора возвращаться домой. Может быть, потрясающий секс с Робом должен стать кульминацией ее поездки, а теперь ей полагается сесть в машину и отправиться обратно в Чикаго. В конце концов, она ведь вернулась в сексуальное седло — да еще как! — и, возможно, ее следующая задача заключается в том, чтобы отправиться домой и сообразить, чем она будет заниматься всю оставшуюся жизнь.

И все же… при одной мысли об отъезде из Лосиного Ручья ей стало тошно. Ей здесь понравилось. У нее было такое чувство, будто она уже начала знакомиться с местными жителями и даже в какой-то степени прижилась в их среде.

Здешняя жизнь ее устраивала. Видя из окна своего номера блестящую гладь озера, она испытывала настоящее умиротворение. Глядя на бревенчатый дом тети Милли, виднеющийся сквозь деревья, она чувствовала теплоту и безопасность. Поросшие лесом склоны по-прежнему ощущались ею как защитный экран, который закрывал ее от чужого любопытства и вмешательства.

И потому, надев укороченный бледно-голубой кардиган с одной пуговицей на белую маечку и темные линялые джинсы, она отправилась завтракать в кафе. Там она наткнулась на Мейнарда из «Лосиной лавки», который зашел выпить кофе. За болтовней с ним она выяснила — к немалому своему изумлению, если принять во внимание его седины, — что он с 1979 года состоит в комиссии по обустройству Лосиного Ручья. Что привело к разговору об оградке Милли у каскада и о медведе на кольцевом разъезде — и Линдси высказала свое мнение относительно того, как провести оба решения.

Еще стоя под душем, она вспомнила, что накануне вечером забыла забрать у Роба один из альбомов Милли, и, похоже, он тоже о нем не вспомнил, иначе он вручил бы его вместе с курткой.

Но больше у нее никаких дел не было.

Утро было солнечным, ярким и немного более теплым, чем накануне, как Роб и обещал, поэтому она не стала надевать куртку. Ее ноги достаточно поправились после прошлых испытаний, и она решила пройти короткое расстояние до его дома пешком. Она заберет свой альбом, вернется обратно и, может, посидит немного на скамейке у озера, еще раз просматривая снимки — на этот раз внимательнее. Может быть, ей даже вспомнятся еще какие-то детали того давнего визита. Может, она сделает об этом какие-то записи. Не для блога или какого-то другого открытого для публики места: возможно, она запишет свои мысли и воспоминания старым добрым способом, на бумаге, как делала это в детстве.

Постучав в дверь, она услышала, как в доме залаял Кинг. Прошло несколько долгих минут, и она уже стала сомневаться, что Роб вообще откроет ей дверь. Она оглянулась, убеждаясь еще раз, что его пикап стоит у конца подъездной дороги. Но кто знает — может, он ушел на прогулку или работает внутри прокатной станции, где она его не заметила, когда проходила мимо.

Тем не менее, у нее была странная уверенность в том, что он все-таки дома, так что она постучала снова — и почти сразу же после этого дверь распахнулась. Мужчина, который этой ночью показал ей рай, стоял перед ней в чистой футболке и джинсах, но волосы у него были, как обычно, встрепаны. Как обычно, рядом с ним стоял Кинг — и пальцы Роба касались густой шерсти пса.

Одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы ее тело наполнилось новым желанием, однако она приложила все усилия, чтобы этого не показать.

— Привет!

Он казался… удивленным и даже немного недоумевающим от того, что видит ее.

И — Боже! — она только в эту секунду поняла, как это должно выглядеть: то, что она появилась у его дверей так быстро — всего через несколько часов — после того, что она сделала. Она внезапно почувствовала себя невыносимо назойливой и поспешила навести полную ясность относительно причины своего нынешнего появления.

— Не волнуйся, я пришла за фотоальбомом, который ты мне обещал, а не для того, чтобы тебя преследовать. Я его забыла вчера: была занята тем, что ты выставлял меня за дверь.

Он крепко сжал губы и, если она не ошиблась, выглядел даже чуть виноватым.

— Я ведь, кажется, уже извинился за это?

Она коротко кивнула:

— Да, но я хочу полностью объясниться, чтобы у тебя не создалось неправильное впечатления. Я просто зашла за альбомом.

Он ответно кивнул и сказал:

— Заходи. — Повернувшись, он прошел в дом босыми ногами, а она задержалась на пороге, чтобы закрыть за собой дверь.

Ей странно было снова оказаться у него дома: она не могла не вспомнить их вчерашние поцелуи — и то, к чему они, в конце концов, привели.

Тем не менее, она прошла за ним к журнальному столику, где альбом так и остался лежать открытым — на том снимке, где она сидела на качелях… На том снимке, после которого начались заигрывания, поцелуи, а потом он даже стал ласкать се грудь. И сейчас ее грудь томительно заныла от одного воспоминания о том, как это было неожиданно и приятно. Или может, просто потому, что она увиделась с ним вскоре после того, как они вдвоем стонали и содрогались.

— Еще раз спасибо, — сказала она, осторожно наклоняясь, чтобы закрыть старый альбом и взять его со стола. — Я хочу сказать — за фотографии. — «Только, ради Бога, пусть он не думает, что я благодарю его за секс!» — Мне действительно очень приятно его получить.

Когда она снова выпрямилась, Роб молча кивнул. Но она заметила, что его кадык судорожно дернулся, когда он поспешно сглотнул. А его взгляд… был не похож на прежний. Он был странным и неуверенным.

Боже правый, что еще?

— Что случилось?

— Ничего, — тихо ответил он.

Но он снова вел себя странно, и хотя это больше ее не удивляло, но все равно было крайне досадно. А он продолжал смотреть на нее все так же беспокойно… пока она не поняла, что он смотрит не на ее лицо, а на ее плечо.

Тогда она тоже перевела туда взгляд, но не особенно смутилась, когда заметила, что из-под маечки видна бретелька ее лифчика, который был с леопардовым рисунком.

Почему-то выражение его Лица — несмотря на то, что он казался страшно обеспокоенным — заставило ее грудь набухнуть под чашечками лифчика. Она подняла руки, чтобы поправить кардиган.

И тут она внезапно поняла, что его лицо не просто обеспокоенное — оно полно желания. Из-за чего внутри ее жар разгорелся еще сильнее. И, как обычно, когда она имела дело с ним и его взглядами… «Господи! Ну почему я никак не перестану?» Она поймала себя на том, что начала нервно болтать.

— Обычно я не надеваю такое белье под белое, но у меня не осталось чистых лифчиков, а я знала, что сквозь кофту его не будет видно. В Лосином Ручье есть прачечная самообслуживания? Или, может, в гостинице «Гризли» есть прачечная? Надо будет спросить у Элео…

— Замолчи! — приказал он, делая шаг к ней. После чего он оказался в такой близости от нее, что она снова ощутила запах его кожи. На этот раз нотки древесных стружек в нем не было — только какое-то мыло и естественный мужской аромат, из-за которого у нее резко напряглись мышцы живота.

Она подняла глаза и увидела, что он выглядит почти сердитым; хотя если кто-то и имел право сердиться, то это она.

— Почему?

Он ответил не сразу — и голос его звучал напряженно.

— Потому что я снова тебя хочу, черт побери!

— О!

Да, этого хватило, чтобы она заткнулась. И чтобы все ее тело затрепетало.

— Тебе надо идти, — сказал он.

Она моргнула, привычно ощущая, что он снова поставил ее в тупик.

— Потому что секс со мной был таким противным?

— Совсем наоборот, и ты прекрасно это знаешь.

Она вздохнула, испытывая одновременно радость и недоумение.

— Тогда почему…

— Уходи, Линдси, — хрипло приказал он.

Боже! Он даже назвал ее по имени — в самый первый раз! Хотя снова выставлял ее за дверь. Да в чем дело с этим парнем? Она никак не могла понять, нравится он ей — или же она его ненавидит.

Ее губы задрожали, и она повернулась, чтобы уйти.

Она двигалась скованно и механически. Ведь между ними снова стремительно вспыхнула страсть, но мистер Я-Хочу-Быть-Один почему-то был настроен против чудесного секса. Пока она шла к двери, ее сердце колотилось со скоростью тысячи миль в секунду, а каблучки ее сапожек звонко цокали.

А потом она резко остановилась.

Потому что… Ну, потому что со внезапно вспыхнувшим возмущением решила, что никуда она не пойдет.

Каждая частичка ее тела говорила ей, что уходить неверно, что это бессмысленно. Женщина не может услышать, как такой мужчина, как Роб, говорит ей, что ее хочет, а потом просто взять и уйти. Это физически невозможно.

И вместо этого она положила фотоальбом на старинный секретер рядом со своей коричневой сумочкой от Гуччи. И, подняв руки, расстегнула единственную голубую пуговицу, скреплявшую ее кардиган на уровне груди.

Повернувшись, она направилась обратно к Робу, позволив кофте сползти с ее плеч и упасть на пол.

Он сузил глаза и набычился:

— Это что еще за черт?

Вместо ответа она просто подошла ближе, так что они оказались лицом к лицу у кожаного дивана.

— Дьявол, Линдси! — прорычал Роб. — Ты что, пытаешься меня разозлить?

Но его взгляд говорил нечто совершенно другое, и это подтверждала сильно приподнявшаяся ширинка.

— Нет, — негромко ответила она. — Я просто не могу понять, почему ты так отчаянно с этим борешься. Нас влечет друг к другу. В этом нет ничего дурного.

— Тебе совершенно не обязательно это понимать, — заявил он. — Просто уважай мое решение.

— Извини, но этот поезд ушел вчера вечером. И хочу тебе напомнить: машинистом был определенно ты.

Она придвинулась еще ближе, испытывая непривычно твердую решимость добиться от этого мужчины того, что ей нужно, послать осторожность подальше. Она толком не знала, почему это так — может, ей надоело, что он такой суровый и неприступный и что он считает, будто все тут решает сам. Или, может, дело было в ее потребности получить хоть какую-то — любую — власть над собственной жизнью. Или может, дело было просто в том, что она испытывала сильное любовное притяжение к этому мужчине.

Она понимала, что Роб может ее отвергнуть и отправить восвояси почти столь же униженной и эмоционально травмированной, как это сделал ее бывший жених. Но она обнаружила, что готова рисковать. Потому что награда будет велика.

Подняв обе руки к плечам, она смело подсунула большие пальцы под лямки маечки и спустила ее на бедра, демонстрируя надетый под нее открытый лифчик с леопардовым рисунком.

Когда взгляд Роба упал на ее грудь, он жарко выдохнул и прошептал:

— Вот черт!

И тут же потянулся к ней.

Глава 9

Черт! Ну почему ей понадобилось надеть эту штуку именно сегодня? Как будто мало было того, что прошлой ночью он поддался желанию. Достаточно неудачно было уже то, что она вернулась за альбомом Милли раньше, чем ему удалось прийти в себя после проявленной слабости. Но ей еще понадобилось надеть вещь с леопардовым рисунком?! Бюстгальтер с леопардовым рисунком!

Даже когда, она надевала ту узорчатую повязку на голову — уже это его достало. Он сам не понимал, в чем тут дело. Он не мог этого себе объяснить. Но что-то в ней и леопардовом узоре его заводило, и стоило ему увидеть ту бретельку от лифчика… Проклятие! Он тут же погиб.

А теперь округлости ее грудей поднимались над краем чашечек, словно призывая его, — и как, черт возьми, он может устоять, когда она ведет себя так агрессивно? Он не может. Все очень просто. Господи, он же нормальный мужчина!

Поэтому его ладони легли на мягкую кожу на ее талии, и одновременно его губы прижались к ее губам, а его налитой член — к благословенно-нежному уголку между ее ногами. Конечно, между ними оставалась материя двух пар джинсов, но так будет очень недолго: он занялся пуговицей на ее джинсах, как только их языки начали страстную игру. Пламя взметнулось между ними, как ошалевшая петарда.

Ему хотелось привести мысли в порядок, заставить себя остановиться: один раз мог быть ошибкой, но два уже больше походили на привычку — но он просто не мог этого сделать. Ему необходимо было ею овладеть. И… да, черт! — брошенный вниз взгляд показал, что трусики у нее тоже с леопардовым рисунком.

— Черт! — выдохнул он жарко, поспешно стягивая джинсы с ее бедер.

Ему вообще не следовало снова открывать дверь для секса, потому что теперь закрыть ее никак не удавалось. Но нет — все было даже еще хуже. Прошлой ночью ему не следовало так долго смотреть в ее чудесные голубые глаза — вот в чем была проблема. Ему не следовало допускать, чтобы все ощущалось так… как это получилось у них. Как будто они что-то разделили. Не просто страсть. Он даже не мог сказать, что именно это было — но это явно было что-то. И сейчас они снова это разделяют, потому что он снова смотрит ей в глаза, не желая упустить ни единого страстного выражения. А еще он рассматривает ее тело, стремясь запомнить каждую его линию.

А потом его руки легли на ее бедра — на ее ягодицы… Он притянул ее к себе, чтобы целовать ей живот, местечко рядом с пупком. А потом он начал двигаться выше, но так и не смог дотянуться до ее грудей, пока не потянул ее на себя. И вот она уже сидит на нем верхом, а он уткнулся лицом в ложбинку между чашечками ее лифчика, целует это место, наслаждаясь ее женственностью.

Он спустил бретельки ее лифчика так, чтобы ее груди высвободились — чтобы ему можно было приподняться и втянуть в рот сосок, сильно вбирая его в себя, ощутив это глубоко в сердце и услышав ее стон.

Его глаза на мгновение закрылись, но он почти тут же снова их открыл, испытывая острую потребность видеть. Он любовался естественными линиями ее грудей, ямочкой на бедре… Он рассмотрел ее глаза вблизи: они оказались не просто голубыми — мозаика из более темных и более светлых осколков сливалась, образуя калейдоскоп красоты. Ее губы были цвета спелых ягод и такие же сочные. Она то чуть надувала их, то маняще облизывала, запрокидывая голову от страсти. А когда он снова их целовал, то они становились жарко-податливыми.

Она страстно прижалась к нему грудью, и ее дивно набухшие соски оставили на его коже полоски огня.

Двигаясь на нем в своем жарком танце, она взяла его ладони и положила себе на грудь. Они оба судорожно вздохнули, когда он начал ласкать грудь в такт ее движениям, наблюдая за ней, помогая ей.

— Боже! — простонала она, и ее тело резко содрогнулось.

Он смотрел, как волны наслаждения прокатываются по ней, слушал ее экстатические стоны.

— О, черт! — пробормотал он, потому что этого оказалось достаточно, чтобы подтолкнуть к вершине и его тоже.

Он перестал сдерживать себя и вошел глубоко в нее, еще и еще раз, извергаясь, теряя голову, отдаваясь во власть этих жарких мощных волн.

А потом он спустился с этих вершин на землю и понял, что он это сделал — снова.

Черт!

Но… может быть, она была права. Их влечет друг к другу. И она не останется здесь навсегда: скоро она отправится обратно в Чикаго. Пусть даже физическая работа в прокате не заставила ее обратиться в бегство, она все равно не из тех, кто способен долго продержаться в почти необжитых местах. Так что, может быть, все в порядке. Пока.

Может быть.

Он обнимал ее за талию, а она уткнулась лбом ему в плечо. Он рассматривал сексапильную бретельку ее лифчика, туго натянувшуюся у нее на руке, и размышлял о том, какая у нее чертовски шелковистая кожа.

— Учти, — прошептала она ему на ухо, щекоча дыханием его шею, — обычно я не такая.

Ему почти удалось не спрашивать ее. Потому что ему не хотелось, чтобы она подумала, будто он готов вести постельные разговоры или узнавать ее ближе. И, тем не менее, услышал свой негромкий вопрос:

— Не такая?

Она подняла голову, глядя на него. Их губы и глаза оказались совсем близко.

— Ну, я обычно не начинаю скидывать с себя одежду и не вынуждаю мужчин мне подчиняться.

Почему-то это вызвало у него тихую улыбку. Он никогда не осуждал людей — и уж тем более женщин — из-за секса. Он никогда не придерживался двойных стандартов. Но почему-то ее смущенные объяснения показались ему милыми и забавными.

Несмотря на все его благие намерения, у него вырвался тихий смешок. Но заодно он воспользовался моментом, чтобы снять ее с себя, потому, что они все еще были соединены, и она все еще это чувствовала — и ему показалось, что пора было бы все завершать. Он переложил ее на диван.

Одного взгляда на ее почти полностью обнаженное тело оказалось достаточно, чтобы Роб снова вспомнил, из-за чего все это случилось. Ее сексапильный лифчик по-прежнему обрамлял ее открытую грудь.

Она поймала его взгляд и начала было возвращать чашечки на место.

— Подожди! — попросил он… кажется, слишком настоятельно.

— Что? — шепотом спросила она.

На самом деле он просто не знал, увидит ли еще когда-нибудь ее груди. Он только что признался себе, что, наверное, не было ничего плохого в том, что у них был секс, но он определенно не мог предсказать, будет ли считать так завтра. Сейчас, похоже, он вообще ничего не мог толком сказать. И потому ему просто хотелось еще немного ими полюбоваться. Они были слишком хороши!

И потому он лег рядом с ней и слегка прикоснулся губами к розовой вершинке одной груди, приласкав вторую рукой. После чего он увидел, что она смотрит на него — и понял, что стал внезапно чересчур нежным. И он не знал, что можно сделать — разве что вернуть лифчик на место за нее, бережно подняв сначала одну чашечку, в потом вторую. Когда ее соски были закрыты, он передвинул бретельки ей на плечи.

— Вот и все, — сказал он тихо, не глядя ей в глаза. — Просто хотелось еще раз их поцеловать.

Они еще несколько минут полежали рядом. Роб лениво гадал, куда делся Кинг, удивляясь, почему пес не сходил с ума, недоумевая, к чему все эти стоны. Он перевел взгляд на большие окна, выходившие на двор, через которые видны были зеленая трава и сосны. Он прислушался к еле различимому тиканью часов на каминной полке.

— Почему именно я? — спросила она тихо, но пытливо. Он понятия не имел, что она имеет в виду, и снова перевел на нее взгляд.

— А?

— Мне говорили, что в округе масса женщин хотели тебя, но ты не пожелал иметь с ними никаких дел. И вот… почему я?

Хороший вопрос. Он попытался отшутиться:

— А что, если я скажу, что все дело в леопардовом рисунке?

У нее из горла вырвался мелодичный смех.

— Не поверю. — И, снова став серьезной, она спросила: — Мне не столько хочется узнать, почему именно я, сколько — почему больше никто?

Ох, черт! «Пожалуйста, не начинай задавать такие вопросы, Эбби!»

— Это долгая история, Эбби.

Ее ответ прозвучал так же тихо, как приглашение.

— У меня есть время.

Зря он надеялся на ее жалость. Роб резко сел.

— А у меня нет, — объявил он. — Мне нужно работать.

Потянувшись к столику, на который приземлились ее завлекательные трусики, он осторожно вложил их ей в руку.

— На стройке или на прокате?

Она тоже села, чтобы просунуть ноги в трусики и начать поднимать их по своим стройным ногам.

Роб испугался, что если станет смотреть, как она одевается, то снова распалится и начнет все стаскивать обратно. Поэтому он встал и, повернувшись к ней спиной, застегнул молнию на ширинке.

— Сегодня на прокате.

— Помощь не нужна?

Повернувшись, он увидел, что она сидит на диване в лифчике, белой маечке и трусиках и жизнерадостно на него смотрит.

Черт!

Если он скажет «нет», то покажется… ну… еще большим мерзавцем, чем обычно. Несмотря ни на что, она ему нравилась — и теперь он не мог вести себя как последний подонок. Он просто вздохнул и ответил:

— Ну, наверное, ты могла бы помочь, если бы хотела, но…

— Но — что?

Он посмотрел прямо на нее, считая необходимым высказать это совершенно ясно.

— Просто не начинай думать, что тут что-то есть, потому что это не так.

К его полному изумлению, по ее лицу расплылась тихая, довольная улыбка.

— Ты решил, что мне захочется, чтобы что-то было, когда на самом деле я только что порвала длительные отношения, и мне не меньше, чем тебе, хочется, чтобы тут не было ничего?

Какое облегчение!

Хотя у него как-то странно засосало под ложечкой.

— А что случилось? — с изумлением услышал он собственный вопрос, огибая диван, чтобы поднять с пола свою футболку. — С твоим женихом?

— Он передумал, — ответила она после нескольких секунд задержки, и его снова кольнуло под ложечкой — на этот раз из сочувствия к ней. Она порой бывает ужасно неотвязной надоедой, но по ее напряженному тону он понял, что она была ранена, и ему это не слишком понравилось.

— Почему? — спросил он, желая понять, в чем дело. Он снова обошел диван и встал перед ней, но она как раз наклонилась за своими джинсами, так что он не разобрал выражения ее лица.

— Просто оказалось, что мы по-разному смотрим на вещи, — ответила она.

Однако Роб моментально понял, что на самом деле там было нечто большее.

Тем не менее, наверное, было бы лучше — для них обоих, — если бы он не стал допытываться. И он сосредоточился на том, что будет сегодня днем, и с удивлением понял, что вовсе не возражает против того, что она составит ему на причале компанию. Только ему не надо забывать, что он сказал: что между ними ничего нет.

— Ладно, — сказал он ей, — тогда возвращайся в гостиницу и надевай свои тенниски, Эбби. Нам предстоит спускать лодки на воду.


— Что тебе приготовить? — спросила Карла вечером, когда Линдси залезла на табуретку перед барной стойкой «Ленивого лося».

Был субботний вечер, так что в баре было очень оживленно. Играла музыка, посетители переговаривались и пили. Со своего места она слышала, как Джимми жарит еду на кухне, и настроение у нее было просто праздничное.

— Как насчет замороженной «Маргариты»? — спросила она, с надеждой расширяя глаза.

— Ола, сеньорита! Сию секунду! — отозвалась Карла, широко улыбаясь. Готовя подходящий бокал, она поинтересовалась: — Как провела день?

— По-разному.

— А подробнее?

Карла отыскала посуду, которая показалась Линдси скорее похожей на коньячную рюмку, чем на бокал для «Маргариты». Но, в конце концов, какая разница?

— Ну, — начала рассказывать она, вспоминая, — я только что долго говорила по телефону с мамой, и это было приятно. Она говорит, что шумиха насчет передничка и десерта начала стихать, в основном благодаря тому, что некоего местного политика сфотографировали со шлюхой. Слава Богу за небольшие милости! Обидно только, что, значит, забывают и про Гаррета, а мне бы хотелось, чтобы он пострадал подольше.

Карла оторвалась от составления коктейля.

— Это значит, что ты скоро от нас уедешь?

Линдси хотелось думать, что вопрос Карлы прозвучал немного грустно, что было приятно: она рада была снова иметь близкую подругу. Как-то так сложилось, что после появления Гаррета она перестала общаться почти со всеми своими подругами — в основном из-за того, что он не особенно им нравился, а она не желала об этом слышать. Так что ей было очень приятно снова сплетничать с молодой женщиной.

— Пока ничего не решила, — отозвалась она. — Мне здесь нравится. Мама считает, что свежий воздух мне полезен. Она решила, что я разговариваю жизнерадостно.

Конечно, когда мать отметила ее жизнерадостный тон, это сама Линдси подсказала, что дело в свежем воздухе и красивых видах. В отличие от реальной причины — ошеломляющего секса с почти незнакомым мужчиной.

— А как насчет остального дня? — спросила Карла, добавляя к текиле ликер «Трипл сек» и сок лайма.

— Ну, я еще поработала на лодочной станции с Робом. Сегодня мы проверяли каноэ на плавучесть. А потом я помогла ему залатать пару царапин на одном из каноэ. Под помощью я имею в виду, что я подавала ему то, что нужно, и смотрела. А потом я помогла заменить пару прогнивших досок на настиле. Под помощью я имею в виду, что я подавала ему то, что нужно, и слушала, как он чертыхается, когда попадает молотком по большому пальцу. А еще мы сделали заказ на крекеры и чипсы для кассы и позвонили на фирму автоматов, чтобы они к концу недели наполнили автомат для газировки.

На губах у Карлы появилась игривая улыбка. Перелив смесь для коктейля в блендер и добавив туда льда, она обернулась к Линдси:

— Ну-ну. Как мило звучит!

— Ты считаешь, что ремонт каноэ и заказ чипсов — это мило?

Карла пожала плечами, стоя спиной к Линдси, и включила блендер.

— Для Роба Коултера — определенно.

В следующую секунду она уже повернулась обратно, чтобы налить «Маргариту» в коньячную рюмку.

— На самом деле все было гораздо более мило, — проговорила Линдси совершенно спокойно, — в те два раза, когда мы за последние сутки занимались с ним сексом.

У Карлы отвисла челюсть — и она не заметила, что льет коктейль через край рюмки. Линдси указала ей на стойку:

— Э-э… вы тут разлили.

— Вот черт! — проворчала Карла, собирая часть пролитого в обычную рюмку с заявлением: — Я выпью остаток. Думаю, мне это будет нужно. Начинай рассказывать, подруга.

— Ну, я обычно не рассказываю интимных подробностей! — отозвалась она с озорной улыбкой. Карла обтерла ее рюмку салфеткой и придвинула «Маргариту» к ней ближе. — А ломтика лайма нет? — удивилась она, но тут же добавила: — Погоди, я забыла, где я!

— Вернемся к интимным подробностям, — поторопила ее Карла.

Линдси пригубила коктейль.

— Отлично, — похвалила она, кивая на рюмку, но тут же продолжила: — Ладно, интимные подробности.

Она кратко рассказала о том, как попала к Робу, как они целовались, как она ушла, как он явился к ней, как ушел — и как она отправилась к нему домой сегодня. По правде говоря, ей и самой во все это не верилось, а в особенности в то, как она вела себя во второй раз.

— Я же вижу, что ты не все рассказываешь! — возмутилась Карла, делая большой глоток коктейля. Глаза ее по-прежнему были изумленно расширенными. — То есть… как это случилось? Как секс на самом деле… ну, начался?

— Думаю, я его соблазнила.

— Как?

— Я… сняла кофту.

Карла ахнула.

Линдси беспомощно развела руками:

— Ты права. Мне это несвойственно. Но он меня вынудил так сделать. Такой парень может с ума свести, если время от времени не брать управление ситуацией на себя.

Карла могла только стоять за стойкой и качать головой. Рот она так и не закрыла.

— Я просто… поражена.

— И я тоже. Никого это не могло поразить сильнее, чем меня саму.

— И какой он был? Много говорил? Говорил что-то приятное?

Линдси качнула головой:

— Не могу сказать, чтобы в постели он был намного общительнее, чем в другие моменты. Правда, изредка я видела улыбку… и еще были стоны, так что я понимала, что все хорошо. О, и он спросил меня, что случилось с моим женихом, но я ему не сказала.

Карла прикусила губу и заговорщически наклонилась к ней:

— И как, секс был хорош?

Линдси изумленно моргнула: ей казалось, одного взгляда на Роба было бы достаточно, чтобы ответ стал очевидным.

— Гм… А рыбы плавают? А «Маргариты» вкусные? А на кольцевом разъезде стоит медведь?

— Да, да и да.

— Ну, в целом как-то так.

— Вот почему ты такая жизнерадостная!

Она улыбнулась, подняла рюмку — и они с Карлой чокнулись.

— За возвращение в сексуальное седло! — сказала Линдси.

— Покажи им всем, как надо скакать!

Они рассмеялись, а кто-то из зала крикнул:

— Эй, Карла! Сюда надо пива!

Карла поставила свою рюмку и на несколько минут оставила Линдси наедине с ее мыслями.

Она была поражена, когда сегодня Роб так легко согласился разрешить ей работать с ним, но еще больше ее удивило то, что она привыкла быть с ним. Ее перестало беспокоить то, что он не разговаривает столько, сколько она, — и ей действительно приятно было ему помогать. День был самым теплым за это время, и благодаря работе на открытом воздухе у нее даже немного загорели щеки и руки. Хотя сезон катания на каноэ официально еще не начался, она все сильнее влюблялась в лодочную станцию и жалела, что предрассудки помешали ей поехать и самой все увидеть прошлым летом, когда она получила от тети Милли письмо.

Однако она все равно не была уверена, что у нее хватило бы проницательности увидеть красоты этих мест тогда, когда она считала свою жизнь в Чикаго чудесной и не имеющей изъянов.

Когда Карла снова вернулась к Линдси, на лице барменши все еще оставалась улыбка.

— Значит, ты — и Роб Коултер. Да, чудеса все-таки бывают! Похоже, в тебе больше соблазна, чем я думала.

— Он даже считает, что я славная, — объявила Линдси, кивая.

— Ты ведь, кажется, говорила, будто он таких слов не произносит.

— Ну… как правило, нет. И он даже произнес это недовольным тоном. Но он это сказал.

— Гм…

Линдси поняла, что у Карлы в голове крутятся какие-то шестеренки.

— Гм — что?

Карла наклонила голову.

— Продолжай в том же духе — и, может, тебе даже удастся вытянуть у него прокат.

Линдси изумленно заморгала. В последние два дня она уже почти не думала о том, чтобы получить в собственность станцию проката — она была слишком занята тем, что заполучала в свои руки Роба. И хотя она определенно не стала бы с ним спать ради того, чтобы заставить его передумать насчет этого, такая мысль показалась ей… любопытной.

— А мне казалось, ты говорила, что он ни за что его не продаст! — напомнила она подруге.

— Но я ведь считала, что он никогда не ляжет с тобой в постель, помнишь?


«Дорогие влюбленные!

Где бы вы ни оказались этим чудесным майским днем, я надеюсь, что он солнечный. Здесь, в горах у Лосиного Ручья (это тот городок, о котором я вам говорила в прошлой записи), погода просто роскошная — а у меня чудесное настроение.

Вы спрашиваете, почему у меня настроение такое сказочно хорошее? Ну, может быть, благоприятствуют этому свежий воздух и великолепные виды. Или же причина в том, что я познакомилась здесь с чудесными людьми. А возможно, дело в том, что я ощущаю вновь возникшую связь с моей двоюродной бабушкой, которая жила и умерла в этом городе и поистине сделала его своим с помощью бесчисленных и прекрасных дел.

Но скорее всего, дело в страстной связи, которая возникла у меня с самым недоступным женихом города.

Правильно, девочки: я снова в седле!

Я так и слышу ваш удивленный вопрос: „Так быстро?“ Да, знаю: я всегда твердила о том, как важно узнать парня получше, прежде чем прыгать в постель. И скажу честно: он не из тех парней, с какими я в обычном случае стала бы иметь дело. Он по большей части держится особняком, он не хочет ни с кем сближаться, и, насколько я могу судить, его гардероб в основном состоит из фланелевых рубашек. Но я считаю, что необычные ситуации требуют необычных решений. И позвольте вам сказать: эта небольшая экскурсия в страну страсти оказалась именно тем, что прописал бы доктор, потому что я не могу припомнить, когда еще чувствовала себя настолько хорошо.

Возможно, это немного… гм!.. нескромно — делиться здесь чем-то столь личным, но опять-таки: необычные ситуации и так далее… Я говорю вам это потому, что мне просто захотелось дать вам всем знать, что действительно можно вынырнуть из пучины благополучно, что разрыв любовной связи — это не конец света. Я не хочу сказать, будто полностью все забыла, вовсе нет! Но скажем так: необходимо постараться от всего этого отвлечься, а природа Лосиного Ручья и мой любовный роман… помогают мне обрести надежду на будущее и найти новые перспективы.

Да, чуть не забыла. Я только что вошла в комитет по организации очередного фестиваля по ловле и жарке рыбы, который проводится в Лосином Ручье. Да-да, друзья: у меня начали возникать эмоциональные связи, я включаюсь во что-то большее, чем я сама. Вы говорите: „Подумаешь, ловля рыбы“? Может быть, вы правы. Но для жителей Лосиного Ручья это — освященная временем традиция, и мне не терпится принять в ней участие.

А вы, влюбленные, скажите мне, что делаете вы сами, когда любовь рушится и вам необходимы новые перспективы? Найти нового парня или девушку — это, конечно, приятный способ восстановиться, но когда в жизни происходят большие перемены, не нужно ли нам внимательнее присмотреться к себе и к своей жизни? Именно это я делаю сейчас здесь, в Монтане. И мне хочется, чтобы вы рассказали мне, как вы реагировали на разрыв или на сложные моменты в вашей жизни.

И еще: Все еще Одинокая из Саванны, ты тут? Я по-прежнему надеюсь узнать, как ты!

До следующей встречи, влюбленные!»


Конечно, она создала у своих читателей впечатление, будто секс с Робом — это действительно роман, а на самом деле он был только вишенкой, украшающей десерт. Хотя, конечно, это была очень большая и сладкая вишенка.

После вчерашней совместной работы на прокате Линдси знала, что в следующие несколько дней он намеревался целыми днями заниматься пристройкой к дому Стива Фишера. А это означало, что она, скорее всего с ним не увидится. Если уж на то пошло, когда они вчера закончили работать в прокате, его прощальным напутствием было туманное: «Ну, увидимся».

Вот почему она согласилась войти в комитет по проведению рыболовного фестиваля, когда Карла предложила ей это прошлым вечером. К тому же Линдси в тот момент допивала вторую порцию «Маргариты», так что, возможно, ее мысли были уже не слишком четкими. Однако она о своем решении не жалела. По альбомам тети Милли она знала, что та всегда работала в этом комитете, а много лет его даже возглавляла, так что это показалось ей еще одной хорошей возможностью пойти по следам своей двоюродной бабушки.

И теперь, сделав запись в своем блоге, Линдси отправилась в «Ленивого лося» на воскресное заседание комитета. Она надеялась, что ей дадут какое-нибудь хорошее задание: например, стать ведущей фестиваля или вручать призы и награды, а может быть — раз она родственница Милли, — ее сделают почетной распорядительницей. В любом случае это должно помочь ей отвлечься от мыслей о Робе.

Глядя в окно на вечно безмятежное озеро Спирит, Линдси глубоко вздохнула. Она начинала опасаться, что только что ввела своих читателей в заблуждение. Она так решительно заявляла, что у нее новый возлюбленный и все у нее прекрасно, что забыла упомянуть о том, что начинает скучать по нему, когда его нет рядом, что от его улыбки у нее мурашки бегут по коже и что, может быть… может быть, как ни невероятно это звучит, она начала влюбляться в Роба Коултера.

Глава 10

Уильям сидел за компьютером и читал новую запись в блоге Линдси. Она по-прежнему оставалась в Монтане. Ему это было приятно — потому что сам он находился в Орегоне. Конечно, она по-прежнему была далеко от Портленда, но это было все-таки гораздо ближе, чем когда она жила в Чикаго.

Вздохнув, он перевел взгляд с окна на экран монитора и стал читать дальше. И узнал…

Боже! О Боже! У Линдси любовник.

Сердце у него сжалось от острого прилива ревности и торжества. Приятно было прочесть, что она очень счастлива: Линдси так освещает его жизнь и заслуживает счастья. Но при этом было немного неприятно слышать про ее нового парня. Судя по всему, он был недостоин Линдси — и Уильям мог только надеяться, что этот тип хорошо к ней относится.

Наверное, этот тип даже не подозревает, какое она сокровище. Ведь заниматься с Линдси любовью и не хотеть при этом строить с ней отношений… Нет, этот тип ей не подходит!

Уильям открыл комментарии, подумывая о том, чтобы сказать ей об этом. Может быть, он мягко укажет ей на то, что она заслуживает большего, чем способен ей дать этот мужчина.

Но потом он начал читать те комментарии, которые уже пришли. Большинство, как обычно, отправляли женщины — и они все были в восторге от новости, которую им сообщила Линдси. Он скользнул взглядом по откликам, не останавливаясь на том, кто их отправил.


«Линдси, я так за тебя рада! Но ты должна обязательно рассказать нам побольше про своего нового парня. Пусть он и немногословный, но, похоже, чудесный. А фланель бывает такая уютная!»

«Линдси, я всегда уважала твои взгляды на мужчин и секс, и я тоже считаю, что сначала человека надо узнать. Но если ты решила прыгнуть в постель с этим парнем, то, наверное, это правильно. В твоей записи ощущается счастье, а это главное».

«Расскажи нам что-нибудь еще! Как он выглядит? Как его зовут? Не найдется ли у него несколько сотен братьев для нас, остальных? Например, для меня. Обожаю парней во фланели».


Уильям только и мог, что вздохнуть. Он не имеет права говорить Линдси то, что думает на самом деле: его просто освищут так, что придется уйти из блога. А те девчонки, которые ее одобряют и не видят недостатков этого парня, — они просто идиотки и, наверное, позволяют своим мужикам топтать их ногами и совершенно себя не уважают.

Он жалел, что не может написать Линдси по электронной почте, но ее электронного адреса нигде не было, а это означало, что все общение с ней должно быть открытым.

И потому он с тяжелым сердцем написал в комментарии:


«Похоже, ты счастлива, Линдси, — и я рад. Но будь осторожна, оберегай свое сердце. Ты мне дорога — и я не хотел бы, чтобы тебе снова причинили боль».


Может быть, он был слишком смел, написав, что она ему дорога, но он понадеялся, что достаточно хорошо спрятал эту фразу среди других слов, так что это несколько маскировало ее смысл. Может быть, Линдси прочтет ее и почувствует, что он на самом деле хотел сказать. Он уверен, что это возможно, если между людьми возникла прочная связь. В детстве он с братом порой ощущал какую-то телепатическую связь. Но после того как Томми погиб… Уильям не мог припомнить, чтобы еще когда-то ощущал такую связь с кем-то. Его сердце умерло вместе с братом: он это точно знал. Но еще он знал, что если когда-нибудь отыщет девушку, которая будет такой яркой и живой, как Линдси, она сможет снова оживить его.


Роб опустил стекла грузовика, чтобы в кабину влетал ветер. Было всего семь вечера понедельника, а он уже чертовски много успел сделать в пристройке для Стива Фишера. И, черт побери, еще несколько таких же удачных дней — и он уже подведет пристройку под крышу и сможет искать субподрядчиков на штукатурку и электропроводку. Что было хорошо, потому, что прошлым вечером ему позвонил Стэнли Боббинс, которого устроила смета Роба, так что он решил поручить ему постройку нового склада.

Грузовик, петляя, ехал сквозь сгущающиеся сумерки по узенькой горной дороге, которая вела от дома Стива Фишера. Сосны густо обступали обе стороны, а Марти Кэйзи и «Лав-хэммерс» пели «Деревья» по спутниковому радио — единственной роскоши, которую позволил себе Роб, решив, что не сможет снова жить без музыки, а в Лосином Ручье радиостанции не ловились. Так что он раскошелился на спутниковую антенну и для грузовика, и для дома. Слова звучали так четко и уверенно: парень из песни точно знал, что хочет, чтобы эта девушка оставалась в его жизни, знал, что вдвоем они решат все проблемы — и был намерен этого добиться. Роб никогда такого не чувствовал и в связи с не зависящими от него обстоятельствами точно знал, что и в будущем у него такого не случится. И он переживал уколы сожаления, что ему никогда не узнать того, что знает этот парень из песни, — у него никогда не будет такого с женщиной.

Всего несколько дней назад у него все было нормально, но теперь Линдси напомнила ему, какое это удовольствие — секс, как приятно бывает с кем-то побыть рядом. Черт, он даже не думал, что может получить такое удовольствие, просто сев вместе с кем-то поесть. Он заметил это уже тогда, когда они ели пиццу тем вечером, и почувствовал это снова вчера, когда она сделала перерыв в работе на станции и сходила в кафе за ленчем. Они сидели на причале, ели сандвичи с ветчиной и пили колу из банок, и этот простой ритуал оказался… неожиданно нормальным. Обычным.

Но он не обычный человек, и ему нельзя начинать думать иначе или хотеть того, чего хотят нормальные парни. Будь она проклята за то, что так вывихнула ему мозги! Хотя на самом деле ее винить в этом нельзя. Она ведь ничего не знала о его прошлом. И, слава Богу.

Но — больше никаких свиданий с Эбби. Или… хотя бы не сегодня. Он твёрдо решил провести этот вечер как всегда. То есть — как обычно для него.

Может, он приготовит на заднем крыльце бургеры на гриле: пару себе, один — Кингу. Он с удовольствием посидит на воздухе, пока не начнет холодать. После этого он немного посмотрит телевизор и, наверное, устроит стирку, чтобы не остаться без рабочих футболок. Но что будет самым главным во всем этом — он будет это делать один.

И, несмотря на то, что он все-таки продолжал думать о ней, он не без чувства мирного удовлетворения подъехал к дому, слыша, как гравий похрустывает под колесами, видя свой тихий дом — и зная, что таким этот дом сегодня и останется. Захлопнув дверцу, он зашагал к дому, выбирая в связке нужный ключ. Кинг сидел в доме и смотрел в окно, позволив себе один раз радостно гавкнуть, словно говоря: «Ты вернулся!»

— Привет, приятель, — сказал Роб, заходя в дом и видя, как крупный пес молотит хвостом. Еще раз приветственно гавкнув, он радостно подпрыгнул. — Ты ведь умник, правда? — спросил он тоном, который от него не должен был услышать в жизни ни один человек. — Ну конечно, правда!

Когда приветствия были закончены, он бросил ключи на столик у двери и пошел разжигать гриль. Потом он вернулся в дом, собираясь принять душ перед тем, как готовить бургеры. Когда зазвонил телефон, Роб подумал было оставить звонок автоответчику… но он ожидал, что Стэнли Боббинс свяжется с ним относительно кое-каких дополнительных уточнений по работе на складе.

— Алло!

— Э… привет! Это Линдси.

Он протяжно выдохнул, чувствуя, что у него стискивает грудь. Он сам не знал, в чем дело. Хотя нет — знал! Дело в сексе. Вот и все, и больше ничего. Только поэтому ее голос ему так приятно слышать.

— В чем дело, Эбби?

— Ну, ты, конечно, знаешь, что в следующее воскресенье будет большой фестиваль рыбной ловли и жарки.

— Угу.

— И мне сказали, что по традиции станция проката была его центром. Там были закуски и вручались призы. А ещё устраивались соревнования по гребле. Ты все это знал?

— Угу. Я был на прошлогоднем.

— Ну, я вошла в комитет фестиваля и…

— Шутишь?

Он не удержался, чтобы ее не перебить. Только Эбби была способна приехать в город ненадолго — и моментально войти в какой-то комитет.

— Нет, — ответила она, не обращая внимания на его тон. — И мне поручили спросить у тебя, можно ли использовать причал как обычно.

— Ну да. Я думаю, они на это и рассчитывают. Нет надобности меня спрашивать.

В конце концов, это ведь была городская традиция!

— Ну, если честно, то, по-моему, в комитете все… боялись.

— О!

Он толком не знал, как к этому отнестись. Конечно, он не любил, чтобы его беспокоили, но ему совершенно не хотелось, чтобы его боялись. В конце концов, он же предприниматель — нельзя, чтобы весь город его ненавидел.

— Я всем сказала, что ты не такой злющий, как кажешься, — добавила она.

Гм! Так она его защищает — говорит другим, что он приличный человек. Что граничило с фантастикой, если вспомнить, что он пока обходился с ней не слишком-то приветливо. Поэтому он только и сказал:

— Не надо всем об этом рассказывать, Эбби, — Он запоздало понял, что позволил себе пошутить и даже говорил таким тоном, будто заигрывает с ней.

— Все будут ужасно рады узнать, что нам можно использовать причал, — сказала она. — Иначе у нас не нашлось бы места, где можно было короновать Мисс Рыбку.

— Мисс Рыбку? — переспросил он скептически.

— Эй, название не я придумывала. Я ведь просто у них работаю.

Он тихо засмеялся, но тут же пожалел и об этом тоже. Черт, как это у нее получается заставить его улыбаться?

— Значит, так, — продолжила она, — в «Ленивом лосе» в пятницу вечером будет вечер в честь окончания подготовки, если ты захочешь прийти. Кажется, это важное мероприятие: бесплатные бургеры, десерты из кафе и все такое.

У Роба заныло сердце — потому что, как это ни странно, ему почти захотелось пойти. Немного. Но…

— Ты же знаешь, что я не люблю бывать на людях.

— Да, знаю. Но это будет первый год без Милли, а так как прокат — это центр всего мероприятия, то, наверное, было бы неплохо, если бы ты зашел, чтобы люди не опасались прийти в воскресенье. Плюс к этому…

— Плюс к этому? — переспросил он, когда она замолчала, недоговорив.

— Я там буду. И я подумала, что тебе может захотеться… э-э… захотеться меня увидеть. Или вроде того.

Он секунду колебался, а потом сказал:

— Или вроде того.

Но при этом он чувствовал, что в его тоне заметна улыбка.

— Значит, ты в пятницу вечером зайдешь?

Господи! Это было подозрительно похоже на то, что его пригласили на свидание. Он решил ясно показать, что это не так.

— Может, зайду. Но надолго не останусь. И не жди, что я буду особенно общительным.

— Оно и к лучшему. Потому что если бы ты вдруг стал общительным, то у людей начались бы инфаркты и весь вечер был бы испорчен. Ну, до встречи.

Она повесила трубку — и Роб сделал то же.

А потом еще минуту стоял на месте и думал: «Постой-ка! Что сейчас произошло? Почему я только что согласился прийти на вечер?» Но еще более важным вопросом был другой: «И почему я вроде бы рад?»


Когда через несколько дней Роб вошел в «Ленивого лося», то просто пришел в ужас. Зал оказался битком набит. Он никогда не видел зал «Ленивого лося» таким и хотел было повернуться и сразу же уйти, пока не услышал чей-то оклик:

— Эй, Роб! Хорошо, что вы к нам выбрались!

Повернувшись, он увидел Карлу — барменшу, которая пару раз подавала ему пиво. Линдси упоминала о том, что с ней подружилась. Карла стояла далеко, за стойкой, так что он смог обойтись просто приветственным взмахом руки.

— Бургер? — предложил ему кто-то.

Он посмотрел налево и увидел Джимми — паренька, который был у Карлы поваром. Он нес поднос с целой горой упаковок.

— Спасибо, нет, — пробормотал он.

— Будут еще, если передумаете, — сказал русоволосый паренек и нырнул со своими гамбургерами в толпу.

— А, привет, мистер Коултер! Я слышал, вы будете хозяином на нашем мероприятии в воскресенье?

Брови у Роба невольно поползли вверх. Повернувшись к говорившему, он увидел, что это был энергичный старичок, заправлявший в универмаге.

— Хозяином? Нет, не я.

Старичок… как же его звали? Кажется, Бернард… добродушно засмеялся:

— Не хотел вас пугать, дружище. Просто имел в виду, что мы будем пользоваться прокатом.

Роб с облегчением вскинул голову.

— А… Да. Конечно. Нет проблем.

— Привет, Роб!

Он перевел взгляд в направлении приторно-сладкого голоса справа и вспомнил, почему так редко сюда приходит. Эта же женщина с пышной прической пыталась завести с ним знакомство, когда он в первый раз пришел сюда прошлой весной.

Наверное, он знал, как ее зовут, но успел забыть.

— Привет, — сказал он.

— Если вы ищете, где сесть, то за моим столом есть место. Я бы с радостью взяла вам что-нибудь выпить.

Робу захотелось убить Линдси — ну куда она, к черту, делась? Впервые после приезда в Лосиный Ручей ему хотелось, чтобы с ним была женщина. По крайней мере, к Линдси он привык. По крайней мере, Линдси ему иногда нравилась. Ну, теперь уже — почти всегда. И, если честно, он даже ожидал, что на этой неделе она в какой-то момент появится… но она не появилась.

— Э… я с кем-то встречаюсь. Извините.

И тут он увидел, что Линдси разговаривает с каким-то парнем лет двадцати — из тех, кого женщины считают красавцами. У него чуть сжалось сердце.

Ему в голову пришла странная мысль. Она ведь не давала о себе знать уже несколько дней, а теперь стоит и разговаривает с этим тупицей. Может, она с ним спит? Нет, не может быть! Но даже если и спит, ему-то что за дело? Пусть даже от одной мысли об этом его корежит.

— Я читал вашу колонку в газете, — говорил ей этот типчик. — Хорошая штука.

Он поднял бокал с какой-то бабской смесью: она была почти что розовая!

— Спасибо, но я ее больше не веду. Я решила, что знаю о любви недостаточно, чтобы давать людям советы в этом деле.

Ее собеседник посмотрел на нее недоверчиво:

— Ну что вы! Судя по тому, что я читал, вы очень много знаете о любви. И о сексе.

Роба передернуло от того, как этот типчик задержался на последнем слове.

Линдси опустила взгляд — к большому торту на столе, рядом с которым стояли они с типчиком.

— Отличный торт, правда? Его сделала Мэри Бет из кафе.

С того места, где стоял Роб, всего торта не было видно, но он догадался, что Мэри Бет украсила его радужной форелью из серой глазури. И что форель улыбается.

— Ну да, — ответил парень рядом с Линдси. — Но насчет этой вашей колонки. Готов спорить, что вы все равно могли бы прекрасно ее вести. Особенно про секс.

— И как вы считаете — почему?

Парень пожал плечами, сделал глоток своей розовой смеси и скользнул взглядом по ее фигуре.

— Судя по всему, вы хороши в постели.

Господи! При первой встрече с ней Роба посетила такая же мысль, но он никогда не стал бы произносить это вслух. И хотя ему захотелось вколотить этого типа в пол, он не мог не почувствовать некоторого облегчения от того, что это оказался их первый разговор.

— Что ж, спасибо! — сказала Линдси так хладнокровно, что Роб невольно восхитился. — Но мне пора.

С этими словами она отвернулась, собираясь раствориться в толпе, но этот нахал схватил ее за локоть.

Роб напрягся и уже шагнул к ним, но Линдси с демонстративным недоумением обернулась и взглянула на этого типа.

— Почему бы вам мне не показать? — сказал он.

— Что?

— Как вы хороши в постели!

Она презрительно на него посмотрела.

— Приятель, по-моему, ее твое предложение не заинтересовало, — услышал Роб собственный голос, тихий и хриплый.

— Это кто сказал? — ворчливо осведомился наглый юнец, поворачиваясь к Робу.

–. Я сказал.

— А кто ты, к черту, такой?

— Ее кавалер.

— А!

— Да.

— Ну, я же не…

— Да, я знаю, что ты не…

В этот момент тупица улизнул со своим бабским напитком, что заставило Роба посмотреть на Линдси.

— Внесем ясность, я на самом деле…

— Не мой кавалер, знаю, — ответила она с улыбкой. — Было бы трагедией всемирного масштаба, если бы кто-то решил, будто ты чей-то кавалер.

— Мне просто показалось, что поддержка не помешала бы.

Она посмотрела на него снизу вверх, и в софитах бара ее голубые глаза заискрились. Она протянула руку и переплела свои пальцы с его пальцами.

— Я с удовольствием приму твою поддержку. Спасибо. Несмотря на дикарские нотки в том разговоре.

Он вопросительно поднял брови:

— Дикарские?

Она повторила быстро и басовито, как в детских мультиках, и чуть над ним посмеиваясь:

— «Это кто сказал? — Я сказал».

Он молча пожал плечами. И поймал себя на том, что ему приятно держать ее за руку.

Линдси со смехом сжала его руку, но потом ее выпустила.

— Ой, тебе надо быть осторожнее, а то еще кто-то решит, что у нас свидание.

Но Роб импульсивно снова поймал ее руку. Она была очень теплая.

— Роб, — проговорила она медленно, словно объясняя это недогадливому человеку, — хоть и есть риск, что ты зазнаешься… но все женщины на тебя смотрят.

— А?

— Оглянись, — тихо посоветовала она.

Он так и сделал. Не слишком открыто. И… черт! Может, он действительно туповат. Он обнаружил, по крайней мере, пять женщин, которые наблюдали за ним… заинтересованным взглядом. Наверное, он из прошлого знал, что, как правило, женщины находят его привлекательным, но это было немного слишком.

Стараясь не придавать этому значения, он взглянул на Линдси — в ее глаза, которые ему так нравились, — и с чуть заметной улыбкой сказал:

— Наверное, тогда тебе должны… завидовать.

На ее лице расплылась широкая улыбка.

— Ну конечно! — согласилась она. — Так здорово понарошку встретиться с парнем, которого хотят заполучить все присутствующие девицы. — С этими словами она повернулась и потащила его сквозь толпу. — Давай действительно вместе выпьем.

— А что ты пьешь? — спросил он, взглянув на зеленоватую жидкость на дне ее бокала.

— Это «Яблотини».

— Отлично! — Они взобрались на два только что освободившихся табурета за стойкой и развернулись друг к другу так, что их обтянутые джинсами колени чуть соприкасались. — Слушай, Эбби!

— Что?

Она так и держала его за руку.

Несмотря на то, что вокруг было шумно, он понизил голос:

— Насчет нашего свидания. Это… не просто понарошку.

Он сам не знал, почему это сказал, но было видно, что она растерялась.

— Да?

Он попытался спустить все на тормозах.

— Ты пригласила меня прийти. Я и пришел.

— И тогда это получается свидание?

— Если ты этого захочешь.

Их глаза встретились — и он попытался прочитать то, что отражалось в ее взгляде, но не смог. Ему показалось, что он увидел в голубых глубинах что-то серьезное — что-то, что должно было его испугать… Но почему-то не испугало.

А потом она улыбнулась и сказала:

— Ладно, давай считать, что это свидание. Это приятно звучит.

Они дружно рассмеялись, продолжая держаться за руки. Теперь он зажал ее колено двумя своими и снова начал испытывать то же — потребность быть с ней, обладать ею.

Ах, черт! Если уж говорить правду, то он и не переставал это чувствовать с тех самых пор, как они в прошлый раз были вместе. Но теперь, когда Линдси снова была с ним, дотрагивалась до него, когда он мог видеть ее глаза, ловить характерный аромат ее тела и духов, угадывать нежность тела в тенистой ложбинке между ее грудями, он чувствовал это гораздо острее.

— Эй, вы двое! — окликнула Карла, переходя вдоль стойки к ним. — Линдси, похоже, тебе надо еще «Яблотини». А что налить вам, Роб?

— Э… пива.

Но Карла решительно покачала головой:

— Никакого пива. Линдси предлагает сегодня всем заказывать настоящие напитки. Ради меня. Потому что я люблю их готовить. И потому что она — настоящий друг.

Он осмотрелся и понял, что тот двадцати-с-чем-то-летний паскудник, пристававший к Линдси, был не единственным, кто пил бабский напиток: в помещении было полно разноцветных смесей.

— Э… тогда ром с колой.

Но теперь уже Линдси покачала головой:

— У нас минимум — три ингредиента. Попробуй еще раз.

Он уже и не помнил, когда в последний раз пил коктейль.

Немного подумав, он сказал:

— А как насчет джина с тоником?

Ладонь Линдси ласково легла ему на колено. Она напомнила ему:

— Это тоже два ингредиента.

— А разве к нему не полагается ломтик лайма?

— Лайма нет, — заявила она, делая жест, с которым судья объявляет положение вне игры.

— Нет лайма?

— В «Ленивом лосе» нет. Вообще нет фруктовых украшений.

— Но он входит в состав напитка, — напомнила Карла. — Если по-честному.

— Спасибо, Карла, — сказал он, отмечая победу здравого смысла. — Мне очень захотелось пить.

Пока Карла отошла, чтобы приготовить им коктейли, Линдси принялась подробно рассказывать ему о планах фестиваля: похоже, она была просто в восторге оттого, что ее попросили короновать Мисс Рыбку.

— Я понял, почему тебя не было видно. Ты занималась делами фестиваля.

— Рыболовные фестивали сами не устраиваются, — напомнила она ему. — А тебе надо быть осторожнее, мистер Коултер, а то я начну думать, будто ты по мне скучал.

Роб проигнорировал это заявление, но обнаружил, что рассказывает ей о том, как работал в последние несколько дней, и о своем новом договоре насчет работы для Стэнли Боббинса. Оказалось, что Линдси вчера вечером познакомилась с женой и сынишкой Стэнли в «Лосиной лавке» и считает, что они «милейшие люди».

— Да, и еще знаешь что? — добавила она. — Элеонор сказала мне, что у нее уже есть бронь на следующий уик-энд! А ты ведь понимаешь, что это значит. Начался сезон проката каноэ! Так что ничего не планируй на эти дни. Или… если у тебя какие-то неотложные дела, я смогла бы поработать там за тебя. Или… мы могли бы работать вместе. Если хочешь.

В данный момент Робу это даже слишком нравилось. Но следующий уик-энд — это чертовски далеко, если говорить о нем и о ней, так что он отставил свой бокал и взял ее за обе руки.

— Давай посмотрим, как все сложится, Линдси, ладно?

Она улыбнулась — и он заметил, что она уже захмелела.

— Ты снова назвал меня «Линдси»! А не «Эбби»!

Вот черт! А он и не заметил.

— Ну, не надо к этому привыкать. Не обещаю, что так и дальше будет.

— Насчет проката, — сказала она, — я не хочу настырничать. То есть я знаю, что это не мое — это твое. Ваше с Милли, я это поняла. Но…

— Но — что?

— Я купила такие чудные юбочки с шортами и кеды, конечно, и я… мне просто там нравится.

Ее взгляд был таким искренним, и она была такая хорошенькая… и, наверное, он тоже начал хмелеть, потому что, несмотря на то, каким далеким казался следующий уик-энд, он вдруг сказал:

— Можешь работать со мной в прокате, когда тебе захочется, договорились?

Она улыбнулась и высвободила одну руку, чтобы поднести к губам свой бокал.

— Спасибо. — Тут ее взгляд переместился к нему за спину, и она добавила: — И на твоем месте я бы прямо сейчас меня поцеловала, потому что одна грудастая блондинка так на тебя смотрит, что, похоже, ее не отпугнет то, что ты просто держишь меня за руку.

Две недели назад Роб даже не подумал бы целовать кого-то, не говоря уж о том, чтобы сделать это в общественном месте, в окружении почти всех жителей городка, любящих посудачить. Но в эту минуту принять ее предложение оказалось на удивление легко.

— Ладно, — сказал он и, подавшись к ней, чуть прижался губами к ее губам.

Черт, какой же у нее был чудесный вкус! Тут было яблоко и спиртное — но больше всего самой Эбби. Так что он, не задумываясь, обхватил ее губы своими и на этот раз продлил поцелуй, вбирая ее в себя, ощущая, как она близко — и насколько сильно ему хочется еще увеличить эту близость. Его колени крепче сдвинулись вокруг ее ног, а его пах потяжелел. Сердце его гулко ударяло в ребра.

— Я эту даму спугнул? — спросил он у самых ее губ, почти прикасаясь к ним.

Она только на секунду скосила глаза — и снова посмотрела на него.

— Кажется, все спокойно.

— Отлично, — сказал он неискренне, потому что не отказался бы снова ее поцеловать.

В эту секунду из толпы вынырнула Элеонор и подошла к ним поздороваться.

— О, кто пришел! Роб, очень приятно видеть вас с нами.

Он коротко кивнул:

— Спасибо, Элеонор.

Тут ее взгляд упал на их соприкасающиеся руки и колени.

— Ну, может, вы и не были с ней знакомы, когда она сюда приехала, но теперь, похоже, еще как знакомы! — проговорила она, подмигивая. А потом она поменяла тему разговора так легко, что Роба ее первые слова даже не особенно смутили. — Видели торт моей Мэри Бет? Шедевр, правда?

— Робу понравилось, что рыба улыбается, — сообщила ей Линдси, так что он невольно мысленно рассмеялся.

— Мэри Бет рада будет это слышать. Она старалась передать дружелюбие Лосиного Ручья. Я уже его сфотографировала, так что, наверное, пора ее разыскать и сказать, чтобы она начинала его резать. Ты ее не видела?

— Когда я пришла, она была в углу со своими дамами из Книжного клуба, — ответила Линдси.

А потом они снова оказались одни — настолько одни, насколько это было возможно в людном зале, и Роб сказал:

— А почему бы нам отсюда не уйти, Эбби?

— А ты не хочешь кусок рыбного торта?

— Нет.

— А что ты тогда хочешь?

Он чуть понизил голос:

— Кусок тебя. Ты вкуснее.

— О! — отозвалась она, и ее взгляд стал таким чувственным, что он ощутил, насколько тесны стали ему брюки. — Тогда, конечно, давай уходить, — сказала она с хмельной бесшабашностью. — Кому он вообще нужен, этот рыбный торт?

Глава 11

С озера дул прохладный ветер. Линдси и Роб шли, держась за руки, по дороге к его дому. Линдси не верилось, что Роб на самом деле держит ее за руку. Конечно, в баре она это начала первая — но он продолжил. Она просто не знала, что и думать: кто он, этот таинственный незнакомец? Этот человек, который взял и сказал, что у них свидание.

Но она была слишком счастлива, чтобы об этом думать, и, к тому же, слишком полна желания. Низ ее живота с каждым шагом, приближавшим ее к дому, ныл все сильнее. Конечно, на ней были туфли на высоком каблуке — если точнее, то босоножки с леопардовым рисунком, — так что идти приходилось медленно. Но это ее нисколько не огорчало. Ей хотелось насладиться каждым мгновением, проведенным с ним. Несмотря на ветер, было не так холодно, как в предыдущие дни, а высоко у них над головами светилась половинка луны, отбрасывающая на воду дорожку света.

— Хороший вечер, — сказала она.

Он сжал ее пальцы и глухо объявил:

— А скоро будет еще лучше.

О, Боже! А это обещание отдалось в ее теле еще сильнее. Она и не знала, что Роб умеет обольщать. Но ей это определенно нравилось.

В этом приближении к дому Роба поздним вечером, под пение сверчков в лесу, было что-то такое, от чего ее влечение к нему еще усилилось. Ей казалось, что он ведет ее в темную бухту соблазна, как будто, это место было совершенно не тем, куда она приходила прежде. Может быть, это говорило о том, насколько сильно ее тянет к этому мужчине. Теперь ее влекло к нему не только его тело. Ей хотелось приблизиться к его душе, оберегающей свое одиночество.

Когда Роб открыл массивную деревянную дверь и включил неяркий свет, Кинг залаял — немного неуверенно, явно не ожидая гостя в такой час.

— Эй, приятель, — сказал Роб псу, — успокойся. Это же просто Линдси.

Простые слова, сказанные Кингу, звучали так, как будто… как будто ей действительно были здесь рады. Как будто она… дома.

— Привет, Кинг! — тихо поздоровалась она, решив, что ей надо с ним подружиться.

Роб никогда ни слова не говорил про своего пса, но было совершенно ясно, что Кинг ему дорог. И когда Кинг устремил на нее свой темный собачий взгляд, она даже наклонилась, чтобы погладить кончиками пальцев его мохнатую голову и почесать за ухом. Кинг стоял неподвижно, позволяя ей себя гладить.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил Роб.

— Ну… кажется, мне хватит. Я немного опьянела.

— Да, знаю, — отозвался он, вешая куртку на вешалку у двери. А потом он приподнял бровь и ухмыльнулся: — Тем легче мне будет добиться от тебя того, чего мне захочется.

Ее телу стало еще жарче. Роб взял ее за руку и потянул к лестнице, которая вела в его спальню в мансарде. Если вспомнить, как отчаянно Роб боролся с их влечением всего несколько дней назад, то его разговор о близости — пусть даже шутливый — возбудил ее до предела.

Первое, что она увидела наверху, была большая деревянная кровать из узловатой сосны, застланная красивым деревенским лоскутным покрывалом, бело-розово-голубым.

— Покрывало сделала Милли, — сказал он, по-прежнему продолжая держать ее за руку. Линдси очень нравилась эта его новая привычка. — Я думал было его заменить, но оно очень подходит к этой комнате, и это ведь… Милли.

— Да, здесь хорошо, — подтвердила она и, нагибаясь, провела рукой по покрывалу, ощущая шероховатость стежков, которыми Милли прошила пестрый ситец.

А потом ее взгляд сместился к кушетке, стоящей у окна.

— Милли держала здесь свою коллекцию плюшевых медведей, — сообщил он, — но перед смертью она подарила ее больнице в Уайтфише, для детской палаты. Так что иногда, когда идет дождь, я сплю здесь. Даже если холодно, я оставляю окно открытым. Люблю запах дождя. Люблю слушать его шум.

— Сейчас погода хорошая, — произнесла она. — Но ведь нам можно открыть окно и без дождя?

— Конечно, — ответил он и, перегнувшись через кушетку, распахнул створки окна.

В комнату ворвались ночные звуки и ароматный весенний воздух.

Когда они любили друг друга прошлые два раза, все было жарко, поспешно и умопомрачительно волнующе. Но сегодня, после того как они не виделись несколько долгих дней, ей захотелось узнать его — по-настоящему узнать. Изучить его. Доставить ему наслаждение. Ее обуревала потребность просто подарить ему себя. Она приехала в Монтану, пытаясь что-то у него забрать, — и Карла по неведению постоянно ее к этому подталкивала, и даже сама Линдси продолжала время от времени об этом думать… Но в это мгновение она поняла, что ей больше не хочется забирать у Роба этот дом или станцию проката каноэ. Ей просто хочется быть с ним рядом.

Когда он повернулся от окна, она загородила ему путь, встретила его взгляд в неярком свете стеклянного цветка «Тиффани», который он включил у порога, и услышала свой негромкий приказ:

— Здесь.

А потом она уронила на пол у себя за спиной свой жакет.

— Как скажешь, — отозвался Роб, тоже понижая голос, который стал чуть хриплым он желания.

Его большие руки легли ей на бедра, охватывая их изгибы.

Сев на край кушетки, Роб поставил ее между своих раздвинутых ног и, подавшись ближе, поцеловал ее в живот через топик. Из-за чего ей сразу же захотелось, чтобы ткани тут не было.

— Сними его с меня! — прошептала она.

Она удивительно быстро почувствовала себя с Робом уверенной и сексуальной. Ей самой не верилось, что она отдала такой приказ — особенно в свете той катастрофы с передничком.

Но, по крайней мере, в том, что касалось секса, с Робом она всегда чувствовала себя целиком желанной. И это чувство только усилилось, когда он стянул ей через голову топ и устремил жаркий взгляд на надетый под него розовый лифчик в черный горошек и с черным бантиком между чашечками. Ее груди поднялись над чашечками, заставляя ее чувствовать себя непристойно сексапильной.

— Ты нашла в гостинице прачечную? — спросил он, и уголки его губ чуть приподнялись.

Она кивнула. Его дыхание грело ей кожу, так что говорить становилось почти невозможно.

— Угу.

— Мило, — сказал он и кончиками пальцев провел вдоль внутреннего края чашечки.

Слова его прозвучали неровно и жарко, так что она с трудом сдержала дрожь.

— У меня трусики такие же, — с трудом проговорила она.

— Покажи.

— Помоги! — ответила она.

И Роб взялся за пуговицу на ее джинсах.

Спустя секунду она уже помогала ему спустить джинсы с ее бедер, после чего они сами упали до щиколоток, и она вышла из, них — и одновременно из своих леопардовых босоножек.

— Какая красота, — пробормотал он, задержавшись взглядом на ее трусиках и заставив каждую клеточку ее тела заныть от страсти. А потом его взгляд переместился на пол. — Убийственные туфли. — Он снова посмотрел ей в глаза. — Можешь их не снимать, если хочешь.

Она тихо рассмеялась и, не задумываясь, обняла его за шею.

— Твой фетишизм опять дает о себе знать, мистер Коултер.

— У меня его не было, до того как…

— До того как — что?

Он медленно передвинул руки ей на талию и скользнул взглядом по ее груди.

— Как я встретил тебя.

Она едва расслышала эти слова — так тихо он их произнес. Но они отдались глубоко в ней, заставив ее переместиться к нему на кушетку, закинув ноги ему на бедра.

Он положил ее на спину на подушки и приподнялся над ней, чтобы уронить возбуждающий поцелуй на край ее груди, который усилил все ее ощущения — все желания, всю страсть. Его мужественное лицо было всего в нескольких сантиметрах от нее — и от этой близости она задохнулась.

Его губы были нежными и требовательными. И, как всегда, когда Роб целовал ее, она ощущала себя полностью захваченной его властной силой. Когда его большая рука легла ей на грудь, она жарко выдохнула и его поцелуй стал еще более крепким. Все ее тело наэлектризовалось, когда он начал ласкать ее сквозь лифчик, нежно поглаживая набухшие соски подушечками больших пальцев. Ее дыхание стало частым, поясница заныла от желания.

Линдси дернула его за рубашку — простую бежевую рубашку на пуговицах, — показывая, что хочет его от нее избавить. Роб чуть повернулся, чтобы между их телами образовалось достаточное пространство, позволившее ему сорвать с себя рубашку и отбросить в сторону.

Она успела мельком увидеть его сильную мускулистую грудь, прежде чем он снова опустился на нее, и их тела соприкоснулись, и взгляды встретились. А потом он опять приподнялся, чтобы спустить ей лямку лифчика.

Он сдвинул вниз чашечку и, не теряя времени, сомкнул на ее соске горячие влажные губы. Ощущение было настолько острым, что Линдси ахнула. Она обвила ногами его бедра, притягивая его к себе, инстинктивно начиная ритмичное движение. А потом он втянул ее сосок в рот, а она запустила пальцы в его шевелюру. Ночной ветерок овевал их, сверчки громко пели, и весь мир казался еще более приятным местом, чем Линдси считала всего пару недель назад.

Услышав свое учащенное дыхание, которое звучало громче песни сверчков, Линдси прижала ладони к груди Роба и, надавив на нее, заставила его приподняться и перевернуться, так что теперь они поменялись местами и на спине лежал он. Она прижалась губами к его рту, ощутив подбородком шероховатость чуть отросшей щетины.

Она могла бы целоваться с ним всю ночь, но заставила себя оторваться от его губ и проложить цепочку поцелуев по его щеке, по шее, которую он подставил ей, со вздохом запрокинув голову, и по его широкой груди.

Она медленно спускалась все ниже, покрывая его тело поцелуями и нежными укусами, неспешно прикасаясь и лаская, изучая его руками и глазами. Она обнаружила у него под ребрами небольшой шрам, а у пупка — крошечную родинку. Она изо всех сил старалась не обращать внимания на татуировку у него на груди, хотя сердце у нее сжалось, когда ей пришлось целовать наколотые буквы.

Линдси прислушивалась к его дыханию: да, оно было таким же возбужденным, как ее собственное, — разглядывая узкую полоску волос, которая вела к его ширинке. Она приложила ладонь к бугру его эрекции, ощущая его страсть даже сквозь толстую ткань, всего на несколько секунд и наконец расстегнула ему брюки. Представшая перед ней картина заставила ее задохнуться.

Она подняла голову — и их глаза встретились. Его взгляд был бешеным, диким и, как это ни странно, почти испуганным, как у зверя, который не уверен в том, что будет дальше. Она никогда еще не видела Роба таким, хоть в какой-то мере.

А потом она вспомнила. До нее он не был с женщинами со времени своего приезда в Лосиный Ручей. По меньшей мере, год. А кто знает, сколько еще до того?

Она не знала, что именно ему пришлось пережить, но почему-то сейчас поняла, что это было намного страшнее того, что с ней сделал Гаррет. И если она при этом чувствовала себя так ужасно, то что же должен был испытывать Роб? Что заставило его замкнуться, отгородиться от людей, от женщин? А может, даже важнее было понять, что заставило его открыться — хотя бы отчасти — ей самой?

Но она и без того уже влюбилась в него слишком стремительно, так что не успела задуматься над этими вопросами.

Она ласкала его плоть и слышала в ответ его жаркие вздохи наслаждения. Мощь его желания и сильная красота его тела с каждой секундой захватывали ее все сильнее. Ей хотелось открыть ему рай. И Линдси уже казалось, что она близка к этому, когда заметила, что его пальцы, утонувшие в ее волосах, дрожат. Она подняла взгляд к его лицу и увидела, что у него дрожат губы, а остановившиеся глаза пылают. Ей хотелось довести его до пика наслаждения, и наплевать на собственное удовольствие — она получит его оттого, что хорошо будет ему.

Но тут он приподнял ее голову и оттолкнул.

— Слишком быстро! — прохрипел он. — Мне еще много надо сделать.

— Ладно, — прошептала она и стала с поцелуями двигаться вверх по его телу, по-прежнему пытаясь не обращать внимания на татуировку «Джина», что ей не очень удавалось.

Когда она встретилась с ним взглядом, то смогла заглянуть глубоко ему в глаза. Они были невероятно темными и таинственными. Они были полны тайн, но в эту минуту они не убегали и не прятались… Он просто позволил ей стать частью своего мира — по крайней мере, на эту ночь.

Он приподнялся, чтобы поцеловать ее — нежно и медленно, — а потом прошептал:

— Ты порой бываешь такая славная, Эбби.

Она слабо улыбнулась, продолжая пристально смотреть ему в глаза.

— Ты уже один раз говорил нечто похожее. Это тебя удивляет?

Он откинул голову на подушки.

— Просто, когда я с тобой встретился, я ожидал совсем другого.

— Покажи мне, насколько я тебе нравлюсь! — тихо попросила она.

Вместо ответа он ее поцеловал. Его язык страстно толкнулся в ее губы, и он повернулся к ней так, что они оказались на кушетке лицом к лицу. И она встретила его язык своим, вернувшись в то состояние, когда важнее всего ей стало ее собственное наслаждение. Руки Роба скользили по ее телу с неспешной внимательностью, благодаря которой она ощущала себя драгоценностью и жадно впитывала это пьянящее чувство. Особенно когда его ласки переместились ниже, сначала на ягодицы, а потом вниз, к шелковому треугольнику.

Она с шумом втянула в себя воздух, когда его пальцы скользнули в шелковые складки, теребя и поглаживая. Она раздвинула ноги, прошептав его имя:

— Роб! О, Боже! Роб…

Он ощутил, насколько сильно она его хочет, и у него вырвался страстный стон. А потом он принялся тереть, гладить и водить пальцами между складок — и привел ее в неистовство. Ее наслаждение усиливалось — быстро и резко.

И она снова не смогла сдержать слова:

— Ах, Роб! Да, пожалуйста! Вот так!

— Господи! — выдохнул Роб.

В какой-то момент с приближением оргазма ее глаза закрылись. Боже! Он совершенно точно знал, как к ней прикасаться — и в каком именно месте. Она толкалась в его пальцы, глотала сладкий воздух и теперь уже совершенно забылась, забыла о нем. Теперь важны были только страсть и бездумное блаженство.

Линдси понимала, что это произойдет скоро — вот-вот. И впервые в жизни ей хотелось кончить не только ради собственного наслаждения — но и ради этого мужчины. Она знала, что ему важно доставить ей удовольствие. Так же, как ей недавно хотелось доставить удовольствие ему.

Словно читая ее мысли, он прошептал:

— Не думай обо мне, милая. Сейчас все только для тебя.

Он еще не хотел кончать — и теперь она была только рада этому.

«Потерпи. Пусть это будет дольше».

И она разжала пальцы, приникла к его губам — и снова поднялась навстречу его рукам, прижалась к нему теснее, так что ее соски терлись о его грудь, и все соединялось именно так, как нужно, блаженно и безупречно… а потом она взлетела к вершине экстаза.

Наслаждение толчками растекалось по ее телу, согревая ее кожу подобно жарким лучам солнца, поднимая ее к небесам — да, да! — а потом она, наконец, вернулась обратно к нему, на кушетку. О, Боже! Да…

Может, этот оргазм и не стал самым стремительным, мощным или долгим в ее жизни — но, пожалуй, он был самым сладким.

Когда последние отголоски стихли, она прикусила губу и улыбнулась Робу.

— Хорошо? — спросил он.

Ей было приятно, что ему тоже хочется услышать ее подтверждение.

— Угу, — промычала она, еще не в состоянии ответить членораздельно.

Он наклонился и поцеловал выпуклость ее груди.

— Ты была такая чудесная, — сказал он, и на секунду ей показалось, что эти простые слова, произнесенные Робом, могут снова подарить ей оргазм.

— Но я все равно хочу, чтобы ты был во мне, — прошептала она.

И он снова стал двигаться, как никогда медленно, погружаясь как можно глубже, потом постепенно выходя почти до конца — и снова возвращаясь. Ей казалось, что она впервые близка к тому, чтобы заниматься любовью. Легкий ночной ветерок влетал в окно, охлаждая их тела. Она завела ноги ему на спину, чтобы полнее вобрать его в себя. Ох, как же это было хорошо! Лучше, чем… чем все, что она могла бы представить. Лучше, чем все, что было с Гарретом. Лучше, чем все, что было в Чикаго. Просто хорошо — и все.

Так они двигались вместе… она даже не могла бы сказать сколько. Это не имело значения. Тут не было спешки — было только удовольствие. Она чувствовала, как он купается в неспешном, глубоком, тягучем наслаждении точно так же, как это делает она сама.

Иногда они целовались, а иногда переставали. Иногда он чуть приподнимался, чтобы обхватить ее груди ладонями или провести языком по набухшему бутону соска. Порой она шептала его имя, говорила ему, как ей хорошо. Он тоже шепотом называл ее сладкой, повторял, какая она тугая и жаркая, говорил, что хотел бы провести так всю ночь.

Это не продлилось всю ночь — но гораздо дольше, чем у Линдси было прежде. И когда, наконец, Роб кончил, глубоко войдя в нее и застонав от наслаждения, заставив ее ощутить его последние мощные толчки в самой сердцевине своего существа, она поняла, что когда он разорвет их контакт, у нее будет такое чувство, будто она лишилась частицы самой себя. Настолько долгим было соединение их тел.

И когда он начал приподниматься, она положила руки ему на бедра и прошептала:

— Останься так. Еще минутку. Ладно?

Он даже не стал ничего спрашивать. Просто сказал:

— Ладно.

Когда Линдси вернулась из ванной, она не знала, захочет ли Роб, чтобы она сразу же уходила. Чего ей, конечно, совершенно не хотелось бы делать. Пусть даже ей придется спать, положив щеку на имя «Джина».

И, шлепая босиком по дощатому полу, она с радостью увидела, что он остался на кушетке, укрывшись синим пледом, а теперь отгибает его край, чтобы она могла забраться к нему.

М-м! Боже, он был такой теплый и уютный!

А это означало, что ей следует уйти. Ради того, чтобы сохранить рассудок. Она и так начала слишком сильно привязываться к Робу, и если она будет спать рядом с ним обнаженной, это только ухудшит дело.

Но когда его рука удобно обняла ее и она чуть сильнее придвинулась к нему на кушетке, то поняла, что у нее нет ни малейшей надежды уйти.

— Сегодня было еще лучше, чем когда я в первый раз встретилась с тобой в «Ленивом лосе», — тихо заметила она.

Она скорее почувствовала, чем увидела его обаятельную улыбку, потому что выключила свет, перед тем как забраться в постель. Теперь комнату освещала только полоса лунного света, косо падавшего в окно.

— Можно мне задать один вопрос?

Роб снова посмотрел на нее в темноте, но взгляд его был настороженным, и ответ прозвучал уклончиво:

— Попробуй. Была ни была!

— Это из-за Джины ты… гм… редко позволяешь себе быть с женщинами?

Она была просто потрясена, когда у него вырвался тихий смешок.

— Нет.

Она прикусила губу и, подняв голову, посмотрела ему в лицо.

— А кто она?

— Я не хочу о ней говорить.

— Тогда почему у тебя на труднее имя?

Он вздохнул у нее над затылком.

— Ладно, вводим новое правило. Ты больше не пьешь.

— Я уже не пьяная, — заверила она его. — Просто любопытная.

— Ну, так прекрати это. Спи.

Она чуть поколебалась, но потом решила, что продолжать было бы бессмысленно. Она и так была почти уверена, что он ничего ей не скажет — хотя порой он и поступал не так, как она ожидала. Просто этот раз к числу исключений не относился.

— Роб! — прошептала она вместо этого.

— М-м?

— Было хорошо.

— Угу, — согласился он негромко.

Она повернулась к нему спиной, стараясь устроиться поудобнее, чтобы заснуть, и он обнял ее сзади, а его ладонь как-то очень естественно легла ей на грудь. Сначала ей даже показалось, что так она ни за что заснуть не сможет, но потом решила об этом не думать, потому что это было слишком приятно.

Ночью Линдси выскользнула из теплых объятий Роба, чтобы сходить в туалет. Возвращаясь, она приостановилась, любуясь тем, как лунный свет льется в окно и падает на его сонное лицо. Она постаралась запомнить его взлохмаченные волосы, сонно приоткрывшийся рот, сексапильную щетину на подбородке. Даже во сне он оставался невероятно притягательным, так что у нее внутри зародилась легкая дрожь. Ей до сих пор не верилось, что она здесь, спит в его постели.

Она повернулась, собираясь лечь, но легкий ветерок, созданный ее движением, сдул на пол листок бумаги, лежавший на столе в углу. Она нагнулась, чтобы его поднять, и невольно прочла слова, написанные на первой строчке. «Милая Джина!»

О Господи! У нее замерло сердце — и она быстро пробежала взглядом по страничке.


«Милая Джина!

Интересно, ты удивилась бы, если бы узнала, сколько писем я тебе написал? Ты бы удивилась, увидев свое имя рядом с моим сердцем? Может быть, это ненормально, что после стольких лет я по-прежнему сажусь и пишу письма, которых ты никогда не увидишь. Но почему-то благодаря им я чувствую себя ближе к тебе, как будто ты живешь на соседней улице. И как будто ты тоже где-то обо мне думаешь. Я знаю, что этого не может быть, но мне нравится эта мысль, и я не могу от нее отказаться: это одна из тех мелочей, которые помогают мне чувствовать себя живым.

Недавно я рассказал о тебе Милли. Я спросил ее, не глупо ли это — любить кого-то, кто так далеко, кого на самом деле в твоей жизни нет. Я спросил ее, можно ли это вообще понять — и на самом ли деле это любовь, если человек настолько далек от твоего мира, что уже существует по большей части только в твоих мыслях?..

Она ответила — да, потому что она по-прежнему любит Джона, хотя после его смерти прошло уже много лет.

Я не уверен, что это одно и то же: ты ведь где-то живешь, существуешь, дышишь — но все равно благодаря ее ответу я почувствовал себя лучше.

Со всей моей любовью,

Роб».

О, Боже!

Ясно, что письмо лежит тут уже давно — по крайней мере, с зимы, до того, как Милли умерла. Наверное, оно было написано тогда, когда он за ней ухаживал. Оно дало Линдси ответы на некоторые вопросы, но одновременно создало массу новых.

Почему он не отправил его, как и другие письма, о которых упоминал? Очевидно, он не знает, где сейчас Джина. И сколько же писем он написал этой женщине?

Линдси резко вздохнула, а потом повернулась, убеждаясь, что он не проснулся.

Господи! Уже татуировка была достаточно неприятным фактом: татуировка могла говорить о неправильном решении, которое он не может изменить! Но знать, что он писал ей письма и много лет о ней тосковал… Это было болезненным ударом.

Глядя на листок бумаги, который она все еще держала в руке, Линдси вернула его на стол, с которого он слетел, и убедилась в том, что стол покрыт слоем пыли. Похоже, Роб уже много месяцев не вспоминал про это письмо.

Выходит, это хороший знак, так ведь? Пусть он и написал ей массу не отосланных писем, но он не пишет их постоянно: каждую неделю, каждый день. И может быть, он не вспоминал про Джину с тех пор, как встретился с Линдси… или хотя бы с тех пор, как стал с ней спать.

«Тебе надо забыть про это письмо».

Но разве она сможет про него забыть? Оно говорит о том, что Джина — это не давно забытая женщина из его прошлого, ее имя попало к нему на грудь не по ошибке, не из-за опрометчивой поспешности. Оно говорило о том, что Джина ему важна. До сих пор.

«Но ведь он сегодня лег в постель не с ней, так?»

Возвращаясь в его сильные объятия, Линдси постаралась утешиться этой мыслью.


Когда на следующее утро в окно ворвался солнечный свет и Линдси ощутила прохладу, которую приносил касающийся ее лица ветерок, она испугалась, что осталась на ночь и теперь Роб пожалеет о том, что она здесь.

Она повернулась лицом к нему. Его глаза были мирно закрыты, растрепанные волосы топорщились во все стороны, щетина на лице стала еще темнее, чем ночью, когда она рассматривала его в лунном свете. Он был невероятно красив — от одного только взгляда на него у нее начинало сильнее биться сердце.

В эту минуту его глаза медленно открылись.

— Привет! — сказал он негромко.

— Привет! — ответила она.

Когда Роб чуть замялся, она подумала: «Ну, вот и все. Сейчас он вспомнит, что любит другую. Теперь все пойдет наперекосяк, и мне придется быстро одеваться и убегать отсюда, как случайной знакомой».

Вместо этого он спросил:

— Ты любишь яичницу?

— Яичницу? Э… да.

— Можем приготовить. Если хочешь.

Завтрак! Он хочет с ней позавтракать. Она заглянула ему в глаза — и постаралась не слишком демонстрировать свою радость.

— Это было бы славно.

* * *

«Привет, влюбленные!

Ах, какой чудесный день в Лосином Ручье! Я проснулась в постели моего возлюбленного, и меня приветствовал солнечный луч, падавший на подушку и на моего возлюбленного. Жаль, что вы не видели моего Роба, девушки! Извините, парни, но отведу минутку нашему, девичьему! Он такой сексапильный, большой, мужественный и сильный, что порой я готова растаять от одного только взгляда на него. А когда я оказываюсь в его объятиях, то определенно таю.

Мы вместе приготовили завтрак — просто яичницу и тосты, но все это получилось прекрасно — и сели завтракать на заднем крыльце. Признаюсь, на улице было прохладно, но мне все равно понравилось. Я для тепла надела его большую фланелевую куртку и спортивные брюки. Наверное, вид у меня был нелепый… ну и пусть! (вот уж не думала, что когда-то скажу такое)… мне слишком хорошо, чтобы думать об этом. Знаете, я думала только о том, что я с этим парнем, что мы вместе, — а не о том, как я выгляжу. Невероятно, Влюбленные, но это правда. Ему сегодня надо было работать, несмотря на субботу, потому что у него много дел, и он должен выполнять свои обязанности. Но это не страшно, потому что у меня тоже немало дел. После этого я съездила с Карлой в Калиспелл, чтобы купить подарки для детских игр и забрать короны и призы, которые были заказаны заранее. Фестиваль состоится завтра, и, по-моему, будет просто здорово! Я вам говорила, что буду короновать Мисс Рыбку?

Вот пока и все новости, друзья. Но я хочу поблагодарить вас всех за ту огромную поддержку, которую вы мне оказываете с тех пор, как я вернулась в Интернет. Извините, что не успеваю ответить лично каждому, но я прочла каждое слово и всех вас за это люблю.

И я вижу, что некоторые из вас даже начали снова задавать мне вопросы про свою личную жизнь. Я ценю вашу веру в меня, но простите, если… Ну, мне пока неловко на них отвечать. Как все вы знаете, я ещё не совсем разобралась в своей личной жизни, а вы уже готовы доверить мне собственную. Если мне удастся привести личные мысли о любви в порядок, тогда, может быть, я и буду считать себя достойной советчицей.

До следующей встречи. Надеюсь, что ваша суббота тоже идет как по маслу (это намек на фестиваль рыбной ловли и жарки)!»


Нажав кнопку «Отправить», Линдси откинулась на спинку кресла и стала смотреть в окно на озеро, которое этим субботним днем было спокойным и безмятежным.

Уже собираясь встать и уйти, она нажала кнопку «Обновить», чтобы проверить, нет ли первых откликов на ее новый пост, и — вот это да! — увидела, что к ней заходила Все еще Одинокая из Саванны.


«Линдси, мне так жаль, что тебе пришлось пройти через такое, но, пожалуйста, не прекращай давать советы тем, кто в них нуждается! Не знаю, как и благодарить тебя за то, что ты сделала для меня. Я давно не выходила в Интернет потому, что была в свадебном путешествии! Да-да: я предложила Карлу жениться на мне, и он сказал „да“. Когда он понял, что для меня важны брак и дети, он умчал меня на Ямайку, где мы поженились на берегу моря и всю следующую неделю нежились на солнышке и… много времени проводили у себя в номере. Линдси, ты изменила мою жизнь, дав мне смелость добиваться того, что мне нужно. И теперь благодаря тебе у меня это есть!»


Силы небесные! Просто не верится! Все еще Одинокая из Саванны больше не одинока! Благодаря ее совету! И, похоже, довольна, как кошка с блюдечком сметаны!

Линдси не могла вспомнить момента, когда она испытывала бы такое удовлетворение. Может быть, это означает, что она не так уж безнадежна в том, что касается советов?..

Не то чтобы она вдруг почувствовала себя вправе снова их давать, но… может, когда-нибудь в будущем. Может быть, даже скоро.


Роб замерил доску, которую собирался распилить пополам… а потом повторил замер еще раз. Правилу насчет того, чтобы семь раз… ну, хотя бы два раза отмерить и один раз отрезать, он всегда следовал. В том, что касается работы, отец дал ему немало полезных советов, просто он этого не понимал во время школьных каникул в старших классах, когда ему хотелось общаться с парнями и гоняться за девочками, а не помогать целыми днями отцу в его работе. Но теперь, наверное, ему надо бы сказать спасибо отцу, который дал ему полезную профессию и привил правильное отношение к работе. И Роб обнаружил, что ему очень нравится что-то создавать, оставлять нечто там, где прежде не было ничего. Это помогало ему почувствовать, что он жив и тоже хоть что-то значит.

Спустя минуту, прибивая доску на место, он поймал себя на том, что мысленно оказался не здесь — вернулся к тем летним месяцам. К жарким и тяжелым временам работы в летнее время. И к более прохладным и приятным вечерам с девочками, приятелями и с пивом, которое его лучший друг Билли всегда утаскивал из холодильника в гараже у своего деда. Всегда было очень приятно вырваться из поганого домишки, где они жили. Приятно было оказаться с людьми, которым он нравился. А потом он открыл для себя секс, в те первые разы с его первой девчонкой, когда все было таким невероятным и новым.

Сколько раз они занимались этим в то лето после окончания школы, когда он думал, что у него впереди большая и совершенно нормальная жизнь!..

Черт! Наверное, в чем-то он был все-таки нехорошим парнем. Но он был таким, каким сделало его детство. Он просто пытался жить, как умел.

Роб тряхнул головой, прогоняя воспоминания, и сосредоточился на работе, забивая очередной гвоздь. Он больше не позволял себе думать об этих проблемах.

А если ему хотелось думать о сексе, то было правильнее думать о нем в настоящем, с Линдси.

Иногда он ужасно жалел, что начал все это, потому что непонятно было, куда это ведет, а Роб был из тех людей, кому необходимо было держать все в своих руках, иметь полный контроль.

Но в тоже время он… черт! получал столько удовольствия, что нечего было и думать, чтобы от этого отказаться. И это было не просто удовольствие. Он мог лгать самому себе и говорить, что больше ничего тут нет, но тут было гораздо большее — и он это знал.

«Тебе следовало бы перепугаться насмерть, приятель».

В конце концов, он ведь не случайно не позволяет себе сближаться с другими людьми.

Однако он подбодрил себя мыслью, что она здесь просто проездом. Скоро ей надоест и он сам, и Лосиный Ручей, и Милли — и она вернется к своей жизни в Чикаго, и все будет отлично. И может, поначалу ему будет немного тоскливо — он быстро привык к ее присутствую как у себя в постели, так и вне ее, — но он ведь и раньше привыкал быть один, привыкнет и сейчас.

А пока ему даже трудно поверить, с каким нетерпением он ожидает этот завтрашний фестиваль, как ему хочется увидеть, как будут блестеть у Линдси глаза, когда она будет короновать эту самую рыбную королеву… или как там они ее называют. Ему хочется держать ее за руку и гулять у озера, провести с ней весь день — и чувствовать себя нормальным человеком.

Странно, что может сделать с мужчиной женщина!

Час спустя Роб закончил работу и отправился домой. Войдя в дверь, он привычно потрепал Кинга по голове и сказал ему, какой он умник, а потом вскинул голову, услышав телефонный звонок. Господи! В последнее время ему скучать не приходится!

Но теперь ему даже в голову не приходило не ответить на звонок.

— Алло!

— Привет, это Линдси.

От одного только звука ее голоса у него начинало сильнее биться сердце.

— Привет.

— Ты сегодня вечером занят? Если да, то скажи прямо. А если нет… у меня для тебя есть сюрприз.

«Скажи, что ты занят, парень. Это было бы умно. А если она женщина умная, то сама все поймет. Она даже оставила тебе выход».

Но Линдси обещала ему сюрприз. И с Линдси ему просто хорошо, вот и все.

— Я не занят, — сказал он.

Глава 12

Впервые на своей памяти Робу было приятно услышать стук в дверь. Он принял душ, надел чистые джинсы и белую рубашку и теперь сидел на диване, дожидаясь ее прихода, словно паренек, собравшийся на первое свидание. Но, он был рад, что она пришла.

Он открыл дверь, как всегда, в сопровождении Кинга, но теперь пса, казалось, уже не тревожило ее присутствие, особенно после того, как она наклонилась, чтобы его погладить. Она выглядела так же модно, как всегда — на этот раз в линялых джинсах и облегающей легкой блузке, которая спускалась до бедер и завязывалась у нее за спиной. А еще она держала в руках большую коробку с пиццей от Боба.

— Держи! — сказала она, протягивая коробку ему.

— Сюрприз — это пицца? — спросил он, принимая у нее коробку.

— Нет, — ответила она, входя в дом и закрывая дверь. — Но я не ела и подумала, что, может, ты тоже еще не ел.

— Да, — подтвердил он. — Я собирался спросить, не хочешь ли ты поехать в мясной ресторан в Сидервилле. Я слышал, он хороший. Но пицца — это отлично.

Она прищелкнула пальцами в притворном огорчении:

— Похоже, я упустила шанс. У нас было бы еще одно настоящее свидание.

Поставив пиццу на кухонный стол, он повернулся к ней:

— А кто говорит, что если ты просто остался дома, то это не свидание?! — Черт, как же она хороша! Ее блузка была весенне-розового цвета, а быстрый взгляд вниз позволил ему убедиться, что ногти на ногах тоже были розового цвета, в тон блузке. На ногах у нее были крошечные шлепанцы, украшенные прозрачными блестящими камешками. Как это похоже на Линдси — даже шлепанцы найти по последней моде. — Так где сюрприз?

Он не собирался вести себя как мальчишка, но… может быть, просто никто давно не делал для него чего-то особенного.

И тут Линдси опустила голову, прикусила губу и, бросив на него невероятно чувственный взгляд, взялась за край блузки и начала медленно приподнимать его… показывая леопардовый рисунок под ней!

У него в одну секунду встал.

— Ох, моя хорошая! — почти прорычал он, шагнув к ней. — Иди сюда!

Она улыбнулась, глядя ему прямо в глаза, и он даже успел спросить себя, чем он заслужил это — эту женщину, которая возникла непонятно откуда и ворвалась в его жизнь, которая продолжает дарить ему такие радости, которые он уже не надеялся снова испытать.

Но он тут же забыл обо всех вопросах, потому что его ладони легли на ее талию, и он притянул ее к себе, почувствовав, какее мягкие округлости прижимаются к его более жесткому телу, ощутил ее податливые губы, открывающиеся навстречу его жадному поцелую. На секунду прервав поцелуй, он хрипло попросил:

— Давай сразу перейдем к сюрпризу.

Ее мягкие руки обвились вокруг его шеи, и она прошептала:

— Пицца остынет.

— Вот для чего Бог создал микроволновки, — пробормотал он. — А ты только разбудила во мне совсем другой аппетит.

Слава Богу, Линдси не стала ему противиться. Она просто позволила ему целовать ее — снова. Она просто позволила ему подхватить ее, посадить на кухонный стол и встать между ее раздвинутыми ногами.

Она просто позволила ему развязать ее красивую блузку и стянуть через голову, открыв надетую под нее сексапильную рубашечку с леопардовым рисунком.

Она позволила ему провести руками по ее телу, почувствовать шелковистую ткань. Она позволила ему заставить ее вздыхать, ахать и стонать.

И скоро она уже расстегивала ему рубашку, раздвигала ее, водила руками по его груди, доводя его до умопомрачения. А потом она расстегнула ему джинсы и проникла внутрь, снова даря ему то невозможное наслаждение, которое он уже не думал когда-нибудь испытать.

Он тоже расстегнул ей джинсы. Велел ей привстать, чтобы стянуть их пониже. Смог вдоволь насмотреться на леопардовый рисунок, тем более что ее малюсенькие трусики были из той же ткани, что и рубашечка.

И он уже не способен был действовать медленно.

— Мне надо их с тебя снять, малышка! — прорычал он, дергая за трусики.

Она только вздыхала, постанывала и помогала ему ее раздевать.

А потом ее ноги сомкнулись на его бедрах, по-прежнему обтянутых джинсой, и он нагнулся к ней, обхватил ладонями безупречную попку и вошел в нее.

Они оба вскрикнули от острого соединения. И на секунду его посетила странная мысль о науке и природе, о двух атомах, которые столкнулись с такой силой, что стали одним. Это было именно так — и они тут же начали двигаться вместе. Быстро, мощно, стремясь навстречу друг другу, сталкиваясь снова и снова. Он испытывал желание каким-то образом вобрать ее в себя, войти в нее глубже, глубже. Невозможно быть к женщине ближе, чем был в тот момент он, — но почему-то ему необходимо было еще больше.

Он уже слышал, что ее дыхание стало более глубоким и чуть замедлилось, и он уже достаточно долго был с ней, чтобы понимать: это скоро произойдет. И он тоже стал двигаться медленнее, позволяя ей задавать ритм. Боже, как ему нравилось смотреть, как высшее наслаждение разливается по ее лицу и заставляет дрожать ее тело. Ему нравилось, чтобы она полностью лишалась из-за него власти над собой — хотя бы на несколько мгновений.

Прерывисто застонав, она продолжила движение, сначала медленно и ритмично, а потом мощно, со всей силой, рыдая от наслаждения.

И внезапно Роб потерял власть над собой. Он погружался в ее плоть, по-прежнему подчиняясь невозможному желанию каким-то образом соединить их тела еще сильнее. Он положил ее на стол — и взорвался внутри ее. Наслаждение пронеслось по нему ревущим потоком, мощным и всепоглощающим, и он погрузился в него, почувствовал, что ее ноги крепче смыкаются позади него, и возблагодарил Господа за то, что он привел к нему эту женщину.

«Но это ненадолго. Я должен помнить об этом. Только ненадолго».

Но ведь ему и нужно, чтобы это было именно так. Иное в его жизни просто невозможно, и единственное, что делало все это приемлемым, была уверенность в том, что это ненадолго.

Только он опасался, что теперь ему будет дьявольски трудно, когда она уедет.


Они уселись на диван и ели пиццу, слушали музыку и обсуждали то, что Кинг смотрел, как они занимались сексом, — и Линдси из-за этого было ужасно стыдно. Они решили, что Кингу нужно немного общения, и Линдси объявила, что у Карлы есть сучка колли по имени Ириска.

— Может, мы устроим свидание и тебе, приятель, — сказал Роб псу, протягивая ему кусочек колбасы с пиццы.

Линдси рассмеялась, и Роб вдруг заметил, что его нисколько не смущает то, что она знает о его долгом воздержании до ее появления.

И конечно, накануне вечером она спросила его про Джину, но когда он не ответил, она не слишком настаивала. Он понимал, что ей хочется узнать про него больше, но, похоже, она приняла те границы, которые он установил. И если честно, было… приятно, что кому-то есть до него дело, что кому-то хочется задавать ему вопросы про него самого. Он не мог дать ей — да и кому угодно — ответы, но было приятно, что ей не все равно.

Конечно, Милли он рассказал. Он рассказал ей все. Он инстинктивно почувствовал, что она не похожа на других, что она не станет его судить, что она действительно поймет. И она поняла. Она хранила его тайны, умерла с ними — и к тому же подарила ему свою жизнь.

После пиццы они оделись и в темноте погуляли по берегу. Линдси не надела куртку, и он натянул на нее одну из своих толстовок с капюшоном, а сам надел джинсовую куртку.

Когда их прогулка закончилась, он подумал, что, возможно, она рассчитывает на то, что он проводит ее обратно к гостинице «Гризли», что, может быть, пора заканчивать их «свидание». Но загвоздка была в том, что ему просто не хотелось этого делать.

— Может, зайдешь обратно в дом? — негромко спросил он, когда они пришли обратно.

Им надо было либо поворачивать направо по дорожке, либо идти дальше, к гостинице.

— Конечно, — тихо ответила она.

А он подумал: «Ты сам напрашиваешься, приятель, сам набиваешься на неприятности». Но он ничего не мог с собой поделать. «Вот почему тебе нельзя, чтобы в твоей жизни появлялась женщина. Ты обязательно к ней привяжешься — и что тогда?» Каждый раз в прошлом, когда он начинал чувствовать хоть тень привязанности, дело заканчивалось катастрофой.

И все равно он позвал ее обратно в дом, обратно в свою жизнь, впуская все глубже и глубже — точно так же, как, двигаясь в ней, ему все время хотелось войти глубже. И, как и в их близости, он не мог себя сдерживать.

Они лежали нагишом на кровати Роба, укрывшись стеганым одеялом Милли. Свет не горел, но они опять открыли окна, впуская в комнату воздух и ночные звуки. После возвращения они еще два раза любили друг друга, и Роб чувствовал себя совершенно выжатым и одновременно таким полным жизни, как никогда прежде.

Нет. В то лето, когда ему только исполнилось восемнадцать, он был полон жизни и чувствовал все то, что только способен чувствовать человек в этом возрасте. Но он не был уверен, что его жизнь тогда была настолько… полной.

— Что привело тебя сюда? — спросила она из полутьмы. — В Лосиный Ручей?

Она лежала на боку рядом с ним и гладила его по груди. Он лежал на спине и наслаждался тем, что она так близко, что ее нога под одеялом лежит поверх его ноги, а ее груди прижимаются к его руке. С первого этажа доносились звуки песни «Догоняем машину» — негромкие, но полные силы, — и он готов был поклясться, что «Снежный патруль» поет о несравненных глазах Линдси.

— Ничего особенного, — ответил он. — Всем надо где-то быть. А я просто оказался здесь.

— Но… почему? Я хотела спросить — откуда ты?

— Из Орегона, — сказал он.

Это была правда. Просто ее было очень мало.

— А почему ты уехал?

— Я вырос в маленьком городке, но… мне там не нравилось. И я уехал в Портленд… а потом в другие большие города. А потом добрался сюда.

— Как, скажи мне, ради Бога, можно попасть в Лосиный Ручей, если его специально не искать? У меня, например, была карта — и то я еле его нашла.

«В Лосиный Ручей можно попасть, если хочешь спрятаться». Но он не мог этого сказать ей.

— Мне трудно тебе ответить, — услышал он собственные слова.

Она еле слышно спросила:

— Почему? С тобой что-то случилось, правда?

«Черт! Не делай со мной этого, моя хорошая!»

— Эбби, я вымотался. Давай спать.

— А Милли знала, почему ты сюда приехал? Почему ты сторонишься людей?

— Угу, — признался он.

Его голос был таким же тихим, как и у нее.

— Вот почему вы двое так сблизились, — сказала Линдси.

— Вроде как.

— Если ты рассказал ей, то почему не можешь рассказать мне?

— Потому что я стану тебе противен, — услышал он свое признание.

Рядом с ним Линдси затихла — и он счел себя последним идиотом.

— Не могу представить себе, Роб, — заговорила она тихо, но твердо, — чтобы ты смог сказать мне что-то такое, что бы вызвало у меня такую неприязнь к тебе.

Он повернул голову на подушке, чтобы видеть ее. В комнате было темно, но он мог различить ее глаза и овал лица.

— Возможно, ты сама удивилась бы, Эбби.

Тут он прижал ладонь к ее щеке и поцеловал ее — крепко, отчаянно. Он сам не знал почему. Или, может, знал. Ему нужно было ощутить ее поцелуй — на тот случай, если он окажется последним. На тот случай, если его молчание ее оттолкнет.

Она ответила на его поцелуй — так же жарко, а потом прошептала:

— Пожалуйста, Роб! Поверь в меня.

Он не ответил. Он просто смотрел на нее — и хотел стать кем-то другим. Человеком без прошлого, без тайн.

— Пожалуйста! — повторила она.

Он честно ответил ей:

— Я не могу тебе рассказать, потому что это будет для тебя непосильным грузом.

— Ты же доверился тете Милли, — напомнила она ему. — Почему же ты не можешь поверить мне?

— Она умирала, — сказал он откровенно. — Ей не надо было хранить мою тайну особенно долго. И она была… каким-то ангелом, Линдси. Она была совсем не похожа на всех, с кем я сталкивался.

Поначалу признаваться Милли было трудно, но к концу рассказа он уже чувствовал, что все в порядке — увидел по ее глазам, что это останется между ними.

Линдси чуть сжала его плечо и проговорила тихо и нежно:

— Я не ангел, Роб, но ты мне дорог. Я уверена, что ты хороший человек. И что бы это ни было…

Роб вздохнул, чувствуя, что совершенно запутался. Он был растерян и измучен… и он снова посмотрел на Линдси, которая лежала рядом с ним в темноте.

— Почему ты так сильно хочешь узнать?

— Честно?

— Да.

Она ответила не сразу — даже прижалась лбом к его плечу. А потом подняла голову.

— Я помню, что сказала тебе, что не хочу, чтобы это — мы с тобой — было серьезно, потому что я только что разорвала помолвку, но, наверное, я ошиблась. И если после этого ты бросишься наутек… ну, тем хуже для меня. Но вот она, правда. И я вижу, что кто-то очень сильно ранил тебя, Роб, и меня это по-настоящему бесит. И я просто хочу узнать… на тот случай, если, может, у меня получится как-то этому помочь.

Роб выслушал ее. Это признание действительно должно было бы заставить его бежать от нее без оглядки. Бог свидетель: еще неделю назад он так бы и сделал. Но за эту неделю очень многое изменилось.

Он не должен говорить ей правду. Это было бы самоубийством. Она не поймет. Она станет его бояться. Возможно, расскажет другим. И пойдут разговоры, и ему придется уехать из Лосиного Ручья, как изо всех других мест, откуда ему пришлось уезжать раньше. Только на этот раз все будет гораздо хуже, потому что он вынужден будет оставить наследство Милли, а в какой-то момент оно стало настоящей его собственностью. Он нашел место, в которое будет вкладывать свой труд, и образ жизни, который хотел бы вести до смерти.

Так что невозможно было понять — совершенно невозможно! — почему он вдруг начал ей рассказывать все голосом, который был смертельно спокойным.

— Как-то вечером, когда мне было восемнадцать, я пошел выпить с парой приятелей.

Она легонько потерла его плечо, без слов говоря ему, что все хорошо, и приглашая продолжать.

«Ради Бога, пусть все будет нормально».

А он вдруг потрясенно понял, что хочет все ей рассказать. Что ему это необходимо. Ему необходимо очистить свою душу. Ему необходимо, чтобы хоть кто-то на этой Земле знал все — и, тем не менее, не порвал бы с ним отношений.

— Билли был моим лучшим другом, ему было столько же, сколько мне. Томми был его младшим братишкой. Мы жили в мерзкой дыре примерно в часе езды oт Портленда, где делать было нечего — только пить и влипать в неприятности. И в тот вечер я был готов на все, лишь бы выбраться из дома: мои родители друг друга ненавидели и по большей части вымещали это на мне.

Тут он снова все вспомнил: покосившийся домишко, его комнатенку с вентилятором в окне, крики и ругань, дыры, пробитые в стенках ударами кулака. Он привык ни ночь запирать дверь своей комнаты — просто потому, что это помогало ему почувствовать себя немного отделенным от них.

— И я встречался с одной девушкой, Карен, — продолжил он.

— Ты ее любил?

Вопрос застиг его врасплох.

— Не знаю, — ответил он, но потом честность заставила его добавить: — Нет, наверное. — Ему казалось, что он вообще никогда не любил и даже не знал, как это бывает, но Линдси об этом знать было не обязательно. — Но страсти было много, занимались сексом. И вот тем вечером мы с Билли и Томми зависли у старой водонапорной башни за городом, которая уже не работала. Мы пили пиво, которое Билли взял из холодильника у деда. Они жили с дедом и бабкой, потому что родители погибли в автокатастрофе примерно за год до этого.

— Боже! Это тяжело…

— Да, — отозвался он. Сейчас это воспоминание немного притупилось, но он все равно не забыл его. — Еще как.

В прошлый раз он разрешил себе думать о том, что было дальше, когда рассказывал все Милли. Тогда он надеялся, что этого ему больше делать не придется. Бог свидетель: он достаточно часто мысленно проигрывал все случившееся в первые десять лет, а потом просто перестал. Но сейчас он снова туда возвращался, в воспоминания, которые казались нереальными, больше походили на историю, которую он знает, чем на то, что он способен точно вспомнить.

— У нас кончилось пиво, и Билли уехал на своей машине, чтобы привезти еще. А Томми… Томми был пьянее меня. Ему было только шестнадцать. Нам всем не следовало пить, но мы были юнцами… а у меня дома выпивка была делом обычным. Я был… тем хулиганом, с которым водились Билли и Томми, плохо на них влиял.

— Правда?

Ему понравилось искреннее изумление, прозвучавшее в ее голосе, и то, как ее дыхание щекотало ему ухо.

— Да, — подтвердил он. — И вот пока Билли не было, я поссорился с Томми — из-за Карен. Я об этом не знал, но он был сильно в нее влюблен все то время, пока я с ней встречался. Он начал говорить, что я дерьмово с ней обращаюсь, а я совершенно не понял, с чего это он на меня напустился. Я только и мог сказать: «Ты что это, парень?» Я лишь потом понял, что он был от нее без ума.

Тут он замолчал, вспоминая, как странно все пошло потом, насколько он был ошеломлен — и каким невозможным все казалось. И как он перепугался. Его голос стал еще тише.

— Оказалось, она рассказала ему, что беременна… и что боится мне об этом говорить. Вот почему он взбесился. Он знал, что на самом деле я ее не люблю. И, наверное, он решил, что я не буду с ней порядочным. И вот он мне все это говорит, а я пытаюсь все это понять, усвоить, что она действительно беременна и что, похоже, весь мой долбаный мир вот-вот рухнет. И конечно, я пытаюсь добиться, чтобы он сказал мне все. А его несет от злости, он меня колотит, а я хочу добиться от него ответов, пытаюсь убедиться, что все это правда. А он повернулся и пошел от меня. К этому времени я уже и сам был зол и выбит из колеи, и я двинулся за ним. И почему-то… я так и не узнаю почему… он начал подниматься по лестнице, которая шла на водонапорную башню.

— Боже! — прошептала Линдси — и Роб был рад: это означало, что она почувствовала, к чему все идет, так что дальше он может говорить достаточно кратко.

— И я полез за ним. Глупо, понимаю. Но именно так я сделал. Я полез за ним, а он поднимался все выше — и я тоже не останавливался. Я все еще был чертовски зол и сбит с толку, и мне казалось, что самое важное — это добиться, чтобы он снова повторил то, что она ему говорила, наверняка убедиться в том, что она и правда беременна.

Рассказывая это, Роб будто перенесся в ту темную орегонскую ночь, вновь ощутил то громадное пространство, которое окружало его, пока он все выше и выше взбирался на ту шаткую башню.

— Я… просто плохо соображал в тот момент, — добавил он, нервно помотав головой, лежавшей на подушке. Он давно перестал анализировать свои поступки той ночи, перестал спрашивать «почему» и «зачем», перестал желать, чтобы все шло иначе. — Короче говоря, — добавил он, уже начав задыхаться, — когда мы забрались наверх, мы продолжали кричать и орать друг на друга. И фермер, который вышел из дома зa соседним полем, нас услышал и показал, что он «более или менее уверен», будто в лунном свете видел, как я толкнул Томми.

Роб до сих пор помнил свое ощущение: Томми только что был тут — а в следующее мгновение исчез, просто исчез. И он не мог поверить, что тот упал. Хотя понимал, что с такой высоты нельзя упасть и не погибнуть. И он помнил, как стоял, застыв на месте, как его руки и ноги отказывались повиноваться, когда он пытался спуститься вниз. И как ему было страшно, когда он наконец добрался до земли. И как спустя считанные секунды примчались сирены и мигалки — и его жизнь практически кончилась.

— Я попал в тюрьму, Линдси, — прошептал он.

Ее тело рядом с ним напряглось — он это почувствовал. И он не мог ее винить. Он этого и ожидал. Теперь ему надо договорить — и покончить с этим.

— Меня отправили в тюрьму на десять лет, я был там с восемнадцати до двадцати восьми лет. Я бывший заключенный — вот кто я. Вот моя тайна — и вот почему я держусь особняком. Потому что я знаю, как люди относятся к бывшим заключенным. Знаю, потому что стоило мне довериться кому-то и рассказать об этом — особенно женщинам, с которыми я встречался, — как моя жизнь менялась. Я терял работу — или переставал получать заказы. Люди, которых я считал своими друзьями, больше ими не были. В Бойсе начали громить мой дом: так мне давали понять, что я должен уехать. И я уехал. Уезжал снова и снова. Пока я, наконец, не понял, что мне просто больше нельзя никому об этом рассказывать. Особенно когда я приехал сюда, когда мне здесь понравилось, когда Милли помогла мне начать здесь новую жизнь. Я понял, что мне ни с кем нельзя сближаться, потому что стоило мне это сделать, и я начинал доверять человеку, рассказывал ему… и вся моя жизнь снова рушилась.

Теперь Роб смотрел прямо на нее и пытался разглядеть, понимает ли она его… Он ждал, когда на ее лице появится выражение страха и отвращения. Даже в темноте он узнает это выражение, поймет, что только что превратился для нее в того, с кем она не может быть рядом, кто ее пугает. Он ждал этого выражения — оно неизменно приходило сразу же после первой напряженной неподвижности и пугающего молчания во время самого его рассказа. И он недоумевал, почему это выражение не появляется.

— Линдси, — сказал он, — я пойму, если ты больше не захочешь со мной встречаться, но я только прошу, чтобы ты ничего никому не говорила. Ни Карле, ни Элеонор… никому. Мне просто хотелось бы тихо здесь жить, ни с кем не сталкиваться… вот и все. Я никогда никому ничего дурного не сделаю.

— Ты его толкнул? — тихо спросила она.

— Нет, — ответил он. В какой-то момент он перестал считать, что это имеет хоть какое-то значение. Это не имело значения тогда — люди сами все для себя решили, — и он оказался виновным из-за того, что был рядом, и из-за своей репутации. — Ограждение сломалось: оно проржавело. Я не касался его. Клянусь! — добавил он, сам не зная зачем.

Видимо, им двигал тот же неудержимый импульс, поддавшись которому он начат ей все рассказывать, — та глубокая потребность добиться, чтобы хоть кто-то в него поверил. И не просто кто-то — она. Ему необходимо было, чтобы она ему доверяла, знала, что он не такой человек, чтобы сделать подобное.

— Я тебе верю, — прошептала она.

И в эту секунду он вдруг понял, что тот взгляд, которого он ждал, к которому готовился и которого так страшился… его просто не будет.

— Ты меня не возненавидела?! — спросил он, глубоко изумляясь.

Линдси помотала головой, не отрывая ее от подушки, и он увидел, что ее глаза блестят от слез.

— Конечно, нет!

— Ты мне веришь?

Он помнил, что она только что это сказала, — но ему необходимо было услышать это снова.

— Да.

Он судорожно вздохнул, ощущая, как его захлестывает волна облегчения.

— Никто мне не верил. По-настоящему. Никто.

— Кроме Милли? — напомнила она ему.

— Кроме Милли, — подтвердил он. А потом он провел рукой по ее волосам, ощущая острую потребность дотронуться до нее, почувствовать ее присутствие. Она осталась здесь. Даже узнав о нем всю правду, она осталась. И он все еще не пришел в себя от потрясения. — Мне начинает казаться, что у вас с ней гораздо больше общего, чем я подумал сначала.

Тут они оба тихо засмеялись — и это заставило его заметить, что он к тому же и плачет. Надо было надеяться, что Линдси этого не заметила. Тюрьма сделала его жестким — или, по крайней мере, научила его, как важно казаться жестким. Теперь в него въелась привычка никому не давать повода думать иначе… даже сейчас.

— Она и правда была беременна? — спросила Линдси. — Карен?

Его начало подташнивать.

— Да.

— А что с ребенком?

Он покачал головой:

— Я… не знаю.

Оказалось, что про это рассказывать почти так же трудно, как и про все остальное.

— Мы… договорились, что мне не следует присутствовать в жизни ребенка, раз я буду в тюрьме. А она познакомилась с хорошим человеком, который захотел на ней жениться и был готов растить ребенка как своего. Мне казалось, что так будет лучше.

— Боже! — выдохнула она. — Мне так жаль!

Но он только еще раз качнул головой:

— Так было лучше. Я не мог быть отцом. И, наверное, все равно из меня вышел бы отвратительный отец.

— Почему ты так решил?

Он пожал плечами:

— Я сидел в тюрьме. Я не умею общаться с людьми. Я позволил моему псу смотреть, как я занимаюсь сексом. Список можно продолжить.

Тут Линдси засмеялась — и он тоже улыбнулся, несмотря на боль… А потом вдруг оказалось, что он крепко ее обнимает, просто прижимает к себе. И, что еще важнее, она обняла его тоже.

— Спасибо, — прошептал он. — За то, что ты в меня поверила. Другие не смогли.

В ответ она крепче обняла его за шею и поцеловала в щеку.

— Спасибо, что доверял мне достаточно, чтобы все рассказать.

— Мне… до сих пор не верится, что я это сделал.

— Ну, я просто заморочила тебя леопардовым рисунком, — сказала она, снова заставив его рассмеяться.

Ему трудно было поверить, что в такой момент он столько смеется.

А потом Линдси пожала плечами:

— Наверное, нам надо поспать. Завтра у нас непростой день: устраиваем гонки на каноэ, жарим рыбу, коронуем Мисс Рыбку. Мы просто вымотаемся.

Вот так просто. Больше никаких вопросов, никаких разговоров. Он только что признался ей, что он закоренелый преступник, что он десять долбаных лет провел в тюрьме… А она готова заснуть с ним рядом, как будто ничего не случилось.

И тут он совершенно ясно понял, что Милли действительно смотрит на них сегодня. Обычно он считал, что не слишком иерит в такие штуки. Но сегодня он в это твердо верил.


«Милая Джина!

В последнее время я стал лучше спать. Поначалу было трудно, но теперь, похоже, я начинаю привыкать, что я здесь. Гленн говорит, что на это просто нужно время. Иногда я теперь уже не помню своих снов, снов о лучшей жизни и хороших местах. И это были даже не те места, где я был и которые помню, а те, где мне, наверное, хотелось бы побывать.

Иногда мне снится, что я на лодке и плыву по воде, а вокруг меня только открытое море. Это, конечно, просто сон про свободу. А иногда мне снится конь, который скачет по широкой степи, — и, наверное, это сон про побег. А иногда мне снится, что я просто иду по большому ровному полю, направляюсь к растущему вдалеке дереву, но я так до него и не добираюсь. Я иду и иду, а дерево все равно остается далеко. Иногда я думаю, что, может быть, этот сон — про тебя. Но потом мне начинает казаться, что, может быть, я просто слишком много здесь обо всем думаю. В таком месте у человека появляется много времени на то, чтобы думать.

И кстати, в последнее время я опять часто о тебе думаю. Я ловлю себя на том, что пытаюсь представить себе твое лицо, гадаю, как ты сейчас носишь волосы — длинными или стрижешь, пытаюсь увидеть твои глаза. Интересно, что тебе снится по ночам? Надеюсь, что только хорошее. Надеюсь, что вся твоя жизнь похожа на мой сон о море: теплое солнце, прохладный ветерок, никаких забот, и ты плывешь себе и плывешь…

Искренне любящий тебя,

Роб».

Глава 13

Линдси закрыла за собой дверь и пешком направилась на фестиваль рыбной ловли и жарки. Издали она увидела транспаранты, вывешенные над шоссе неподалеку от дома Роба. На сегодня проезда по шоссе не было, и люди уже начали собираться на праздник, который должен был пройти в этот солнечный и благословенно теплый воскресный день. На ней были цветастая летняя юбка и отделанная кружевом маечка яблочно-зеленого цвета. И она опять надела свои белые шлепанцы с блестящими камешками, решив, что это идеальная обувь для жизни в Лосином Ручье.

Подойдя ближе, она увидела в толпе, собравшейся на причале и рядом с прокатом, Роба: он стоял и разговаривал с мужчиной, которого, как она вспомнила, звали Стивом Фишером.

На ее возлюбленном была темная хлопчатая рубашка в узкую полоску с расстегнутой верхней пуговицей и чуть распущенный выцветший коричневый галстук — и он казался таким же привлекательным, сильным и мужественным, как всегда.

Может, она сошла с ума? Может, это безумие — не думать о том, что он рассказал ей этой ночью? О том, что он провел десять лет — почти треть своей жизни! — в тюрьме? В тюрьме!

Но как это ни поразительно, ей даже в голову не пришла мысль, что ей надо с ним расстаться, что его следует бояться. Поначалу она была потрясена — но страха не испытывала. Она не встревожилась — испытала только острое сочувствие тому, что он пережил. Роб порой бывал ворчливым, но при этом он был добрым. Как можно было смотреть на него — по-настоящему смотреть! — и не увидеть этого?

Но, наверное, никто и не смотрел по-настоящему. Ничего не увидел толком. Ни того, как он любит Кинга. Ни мягкого сияния его глаз, когда он говорит о запахе дождя. Ни того, как он считает своим долгом помочь незнакомым пьяненьким девицам добраться до номера, чтобы с ними ничего не случилось.

И — да, она стала относиться к нему иначе теперь, когда узнала, что он пережил ужасные события, которых ей никогда не понять. Но он сам все рассказал ей, доверился ей — и этого было бы достаточно, чтобы преодолеть любую пропасть.

Так что когда Роб отошел от Стива Фишера и направился к ней, она улыбнулась ему точно так же, как всегда:

— Привет!

Он поднял руки, чтобы ласковой нежно сжать ей плечи, и наклонился к ней:

— У нас все по-прежнему?

Он имел в виду — после прошлой ночи.

— Конечно.

Может быть, она делает глупость, так слепо ему доверяя, но она чувствовала, как отчаянно ему это необходимо, — и она действительно его нисколько не боялась. Ведь Милли ему доверяла и любила его. Тогда почему бы и Линдси ему не доверять? И не любить его?

Его мужской пьянящий аромат залил ее тело жаркой волной. Нагнув голову, он медленно, тепло и невероятно дразняще поцеловал ее в губы. Их поцелуй прервался только после того, как она вспомнила, что они стоят среди фестивальной толпы.

— Осторожнее, Ромео! — прошептала она. — А то у меня соски будут выпирать под майкой.

Он перевел глаза ниже — и со взглядом, полным мужского самодовольства, сообщил ей:

— Предупреждение запоздало.

Тоже опустив взгляд, она ахнула и скрестила руки на груди, стараясь спрятать свидетельство своего возбуждения. Пряча улыбку в уголках губ, он негромко сказал:

— А я думал, что на фестивале будет скучно!

— Учти: мне в таком виде придется помогать Карле организовывать игры для детей.

— Удачи! — пожелал он, уже открыто ухмыляясь. — Мейнард припряг меня к установке грилей и фритюрниц, так что мне пора идти.

С этими словами он подарил ей быстрый, но жаркий прощальный поцелуй. Они снова обменялись быстрыми улыбками, и, поворачиваясь, чтобы нырнуть в толпу на поиски Карлы, Линдси уже точно знала: она влюбилась в Роба Коултера!


Спустя несколько часов Роб стоял за спиной у Линдси и пытался научить ее пользоваться спиннингом. Началось соревнование по рыбной ловле — и она пожелала в нем участвовать, хотя ни разу в жизни не держала в руках удочку и «не одобряет убийство невинных рыб из спортивного интереса». Но она все равно хочет попробовать, потому что «это еще одна возможность оказаться на месте тети Милли».

— Это не чисто спортивный интерес, — возразил ей Роб. — Мы ведь потом будем их есть.

— Ну, было бы здорово, если бы мы оказались первопроходцами в диких лесах, но это ведь не так. Нам и без этого хватает еды.

— Послушай, это ведь была твоя идея! И что ты предпочитаешь делать: спорить или удить?

И, в конце концов, она встала спокойно и позволила ему показать ей, как пользоваться спиннингом. Не то чтобы он сам был умелым удильщиком, но в детстве он немного ловил рыбу — и еще несколько раз прошлым летом, вместе с Милли.

А потом он отошел и стал смотреть, как она встает на берегу озера в своей красивой юбочке, отводит удилище назад, открывает катушку и забрасывает крючок в воду. Она держалась на ногах немного неуверенно, как будто это удочка ею управляет, а не она удочкой, — но бросок получился неплохой. И, черт, она была невероятно хороша: ее длинные волосы растрепал ветерок, так что она нетерпеливо заправила пряди за уши, ее щеки и плечи чуть порозовели от солнца, а глаза были устремлены на удочку. И она ему верит!

За те семь лет, что прошли с момента его освобождения, у него было очень много поводов считать, что он может кому-то довериться, — а потом он мог только бессильно смотреть, как все вокруг рушится. С Линдси, конечно, прошло всего несколько дней, — но он почему-то знал, сердцем чувствовал, что, она не переменится. Она останется с ним, будет и дальше ему верить. Если не считать Милли, это было самым лучшим, что с ним происходило за эти долгие семь лет.

То, что человек вышел из тюрьмы, еще не означало, что он свободен. Поначалу Роб этого не понимал, но постепенно ему стало ясно, что когда тебя признали виновным в каком-то преступлении, в глазах людей ты навсегда остаешься виновным. Решетка не исчезает, она просто становится невидимой.

Вчера ночью, еще не успев договорить, он уже спрашивал себя: «Что я делаю?» Он был уверен в том, что и эту жизнь у него тоже отнимут, уверен, что, доверяя ей, глупо все портит. Но все осталось с ним. Она осталась с ним. Невероятно!


Детские игры закончились — и прогноз Линдси оказался правильным: маленькая Морган Райт обошла всех конкуренток и стала Мисс Рыбкой. Когда Линдси нагнулась, чтобы ее короновать, то сказала девочке:

— Поздравляю. И кстати, туфельки у тебя — просто сказка!

Господи, рядом с ней ему все время хотелось улыбаться!

И хотя неделю назад он в такое не поверил бы, у него самого день проходил очень славно. Просто быть среди людей… оказалось неплохо. Потому что сегодня ему вдруг перестало казаться, что ему необходимо все время держаться отчужденно. Он не очень умел общаться с людьми — у него было мало практики, но сегодня его это не тяготило. Наверное, не вредно было и то, что его подружка так хорошо умеет сходиться с людьми.

И тут он вдруг потрясенно понял: Линдси — его подруга. И это тоже его нисколько не смутило. На самом деле, если он освободится от своих вынужденных комплексов, он может почувствовать себя почти нормальным человеком.

— Роб, вы нужны нам за грилями.

Повернувшись, он обнаружил, что к нему спешит Элеонор. У нее на шее висела цифровая камера: она целый день фотографировала.

— Что случилось? — спросил он.

— У нас проблема с грилем, а Мейнард понимает в газовых грилях не больше, чем младенец. Чертов старик делает вид, будто разбирается в грилях, но когда возникает проблема — он понятия не имеет, что надо делать. А вот вы, судя по всему, сможете разобраться. Пойдемте со мной! — добавила она и, взяв его за локоть, повела к тому месту, где три старика рассматривали гриль с таким видом, словно пытались решить задачу по квантовой физике.

— Давайте, я посмотрю, — предложил Роб, и через десять минут гриль уже грелся — а он был героем. Его хлопали по плечу, говорили комплименты и заставили почувствовать себя так… ну, так, словно он был тут не чужим.

В этот момент он повернулся и увидел, что Линдси издалека улыбается ему. В руке она продолжала держать удочку, леска которой уходила в воду, — и он понял, что она видела все, что происходило у гриля. Он улыбнулся ей в ответ, и сердце у него сжалось от странной смеси желания и еще какого-то чувства, названия которого он не знал… Но это было чертовски приятное чувство, заставившее его захотеть обнять ее, прижать к себе — и долго-долго не отпускать.

И в этот момент у нее клюнуло. Он увидел, как натянулась леска, как поплавок ушел под воду, и он крикнул:

— Милая, у тебя кто-то на крючке!

Она вздрогнула, заморгала — и повернулась к воде.

Вид у нее был перепуганный, и он понял: она не знает, что делать. Бегом направляясь к ней, он прокричал основные указания:

— Начинай закручивать леску! Медленно и осторожно, чтобы она не сорвалась!

В следующую секунду Линдси уже начала крутить катушку спиннинга, и тут ее леска натянулась снова, уже сильнее — так, что удилище согнулось.

— Черт! — пробормотал он и снова крикнул: — Тащи ее, моя хорошая!

Пока она пыталась крутить катушку, вокруг собралась небольшая толпа — в основном другие рыболовы, которые выстроились вдоль берега и теперь оставили свои удочки и пришли посмотреть на сцену, которая разыгрывалась у Линдси.

— Вытаскивай эту дуру, девочка! — выкрикнул кто-то из пожилых рыболовов, на что она с явной досадой ответила:

— Я стараюсь, но это непросто. Не могу повернуть эту штуку.

Роб встал у нее за спиной.

— Тебе помочь?

— Нет! — решительно отрезала она. — Если уж я поймаю эту рыбу, то ее поймаю я.

Она заявила это настолько упрямо, что они все отступили на шаг и притихли, глядя, как она продолжает свои попытки. Рыба под водой продолжала сопротивляться, сильно сгибая удилище и пытаясь вырваться, но Линдси старалась удерживать его одной рукой, второй поворачивая катушку.

Постепенно другие рыболовы начали давать ей советы, но уже тише, как это обычно делают на гольфе.

— Не отпускай ее, не давай слабины.

— Похоже, большая.

— Теперь тут только ты и она. Покажи ей, кто тут главный, вытягивай понемногу.

Стоя чуть сзади, Роб изо всех сил надеялся — ради Линдси, — что это не окажется поросшая тиной шина, пролежавшая в озере лет сорок.

— Давай, давай, крути! — подбодрил ее один из стариков, когда она, наконец, смогла набрать скорость, подводя улов все ближе.

И, в конце концов, Линдси вытащила из озера огромную радужную форель, при виде которой все остальные рыболовы потрясенно ахнули. В ней было не меньше семидесяти сантиметров — что для радужной форели чертовски много.

Все захлопали — и Роба переполнила гордость за Линдси. А она смотрела на всех и улыбалась, а потом пошатнулась — и он бросился помогать ей вытаскивать рыбу на берег, пока она под весом добычи не упала в воду.


Ближе к вечеру Элеонор — председатель комитета фестиваля рыбной ловли и жарки — вручила Линдси памятный кубок, от чего заядлые местные рыболовы разве что не плакали. Оказалось, что ее форель длиной семьдесят три сантиметра и весом три с половиной килограмма была самой крупной рыбой, пойманной в озере Спирит с момента победы Милли в 1988 году.

В тот вечер, когда наступили сумерки, Линдси улеглась у Роба на диване все в той же юбке, приходя в себя после дневного веселья. После вручения ей приза началась жарка рыбы на гриле и во фритюре. Но на ее добычу это не распространилось: ее победная форель лежала в морозильнике в «Ленивом лосе». Они ели рыбу, кукурузу в початках и печеную картошку, а завершился день соревнованием по гребле на каноэ. Она уговорила Роба грести с ней в паре, и они позорно отстали — что было неудивительно, поскольку раньше она ни разу не садилась в каноэ, но все равно участвовать было весело, и они хотя бы не оказались последними. Эта честь досталась Бернарду и миссис Биксби, которые, по слухам, остановились на дальнем берегу, чтобы пообниматься.

— Вот это день! — со вздохом сказала она Робу, который вышел из кухни с открытой бутылкой вина и двумя бокалами. Это зрелище застигло ее врасплох. — Ну надо же, мистер Коултер! А я и не знала, что ты знаток вин.

— Я в них не разбираюсь, — ответил он. — Элеонор подарила мне это вино на Рождество в честь того, что я стал одним из предпринимателей Лосиного Ручья. Мне кажется, сейчас подходящий момент его открыть, чтобы отметить твою победу.

Он сел рядом с ней и налил в бокалы белое вино. Она снова вздохнула:

— Жаль, что тетя Милли не видела ту рыбу.

— И мне, — согласился он, поднимая бокал. — За Милли.

Линдси не могла бы придумать более подходящего тоста.

Она чокнулась с Робом и сделала небольшой глоток.

— Может, это прозвучит глупо, — призналась она, — но из-за рыбы у меня такое чувство, что я стала к ней ближе.

— Это не глупо, — сказал он и, наклоняясь к ней, нежно поцеловал.

— Скорее бы посмотреть снимки! — Конечно, Элеонор сделала массу фотографий: Линдси с ее рыбой, Линдси и Роб с ее рыбой, Линдси с кубком — и, наконец, просто кубок и рыба на причале. — Знаешь, о чем я подумала? В последнем альбоме Милли остались пустые страницы. Как ты думаешь, она не обиделась бы, если бы я добавила туда мои снимки с рыбой?

Улыбка Роба согрела ее — и он снова наклонился, чтобы ее поцеловать.

— Думаю, она была бы очень рада, Эбби.

— Я знаю, что рыба Милли выставлена в гостинице «Гризли». А что ты посоветуешь мне сделать с моей?

— Если хочешь, я могу заказать чучело и повесить его в станции проката.

Линдси эта идея привела в восторг.

— Вот здорово! Чудесная дань уважения Милли. И потом, люди всегда смогут на нее смотреть. — Она весело рассмеялась и добавила: — Вот уж не думала, что можно так радоваться из-за чучела рыбы.

Роб поставил бокал и, наклонив голову, адресовал ей весьма выразительный взгляд.

— А я знаю, что тебя может порадовать еще больше.

От этих слов она начала таять, словно политый карамелью пломбир, ощущая желание всем своим телом. Если честно, то во время всех добропорядочных развлечений и волнений по поводу выловленной рыбы она не переставала его хотеть. Весь день — и очень сильно.

Так что она без колебаний поставила бокал и придвинулась ближе к Робу. Встав на колени, она навалилась на него, заставив откинуться на подушки. Переполненная страстью, она поддалась желанию потереться об него грудью, прижаться к туго натянувшимся джинсам. Ее движениями управлял древний инстинкт. О да! Это было гораздо приятнее, чем разговоры о рыбе.

— Черт! Как же мне нравится, когда ты такая!

Он перемежал эти слова поцелуями, крепче прижимая ее к себе.

— Какая? — шепотом спросила она.

— Агрессивная.

Он тихо засмеялся, а глаза его потемнели от страсти.

— И мне нравится, когда я тоже агрессивный, — добавил он. — Просто с тобой мне нравится все.

— Я хочу кое о чем тебя спросить.

Он вздохнул и устало сказал:

— Если про наколку, то забудь.

— Нет, не про это! — возразила она, шутливо хлопнув его по груди, и сразу же задала мучивший ее вопрос. Несмотря на найденное ею письмо, в последние пару дней мысли о Джине ее не слишком занимали. Вопрос касался только его… и ее. — Если бы ты шел ко мне ужинать, а я открыла бы дверь только в переднике и игривых туфельках, готовая на тебя наброситься, то что бы ты подумал?

Он моргнул — и на его лице еще ярче отразилась страсть.

— Что бы я подумал? Что мне чертовски везет!

Она не удержалась и в ответ снова его поцеловала. Когда поцелуй окончился, он сказал:

— Но вопрос был странный. Так… почему?

Когда-то она приняла решение не допустить, чтобы Роб узнал, как произошел ее разрыв с Гарретом, но с тех пор все изменилось. Сначала она хотела просто все объяснить — но показать было бы проще. И, продолжая лежать на нем, она спросила:

— У тебя есть компьютер с доступом в Интернет?

С вполне понятным недоумением он медленно кивнул:

— Я редко им пользуюсь — в основном для отправки счетов… но — да.

— Где он?

Роб указал на старинный секретер в углу.

— А зачем?

Не отвечая, она встала и прошла к секретеру. Подняв крышку, она обнаружила там ноутбук и, открыв его, включила.

— Иди сюда, — позвала она.

— Э… А разве у нас тут не было дела? Я собирался тебя раздеть и… Ты не забыла?

— Извини, — сказала она, — но мне надо кое-что тебе показать. Мне… это важно.

Щелкая мышкой по кнопкам браузера, она услышала, как Роб встает, тихо ворча:

— Не знаю, почему тебе понадобилось показывать мне это сейчас, но ладно. Скажу моему члену, чтобы он пару часов отдохнул — пошел бы выпить пива, что ли.

Она невольно улыбнулась его соленому юморку. Но ее улыбка моментально поблекла, когда поисковая система показала ей, как велик выбор сайтов, на которых вывешено это ужасное фото с передничком. Она была уверена, что оно уже сошло с первых страниц, но все равно осталось — и, наверное, провисит так до скончания времен, поэтому любой сможет его увидеть. Роб остановился у нее за спиной как раз в тот момент, когда она открыла один из сайтов со сплетнями и там возникла фотография, которая заняла почти всю страницу.

— Что это? — спросил Роб, но в следующую секунду, присмотревшись, сказал: — Черт, это ты. А это… Гаррет?

Когда он посмотрел на нее, ища подтверждения, она кивнула — и успела увидеть в его глазах сочувствие. А потом он снова повернулся к экрану.

Указывая на пятно у Гаррета на лице, Роб спросил:

— А это что? Кровь?

— О, Боже — нет! Но там была клубника и глазурь.

Роб еще минуту молча рассматривал снимок, а потом снова повернулся к Линдси.

— Что он сделал такое, что заставило тебя швырнуть это в него?

Она судорожно сглотнула. Эта часть истории была для нее особенно неприятной: ей пришлось снова вернуться в прошлое, ощутить все слишком остро. Но она сознавала, что ее история ни в какое сравнение не идет с той, которой Роб поделился с ней накануне ночью, так что она заставила себя ответить:

— Он сказал, что я не та женщина, на которой он хотел бы жениться. Он сказал, что я занята только собой, что я слишком капризная и слишком много говорю.

— О! Черт! — Его взгляд изменился: похоже, он переживал за нее. — Мне очень жаль, моя хорошая. Вот так вы и расстались?

Она кивнула, и он поежился.

— Я хотела устроить ему нечто особенное, игривое и раскованное, — объяснила она, — а он меня унизил и ранил. Я не чувствовала себя настолько униженной, с тех пор как… да никогда, наверное. Он заставил меня почувствовать себя вульгарной дурой. — Тут она рассказала Робу о мойщике окон и «Патруле Чи-Таун» и о крахе всей своей привычной жизни.

И хотя это не шло ни в какое сравнение с тем, как когда-то лишили нормальной жизни самого Роба, она была уверена, что он ее поймет. И невольно порадовалась тому, как гневно потемнели глаза Роба.

— Сначала я не хотела тебе рассказывать об этом, потому что это ужасно унизительно, — объяснила она между поцелуями, — но теперь… Теперь мне это было необходимо, понимаешь?

Роб наклонился, прижавшись лбом к ее лбу, и тихо ответил:

— Да, понимаю.

— Надеюсь, твой член ушел не очень далеко? — добавила она, с надеждой глядя ему в глаза. У Роба вырвался тихий смешок.

— Нет, моя хорошая. Я просто тебя дразнил. Он и не подумает уходить, пока у него есть надежда подобраться к тебе ближе.

— Он мне нравится! — заявила она.

— Это у вас взаимно.

С этими словами Роб подхватил ее под попку и приподнял. Она инстинктивно обхватила его бедра ногами. Продолжая ее целовать, он отнес ее к дивану и уложил, явно готовясь вернуться к тому месту, на котором они остановились.

Но на секунду он остановился, оглянулся на компьютер — а потом посмотрел ей в глаза.

— Имей в виду, Эбби: для меня ты в любое время можешь устраивать что-нибудь раскованное.


В понедельник он работал у Стива Фишера, а Линдси помогала убираться после фестиваля, отвечала на комментарии в блоге и написала новый пост о том, каким чудесным вышел праздник. И, благодаря Элеонор, она смогла включить в сообщение даже яркую новенькую цифровую фотографию, на которой она была изображена со своей победной рыбой. Все снимки получились отлично, так что она планировала в какой-нибудь из ближайших дней заняться перенесением своих впечатлений в альбом тети Милли.

Она съела ленч с Карлой и Элеонор в «Прибрежном кафе», а потом они вместе перешли в «Ленивый лось», где Карла смешала для них всех по коктейлю «Секс на пляже», от одного названия которого Элеонор хохотала до колик. А когда Линдси поделилась с приятельницами тем, что Роб собрался сделать с ее рыбой, они начали вздыхать так, словно он подарил ей десяток роз.

Вечером она купила стейков все в том же универмаге (помимо всего прочего, Бернард предлагал у себя и полный набор продуктов), и они с Робом приготовили их на гриле. Поев, они надели куртки и вывели Кинга на задний двор, где Роб снова и снова бросал ему старый желтый теннисный мяч, чтобы пес мог его приносить. Она обнаружила, что ей нравится смотреть на их игру просто потому, что привязанность Роба к собаке согревала ей сердце, несмотря на прохладные сумерки. Позже они умостились на диване и нашли на спутниковом канале старый кинофильм.

А когда фильм закончился и начались титры, Линдси с удивлением поймала себя на мысли: как это получилось? Как она оказалась в таком уютном и теплом доме с мужчиной, которому еще пару недель назад было противно даже на нее смотреть? Она приехала сюда, чтобы выкупить прокат лодок, а вместо этого влюбилась.

Конечно, в ближайшее время она говорить об этом Робу не собиралась. Безусловно, он открылся ей во многом, но она по-прежнему опасалась, что слово «любовь» его оттолкнет. Так что пока она держала свое радостное, счастливое ощущение влюбленности при себе и просто купалась в том наслаждении, которое оно ей давало.

— Я решил завтра после обеда не работать, — сказал он ей, выключая телевизор.

— Да?

— В этот уик-энд к Элеонор приедет много постояльцев, ведь в субботу начнется сезон проката каноэ. Так, может, до этого нам с тобой прокатиться на лодке одним, пока на озере нет массы народа? Хочешь?

А вот это действительно было похоже на десяток роз в исполнении Роба. Романтичная, уединенная прогулка на каноэ.

— Очень! — ответила она взволнованным шепотом.

А потом они поднялись наверх и начали неспешный и сладостный секс, который незаметно для них самих превратился в жаркий и торопливый, но в любом варианте он ей нравился. И она заснула у него в объятиях.


И вот уже наступил вторник, и она стала собираться на лодочную прогулку. Она заказала в кафе корзинку еды для пикника, но сначала проехала в универмаг, чтобы сделать кое-какие дела.

— Привет, милая! — сказал Бернард. — Ты у нас краше самой весны!

Она надела светло-желтый сарафан с аппликацией в виде ромашек по верхнему краю лифа и завершила ансамбль желтыми вьетнамками с шелковым цветком между пальцев.

— Спасибо, Бернард.

— Не похоже, чтобы ты сегодня собиралась покупать продукты. Помочь тебе что-то найти?

Она улыбнулась:

— У вас есть шлепанцы — особенно с блестками или прибамбасами?

— Не знаю точно, что такое «прибамбасы», милочка, но уже вижу, что ты собираешься скупить у меня всю обувь, — заявил он и молниеносно помчался куда-то со своей палкой.

Линдси приняла это за приглашение следовать за ним.

— У девушки слишком много обуви не бывает, Бернард, — серьезно напомнила она ему.

Через минуту они уже были в обувном отделе — и в следующем ряду за кедами Линдси углядела несколько пар украшенных бусинами шлепанцев, которые как раз и могли оказаться теми, какие ей были нужны. Для Лосиного Ручья они как раз подходили.

— О, вот это выглядит неплохо. Надо их примерить.

— Знаешь что? — сказал Бернард. — Если ты тут останешься, то мне, наверное, надо закупить обувь.

Если она тут останется? Гм! Этот вопрос ей задают уже не в первый раз.

Она приехала сюда, определенно не собираясь оставаться, это точно. Она рассматривала Лосиный Ручей только как временное убежище. Но теперь она нашла здесь друзей. Она помогала организовать фестиваль. Она поработала в прокате. И у нее есть любовник. Нет, не просто любовник. Мужчина, которого она любит.

Она пока не знала, куда все это приведет, но, почувствовав, что сейчас согласна вообще не возвращаться в Чикаго, она сказала:

— Может, и надо. — А потом, когда Бернард уже собрался уходить, она спросила: — Да, еще одно. У вас есть рамки для фотографий?

— Ну конечно! — Ткнув пальцем в сторону, он добавил: — Вон там, где лампы.

— А есть такие, куда можно вставить два снимка, один над другим?

Чтобы пояснить свою мысль, она запустила руку в свою соломенную сумочку — под цвет сарафана — и вытащила из нее две фотографии, которые накануне незаметно утащила из проката, пока Роб был занят фритюрницами и грилями. Она приложила их друг к другу, демонстрируя Бернарду свою идею.

— Гм! — произнес он, и Линдси поняла: ей, наконец, удалось найти нечто такое, чего у Бернарда не оказалось. — Не знаю, есть ли, — признался он, но тут же торжествующе поднял вверх указательный палец. — Но мы можем сделать заказ, ага!

— Отлично. Сколько надо будет ждать?

— Не знаю. Никогда раньше их не заказывал.

К тому моменту, когда она вышла к кассе с парой новеньких шлепанцев, украшенных разноцветными бусинами, Бернард уже достал каталог и смог показать ей немалый выбор подходящих рамок. Она выбрала простую раму из некрашеного дерева, которая очень хорошо подошла бы и к помещению проката/и к дому Роба, решив, что это станет наиболее подходящим подарком в честь начала первого сезона проката, когда Роб выступает в качестве владельца лодочной станции озера Спирит.

Оставив машину, шлепанцы и снимки в гостинице «Гризли», Линдси забрала у Мэри Бет корзинку с едой для пикника и пошла к причалу, где Роб уже готовил ярко-красное каноэ для их экскурсии.

— Привет! — сказала она с улыбкой.

Он ответно улыбнулся и окинул ее взглядом.

— Моя хорошая, ты похожа на солнышко. Но эта обувь для каноэ не годится. Неужели ты еще не выучила этот урок?

Уже привыкнув приспосабливаться к своему новому дому в глуши, Линдси ответила:

— Это не проблема.

Скинув босоножки, она бросила их в каноэ.

Роб тепло ей улыбнулся. Линдси и до этого была хороша, но теперь, босая, с перламутрово-розовыми ноготками на ногах, она стала просто восхитительной.

— Пошли, Эбби, — сказал он. — Давай поплывем.

Он придержал каноэ у причала, пока Линдси осторожно в него забиралась и садилась, а потом присоединился к ней, оттолкнув лодку и вручив ей весло.

Начав грести одновременно с Линдси, Роб посмотрел на лесистые склоны, окружавшие озеро, наслаждаясь свежим воздухом и солнцем. Именно это он нашел здесь прошлым летом: природные красоты и чудесную женщину, которая захотела помочь ему заново построить жизнь. А теперь с ним была еще одна женщина — совсем другая, к которой он испытывал иные чувства. Он ни за что не смог бы предсказать такое, но вот теперь она сидит перед ним, с распущенными по плечам шоколадными волосами и с расправленной по сиденью юбкой сарафана, и безмятежно опускает весло в воду, и ему совершенно не хочется говорить ей, что она гребет неправильно и что лодка двигается вперед только благодаря его собственным усилиям.

— Мне это нравится, — сказала она, повернув к нему голову. — Тут только мы. Такая тишина!

— Мне тоже.

В конце прошлой осени он обнаружил, что успокаивается, в одиночестве выходя на каноэ на озеро. Когда он плыл по зеркальной поверхности в сумерках, ему казалось, что он начинает ощущать Бога.

Но этой весной у него не находилось времени, чтобы плавать одному — до сегодняшнего дня. И на этот раз он решил взять с собой Линдси. Это не то же самое, что быть одному, но ему начало казаться, что одиночество — это не всегда хорошо. Было очень приятно разделить его с ней.

Он догреб до Туманного острова, причалив к песчаному участку, на котором нельзя было повредить днище каноэ и где легко было выйти на берег. Ему понравилось, что Линдси, не колеблясь, шагнула на прохладный влажный песок босыми ногами и прошла к тому месту, где начинались деревья и трава. Он пошел за ней с корзинкой, приготовленной для пикника, и разостлал на земле клетчатую скатерть.

Они ели сандвичи с куриным салатом, картофельный салат и виноград — и разговаривали… обо всем на свете.

Он еще немного рассказал ей о том, как рос. Без гадких подробностей, просто в общих чертах. Он признался, что до встречи с Милли жизнь казалась ему чем-то, что приходится выносить: до того, как он попал сюда, он не представлял, что в жизни могут быть радости.

— И может, странно говорить, что я был счастлив, просто живя один в доме и работая, но это было так. То есть… и есть так, — поправился он. — Хотя… в последнее время я не против того, чтобы иметь компанию.

Они говорили о музыке и книгах, и он объяснил, что когда человек бывает один столько, сколько он, такие моменты становятся важными — превращаются в способ связи с миром.

— Я начал читать в тюрьме, — сказал он, отмечая про себя, как странно звучат эти слова. Он еще не привык к тому, что она знает это про него. Но ему было приятно, что теперь есть человек, хотя бы один человек, с которым он может быть откровенным. — Я не мог оставить себе те книги, — объяснил он, — но я составил список того, что мне понравилось из прочитанного, и потом купил себе эти книги.

— Не могу себе представить, — проговорила она тихо, грустно и задумчиво, — не могу себе представить, каково там было.

Теперь они лежали на скатерти — и между ними стояла плетеная корзинка. Он лег на бок так, чтобы смотреть в небо. Ему хотелось говорить, хотелось ей рассказывать, но все равно ему было трудно это делать: слишком крепко въелось во все клеймо стыда, несмотря на то, что она поверила в его невиновность.

— Там было холодно… — сказал он. — Не в смысле температуры, а в смысле атмосферы. Жестко. Серо. Сейчас я ценю возможность быть на природе так, как никогда раньше. Я замечаю все — деревья, облака, смену времен года. Я вижу так, как не видел никогда: стараюсь ничего не упустить, ни единого дня — потому что уже упустил ужасно много.

— Там… было очень страшно?

Он закрыл глаза. Ему не хотелось возвращаться мыслями туда — но ради Линдси он готов был ненадолго это сделать.

— Да, — сказал он, наконец. — Я ведь сел в восемнадцать. Единственное, что меня спасло, был мой сокамерник, Гленн. Он был старше, за сорок. Он сидел уже давно, но он был хорошим человеком, хорошим другом. Он научил меня, как держать себя, чтобы выжить в тюремной среде. Мне… пришлось научиться быть страшным. Ты… либо пугаешь других, либо боишься сам, понимаешь?

Она кивнула, хотя Роб усомнился в том, что она действительно понимает.

— Это стоило мне срока. Меня не освободили досрочно из-за плохого поведения. Но комиссия по досрочному освобождению не могла знать, что мне пришлось быть таким, чтобы держаться, чтобы меня не трогали. Мне пришлось надеть такую маску. Она меня оберегала.

Он заметил, как она судорожно сглотнула, почувствовал, как ее накрыла волна страха. Неужели она прежде об этом не задумывалась? Теперь она явно думала именно об этом.

— Значит, тебя не… э…

— Не насиловали? — Роб прикусил губу и покачал головой. — Нет. Вот для этого и надо было вести себя так, чтобы тебя боялись.

Он знал парней, с которыми это случилось. Даже сейчас думать об этом было невыносимо. Он посмотрел ей в глаза.

— В тюрьме происходит много дерьма, Эбби, но я уцелел. Больше тебе ничего знать не надо. И если ты не против, я хотел бы больше об этом не говорить.

Она решительно кивнула и сказала:

— Извини. Мне не хотелось заставлять тебя об этом думать.

Он придвинулся ближе, чтобы ее поцеловать.

— Ничего страшного. Это моя жизнь. Мне надо с этим справляться.

— Ты по-прежнему дружишь с Гленном?

Он вздохнул. Гленн. В том Богом забытом месте это было единственное, по чему он по-настоящему скучал.

— Он отбывал долгий срок, и если не случилось чуда; то сидит и сейчас. Когда я выходил, то сказал, что буду ему писать, но он велел мне этого не делать. Сказал, что это только заставит его слишком много думать о том, каково быть на воле. И я не писал.

— А что ты делал, когда вышел? Почему ты столько переезжал — и почему не вернулся домой?

Дом. Для него это было чуждым понятием. Лосиный Ручей начал казаться ему домом — наконец-то. Гораздо лучшим домом, чем все, что у него было раньше.

— Незачем было возвращаться, — сказал он после долгой паузы.

— А родители? — спросила она, удивленно подняв брови. — Родня?

Ему неприятно было говорить ей об этом, потому что он знал: ее родные Линдси любят, так что она вряд ли поймет.

— Мои мама и папа пришли ко мне в тюрьму всего один раз, когда меня только посадили. Но даже тогда я чувствовал, что это только по обязанности. Я больше о них не слышал.

Это воспоминание снова принесло ощущение… полной заброшенности: Понимания, что он совершенно одинок.

Он увидел, каким печальным стало ее лицо, и понадеялся, что это не жалость.

— Боже! А другие родственники?

Он покачал головой:

— Я был единственным ребенком. И я никогда не видел бабушек и дедушек: все родственники жили где-то в Калифорнии.

— Ты мне ничего не сказал… про Билли. Он тебе поверил? Что ты этого не делал?

Он молча посмотрел на нее. По меркам большого города она была порой на удивление наивной.

— Его брат был мертв. Я был с ним на водонапорной башне. А ты как думаешь?

— Прости, — еле слышно отозвалась она.

— По правде говоря, Билли просто сломался. Только за год до этого он потерял родителей, так что, когда погиб Томми, он вроде как сошел с ума. Его последние слова, сказанные мне, были вот какие: мне надо надеяться, что я умру в тюрьме, потому что иначе он явится за мной, когда я выйду.

Тут Линдси громко ахнула. Наверное, временами он уже стал забывать, насколько ужасающими были некоторые моменты его жизни.

— Он это серьезно?

Роб пожал плечами:

— Мне казалось, он говорил серьезно. Вот и еще одна причина для того, чтобы не возвращаться.

— Но у тебя о нем вестей не было?

Он покачал головой:

— Иногда я гадаю, что с ним стало, но на самом деле ничего узнавать не хочется. Это все как будто… было в другой жизни, с кем-то другим. По крайней мере, так я сейчас стараюсь об этом думать.

Она тихо скрипнула зубами:

— А я все время заставляю тебя об этом говорить.

— Это не страшно, моя хорошая, — прошептал он.

— Расскажи мне про тетю Милли, — попросила она.

Роб засмеялся:

— Разве мы не говорили о ней уже несколько тысяч раз?

Но она решительно качнула головой:

— Расскажи мне, как вы познакомились.

Ну, это ему было рассказывать легко.

— Я оказался здесь — просто ехал и искал какое-то место, тихое и уединенное. Я недавно уехал из Батта: я работал там строителем, но, как всегда, все испортил: рассказал о своем прошлом женщине, с которой встречался. А она работала в офисе строительной конторы, и не успел я опомниться, как у меня не оказалось ни работы, ни ее, ни нескольких друзей, которых я начал там находить. Так что я пообещал себе, что больше такой глупости не допущу, посадил Кинга в машину и отправился куда-нибудь, где я мог бы оставаться сам по себе: жить один и как можно больше оставаться один. Я остановился в гостинице «Гризли» (Элеонор была так добра, что позволила привести Кинга), а когда я спросил ее насчет работы, она сказала, что, наверное, Милли взяла бы помощника в прокат. Это было чуть больше года назад: уже приближался рыболовный фестиваль и начало сезона каноэ. Она взяла меня на работу, а еще поручила уборку на дворе и мелкий ремонт в доме. Мы довольно много были вместе. Она меня узнала и, наверное, поняла, что я пережил довольно неприятные события. Никогда не забуду, как она заставила меня рассказать ей про тюрьму.

— И как же?

— Она сказала: «Я открою тебе мою тайну, если ты откроешь мне свою». Я подумал: «Что за тайна может быть у этой милой старушки? Разве это может быть что-то серьезное?» И тут она сказала: «Я умираю, а никто об этом не знает. Кроме тебя. Никому не рассказывай, иначе это все испортит, договорились?» И я понял, что она действительно по-настоящему мне открылась, — и увидел, что могу ей доверять. И я рассказал ей все, как недавно рассказал тебе. — Он тряхнул головой. — Считается, что я не люблю людей и не люблю болтать — и при этом никак не могу остановиться, да?

Лежа рядом с ним, она улыбнулась:

— Ты любишь людей. И ты любишь болтать. Ты просто вроде как… боишься это делать.

Боже! А она оказалась права. И это было совершенно очевидно — только раньше он был так зол, что просто хотел от всех отгородиться.

Тут он вздохнул, потому что начал выдавать ей еще одну тайну. И он знал, что не обязан этого делать, но не мог иначе. Чувствовал, что должен быть с ней честным до конца.

— На самом деле она не продавала мне прокат и свой дом, Линдси. Она оставила их мне по завещанию. Ей хотелось, чтобы они принадлежали мне — чтобы я не беспокоился о деньгах, чтобы строительства и проката лодок хватало бы для приличного заработка. Я возражал, но она настаивала. Ей хотелось облегчить мне жизнь.

Договорив, он чуть задохнулся — почти так же, как в ту ночь, когда рассказал ей про тюремное заключение.

— А почему, — спросила она, — тебе это вроде как неприятно?

Он вздохнул:

— Потому что у меня такое чувство, будто я… отнял что-то у твоей семьи. Что-то, что должно было отойти вам. Не столько прокат или дом сами по себе, но те деньги, которых они стоили.

Однако Линдси покачала головой:

— Роб, это не страшно. Мы… даже не думали про деньги. Они нам не нужны. Мы… живем очень неплохо.

Он это знал и раньше, но…

— В общем, я позволил всем считать, что она их мне продала, потому что так захотела. Поэтому я скрывал еще и эту тайну, и мне нужно было тебе рассказать. Линдси, она доверила мне все, что у нее было, и… вот почему я никогда не смогу это отдать. Даже тебе. Надеюсь, ты понимаешь?

Глядя ему в глаза, она снова кивнула.

— Роб, я уже довольно давно поняла, что не могу забрать у тебя прокат. Я понимаю, что он для тебя значит. Так что не тревожься: я даже не стану пытаться. Я не стала бы устраивать тебе такое.

С тех пор как Роб рассказал Линдси о своем прошлом, он чувствовал, что его переполняют эмоции. И когда он понял, что она все понимает — не только то, что он перенес, но и то, что означает для него невероятный подарок Милли, — в его душе словно плотина прорвалась.

— Мне надо тебя поцеловать! — сказал он, и в его словах зазвучала лихорадочная поспешность.

Судя по ее взгляду, она испытывала не менее сильное желание — и моментально рванулась ему навстречу. Их губы встретились в жадном поцелуе, который быстро стал нежнее, слаще, теплом расходясь по его телу и моментально заставив его плоть налиться желанием.

Отодвинув корзинку, Роб уложил Линдси на спину, любуясь тем, как пробивающиеся сквозь листву солнечные блики расцвечивают ее тело. Он наклонился и начал целовать ее шею, ключицы. Он разрешил своим пальцам подняться к ее груди и задержаться там. Подушечки его пальцев ощутили под тканью сарафана тугие бутоны сосков.

Линдси просунула ладони под его футболку. Черт, как же ему нравилось, что ей всегда хотелось его раздеть — не меньше, чем ему хотелось раздеть ее. Он послушно стянул футболку через голову и бросил на ближайшую мшистую кочку.

— Знаешь, — сказала она, задыхаясь так, что грудь ее бурно вздымалась. — Есть еще одно, о чем ты мне не рассказал.

Вот черт! Без этого обойтись не удалось.

— Про Джину. Кто она?

Иногда ему приходилось проклинать себя за эту чертову наколку. Он налег на нее так, чтобы его член оказался у основания ее ног.

— Никто, кто тебя мог бы заинтересовать.

— Ее в твоей жизни нет?

— Совершенно.

— Она причинила тебе боль?

Дьявольщина!

— Не специально. Она не виновата.

— А что случилось?

Черт! Если он собирается когда-нибудь рассказать ей про Джину, то явно не сейчас. Господи, сейчас он может думать только о том, как забраться ей под юбку!

— Ничего. Это просто глупая наколка.

— Тогда зачем ты ее сделал?

— Это принято в тюрьме. Просто чтобы время провести.

Он увидел, как глубоко она вздохнула, ведя пальцами по имени, наколотому у него на груди.

— Так это тюремная наколка?

— Да, Эбби, это тюремная наколка. Теперь ты довольна?

Ее голос смягчился.

— Получается, она много для тебя значила.

Иисусе!

— Прекрати, Эбби.

— Но…

— Послушай, ты хочешь разговаривать — или получить от меня незабываемый оргазм?

Она прикусила губу — и в глазах у нее снова вспыхнула страсть.

Глава 14

«Он начал в меня влюбляться».

Иначе и быть не может. Иначе такой парень, как он — ворчливый и нелюдимый Роб Коултер, — ни за что не открылся бы ей. Не стал бы делиться своими самыми сокровенными тайнами, самыми тяжелыми воспоминаниями. И Боже! — до чего они были тяжелыми! Это даже слышать было тяжело, трудно было представить себе, как это можно было пережить и вынести.

С Робом секс был невероятно простым. Неважно было, какая она: страстная и агрессивная или сдержанная и покорная. С ним она могла быть такой, какой ей в эту секунду хотелось быть, а он принимал это — и, похоже, радовался всему. Она казалась ему прекрасной, какой бы она с ним ни была.

И она кричала от восторга и подавалась навстречу его губам — и ощущала, как жар поднимается в ней все выше и выше, приближаясь к той заветной точке… А потом она пролетела через нее и рухнула в пучину наслаждения. Ее крики разносились вокруг, а она не обращала на это никакого внимания, просто давала им волю, разрешала стать еще одной частью природы вокруг них. Позволив последним отголоскам чувства разлиться по ее телу, она, наконец, затихла.

Роб встретился с ней взглядом. В его глазах горела страсть.

— Боже! — пробормотала она, задыхаясь. — Мне было так хорошо!

При этих словах на его мужественном лице расцвела улыбка. И она снова попросила его именно о том, чего ей хотелось, ничего не скрывая:

— Пожалуйста, войди в меня, Роб! Мне нужно почувствовать тебя там!

Когда он услышал ее просьбу, его глаза потемнели. Он прорычал: «Да, малышка!» — и встал на колени, чтобы расстегнуть джинсы. Она наблюдала за ним с жадным нетерпением, а когда увидела его полную желания плоть, грудь у нее сладко сжалась.

— Я хочу, чтобы ты вошел в меня, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Это лучше всего.

Он выгнул бровь, и его лицо снова изменилось — стало серьезнее. Линдси знала, что он понял смысл ее слов: что теперь они разделяют нечто большее, чем просто плотское наслаждение. Он ничего не сказал, но его взгляд скользнул вниз по ее телу — а его руки последовали за взглядом. Его дыхание становилось все более бурным, пока, наконец, он не сжал ее бедра и не ворвался в нее.

Они оба застонали — и она разрешила своим векам опуститься, потому что она сказала чистую правду: это было лучше всего. Они начали двигаться в такт — сначала медленно и плавно, а потом все быстрее и сильнее.

Она приподнималась навстречу ему, стараясь вобрать его в себя как можно глубже, а когда минуту спустя оба уже тихо лежали рядом, она спросила:

— Помнишь, что ты рассказывал мне про индейцев — что они чувствовали себя на этом острове в безопасности?

Роб только молча кивнул.

— Я тоже чувствую, что я в безопасности.

— Вот и хорошо, — сказал он.

— Город совсем близко, но это место ощущается… как отдельный мирок.

— Вот почему я тебя сюда привез, — прошептал он.

— Значит, ты тоже так себя здесь чувствуешь?

Он чуть заметно кивнул:

— Не забывай, моя хорошая: ты не единственная, кто ищет в этом мире какую-то защиту.


«Дорогие влюбленные!

Я прихожу к вам в эту среду, ошалев от радости. Наверное, мне не следовало бы вам об этом рассказывать, но… мы с моим парнем вчера занимались любовью на острове. Прямо посередине озера. Там были только мы сами, деревья — и каноэ, на котором мы приплыли. Такого романтичного секса у меня еще никогда не было, а если учесть то, как мы с ним уже занимались любовью, — это серьезное утверждение. Он все время заставляет меня вздыхать, влюбленные.

Вот так… А если прибавить к этому то, что несколько дней назад я получила кубок за то, что поймала на удочку самую большую рыбу, радужную форель, то я так счастлива, как даже не могла надеяться. Неплохо для девушки, которая всего пару недель назад была в такой печали, что даже не писала в блоге!

Тогда мне казалось, что я — пример несчастливой любви, чрезмерной доверчивости и всего того, чего мы хотели бы избежать на тернистой дороге личных отношений. И это правда: я была именно таким примером.

Но теперь мне кажется, что я стала еще более подходящим примером того, как можно утешиться и найти страсть и радость там, где меньше всего этого ждешь. Бог свидетель я ехала в Лосиный Ручей не в поисках новых отношений, влюбленные. Но, наверное, в этом и заключается настоящая радость жизни, настоящий дар. В том, что порой ты получаешь эти чудесные подарки тогда, когда они тебе нужнее всего — и когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Так что вперед и вверх, влюбленные! Если сейчас вы несчастливы в любви, я надеюсь, что сегодня вы выйдете из дома с надеждой в сердце и твердо зная, что идеальный парень (или девушка) в любой момент может оказаться буквально за углом. А если вы счастливы — отпразднуйте это! Сама я сегодня собираюсь сделать именно так, съев большой кусок лимонной меренги в „Прибрежном кафе“. А потом я возьму у Карлы „Дневник Бриджет Джонс“, чтобы выбрать любимые отрывки и приготовиться к заседанию Книжного клуба, которое назначено на следующую неделю».


Отправив сообщение, Линдси задумалась над тем, не стала ли она вдаваться в слишком личные детали своих любовных отношений.

С другой стороны, секс движет миром, а в последнее время Интернет сделал множество сугубо личных деталей достоянием публики, так что, конечно же, поделиться подобным вполне допустимо. Линдси подумала, что не совершает особого преступления, упомянув о том, как занималась любовью с Робом.

А они действительно занимались любовью. Боже! Она ведь его любит! Она думает о нем постоянно, каждую секунду. Когда его нет рядом, она пылает желанием его видеть. А когда он рядом, она чувствует себя… совершенно удовлетворенной — во всем. Карла заявила ей, что она откровенно свихнулась из-за него, а Элеонор начала картинно закатывать глаза каждый раз, когда Линдси произносила имя Роба… Надо полагать, это означало, что в последнее время она произносила его очень часто.

Приняв душ и одевшись — в брюки капри и топ, который сочетался с новыми черными шлепанцами и сумочкой с леопардовым рисунком, Линдси вернулась к компьютеру, чтобы посмотреть новые комментарии. Как обычно, они шли потоком. В некоторых говорилось, как они счастливы за нее и ее нового парня, другие продолжали комментировать рыболовный фестиваль и то, какой разносторонней девицей она оказалась…

Линдси чуть подташнивало от волнения, пока она печатала ответ на комментарии. Может быть, это хотя бы напомнит людям, что на самом деле она знает не все на свете.


«Несмотря на все, что в моем новом парне так чудесно, у него в прошлом есть таинственная женщина. Я знаю только ее имя: Джина. И может быть, я бы так не тревожилась, если бы ее имя не было вытатуировано у него на груди. Правда, подруги: у моего мужчины на коже написано имя другой женщины, и он не желает мне ничего про нее рассказывать. Так почему я с этим мирюсь? Ну, потому что он уже во многом был со мной откровенным — только не в этом. Мужчины так хорошо умеют просто молчать, когда не хотят о чем-то говорить. И нужно немало терпения, чтобы узнать о наших парнях все, что мы хотим знать. Так что я могу посоветовать только занять позицию „поживем — увидим“. Помните, девочки: у меня всегда есть очень твердые взгляды, но в то же время я точно так же, как и вы, пробираюсь через эти любовные дела в потемках. Но я все-таки надеюсь получить ответ на свой вопрос».


Отправив ответ, она почти сразу пожалела об этом. Потому что она прекрасно понимала, как это будет выглядеть: как будто она дура. Она занимается любовью с мужчиной, у которого на груди имя какой-то девушки — и который не желает ничего говорить об этом девушке. Если бы кто-то обратился к ней самой с такой же проблемой, она, наверное, посоветовала бы решительно с ним расстаться.

В эту минуту ее компьютер дал сигнал о том, что на ее электронную почту пришло новое письмо. Открыв ящик, она нашла послание от своего редактора. От нее ничего не слышно было с того момента, как Линдси объявила, что на какое-то время перестает писать.

Господи! Может, это все? Может, ее уволили? Может, уже не ей решать, будет ли она и дальше вести свою колонку советов?

С отчаянно бьющимся сердцем она открыла письмо.

Линдси!

Мы в газете все с большим интересом читаем твой блог, и я могу сказать только одно: блеск! Твое тщательно спланированное возвращение в Интернет помогло тебе по-новому, очень личностно, контактировать с читателями. Не знаю, проверяла ли ты свою статистику, но количество визитов в твой блог стало просто заоблачным. Видимо, ты продумала, как выйти из ситуации, и поняла, как повернуть ее в свою пользу. Почет тебе и слава! Мы затаив дыхание ждем известия о том, что ты готова возобновить выпуск твоей колонки, и письма продолжают идти потоком.

С наилучшими пожеланиями

Коринна.

P.S. Поздравляю с парнем. Ты заставила нас всех мечтать о своем личном лесорубе.

— Чтоб я сдохла! — пробормотала она, изумленно взирая на экран.

Ее начальница решила, что ее записи в интернет-дневнике были каким-то хитроумным продуманным ходом! А количество визитов в ее блог резко увеличилось. Да, ей явно пора съесть кусок лимонной меренги Мэри Бет!


Ночью шел дождь, и они занимались любовью на кушетке под открытым окном. Линдси слушала стук капель и вдыхала ароматы ночи, а потом сказала Робу:

— Ты был прав. Дождь — это не всегда плохо.

— На самом деле ничто не бывает только плохо. Я имею в виду — в природе. Все, что снаружи, лучше, чем четыре стены.

Линдси показалось, что он немного начал привыкать говорить о прошлом. Теперь, когда это прошлое стало одной из обычных тем их разговоров, она больше не испытывала потрясения, когда о нем заходила речь. И, кажется, у Роба уже был не такой страдальческий вид, когда он упоминал о тех временах. Она об этом не говорила, но у нее создалось впечатление, что ему полезно порой побеседовать об этом, что это очищает его душу от всех тяжелых воспоминаний.

«Я тебя люблю».

Эти слова всплыли у нее в голове, когда она смотрела, как его глаза тихо закрываются — и как лунный свет бросает тени на его небритые щеки. В последнее время эта мысль приходила к ней весьма часто, и ей очень хотелось сказать ему об этом. Однако она решила, что с Робом ей лучше не спешить. Он и без того уже щедро отдавал ей себя.

Конечно, он пока что не рассказал ей про Джину, и, наверное, это было еще одной веской причиной держать подобные признания при себе. Как бы хорошо ни складывались их отношения, она по-прежнему опасалась вдруг убедиться, что он все еще любит Джину — и, возможно, будет любить ее всегда.

Несколько минут она любовалась тем, как он спит, а потом поняла, что ей самой спать пока совершенно не хочется. Для нее время ложиться спать еще не наступило: было только около десяти часов (значит, в Чикаго — восемь), и к тому же Роб днем много занимался физическим трудом и мог очень устать. Через несколько минут она решила, что, наверное, встанет, выпьет горячего чая и просмотрит какие-нибудь вещи тети Милли. Роб сказал ей, что на верхних полках чулана при его спальне остались коробки Милли, которые он пока не успел разобрать: старые письма и сувениры ее молодости. Ей понравилась мысль заглянуть в ранние годы жизни родственницы — открыть для себя совсем другую Милли.

Войдя в чулан, она дернула шнурок, включая верхний свет, а потом тихо прикрыла дверь, чтобы свет не разбудил Роба.

По обе стороны от нее была аккуратно развешана его одежда, а обувь ровным рядком стояла на полу. Сейчас на ней была одна из его футболок: ее проще всего было набросить после секса, и к тому же ей доставляло удовольствие чувствовать ее запах и прикосновение к своему телу… так что, оказавшись в чулане, полном его одежды, она почувствовала, что на сердце у нее стало тепло.

Посмотрев наверх, она увидела старые шляпные и обувные коробки, а также подарочные коробки, перетянутые лентами или шнурками. Их было ужасно много! Линдси представила себе, как часами будет изучать их содержимое. Но она едва могла дотянуться до самой низкой полки, а потому выбрала коробку, которую было проще всего взять: простую коричневую коробку из-под обуви, на боку которой фломастером было написано слово «Письма».

Сев по-турецки на пол, она поставила коробку перед собой и сняла крышку. Она оказалась почти полной сложенных писем, написанных на самой разной бумаге, но без конвертов.

Она взяла верхнее, написанное на простом белом листе черными чернилами. Почерк был угловатый, мужской. И тут она увидела обращение: «Милая Джина!»

О, Боже! Это письма не Милли. Это письма Роба. Те, о которых упоминалось в том письме с его стола, которое после этого исчезло (наверное, было спрятано в эту же коробку).

До этого момента Линдси думала, что остальных написанных им писем больше не существует, что, возможно, он их выбросил. Но нет — они оказались здесь и теперь лежали прямо перед ней. Полная коробка писем.

Она понимала, что должна была бы положить их обратно.

Но разве она способна это сделать? Разве она сможет?

Вероятно, это делает ее не таким хорошим человеком, каким ей хотелось бы быть, но она не смогла удержаться, чтобы не прочесть первую строчку… а потом вторую…

А потом… она не смогла оторваться. Ее заворожили его простые слова — странная, нежная красота мыслей, которые он переносил на бумагу, образы, которые возникали в его воображении.

И она продолжила читать… И не могла оторваться. Одно письмо, потом следующее…

Но скоро она заметила, что по-прежнему мало что знает о Джине: в письмах не упоминалось ни единой подробности, не было ни одного воспоминания о моментах, которые они пропели вместе, ни одной ссылки на то, что они разделили… Ничего!

Единственное, что эти письма сказали Линдси про Джину, — это то, что ее опасения были вполне обоснованными. Кем бы ни была Джина, Роб ее любил, любил по-настоящему. Как и в том первом письме, которое она прочла (а оно действительно нашлось здесь, среди остальных), это ощущалось в каждом грустном, мудром слове. Письма не были датированы, но их оказалось очень много, причем немалая их часть — больше, чем хотелось бы Линдси, — казались недавними: бумага была хрустящей и новой.

Линдси уже начала надеяться, что Роб тоже ее полюбил. Даже после того письма, которое она прочла тогда ночью. Но это все меняло. Писем было очень много. Невыносимо много. Не приходилось сомневаться в том, что Джину Роб любит сильнее. Иначе и быть не может: ведь он любит ее уже столько лет! Это Линдси тоже поняла по тому первому письму, но почему-то это стало казаться гораздо более серьезным, когда она увидела, как пожелтела от времени бумага — даже начала рваться на сгибах. Его любовь к Джине уходит очень далеко и глубоко.

Да кто же она такая?

Не та девушка, с которой он встречался подростком: ту звали Карен. Но может быть, это кто-то другой из тех времен, до тюрьмы? Неужели Джина настолько безвозвратно разбила ему сердце, что ему невыносимо даже говорить о ней?

Линдси со вздохом провела кончиком пальца по его подписи на одном из писем: «Со всей моей любовью, Роб». Так было подписано каждое письмо. Он отдавал ей всю свою любовь. Всю!

Может, было глупо столько об этом думать — но разве она могла не думать? Конечно, после того, как она нашла то первое письмо, ей удалось запихнуть это в какой-то далекий уголок сознания, но теперь она сидела в тесном чулане и ощущала острую тошноту, понимая как глупо было в него влюбляться, надеяться, что между ними что-то есть, надеяться на какое-то продолжение. Прямо перед ней стояла полная коробка писем, которые убеждали ее в совершенно противоположном.

А она еще попросила Бернарда заказать побольше обуви на тот случай, если она решит остаться. Потому что она всерьез об этом думала. Если честно, то она уже почти на это рассчитывала, потому, что с чего бы ей уезжать из этого городка, который она успела полюбить, — и от этого мужчины, которого она успела полюбить?

Теперь совершенно ясно, что она поспешила и была слишком оптимистично настроена.

Линдси сложила очередное письмо и положила на стопку уже прочитанных. А потом она потянулась за следующим, хотя читать их было больно — словно она добровольно себя пытает.

Но внезапно это стало просто необходимым. Может быть, это поможет ей осознать, что ей нужно непременно расстаться со всем этим — расстаться с ним. Ей надо перестать проводить ночи вместе, в его постели, в его объятиях. Нужно, чтобы это снова стало просто сексом, просто возвращением к интимной жизни.

Способна ли она теперь это сделать? Реально ли это вообще? Линдси не могла сказать. Одно она знала точно: она не сможет пережить новую рану. Слишком недавно была предыдущая.

Как глупо было привязываться к парню, когда после разрыва с Гарретом прошло так мало времени.

И разрыв с Гарретом она забыла гораздо быстрее, чем могила надеяться. А вот с Робом… почему-то она была уверена, что все окажется не так просто. Гаррет оказался болваном. А вот Роб… Роб оказался просто чудесным человеком.

Она вынула из коробки следующее письмо — на этот раз оно было написано на обрывке желтого листка из адвокатского блокнота, — приготовилась снова почувствовать всю ту любовь, которой будет дышать каждое слово, и начала читать.

И тут одно-единственное письмо все изменило. По этому письму она вдруг поняла, кто такая Джина.


«Милая Джина!

Сегодня у тебя день рождения. Я гадаю, устроили ли тебе праздник. Я представляю тебя среди массы шаров — красных, синих, желтых — и горы подарков, перевязанных широкими блестящими лентами.

Мне трудно поверить, что тебе уже пять. Там, где я нахожусь, время стоит на месте: ничто не меняется, ничто не движется. Мне приятно думать о том, что ты растешь, играешь, прыгаешь со скакалкой, пляшешь… просто живешь. Это напоминает мне о том, что есть места, где гораздо лучше, чем здесь.

Какого цвета у тебя глаза? На фотографии, которую твоя мама прислала мне, когда ты родилась, они были голубые, но я где-то читал, что этот цвет может поменяться. Мне нравится представлять себе, что они карие, как мои. Тогда мне кажется, что ты носишь особой какую-то частичку меня, пусть сама ты никогда об этом и не узнаешь.

Сегодня я соорудил в мастерской кукольный домик, а Гленн красиво его раскрасил, сделал ему красную крышу. Наверное, в этом нет никакого смысла: я ведь знаю, что ты никогда его не увидишь. Но я думаю о тебе, Джина, всегда думаю о тебе. С днем рождения!

Со всей моей любовью,

Роб».

Глава 15

Боже! О, Боже!

Джина — его дочка.

Тот ребенок, от которого он отказался, потому что так будет лучше для нее.

Когда он рассказывал Линдси об этом, ей было видно, что ему больно, — но такого она даже не подозревала… Он отказался от нее, и скучал по ней, и любил ее, и все эти годы говорил ей об этом в письмах, которые никогда не отправлял!

Линдси быстро подсчитала в уме все сроки. Робу тридцать пять, а ребенка Карен он сделал в восемнадцать. Значит, сейчас Джине… примерно шестнадцать. О Боже! Он тосковал по ней и стремился быть ей отцом шестнадцать долгих лет!

Линдси трудно было дышать. Не столько от облегчения — что Джина ему не возлюбленная, — сколько от боли за него. Она никогда не была в роли родителя, и потому ей даже трудно было представить себе, какое ощущение потери преследовало его все эти годы. Она еще раз перечитала строки, написанные о пятом дне рождения Джины, — и по ее щекам медленно покатились слезы.

Линдси не знала, сколько времени она провела за чтением. Час? Два? Она дошла уже почти до дна коробки, когда дверь чулана открылась, и, подняв голову, она увидела взъерошенного Роба, который стоял в дверях и, сузив глаза, смотрел на пачку писем.

— Какого черта ты здесь делаешь?! — прорычал он.

Ой, нет! Она ужасная, беспардонная особа! Линдси положила письмо, которое держала в руке и поспешно вскочила на ноги. Глаза у нее по-прежнему были на мокром месте и она еще не опомнилась после того, что узнала.

— Роб, мне очень жаль! Правда! Мне не спалось, и я подумала, что это письма Милли. А когда я увидела, кому они адресованы… Просто…

Он молча смотрел на нее. Губы у него были сурово сжаты и Линдси поняла, что он старается казаться разгневанным, но в его взгляде заметны были совершенно другие чувства.

Она прижала ладони к его груди, заметила, что ее пальцы пересекли запечатленное на ней имя, и тем острее ощутила значение этой татуировки.

— Мне так жаль, что ее в твоей жизни не было! Так жаль, что ты не с ней!

Он тряхнул головой и стиснул кулаки — но в его глазах светились боль и сожаление.

— Так было лучше.

— А может, и нет, — прошептала она, а потом спросила: — Почему ты не захотел рассказать мне, кто она?

Он выразительно поднял брови и осведомился:

— Может, потому, что не хотел, чтобы ты это знала?

С этими словами он повернулся и пошел обратно к кушетке. Дождь уже прекратился, но воздух, врывавшийся в открытое окно, оставался все таким же сладким, а сверчки снова завели свою песню.

— Почему? — возмутилась она. — Я с ума сходила, считая, что Джина — это какая-то женщина, которую ты крепко любишь. Почему ты не рассказал мне правду, а заставил гадать? Зачем было устраивать такую тайну?

Он сел, откинувшись на подушки, — явно сонный и недовольный.

— Послушай, это просто было нечто такое, что началось, когда я попал в тюрьму. Мне было одиноко и страшно, и когда Карен прислала мне фото малышки с ее именем и датой рождения, это было просто… что-то, за что можно было уцепиться. И я за это уцепился. Это был просто… способ занять мысли, вот и все.

Линдси покачала головой:

— Это отнюдь не все, Роб. Ты ее отец. Она тебе дорога. Господи, да ты ведь даже ее имя наколол у себя над сердцем!

Он вздохнул с таким видом, словно его поймали на чем-то постыдном, и нахмурил брови.

— Наверное, для меня это был способ сделать так, чтобы она всегда находилась со мной, хоть ее и не было там. И способ добиться того, чтобы я о ней никогда не забывал.

Линдси снова вспомнила о большой коробке писем, которые она только что прочла — и которые охватывали период в шестнадцать лет.

— Не думаю, чтобы тебе грозила опасность о ней забыть, Роб. И я не понимаю, почему тебе… как будто даже стыдно. Того, что ты любишь свою дочь!

— Потому что это эгоизм, ясно? — огрызнулся он. — Я отказался от нее, потому что знал, что она будет счастливее, если меня не будет в ее жизни, и я на девяносто девять процентов уверен, что так оно и есть. Я виделся с парнем, которому предстояло стать ее папой, он хороший человек. Приятный, только что окончил колледж, получил какую-то чистую работу. Он любил Карен и был привязан к малышке. Все было идеально.

— Для всех, кроме тебя.

— Точно. И это было самым разумным.

— Ты никогда… не связывался с Карен? Не пытался стать частью жизни Джины?

Он посмотрел на нее как на сумасшедшую:

— Ты что, шутишь? Я отказался от моих прав. Ни за что я не стал бы совать нос в их жизнь. Можешь себе такое представить? Чтобы вдруг заявился папочка — бывший заключенный? Можешь себе представить, что бы почувствовала она, узнав, что ее отец вовсе не мистер Белый Воротничок, а мужик, которого осудили за непредумышленное убийство? Мне и так стыдно своего эгоизма и слабости из-за того, что я вообще о ней думаю. Вот почему я об этом не говорю. А когда думаю, то пишу очередное письмо и стараюсь с этим покончить. Но я меньше всего хочу испортить ей жизнь, вернувшись в нее.

— Теперь я поняла, — ответила Л индси. — Мне все ясно.

Для Роба это был еще один способ отгородиться от остального мира, потому что он знал: общество не принимает людей с таким прошлым, как у него. И она даже могла понять, почему люди так себя ведут: она, наверное, и сама чувствовала бы примерно то же, если бы узнала о его прошлом раньше, чем узнала его самого. И, наверное, он прав: может быть, его внезапное появление в жизни шестнадцатилетней девушки было бы скорее вредным, чем полезным. Но все это нисколько не прогоняло той боли, которую она за него испытывала.

Она молча убрала письма на место, выключила в чулане свет и забралась обратно на кушетку к Робу… Эта кушетка для них давно перестала быть местом, на котором можно просто посидеть у окна.

— Мысли о ней помогли тебе выдержать тюрьму, правда? — спросила она.

Хотя в письмах ничего об этом не говорилось, но Линдси поняла, что немалая их часть была написана именно там.

Его рука легла ей на плечи — и он притянул ее к себе, так что она решила, что он на нее не злится.

— Помнишь, я рассказывал тебе, что прикидывался последней сволочью?

Она кивнула.

— Когда ты на самом деле не такой, но должен изображать это каждый Божий день, это довольно тяжело. Мне нужно было, сосредоточиться на чем-то хорошем — и этим стала она. С той минуты, как Карен прислала мне ее фото, это была она. Мысли о ней помогали мне обрести душевное равновесие. А еще я чувствовал себя нормально в столярке. Я научился резать по дереву, чтобы убивать время. Там были большие стационарные пилы — такие, которые нельзя разобрать и превратить в оружие — и когда я не был наказан, меня пускали туда и разрешали что-нибудь делать.

— Например, шкатулку, о которой ты написал.

Он кивнул.

— И не только ее. Я понимал, что никогда их ей не подарю, но это было хоть какое-то занятие, и, наверное… пока я их делал, я притворялся, будто могу их ей подарить, понимаешь?

Она кивнула, уткнувшись лбом ему в грудь, и поцеловала это место. А потом почувствовала запах его тела и посмотрела ему в глаза.

— От тебя всегда пахнет деревом… стружками.

— Я плотничаю, Эбби.

Она решительно покачала головой:

— Нет. Когда ты работаешь, запах другой.

Судя по его виду, она открыла еще одну его маленькую тайну.

— Я по-прежнему кое-что вырезаю. У меня внизу мастерская. Раньше Милли там шила. Но в последнее время я редко туда попадал — потому что почти все свободное время проводил с тобой.

— Извини, — сказала она.

В ответ он кривовато улыбнулся — впервые после чулана.

— Не беспокойся, моя хорошая. Секс я всегда предпочту резьбе по дереву.

— Я даже не знала, что в доме есть мастерская.

— За комнатой со стиральной машиной. — Он пожал плечами. — Я не считал, что это важно. А у нас… и так было чем заняться.

Она улыбнулась, но сразу же попросила:

— Покажи мне мастерскую.

— Ладно, — согласился он. — Завтра.

— Нет, сегодня.

— Милая, я устал.

Бог свидетель, он имел право устать: помимо работы, она за последнее время вытянула из него столько тайн, что он, наверное, еще и морально устал, но…

— Я хочу посмотреть на то, что ты сделал.

— Да ничего особенного.

— Ну, пожалуйста!

— А что я за это буду иметь?

— Секс.

В его тоне послышались нотки мужского самодовольства.

— Я его и так имею.

— И мою вечную любовь, — добавила она шутливо, но на самом деле это была полная правда.

— Ладно уж, — уступил он, его слова звучали добродушно, без раздражения.

Вместе они спустились вниз, зажгли свет и Роб провел ее через кухню и комнату со стиральной машиной к двери, которая, как раньше считала Линдси, вела просто в чулан.

Внутри оказался верстак с большими пилами и массой других инструментов. Все было покрыто пылью, вокруг валялись стружки и опилки, и пахло там свежим деревом, как от Роба.

— Я сейчас делаю скамейку, — сказал он, показывая наполовину законченный предмет. — Хотел поставить ее у проката, на причале.

— Ой, какая прелесть! — восхитилась она совершенно искренне.

Действительно, скамейка была гораздо интереснее, чем все то, что можно купить в магазине, и напомнила ей музыкальный центр, который он сделал для гостиной.

— А вот здесь, — продолжил он, беря детали, украшенные тонкой резьбой, — я начал делать дачное кресло для задней веранды.

Линдси кивнула и осмотрелась. И сердце у нее больно сжалось, когда ее взгляд упал на вещи, сваленные в дальнем углу. Лошадка-качалка. Несколько кукольных домиков. И маленькая шкатулка в форме сердца.

Господи! Он возил эти вещи с собой с тех пор, как вышел из тюрьмы, — всюду, куда бы ни переезжал!

Она тут же прошла через комнату и взяла шкатулку.

— Ты о ней писал. Какая красота! — сказала она, любуясь резьбой, которой была украшена крышка.

— Она тебе нравится? Возьми себе.

Она посмотрела на него и ответила — тихо и очень серьезно:

— Нет. Это шкатулка Джины.

— Она ее никогда не увидит.

Линдси вызывающе вскинула голову:

— Тогда почему ты все это хранишь?

Он опустил глаза.

— Не знаю. Это неважно. Но было бы разумнее к чему-то ее приспособить. Она лежит тут и покрывается пылью и паутиной.

Шкатулка действительно была пыльная — и она отлично смотрелась бы на каминной полке или туалетном столике, но Линдси все равно сказала:

— Я оставлю ее здесь. На тот случай, если у тебя вдруг появится возможность отдать это ей.

— Такого не будет, Эбби. Но — ладно.

Поставив шкатулку обратно, Линдси снова вернулась к Робу и обняла его за шею.

— Спасибо, что ты мне это показал, — прошептала она и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в губы.

Как всегда, этот поцелуй разлился по всему ее телу медленно и опьяняюще.

— Спасибо тебе, моя хорошая. За то, что тебе не все равно, — прошептал он ей на ухо, как будто эти слова были еще одной тайной, которую следовало бережно хранить.


Следующие дни были заполнены моментами невероятного умиротворения, которые перемежались более волнующими и бурными.

Как и было обещано, в уик-энд в городе появились первые туристы, и прокат каноэ начал работать. Даже кое-кто из местных жителей пришел покататься по озеру: возможно, их привлек вид каноэ, усеивающих поверхность воды. Хотя с работой вполне мог справиться один человек, Линдси работала на кассе и продавала закуски (конечно, облачившись в юбку-шорты и кеды), а Роб усаживал клиентов в лодки, инструктировал их и помогал им выбраться на берег по возвращении.

И хотя Линдси оставила за собой номер в гостинице, она не ночевала там… уже довольно давно. Теперь все ее ночи проходили в объятиях Роба. Они не говорили о своих отношениях: какие у них перспективы, что они означают. Но Линдси это не тревожило. Ей нравилось то, что у них было. И она надеялась, что это останется надолго, но, зная Роба, она не склонна была заставлять его обсуждать эти вопросы. Она держала свои признания в любви при себе и радовалась всему, что между ними было, начиная с постели и кончая разговорами, прогулками по берегу или игрой с Кингом во дворе.

А теперь был вечер понедельника, и хотя весь уик-энд был на диво ясным и солнечным, днем начался дождь — и так и не перестал. Почти весь день Линдси провела в гостинице у себя в номере: сделала запись в блоге, поговорила по телефону с родными, обменялась электронными письмами с издателем, пообещав, что подумает о том, чтобы в ближайшее время возобновить свою колонку. А еще она смотрела в окно на мелкий дождик, много думала — и заметила, что озеро красиво выглядит даже в такой облачный и дождливый день.

Когда настал вечер, она надела стильный плащ малинового цвета, захватила зонтик — и отправилась к Бобу за пиццей, которую отнесла к Робу вместе с сумкой вещей на ночь, которую тоже привыкла с собой туда брать.

— Кто бы сомневался, — сказал он, открыв дверь, как только она поднялась на крыльцо, — в том, что зонтик у тебя тоже будет с леопардовым рисунком!

Она вручила ему пиццу, шаловливо потрясла зонтом, а потом пристроила его сушиться на крытой веранде.

— Только не говори, что тебя возбуждает даже мой зонтик, Коултер! — поддразнила она его.

— Придется признать, что более сексапильного зонта я в жизни не видел.

— Постарайся подождать, пока мы не съедим пиццу, — потребовала она, скидывая плащ, а потом с улыбкой подалась к нему. — От тебя приятно пахнет. Был в мастерской?

— Сознаюсь, что был, — ответил он, пристраивая пиццу на журнальный столик. — Я провел там весь день: сегодня слишком дождливо, чтобы работать на улице. Я жду, пока у Стива просохнет штукатурка, так что на этой неделе начинаю заниматься сараем для Стэнли Боббинса. Но сегодня я мало что сделал.

— Мне, конечно, жаль, что тебе не удалось поработать, но мне нравится, когда ты так пахнешь, — сказала она, доказав свою честность поцелуем.

Они уселись на диван, чтобы есть пиццу под аккомпанемент негромкой музыки — «Краудед хаус» исполнял «Всё понятно».

Чуть помолчав, Линдси сказала:

— Я сегодня много думала.

Он изобразил на лице испуг:

— Вот как?

Она возмущенно вскинула голову и потянулась за новым куском пиццы.

— Я думала о себе, а не о тебе, — пояснила она.

— Это все равно страшно, но все-таки спрошу: что ты надумала?

Она набрала в грудь побольше воздуха для храбрости.

— Помнишь, я говорила тебе, что в Чикаго так получилось, что я начала жить жизнью Гаррета, позволила ему переделывать меня так, как ему хотелось, пока он не понял, что даже это его все-таки не устраивает.

Роб кивнул — и она продолжила:

— Сегодня я говорила об этом с мамой, и оказалось, что мои родители это заметили и очень обрадовались, когда мы расстались. Когда я сначала решила сюда ехать, они весьма поспешно принялись помогать мне со сборами. Я думала, дело было в том, что маме хотелось вернуть прокат семье, но сегодня она призналась, что на самом деле причина была другая. Им просто казалось, что мне надо жить более простой жизнью. Они решили, что мне надо попасть в теплую и приветливую обстановку — и они знали, что в городе меня хорошо примут ради Милли. А еще она призналась, что незадолго до смерти тетя Милли ей написала: рассказала про рак и еще сообщила, что нашла человека — тебя, — которому хочет оставить свой дом и дело. Так что хотя они не стали отговаривать меня от покупки проката, они знали, что, скорее всего, этого не произойдет.

— Ого! — только и сказал Роб.

Похоже, это удивило его почти так же сильно, как и ее. Но это было не главным в ее размышлениях, так что она заговорила снова:

— И я поняла сегодня, что с мистером Сообразительным Мойщиком Окон мне просто крупно повезло. Потому что без него я бы так и не нашла себя… ту себя, которую я отыскала здесь.

Повернувшись к ней, Роб медленно улыбнулся:

— Вот это откровение, Эбби!

— И еще одно, — добавила она и ради этого даже отложила недоеденный кусок пиццы. — Когда я сюда приехала, я была твердо намерена добиться своего, чего бы это ни стоило. Но когда я оглядываюсь на свое намерение любыми способами отнять у тебя прокат, то вижу, что это… очень по-гарретовски. И я помню, что уже говорила это, но повторю: я никогда не возьму у тебя того, чего ты сам не захочешь мне отдать. И теперь я ни за что не стану пытаться забрать у тебя лодочную станцию.

Тут Роб тоже поставил тарелку на стол и, придвинувшись к Линдси, крепко ее обнял.

— Вот и хорошо, — нежно сказал он, целуя ее в лоб, — потому, что я никогда бы ее тебе не отдал.

И почему-то это заставило ее рассмеяться. Надо же, как Роб научился смягчать свою ворчливость нежностью! Его жесткость оставалась при нем, но тот Роб, с которым она вначале познакомилась, никогда не стал бы утруждаться нежностью, так что теперь рядом с ней был совсем другой мужчина, а не тот, в которого она влюбилась с первого взгляда.

— Знаешь, — тихо проговорила она, — тебе это место очень дорого, и потому порой я удивляюсь, что ты мне все рассказал. О своем прошлом. Потому что — а вдруг бы я рассказала всем? Вдруг я все испортила бы?

Линдси услышала, что Роб шумно вздохнул, и повернулась, чтобы заглянуть в его теплые карие глаза. Спустя какое-то время он встретился с ней взглядом и признался:

— Наверное, в глубине души мне хотелось тебе довериться, моя хорошая. Мне это было необходимо.

Его слова проникли в сердце Линдси: они больше всего, что он ей говорил, походили на признание в любви.

— Я сожалею только об одном, — призналась она.

— О чем же?

— Что бы я ни сделала, — сказала она, качая головой, — я не могу повернуть время вспять и исправить то, как я поступила с тетей Милли. Почему-то мне казалось, что если я приеду сюда и попытаюсь выкупить ее дело, то это загладит мой проступок. А потом я решила, что если узнаю про ее жизнь, пройду по ее следам, то это загладит мою вину. И все это помогло… мне. Но в результате все сводится к одному: мне этого не исправить. Ее нет, я причинила ей боль, и за всю мою жизнь я не смогу этого загладить, так ведь?

Тут Роб посмотрел в самую глубину ее глаз. Линдси поняла, что он почувствовал, насколько серьезными были ее слова.

— Хочешь знать правду? — тихо сказал он. — Да, не сможешь.

Линдси печально вздохнула. Она и раньше это знала, но подтверждение этой мысли все равно больно ее укололо.

— Когда я обо всем этом думаю, то никак не могу успокоиться.

Роб проговорил медленно и твердо:

— Тогда, наверное, ты немного понимаешь, что чувствую я.

— О чем ты?

Он вздохнул, перевел взгляд на темное окно гостиной, вгляделся в ночь — а потом снова посмотрел на Линдси.

— Я не сталкивал Томми с башни, но он все равно упал оттуда из-за меня. Я не могу это изменить. Я не могу это исправить. Это будет со мной всю оставшуюся жизнь.

О, Боже! Она совершенно не задумывалась об этой стороне его прошлого! И какая-то частичка ее души хотела начать возражать, говорить, что его вины в этом нет, — заставить правду спрятаться. Но никакие уговоры не изменили ее дилеммы в отношении тети Милли, и она понимала, что Робу они тоже не помогут. Поэтому она только растерянно покачала головой:

— И как ты с этим справляешься?

— Приходится просто… научиться жить с тем, чего ты изменить не в состоянии, и осознать, что ты сделал, но никак не смог бы изменить обстоятельства в свою пользу.

Она прикусила губу, обдумывая услышанное. У нее было такое чувство, что ей тоже придется научиться с этим жить. Как это сделал Роб.

Решив, что пора поменять тему разговора, она объявила:

— Я собираюсь снова начать вести свою колонку. Мой редактор все время просит меня это сделать.

Он улыбнулся:

— Значит, ты снова чувствуешь, что имеешь должную квалификацию?

— Вроде как. Но за моим решением стоит не только это, — вздохнула она. — Когда я нашла твои письма к Джине…

— Боже правый! — перебил он ее, выразительно поднимая брови. — Неужели нам необходимо снова к этому возвращаться?

— Только на секунду, — заверила она Роба и поспешно продолжила, не давая ему возможности ее остановить, потому что ей действительно хотелось все ему рассказать: — Когда я нашла твои письма к Джине, я по-новому осознала, что когда люди обращаются друг к другу, то они делают это в надежде получить что-то в ответ, какой-то отклик, какое-то подтверждение того, что все то, что с ними происходит, действительно важно. И я вдруг поняла, что «Письма влюбленных» по-настоящему важны людям. Сначала я бросила тетю Милли, потом я бросила моих читателей, которым на самом деле нужны были мои советы. И я не могу вернуться к тете Милли, но я могу снова вернуться к моим читателям. И я собираюсь это сделать.


Весь следующий день шел дождь, так что утром Роб работал в своей мастерской, а Линдси сидела у себя за компьютером, а потом они поехали в Калиспелл, чтобы купить ей походные ботинки и удобный дождевик. Ее яркий плащик был слишком нарядным для обычных дождливых дней в Лосином Ручье, и у него даже не было капюшона.

Порой эти нелепые мелочи Линдси безумно его раздражали, но по большей мере он ничего против них не имел. Потому что ему нравилось иметь подружку.

Больше, чем просто подружку.

Женщину, которая каждую ночь спала в его постели. Женщину, которой он доверил… черт… да уже практически все. Он открыл ей все свои тайны и ничего плохого не случилось.

Ему пришлось признаться себе в том, что… жизнь стала гораздо лучше. Намного лучше, чем когда-либо прежде. Когда присутствие Линдси только начало становиться для него важным, его это тревожило: он боялся изменений, потому что не привык к тому, чтобы у него что-то складывалось хорошо. Но теперь он, наконец, постепенно привыкал к этому, начинал успокаиваться.

Он даже поймал себя на том, что ему хочется предложить ей переехать к нему. Казалось глупым тратить деньги на номер, в котором она проводит днем всего несколько часов, пока он сам работает. У него полно места, ему приятнее, когда она рядом… Черт, даже его пес радуется, когда она приходит, и явно тоскует, когда она уходит. А Кинг чертовски хорошо разбирается в людях.


День близился к концу, дождь все шел — и они оказались в постели. В первые несколько раз их секс потрясал его потому, что он вообще больше не надеялся так прикасаться к женщине. А теперь он стал потрясающим потому, что Роб от нее без ума.

Сегодня все началось с того, что Линдси стояла у плиты в джинсах и облегающей футболочке и пыталась приготовить на ленч жареные овощи «стир-фрай», обещая, что они ему понравятся. Дождь и сумрак словно просачивались в окна, окутывая дом также, как это делала ночь. Он начал на нее смотреть и ее хотеть, а потом подошел к ней сзади, прижав к себе и дав ощутить попкой его налившуюся желанием плоть.

Они съели овощи, которые ему не понравились, но он не обратил на это особого внимания, потому что главное, что его занимало, — это его эрекция и то, что ее соски чётко вырисовывались сквозь лифчик, а ему хотелось, чтобы это они оказались у него на языке, а вовсе не то, что он в тот момент ел. Когда ленч закончился, он просто спросил:

— Хочешь пойти наверх?

Она прикусила край губы и предложила:

— Давай наперегонки!

А потом было лихорадочное, жадное совокупление — с ним всегда такое бывало, когда ему, приходилось дожидаться. Он врывался в ее жаркую плоть стремительно и сильно, заставляя ее вскрикивать при каждом движении, — а потом взорвался внутри ее… и теперь они лежали под одеялом и смотрели, как дождь лупит по стеклу, потому что, торопясь сбросить с себя одежду, они не нашли времени, чтобы открыть окно. Снизу долетала музыка: «Индиго Герлз» пели «Близко к хорошему», и слова песни совпадали с тем, как он относился к своей жизни в эти последние дни.

— У меня есть идея! — вдруг объявила Линдси.

— Ой! — сухо отозвался он.

— Почему бы нам не проверить в деле мои новые походные ботинки?

— Конечно. Когда?

— Сейчас.

Он заморгал от неожиданности. Только Эбби на такое способна!

— Моя хорошая, дождь идет.

— Знаю. Но мне хочется узнать, каково ходить в настоящих туристских ботинках, когда мои ноги не болят так мучительно. Думаю, мне это по-настоящему понравится.

— Может, ты меня не услышала? Дождь идет.

— А под дождем в походы не ходят?

— Не ходят, если уютно устроились в теплой сухой постели, в хорошем сухом доме.

— А мне казалось, что тебе нравится дождь! — возмутилась она.

— Нравится. Но сейчас твоя нагота нравится мне гораздо больше.

Он притянул ее к себе и запечатлел поцелуй на ее груди, надеясь убедить в том, что это занятие гораздо больше подходит для дождливой погоды.

— Слушай, — не сдавалась она, — давай пойдем на «Радужную площадку»! Я могу надеть мой новый дождевик. Кто знает, может, нам тоже достанется собственная радуга.

— Радугу прогнозировать нельзя, Эбби.

— Знаю, но… мне просто хочется пойти… Мне вроде как… нужно.

Он снова моргнул, пытаясь понять ее слова.

— Тебе нужно надеть новые ботинки и дождевик?

— Нет. Мне нужно пройтись под дождем. Получить новые впечатления. Все почувствовать. Как это делала тетя Милли. Я раньше никогда по доброй воле не ходила под дождем, так что, по-моему, тебе надо пойти мне навстречу.

— О! — Ну что ж, с этим он спорить не мог. — Ладно, — сдался он. — Одевайся. И поддень под дождевик мою толстовку: наверху будет холодно.

Тропа была скользкой, а в некоторых местах еще и раскисшей, но Линдси не допустила, чтобы это ей мешало. Ей было довольно неприятно, что ее новенькие блестящие туристские ботинки на шнуровке пачкаются, но она молчала об этом.

— Они ототрутся, — успокоил Роб, заметив, как она на них посматривает.

Он слишком хорошо успел ее узнать. Но как только Линдси свыклась с грязью и сыростью, она начала наслаждаться новым опытом, как и собиралась. Впитывая аромат деревьев под дождем, она думала о том, как этот же запах ощущала тетя Милли, и о том, как тетя Милли находила чудеса во всем, что ее окружало. Линдси не была уверена в том, что сможет в этом отношении стать настолько похожей на свою двоюродную бабушку, но ей хотелось попробовать. А еще она обнаружила, что даже по скользкой грязи идти в тысячу раз проще в подходящей обуви. Роб оказался прав!

Глядя в спину идущего впереди нее мужчины, Линдси кусала губы: ее любовь была настолько глубокой, что уже не поддавалась измерению. Видит Бог, у этого парня были недостатки, и немало, и видит Бог, те шрамы, которые оставило на нем прошлое, наверное, гораздо более глубокие, чем она может это оценить, но после безупречного с виду Гаррета, который оказался совсем даже не безупречным, Роб казался ей невероятно настоящим — и в ее объятиях, и в ее сердце.

— Иди осторожнее! — бросил он через плечо.

Посмотрев вниз, она увидела, что он переходит через ручей, который пересек их путь, стекая вниз по склону. Переведя взгляд выше, она увидела над тропой небольшой водопад, дающий начало ручью. И она подумала о том, что не узнала бы об этом, если бы не пришла сюда в дождь. И не подумала бы о том, сколько миллионов крошечных водопадов должно быть в диких местах по всему миру — и о том, что их никто не видит. Вот только этот она сейчас увидела — и ей показалось, что тетя Милли это оценила бы.

— Под дождем тропа совсем другая, — сказала она. — Как будто этот мир совсем другой, когда здесь сухо. — Тут были другие звуки, другие запахи, другое ощущение почвы под ногами. — Я рада, что мы пришли сюда, потому что иначе я этого не узнала бы.

Мгновение ей казалось, что Роб собирается продолжить путь, не отвечая ей, и она не особенно обиделась, потому что это был Роб и порой он просто именно так шел по жизни. Но тут он неожиданно остановился, повернулся, прижал ладонь к ее щеке и крепко поцеловал.

У нее согрелось сердце — и она улыбнулась, глядя ему в глаза. Господи! Даже в желтом дождевике с капюшоном он оставался сексапильным!

— А это ты с чего?

— Потому что ты нравишься мне такая, — ответил он ей. — Мне нравится, когда ты замечаешь разные неожиданные вещи. Вещи, которые… больше нас.

Она молча кивнула: ей было понятно, о чем он говорит: Была некая красота в понимании того, что мир не вращается вокруг тебя.

К тому времени, когда они дошли до обзорной площадки, дождь прекратился. Вместе они стали смотреть на озеро: в эту погоду оно тоже было совершенно другим. Конечно, серое небо делало все немного унылым, но Туманный остров окутала легкая дымка, которая заставила Линдси вообразить там индейцев, увидевших в тумане своих предков.

— Спасибо, что привел меня сюда, — сказала она, снова глядя Робу в лицо.

— Хоть мне и не хочется в этом признаваться, — отозвался он, — но это была неплохая мысль.

Он наклонился к ней, чтобы снова ее поцеловать. Линдси закрыла глаза, чтобы полнее насладиться теми ощущениями, которые растекались по ее телу. А когда она их открыла, из-за облаков вдруг выглянуло солнце. Она улыбнулась — и тут лицо Роба потрясенно застыло. Он пробормотал:

— Черт меня побери!

Она недоуменно моргнула:

— В чем дело?

Роб молча указал на озеро, и, повернувшись, Линдси увидела… радугу!

Радуга не была исключительно большой или яркой, она не перекрывала небо, как та, которую отсюда увидела тетя Милли. Но у Линдси все равно по спине побежали мурашки, когда она увидела эту радугу, залюбовавшись ее цветами и изгибом. Они казались такими реальными, что ей почти верилось: стоит протянуть руку — и она до нее дотронется! Никогда прежде ни одно зрелище так ее не потрясало и не давало такого глубокого чувства удовлетворения.

— Похоже, я ошибался, Эбби. Похоже, радугу предсказать все-таки можно.

Линдси просто продолжала смотреть на нее, ощущать ее.

— Наверное, ты посчитаешь меня сумасшедшей, но…

— Я и так считаю тебя сумасшедшей, — поддразнил он ее нежно, — но — что?

Она перевела взгляд с радуги на его глаза.

— Мне кажется, что она — как подарок от тети Милли. Что, может быть, так Милли говорит мне, что все хорошо, и она меня прощает. — Она снова стала смотреть на радугу — они оба снова на нее смотрели. — Ты считаешь, что я полный псих?

Роб негромко отозвался:

— Знаешь, моя хорошая, мне кажется, отчасти прощение себя заключается в том, что ты начинаешь верить, что человек, которого больше здесь нет, тоже тебя простил.

Линдси говорила о тете Милли, но поняла, что он думает про Томми.

— По-моему, он тебя простил, Роб, — сказала она.

Он не ответил, но она потянулась, взяла его за руку и крепко ее сжала, чувствуя, что ей трудно дышать. Они еще несколько минут смотрели на радугу — пока она медленно не растаяла в воздухе.


Когда Уильям остановил машину перед «Ленивым лосем», его грудь распирало радостное предвкушение. Даже в сгущающихся сумерках ему стало понятно, почему это место, да и весь озерный городок показались привлекательными женщине, которой надо было прийти в себя после публичного унижения. Наверное, в более захолустном местечке ему бывать не приходилось.

Конечно, его сердце закаменело при воспоминании о том, почему он здесь очутился, — и тогда изолированность этих мест стала казаться ему настоящим даром небес. Вернее, показалась бы, если бы он верил в такое. Он больше в это не верил. Причем не верил уже давно. Он все знал насчет веры, насчет того, как ей положено быть слепой, но ему казалось, что большинство верующих людей получают при этом и некие намеки, моменты везения, ответы на молитвы, которые делают их веру… построенной на свидетельствах. А ему не на чем было основать свою веру.

Если было бы возможно, он здесь не оказался бы. Но раз так получилось, то ему не о чем тревожиться. Чувство вины — оно появляется, если ты делаешь нечто такое, что сам считаешь неправильным. А это не ощущается как что-то неправильное.

Воздух пах чем-то сладким и свежим. Чуть раньше он ехал под дождем, так что, наверное, здесь дождь тоже был. Ему понравился этот запах, и он позволил себе им насладиться.

Но вскоре он вздохнул и прошел через угловую дверь в бар, готовясь действовать дальше. Линдси может оказаться здесь. Как и ее проклятый приятель.

Вместо этого бар оказался почти пустым.

Он готов был биться об заклад, что женщина, стоявшая за барной стойкой и протиравшая ее, — это Карла. Судя по ее виду, она была не из тех женщин, с которыми Линдси могла быть дружна: она одевалась слишком просто. Все в ней было слишком простое — и к тому же она была полновата. Однако в то же время он нашел ее привлекательной. Когда она подняла взгляд, глаза у нее оказались красивые: зеленовато-золотистые, с небольшими темными крапинками.

Если бы его привела сюда не такая причина, которая требует полной его сосредоточенности, он бы попробовал с ней познакомиться. Линдси представила всех этих людей как особенных — и на секунду он даже готов был поверить, что это правда и что, возможно, приезд сюда может исцелить его самого точно так же, как исцелил ее.

«Не отвлекайся, Уильям, не отвлекайся».

Он приехал сюда для того, чтобы исцелиться совершенно другим способом. Первый раз в жизни он решил действовать, управлять событиями, а не ждать, чтобы все с ним происходило само собой.

— Привет! — сказала Карла.

Он почувствовал странную силу из-за того, что знает ее имя, хотя она его не назвала.

— Привет.

Он изобразил улыбку и уселся на барный табурет. Может, Линдси сидела именно на этом месте?

— Что вам предложить?

— Виски со льдом.

Крепкий алкоголь помогал ему чувствовать себя крепким парнем, который способен делать все, что надо. Поворачиваясь за стопкой, она сказала:

— Добро пожаловать в Лосиный Ручей.

Он снова улыбнулся — на этот раз немного более искренне, потому что она явно оказалась женщиной, которая обращает внимание на все, что происходит вокруг нее.

— Наверное, у вас редко бывают посторонние.

Она быстро улыбнулась ему, а потом снова сосредоточилась на его напитке.

— Не так уж редко, особенно летом. Но я в городе всех знаю, так что когда здесь появляется кто-то новый, я это замечаю. Как вас зовут?

— Уильям.

— А я Карла.

Он с трудом удержался, чтобы не сказать: «Знаю».

— Вы здесь для того, чтобы походить по горам и поудить рыбу? — спросила она.

— Да, — соврал он. — Я слышал об этом месте много хорошего.

— От кого?

Налив на лед виски «Джек Дэниеле», она поставила стопку на салфетку перед ним. Он решил, что ее вопрос был слишком прямым, и потому она стала ему нравиться чуть меньше.

— На самом деле я прочел о нем в блоге друга.

Она наклонила голову к плечу:

— Правда? И кто же ваш друг, если можно спросить?

Она улыбнулась, но Уильям понял, что он ей тоже не очень нравится. И его это даже не особо удивило: так у него было почти всегда.

Но его это не тревожило. Потому что это будет очень легко, все это… Он нутром это чуял. Это было… счастливым случаем. Все наконец-то стало складываться.

— Линдси Брукс. Вы ее знаете.

Ее глаза изменились — немного потемнели.

— Да, знаю. Еще раз — как вас зовут?

— Уильям, — повторил он, отпивая виски. Алкоголь обжег ему горло, но прибавил силы.

— Откуда вы ее знаете?

Он не стал ничего придумывать:

— Мы давно знакомы. Она в последние пару лет давала мне много советов.

Он не стал признаваться, что ее советы шли через блог.

Карла молча кивнула, но он ощутил, что ее подозрительность усилилась. Он сделал еще глоток виски и почувствовал, как у него согревается грудь. Он чувствовал себя все более сильным. Одна мысль о том, где он и зачем сюда приехал, придавала ему уверенности.

— А вы знаете этого парня, Роба Коултера, с которым она встречается? Какой он?

— Он… крупный, — ответила Карла. — И довольно агрессивный.

Уильям мысленно рассмеялся. Карла пытается его отпугнуть!

Но при этом она сказала именно то, что ему нужно было знать, — предоставила последний недостающий кусок мозаики. Роб в блоге Линдси — это действительно Роб Коултер. Тот парень, который когда-то был его лучшим другом — в иной жизни. Тот парень, который убил его младшего братишку и отнял у него последние остатки счастья.

Глава 16

Роб смотрел, как Линдси двигается над ним, отдаваясь власти ритмичных волн. Она походила на богиню своими шелковистыми плечами и безупречными грудями, увенчанными напрягшимися и потемневшими сосками. Его ладони обхватывали ее бедра: ему нравилось ощущать ее движения, чувствовать, как покачивается ее тело под его руками. Ему нравилось смотреть в ее глаза, полу прикрытые от наслаждения.

Теперь он был в ней не так, как поначалу: он снова привык к женскому телу, привык к этому жару и возможности испытывать страсть. Желание снова стало для него другом, а не чем-то, что надо подавлять. Но ему по-прежнему было также хорошо, как в начале. Или может, еще лучше. Когда они только это начали, он злился на себя за это — и злился даже на нее. Ему было тревожно. Он боялся, что из-за этого его мир может рухнуть. Но теперь все эти негативные мысли давно ушли — и отныне он мог в полной мере ею наслаждаться. Теперь это было похоже на музыку: ритм их близости, ритм ее присутствия в его жизни помогали ему ощутить себя живым, все дальше уводили его от его прежних тревог.

После того невероятного момента, когда они увидели радугу, они прошлепали вниз по тропе, по грязи и лужам, по ручьям, которые все еще пересекали тропу, приняли душ и вместе приготовили лазанью. А теперь уже наступила ночь, и они снова были в постели — на кушетке, рядом с открытым окном, где ветерок был прохладным, а воздух сладким. И, двигаясь в ней, он вдруг понял, что они провели вместе весь день. Да, утром он около часа поработал у себя в мастерской, пока она занималась своим блогом, про который она ему рассказывала, но в целом они были вместе весь день — и, черт побери, его это нисколько не обременило.

А теперь они задыхались от наслаждения. Он поднял руки, чтобы прижать ее соски, приближая общий оргазм. Теперь он мог это видеть: он узнал все признаки, запомнил, что ее дыхание становится более шумным, а ее движения замедляются, но при этом становятся мощнее, — и ему нравилось смотреть, как это происходит, и пытаться еще больше обострить Линдси наслаждение. Он знал, что прикосновение к ее набухшим соскам приведет ее к вершине, и сейчас он потер их, осторожно сжал и прошептал: «Давай, моя хорошая!..» И она рухнула в волны экстаза, упав на него, содрогаясь от наслаждения.

И тут внизу зазвонил телефон.

— Черт! — проворчал он.

Когда сработал автоответчик, они на секунду замерли, прислушиваясь, хотя сверху расслышать было трудно, тем более что они не выключили музыку в гостиной.

— Роб, Это Карла. Линдси у тебя?

Карла еще что-то говорила, но он больше ничего не разобрал. Все еще не восстановившая дыхание Линдси сказала:

— Мы с ней завтра договорились встретиться за ленчем. Наверное, она хочет изменить планы. Я перезвоню ей утром.

Роб не собирался с ней спорить. Ведь он был в ней, там, где было так влажно и тепло.

Единственным ответом стало мощное движение его бедер, которое чуть не подбросило ее над кроватью. Она вскрикнула, выгибая спину, — и когда в мягком свете ночника их взгляды снова встретились, ее глаза уже были полны жадным огнем, который говорил, что оргазм нисколько не убил ее страсти.

— Сделай так еще раз! — потребовала она.

У него из горла вырвалось жаркое рычание, и он выполнил ее требование, на этот раз приподняв над постелью их обоих… и это заставило его потерять контроль.

— Черт, моя хорошая! Сейчас! — выдохнул он и вошел в нее снова, а потом еще раз: все так же мощно и глубоко, сотрясая их тела бурными движениями.

И они оба застонали, а в следующее мгновение она бессильно упала ему на грудь, приникая к нему, — и его руки тесно обхватили ее.

— Спасибо, моя хорошая, — неожиданно для себя прошептал он.


Когда в окно заглянули первые лучи утреннего солнца, Роб склонился над спящей Линдси, чтобы прикоснуться к ее плечу и поцеловать в щеку. Ночью они перебрались с кушетки на кровать: последняя близость утомила их обоих, так что им захотелось вытянуться поудобнее и заснуть. Но все равно во сне их руки и ноги переплелись, и полчаса назад, проснувшись, он обнаружил, что прижимается к ее спине и обнимает ее.

— Ухожу, — прошептал он у ее уха.

Ее ресницы затрепетали, а глаза открылись.

— Сегодня дождя нет?

Ему показалось, что в ее голосе слышится разочарование из-за того, что этот день не будет таким, каким был предыдущий.

— Не-а, так что сегодня мне надо приниматься за дело и поработать подольше. Ты будешь здесь, когда я вернусь?

Она была чертовски притягательно-сонной, когда перевернулась на спину. На ней была какая-то тонюсенькая рубашонка на лямочках, и соски приподнимали ткань.

— Сегодня в кафе встреча Книжного клуба. Я обещала прийти и не хочу их подводить.

Черт! Теперь уже его очередь чувствовать разочарование.

— Значит, увижу тебя после этого?

Она кивнула, не отрывая головы от подушки.

— Не знаю, как поздно все закончится, но — да.

И тут он вдруг высказал вслух ту мысль, которая в последнее время его не оставляла:

— Послушай, по-моему, глупо, что ты держишь комнату в гостинице, а сама там не бываешь. Так что… если хочешь, собери чемодан и перевези его сегодня вечером сюда.

Он увидел, что ее взгляд изменился: глаза вспыхнули ярче, но быстро потускнели в неуверенности. Она глубже зарылась в подушку, так что прядь волос упала ей на щеку.

— Роб… ты уверен?

Он пожал плечами, пытаясь притвориться, что это пустяк, — тогда как в действительности это был самый невероятный шаг, который он сделал в отношении женщины.

— Ага. Но только если хочешь. Если ты предпочтешь оставить все как есть, это тоже нормально.

Она прикусила губу, и на ее лице медленно расцвела улыбка.

— Нет. Я днем соберу свои вещи.

— Хорошо, — просто сказал он и повернулся к двери. Пока он спускался по лестнице, чесал Кинга за ухом и шел к грузовику, он чувствовал… невероятную легкость на сердце. Это было странное, новое ощущение. Казалось, будто он все время нес на плечах ношу весом в целую тонну — и вдруг ее не стало.

Проезжая мимо станции проката каноэ, он посмотрел на озеро, которое этим утром было затянуто тонкой пеленой тумана, и подумал о приближающемся уик-энде… Это был уик-энд Дня памяти павших, настоящее начало летнего сезона. Он предвкушал этот момент, потому, что будет приятно увидеть, как бизнес Милли процветает. И еще потому, что с ним будет Линдси, так, что все будет ощущаться скорее как праздник, чем как работа. И потому, что Милли хотелось, чтобы Линдси была тут, — и благодаря всем этим странным поворотам судьбы она тут будет.

Выезжая из городка по направлению к дому Стэнли Боб-бинса, он вдруг испытал странное чувство — как будто ему следовало бы срочно развернуться и ехать домой. Как будто ему следовало бы сейчас быть с Линдси. Он не мог понять, в чем дело, и решил, что это связано с тем важным шагом, который он только что сделал, переведя их отношения на новый уровень.

Но это было просто нелепо. «Ты ведь только предложил девушке переехать к тебе. Это не значит, что тебе нельзя отходить от нее ни на шаг».

И потому он поехал дальше. Сделав еще несколько километров по главному шоссе, он повернул направо. У Стэнли был славный дом в лесу — еще дальше от цивилизации, чем это выбрал бы даже Роб. Ему нравилось уединение — но ему хотелось иметь возможность купить молока или заправить грузовик, не превращая это в настоящую экспедицию.

Но, двигаясь по узкой извилистой дороге, он продолжал испытывать странное, едкое ощущение под ложечкой — как будто ему не следовало ехать к Стэнли, как будто ему надо было сейчас оказаться дома, с Линдси. Это было глупое чувство, совершенно необъяснимое, так что он продолжал ехать вперед… но оно его не оставляло.

И чем дальше он отъезжал от дома, тем сильнее становилось это ощущение, превращаясь почти что в чувство… неотвратимого рока.

А Робу очень хорошо знакомо было ощущение неотвратимого рока. Он испытывал его не один раз. Но всегда для этого были веские основания. А сегодня все было иначе. Это чувство пришло без всякой причины.

Он был человеком практичным. Слишком практичным, чтобы заехать в такую даль только для того, чтобы развернуться и без всякой причины поехать обратно.

Хотя, наверное, когда он приедет к Стэнли, то попросит разрешения позвонить — просто позвонит и спросит, как у нее дела. Убедится, что все в порядке.

Черт! Настоящая паранойя. Но возможно, прошлое снова пришло его терзать. Он ни на секунду не допускал мысли, что Линдси от него сбежит: ее нельзя назвать самым уравновешенным в мире человеком, но когда дело касалось его, он ощущал ее преданность. Он знал, что он дорог ей так, как никогда и никому.

Но чем дальше он ехал, тем яснее понимал одно: если он поедет работать, то просто замучает себя мыслями о том, не случилось ли чего-то плохого.

Пусть он знает, что ничего плохого случиться не может. Потому что он расстался с ней всего двадцать минут назад — и все было в полном порядке.

И все же, продолжая себя ругать, он развернул грузовик и поехал обратно домой.


Настойчивый и громкий стук в дверь вырвал Линдси из объятий сна. Кто мог заявиться сюда в такую рань?

Но она постаралась подавить раздражение, вспомнив, как совсем недавно она сама колотила в эту дверь. Может быть, это Карла. Или это пришла Элеонор. Конечно, Элеонор сначала позвонила бы. Но с другой стороны, Карла действительно звонила вчера поздно вечером, а Линдси даже не потрудилась прослушать запись на автоответчике. Боже! Надо надеяться, что ничего страшного не случилось. Натягивая заляпанные грязью джинсы, в которых она вчера ходила на «Радужную площадку», Линдси поспешно сбежала вниз по лестнице.

Кинг уже громко лаял, и она на ходу бросила ему:

— Тише, Кинг! Все в порядке.

К двери она подбежала в сопровождении пса.

Распахнув дверь, она вздрогнула: это оказалась не Карла. На крыльце перед ней стоял мужчина примерно ее возраста, в простой рубашке и хлопчатой куртке с жесткими на вид брюками защитного цвета. Его темно-русые волосы были коротко подстрижены, и его внешность можно было бы счесть интересной, если бы не его глаза. У него был вид очень неуравновешенного человека — или как будто он был самым грустным человеком на планете, даже в тот момент, когда он ей улыбнулся.

Первой ее мыслью было то, что, ожидая увидеть Карлу, она не оделась как следует и стоит перед ним в тонкой хлопчатой рубашечке без лифчика. Второй — радостное сознание того, что Кинг находится рядом с ней и демонстрирует готовность ее защищать, как он делал это с Робом. И, как Роб, она прикоснулась кончиками пальцев к густой шерсти у ошейника пса — и не стала ему приказывать молчать, когда из его горла вырвалось глухое рычание. Она приложила все силы, чтобы не демонстрировать страха.

— Чем я могу вам помочь?

— Линдси! — сказал он.

Его голос звучал тепло и чересчур фамильярно.

Кто он, к черту, такой? Стараясь по-прежнему делать вид, будто управляет ситуацией, она все-таки не удержалась и прижала к груди одну руку, чтобы прикрыть соски.

— Разве я вас знаю?

— Конечно, — ответил он. — Я Уильям.

Она попыталась вспомнить какого-нибудь Уильяма. В Чикаго она, может быть, и вспомнила бы нескольких. Но здесь… Нет, она не знала никого по имени Уильям. Она не сомневалась, что на ее лице отразилось недоумение.

— Э-э…

— Вильгельм Телль, — пояснил он. О, Боже! Вильгельм Телль из ее блога!

Он уже целую вечность писал туда комментарии, и все было нормально — до этой минуты, когда он появился здесь, на крыльце у Роба.

— Уильям! — сказала она, стараясь не показать своего ужаса. — Э… Ого, рада познакомиться.

Он наклонил голову и перестал казаться таким неуравновешенным, что чуть-чуть умерило ее страхи.

— А ты действительно красивая, — сказал он. — Даже красивее, чем на фото.

Ее страхи снова вернулись, сердце заныло.

— И что вас сюда привело?

Его улыбка исчезла, а взгляд стал снова таким же несфокусированным, как раньше.

— Боюсь, милая моя Линдси, что это долгая история. Но я хочу рассказать ее тебе целиком, если ты пойдешь со мной прогуляться. На улице прохладно — тебе стоит захватить куртку.

Эти слова заставили ее заледенеть. Он считает, что она куда-то с ним пойдет? Но что тревожило ее сильнее всего — это его глаза. Она моментально поняла, что он просто ненормальный.

— Знаете, Уильям, я бы с удовольствием прошлась с вами, но я кое-кого жду. Я ведь открыла дверь только потому, что приняла вас за другого. У меня на это утро свои планы.

Черт! Теперь в ее голосе уже явно звучал страх.

А вот Вильгельм Телль явно нисколько не тревожился.

— И кого ты ждала?

— Роба. Моего парня. Вы, наверное, читали о нем в моем блоге. На самом деле это его дом.

И впервые она задумалась над тем, как этому типу удалось найти ее в доме у Роба. И она тут же поняла, что говорила об этом в дневниковых записях. Когда все ее читательницы-женщины потребовали рассказать о нем побольше, она упомянула про большой дом неподалеку от лодочного проката. Ей казалось, что она была осторожна и не писала ничего слишком личного, но теперь стало ясно, что личными вопросами являются не только тайны, а и такие детали, как местоположение дома Роба. Ей просто и в голову не приходило, что кому-то вздумается искать ее в Лосином Ручье, в штате Монтана.

— Ты не ждешь Роба, Линдси, — заявил Уильям тем же странным, спокойным голосом. — Роб только что уехал на работу.

Это на минуту заставило ее замолчать. Она боялась, что теперь выглядит по-настоящему испуганной.

— Но он вот-вот вернется, — заверила она его. — Он забыл взять ленч. Он позвонил, чтобы мне об этом сказать. Я как раз собиралась его для него собрать.

— И что, Роб всегда стучится в свой собственный дом? Она попыталась быстро что-то придумать — но теперь ее уже уличили в двойной лжи. Она стояла перед ним, совершенно растерявшись, и сердце у нее стучало в ребра громко, словно барабан. Она попробовала говорить иначе:

— Послушайте, Уильям, может быть, мы договоримся на более позднее время? Хотите, мы встретимся в «Прибрежном кафе» во время ленча?

— Ты сегодня должна была встретиться за ленчем с Карлой.

Она похолодела. Откуда он столько знает?

А потом ее вдруг озарило — звонок Карлы! Может, она звонила не для того, чтобы поменять планы. Может быть, она хотела ее предостеречь!

— Хотите к нам присоединиться? Я… просто пока не готова выйти из дома. Я только что встала, мне надо принять душ.

Тут его лицо немного изменилось — и она готова была поклясться, что видит в его взгляде сочувствие.

— Знаешь, Линдси, я не хотел тебя пугать, но вижу, что делаю именно это. — Он покачал головой, словно ругая себя за это. — В мои намерения это не входило, и я прошу прощения.

Она вздохнула, по-прежнему чувствуя полную растерянность. Может, все еще будет в порядке. Может, он все-таки уйдет.

— Ладно.

— Но мне действительно нужно, чтобы ты пошла со мной.

У нее оборвалось сердце.

— Куда?

— Просто пройтись. Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Она попыталась сообразить, насколько хорошим охранником может оказаться Кинг и что именно ей надо сделать для того, чтобы он бросился на пришельца.

— Мне очень жаль, Уильям, но я просто не могу. Хотя позже я буду рада с вами встретиться.

— Нет, — совершенно серьезно сказал он. — Как я и говорил, мне не хочется тебя пугать, но отказа я не приму. Ты должна пойти со мной, Линдси. Потом, когда мы поговорим, ты все поймешь.

Линдси, наконец, осознала, что уговаривать его бесполезно, и она сделала шаг назад, собираясь захлопнуть перед ним дверь и запереть ее.

Но он шагнул вперед слишком быстро, и когда она попыталась закрыть дверь, его корпус не дал ей захлопнуться. Кинг залаял и рванулся к нему, но Уильям резко поднял ногу, ударив его в грудь коленом с такой силой, что пес взвизгнул. Ошеломленного Кинга отбросило далеко назад.

И тут Уильям достал из кармана куртки пистолет.

— Отзови пса, Линдси, или мне придется его убить, — заявил он почти так же спокойно, как раньше, продолжая перекрывать телом порог.

Когда Кинг вскочил с явной готовностью снова прийти к ней на помощь, Линдси мгновенно приняла решение.

— Кинг, к ноге!

Так командовал Роб, когда Кинг делал что-то такое, чего не должен был делать.

Пес остался на месте, но продолжал рычать на Уильяма — и Линдси не знала, что предпринять. Может быть, ей следовало рискнуть, надеясь, что Кинг окажется быстрее, чем Уильям с пистолетом, но Роб любил этого пса больше, чем самого себя.

— Ну ладно, хватит, — усмехнулся Уильям. — Надень какую-нибудь обувь и куртку и пошли со мной.

Он прошел в дом, но дверь оставил открытой.

— Вы меня пугаете, Уильям, — сказала Линдси, пытаясь сыграть на его жалости, потому что, кажется, она все-таки в нем была. Ей было невыразимо страшно, но ничего другого придумать не удавалось. — Я не люблю огнестрельное оружие. Неужели нам нельзя обойтись без пистолета?

— Похоже, что нет, — ответил он. — Раз ты отказываешься пойти со мной по-другому.

— А мне казалось, вы не хотели меня пугать.

— Не хотел. Ты меня вынудила.

Так. Если до этого и оставались какие-то сомнения, то теперь их уже не было: он действительно невменяемый.

Посмотрев на пол, она увидела, что единственная ее обувь в прихожей — это ярко-розовые босоножки на шпильках, которые были оставлены у двери пару дней назад. Она сказала:

— Мне нужно принести сверху кроссовки.

Это дало бы ей хоть несколько минут, чтобы можно было еще подумать.

Но он заметил ее шпильки на полу у столика, куда Роб обычно клал свои ключи.

— Эти годятся.

Она заставила себя посмотреть ему в глаза.

— В них трудно ходить, если нам далеко.

Он явно ей не поверил.

— Раньше ты всегда носила только такую обувь.

Странно — не знай она наверняка, что это не так, она могла бы решить, что он действительно знаком с ней самой, а не просто с ее блогом.

— Здесь все иначе, — ответила она.

Это было правдой в отношении такого количества нюансов, что она и сама не могла бы все их перечислить.

К сожалению, Уильям только нахмурился и раздраженно указал на босоножки:

— Надевай эти. И куртку, как я сказал.

У Линдси подгибались колени, пока она надевала свои любимые туфли. Посмотрев на вешалку, она увидела на ней несколько курток Роба — но ни одной своей. Она потянулась за линялой джинсовой курткой, которую он надевал изредка, но Уильям рявкнул на нее:

— Это ты не наденешь! Никаких его вещей! Обойдешься без куртки!

Он даже вырвал куртку у нее из рук и швырнул на пол рядом с Кингом, который злобно сверкнул глазами и зарычал, но все равно остался на месте — после одной-единственной ее команды!

— Давай пошли!

— А как же куртка? Я замерзну!

— Переживешь, — сказал он, и она поняла, что, похоже, больше никакого сочувствия от этого человека ей не увидеть.

Она вышла из дома, ни на секунду не забывая о пистолете, который он держал в руке, и, чувствуя, что оказалась в атмосфере какой-то фантасмагории. Она была так напугана, что ноги с трудом ее слушались: колени плохо сгибались, и каждый шаг давался с огромным трудом.

— Двигайся! — снова приказал он, жестом показывая, чтобы она шла за ним по ступеням крыльца и по дорожке, которая вела к шоссе.

Она задыхалась, грудь у нее болела от страха… Оцепенело она тащилась за ним. Глядя по сторонам, она обвела взглядом шоссе и подъездную дорогу в поисках незнакомой машины, но нигде ее не увидела. Значит, Уильям, как и она сама, пришел сюда пешком. Откуда? От гостиницы «Гризли»?

Обернувшись к крыльцу, она увидела, что Кинг смотрит на нее через большое окно, прижимаясь носом к стеклу. Почему-то ее взгляд задержался на нем — в это странное мгновение пес был единственным, с кем она могла установить хоть какой-то контакт. Кинг моментально начал лаять: это был громкий лай настоящей немецкой овчарки, который был хорошо слышен с улицы.

— Заставь его заткнуться! — сказал Уильям.

— Отсюда? Как?

Этот вопрос поставил Уильяма в, тупик, и, двигаясь по длинной мощеной дорожке, Линдси постоянно оглядывалась на пса и думала: «Лай, Кинг! Продолжай лаять!» Скорее всего, это никак ей не поможет — но вдруг кто-то, кто будет проходить мимо дома, сообразит, что происходит что-то неладное. Линдси опасалась, что больше ей надеяться не на что.

— Давай поживее! — приказал Уильям, оглушенный собачьим лаем.

Линдси попыталась идти быстрее, но случайно сошла с дорожки на траву около почтового ящика, зашатавшись на своих высоких каблуках.

— Черт! Оставь их здесь! — рявкнул Уильям.

Она посмотрела на него:

— Мне вернуться за кроссовками?

— Нет. Просто оставь их.

Она судорожно втянула в себя воздух. На улице было холодно, и она уже замерзла настолько, что вынуждена была обхватить себя руками.

— А как же мои ноги? Вы же не заставите меня идти босиком?

— Нам идти недалеко. Большую часть дороги будем ехать.

Свободной рукой Уильям схватил ее за локоть, заставляя идти. Линдси продолжала оглядываться на Кинга в окне, а тот послушно лаял все то время, пока они шли по дороге в свете разгорающегося утра.

«Это не на самом деле! Такого просто не может быть!»

Но царапающий ей ноги асфальт подтверждал, что все происходит в реальности. Как и гусиная кожа у нее на руках, и то, как ее соски из-за холода неприлично напряглись. В эти секунды ей казалось, будто лай Кинга был единственным, что соединяло ее с безопасностью и нормальной жизнью. И потому она смотрела и смотрела на него, не глядя больше ни на что — все то время, пока они с Уильямом шли мимо дома и по подъездной дороге к дальней стороне двора. Она уже не могла разглядеть морду пса, но смотрела на окно и слушала постепенно затихающие звуки его лая, пока дом окончательно не скрылся из виду.

Некоторый оптимизм внушало то, что они идут в сторону города. Она увидела еще одну машину, которая стояла перед гостиницей «Гризли» рядом с ее собственной, и решила, что это его автомобиль. Седан недавней модели, черный. Машина, судя по виду, довольно дорогая. Уильям, скорее, всего в деньгах не нуждается.

Огорчило то, что, когда они дошли до проката, он отвел ее на причал. Боже! Он собирается посадить ее в каноэ? Собирается отвезти ее куда-то по озеру — и там делать с ней бог знает что?

«Пожалуйста, кто-нибудь! Посмотрите сюда! Элеонор? Мэри Бет? Хоть кто-то!»

Но везде было тихо, даже свет почти нигде не горел. А на озере лежал туман. Она понимала, чувствовала, что никто к ней на помощь не придет.

— Спусти на воду синее каноэ, — приказал он.

Она мысленно чертыхнулась. Если бы он отвернулся, чтобы спустить лодку на воду, она могла бы его толкнуть и броситься бежать. Но он тоже об этом подумал — и небрежно и спокойно держал ее под прицелом, пока она медленно выполняла его приказ.

— Быстрее! — крикнул он.

— Знаете, Уильям, — сказала она, с трудом в одиночку стаскивая каноэ на воду, — вы не похожи на парня, который привык так вести себя.

Он цинично рассмеялся:

— Я не такой! Если бы ты только знала, насколько не такой!

— Тогда… почему вы это делаете? — Она выдержала паузу, позволяя носу лодки соскользнуть с причала, и постаралась говорить совершенно искренне. — Я хочу сказать — мы могли бы дойти до «Прибрежного кафе» и позавтракать там, как только Мэри Бет его откроет… а это будет уже скоро.

Он наклонил голову и с легкой печалью на лице ответил:

— Ты ведь понимаешь, что все зашло слишком далеко, Линдси. Все уже не так просто. Ты ведь даже не обута, Господи! Садись в лодку.

Линдси хотела было просто отказаться. Она вспомнила, что, кажется, слышала где-то, что не положено позволять похитителю увозить тебя оттуда, где тебя захватили, — пусть даже при этом ты рискуешь жизнью. Потому что поездка с похитителем почти всегда заканчивается твоей смертью.

— А если я не сяду? — спросила она.

— Мне придется тебя убить, — ответил он тихо, но уверенно.

Она чуть не задохнулась.

— Вы действительно это сделаете, Уильям?

— Сделаю, — подтвердил он. — Мне этого не хочется — мне это будет крайне неприятно. Но я не откажусь от того, ради чего я сюда приехал, Линдси, вот и все. А теперь садись в чертову лодку! — добавил он уже с раздражением.

Линдси забралась в каноэ. Потому что, похоже, Уильям настолько безумен, что разнесет ей голову, если она не послушается. Возможно, она совершает ошибку. Но других вариантов она просто не видит.

Она никогда не чувствовала такой безнадежности, как в тот момент, когда лодка отплыла от причала, быстро направляясь в туман. Глядя назад, она смотрела, как Лосиный Ручей становится все меньше. Но главным образом она видела Уильяма с его пистолетом. Он сидел позади нее, приказывая:

— Греби, Линдси! К центру озера.

— Куда мы плывем?

— На остров.

Господи, он даже про остров знает! Неужели она писала в дневнике и про него? О да — конечно, писала! Она имела глупость написать, что они с Робом занимались там сексом. Более безлюдного места она и представить себе не могла. Даже если ей представится удобный случай, убежать оттуда невозможно.

Направляя лодку к центру озера, она прикидывала, не следует ли ей перевернуть каноэ, — но они не захватили спасательных жилетов, а вода, как она знала, была опасно холодной. Что же тогда? Что она может сделать?

«Сохраняй спокойствие. Думай!»

— Уильям? — окликнула она его, не поворачиваясь.

Она попробовала разглядеть остров в тумане, но ей не удавалось это сделать. Она попыталась вспомнить, насколько далеко он расположен, как долго ей надо плыть. Можно ли направлять лодку так, чтобы вообще пройти мимо него и выгадать лишнее время?

— Да, — откликнулся он.

— Что вам от меня нужно?

— Честно говоря, Линдси, я давно был в тебя влюблен. Но сейчас речь не о том, что мне нужно от тебя. Важно то, что мне нужно от Роба.

Она вздрогнула и повернулась к нему, пораженная таким поворотом дела.

— От Роба? О чем вы говорите?

Это у нее никак в голове не укладывалось: какое Роб мог иметь ко всему этому отношение?

— Роб убил моего брата, Линдси. И теперь я, наконец, получил возможность заставить его за это заплатить. Отняв у него то, что любит он.

Глава 17

Как только Роб вышел из машины и услышал лай Кинга, он понял, что инстинкт его не обманул: что-то случилось. Что, к черту, происходит?

Он бросился к дому и ворвался внутрь — обнаружив там сходящего с ума от беспокойства пса.

— Что случилось, приятель? Где Линдси? Может, она получила травму? Упала с лестницы?

Он быстро пробежал по дому, ища ее. Кровать оказалась пустой и не застланной, ванная тоже пустовала. Где же она?

Снова сбежав вниз, он заметил, что одна из его курток валяется на полу. И столик, на который он клал ключи, был сдвинут с обычного места. В этот момент его взгляд упал на мигающий сигнал автоответчика.

— Роб, это Карла. Линдси у вас? Мне срочно нужно с вами поговорить. Сегодня вечером в баре был какой-то парень — тип из блога Линдси. Он мне показался страшноватым. Он сказал, что приехал сюда, чтобы ходить по холмам, но мне показалось, что на него это не похоже, и вообще он мне не понравился. Элеонор позволила ему заселиться в «Гризли», потому что вроде как испугалась его не пустить, и я собираюсь позвонить Дэйву — полицейскому, с которым я встречаюсь в Сидервилле, — когда повешу трубку. Но я уверена, что он ответит мне: пока этот тип ничего плохого не сделает, вам никто помогать не будет. Так что будьте осторожны, ладно? А я позвоню завтра утром.

К тому моменту как сообщение закончилось, у Роба уже больно сжалось сердце. Да, вот почему у него были такие дурные предчувствия. Черт!

Рывком распахнув дверь, он вернулся на крыльцо. Этот тип явился сюда — и забрал ее. Наверняка именно так и было. Если бы Кинг не надрывался от лая, он мог бы еще подумать о чем-то другом — решить, что она просто ушла в гостиницу, или отправилась погулять одна, или еще что-то… Но тут явно было что-то не так. И он еще больше в этом убедился, когда Кинг вышел следом за ним, сбежал с крыльца и, остановившись, беспокойно оглянулся на него, словно приглашая: «Идем же!»

Кинг провел Роба по дорожке от дома, где в конце оказались ее нарядные туфли — те самые, которые были на ней в тот раз, когда он впервые ее увидел. Они просто валялись на траве. Черт, черт, черт! Плохо дело…

— Куда он ее забрал, Кинг?

И казалось, Кинг прекрасно понял обращенный к нему вопрос: он тут же быстро побежал дальше. Роб последовал за ним, не колеблясь ни секунды — Кинг всегда был чертовски умным псом.

— Двигай вперед, приятель! Веди меня к ней.

Кинг помчался по шоссе, время от времени взлаивая и оглядываясь, убеждаясь, что Роб идет за ним. Но он страшно удивился, когда Кинг повернул на причал. Когда Роб приостановился, Кинг настоятельно залаял, переводя взгляд с хозяина на ряд перевернутых вверх днищами каноэ. Роб посмотрел с причала на свой дом. Он прекрасно знал, что видно с той стороны: если встать в нужном месте у окна, то заметишь край причала. Кинг видел, что кто-то привел Линдси сюда! И если он не ошибся, то последним в прошлое воскресенье он вытащил на причал синее каноэ, на котором катались пара пареньков из Сидервилла… и которого теперь здесь не было.

В этот момент он услышал шум машины и, повернувшись, увидел, что у причала затормозил черный «фольксваген» Карлы. Опустив стекло со стороны пассажирского места, она высунулась наружу.

— Вы получили мое сообщение?

— Вызывайте полицию, — ответил он. — Он ее захватил. По-моему, он увез ее на одном из каноэ. Я еду за ней.


— Люди меня не понимают, Линдси.

Они сидели на земле неподалеку от того места, где только на прошлой неделе Линдси с Робом любили друг друга. Но в отличие от того дня сегодня остров был окутан густым туманом. Она видела, что солнце уже взошло и начало рассеивать дымку с воды, но остров по-прежнему был в тумане, из-за чего она чувствовала себя еще более одинокой и испуганной. Ноги у нее заледенели и болели, она сама окоченела, и все происходящее продолжало казаться ей какой-то фантасмагорией. Линдси трудно было поверить, что Лосиный Ручей находится совсем рядом. Ей казалось, что сейчас она далеко… от всего. Она чувствовала себя совершенно отрезанной от привычного мира, словно он завез ее за тысячу миль от дома.

— Может, я смогла бы, — мягко солгала она, — если бы вы дали мне такую возможность. Но трудно чувствовать себя очень спокойной рядом с человеком, который наставил на тебя пистолет.

У нее больше не осталось никаких планов. Так уж получилось, что она оказалась здесь в ловушке. Сейчас единственное, что ей оставалось, — это попытаться как-то сдерживать его, делать вид, будто он ей интересен, и тогда он, может быть, не причинит ей вреда. Она все еще не могла освоиться с тем, что он рассказал ей по пути сюда. Он оказался не просто Вильгельмом Теллем из ее блога. Он был Билли, тем пареньком, который когда-то считался лучшим другом Роба — и тем маньяком, который обещал добраться до него после его освобождения. Эта новость сделала и без того ужасную ситуацию в сто раз страшнее.

— Ты хочешь, чтобы я положил пистолет? Ладно, — согласился он, к глубочайшему ее изумлению. — Но оставайся на месте. Не двигайся.

Тут он встал, отошел на несколько шагов и положил пистолет у корней деревца, росшего у края воды. После чего он вернулся и сел рядом с ней — на этот раз настолько близко, что их руки соприкасались.

Даже от едва заметного соприкосновения с его телом ее затошнило, но она постаралась справиться с собой: ей необходимо делать вид, что все нормально, что ей не страшно. Она посмотрела сквозь туман в сторону берега, зная, что где-то там находится «Радужная площадка». И она подумала о Робе: о том, как сильно она его полюбила… и о том, как серьезно она все испортила.

— Вы нашли Роба через мой блог, да? — спросила она, чтобы наверняка убедиться в своей неосторожности.

Он непринужденно кивнул.

— Но я нигде не называла его фамилии.

— Дело в татуировке, — сказал он. — Я не знал, что он ее сделал, но это было логично. — Тут он посмотрел на нее. — Ты выяснила, кто такая Джина, или мне надо тебе рассказать?

— Знаю. Его дочь.

— Честно говоря, меня это удивило. Я бы считал, что ему наплевать. Но надо думать, в тюрьме ему было одиноко, трудно.

Его губы растянулись в странной усмешке, словно эта мысль доставляла ему удовольствие. Линдси ужасно хотелось стереть эту ухмылку с его лица хорошей оплеухой. Но вместо этого она вздохнула поглубже, снова перевела взгляд на воду и постаралась забыть о том, как близко он сидит.

— Он очень сильно страдал от всего, что случилось, — сказала она.

— Вот и хорошо. Я рад. Но этого мало. Он страдал меньше, чем я.

— Еще неизвестно, — возразила она. — Он был практически все время одинок.

— Это потому, что он совершил дурной поступок, а Бог… или судьба, или что-то, что управляет этим миром, заставили его за это платить. Но разница в том, что я-то ничего дурного не сделал — а тоже оказался один.

— И все-таки вы сами сказали, что Бог заставил его платить. Разве этого мало?

Уильям покачал головой.

— Невероятно, но Бог слишком снисходителен к злодеям. Сама посмотри: ты здесь, безумно его любишь. Так что это подтверждает мои слова. Он получил тебя. А что получаю я?

— Не сомневаюсь, что масса женщин могли бы безумно влюбиться в вас, Уильям.

«Если бы вам удалось выглядеть не таким странным и пугающим».

— Если бы вы смогли забыть прошлое и смотреть в будущее.

— Для этого я сюда и приехал. Когда я отсюда уеду, то смогу забыть прошлое.

— Отлично! — сказала она. — И как вы собираетесь это сделать?

— С твоей помощью, — ответил он, снова поворачиваясь к ней. Его лицо оказалось неприятно близко от нее. — Ты тут главная фигура. Благодаря тебе все будет идеально.

Она моргнула, ошеломленная таким поворотом дела.

— Что вы имеете в виду?

— Всю свою взрослую жизнь я провел, представляя себе, как однажды найду этого сукина сына и убью его. Я представлял себе самые разные способы, как это сделать. Пистолеты, ножи, другие варианты, которые можно было бы растянуть, заставив его страдать. Но теперь… теперь мне даже не нужно ничего этого. Я могу убить его другим способом — в переносном смысле, так сказать. Это будет просто поэтично. Ты любишь поэзию, Линдси?

Она судорожно сглотнула. «Псих ненормальный!»

— Не очень.

— Когда я был моложе, учеба меня не особенно интересовала, но потом я узнал, какой прекрасной может быть поэзия и как она может переплетаться с жизнью почти магическим образом. Ты понимаешь, о чем я?

Она никакого понятия об этом не имела. И понимала одно: она разговаривает с сумасшедшим.

— Наверное.

— Я могу убить Роба, отняв у него то, что он любит.

Кровь у нее снова заледенела.

— Роб меня не любит. Для него это просто постель.

После сегодняшнего утра она уже начала думать, что, может быть, Роб ее все-таки любит. Но мистеру Психу об этом знать было ни к чему.

— Нет, — усмехнулся он, — я в это не могу поверить. Даже по твоему блогу я увидел, что он с тобой счастлив. Я это почувствовал даже просто по твоим словам. Роб тебя любит — так же, как и я.

Она тихо ахнула, а он улыбнулся:

— Это правда, Линдси. Я в тебя влюблен. И это самое поэтичное. Понимаешь? Так что теперь я покажу тебе, как сильно я тебя люблю — и одновременно вырву у Роба сердце.

С этими словами он повернулся к ней, крепко схватив ее за оба предплечья, и начал целовать — крепко, настойчиво и слюняво. Она инстинктивно отвернулась. Все ее тело окаменело и Уильям тоже замер.

Он прошептал ей на ухо:

— Я ведь не так плох, правда, Линдси? Внешность у меня приятная. Ты должна дать мне шанс. Просто обязана! — Тон его был не столько умоляющим, сколько повелительным. — Я знаю, что могу заставить тебя меня полюбить.

— Я люблю Роба! — невольно выпалила она — и тут же готова была проклясть себя за это.

Конечно, она написала об этом в своем блоге, но с ее стороны было глупо напоминать об этом своему похитителю. Его глаза заледенели, подтверждая серьезность ее ошибки.

— Не смей так говорить! Никогда больше так не говори!

— Ладно, — согласилась она.

Теперь она дрожала уже не столько от холода, сколько от страха. От ужаса ей даже трудно стало дышать.

Тут он нахмурил брови, и его лицо снова стало спокойным.

— Мне хотелось, чтобы все было цивилизованно. Я надеялся; что ты будешь вести себя благоразумно: пойдешь со мной погулять, познакомишься со мной, а потом решишь бросить его и уехать со мной. — Он покачал головой. — Но ты нарушила мои планы, Линдси. И теперь мы оказались здесь, на этом острове, и все будет не так просто.

Он уже один раз сказал нечто в этом же духе, и она попыталась придумать, как его разубедить.

— Послушайте, все еще может быть очень просто. Давайте вернемся в дом. Я заварю чаю, и мы сможем поговорить. Я могу лучше вас узнать. Может быть… тогда мои чувства изменятся.

Она изо всех сил пыталась заставить себя положить руку ему на плечо, сделать хоть какой-то теплый жест, но так и не смогла справиться с собой.

Тем более что Уильям все равно покачал головой:

— Теперь уже слишком поздно. И я тебе не нужен. Я вижу это по твоим глазам. У меня с тобой не было шанса. А это значит… — Она закрыл глаза и печально вздохнул. — Это значит, что все будет не так просто. Мне придется силой взять то, что я хочу, чтобы заставить Роба страдать. Я должен это сделать!

К концу этой тирады его голос наполнился злобой, и он повалил ее на спину, прямо на влажную землю, прижимая к траве ее вздернутые вверх руки.

Боже! Она совершенно не ожидала этого.

Но она будет бороться. Она будет сопротивляться изо всех сил!

Пусть у нее нет надежды на победу, но она сделает все, чтобы его остановить. Потому что единственный мужчина, который имеет право к ней прикасаться, — это Роб. Она будет думать о Робе, бороться ради Роба, попытается получить силы от мыслей о Робе… который, наверное, самый сильный человек из всех, кого она знает.

И когда Уильям наклонился, чтобы жадно поцеловать ее шею, она подумала и про остров, на котором они находятся, — Туманный остров. Он разжал пальцы, крепко стискивавшие ее запястья, и неловко подцепил ими бретельки ее рубашки, а она вспомнила рассказы о том, что индейцы видели в тумане своих предков и считали, что здесь они в безопасности. И когда она была здесь с Робом, она тоже это чувствовала.

Когда Уильям грубо рванул бретельки вниз, она повернула голову в сторону центра острова, вглядываясь в густые клубы и ленты тумана, и подумала: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне!» Наверное, ее мольба была обращена к Богу.

И почему-то она не закрывала глаза: все смотрела и смотрела в туман. Может, она надеялась, что туман ее проглотит… И в этот момент она увидела, что из тумана складывается призрачное лицо тети Милли. Наверняка она сама создала этот образ, и хотя подобная картина заставила ее опасаться, что она сходит с ума, это зрелище настолько ее потрясло, что вызвало мощный выброс адреналина, придавший ей столько сил, что она смогла сбросить с себя Уильяма.

Секунду он лежал неподвижно там, куда упал, и молча смотрел на нее, — очевидно, ее сила потрясла его не меньше, чем ее саму. А когда он опомнился настолько, чтобы снова двинуться к ней, она услышала лай собаки и, повернувшись, увидела, как из тумана вырывается Кинг.

Следующие несколько секунд были сплошной неразберихой. Кинг набросился на Уильяма, а следом за Кингом прибежал Роб. Линдси лежала на земле, не находя в себе сил встать, но она указала Робу место, где валялся пистолет, и сказала:

— Там.

Он схватил оружие, и глаза у него были потемневшими и бесстрашными, и Линдси поняла, что одно только его появление еще не значит, что все закончилось. Пока — нет.

В нескольких шагах от них Кинг повалил Уильяма на землю, где он лежал, сотрясаясь от крупной дрожи, и вид у него был несчастный и жалкий. Как это ни странно, она почти пожалела его, но одновременно поймала себя на мысли: «И каково бывает, когда тебя валят на землю, приятель?»

— Отойди подальше, Линдси! — приказал Роб. Как только она собралась с силами, чтобы подняться на ноги, и захромала в сторону, ближе к Робу, он произнес: — К ноге, Кинг! Молодец! Хороший пес!

Да уж, действительно хороший пес. Линдси решила, что он до конца жизни будет получать от нее «Молочные косточки».

Теперь Роб навел на Уильяма его собственный пистолет и снял предохранитель — чего Уильям не сделал за все то время, пока он был с Линдси, вот только она слишком плохо разбиралась в оружии и прежде этого не заметила. Рубашка у Уильяма была разорвана, лоб кровоточил.

Она перевела взгляд на Роба и как раз успела увидеть ужас в его глазах, когда он постепенно начал понимать, кто именно оказался ее похитителем.

— Будь все проклято! — пробормотал он. — Билли?

Садясь, Уильям приподнял обе руки.

— Сюрприз!

Голос у него по-прежнему был странно самодовольным и спокойным.

— Какого дьявола? — вопросил Роб со вполне понятным изумлением.

— Не сразу получилось, — сказал Уильям, — но в конце концов я тебя нашел.

Роб удивленно покачал головой, глаза у него потускнели.

— Как?

Теперь ее похититель посмотрел в сторону Линдси:

— По блогу «Письма влюбленных».

Роб явно оставался в недоумении. За все то время, которое они были вместе, Линдси упоминала о своем блоге только вскользь — и, возможно, он вообще никогда не видел интернет-дневников и не представлял себе, что это такое.

— Она привела меня прямо к тебе.

У Линдси оборвалось сердце. Роб посмотрел на нее, словно пытаясь сложить все в единое целое, но почти сразу же снова перевел взгляд на Уильяма.

— Ты хотел отомстить мне. Зачем было втягивать ее?

На лицо Уильяма вернулась все та же странная отрешенная улыбка.

— Я хотел отнять то, что ты любишь… так же, как ты отнял то, что любил я. И я был уже очень близок к этому, правда, Линдси? — Он вновь посмотрел на нее так, будто у них был общий секрет, а потом снова сосредоточился на Робе. — Еще несколько минут — и я бы ее поимел.

Тут Роб резко выпрямил спину, а его глаза сощурились. Изумление снова превратилось в ярость.

— Мне надо разнести тебе башку! — заявил он. Линдси окаменела.

Но Уильям продолжал демонстрировать все ту же болезненную улыбку.

— Ну, давай, застрели меня! Избавь меня от боли! Я умру счастливым, зная, что ты снова будешь гнить в камере, подонок!

Когда Роб ничего не ответил, продолжая держать Уильяма под прицелом, улыбка маньяка стала шире.

— Может, тебе нужен стимул? Может, мне надо еще раз взяться за твою девицу?

С этими словами он встал и бросил хищный взгляд на Линдси.

— Господи! — пробормотал Роб, поспешно вставая между ней и Уильямом.

И, слава Богу, что он это сделал, потому что она просто рухнула, совершенно обессилев. Она боялась, что не смогла бы убежать, если бы это понадобилось. Хорошо хоть, что Кинг подошел к ней и встал рядом, из-за чего она почувствовала, что в случае необходимости пес снова бросится ее защищать.

— Я не хочу в тебя стрелять, Билли, — сказал Роб своему старому товарищу. — Когда-то я тебя любил, дружище. Но если понадобится, я буду гнить в гребаной камере, потому, что ни за что не позволю тебе что-то с ней сделать.

Уильям снова приподнял руки:

— Я не пытаюсь ничего ей сделать. Я хочу сделать плохо тебе. Ты отнял у меня все. Все!

У Уильяма дрогнул голос — и тон Роба тоже смягчился.

— Я этого не хотел. Я не имел никакого отношения к смерти твоих родителей. И я не сталкивал Томмщ Богом клянусь!

Умоляющие слова Роба повисли в воздухе — а потом Уильям бросился к нему. Роб выстрелил. Гром разорвал туман, заставив Линдси вскрикнуть. Пуля пролетела мимо, но этого оказалось достаточно, чтобы Билли снова попятился, поднимая руки так, словно собирался сдаться.

Кинг залаял и собрался прыгнуть на Уильяма, однако Роб быстро и резко скомандовал:

— К ноге!

Линдси увидела во взгляде своего возлюбленного неприкрытую ярость. Крепко сжимая пистолет, он продолжал держать Уильяма на прицеле.

— Я думал, тебя на это не хватит, и ты не станешь стрелять, — сказал Уильям.

В его тоне снова слышалось изумление, не одновременно и странная радость, так что Линдси показалось, что какой-то частью своею существа он действительно хотел умереть.

— Ты забыл, куда меня отправил, — ответил Роб. Теперь взгляд его был стальным, а голос — холодным, четким и уверенным. — Тюрьма может превратить нормального парня в подлого, долбаного сукина сына. И если кто-то сейчас переходит мне дорогу, именно таким я становлюсь. — Он шагнул вперед с поднятым пистолетом, приближаясь к Уильяму и подчеркивая при этом каждое слово. — Подлым. Долбаным. Сукиным сыном.

У Линдси сердце было готово выскочить из груди. Боже! Она никогда не видела Роба таким. Уильям… Билли… завел его слишком далеко.

— Стоять! Полиция! Руки на голову, оружие бросить! — Линдси вздрогнула и, повернувшись, увидела, что из редеющего тумана выбежали пять полицейских. Трое навели пистолеты на Роба, еще двое — на Уильяма. — И ты тоже. Руки на голову, сейчас же!

Роб наклонился, чтобы положить пистолет на кочку у своих ног, а потом медленно поднял руки, сцепив их на затылке.

Уильям тоже выполнил приказ, но Линдси смотрела только на Роба, которому удалось выглядеть одновременно сильным — и сломленным. Потому что — Боже! — они решили, что злодей здесь он!

И положение испортилось еще сильнее, когда Уильям вдруг выпалил:

— Он пытался меня убить! Он осужденный преступник. Он убил моего брата, а теперь пытается убить и меня!

— Нет, это он виноват! — закричала Линдси, указывая на Уильяма. — Он меня похитил, и пистолет этот его, а если бы Роб не появился вовремя…

Она вздрогнула и не смогла закончить фразу.

Самый высокий полицейский, мужчина лет сорока, даже не посмотрел на Линдси и приказал:

— Отойдите, мэм. Возможно, вы не в курсе, но это Роб Коултер, и он действительно уголовный преступник. По дороге мы навели справки.

О, Боже! Нет! Они продолжают считать, что страшен здесь он. Это был настоящий кошмар. Линдси и не подумала отходить — вместо этого она подошла на несколько шагов ближе.

— Я знала о прошлом Роба, но он не сделал ничего плохого!

Только теперь главный полицейский посмотрел на нее и сказал вежливо, но твердо:

— Мэм, я должен попросить, чтобы вы сейчас помолчали. Мы во всем разберемся в Сидервилле. А теперь отойдите от этих двух джентльменов.

Линдси судорожно вздохнула, ощущая себя совершенно беспомощной. Если ей не дадут ничего сказать в защиту Роба… Никогда она не чувствовала себя настолько раздосадованной! Один из членов отряда, женщина, подошла, чтобы увести ее. Обернувшись, Линдси увидела, как Робу и Уильяму надевают наручники, заведя руки им за спину, и ей стало еще больнее за Роба. Он совершенно этого не заслуживал! И какие воспоминания все это должно в нем пробудить! Зачем ему сковали руки на глазах у бывшего лучшего друга? И на глазах у нее… Она быстро отвела взгляд, пытаясь уберечь его чувство гордости, но успела заметить, как он закрыл глаза, словно не желая все это видеть.

— Подождите! — обратился Роб к полицейскому, который надевал на него наручники. — Мне можно хотя бы отдать ей мою рубашку?.

Говоря это, он не смотрел на Линдси, но когда полицейский на минуту снял наручники, чтобы можно было снять распахнутую фланелевую рубашку, которая была надета у Роба поверх футболки, она поняла: он видел, что она полуодета.

Просунув руки в широкие рукава, она завернулась в рубашку, почувствовала, как его мужской аромат окутывает ее, и это немного придало ей сил. Даже сейчас он давал ей силы.

Вид этих проклятых мигалок и ощущение скованных за спиной рук в тугих наручниках казались нереальными. Билли его нашел? Насколько вероятными были шансы на такое? Но с другой стороны, возможно, это судьба — так и должно было случиться.


Его не волновало, что теперь станет с ним, лишь бы с Линдси все было хорошо. Он был почти уверен, что успел вовремя, но ему надо будет поговорить с ней без свидетелей, чтобы знать наверняка. И если этот подонок что-то с ней сделал — что-то, о чем Роб не знает… Черт, в какое же чудовище превратился Билли?

Но об этом достаточно ясно говорили его глаза. Он выглядел почти так же, как в юности, — был лишь более повзрослевшим. Но вот его глаза… Дьявол, взгляд у него стал совершенно безумным. «Неужели это сделал я? Неужели это я довел Билли до сумасшествия?»

Но — нет. Черт, порой ему самому бывает трудно вспомнить о том, что он не убивал Томми. Столько людей считали его виновным, что иногда становилось легче решить, что это он сам сошел с ума и вспоминает не то, что было на самом деле.

Роб понимал, что это не так, но понимал он и другое, о чем и сказал Линдси: если говорить честно, то он действительно виноват в смерти Томми. Если бы он не полез за Томми на ту старую башню, тот не упал бы. Или, возможно, все равно упал бы. Черт, точных ответов нет, но, как ни взгляни, он достаточно страдал от чувства своей вины.

Лодка, на которой везли его, будучи снабжена мотором, оказалась у причала раньше остальных. Час был еще ранний, но Карла, Элеонор, Мэри Бет и Мейнард уже стояли перед «Ленивым лосем», чтобы разузнать, что же случилось. Роб поинтересовался у сопровождавших его полицейских, можно ли ему попросить кого-то из них отвести его пса домой.

— Эй, Карла! — громко окликнул он женщину, получив разрешение, и сказал, что должен просить у нее об одолжении.

Она тут же подошла, пробравшись между полицейскими машинами.

— Конечно, Роб, обязательно, — сказала она, а потом посмотрела на пса: — Иди сюда, Кинг, ко мне!

— Иди, парень. Все хорошо, приятель, иди с Карлой, — велел ему Роб. Кинг никогда раньше ее не видел, но в целом обычно хорошо чувствовал, кому Роб доверяет, а кому — нет.

Глаза Карлы были круглыми от испуга.

— А… с Линдси все нормально?

Он кивнул:

— Кажется.

Ее взгляд упал на его наручники.

— Боже, что случилось? Все в порядке?

В этот момент один из полицейских шагнул, чтобы оказаться между ними.

— Карла, бери пса и уходи. Перестань задавать вопросы.

Она вызывающе посмотрела на него и заявила:

— Дэйв, я знаю этих людей. Они — мои друзья.

— И все равно тебе нельзя сейчас с ними говорить. И вообще, — добавил он, повышая голос настолько, чтобы его услышали в «Ленивом лосе», — вам всем надо заниматься своими делами и не мешать нам делать нашу работу. Договорились?

В конце концов, Карла забрала пса, а остальные горожане медленно удалились в помещение бара.

Роба усадили в машину с отгороженным передним сиденьем, захлопнув дверь… и это, как и наручники, оказалось слишком хорошо ему знакомо. Он всего один раз ездил так, но подобное забыть невозможно.

В общем, пока полицейская машина следовала по частым и крутым поворотам горной дороги, ведущей в Сидервилл, Роб думал о том, что дальше его жизнь пойдет именно так. Даже здесь, где, как ему казалось, он нашил спокойствие, спокойствия не оказалось. Оно просто ему не суждено.

Все, что он пытался здесь создать, только что рухнуло.

Глава 18

Следующие шесть часов тянулись медленно и мучительно. Роба оставили одного в маленькой комнатке, где были только старый деревянный стол и несколько раскладных стульев. Но в ней было окно с красивым видом, так что, оставаясь один, он смотрел на него. Он обнаружил гнездо ястреба на ближней сосне. Он увидел следы копыт — наверное, лосиных — на мягкой земле неподалеку от окна и пытался угадать, как давно они были оставлены. Он старался сохранять спокойствие.

Время от времени кто-нибудь приходил, чтобы с ним поговорить, — полицейский Дэйв, следователь Коргилл и еще один следователь по фамилии Бланшар. Низенький кудрявый Коргилл изображал суровость и постоянно возвращался к прошлому Роба, а Бланшар вел себя пристойнее. Добрый полицейский — злой полицейский. В какой-то момент арестовавший его полицейский Дэйв принес ему сандвич с ветчиной, чипсы и колу.

В процессе допросов Роба, Линдси и Билли у полицейских стала вырисовываться реальная картина происшедшего, и они начали понимать, что его вины здесь не было. И когда дверь открылась в очередной раз, к нему вошел один Бланшар.

Это был мужчина среднего роста, примерно одних с Робом лет, с редеющими волосами, в твидовом пиджаке, казавшемся слишком официальным для провинциальной атмосферы Монтаны, и с истертым обручальным кольцом, которое заставило Роба позавидовать той милой, спокойной и счастливой жизни, которую, наверное, ведет этот следователь.

— Все сводится вот к чему, Роб, — сказал Бланшар. — Мы смогли выяснить, что этот парень, Билли, действительно, в прошлом лечился у психиатра и у него наблюдались отклонения в психике, хотя и не в последнее время. Однако он связался со своим адвокатом из Портленда, и тот попросил нас направить его на психиатрическую экспертизу, что мы и сделаем: его переводят в больницу в Миссуле. Так адвокат пытается снять с него ответственность за то, что он натворил сегодня, но пока ему предъявили обвинение в похищении и угрозе насилия, так что посмотрим, как все сложится. Рассказ твоей девушки совпадает с твоим, и…

Роб прервал его вопросом:

— Вы не скажете мне, как она? Он что-то ей сделал?

Коргилл отказывался отвечать на его вопросы, но с Бланшаром у него установился личный контакт, и ему нужно было убедиться, что с Линдси все в порядке.

Взгляд Бланшара немного изменился: наверное, женатый мужчина мог понять его беспокойство.

— Да, похоже, все нормально. Конечно, она потрясена — и мы вызвали психотерапевта из Уайтфиша, чтобы она могла об этом поговорить. Но она сказала, что вы успели туда… вовремя, так она сказала. Вовремя!

Роб кивнул, и его сердцебиение немного успокоилось.

— Главная ваша проблема, — продолжил Бланшар, — в том, что вы уголовный преступник, который сегодня держал в руках оружие. Но мы обсудили все с районной прокуратурой, и они отказались возбуждать против вас дело. Это означает, что вы свободны и можете быть свободны, как и мисс Брукс. Через несколько минут наши полицейские отвезут вас обоих домой.

Домой. Что за мысль!

Но Роб не мог позволить себе думать об этом сейчас. Ему надо было сосредоточиться на текущих делах, на этой минуте. На том, что он хотя бы свободен и оправдан, что с Линдси ничего страшного не случилось, что они теперь могут вернуться домой и вместе приходить в себя.

— Ладно, — подытожил Бланшар, — сейчас мы закончим с вашими бумагами, и вы свободны.

Следователь направился к двери, но Роб его остановил:

— У меня еще вопрос.

Бланшар остановился, взявшись за ручку двери, и обернулся к нему:

— Какой?

— Вы не знаете, как он меня нашел? Я ведь старался быть незаметным. Не регистрировал телефонный номер, никогда не оказывался в компьютерных базах данных, где дают адреса людей. Меня не слишком легко найти, так что мне непонятно, где я ошибся так, что позволил ему меня найти.

Бланшар чуть прищурил глаза — и Робу не понравилась тревога, отразившаяся у него на лице.

— Вы ничего для этого не сделали, Роб. Сюда его привел блог Линдси Брукс. И она сама, и он это подтвердили, так что… Я думал, что вы тоже это поняли.

— Нет, — ответил Роб, чувствуя, что ему стало трудно дышать. — Билли что-то сказал об этом на острове, но я не понял, о чем он говорит, и решил, что это просто слова сумасшедшего. Я… не знаю, что говорится у нее в дневнике.

Дьявольщина! Что же она наделала?

Наверное, у него был такой вид, будто он готов сорваться, потому что Бланшар вернулся от двери и заговорил очень мягко, как человек, которому приходится сообщать кому-то о чьей-то смерти:

— Сама того не желая, она упомянула достаточно деталей — название Лосиного Ручья и описание татуировки, вместе с вашим именем. Это позволило Билли догадаться, что это вы, и найти вас. Оказалось, у Билли была к ней интернет-влюбленность. Он постоянно читал ее дневник, и так уж сложилось, что девушка, которая ему нравилась, сошлась с его старым врагом и рассказывала об этом своим читателям.

— Будь я проклят! — пробормотал Роб.

И он имел в виду именно это. Он будет проклят. Он уже чувствовал себя проклятым. Проклятым и попавшим в ад. В ад на земле.

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказал Бланшар и ушел, добавив: — Берегите себя.

А Роб остался сидеть, пытаясь свыкнуться с тем, что бред Билли там, на острове, на самом деле был правдой, что Линдси — Линдси! — привела этого человека прямо к нему. Спустя столько лет. После того как он уже перестал беспокоиться насчет того, что Билли для него опасен. Это Линдси виновата во всем, что сегодня случилось.

Он склонился к столу, закрывая лицо руками. Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо!

Теперь дверь комнаты была открыта — и ему пришло в голову, что, может быть, люди ждут, чтобы он вышел. Полицейские. Линдси. Но он пока не мог встать. Ему необходимо было это как-то усвоить. Можно подумать, ему за сегодняшний день дерьма не хватило!

Все это случилось из-за Линдси. Все. Линдси подвергла опасности их обоих. Линдси чуть было не подверглась изнасилованию. Линдси чуть было не заставила его убить человека — на этот раз убить по-настоящему. И из-за этого те немногие жители городка, которых он уже начал было считать друзьями, видели, как его увозят в наручниках. И властям теперь известно о его прошлом. А это значит, что о нем узнают все.

Он сидел, опустив голову на руки, и гнев боролся в нем с сожалением, печалью и болью — и со всем прочим, что приносило разбитое сердце. Сегодня все изменилось — все! И он ничего не может поделать.

«Возьми себя в руки, парень. Соберись!»

Через минуту ему придется отсюда выйти. Ему придется встретить других людей. Ему придется встретить Линдси. И — будь все проклято! — ему хочется ее увидеть. Ему хочется самому убедиться в том, что она в норме. Ему хочется обнять ее и крепко прижать к себе, чтобы они оба твердо знали, что у нее все в порядке.

Хотя ему при этом хочется и наорать на нее за то, что она была так дьявольски небрежна с его жизнью.

«Но в этом ты виноват сам, приятель. И больше никто».

Нельзя сказать, чтобы он ошибся, поверив в нее. Она была достойной доверия. Она была заботливой. Она во многом была просто удивительной.

Но она любит поговорить. Похоже — со всем миром.

Так что в итоге его ошибка была прежней: он все испортил просто потому, что допустил кого-то в свою жизнь.


Линдси казалось, что этот день стал самым долгим во всей ее жизни. Он был немного более долгим, чем те первые дни после ее разрыва с Гарретом. По сравнению с сегодняшним даже те неловкие снимки, развешанные по всему Интернету, казались чем-то малозначащим.

Теперь, стоя в приемной тихого полицейского отделения, она, наконец, знала, что все будет в порядке. Уильяма только что увезли в какую-то больницу на психиатрическую экспертизу, а следователь Бланшар заверил ее, что он либо окажется в сумасшедшем доме, либо будет признан виновным в сегодняшних преступлениях и попадет в тюрьму. А вот за Робом не нашли никаких нарушений — слава Богу! Единственное, чего она не знала, — это не возненавидел ли он ее. За то, что она случайно привела Уильяма сюда.

И вот она стояла босая, в большой красной клетчатой фланелевой рубашке Роба, — и, нервничая, ждала… А потом из комнатки, откуда за несколько минут до этого вышел следователь, появился Роб. Вид у него был усталый, красная футболка смялась, но когда его взгляд упал на нее, она ощутила только одно — тепло.

«Слава Богу! Он меня не возненавидел!»

Он быстро преодолел разделявшее их пространство и заключил ее в уютные объятия. И она еще никогда в жизни не чувствовала ничего более надежного, чем эти сильные руки, сомкнувшиеся вокруг нее, это сильное тело, к которому ее стремительно прижали.

— Слава Богу, с тобой все в порядке! — прошептал он ей на ухо. — У тебя ведь все в порядке?

Он чуть отодвинулся, чтобы заглянуть ей в глаза.

— Бывали дни и получше, но — да, я в порядке. Благодаря тебе. И…

Боже! Как ей сказать остальное? Растерявшись, она смогла только сказать:

— Прости меня, Роб! Мне так жаль!

На его лице отразилась грусть — и в то же время понимание. Он поцеловал ее в лоб и негромко сказал:

— Мы поговорим об этом позже. А пока поедем домой.

На заднем сиденье патрульной машины они держались за руки, но в основном молчали. Наверное, им обоим мешало присутствие сидевших впереди полицейских, хотя включенная рация наполняла машину шумом. И ей стало казаться, что Роб выглядит немного… отчужденным.

Конечно, надо было признать, что он имел полное право замкнуться. У нее был страшный, ужасный, изматывающий день — но не ее самый страшный кошмар вытащили на свет и бросили ей в лицо, когда она меньше всего этого ожидала. И самый ужасный ее кошмар все равно не мог бы сравниться с кошмарами Роба. Так что если Роб по-прежнему расстроен и ошеломлен, то ей достаточно просто держать его за руку и быть рядом.

Тут он посмотрел на ее ноги.

— Боже! Ты босиком! — тихо проговорил он. — Раньше я этого даже не заметил.

— А… да, — отозвалась она.

Ноги у нее были жутко грязные, и подошвы побаливали, но она давно перестала обращать на это внимание.

— Лапы в порядке?

Она кивнула:

— Выживут.

Он улыбнулся ей — слабой и печальной улыбкой.

— Для девушки, которая любит обувь так, как ты, это самое страшное, что только может случиться.

Она попробовала ответить ухмылкой:

— Ну, если сравнить с похитителем-психом и ссорой с женихом в обнаженном виде и в объективе фотоаппарата, это действительно довольно гадко.

— Давай их сюда, — предложил он, бережно поднимая ее ногу себе на колени.

Она развернулась на сиденье, чтобы устроиться удобнее, и только что не замурлыкала, когда Роб ласково и тщательно размял и помассировал ее бедные больные ступни? Да, временами он бывает ворчливым, но она прекрасно знала, что в душе он самый заботливый мужчина на свете.

— Спасибо, — сказала она. — Это так приятно!

Скоро патрульная машина уже проехала мимо «Пиццы Боба» — каскад Лосиного Ручья тек по скалам с другой стороны дороги, скрытый от взгляда, — а потом обогнула край озера. Они снова были в городе — и все снова казалось совершенно нормальным. Никто и не догадался бы, что только этим утром тут был псих с пистолетом, похищение — и кортеж полицейских машин, мчавшихся к причалу.

— Можно на минуту остановиться у гостиницы «Гризли», чтобы взять для меня чистую одежду? — спросила она, просовывая голову между спинками передних сидений.

— Конечно, — ответил тот полицейский, который сидел за рулем, и затормозил рядом с ее собственной машиной.

Она на секунду задумалась о том, действительно ли соседнняя машина принадлежит Уильяму, но спрашивать не стала.

Один из полицейских нашел Элеонор и взял ключ от номера Линдси. И как Линдси ни любила Элеонор, она была рада, что та не вышла к ним сама: пока она не готова была встречаться со своими друзьями. Сейчас ей хотелось только одного — оказаться с Робом наедине.

Когда она вошла в свою тихую комнатку в деревенском стиле и захватила удобную одежду — чистую розовую хлопчатую маечку, лифчик, джинсы и трусы, она вспомнила, что планировала сегодня собрать вещи и выехать из гостиницы. Сейчас у нее на это не было сил: официальный переезд к Робу подождет до завтра, хоть сердце ее уже живет там. Не обращая внимания на грязные ноги, она надела черные вышитые шлепанцы, которые купила здесь, в универмаге.

Когда спустя несколько минут она вошла в дом Роба, то у нее действительно было ощущение, что она попала домой.

Внутри кто-то прибрался: куртку, которую она пыталась надеть этим утром, вернули на вешалку, туфли внесли в дом и аккуратно поставили у двери рядом с туристскими ботинками Роба.

— Мои босоножки! — радостно воскликнула Линдси. Кинг приветственно залаял и бросился их встречать, так что следующие несколько минут они оба отвечали на его любовь.

— Ты был сегодня молодцом, приятель! — похвалил Роб, обхватывая морду пса обеими руками.

Линдси тоже нагнулась и обняла Кинга, вспомнив, как он выбежал из тумана ее спасать.

— Спасибо тебе, Кинг! Объявляю тебя лучшим на свете псом!

— Это он привел меня к тебе, — сказал Роб.

Ее глаза округлились от изумления. Она знала, что пес — умница, но настолько? Ого!

— Правда?

Роб рассказал ей, как Кинг чуть ли не силком затащил его на причал тем утром, и она не смогла удержаться, чтобы снова не обнять мохнатого великана.

А потом они обнаружили записку от Карлы:


«Кинг покормлен. Дайте знать, если еще что-нибудь будет нужно. Надеюсь, все в порядке».


— Она хорошая, эта Карла, — заметил Роб, возвращая записку на кухонный стол.

— Самая лучшая! — согласилась Линдсй.

И все же, несмотря на теплоту их возвращения домой, Линдси казалось, что Роб все еще… где-то далеко. И ей захотелось снова сказать ему, насколько искренне и глубоко она сожалеет о том, что случилось, но в тоже время у нее было такое чувство, будто Роб не готов вновь все это с ней обсуждать.

Он еще больше укрепил ее в этих подозрениях, когда, даже не посмотрев в ее сторону, спросил:

— Хочешь принять душ первая?

— Да, — пискнула она тихо, как мышка.

Постепенно ей стало казаться, что она не с ним — а совершенно одна.

«Ты преувеличиваешь», — сказала она себе, стоя под душем и разрешая потокам теплой воды смывать с нее всю грязь этого дня — как чисто физическую, так и психологическую. Им обоим пришлось сегодня немало пережить, так что Роб наверняка выжат. Но все отлично. Его объятия ясно это показали. И то, как он растирал ей ноги в машине.

И по взгляду Роба, и по его голосу она поняла, что дорога ему: в этом ошибки быть не могло. Тогда почему же сейчас ей так невероятно тревожно — сейчас, когда он захотел вернуться домой с ней, после того как он ее обнимал и успокаивал?

Она вышла из ванной в чистой одежде, с недосушенными волосами, падающими чуть вьющимися прядями ей на плечи, — и чувствуя себя гораздо лучше. Она обнаружила Роба сидящим в гостиной. У его ног свернулся Кинг. Уже начало смеркаться, и в комнате было довольно темно: он не включил свет.

Поэтому свет включила она, заставив его поднять голову.

Она постаралась весело улыбнуться, надеясь, что ощущение нормальности вернется.

— Уступаю душ тебе. Может, мне подогреть лазанью?

Он кивнул, но не улыбнулся.

— Это было бы неплохо, Эбби.

Тут он медленно поднялся на ноги и пошел наверх, в ванную.

Ну… хорошо хоть, что он снова стал называть ее Эбби. Это уже было что-то. Когда-то это прозвище ее раздражало, но если он снова готов ее поддразнивать, то это следует считать шагом в нужном направлении.

И потому, прислушиваясь к звуку льющейся воды, она выложила порции лазаньи на тарелки и поставила их греться в микроволновку. Потом из булочек для гамбургеров, масла и чесночной соли она соорудила нечто вроде чесночного хлеба, отправив куски в тостер. И наконец, она включила радио и зажгла свет поярче.

Но когда через несколько минут Роб спустился вниз в чистых джинсах, поношенной футболке и толстых уютных носках, выражение его лица не стало более радостным. Даже когда он увидел на столе горячую еду, то сказал только:

— Вкусно пахнет.

Пока они ели, единственными звуками были негромкая музыка и тихий стук приборов о тарелки. Несмотря на все свои усилия, Линдси начала ощущать беспокойство и оно усиливалось с каждой минутой. Наконец, не выдержав, она спросила:

— У тебя все нормально, Роб?

Он поднял голову. Выглядел он, несомненно, сильным, но печальным.

— На самом деле — нет.

Она резко выдохнула и съежилась на стуле. Ей было больно за него и, наверное, за себя тоже. Ей надо еще раз все ему объяснить, надо добиться, чтобы он все понял.

— Роб, я должна сказать тебе, насколько я сожалею. Я уже привыкла быть на виду, но со мной никогда не случалось ничего подобного, так что мне такое и в голову не приходило. Я — открытый человек. Я делюсь. Это во мне, иначе я не умею. Это часть моей личности, так что все случившееся произошло из-за того, что я просто… была собой.

— Наверное, нам надо поговорить об этом сейчас.

Тут он встал и, перейдя в гостиную, сел на кожаный диван. Сев рядом с ним, она подвернула одну ногу под себя и устроилась к нему лицом.

— Роб, пожалуйста, скажи, что ты понимаешь, как я об этом сожалею! Мне и в голову не приходило, что мои записи в блоге могут чем-то тебе повредить!

Он тоже повернулся к ней, но лицо у него было мрачное, а голос стал гораздо резче.

— Ты не знала, что я хочу, чтобы в мою жизнь никто не лез? Ты об этом не знала — после того, как я сказал тебе, в чем дело… что мне необходимо, чтобы в мою жизнь никто не лез?

Это было обидно, и она еще раз обреченно вздохнула. Что было еще хуже — Роб был совершенно прав.

— Мне просто в голову не приходило, что мой дневничок может хоть как-то тебя коснуться. Я совершенно не хотела снова вызвать к жизни кошмары твоего прошлого. Я понимаю, что страшно ошиблась, но я усвоила урок: клянусь, там больше не будет ничего личного.

Музыка продолжала звучать: «Уипиз» пели «Земля безумно вертится», — но в комнате все застыло неподвижно. Роб долго молча смотрел на нее, а потом, наконец, сказал… странно сочувствующим тоном:

— Ты не поняла, что сделала, да?

Она судорожно вздохнула:

— Я понимаю, что вернула то, о чем тебе хотелось никогда больше не думать, и я жалею об этом всем сердцем.

Она совершенно не ожидала, что он покачает головой:

— Нет, моя хорошая. Дело не в этом. Эта часть позади. И — да, это было мерзко, и я был страшно зол, когда узнал, почему это произошло. Но вопрос не в этом. Ты сама не понимаешь, что именно привела в движение.

Теперь качала головой уже Линдси — совершенно беспомощно.

— О чем ты говоришь?

Он только вздохнул, на мгновение закрыл глаза, а потом снова посмотрел на нее.

— Линдси, — мягко сказал он, — теперь мне придется отсюда уехать.

Она недоуменно прищурилась:

— Что?

— Моя жизнь в Лосином Ручье закончена.

О чем он, к черту, говорит?

— А? Почему?

Он говорил спокойно и почти размеренно, словно объясняя простую истину ребенку:

— Теперь полицейские в Сидервилле знают о моем прошлом. А еще они знают Карлу и, не сомневаюсь, всех жителей Лосиного Ручья. Готов биться об заклад, что уже сейчас новость начала распространяться, и очень скоро — максимум через несколько дней — об этом будут знать все. И знаешь что? Никто не захочет брать напрокат каноэ у убийцы. Никто не захочет, чтобы бывший заключенный был у них дома и ставил сараи или пристройки, делал стеллажи или гаражи. Никто! Поверь мне, я знаю. Очень скоро Элеонор прекратит сообщать мне о том, сколько номеров у нее забронировано, а Бернард перестанет смотреть мне в глаза, когда я буду покупать продукты или инструменты. Через неделю я стану не просто неприветливым, типом — я стану пугающей личностью, с которой никто не захочет иметь дела.

— Роб, нет! Это не может быть так!

— Конечно, так. А это значит, что я должен отсюда уехать — уехать из мест, где я по-настоящему был… счастлив. Мне хотелось оставаться здесь до конца моей жизни, Линдси… а теперь я это сделать не смогу.

У нее начали дрожать губы, но она постаралась сама поверить в те слова, которые произносит:

— Может, ты попробуешь… переждать грозу? Со временем они привыкнут, поймут, что ты хороший.

Но он снова покачал головой:

— Нет. Они все время будут настороже. А без работы я не проживу. И я не допущу, чтобы бизнес Милли заглох и умер из-за того, что люди меня боятся. Так что, похоже, в итоге ты добилась того, чего хотела, пусть и случайно. Теперь я буду рад передать прокат тебе. И дом тоже, если хочешь.

У Линдси от неожиданности открылся рот, а от лица отхлынула вся кровь. Она не могла поверить своим ушам.

— Нет, я его не возьму. Я больше не хочу его. Это — твое, твое по праву. Иначе просто быть не может.

— Теперь — нет, — возразил он твердо. — Так что тебе надо подумать об этом, иначе кто-то чужой получит все по дешевке, а я бы предпочел, чтобы все осталось родным Милли.

Все это казалось совершенно немыслимым.

— Роб, пожалуйста, позволь мне помочь тебе все уладить!

Сидя так близко от нее, он чуть наклонил голову, и в его взгляде отразилась целая радуга чувств. И к полному своему изумлению, Линдси поняла, что доминирует в них… симпатия. К ней! Он даже протянул руки и бережно сжал ее пальцы.

— Линдси, моя хорошая, я от тебя без ума. — О, Боже: он впервые сказал такое! — И я на самом деле тебя не виню — я виню себя самого за то, что, как всегда, потерял бдительность и впустил кого-то в свою жизнь. А ты… черт! ты помогла мне снова ощутить себя живым, и я тебе за это благодарен. Но я не могу оставаться здесь и ждать лавины, которая обязательно обрушится. И… мне больше нельзя иметь тебя рядом. Мне нельзя никого иметь рядом с собой, раз и навсегда.

— Значит, ты рвешь со мной отношения, — проговорила она, не узнавая своего собственного голоса: слова ее звучали странно пронзительно и почти невнятно.

Он продолжал смотреть на нее — все так же спокойно и уверенно.

— Можно сказать и так.

Он говорил так, будто все очень просто.

О, Боже! Он только что ее бросил!

Наверное, из-за того, что она причинила ему такое зло и теперь ничего не в силах изменить. Она разрушила его жизнь.

Она знала, что он прошел через ад, через самые разные его круги — и не раз, — но не могла не сделать еще одну попытку объяснить ему, что хочет остаться с ним, несмотря ни на что, что ей хочется, помочь ему преодолеть все это, что она готова ради этого на все.

— Дай мне шанс помочь тебе все восстановить, Роб. Я уверена, что смогу. Мне хочется быть с тобой рядом. Я… — она беспомощно покачала головой, стараясь найти нужные слова, — я не хочу остаться без тебя!

В его взгляде читалась целая буря чувств: такой она не видела за все время после их возвращения. Значит, ее последние слова его тронули! Она не призналась, что любит его, но была чертовски близка к тому.

И все равно он сказал:

— Не могу, моя хорошая. Не могу.

— Но мне очень, очень жаль, Роб!

Ей хотелось заплакать. Дыхание у нее участилось, глаза защипало — однако ей удалось сдержать слезы. Она не желала казаться слабой, потому что сейчас ей необходимо было оставаться сильной.

Когда он заговорил снова, его слова были суровыми — хотя почему-то звучали ласково.

— Я знаю, что тебе жаль, моя хорошая. Но сожалениями… ничего не исправишь.

Значит, вот он. Вот конец ее «интрижки» с парнем, в которого она безумно влюбилась. Конец ее милой, сладкой новой жизни рядом с ним. Конец.

Чувствуя себя совершенно опустошенной и решив больше не тратить слова на упрямца, который явно не испытывает к ней тех чувств, какие испытывает она сама, Линдси встала и начала метаться по дому. Наверху она нашла сумку и принялась собирать свои вещи: грязную одежду, которую только что сменила, щетку для волос с туалетного столика, лифчик, повисший на спинке кровати, который был там забыт несколько дней назад.

Она ему не нужна? Ну что ж — ее у него не будет. Больше ни одной ночи, ни одного часа, если таковы его желания! Он может снова остаться вдвоем с Кингом.

Быстро спустившись вниз с сумкой через плечо и зеленой джинсовой курткой в руке, она остановилась у двери, чтобы запихнуть в сумку еще и свои босоножки. Ей удалось не заплакать, даже когда она взялась, за дверную ручку.

Она даже не посмотрела на Роба, пока шла через комнату, и потому для нее стало полной неожиданностью, когда его пальцы сомкнулись у нее на запястье.

Вздрогнув, она быстро подняла взгляд к его лицу. И — Боже! — встретилась с его взглядом. Он обжигал ее как никогда жарко — даже после этого ужасающего дня и последних еще более ужасающих пятнадцати минут…

Конечно, в этом взгляде было нечто большее, нежели желание секса, — нечто гораздо большее. Там было все — все, что между ними было. Там были и постель, и каноэ, и походы, и радуги, и фотоальбомы, и тайны, и сожаления, и надежды. Там были нижнее белье с леопардовым рисунком, кубки рыболовного фестиваля и запах дождя. Там были путешествия на закорках, пиццы Боба и письма, которые, как она решила, адресовались тайной возлюбленной, и пара кедов. Но конечно, больше всего там было желания. Мощного. Чистого. Острого. Не выпуская ее руки, он повернул Линдси к себе и наклонился, приблизив свое лицо так близко к ее лицу, что она только что не занялась огнем. А потом он приник к ее губам в невероятно крепком и долгом поцелуе.

В какой-то момент куртка упала на пол неаккуратной кучкой, а потом с громким стуком на половик у двери приземлилась ее сумка. Слава Богу, он, наконец, обнял ее — иначе она и сама лужицей растеклась бы по полу. Его язык врывался в ее рот так жадно и глубоко, что она ощущала себя полностью принадлежащей этому мужчине, хотя он не овладел ею в прямом смысле.

Когда, наконец, они прервали поцелуй из-за нехватки воздуха, она с трудом выдавила из себя вопрос:

— Что это было?

— Прощальный поцелуй, — ответил он хрипло и глухо.

Прощальный, вот как? Право, он больше походил на приветственный!

Но раз Роб сказал, что это прощание, — так тому и быть. Поэтому, собрав последние силы, она опустила руки — которые неизвестно когда успела положить ему на плечи — и заставила себя отстраниться от мужчины, чье тело так идеально подходило ее собственному. Она постаралась сделать вид, будто не замечает, как заманчиво вздулась ширинка его джинсов.

И тут его руки, теплые и решительные, снова легли ей на бедра, и, заглянув ей в глаза, он перевел взгляд на ее губы. Каждая жилка в ее теле трепетала. Разум приказывал ей идти, говорил, что нехорошо просто глупо стоять и обжиматься с парнем, который только что дал ей отставку, но ее тело определенно желало остаться, позволить ему трогать ее, целовать, прижимать к себе…

Оба не проронили больше ни слова. Он снова начал ее целовать, и эти крепкие, страстные поцелуи сладко терзали ее губы, отдаваясь током по всему ее телу. Она не могла не ответить ему, не могла сдержать реакции своего тела. Еще несколько секунд назад она была готова перешагнуть через этот порог, показать себя крепкой и сильной… но для этого она слишком сильно его любила. Из крепкой и сильной она моментально стала мягкой и жадной.

Скоро его рука поднялась к ее груди, заставив ее застонать, а когда подушечка большого пальца прижала набухший сосок, она громко вскрикнула от наслаждения.

И тут Роб хрипло прошептал у ее уха:

— Если ты этого не хочешь, скажи прямо сейчас!

Глава 19

«Прояви благоразумие! Скажи, что это так. Уйди. Потому что секс сейчас — после того, как он с тобой порвал, — это неумно. Ты не должна этого допускать. Потом тебе будет только еще гаже».

Однако…

— Я этого хочу, — услышала она собственный шепот.

И это было вызвано не только вспышкой страсти. На самом деле ее решение было принято совершенно сознательно. Ей было необходимо в последний раз ощутить близость с ним. Она не была готова — и не была способна — сдаться. Она понимала, что этот раз станет самым последним и что ей надо впитывать каждое прикосновение, каждое движение, каждое ощущение как можно полнее, чтобы их можно было унести с собой и вспоминать, каким была самая лучшая и самая желанная близость в ее жизни. А это поможет ей помнить и о том, какими были самые крепкие и тесные узы, которые привязывали ее к этому мужчине. И, зная о том, что воспоминания скоро станут тем единственным, что у нее останется, она чувствовала отчаянную необходимость увеличить их число на еще один, последний раз.

Возможно, это было логично. Они начали просто с постели — наверное, они и закончат просто постелью. Вот только теперь она уже очень хорошо знала, что близость с Робом не бывает для нее «просто сексом».

Она услышала его жаркий выдох, который без слов сказал: «Слава Богу!» Обхватив ее грудь рукой, он снова властно ввел язык ей в рот.

А потом все происходило стремительно и порывисто. Поцелуи стали больше походить то на жаркие, жадные укусы, то на дразнящее покусывание. Его зубы скользнули по ее верхней губе… А через пару секунд ее зубки уже сомкнулись на его нижней губе, заставив его застонать. Она выгибалась навстречу ему, стремясь ощутить его возбуждение — ту тугую плоть, которая наполняла ее всю дикой, необузданной страстью. Одна его рука властно лежала на ее ягодице, вторая гладила грудь. Большой палец дразнил сосок, все больше усиливая его чувствительность, заставляя Линдси жалобно постанывать. Их бурные движения стремительно приближали Линдси к пику, так что она чуть не кончила, когда Роб сдвинул вниз бретельку ее майки, открыв розовый лифчик. Он наклонился, чтобы прижаться губами к ее груди, — и все замедлилось… немного.

Она смотрела, как он целует ее грудь снова и снова, и в ее сердце раскрывался бутон теплой радости, которая волной шла навстречу к более острому чувству, центром которого был низ ее живота. Она слышала его хриплое дыхание; обросший щетиной подбородок чуть царапал ей кожу.

Тут он ее отпустил, чтобы еще немного ее раздеть. Сдвинув с плеча вторую лямку майки, он помог ей освободить руки, так что ткань спустилась к поясу. Несколько долгих секунд он рассматривал ее грудь в лифчике — так, словно любовался произведением искусства, — а потом взялся за эти бретельки и опустил их так, чтобы ее груди оказались на свободе.

— Черт! — пробормотал он, словно увидев их впервые, и наклонился, чтобы захватить один тугой бутон губами.

Она застонала от наслаждения, которое разлилось по ее телу, еще усилив желание. Сначала его поцелуй был нежным, но постепенно становился все настойчивее, так что у нее даже голова закружилась. Когда Роб переключился на второй сосок, она судорожно сжала пальцы, пытаясь стянуть с него футболку.

А потом он помог ей, наконец, содрав с себя футболку и отшвырнув ее в сторону, татуировка у него на груди больше не пугала ее, а побуждала любить его еще сильнее. Она начала целовать наколку, покрыла всю ее поцелуями. Проводя кончиком языка по его соску, она с торжеством услышала его шумные вздохи и насладилась тем, как содрогается его сильное тело.

Сейчас ей важно было только дарить и получать наслаждение, ценя каждую секунду, потому что другого шанса чем-то подобным с ним заниматься у нее уже не будет.

Прикусив губу, она медленно раскрыла молнию и развела края ширинки. Его плоть моментально высвободилась из плавок, которые она поспешно сдвинула вниз. Боже, как он был хорош! И сейчас ей было просто необходимо трогать его — так, как никогда раньше. И тут она вдруг поняла, что для него этот раз тоже станет последним. Одному Богу известно, на сколь долгое время. Может — навсегда. Ей нужно доставить ему наслаждение. Она тоже должна дать ему что-то такое, что останется в его памяти.

Языком она провела влажную дорожку от основания до самого конца и услышала его судорожный блаженный вздох…

— Боже! — стонал он сквозь стиснутые зубы, и Линдси целиком отдалась этому моменту, одаривая его тем, чем могла. Зарывшись пальцами в ее волосы, он говорил ей, как она прекрасна и как ему с ней хорошо. — Давайте еще, милая!

Она ласкала его так, пока у нее не устали губы. Выпустив его, она посмотрела вверх, не поднимаясь с колен. Его взгляд, как обычно в моменты их близости, был горячим и страстным.

— Вставай! — прошептал он, помогая ей подняться.

А потом он снова ее поцеловал, и ощущение стало еще острее, потому что губы у нее опухли. Ее руки привычно обвились вокруг его шеи, соски упирались в его обнаженную грудь… Но вскоре ее пальцы снова сомкнулись на его напряженной плоти, а он опустил руки, чтобы расстегнуть ее молнию. Стянув с нее джинсы, он тихо застонал при виде ее трусиков. На ней были стринги с леопардовым рисунком, которые совершенно не сочетались с лифчиком и майкой, которая так и висела гармошкой у нее на талии. Она схватила эти стринги просто потому, что они были чистые и оказались в ящике комода сверху. Она даже не подумала о том, как на Роба действует этот рисунок, как не думала и о том, будут ли они заниматься сексом этим вечером, после всего, что им пришлось перенести.

— Господи! — прошептал он и опустился перед ней на колени.

Сначала он просто водил пальцами по ее лобку, каждым прикосновением создавая новую искру наслаждения. А когда он прижался губами к самому центру, Линдси задрожала, и у нее подкосились ноги. Он и раньше целовал ее так, но на этот раз ощущения почему-то стали многократно острее.

После второго поцелуя она судорожно вздохнула и чуть не потеряла равновесие, но Роб положил руки ей на бедра и помог прислониться к стене у двери. При этом она споткнулась о его походные ботинки — и он отпихнул их в сторону.

А потом он раздвинул ей ноги и отвел в сторону лоскуток ткани…

Он нежно поцеловал ее снова — теперь между его губами и ее телом не оставалось никакой преграды, — и она застонала. Боже, как это было хорошо! Поразительно приятно. И тут ощущалась такая близость… и такая любовь! Он любил ее своими губами, она это прекрасно понимала.

Он ласкал ее, наполняя все ее существо своей любовью и вниманием. Она была целиком во власти наслаждения и мечтала, чтобы оно никогда не кончалось.

Побуждаемая инстинктом, Линдси поставила левую ногу на столик, где Роб держал ключи: ей необходимо было открыться сильнее. Он застонал, и его ласки стали еще жарче. Привалившись к вешалке с куртками, сотрясаясь от наслаждения, она подняла руки, ухватившись за два крючка. Она старалась запомнить чистый огонь, заливший его лицо, старалась запомнить все свои ощущения, вплоть до таких мелочей, как трущий под грудью лифчик и врезавшийся в ногу край столика.

В какой-то момент наслаждение достигло пика, и она позволила себе несколько долгих мгновений не чувствовать ничего, кроме блаженства, — и наконец рухнула в ослепительную бездну.

Вцепившись в вешалку, она содрогалась от мощного оргазма, снова и снова.

Когда все закончилось, она чуть не рухнула в буквальном смысле, но Роб выпрямился и подхватил ее на руки.

— Я тебя держу, моя хорошая.

Несколько сладких мгновений они стояли неподвижно, приходя в себя, и он шепотом сказал:

— Ты такая красивая! — И чуть погодя: — Моя хорошая, мне нужно войти.

— Да, — просто отозвалась она, потому что ей тоже было это нужно. Заглянув ему в глаза, она заявила совершенно честно: — Войди сильно! Дай мне тебя ощутить! Войди в меня со всей силой!

В ответ он только тихо зарычал и бросил на нее взгляд, который лучше любых слов сказал ей, как сильно его возбудили ее слова.

А потом он ворвался в нее. Боже, каким он казался большим! Он был больше, чем обычно. С громким криком она вцепилась в стол, потому что ноги у нее совсем ослабели.

— Все нормально? — спросил он рядом с ее ухом.

Дрожащим голосом она сказала:

— Более чем! — А потом с трудом выдавила: — Пожалуйста!

Ему не понадобилось спрашивать: «Пожалуйста — что?». Вместо ответа он просто начал погружаться в нее, глубоко, снова и снова. И каждое его мощное движение они оба встречали криком.

Ей хотелось, чтобы это не кончалось никогда. В какой-то момент он обнял ее обеими руками, чтобы она не упала, и тепло его тела добавилось к тем воспоминаниям, которые ей необходимо было сохранить, удержать навсегда. Они оба стонали и тяжело дышали, наполняя дом звуками, которые давно заглушили негромкую музыку на кухне.

Когда он, наконец, вышел из нее, она готова была разрыдаться — но тут он взял ее за руку.

На его бедрах еще как-то удерживались джинсы, но, спотыкаясь об обвисшую ткань, он попятился назад, наткнулся на диван и сполз вниз, сев на пол. Его плоть по-прежнему была полна желания, и он сказал:

— Оседлай меня, Линдси.

Она задохнулась и снова почувствовала потребность вобрать его в себя: он был ей так же нужен, как воздух. Не теряя времени, она выполнила его просьбу, поставив колени по обе стороны от него и медленно опустившись. Их взгляды встретились, и оба тихо застонали, снова соединившись.

А потом она делала то, что он просил, медленно и плавно опускаясь и поднимаясь, прижав ладони к его груди, пока его руки держали ее за бедра. Его взгляд то и дело устремлялся то на ее грудь, то туда, где их тела соединялись, но неизменно возвращался к ее лицу.

Она снова начала его целовать, потому что ничего не могла с собой поделать: ей необходимо было ощущать прикосновение его теплых губ, вести с его языком упоительный поединок.

И все это время, в каждую секунду, она помнила, что это — последний раз, что у них прощальный секс.

— Давай ты еще раз достигнешь пика, Линдси! — предложил он тихо, но уверенно, тоном, который ясно говорил, что он в этом не сомневается.

И, зная, что это их последний раз, что тут не осталось места для правил и приличий, она прижала его руки к своим грудям и, наклонившись к нему, прошептала ему на ухо:

— Поцелуй их! Соси их. Пусть я почувствую это своей утробой!

Он ничего не сказал, переведя взгляд на ее грудь и начав сжимать и гладить ее напряженные и остро-чувствительные соски. А потом он приподнял голову и взял один сосок в рот, как это делал и раньше, но только теперь движения его рта стали сильнее, настойчивее. Она выгнулась навстречу ему и ощутила прилив густого, вязкого наслаждения, который становился все выше, пока, наконец, не разбился мощным валом оргазма, сотрясая ее тело. Экстаз заливал ее, лишал всякого самообладания, слепил и оглушал, заставлял всхлипывать и стонать. И она запоминала это тоже, сознавая, что это ее последний раз с Робом.

— Господи! — прошептал он. — Теперь я тоже, моя хорошая.

И как это было всегда в такой позе, его мощные движения приподнимали ее над полом, проникали в нее еще глубже, заставляя вскрикивать от остроты ощущений. А он каждое свое движение сопровождал стоном.

А потом они оба замолчали и затихли. Она упала ему на грудь — и они без слов долго обнимали друг друга.

В этот момент Кинг издал нервное повизгивание — и они оба повернулись к нему. Он лежал у себя на коврике и смотрел на них.

— Черт! — со вздохом сказал Роб. — Мы опять позволили псу наблюдать, как мы занимаемся сексом.

Это, конечно, было правдой, но казалось сущим пустяком по сравнению со всем остальным.

— Ты по-прежнему хочешь, чтобы я ушла? — прошептала она.

Роб тяжело вздохнул, и она тут же поняла, какой ответ услышит.

— Дело не в том, чего я хочу, — сказал он. — Дело в том, что мне это необходимо.

И в этом был весь Роб. Типичный упрямый одиночка Роб. И ее это не должно было удивлять… но почему-то все равно удивило.

И больно ранило. И вызвало острую потребность убраться отсюда немедленно.

Если она ему не нужна, то она, черт подери, не собирается сидеть и плакать об этом у него на глазах! Нет, этим она займется позже. Сейчас ей просто надо уйти.

«Не реви. Не смей реветь».

— Я хочу сказать тебе о двух проблемах, — объявила она, взявшись за ручку двери. — Первая вот какая: тебе надо найти твою дочь. Появление мужчины, который так сильно ее любит, может помочь ей забыть о тяжелых моментах в ее жизни. А вторая… — Она замолчала и тряхнула головой, все еще не опомнившись после такого дня и такого вечера. — Не могу поверить, что ты позволяешь мне уйти отсюда.

Он шагнул вперед. Взгляд у него был напряженный и честный.

— Мне очень жаль, — сказал он.

— А сожалениями, — напомнила ему она, — ничего не исправишь.

Глава 20

Линдси уезжала домой. В Чикаго. Дело было не в том, что ей хотелось туда вернуться — она даже в чем-то перестала считать то место домом. Просто она не могла и дальше оставаться в Лосином Ручье, а больше ей некуда было ехать.

— В общем, на той неделе я снова начинаю работать, — сказала она Карле и Элеонор на следующий день в «Ленивом лосе» за «Пушистым пупком» — еще одним коктейлем, который Элеонор пробовала впервые. Они были в баре одни и сидели у конца стойки. — Сегодня утром я позвонила моей начальнице и сказала, что готова снова начать вести колонку. Так что у меня появится что-то хорошее, на чем можно будет сосредоточиться.

— Но ты ведь могла бы заниматься этим и отсюда, так ведь? — спросила Карла с грустным видом.

Линдси знала, что тоже будет по ней скучать.

— Могла бы, — ответила она, — но не могу. Ты знаешь почему.

Она кратко рассказала им о своем разрыве с Робом. Из-за того, что случилось накануне, они теперь знали о его тюремном сроке и о том, почему он такой мрачный и замкнутый, — вернее, был таким до появления Линдси… и теперь, наверное, снова станет. Однако они по-прежнему не знали о том, кто такая Джина — только то, что эта наколка привела сюда Вильгельма Телля. Линдси не стала вдаваться в подробности, решив, что должна оставить Робу хотя бы эту тайну.

— А ты не пойдешь с ним прощаться? — спросила Элеонор, отпивая глоточек коктейля. — Может, спустя какое-то время он передумает?

Но Линдси решительно покачала головой:

— Нет, Роб не передумает. Я почти уверена, что он меня любит, но для Роба… одной любви мало. Он не может простить мне того, что я привела Билли сюда. И после меня он, наверное, уже больше никогда и никому не доверится.

Рядом с ней Карла тяжело вздохнула и задумчиво спросила:

— Значит, ты просто уедешь? Не будешь прощаться… совсем?

— Ну, я считаю, что мы попрощались вчера вечером. — С помощью потрясающего секса. — Но я оставила ему записку и написала, что уезжаю. Просто, чтобы… ну, было чувство завершенности — и чтобы сказать то, чего не сказала вчера. Я бросила письмо ему в почтовый ящик по дороге сюда.

— А ты собираешься купить у него прокат и дом? — спросила Элеонор. — Знаешь, мне нравится Роб, и будет жаль, если он уедет, но при этом я буду очень рада, если ты тогда вернешься.

Линдси трудно было даже думать о таком. Она понимала, что это разумно: если Роб действительно возьмет и уедет, ей следует перекупить всю собственность. Господи… она ведь ехала сюда именно для этого! И она была здесь счастлива. И к своему глубочайшему изумлению, она поняла, что ей даже хотелось бы жить здесь, наслаждаться дружелюбием, спокойствием и тишиной, ощущать ароматы деревьев и горного дождя… Пусть даже это означало бы, что босоножки на шпильках придется вынимать из шкафа только ради вечеров в «Ленивом лосе». И конечно, если бы тетя Милли знала все факты, она предпочла бы, чтобы ее дело перешло к Линдси, а не к кому-то чужому.

Но ей невыносимо было бы знать, что она отняла это у Роба, помнить, что на самом деле все это должно было принадлежать ему. Она могла бы купить прокат, владеть им, управлять им — и все равно ощущать в душе какую-то пустоту. Она всегда будет знать, что все должно было быть совершенно иначе.

Однако она не в состоянии была объяснить все это Элеонор, потому просто покачала головой:

— Я не могу загадывать так далеко. Сейчас я могу думать только о том, как вернусь в город и снова устрою там мою жизнь.

Конечно, и это тоже будет непросто. Ей придется устоять перед отголосками презрения местных средств информации. Ей придется налаживать личную жизнь без Гаррета — и, видимо, опять-таки под зорким оком прессы. Ей заново придется понимать, кто она и чего хочет от жизни. Но все это будет проще, чем оставаться здесь, где Роб будет так близко.

— Я до сих пор не могу поверить, что он с тобой порвал! — сказала Карла, так выразительно тряхнув головой, что Линдси даже встревожилась, не подействовал ли на нее коктейль.

— Я и сама не могу, — тихо призналась она. — Но мне не нужен мужчина, который настолько глуп, что не может понять, какая я чудесная, так ведь?

— Так! — хором отозвались ее подруги.

— Что самое неприятное, — вслух размышляла Линдеи, — это мои опасения, что он прав. Не в том, что бросил меня, а в отношении… отъезда. Я попыталась убедить его в том, что люди не станут судить его по его прошлому, но… может быть, я в этом ошиблась. Я не ошиблась? Вы теперь относитесь к нему по-другому? Вы его боитесь?

Элеонор решительно взмахнула рукой:

— Боюсь Роба? Ха! В отличие от его пса он только рычит, но не кусается. Я с самого начала знала, что в душе он парень хороший. Разница только в том, что теперь я знаю, почему он рычит. И, наверное, я бы не смогла винить его в том, что он сторонится людей.

Линдеи перевела взгляд на Карлу:

— А ты? Только честно! Если бы тебе понадобилось делать ремонт, ты бы обратилась к Робу?

Карла моргнула.

— Ну… да! То есть если бы он только что появился в городе, и я бы узнала, что он сидел, то — нет, наверное. Но теперь, когда я его знаю… конечно, пригласила бы.

— А что ты думаешь про остальных? Про тех, кто его не знает? Про тех, кто не имел с ним никакой связи?

Элеонор и Карла обменялись встревоженными взглядами, от которых у Линдеи сжалось сердце, а потом Элеонор неохотно сказала:

— Местные бывают довольно привередливы насчет того, кому доверять.

Линдеи тяжело вздохнула:

— Это так несправедливо! Я не хочу, чтобы Робу пришлось уехать. Это неправильно!

Только когда Карла накрыла ладонью ее руку, Линдеи поняла, что дала волю эмоциям. Наверное, на нее коктейль тоже подействовал. Или, может, дело было просто в несправедливости происходящего.

— Послушай, — сказала Карла, — я встречалась с Дэйвом — начальником полиции из Сидервилла, которого ты вчера видела. Не знаю, поможет ли это, но я попробую попросить, чтобы он не распространялся насчет подробностей о прошлом Роба. Обычно он делает то, о чем я его прошу.

Линдеи подняла на нее недоуменный взгляд:

— А почему?

— Мы вроде как… друзья по взаимному удовольствию. И я могу пригрозить, что удовольствия не будет. Очень помогает.

Элеонор ахнула.

А Линдеи улыбнулась:

— Спасибо, Карла. — Вздохнув, она добавила: — Пойдемте на ленч к Мэри Бет, а потом я поеду. Не откажусь от куска лимонной меренги на дорожку.

Тут зазвонил телефон, стоявший позади барной стойки. Карла вскочила и прошла к нему, чтобы взять трубку.

— Бар и гриль «Ленивый лось».

Линдеи и Элеонор увидели, как на ее лице отражается изумление.

— Ага… ага. Подождите. — Тут она прикрыла трубку рукой и торопливо зашептала Линдси: — Господи! Это Гаррет! Он тебя разыскал и хочет с тобой говорить.

«Господи! Неужели это правда?..» Надо думать, он тоже читал ее блог.

— Хочешь, я скажу ему, чтобы он пошел подальше? — предложила Карла. — Потому что я буду только рада.

Но нет, Линдси решила, что сама с этим справится. Сейчас она способна справиться со множеством таких дел, которые были бы ей не по плечу еще несколько недель назад.

— Нет, я справлюсь сама, — сказала она. Получив трубку от Карлы, она прижала ее к уху. — Гаррет?

— Линдси! — сказал он, явно пытаясь говорить ласково. — Привет, моя дорогая! Как ты?

— Прекрасно, но только я уже не твоя дорогая, — напомнила ему она.

Было слышно, как он вздохнул.

— Линдси, послушай… Мне надо с тобой поговорить. Я должен тебе сказать… как я сожалею.

Она ушам своим не поверила.

— Ты шутишь?!

— Конечно, нет! — возмутился он. — Я… сделал большую ошибку, когда порвал с тобой, Линдси. И я понимаю, что сказал кое-что весьма неуместное, но…

— Но ты нравился людям больше, когда был частью популярной пары? — догадалась она.

— Нет, дело не в этом. Я по тебе скучаю. Наверное, я просто не знал, что ты так много для меня значишь.

— Ого, да ты умеешь говорить комплименты девушке, сладкоголосый ты дьявол!

— Линдси, пожалуйста, брось сарказм и дай мне шанс. Я хочу с тобой увидеться. Я хочу все уладить.

Когда Линдси только приехала сюда, она, возможно, еще стала бы его слушать. Ведь она приехала в Лосиный Ручей злая и раненая, к тому же была настолько растерянна, ошеломлена и не уверена в себе, что, возможно — да, возможно! — она бы и ухватилась за любой жалкий шанс вернуть свою прежнюю жизнь. Но теперь прежняя жизнь уже не казалась ей такой чудесной. За это время она успела очень многое узнать о жизни, о любви и о том, что ей важно.

И теперь Гаррет ей настолько безразличен, что она даже злиться на него не может. И не испытывает желания отомстить — ей хочется только одного: побыстрее закончить этот разговор.

— Гаррет, — проговорила она очень ласково, — я принимаю твои извинения. Но ты был прав, что порвал со мной. Мы совершенно разные, и нам не следует быть вместе. Прощай.

С этими словами она отключила трубку. Карла и Элеонор взирали на нее с округлившимися от изумления глазами. Наконец Карла не выдержала:

— Почему ты была так мила с этим подонком?

А Линдси улыбнулась, весьма довольная собой:

— Потому что я совершенно к нему равнодушна.

Да, ее сердце принадлежало теперь другому мужчине — пусть даже этот мужчина не собирался этим сердцем воспользоваться. И может быть, оно навсегда останется у него, независимо от ее собственных желаний.

Когда три подруги допили коктейль и встали, собираясь перейти в «Прибрежное кафе», Линдси вдруг вспомнила еще кое-что, о чем следовало спросить:

— Как прошло вчерашнее заседание Книжного клуба? Мне очень жаль, что я на него не попала… мне действительно хотелось пойти.

— Ну, — ответила Карла, — мы решили его перенести, раз тебя не было, подождать, когда ты сможешь прийти. Так что мы просто ели пирог и говорили о том, как с тобой стало интересно, и надеялись, что с тобой и Робом все хорошо.

Линдси захотелось расплакаться — и на этот раз она твердо знала, что алкоголь тут ни при чем.

— Ничего более приятного мне еще никто никогда не говорил.

В глубине души она понимала, что на самом деле ей не хочется уезжать. Но она должна уехать. Как только ленч закончится, ей надо будет загрузить свой огромный чемодан в багажник и убраться из Лосиного Ручья, пока она окончательно не развалилась.


Все утро Роб проспал. Ночь у него прошла погано: он метался, крутился и мучился кошмарами, которых при пробуждении вспомнить не мог. А теперь он просто лежал в постели и думал. Строил планы.

Он расскажет Стэнли Боббинсу всю правду о своем прошлом — поскольку сейчас разговоры все равно уже должны были начаться — и выяснит, захочет ли Стэнли, чтобы он закончил работу. Надо будет заверить Стэнли, что он не оскорбится, если тот откажется подпускать его к своему дому. В конце концов, у него ведь там жена и ребенок, а Роб — бывший уголовник. Он переговорит и со Стивом Фишером: посмотрит, не предпочтет ли он пригласить кого-то другого закончить пристройку.

А еще он напишет Линдси записку в гостиницу «Гризли», сообщит, сколько хочет получить за прокат, дом и участок…

Он решил, что продаст ей все по дешевке. А если она откажется от покупки, он выставит все на продажу вместе с обстановкой и будет надеяться, что появится кто-то, кто полюбит эти места и будет заботиться о доме и прокате… ради Милли.

А потом он посадит Кинга в грузовик и поедет вперед, пока не найдет какое-нибудь новое место.

Черт! Это звучало весьма уныло. Но он и чувствовал себя скверно.

Заставить себя встать с постели оказалось трудно. Трудно было придумать хоть какие-то доводы в пользу того, чтобы приняться за дела. За один день он потерял все, что ему было дорого. Работу. Дом. Наследие Милли. И племянницу Милли тоже. Все еще лежа на сбившихся простынях, он закрыл глаза, чтобы не видеть яркого солнца за окном, и попытался обуздать боль, которая жгла ему грудь. Он был чертовски легкомыслен. Он позволил себе… привязаться. Слишком сильно. Он позволил себе поверить — по-идиотски! — будто может вести нормальную жизнь.

И вот теперь мысль о том, чтобы уехать, начать все сначала, одному (не считая Кинга, конечно), стала весьма… непростой. И он даже не мог по-настоящему сердиться на Линдси за то, как все это получилось. Линдси была энергичная, веселая, разговорчивая… такая уж она была. Но, безусловно, она не та личность, которую может иметь рядом с собой такой человек, как он. Как бы больно ни было с ней расставаться.

Наконец, примерно в два часа дня он заставил себя встать, подобрал с пола брошенные там накануне джинсы, натянул их и побрел на кухню. Там он отыскал какие-то булочки, принесенные Линдси из кафе пару дней назад. Они успели зачерстветь, но это его не слишком волновало. Пару раз откусив от булки, он понял, что аппетита у него нет. Посмотрев вниз, он увидел, что Кинг смотрит на него с беспокойством. Пес понимал: что-то не так, как было прежде.

Роб потрепал ему уши и постарался его успокоить:

— Все в порядке, приятель. Не тревожься, у нас все будет хорошо.

Но было непохоже, что Кинга это успокоило.

Когда зазвонил телефон, он решил не поднимать трубку. Ему не хотелось ни с кем разговаривать. После вчерашнего это может быть кто угодно… и что им может понадобиться? Он в ближайшее время соберет силы, чтобы поговорить с людьми, но не сейчас. Со щелчком включился автоответчик, а он вдруг ярко представил себе картину: жители окружают его дом с факелами в руках. Он почти готов был рассмеяться. Почти.

— Эй, Роб, это Карла, — услышал он через автоответчик. — Я подумываю менять крышу на «Лосе», но не представляю себе, сколько это может стоить. Сообщи мне, не можешь ли ты составить смету, ладно?

И она повесила трубку. Он застыл на месте, недоуменно глядя на телефонный аппарат.

Он точно знал, что Карле все известно. Иначе и быть не могло. Они с Линдси сдружились, и к тому же она хорошо знакома с полицейским Дэйвом. Может, это специально разыгранная сцена — может, это Линдси попросила ее ему позвонить? Пока он решил игнорировать эту просьбу.

Когда телефон зазвонил снова, он машинально схватил трубку и почти рявкнул в нее:

— Да?

— Господи, Роб! Это Элеонор. Ты меня чуть не оглушил.

Он шумно вздохнул.

— Извини, Элеонор. Неудачное утро.

— Ну, после вчерашнего имеешь право. Я позвонила, чтобы напомнить о брони на уик-энд. Надо будет открыть прокат в пятницу днем, потому что летние гости уже хлынули, и все спрашивают про каноэ. Погоду обещают отличную, так что туристский сезон в Лосином Ручье открыт.

Он растерялся, не понимая, как на это отвечать. Потому что, конечно же, Элеонор тоже должна была про него все узнать.

— Ладно, — буркнул он тупо. — Спасибо, что дала мне знать.

Попрощавшись с Элеонор, он почувствовал, что жизнь теперь не представляется ему такой уж унылой. Казалось, будто вчерашнего дня просто не было. Люди ожидали, что он во время уик-энда будет давать напрокат каноэ. Голос Элеонор звучал совершенно нормально — не как у женщины, которой страшно рядом с ним находиться или которая стала по-другому к нему относиться. И Карла тоже говорила совершенно нормальная.

Но этого надолго не хватит — этой нормальности. Так что ему не стоит поддаваться ложному чувству спокойствия. Хотя ему стало казаться, что, наверное, он может выйти на крыльцо, не опасаясь увидеть там толпу людей, которые готовы с позором его изгнать.

Может быть, ему стоит одеться и дойти до станции проката, немного проветриться. Наверное, это пойдет ему на пользу. Или, может быть, он обретет немного душевного равновесия, поработав в мастерской. Даже если он продаст прокат, будет приятно оставить здесь новую скамью. Милли это понравилось бы: она любила делать все лучше, чем было до ее прихода, — и ему казалось, что именно так следует жить.

Телефон зазвенел снова, пока Роб стоял, решая, чем заняться, так что он взял трубку, хоть и постарался на этот раз не огрызаться.

— Алло?

— Роб, это Дэйв Бейнс из отдела полиции Сидервилла.

Его настроение стремительно упало.

— Да?

— Послушайте, я хотел сообщить вам последние новости. Хотя для оглашения официального решения срок еще не настал, по словам психиатров из Миссулы, Билли недееспособен и не может предстать перед судом, а должен постоянно находиться в психиатрической больнице. Если он когда-нибудь оттуда выйдет, то у нас для него готов длинный список обвинений, по которым ему придется отвечать. Но пока все дело заглохнет. Надеюсь, вы не очень огорчены. Конечно, вам бы хотелось, чтобы этот тип получил по заслугам за все, что он сотворил вчера утром, но хотя бы вам с мисс Брукс в ближайшем будущем не придется участвовать в судебном процессе.

Роб шумно выдохнул, только теперь заметив, что слушал Дэйва, затаив дыхание.

— Нет, нисколько не огорчен. Мне… ни к чему выставлять свое прошлое напоказ в суде, как вы понимаете. Думаю, после вчерашнего о нем и так очень многие услышат.

— Нет, если это от меня зависит.

Роб вздрогнул от неожиданности:

— Да?

— На мой взгляд, это никого не касается. С момента вашего освобождения семь лет назад вы вели себя безупречно. Как я все это вижу, вы — уважаемый местный предприниматель, который старается жить достойно. Если известия о вашем тюремном прошлом начнут распространяться, то не от кого-то из представителей нашего отдела, это я вам обещаю.

Потрясенный, Роб с трудом ответил:

— Э… спасибо. Я это очень ценю. Не могу выразить — насколько.

— Не проблема. И кстати, если Сидервилл для вас не слишком далеко расположен, то у меня за домом есть пруд с рыбой, и я хочу сделать на нем мостки. Я слышал, что вы качественно работаете, так что хотел бы посмотреть смету, если вы не против.

Роб опустился на подлокотник кресла: у него закружилась голова.

— Нет, это не очень далеко. — Ради этого парня он сейчас проехал бы через половину штата! — Если хотите, я могу подъехать как-нибудь вечером на следующей неделе и посмотреть, что к чему.

Дэйв Бейнс объяснил Робу, как найти его дом, и они договорились встретиться в следующий вторник в семь вечера. Роб повесил трубку, находясь в полном недоумении.

Он постоял у телефона еще с минуту, проверяя, не будет ли новых звонков… Их не было. Вообще-то это было даже хорошо: он и без того уже был не в себе. И хотя он не сомневался, что за всем этим стоит Линдси… Неужели это возможно? Неужели ему действительно не придется уезжать из Лосиного Ручья?

Он понимал, что пока рано судить об этом… наверное, даже рано чувствовать надежду… но, дьявольщина, он ее чувствовал — надежду!

Даже если в итоге ему все равно придется уехать, это возвращало ему слабую веру в людей… Нет, сильную. Даже если всего несколько человек готовы не осуждать его за прошлое, то и это… просто удивительное чувство. Линдси была первой — и он решил, что она редкое исключение, что она чудесная и удивительная… Ну, он и сейчас так думает. Если честно, то он просто плохо представляет себе, как будет без нее жить. Но может быть, это означает, что она не единственный человек, который способен в него поверить?

Вернувшись наверх, Роб принял душ и оделся, решив все-таки пойти на станцию. Он собирался обработать причал составом для консервации дерева… Может быть, разумно сделать это сейчас, пока не появились толпы приехавших на уик-энд.

Когда он вышел на крыльцо, свежий ветерок скользнул по его лицу, оживив еще сильнее. Пока он шел по дорожке в сопровождении преданного Кинга, он думал о Линдси. О