загрузка...
Перескочить к меню

Песни и романсы русских поэтов (fb2)

файл не оценён - Песни и романсы русских поэтов (и.с. Библиотека поэта. Большая серия) 3459K, 637с. (скачать fb2) - Антология

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



ПЕСНИ И РОМАНСЫ РУССКИХ ПОЭТОВ

Песни и романсы русских поэтов Вступительная статья В. Е. Гусева

Стихи по-настоящему воспринимаются на слух. И лишь в той мере, в какой поэзия музыкальна, она отвечает своей собственной природе.

Возникнув в глубокой древности как безымянное коллективное песенное творчество, поэзия и позже, став индивидуальным искусством поэтов, долгое время развивалась в неразрывной связи с музыкой. Стихи не читались, а пелись под аккомпанемент музыкальных инструментов в Древней Греции; певцами были и средневековые поэты — миннезингеры и менестрели; под звуки гуслей исполняли свои произведения и первые полулегендарные древнерусские поэты Баян и Митуса. Народная поэзия до сих пор остается по преимуществу песенной. Лира стала у европейских народов эмблемой поэтического творчества, а за стихами, выражающими мысли и чувства поэта, закрепилось наименование лирики.

Разъединенная с музыкой, но сохранившая в себе некоторые родовые ее приметы — ритмику, интонационную подвижность и выразительность, развившая свою собственную музыкальность и звукопись, поэзия все же испытывает непреодолимое стремление снова слиться с музыкой. Песни и романсы часто возникают даже помимо намерения авторов стихов. Лишь немногие поэты стремились стать песенниками, и среди них прежде всего вспоминаются имена Сумарокова, Попова, Нелединского-Мелецкого, Мерзлякова, Цыганова, Кольцова. Но гораздо больше таких поэтов, чьи стихи стали популярными песнями или романсами, хотя сами авторы не предназначали их для пения. Нет, пожалуй, ни одного крупного русского поэта, чьи стихи, положенные на музыку, не звучали бы в концертных залах, музыкальных салонах или гостиных, в домах горожан — любителей пения или в крестьянской избе, на улице или в поле. Особенно удивительна судьба тех поэтов — и таких особенно много! — чьи имена в истории поэзии почти забыты, чьи книги уже давно никем не читаются, а из всего, что было создано ими, сохраняются лишь те стихи, которые стали крылатыми песнями. Иногда автор такой песни — забытый, а то и неизвестный поэт — заново открывается исследователем, его имя возвращается истории поэзии и с благодарностью повторяется далеким потомством. Кто из литературно образованных людей теперь не знает авторов доживших до «нашего времени песен Е. Гребенки («Молода еще девица я была…»), С. Стромилова («То не ветер ветку клонит…»), И. Макарова («Однозвучно гремит колокольчик…»), А. Аммосова («Хас-Булат удалой…»), Д. П. Давыдова («Славное море, священный Байкал…»), A. Навроцкого («Есть на Волге утес…»), Д. Садовникова («Из-за острова на стрежень…») и других. Ряд имен — быть может, впервые для себя — узнает читатель и из этой книги… Но если авторство многих текстов популярных песен уже установлено, то гораздо меньше мы знаем об авторах мелодий, благодаря которым в значительной мере песни эти и сохранились в памяти последующих поколений.

Какие же стихи русских поэтов приобрели вторую жизнь в качестве песен? Какие из них пелись в узком кругу музыкально грамотной интеллигенции, а какие распространялись широко, становились популярными и даже народными (а это не одно и то же)? Все ли они сохранялись в памяти поющих в том виде, как вылились из-под пера поэта, или в устном бытовании претерпели изменения? Чтобы ответить на эти вопросы с исчерпывающей полнотой и установить закономерности перехода стихов в песню, потребовалось бы не одно специальное исследование. Многое в этом направлении уже сделано.

Изучение литературных источников русских песен ведет свою историю с конца XIX — начала XX века. Пионерами в этой области были известные филологи и фольклористы В. Н. Перетц и A. И. Чернышев.[1] С иной стороны к изучению истории русской песни подошли музыковеды — их интересовали сведения об авторах музыки на слова русских поэтов.[2] Незадолго до Октябрьской революции исследователи занялись изучением перехода стихотворений в литературно-музыкальный быт, в песенники и лубочные издания.[3] Эта работа была успешно продолжена советскими учеными в 20-е годы.[4] Наиболее полным для своего времени обобщением предшествующих исследований и оригинальным опытом в этой области были работы И. Н. Розанова.[5] Хотя в ряде положений, высказанных им, отразилась господствовавшая в те годы вульгарно-социологическая методология, но его исследования — благодаря богатству фактических сведений и точным, свежим наблюдениям над художественной природой песен — сохраняют свою ценность.

Изучением песен и романсов литературного происхождения занимались и другие советские фольклористы и литературоведы — Н. П. Андреев, Ю. М. Соколов, В. И. Чичеров, А. М. Новикова, А. В. Позднеев. Специальные разыскания вели и музыковеды — Б. Вольман, Е. Гиппиус, А. Глумов, М. Друскин, Т. Ливанова, А. Шилов, В. Васина-Гроссман, Д. Житомирский, А. Сохор, Б. Добровольский и другие, чьи работы, к сожалению, недостаточно учитываются историками русской поэзии.[6] Новые исследования и публикации расширяют и уточняют наши представления о русской вокальной лирике, о месте произведений русских поэтов и композиторов в устном репертуаре масс. Но все же остается еще много неясного в истории русской песни и романса. Здесь предстоит большая и увлекательная работа.

1

Еще лет десять назад, когда вышли в свет последние издания сборников, подготовленных И. Н. Розановым, создавалось впечатление, что первым русским поэтом, чьи стихи стали петься, был М. В. Ломоносов, да и у него в устный обиход вошло только одно стихотворение. В действительности же «оживление» поэзии музыкой, проникновение стихов в музыкально-поэтический быт, как установлено в последнее время, началось значительно раньше.

В средневековой Руси устная народная поэзия и литература (письменность) хотя и соприкасались чаще, чем это принято думать, все же устная поэзия оставалась по преимуществу песенной, письменность же поэзии в собственном смысле этого слова долгое время не знала. Первые известные нам русские стихи (вирши) датируются концом XVI — началом XVII века, но о судьбе их в интересующем нас плане ничего достоверного неизвестно. Самая ранняя из дошедших до нас авторских «песен» XVII века — анонимные стихи о «весновой службе»[7]— в музыкально-поэтический быт не проникла. Элементы индивидуального литературного творчества можно усмотреть лишь в некоторых песнях, записанных в 1619–1620 годах для английского путешественника Р. Джемса. Песни П. А. Квашнина и других авторов XVII века, созданные как стилизации в духе народной любовно-бытовой лирики,[8] по-видимому, остались фактом литературы — может быть, именно потому, что не могли внести в быт ничего принципиально нового по сравнению с народной песней.

И все-таки, когда мы переходим в XVII век, здесь уже нет недостатка в фактах, которые со всей очевидностью свидетельствуют, что виршевая поэзия того времени была, в сущности даже более песенной, чем книжной. Правда, первоначально это были преимущественно духовные гимны, или пса́льмы, — трехголосные песни, исполнявшиеся хором без инструментального сопровождения (a capella). В «Лексиконе славеноросском», составленном Берындою и изданном в 1627 году, уже находим и соответствующие определения: «Псалом — пение, песенка, игранная на инструменты, або спеваная песнь» и «Песнь — песенка, так спеваная, як граная…». Указание в «Лексиконе» на инструмент не должно смущать: оно воссоздает каноническое представление о пении религиозных гимнов в сопровождении струнного инструмента древних евреев. На Руси же, в музыкально-поэтическом обиходе, пса́льма — не то же, что псалом, и исполнялась она не как «граная», а как «спеваная песнь», без аккомпанемента. Среди авторов псальм XVII века следует назвать в первую очередь Дмитрия Ростовского, чьи произведения перешли в рукописные песенники XVIII века, и монаха Новоиерусалимского монастыря (под Москвой) Германа, чьи песни встречаются в песенниках с начала 1680-х годов и доходят до XIX века (их можно встретить, например, в сборнике П. Бессонова «Калики перехожие»).[9]

Особенно же замечательна стихотворная «Псалтырь» Симеона Полоцкого, опубликованная в 1680 году и тогда же положенная на музыку композитором В. П. Титовым, первым выдающимся мастером хоровой музыки («Псалтырь рифмотворная», содержащая 135 псальм).[10] «Псалтырь» Полоцкого — Титова представляет собой важный факт русской музыкально-поэтической культуры конца XVII века, порывающей с церковно-каноническим стилем. Псальмы Полоцкого — Титова исполнялись не в культовых целях, а в домашнем быту и удовлетворяли уже больше эстетическим, нежели религиозным чувствам русских людей той эпохи. Именно здесь берет свое начало традиция оригинальных переложений русскими поэтами псалмов, которые служили им удобной, хотя и не всегда безопасной формой выражения передовых философских и общественных воззрений (Ломоносов, Державин, Пушкин). В рукописных песенниках XVIII века встречаются псальмы на стихи Полоцкого и с музыкой неизвестных композиторов (например, «Муж буй в сердцы глаголаше…»), что лишний раз свидетельствует об их популярности. Проникли в песенники и другие произведения С. Полоцкого — например, восемь стихотворений из «Рифмологиона». Таким образом, Полоцкий по праву может считаться первым известным русским поэтом-песенником, чье творчество вылилось в формы, обусловленные характером и уровнем современной ему культуры.

В XVII веке, наряду с духовными псальмами, появляются и светские песни. Зародыши любовной лирики некоторые исследователи видят уже в переложениях «Песни песней» Ф. Скорины (XVI в.) и М. Хоныкова (1670-е годы).[11] Но, независимо от «Песни песней», среди псальм конца XVII — начала XVIII века появляются тексты, далекие по своему содержанию от традиционных для древнерусской поэзии мотивов. Так, в рукописный сборник «Псалмы душеполезные», хранящийся в Государственной публичной библиотеке в собрании Ф. И. Буслаева, включено восемь приветственных и любовных песен. В другом сборнике, «Канты и псальмы», также принадлежавшем Буслаеву, находим застольную песню неизвестного автора, где, между прочим, есть такая строфа:

Покинем все печали,
Гуляючи с друзьями,
Любовью будем жарки,
Примемся все за чарки.[12]

Тематика светских песен конца XVII — начала XVIII века оказывается довольно разнообразной — здесь и описания баталий, и поздравления царей с победой, и песни о воссоединении Украины с Россией, и о пользе учения (например, «Отроче юный, из детства учися…» С. Полоцкого), и даже о «свободности» и о «фортуне», но преимущественно это песни застольные («Для чего не веселить ся…», «Здравствуй тот, кто пьет…», «Пейте, братцы, попейте…») и песни любовного содержания — достаточно чувствительные и даже галантные. Последние долгое время приписывались В. Монсу, но современные исследователи полагают, что большая их часть принадлежит неизвестным поэтам и, возможно, какой-то талантливой поэтессе Петровского времени.[13] Правда, песни светского содержания занимали в песенном репертуаре XVII века еще весьма скромное место. По подсчетам А. В. Позднеева, в известных нам песенниках XVII века встречается свыше 440 песен, и из них только 20 разрабатывают «мирские» сюжеты (некоторые из них, впрочем, распространялись в большом количестве вариантов — например, песня «Ах, свет горький…» насчитывает их до тридцати).[14] Как можно заключить на основании изучения рукописных песенников, светская песенная виршевая поэзия бытовала преимущественно в средних слоях городского населения. Именно эта демократическая городская среда и составила ту аудиторию, к которой прежде всего и обратятся Феофан Прокопович, Кантемир, Тредиаковский и Ломоносов и которая на протяжении всего XVII века окажется наиболее восприимчивой к песнетворчеству русских поэтов и композиторов. Она станет и основным передатчиком новых песен в крестьянскую массу, хотя многие эти песни усваивались крестьянами и непосредственно от музицирующих дворян, особенно в помещичьих усадьбах.

Между светскими псальмами XVII века и романсами середины XVIII века лежит безбрежное, еще мало исследованное море так называемых кантов (от латинского cantus — пение, песня), то есть бытовых песен светского содержания, сначала, как и псальмы, трехголосных, а затем одноголосных, отличавшихся от псальм четким членением на куплеты, ясностью и отчетливостью ритма, но исполнявшихся также без музыкального сопровождения.[15]

Интенсивное «обмирщение» поэзии и соответственно с этим вытеснение псальм кантами началось в Петровскую эпоху. Сам Петр I не любил инструментальную музыку, но увлекался вокальной и поощрял пение, особено хоровое, на разных торжествах, во время церемоний и праздников, где в первую очередь исполнялись канты-«виваты», то есть панегирические патриотические песни военно-исторической тематики. Так, специально сочиненные неизвестными авторами «виваты» исполнялись во время торжеств по случаю взятия Азова, первых успехов в войне со шведами, взятия Нарвы и Дерпта, Полтавской битвы, Ништадтского мира.[16] Известно до шестидесяти текстов на взятие Азова, Шлиссельбурга, Нарвы, в честь Петра и Меншикова. Один из них — «Свете Российский, славою венчанный…» — принадлежит, очевидно, Дмитрию Ростовскому. Около двадцати песен посвящено Полтавской битве («Днесь льва гордыни конец приближися…», «Орел ко солнцу ныне возлетает…» и т. д.), лишь для одной из них удалось установить авторство: «Изми мя, боже, вопиет Россия…» — принадлежит Стефану Яворскому. Некоторые из этих песен сохранились в песенниках до 70-х годов XVIII века. Сражению с турками 1711 года посвящен один из ранних кантов на слова Феофана Прокоповича — «За Могилою Рябою…». Канты 1720-х годов приобретают особенно панегирический, даже помпезный и вычурный тон, они очень растянуты (некоторые достигают 60 и даже 90 строк); неудивительно, что их сохранилось в рукописных песенниках значительно меньше, чем кантов конца XVII — начала XVIII века. Жанр торжественного панегирического канта к 1730-м годам явно изжил себя, приобрел характер официального гимна.

Зато по нарастающей линии идет развитие кантов застольных и любовных, авторов которых в большинстве случаев установить невозможно. Известно, что в 1726–1728 годах, находясь на службе в Преображенском полку, любовные песни писал Кантемир. В этом сам поэт признался во второй редакции своей IV сатиры (1737 г.):

Довольно моих поют песней и девицы
Чистые и отроки…

В примечании к сатире в издании 1743 года Кантемир вновь подтвердил: «Сатирик сочинил песни, которые и поныне поются».[17] Правда, поэт «горько кается», что «дни золотие» «непрочно стратил», «пиша песни тые», поэтому он и не проявил никакой заботы о своих песнях. Нам до сих пор так и неизвестно, какие же именно песни из распевавшихся «девицами чистыми и отроками» в 20–40-е годы XVIII века принадлежат Кантемиру.

Более «предусмотрительным» оказался Тредиаковский: любовные песни, сочиненные им между 1725 и 1730 годами, поэт опубликовал в приложении к своему переводу французского романа «Езда в Остров любви» (1730). Впрочем, независимо от этого, песни Тредиаковского вошли в многочисленные рукописные песенники, и, как установил историк русской музыки, «именно рукописные сборники кантов… утверждают великую роль Тредиаковского в русской бытовой поэзии и музыке середины XVIII века».[18] Действительно, канты Тредиаковского занимают центральное место в рукописных песенниках 1730–1750-х годов, а его опыт оказал сильнейшее воздействие на других безымянных авторов, усвоивших в песенном творчестве реформу русского поэта. Именно в области песнетворчества Тредиаковский, этот неудачник, не понятый многими современниками, ставший предметом насмешек последующих поэтов и критиков, приобрел завидную популярность.

Расцвет русского канта приходится на середину XVIII века, к этому времени сложились все его разновидности — псальмические, панегирические, приветственные, заздравные, застольные, любовные, пасторальные, шуточные, пародийные; он широко распевался и записывался грамотными людьми в многочисленные рукописные нотные песенники.[19] Первые печатные канты с музыкой определенного композитора появились в 1750-е годы (сборник «Между делом безделье» Г. Н. Теплова, содержащий семнадцать песен на слова современных поэтов). Сфера распространения канта оказалась весьма широкой — от придворных кругов до купеческой и демократической городской среды (семинаристы, канцеляристы, «нижние чины», «бобыли монастырские»); они исполнялись порою в деревнях и селах.[20] Даже тогда, когда на смену канту пришли романсы, он еще сохранялся в среде приверженцев «славных дней Петра» и культурных традиций середины века. Некоторые канты держались в русской провинции до начала XIX века, а в бурсе их исполняли и позже, о чем можно прочитать в «Вие» Гоголя и в «Очерках бурсы» Помяловского. Основная масса кантов была безымянной, среди них затерялись песни Кантемира и, возможно, неопубликованные стихи Симеона Полоцкого, встречаются отдельные стихотворения Дмитрия Ростовского, Симона Тверского («Почто мрачны, глухи ночи…»), Г. Сковороды («Ох счастье, счастье бедное, злое…»), но особенно популярны были песни на слова Феофана Прокоповича и Тредиаковского. В качестве кантов бытовали также и произведения Ломоносова, и ранние стихи Сумарокова. Таким образом, ознакомление с рукописными сборниками первой половины XVIII века доказывает, что русская лирическая поэзия той эпохи прочно вошла в музыкальный быт и приобрела популярность в кругах более широких, нежели тот, который составляли читатели той эпохи. Не случайно позже Г. Державин назовет это время «веком песен».

Со второй половины XVIII столетия в обиход входит так называемая «российская песня» — бытовой романс, то есть песня для сольного одноголосного исполнения в сопровождении игры на каком-нибудь музыкальном инструменте — клавесине, фортепиано, гуслях или гитаре (последняя становится известной в России именно в это время). Впервые термин «российская песня» появился в журнале «Музыкальное увеселение» за 1774 год, хотя самый жанр романса зародился в России несколько раньше — но в пору господства кантов он обозначался словом «ария».[21] Упоминания и даже образцы таких «арий» содержатся в рукописях первой половины XVIII века. Важным для понимания эволюции русской песенной культуры фактом является уже называвшийся сборник Г. Н. Теплова «Между делом безделье». Содержащиеся в нем песни по своим основным признакам — канты, то есть песни, предназначавшиеся для трехголосного пения. Но третий голос в них, в сущности, представляет собою уже аккомпанемент, который мог быть исполнен на скрипке или флейте. Перед нами — своеобразная переходная форма от канта к романсу или, точнее, к дуэту. Поэтому некоторые исследователи историю русского романса начинают иногда с Теплова.[22] Однако подлинными родоначальниками «российской песни» — бытового романса на слова русских поэтов — являются Ф. М. Дубянский и О. А. Козловский, композиторы, определившие характер этого жанра в 90-е годы XVIII века.

Термин «российская песня» обнимал довольно разнообразные виды вокальной лирики: и собственно народные песни, и входившие в моду подражания последним, и городскую, мещанскую лирику («новейшие простонародные песни», как называли их в XVIII веке), и пасторальные стихи поэтов-классицистов, и сентиментальные любовные песенки поэтов конца XVIII века. Но эта кажущаяся на первый взгляд неопределенность термина в действительности отражала разнообразие источников и видов русского бытового романса. Традиции канта соединились с традициями народно-песенными, осложнились воздействием процессов, протекавших в русском городском фольклоре, и все это послужило материалом для переработки в духе господствовавшей в литературе и музыке XVIII века эстетической системы — сначала классицистической, а затем сентименталистской, предромантической.

Вторая половина XVIII века является эпохой бурного развития русской музыкально-поэтической культуры. Один за другим публикуются песенники, часто с нотами. Вслед за «Письмовником» Н. Г. Курганова (1769), где в качестве специального «Присовокупления» был помещен «Сбор разных стиходейств» (а в сущности, популярных песен), появляется знаменитое «Собрание разных песен» в четырех частях, составленное М. Д. Чулковым (1770–1774) и затем переизданное и дополненное Н. И. Новиковым («Новое и полное собрание российских песен» в шести частях, 1780–1781). В эти издания, наряду с народными песнями, было включено огромное количество стихов русских поэтов, ставших в то время уже песнями (без обозначения авторства). Заполнены «российскими песнями» и нотные сборники XVIII века. «Собрание русских песен» В. Ф. Трутовского (в четырех частях, 1776–1795) было рассчитано на исполнение любителями пения в домашнем быту. В предисловии к первой части составитель писал: «Я напоследок вознамерился, в удовольствие многих любителей, издать в печать сии собранные мною русские песни с тем, чтоб их петь в один голос так, как они обычно поются». Но наряду с основным голосом Трутовский дал и второй, аккомпанирующий голос для тех, «кто захочет петь или играть на инструментах, не откидывая бас»; в последнем же выпуске Трутовский дал фортепианное сопровождение. Таким образом, все песни, включенные в «Собрание», являются, по существу, романсами или приближаются к ним. Трутовский опубликовал свои записи, которые он производил в городской среде, и отразил манеру, характерную для городской демократической массы (в том числе и при исполнении крестьянских песен). В сборнике Трутовского оказалось много песен литературного происхождения, и ценность сборника состоит в том, что он отразил бытование этих песен уже во второй половине XVIII века. Не меньший интерес представляет «Собрание народных русских песен с их голосами» Н. А. Львова — И. Г. Прача, содержащее 100 песен в первом издании (1790) и 150 песен во втором издании (1806). Его тоже следовало бы рассматривать не как публикацию фольклорных записей, а как талантливый опыт гармонизации русских песен по законам романсовой музыки. Поэтому особую ценность и достоверность сборник Прача — Львова, как и сборник Трутовского, приобретает постольку, поскольку он включает городскую песню и «российскую песню» литературного происхождения. Таким образом, «недостатки» первых нотных сборников русских песен, в смысле неточности воссоздания многоголосого распева их в крестьянской среде, оказываются их достоинствами, так как эти сборники передают трансформацию фольклорных традиций в демократической городской среде, и поэтому они представляют собою неповторимую историко-культурную ценность. В сборниках Трутовского и Прача — Львова находим популярные ранние романсы анонимных авторов («Ты проходишь мимо кельи…», «Помнишь ли меня, мой свет…», «Как на дубчике два голубчика…», «Ах ты, матушка, голова болит…»), а также многие «российские песни» известных русских поэтов XVIII века (Сумарокова, Попова и др.). Заслуживает внимания и почти никогда не упоминающийся в научной литературе сборник «Собрание наилучших российских песен» в пяти частях, изданный Ф. Мейером (1781), где есть романсы на слова русских поэтов, отсутствующие в других сборниках.

Особенно много сборников, песенников и музыкальных публикаций появляется в 1790-е годы. Характерно, что некоторые поэты (М. Попов, И. Дмитриев и др.) сами были составителями таких песенников. Тогда же И. Д. Герстенберг издает «Карманную музыкальную книгу» (1795–1796), а совместно с Ф. А. Дитмаром — песенник в трех частях (1797–1798). Полным отражением песенного репертуара того времени является «Карманный песенник» И. Дмитриева (1796). Нотные приложения печатаются в журналах, появляются и специальные изданий, например «Российские песни» в четырех тетрадях (1795–1799) О. А. Козловского, где помещено 28 романсов на тексты русских поэтов.[23]

К 90-м годам XVIII века сложились основные типы русской романсной лирики: идиллическая «пастушеская», веселая застольная, элегическая, дидактическая, философская. Все эти виды «российской песни» богато представлены в названных изданиях. Существенно меняется состав самих песенников, в том числе и рукописных. Если до середины XVIII века в них преобладали стихи Прокоповича, Тредиаковского и Ломоносова, а в середине XVIII века (в 60–70-х годах) господствующее место занимают песни Сумарокова и его школы, то в 80–90-е годы, в пору наибольшего развития сентиментального романса, — стихи Попова, Николева, Нелединского-Мелецкого, Дмитриева, Хованского, Карамзина. Возникают творческие союзы между поэтами и композиторами. Если попытка Теплова воспользоваться текстами Сумарокова и близких ему поэтов встретила неудовольствие со стороны мэтра русского классицизма (о чем он публично заявил на страницах «Трудолюбивой пчелы»), то иначе складываются взаимоотношения между поэтами и композиторами в 90-е годы. Ф. М. Дубянский, друг Дмитриева и Державина, прославился как автор музыки на «Стонет сизый голубочек…» Дмитриева и на стихотворение Нелединского-Мелецкого «Ты велишь мне равнодушным быть…», а сами поэты посвящают ему свои стихотворения. На текст Нелединского-Мелецкого «Милая вечор сидела…» пишет популярный романс Козловский. Удачными оказались элегическая песня Дубянского на слова Капниста «Уже со тьмою нощи…» и более поздняя песня А. Д. Жилина на слова Дмитриева «Тише, ласточка болтлива…». Но еще немало случаев, когда популярные романсы известных композиторов XVIII века написаны на слова анонимных поэтов и, наоборот, остается неясной принадлежность музыки на слова известного поэта. Так, например, автор чрезвычайно популярного романса на слова Нелединского-Мелецкого «Выду я на реченьку…» пока окончательно не установлен — предположительно называют Себастьяна Жоржа или Д. Кашина.

Очень характерной тенденцией для поэзии второй половины XVIII века является создание стихотворений «на голос», то есть на мелодию уже популярных народных песен или полюбившихся романсов. Сами поэты, не дожидаясь, когда их стихи будут положены на музыку, предлагали читателю петь их, указывая образец. Особенно характерен в этом отношении опыт Н. П. Николева: в предисловии-посвящении к своему «Собранию разных песен» он выразил надежду, что читатели «не поскучат» «и пропеть и повторить» его песни, и, чтобы облегчить им эту задачу, он сплошь и рядом указывает «голос» к текстам.[24] Впервые такие указания появились в журналах конца 60-х — начала 70-х годов — например, в «Смеси» (1769), «Трутне» (1770), «Трудолюбивом муравье» (1771), но особенно много ссылок «на голос» в изданиях 90-х годов. Кстати, само по себе это служит доказательством популярности песни-образца, так как указывать «голос» имело смысл лишь в том случае, если мелодия действительно была известна публике и без нот. Любопытно, что образцами оказывались не только дошедшие до нас мелодии, но и песни, которые известны нам только по поэтическому тексту и нотные записи которых отсутствуют. В таком случае указание «на голос» служит едва ли не единственным объективным свидетельством популярности этого стихотворения в качестве песни. Особенно много печаталось стихов «на голос» модных песен: «Голубочка» Дмитриева, «Реченьки» Нелединского-Мелецкого. Встречаются ссылки на напевы песен Сумарокова, Попова («Достигнувши тобою…»), Капниста («Уже со тьмою нощи…»), даже на напевы псалмов Ломоносова («Хвала всевышнему владыке…»), на песни, приписываемые тем или иным авторам («Я в пустыню удаляюсь…» Зубовой), «на голоса» анонимных песен («Волга, реченька глубока…»), на музыку многих романсов Дубянского и Козловского.

Обращение к музыкальным изданиям, песенникам, свидетельствам современников (в частности, к запискам Т. Болотова, к мемуарам М. А. Дмитриева и другим документам) помогает воссоздать картину музыкально-поэтического быта эпохи. Нет ни одного выдающегося русского поэта XVIII века, чьи стихи в большей или меньшей мере не звучали бы как песни. С другой стороны, показательно, что стихи В. П. Петрова (этого «карманного стихотворца» Екатерины II) или Е. И. Кострова так и не перекочевали на страницы песенников. По другим причинам, естественно, не стали песнями сатирические стихи Кантемира или Фонвизина, басни Хемницера, Измайлова и даже Крылова. Тем более знаменательно, что песней зазвучали лирические стихи великого баснописца («Мой отъезд»). Из всего созданного Херасковым выжило не то, что составляло громкую славу его при жизни — не его эпопеи, поэмы, трагедии, романы, — а скромные песенки, которые сам маститый писатель не удостоил вниманием и не включил даже в собрание своих творений (песенка «Вид прелестный, милы взоры…» дожила до конца XIX века, а ее переделки перешли в XX век).

Песня сохранила память не только о некогда славных, но потом забытых читателями именах, но и о тех, о ком знает теперь лишь весьма узкий круг специалистов-эрудитов. О С. Митрофанове вообще неизвестно ничего достоверного (и имя его не раскрыто), но песни его, опубликованные в сборнике «Песни русские известного охотника М…», прочно удержались в народной памяти и долгое время считались фольклорными («Солнце на закате…», «За горами, за долами…» и др.), пока И. Н. Розанов не указал имя их автора.[25] О Василии Кугушеве, незначительном поэте конца XVIII — начала XIX века, отце тоже позабытого комедиографа Г. В. Кугушева, никто бы, очевидно, не вспомнил, если бы не связываемая с его именем песня «Не будите молоду…», которая поется в качестве народной и в наши дни. Едва ли что-нибудь говорят современному, даже литературно образованному человеку такие имена, как П. С. Гагарин, П. Л. Вельяминов, Д. И. Вельяшев-Волынцев, Н. М. Шатров, а тем не менее их песни «В поднебесьи раздается…», «Здесь, под тенью древ ветвистых…», «Катя в рощице гуляла…» пережили своих авторов.

Некоторые из песен XVIII века пользовались исключительной популярностью. М. А. Дмитриев вспоминает: «И все эти песни пелись и в обществе светском, и в народе: «Пятнадцать мне минуло лет…» Богдановича; «Выду я на реченьку…» Нелединского; «Стонет сизый голубочек…» Дмитриева; «Кто мог любить так страстно…» Карамзина. Кто не знал этих песен?.. И чувства их, и слова, и голоса — были просты и всем доступны. Таким образом чувства поэта переходили в народ».[26]

Конечно, большая часть песен, созданных в XVIII веке, осталась памятником русской культуры той эпохи, лишь немногие перешли в XIX век и уж совсем единичны случаи, когда романс XVIII века исполняется в XX веке. Теперь нас уже не волнует «прежестока страсть», выраженная на языке, вызывающем у современного читателя улыбку. Но эти песни встречались современниками с восторгом, как откровение и вполне отвечали духовным запросам и эстетическим вкусам дворянской интеллигенции, городского мещанства, определенной части крестьянства. Только исторический подход к этим песням поможет нам понять, чем они были интересны и близки современникам, какую роль они сыграли в поступательном движении русской культуры. Обращение к гражданским мотивам и к темам частной жизни после многовекового засилия церковной идеологии, своеобразное утверждение права человека на личное счастье, интерес к внутренней его жизни, галантное отношение к женщине, рассуждения о муках и «усладах» любви, о верности и изменах — все это было новым, волновало. И хотя тематика романсов была однообразной, а содержание неглубоким, но современников это не смущало, они, очевидно, находили в этих песнях какие-то нюансы, теперь уже не улавливаемые, дававшие право на существование многим схожим между собою, лишенным еще, как правило, индивидуализированного выражения мыслей и чувств, произведениям русских поэтов и композиторов. Успеху песен немало способствовал заметный прогресс русской версификации — реформа Тредиаковского и Ломоносова, ритмическая изобретательность Сумарокова, напевность стиха карамзинистов, пластичная образность поэзии Державина. Новую жизнь в стихи русских поэтов вдохнули и русские композиторы — безымянные и названные выше, — сумевшие найти дорогу к сердцам многочисленных слушателей. Так или иначе, XVIII век принес подлинные открытия в области песнетворчества и подготовил тот расцвет литературной песни и романса, которым отмечено развитие русской культуры первой половины XIX века.

2

Хотя в начале XIX века еще очень устойчиво держатся традиции музыкально-песенной культуры XVIII века и господствующей формой остается сентиментальный романс, в самой лирике 1800–1810-х годов явственно проступают черты зарождающихся романтических настроений, что отражается и на песенном творчестве той поры. Постепенно стилистически пестрая «российская песня» трансформируется в разные виды романса, среди которых выделяется «русская песня».

Первые опыты в таком роде датируются концом XVIII века («Русская песня» Мерзлякова и «Русская песня» Шаликова), но оформление этого характерного типа бытового романса приходится уже на первые десятилетия XIX века. Если авторы «российских песен» не ставили перед собою непременную задачу овладеть подлинно фольклорной традицией (что, разумеется, не исключало возможности появления среди «российских песен» и фольклорных стилизаций), то «русская песня» — результат сознательного и намеренного обращения к национальной народной поэзии.

Войны с наполеоновской Францией, особенно Отечественная война 1812 года, значительно способствовали развитию в русском обществе интереса к народным истокам национальной культуры. Нельзя считать случайностью, что именно в это время появляются первые серьезные попытки осмыслить своеобразие русской народной поэзии. Это прежде всего обнаруживается в теоретических работах членов «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств»: в «Кратком руководстве к российской словесности» И. Борна (1808) и в «Опыте о русском стихосложении» А. Востокова (1812). Авторами высказывается убеждение, что «цена» народной поэзии — в ее «простоте» и «первобытности», в ее национальном своеобразии, выражающемся в «русском духе» ее произведений и в особенностях «русского размера» «народного стиха». Любопытно проводимое Востоковым сравнение между старинными и «новейшими простонародными песнями», в которых он отмечает появление под влиянием книжной поэзии «стопосложения», рифм и прочих элементов поэтики, отличающих «новейшие простонародные песни» от старинных.[27] Это указание на стилистические различия между традиционной и современной народной лирикой имело принципиальное значение, поскольку позволяло поэтам, ориентирующимся на фольклор, избежать архаизации и побуждало их искать путей к народности в обращении не только к старым, но и к «новейшим простонародным песням». Это-то и отличало понимание народности теоретиками «Вольного общества» и их последователями от концепции народности консервативно настроенных деятелей «Беседы любителей русского слова». Если первая тенденция вела к прогрессивному развитию народности и к творческому, свободному отношению поэтов к народной поэзии, то другая, напротив, заключала в себе опасность архаизации и стилизации.

На важное значение народной поэзии как источника русского национального искусства обратили внимание в те же годы крупнейшие русские поэты Державин и Капнист: первый — в «Рассуждении о лирической поэзии, или об оде» (1811–1815), второй — в «Кратком изыскании о гипербореанах» (1815). Несколько позже серию аналогичных статей печатает А. Глаголев: «О характере русских народных песен» (1818), «О характере русских застольных и хороводных песен» (1821) и др. В 1820-е — в начале 1830-х годов народная поэзия оказывается в центре литературных споров в связи с проблемами народности и русского романтизма. Свои задушевные мысли о народной поэзии высказывают А. Бестужев, Кюхельбекер, Пушкин, Гоголь, Надеждин, Белинский. При некоторых различиях во взглядах, они сходятся в признании того, что только обращение к фольклору, и прежде всего к русским песням, сказкам, преданиям, сделает возможным образование подлинно национальной русской поэзии.

В начале 30-х годов XIX века выходят в свет сборники русских народных песен, как бы подытожившие предромантический и романтический период фольклористических исканий в России: «Народные русские песни» И. Рупина (СПб., 1831–1836) и «Русские песни» Д. Кашина (М., 1833–1834). Оба сборника принадлежали выдающимся русским музыкантам первой трети XIX века и отразили состояние народно-песенной культуры той поры. Народные песни в этих сборниках были опубликованы в своеобразной романсной обработке, то есть отражали манеру их исполнения в городской среде. Появление таких обработок, в свою очередь, способствовало бурному расцвету литературно-композиторской «русской песни» — характерного типа русского романса пушкинско-глинкинского периода. Этими произведениями теперь заполнены «Музыкальные альбомы» вплоть до 1840-х годов.

Родоначальниками жанра «русской песни» следует считать А. Мерзлякова и Д. Кашина, которые создавали свои произведения в процессе тесного и непосредственного творческого сотрудничества. Оба они совершенно сознательно шли от современной им народно-песенной культуры и дали образцы, на долгое время определившие магистральную линию развития русского романса. Хотя в области литературной теории Мерзляков занимал весьма умеренные позиции, в своем песенном творчестве он объективно способствовал превращению сентиментального романса в бытовую песню, отмеченную чертами подлинной народности. Об этом писал Максимович еще в 1831 году: «Как поэт он замечателен своими лирическими стихами, особенно русскими песнями, в коих он первый умел быть народным, как Крылов в своих баснях…».[28] Характерно, что Белинский, столь критически настроенный ко всему «карамзинскому периоду» в истории русской литературы, восторженно отзывался в «Литературных мечтаниях» о Мерзлякове как авторе «нескольких бессмертных песен»: «Это был талант мощный, энергический: какое глубокое чувство, какая неизмеримая тоска в его песнях!…это не подделки под народный такт — нет: это живое, естественное излияние чувства, где все безыскусственно и естественно!»[29] Слова Белинского прекрасно передают восприятие песен Мерзлякова современниками и поколением 30-х годов.

Необычайную популярность песен Мерзлякова, обусловленную их близостью к фольклору, отмечал Н. Полевой: «Песни А. Ф. Мерзлякова потому еще более вошли в народный быт, что они извлечены из простонародных песен».[30] Действительно, многие песни Мерзлякова, не без прямого воздействия Кашина, своим непосредственным образцом имели фольклорный текст: первые строки его песен зачастую совпадают с началом народных («Я не думала ни о чем на свете тужить…», «Вылетала бедна пташка на долину…», «Ах, что же ты, голубчик, невесел сидишь…», «Чернобровый, черноглазый…» и др.). Близость песен Мерзлякова к фольклору способствовала тому, что они быстро и легко усваивались демократической средой и некоторые из них фольклоризировались. Впрочем, и те романсы, которые не восходят к фольклорному источнику, тоже приобрели большую популярность, например, «Среди долины ровныя…», «Малютка, шлем нося, просил…». На последний текст музыку написал А. Д. Жилин — композитор, который, наряду с Кашиным, в своих более чем двадцати романсах на слова Мерзлякова, Дмитриева, Державина, Хераскова, Жуковского, Нелединского-Мелецкого и других поэтов также создавал образцы предромантической вокальной лирики (сборник его романсов «Эрато» семью отдельными выпусками выходил в свет с апреля по декабрь 1814 года).[31]

Жанр «русской песни» был закреплен в поэзии благодаря усилиям Дельвига, на тексты которого писали музыку А. Алябьев, И. Рупин, М. Яковлев, молодой Глинка и Даргомыжский. Песни Дельвига составили определенный этап в истории русской музыкально-поэтической культуры. Как подчеркивает современный исследователь, «историческое значение песен Дельвига можно оценить вполне, только учитывая их музыкальное звучание».[32] В критике и историко-литературных трудах зачастую высказывается весьма скептическое отношение к песням Дельвига, они определяются как псевдонародные. И. Н. Розанов считал, что Дельвиг, «боясь прямоты и откровенности фольклорной песни, создал дворянскую „русскую песню"».[33] Н. П. Андреев, хотя и не подвергал сомнению фольклорность песен Дельвига, но ставил ему в вину «украшение действительности в интересах дворянского класса».[34] Критерием народности в данном случае берется лишь близость к крестьянской песне и не принимается во внимание та конкретная историко-литературная задача, какая решалась Дельвигом. И сейчас в какой-то мере сохраняет свой смысл укорительное замечание Пушкина: «Дельвиг не был оценен при раннем появлении на кратком своем поприще; но он не оценен еще и теперь…». Конечно, если судить о песнях Дельвига с точки зрения их близости к крестьянским песням, то они заслуживали бы ту суровую оценку, какую им обычно дают. Но историческое значение песен Дельвига может быть по-настоящему, объективно понято, если учесть, что он создавал свои песни, опираясь на традиции русской городской песенной культуры, закладывавшиеся еще в XVIII веке. И композиторы, сочинявшие музыку на стихи Дельвига, в полном соответствии с их литературным стилем, также ориентировались на городскую песню-романс. Благодаря этому и был создан своеобразный тип «русской песни», отличающийся от типа, созданного Мерзляковым, но тоже достаточно популярный не только в среде литературных друзей и единомышленников Дельвига, но и в более широких демократических кругах. Стихотворение Дельвига «Не осенний мелкий дождичек…», написанное для Глинки, прочно вошло в музыкально-поэтический быт, стало одной из любимых песен разночинной интеллигенции и студенчества.

Дальнейшее развитие и расцвет «русской песни» связаны с именами Цыганова и Кольцова, а также многочисленных поэтов — их современников, с творчеством композиторов Алябьева, Варламова, Гурилева, Н. А. и Н. С. Титовых и других менее известных композиторов.

Судьба литературного наследия двух крупнейших создателей «русской песни» — актера Цыганова и прасола Кольцова — предоставляет богатый материал для всевозможных сопоставлений. Интересный этюд такого рода содержится в известной книге И. Н. Розанова. Кольцов был гораздо плодовитее и разнообразнее в своем творчестве, нежели Цыганов, и его роль в истории русской поэзии несомненно более значительна, а слава, созданная еще при жизни поэта Белинским и поддержанная последующим поколением революционных демократов, вполне заслужена. Он совершенно заслонил более скромное имя Цыганова, между тем в области «русской песни» как песенного жанра последний имеет едва ли не бо́льшую заслугу. Произведения Цыганова еще при жизни стали действительно петься, очень скоро оторвались от имени своего создателя, вошли в быт, а вскоре приобрели и подлинно всенародную известность, стали народными песнями. Такие песни, как «Что ты, соловеюшко…», «Я посею, молоденька…», «Течет речка по песочку…», собиратели фольклора продолжают записывать и в наши дни, не всегда зная, что эти тексты имеют своего автора. Песня же «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан…», благодаря и выразительной мелодии Варламова, приобрела всемирную известность.[35] Быть может, именно в силу ранней и прочной фольклоризации песен Цыганова имя их автора почти забыто в истории русской поэзии. Песни же Кольцова, при всех их поэтических достоинствах и при том, что они привлекали внимание многих композиторов, все же в устный репертуар масс входили медленнее и получали не столь широкое распространение. Долгое время вообще создавалось впечатление, будто песни Кольцова совсем не поются в крестьянской и рабочей среде. Это мнение прочно держалось даже в советской науке — к такому выводу пришел один из первых исследователей наследия выдающегося русского поэта П. М. Соболев, его разделял и И. Н. Розанов.[36] Только в последнее время благодаря материалам, собранным советскими фольклористами, удается внести коррективы в обычное представление о судьбе песенного наследия Кольцова.[37] И все же, даже если учесть, что сведения, которыми мы располагаем, еще неполны, приходится считаться с тем, что песни Кольцова действительно менее популярны и менее органически усвоены народом, чем песни Цыганова. Песни Кольцова в целом оказались замечательным и своеобразным явлением русской поэзии — в большей мере песнями для чтения, чем стихами для пения.

Мерзляков, Дельвиг, Цыганов и Кольцов — лишь наиболее типичные и плодовитые создатели жанра «русской песни». Но образцы ее, подчас не уступающие по художественной выразительности и популярности среди масс, находятся и в творчестве других, причем очень разных по своему мировоззрению и месту в русской поэзии, авторов. Здесь можно назвать Ф. Глинку и Н. Грамматина, А. Полежаева и Ф. Вельтмана, отца и сына Ибрагимовых, Д. Глебова, Н. Грекова, В. Красова, Е. Гребенку, А. Тимофеева… Наряду с тем, что жанру «русской песни» отдали обильную дань многие второстепенные и третьестепенные авторы, обращает на себя внимание другой факт: среди классиков русской поэзии первой половины XIX века, пожалуй, лишь Лермонтов создал несколько подлинных произведений в этом жанре, у остальных же мы в лучшем случае встретим одно-два произведения в этом роде («Кольцо души-девицы…» Жуковского, «Девицы-красавицы…» Пушкина, «Страшно воет, завывает…» Баратынского); совсем нет подобных произведений у Тютчева. Зато эти поэты создали шедевры русского романса.

Какие же особенности составляют характерные признаки «русской песни» как жанра? Она представляла собою художественную имитацию народной песни, причем некоторые формальные особенности фольклора здесь подчинялись законам версификации и композиции, выработанным профессиональными поэтами и музыкантами XVIII — начала XIX века. «Русские песни» писались, как правило, хореем или трехстопными размерами — дактилем, анапестом, амфибрахием. Их поэтике были свойственны многие стилевые признаки народной поэзии — параллелизмы, отрицательные сравнения, повторы, риторические обращения и вопросы к природе (реке, лесу, птицам и т. п.); характерная символика (герой — сокол, героиня — голубка или кукушечка, речка — разлука, мост — свидание и т. п.); постоянные эпитеты (мать сыра земля, сыр бор, чистое поле, буйные ветры, белый свет, красное солнце, шелковая трава, добрые или злые люди, добрый молодец, красна девица, ясные очи и т. п.); парные синонимические словосочетания (буря-непогода, чужая-дальняя сторонушка и т. п.); обилие уменьшительных, ласкательных суффиксов, дактилические окончания стихов; невыдержанность и простота рифмы, а подчас и замена ее ассонансами и консонансами; сквозной, текучий ритм, народно-песенные мелодические интонации «вздоха», свободно, плавно льющийся напев, преобладание минорного лада. В музыкальном отношении, по наблюдениям исследователя, «русские песни» «близки «романсным», «гитарным» обработкам русских народных песен в сборниках Кашина и Рупина».[38] Указанный комплекс народнопоэтических средств можно найти в «русских песнях» любого из названных выше поэтов — одни из них пользовались им более искусно и самостоятельно, другие следовали некоему весьма условному шаблону. Лучшим «русским песням» свойственна задушевность, искренность чувства, но много среди них и идиллических, сентиментальных или мелодраматических произведений, особенно в тех случаях, когда они подвергались обработке в стиле так называемых «цыганских» песен. Далеко не все «русские песни», сочиненные поэтами первой половины XIX века, действительно стали песнями, а тем более усваивались народом, многие из них остались литературным опытом фольклорной стилизации. В сущности, лишь сравнительно небольшое количество «русских песен» приобрело подлинную народность и выдержало испытание временем. Но лучшие из них дожили до наших дней.

«Русская песня» — преобладающий, но не единственный вид русского романса, сформировавшегося в начале XIX века. Наряду с романсом-песней, непосредственно ориентировавшейся на народную поэзию и рассчитанной на несложный, доступный любителям музыки аккомпанемент (а иногда допускавшей и исполнение без музыкального сопровождения), с первых десятилетий XVIII века развиваются и другие формы романсной лирики, выражавшие другие тенденции в развитии русского романтизма, а затем и реализма, в которых вместе с тем, как в произведениях музыкально-поэтических, большая роль отводилась и музыкальному сопровождению, подчас существенно дополнявшему текст или вскрывавшему глубинные пласты его философского и психологического содержания.

Формирование русского романтизма, отразившего прежде всего рост национального самосознания, происходило под плодотворным воздействием лучших образцов западноевропейского романтизма как в области поэзии, так и в области музыки. Известна важная роль Жуковского, познакомившего русского читателя с творчеством поэтов других народов. Превосходные переводы Жуковского сами по себе стали одним из самых важных фактов русской национальной культуры. Поэзия Жуковского произвела сильнейшее впечатление на современников, вдохновила русских композиторов, и многие из них успешно справились с задачей переложения его стихов на музыку. Характерный эпизод в истории русской музыкально-поэтической культуры начала XIX века — тесное сотрудничество Жуковского с талантливым композитором-любителем А. А. Плещеевым, другом поэта, состоявшим в «Арзамасе» под шуточным прозвищем Черного ворона. Плещеев первым из русских композиторов обратился к текстам Жуковского, переложил на музыку многие произведения поэта, создал первые образцы нового вида русского романса — романс-балладу. В домашнем быту близких поэту людей и в литературных салонах романсы на слова Жуковского звучали с середины 1810-х годов, но особенную популярность они приобрели во второй половине 1820-х годов, когда к текстам поэта обратились молодой Глинка, Верстовский и Алябьев, а вслед за ними Варламов и Даргомыжский. При этом ранние романсы Плещеева оказались забытыми и вытесненными более удачными переложениями названных композиторов. Весьма типичными образцами романса-баллады на слова Жуковского стали «Светлана» Варламова и «Ночной смотр» Глинки. Но наиболее прославленным автором русских романтических романсов-баллад оказался Верстовский. На его долю выпала шумная слава, а некоторые его романсы стали очень популярными — достаточно вспомнить «Черную шаль» на слова Пушкина, прочно вошедшую в народный быт. Образец маленькой песни-баллады создал Алябьев в романсе на текст стихотворения Пушкина «Два ворона». Известность приобрел «Воздушный корабль» Лермонтова с музыкой Верстовского, а также Глинки. Выделяются русские баллады Варламова — «Песня разбойников» на слова Вельтмана и «Тоска» на слова Тимофеева. Замечательным образцом русской баллады является «фантазия» Тимофеева — Даргомыжского «Свадьба».

Для жанра романса-баллады характерны драматическая напряженность стремительно развивающегося действия, сочетание повествовательности с монологической или диалогической формой, подчас наличие мрачно-фантастических, зловеще-символических элементов в сюжете или кровавая развязка, а также экспрессивные музыкально-изобразительные средства (декламационно-речитативная вокальная партия и весьма выразительный «бурный» аккомпанемент, как бы воссоздающий обстановку, «фон» драматического действия — картины бури, сражения, скачки, завывания ветра, колокольный звон и т. п.).[39]

Лучшие произведения в жанре романса-баллады соперничали по своей популярности с «русской песней», причем в ряде случаев сами приобретали черты, сближающие их с так называемой «молодецкой», «удалой» или «разбойничьей» русской народной песней (особенно в творчестве Алябьева и Варламова). В этом смысле романс-баллада не противостоял «русской песне», а представлял собою лишь другой, подчеркнуто романтический вариант русского бытового романса. Позже, в пору кризиса романтизма, под пером эпигонов этот жанр постепенно выродился и превратился в мелодраматический «жестокий» романс.

Большую известность в первой половине XIX века приобрел романс-элегия, возникший в лирике Жуковского («Бедный певец» с музыкой Глинки) и Батюшкова («Память сердца» с музыкой Глинки). К элегическому романсу приближались также и некоторые стихотворения Дельвига. Но расцвет этого жанра связан уже с именами Пушкина, Баратынского, Лермонтова и Тютчева. Крупнейшие поэты и композиторы первой половины XIX века создали произведения, ставшие классическими образцами русского романса вообще: «Я помню чудное мгновенье…» Пушкина — Глинки, «Не искушай меня без нужды…» Баратынского — Глинки, «Мне грустно потому, что весело тебе…» Лермонтова — Алябьева и Даргомыжского… На слова крупнейших русских поэтов первой половину XIX века позже создали свои замечательные романсы-элегии композиторы второй половины XIX — начала XX века: Бородин («Для берегов отчизны дальной…» на слова Пушкина), Римский-Корсаков («Редеет облаков летучая гряда…» на слова Пушкина), Рубинштейн («Мне грустно…» на слова «Отчего» Лермонтова), Чайковский («Ты знаешь край…» Тютчева), Рахманинов («Фонтан» Тютчева) и др.

Прекрасные образцы русского романса-элегии первой половины XIX века мы находим не только там, где встречаются в своем творчестве гениальный поэт и гениальный композитор, но и в тех случаях, когда на классический текст создавалась мелодия малопримечательным музыкантом (например, всем знакомый напев элегической песни-романса «Выхожу один я на дорогу…» принадлежит едва ли известной многим Елизавете Шашиной) или, напротив, когда выдающиеся композиторы обращались к текстам второстепенных поэтов («Сомнение» Кукольника — Глинки) или совсем незначительных авторов («Однозвучно гремит колокольчик…» И. Макарова — Гурилева, «Иртыш» И. Веттера — Алябьева).

Романс-элегия лишен тех определенных формально-стилевых признаков, по которым всегда можно отличить «русскую песню» или романс-балладу. В этом жанре вокальной лирики особенно свободно и разнообразно проявлялась творческая индивидуальность поэта и композитора. Именно поэтому элегия создавала и наиболее благоприятные возможности для развития реализма. В целом для элегического романса характерно стремление к психологической и философической углубленности, сосредоточенность мысли и чувства, интимность в выражении лирического, большей частью грустного содержания, серьезность и интенсивность музыкального языка, ритмическая размеренность, напряженная плавность в развитии мелодии, эмоциональная содержательность аккомпанемента, часто приобретающего значение «подтекста». Разумеется, по самому своему характеру романс-элегия не мог получить столь же широкого распространения в массах, как «русская песня» и романс-баллада, но это не значит, что он оставался достоянием лишь профессиональных исполнителей. Многие романсы-элегии были непременным элементом домашнего музицирования, а иные из них приобретали и популярность песни, как некоторые из названных выше. Так или иначе, романс-элегия занял важное место в русской музыкально-поэтической культуре первой половины XIX века, и значение этого вида вокальной лирики вырастает по мере приближения к нашему времени. Если «русская песня» и особенно романс-баллада с середины XIX века идут на убыль, то романс-элегия, напротив, живет полной и весьма продуктивной жизнью в творчестве поэтов и композиторов второй половины XIX — начала XX века.

Тремя охарактеризованными видами русского романса не исчерпывается, разумеется, все разнообразие видов русской вокальной лирики первой половины XIX века. Наряду с ними — или в пределах названных жанров, или как их разновидности — существовали и некоторые другие более или менее самостоятельные типы песенного творчества поэтов и композиторов.

С развитием романтизма в поэзии возникает интерес к нравам, обычаям, искусству других народов, в связи с этим появляется и особая разновидность песенного жанра с национально-этнографической тематикой, где зачастую использовались элементы фольклорные, воссоздавался национальный колорит или характер народа, привлекшего внимание поэта. Композиторы охотно обращались к этим произведениям, увлеченные возможностью передать национальную специфику музыкального языка разных народов. В этом проявлялась не только романтическая склонность к экзотике, но и стремление выразить свободолюбивые настроения, подчеркнуть сочувствие порабощаемым или борющимся за свою независимость народам. В этой связи могут быть названы «Хищники» Грибоедова, «Кабардинская песня» А. Бестужева-Марлинского. К тому же жанру относятся «Татарская песня», «Черкесская песня» и «Цыганская песня» Пушкина, «Еврейская мелодия», «Грузинская песня» и «Песня Селима» Лермонтова, «Пленный грек в темнице» И. Козлова, «Песнь грека» Веневитинова, «Военный гимн греков» Гнедича, некоторые стихи из цикла «Прощание с Петербургом» Кукольника. Эти мотивы нашли отклик в творчестве Алябьева, Верстовского, Глинки, Есаулова, позже — Балакирева и других композиторов.

Благоприятные возможности для выражения вольнолюбивых настроений и чувства угнетенности, одиночества предоставляла «узническая» и «изгнанническая» лирика русских поэтов, положившая начало особому виду русского романса и так называемым «тюремным песням», с характерным для них сочетанием элегических мотивов и порывов к свободе («Узник» Пушкина, «Узник» и «Желание» Лермонтова, «Узник» Полежаева, «Иртыш» И. Веттера, «Романс» Д. Раевского). К этому виду, в сущности, относятся и песни, разрабатывавшие символический мотив борьбы (или ее предчувствия) отважного человека с бурей («Парус» Лермонтова, «Пловец» Языкова, «Песнь погибающего пловца» Полежаева). Особенно удачно выразили эти настроения в музыке Алябьев и Варламов, одной из самых популярных песен оказался «Пловец» Языкова с музыкой Вильбоа.

Особую группу составляют агитационные песни, написанные Рылеевым и А. Бестужевым-Марлинским; они исполнялись не только в среде революционно настроенной дворянской интеллигенции, но и проникли в солдатскую среду, а затем и в более широкие круги русского общества, а некоторые из них стали известны народным массам. А. Бестужев-Марлинский, стремясь отвести удар, показывал, что агитационные песни декабристы «певали только между собою», но сделал оговорку: «Впрочем, переходя по рукам, многое к ним прибавлено, и каждый на свой лад перевертывал».[40] Песни Рылеева и Бестужева-Марлинского распространялись в списках, таким образом, уже в вариантах, а затем подвергались дальнейшей переработке в устной передаче. Проникновению некоторых из этих песен в устный репертуар масс способствовало то обстоятельство, что они были созданы в стиле народных песен и выражали близкие народу мысли и чувства в близкой ему форме. Брат А. Бестужева-Марлинского — Н. А. Бестужев писал: «Хотя правительство всеми мерами старалось истребить сии песни, где только могли находить их, но они были сделаны в простонародном духе, были слишком близки к его (народа. — В. Г.) состоянию, чтобы можно было вытеснить их из памяти простолюдинов, которые видели в них верное изображение своего настоящего положения и возможность улучшения в будущем».[41] Известно, что агитационные песни декабристов исполнялись на «голоса» русских народных песен, а также на мелодии украинских и некоторых других популярных песен в народном стиле. Так, песня «Ах, тошно мне…» пелась на мелодию украинской песни «Ой, гай, гай, гай зелененький…», песня М. А. Бестужева «Что не ветр шумит во сыром бору…» — на мелодию песни Львова «Уж как пал туман…» в позднейшей обработке Гурилева.[42] Агитационные песни декабристов положили начало одной из самых замечательных традиций в истории русской вокальной лирики — «вольным песням», звучавшим в революционных кружках, в тюрьмах и на каторге среди политических заключенных и ссыльных, в среде русской политической эмиграции, в революционном подполье, а позже — на митингах, демонстрациях, баррикадах. В пропаганде этих песен сыграли большую роль Герцен и Огарев, сами арестованные за пение «возмутительных песен». Находясь в эмиграции, они опубликовали агитационные песни декабристов и другие «вольные песни» первой половины XIX века в «Колоколе» и «Полярной звезде», включили их в специальные сборники — «Русская потаенная литература XIX века» (1861), «Солдатские песни» (1862), «Свободные русские песни» (1863). Так была передана песенная эстафета от первого поколения русских революционеров «штурманам будущей бури».

Среди русских песен первой половины XIX века можно выделить еще застольные с характерной для них жизнерадостной, гедонистической тематикой; им была свойственна и определенная форма — куплетное строение, включающее сольную партию запевалы и хоровой припев. Такого рода песни находим у Пушкина, Языкова, Соллогуба и других поэтов. Содержание и быстрый, четкий ритм этих песен сближали их с так называемыми гусарскими песнями, которые прославляли жизнь, полную опасностей, и выражали пылкие чувства, находившие выход во время дружеских пирушек (песни Дениса Давыдова). Более серьезный и глубокий характер носит зарождающаяся в это же время студенческая песня, образцом которой могут служить песни Языкова, особенно его «Из страны, страны далекой…» с музыкой Алябьева.

Таким образом, первая половина XIX века по разнообразию видов вокальной лирики, по обилию произведений и богатству идейно-художественного их содержания может считаться порой расцвета русского бытового романса и песни. Именно в это время был создан тот основной песенный фонд, который в значительной мере определил характер русской национальной музыкально-поэтической культуры и наложил отпечаток на музыкально поэтический быт русского общества вплоть до Октябрьской социалистической революции.

XIX

XIX

XIX

XVIII

XIX

XVII

IX

XIX

В. Гусев

I XVIII век

Феофан Прокопович

Феофан Прокопович родился в 1661 году в Киеве, умер в 1736 году в Петербурге. Выдающийся политический и церковно-общественный деятель, один из ближайших соратников Петра I, Прокопович был также незаурядным ученым и писателем. Он отличался разносторонностью интересов и оставил труды в области философии, богословия, истории, права, теории поэзии, ораторского искусства, педагогики. Перу Прокоповича принадлежат трагедокомедия «Владимир», трактат «De arte poetica» («О поэтическом искусстве») и свыше двадцати стихотворений на русском языке, а также стихотворения на латинском и польском языках. На тексты Прокоповича уже при его жизни анонимными музыкантами сочинялись песни (канты). В XVIII веке он был известен как автор пяти песен: «Кто крепок, на бога уповая…», «О суетный человече…», «Плачет пастушок в долгом ненастьи», «Прочь уступай, прочь…», «Что мне делать…». Их в качестве песен указывает С. Ф. Наковальнин в составленном им оглавлении «сочинений стихотворческих» Прокоповича.[68] Эти канты встречаются и без имени автора в многочисленных рукописных песенниках XVIII века, а первые три опубликованы в знаменитом «Письмовнике» Курганова также без подписи. В песенный обиход вошли и другие стихотворения Прокоповича: «За Могилою Рябою» и «Всяк себе в помощь вышнего предавый…» Канты на слова Прокоповича исполнялись первоначально его воспитанниками, воспринимались средой, близкой к Петру I, а затем распространялись и в демократических кругах русского общества.


1. За могилою рябою*
За Могилою Рябою
  над рекою Прутовою
    было войско в страшном бою.
В день недельный ополудны
   стался нам час велми трудный,
    пришел турчин многолюдный.
Пошли навстречь козацки́е,
  пошли полки волоские,
    пошли загоны донские.
Легкий воин, делав много,
  да что был числа мало́го,
    не отнял места лихого.
Поял то был город близкий,
  врагом добрый, бо был низкий,
    дал бы на вас пострел резкий.
Пришли на Прут коломутный,
  тут же то был бой окрутный,
    тут же то был нам час смутный.
Стали рядом уступати,
  иншего места искати,
    а не всуе пропадати.
Скоро померк день неделный,
  ажно российские силы
    на отворот загремели.
Страшно гремят и облаки,
  да страшный там Марс жестокий
    гремел на весь пляц широкий.
Зоря с моря выходила,
  ажно поганская сила
    в тыль обозу зашумела.
Всю ночь стуки, всю ночь крики,
  всю ночь огонь превеликий:
    во всю нощь там Марс шел дикий.
А скоро ночь уступила,
  большая злость наступила,
    вся армата загремела.
Не малый час там стреляно,
  аж не скоро заказано,
    «На мир, на мир!» — закричано.
Не судил бог христианства
  освободить от поганства,
    еще не дал сбить поганства,
Магомете, Христов враже,
  да что далший час покаже,
    кто от чиих рук поляже.
Вторая половина 1711
2. Плачет пастушок в долгом ненастьи*
Коли дождусь я весела ведра
    и дней красных,
Коли явится милость прещедра
    небес ясных?
Ни с каких сторон света не видно —
    всё ненастье.
Нет и надежды. О многобедно
    мое счастье!
Хотя ж малую явит отраду
    и поманит,
И будто нечто полготить стаду,
    да обманет.
Дрожу под дубом; а крайним гладом
    овцы тают
И уже весьма мокротным хладом
    исчезают.
Прошел день пятый, а вод дождевных
    нет отмены.
Нет же и конца воплей плачевных
    и кручины.
Потщися, боже, нас свободити
    от печали,
Наши нас деды к тебе вопити
    научали.
Конец января или начало февраля 1730

3. Кто крепок, на бога уповая*
Кто крепок, на бога уповая,
  той недвижим смотрит на вся злая;
Ему ни в народе мятеж бедный,
  ни страшен мучитель зверовидный,
Не страшен из облак гром парящий,
  ниже́ ветр, от южных стран шумящий,
Когда он, смертного страха полный,
  финобалтицкие движет волны.
Аще мир сокрушен распадется,
  сей муж ниже́ тогда содрогнется;
В прах тело разбиет падеж лютый,
  а духа не может и двигнути.
О боже, крепкая наша сило,
  твое единого сие дело,
Без тебе и туне мы ужасны,
  при тебе и самый страх нестрашный.

В. К. Тредиаковский

Уже первое печатное произведение Василия Кирилловича Тредиаковского (1703–1769) — «Песнь, сочинена в Гамбурге к торжественному празднованию коронации… Анны Иоанновны…» — было положено на музыку неизвестным композитором и появилось в свет отдельным изданием с нотами в 1730 году. Из его многочисленных произведений в стихах и прозе, трагедий, теоретических статей, многотомных переводов исторических трудов только стихотворения, написанные между 1725 и 1730 годами, — как оригинальные, так и переводные, — пользовались подлинным признанием современников. Большая часть их стала популярными песнями (кантами) середины XVIII века, которые исполнялись в быту и после смерти автора. Особенно часто в рукописных песенниках XVIII века (тексты и ноты) встречаются: «Весна катит…», «Песенка любовна», «Ах! невозможно сердцу пробыть без печали…», «Стихи похвальные России», «Мое сердце всё было в страсти…», «Крепкий, чудный, бесконечный…», «Что то за злость? и что за ярость?..». Среда, где были популярны песни Тредиаковского, состояла из горожан, купцов, низшего духовенства, нижних военных чинов; иногда его стихотворения встречаются и в песенниках, принадлежавших грамотным крестьянам. Наряду с Кантемиром,[69] Тредиаковский по праву может считаться родоначальником русской вокальной любовной лирики, но среди его песен есть и продолжающие традицию духовных и патриотических кантов.


4. Стихи похвальные России*
Начну на флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны:
Ибо все днесь мне ее добро́ты
Мыслить умом есть много охоты.
Россия мати! свет мой безмерный!
Позволь то, чадо прошу твой верный,
Ах, как сидишь ты на троне красно!
Небо российску ты солнце ясно!
Красят иных всех златые скиптры
И драгоценна порфира, митры;
Ты собой скипетр твой украсила
И лицем светлым венец почтила.
О благородстве твоем высоком
Кто бы не ведал в свете широком?
Прямое сама вся благородство:
Божие ты, ей! светло изводство.
В тебе вся вера благочестивым,
В тебе примесу нет нечестивым;
В тебе не будет веры двойныя,
К тебе не смеют приступить злые.
Твои все люди суть православны
И храбростию повсюду славны:
Чада достойны таковыя мати,
Везде готовы за тебя стати.
Чем ты, Россия, не изобильна?
Где ты, Россия, не была сильна?
Сокровище всех добр ты едина,
Всегда богата, славе причина.
Коль в тебе звезды все здравьем блещут!
И россияне коль громко плещут:
Виват Россия! виват драгая!
Виват надежда! виват благая!
Скончу па флейте стихи печальны,
Зря на Россию чрез страны дальны:
Сто мне язы́ков надобно б было
Прославить всё то, что в тебе мило!
1728, 1752
5. Песенка любовна*
Красот умильна!
  Паче всех сильна!
Уже склонивши,
  Уж победивши,
Изволь сотворить
Милость, мя любить:
    Люблю, драгая,
    Тя, сам весь тая.
Ну ж умилися,
  Сердцем склонися;
Не будь жестока
  Мне паче рока:
Сличью обидно
То твому стыдно.
    Люблю, драгая,
    Тя, сам весь тая.
Так в очах ясных!
  Так в словах красных!
В устах сахарных,
  Так в краснозарных!
Милости нету,
Ниже привету?
    Люблю, драгая,
    Тя, сам весь тая.
Ах! я не знаю,
  Так умираю,
Что за причина
  Тебе едина
Любовь уносит?
А сердце просит:
    Люби, драгая,
    Мя поминая.
<1730>
6. Плач одного любовника, разлучившегося с своей милой, которую он видел во сне*
Ах! невозможно сердцу пробыть без печали,
Хоть уж и глаза мои плакать перестали:
Ибо сердечна друга не могу забыти,
Без которого всегда принужден я быти.
Но, принужден судьбою или непременной,
И от всея вечности тако положенной,
Или насильно волей во всем нерассудной,
И в порыве склониться на иное трудной.
Ну! что ж мне ныне делать? коли так уж стало?
Расстался я с сердечным другом не на мало.
Увы! с ним разделили страны мя далеки,
Моря, лесы дремучи, горы, быстры реки.
Ах, всякая вещь из глаз мне его уносит,
И кажется, что всяка за него поносит
Меня, сим разлученьем страшно обвиняя,
И надежду, чтоб видеть, сладку отнимая.
Однак вижу, что с ними один сон глубоки,
Не согласился; мнить ли, что то ему роки
Представлять мила друга велели пред очи
И то в темноту саму половины ночи!
Свет любимое лице! чья и стень приятна!
И речь хотя мнимая в самом сне есть внятна!
Уже поне мне чаще по ночам кажися
И к спящему без чувства ходить не стыдися.
<1730>

А. П. Сумароков

Александр Петрович Сумароков родился в 1717 году в Петербурге, умер в 1777 году в Москве. В историю литературы он вошел как крупнейший представитель и теоретик русского классицизма. Песни Сумароков стал сочинять в конце 1730-х годов. Уже первая его песня, «То ль награда за мою верность…», «была принята с восхищением знатнейшими дамами, которые пели ее…танцевали под голос ее менуэты».[70] Две другие песни, сочиненные юным поэтом во время пребывания его в Сухопутном шляхетском корпусе (окончил в 1740 году), — «О места, места драгие!..» и «Места, тобою украшенны…» — также стали известными. Многие стихи Сумарокова пелись на мотивы модных «минаветов» (менуэтов), другие были положены на музыку А. Нарышкиным и Белиградским. К семи текстам Сумарокова (принадлежность которых поэту иногда оспаривается в пользу его дочери Г. Княжниной) музыку сочинил композитор Г. Теплов и напечатал их в своем сборнике «Между делом безделье…» (1759, №№ 10–13, 15–17) без имени автора. После выхода в свет этого сборника Сумароков резко возразил против незначительных изменений в стихах и, перепечатав шесть песен (кроме «К тому ли я…»), восстановил первоначальный текст в журнале «Трудолюбивая пчела» (ноябрьская книжка за 1759 год). Всего Сумароков написал свыше 160 песен и хоров. Многие из них пользовались большой популярностью, преимущественно в дворянской среде, некоторые проникли в демократические круги русского общества и фольклоризировались. Сумарокову принадлежат также тексты либретто опер Арайи и Раупаха. Об увлечении песнями Сумарокова свидетельствуют мемуаристы.[71] С 1760-х годов тексты песен и хоров Сумарокова в большом количестве встречаются в различных песенниках и сборниках кантов без имени автора, многие вошли в «Собрание разных песен» Чулкова. Сам поэт в начале 1770-х годов подготовил сборник «Песни и хоры» и предполагал издать его в числе других сборников,[72] однако это намерение не удалось осуществить. При жизни Сумарокова было опубликовано лишь 16 песен и только спустя пять лет после смерти поэта все его песенное наследие увидело свет. В согласии с нормами классицистической поэтики Сумароков придерживался принципа деления поэзии на жанры. В своей «Эпистоле о стихотворстве» он сформулировал требования к авторам песен:

Слог песен должен быть приятен, прост и ясен,
Витийств не надобно — он сам собой прекрасен.

Сам поэт был верен этой установке. Хотя его песни разрабатывали лишь любовную тематику, ему удалось внести в них разнообразие и элемент индивидуализации чувства. Кроме публикуемых песен в песенниках особенно часто встречаются «Сердце ты мое пленивши…» и «Чувствую скорби люты…».


7*
О места, места драгие!
Вы уже не милы мне.
Я любезного не вижу
В сей прекрасной стороне.
  Он от глаз моих сокрылся,
  Я осталася страдать,
  И, стеня, не о любезном,
  О неверном воздыхать.
  Он игры́ мои и смехи
  Превратил, мне в злу напасть,
  И, отнявши все утехи,
  Лишь одну оставил страсть.
Из очей моих лиется
Завсегда слез горьких ток,
Что лишил меня свободы
И забав любовных рок.
  По долине сей текущи
  Воды слышали твой глас,
  Как ты клялся быть мне верен;
  И зефир летал в тот час.
  Быстры воды пробежали,
  Легкой ветер пролетел.
  Ах! и клятвы те умчали,
  Как ты верен быть хотел.
Чаю взор тот, взор приятный,
Что был прежде мной прельщен,
В разлучении со мною
На иную обращен;
  И она те ж нежны речи
  Слышит, что слыхала я.
  Удержися, дух мой слабый,
  И крепись, душа моя,
  Мне забыть его не можно
  Так, как он меня забыл;
  Хоть любить его не должно,
  Он, однако, всё мне мил.
Уж покою томну сердцу
Не имею никогда;
Мне прошедшее веселье
Вображается всегда.
  Весь мой ум тобой наполнен,
  Я твоей привыкла слыть;
  Хоть надежды я лишилась,
  Мне нельзя престать любить.
  Для чего вы миновались,
  О минуты сладких дней!
  А минув, на что остались
  Вы на памяти моей?
О свидетели в любови
Тайных радостей моих!
Вы то знаете, о птички,
Жители пустыней сих!
  Испускайте глас плачевный,
  Пойте днесь мою печаль,
  Что, лишась его, я стражду,
  А ему меня не жаль!
  Повторяй слова печальны,
  Эхо, как мой страждет дух;
  Отлетай в жилища дальны
  И трони́ его тем слух.
Конец 1730-х годов
8*
Знать, судьба мне так судила,
Чтоб в страданьях век изжить,
И драгую отлучила,
Чтоб принудить слезы лить.
  Век, знать, будет воздыхати
  И мучение терпеть,
  Привыкай, мой дух, страдати,
  Коли рок не дал ту зреть.
Смутны мысли, только жалость
Представляйте в память мне;
Дайте, дайте в скуке радость,
Чтобы зреть ее во сне.
  Когда будет та забава,
  То и буду сладко спать,
  Но то пущая отрава,
  Ежель ту мне не видать.
Что ж грущу я и страдаю,
Если я один люблю?
Любит ли она — не знаю;
Не напрасно ль я терплю?
  Одним видом я доволен;
  Видом любит; пусть терплю,
  И один лишь сердцем болен,
  Хоть не любит, я люблю.
<1755>
9*
Где ни гуляю, ни хожу,
Грусть превеликую терплю;
Скучно мне, где я ни сижу;
Лягу — спокойно я не сплю;
Нет мне веселья никогда,
Горько мне, горько завсегда,
Сердце мое тоска щемит,
С грусти без памяти бегу;
Грудь по тебе моя болит,
Вся по тебе я немогу;
Ты завсегда в моих глазах,
Я по тебе всегда в слезах,—
То ли не лютая беда!
То ль не увечье мне, младой!
Плачу я, мучуся всегда,
Вижу тебя я и во сне:
Ты, мою молодость круша,
Сделался мил мне как душа;
Ты приволок меня к себе,
Ты и любить меня взманил.
Так ли мила я и тебе,
Так ли ты тужишь обо мне;
Весел ли ты, когда со мной,
Рад ли, что виделся с младой?
Сем-ка сплету себе венок
Я из лазуревых цветов,
Брошу на чистой я поток,
Сведать, мой миленькой каков,
Тужит ли в той он стороне,
Часто ли мыслит обо мне.
Тонет ли, тонет ли венок,
Или он поверху плывет;
Любит ли, любит ли дружок,
Иль не в любви со мной живет;
Любит ли он, как я его,
Меньше иль вовсе ничего;
Вижу, венок пошел на дно,
Вижу, венок мой потонул:
Знать, на уме у нас одно,
Знать, о мне миленькой вздохнул;
Стала теперь я весела:
Знать, что и я ему мила.
<1755>
10*
Лишив меня свободы,
Смеешься, что терплю,
Но я днесь открываюсь,
Что больше не люблю:
Гордись своим свирепством
Как хочешь завсегда,
Не буду больше пленен
Тобою никогда.
И так уж я довольно
Без пользы воздыхал,
Что все свои утехи
И сердце потерял;
А ныне не увидишь
Докук моих к себе,
Забудь, забудь то вечно,
Что верен был тебе.
В последни принуждает
Любовь меня вздохнуть,
В последни имя мне
Твое воспомянуть:
Оставшие то искры,
Чем сердце ты мне жгла,
Прости, прости и помни,
Как мучить ты могла.
Мечи свои заразы
Теперь в сердца иным,
Не будешь насыщаться
Вздыханием моим.
Я, право, не заплачу
От строгостей твоих;
Когда ты мне не склонна —
Есть тысяча других.
<1755>
11*
    Негде, в маленьком леску,
    При потоках речки,
    Что бежала по песку,
    Стереглись овечки.
    Там пастушка с пастухом
    На брегу была крутом,
И в струях мелких вод с ним она плескалась.
    Зацепила за траву,
    Я не знаю точно,
    Как упала в мураву,
    Вправду иль нарочно.
    Пастух ее подымал,
    Да и сам туда ж упал,
И в траве он щекотал девку без разбору.
    «Не шути так, молодец,—
    Девка говорила,—
    Дай мне встать пасти овец, —
    Много раз твердила:
    Не шути так, молодец,
    Дай мне встать пасти овец;
Не шути, не шути, дай мне па́сти стадо».
    «Закричу», — стращает вслух;
    Дерзкой не внимает
    Никаких речей пастух —
    Только обнимает.
    А пастушка не кричит,
    Хоть стращает, да молчит;
Для чего же не кричит, я того не знаю.
    И что сделалось потом,
    И того не знаю.
    Я не много при таком
    Деле примечаю;
    Только эхо по реке
    Отвечало вдалеке:
«Ай, ай, ай!» — знать, они дралися.
<1755>
12*
Уже восходит солнце, стада идут в луга,
Струи в потоках плещут в крутые берега.
Любезная пастушка овец уж погнала
И на́ вечер сегодни в лесок меня звала.
О темные дубравы, убежище сует!
В приятной вашей тени мирской печали нет;
В вас красные лужайки природа извела
Как будто бы нарочно, чтоб тут любовь жила.
В сей вечер вы дождитесь под тень меня свою,
А я в вас буду видеть любезную мою;
Под вашими листами я счастлив уж бывал
И верную пастушку без счету целовал.
Пройди, пройди скоряе, ненадобной мне день,
Мне свет твой неприятен, пусть кроет ночи тень;
Спеши, дражайший вечер, о время, пролетай!
А ты уж мне, драгая, ни в чем не воспрещай.
<1755>
13*
Знаю, что стыдишься и крепишься молвить.
    Что любовь пленила и тебя,
Знаю, что ты хочешь быти осторожна
    И боишься вверить мне себя:
Вверься, вверься, полно мысли не пристойны
    О любви моей к себе иметь,
И открой то словом, что твои мне взгляды
    Дали уж довольно разуметь.
Можешь ли довольна ты быть красотою,
    Коль плодов с нее не собирать,
Если ж не склоняться, так на что приятством
    Мысли непристрастны полонять?
Дай отраду в сердце, утоли мой пламень,
    Окончай исканья и труды,
Опустись в страсть нежну, перестань крепиться
    И сними с красы своей плоды.
О плоды драгие! сладкая утеха,
    Есть ли что на свете лучше вас?
Чем возможно ясно мне изобразити,
    Мне тебя, о ты! приятной час:
Час, в которой сладость оныя забавы
    Чувствуют влюбленные сердца,
Получая славу чувствам восхищенным
    И любви касаяся венца.
<1755>
14*
Летите, мои вздохи, вы к той, кого люблю,
И горесть опишите, скажите, как терплю;
Останьтесь в ее сердце, смягчите гордый взгляд
И после прилетите опять ко мне назад;
Но только принесите приятную мне весть,
Скажите, что еще мне любить надежда есть:
Я нрав такой имею, чтоб долго не вздыхать,
Хороших в свете много, другую льзя сыскать.
<1755>
15*
Клав искать себе стал места,
Где б посвататься ему;
Полюбилася невеста
Клаву, другу моему.
Что мне медлить, мнит он, доле,
Ты румяна и бела,
Зубы красят то и боле,
Ты мне, девушка, мила.
Полюбился он прекрасной,
Как она ему равно.
День прошел в сей жизни страстной,
Мыслят, брака ждут давно.
Рад, окончил он страданье
Нежна сердца своего:
Получил свое желанье,
Девка вышла за него.
Утром видеть дорогую
Прибегает к красоте,
Но пред зеркалом другую
Обретает в простоте.
Белизны не видно тела,
На щеках стал бледной цвет;
Вся краса с лица слетела,
А во рту ни зуба нет.
Клав женился не в издевку;
Но кричал: «Беги к себе;
Я прекрасную взял девку
И женат не на тебе».
<1755>
16*
К тому ли я тобой, к тому ли я пленилась,
Чтоб, пламенно любя, всечасно воздыхать;
На то ль моя душа любовью заразилась,
Чтоб мне потоки слез горчайших проливать;
       Губить младые лета,
       Бесплодну страсть питать
       И все утехи света
       В тебе лишь почитать;
В тебе, а ты меня без жалости терзаешь,
И сердце ты и дух в отчаянье привел!
Иль ты еще моей горячности не знаешь,
Приметь, мучитель, как ты мною овладел.
       Что в сердце ощущаю,
       Пойми из глаз моих, —
       Как я тобой страдаю,
       Написано на них.
Твой образ навсегда в мысль страстну погрузился,
Я жертвую тебе и волю и себя;
Иль ты другою, ах! любовью заразился
И тщетно мя вспалил, другую полюбя.
       На что ж ты лестны взгляды
       Являл мне иногда?
       На что, коль без отрады,
       Мне мучиться всегда?
Сим к мукам завсегда я стала обольщенна,
Глаза произвели огонь в моей крови;
Они виновны в том, что я тобой плененна;
Я прелести почла призна́ками любви.
       А если, свет мой, мною
       Твоя пронзенна грудь,—
       Владей моей душою,
       Лишь только верен будь.
<1759>
17*
Тщетно я скрываю сердца скорби люты,
  Тщетно я спокойною кажусь:
Не могу спокойна быть я ни минуты,
  Не могу, как много я ни тщусь.
Сердце тяжким стоном, очи током слезным
  Извлекают тайну муки сей:
Ты мое старанье сделал бесполезным,
  Ты, о хищник вольности моей!
Ввергнута тобою я в сию злу долю,
  Ты спокойный дух мой возмутил,
Ты мою свободу пременил в неволю,
  Ты утехи в горесть обратил;
И к лютейшей муке ты, того не зная,
  Может быть, вздыхаешь о иной,
Может быть, бесплодным пламенем сгорая,
  Страждешь ею так, как я тобой.
Зреть тебя желаю, а узрев, мятуся,
  И боюсь, чтоб взор не изменил;
При тебе смущаюсь, без тебя крушуся,
  Что не знаешь, сколько ты мне мил.
Стыд из сердца выгнать страсть мою стремится,
  А любовь стремится выгнать стыд;
В сей жестокой брани мой рассудок тмится,
  Сердце рвется, страждет и горит.
Так из муки в муку я себя ввергаю;
  И хочу открыться, и стыжусь,
И не знаю прямо, я чего желаю,
  Только знаю то, что я крушусь;
Знаю, что всеместно пленна мысль тобою
  Вображает мне твой милый зрак;
Знаю, что, вспаленной страстию презлою,
  Мне забыть тебя нельзя никак.
<1759>
18*
Позабудь дни жизни сей,
  Как о мне вздыхала;
Выдь из памяти моей,
  Коль неверна стала!
Гасни, пламень мой, в крови!
  Ах, чего желаю!
Истребляя жар любви,
  Больше лишь пылаю.
Правдой принимаю лесть
  Я в твоем ответе.
Мне, и льстя, всего что есть
  Ты миляй на свете.
В том, что ныне ясно зрю,
  Сам себе не верю.
День и ночь тобой горю —
  Сердцу лицемерю.
За неверность вне себя
  Я, сердись, бываю;
Но увижу лишь тебя,
  Всё позабываю.
Я не помню в оный час
  Твоея досады,
И во взорах милых глаз
  Я ищу отрады.
Только то одно манит,
  Сердце подкрепляет:
Мню, пустой меня лишь вид,
  Ревность ослепляет.
Нет, не тем теперь моя
  Грудь отягощенна;
Зрю неверность ныне я:
  Тем душа смущенна.
<1759>
19*
Сокрылись те часы, как ты меня искала,
И вся моя тобой утеха отнята:
Я вижу, что ты мне неверна ныне стала,
Против меня совсем ты стала уж не та.
      Мой стон и грусти люты
      Вообрази себе
      И вспомни те минуты,
      Как был я мил тебе.
Взгляни на те места, где ты со мной видалась,
Все нежности они на память приведут.
Где радости мои! где страсть твоя девалась!
Прошли и ввек ко мне обратно не придут.
      Настала жизнь другая;
      Но ждал ли я такой!
      Пропала жизнь драгая,
      Надежда и покой.
Несчастен стал я тем, что я с тобой спознался;
Началом было то, что муки я терплю,
Несчастнее еще, что я тобой прельщался,
Несчастнее всего, что я тебя люблю.
      Сама воспламенила
      Мою ты хладну кровь;
      За что ж ты пременила
      В недружество любовь?
Но в пенях пользы нет, что я, лишась свободы,
И радостей лишен, едину страсть храня.
На что изобличать — бессильны все дово́ды,
Коль более уже не любишь ты меня.
      Уж ты и то забыла,
      Мои в плен мысли взяв,
      Как ты меня любила,
      И время тех забав.
<1759>
20*
Ты сердце полонила,
Надежду подала
И то переменила,
Надежду отняла.
Лишаяся приязни,
Я всё тобой гублю;
Достоин ли я казни,
Что я тебя люблю?
Я рвусь, изнемогая;
Взгляни на скорбь мою,
Взгляни, моя драгая,
На слезы, кои лью!
Дня светла ненавижу,
С тоскою спать ложусь,
Во сне тебя увижу —
Вскричу и пробужусь.
Терплю болезни люты,
Любовь мою храня;
Сладчайшие минуты
Сокрылись от меня.
Не буду больше числить
Я радостей себе,
Хотя и буду мыслить
Я вечно о тебе.
<1760>
21. Хор сатир*
  В сырны дни мы примечали,
Три дни и три ночи на рынке:
  Никого мы не встречали,
Кто б не коснулся хмеля крынке.
  В сырны дни мы примечали:
    Шум блистает,
    Шаль мотает,
    Дурь летает,
    Разум тает,
    Зло хватает,
    Наглы враки,
    Сплетни, драки,
  И грызутся как собаки.
    Примиритесь!
  Рыла жалейте и груди!
  Пьяные, пьяные люди,
    Пьяные люди,
    Не деритесь!
Конец 1762 или январь 1763
22*
Не грусти, мой свет, мне грустно и самой,
Что давно я не видалася с тобой.
  Муж ревнивой не пускает никуда;
  Отвернусь лишь, так и он идет туда.
Принуждает, чтоб я с ним всегда была;
Говорит он: «Отчего не весела?»
  Я вздыхаю по тебе, мой свет, всегда,
  Ты из мыслей не выходишь никогда.
Ах! несчастье, ах! несносная беда,
Что досталась я такому, молода;
  Мне в совете с ним вовеки не живать,
  Никакого мне веселья не видать.
Сокрушил злодей всю молодость мою;
Но поверь, что в мыслях крепко я стою;
  Хоть бы он меня и пуще стал губить,
  Я тебя, мой свет, вовек буду любить.
<1770>
23*
Чем тебя я оскорбила,
Ты скажи мне, дорогой!
Тем ли, что я не таила
Нежных мыслей пред тобой,
    И считала то пороком,
    Чтоб в мученик жестоком
    Твой любезный дух томить,
    Не хотя лишить покою,
    Не хотя терзать тоскою,
    Я могла ли погрешить?
Для того ли я склонилась
И любви далась во власть,
Чтоб отныне я крушилась,
Бесполезну видя страсть?
    Чтоб ты не был в том уверен,
    Сколь мой жар к тебе безмерен;
    То ты можешь ли сказать?
    Но уверясь в том не ложно,
    Как тебе, ах! как возможно
    Верно сердце презирать?
Я во всем позабываюсь,
На тебя когда гляжу;
Без тебя я сокрушаюсь
И задумавшись сижу.
    Все часы считаю точно,
    И завидую заочно,
    Кто против тебя сидит.
    На тебя всегда взираю
    И с утехою внимаю,
    Что язык твой говорит.
Я тебе открылась ясно:
Жду того же напроти́в;
И пускай я жду напрасно,
Мой пребудет пламень жив.
    Я готова, хоть как прежде.
    Пребывать в одной надежде
    И себя отрадой льстить;
    Не склоню тебя тоскою —
    Может время долготою
    Твердо сердце умягчить.
<1770>
24*
Прости, моя любезная, мой свет, прости,
Мне сказано назавтрее в поход ийти;
  Не ведомо мне то, увижусь ли с тобой,
  Ин ты хотя в последний раз побудь со мной.
Покинь тоску, иль смертной рок меня унес,
Не плачь о мне, прекрасная, не трать ты слез.
  Имей на мысли то к отраде ты себе,
  Что я оттоль с победою приду к тебе.
Когда умру, умру я там с ружьем в руках,
Разя и защищаяся, не знав, что страх;
  Услышишь ты, что я не робок в поле был,
  Дрался с такой горячностью, с какой любил.
Вот трубка, пусть достанется тебе она!
Вот мой стакан, наполненной еще вина;
  Для всех своих красот ты выпей из него,
  И будь по мне наследницей лишь ты его.
А если алебарду заслужу я там,
С какой явлюся радостью к твоим глазам;
  В подарок принесу я шиты башмаки,
  Манжеты, опахало, щегольски чулки.
<1770>
25*
«Не терзай ты себя:
Не люблю я тебя;
Полно время губить,—
Я не буду любить;
Не взята тобой я,
И не буду твоя».
— «Не терзаю себя:
Не люблю я тебя;
Дни на что мне губить, —
Я не буду любить;
Не пленюсь тобой я,
Тщетна гордость твоя».
— «А когда пременюсь
И к тебе я склонюсь,
Так полюбишь ли ты
И сорвешь ли цветы?
Я хранить их могла:
Для тебя берегла».
— «Так и я пременюсь,
И всем сердцем склонюсь;
Мне мила будешь ты,
И сорву я цветы;
Ты хранить их могла:
Для меня берегла».
— «Я покорна судьбе
И вручаюсь тебе;
Ты напрасно дни тьмил,
Как душа стал ты мил.
Перестань ты тужить!
Будем дружно мы жить».
— «Я покорен судьбе
И вручаюсь тебе;
Я напрасно дни тьмил,
Коль и я столько ж мил.
Перестань ты тужить!
Будем дружно мы жить».

М. В. Ломоносов

Из стихотворений Михаила Васильевича Ломоносова (1711–1765) особую известность в качестве песен (кантов) приобрели: переложение псалма 14 («Господи, кто обитает…»), псалма 145 («Хвалу всевышнему владыке…») и перевод анакреонтического стихотворения «Ночною темнотою…». Кроме того, в рукописных песенниках XVIII века встречаются: «Утреннее размышление…», «Вечернее размышление…» и другие стихотворения. Так, в рукописный сборник, датируемый 1769 годом (хранится в Государственном историческом музее в Москве), включен целый цикл произведений с указанием имени Ломоносова (псалмы, «Ода, выбранная из Иова», «Утреннее» и «Вечернее» «размышления»), «Утреннее размышление» без имени автора вошло также в «Письмовник» Н. Г. Курганова (1769). Ни одно стихотворение Ломоносова при его жизни профессиональным композитором положено на музыку не было; лишь несколько строф из его од 1742–1761 годов прозвучали в 1790 году в спектакле «Начальное управление Олега» (либретто Екатерины II, музыка В. А. Пашкевича, Дж. Сарти и К. Каннобио; тексты Ломоносова — с музыкой Сарти). Несмотря на это, названные стихотворения Ломоносова с музыкой неизвестных композиторов уже в XVIII веке проникли в демократическую среду. Его переложения псалмов исполнялись народными бродячими певцами даже в первой половине XIX века. Из приписываемых Ломоносову стихотворений особенной популярностью в музыкально-поэтическом быту пользовалось «Молчите, струйки чисты…», процитированное впервые поэтом в «Риторике» (см.).


26*
Ночною темнотою
Покрылись небеса,
Все люди для покою
Сомкнули уж глаза.
Внезапно постучался
У двери Купидон,
Приятный перервался
В начале самом сон.
«Кто так стучится смело?»—
Со гневом я вскричал;
— «Согрей обмерзло тело, —
Сквозь дверь он отвечал. —
Чего ты устрашился?
Я — мальчик, чуть дышу,
Я ночью заблудился,
Обмок и весь дрожу».
Тогда мне жалко стало,
Я свечку засветил,
Не медливши нимало,
К себе его пустил.
Увидел, что крилами
Он машет за спиной,
Колчан набит стрелами,
Лук стянут тетивой.
Жалея о несчастье,
Огонь я разложил
И при таком ненастье
К камину посадил.
Я теплыми руками
Холодны руки мял,
Я крылья и с кудрями
Досу́ха выжимал.
Он чуть лишь ободрился,
«Каков-то, — молвил, — лук?
В дожде, чать, повредился»,
И с словом стрел ил вдруг.
Тут грудь мою пронзила
Преострая стрела
И сильно уязвила,
Как злобная пчела.
Он громко засмеялся
И тотчас заплясал:
«Чего ты испугался? —
С насмешкою сказал, —
Мой лук еще годится:
И цел и с тетивой;
Ты будешь век крушиться
Отнынь, хозяин мой».
1747
27. Преложение псалма 145*
Хвалу всевышнему владыке
Потщися, дух мой, воссылать:
Я буду петь в гремящем лике
О нем, пока могу дыхать.
Никто не уповай вовеки
На тщетну власть князей земных:
Их те ж родили человеки,
И нет спасения от них.
Когда с душею разлучатся
И тленна плоть их в прах падет,—
Высоки мысли разрушатся
И гордость их, и власть минет.
Блажен тот, кто себя вручает
Всесильному во всех делах,
И токмо в помощь призывает
Живущего на небесах,
Несчетно многими звездами
Наполнившего высоту
И непостижными делами
Земли и моря широту.
Творящего на сильных нищу
По истине в обидах суд;
Даящего голодным пищу,
Когда к нему возопиют.
Господь оковы разрешает
И умудряет он слепцов,
Господь упадших возвышает
И любит праведных рабов.
Господь пришельцев сохраняет,
И вдов приемлет и сирот.
Он грешных дерзкий путь скончает,
В Сионе будет в род и род.
1747

М. М. Херасков

Михаил Матвеевич Херасков родился в 1733 году в Переяславле Полтавской губ., умер в 1807 году в Москве. Первые литературные опыты Хераскова относятся ко второй половине 1740-х годов, когда он учился в Сухопутном шляхетском корпусе. В печати Херасков выступил с одами (1751, 1753), находясь на военной службе. Но литературной деятельности он смог отдаться, выйдя в отставку (1755) и служа в Московском университете, где он основал несколько журналов — «Полезное увеселение», «Свободные часы», «Невинное упражнение», «Доброе намерение». Перу Хераскова принадлежат эпопеи «Россиада», «Владимир» и «Бахариана», поэмы, трагедии, романы, либретто нескольких опер. Популярность приобрела песня на текст Хераскова из комической оперы «Добрые солдаты» (муз. Раупаха, 1780) — «Мы тебя любим сердечно…» (в песенниках она встречается с 1792 по 1917 год). В периодических изданиях опубликовано несколько его песен, которые в собрание сочинений поэта не вошли. Херасков написал также текст масонской песни «Коль славен наш господь в Сионе…» (муз. Бортнянского). Хотя творчество Хераскова в целом развивалось в традициях классицизма, но в своих песнях поэт был близок сентименталистам.


28. Песенка*
Что я прельщен тобой,
Чему тому дивиться, —
Тебе красой родиться
Назначено судьбой.
Прекрасное любить —
Нам сей закон природен,
И так я не свободен
К тебе несклонным быть.
Ты сделана прельщать,
А я рожден прельщаться,
На что же нам стараться
Природу превращать?
Я жертвую красе,
Ты жертвуй жаркой страсти,
Естественныя власти
Свершим уставы все.
<1763>
29*
Вид прелестный, милы взоры!
Вы скрываетесь от глаз;
Реки и леса и горы
Разлучат надолго нас.
Сладко было спознаваться
Мне, любезная, с тобой;
Горько, горько расставаться,
Горько… будто бы с душой!
Сердце ноет, дух томится;
Кровь то стынет, то кипит;
За слезой слеза катится,
Стон за стоном вслед летит.
О несносное мученье,
Что любезно, то терять!
Медли, медли, разлученье…
Медли душу отнимать!
Нет отрады! Всё теряю —
Час разлуки настает!
Стражду, мучусь, рвусь, рыдаю —
Ах, прости… прости, мой свет!
Во слезах, в тоске и скуке
Продолжится жизнь моя.
Будь спокойна ты в разлуке —
Пусть один терзаюсь я!
<1796>
30. Птичка*
Когда б я птичкой был,
Я к той бы полетел,
Котору полюбил,
И близко к ней бы сел;
Коль мог бы, я запел:
«Ты, Лина, хороша,
Ты птичкина душа!»
Мой малый бы носок
Устам ее касался;
Мне б каждой волосок
Силком у ней казался;
Я б ножку увязить
Хотел в силке по воле,
Чтоб с Линой вместе быть
И Лину бы любить
Во сладком плене боле.
<1796>

М. И. Попов

Даты рождения и смерти Михаила Ивановича Попова точно не установлены (предположительно: 1742–1790). Известно, что он был придворным актером, студентом Московского университета, служил в Комиссии по сочинению «Нового уложения». Начало его литературной деятельности относится к середине 1760-х годов. Попов сотрудничал в журналах Новикова, Чулкова и Рубана. Ему принадлежат повести «Аристоноевы приключения» и «Рождение людей Промифеевых» (перевод с французского), либретто комической оперы «Анюта» (муз. В. Пашкевича?), арии из которой стали популярными, комедия «Отгадай, или Не скажу», исторический роман «Славенские древности, или Приключения славенских князей», «Краткое описание древнего славенского языческого баснословия», ряд переводов, большое количество стихотворений и песен. В 1765 и в 1768 годах Попов издал книжечки своих песен. Это был первый в истории русской литературы случай издания поэтом песенных сборников. Всего известна 21 «любовная песня» Попова, из которых две являются подражаниями народным («Ты бесчестной доброй молодец…» и «Не голубушка в чистом поле воркует…»). Все эти песни вошли в наиболее полное прижизненное издание произведений поэта: «Досуги, или Собрание сочинений и переводов Михайла Попова» (чч. 1–2, СПб., 1772). В 1792 году, после смерти Попова, вышел в свет составленный им сборник с предисловием составителя: «Российская Эрата, или Выбор наилучших новейших российских песен, поныне сочиненных». Эта книга содержит свыше 500 песен — народных и литературного происхождения, в том числе и тексты самого Попова. Большая часть его песен сразу же вошла в музыкальный быт, о чем свидетельствует включение некоторых текстов без имени автора в первое издание «Письмовника» Курганова (1769) и в «Собрание разных песен» Чулкова (1770). Особую популярность песни Попова приобрели с 1780-х годов. Известен хор на слова Попова с муз. Траэто.


31*
Как сердце ни скрывает
Мою жестоку страсть,
Взор смутный объявляет
Твою над сердцем власть:
Глаза мои плененны
Всегда к тебе хотят,
И мысли обольщенны
Всегда к тебе летят.
Тебя не отдаляет
И сон от мыслей прочь:
Твой образ обладает
Равно мной в день и в ночь;
Всеночно, дорогая,
Являяся во сне,
Вседневно обольщая,
Ты множишь страсть во мне.
Твой каждый взор вонзает
Стрелу мне в сердце вновь,
Весь ум мой наполняет
Одна к тебе любовь!
А ты то всё хоть знаешь,
И как я рвусь, стеня,
Но всё то презираешь:
Не любишь ты меня!
<1765>
32*
Достигнувши тобою
Желанья моего,
Не рву уже тоскою
Я сердца своего:
Душа твоя мной страстна,
Моя тебе подвластна;
Коль счастлива ты мной,
Стократно я тобой!
Тебя, мой свет, считаю
Я жизнию своей:
Прекраснее не знаю
Тебя я и милей.
В любви не зря препятства,
В тебе зрю все приятства;
В твою отдавшись власть,
Не знаю, что́ напасть.
Твой взор не выпускаю
Из мыслей никогда,
И в мыслях лобызаю
Твой образ завсегда:
Тобою утешаюсь.
Тобою восхищаюсь,
Тебя душой зову,
Тобою и живу.
<1765>
33*
Что сердце устрашало,
Всё сталося со мной,
Что сердце утешало,
Всё льстит уж то иной!
Жар страстный! жар безмерный!
Ты тщетно мне манил.
За что ты льстец неверный,
Несчастной изменил?
Очам моим свободным
Ты первый сам предстал,
И сделался угодным
Ты мне, как сам желал:
Ты сам меня, бесстрастну,
Любити научил;
За что ж меня, несчастну,
Ты плакать осудил?
За что возненавидел
Прельщенную тобой?
Иль более увидел
Приязни ты в другой?
Ах! верь мне, как другая
Тебе ни станет льстить,
Не будет так, пылая,
Тебя, как я, любить.
<1765>
34*
Полюбя тебя, смущаюсь
И не знаю, как сказать,
Что тобою я прельщаюсь
И боюся винным стать.
Пред тобой когда бываю,
Весь в смятении сижу,
Что сказать тогда, не знаю:
Только на тебя гляжу.
Глядя на тебя, внимаю
Все слова твоих речей;
Прелести твои считаю,
Красоту твоих очей;
И боюсь тогда прервати
Твой приятный разговор,
Чтоб твою не потеряти
Тем приязнь и милый взор.
В сем смущеньи пребывая,
Оставляю нужну речь
И, часы позабывая,
Времени даю претечь.
Вдруг, увидя день минувший,
Принужден сказать: «Прости!»
И иду потом, вздохнувши,
Неспокойну ночь вести.
<1765>
35*
Ты желал, чтоб я любила,
Сам зачав меня любить;
Я горячность истощила,
Чтоб тебя достойной быть.
Чем же днесь я преступилась,
Что любви твоей лишилась
И заставлена тужить?
Иль победа надо мною
Сталась дерзкою виною
Нашу дружбу помутить?
Как я с волей расставалась
И в твою давалась власть,
Я подобную ж ласкалась
И в тебе сыскати страсть:
Отдалася, и сыскала
Я в тебе, чего желала,
Но лишь на единый час!
После, сколь тебя ни зрела,
Новой страстию горела, —
Ты ж хладел по всякий раз.
Я ласкалась — ты чуждался;
Утешала — ты скучал;
Я стенала — ты смеялся;
Я лобзала — ты терзал;
Я сердилась и рвалася,
Что в обман тебе далася,
И хотела цепь прервать,
Но лишь только что смягчалась —
Пуще я в тебя влюблялась
И гналась тебя искать.
Где ты был, туда бежала —
Ты оттуда убегал;
Я с тобою быть желала —
Ты то мукою считал.
А чтоб больше я страдала,
Иногда тебя видала,
Как с другою ты сидел:
Говорил, прельщал, ласкался,
Лобызал, и сам прельщался,
И в огне любовном тлел.
Я рвалась, дрожала, млела
И лишалась чувств и слов:
И не инакой сидела,
Как сходящей в смертный ров.
Свет мой! видя, как я стражду,
Как любви твоей я жажду,
Обратись ко мне опять:
Хоть польсти, как льстил ты прежде,
Хоть польсти моей надежде,
Дай хоть рваться мне престать.
<1765>
36*
Окончай бесплодны мысли
Мною овладеть опять,
И меня своим не числи,
Дав из плена убежать;
Не на время, не возвратно
Страсть мою ты прогоня,
Не возможешь уж обратно
Вырвать сердца у меня.
Лесть твоя теперь напрасна,
И лукавства полный взор;
Мысль моя уже бесстрастна:
Вижу весь я твой притвор.
Тщетны прежние успехи
Для меня твоих зараз,
Льстивные сии утехи
Уж моих не тронут глаз.
Кровь когда во мне пылала,
Обольщая ум тобой,
Мной тогда ты презирала,
И ругалася тоской.
Я же тщетной страсть увидев,
Тщетну трату всем словам,
Тщетну грусть возненавидев,
Позабыл тебя и сам.
<1765>
37*
Под тению древесной,
Меж роз, растущих вкруг,
С пастушкою прелестной
Сидел младый пастух:
Не солнца укрываясь,
Он с ней туда зашел —
Любовью утомляясь,
Открыть ей то хотел.
Меж тем где ни взялися
Две бабочки, сцепясь,
Вкруг роз и их вилися,
Друг за́ другом гонясь;
Потом одна взлетела
К пастушке на висок;
Ища подругу, села
Другая на кусток.
Пастух, на них взирая,
К их счастью ревновал
И, оным подражая,
Пастушку щекотал,
Всё ставя то в игрушки,
За шею и бока,
Как будто бы с пастушки
Сгонял он мотылька.
«Ах! станем подражати, —
Сказал он, — свет мой, им.
И резвость съединяти
С гулянием своим;
И, бегая лесочком,
Чете подобясь сей,
Я буду мотылечком,
Ты — бабочкой моей».
Пастушка улыбалась,
Пастух ее лобзал;
Он млел, она смущалась,
В обоих жар пылал;
Потом, вскоча, помчались,
Как легки ветерки:
Сцеплялися, свивались,
И стали мотыльки.
<1765>
38*
Всё, что сердце ни терзало,
Чем мой рушился покой,
Всё уже то миновало:
Я любим моей драгой!
Всё, что прежде было в тягость,
Всё то ныне с ней мне радость:
Шутка, малость, пустота
С ней мне прелесть, красота.
Взор очей ее прелестных,
Сладость уст и тихий нрав
Мне виной утех всеместных,
Образ истинных забав!
С ней минутами мне годы,
Красным летом непогоды;
И один ее лишь сон,
Дух томя, влечет мой стон.
Я, на вид ее взирая,
Новым пламенем горю;
Ум к утехам простирая,
Тьмы бессчетные их зрю;
Свет в утехах забываю,
Вместе с ней когда бываю;
И что в оном ни гублю,
Нахожу в том, что люблю.
<1768>
39*
Чем грозил мне рок всечасно,
То свершается со мной:
Я, любя тебя толь страстно,
Разлучаюся с тобой!
Я лишаюсь милых взоров,
Я лишаюсь разговоров,
Я лишаюся всего…
Есть ли что лютей сего!
Осуждаюсь жить, не видя
Вечно дорогой моей,
Осуждаюсь, ненавидя,
Жизни дни влачить своей.
О судьба! Судьба жестока!
Ты виной мне слез потока,
Лютых мук мне став творец,
Будешь смерти наконец.
Ах! а ты, мой стон внимая,
Век мне был для коей мил,
Не подумай, дорогая,
Чтоб тебя я позабыл;
Я всегда твоим считался,
Хоть страдал, хоть утешался;
И разлукою гоним,
Я умру, мой свет, твоим.
Пусть меня судьбина строга
Как захочет, так крушит,
Вечна пусть меня дорога
Милых глаз твоих лишит;
Пусть другой тобой владеет,
Дух ко мне твой охладеет, —
Мне нельзя, мой свет, престать
Всяких благ тебе желать.
<1768>

И. Ф. Богданович

Ипполит Федорович Богданович родился в 1743 году в местечке Переволочно, на Украине, умер в 1803 году в Курске. Учился Богданович в Москве, в математическом училище при сенатской коллегии и в университете, служил в юстиц-коллегии и в военной коллегии, а затем в Петербурге (с 1764 года) — в иностранной коллегии и в государственном архиве. Богданович деятельно участвовал в литературной жизни, издавал журналы «Полезное упражнение», «Собрание новостей», редактировал «Санктпетербургские ведомости», состоял членом Российской академии. Интерес Богдановича к музыке и пению определился рано. Первые литературно-музыкальные опыты Богдановича относятся ко второй половине 1750-х годов. В своей автобиографии он писал: «По четырнадцатому году сочинил несколько духовных концертов, кои петы были с похвалою».[73] В печати произведения поэта появились впервые в «Полезном увеселении» (1760–1762). Перу Богдановича принадлежат: поэма «Сугубое блаженство», лирическая комедия «Радость Душеньки», драма «Славяне», две театральные пьесы на темы русских пословиц, ряд переводов. Литературную славу принесла поэту «Душенька» (первая книга — 1778, полностью — 1783). При жизни Богдановича вышел в свет единственный сборник его стихотворений — «Лира, или Собрание разных в стихах сочинений и переводов некоторого Муз любителя». (СПб., 1773). Как лирик Богданович оставался в пределах классицистической поэзии, был учеником и последователем Хераскова. Хотя к жанру «песни» Богданович обращался редко, но некоторые из его стихотворений стали популярными песнями.


40. Песня*
Пятнадцать мне минуло лет.
Пора теперь мне видеть свет:
В деревне все мои подружки
Разумны стали друг от дружки;
Пора теперь мне видеть свет. (2)
Пригожей все меня зовут.
Мне надобно подумать тут,
Как должно в поле обходиться.
Когда пастух придет любиться;
Мне надобно подумать тут. (2)
Он скажет: «Я тебя люблю»,
Любовь и я ему явлю;
И те ж ему скажу три слова,
В том нет урона никакого;
Любовь и я ему явлю. (2)
Мне случай этот вовсе нов,
Не знаю я любовных слов;
Попросит он любви задаток,
Что дать? — не знаю я ухваток;
Не знаю я любовных слов. (2)
Дала б ему я посох свой —
Мне посох надобен самой;
И, чтоб зверей остерегаться,
С собачкой мне нельзя расстаться;
Мне посох надобен самой. (2)
В пустой и скучной стороне
Свирелки также нужны мне;
Овечку дать ему я рада,
Когда бы не считали стада;
Свирелки также нужны мне. (2)
Я помню, как была мала,
Пастушка поцелуй дала;
Неужли пастуху в награду
За прежнюю ему досаду
Пастушка поцелуй дала? (2)
Какая прибыль от того,
Я в том не вижу ничего:
Не станет верить он обману,
Когда любить его не стану;
Я в том не вижу ничего. (2)
Любовь, владычица сердец,
Как быть — научит наконец;
Любовь своей наградой платит
И даром стрел своих не тратит;
Как быть — научит наконец. (2)
Пастушка говорит тогда:
Пускай пастух придет сюда;
Чтоб не было убытка стаду,
Я сердце дам ему в награду;
Пускай пастух придет сюда! (2)
<1773>
41*
У речки птичье стадо
Я с Утра стерегла;
Ой Ладо, Ладо, Ладо!
У стада я легла.
  А утки-то кра, кра, кра, кра;
  А гуси-то га, га, га, га.
  Га, га, га, га, га, га, га, га, га, га.
Под кустиком лежала
Однешенька млада,
Устала я, вздремала,
Вздремала от труда.
  А утки-то кра, кра, кра, кра, и т, д.
Под кустиком уснула,
Глядя по берегам;
За кустик не взглянула,
Не видела, кто там.
  А утки-то кра, кра, кра, кра… и т. д.
За кустиком таяся,
Иванушка сидел,
И тамо, мне дивяся,
Сквозь веточки глядел.
  А утки-то кра, кра, кра, кра… и т. д.
Он веточки и травки
Тихохонько склонил;
Прокрался сквозь муравки,
Как будто тут он был.
  А утки-то кра, кра, кра, кра… и т. д.
Почасту ветерочек
Дул платьице на мне;
Почасту там кусточек
Колол меня во сне.
  А утки-то кра, кра, кра, кра… и т. д.
Мне снилося в то время,
Что ястреб налетел
И птенчика от племя
В глазах унесть хотел.
  А утки-то кра, кра, кра, кра… и т. д.
От ястреба поймала
Я птенчика сквозь сон;
Я птенчика прижала,
Прижался также он.
  А утки-то кра, кра, кра, кра… и т. д.
Сон грозный не собылся,
То был лишь сонный страх;
А въяве очутился
Иванушка в руках.
  А утки-то кра, кра, кра, кра;
  А гуси-то га, га, га, га.
  Га, га, га, га, га, га, га, га, га, га.
<1799>
42. Песня*
Много роз красивых в лете,
Много беленьких лилей,
Много есть красавиц в свете,
Только нет мне, нет милей,
Только нет милей в примете
Милой, дорогой моей.
Если б сам Амур был с нею,
Он ее бы полюбил;
Позабыл бы он Психею
И себя бы позабыл,—
Счастлив участью своею,
Век остался бы без крыл.
В ней приятны разговоры,
В ней любезна поступь, вид;
Хоть привлечь не тщится взоры,
Взоры всех она пленит;
Хоть нейдет с другими в споры,
Но везде любовь живит.
<1786>

Г. Р. Державин

Из ранних произведений Гавриила Романовича Державина (1743–1816) песней стало лишь стихотворение «Кружка». Позднее его творчество привлекло внимание крупнейших композиторов — современников поэта. При жизни Державина на тексты его произведений музыку писали: Козловский (полонез «Гром победы раздавайся…», «Возвращение из походов», «Сколь твоими чудесами…», «От крыл орлов парящих…» — четыре хора для потемкинского праздника, посвященного взятию Измаила в 1791 году): Бортнянский (хоровые концерты и кантаты), Пашкевич и Джузеппе Сарти. Державиным было создано семь оперных либретто, которые, однако, не увидели сценического воплощения. Популярность в качестве песен приобрели лирические (анакреонтические) стихотворения поэта. Кроме публикуемых текстов в песенниках встречаются: «Философы пьяный и трезвый», «Романс на потопление N. N.», «Русские девушки» (на последний текст романс написал М. Яковлев). Кроме того, Державину приписывается песня «Цари! вы светом обладайте…», отсутствующая в Собрании сочинений поэта (см.).


43. Кружка*
Краса пирующих друзей,
Забав и радостей подружка,
Предстань пред нас, предстань скорей,
Большая сребряная кружка!
  Давно уж нам в тебя пора
    Пивца налить
      И пить:
    Ура! ура! ура!
Ты дщерь великого ковша,
Которым предки наши пили;
Веселье их была душа,
В пирах они счастливо жили.
  И нам, как им, давно пора
    Счастливым быть
      И пить:
    Ура! ура! ура!
Бывало, старики в вине
Свое всё потопляли горе,
Дралися храбро на войне:
Ведь пьяным по колени море!
  Забыть и нам всю грусть пора,
    Отважным быть
      И пить:
    Ура! ура! ура!
Бывало, дольше длился век,
Когда диет не наблюдали;
Был здрав и счастлив человек,
Как только пили да гуляли.
  Давно гулять и нам пора,
    Здоровым быть
      И пить:
    Ура! ура! ура!
Бывало, пляска, резвость, смех,
В хмелю друг друга обнимают;
Теперь наместо сих утех
Жеманством, лаской угощают.
  Жеманство нам прогнать пора,
    Но просто жить
      И пить:
    Ура! ура! ура!
В садах, бывало, средь прохлад
И жены с нами куликают,
А ныне клоб да маскерад
И жен уж с нами разлучают,
  Французить нам престать пора,
    Но Русь любить
      И пить:
    Ура! ура! ура!
Бывало — друга своего,
Теперь — карманы посещают;
Где вист, да банк, да макао,
На деньги дружбу там меняют.
  На карты нам плевать пора,
    А скромно жить
      И пить:
    Ура! ура! ура!
О сладкий дружества союз,
С гренками пивом пенна кружка!
Где ты наш услаждаешь вкус,
Мила там, весела пирушка.
  Пребудь ты к нам всегда добра,
    Мы станем жить
      И пить:
    Ура! ура! ура!
1777
44. Заздравный орел*
По северу, по югу
С Москвы орел парит;
Всему земному кругу
Полет его звучит.
О! исполать, ребяты,
Вам, русские солдаты!
Что вы неустрашимы,
Никем непобедимы:
  За здравье ваше пьем.
Орел бросает взоры
На льва и на луну,
Стокгольмы и Босфоры
Все бьют челом ему.
О! исполать вам, вои,
Бессмертные герои,
Румянцев и Суворов!
За столько славных бо́ев
  Мы в память вашу пьем.
Орел глядит очами
На солнце в высоты,
Герои под шлемами —
На женски красоты.
О! исполать, красотки,
Вам, росски амазонки!
Вы в мужестве почтенны,
Вы в нежности любезны:
  За здравье ваше пьем!
1791, 1801
45. Пчелка*
Пчелка златая!
Что ты жужжишь?
Всё вкруг летая,
Прочь не летишь?
  Или ты любишь
    Лизу мою?
Соты ль душисты
В желтых власах,
Розы ль огнисты
В алых устах,
  Сахар ли белый
    Грудь у нее?
Пчелка златая!
Что ты жужжишь?
Слышу, вздыхая,
Мне говоришь:
  «К меду прилипнув,
    С ним и умру».
1794

46. Мечта*
Вошед в шалаш мой торопливо,
Я вижу: мальчик в нем сидит
И в уголку кремнем в огниво,
  Мне чудилось, звучит.
Рекою искры упадали
Из рук его, во тьме горя.
И розы по лицу блистали,
  Как утрення заря.
Одна тут искра отделилась
И на мою упала грудь,
Мне в сердце, в душу заронилась:
  Не смела я дохнуть.
Стояла бездыханна, млела
И с места не могла ступить;
Уйти хотела, не умела, —
  Не то ль зовут любить?
Люблю! — кого? — сама не знаю.
Исчез меня прельстивший сон;
Но я с тех пор, с тех пор страдаю,
  Как бросил искру он.
Тоскует сердце! Дай мне руку,
Почувствуй пламень сей мечты,
Виновна ль я? Прерви мне муку:
  Любезен, мил мне ты.
1794
47. Хмель*
Хмель как в голову залезет,
Все бегут заботы прочь;
Крез с богатствами исчезнет,
Пью! — и всем вам добра ночь.
Плющем лежа увенчанный,
Ни во что весь ставлю свет;
В бой идет пускай муж бранный,
У меня охоты нет.
Мальчик! чашу соком алым
Поспеши мне наливать;
Мне гораздо лучше пьяным,
Чем покойником, лежать.
1802

В. В. Капнист

Василий Васильевич Капнист родился в 1757 году в с. Обуховка Миргородского уезда Полтавской губ., умер в 1824 году в селе Кибенцы Полтавской губернии. Его первое литературное произведение — «Ode à l’occasion de la paix conclue entre la Russie et la Porte Ottomane à Kaynardi le 10 jullet année 1774» («Ода по случаю мира, заключенного между Россией и Турцией…») — написано и напечатано отдельным изданием в 1775 году. Литературную славу Капнисту принесла его комедия «Ябеда» (первая постановка — 22 августа 1798 года). Как поэт Капнист был близок к Г. Р. Державину и Н. А. Львову и входил в группировавшийся вокруг них кружок, для которого был характерен интерес к музыке, пению и народной поэзии. Свои эстетические взгляды на фольклор и его значение для литературы Капнист выразил в статьях и письмах. Некоторые его стихотворения, написанные в духе просветительского сентиментализма, приобрели популярность в качестве песен, о чем свидетельствует то, что на их «голос» в периодических изданиях печатались песни других авторов. Кроме публикуемых текстов в песенниках изредка встречается «Ручей».


48. Неверность*
Поля, леса густые!
Спокойствия предел!
Где дни мои златые,
Где я Лизету пел.
Судьбы моей премену
Теперь я вам пою:
Лизетину измену
И верность к ней мою.
В глазах ее всечасно
Любви огонь блистал;
Казалось, так же страстно
И дух ее пылал;
Но взор младой Лизеты
Стремился лишь пленять.
Ах! как в такие леты
Уметь уж изменять!
Приятны разговоры,
Улыбка, страстный вид,
И самы нежны взоры —
Всё в ней притворно льстит.
Но всё в ней прелесть нова!
Ах! пусть она б была
Или не так сурова,
Или не так мила.
Лесок, где я тоскую,
Где счастье зрел мое!
Напомни мне драгую,
Я всё люблю ее.
Ее неверность знаю,
Тьму горестей терплю,
Всечасно ей пеняю;
А всё ее люблю.
Конец 1770-х годов или 1780
49. Чижик*
Милый чижик желтобокой!
Кверху, друг мой! не взлетай,
Не клади гнезда высоко,
Но в густой траве свивай.
Ты взгляни, как ястреб гладный
Над тобой уже парит,
Как, твоей он крови жадный,
Когти на тебя острит.
Вырос илем над горою;
Но там, зной ли дышит — жжет,
Буря ль налетит с грозою —
Ломит ветви, листья рвет.
А в долине ива мшиста,
Бури не боясь, стоит.
Там струя, катяся, чиста
В жарки дни ее поит.
Так зачем и мне крушиться,
Что вельможей не рожден?
Тот пусть ищет век томиться,
Кто тщеславием вскружен.
Я же низменной стезею
От мирских сует уйду.
Труд деля с драгой семьею,
Счастье в бедности найду.
Конец 1780-х годов или 1790
50. На смерть Юлии*
Уже со тьмою нощи
Простерлась тишина,
Выходит из-за рощи
Печальная луна.
Я лиру томно строю
Петь скорбь, объявшу дух.
Прийди грустить со мною,
Луна, печальных друг!
У хладной сей могилы,
Под тенью древ густых,
Услышь мой вопль унылый
И вздохов стон моих.
Здесь Юлии любезной
Прах милый погребен.
Я лить над ним ток слезной
Навеки осужден.
Подобно розе нежной,
Ты, Юлия! цвела;
Ты в жизни сей мятежной
Мне друг, мне всё была.
Теперь, тебя теряя,
Осталось жизнь скончать,
Иль, скорбью грудь терзая,
Всечасно умирать.
Но песни сей плачевной
Прервать я должен стон:
Слезами омоченной
Немеет лиры звон.
Безмолвною тоскою
Сильняй теснится дух;
Прийди ж грустить со мною,
Луна, печальных друг!
Между 1788 и 1792
51. Старость и младость*
Хвалят старое вино:
Правда, веселит оно.
Выхваляют стара друга:
Правда, сердце он дели́т;
Но млада, мила подруга
Мне обоих заменит.
Может быть, за правду эту
Свет и насмеется мне,
Да вольно́ ж смеяться свету.
Что приятно в старине,
Тем отнюдь я не гнушаюсь:
Скуку и печаль стараюсь
В старом утопить вине;
С старым другом вечно буду
Душу отводить душой;
А с подругой молодой
Свет весь и себя забуду.
Хвалят старое вино:
Правда, веселит оно.
Выхваляют стара друга:
Правда, сердце он делит;
Но млада, мила подруга
Мне обоих заменит.
Начало 1790-х годов
52. Потеря дня*
Солнце за горою село,
Лес зеленый потемнел.
С Лизой день не видясь целый,
В горести Милон сидел.
Стадо, вкруг его стесненно,
На густой траве легло;
Он, печалью отягченный,
Гнать его забыл в село.
Шорох каждого листочка
Радостно тревожил слух,
И дыханье ветерочка
В трепет приводило дух.
Но уж тень кругом сгустилась,
Ветр листка не шевельнет;
В мраке и надежда скрылась:
«Нет, уж Лиза не прийдет!»
«Солнце! ты зачем светило? —
Воздохнув, Милон сказал. —
Я не видел Лизы милой;
Этот в жизни день пропал.
Рощица! моя отрада,
Как в тени гулял я с ней;
Без нее твоя прохлада
Хлад несет душе моей.
Рощица! пора проститься;
Стадо милое! пойдем;
Поспешай ты насладиться
От меня бегущим сном.
Окропился уж росою
Луг, где с Лизой я гулял,
А горючею слезою —
Место, где напрасно ждал».
<1797>

П. М. Карабанов

Петр Матвеевич Карабанов родился в 1764 году в Смоленске, умер в 1829 году в Петербурге. По окончании Московского университета Карабанов занялся литературной деятельностью. Первое печатное произведение его — ода «Злато» («Растущий виноград», 1785, август). Карабанов служил при дворе, был членом Российской академии и «Беседы любителей русского слова». Сотрудничая в журналах «Зеркало света» (1786–1787), «Лекарство от скуки и забот» (1786), «Новые ежемесячные сочинения», «Зритель» (1792), «С.-Петербургский Меркурий» (1793), «Новости», он публиковал официозные произведения — оды, торжественные хоры и песни на победы русской армии, на рождение, крещение, бракосочетание и кончину высокопоставленных лиц. Карабанов перевел трагедию Вольтера «Альзира, или Американцы» и ряд научных и богословских сочинений. При жизни поэта сборник его «Стихотворений» издавался дважды (М., 1801; М., 1812). Перу Карабанова принадлежат семнадцать лирических песен; некоторые из них он написал на «голоса» известных песен, пять положено на музыку О. Козловским. Кроме публикуемых текстов в XVIII веке популярностью пользовались следующие романсы Козловского на слова Карабанова: «Стремлюсь к тебе всечасно…» и «Лети к моей любезной…». Позже приобрела известность благодаря музыке Чайковского пастораль Карабанова «Мой миленький дружок, любезный пастушок…» (дуэт Прилепы и Миловзора из оперы Чайковского «Пиковая дама»).


53*
Ох! Как-то мне жить!
Ох! Как не тужить!
  Отъезжаешь,
  Покидаешь,
Мил-сердечной, меня? (2)
Голубчик ты мой,
Разлучаюсь я с тобой!
  Здесь не будешь,
  Позабудешь,
Что была я твоя. (2)
А я, молода,
Буду помнить всегда,
  Как со мною,
  С молодою,
Миловался дружок. (2)
Дорожкой пойду
Во зеленом саду,
  И листочки,
  И цветочки
Все поблекнут, мой свет. (2)
А где ты с другой,
Свыкнешься, дорогой,
  В дни осенни
  Дни весенни
Там проглянут для вас. (2)
Вздохни обо мне
На чужой стороне;
  Вздохнувши,
  Вспомянувши,
Прослезися хоть раз. (2)
А я для тебя
Иссушу всю себя;
  По разлуке
  Буду в скуке
Лишь тебя вспоминать. (2)
1780-е годы
54*
Гренадеры, молодцы,
Други, братья, удальцы!
  Ой, калина, ой, малина!
Станем, братцы, вкруговую,
Грянем песню удалую,
Грянем песню, в добрый час,
Благо хлеб-соль есть у нас,
Запоем мы трыцко, хватско
Про житье-бытье солдатско:
Что под дождичком трава,
То солдатска голова,—
Весело цветет, не вянет,
Службу царску бойко тянет.
Жизнь мужицкая, прости!
Ради службу мы нести.
По позыву и по воле
Умереть готовы в поле.
В ком хоть мало есть ума,
Не страшна тому сума:
Он ружье, патронник, лямку —
Как ребенок любит мамку,
А бывало, братцы, встарь,
Хоть дубиной приударь —
Ни из чести, ни из платы
Не пойдет мужик в солдаты.
Пальцы рубит, зубы рвет,
В службу царскую нейдет;
А когда служить сберется,
То как с жизнью расстается,
Тут жена, и брат, и сват,
Гришка, Сидор и Кондрат
Как по мертвом зарыдают,
До кружала провожают.
Всей деревней заревут:
«Ваньку в рекруты сдают!»
«Ах! прости навеки, Ваня,
Вот ужо те будет баня!»
А теперь — чего тужить,
Как с охотой не служить?
Слава богу! есть отставка,
По два рублика прибавка.
Ай, спасибо, наша мать,
Ради в поле умирать!
Жизнь солдатска нам забава,
Польза, счастье всем и слава!
<1795>

Н. П. Николев

Николай Петрович Николев (1758–1815) воспитывался в доме известной писательницы XVIII века, президента Российской академии Е. Р. Дашковой и с детства оказался в атмосфере литературно-музыкальных интересов, характерных для наиболее культурного слоя русского дворянского общества. Этим объясняются и его собственные ранние стихотворные опыты: уже в тринадцатилетнем возрасте он написал «Сатиру на развращенные нравы нынешнего века». Юный поэт увлекался театром и музыкой. Ослепнув и выйдя в середине 1780-х годов в отставку из гвардии, Николев целиком отдается литературной деятельности. В 1792 году он избирается действительным членом Российской академии, в 1811 году — почетным членом «Общества любителей словесности» при Московском университете. Перу Николева принадлежат многочисленные оды и сатиры, басни и песни, либретто комических опер («Розан и Любим», «Приказчик», «Феникс», «Точильщик»), трагедии («Сорена и Замир», «Пальмира»), комедии («Самолюбивый стихотворец», «Испытанное постоянство» и др.). Некоторые арии из его комических опер стали популярными. Николев был близок к кружку Н. И. Панина, и его произведения проникнуты настроениями дворянского либерализма. Как поэт-песенник он принадлежал к сентименталистскому направлению в русской поэзии. Свое «Собрание разных песен» он посвятил «российскому Шолье» — Нелединскому-Мелецкому. В «Творениях», вышедших в свет при жизни поэта, опубликовано 60 песен. Несколько текстов написано на мелодии модных французских песен или популярных песен других поэтов, большая же часть — на «голоса» народных песен, которым поэт старался подражать. Сам поэт противопоставлял свою поэзию классицистической:

Строй, кто хочет, громку лиру,
Чтоб казаться в высоке;
Я налажу песню миру
По-солдатски, на гудке.

Песня Николева «Девушка по сеням похаживала…» уже своей первой строкой указывала на источник — песню «Вдовушка по сеням похаживала…». На напев песни «Дорогая моя матушка…» поэтом сочинены даже две песни: «Кто меня несчастней может быть…» и «Ах, когда б я то предвидела…». Но народность этих песен — чисто внешняя. Вообще надо сказать, что, несмотря на все старания Николева приохотить современников к своим песням, лишь немногие из них вошли в быт. Николеву приписывается популярная песня «Взвейся выше, понесися…», но для этого нет достаточных оснований (см. см.).


55*
На голос: «О! ma tendre musette! etc.»[74]
«Престань источник слезный,
Престань, Лизета, лить!
В глазах твоих любезный,
И должно всё забыть».
— «Внимай меня, вселенна,
Внимай, любезный мой,
Что я на то рожденна,
Чтоб в плен отдаться твой.
Чтоб чувствовать и мыслить
Всегда одно с тобой;
Одни утехи числить,
Одною жить душой.
Тебе вручила душу,
Тебя клялась любить;
И клятвы не нарушу,
Доколе буду жить.
Не льстят мне честь и слава,
Не в них ищу отрад,
Мой трон, моя держава —
Один твой милый взгляд!
Сули престол мне света,
Чтоб отдала тебя;
Ах, нет! твоя Лизета
Умрет, тебя любя!»
<1790>
56. Русская песня*
Вечерком румяну зорю
Шла я с грусти посмотреть,
А пришла всё к прежню горю,
Что велит мне умереть.
Горе к речке заманило;
Села я на бережок —
Сердце пуще приуныло,
Мутен чистый стал поток.
Я, вздохнувши, тут сказала:
Лейся, речка, как слеза!
И, сказавши, показала
Полны слез мои глаза.
Струйки чисты зашумели,
Будто сжалясь надо мной;
Но утешить не умели,
И осталась я с тоской.
О души моей веселье,
Для кого мне жизнь мила!
Я последне ожерелье
За тебя бы отдала.
А когда б была богатой
И большою госпожой,
Все алмазы были б платой
За свидание с тобой.
Как сокровища я света,
Берегу к тебе любовь;
Ею лишь во мне нагрета
Будто пламенем вся кровь.
Горячее солнца знойна
Сердце к милому горит,
И душа лишь тем покойна,
Что в себе его хранит.
Вас, струйки́ мои любезны,
Вас прошу в тоске моей!
Донесите капли слезны
Вы до милого скорей!
Донесите… Пусть узнает,
Сколько рвуся я по нем,
Сколько сердце унывает
О сокровище своем!
Так скажите: «Но с тоскою
Хоть и много видишь слез,
А не всё, не всё с собою
До тебя поток донес.
Их еще осталось море
Без тебя ей проливать;
А в отраду, в лютом горе,
Дорогого призывать».
Но напрасно в вас, потоки,
Погружаю голос мой;
Вам пути хотя широки,
Стон останется со мной.
Сколько чистых струй ни вьете
Быстрым бегом в берегах,
Слез моих не унесете —
Всё они в моих очах!
Очи что ни повстречают,
Всё постыло, всё беда!
Рощи и луга скучают;
Темно в полдень мне всегда.
Ветерок ли рощу тронет,
Где в печали я хожу,—
Тотчас в думу… милый стонет…
И от страха я дрожу!
Выйду ль на лужок от скуки —
Грусть за мною по пятам;
Всем веселье — мне лишь муки:
Где ступила, горе там!
Люди с солнцем — людям ясно,
А со мною всё туман!
Без тебя оно напрасно,
Без тебя мне жизнь обман.
Нет, уж нет души со мною —
Неужель, ах! ту забыл,
Звал котору дорогою,
И клялся, что ты любил?
Нет, не верю!.. нет, не львицей
Вскормлен ты, любезный мой!
Той ли будешь ты убийцей,
Отдан чей тебе покой?
Нет, не верю… ах! заставишь
Сердце верить и тому,
Если сроку не убавишь,
Возвратишься ты к нему!
Я поверю!.. Жизнь разрушу,
А тебе лишь тем отмщу,
Что, любя тебя как душу,
Смерть мою тебе прощу.
<1792>, <1798>
57*
Полно, сизенький, кружиться,
Голубочек, надо мной!
Лучше вдаль тебе пуститься,
Вдаль… туда, где милый мой.
Полети к нему скорее,
Долети к душе моей;
Проворкуй ему жалчее,
Что не вижу ясных дней.
Как листок от ветра бьется,
Бьется сердце так мое,
К другу движется… несется
Горе с ним забыть свое…
Ах! не туча развилася,
Льет не сильный дождь, гроза —
То по друге пролилася
Горькая моя слеза!
Всё я голосом унылым,
Всё, что встречу, то прошу:
Дай увидеться мне с милым!
Для него я лишь дышу.
Для него не умираю,
Горем мучася моим;
Не на муки я взираю,
На мое свиданье с ним.
Не тяжелы вздохи числю,
Их не можно перечесть,
Я о том… о том лишь мыслю,
Чтоб к нему себя донесть.
Он всё то, что в свете мило…
Мило сердцу моему!
Нет его… и всё постыло,
И не рада ничему!
Без того, по ком рыдаю
И кого прошу у всех,
Не найду и не желаю
Ни сокровищ, ни утех.
Чтобы с милым повидаться,
Бурно море преплыву;
Чтобы с милым мне расстаться,
Смерть я жизнью назову.
Ах, лети и всё до слова,
Голубок, ему скажи;
Возврати мне дорогого,
Душу в теле удержи!
Умереть его дождуся,
Силы все на то сберу;
На него я нагляжуся
И от радости умру.
<1793>
58*
Душеньки часок не видя,
Думал, год уж не видал!
Жизнь мою возненавидя,
Жизнь, прости навек! — сказал.
Но лишь встретился с душою,
Снова стала жизнь мила;
С новой, с новой красотою
Вся природа процвела.
Милы стали речки снова
И песчаный бережок,
Где душа для дорогого
Опускает поплавок,
Где бежит на уду рыбка
К милой, к милой красоте;
На устах мне чья улыбка
Краше розы на кусте.
Краше розы… ей дивлюся,
Видя нежну, хорошу́!
Ей любуюсь, веселюся,
Цвета запахом дышу.
Но не розу я срываю,
На сердечке мысль не та:
Я целую, лобызаю
Душу милую в уста.
Снега личико белее
И румянее зари;
Очи кари дня светлее,
И алмаза не дари…
В взгляде милой я встречаю
Ясна солнышка лучи;
С нею вечно не скучаю,
С ней денек мне и в ночи.
С нею всё забыто мною,
Окроме ее одной;
С ней мне осенью, зимою
Время кажется весной.
О лужок, лужок зеленый,
Где я с душенькой сижу!
Не прельщаясь переменой,
На нее одну гляжу.
То, любуясь, называю
Жизни душенькой моей,
То цветочки я срываю
И плету веночек ей.
Я плету… она целует,
Что тружуся для нее;
Так словцом меня милует:
«Ты сокровище мое!
Жизни ты моей вся сладость,
Жизнь тобой лишь хороша,
Мысли дума… сердца радость,
Душеньки твоей душа.
Не отдам я дорогого
За богатство всех царей;
Счастья не хочу другого,
Ставши душенькой твоей».
Речью, душенька, такою
Вечно, вечно утешай!
Мною ты, а я тобою
Век в любви найдем наш рай.
<1798>

Ю. А. Нелединский-Мелецкий

Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий родился в 1752 году в Москве, умер в 1828 году в Калуге. Сын гвардейского офицера, рано оставшийся без матери, будущий поэт получил домашнее образование в опекавших его аристократических семьях. В 1769–1770 годах он учился в Страсбургском университете, а с 1770 года по 1785 год находился на военной службе и участвовал в первой русско-турецкой войне. Выйдя в отставку в чине полковника, Нелединский-Мелецкий служил директором Главного народного училища в Москве, с 1807 года заведовал учебной частью в московских училищах ордена св. Екатерины и мещанских девиц. В 1813–1826 годах он жил в Петербурге, находясь на службе в Сенате и Опекунском совете, а последние два года своей жизни провел в Калуге. Литературная деятельность Нелединского-Мелецкого началась во второй половине 1770-х годов (первое стихотворение — «Молитва», — датированное 1778 годом, вызвало протест духовной цензуры). Находясь в дружеских отношениях с семьей Головиных, в домашнем быту которых музыка и литература занимали большое место, поэт многие свои песни и романсы сочинял экспромтом на музыкально-литературных вечерах и посвящал их старшей из сестер Головиных, Дарье Ивановне (в замужестве Уваровой), и ее подруге М. А. Кошелевой. Современники ценили в Нелединском-Мелецком прежде всего его дарование поэта-песенника. Державин в «Рассуждении о лирической поэзии» ставил его первым в ряду «лучших песней сочинителей». К. Н. Батюшков в «Речи о влиянии легкой поэзии на язык» утверждал, что «вдохновенные страстью песни Нелединского» «менее или более приближались к желанному совершенству». М. Н. Макаров в статье-некрологе писал: «„Выду я на реченьку", „У кого душевны силы", „Ты велишь мне равнодушным" и другие песни Ю. А. Нелединского поставили его на первую степень между нашими сочинителями песен».[75] С середины 1850-х годов оценка песен Нелединского-Мелецкого резко меняется, критика пишет об их «устарелости», «приторной сентиментальности» и т. п. Между тем в быту некоторые песни и романсы его продолжали оставаться популярными. Кроме публикуемых текстов в песенниках встречаются: «Прости мне дерзкое роптанье…», «Если б ты была на свете…» (с муз. Козловского).


59*
На голос: «Девчина моя»
Ох! тошно мне
На чужой стороне;
  Всё постыло,
  Всё уныло:
Друга милого нет.
Милого нет,
Не глядела б на свет.
 Что, бывало,
  Утешало,
О том пла́чу теперь.
В ближнем леску
Лишь питаю тоску:
  Все кусточки,
  Все листочки
Там о милом твердят.
Будто со мной
Там сидит милый мой,
  Забываюсь,
  Откликаюсь
Часто на голос свой.
Милого нет!
Ах, пойду за ним вслед:
  Где б ни крылся,
  Ни таился,
Сердце скажет мне путь.
Ох! тошно мне
На чужой стороне!
  Слезы льются,
  Не уймутся;
В них отрада моя.
<1791>
60*
Ты велишь мне равнодушным
Быть, прекрасная, к себе;
Если хочешь зреть послушным,
Дай другое сердце мне.
Дай мне сердце, чтоб умело,
Знав тебя, свободным быть;
Дай такое, чтоб хотело
Не одной тобою жить.
То, в котором обитает
Несравненный образ твой, —
Сердце, что тобой страдает,
То и движется тобой.
В нем уж чувства нет иного,
Ни другой в нем жизни нет.
Ты во тьме мученья злого —
Жизнь, отрада мне и свет.
Верность я ль к тебе нарушу?
Вздох мой первый ты взяла!
И, что я имею душу,
Ты мне чувствовать дала;
Ты мне душу, ты вложила,
Твой же дар несу тебе;
Но ты жертвы запретила:
Не дозволю их себе.
Лишь не мучь, повелевая,
Чтоб твоим престал я быть:
Чем, в безмолвии страдая,
Чем тебя мне оскорбить?
Разве чтишь за преступленье
Взор небесный твой узреть;
Им повергнуться в смущенье
И без помощи… терпеть!
<1792>
61*
У кого душевны силы
Истощилися тоской,
В грусти дни влача постылы,
Кто лишь в гробе зрит покой, —
На лице того проглянет
Луч веселья в тот лишь час,
Как терять он чувства станет,
Как вздохнет в последний раз.
Ты, кем жизнь во мне хранится!
Казнь… и благо дней моих!
Дух хоть с телом разлучится,
Буду жив без связи их.
Душу что́ во мне питало,
Смерть не в силах то сразить;
Сердцу, что тебя вмещало,
Льзя ли не бессмертну быть?
Нет, нельзя тому быть мертву,
Что дышало божеством.
От меня ты примешь жертву
И в сем мире, и в другом.
Тень моя всегда с тобою
Неотступно будет жить,
Окружать тебя собою,
Вздох твой, взоры, мысль ловить…
Насладится, вникнув тайно
В прелести души твоей;
Если ж будешь хоть случайно
Близ гробницы ты моей,
Самый прах мой содрогнется,
Твой приход в нем жизнь родит,
И тот камень потрясется,
Под которым буду скрыт.
<1792>
62*
Милая вечор сидела
Под кустом у ручейка.
Песенку она запела;
Я внимал издалека.
Будто с ней перекликался
Ближней рощи соловей.
Голос милой раздавался,
Отдался в душе моей.
Мне зефиры приносили
Иногда ее слова.
Иногда слова глушили
Вкруг шумящи дерева.
Смолкни всё! Престань мешаться
Ты, завистный соловей!
Пусть один в душе раздастся
Голос милой лишь моей.
<1795>
63*
Выду я на реченьку,
Погляжу на быструю —
Унеси мое ты горе,
Быстра реченька, с собой!
Нет, унесть с собой не можешь
Лютой горести моей;
Разве грусть мою умножишь,
Разве пищу дашь ты ей.
За струей струя катится
По склоненью твоему:
Мысль за мыслью так стремится
Всё к предмету одному.
Ноет сердце, изнывает,
Страсть мучительну тая.
Кем страдаю, тот не знает,
Терпит что душа моя.
Чем же злую грусть рассею,
Сердце успокою чем?
Не хочу и не умею
В сердце быть властна моем.
Милый мой им обладает:
Взгляд его — весь мой закон.
Томный дух пусть век страдает,
Лишь бы мил всегда был он.
Лучше век в тоске пребуду,
Чем его мне позабыть.
Ах! коль милого забуду,
Кем же стану, кем же жить?
Каждое души движенье —
Жертва другу моему.
Сердца каждое биенье
Посвящаю я ему.
Ты, кого не называю,
А в душе всегда ношу!
Ты, кем вижу, кем внимаю,
Кем я мышлю, кем дышу!
Не почувствуй ты досады,
Как дойдет мой стон к тебе,
Я за страсть не жду награды,
Злой покорствуя судьбе.
Если ж ты найдешь возможным,
Силу чувств моих измерь:
Словом ласковым — хоть ложным —
Ад души моей умерь.
<1796>

Н. М. Карамзин

Первый сборник стихотворений Николая Михайловича Карамзина (1766–1826) «Мои безделки» вышел в свет в 1794 году, и с этих пор к его славе прозаика и журналиста — зачинателя нового направления в русской литературе (сентиментализма) — прибавилась известность поэта, возглавившего то же направление в отечественной поэзии. Как автор песен Карамзин не приобрел большой известности, и в этом отношении он менее значительная фигура для своего времени, чем для предшествующей эпохи Тредиаковский и Сумароков. По степени популярности он уступал даже другим песенникам-сентименталистам, особенно Дмитриеву. Но несколько его стихотворений все же стали характерными образцами сентименталистской вокальной лирики.


64. Веселый час*
Братья, рюмки наливайте!
Лейся через край вино!
Всё до капли выпивайте!
Осушайте в рюмках дно!
Мы живем в печальном мире;
Всякий горе испытал —
В бедном рубище, в порфире —
Но и радость бог нам дал.
Он вино нам дал на радость, —
Говорит святой Мудрец, —
Старец в нем находит младость,
Бедный — горестям конец.
Кто всё плачет, всё вздыхает,
Вечно смотрит сентябрем —
Тот науки жить не знает
И не видит света днем.
Всё печальное забудем,
Что смущало в жизни нас;
Петь и радоваться будем
В сей приятный, сладкий час!
Да светлеет сердце наше,
Да сияет в нем покой,
Как вино сияет в чаше,
Осребряемо луной!
1791
65. Прости*
Кто мог любить так страстно,
Как я любил тебя?
Но я вздыхал напрасно,
Томил, крушил себя!
Мучительно плениться,
Быть страстным одному!
Насильно полюбиться
Не можно никому.
Не знатен я, не славен:
Могу ль кого прельстить?
Не весел, не забавен:
За что меня любить?
Простое сердце, чувство —
Для света ничего.
Там надобно искусство —
А я не знал его!
(Искусство величаться,
Искусство ловким быть,
Умнее всех казаться,
Приятно говорить.)
Не знал — и ослепленный
Любовию своей,
Желал я, дерзновенный,
И сам любви твоей!
Я плакал — ты смеялась,
Шутила надо мной,
Моею забавлялась
Сердечною тоской!
Надежды луч бледнеет
Теперь в душе моей…
Уже другой владеет
Навек рукой твоей!..
Будь счастлива, покойна,
Сердечно весела,
Судьбой всегда довольна,
Супругу — ввек мила!
Во тьме лесов дремучих
Я буду жизнь вести,
Лить токи слез горючих,
Желать конца — прости!
1792
66. К соловью*
Пой во мраке тихой рощи,
Нежный, кроткий соловей!
Пой при свете лунной нощи!
Глас твой мил душе моей.
Но почто ж рекой катятся
Слезы из моих очей,
Чувства ноют и томятся
От гармонии твоей?
Ах! я вспомнил незабвенных,
В недрах хладныя земли
Хищной смертью заключенных;
Их могилы заросли
Все высокою травою.
Я остался сиротою,
Я остался в горе жить,
Тосковать и слезы лить!..
С кем теперь мне наслаждаться
Нежной песнию твоей?
С кем природой утешаться?
Всё печально без друзей!
С ними дух наш умирает,
Радость жизни отлетает;
Сердцу скучно одному:
Свет — пустыня, мрак ему.
Скоро ль песнию своею,
О любезный соловей,
Над могилою моею
Будешь ты пленять людей?
1793
67*
Мы желали — и свершилось!..
Лиза! Небо любит нас.
Постоянство наградилось:
Ты моя! — Блаженный час!
Быть счастливейшим супругом,
Быть любимым и любить,
Быть любовником и другом…
Ах! я рад на свете жить!
Рад терпеть, чего не можно
В здешней жизни избежать;
Рад и плакать, если должно
Смертным слезы проливать.
Нежность горе услаждает;
Дружба милою рукой
Слез потоки отирает
И вселяет в грудь покой.
Будь единственным предметом
Страсти сердца моего!
Я навек простился с светом,
Мне наскучил шум его.
Пусть Прелесты там сияют
Блеском хитростей своих;
Пусть они других прельщают;
Пусть другие любят их!
Было время заблуждений;
Я как бабочка летал
Вкруг блестящих привидений —
Сердца в мраморе искал!
Сон исчез — и я увидел,
Что игрушкой хитрых был;
Всех Прелест возненавидел
И невинность полюбил.
Ты одна любви достойна;
Я нашел, чего искал,
И душа моя спокойна.
Всё сбылось, чего желал!
Свет забудет нас с тобою —
Что нам нужды, Лиза, в нем?
Мы с любовию одною
Век без скуки проживем.
1794(?)
68. Песня*
Нет, полно, полно! впредь не буду
Себя пустой надеждой льстить
И вас, красавицы, забуду.
Нет, нет! что прибыли любить?
Любил я резвую Плениру,
Любил веселую Темиру,
Любил и сердцем и душой.
Они шутили, улыбались,
Моею страстью забавлялись;
А я — я слезы лил рекой!
Нет, полно, полно! впредь не буду
Себя пустой надеждой льстить
И вас, красавицы, забуду.
Нет, нет! что прибыли любить?
Мне горы золота сулили;
Надейся! — взором говорили.
Пришло к развязке наконец…
И что ж? мне двери указали!
Учись знать шутку, друг! — сказали…
Они смеются!.. я глупец!
Нет, полно, полно! впредь не буду
Себя пустой надеждой льстить
И вас, красавицы, забуду.
Нет, нет! что прибыли любить?
Тот ввек несчастлив будет с вами,
Кто любит прямо, не словами.
Вам мило головы кружить,
Играть невинными сердцами,
Дарить нас рабством и цепями
И только для тщеславья жить.
Нет, полно, полно! впредь не буду
Себя пустой надеждой льстить
И вас, красавицы, забуду.
Нет, нет! что прибыли любить?
Ах! лучше по лесам скитаться,
С лапландцами в снегу валяться
И плавать в лодке по морям,
Чем быть плаксивым Селадоном,
Твердить «увы» печальным тоном
И ввек служить потехой вам!
Нет, полно, полно! впредь не буду
Себя пустой надеждой льстить
И вас, красавицы, забуду.
Нет, нет! что прибыли любить?
1795

И. И. Дмитриев

Иван Иванович Дмитриев родился в 1760 году в с. Богородское, под Сызранью, умер в 1837 году в Москве. Рано начав военную службу (с 14 лет), Дмитриев вышел в отставку в 1796 году в чине полковника, после чего стал крупным чиновником (был обер-прокурором, министром юстиции и т. п.). Первые стихотворные опыты Дмитриева относятся к 1777 году, но известность как поэт он приобрел с начала 1790-х годов, после опубликования стихов в «Московском журнале» Карамзина. Сам Дмитриев впоследствии признавался: «С четвертой части («Московского журнала». — В. Г.)начался уже новый период в моей жизни: песня моя «Голубочек» и сказка «Модная жена» приобрели мне некоторую известность в обеих столицах. Любители музыки сделали на песню мою несколько голосов».[76] Как поэт Дмитриев был талантливым песенником-сентименталистом. Самым плодотворным периодом в его песенном творчестве были 1792–1795 годы. Всего им было написано 17 песен. Большая их часть была включена Дмитриевым в его первый сборник «И мои безделки» (1795) и особенно в составленный самим поэтом «Карманный песенник» (1796), что способствовало их быстрому распространению в быту. Хотя Дмитриев был известен современникам также как сатирик и автор басен, но настоящий успех ему принесли всё же его песни. На слова Дмитриева охотно сочиняли музыку композиторы-современники — Дубянский, Жилин, Алябьев, а позже А. Рубинштейн («Горлица и прохожий»), Направник («Стонет сизый голубочек…», хор) и др. Почти все песни поэта приобрели популярность и надолго вошли в устный репертуар. Кроме публикуемых текстов известна «Разлука» («Без друга и без милой…»).


69. Наслаждение*
Всяк в своих желаньях волен —
Лавры! вас я не ищу;
Я и мирточкой доволен,
Коль от милой получу.
Будь мудрец светилом мира,
Будь герой вселенной страх,
Рано ль, поздно ли, Темира,
Всяк истлеет, будет прах!
Розы ль дышат над могилой,
Иль полынь на ней растет, —
Всё равно, о друг мой милый!
В прахе чувствия уж нет.
Прочь же, скука! прочь, забота!
Вспламеняй, любовь, ты нас!
Дни текут без поворота;
Дорог, дорог каждый час!
Может быть, в сию минуту,
Милый друг, всесильный рок
Посылает парку люту
Дней моих прервати ток.
Ах! почто же медлить боле
И с тоскою ждать конца?
Насладимся мы, доколе
Бьются в нас еще сердца!
<1792>
70*
Стонет сизый голубочек,
Стонет он и день и ночь;
Миленький его дружочек
Отлетел надолго прочь.
Он уж боле не воркует
И пшенички не клюет;
Всё тоскует, всё тоскует
И тихонько слезы льет.
С одной ветки на другую
Перепархивает он
И подружку дорогую
Ждет к себе со всех сторон.
Ждет ее… увы! но тщетно, —
Знать, судил ему так рок!
Сохнет, сохнет неприметно
Страстный, верный голубок.
Он ко травке прилегает,
Носик в перья завернул,
Уж не стонет, не вздыхает —
Голубок… навек уснул!
Вдруг голубка прилетела,
Приуныв, издалека.
Над своим любезным села,
Будит, будит голубка;
Плачет, стонет, сердцем ноя,
Ходит милого вокруг,
Но… увы! прелестна Хлоя!
Не проснется милый друг!
<1792>
71*
Ах! когда б я прежде знала,
Что любовь родит беды́,
Веселясь бы не встречала
Полуночныя звезды!
Не лила б от всех украдкой
Золотого я кольца;
Не была б в надежде сладкой
Видеть милого льстеца!
К удалению удара
В лютой, злой моей судьбе
Я слила б из воска яра[77]
Легки крылышки себе
И на родину вспорхнула
Мила друга моего;
Нежно, нежно бы взглянула
Хоть однажды на него.
А потом бы улетела
Со слезами и тоской;
Подгорюнившись бы села
На дороге я большой;
Возрыдала б, возопила:
«Добры люди! Как мне быть?
Я неверного любила…
Научите не любить».
<1792>
72*
Тише, ласточка болтлива!
Тише, тише; полно петь!
Ты с зарею вновь счастлива,—
Ах, а мне пришло терпеть!
Я расстаться должен с милой
На заре, к моим слезам…
О луна! твой свет унылый
Краше солнышка был нам!
Тише, ласточка болтлива!
Тише, тише; полно петь!
Ты с зарею вновь счастлива,—
Ах, а мне пришло терпеть!
Знать, и сонная мечтала
О любови ты своей:
Ты к утехам рано встала,
А я к горести моей!
Тише, ласточка болтлива!
Тише, тише; полно петь!
Ты с зарею вновь счастлива,—
Ах, а мне пришло терпеть!
О, когда б и ты имела
Участь, равную со мной,
Ты б молчала, а не пела
И встречала день с тоской.
<1792>
73*
Птичка, вырвавшись из клетки,
Долго в воздухе кружит
И зеленой даже ветки,
Быв напугана, дрожит.
Далеко гнездо свивает,
Не глядит на мягкий дерн,—
По несчастию, уж знает,
Что, где роза, там и терн.
Всем, кто чувствует, в природе
Мила вольность дорога,
Лишь любовник во свободе
Видит злейшего врага.
Он, смотря на те оковы,
В коих долго так стенал,
Всякий день досады новы
От жестокой получал.
Воздыхает и, слезами
Окропя их, говорит:
Не хочу расстаться с вами,
Пусть любезна уморит.
<1794>
74. Элегия*
Коль надежду истребила
В страстном сердце ты моем,
Хоть вздохни, тиранка мила,
Ты из жалости по нем!
Дай хоть эту мне отраду,
Чтоб я жизнь мою влачил,
Быв уверен, что в награду
Я тобой жалеем был!
Если б в нашей было воле
И любить и не любить —
Стал ли б я в злосчастной доле
Потаенно слезы лить?
Нет! на ту, котора к гробу,
Веселясь, мне кажет путь,
За ее жестокость, злобу,
Не хотел бы и взглянуть.
Но любовь непостижима!
Будь злодейкою моей —
Будешь всё боготворима,
Будешь сердцу всех милей!
О жестока!.. о любезна!
Смейся, смейся, что терплю.
Я достоин — участь слезна!
Презрен, стражду и… люблю!
<1794>
75*
  Пой, скачи, кружись, Параша!
  Руки в боки подпирай!
  Мчись в веселии, жизнь наша!
  Ай, ай, ай, жги![78] — Припевай!
Мил, любезен василечек
Рви, доколе он цветет;
Солнце за́йдет, и цветочек…
Ах! увянет, опадет!
  Пой, скачи, кружись, Параша!
  Руки в боки подпирай!
  Мчись в веселии, жизнь наша!
  Ай, ай, ай, жги! — Припевай!
Соловей не умолкает,
Свищет с Утра до утра́:
Другу милому, он знает,
Петь одна в году пора.
  Пой, скачи, кружись, Параша!
  Руки в боки подпирай!
  Мчись в веселии, жизнь наша!
  Ай, ай, ай, жги! — Припевай!
Кто, быв молод, не смеялся,
Не плясал и не певал,
Тот ничем не наслаждался,—
В жизни не жил, а дышал.
  Пой, скачи, кружись, Параша!
  Руки в боки подпирай!
  Мчись в веселии, жизнь наша!
  Ай, ай, ай, жги! — Припевай!
<1795>
76*
Всех цветочков боле
  Розу я любил;
Ею только в поле
  Взор мой веселил.
С каждым днем милее
  Мне она была;
С каждым днем алее,
  Всё как вновь, цвела.
Но на счастье прочно
  Всяк надежду кинь;
К розе, как нарочно,
  Привилась полынь.
Роза не увяла —
  Тот же самый цвет;
Но не та уж стала:
  Аромата нет!..
Хлоя! Как ужасен
  Этот нам урок!
Сколь, увы! опасен
  Для красы порок!
<1795>
77*
Куда мне, сердце страстно,
Куда с тобой бежать?
Здесь должен я всечасно
Печаль мою скрывать.
Друзья мои пеняют,
Что я всегда уныл;
Увы! они не знают,
Таков ли прежде был!
Ах! некогда на лире
И я, резвясь, играл;
И я путь скромный в мире
Цветами устилал.
О, грустно вспоминанье!
Не медлим ни часа́ —
Пойдем сокрыть стенанье
В дремучие леса.
Там горестью глубокой
Никто не укорит,
Ни имени жестокой
При мне не повторит.
Пускай один с тобою
Я буду горевать,
И непрестанно Хлою
Винить, обожать.
<1795>
78. Песня*
Юность, юность! веселися,
Веселись, пока цветешь;
Пой, пляши, люби, резвися!
Ах! и ты как тень пройдешь!
Други, матери-природы
Слышите ль приятный глас?
Составляйте ж хороводы,
Пойте, ваш доколе час.
В жизнь однажды срок утехам,
Пролетя, не при́дут вновь!
Дайте руку играм, смехам,
Призовите и любовь.
А певца, который с вами
Уж резвиться устарел,
Увенчайте хоть цветами,
Чтоб еще он вам пропел.
Юность, юность! веселися,
Веселись, пока цветешь;
Пой, пляши, люби, резвися!
Ах! и ты как тень пройдешь!
<1795>
79*
О любезный, о мой милый!
Где ты власть небесну взял?
Ты своей волшебной силой
Нову жизнь и душу дал.
Прочь, печали и напасти!
Прочь, заботы! — вас уж нет!
Покоряся нежной страсти,
Я гляжу на новый свет.
Всё в нем лучше, веселее,
Всё об милом говорит;
Даже солнышко светлее
Для меня теперь горит;
Даже я сама кажуся,
Милый, лучше от тебя;
Величаюся, горжуся,
Больше чувствую себя;
Лучше, кажется, играю
И приятнее пою;
Всё мне рай и всем питаю
Страсть, любовь к тебе мою —
Страсть, навеки воспаленну!
Что скажу я наконец?..
Ты украсил всю вселенну,
Ты мой ангел, мой творец!
<1795>
80*
«Что с тобою, ангел, стало?
Не слыхать твоих речей;
Всё вздыхаешь! а бывало,
Ты поешь, как соловей».
— «С милым пела, говорила,
А без милого грущу;
Поневоле приуныла:
Где я милого сыщу?»
— «Разве милого другого
Не найдешь из пастушков?
Выбирай себе любого,
Всяк тебя любить готов».
— «Хоть царевич мной прельстится,
Всё я буду горевать!
Сердце с сердцем подружится —
Уж не властно выбирать».
<1796>

И. А. Крылов

Большая часть лирических стихотворений написана Иваном Андреевичем Крыловым (1769–1844) в 1790-е годы, из них при жизни автора было напечатано всего шестнадцать. В то время как многие басни Крылова неоднократно были положены на музыку разными композиторами, его лирические стихотворения внимания композиторов не привлекали.

81. Мой отъезд*
Песня
Уже близка минута
Разлуки моея;
Прости, прости, Анюта,
Уж скоро еду я.
Расставшися с тобою,
Расстанусь я с душою;
А ты, мой друг, кто знает,
Ты вспомнишь ли меня.
Позволь мне в утешенье
Хоть песенкою сей
Открыть мое мученье
И скорбь души моей.
Пусть за меня в разлуке
Она напомнит муки, —
А ты, мой друг, кто знает,
Ты вспомнишь ли меня.
Моря переплывая,
Меж камней, между гор,
Тебя лишь, дорогая,
Искать мой станет взор.
С кем встречусь, лишь одною
Займу его тобою;
А ты, мой друг, кто знает,
Ты вспомнишь ли меня.
Лесок, деревня, поле,
Всё вспомнит предо мной
Места, где в тихой доле
Был счастлив я с тобой.
Всё мне тебя представит;
Всё слезы лить заставит;
А ты, мой друг, кто знает,
Ты вспомнишь ли меня.
Вот лес, скажу, унылый,
Где вдруг ты стала зла,
Потом улыбкой милой
Знак к миру мне дала.
Там я с тобой встречался;
Здесь я тобой прельщался;
А ты, мой друг, кто знает,
Ты вспомнишь ли меня.
Предвижу, как в оковы
Сердца к тебе летят;
Сулят утехи новы,
Быть верными сулят.
Увы, зря их мученье,
Их ласки, обоженье,
Увы, мой друг, кто знает,
Ты вспомнишь ли меня.
Хоть вспомни, как тобою
Томится грудь моя,
И что, лишась покою,
Не льщусь надеждой я.
Ах, вспомни всё мученье
И это разлученье,—
Мой друг! Мой друг, кто знает,
Ты вспомнишь ли меня.
<1793>

Д. И. Вельяшев-Волынцев

Дата рождения Дмитрия Ивановича Вельяшева-Волынцева не установлена, умер он в 1818 году. Вельяшев-Волынцев состоял в «Обществе любителей российской словесности, истории и древностей российских», издавал «Талию. Журнал для любителей театра» (М., 1811), был известен современникам в качестве первого переводчика «Гамбургской драматургии» Лессинга. Стихотворения Вельяшева-Волынцева изданы при жизни автора: «Лира. Собрание стихотворений», М., 1804.


82. Песня*
Здесь, под тенью древ ветвистых,
Ручей быстрый где течет
И в струях прозрачных, чистых,
Золотой песок влечет;
  Где при бледном лунном свете
  Можно в вольности стенать —
  Здесь, забыв о целом свете,
  Стану грусть мою вещать.
Как дыхания зефирны,
Ручей! льется твой кристалл;
В нем мне зрятся дни те мирны,
В кои Клои я не знал.
  Клоя!.. сколько ни гордится
  Роза, красота садов,—
  Но, узрев тебя, стыдится
  Слабости своих цветов.
И с толикой красотою
Можно ль столь суровой быть,
Чтоб, лишив меня покою,
После злобно изменить?
  Вспомни, как, сидя с несчастным
  На дерновой сей скамье,
  С вздохом нежным, с вздохом страстным
  Ты сказала тихо мне:
«Прежде, нежели увянет
Страсть моя к тебе, Дорит,
Ручей литься сей престанет».
Клоя!.. он еще журчит!
  Он журчит еще в сей вечер.
  От моих мутится слез;
  Клятвы ж Клои буйный ветер
  С счастием моим унес.
Может быть, когда промчится
Слух, меня что в свете нет, —
Горесть в грудь твою вселится
И на гроб мой приведет.
  Вспомнишь ты тогда мой пламень,
  Кровь вся в сердце закипит;
  Слезы канут; хладный камень
  Томны вздохи повторит.
<1794>

П. С. Гагарин

Павел Сергеевич Гагарин (1747–1789) — генерал, участник первой русско-турецкой войны, обер-комендант Москвы. Стихотворения Гагарина отдельной книгой не издавались, они были напечатаны после смерти автора в 1792–1799 годах в журналах «Чтение для вкуса, разума и чувствований» и «Приятное и полезное препровождение времени», а также в альманахе «Аониды». Кроме публикуемых стихотворений Гагариным написаны песни: «Я, страсти не тая…», «Стыдно ль сердцем…», «Лизу к сердцу прижимая…», «Сидя вместе на кусточке…», «В лазурном своде неба…», «При лесочке эхо мило…», «Моя песня без Лизеты…».


83. Песня*
В поднебесье раздается
Звонкий, нежный голосок;
Птичка резво в небе вьется
И порхает, где прудок.
    Вдоль летает,
    То виляет
Вдоль, и вверх, и поперек, (2)
    И туда,
    И сюда.
Мила ласточка, здорово!
К нам с тобой утеха нова!
К нам весна спешит с тобою,
Чтоб забавы породить;
Ты порхай всегда над мною,
Вей гнездо, где буду жить
    Я весною
    С дорогою.
Ты весну ведешь с собою; (2)
    Ах! она
    Мне мила!
Мила ласточка… и т. д.
Сизокрылой голубочек
И с голубкою своей
Сядет, сядет на кусточек
Перед Лизанькой моей.
    Он подружку,
    Я пастушку
Станем нежно целовать. (2)
    Он в носок,
    Я в роток!
Мила ласточка… и т. д.
Над душистыми цветами
Пестры бабочки летят
И узорными крылами
Игры, смехи к нам манят.
    Тут лилеи;
    Им милее
Розы Лизаньки моей. (2)
    Игры с ней,
    Смехи к ней!
Мила ласточка… и т. д.
И кусточки распушатся,
Зелень уберет поля;
Спешу с Лизой прогуляться
Я в цветущие луга,
    И в лесочек
    Под кусточек
Отдохнуть мы с ней зайдем. (2)
    Буду с ней,
    Счастлив ей!
Мила ласточка, здорово!
К нам с тобой утеха нова!
84. Неман*
(На голос: «Волга, реченька глубока…»)
Неман, реченька любезна
Для чувствительной души!
Дай раздаться песне слезной;
Шумом волн ты не глуши!
Дай, чтоб эхо повторяло
Песнь унылую со мной!..
Хоть бы эхо сострадало
Отягченному бедой.
На брегах уединенных,
Дикой милых красотой,
Белой пеною смоченных,
Дай найти себе покой!
Дай дрожащею рукою
Имя камню мне предать,
Окропить его слезою…
Не дерзай его смывать!
И тебе б слезу поверил —
Ты далек от дорогой,
Не туда течешь; назначен
Путь иной тебе судьбой.
Если ж здесь моя драгая
Будет снова обитать,
На брегах твоих гуляя,
Сядет в травке отдыхать, —
Во́лну шли ты за волною!
Можешь с шумом их катить,
Чтоб, заняв ее собою,
След любви моей явить.
Видел со́сну наклоненну
Над твоею я водой;
Узришь со́сну украшенну
Горлиц страстною четой —
И не в дикой уж пустыне
Разольешь струи свои;
Будет образ тут отныне
Постоянства и любви.

Г. А. Хованский

Григорий Александрович Хованский родился в 1767 году в Москве, умер в 1796 году там же. Первые опыты сочинения песен, по свидетельству самого поэта, он предпринял «на девятнадцатом году рождения», то есть в середине 1780-х годов; среди его ранних песен — «Долго ль буду понапрасну…».[79] Впервые три стихотворения Хованского появились в печати в 1788 году («Новые ежемесячные сочинения», кн. 10). Перу Хованского принадлежат оды, послания, басни, элегии, идиллии и т. д. Но из всех стихотворений наибольшую популярность приобрели некоторые романсы и песни (всего их у Хованского свыше 20), особенно «Незабудочки» («Я вечор в лугах гуляла…»), которая неоднократно записывалась собирателями народного творчества и в советское время как народная. Сам Хованский противопоставлял свою песенную любовную лирику одической поэзии классицизма; его программное стихотворение — «Песня» — имело характерный рефрен: «Я так песенку пою про голубушку мою…».[80] Кроме публикуемых песен известность приобрели «Долго ль в свете одинокой…», «Встретивши пастух Лизету…», романс «Ручей» и элегия «На весну». Два последних стихотворения с музыкой неизвестного композитора опубликованы в «Песеннике» Герстенберга и Дитмара (ч. 1, 1797).


85. Песня*
Ах! луга, луга зелены,
Где так часто я гулял,
Где веселий миллионы
С милой Аннушкой вкушал!
Лес дремучий, лес тенистый,
Что от зноя нас скрывал!
Ручеек прозрачный, чистый,
Что по камешкам журчал!
О места, что столько милы
Мне казались прежде с ней!
Стали вы теперь унылы,
Нет уж мне приятных дней!
Лишь она мне изменила,
Изменило всё мне вдруг;
Вид природа пременила,
Весь поблек зеленый луг.
Ручеек, что быстро лился
Меж цветущих берегов,
Уж теперь остановился;
Нет вокруг его цветов!
Птички прежде сладко пели,
Вили гнездышки в лесах;
Но теперь все улетели,
Я один лишь здесь в слезах!
Листья со древес упали —
Нет нигде ни в чем отрад!
Мрачны дни зимы настали,
Рай мне стал — ужасный ад.
<1795>
86. Деревенская песня*
(На голос: «Ой, Наташеньки здесь нет…»)
Я слыхал: в Москве пространной
Много злата и сребра;
Град престольный, град избранный;
Много всякого добра!
На клячонке я собрался
На Москву хоть посмотреть;
Катеньке там обещался
Я на девок не глядеть.
Ах! мой ангел, успокойся!
С кем могу тебя сравнить?
Будь уверена, не бойся:
Буду век тебя любить.
Признаюсь тебе, я встретил
Множество в Москве девиц;
Но божусь, что не приметил
Я тебе подобных лиц.
Как-то щеки их краснее
Щечек кругленьких твоих,
Но ты их сто раз милее;
Что-то всё не так у них!
Здесь огромные палаты,
Много, много здесь всего!
Люди всем в Москве богаты,
Нет лишь счастья одного.
Ворочусь-ко в деревушку
На клячонке я своей!
Там оставил я подружку,
Привезу гостинцу ей.
Ленточку я голубую
В знак любви Катюше дам;
За подарок поцелую,
И найду я счастье там.
<1795>
87. Романс*
Намедни в рощице гуляя,
Где птички порхали одне,
Там песни соловья внимая,
Вдруг что-то грустно стало мне.
Невольным образом вздохнувши,
Я с горя к речке подошел,
И, на ветвистый дуб взглянувши,
Под тень на бережок я сел.
Луна свой вид изображала
В студеной зе́ркальной реке
И тихи воды посребряла,
А соловей пел вдалеке.
То громко пел, то очень нежно,
То жалобно он тосковал.
Я, слушая его прилежно,
В задумчивость глубоку впал.
Меж тем он, в рощице летая,
На дуб ветвистый прилетел,
И, душу томну услаждая,
Еще, еще нежнее пел.
Из глаз вдруг слезы покатились
И облегчили грудь мою;
Слезами чувства освежились —
Я обратился к соловью.
«Ужель и ты несчастье знаешь,
Любезный, милый соловей?
Иль только мне лишь сострадаешь
Ты в горькой участи моей?
Я матери, отца лишился,—
В слезах ему я говорил,—
А там — жестокою пленился
И без надежды полюбил!..
Но ты, мой друг, о чем сгрустился,
И отчего ты так уныл?»
— «Я с милой, с милой разлучился:
Я только для нее и жил!
Она вечор мне изменила!
Я муку лютую терплю;
Она другого полюбила,
А я так всё ее люблю!»
Пропел и полетел тихонько
Неверную свою искать;
А я, вздохнув, пошел легонько
Домой по милой тосковать.
Пришел — и легкий сон на время
Плениру предо мной явил.
Проснулся я и зол всех бремя
Еще сильнее ощутил.
<1796>
88. Романс*
Лейтесь, слезы, вы ручьями!
Дайте сердцу отдохнуть.
Мне назначено судьбами
Ввек в несчастии тонуть.
Но почто вооружился
Ты, злой рок, против меня?
Ах! давно ль отца лишился?
Уж в земле и мать моя!
Нет родителей со мною!
Парка их пресекла дни.
Я остался сиротою;
Горести со мной одни!
О любовь! ты подкрепляла
Дух, размученный тоской;
Сердце ты еще питала,
Облегчая жребий мой.
А теперь меня лишаешь
И последних ты утех;
К горю горе прибавляешь —
Ты несчастий злее всех!
Ты, кем я горю, пылаю,
Кем привязан к жизни сей;
Ты, кого я почитаю
Божеством души моей!
Страсть мою ты презираешь!..
Нет уж боле сил терпеть.
Знать, ты смерти мне желаешь —
Мне не трудно умереть.
Кто, как я, с тобою страстен,
Чья вся жизнь лишь бед полна,
Ах! тому, кто столь несчастен,
Смерть не может быть страшна.
Я надежды всей лишился:
Без надежды можно ль жить?
Если ж я страдать родился,
Жизнь я властен прекратить.
Жизнь! тебя я покидаю…
К вам, родители, иду;
Смерть с веселием встречаю —
В ней я счастие найду.
<1796>
89. Незабудочки*
(Песня на голос: «Выду ль я на реченьку…»)
Я вечор в лугах гуляла,
Грусть хотела разогнать
И цветочков там искала,
Чтобы к милому послать.
Долго, долго я ходила:
Погасал уж солнца свет;
Все цветочки находила,
Одного лишь нет как нет!
Нет! Цветочка дорогого
Я в долинах не нашла;
Без цветочка голубого
Я домой, было, пошла.
Шла домой с душой унылой;
Недалёко от ручья
Вижу вдруг цветочек милый:
Вмиг его сорвала я!
Незабудочку сорвала —
Слезы покатились вдруг.
Я вздохнула и сказала:
«Не забудь меня, мой друг!
Не дари меня ты златом,
Подари лишь мне себя:
Что в подарке мне богатом?
Ты скажи: люблю тебя!»
<1796>

М. Л. Магницкий

Михаил Леонтьевич Магницкий (1778–1855) по окончании Московского университета служил в гвардейском полку, затем в министерстве иностранных дел; за сочувствие либеральным идеям М. М. Сперанского был сослан в Вологду. После четырех лет ссылки (1812–1816) его взгляды переменились и приобрели резко выраженный реакционный характер. В должности попечителя Казанского учебного округа и издателя журнала «Радуга» Магницкий приобрел печальную известность гонителя свободной мысли. Однако в 1790-е годы Магницкий занимал еще прогрессивные позиции в литературно-общественной жизни; как поэт он примыкал к сентименталистам, сотрудничал в «Аонидах», издававшихся Карамзиным. Первое его произведение — «К дитяти» — появилось в журнале «Приятное и полезное препровождение времени» (ч. 1, М., 1793). В том же журнале он поместил еще несколько стихотворений, среди них — две песни (публикуемую и «К голубку»,[81] также пользовавшуюся некоторой известностью).


90. Песня*
Моей Катеньке
Тише, громкий соловей!
Чу… там, в хижинке моей,
    Раздается
    И несется
Зе́фиром, сквозь сей лесок,
Моей Кати голосок!
Как малиновка весной,
Перед утренней зарей,
    Распевает
    И пленяет
Всех мелодией своей, —
Так он мил душе моей!
Дай подкра́дуся к окну
И на милую взгляну!
    Как день майский
    Тихий, райский,
Катенька моя мила;
Так тиха, так весела!
А когда взгрустнется ей
И она в тоске своей
    Потихоньку,
    Полегоньку
Нежну песенку поет —
Сколько новых в ней красот!
Иль когда, за клавесин
Севши, томный андантин
    Заиграет
    И пленяет
Всех, кому душа дана,—
С кем сравняется она?
С кем!.. Нет в свете Катей двух!
Катенька, мой милый друг!
    Владей мною;
    Я с тобою
Всех счастливее царей:
Ты душа души моей!
Тс… тс… она встала, воздохнула,
На окно ко мне взглянула,
    Покраснела,
    Побледнела…
Я лечу в объятья к ней…
Громче, тихий соловей!
<1795>

В. Л. Пушкин

Василий Львович Пушкин родился в 1770 году в Москве, умер в 1830 году там же. Служил до 1797 года в Измайловском полку. Как поэт примыкал к карамзинистам, сотрудничал в «Аонидах» и «Вестнике Европы», принимал участие в полемике с консервативным литературным направлением, возглавлявшимся Шишковым, состоял в «Арзамасе» (с 1816 г.). Современным читателям В. Пушкин известен больше по биографии А. С. Пушкина как дядя великого поэта, однако, не обладая крупным и оригинальным талантом, он сам представлял собой характерную фигуру литературного движения конца XVIII — начала XIX века. Перу В. Пушкина принадлежат многочисленные произведения в разнообразных жанрах, культивировавшихся русскими сентименталистами, а также переводы с латинского, итальянского, французского, английского и других языков. Известность В. Пушкин приобрел, главным образом, распространявшейся в списках комической поэмой «Опасный сосед» (1811) (издана в Лейпциге в 1855 г.). Прижизненное собрание стихотворений В. Пушкина издано в 1822 году. Песнями стали немногие стихотворения поэта. Кроме публикуемого текста это созданные в 1815 году сентиментальный «Романс» («Там далеко за горами…») и «Песня» («Не пеняй мне…»).


91. К милой*
(На голос: «Уже со тьмою нощи…»)
Недавно я на лире
Уныло, томно пел,
Что я доселе в мире
Подруги не имел.
Я милую имею
И горесть всё терплю;
Но, ах, сказать не смею,
Что я ее люблю!
Лишь то в душе твердится,
Что всех она милей;
И мысль моя стремится
К владычице моей.
Стремится!.. Умножает
Страданье тем мое;
Но, ах, она не знает,
Что я люблю ее!
Как с милой я бываю,
Я весел — и грущу;
Сказать «люблю» желаю,
И слов я не сыщу.
То взор ее пленяет,
То сердце рвет мое,
Но, ах, она не знает,
Что я люблю ее!
Пусть дух томится страстный!
Мне льзя ли не любить?
О, если б я прекрасной
Возмог любезным быть!
Блаженство с чем равняться
Тогда могло б мое?
Но смею ль ей признаться,
Что я люблю ее?
<1795>

П. Л. Вельяминов

Даты рождения и смерти Петра Лукича Вельяминова не установлены. Он служил директором Второй экспедиции Заемного банка, был переводчиком. Оригинальные его стихотворения не печатались. Друг Державина и Н. Львова, он разделял их увлечение народными песнями. Львов писал Вельяминову 17 августа 1791 года: «Ты русские песни любишь, за это тебе спасибо».[82] Вельяминову посвящены два стихотворения Державина: «Гостю» и «Зимой». Из произведений самого Вельяминова лишь публикуемое стало известной песней.


92*
Ох! вы славные русски кислы щи,
Вы медвяные щи, пузырные!
Для чего вы, щи, скоро киснете
Среди поры-время теплого?
Что поутру вы, щи, запенилися,
О полудни, щи, поспевали вы,
А при вечере и окиснули.
Ах! ты молодость, моя молодость,
Ты разгульная и веселая!
Для чего скоро, ах, проходишь ты
Середи житья да привольного?
Что давно ли то было времечко,
Как я молод был молодешенек,
И легок и бодр, будто добрый конь?
А теперь я начал уже стариться,—
Проскакал конек поле чистое,
Доскакал конек до крутой горы,
По горе коньку, знать, шажком идти.
<1796>

Н. М. Шатров

Николай Михайлович Шатров родился в 1767 году в Москве, умер в 1841 году. С двадцати лет стал служить канцеляристом и стряпчим в различных московских ведомствах (губернское правление, монетная экспедиция, удельная экспедиция). Был видным масоном. Живо интересуясь литературой, Шатров сблизился с Сумароковым, Херасковым, Эминым и другими писателями.

Ревностный чиновник, он занимал консервативную позицию в литературно-общественной борьбе конца XVIII — начала XIX века, был единомышленником Шишкова и рьяным противником карамзинистов. Первое печатное произведение его — «Стихи на смерть С. А. Аршеневского» — появилось в 1795 году. Он писал оды, подражания псалмам, духовные песни; известность приобрел в качестве автора «Послания к соседу» и «Марша донских казаков» («Грянул внезапно гром под Москвою…»). Приверженность литературным канонам классицизма не препятствовала, однако, Шатрову пробовать свои силы и в жанре модных сентиментальных песенок. При жизни поэта изданы «Стихотворения Н. Шатрова» в трех частях (СПб., 1831).


93. Песня*
Катя в рощице гуляла,
Друга милого искала,
Кой клялся ее любить,
Всякий вечер с нею быть.
Но уж солнце закатилось,
Небо ясное затмилось,
На цветы роса падет,
А сердечный друг нейдет!
Уж и полночь наступает,
И над рощею сияет
В мраке полная луна,
Катя в роще — всё одна.
Всё одна и понапрасну,
Обольщая душу страстну,
Друга ищет, друга ждет,
Другу голос подает.
Друг нейдет — и всё немило:
Сердце в Кате приуныло;
Стала Катя тосковать,
И не знала — что начать!
Руки белые ломила,
То стояла, то ходила,
То смотрела сквозь лесок
И кляла свой лютый рок.
«Милый!» — Катя говорила.
«Милый», — роща повторила.
«Иль пришла моя беда?»
Отвечала роща: «да!»
Катя вдруг остановилась,
Испугалась — чувств лишилась;
И казалось ей в тот час,
Что и лунный свет погас.
Мысли все у ней смутились,
Слезы градом покатились:
Исчезал огонь в глазах
И румянец на щеках.
Роща стала ей ужасна;
И без друга Катя страстна,
Заливаяся слезой,
Понесла тоску домой.
<1798>

С. Митрофанов

Даты рождения и смерти С. Митрофанова и какие-либо сведения о его жизни неизвестны. По определению Державина, Митрофанов — «известный певец». Вероятно, он был руководителем придворной певческой капеллы. Книга Митрофанова «Песни русские известного охотника М*****» стала библиографической редкостью, лишь несколько экземпляров ее хранятся в центральных библиотеках Москвы и Ленинграда. Сборник Митрофанова содержит 12 песен. Кроме перепечатанных И. Н. Розановым,[83] это: «Бровь черная пленила…» (№ 1), «Лети мой вздох за Невски воды…» (№ 2), «Будь, душа моя, спокойна…» (№ 3), «Не теряй красы любезной…» (№ 12). В предисловии к сборнику, обращенном к «почтеннейшим любителям русских песен», автор так характеризует собственную поэзию: «Я курныкаю кое-как, в удовольствие любящих русский голос, русские песенки про невинную любовь; и признаюсь, что нет ничего приятнее для сердца моего, как когда на досуге хвачу с раскатцем и с балалаечкой песенку про матушку про любовь, в честь которой присовокупляются ручейки, лужочки, рощицы, долины, пригорки, цветочки, птички, свирелки, хороводы и проч.».[84] По содержанию и стилю песни Митрофанова — явление, характерное для русского сентиментализма. Они пришлись по вкусу современникам, и некоторые из них вошли в быт.


94. Песня*
За горами, за долами,
За лесами, меж кустами
  Лужочек там был. (2)
На лужке росли цветочки,
Вокруг милы ручеечки
  Блистали в струях. (2)
Птички нежны песни пели,
Слышны там были свирели,
  Соловей свистал. (2)
Вся природа веселилась,
И утеха там резвилась,
  Веял ветерок. (2)
Недалёко был там холмик,
А на холмике был домик,
  На всей красоте. (2)
Подле домика дубочек,
Где сидел душа-молодчик
  В кручине, в тоске. (2)
Поджав рученьки сидел,
На цветочек всё смотрел —
  Песенку запел. (2)
Ах! ты, милая моя!
Миловидная моя!
  Скушно без тебя. (2)
Все кусточки и листочки,
И прекрасные цветочки
  Здесь не веселят. (2)
Они грусть лишь умножают,
Мне тебя напоминают,
  Как резвились здесь. (2)
Мы играли в мотылечки,
И любовь плела веночки
  Всякий вечерок. (2)
Целовались, миловались, —
Птички, глядя, любовались,
  Как любились мы. (2)
А теперь в несносной скуке,
Душенька, с тобой в разлуке —
  В смертельной тоске. (2)
Нет минуты, ни часа́,
Чтоб не зрелася краса
  В сих твоя местах. (2)
Где всегда часто гуляли,
Песенки с тобой певали,
  Сидя на траве. (2)
Вдали эхо раздавалось,
И сердечко восхищалось
  Среди всех отрад. (2)
Без тебя здесь всё не мило —
Всё не мило, всё постыло;
  Скрылся свет от глаз. (2)
Сердце ноет, ноет, ноет;
Во разлуке плачет, стонет
  Добрый молодец. (2)
Не тужи, не плачь, детинка:
Ты мне жалок, сиротинка!
  Увижусь с тобой — (2)
Опять будем мотылечки,
И по-прежнему дружочки
  С тобой, милый друг. (2)
<1799>
95*
Солнце на закате,
Время на утрате —
    Сем-ка, девки, на лужок,
    Где муравка, где цветок.
Где мы вечером резвились,
В хороводе веселились;
    Ну-тка, примемтесь опять
    Ту ж игорку продолжать!
Собирались, разыгрались,
На лужку все расплясались,
    При приятной тишине,
    Под березками одне.
Вдруг стал слышен голосок —
Раздалось эхо в лесок;
    «Ах! красавица милая!
    Светик, радость, дорогая!
Где ты, где ты? ах! ау!
Без тебя я здесь умру;
    Твой глазок меня не видит;
    Знать, он ныне ненавидит».
Вдруг все девки спохватились,
И домой все торопились;
    Лишь Анютушка, дружок,
    Тут присела на лужок.
Из цветов венок вила,
Будто милого ждала.
    Не успела скласть в пучочки,
    Как выходит из-за речки
Парень милый, красячок,
Милый Аннушкин дружок;
    Подошед, к ручке прилег,
    У Анюты сердце ёк.
Щечки розаном покрылись;
Сердце сердцу покорились.
    Ах! любовь — счастье одно
    От природы нам дано.
<1799>

И. М. Долгорукий

Иван Михайлович Долгорукий родился в 1764 году в Москве, умер в 1823 году там же. Ранние литературные опыты (переводы) Долгорукого относятся к концу 1770-х годов; первое его оригинальное произведение — стихи «На смерть Горича» — опубликовано в 1788 году в виде приложения к «Московским ведомостям». Известность Долгорукому принесли стихотворения, написанные в 1790-х годах, во время его пребывания в Пензе в качестве вице-губернатора («К швейцару», «Камин в Пензе», «К судьбе» и др.). Сам он был скромного мнения о своем творчестве, шутливо признавался, что «пустился в парнасские области на самых тощих конях и в крайне худой повозке».[85] Долгорукий стремился в своих стихах запечатлеть «жизнь чувствительной души», чем и объясняется его увлечение песенным жанром. Его перу принадлежат 29 песен (выдержанных в духе сентиментализма), которые поэт объединил под названием «Песни на разные голоса», и цикл стихотворений в «народном» стиле — «Гудок Ивана Горюна». Многие из песен Долгорукого сочинены на «голоса» популярных в конце XVIII века романсов, другие были «положены на музыку и пелись».[86] Авторы музыки на тексты Долгорукого, как правило, неизвестны. На слова его стихотворения «Если б люди дар имели…» надисал романс С. В. Шереметьев.


96*
Сколько раз, жестокий, клялся
Лишь одну меня любить!
Сколько разум твой старался
Мне одной любезным быть!
Души нежной слабость видя,
Ты заставил дух пылать
В той, кто, всё возненавидя,
Тебе тщилась угождать.
Но теперь ту презираешь,
Кого богом своим звал,
И другой всё то вещаешь,
Чем меня к любви склонял.
Иль на то тебе, неверный,
Над собой дала я власть,
Чтоб холо́дностью безмерной
Наградил мою ты страсть?
О, любовь, царица света!
Отомщай ты за меня!
Убегай того предмета,
Кому жертвой стала я.
Но покой напрасно льщуся
В его казни я найтить;
Лишь тем больше сокрушуся.
Нет! ему не в силах мстить.
1790-е годы
97*
Ах! как скучно жить в разлуке
С тою, кто души милей!
Нет ни доли, нет ни муки,
Чтоб могла сравниться с ней!
И несчастие прелестно
Для того, кто с дорогой;
А тому ничто не лестно,
Кто не зрит ее с собой.
Нет другого нам блаженства,
Как, любя, любиму быть;
Нет и в счастьи совершенства,
Коль нельзя его делить!
Если б я и над вселенной
Вдруг явился господин —
От любезной отлученный,
Буду я везде один.
Сколько слава ни пленяет,
Хотя тьму сулит наград,
Но таких не доставляет,
Как любовна страсть, отрад.
И в порфире на престоле
Мира грозные судьи
У красавицы в неволе
Часто жертвуют любви.
Утекайте, злы минуты,
И промчите грусть мою!
Уносите вздохи люты
И с слезами, кои лью!
О владыки всего света!
Дайте милую обнять!
У ног милого предмета
Дайте рай скорей вкушать!
Нину видеть повсечасно,
Не страшась разлуки с ней,
И, ее пленяя страстно,
День от дня ей быть милей, —
Вот каких я благ желаю!
Нет иных уж для меня.
Всё вам, смертны, уступаю;
Будь лишь Нина век моя!
1790-е годы
98*
Без затей, в простом обряде,
Дома с Ниной жить мне — рай;
С нею в поле иль во граде
Мне любезен всякий край.
    С ней убожества не знаю;
    Всё по мне и всё на нрав.
    Нина тут — я не скучаю;
    Нины нет — и нет забав!
Мы участье принимаем
С нею равное во всем;
В черный день не унываем,
В красный пляшем и поем.
    Чужой доле не ревнуем,
    И, природы чтя предел,
    На богов не негодуем,
    Что не знатен наш удел.
При заре вечерней, ясной,
Когда дум нет в голове,
С Ниной милой и прекрасной
Мы гуляем на траве.
    Там с ней взапуски резвлюся;
    Она бегает за мной,
    Я за нею волочуся:
    Ах! чем купишь час такой!
Деньги — бедная награда
За свободу, за любовь;
Пышность — слабая отрада,
Когда в нас пылает кровь.
    Пусть фортуны обольщенье
    Весь морочит род людей;
    Нина, ты мое прельщенье,
    Ты краса судьбы моей!
Твоя скромность и приятство,
Речь, улыбка, страстный взор —
Вот одно мое богатство!
Всё другое в свете — вздор.
    Кучей денег кто гордится,
    Тот пускает пыль в глаза;
    И сквозь золото катится
    Часто горькая слеза.
1790-е годы
99*
Прости! я обнимаю
Тебя в последний раз,
Печали век встречаю
Утех за краткий час.
Лети в страну далеку,
Лети других пленять;
Счастливу следуй року,
Оставь меня страдать!
Мои красы завянут,
Я выучусь тужить;
Тебя хвалить все станут,
А я одна любить.
Я к сердцу мне драгому
От сердца весть пошлю;
Уста мои другому
Не скажут: я люблю!
Нет, чувств иных не знаю,
Как собственно твои,
И к ним я применяю
Все склонности мои.
Коль счастлив ты — я рада,
Коль грустен — я крушусь;
Твой смех — моя отрада;
Заплакал ты — я рвусь.
Вся мысль моя, ты знаешь,
Тебе принадлежит;
Ты сердцем обладаешь,
Оно к тебе лежит.
За всё мое пристрастье
Одну меня люби;
Почту себе за счастье
И вид один любви.
1790-е годы
100*
Без тебя, моя Глафира,
Без тебя, как без души,
Никакие царства мира
Для меня не хороши.
Мне повсюду будет скучно,
Не могу я быть счастли́в;
Будь со мною неразлучно,
Будь со мной, доколе жив!
Ни богатства не желаю,
Ни в большие господа;
Всё другим то уступаю,
Будь лишь ты со мной всегда.
Вот одно мое желанье!
У меня другого нет;
Без тебя — вся жизнь страданье,
Без тебя — пустыня свет.
Я люблю тебя всех боле,
Я люблю одну тебя;
В толь приятной сердцу доле
С кем сравняю я себя?
Ах! ни с кем, ни с кем, конечно!
Только ты люби меня;
Буду счастлив, будешь вечно
Ты мой друг и жизнь моя!
1790-е годы

Песни, приписываемые авторам XVIII — начала XIX века

101*
Уж как пал туман на сине море,
А злодейка-тоска в ретиво сердце;
Не сходить туману с синя моря,
Уж не выдти кручине из сердца вон.
Не звезда блестит далече в чистом поле,
Курится огонечек малешенек:
У огонечка разостлан шелковый ковер,
На коврике лежит удал добрый молодец,
Прижимает белым платом рану смертную,
Унимает молодецкую кровь горячую.
Подле молодца стоит тут его добрый конь,
И он бьет своим копытом в мать сыру землю,
Будто слово хочет вымолвить хозяину:
«Ты вставай, вставай, удалой добрый молодец!
Ты садися на меня, на своего слугу,
Отвезу я добра молодца в свою сторону,
К отцу, к матери родимой, роду-племени,
К милым детушкам, к молодой жене».
Как вздохнет удалой добрый молодец —
Подымалась у удалого его крепка грудь;
Опускались у молодца белы руки,
Растворилась его рана смертная,
Пролилась ручьем кипячим кровь горячая.
Тут промолвил добрый молодец своему коню:
«Ох ты, конь мой, конь, лошадь верная,
Ты товарищ моей участи,
Добрый пайщик службы царския!
Ты скажи моей молодой жене,
Что женился я на другой жене;
Что за ней я взял поле чистое,
Нас сосватала сабля острая,
Положила спать калена стрела».
1722 (?)
102*
Молчите, струйки чисты,
И дайте мне вещать;
Вы, птички голосисты,
Престаньте воспевать.
Пусть в рощах раздаются
Плачевные слова!
Ручьями слезы льются,
И стонут дерева.
    * * *
Ты здесь, моя отрада,
Любезной пастушок,
Со мной ходил от стада
На кру́той бережок.
Я здесь с тобой свыкалась
От самых лет младых
И часто наслаждалась
Любовных слов твоих.
    * * *
Уж солнышко спустилось
И село за горой,
И поле окропилось
Вечернею росой.
Я в горькой скуке трачу
Прохладные часы
И наеди́не плачу,
Лишась твоей красы.
    * * *
Целую те пруточки,
С которых ты срывал
Прекрасные цветочки
И мне пучки вязал;
Слезами обливаю
Зеленые листы,
В печали презираю
Приятные плоды.
    * * *
Я часто вижу властно
Тебя во древесах;
Бегу туда напрасно,
Хочу обнять в слезах.
Но только тень пустая
Меня, несчастну, льстит;
Смущаюся, теряя
Приятный мне твой вид.
    * * *
Лишь только ветр листами
Тихонько потрясет,
Я тотчас меж кустами
Тебя ищу, мой свет.
От всякой перемены
Всечасно я крушусь
И, муча слабы члены,
На каждой слух стремлюсь.
<1748>
103*
Не кидай притворных взоров и не тщись меня смущать,
Не старайся излеченны раны тщетно растравлять.
       Я твою неверность знаю
       И уж больше не пылаю
       Тем огнем, что сердце жгло.
       Уж и так в безмерной скуке,
       В горьком плаче, смертной муке
       Дней немало протекло.
Для чего ты в те минуты слов плачевных не внимал
И, гордясь своим обманом, от меня ты убегал?
       Вспомяни, как я страдала
       И везде тебя искала,
       Тщась неверность обличить;
       Но тогда ты пред иною,
       О жестокий! красотою
       Отрицался мя любить.
Ты сказать того не можешь, чтоб мой нрав пременен был.
Я тогда забыла клятвы, как уж ты свои забыл.
       Если б ты не пременялся
       И другою не пленялся —
       Я б вовек была твоя;
       Но когда ты стал неверен,
       Сколько лор был ни чрезмерен —
       Но исчезла страсть моя.
Будь счастли́в теперь иною; я не мышлю о тебе!
И не чувствую заразов ни малейших я в себе.
       Не великим поставляю
       Сей урон, что потеряю
       Я неверного в тебе;
       Ты ж со временем узнаешь,
       Что нелестную теряешь
       Ты любовницу во мне.
<1759>
104*
Размучен страстию презлою
И ввержен будучи в напасть,
Прости, что я перед тобою
Дерзну свою оплакать часть.
  Хотя твой милый взор, драгая!
  Мне остры стрелы в грудь бросая,
  Зрел действие своих побед,—
  Но ты еще того не знаешь,
  Колико мне ты причиняешь
  Несносных мук и лютых бед.
Я с той жестокой мне минуты,
Как первый раз тебе предстал,
Питаю в сердце скорби люты,
Питаю страсть, и пленник стал.
  Не видишь ты, как я смущаюсь,
  Как стражду, рвуся и терзаюсь
  И горьких слез потоки лью?
  Ты прежних дум меня лишила,
  Ты жизнь мою переменила,
  Тебя, как душу, я люблю.
Всегда тебя в уме встречаю,
А стретив, зреть тебя хочу;
И где тебя найтить лишь чаю,
Бегу туда, и там грущу.
  Места, где страсть моя родилась,
  Где кровь тобою вспламенилась,
  Свидетели тоски моей:
  Я в них тебя воспоминаю,
  Твое в них имя повторяю
  Стократно в памяти своей.
Теперь узнав себя подвластна
И частию владей моей;
Но сколько ты, мой свет! прекрасна,
Ты столько жалости имей,
  За скорбь в душе моей смертельну
  И рану в сердце неисцельну
  Хоть сладку мне надежду дай.
  Коль стыдно то сказать словами,
  Хотя прелестными глазами
  Скажи, скажи мне: уповай.
<1759> 
105*
Сколько грусти и мученья нам бесплодна страсть сулит?
Сколько бедства и напастей всей любви нам предстоит?
      Коль судьбина не согласна
      С нежной волею сердец,
      На какой, мой свет! ты страстна,
      На какой, увы! конец?
Что в том пользы, дорогая, хоть равна у нас любовь?
Хоть однаким напоенна чувством наша жарка кровь?
      Тщетно сходны наши мысли,
      Рок противится любви:
      Ты своим меня не числи
      И оковы разорви.
Возвращай свою свободу, пусть один лишь я грущу;
Хоть останусь в злой печали, но тебя не возмущу.
      Удалясь очей любезных,
      В сих не буду жить местах.
      Ах! не трать ты в бесполезных
      Время вздохах и слезах.
Позабудь меня, драгая! позабудь меня, мой свет!
Так судьбой определено, нам в любови счастья нет.
      Мне рыдать повелевает
      О тебе ее устав;
      А тебя он осуждает
      Ожидать иных забав, —
Ничего со мной не тратишь, истребляя жар в крови,
Кроме нежности и сердца, постоянного в любви;
Сим не можешь быть довольна,
А иных достоинств нет, —
Лучшей части ты достойна,
Ожидай ее, мой свет.
<1759>
106*
Во селе, селе Покровском,
Среди улицы большой,
Разыгралась-расплясалась
Красна девица-душа,
Красна девица-душа,
Авдотьюшка хороша.
Разыгравшись, взговорила:
«Вы, подруженьки мои,
Поиграемте со мною,
Поиграемте теперь;
Я со радости с веселья
Поиграть с вами хочу:
Приезжал ко мне детинка
Из Санктпитера сюда;
Он меня, красну деви́цу,
Подговаривал с собой,
Серебром меня дарил,
Он и золото сулил.
«Поезжай со мной, Дуняша,
Поезжай, — он говорил, —
Подарю тебя парчою
И на шею жемчуго́м;
Ты в деревне здесь крестьянка,
А там будешь госпожа;
И во всем этом уборе
Будешь вдвое пригожа!»
Я сказала, что поеду,
Да опомнилась опять:
«Нет, сударик, не поеду, —
Говорила я ему, —
Я крестьянкою родилась,
Так нельзя быть госпожой;
Я в деревне жить привыкла,
А там надо привыкать.
Я советую тебе
Иметь равную себе.
В вашем городе обычай —
Я слыхала ото всех:
Вы всех любите словами,
А на сердце никого.
А у нас-то ведь в деревне
Здесь прямая простота:
Словом мы кого полюбим,
Тот и в сердце век у нас!»
Вот чему я веселюся,
Чему радуюсь теперь:
Что осталась жить в деревне,
А в обман не отдалась!»
<1761>

107*
Ты проходишь мимо кельи, дорогая,
Мимо кельи, где бедняк-чернец горюет,
Где пострижен добрый молодец насильно,
Ты скажи мне, красна девица, всю правду:
Или люди-то совсем уже ослепли,
Для чего меня все старцем называют?
Ты сними с меня, драгая, камилавку,
Ты сними с меня, мой свет, и черну рясу,
Положи ко мне на груди белу руку
И пощупай, как трепещет мое сердце,
Обливаяся всё кровью с тяжким вздохом;
Ты отри с лица румяна горьки слезы,
Разгляди ж теперь ты ясными очами,
Разглядев, скажи, похож ли я на старца?
Как чернец, перед тобой я воздыхаю,
Обливаяся весь горькими слезами,
Не грехам моим прощенья умоляю,
Да чтоб ты меня любила, мое сердце!
<1763>
108*
По горам, по горам,
  и я по горам ходила,
  и я по горам ходила.
Все цветы, все цветы,
  и я все цветы видела,
  и я все цветы видела.
Одного, одного,
  одного цвета нет как нет,
  одного цвета нет как нет.
Нет цвета, нет цвета,
  ах, нет цвета алого,
  ах, нет цвета алого.
Алого, алого,
  моего цвета прекрасного,
  моего цвета прекрасного.
По двору, по двору,
  и я по двору ходила,
  и я по двору ходила.
Всех гостей, всех гостей,
  и я всех гостей видела,
  и я всех гостей видела.
Видела, видела,
  одного гостя нет как нет,
  одного гостя нет как нет.
Нет гостя, нет гостя,
  ах, нет гостя милого,
  ах, нет гостя милого.
Милого, милого,
  моего друга любезного,
  моего друга любезного.
Аль ему, аль ему,
  аль ему ли служба сказана,
  аль ему ли служба сказана,
Аль ему, аль ему,
  аль ему ли государева,
  аль ему ли государева.
Али мне, али мне
  в своем доме воли нет,
  в своем доме воли нет.
Али мне, али мне
  послать было некого,
  послать было некого.
Я сама, я сама,
  я сама к другу поехала,
  я сама к другу поехала.
Я сама, я сама,
  я сама с другом простилася,
  я сама с другом простилася:
«Ты прости, ты прости,
  ты прости-прости, сердечный друг!»
<1776>
109. Песенка*
Цари! вы светом обладайте,
Мне не завидна ваша часть,
Стократ мне лестнее, вы знайте,
Над нежным сердцем сладка власть;
Деритесь, славьтесь, устрашайте,
А я под тенью мирт стою
И Катеньку мою пою.
Герои, жизнь пренебрегая,
Старайтесь лавры заслужить,
Я, миртою себя венчая,
Хочу жить мирно и любить;
Но, вашей славы не желая,
Я честь вам должну отдаю,
А Катеньку мою пою.
Богатство в поте собирая
И не живя, кончает век,
Дрожит, нажиток сохраняя,
Богатый бедный человек!
А я сей страстью не страдая,
Моих сокровищ не таю,
Я Катеньку мою пою.
<1780>
110*
Я в пустыню удаляюсь
От прекрасных здешних мест;
Сколько горестей смертельных
Мне в разлуке должно снесть.
Оставляю град любезный,
Оставляю и того,
Кто на свете мне милее
И дороже мне всего.
Пременить нельзя предела,
Нельзя страсти истребить.
Знать, судьба мне так велела,
Чтоб в пустыне одной жить.
В тех местах уединенных
Вображать буду тебя.
О надежда мыслей пленных!
Ты тревожишь здесь меня.
Повсечасно буду плакать
И тебя воспоминать;
Ты старайся, мой любезный,
Взор несчастный забывать.
Уж вздыханьем и тоскою
Пособить не можно нам,
Коль несчастны мы судьбою
И противны небесам.
Здесь собранья, здесь веселье,
Здесь все радости живут,
А меня на зло мученье
В места страшные влекут.
Уменьши мое мученье
И в разлуке тем уверь;
Не забудь меня, несчастну,
Тем тоску мою умерь.
Знаю, что и ты страдаешь
И вздыхаешь обо мне;
Но и ты знай, мой любезный,
Что я мучусь по тебе.
Ах, прости, прости, любезный!
Разлучили нас с тобой;
Не забудь меня несчастну
И не будь пленен иной.
<1791>
111. Песня*
(На голос: «Я по жердочке шла…»)
Взвейся выше, понесися,
Белогрудый голубок!
На том месте опустися,
Где мой миленький дружок.
  Ты скажи, как сердце ноет,
  Сердце, верное ему,
  То забьется, то застонет,
  Хочет улететь к нему.
У кусточка, где любезный
Меня страстно целовал,
Я там лью теперь ток слезный,
И кусточек тот завял.
  Соловей, на ветке сидя,
  Песни громкие здесь пел;
  Теперь, милого не видя,
  В лес дремучий улетел.
Та зеленая дуброва,
Что от зноя в жаркий день
Принимала дорогого
И меня к себе под тень,
  Свой зеленый цвет теряет,
  Без тебя, любезный мой!
  И всяк час напоминает,
  Что уж нет тебя со мной.
И в ручье, что, извиваясь,
Тихо по песку бежал,
При котором ты, видаясь,
Часто ягоды мне брал, —
  Вдруг с песком вода взмутилась;
  Там и ягода горька
  С той минуты, как лишилась
  Я любезного дружка.
Ах! не медли ни минуты,
Ко мне, милый, прилети!
И, прервав напасти люты,
Ты в веселье преврати!
  Всё тогда переродится,
  Печаль — в радость, слезы — в смех;
  Когда милый возвратится,
  Я счастливей буду всех.
<1793>
112*
Вечор поздно из лесочку
Я коров домой гнала.
Подошла лишь к ручеечку,
Близ зеленого лужка, —
Вижу, барин едет с поля,
Две собачки впереди;
Лишь со мной он поравнялся,
Взор свой бросил на меня.
«Здравствуй, милая красотка,
Чьей деревни и села?»
«Вашей милости крестьянка»,—
Отвечала ему я.
«Ты скажи, моя милая,
Из которой ты семьи?»
«Коль изволишь знать Петрушу,
Из его, сударь, семьи».
«Не тебя ли, моя радость,
Егор за сына просил?
Его сын тебя не стоит,
Не на то ты рождена.
Завтра, радость, ты узнаешь,
Для кого ты суждена;
Где судьба твоя скрывалась,
Для кого ты рождена…»
«Собирайтеся, подружки,
На подворье на мое!
Собирайтесь поскорее,
Посоветуйте со мной!
Хоть и льстит быть госпожою,
Да Ванюшу очень жаль».
Все подружки улыбнулись,
На ответ сказали ей:
«Что же с барином нам делать?
Его воля, его власть;
Поутру завтра узнаем,
Где судьба крылась твоя».
1790-е годы.
113*
«Если б завтра да ненастье,
То-то рада я была;
Если б дождик, мое счастье, —
За малиной бы пошла.
Я бы милому сказала,
Чтобы он за мною шел!» —
Вот как Надя рассуждала,
С поля идучи домой.
С светом, рано, чуть проснуся,
Я в окошко погляжу;
Если дождик — отпрошуся,
Вот как маменьке скажу:
«Отпусти меня, родная!
Я малинки наберу;
Там дороженька большая:
Я продам всё ввечеру.
Теперь дождик, мокро в поле —
Нам не можно работа́ть;
Ну, чего же мешкать доле?
Я малинки пойду брать».
Лишь отпустит, я сберуся
И умыться побегу;
Я на час остановлюся
Подле речки на лужку.
Я нарву цветочков с поля,
За собой буду бросать,
Чтобы друг мой милый Леля
По следам бы мог сыскать.
А потом аукну смело,
Голос лесом отнесет.
Вчерась миленький, любезный
Рассердился на меня.
Всё сердился и резвился:
«Поцелуй, — сказал, — меня».
«Ни за что не поцелую, —
Говорила я ему, —
Ты напал не на такую». —
Побежала ко двору.
В мыслях тех опять ложилась:
«Встану рано на заре», —
Но, проснувшися, смутилась:
Ясно, ясно на дворе.
Изголовьице смочила
Горючими слезами я:
«Не увижусь, — говорила, —
Ах, сегодня с милым я.
Я упрямиться не буду,
Не наделаю проказ:
Если миленький захочет,
„Поцелуй, — скажу, — сто раз“».
114*
Не будите молоду
Раным-рано поутру;
Разбудите молоду,
Когда солнышко взойдет,
Когда птички запоют,
Перепархивать начнут,
Когда милый пастушок
Заиграет во рожок.
Хорошо пастух играл,
Будто словом говорил:
«Собирайте, девушки,
Свое стадо на лужок».
Собиралися девушки,
В хоровод пошли играть.
Одна девка весела
В хоровод плясать пошла.
Манит девушка рукой
Пастуха плясать с собой:
«Сюда, сюда, пастушок!
Сюда, миленький дружок!»
Бросил стадо пастушок,
Пошел с девушкой в кружок.
Он часочек проплясал —
Коровушку потерял.
Он еще час проплясал —
И полстада потерял.
«Когда б знала молода —
Не манила б пастуха!»

Песни неизвестных авторов XVIII — начала XIX века

115*
Буря море раздымает, ветер волны подымает,
Сверху небо потемнело, кругом море почернело, (2)
Во полудни, как в полночи, ослепило мраком очи,
Один молний свет блистает, туча с громом наступает, (2)
Волны с шумом бьют тревогу, нельзя смечать и дорогу.
Ветру стала перемена, везде в море кипит пена, (2)
Начальники все в заботе, а матрозы все в работе,
Иной летит с верха к низу, иной лезет с низа к верху, (2)
Тут парусы подбирают, там веревки прикрепляют,
Нет никому в трудах спуску, ни малейшего отпу́ску. (2)
Одолела жажда, голод, бессонница, нужда, холод,
Неоткуду ждать подпоры, разливные валят горы. (2)
Одна пройти не успеет, а другая свирепеет.
Дружка дружку рядом гонят, с боку на бок корабль клонят. (2)
Трещат райны, мачты гнутся, от натуги снасти рвутся,
От ударов корабль стонет, от волненья чуть не тонет. (2)
Вихрем парусы порывает, меж волнами нос ныряет,
Со всех сторон брызжут волны, вси палу́бы воды полны.(2)
Ветром силу всю сломило, уж не служит и кормило.
Еще пристань удалела, а погода одолела. (2)
Не знать земли ниоткуду, только виден остров с груду,
Где сошлося небо с понтом и сечется с горизонтом. (2)
Нестерпимо везде горе, грозит небо, шумит море.
Вся надежда бесполезна, везде пропасть, кругом бездна.(2)
Если кто сему не верит, пускай море сам измерит,
А когда в том искусится — в другой мысли очутится. (2)
1700-е или 1710-е годы
116*
Лишь только занялась заря и солнце взошло вверх, горя,
И осветило земной круг, пошла пастушка с стадом в луг
        К потокам чистых вод.
Где виден был на дне песок, понравился струиный ток;
Раздевшись, стала мыться в нем, не видима нага никем,
        Плескалася водой.
Вдруг в сторону простерла взор — идет пастух с высоких гор,
Который ею был пленен и часто духом возмущен;
        Из струй спешила вон.
Пастух уже к струям прибег, а ей еще далек был брег;
Она не знала, что начать — казаться или утопать,
        Смутившись в мыслях вся.
Нашла стыд скрыть единый путь — чтоб, бросясь в глубину, тонуть.
Пастух узреть лишен красы, уж видит чуть одни власы,
        Кидается с брегов.
Где делось платье, где свирель, нагой влечет нагу на мель,
Страх гонит стыд, стыд гонит страх, пастушка во́пит, вся в слезах:
        «Забудь, что видел ты!»
«Какую дашь мне плату ты, что спас я твои красоты?»
И стал припадши увещать, пастушка начала молчать,
        Сердяся на него.
«К чему ты мя привел, случа́й, — кричала, — ах, не докучай,
Я не могу свирепа быть, и не хочу я так любить,
        Как хочется тебе».
Не долго продолжала речь, как начала любовь ту жечь,
Не молвит уж ни да ни нет, потом вскричала: «Ах, мой свет!
        Теперь уж я твоя».
Первая половина XVIII века
117*
Хоть черна ряса кроет
Мой сильный жар в крови,
Но сердце пуще ноет,
Дух страждет от любви;
Клобук не защищает
От страсти лет младых,
А взор мне грудь пронзает
Прелестных глаз твоих.
Мне старческая келья
Не гонит тень из глаз,
Но в ней мне нет веселья,
Вздыхаю всякий час;
Ах, сжалься, дорогая,
Над старцем умились,
И, что люблю, страдая,
За то не осердись.
А что в тебя влюбился
И рвусь, тобой стеня,
Я так, как все, родился,
Чти страстным и меня,
На чин мой не взирая,
Дай помощь мне, мой свет.
Любовь к тебе такая,
Пределов что к ней нет.
Первая половина XVIII века
118*
Вниз по матушке по Волге,
От крутых красных бережков,
Разыгралася погода,
Погодушка верховая;
Ничего в волнах не видно,
Одна лодочка чернеет,
Никого в лодке не видно,
Только парусы белеют.
На гребцах шляпы чернеют,
Кушаки на них алеют.
На корме сидит хозяин,
Сам хозяин во наряде,
Во коричневом кафтане,
В перюиновом камзоле,
В алом шелковом платочке,
В черном бархатном картузе;
На картузе козыречек,
Сам отецкий он сыночек.
Уж как взговорит хозяин:
«И мы грянемте, ребята,
Вниз по матушке по Волге,
Ко Аленину подворью,
Ко Ивановой здоровью».
Аленушка выходила,
Свою дочку выводила,
Таки речи говорила:
«Не прогневайся, пожалуй,
В чем ходила, в том и вышла.
В одной тоненькой рубашке
И в кумачной телогрейке».
<1770>
119*
Ты проходишь, мой любезный, мимо кельи,
Где живет несчастна старица в мученьи,
Где в шестнадцать лет пострижена неволей
И наказана суровой жизни долей!
Не тому, было, мучению я льстилась,
Но владел чтоб мной, кому я полюбилась;
Не к тому меня и в чин сей посвятили
И блаженство в жизни будущей купили.
Ты взойди, взойди, любезный, в мою келью
И меня обрадуй счастия хоть тенью.
Не давай страдать ты долго мне в мученьи,
Ты утеши своим взором в огорченьи!
Ты положь свою ко мне на груди руку
И почувствуй бедна сердца тяжку муку!
Изведи меня из горькой сей напасти
И окончи ты мучительные страсти.
<1780>
120*
Чем больше скрыть стараюсь
Мою страсть пред тобой,
Тем больше я пленяюсь
Твоею красотой,
Нет сил уж притворяться,
Столь страстно полюбя!
Нельзя мне не признаться,
Что я люблю тебя.
Красавицы все в свете
Не милы для меня,
В одном твоем ответе
И жизнь и смерть моя.
Люблю тебя я страстно
И сердцем и душой.
Вздыхаю повсечасно
И мучуся тоской.
<1781>
121. Журнал любви*
В понедельник я влюбился,
И весь вторник я страдал,
В любви в середу открылся,
В четверток ответа ждал.
Пришло в пятницу решенье,
Чтоб не ждал я утешенья.
В скорби, грусти и досаде
Всю субботу размышлял
И, не зря путей к отраде,
Жизнь окончить предприял,
Но, храня души спасенье,
Я раздумал в воскресенье.
В понедельник же другой
Получил я от драгой
Ответ нежный и приятный
И с желанием согласный.
А во вторник отписал
И письмо я к ней послал,
В коем всё то выражал
И всю страсть ей объявлял.
В среду думал сам в себе,
Как придет она ко мне:
Сколько радостей мне будет,
Скажу — вечно не забудет.
В четверток моя любезна
Отписала мне полезно,
Я в пяток чтоб вечерка
Ожидал ее у двора.
С нетерпеньем ждал часа́,
Как пришла ко мне краса.
<1790>
122*
Мальбрук на во́йну едет,
Конь был его игрень.
Не знать, когда приедет —
Авось в Троицын день.
День Троицын проходит —
Мальбрука не видать,
Известье не приходит,
Нельзя о нем узнать.
Жена узнать хотела,
Идет на башню вверх;
Пажа вдали узнала,
Кой в грусть ее поверг.
Он в черном одеяньи
На кляче подъезжал,
В великом отчая́ньи
Одежду разрывал.
Супруга вопрошала:
«Что нового привез?»
Сама вся трепетала,
Лия потоки слез.
«Скидайте юбку алу,
Не ру́мяньте себя, —
Привез печаль немалу,
Оденьтесь так, как я.
Драгой ваш муж скончался,
Не видеть вам его;
Без помощи остался,
Лишился я всего.
Я видел погребенье,
Последний видел долг.
В каком, ах! изумленьи
Его тогда был полк.
Тяжелу его шпагу
Полковник сам тащил,
Майор сапожну крагу,
За ними поп кадил.
Два первых капитана
Несли его шишак,
Другие два болвана
Маршировали так.
Четыре офицера
Штаны его несли,
Четыре гренадера
Коня его вели.
Гроб в яму опустили,
Все предались слезам.
Две ели посадили
Могилы по бокам.
На ветке одной ели
Соловушек свистал.
Попы же гимны пели,
А я, глядя, рыдал.
Могилу мы зарыли,
Пошли все по домам.
Как всё мы учинили —
Что ж делать больше там?
Тогда уж было поздно,
Не думали о сне,
Ложились, как возможно…»
и проч.
<1792>
123. Песня*
Волга, реченька глубока!
Прихожу к тебе с тоской;
Мой сердечный друг далеко,
Ты беги к нему волной.
Ты беги, волна, стремися,
К другу весть скорей неси,
Как стрела к нему пустися
И словечко донеси.
Ты скажи, как я страдаю,
Как я мучуся по нем!
Говорю, сама рыдаю,
Слезы катятся ручьем.
Вспомню, милый как прощался,
И туда вдруг побегу,
Где со мною расставался;
Плачу там на берегу.
С ветром в шуме Волга стонет,
А я рвуся злой тоской;
Сердце ноет, ноет, ноет
И твердит: «Где милый мой?
Где мой друг, Моя отрада?
Где девался дорогой?..»
Жизни я тогда не рада,
Вся в слезах иду домой.
Но к несносному мученью
Страсть должна свою скрывать,
Здесь предавшись слез стремленью,
Дома вид иной казать.
Как ни тошно, как ни больно,
Чтоб не знали страсть мою,
Покажусь на час спокойной;
Ночь зато проплачу всю.
«Поспешай ко мне, любезный!
Ты почувствуй скорбь мою,
Ток очей отри мой слезный,
Облегчи мою судьбу».
Только я уста сомкнула,
Стон пустился вслед за мной;
Мнится, реченька вздохнула,
Понесла слова волной.
<1793>
124*
Как во нынешнем году
В Петербурге-городу,
  Сама знаю где, сама ведаю.
Я во нынешней неделе
Во компании сидела,
  Сама знаю с кем, сама ведаю.
За железною решеткой
Я сидела, что чечетка,
  Глядела в окно.
Подаянием питалась
И со вшами забавлялась:
  Много развелось.
Ко мне сторож прибежал,
Он под номером сыскал,
  Повел меня вверх.
Там допросом забавлялась
И с судьями повидалась.
  Черт бы их тут взял!
Секретарь вынес указ,
Прочитали тут при нас:
  «Бить шельму кнутом!»
Палач скоро прибежал,
На мне шубку разодрал,
  К столбу привязал,
Из кулька вынул кнутину,
Расстегнул как хомутину,
  Дернул по спине…
Отсчитали двадцать пять,
Приказали с столба снять,
  Сама побрела,
Подорожную взяла,
Что избита вся спина,
  Вся изорвана;
Палач тотчас догадался,
За мной вслед еще погнался:
  «Плати за работу,
  Что бил хорошо!»

II Первая половина XIX века

П. И. Шаликов

Петр Иванович Шаликов (1767–1852) принадлежал к старинному аристократическому роду. Он служил в кавалерии, участвовал в штурме Очакова; выйдя в 1790 году в отставку, он всецело посвятил себя литературной деятельности. Как журналист, поэт и прозаик Шаликов принадлежал к сентиментальному направлению в русской литературе, издавал журнал «Московский зритель» (1806), альманах «Аглая» (1808–1812) и «Дамский журнал» (1823–1833), редактировал «Московские ведомости». При жизни поэта вышло два сборника его стихотворений — «Плод свободных чувствований» (3 части, М., 1798–1801) и «Цветы граций» (1802). Оставаясь приверженцем сентиментализма и после того, как на смену этому направлению пришел романтизм, а затем и реализм, Шаликов стал излюбленной мишенью критики и эпиграмматистов под сатирическим прозвищем «Вздыхалов». Шаликов был одним из зачинателей жанра чувствительных «русских песен». Многие его стихотворения были положены на музыку неизвестными композиторами-дилетантами и публиковались в нотном приложении к «Аглае». На некоторые тексты поэта писали романсы Д. Кашин и П. Долгорукий.


125. Русская песня*
Нынче был я на почтовом на дворе —
Льстил себе найти от миленькой письмо,
И — пошел назад с унылою душой.
Нет письма!.. нет сердцу радости ни в чем!
Ах! давно, давно не пишет уж ко мне
Та, которою на свете я живу;
Та, котора уверяла так меня,
Что в разлуке ей отрада только в том,
Чтоб писать ко мне… о горести своей!..
Что ж мешает ей в отраде той теперь?
Что мешает сердце друга оживить?
Неужель забыт я милою моей?
Неужели сон был счастие мое?..
Нет, не может статься этого вовек!
Я довольно знаю милую мою:
Ее сердце не умеет изменить;
Ее сердце век останется моим —
Знать, свободного и в тереме своем
Не имеет она времени часа;
Иль препятствуют недобры люди ей
К другу грамотки чрез почту посылать…
Но, что б ни было причиною того, —
Лишь была б здорова милая моя!
<1801>

А. Ф. Мерзляков

Алексей Федорович Мерзляков родился в 1778 году в Далматове Пермской губ., умер в 1830 году в Москве. Учился он в Пермском народном училище. Благодаря успеху первого своего стихотворения — оды на мир со Швецией, — опубликованного в «Российском магазине» (1792, ч. 1), юный поэт был переведен в гимназию при Московском университете, с которым оказалась связанной вся его жизнь. По окончании университета Мерзляков был оставлен при кафедре «российского красноречия, стихотворства и языка», преподавал словесность, а с 1817 года по 1830 год был деканом факультета. Он состоял в созданном при университете «Дружеском литературном обществе» (1801), где определился интерес молодого поэта к гражданственной лирике, к фольклору и проблеме народности поэзии. Наследие Мерзлякова представлено оригинальными и переводными стихотворениями, песнями и романсами, статьями и трактатами. Песни и романсы он создавал на протяжении всей своей деятельности, но наиболее интенсивная работа над ними приходится на начало XIX века. По свидетельству современника, «большую часть своих романсов и простонародных песен» Мерзляков написал до 1812 года, в Жодочах, подмосковном имении Вельяминовых-Зерновых, где поэт, увлеченный А. Ф. Вельяминовой-Зерновой, был частым гостем.[87] Многие песни он создавал в сотрудничестве с композитором Д. Н. Кашиным. Некоторые из них в качестве образца имели народные песни, записанные Кашиным и позднее изданные им самим. Песни Мерзлякова популяризировались певицей Е. С. Сандуновой. Н. Полевой писал: «Кто не знает голосов Кашина на слова Мерзлякова? Кто из слыхавших Сандунову не помнит петых ею песен Кашина…?»[88] Позже на тексты Мерзлякова писали музыку Т. Жучковский, А. Жилин, И. Литандер, А. Варламов и др. Из песен Мерзлякова, популярных в первой половине XIX века, сохранились в современном устном репертуаре «Ах что же ты, голубчик…» и «Среди долины ровныя…».


126*
Я не думала ни о чем в свете тужить,
Пришло время — начало сердце крушить;
С воздыханья белой груди тяжело!
То ли в свете здесь любовью прослыло:
Полюбя дружка, от горести изныть,
Кто по сердцу мне, не сметь того любить?
Злые люди все украдкою глядят,
Меня, девушку, заочно все бранят…
Как же слушать пересудов мне людских?
Сердце любит, не спросясь людей чужих,
Сердце любит, не спросясь меня самой!
Вы уймитесь, злые люди, говорить!
Не уйметесь — научите не любить!
Потужите лучше в горести со мной:
Было время — и на вас была беда.
Чье сердечко не болело никогда?
Всяк изведал грусть-злодейку по себе,
А не всякий погорюет обо мне!
Что же делать с горемычной головой?
Куда спрятать сердце бедное с тоской?
Друг не знает, что я плачусь на него;
Людям нужды нет до сердца моего!..
Вы, забавушки при радости моей,
Цветы алые, поблекните скорей!
Вас горючими слезами оболью,
Вам одним скажу про горесть я свою.
Как без солнышка не можно вам пробыть,
Мне без милого не можно больше жить.
<1803>
127*
Чернобровый, черноглазый
  Молодец удалый
Вложил мысли в мое сердце,
  Зажег ретиво́е!
Нельзя солнцу быть холодным,
  Светлому погаснуть;
Нельзя сердцу жить на свете
  И не жить любовью!
Для того ли солнце греет,
  Чтобы травке вянуть?
Для того ли сердце любит,
  Чтобы горе мыкать?
Нет, не дам злодейке скуке
  Рети́вого сердца!
Полечу к любезну другу
  Осеннею пташкой.
Покажу ему платочек,
  Его же подарок, —
Сосчитай горючи слезы
  На алом платочке,
Иссуши горючи слезы
  На белой ты груди,
Или сладкими их сделай,
  Смешав со своими…
Воет сыр-бор за горою,
  Метелица в поле;
Встала вьюга, непогода,
  Запала дорога.
Оставайся, бедна птичка,
  Запертая в клетке!
Не отворишь ты слезами
  Отеческий терем;
Не увидишь дорогого,
  Ни прежнего счастья!
Не ходить бы красной девке
  Вдоль по лугу-лугу;
Не искать было глазами
  Пригожих, удалых!
Не любить бы красной девке
  Молодого парня;
Поберечь бы красной девке
  Свое нежно сердце!
<1803>
128. Сельская элегия*
Что мне делать в тяжкой участи своей?
Где размыкать горе горькое свое?
Сердце, сердце, ты вещун, губитель мой!
Для чего нельзя не слушать нам тебя?
Как охотник приучает соколов,
Приучаешь ты тоску свою к себе;
Манишь горесть, без того твою родню;
Приласкало грусть слезами ты к себе!
Вейте, буйны, легкокрылы ветерки,
Развевайте кудри черные лесов,
Вейте, весточки, с далекой стороны,
Развевайте мою смертную печаль!
Вы скажите, жить ли, бедной, мне в тоске?
Вы скажите, жив ли милый мой дружок?
Долго, долго ждет любовь моя его!
Вот уж три́ года тоске моей минет;
Ровно три года, как слуху нет об нем;
Нет ни грамотки, ни вестки никакой!
Ах, ужли-то солнце стало холодней?
Неужли-то кровь ретива не кипит?
Неужли твое сердечко, милый друг,
Ничего тебе о мне не говорит?
Много время, чтоб состариться любви!
Много время позабыть и изменить!
Ветер дунул с чужой, дальней стороны,
Показалася зарница над горой,
Улыбнулася красотка молодцу —
И прости мое всё счастье и покой!
Нет! не верю я причудам всем своим:
Милый друг мой! твоя девушка в тоске,
Тебе верит больше, нежели себе.
Знать, злосчастным нам такой уже талант —
Не делясь душой, делиться ввек житьем;
Знать, затем-то в зелено́м у нас саду
Два цветочка одиночкою росли,
Одним солнышком и грелись, и цвели,
Одной радостью питались на земли,
Чтобы ветры их далеко разнесли,
Чтобы в разных рассадить их сторонах,
Чтоб на разных вдруг засохнуть им грядах!
У них отняли последню радость их,
Чтобы вместе горевать и умереть.
Поздно, миленький, на родину придешь,
Поздно, солнышко, на гроб ты мой блеснешь!
Я найду уже другого жениха,
Обвенчаюся со смертью без тебя,
Сам ты нехотя меня сосватал с ней…
Приди, милый друг, к могиле ты моей!
Ты сорви цветок лазоревый на ней,
Он напомнит, как цвела я при тебе;
Ты оттудова поди в темны леса,
Там услышишь ты кукушку вдалеке:
Куковала так злосчастная в тоске;
Горесть съела всю девичью красоту,
Сердце бедное слезами истекло.
Как подкошенна травинушка в лугу,
Вся иссохла я без милого дружка!
Место всякое — не место для меня,
Все веселья — не веселья без тебя.
Рада б я бежать за тридевять земель,
Но возможно ли от сердца нам уйти?
Но возможно ли от горя убежать?
Оно точит стены каменны насквозь,
Оно гонится за нами в самый гроб!
Девки просят, чтоб не выла я при них:
«Ты лишь портишь наши игры, — говорят,—
На тебя глядя, нам тошно и самим!»
Ах! подруженьки! вы не жили совсем!
Вы не знаете — и дай боже не знать
Горя сладкого, опасного — любить!
Ваше сердце не делилося ни с кем;
В моем сердце половины целой нет!
В моем милом я любила этот свет!
В нем одном и род, и племя всё мое,
В нем одном я весела и хороша,
Без него, млада, ни людям, ни себе.
Ах, когда вы что узнаете об нем,
Не таитесь, добры люди, от меня;
Уж не бойтесь испугать меня ничем!
Вы скажите правду-истину скорей;
Легче, знав беду, однажды умереть,
Чем, не знав ее, всечасно умирать.
<1805>
129. Чувства в разлуке*
Что не девица во тереме своем
Заплетает русы кудри серебром, —
Месяц на небе, без ровни, сам-большой,
Убирается своею красотой.
Светлый месяц! весели, дружок, себя!
Знать, кручинушке высоко до тебя!
Ты один, мой друг, гуляешь в небесах,
Ты на небе так, как я в чужих краях;
А не знаешь муки тяжкой — быть одним,
И не сетуешь с приятелем своим!..
Ах! Всмотрись в мои заплаканны глаза,
Отгадай, что говорит моя слеза:
Травка на поле лишь дожжичком цветет,
А в разлуке сердце весточкой живет!
Всё ли милая с тобой еще дружна,
Пригорюнившись, сидит ли у окна,
Обо мне ли разговор с тобой ведет
И мои ли она песенки поет?..
Птичка пугана пугается всего!
Горько мучиться для горя одного!
Горько плакать и конца бедам не знать!
Не с кем слез моих к любезной переслать!
У тоски моей нет крыльев полететь,
У души моей нет силы потерпеть,
У любви моей нет воли умереть!
Изнывай же на сторонушке чужой,
Как в могиле завален один живой!
Будь, любезная, здорова, весела;
Знать, ко мне моя судьбинушка пришла!
<1805>
130*
Меня любила ты — я жизнью веселился,
День каждый пробуждал меня к восторгам вновь;
Я потерял тебя — и с счастием простился:
Ах, счастием моим была твоя любовь!
Меня любила ты — средь милых вдохновений
Я пел прекрасную с зарею каждой вновь;
Я потерял тебя — и мой затмился гений:
Ах, гением моим была твоя любовь!
Меня любила ты — я добрым быть стремился,
Искал несчастного, чтоб дать ему покров;
Я потерял тебя — мой дух ожесточился:
Добро́тою моей была твоя любовь!..
<1806>
131*
Ах, де́вица, красавица!
Тебя любил — я счастлив был!
Забыт тобой — умру с тоской!
Печальная, победная
Головушка молодецкая!
Не знала ль ты, что рвут цветы
Не круглый год, — мороз придет…
Не знала ль ты, что счастья цвет
Сегодня есть, а завтра нет!
Любовь — роса на полчаса,
Ах, век живут, а вмиг умрут!
Любовь, как пух, взовьется вдруг —
Тоска — свинец внутри сердец.
Ахти, печаль великая!
Тоска моя несносная!
Куда бежать, тоску девать?
Пойду к лесам тоску губить,
Пойду к рекам печаль топить,
Пойду в поля тоску терять,
В долинушке печаль скончать.
В густых лесах — она со мной!
В струях реки — течет слезой!
В чистом поле — траву сушит!
В долинушках — цветы морит!
От батюшки, от матушки
Скрываюся, шатаюся.
Ахти, печаль великая!
Тоска моя несносная!
Куда бежать, тоску девать?
<1806>
132*
«Ах, что ж ты, голубчик,
Невесел сидишь
И нерадостен?»
— «Ах! как мне, голубчику,
Веселому быть
И радостному!
Вчера вечерком я
С голубкой сидел,
На голубку глядел,
Играл, целовался,
Пшеничку клевал;
Поутру голубка
Убита лежит,
Застреленная,
Потерянная!
Голубка убита
Боярским слугой!
Ах! кстати бы было
Меня с ней убить:
Кому из вас мило
Без милыя жить?»
— «Голубчик печальный,
Не плачь, не тужи!
Ты можешь в отраду
Хотя умереть,
Мне должно для горя
И жить и терпеть!
Голубка до смерти
Твоею была;
Мою же голубку
Живую берут,
Замуж отдают,
Просватывают».
<1806>
133. Велизарий*
Малютка, шлем нося, просил,
Для бога, пищи лишь дневныя
Слепцу, которого водил,
Кем славны Рим и Византия.
«Тронитесь жертвою судеб! —
Он так прохожих умоляет. —
Подайте мальчику на хлеб:
Он Велизария питает.
Вот шлем того, который был
Для готфов, вандалов грозою;
Врагов отечества сразил,
Но сам сражен был клеветою.
Тиран лишил его очей,
И мир хранителя лишился.
Увы! свет солнечных лучей
Для Велизария закрылся!
Несчастный, за кого в слезах
Один вознес я глас смиренный,
Водил царей земных в цепях,
Законы подавал вселенной;
Но в счастии своем равно
Он не был гордым, лютым, диким;
И ныне мне твердит одно:
«Не называй меня великим!»
Не видя света и людей,
Парит он мыслью в царстве славы,
И видит в памяти своей
Народы, веки и державы.
Вот постоянство здешних благ!
Сколь чуден промысл твой, содетель!
И я, сиротка, в юных днях
Стал Велизарью благодетель!..»
<1806>
134. Песня*
Среди долины ровныя,
На гладкой высоте,
Цветет, растет высокий дуб
В могучей красоте.
Высокий дуб, развесистый,
Один у всех в глазах;
Один, один, бедняжечка,
Как рекрут на часах!
Взойдет ли красно солнышко —
Кого под тень принять?
Ударит ли погодушка —
Кто будет защищать?
Ни сосенки кудрявыя,
Ни ивки близ него,
Ни кустики зеленые
Не вьются вкруг него.
Ах, скучно одинокому
И дереву расти!
Ах, горько, горько молодцу
Без милой жизнь вести!
Есть много сребра, золота —
Кого им подарить?
Есть много славы, почестей —
Но с кем их разделить?
Встречаюсь ли с знакомыми —
Поклон, да был таков;
Встречаюсь ли с пригожими —
Поклон да пара слов.
Одних я сам пугаюся,
Другой бежит меня.
Все други, все приятели
До черного лишь дня!
Где ж сердцем отдохнуть могу,
Когда гроза взойдет?
Друг нежный спит в сырой земле,
На помощь не придет!
Ни роду нет, ни племени
В чужой мне стороне;
Не ластится любезная
Подруженька ко мне!
Не плачется от радости
Старик, глядя на нас;
Не вьются вкруг малюточки,
Тихохонько резвясь!
Возьмите же всё золото,
Все почести назад;
Мне родину, мне милую,
Мне милой дайте взгляд!
<1810>
135*
Вылетала бедна пташка на долину,
Выроняла сизы перья на долине.
Быстрый ветер их разносит по дуброве;
Слабый голос раздается по пустыне!..
Не скликай, уныла птичка, бедных пташек,
Не скликай ты родных деток понапрасну, —
Злой стрелок убил малюток для забавы,
И гнездо твое развеяно под дубом.
В бурю ноченьки осенния, дождливой
Бродит по полю несчастна горемыка,
Одинехонька с печалью, со кручиной;
Черны волосы бедняжка вырывает,
Белу грудь свою лебедушка терзает.
Пропадай ты, красота, моя злодейка!
Онемей ты, сердце нежное, как камень!
Растворися, мать сыра земля, могилой!
Не расти в пустыне хмелю без подпоры,
Не цвести цветам под солнышком осенним, —
Мне не можно жить без милого тирана.
Не браните, не судите меня, люди:
Я пропала не виной, а простотою;
Я не думала, что есть в любви измена;
Я не знала, что притворно можно плакать.
Я в слезах его читала клятву сердца;
Для него с отцом я, с матерью рассталась,
За бедой своей летела на чужбину,
За позором пробежала долы, степи,
Будто дома женихов бы не сыскалось,
Будто в городе любовь совсем другая,
Будто радости живут лишь за горами…
Иль чужа земля теплее для могилы?
Ты скажи, злодей, к кому я покажуся?
Кто со мною слово ласково промолвит?
О безродной, о презренной кто потужит?
Кто из милости бедняжку похоронит?
<1810>
136. Соловушко*
Для чего летишь, соловушко, к садам?
Для соловушки алеет роза там.
Чем понравился лужок мне шелково́й?
Там встречаюсь я с твоею красотой.
Как лебедушка во стаде голубей,
Среди девушек одна ты всех видней!
Что лань бы́стра, златорогая в лесах,
С робкой поступью гуляешь ты в лугах.
Гордо страстный взор разбегчивой блеснул;
Молодецкий круг невольно воздохнул,
Буйны головы упали на плеча,
Люди шепчут: для кого цветет она?
Наши души знают боле всех людей,
Наши взоры говорят всего ясней.
Но когда, скажи, терпеть престану я?
Дни ко мне бегут, а счастье — от меня.
Пусть еще я не могу владеть тобой,
Для чего же запретил тиран мне злой
Плакать, видеться с красавицей моей?
И слезам моим завидует, злодей!
<1830>
137*
Не липочка кудрявая
Колышется ветром,
Не реченька глубокая
Кипит в непогоде,
Не белая ковыль-трава
Волнуется в поле, —
Волнуется ретивое,
Кипит, кипит сердце;
У красной у девицы
Колышутся груди;
Перекатным бисером
Текут горьки слезы;
Текут с лица на белу грудь
И грудь не покоят!
Ах, прежде красавица
Всех нас веселила,
А ныне красавица
Вдруг стала уныла.
Развейтесь, развейтесь вы,
Девически кудри!
Поблекни, поблекни ты,
Девическа прелесть!
К чему вы мне надобны,
Коль вы не для друга?
К чему мне наряды все,
Коль он не со мною?
С кем сладко порадуюсь,
С кем сладко поплачу?
Ты, милый друг, радостью,
Ты был мне красою!
Тебя только слышала,
Тобою дышала,
В тебе свет я видела,
В тебе веселилась!..
С собою ты сердце взял —
Чем жить, веселиться?
Родные вкруг сердятся,
Что я изменилась;
Другие притворствуют,
А я не умею!..
Ах, с дальней сторонушки
Пришли ко мне весточку,
Что здрав ты и радостен
И что меня помнишь!
Тогда улыбнуся я
На белый свет снова;
Тогда и в разлуке злой
Сольемся сердцами!
Тогда оживу опять
Для вас, добры люди!
<1830>

В. А. Жуковский

Песни и романсы создавались Жуковским (1783–1852) между 1806 и 1836 годами. При жизни поэта почти все они были положены на музыку его другом, композитором-любителем А. А. Плещеевым.[89] Последний имел в своем имении в деревне Черни Орловской губернии домашний театр, где ставились сочиненные им оперы и комедии. Дружба Жуковского с Плещеевым приходится на 1811–1817 годы, когда поэтом и композитором совместно и была написана бо́льшая часть романсов.[90] Особенно значительны созданные при жизни поэта романсы М. И. Глинки; кроме публикуемых, это «Бедный певец» (1826), «Утешение» (1826), «Голос с того света» (1829), «Победитель» (1832). Из современников Жуковского музыку на тексты его стихов писали также А. Алябьев («Песнь бедняка»), Д. Бортнянский (кантата «Певец во стане русских воинов»), М. Виельгорский («На древней высоте»), А. Вейраух (цикл), А. Верстовский («Три песни скальда», «Певец»), А. Даргомыжский («К востоку, всё к востоку…», «Изменой слуга паладина убил…», «Счастлив, кто от хлада лет…» и др.), Д. Кашин («Слава на небе солнцу высокому…»), Н. Норов («Воспоминание»), М. Яковлев («Не узнавай, куда я путь склонила…») и другие композиторы. Позже к его стихотворениям обращались А. Аренский («Лесной царь», «Кубок», «Старый рыцарь»), А. Глазунов («Любовь»), А. Гречанинов («Мальчик с пальчик»), А. Рубинштейн («Весеннее чувство», «Листок», «Ночь», «Сон»), Ц. Кюи («Розы расцветают»), А. Танеев («Устал я…»), М. Ипполитов-Иванов («Нормандская песня», «Призыв») и др. Кроме публикуемых текстов в песенниках встречаются: «Громобой», «Жалоба», «Узник к мотыльку, влетевшему в его темницу», «Песня» («К востоку, всё к востоку…»).


138. Тоска по милом*
Песня
     Дубрава шумит;
     Сбираются тучи;
     На берег зыбучий
     Склонившись, сидит
В слезах, пригорюнясь, девица-краса;
И полночь и буря мрачат небеса;
И черные волны, вздымаясь, бушуют;
И тяжкие вздохи грудь белу волнуют.
     «Душа отцвела;
     Природа уныла;
     Любовь изменила,
     Любовь унесла
Надежду, надежду — мой сладкий удел.
Куда ты, мой ангел, куда улетел?
Ах, полно! я счастьем мирским насладилась:
Жила, и любила… и друга лишилась.
     Теките струей
     Вы, слезы горючи;
     Дубравы дремучи,
     Тоскуйте со мной.
Уж боле не встретить мне радостных дней,
Простилась, простилась я с жизнью моей:
Мой друг не воскреснет; что было, не будет…
И бывшего сердце вовек не забудет.
     Ах! скоро ль пройдут
     Унылые годы?
     С весною — природы
     Красы расцветут…
Но сладкое счастье не дважды цветет.
Пускай же драгое в слезах оживет;
Любовь, ты погибла; ты, радость, умчалась;
Одна о минувшем тоска мне осталась».
18 февраля 1807
139. Песня*
Мой друг, хранитель-ангел мой,
О ты, с которой нет сравненья,
Люблю тебя, дышу тобой;
Но где для страсти выраженья?
Во всех природы красотах
Твой образ милый я встречаю;
Прелестных вижу — в их чертах
Одну тебя воображаю.
Беру перо — им начертать
Могу лишь имя незабвенной;
Одну тебя лишь прославлять
Могу на лире восхищенной,
С тобой, один, вблизи, вдали.
Тебя любить — одна мне радость;
Ты мне все блага на земли;
Ты сердцу жизнь, ты жизни сладость.
В пустыне, в шуме городском
Одной тебе внимать мечтаю;
Твой образ, забываясь сном,
С последней мыслию сливаю;
Приятный звук твоих речей
Со мной во сне не расстается;
Проснусь — и ты в душе моей
Скорей, чем день очам коснется.
Ах! мне ль разлуку знать с тобой?
Ты всюду спутник мой незримый;
Молчишь — мне взор понятен твой,
Для всех других неизъяснимый;
Я в сердце твой приемлю глас;
Я пью любовь в твоем дыханье…
Восторги, кто постигнет вас,
Тебя, души очарованье?
Тобой и для одной тебя
Живу и жизнью наслаждаюсь;
Тобою чувствую себя;
В тебе природе удивляюсь.
И с чем мне жребий мой сравнить?
Чего желать в толь сладкой доле?
Любовь мне жизнь — ах! я любить
Еще стократ желал бы боле.
1 апреля 1808
140. Мальвина*
Песня
С тех пор как ты пленен другою,
Мальвина вянет в цвете лет;
Мне свет прелестен был тобою;
Теперь — прости, прелестный свет!
Ах! не отринь любви моленья:
Приди… не сердце мне отдать,
Но взор потухший мой принять
В минуту смертного томленья.
Спеши, спеши! близка кончина;
Смотри, как в час последний свой
Твоя терзается Мальвина
Стыдом, любовью и тоской;
Не смерти страшной содроганье,
Не тусклый, безответный взгляд
Тебе, о милый, возвестят,
Что жизни кончилось страданье.
Ах, нет!.. когда ж Мальвины муку
Не услаждает твой приход,
Когда хладеющую руку
Она тебе не подает,
Когда забыт мой друг единый,
Мой взор престал его искать,
Душа престала обожать, —
Тогда — тогда уж нет Мальвины!
1808
141. Песня*
  О милый друг! теперь с тобою радость!
  А я один — и мой печален путь;
  Живи, вкушай невинной жизни сладость;
В душе не изменись; достойна счастья будь…
Но не отринь в толпе пленяемых тобою
Ты друга прежнего, увядшего душою;
Веселья их дели — ему отрадой будь;
    Его, мой друг, не позабудь.
  О милый друг, нам рок велел разлуку:
  Дни, месяцы и годы пролетят,
  Вотще к тебе простру от сердца руку —
Ни голос твой, ни взор меня не усладят.
Но и вдали моя душа с твоей согласна;
Любовь ни времени, ни месту неподвластна;
Всегда, везде ты мой хранитель-ангел будь,
    Меня, мой друг, не позабудь.
  О милый друг, пусть будет прах холодный
  То сердце, где любовь к тебе жила, —
  Есть лучший мир; там мы любить свободны;
Туда моя душа уж всё перенесла;
Туда всечасное влечет меня желанье;
Там свидимся опять; там наше воздаянье;
Сей верой сладкою полна в разлуке будь —
    Меня, мой друг, не позабудь.
    29 сентября 1811
142. Цветок*
Романс
Минутная краса полей,
Цветок увядший, одинокой,
Лишен ты прелести своей
Рукою осени жестокой.
Увы! нам тот же дан удел,
И тот же рок нас угнетает:
С тебя листочек облетел —
От нас веселье отлетает.
Отъемлет каждый день у нас
Или мечту, иль наслажденье.
И каждый разрушает час
Драгое сердцу заблужденье.
Смотри… очарованья нет;
Звезда надежды угасает…
Увы! кто скажет: жизнь иль цвет
Быстрее в мире исчезает?
1811
143. <Из баллады «Светлана»>*
Раз в крещенский вечерок
    Девушки гадали:
За ворота башмачок,
    Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
    Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
    Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой
Клали перстень золотой,
    Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
    Песенки подблюдны.
Тускло светится луна
    В сумраке тумана —
Молчалива и грустна
    Милая Светлана.
«Что, подруженька, с тобой?
    Вымолви словечко;
Слушай песни круговой,
    Вынь себе колечко.
Пой, красавица: „Кузнец,
Скуй мне злат и нов венец,
    Скуй кольцо златое;
Мне венчаться тем венцом,
Обручаться тем кольцом
    При святом налое“».
— «Как могу, подружки, петь?
    Милый друг далёко;
Мне судьбина умереть
    В грусти одинокой.
Год промчался — вести нет,
    Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
    Им лишь сердце дышит…
Иль не вспомнишь обо мне?
Где, в какой ты стороне?
    Где твоя обитель?
Я молюсь и слезы лью!
Утоли печаль мою,
    Ангел-утешитель».
1811
144. Пловец*
Вихрем бедствия гонимый,
Без кормила и весла,
В океан неисходимый
Буря челн мой занесла.
В тучах звездочка светилась;
«Не скрывайся!» — я взывал;
Непреклонная сокрылась;
Якорь был — и тот пропал.
Всё оделось черной мглою,
Всколыхалися валы;
Бездны в мраке предо мною,
Вкруг ужасные скалы.
«Нет надежды на спасенье!» —
Я роптал, уныв душой…
О безумец! Провиденье
Было тайный кормщик твой.
Невиди́мою рукою;
Сквозь ревущие валы,
Сквозь одеты бездны мглою
И грозящие скалы,
Мощный вел меня хранитель.
Вдруг — всё тихо! мрак исчез;
Вижу райскую обитель…
В ней трех ангелов небес.
О спаситель-провиденье!
Скорбный ропот мой утих;
На коленах, в восхищенье,
Я смотрю на образ их.
О! кто прелесть их опишет?
Кто их силу над душой?
Всё окрест их небом дышит
И невинностью святой.
Неиспытанная радость —
Ими жить, для них дышать;
Их речей, их взоров сладость
В душу, в сердце принимать.
О судьба! одно желанье:
Дай все блага им вкусить;
Пусть им радость — мне страданье;
Но… не дай их пережить.
1812
145. Песня*
Кольцо души-девицы
Я в море уронил;
С моим кольцом я счастье
Земное погубил.
Мне, дав его, сказала:
«Носи, не забывай!
Пока твое колечко,
Меня своей считай!»
Не в добрый час я невод
Стал в море полоскать;
Кольцо юркнуло в воду;
Искал… но где сыскать!..
С тех пор мы как чужие,
Приду к ней — не глядит!
С тех пор мое веселье
На дне морском лежит!
О ветер полуночный,
Проснися! будь мне друг!
Схвати со дна колечко
И выкати на луг.
Вчера ей жалко стало:
Нашла меня в слезах!
И что-то, как бывало,
Зажглось у ней в глазах!
Ко мне подсела с лаской,
Мне руку подала,
И что-то ей хотелось
Сказать, но не могла!
На что твоя мне ласка,
На что мне твой привет?
Любви, любви хочу я…
Любви-то мне и нет!
Ищи, кто хочет, в море
Богатых янтарей…
А мне мое колечко
С надеждою моей.
1816
146. Утешение в слезах*
«Скажи, что так задумчив ты?
  Всё весело вокруг;
В твоих глазах печали след;
  Ты, верно, плакал, друг?»
— «О чем грущу, то в сердце мне
  Запало глубоко;
А слезы… слезы в сладость нам;
  От них душе легко».
— «К тебе ласкаются друзья,
  Их ласки не дичись;
И что бы ни утратил ты,
  Утратой поделись».
— «Как вам, счастливцам, то понять,
  Что понял я тоской?
О чем… но нет! оно мое,
  Хотя и не со мной».
— «Не унывай же, ободрись;
  Еще ты в цвете лет;
Ищи — найдешь; отважным, друг,
  Несбыточного нет».
— «Увы! напрасные слова!
  Найдешь — сказать легко;
Мне до него, как до звезды
  Небесной, далеко».
— «На что ж искать далеких звезд?
  Для неба их краса;
Любуйся ими в ясну ночь,
  Не мысля в небеса».
— «Ах! я любуюсь в ясный день;
  Нет сил и глаз отвесть;
А ночью… ночью плакать мне,
  Покуда слезы есть».
1817
147. Песня*
Минувших дней очарованье,
Зачем опять воскресло ты?
Кто разбудил воспоминанье
И замолчавшие мечты?
Шепнул душе привет бывалой;
Душе блеснул знакомый взор;
И зримо ей минуту стало
Незримое с давнишних пор.
О милый гость, святое Прежде,
Зачем в мою теснишься грудь?
Могу ль сказать: живи надежде?
Скажу ль тому, что было: будь?
Могу ль узреть во блеске новом
Мечты увядшей красоту?
Могу ль опять одеть покровом
Знакомой жизни наготу?
Зачем душа в тот край стремится,
Где были дни, каких уж нет?
Пустынный край не населится,
Не Узрит он минувших лет;
Там есть один жилец безгласный,
Свидетель милой старины;
Там вместе с ним все дни прекрасны
В единый гроб положены.
Вторая половина 1818
148. Ночной смотр*
В двенадцать часов по ночам
Из гроба встает барабанщик;
И ходит он взад и вперед,
И бьет он проворно тревогу.
И в темных гробах барабан
Могучую будит пехоту:
Встают молодцы егеря,
Встают старики гренадеры,
Встают из-под русских снегов,
С роскошных полей италийских,
Встают с африканских степей,
С горючих песков Палестины.
В двенадцать часов по ночам
Выходит трубач из могилы;
И скачет он взад и вперед,
И громко трубит он тревогу.
И в темных могилах труба
Могучую конницу будит:
Седые гусары встают,
Встают усачи кирасиры;
И с севера, с юга летят,
С востока и с запада мчатся
На легких воздушных конях
Один за другим эскадроны.
В двенадцать часов по ночам
Из гроба встает полководец;
На нем сверх мундира сюртук;
Он с маленькой шляпой и шпагой;
На старом коне боевом
Он медленно едет по фрунту;
И маршалы едут за ним,
И едут за ним адъютанты;
И армия честь отдает.
Становится он перед нею,
И с музыкой мимо его
Проходят полки за полками.
И всех генералов своих
Потом он в кружок собирает,
И ближнему на ухо сам
Он шепчет пароль свой и лозунг;
И армии всей отдают
Они тот пароль и тот лозунг:
И Франция — тот их пароль,
Тот лозунг — Святая Елена.
Так к старым солдатам своим
На смотр генеральный из гроба
В двенадцать часов по ночам
Встает император усопший.
1836

Н. Ф. Грамматин

Николай Федорович Грамматин (1786–1827) воспитывался в пансионе при Московском университете. В 1809 году он получил степень магистра за «Рассуждение о древней русской словесности» (М., 1809). Служил Грамматин в министерстве юстиции, был директором костромских училищ (1812–1819). Первые литературные опыты его относятся ко времени пребывания в пансионе. Сотрудничал Грамматин в «Цветнике», «Вестнике Европы», «Сыне отечества». Стихотворения его вышли отдельным изданием: «Досуги Н. Грамматина», ч. 1, СПб., 1811, куда включено семь песен. Перу Грамматина принадлежат также переложение «Слова о полку Игореве» и перевод с чешского «Суд Любуши» (М., 1823). Среди стихотворений Грамматина несколько произведений имитируют русские народные песни. Кроме публикуемых в песенниках встречаются: «Лето красное, проходи скорей…» и «Не цвет алый в поле…».


149*
Ты не плачь, не плачь, красна девица!
Не роняй ты слез на белы груди,
Не круши себя ты во младости,
Не губи, мой свет, красоты своей!
Друга милого не видать тебе,
Он на родину не воротится,
Не прижмет тебя к сердцу верному,
Не отрет он твоих девичьих слез.
Не услышишь ты, как он ратует
За святую Русь православную;
Не придет об нем вестки радостной, —
Он кончается во чистом поле,
Чрез златое он ожерелие
Ронит душу вон из бела тела.
Ах, родимая мать сыра земля!
Не в тебе лежать добру молодцу —
Во чужой земле, в неприятельской
Ляжет он костьми богатырскими.
Пайщик царския службы грозныя!
Сослужи ты мне, молодецкий конь,
Службу верную и последнюю!
Отвези поклон ты на родину
Ко душе моей, к красной девице,
И к кормилице, к родной матушке,
И хвора она, и старехонька.
Ты промолви им: «Не печальтеся,
Не кручиньтеся вы по молодце, —
Он кончается за святую Русь,
Умирает он за родимый край».
<1811>
150*
Не шуми ты, погодушка!
Не бушуй ты, осенняя!
Не волнуй Волгу-матушку,
Не клони бор к сырой земле,
Без того мне тошнехонько,
Не глядел бы на белый свет.
Ты, душа моя, девица!
Ты, душа моя, красная!
Ах! на что я узнал тебя?
Ах! на что полюбил тебя?
Да не в нашей то волюшке;
Любим мы, не спросясь себя;
Любит в нас сердце вещее.
Ты любови не ведаешь,
Ты цветешь как пустынный цвет,
Им никто не любуется.
Ах, на то ли ты вырос, цвет,
Чтоб увянуть несорванный,
Чтобы запах душистый твой
Разливался по воздуху,
Исчезал в тишине пустынь?
О душа моя, девица!
О утеха очей моих!
Ты во всей красоте своей
Расцвела; но надолго ли?
Сельный цвет красота твоя:
Время красное юности,
Время красное радости
Пролетит быстрей сокола,
За добычей парящего,
Иль стрелы, рассекающей
Даль, пространство воздушное.
И коса твоя русая
Со белых плеч долой спадет;
И ланитный потухнет огнь.
Ах! лови, красна девица,
Дни лови быстрокрылые,
Не цвети в одиночестве!
Отцветешь, воспокаешься.
Но лихая судьбинушка:
Не владеть добру молодцу,
Не владеть красной девицей!
Ах! куда, сердце вещее,
Ах! куда нам бежать с тобой
От тоски, от кручины злой?
Мы от них, а за нами вслед
Горе гонится лютое.
Где от недуга спрячешься?
С колыбели знакомы с ним.
Ни стеной белокаменной,
Ни запорами крепкими
От него не укроешься.
В корабле за тобой плывет,
На коне скачет день и ночь,
Ясным гонится соколом,
Вещим носится вороном,
Волком рыскает яростным.
Расступись, мать сыра земля,
Расступись и сокрой навек
От могучего недруга!
<1815>
151*
Долго ль, сердце, нам с тобою тосковать?
Долго ль радости, веселия не знать?
Долго ль биться для печалей одному?
Про злодейку грусть поведать нам кому?
И цветочки не одни в полях растут,
И все пташечки сам-друг весной поют.
Тошно, тошно без другого сердца жить;
Но тошнее без надежды полюбить.
О цветок мой несравненный, дорогой!
Кто сорвет тебя холодною рукой?
Ты на чьей груди засохнешь, опадешь?
Где, краса моя, поблекнешь, отцветешь?
Может быть, с тоски и грусти, во слезах,
Ты увянешь во младых своих летах,
Не изведав, что есть сладость жизни сей,
С милым другом не делив души своей.
О краса моя! когда б владеть тобой
Счастье было мне назначено судьбой,
Кто б счастливее на свете был меня?
Кто б нежнее мог любить тебя, как я?
Я в очах твоих блаженство б почерпал,
Я одной тобой и жил бы и дышал,
Я как жизнь свою хранил бы твой покой;
Но другому, а не мне владеть тобой!
Сердце! Сердце! Нет блаженства для тебя;
Ах, мечтою обольщаешь ты себя!
Взора милого, опасного бежим;
Ах! тебе ль владеть сокровищем таким!
<1820>

Д. В. Давыдов

Денис Васильевич Давыдов родился в 1784 году в Москве, умер в 1839 году в Верхней Мазе, Симбирской губ. Участник всех войн, которые вела Россия в первой трети XIX века, прославленный герой Отечественной войны 1812 года, организатор и руководитель партизанской борьбы, Давыдов вошел в историю литературы как автор гусарских песен и элегий. Первые литературные опыты его относятся к концу XVIII века. Сатирические стихи молодого поэта ходили в списках уже в начале XIX века (басни «Голова и ноги», «Река и зеркало», сатира «Сон»), что послужило причиной его перевода из Петербурга в Белорусский гусарский полк. Здесь особенно расцвел его талант поэта-песенника, автора «зачашных песен». П. А. Плетнев писал о нем: «Давыдов составил, так сказать, особый род военной песни, в которой язык и краски ему одному принадлежат».[91] Песни Давыдова были в особенности популярны в 20–30-е годы XIX века. Музыку на его тексты писали А. Алябьев, А. Даргомыжский («Я помню — глубоко…»), К. Вильбоа («О, пощади…») и другие композиторы, цикл романсов создал А. Животов. В песенниках, кроме публикуемых текстов, встречаются: «Мудрость», «Неверной», «Гусарский пир», «Я помню — глубоко…».


152. Моя песня*
Я на чердак переселился:
Жить выше, кажется, нельзя!
С швейцаром, с кучером простился
И повара лишился я.
Толпе заимодавцев знаю
И без швейцара дать ответ;
Я сам дверь важно отворяю
И говорю им: «Дома нет!»
В дни праздничные для катанья
Готов извозчик площадной,
И будуар мой, зала, спальня
Вместились в горнице одной.
Гостей искусно принимаю:
Глупцам — показываю дверь,
На стул один — друзей сажаю,
А миленькую… на постель.
Мои владенья необъятны:
В окрестностях столицы сей
Все мызы, где собранья знатны,
Где пир горой, толпа людей.
Мои все радости — в стакане,
Мой гардероб лежит в ряду,
Богатство — в часовом кармане,
А сад — в Таврическом саду.
Обжоры, пьяницы! хотите
Житье-бытье мое узнать?
Вы слух на песнь мою склоните
И мне старайтесь подражать.
Я завтрак сытный получаю
От друга, только что проснусь;
Обедать — в гости уезжаю,
А спать — без ужина ложусь.
О богачи! не говорите,
Что жизнь несчастлива моя.
Нахальству моему простите,
Что с вами равен счастьем я.
Я кой-как день переживаю —
Богач роскошно год живет…
Чем кончится? И я встречаю,
Как миллионщик, новый год.
1811
153. Песня*
Я люблю кровавый бой,
Я рожден для службы царской!
Сабля, водка, конь гусарской,
С вами век мне золотой!
  Я люблю кровавый бой,
  Я рожден для службы царской!
За тебя на черта рад,
Наша матушка Россия!
Пусть французишки гнилые
К нам пожалуют назад!
  За тебя на черта рад,
  Наша матушка Россия!
Станем, братцы, вечно жить
Вкруг огней, под шалашами,
Днем — рубиться молодцами,
Вечерком — горелку пить!
  Станем, братцы, вечно жить
  Вкруг огней, под шалашами!
О, как страшно смерть встречать
На постеле господином,
Ждать конца под балдахином
И всечасно умирать!
  О, как страшно смерть встречать
  На постеле господином!
То ли дело средь мечей!
Там о славе лишь мечтаешь,
Смерти в когти попадаешь,
И не думая о ней!
  То ли дело средь мечей:
  Там о славе лишь мечтаешь!
Я люблю кровавый бой,
Я рожден для службы царской!
Сабля, водка, конь гусарской,
С вами век мне золотой!
  Я люблю кровавый бой,
  Я рожден для службы царской!
1815
154. Элегия IV*
В ужасах войны кровавой
Я опасности искал,
Я горел бессмертной славой,
Разрушением дышал;
И в безумстве упоенный
Чадом славы бранных дел,
Посреди грозы военной
Счастие найти хотел!..
Но, судьбой гонимый вечно,
Счастья нет! — подумал я…
Друг мой милый, друг сердечный,
Я тогда не знал тебя!
Ах, пускай герой стремится
За блистательной мечтой
И через кровавый бой
Свежим лавром осенится…
О мой милый друг! с тобой
Не хочу высоких званий,
И мечты завоеваний
Не тревожат мой покой!
Но коль враг ожесточенный
Нам дерзнет противустать,
Первый долг мой, долг священный —
Вновь за родину восстать;
Друг твой в поле появи́тся,
Еще саблею блеснет,
Или в лаврах возвратится,
Иль на лаврах мертв падет!..
Полумертвый, не престану
Биться с храбрыми в ряду,
В память Лизу приведу…
Встрепенусь, забуду рану,
За тебя еще восстану
И другую смерть найду!
1816
155. Песня старого гусара*
Где друзья минувших лет,
Где гусары коренные,
Председатели бесед,
Собутыльники седые?
Деды, помню вас и я,
Испивающих ковшами
И сидящих вкруг огня
С красно-сизыми носами!
На затылке кивера,
Доломаны до колена,
Сабли, ташки у бедра,
И диваном — кипа сена.
Трубки черные в зубах;
Все безмолвны, дым гуляет
На закрученных висках
И усы перебегает.
Ни полслова… Дым столбом…
Ни полслова… Все мертвецки
Пьют и, преклонясь челом,
Засыпают молодецки.
Но едва проглянет день,
Каждый по́ полю порхает;
Кивер зверски набекрень,
Ментик с вихрями играет.
Конь кипит под седоком,
Сабля свищет, враг валится…
Бой умолк, и вечерком
Снова ковшик шевелится.
А теперь что вижу? — Страх!
И гусары в модном свете,
В вицмундирах, в башмаках,
Вальсируют на паркете!
Говорят: умней они…
Но что слышим от любого?
Жомини да Жомини!
А об водке — ни полслова!
Где друзья минувших лет,
Где гусары коренные,
Председатели бесед,
Собутыльники седые?
1817
156. Вольный перевод из Парни*
    Сижу на берегу потока,
Бор дремлет в сумраке; всё спит вокруг, а я
Сижу на берегу — и мыслию далеко,
      Там, там… где жизнь моя!..
И меч в руке моей мутит струи потока.
    Сижу на берегу потока,
Снедаем ревностью, задумчив, молчалив…
Не торжествуй еще, о ты, любимец рока!
      Ты счастлив — но я жив…
И меч в руке моей мутит струи потока.
    Сижу на берегу потока…
Вздохнешь ли ты о нем, о друг, неверный друг…
И точно ль он любим? — ах, эта мысль жестока!..
      Кипит отмщеньем дух,
И меч в руке моей мутит струи потока.
1817
157. Романс*
Не пробуждай, не пробуждай
Моих безумств и исступлений,
И мимолетных сновидений
Не возвращай, не возвращай!
Не повторяй мне имя той,
Которой память — мука жизни,
Как на чужбине песнь отчизны
Изгнаннику земли родной.
Не воскрешай, не воскрешай
Меня забывшие напасти,
Дай отдохнуть тревогам страсти
И ран живых не раздражай.
Иль нет! Сорви покров долой!..
Мне легче горя своеволье,
Чем ложное холоднокровье,
Чем мой обманчивый покой.
1834
158. И моя звездочка*
Море воет, море стонет,
И во мраке, одинок,
Поглощен волною, тонет
Мой заносчивый челнок.
Но, счастливец, пред собою
Вижу звездочку мою —
И покоен я душою,
И беспечно я пою:
«Молодая, золотая
Предвещательница дня!
При тебе беда земная
Недоступна до меня.
Но сокрой за бурной мглою
Ты сияние свое —
И сокроется с тобою
Провидение мое!»
1834
159. На голос русской песни*
Я люблю тебя, без ума люблю!
О тебе одной думы думаю,
При тебе одной сердце чувствую,
Моя милая, моя душечка.
Ты взгляни, молю, на тоску мою,
И улыбкою, взглядом ласковым
Успокой меня, беспокойного,
Осчастливь меня, несчастливого.
Если жребий мой умереть тоской,—
Я умру, любовь проклинаючи,
Но и в смертный час воздыхаючи
О тебе, мой друг, моя душечка!
1834

К. Н. Батюшков

Константин Николаевич Батюшков родился в 1787 году в Вологде, умер в 1855 году там же. Он принадлежал к старинному, но обедневшему дворянскому роду и воспитывался в частных пансионах. Служа письмоводителем в министерстве народного просвещения (1802–1807), Батюшков вошел в литературный кружок, группировавшийся вокруг А. Н. Оленина, и вступил в состоявшее из последователей А. Н. Радищева «Вольное общество любителей словесности, наук и художеств». Впоследствии был членом «Арзамаса» и активно выступал вместе с карамзинистами против литературных «староверов». Служба чиновника тяготила поэта; он вступил в ополчение, участвовал в войнах против Наполеона и в русско-шведской кампании. Выйдя в отставку, он постоянно менял место жительства, много путешествовал, служил секретарем русского посольства в Италии. Литературная деятельность Батюшкова продолжалась сравнительно недолго: в 1822 году он заболел тяжелым психическим расстройством. Самим поэтом было составлено первое собрание сочинений: «Опыты в стихах и прозе». Часть 1. Проза. Часть 2. Стихи, СПб., 1817. Кроме публикуемых текстов известен романс В. Кашперова «Есть наслаждение и в дикости лесов…». В песенниках также встречаются: «Источник», «Пленный», «Радость», «Любовь в челноке», «Ложный страх».


160. Разлука*
Гусар, на саблю опираясь,
В глубокой горести стоял;
Надолго с милой разлучаясь,
  Вздыхая, он сказал:
«Не плачь, красавица! Слезами
Кручине злой не пособить!
Клянуся честью и усами
  Любви не изменить!
Любви непобедима сила.
Она — мой верный щит в войне;
Булат в руке, а в сердце Лила, —
  Чего страшиться мне?
Не плачь, красавица! Слезами
Кручине злой не пособить!
А если изменю… усами
  Клянусь, наказан быть!
Тогда, мой верный конь, споткнися,
Летя во вражий стан стрелой;
Уздечка бранная порвися,
  И стремя под ногой!
Пускай булат в руке с размаха
Изломится, как прут гнилой,
И я, бледнея весь от страха,
  Явлюсь перед тобой!»
Но верный конь не спотыкался
Под нашим всадником лихим;
Булат в боях не изломался,
  И честь гусара с ним!
А он забыл любовь и слезы
Своей пастушки дорогой,
И рвал в чужбине счастья розы
  С красавицей другой.
Но что же сделала пастушка?
Другому сердце отдала.
Любовь красавицам — игрушка,
  А клятвы их — слова!
Всё здесь, друзья, изменой дышит,
Теперь нет верности нигде!
Амур, смеясь, все клятвы пишет
  Стрелою на воде.
<1814>
161. Мой гений*
О память сердца! ты сильней
Рассудка памяти печальной,
И часто сладостью своей
Меня в стране пленяешь дальной.
Я помню голос милых слов,
Я помню очи голубые,
Я помню локоны златые
Небрежно вьющихся власов.
Моей пастушки несравненной
Я помню весь наряд простой,
И образ милый, незабвенный
Повсюду странствует со мной.
Хранитель-гений мой — любовью
В утеху дан разлуке он:
Засну ль? — приникнет к изголовью
И усладит печальный сон.
Июль или август 1815

А. С. Пушкин

Уже некоторые лицейские стихотворения Пушкина сделались песнями и романсами. Первым романсом на слова юного поэта стало стихотворение «К живописцу» (в ранней редакции) с музыкой лицейского товарища Пушкина — Н. А. Корсакова (1815). Корсаков написал музыку и на текст стихотворения «К Маше» (1816). По воспоминаниям И. И. Пущина, стансы «К Маше» «пелись тогда юными девицами почти во всех домах, где Лицей имел право гражданства»;[92] по свидетельству В. П. Гаевского, «часто распевали в Лицее» и песню «К Делии».[93] Но особенную популярность приобрели лицейские стихотворения «Казак» и «Романс», ставшие народными песнями. При жизни поэта на его тексты было написано около 70 вокальных произведений 27 композиторами. Наиболее значительны из них романсы М. Глинки, Н. С. Титова, А. Верстовского, М. Виельгорского, А. Алябьева, И. Геништы. Современная поэту критика констатировала: «Песни Пушкина сделались народными…».[94] Некоторые произведения Пушкина становились известными публике в качестве романсов и песен до опубликования их текстов («Песня Земфиры» — с музыкой М. Виельгорского, 1825; «Не пой, красавица, при мне…» — с музыкой В. Одоевского, 1828, и Глинки, 1828) или впервые публиковались одновременно с нотами («Слеза» — с музыкой М. Яковлева, 1825; «Ворон к ворону летит…» — с музыкой Верстовского и Виельгорского, 1829; «Прощание» — с музыкой А. Есаулова, 1830 или 1831; «Я здесь, Инезилья…» — с музыкой М. Глинки, 1834). В дальнейшем на тексты Пушкина писали музыку едва ли не все русские композиторы. Песни и романсы на слова Пушкина вошли в многочисленные песенники и в лубок уже при жизни поэта,[95] а через их посредство — в музыкальный быт. В устном бытовании некоторые тексты поэта существенно изменялись (особенно «Казак» и «Узник»), но в большинстве случаев сохранялись в авторской редакции. О судьбе текстов Пушкина в лубочной литературе см. в книге: С. Клепиков, Пушкин и его произведения в русской народной картинке, М., 1949. Кроме публикуемых текстов особенно известными романсами на тексты Пушкина являются: «Я здесь, Инезилья…» М. Глинки, «Воротился ночью мельник…» А. Даргомыжского, «Для берегов отчизны дальной…» А. Бородина, «На холмах Грузии…» Н. Римского-Корсакова, «Сожженное письмо» Ц. Кюи, «Ночь» А. Рубинштейна, «Соловей мой, соловей…» П. Чайковского. Но популярными песнями стали преимущественно ранние произведения поэта.


162. Казак*
Раз, полунощной порою,
  Сквозь туман и мрак,
Ехал тихо над рекою
  Удалой казак.
Черна шапка набекрени,
  Весь жупан в пыли.
Пистолеты при колене,
  Сабля до земли.
Верный конь, узды не чуя,
  Шагом выступал;
Гриву долгую волнуя,
  Углублялся вдаль.
Вот пред ним две-три избушки,
  Выломан забор;
Здесь — дорога к деревушке,
  Там — в дремучий бор.
«Не найду в лесу девицы, —
  Думал хват Денис, —
Уж красавицы в светлицы
  На ночь убрались».
Шевельнул донец уздою,
  Шпорой прикольнул,
И помчался конь стрелою,
  К избам завернул.
В облаках луна сребрила
  Дальни небеса;
Под окном сидит уныла
  Девица-краса.
Храбрый видит красну деву;
  Сердце бьется в нем,
Конь тихонько к леву, к леву —
  Вот уж под окном.
«Ночь становится темнее,
  Скрылася луна.
Выдь, коханочка, скорее,
  Напои коня».
— «Нет! к мужчине молодому
  Страшно подойти,
Страшно выйти мне из дому,
  Коню дать воды».
— «Ах! небось, девица красна,
  С милым подружись!»
— «Ночь красавицам опасна».
  — «Радость! не страшись!
Верь, коханочка, пустое;
  Ложный страх отбрось!
Тратишь время золотое;
  Милая, небось!
Сядь на борзого, с тобою
  В дальний еду край;
Будешь счастлива со мною:
  С другом всюду рай».
Что же девица? Склонилась,
  Победила страх,
Робко ехать согласилась;
  Счастлив стал казак.
Поскакали, полетели,
  Дружку друг любил;
Был ей верен две недели,
  В третью изменил.
1814
163. Романс*
Под вечер, осенью ненастной,
В далеких дева шла местах
И тайный плод любви несчастной
Держала в трепетных руках.
Всё было тихо — лес и горы,
Всё спало в сумраке ночном;
Она внимательные взоры
Водила с ужасом кругом.
И на невинное творенье,
Вздохнув, остановила их…
«Ты спишь, дитя, мое мученье,
Не знаешь горестей моих,
Откроешь очи и тоскуя
Ко груди не прильнешь моей,
Не встретишь завтра поцелуя
Несчастной матери твоей.
Ее манить напрасно будешь!..
Стыд вечный мне вина моя, —
Меня навеки ты забудешь,
Тебя не позабуду я;
Дадут покров тебе чужие
И скажут: «Ты для нас чужой!»
Ты спросишь: «Где ж мои родные?» —
И не найдешь семьи родной.
Мой ангел будет грустной думой
Томиться меж других детей
И до конца с душой угрюмой
Взирать на ласки матерей;
Повсюду странник одинокий,
Предел неправедный кляня,
Услышит он упрек жестокий…
Прости, прости тогда меня.
Быть может, сирота унылый,
Узнаешь, обоймешь отца,
Увы! где он, предатель милый,
Мой незабвенный до конца?
Утешь тогда страдальца муки,
Скажи: «Ее на свете нет,
Лаура не снесла разлуки
И бросила пустынный свет».
Но что сказала я?.. быть может,
Виновную ты встретишь мать,
Твой скорбный взор меня встревожит!
Возможно ль сына не узнать?
Ах, если б рок неумолимый
Моею тронулся мольбой…
Но может быть, пройдешь ты мимо,
Навек рассталась я с тобой.
Ты спишь — позволь себя, несчастный,
К груди прижать в последний раз.
Закон неправедный, ужасный
К страданью присуждает нас.
Пока лета не отогнали
Беспечной радости твоей,
Спи, милый! горькие печали
Не тронут детства тихих дней!»
Но вдруг за рощей осветила
Вблизи ей хижину луна…
С волненьем сына ухватила
И к ней приближилась она;
Склонилась, тихо положила
Младенца на порог чужой,
Со страхом очи отвратила
И скрылась в темноте ночной.
1814
164. Певец*
Слыхали ль вы за рощей глас ночной
Певца любви, певца своей печали?
Когда поля в час утренний молчали,
Свирели звук унылый и простой
      Слыхали ль вы?
Встречали ль вы в пустынной тьме лесной
Певца любви, певца своей печали?
Следы ли слез, улыбку ль замечали,
Иль тихий взор, исполненный тоской,
      Встречали вы?
Вздохнули ль вы, внимая тихий глас
Певца любви, певца своей печали?
Когда в лесах вы юношу видали,
Встречая взор его потухших глаз,
      Вздохнули ль вы?
1816
165. Пробуждение*
Мечты, мечты,
Где ваша сладость?
Где ты, где ты,
Ночная радость?
Исчезнул он,
Веселый сон,
И одинокой
Во тьме глубокой
Я пробужден.
Кругом постели
Немая ночь.
Вмиг охладели,
Вмиг улетели
Толпою прочь
Любви мечтанья.
Еще полна
Душа желанья
И ловит сна
Воспоминанья.
Любовь, любовь,
Внемли моленья:
Пошли мне вновь
Свои виденья,
И поутру,
Вновь упоенный,
Пускай умру
Непробужденный.
1816
166. Черная шаль*
Молдавская песня
Гляжу как безумный на черную шаль,
И хладную душу терзает печаль.
Когда легковерен и молод я был,
Младую гречанку я страстно любил.
Прелестная дева ласкала меня,
Но скоро я дожил до черного дня.
Однажды я созвал веселых гостей;
Ко мне постучался презренный еврей.
«С тобою пируют (шепнул он) друзья;
Тебе ж изменила гречанка твоя».
Я дал ему злата и проклял его
И верного позвал раба моего.
Мы вышли; я мчался на быстром коне;
И кроткая жалость молчала во мне.
Едва я завидел гречанки порог,
Глаза потемнели, я весь изнемог…
В покой отдаленный вхожу я один…
Неверную деву лобзал армянин.
Не взвидел я света; булат загремел…
Прервать поцелуя злодей не успел.
Безглавое тело я долго топтал,
И молча на деву, бледнея, взирал.
Я помню моленья… текущую кровь…
Погибла гречанка, погибла любовь.
С главы ее мертвой сняв черную шаль,
Отер я безмолвно кровавую сталь.
Мой раб, как настала вечерняя мгла,
В дунайские волны их бросил тела.
С тех пор не целую прелестных очей,
С тех пор я не знаю веселых ночей.
Гляжу как безумный на черную шаль,
И хладную душу терзает печаль.
1820
167. Черкесская песня*
В реке бежит гремучий вал;
В горах безмолвие ночное;
Казак усталый задремал,
Склонясь на копие стальное.
Не спи, казак: во тьме ночной
Чеченец ходит за рекой.
Казак плывет на челноке,
Влача по дну речному сети.
Казак, утонешь ты в реке,
Как тонут маленькие дети,
Купаясь жаркою порой:
Чеченец ходит за рекой.
На берегу заветных вод
Цветут богатые станицы;
Веселый пляшет хоровод.
Бегите, русские певицы,
Спешите, красные, домой:
Чеченец ходит за рекой.
1820–1821
168. Узник*
Сижу за решеткой в темнице сырой.
Вскормленный в неволе орел молодой,
Мой грустный товарищ, махая крылом,
Кровавую пищу клюет под окном,
Клюет, и бросает, и смотрит в окно,
Как будто со мною задумал одно;
Зовет меня взглядом и криком своим
И вымолвить хочет: «Давай улетим!
Мы вольные птицы; пора, брат, пора!
Туда, где за тучей белеет гора,
Туда, где синеют морские края,
Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..»
1822
169. <Из поэмы «Цыганы»>*
Старый муж, грозный муж,
Режь меня, жги меня:
Я тверда, не боюсь
Ни ножа, ни огня.
Ненавижу тебя,
Презираю тебя;
Я другого люблю,
Умираю любя.
Режь меня, жги меня;
Не скажу ничего;
Старый муж, грозный муж,
Не узнаешь его.
Он свежее весны,
Жарче летнего дня;
Как он молод и смел!
Как он любит меня!
Как ласкала его
Я в ночной тишине!
Как смеялись тогда
Мы твоей седине!
1824
170*
    Ночной зефир
    Струит эфир.
      Шумит,
      Бежит
    Гвадалквивир.
Вот взошла луна златая,
Тише… чу… гитары звон…
Вот испанка молодая
Оперлася на балкон.
    Ночной зефир
    Струит эфир.
      Шумит,
      Бежит
    Гвадалквивир.
Скинь мантилью, ангел милый,
И явись как яркий день!
Сквозь чугунные перилы
Ножку дивную продень!
    Ночной зефир
    Струит эфир.
      Шумит,
      Бежит
    Гвадалквивир.
1824
171. Зимний вечер*
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.
Наша ветхая лачужка
И печальна и темна.
Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжанье
Своего веретена?
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла.
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя.
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
1825
172. К****
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.
Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.
В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.
Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.
И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.
1825
173. Зимняя дорога*
Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна,
На печальные поляны
Льет печально свет она.
По дороге зимней, скучной
Тройка борзая бежит,
Колокольчик однозвучный
Утомительно гремит.
Что-то слышится родное
В долгих песнях ямщика:
То разгулье удалое,
То сердечная тоска…
Ни огня, ни черной хаты…
Глушь и снег… Навстречу мне
Только версты полосаты
Попадаются одне.
Скучно, грустно… завтра, Нина,
Завтра, к милой возвратясь,
Я забудусь у камина,
Загляжусь не наглядясь.
Звучно стрелка часовая
Мерный круг свой совершит,
И, докучных удаляя,
Полночь нас не разлучит.
Грустно, Нина: путь мой скучен,
Дремля смолкнул мой ямщик,
Колокольчик однозвучен,
Отуманен лунный лик.
1826
174. Талисман*
Там, где море вечно плещет
На пустынные скалы,
Где луна теплее блещет
В сладкий час вечерней мглы,
Где, в гаремах наслаждаясь,
Дни проводит мусульман,
Там волшебница, ласкаясь,
Мне вручила талисман.
И, ласкаясь, говорила:
«Сохрани мой талисман:
В нем таинственная сила!
Он тебе любовью дан.
От недуга, от могилы,
В бурю, в грозный ураган,
Головы твоей, мой милый,
Не спасет мой талисман.
И богатствами Востока
Он тебя не одарит,
И поклонников пророка
Он тебе не покорит;
И тебя на лоно друга,
От печальных чуждых стран,
В край родной на север с юга
Не умчит мой талисман…
Но когда коварны очи
Очаруют вдруг тебя,
Иль уста во мраке ночи
Поцелуют не любя —
Милый друг! от преступленья,
От сердечных новых ран,
От измены, от забвенья
Сохранит мой талисман!»
1827
175*
Ворон к ворону летит,
Ворон ворону кричит:
Ворон, где б нам отобедать?
Как бы нам о том проведать?
Ворон ворону в ответ:
Знаю, будет нам обед;
В чистом поле под ракитой
Богатырь лежит убитый.
Кем убит и отчего,
Знает сокол лишь его,
Да кобылка вороная,
Да хозяйка молодая.
Сокол в рощу улетел,
На кобылку недруг сел,
А хозяйка ждет милого
Не убитого, живого.
1828
176*
Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной:
Напоминают мне оне
Другую жизнь и берег дальный.
Увы, напоминают мне
Твои жестокие напевы
И степь, и ночь, и при луне
Черты далекой, бедной девы!..
Я призрак милый, роковой,
Тебя увидев, забываю;
Но ты поешь — и предо мной
Его я вновь воображаю.
Не пой, красавица, при мне
Ты песен Грузии печальной:
Напоминают мне оне
Другую жизнь и берег дальный.
1828

А. А. Дельвиг

Антон Антонович Дельвиг родился в 1798 году в Москве, умер в 1831 году в Петербурге. Интерес Дельвига к песнетворчеству определился очень рано, во время пребывания его в Царскосельском лицее. Первая «Русская песня» юного поэта датируется 7 сентября 1812 года. Хор воспитанников на текст Дельвига с музыкой Г. Теппера де Фергюсона прозвучал на выпускном акте 9 июня 1817 года. По окончании Лицея поэт служил в министерстве финансов, затем в Публичной библиотеке и, наконец, в департаменте иностранных исповеданий. Дельвиг находился в ближайшем литературном окружении Пушкина, играл заметную роль в литературно-общественной жизни 1820–1830-х годов, состоял членом «Общества любителей словесности, наук и художеств», а затем (с 1819) — «Вольного общества любителей российской словесности», издавал альманахи «Северные цветы» и «Подснежник», «Литературную газету». Он был частым гостем литературных салонов С. Д. Пономаревой, А. Ф. Воейковой и др., где музицирование составляло одну из характерных черт быта. Ф. А. Кони вспоминает: «Лучшие русские песни Дельвига родились в минуты увлечения на рояли Рупини и им положены на музыку».[96] В литературно-музыкальных вечерах в доме самого Дельвига нередко принимали участие композиторы М. Глинка и М. Яковлев, с которыми у него возникло плодотворное сотрудничество. Двоюродный брат поэта вспоминает: «Песни… и романсы певались непременно каждый вечер. В этом участвовал и сам Дельвиг».[97] Всего Дельвиг написал 26 песен и романсов. Кроме публикуемых текстов на музыку положены: «Застольная песня» (М. Глинкой и А. Даргомыжским), «Други, други, радость нам дана судьбой…» (А. Алябьевым и И. Литандером), «Вчера вакхических друзей…» (М. Яковлевым), «Что же ты, соловушко…» (Н. С. Титовым), «Когда, душа, просилась ты…» (А. Даргомыжским и М. Яковлевым). Особенно много романсов на слова Дельвига написал Даргомыжский (кроме названных — «Роза», «Хата», «К Лилете», «Мой суженый, мой ряженый…», «Жизнью земною играла она…»). Авторский текст самой популярной песни Дельвига — «Не осенний частый дождичек…» — не сохранился (песенный вариант см.).


177. Первая встреча*
Мне минуло шестнадцать лет,
  Но сердце было в воле;
Я думала: весь белый свет —
  Наш бор, поток и поле.
К нам юноша пришел в село:
  Кто он? отколь? не знаю —
Но всё меня к нему влекло,
  Всё мне твердило: знаю!
Его кудрявые власы
  Вкруг шеи обвивались,
Как мак сияет от росы,
  Сияли, рассыпались.
И взоры пламенны его
  Мне что-то изъясняли;
Мы не сказали ничего,
  Но уж друг друга знали.
Куда пойду — и он за мной.
  На долгую ль разлуку?
Не знаю! только он с тоской
  Безмолвно жал мне руку.
«Что хочешь ты? — спросила я, —
  Скажи, пастух унылый».
И с жаром обнял он меня
  И тихо назвал милой.
И мне б тогда его обнять!
  Но рук не поднимала,
На перси потупила взгляд,
  Краснела, трепетала.
Ни слова не сказала я;
  За что ж ему сердиться?
Зачем покинул он меня?
  И скоро ль возвратится?
<1814>
178. Песня*
«Дедушка! — девицы
Раз мне говорили,—
Нет ли небылицы
Иль старинной были?»
— «Как не быть! — уныло
Красным отвечал я,—
Сердце вас любило,
Так чего не знал я!
Было время! где вы,
Годы золотые?
Как пленяли девы
В ваши дни былые!
Уж они — старушки;
Но от них порою
Много на подушки
Слез пролито мною.
Душу волновали
Их уста и очи,
По огню бежали
Дни мои и ночи».
— «Дедушка, — толпою
Девицы вскричали.—
Жаль нам, а тобою
Бабушки играли!
Как не стыдно! злые,
Вот над кем шутили!
Нет, мы не такие,
Мы б тебя любили!»
— «Вы б любили? сказки!
Веры мне неймется!
И на ваши ласки
Дедушка смеется».
1820
179. Русская песня*
Ах ты, ночь ли,
  Ноченька!
Ах ты, ночь ли
  Бурная!
Отчего ты
  С вечера
До глубокой
  Полночи
Не блистаешь
  Звездами,
Не сияешь
  Месяцем?
Всё темнеешь
  Тучами?
И с тобой, знать,
  Ноченька,
Как со мною,
  Молодцем,
Грусть-злодейка
  Сведалась!
Как заляжет,
  На сердце —
Позабудешь
  Девицам
Усмехаться,
  Кланяться;
Позабудешь
  С вечера
До глубокой
  Полночи,
Припевая,
  Тешиться
Хороводной
  Пляскою!
Нет, взрыдаешь,
  Всплачешься,
И, безродный
  Молодец,
На постелю
  Жесткую,
Как в могилу,
  Кинешься!
1820 или 1821
180. Романс*
Одинок месяц плыл, зыбляся в тумане,
Одинок воздыхал витязь на кургане.
Свежих трав не щипал конь его унылый,
«Конь мой, конь, верный конь, понесемся к милой!
Не к добру грудь моя тяжко воздыхает,
Не к добру сердце мне что-то предвещает;
Не к добру без еды ты стоишь унылый!
Конь мой, конь, верный конь, понесемся к милой!»
Конь вздрогнул, и сильней витязь возмутился,
В милый край, в страшный край как стрела пустился.
Ночь прошла, всё светло: виден храм с дубровой,
Конь заржал, конь взвился над могилой новой.
1821 или 1822
181. Русская песня*
Что, красотка молодая,
  Что ты, светик, плачешь?
Что головушку, вздыхая,
  К белой ручке клонишь?
Или словом, или взором
  Я тебя обидел?
Иль нескромным разговором
  Ввел при людях в краску?
Нет, лежит тоска иная
  У тебя на сердце!
Нет, кручинушку другую
  Ты вложила в мысли!
Ты не хочешь, не желаешь
  Молодцу открыться,
Ты боишься милу другу
  Заповедать тайну!
Не слыхали ль злые люди
  Наших разговоров?
Не спросили ль злые люди
  У отца родного;
Не спросили ль сопостаты
  У твоей родимой:
«Чей у ней на ручке перстень,
  Чья в повязке лента?
Лента, ленточка цветная,
  С золотой каймою,
Перстень с чернью расписною,
  С чистым изумрудом?»
Не томи, открой причину
  Слез твоих горючих!
Перелей в мое ты сердце
  Всю тоску-кручину,
Перелей тоску-кручину
  Сладким поцелуем:
Мы вдвоем тоску-кручину
  Легче растоскуем.
1823
182. Русская песня*
Голова ль моя, головушка,
Голова ли молодецкая,
Что болишь ты, что ты клонишься
Ко груди, к плечу могучему?
Ты не то была, удалая,
В прежни годы, в дни разгульные,
В русых кудрях, в красоте твоей,
В той ли шапке, шапке бархатной,
Соболями отороченной.
Днем ли в те поры я выеду,
В очи солнце — ты не хмуришься;
В темном лесе в ночь ненастную
Ты найдешь тропу заглохшую;
Красна ль девица приглянется —
И без слов ей всё повыскажешь;
Повстречаются ль недобрые —
Только взглянут и вспокаются.
Что ж теперь ты думу думаешь,
Думу крепкую, тяжелую?
Иль ты с сердцем перемолвилась,
Иль одно вы с ним задумали,
Иль прилука молодецкая
Ни из сердца, ни с ума нейдет?
Уж не вырваться из клеточки
Певчей птичке конопляночке,
Знать, и вам не видеть более
Прежней воли с прежней радостью.
1823
183. Романс*
Прекрасный день, счастливый день:
  И солнце, и любовь!
С нагих полей сбежала тень —
  Светлеет сердце вновь.
Проснитесь, рощи и поля;
  Пусть жизнью всё кипит:
Она моя, она моя! —
  Мне сердце говорит.
Что вьешься, ласточка, к окну,
  Что, вольная, поешь?
Иль ты щебечешь про весну
  И с ней любовь зовешь?
Но не ко мне — и без тебя
  В певце любовь горит:
Она моя, она моя! —
  Мне сердце говорит.
1823
184. Романс*
Не говори: любовь пройдет,
О том забыть твой друг желает;
В ее он вечность уповает,
Ей в жертву счастье отдает.
Зачем гасить душе моей
Едва блеснувшие желанья?
Хоть миг позволь мне без роптанья
Предаться нежности твоей.
За что страдать? Что мне в любви
Досталось от небес жестоких
Без горьких слез, без ран глубоких,
Без утомительной тоски?
Любви дни краткие даны,
Но мне не зреть ее остылой;
Я с ней умру, как звук унылый
Внезапно порванной струны.
1823
185. Романс*
Только узнал я тебя —
  И трепетом сладким впервые
    Сердце забилось во мне.
Сжала ты руку мою —
  И жизнь, и все радости жизни
    В жертву тебе я принес.
Ты мне сказала «люблю» —
  И чистая радость слетела
    В мрачную душу мою.
Молча гляжу на тебя, —
  Нет слова все муки, всё счастье
    Выразить страсти моей.
Каждую светлую мысль,
  Высокое каждое чувство
    Ты зарождаешь в душе.
1823
186. Разочарование*
Протекших дней очарованья,
Мне вас душе не возвратить!
В любви узнав одни страданья,
Она утратила желанья
И вновь не просится любить.
К ней сны младые не забродят,
Опять с надеждой не мирят,
В странах волшебных с ней не ходят,
Веселых песен не заводят
И сладких слов не говорят.
Ее один удел печальный:
Года бесчувственно провесть
И в край, для горестных не дальной,
Под глас молитвы погребальной,
Одни молитвы перенесть.
1824
187. Песня*
Наяву и в сладком сне
Всё мечтаетесь вы мне:
Кудри, кудри шелковы́е,
Юных персей красота,
Прелесть — очи и уста,
И лобзания живые.
И я в раннюю зарю
Темным кудрям говорю:
Кудри, кудри, что вы вьетесь?
Мне уж вами не играть,
Мне уж вас не целовать,
Вы другому достаетесь.
И я утром золотым
Молвлю персям молодым:
Пух лебяжий, негой страстной
Не дыши по старине —
Уж не быть счастливым мне
На груди моей прекрасной.
Я твержу по вечерам
Светлым взорам и устам:
Замолчите, замолчите!
С лютой долей я знаком,
О веселом, о былом
Вы с душой не говорите!
Ночью, сплю ли я, не сплю,—
Всё устами вас ловлю,
Сердцу сладкие лобзанья!
Сердце бьется, сердце ждет, —
Но уж милая нейдет
В час условленный свиданья.
1824
188. Русская песня*
Скучно, девушки, весною жить одной:
Не с кем сладко побеседовать младой.
Сиротинушка, на всей земле одна,
Подгорюнясь ли присядешь у окна —
Под окошком всё так весело глядит,
И мне душу то веселие томит.
То веселье — не веселье, а любовь,
От любви той замирает в сердце кровь.
И я выду во широкие поля —
С них ли негой так и веет на тебя;
Свежий запах каждой травки полевой
Вреден девице весеннею порой,
Хочешь с кем-то этим запахом дышать,
И другим устам его передавать;
Белой груди чем-то сладким тяжело,
Голубым очам при солнце не светло.
Больно, больно безнадежной тосковать!
И я кинусь на тесовую кровать,
К изголовью правой щечкою прижмусь
И горючими слезами обольюсь.
Как при солнце летом дождик пошумит,
Травку вспрыснет, но ее не освежит,
Так и слезы не свежат меня, младой;
Скучно, девушки, весною жить одной!
1824
189. Русская песня*
Пела, пела пташечка
  И затихла;
Знало сердце радости
  И забыло.
Что, певунья пташечка,
  Замолчала?
Как ты, сердце, сведалось
  С черным горем?
Ах! убили пташечку
  Злые вьюги;
Погубили молодца
  Злые толки!
Полететь бы пташечке
  К синю морю;
Убежать бы молодцу
  В лес дремучий!
На море валы шумят,
  А не вьюги;
В лесе звери лютые,
  Да не люди!
1824
190. Русская песня*
Соловей мой, соловей,
Голосистый соловей!
Ты куда, куда летишь,
Где всю ночку пропоешь?
Кто-то бедная, как я,
Ночь прослушает тебя,
Не смыкаючи очей,
Утопаючи в слезах?
Ты лети, мой соловей,
Хоть за тридевять земель,
Хоть за синие моря,
На чужие берега;
Побывай во всех странах,
В деревнях и в городах:
Не найти тебе нигде
Горемышнее меня.
У меня ли у младой
Дорог жемчуг на груди,
У меня ли у младой
Жар-колечко на руке,
У меня ли у младой
В сердце миленький дружок.
В день осенний на груди
Крупный жемчуг потускнел,
В зимню ночку на руке
Распаялося кольцо,
А как нынешней весной
Разлюбил меня милой.
1825
191. Русская песня*
Сиротинушка, девушка,
Полюби меня, молодца,
Полюбя — приголубливай,
Мои кудри расчесывай.
Хорошо цветку на́ поле,
Любо пташечке на небе,—
Сиротинушке девушке
Веселей того с молодцем.
У меня в дому волюшка,
От беды оборонушка,
Что от дождичка кровелька,
От жары дневной ставенки,
От лихой же разлучницы,
От лукавой указчицы
На воротах замок висит,
В подворотенку пес глядит.
1828
192. Русская песня*
И я выйду ль на крылечко,
  На крылечко погулять,
И я стану ль у колечка
  О любезном горевать;
Как у этого ль колечка
  Он впоследнее стоял
И печальное словечко
  Мне, прощаючись, сказал:
«За турецкой за границей,
  В басурманской стороне
По тебе лишь по девице
  Слезы лить досталось мне…»
…………………………….
…………………………….
1828
193. Русская песня*
Как за реченькой слободушка стоит,
По слободке той дороженька бежит,
Путь-дорожка широка, да не длинна,
Разбегается в две стороны она:
Как налево — на кладбище к мертвецам,
А направо — к закавказским молодцам.
Грустно было провожать мне, молодой,
Двух родимых и по той, и по другой:
Обручальника по левой проводя,
С плачем матерью-землей покрыла я;
А налетный друг уехал по другой,
На прощанье мне кивнувши головой.
1828
194. Русская песня*
Как у нас ли на кровельке,
Как у нас ли на крашеной,
Собиралися пташечки,
Мелки пташечки, ласточки,
Щебетали, чиликали,
Несобравшихся кликали:
«Вы слетайтесь, не медлите,
В путь-дороженьку пустимся!
Красны дни миновалися,
Вдоволь мы наигралися,
Здесь не ждать же вам гибели
От мороза трескучего!»
Государь ты мой батюшка,
Государыня матушка!
Меня суженый сватает,
Меня ряженый сватает;
Поспешите, не мешкайте,
Меня поезду выдайте,
С хлебом-солию, с образом,
С красотой проходящею!
Мне не век вековать у вас,
Не сидеть же всё девицей
Без любви и без радости
До ворчуньи ль до старости.
1829

Н. М. Ибрагимов

Николай Мисаилович Ибрагимов родился в 1778 году в Казани, умер в 1818 году там же. Учился он в гимназии при Московском университете, а затем и в университете, по окончании которого был учителем и инспектором в казанской гимназии, а с 1817 года — адъюнкт-профессором Казанского университета. Ибрагимов сотрудничал в «Сыне отечества» (с 1814 г.). Несколько его стихотворений было опубликовано в «Трудах Общества любителей отечественной словесности при Казанском университете» (1815, ч. 15) и посмертно — в «Благонамеренном» (1822, 1825). Литературное наследие Ибрагимова невелико. Большая часть его стихотворений написана в жанре сентиментальной «русской песни»; из них только публикуемые вошли в устный обиход.


195. Русская песня*
Подражание польской
Вечерком красна девица
На прудок за стадом шла;
Черноброва, белолица
Так гуськов своих гнала:
  Тига, тига, тига,
  Вы, гуськи мои, домой!
Не ищи меня богатый:
Ты постыл моей душе.
Что мне, что твои палаты?
С милым рай и в шалаше!
  Тига, тига, тига,
  Вы, гуськи мои, домой!
Нас одних для нас довольно:
Всё любовь нам заменит.
А сердечны слезы больно
Через золото ронить.
  Тига, тига, тига,
  Вы, гуськи мои, домой!
<1815>
196. Русская песня*
Во поле березонька стояла, (2)
  Люли, люли, стояла, (2)
В чистом кудрява бушевала,
В тереме девица горевала;
Девицу со милым разлучают,
Девицу с постылым обручают.
Нелюб не умом взял, не приятством —
Взял большой роднею и богатством.
Милый беспоместен, беспороден,
Он душой богат и благороден.
Не в мешках любовь, не в родословных —
В жертвах добровольных, безусловных.
С милым мы глазами сговорились,
С милым мы сердцами подарились;
Скоро ли, ах, милый! не дождуся,
Я с тобой свиданьем наслаждуся,
От докук нелюба свобожуся?
  Люли, люли, свобожуся? (2)
<1825>

Н. Ф. Остолопов

Николай Федорович Остолопов родился в 1782 году в Сольвычегодске, умер в 1833 году в Астрахани. Учился он в Горном корпусе в Петербурге, служил в коллегии иностранных дел и в министерстве юстиции, с 1808 по 1812 год был вологодским прокурором, а с 1814 по 1819 — вице-губернатором. С 1825 года Остолопов — директор петербургских театров. Первые литературные произведения его появились в 1801 году, в журнале «Иппокрена». Он состоял членом «Вольного общества любителей словесности, наук и художеств», издавал журнал «Любитель словесности», сотрудничал в «Вестнике Европы», «Свитке муз» и других изданиях. Остолопов писал оды, басни, послания, поэмы, лирические стихи. Его перу принадлежат также повести и исторические сочинения. Был известен в качестве издателя «Ключа к сочинениям Державина» (СПб., 1821) и составителя «Словаря древней и новой поэзии» (СПб., 1822). Стихотворения Остолопова при его жизни издавались дважды: «Прежние досуги, или Опыты в некоторых родах стихотворства», М., 1816, и «Апологические стихотворения с присовокуплением поэмы „Привидение"», СПб., 1827. Принадлежа к державинскому окружению, Остолопов некоторые стихи писал вжанре «русской песни». Кроме публикуемых известна его песня «Давно мне было должно…».


197*
Не бушуйте, ветры буйные,
Перестаньте выть, осенние!
Не к тому ли вы бушуете,
Чтобы стоны заглушить мои?
Ах! скорей, скорей утихните!
И без вас она не слышит их…
Терем милой далеко стоит
За горами за высокими,
За лесами непроходными…
Лучше грамотку снесите к ней;
Я слезами напишу ее,
Я скажу ей в этой грамотке:
Вянет травушка без солнышка,
Сохнет сердце без любезныя;
С ней в разлуке нет отрады мне.
Вся отрада — горьки слезы лить!
Полетите, ветры буйные,
Вы отдайте милой грамотку!
Если милая вздохнет тогда,
Принесите мне вы вздох ее!
Но вы всё еще бушуете,
Вы не слышите несчастного,
Вы не внемлете мольбе его!
Так усильтесь, ветры буйные,
Вы умножьте бурю грозную,
Ускорите смерть несчастного
И развейте после прах его!
<1816>
198*
(На голос простонародной песни: «Скучно, грустно мне в деревне жить одной…»)

Солнце красное! оставь ты небеса,
Ты скорей катись за темные леса!
Ясный месяц! ты останься за горой!
Вы оденьте всё ночною темнотой!
Дайте времечко укрыться от людей
И наплакаться об участи моей!
Люди бегают от горестей чужих;
Людям нужно ль знать причину слез моих?
Ах! где милый мой, где ангел, дорогой?
Не на веки ли простился ты со мной?
Нет ни грамотки, ни вести от тебя!
Напиши хоть, что забыл уж ты меня,
Дай отраду мне скорее умереть! —
Мне на белый свет постыло уж смотреть!
В нем не видят ничего мои глаза,
Покрывает их горючая слеза.
Вы, подруженьки, вы сжальтесь надо мной,
Не шутите вы над лютою тоской!
Уделите часть вы горя моего!
Придет время, вы узнаете его;
Страсть-злодейка не минует никого!
Ах! зачем нельзя без горести любить?
Ах! зачем нельзя неверного забыть?
<1816>
199. Бедная Дуня*
Ах, не лебедь ходит белая
По зеленой травке шелковой!
Ходит Дуня, ходит бедная
С томным сердцем, в мыслях горестных!
Не любуется цветочками,
Красным утром не пленяется,
И певуньи малы пташечки
Уж не могут веселить ее!
Снегобелым рукавом своим
Закрывая очи ясные,
Только слезы льет красавица,
Только думу крепку думает:
«На кого меня покинул ты,
На кого, сердечный милый друг?
Не клялся ли ты любить меня?
Не клялась ли я тебя любить?
Я отстала от подружек всех
И от батюшки, от матушки:
Я покинула сестер моих
И сторонушку родимую;
Убежала и поверилась
Другу милому, сердечному;
Расплела я косу русую
И с весельем отдалась тебе.
Мне светлей казалось солнышко
И цветочки всё душистее,
Как в твоих объятьях сладостных
Забывалась я, несчастная!
Ах! раскройся, мать сыра земля!
Поглоти меня, преступницу!
Для кого ж мне жить осталося,
Если милый мне неверен стал?»
Тут пошла она по берегу,
По крутому, по высокому,
И, всплеснув руками белыми,
Погрузилась в волны быстрые!
<1816>

Д. П. Глебов

Дмитрий Петрович Глебов (1789–1843) воспитывался в московском университетском пансионе, служил в московском архиве коллегии иностранных дел. Он состоял членом «Общества любителей российской словесности» (с 1827 г.). Первые стихотворения его появились в печати в 1809 году («Аглая», «Московский вестник»). Прижизненные издания: «Собрание стихотворений, относящихся к 1812 году», М., 1814; «Элегии и другие произведения», М., 1827. Глебов развивался в общем русле русской поэзии, от сентиментализма к романтизму; писал подражательные элегии и баллады. Среди его стихотворений некоторые названы песнями и романсами, но немногие из них действительно выдержаны в этом жанре. В песенниках, кроме публикуемых текстов, встречаются: «Как с тобою расставался…», «Кого ты ждешь, певец младой…», «Она так страстно мне клялась…», «Опять во власть судьбы предайся…», «Полуночью, в пустыне обнаженной…».


200*
Увянет без солнышка
Душистый цвет на́ поле,
Поблекнет и молодость
Без друга любезного.
Не ты ль мое солнышко?
Не я ли цвет во поле?
Тобою питаюся,
Тобою и вижу свет!
Не скроешься, милая,
В высоком ты тереме,
И злата сокровища
Не будут преградой мне;
Везде я найду тебя,
И слово приветное
Скажу в утешение,
Что я лишь тобой живу.
И ветры осенние,
И в зиму метелицы
Одни лишь свидетели
Пролитых слез горести.
Ужель средь веселия,
Средь игр, хороводов ты
Не слышала голоса
Страдальца несчастного?..
Нет! сердце в нас весть дает,
И часто средь плясок ты
Бывала задумчива,
В насмешку подругам всем.
О, если б кручина та
Была бы любовь ко мне,
То красное солнышко
Блеснуло бы радостью!
<1817>
201*
Скучно, матушка, мне сердцем жить одной,
Скучно, скучно, что не едет дорогой.
Где сокрою я кручинушку свою?
Лучше выйду, на крылечке постою.
Посмотрю, кто вдоль по улице прошел,
Посмотрю, не пролетит ли мой сокол.
Вдоль по улице метелица метет,
А с метелицей и милый мой идет.
Машет издали мне аленьким платком,
Подошедши, говорит он мне тайком:
«Ах, постой, постой, любезная моя!
Дай мне, радость, наглядеться на тебя!
С той поры, как разлучились мы с тобой,
Потерял я и здоровье и покой».
— «Друг сердечный, — отвечала я ему,—
Или ты смеешься горю моему?
Такова ли я до сей поры была?
Таковою ли красавицей слыла?
На лице поблекли алые цветы;
Без тебя, мой друг, лишилась красоты!»
<1817>

П. А. Вяземский

Петр Андреевич Вяземский родился в 1792 году в Москве, умер в 1878 году в Баден-Бадене. Учился Вяземский в петербургских пансионах и у профессоров Московского университета. В составе дворянского ополчения он участвовал в войне 1812 года. Вяземский был активнейшим участником литературно-общественной борьбы первой трети XIX века, занимая в ней прогрессивные позиции; состоял в «Арзамасе», совместно с Н. Полевым издавал «Московский телеграф». С 1840-х годов Вяземский отходит от прогрессивного лагеря, что отражается и на его творчестве. В его разнообразных по художественным средствам стихах лишь немногие произведения были задуманы как песни. К творчеству Вяземского обращались А. Алябьев («Незабудочка», «Девичий сон», «До свидания»), А. Даргомыжский («Что, мой светик, луна…»), П. Макаров («Незабудочка»), М. Виельгорский («Давным-давно»), С. Донауров («Что, мой светик, луна…», «Черные очи»), Н. Бороздин («Не уж нет, моей весны…»), Н. А. Титов («Мечта любви…»). Цикл романсов написал А. Михайлов. Известность приобрела песенка «Дети, в школу собирайтесь…» с музыкой В. Ребикова. В песенниках, кроме публикуемого, встречаются: «Масленица на чужой стороне» («Привет зиме» — сокращенный текст с музыкой М. Анцева и П. Бларамберга или «Зима» с музыкой Н. Александрова и В. Орлова), «К партизану-поэту», «Воли не давай рукам…», «Где вы, товарищи-друзья?..», «Давным-давно», «Ее уж нет, моей весны…», «Недовольный», «Слезы», «К старому гусару» и другие.


202. Песня*
Собирайтесь, девки красны,
Собирайтесь в хоровод,
Скоро день погаснет ясный,
Солнце яркое зайдет.
Ненадолго ландыш белый
Расцветает по лесам,
Лето луг ковром одело
Ненадолго в радость нам.
В свежих рощах на свободе
Пташке не всегда порхать.
Не всегда нам в хороводе
Петь, резвиться и плясать.
Завтра, может быть, на пташку
Хитрый сыщется ловец:
Муж сердитый на девицу —
И тогда всему конец.
1817
203. Слеза*
Когда печали неотступной
В тебе подымется гроза
И не́хотя слезою крупной
Твои увлажатся глаза,
Я и в то время с наслажденьем
Еще внимательней, нежней
Любуюсь милым выраженьем
Пригожей горести твоей.
С лазурью голубого ока
Играет зыбкий блеск слезы,
И мне сдается: перл Востока
Скатился с светлой бирюзы.
<1829>
204. Еще тройка*
Тройка мчится, тройка скачет,
Вьется пыль из-под копыт;
Колокольчик звонко плачет,
И хохочет, и визжит.
По дороге голосисто
Раздается яркий звон;
То вдали отбрякнет чисто,
То застонет глухо он.
Словно леший ведьме вторит
И аукается с ней,
Иль русалка тараторит
В роще звучных камышей.
Русской степи, ночи темной
Поэтическая весть!
Много в ней и думы томной
И раздолья много есть.
Прянул месяц из-за тучи,
Обогнул свое кольцо
И посыпал блеск зыбучий
Прямо путнику в лицо.
Кто сей путник и отколе,
И далек ли путь ему?
По неволе иль по воле
Мчится он в ночную тьму?
На веселье иль кручину,
К ближним ли под кров родной
Или в грустную чужбину
Он спешит, голубчик мой?
Сердце в нем ретиво рвется
В путь обратный или вдаль?
Встречи ль ждет он не дождется,
Иль покинутого жаль?
Ждет ли перстень обручальный,
Ждут ли путника пиры,
Или факел погребальный
Над могилою сестры?
Как узнать? Уж он далеко;
Месяц в облако нырнул,
И в пустой дали глубоко
Колокольчик уж заснул.
<1834>

А. X. Дуроп

Сведения о жизни Александра Христиановича Дуропа крайне скудны. Известно, что он сотрудничал в журналах 1818–1821 годов, был переводчиком, писал басни и стихи. В песенниках, кроме публикуемого романса, встречается «Среди нагорной высоты…».


205. Казак на родине*
Романс
«Кончен, кончен дальний путь!
  Вижу край родимый!
Сладко будет отдохнуть
  Мне с подругой милой!
Долго в грусти ждет она
  Казака младого.
Вот забрезжила луна
  С неба голубого!
И веселый Дон течет
  Тихою струею;
В нетерпеньи конь мой ржет,
  Чуя под собою
Пажити родных брегов,
  Где в счастливой доле
Средь знакомых табунов
  Он гулял на воле.
Верный конь, скачи скорей
  И как вихорь мчися;
Лишь пред хатою моей
  Ты остановися!» —
Так спешил казак домой,
  Понукал гнедого;
Борзый конь летит стрелой
  До дому родного.
Вот приближился донец
  К своему селенью:
«Стой, товарищ, стой! — конец
  Нашему стремленью!»
Видит он невесты дом,
  Входит к ней в светлицу,
И объяту сладким сном
  Будит он девицу.
«Встань, коханочка моя!
  Нежно улыбнися,
Обними скорей меня
  И к груди прижмися!
На полях страны чужой
  Я дышал тобою;
Для тебя я в край родной
  Возвращен судьбою!»
Что же милая его?..
  Пробудилась, встала
И, взглянувши на него,
  В страхе задрожала.
«Наяву или во сне
  Зрю тебя, мой милый!..
Ах, недаром же во мне
  Сердце приуныло!
Долго я тебя ждала
  И страдала в скуке;
Сколько слез я пролила
  В горестной разлуке!
И, отчаясь зреть тебя,
  Быть твоей женою,
Отдалась другому я
  С клятвой роковою».
— «Так, так бог с тобой!» — сказал
  Молодец удалый,
И — к воротам, где стоял
  Конь его усталый.
«Ну, сопутник верный мой! —
  Он сказал уныло,—
Нет тебе травы родной,
  Нет мне в свете милой!»
С словом сим он на гнедка,
  Шевельнул уздою,
Тронул шпорой под бока:
  Быстрый конь стрелою
Полетел в обратный путь
  От села родного.
Но тоска терзала грудь
  Казака младого.
Он в последний раз взглянул
  В сторону родиму
И невольно воздохнул,
  Скрылся в даль незриму.
Что и родина, коль нет
  Ни друзей, ни милой? —
Ах! тогда нам целый свет
  Кажется могилой!
<1818>

Н. Д. Иванчин-Писарев

Николай Дмитриевич Иванчин-Писарев родился ок. 1795 года в Москве, умер в 1849 году. Он служил цензором при московском почтамте. Первые стихотворения его появились в 1809 году в альманахе «Аглая». Сотрудничал он в «Вестнике Европы» (с 1814 г.), «Сыне отечества» (1819), «Северной пчеле» (1826), «Москвитянине», в различных альманахах 1820–1830-х годов. Первый его сборник: «Сочинения и переводы в стихах Н. Иванчина-Писарева», М., 1819 (2-е изд. — 1828, 3 е — 1832, без имени автора). Перу Иванчина-Писарева принадлежат также историко-биографический сборник «Отечественная галерея» (1832) и «Взгляд на старинную русскую поэзию» (1837). Несколько стихотворений Иванчина-Писарева написаны в жанре романса и «русской песни» (кроме публикуемых — «Могу ль перемениться я…» и «Вот от милой удалился…»).


206*
Тебя забыть! — и ты сказала,
Что сердце может разлюбить.
Ты ль сердца моего не знала?
    Тебя забыть!
Тебя забыть! — но кто же будет
Мне в жизни радости дарить?
Нет, прежде бог меня забудет…
    Тебя ль забыть?
Тебя забыть, и, свет могилой
Назвав, как бремя жизнь влачить,
Могу ль, могу ль, о друг мой милый!
    Тебя забыть?
Тебя забыть, искать свободы,
Но цепи я рожден носить,
И мне ль, восстав против природы,
    Тебя забыть?
Тебя забыть, пленясь другою,
И для другой хоть миг прожить:
Тому ль, кто дышит лишь тобою,
    Тебя забыть?
Тебя забыть! Нет, адска злоба
Одна могла ту мысль внушить.
Могу ль и за порогом гроба
    Тебя забыть?
<1819>
207*
Ты грустишь, твой взор тоскливый
Тихой светится слезой,
Ищешь в думе молчаливой
Сердцу прежний дать покой.
Сердце в горе и не знает,
Что есть смертный, может быть,
Кто всё горе примечает,
Но не смеет разделить.
Если б взор сей хоть случайно
Обратился на него,
Ты б узнала, что он тайно
Грустен больше твоего.
Ты б узнала, что страдает
Скромный друг, и к небесам:
«Дайте с ней делить, — взывает, —
Грусть и радость пополам».
<1819>

Е. А. Баратынский

Евгений Абрамович Баратынский родился в 1800 году в с. Мара Тамбовской губ., умер в 1844 году в Неаполе. С 1819 года он находился на военной службе, тогда же началась и его литературная деятельность. Выйдя в 1826 году в отставку, Баратынский поселился в Москве. Еще в юности он участвовал в литературно-музыкальных вечерах у М. Яковлева, дружил с Дельвигом, также увлекавшимся песнями. И хотя немногие стихи самого Баратынского написаны в жанре песни, его поэзия привлекала внимание композиторов присущей ей лирической углубленностью и оригинальностью. Но эти же качества и затрудняли задачу музыкального воплощения мыслей поэта. Этим обстоятельством объясняется сравнительно небольшое количество романсов на слова Баратынского. Наибольшую известность приобрели элегии Баратынского, высоко ценившиеся современниками. По отзыву Пушкина, «в этом роде он первенствует». Один из лучших элегических романсов на слова Баратынского создал М. Глинка («Разуверение»). На тексты поэта писали музыку А. Даргомыжский («Поцелуй»), К. Вильбоа («Возвращение»), В. Кашперов («Очарованье красоты…»), А. Танеев («Весна, весна! Как воздух чист…») и другие композиторы. Большой цикл романсов на слова Баратынского создал Н. Мясковский. Особенно посчастливилось стихотворению «Где сладкий шепот…» (романс Глинки, хор Гречанинова, хор Вик. Калинникова, музыкальная картина Ц. Кюи, дуэты Н. Соколова, Н. Черепнина, романс С. Ляпунова). Несколько малоизвестных композиторов написали музыку на текст «Разлуки». Кроме публикуемых текстов в песенниках встречаются: «Звезда», «Случай», «Две доли», «Кольцо», «Догадка», «Ожидание».


208. К Алине*
Тебя я некогда любил,
И ты любить не запрещала;
Но я дитя в то время был —
Ты в утро дней едва вступала.
Тогда любим я был тобой,
И в дни невинности беспечной
Алине с детской простотой
Я клятву дал уж в страсти вечной.
Тебя ль, Алина, вижу вновь?
Твой голос стал еще приятней;
Сильнее взор волнует кровь;
Улыбка, ласки сердцу внятней;
Блестящих на груди лилей
Все прелести соединились,
И чувства прежние живей
В душе моей возобновились.
Алина! чрез двенадцать лет
Всё тот же сердцем, ныне снова
Я повторяю свой обет.
Ужель не скажешь ты полслова?
Прелестный друг! чему ни быть,
Обет сей будет свято чтимым.
Ах! я могу еще любить,
Хотя не льщусь уж быть любимым.
<1819>
209. Разуверение*
Не искушай меня без нужды
Возвратом нежности твоей:
Разочарованному чужды
Все обольщенья прежних дней!
Уж я не верю увереньям,
Уж я не верую в любовь
И не могу предаться вновь
Раз изменившим сновиденьям!
Слепой тоски моей не множь,
Не заводи о прежнем слова,
И, друг заботливый, больного
В его дремоте не тревожь!
Я сплю, мне сладко усыпленье;
Забудь бывалые мечты:
В душе моей одно волненье,
А не любовь пробудишь ты.
<1821>
210. Песня*
Страшно воет, завывает
    Ветр осенний;
По подне́бесью далече
    Тучи гонит.
На часах стоит печален
    Юный ратник;
Он уносится за ними
    Грустной думой.
О, куда, куда вас, тучи,
    Ветер гонит?
О, куда ведет судьбина
    Горемыку?
Тошно жить мне: мать родную
    Я покинул!
Тошно жить мне: с милой сердцу
    Я расстался!
«Не грусти! — душа-девица
    Мне сказала. —
За тебя молиться будет
    Друг твой верный».
Что в молитвах? я в чужбине
    Дни скончаю.
Возвращусь ли? взор твой друга
    Не признает.
Не видать в лицо мне счастья;
    Жить на что мне?
Дай приют, земля сырая,
    Расступися!
Он поет, никто не слышит
    Слов печальных…
Их разносит, заглушает
    Ветер бурный.
<1821>
211. К…О*
Приманкой ласковых речей
Вам не лишить меня рассудка!
Конечно, многих вы милей,
Но вас любить — плохая шутка!
Вам не нужна любовь моя,
Не слишком заняты вы мною,
Не нежность — прихоть вашу я
Признаньем страстным успокою.
Вам дорог я, твердите вы,
Но лишний пленник вам дороже;
Вам очень мил я, но, увы!
Вам и другие милы тоже.
С толпой соперников моих
Я состязаться не дерзаю
И превосходной силе их
Без битвы поле уступаю.
1821
212. Песня*
Когда взойдет денница золотая,
      Горит эфир,
И ото сна встает, благоухая,
      Цветущий мир,
И славит всё существованья сладость,—
      С душой твоей
Что в пору ту? скажи, живая радость,
      Тоска ли в ней?
Когда на дев цветущих и приветных,
      Перед тобой
Мелькающих в одеждах разноцветных,
      Глядишь порой,
Глядишь и пьешь их томных взоров сладость, —
      С душой твоей
Что в пору ту? скажи, живая радость,
      Тоска ли в ней?
Страдаю я! Из-за дубравы дальной
      Взойдет заря,
Мир озарит, души моей печальной
      Не озаря.
Будь новый день любимцу счастья в сладость!
      Душе моей
Противен он! что прежде было в радость,
      То в муку ей.
Что красоты, почти всегда лукавой,
      Мне долгий взор?
Обманчив он! знаком с его отравой
      Я с давних пор.
Обманчив он! его живая сладость
      Душе моей
Страшна теперь! что прежде было в радость,
      То в муку ей.
<1827>

П. А. Катенин

Павел Александрович Катенин родился в 1792 году в Кологривском уезде Костромской губ., умер в 1853 году там же. Приехав в пятнадцатилетнем возрасте в Петербург, Катенин сначала был чиновником в министерстве просвещения, но вскоре перешел на военную службу. Он участвовал в Отечественной войне 1812 года и в заграничных походах 1813–1814 годов. Катенин состоял в «Союзе спасения» и в «Военном обществе». С 1822 года по 1825 год он жил без права выезда в Костромской губернии и был привлечен к следствию по делу декабристов, а с 1834 года по 1838 год служил на Кавказе. Первые литературные опыты Катенина относятся к началу 1810-х годов (печатались в альманахе «Цветник», в журналах «Сын отечества», «Вестник Европы» и других изданиях). Перу его принадлежат переводы комедий и трагедий Корнеля и Расина, трагедия «Андромаха». Совместно с Грибоедовым он написал комедию в прозе «Студент». При жизни Катенина изданы его «Сочинения и переводы в стихах» (чч. 1–2, СПб., 1832). Как поэт Катенин был одним из зачинателей романтизма и, по замечанию А. С. Пушкина, первый ввел в поэзию «язык и предметы простонародные». Однако его опыты в «простонародном» духе не стали песнями.


213*
  Отечество наше страдает
  Под игом твоим, о злодей!
  Коль нас деспотизм угнетает,
  То свергнем мы трон и царей.
    Свобода! Свобода!
    Ты царствуй над нами!
Ах! лучше смерть, чем жить рабами,—
Вот клятва каждого из нас…
Между 1817 и 1820
214. Любовь*
О чем, о чем в тени ветвей
Поешь ты ночью, соловей?
Что песнь твою к подруге милой
Живит огнем и полнит силой,
Колеблет грудь, волнует кровь?
Живущих всех душа: любовь.
Не сетуй, девица-краса!
Дождешься радостей часа.
Зачем в лице завяли розы?
Зачем из глаз лиются слезы?
К веселью душу приготовь;
Его дарит тебе любовь.
Покуда дней златых весна,
Отрадой нам любовь одна.
Ловите, юноши, украдкой
Блаженный час, час неги сладкой;
Пробьет… любите вновь и вновь;
Земного счастья верх: любовь.
<1830>

С. Т. Аксаков

Сергей Тимофеевич Аксаков родился в 1791 году в Уфе, умер в 1859 году в Москве. Учился он в Казанском университете, служил в Петербурге переводчиком, в Москве — цензором (1827–1832), инспектором и затем директором Межевого института (1833–1843). Литературную деятельность Аксаков начал в 1820-е годы, выступив как поэт и театральный критик. Впоследствии большую известность он приобрел как прозаик, напечатав «Записки об уженьи рыбы» (1847), «Записки ружейного охотника» (1852), «Семейную хронику» (1856), «Детские годы Багрова-внука» (1858). Из поэтических произведений популярным стало публикуемое стихотворение, не включенное в собрание сочинений писателя, но вошедшее без имени автора в многочисленные песенники и в переработанном виде — в устный репертуар.


215. Уральский казак*
(Истинное происшествие)
Настала священная брань на врагов
И в битву помчала Урала сынов.
Один из казаков, наездник лихой,
Лишь год один живши с женой молодой,
Любя ее страстно и страстно любим,
Был должен расстаться с блаженством своим.
Прощаясь с женою, сказал: «Будь верна!»
«Верна до могилы!» — сказала она.
Три года за родину бился с врагом,
Разил супостатов копьем и мечом.
Бесстрашный наездник всегда впереди,
Свидетели раны — и все на груди.
Окончились битвы; он едет домой,
Всё страстный, всё верный жене молодой.
Уже достигают Урала брегов
И видят навстречу идущих отцов.
Казак наш объемлет отца своего,
Но в тайной печали он видит его.
«Поведай, родимый, поведай ты мне
Об матери милой, об милой жене!»
Старик отвечает: «Здорова семья;
Но, сын мой, случилась беда у тебя:
Тебе изменила младая жена, —
За то от печали иссохла она.
Раскаянье видя, простили мы ей;
Прости ее, сын мой: мы просим об ней!»
Ни слова ответа! Идет он с отцом;
И вот уже входит в родительский дом.
Упала на грудь его матерь в слезах,
Жена молодая лежала в ногах.
Он мать обнимает; иконам святым,
Как быть, помолился с поклоном земным.
Вдруг сабля взвилася могучей рукой…
Глава покатилась жены молодой!
Безмолвно он голову тихо берет,
Безмолвно к народу на площадь идет.
Свое преступленье он всем объявил
И требовал казни, и казнь получил.
<1821>

В. Головин

Достоверных данных о жизни и творчестве Василия Головина не сохранилось. Он сотрудничал в журналах 1820-х годов: «Вестнике Европы», «Дамском журнале», «Мнемозине».


216. Песня*
(На голос: «При долинушке стояла…»)
Рано, солнышко, играешь
  Утром на долине;
Ты померкни! иль не знаешь:
  Девушка в кручине.
Я вечор мое веселье
  С милым проводила;
Он уехал — в утешенье
  Мне одна могила!
Говорил мне на прощанье:
  «Буду: не крушися!»
Ах, исполни обещанье,
  Милый! возвратися!
Без подпоры — хмель кудрявый
  Не цветет, а вянет;
Без весны — в тени дубравы
  Птичка петь не станет;
Без росы — желтеет в поле
  И цветок от зною!
Ах! без милого мне боле
  Не цвести душою!
<1821>

П. М. Кудряшов

Петр Михайлович Кудряшов родился в 1801 году в Верхне-Уральске, умер в 1827 (?) году. Он служил унтер-офицером в верхне-уральском гарнизонном батальоне (1815–1822), затем аудитором с оренбургском ордонанс-гаузе. Некоторую известность Кудряшов приобрел повестями о нравах и жизни башкир («Айдар и Абдряш», «Кучак Галий», «Искак», «Киргизский пленник» и др.), опубликованными в журналах 1820-х годов. Перевод башкирской песни о Салавате, принадлежащий Кудряшову, положил на музыку А. Алябьев. Стихи Кудряшова печатались в «Вестнике Европы», «Благонамеренном» и в ряде альманахов конца 20-х — начала 30-х годов. Кроме публикуемых известны также песни: «Вы сгладьтесь на море, сердитые волны…», «Долго ль, долго ль станет сердце изнывать…», «Друг любезный, ненаглядный…», «Люблю я с высоты холмов…», «О касаточка…», «Посмотри, моя любезная…», «Росла, росла сосенка…», «Что вы, звезды, долго блещете…».


217*
(На голос: «Ты проходишь, дорогая…»)
Как цветочек от засухи
    Увядает,
Так и сердце без подруги
    Унывает.
На часочек нет отрады —
    Лишь страданье;
Жизнь без милой — без услады —
    Наказанье!
Меж людьми живу — скучаю,
    Как в неволе!..
Дай пойду я погуляю
    В чистом поле…
Птичка с птичкой там порхают
    Меж кустами;
Мушки парами летают
    Над цветами…
Все находят, все вкушают
    В жизни радость —
Сердце с сердцем разделяют
    Счастья сладость…
Не с кем лишь душою страстной
    Мне делиться;
Верно, буду я, несчастный,
    Век крушиться!
<1822>

К. Ф. Рылеев

Кондратий Федорович Рылеев родился в 1795 году в с. Батово Софийского уезда Петербургской губ., казнен 13 июля 1826 года в Петропавловской крепости в Петербурге. Славу Рылееву как поэту-революционеру принесли ода «К временщику» (1820), поэма «Войнаровский», некоторые думы (одна из них — «Смерть Ермака» — стала популярнейшей песней) и агитационные песни (написанные при участии А. А. Бестужева-Марлинского), многие из которых вошли в песенный репертуар русской революционно настроенной интеллигенции, а иные из них проникли в солдатские и широкие народные массы. Е. И. Якушкин в своих замечаниях «По поводу воспоминаний К. Ф. Рылеева» свидетельствует, что из нескольких песен политического содержания, написанных Рылеевым вместе с А. А. Бестужевым, наиболее распространенными в свое время были «По улице мостовой…» (текст не дошел — В. Г.) и «Кузнец».[98] На тексты Рылеева музыку писал В. Казимир, а также многие советские композиторы. В песенниках, кроме публикуемых текстов, встречаются «Заблуждение», «Нечаянное счастье», «Иван Сусанин».


218. Смерть Ермака*
(П. А. Муханову)
Ревела буря, дождь шумел;
Во мраке молнии летали;
Бесперерывно гром гремел,
И ветры в дебрях бушевали…
Ко славе страстию дыша,
В стране суровой и угрюмой,
На диком бреге Иртыша
Сидел Ермак, объятый думой.
Товарищи его трудов,
Побед и громозвучной славы
Среди раскинутых шатров
Беспечно спали близ дубравы.
«О, спите, спите, — мнил герой, —
Друзья, под бурею ревущей;
С рассветом глас раздастся мой,
На славу иль на смерть зовущий!
Вам нужен отдых; сладкий сон
И в бурю храбрых успокоит;
В мечтах напомнит славу он
И силы ратников удвоит.
Кто жизни не щадил своей
В разбоях, злато добывая,
Тот думать будет ли о ней,
За Русь святую погибая?
Своей и вражьей кровью смыв
Все преступленья буйной жизни
И за победы заслужив
Благословения отчизны,—
Нам смерть не может быть страшна;
Свое мы дело совершили:
Сибирь царю покорена,
И мы — не праздно в мире жили!»
Но роковой его удел
Уже сидел с героем рядом
И с сожалением глядел
На жертву любопытным взглядом.
Ревела буря, дождь шумел;
Во мраке молнии летали;
Бесперерывно гром гремел,
И ветры в дебрях бушевали.
Иртыш кипел в крутых брегах,
Вздымалися седые волны,
И рассыпались с ревом в прах,
Бия о брег козачьи челны.
С вождем покой в объятьях сна
Дружина храбрая вкушала;
С Кучумом буря лишь одна
На их погибель не дремала!
Страшась вступить с героем в бой,
Кучум к шатрам, как тать презренный,
Прокрался тайною тропой,
Татар толпами окруженный.
Мечи сверкнули в их руках —
И окровавилась долина,
И пала грозная в боях,
Не обнажив мечей, дружина…
Ермак воспрянул ото сна
И, гибель зря, стремится в волны,
Душа отвагою полна,
Но далеко от брега челны!
Иртыш волнуется сильней —
Ермак все силы напрягает
И мощною рукой своей
Валы седые рассекает…
Плывет… уж близко челнока —
Но сила року уступила,
И, закипев страшней, река
Героя с шумом поглотила.
Лишивши сил богатыря
Бороться с ярою волною,
Тяжелый панцирь — дар царя —
Стал гибели его виною.
Ревела буря… вдруг луной
Иртыш кипящий осребрился,
И труп, извергнутый волной,
В броне медяной озарился.
Носились тучи, дождь шумел,
И молнии еще сверкали,
И гром вдали еще гремел,
И ветры в дебрях бушевали.
<1822>
219. Элегия*
Исполнились мои желанья,
Сбылись давнишние мечты:
Мои жестокие страданья,
Мою любовь узнала ты.
Напрасно я себя тревожил,
За страсть вполне я награжден:
Я вновь для счастья сердцем ожил,
Исчезла грусть, как смутный сон.
Так, окроплен росой отрадной,
В тот час, когда горит восток,
Вновь воскресает — ночью хладной
Полузавялый василек.
<1824>
220. Стансы*
(К А. Б<естуже>ву)
Не сбылись, мой друг, пророчества
Пылкой юности моей:
Горький жребий одиночества
Мне сужден в кругу людей.
Слишком рано мрак таинственный
Опыт грозный разогнал,
Слишком рано, друг единственный,
Я сердца людей узнал.
Страшно дней не ведать радостных,
Быть чужим среди своих,
Но ужасней истин тягостных
Быть сосудом с дней младых.
С тяжкой грустью, с черной думою
Я с тех пор один брожу
И могилою угрюмою
Мир печальный нахожу.
Всюду встречи безотрадные!
Ищешь, суетный, людей,
А встречаешь трупы хладные
Иль бессмысленных детей…
<1824>

К. Ф. Рылеев и А. А. Бестужев-Марлинский[99]

221*
Ах, где те острова,
Где растет трынь-трава,
       Братцы!
Где читают Pucelle
И летят под постель
       Святцы.
Где Бестужев-драгун
Не дает карачун
      Смыслу.
Где наш князь-чудодей
Не бросает людей
      В Вислу.
Где с зари до зари
Не играют цари
      В фанты.
Где Булгарин Фаддей
Не боится когтей
      Танты.
Где Магницкий молчит,
А Мордвинов кричит
      Вольно.
Где не думает Греч,
Что его будут сечь
      Больно.
Где Сперанский попов
Обдает, как клопов,
      Варом.
Где Измайлов-чудак
Ходит в каждый кабак
      Даром.
1823(?)
222*
Ты скажи, говори,
Как в России цари
       Правят.
Ты скажи поскорей,
Как в России царей
       Давят.
Как капралы Петра
Провожали с двора
       Тихо.
А жена пред дворцом
Разъезжала верхом
       Лихо.
Как курносый злодей
Воцарился по ней.
       Горе!
Но господь, русский бог,
Бедным людям помог
       Вскоре.
1823(?)
223*
Ах, тошно мне
И в родной стороне;
    Всё в неволе,
    В тяжкой доле,
Видно, век вековать.
Долго ль русский народ
Будет рухлядью господ,
    И людями,
    Как скотами,
Долго ль будут торговать?
Кто же нас кабалил,
Кто им барство присудил
    И над нами,
    Бедняками,
Будто с плетью посадил?
Глупость прежних крестьян
Стала воле в изъян,
    И свобода
    У народа
Силой бар задушена.
А что силой отнято,
Силой выручим мы то.
    И в приволье,
    На раздолье
Стариною заживем.
А теперь господа
Грабят нас без стыда,
    И обманом
    Их карманом
Стала наша мошна.
Они кожу с нас дерут,
Мы посеем — они жнут.
    Они воры,
    Живодеры,
Как пиявки, кровь сосут.
Бара с земским судом
И с приходским попом
    Нас морочат
    И волочат
По дорогам да судам.
А уж правды нигде
Не ищи, мужик, в суде.
    Без синюхи
    Судьи глухи,
Без вины ты виноват.
Чтоб в палату дойти,
Прежде сторожу плати,
    За бумагу,
    За отвагу,
Ты за всё про всё давай!
Там же каждая душа
Покривится из гроша.
    Заседатель,
    Председатель
Заодно с секретарем.
Нас поборами царь
Иссушил, как сухарь;
    То дороги,
    То налоги —
Разорил нас вконец.
И в деревне солдат,
Хоть и, кажется, наш брат,
    В ус не дует
    И воюет,
Как бы в вражеской земле.
А под царским орлом
Ядом потчуют с вином.
    И народу
    Лишь за воду
Велят вчетверо платить.
Чтобы нас наказать,
Господь вздумал ниспослать
    Поселенье
    В разоренье,
Православным на беду.
Уж так худо на Руси,
Что и боже упаси!
    Всех затеев
    Аракчеев
И всему тому виной.
Он царя подстрекнет,
Царь указ подмахнет.
    Ему шутка,
    А нам жутко,
Тошно так, что ой, ой, ой!
А до бога высоко,
До царя далеко,
    Да мы сами
    Ведь с усами,
Так мотай себе на ус.
1823–1825
224*
Царь наш — немец русский —
Носит мундир узкий.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
Царствует он где же?
Всякий день в манеже.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
Прижимает локти,
Прибирает в когти,
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
Царством управляет,
Носки выправляет.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
Враг хоть просвещенья,
Любит он ученья
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
Школы все — казармы,
Судьи все — жандармы.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
А граф Аракчеев —
Злодей из злодеев!
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
Князь Волконский-баба —
Начальником штаба.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
А другая баба —
Губернатор в Або.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
А Потапов дурный —
Генерал дежурный.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
Трусит он законов,
Трусит он масонов.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
Только за парады
Раздает награды.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
А за комплименты —
Голубые ленты.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
А за правду-матку
Прямо шлет в Камчатку.
  Ай да царь, ай да царь,
  Православный государь!
Между сентябрем 1823 и апрелем 1824
225*
Как идет кузнец да из кузницы. Слава!
Что несет кузнец? Да три ножика.
Вот уж первой-то нож на злодеев вельмож,
А другой-то нож — на попов, на святош.
А молитву сотворя — третий нож на царя.
  Кому вынется, тому сбудется;
А кому сбудется, не минуется. Слава!
Декабрь 1824 или январь 1825

Ф. Н. Глинка

Федор Николаевич Глинка родился в 1786 году в Сутоках Смоленской губ., умер в 1880 году в Твери. Учился Глинка в кадетском корпусе, участвовал в войне 1805–1806 годов, отличился в Отечественной войне 1812 года. Глинка был членом декабристских организаций «Союз Спасения» и «Союз Благоденствия». Привлеченный по делу декабристов, он был заключен в Петропавловскую крепость и сослан в Олонецкую губернию (Карелия). После ссылки, с конца 30-х годов, он оказывается в лагере сторонников «официальной народности». Литературная деятельность Глинки начинается во второй половине 1800-х годов (первое печатное стихотворение — «Глас патриота», 1807). На время Отечественной войны 1812 года приходятся его опыты в области патриотической песенной поэзии («Военная песнь», «Солдатская песнь», «Песнь сторожевого воина пред Бородинскою битвою», «Песнь русского воина при виде горящей Москвы», «Авангардная песнь» и др.). Из них «Солдатская песнь» была положена на музыку Н. Кленовским и П. Лучкиным, «Авангардная песнь» — Д. Кашиным. Однако в песенный репертуар и быт вошли не эти песни, а публикуемые стихотворения. На тексты Глинки романсы писали А. Алябьев («Призыв», «Тоска больной Нины») и А. Варламов («Слезы умиленья»). На музыку положено также стихотворение «Москва» (С. Сенигов, П. Чесноков и др.). В песенниках, кроме публикуемых, встречаются многие тексты Ф. Глинки («Сетование», «Сетования русской девы», «Гусарская песнь», «Слезы умиленья», «Есть край, где желтеют…», «Желанный гость, мой друг младой…», «А ветер выл…», «К лугу», «Призыв», «Клятва», «Темнеет бурна ночь, темнеет…», «Я долго, долго бы глядел…» и др.).


226. Подоконье*
(С богемского)
Ночь придет. Знакомой мне
  Обойдя дорожкой,
Запою я в тишине
  Под твоим окошком:
«Спи, мой ангел! Добрый сон!
Пусть тебя лелеет он!..
Будь он сладок, как твоя
  Золотая младость!
Кто ж приснится?.. Если я —
  Улыбнись, как радость!
Спи, мой ангел! Добрый сон!
Пусть тебя лелеет он!..»
<1823>
227. Сон русского на чужбине*

Отечества и дым нам сладок и приятен!

Державин
Свеча, чуть теплясь, догорала,
Камин, дымяся, погасал;
Мечта мне что-то напевала,
И сон меня околдовал…
Уснул — и вижу я долины
В наряде праздничном весны
И деревенские картины
Заветной русской стороны!..
Играет рог, звенят цевницы,
И гонят парни и девицы
Свои стада на влажный луг.
Уж веял, веял теплый дух
Весенней жизни и свободы
От долгой и крутой зимы.
И рвутся из своей тюрьмы
И хлещут с гор кипучи воды.
Пловцов брадатых на стругах
Несется с гулом отклик долгий;
И широко гуляет Волга
В заповедных своих лугах…
Поляны муравы одели,
И, вместо пальм и пышных роз,
Густые молодеют ели,
И льется запах от берез!..
И мчится тройка удалая
В Казань дорогой столбовой,
И колокольчик — дар Валдая —
Гудит, качаясь под дугой…
Младой ямщик бежит с полночи:
Ему сгрустнулося в тиши,
И он запел про ясны очи,
Про очи девицы-души:
«Ах, очи, очи голубые!
Вы иссушили молодца!
Зачем, о люди, люди злые,
Зачем разрознили сердца?
Теперь я горький сиротина!»
И вдруг махнул по всем по трем…
Но я расстался с милым сном,
И чужеземная картина
Сияла пышно предо мной.
Немецкий город… всё красиво,
Но я в раздумье молчаливо
Вздохнул по стороне родной…
<1825>
228. Песнь узника*
Не слышно шуму городского,
В заневских башнях тишина!
И на штыке у часового
Горит полночная луна!
А бедный юноша! ровесник
Младым цветущим деревам,
В глухой тюрьме заводит песни
И отдает тоску волнам!
«Прости, отчизна, край любезный!
Прости, мой дом, моя семья!
Здесь за решеткою железной —
Уже не свой вам больше я!
Не жди меня отец с невестой,
Снимай венчальное кольцо;
Застынь мое навеки место;
Не быть мне мужем и отцом!
Сосватал я себе неволю,
Мой жребий — слезы и тоска!
Но я молчу — такую долю
Взяла сама моя рука.
Откуда ж придет избавленье,
Откуда ждать бедам конец?
Но есть на свете утешенье
И на святой Руси отец!
О русский царь! в твоей короне
Есть без цены драгой алмаз.
Он значит — милость! Будь на троне,
И, наш отец, помилуй нас!
А мы с молитвой крепкой к богу
Падем все ниц к твоим стопам;
Велишь — и мы пробьем дорогу
Твоим победным знаменам».
Уж ночь прошла, с рассветом в злате
Давно день новый засиял!
А бедный узник в каземате —
Всё ту же песню запевал!..
1826
229. Завеянные следы*
Над серебряной водой,
  На златом песочке
Долго девы молодой
  Я берег следочки…
Вдруг завыло в вышине,
  Речку всколыхало;
И следов, любезных мне,
  Будто не бывало!..
Что ж душа так замерла?
  Колокол раздался…
Ах, девица в храм пошла:
  С ней другой венчался…
<1826>
230. Призыв*
О друг младой, прекрасный друг!
  Уж солнце за горами.
Певец зари мой нежит слух,
  Луна над озерами;
Тебя я жду, тебя зову:
  Уже густеют тени;
Присядь ко мне, склони главу
  На дружние колени…
Она пришла, она была,
  Душа при ней так млела!..
Но вспыхнул день — и, как стрела,
  Куда-то отлетела…
Уж нет ее, и грудь пуста;
  Ах, если б, если б чаще
Ко мне слетала та ж мечта,
  Мне б горе было слаще!
<1829>

Н. М. Языков

Николай Михайлович Языков родился в 1807 году в Симбирске, умер в 1846 году в Москве. Учился он в петербургском Горном кадетском корпусе, затем в Дерптском университете на философском факультете (1822–1829). С 1829 по 1837 год Языков жил в Москве, последующие шесть лет за границей, где лечился от тяжелого недуга. Наиболее продуктивная поэтическая деятельность Языкова падает на дерптский период его жизни. Именно тогда он создает свои циклы «застольных» (1823) и «разгульных» (1829) песен, которые тут же кладутся на музыку (Науманом и другими неизвестными любителями-композиторами), распеваются студенческим хором и становятся популярными. Многие из них были переведены на немецкий язык. В молодости Языков состоял в «Вольном обществе любителей российской словесности», последние же годы своей жизни был близок к славянофилам. Устойчивый и глубокий интерес поэта к фольклору не отразился, однако, на его песенном творчестве, так как он был принципиальным противником подражаний народной поэзии. В письме к И. Киреевскому он писал: «Оставим материалы народной поэзии в их первобытном виде».[100] На стихи Языкова, кроме неизвестных композиторов — студентов Дерптского университета, музыку писали А. Алябьев, А. Даргомыжский (цикл), С. Танеев, Э. Направник, К. Вильбоа, В. Золотарев. Кроме публикуемых текстов положены на музыку стихотворения: «Влюблен я, дева-красота…», «Элегия» («Вы не сбылись, надежды милой…»), «Элегия» («Меня любовь преобразила…») (все — А. Даргомыжским), «Песня короля Регнера», (С. Танеевым), «Ночь» (В. Золотаревым) и другие. В песенниках встречаются также: «Блажен, кто мог на ложе ночи…», «Воют волны, скачут волны…», «В час, как деву молодую…», «Бессонница», а также большая часть элегий. Языкову приписывается известная студенческая песня «Крамбамбули».


231*
Кто за бокалом не поет,
Тому не полная отрада:
Бог песен богу винограда
Восторги новые дает.
Слова святые: пей и пой!
Необходимы для пирушки.
Друзья! где арфа подле кружки,
Там бога два и пир двойной!
Так ночью краше небеса
При ярком месяца сияньи;
Так в миловидном одеяньи
Очаровательней краса.
Кто за бокалом не поет,
Тому не полная отрада:
Бог песен богу винограда
Восторги новые дает!
22 августа 1823
232. Гимн*
Боже! вина, вина!
Трезвому жизнь скучна,
  Пьяному рай!
Жизнь мне прелестную
И неизвестную,
Чашу ж не тесную
  Боже подай!
Пьянства любителей,
Мира презрителей
  Боже храни!
Души свободные,
С Вакховой сходные,
Вина безводные
  Ты помяни!
Чаши высокие
И преширокие
  Боже храни!
Вина им цельные
И неподдельные!
Вина ж не хмельные
  Прочь отжени!
Пиры полуночные,
Зато непорочные,
  Боже спасай!
Студентам гуляющим,
Вино обожающим,
Тебе не мешающим,
  Ты не мешай!
Август — начало сентября 1823
233. Песня*
Из страны, страны далекой,
С Волги-матушки широкой,
Ради сладкого труда,
Ради вольности высокой
Собралися мы сюда.
Помним хо́лмы, помним долы,
Наши храмы, наши селы,
И в краю, краю чужом
Мы пируем пир веселый
И за родину мы пьем.
Благодетельною силой
С нами немцев подружило
Откровенное вино;
Шумно, пламенно и мило
Мы гуляем заодно.
Но с надеждою чудесной
Мы стакан, и полновесный,
Нашей Руси — будь она
Первым царством в поднебесной,
И счастлива и славна!
1827
234. Песня*
Когда умру, смиренно совершите
По мне обряд печальный и святой,
И мне стихов надгробных не пишите,
И мрамора не ставьте надо мной.
Но здесь, друзья, где ныне сходка наша
Беседует, разгульна и вольна;
Где весела, как праздничная чаша,
Душа кипит студенчески шумна, —
Во славу мне вы чашу круговую
Наполните блистательным вином,
Торжественно пропойте песнь родную
И пьянствуйте о имени моем.
Всё тлен и миг! Блажен, кому с друзьями
Свою весну пропировать дано,
Кто видит мир туманными глазами
И любит жизнь за песни и вино!..
22 марта 1829
235. Песня*
Разгульна, светла и любовна,
Душа веселится моя;
Да здравствует М<арья> П<етровна>
И ножка, и ручка ея!
Как розы денницы живые,
Как ранние снеги полей —
Ланиты ее молодые
И девственный бархат грудей.
Как звезды задумчивой ночи,
Как вешняя песнь соловья —
Ее восхитительны очи,
И сладостен голос ея.
Блажен, кто, роскошно мечтая,
Зовет ее девой своей;
Блаженней избранников рая
Студент, полюбившийся ей.
22 марта 1829
236. Пловец*
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно;
В роковом его просторе
Много бед погребено.
  Смело, братья! Ветром полный
  Парус мой направил я:
  Полетит на скользки волны
  Быстрокрылая ладья!
Облака бегут над морем,
Крепнет ветер, зыбь черней;
Будет буря: мы поспорим
И помужествуем с ней.
  Смело, братья! Туча грянет,
  Закипит громада вод,
  Выше вал сердитый встанет,
  Глубже бездна упадет!
Там, за далью непогоды,
Есть блаженная страна:
Не темнеют неба своды,
Не проходит тишина.
  Но туда выносят волны
  Только сильного душой!..
  Смело, братья, бурей полный,
  Прям и крепок парус мой.
1829

И. И. Козлов

Иван Иванович Козлов родился в 1779 году в Москве, умер в 1840 году. С 1798 года он служил в канцелярии московского генерал-прокурора, во время Отечественной войны 1812 года участвовал в организации обороны Москвы, с 1813 года жил в Петербурге, находясь на службе в департаменте государственных имуществ. В 1821 году Козлов ослеп. Тогда же началась его литературная деятельность. Славу Козлову принесла его поэма «Чернец» (1825). а также переводы из Байрона, Томаса Мура и других английских поэтов; многие из этих переводов стали популярными русскими песнями. Среди близких поэту людей был молодой А. Даргомыжский, написавший романс на текст «Португальской песни». Музыку на слова стихотворений Козлова писали также М. Глинка («Венецианская ночь»), Балакирев (то же), А. Алябьев, А. Гурилев («Воспоминание»), А. Гречанинов, С. Монюшко, В. Золотарев, В. Ребиков и другие композиторы. В песенниках, кроме публикуемых текстов, встречаются: «Сон невесты», «Сельская идиллия», «Заря погасла; ветерки…», «Когда над сонною рекой…», «Безумная», «Ирландская мелодия» («На брань летит младой певец…»), «Жалоба», «К радости», «Обманутое сердце» и другие.


237. Добрая ночь*
«Прости, прости, мой край родной!
  Уж скрылся ты в волнах;
Касатка вьется, ветр ночной
  Играет в парусах.
Уж тонут огненны лучи
  В бездонной синеве…
Мой край родной, прости, прости!
  Ночь добрая тебе!
Проснется день; его краса
  Утешит божий свет;
Увижу море, небеса,—
  А родины уж нет!
Отцовский дом покинул я;
  Травой он зарастет;
Собака верная моя
  Выть станет у ворот.
Ко мне, ко мне, мой паж младой!
  Но ты дрожишь, как лист?
Иль страшен рев волны морской?
  Иль ветра буйный свист?
Не плачь: корабль мой нов; плыву
  Уж я не в первый раз;
И быстрый сокол на лету
  Не перегонит нас».
— «Не буйный ветр страшит меня,
  Не шум угрюмых волн;
Но не дивись, сир Чальд, что я
  Тоски сердечной полн!
Прощаться грустно было мне
  С родимою, с отцом;
Теперь надежда вся в тебе
  И в друге… неземном.
Не скрыл отец тоски своей,
  Как стал благословлять;
Но доля матери моей —
  День плакать, ночь не спать».
— «Ты прав, ты прав, мой паж младой!
  Как сметь винить тебя?
С твоей невинной простотой,
  Ах, плакал бы и я!
Но вот и кормщик мой сидит,
  Весь полон черных дум.
Иль буйный ветр тебя страшит?
  Иль моря грозный шум?»
— «Сир Чальд, не робок я душой,
  Не умереть боюсь;
Но я с детьми, но я с женой
  Впервые расстаюсь!
Проснутся завтра на заре
  И дети и жена;
Малютки спросят обо мне,
  И всплачется она!»
— «Ты прав, ты прав! И как пенять,
  Мой добрый удалец!
Тебе нельзя не горевать:
  И муж ты и отец!
Но я… Ах, трудно верить мне
  Слезам прелестных глаз!
Любовью новою оне
  Осушатся без нас.
Лишь тем одним терзаюсь я,
  Не в силах то забыть,
Что нет на свете у меня.
  О ком бы потужить!
И вот на темных я волнах
  Один, один с тоской!
И кто же, кто по мне в слезах
  Теперь в стране родной?
Что ж рваться мне, жалеть кого?
  Я сердцем опустел,
И без надежд и без всего,
  Что помнить я хотел.
О мой корабль! с тобой я рад
  Носиться по волнам;
Лишь не плыви со мной назад
  К родимым берегам!
Далеко на скалах, в степи
  Приют сыщу себе;
А ты, о родина, прости!
  Ночь добрая тебе!»
<1824>
238. Ирландская мелодия*
Луч ясный играет на светлых водах,
Но тьма под сияньем и холод в волнах;
Младые ланиты румянцем горят,
Но черные думы дух юный мрачат.
Есть думы о прежнем, их яд роковой
Всю жизнь отравляет мертвящей тоской;
Ничто не утешит, ничто не страшит,
Не радует радость, печаль не крушит.
На срубленной ветке так вянет листок,
Напрасно в дубраве шумит ветерок
И красное солнце льет радостный свет, —
Листок зеленеет, а жизни в нем нет!..
<1824>
239. На погребение английского генерала сира Джона Мура*
Не бил барабан перед смутным полком,
  Когда мы вождя хоронили,
И труп не с ружейным прощальным огнем
  Мы в недра земли опустили.
И бедная почесть в ночи́ отдана;
  Штыками могилу копали;
Нам тускло светила в тумане луна,
  И факелы дымно сверкали.
На нем не усопших покров гробовой,
  Лежит не в дощатой неволе:
Обернут в широкий свой плащ боевой,
  Уснул он, как ратники в поле.
Не долго, но жарко молилась творцу
  Дружина его удалая
И молча смотрела в лицо мертвецу,
  О завтрашнем дне помышляя.
Быть может, наутро внезапно явясь,
  Враг дерзкий, надменности полный,
Тебя не уважит, товарищ, а нас
  Умчат невозвратные волны.
О нет, не коснется в таинственном сне
  До храброго дума печали!
Твой одр одинокий в чужой стороне
  Родимые руки постлали.
Еще не свершен был обряд роковой,
  И час наступил разлученья;
И с валу ударил перун вестовой,
  И нам он не вестник сраженья.
Прости же, товарищ! Здесь нет ничего
  На память могилы кровавой;
И мы оставляем тебя одного
  С твоею бессмертною славой.
<1825>
240. <Из «Невесты Абидосской»>*
Любовник розы — соловей
Прислал тебе цветок сей милый,
Он станет песнею своей
Всю ночь пленять твой дух унылый.
Он любит петь во тьме ночей,
И песнь его дыши́т тоскою;
Но с обнадеженной мечтою
Споет он песню веселей.
И с думой тайною моей
Тебя коснется пенья сладость,
И напоет на сердце радость
Любовник розы — соловей.
<1826>
241. Вечерний звон*

Т. С. Вдмрв—ой

Вечерний звон, вечерний звон!
  Как много дум наводит он
О юных днях в краю родном,
  Где я любил, где отчий дом.
И как я, с ним навек простясь,
  Там слушал звон в последний раз!
Уже не зреть мне светлых дней
  Весны обманчивой моей!
И сколько нет теперь в живых
  Тогда веселых, молодых!
И крепок их могильный сон;
  Не слышен им вечерний звон.
Лежать и мне в земле сырой!
  Напев унывный надо мной
В долине ветер разнесет;
  Другой певец по ней пройдет.
И уж не я, а будет он
  В раздумьи петь вечерний звон!
<1827>
242. Ирландская мелодия*
Когда пробьет печальный час
  Полночной тишины,
И звезды трепетно горят,
  Туман кругом луны, —
Тогда, задумчив и один,
  Спешу я к роще той,
Где, милый друг, бывало, мы
  Бродили в тьме ночной.
О, если в тайной доле их
  Возможность есть душам
Слетать из-за далеких звезд
  К тоскующим друзьям —
К знакомой роще ты слетишь
  В полночной тишине,
И дашь мне весть, что в небесах
  Ты помнишь обо мне!
И, думой сердца увлечен,
  Ту песню я пою,
Которой, друг, пленяла ты
  Мечтательность мою.
Унылый голос ветерок
  Разносит в чуткой тьме,
В поляне веет и назад
  Несет его ко мне.
А я… я верю… томный звук
  От родины святой —
На песнь любимую ответ
  Души твоей младой.
<1828>
243. Тревожное раздумье*
Море синее, море бурное,
Ветер воющий, необузданный,
Ты, звезда моя полуночная, —
Ах, отдайте мне друга милого!
  Где он? где? скажи мне, море;
  Чем в далекой стороне
  Он свое лелеет горе?
  Всё ли помнит обо мне?
  Днем меня ли ищут очи,
  Я ль одна в его мечтах,
  И меня ль во мраке ночи
  Видит он в тревожных снах?
  Ты, всегда везде летая,
  Ветер, ветер, знаешь всё:
  Заставал ты, как, вздыхая,
  Шепчет имя он мое?
  Как, в раздумье и печальный,
  Жадный взор стремит к волнам
  И мой локон, дар прощальный,
  Жмет к пылающим устам?
  Светлый друг тоски мятежной,
  Полуночная звезда!
  Будь вожатою надежной,
  Нашей радостью всегда;
  Ты пред ним святой красою
  Знаком будь любви моей…
  Если ж он пленен другою,
  О звезда! затмись скорей!
  Скоро год уже промчится,
  Как со мной расстался он,
  А в разлуке часто снится
  Поневоле страшный сон.
  Дух сомненье сокрушило:
  Мне ль измену пережить? —
  Лучше то, что сердцу мило,
  Потерять, а не делить.
  Но я верю, я мечтаю,
  Что я с ним соединюсь,
  Я волненье дум стесняю —
  Я измены не боюсь;
  Чуть коснется страх случайный —
  Я маню надежду вновь…
  Есть у сердца вестник тайный:
  Не обманет он любовь!
Море синее, море бурное,
Ветер воющий, необузданный,
Ты, звезда моя полуночная,—
Ах, отдайте мне друга милого!
<1835>

Е. В. Аладьин

Егор Васильевич Аладьин (1796–1860) участвовал в Отечественной войне 1812 года, был чиновником в военном ведомстве, служил в курской казенной палате и в различных столичных ведомствах. Одновременно он занимался литературной деятельностью: издавал «Невский альманах» (1825–1833), «Подснежник» (1830) и другие альманахи, с 1831 года — «Санктпетербургский вестник». При жизни Аладьина вышли: сборник стихов «Мои досуги» (1824), «Сочинения и переводы в прозе» (1832–1833), «Повести» (1833). Как поэт Аладьин — малопримечательная фигура, но публикуемое стихотворение приобрело некоторую известность в качестве песни.


244*
Солнце скрылось за горами,
Вечер мрачный настает;
Над сребристыми водами
Ветерок прохладу льет.
Дремлет бор; лишь там над лугом,
Где ручей катит волну,
Соловей с любезным другом
Нарушают тишину.
Месяц полный, величавый,
Луч прорезав в облаках,
Среди темныя дубравы
Отразился на водах.
Погруженный в мрачну думу,
Там, где крадется струя,
Там, древес внимая шуму,
Там мечтал безмолвно я.
Ты по-прежнему катишься,
Ручеек, между кустов;
Ах! почто не удалишься
Ты от этих берегов?
Быстро время то промчалось,
Как с Лилетой я гулял!
Сердце счастьем наслаждалось,
И я — всё позабывал.
Ручеек! ты был свидетель
Дней отрады и утех.
Время, грозный разрушитель,
Ты умчало игры, смех!
Что ж осталось? — Вспоминанья
Счастья, радости моей;
Мой удел — одни страданья,
Цепь печальных жизни дней.
<1824>

М. А. Дмитриев

Михаил Александрович Дмитриев (1796–1866) сотрудничал в журналах «Атеней» и «Галатея», «Вестник Европы» и «Московский вестник», в альманахах «Урания» и «Памятник отечественных муз»; в 1840–1850-е годы — в «Москвитянине». Крупный чиновник, Дмитриев в литературно-общественной жизни занимал консервативные позиции. Известен он, главным образом, как автор мемуаров «Мелочи из запаса моей памяти». Как поэт он фигура малопримечательная. Из его стихотворений (изданы отдельной книгой — М., 1831; изд. 2-е — М., 1865) лишь публикуемое приобрело популярность в качестве песни.


245*
Сын бедный природы
Так песню певал:
«В давнишние годы
Я счастие знал!
В давнишние годы
Был мир веселей
И солнце и воды
Блистали светлей!
В то время и младость
Резвее была,
И долее радость
Нам кудри вила,
И лес был тенистей
Стыдливой чете,
И розы душистей,
И люди не те!
Тогда к хороводу
Сбирались смелей
И пели природу
Средь диких полей.
В то время с весною
Любовь нас ждала…
В то время со мною
Подруга жила!»
<1824>

Д. В. Веневитинов

Дмитрий Владимирович Веневитинов родился в 1805 году в Москве, умер в 1827 году в Петербурге. Он получил разностороннее домашнее образование, был вольнослушателем в Московском университете, по окончании которого (1824) служил в московском архиве, а затем (с 1826 г.) в Петербурге в азиатском департаменте министерства иностранных дел. Веневитинов был одним из активных участников философского кружка «любомудров» и вошел в историю русской поэзии как автор философской и вольнолюбивой лирики и талантливый переводчик Гете. Стихотворения Веневитинова были изданы лишь посмертно (М., 1829). На тексты поэта создано несколько романсов Н. Бахметьевым («Три розы»), А. Дерфельдтом, Т. Жучковским («К друзьям на Новый год», «Домовой»), С. Юферовым («И луга, и дива…») и другими малоизвестными композиторами. В песенниках, кроме публикуемых текстов, встречаются: «В бесценный час уединенья…», «В глухую степь земной дороги…», «Волшебница, как сладко пела ты…», «Что ты, Параша, так бледна?..».


246. Песнь грека*
Под небом Аттики богатой
Цвела счастливая семья.
Как мой отец, простой оратай,
За плугом пел свободу я.
Но турков злые ополченья
На наши хлынули владенья…
Погибла мать, отец убит,
Со мной спаслась сестра младая,
Я с нею скрылся, повторяя:
«За всё мой меч вам отомстит!»
Не лил я слез в жестоком горе,
Но грудь стеснило и свело;
Наш легкий челн помчал нас в море,
Пылало бедное село,
И дым столбом чернел над валом.
Сестра рыдала — покрывалом
Печальный взор полузакрыт;
Но, слыша тихое моленье,
Я припевал ей в утешенье:
«За всё мой меч им отомстит!»
Плывем — и при луне сребристой
Мы видим крепость над скалой.
Вверху, как тень, на башне мшистой
Шагал турецкий часовой;
Чалма склонилася к пищали,
Внезапно волны засверкали,
И вот — в руках моих лежит
Без жизни дева молодая.
Я обнял тело, повторяя:
«За всё мой меч вам отомстит!»
Восток румянился зарею,
Пристала к берегу ладья,
И над шумящею волною
Сестре могилу вырыл я.
Не мрамор с надписью унылой
Скрывает тело девы милой —
Нет, под скалою труп зарыт;
Но на скале сей неизменной
Я начертал обет священный:
«За всё вам меч мой отомстит!»
С тех пор меня магометане
Узнали в стычке боевой,
С тех пор как часто в шуме браней
Обет я повторяю свой!
Отчизны гибель, смерть прекрасной,
Всё, всё припомню в час ужасный;
И всякий раз, как меч блестит
И падает глава с чалмою,
Я говорю с улыбкой злою:
«За всё мой меч вам отомстит!»
1825
247. Песнь Клары*
Стучат барабаны,
Свисток заиграл;
С дружиною бранной
Мой друг поскакал!
Он скачет, качает
Большое копье…
С ним сердце мое!..
Ах, что́ я не воин!
Что нет у меня
Копья и коня!
За ним бы помчалась
В далеки края
И с ним бы сражалась
Без трепета я!
Враги пошатнулись —
За ними вослед…
Пощады им нет!..
О смелый мужчина!
Кто равен тебе
В счастливой судьбе!
Середина 1826
248. Песнь Маргариты*
Прости, мой покой!
Как камень, в груди
Печаль залегла.
Покой мой, прости!
Где нет его,
Там всё мертво!
Мне день не мил
И мир постыл.
О бедная де́вица!
Что сбылось с тобой?
О бедная де́вица!
Где рассудок твой?
Прости, мой покой!
Как камень, в груди
Печаль залегла.
Покой мой, прости!
В окно ли гляжу я —
Его я ищу.
Из дома ль иду я —
За ним я иду.
Высок он и ловок;
Величествен взгляд;
Какая улыбка!
Как очи горят!
И речь, как звон
Волшебных струй!
И жар руки!
И что за поцелуй!
Прости, мой покой!
Как камень, в груди
Печаль залегла.
Покой мой, прости!
Всё тянет меня.
Всё тянет к нему.
И душно, и грустно.
Ах, что́ не могу
Обнять его, держать его,
Лобзать его, лобзать
И, умирая, с уст его
Еще лобзанья рвать!
1826 или январь 1827

С. П. Шевырев

Степан Петрович Шевырев родился в 1806 году в Саратове, умер в 1864 году в Париже. Воспитывался и обучался Шевырев в благородном пансионе при Московском университете (1818–1822), служил в московском архиве коллегии иностранных дел, с 1834 по 1857 год читал лекции по истории и теории литературы в Московском университете. Шевырев состоял в кружке «любомудров»; в 1840–1850-е годы являлся одним из виднейших представителей теории «официальной народности», занимал крайне реакционные позиции в литературно-общественной борьбе. Литературная деятельность Шевырева началась в 1820-е годы. Известность ему как поэту принесли его стихотворения «Я есмь» (1825) и «Мысль» (1826), вызвавшие сочувственные отклики Пушкина, Баратынского, Вяземского. Поэзию Шевырева высоко ценил Гоголь. Некоторые его стихотворения, написанные во второй половине 1820-х годов, приобрели популярность в качестве «цыганских песен». Кроме публикуемых в песенниках встречаются «Как ты, египтянка, прекрасна…» и «Участь моя горькая…».


249. Мой идеал*
Люблю не огнь твоих очей,
Не розы свежее дыханье,
Не звуки сладостных речей,
Не юных персей волнованье.
Люблю я то в твоих очах,
Что в них огнем любви пылает;
Люблю я то в твоих речах,
Что их живит, одушевляет.
«Люблю», — ты молвишь, чуть дыша,
Любовь горит в твоем дыханьи,
Трепещет вся твоя душа
При томном персей трепетаньи.
Душа в улыбке неземной,
Душа в движеньях, в разговоре,
Душа в понятном светлом взоре:
Ты любишь, ты живешь душой!
Тебя одну я понимаю,
Ты душу поняла мою:
В тебе не прелесть обожаю,
Нет! душу я люблю твою.
<1825>
250. Супруги*
(Военная песня)
Не невеста с женихом
  Браком сочеталась —
То рука с лихим мечом
  Смелая спозналась.
Их отчизнушка свела,
  Слава обручила,
Вера в церковь привела
  И благословила.
Уж как свадьбу разыграть
  Вышли в чисто поле,
Уж как стали пировать
  По любезной воле!
А гостей-то целый мир
  К празднику созвали:
То-то был веселый пир!
  То-то пировали!
Не было там музыки,
  Песенок не пели;
Вместо их все пушечки
  Весело гудели.
На пиру они зажгли
  Не из воску свечи:
Всё горели фитили,
  Бомбы да картечи.
Их не хмелем, не сребром
  Сверху осыпали —
Жаркой медью да свинцом
  В молодых кидали.
Не вино, а кровь врагов
  Молодые пили;
Сотней вражеских голов
  Друг друга дарили.
Угостили целый мир,
  Всех повеселили:
Славно начат брачный пир,
  Плохо завершили.
Лютый недруг набежал,
  Руку оторвали;
Сирый меч на землю пал,
  Застонал с печали.
Не любовник слезы льет
  О подруге нежной —
Злая смерть его грызет
  В грусти безнадежной.
Нет! то вдовый меч грустит
  О подруге боя.
Злая ржа на нем лежит
  И грызет героя.
<1827>
251. Цыганская песня*
Добры люди, вам спою я,
Как цыганы жизнь ведут;
Всем чужие, век кочуя,
Бедно бедные живут.
Но мы песнями богаты,
Песня — друг и счастье нам:
С нею радости, утраты
Дружно делим пополам.
Песня всё нам заменяет,
Песнями вся жизнь красна,
И при песнях пролетает
Вольной песенкой она.
<1828>
252. Цыганская пляска*
Видал ли ты, как пляшет египтянка?
Как вихрь, она столбом взвивает прах,
Бежит, поет, как дикая вакханка,
Ее власы, как змеи, на плечах…
Как песня вольности, она прекрасна,
Как песнь любви, она души полна,
Как поцелуй горячий, сладострастна,
Как буйный хмель, неистова она.
Она летит, как полный звук цевницы,
Она дрожит, как звонкая струна.
И пышет взор, как жаркий луч денницы,
И дышит грудь, как бурная волна.
<1828>

Н. М. Коншин

Николай Михайлович Коншин родился в 1793 году, умер в 1859 году в Твери. С 1805 года по 1824 год он находился на военной службе, затем был чиновником, занимался педагогической деятельностью в Костроме, Царском Селе, Твери, Москве, Ярославле, в Западной Сибири. Его первое печатное стихотворение — «Баратынскому» («Благонамеренный», 1820, № 17). Сотрудничал он в «Соревнователе просвещения и благотворения». Перу Коншина принадлежат: роман «Граф Обоянский, или Смоленск в 1812 году», ряд повестей, переводов и исторических сочинений, «Воспоминания о 1812 годе» и другие произведения. Посвящение стихотворения Баратынскому не случайно: Коншин был не только в приятельских отношениях с Баратынским, но и являлся его последователем в поэзии. В творчестве Коншина отразилось то направление русского романтизма, которое эволюционировало в сторону славянофильства. Большинство элегий поэта носят подражательный характер. Значительно интереснее его мелкие шутливые стихотворения и в особенности публикуемая песня, приобретшая большую популярность.


253. Песня*
Век юный, прелестный,
  Друзья, улетит;
Нам всё в поднебесной
Изменой грозит;
  Летит стрелой
  Наш век младой;
  Как сладкий сон,
  Минует он.
  Лови, лови
  Часы любви,
Пока любовь горит в крови!
Затмится тоскою
Наш младости пир;
Обманет мечтою
Украшенный мир;
  Бледнеет свет;
  Что день, то нет
  Мечты златой,
  Мечты живой.
  Лови, лови
  Часы любви,
Пока любовь горит в крови!
Как май ароматный —
Веселье весны;
Как гость благодатный
С родной стороны —
  Так юность дней,
  Вся радость в ней;
  Друзья, скорей
  Всё в жертву ей.
  Лови, лови
  Часы любви,
Пока любовь горит в крови!
<1826>

А. И. Полежаев

Александр Иванович Полежаев родился в 1805 году в с. Рузаевка Инсаровского уезда Пензенской губ., умер в 1838 году в Москве. По окончании словесного отделения Московского университета (1826) за поэму «Сашка» был по распоряжению царя определен на военную службу; в 1829–1833 годах он принимал участие в войне на Кавказе, где общался с разжалованными декабристами. Несмотря на многократные ходатайства о присвоении ему офицерского звания, Полежаев, как автор «дерзких» вольных сочинений, находился в опале и был произведен в чин прапорщика только за несколько недель до смерти, прикованный неизлечимой болезнью к госпитальной койке. Литературная деятельность Полежаева началась в студенческие годы. При жизни поэта его сочинения издавались трижды: «Стихотворения А. Полежаева», М., 1832; «Эрпели и Чир-Юрт. Две поэмы А. Полежаева», М., 1832; «Кальян. Стихотворения А. Полежаева», М., 1833. Многие его стихотворения стали песнями, а «Сарафанчик» приобрел необыкновенную популярность. Кроме публикуемых стихотворений в песенниках встречаются «Как смешон…», «Табак», «Напрасное подозрение», «Непостоянство», «Любовь». На стихи Полежаева несколько романсов создал П. П. Сокальский; музыку писали и другие, преимущественно малоизвестные, композиторы: В. Бакалейников, А. Виллуан, В. Главач, В. Соколов, М. Офросимов, И. Рачинский, А. Размадзе, А. Шефер, В. Шпачек и др.


254. Песнь пленного ирокезца*
Я умру! На позор палачам
Беззащитное тело отдам!
  Равнодушно они
  Для забавы детей
  Отдирать от костей
  Будут жилы мои!
  Обругают, убьют
  И мой труп разорвут!
Но стерплю! не скажу ничего,
Не наморщу чела моего!
  И, как дуб вековой,
  Неподвижный от стрел,
  Неподвижен и смел
  Встречу миг роковой
  И, как воин и муж,
  Перейду в страну душ.
Перед сонмом теней воспою
Я бесстрашную гибель мою.
  И рассказ мой пленит
  Их внимательный слух,
  И воинственный дух
  Стариков оживит;
  И пройдет по устам
  Слава громким делам.
И рекут они в голос один:
«Ты достойный прапрадедов сын!
  Совокупной толпой
  Мы на землю сойдем
  И в родных разольем
  Пыл вражды боевой;
  Победим, поразим
  И врагам отомстим!»
Я умру! На позор палачам
Беззащитное тело отдам!
  Но, как дуб вековой,
  Неподвижный от стрел,
  Я недвижим и смел
  Встречу миг роковой!
Между 1826 и 1828
255*
Зачем задумчивых очей
С меня, красавица, не сводишь?
Зачем огнем твоих речей
Тоску на душу мне наводишь?
Не припадай ко мне на грудь
В порывах милого забвенья —
Ты ничего в меня вдохнуть
Не можешь, кроме сожаленья!
Меня не в силах воспалить
Твои горячие лобзанья,
Я не могу тебя любить —
Не для меня очарованья!
Я был любим, и сам любил —
Увял на лоне сладострастья,
И в хладном сердце схоронил
Минуты горестного счастья;
Я рано со́рвал жизни цвет,
Всё потерял, всё отдал Хлое, —
И прежних чувств, и прежних лет
Не возвратит ничто земное!
Еще мне милы красота
И девы пламенные взоры,
Но сердце мучит пустота,
А совесть — мрачные укоры!
Люби другого: быть твоим
Я не могу, о друг мой милый!..
Ах, как ужасно быть живым,
Полуразрушась над могилой!
<1828>
256. Черная коса*
Там, где свистящие картечи
Метала бранная гроза,
Лежит в пыли, на поле сечи,
В три грани черная коса.
Она в крови и без ответа,
Но тайный голос произнес:
«Булат, противник Магомета,
Меня с главы девичьей снес!
Гордясь красой неприхотливой,
В родной свободной стороне
Чело невинности стыдливой
Владело мною в тишине.
Еще за час до грозной битвы
С врагом отечественных гор
Пылал в жару святой молитвы
Звезды Чир-Юрта ясный взор.
Надежда храбрых на Пророка
Отваги буйной не спасла,
И я во прах веленьем рока
Скатилась с юного чела!
Оставь меня!.. Кого лелеет
Украдкой нежная краса,
Тому на сердце грусть навеет
В три грани черная коса…»
1831
257*
У меня ль, молодца́,
Ровно в двадцать лет
Со бела со лица
Спал румяный цвет,
Черный волос кольцом
Не бежит с плеча,
На ремне золотом
Нет грозы-меча;
За железным щитом
Нет копья-огня,
Под черкесским седлом
Нет стрелы-коня;
Нет перстней дорогих
Подарить мило́й!
Без невесты жених,
Без попа налой…
Расступись, расступись,
Мать сыра земля!
Прекратись, прекратись,
Жизнь-тоска моя!
Лишь по ней, по мило́й,
Красен белый свет;
Без мило́й, дорогой
Счастья в мире нет!
<1832>
258*
Там на небе высоко́
Светит солнце без лучей, —
Так от друга далеко
Гаснет свет моих очей!..
У косящата окна
Раскрасавица сидит,
Призадумавшись, она
Буйну ветру говорит:
«Не шуми ты, не шуми,
Буйный ветер, под окном;
Не буди ты, не буди
Грусти в сердце ретивом;
Не тверди мне, не тверди
Об изменнике моем!
Изменил мне, изменил
Мой губитель роковой;
Насмеялся, пошутил
Над моею простотой,
Над моею простотой,
Над девичьей красотой!
Я погибла бы, душа
Красна девка, от ножа,
Я погибла б от руки,
А не с горя и тоски.
Ты убей меня, убей,
Ненавистный мой злодей!
Я сказала бы ему,
Милу другу своему:
«Не жалею я себя,
Ненавижу я тебя!
Лей и пей ты мою кровь,
Утуши мою любовь!»
Не шуми ж ты, не шуми,
Буйный ветер, надо мной;
Полети ты, полети
Вдоль дороги столбовой!
По дороге столбовой
Скачет воин молодой;
Налети ты на него,
На тирана моего;
Просвищи, как жалкий стон,
Прошепчи ему поклон
От высоких от грудей,
От заплаканных очей, —
Чтоб он помнил обо мне
В чужедальней стороне;
Чтобы с лютою тоской,
Вспоминая, воздохнул
И с горючею слезой
На кольцо мое взглянул;
Чтоб глядел он на кольцо,
Как на друга прежних дней,
Как на белое лицо
Бедной девицы своей!..»
<1832>
259. Грусть*
На пиру у жизни шумной,
В царстве юной красоты
Рвал я с жадностью безумной
Благовонные цветы.
Много чувства, много жизни
Я роскошно потерял
И душевной укоризны,
Может быть, не избежал.
Отчего ж не с сожаленьем,
Отчего — скажите мне, —
Но с невольным восхищеньем
Вспомнил я о старине?
Отчего же локон черный,
Этот локон смоляной,
День и ночь, как дух упорный,
Всё мелькает предо мной?
Отчего, как в полдень ясный
Голубые небеса,
Мне таинственно прекрасны
Эти черные глаза?
Почему же голос сладкой,
Этот голос неземной,
Льется в душу мне украдкой
Гармонической волной?
Что тревожит дух унылый,
Манит к счастию меня?
Ах, не вспыхнет над могилой
Искра прежнего огня!
Отлетели заблуждений
Невозвратные рои —
И я мертв для наслаждений,
И угас я для любви!
Сердце ищет, сердце просит
После бури уголка;
Но мольбы его разносит
Безотрадная тоска!
1834
260. Сарафанчик*
Мне наскучило, девице,
Одинешенькой в светлице
  Шить узоры серебром!
И без матушки родимой
Сарафанчик мой любимый
  Я надела вечерком —
    Сарафанчик,
    Расстеганчик!
В разноцветном хороводе
Я играла на свободе
  И смеялась, как дитя!
И в светлицу до рассвета
Воротилась; только где-то
  Разорвала я, шутя,
    Сарафанчик,
    Расстеганчик!
Долго мать меня журила
И до свадьбы запретила
  Выходить за ворота;
Но за сладкие мгновенья
Я тебя без сожаленья
  Оставляю навсегда,
    Сарафанчик,
    Расстеганчик!
1834
261. Русская песня*
Разлюби меня, покинь меня,
Доля, долюшка железная!
Опротивела мне жизнь моя,
Молодая, бесполезная!
Не припомню я счастливых дней —
Не знавал я их с младенчества!
Для измученной души моей
Нет в подсолнечной отечества!
Слышал я, что будто божий свет
Я увидел с тихим ропотом,
И потом житейских бурь и бед
Не избегнул горьким опытом.
Рано-рано ознакомился
Я на море с непогодою;
Поздно-поздно приготовился
В бой отчаянный с невзгодою!
Закатилася звезда моя,
Та ль звезда моя туманная,
Что следила завсегда меня,
Как невеста нежеланная!
Не ласкала, не лелеяла,
Как любовница заветная,
Только холодом обвеяла,
Как изменница всесветная!
<1836>
262. Отчаяние*

Он ничего не потерял, кроме надежды.

А. Пушкин
О, дайте мне кинжал и яд,
Мои друзья, мои злодеи!
Я понял, понял жизни ад,
Мне сердце высосали змеи!..
Смотрю на жизнь как на позор,—
Пора расстаться с своенравной
И произнесть ей приговор
Последний, страшный и бесславный!
Что в ней? Зачем я на земле
Влачу убийственное бремя?..
Скорей во прах!.. В холодной мгле
Покойно спит земное племя:
Ничто печальной тишины
Костей иссохших не тревожит,
И череп мертвой головы
Один лишь червь могильный гложет.
Безумство, страсти и тоска,
Любовь, отчаянье, надежды
И всё, чем славились века,
Чем жили гении, невежды, —
Всё праху, всё заплатит дань,
До той поры, пока природа
В слух уничтоженного рода
Речет торжественно: «Восстань!»
<1836>

В. И. Панаев

Владимир Иванович Панаев родился в 1792 году в Перми, умер в 1859 году в Петербурге. По окончании Казанского университета Панаев служил в министерстве юстиции, в комиссии духовных училищ при синоде, с 1832 года — директором канцелярии министерства императорского двора. Как действительный член Академии наук и Русского географического общества, почетный член Академии художеств и особенно как видный чиновник, Панаев-писатель пользовался поддержкой официальных кругов. Первые литературные произведения его появились в 1817 году в журналах «Сын отечества» и «Благонамеренный». Перу Панаева принадлежат «Идиллии» (1820), похвальные слова, рассказы, повести и «Воспоминания», свидетельствующие о консервативных литературных взглядах автора. Поэзия его, отмеченная чертами эпигонства, получила отрицательную оценку в среде прогрессивно настроенных писателей 1820–1830-х годов. Из многочисленных произведений Панаева только одно публикуемое стихотворение стало популярной песней.


263. Расставанье*
«Не спеши, моя красавица, постой:
Мне не долго побеседовать с тобой;
Оберни ко мне прекрасное лицо,
Есть еще к тебе заветное словцо:
Скажи, любишь ли ты молодца, меня,
И каков кажусь тебе удалый я?»
(Лицо девицы-красавицы горит,
Потупивши ясны очи, говорит:)
«Не пристало мне ответ такой держать
И пригожество мужское разбирать!»
— «Не спросил бы я, да вот моя беда:
Я сбираюсь в понизовы города;
Волгой-матушкой в расшиве погулять,
На чужбине доли, счастья поискать».
(Помутился вдруг девицы светлый взгляд;
Побледнела, словно тонкий белый плат.)
— «Уж зачем бы меня, девицу, пытать,
Коли едешь, коли вздумал покидать?
Видит бог, как я любила молодца!
Может, больше — грех и молвить — чем отца!
Всё на свете за него бы отдала!
Да ему, уж видно, стала не мила!»
— «Ты мила мне пуще прежнего теперь;
Не словам — хотя божбе моей поверь.
Для тебя же я сбираюсь в дальний путь,
Чтоб трудами выйти в люди как-нибудь;
Чтоб, вернувшись, быть на родине в чести;
Чтоб смелее от венца тебя вести.
Понизовые привольные края:
Не последний за другими буду я».
— «Волга-матушка бурлива, говорят;
Под Самарою разбойники шалят;
А в Саратове девицы хороши:
Не забудь там красной девицы души!»
— «Не боюсь я Волги-матушки валов,
Стеньки Разина снаряженных стругов;
Не прельстит меня ничья теперь краса,
Ни такие ж с поволокою глаза;
Страшно только мне вернуться невпопад:
Тот ли будет на тебе тогда наряд?
Встретишь молодца ты в ленте золотой
Или выдешь на крылечко под фатой?»
— «Коли шутишь — не до шуток мне — до слез
Коли вправду — кто ж так девицу обнес?
С кем иным, как не с тобою, молодцом,
Поменяюсь обручальным я кольцом?
Для кого блюла девичью красоту,
Для того и русу косу расплету;
Гробовой скорей покроюсь пеленой,
Чем, без милого, узорчатой фатой».
<1827>

Ф. А. Туманский

Федор Антонович Туманский родился в 1800 году на Украине, умер в 1853 году в Белграде. Был дипломатом. Служа консулом в Яссах, сблизился с Пушкиным, сосланным в Бессарабию. Литературное наследие Туманского невелико: девять стихотворений, написанных в романтической манере. Первое из них — «Я не был счастьем избалован…» — появилось в альманахе «Северные цветы на 1825 год». Публикуемое стихотворение принесло поэту широкую известность, включалось в хрестоматии.


264. Птичка*
Вчера я растворил темницу
Воздушной пленницы моей:
Я рощам возвратил певицу,
Я возвратил свободу ей.
Она исчезла, утопая
В сияньи голубого дня,
И так запела, улетая,
Как бы молилась за меня.
<1827>

П. Г. Ободовский

Платон Григорьевич Ободовский родился в 1803 году в Галиче, умер в 1864 году в Петербурге. Служил он в коллегии иностранных дел (1823), затем в разных учебных заведениях Петербурга, состоял в «Вольном обществе любителей словесности, наук и художеств». Сотрудничал Ободовский в журналах «Благонамеренный», «Северная пчела», «Сын отечества», в «Литературной газете». Известность поэт приобрел в качестве переводчика и автора драматических произведений («Велизарий», «Заколдованный дом», «Отец и дочь», «Боярское слово» и других; всего им написано 26 пьес). Стихотворения Ободовского отдельным изданием не выходили, но пользовались вниманием композиторов. На текст стихотворения «Гроб» романс написал А. Алябьев, на текст «Палермо» — М. Глинка, на текст «Песни грека» — А. Варламов и В. Соколов. Глинка написал также хор на слова «Прощальной песни воспитанниц Екатерининского института».


265. Русская песня*
Ты не плачь, не тоскуй,
Под окном не сиди,
На дорогу не гляди,
Из далекия сторонки
Друга милого не жди.
Слышишь — трубы звучат…
Пыль клубится вдали.
Из чужбины притекли
Со знаменами отчизны
Вои русския земли.
Их сверкают щиты,
Также знамя шумит.
Что же грудь твоя дрожит?
Ах! Под знаменем кровавым
Милый друг твой не стоит.
Сокрушили его
Вражьи копья, мечи!
Пред иконою в ночи
Ты не жги до бела утра
Воску ярого свечи.
Ты не плачь, не тоскуй,
Под окном не сиди,
На дорогу не гляди,
Из далекия сторонки
Друга милого не жди!
<1827>
266. Песня*
Не плачь, не плачь, красавица,
  Что друг твой на войне,
Что носится он по полю
  На вороном коне.
Не плачь, не плачь, красавица,
  Что друг в чужой земле,
Что мчится милый по морю
  На быстром корабле.
Не плачь, не плачь, красавица,
  Что друг твой под землей,
Что заживо идет во гроб
  За сребряной струей.
Не плачь, не плачь, красавица,
  Что друг в могиле твой;
До гроба он любил тебя,
  Дышал одной тобой.
Ты слезы лей, красавица!
  Друг в тереме чужом;
Забыл тебя! — С невестой он
  За княжеским столом.
<1830>

С. Е. Раич

Семен Егорович Раич родился в 1792 году в с. Высокое Кромского уезда Орловской губ., умер в 1855 году в Москве. Состоял в «Союзе благоденствия». Был домашним учителем и воспитателем Ф. И. Тютчева. Раич преподавал русскую словесность в пансионе при Московском университете и в других учебных заведениях, возглавлял созданный им литературный кружок, близкий по направлению к «любомудрам», издавал альманахи «Новые Аониды», «Северная лира» (совместно с Д. П. Ознобишиным), журнал «Галатея». Первый литературный опыт Раича — перевод «Георгик» Вергилия (М., 1821), но прославился он в качестве переводчика «Освобожденного Иерусалима» Тассо (М., 1828) и «Неистового Орландо» Ариосто (М., 1832–1837). Стихотворения Раича публиковались в «Новых Аонидах» (1823), «Урании» (1826), «Северной лире» (1827), отдельно же не издавались. Перу Раича принадлежит несколько песен; с его именем современниками связывалась песня «Крамбамбули», хотя принадлежность ее Раичу сомнительна.


267. Друзьям*
Не дивитеся, друзья,
    Что не раз
    Между вас
На пиру веселом я
  Призадумывался.
Вы во всей еще весне;
    Я почти
    На пути
К темной Орковой стране
  С ношей старческою.
Вам чрез горы, через лес
    И пышней,
    И милей
Светит солнышко с небес
  В утро радостное.
Вам у жизни пировать;
    Для меня
    Свету дня
Скоро вовсе не сиять
  Жизнью сладостною.
Не дивитесь же, друзья,
    Что не раз
    Между вас
На пиру веселом я
  Призадумывался.
Я чрез жизненну волну
    В челноке
    Налегке
Одинок плыву в страну
  Неразгаданную.
Я к брегам бросаю взор —
    Что мне в них,
    Каждый миг
От меня, как на позор,
  В мгле скрывающихся?!
Что мне в них? Я молод был,
    Но цветов
    С тех берегов
Не срывал, венков не вил
  В скучной молодости…
Я плыву и — наплыву
    Через мглу
    На скалу
И сложу мою главу
  Неоплаканную.
И кому над сиротой
    Слезы лить
    И грустить?
Кто на прах холодный мой
  Взглянет жалостливо?!
Не дивитеся, друзья,
    Что не раз
    Между вас
На пиру веселом я
  Призадумывался.
<1827>

А. С. Хомяков

Алексей Степанович Хомяков родился в 1804 году в Москве, умер в 1860 году в с. Ивановское Данковского уезда Рязанской губ. Он получил превосходное домашнее образование, одним из учителей будущего поэта был А. Ф. Мерзляков. Хомяков служил в конном лейб-гвардии полку в Петербурге (1822–1825), участвовал в русско-турецкой войне 1828–1829 годов, по окончании которой вышел в отставку и поселился в Москве. Первые печатные произведения Хомякова появились в 1826 году. Его перу принадлежат трагедии («Ермак», «Димитрий Самозванец»), прозаические произведения, лирические стихи. С 1840-х годов Хомяков — один из вождей славянофильства. Многие его произведения положены на музыку: «Заря», «Беззвездная полночь дышала прохладой…», «7 ноября», «Ноктюрн» (А. Балакирев); «Воскресение Лазаря» (С. Рахманинов); «Вечерняя песня» (С. Танеев, А. Гречанинов); «Желание», «Прелестна песнь полуденной страны…» (А, Аренский); «Русская песня» («Гой, красна-земля Володимира…»), «Элегия» («Когда вечерняя спускается роса…») (С. Ляпунов) и др. На текст стихотворения «Nachtstьck» создано несколько романсов (А. Аренским, М. Балакиревым, С. Донауровым, П. Чайковским и др.).


268. <Из трагедии «Ермак»>*
О чем, скажи, твое стенанье
И безутешная печаль?
Твой умер друг, или изгнанье
Его умчало в синю даль?
Когда б он был в стране далекой,
Я друга бы назад ждала,
И в скорбях жизни одинокой
Надежда бы еще цвела.
Когда б он был в могиле хладной,
Мои бы плакали глаза,
А слезы в грусти безотрадной —
Небес вечерняя роса.
Но он преступник, он убийца,
О нем и плакать мне нельзя.
Ах, растворись, моя гробница,
Откройся, тихая земля!
1827
269*
Подвиг есть и в сраженьи,
Подвиг есть и в борьбе;
Высший подвиг в терпеньи,
  Любви и мольбе.
Если сердце заныло
Перед злобой людской
Иль насилье схватило
Тебя цепью стальной;
Если скорби земные
Жалом в душу впились —
С верой бодрой и смелой
Ты за подвиг берись:
Есть у подвига крылья,
И взлетишь ты на них
Без труда, без усилья
Выше мраков земных,
Выше крыши темницы,
Выше злобы слепой,
Выше воплей и криков
Гордой черни людской!
1859

Ф. А. Алексеев

Даты рождения и смерти Федора Алексеева и какие-либо сведения о его жизни не установлены. Он сотрудничал в журнале «Московский телеграф» и других изданиях 1820–1840-х годов. Некоторую известность приобрел повестью в стихах «Чека. Уральская повесть» (М., 1828).


270*
Меня покинули желанья,
Я разуверился вполне,
Одна печаль, одни страданья
Теперь в сердечной глубине.
Исчезла пламенная сладость
Любви и юности живой:
Уж не волнует сердце радость
И сны поэзии благой.
Как тень, как образ привиденья,
Как надмогильные огни,
С волшебной негой вдохновенья
В груди потухнули они.
Лишь в память их очарованье
На дне сердечной пустоты,
Одни души воспоминанья,
Одни осталися мечты.
<1828>

Д. В. Раевский

Даты рождения и смерти Дмитрия Васильевича Раевского не установлены. Его имя упоминается в «Месяцеслове с росписью чиновных особ, или Общем штате Российской империи на… 1829 год» (ч. 2, с. 369). Известно, что он был лекарем Енисейского округа, печатал стихи в «Енисейском альманахе», издававшемся в Красноярске. Публикуемый «Романс» с музыкой А. Алябьева (отбывавшего в Сибири ссылку) был очень популярным в первой половине XIX века.


271. Романс*
«Что грустишь ты, одинокой,
Полно, странник, слезы лить».
— «Ах! от родины далеко
Чем себя мне веселить?»
— «Посмотри, как здесь прекрасно:
Вся природа весела!»
— «Не теряй слова напрасно:
Радость сердца отцвела!»
— «Посмотри — людей здесь много;
В них найдешь себе друзей».
— «С милыми простясь надолго,
Я отрекся от людей».
— «Думы черные рассея,
С нами веселись, пришлец!»
— «Близких сердцу не имея,
Я меж вас — живой мертвец».
<1828>

Б. М. Федоров

Борис Михайлович Федоров (1794–1875) — драматург, переводчик, поэт, автор пользовавшихся в свое время известностью стихотворений для детей. Он выступил впервые в печати со стихотворением «Донской казак, возвратившийся в свое отечество после подвига ратного» (1813). Сборники его произведений издавались дважды: «Опыты в поэзии» (1818) и «Эзоповы басни в стихах» (1829).


272*
  Что мне нужды,
Кто бы ни был милый мой?
  Властно ль сердце,
Чтоб по выбору любить?
  Не за счастье,
За богатство ты мое —
  Полюби меня
За верную любовь.
  Много добрых
И богатых есть людей,
  Но один лишь
Показался всех милей!
  Без него
Мне красный вешний день
  Зимней ночи
Не светлей и не грустней.
  И с богатством
Можно век провесть в слезах,
  И при золоте
С печали умереть!
  Не богатство нам,
А милый дорог друг,
  И не золото,
А милого любовь.
<1828>
273. Сельская песня*
Что ты рано, моя пташечка,
    Проснулась?
Что, касатка, белой грудью
    Встрепенулась?
Али сердце по дружочке
    Встосковалось?
Аль под крылышко милова
    Дожидаешь?
Спозаранья ярко звездочка
    Мелькала,
Рано солнышко на небе
    Разыгралось.
Ярка звездочка вдруг облаком
    Закрылась;
Уж как не был друг сердечный
    На свиданьи,
Обманула меня радостью
    Надежда!
<1829>

Д. П. Ознобишин

Дмитрий Петрович Ознобишин родился в 1804 году в с. Троицкое Корсунского уезда Симбирской губ., умер в 1877 году в Кисловодске. Учился он в пансионе при Московском университете, служил на почтамте, затем — смотрителем и попечителем училищ и гимназий Симбирской губ. Первые литературные опыты Ознобишина относятся к началу 1820-х годов; его стихотворение «Старец» появилось в «Вестнике Европы» (1821, № 4). Он сотрудничал в журналах «Галатея», «Молва», «Современник», «Отечественные записки», «Москвитянин» и других изданиях. Следуя традициям романтической поэзии и увлекаясь народными песнями, Ознобишин создал несколько стихотворений, сочувственно принятых современниками и ставших песнями, перевел несколько греческих народных песен. Известность он приобрел также переводами из поэтов Востока. Отдельным изданием его стихотворения не выходили, многие остались ненапечатанными. На текст стихотворения «Ясны очи, черны очи…» романс написал А. Алябьев (1834), «Прости на долгую разлуку…» положил на музыку Н. А. Титов. В песенниках, кроме публикуемых текстов, встречаются: «Безмолвна ты…», «Кто этот всадник дивный в лете…», «Полюби меня, девица…», «Я был малютка, она ж — в своей весне…».


274*
Когда в пленительном забвеньи,
В час неги пылкой и немой,
В минутном сердца упоеньи
Внезапно взор встречаю твой;
Когда на грудь мою склоняешь
Чело, цветущее красой;
Когда в восторге обнимаешь…
Тогда язык немеет мой;
Без чувств, без силы, без движенья,
В восторге пылком наслажденья,
Я забываю мир земной,
Я нектар пью, срываю розы,
И не страшат меня угрозы
Судьбы и парки роковой.
<1828>
275. К****
Зачем на краткое мгновенье
В сей жизни нас судьба свела,
Когда иное назначенье,
Нам розный путь она дала?
Твой робкий взгляд, живые речи —
Всё, всё я, милый друг, поня́л.
Я запылал от первой встречи
И тайны сердца разгадал.
В другой стране — вдали я буду,
Меня легко забудешь ты!
Но я — я сохраню повсюду
Твои небесные черты.
Так грубый мрамор сохраняет
Черты волшебного резца,
И вдохновенная сияет
В нем мысль художника-творца.
<1828>
276. Чудная бандура*
Гуляет по Дону казак молодой;
Льет слезы девица над быстрой рекой.
«О чем ты льешь слезы из карих очей?
О добром коне ли, о сбруе ль моей?
О том ли грустишь ты, что, крепко любя,
Я, милая сердцу, просватал тебя?»
— «Не жаль мне ни сбруи, не жаль мне коня!
С тобой обручили охотой меня!»
— «Родной ли, отца ли, сестер тебе жаль?
Иль милого брата? пугает ли даль?»
— «С отцом и родимой мне век не пробыть;
С тобой и далече мне весело жить!
Грущу я, что скоро мой локон златой
Дон быстрый покроет холодной волной.
Когда я ребенком беспечным была,
Смеясь мою руку цыганка взяла.
И, пристально глядя, тряся головой,
Сказала: „Утонешь в день свадебный свой!“»
— «Не верь ей, друг милый, я выстрою мост
Чугунный и длинный хоть в тысячу верст;
Поедешь к венцу ты — я конников дам:
Вперед будет двадцать и сто по бокам».
Вот двинулся поезд. Все конники в ряд.
Чугунные плиты гудят и звенят;
Но конь под невестой, споткнувшись, упал,
И Дон ее принял в клубящийся вал…
«Скорее бандуру звончатую мне!
Размыкаю горе на быстрой волне!»
Лад первый он тихо и робко берет…
Хохочет русалка сквозь пенистых вод.
Но в струны смелее ударил он раз…
Вдруг брызнули слезы русалки из глаз,
И молит: «Златым не касайся струнам,
Невесту младую назад я отдам.
Хотели казачку назвать мы сестрой,
За карие очи, за локон златой».
1835

А. И. Подолинский

Андрей Иванович Подолинский родился в 1806 году в Киеве, умер в 1886 году там же. По окончании пансиона при Петербургском университете Подолинский служил в почтовом ведомстве, сначала (до 1831 года) в Петербурге, затем — в Одессе (до конца 1850-х годов). Первое печатное произведение Подолинского — повесть в стихах «Див и Пери» (1827). Стихотворения его печатались в альманахе «Северные цветы», в 1837 году вышли отдельным сборником. Наиболее полное прижизненное издание произведений Подолинского — «Сочинения А. И. Подолинского. Две части», СПб., 1860. Верный принципам романтизма, Подолинский придавал большое значение музыкальности поэзии, что способствовало превращению некоторых его стихов в песни. На слова Подолинского музыку писали малоизвестные композиторы — Н. Кравцов («Когда я умру…»), Н. Соловьев («Цветы»), Г. Лейковский («Беги меня..») и др.


277. Индейская песня*
Катитесь! волны,
Плещите! волны,
  Шуми! поток!
Быстрей бегите
И вдаль несите
  Мой огонек!
Там день свежее,
Там ночь темнее,
  Цветы вокруг,
И дышит нега —
И он у брега,
  Мой тайный друг.
Мои гаданья,
Мои признанья
  Узнает он.
Всю ночь со мною,
Рука с рукою,
  Забудет сон.
Как с ним украдкой
Свиданье сладко,
  Не говорю,
Его дыханье,
Его лобзанье…
  Ах! я горю!
Бегите! волны,
Плещите! волны,
  Шуми! поток!
Гори светлее,
Катись быстрее,
  Мой огонек!..
<1828>
278. Русская песня*
Что в сыром бору от солнышка
Снег златой росой рассыпался,
Молодецкая кручинушка
Разлилась слезами светлыми;
В зимний холод любо солнышко,
На чужих людях родной напев,
Поневоле сердце всплачется,
Как с ретивым сиротинушкой
Песня русская, унылая
Что родная мать перемолвится.
Задушевной не наслушаться!
Словно пташка, что в раю поет
Заунывно-сладким голосом,
Грусть-тоску она баюкает;
Не видать сквозь слез чужой земли,
А что думушка ль сердечная
Понесется невидимкою
За сине́ море в святую Русь!..
По-былому, по-старинному
Добрый молодец в родной земле
В ноги пал отцу и матери,
С старым другом поздоровался,
А что девица-красавица
Второпях бежит из терема,
Зарумянившись, как маков цвет,
Радость высказать и слова нет,
Только с милым обнимается
Да сквозь слезы улыбается.
<1837>

М. Л. Яковлев

Михаил Лукьянович Яковлев (1798–1868) воспитывался в пансионе при Московском университете, затем — в Царскосельском лицее. Впоследствии он служил в Сенате, в министерстве юстиции, управлял типографией. Первые литературные и музыкальные опыты Яковлева относятся ко времени пребывания его в Лицее, где он сблизился с Пушкиным и Дельвигом. Яковлев сотрудничал в «Северных цветах». Современникам он был известен больше как музыкант и автор романсов на стихи Пушкина, Дельвига, Жуковского, Державина и других поэтов (издано более 20 музыкальных произведений Яковлева).


279. Русская песня*
Солнце красное взошло на небеса,
И на зелени обсохнула роса, —
Не обсохли лишь у Аннушки глаза,
Всё блестит на них жемчужная слеза.
«Не круши себя, красавица моя!
Знать, такая участь слезная твоя.
Видно, так уж предназначено судьбой,
Чтоб безвременно расстался друг с тобой.
Променял твою девичью красоту —
На дощатый гроб, могильну темноту.
Хоть и грустно жить без друга своего,
Но слезами не воротишь ты его!»
Слышу девицы печальные слова:
«Пусть увяну — как без дождичка трава,
Сердцу бедному дам волю я изныть,
Друга ж милого нельзя мне позабыть!»
<1828>

Ф. H. Слепушкин

Федор Никанорович Слепушкин родился в 1783 году в Ярославской губ., умер в 1848 году в Петербурге. Крестьянский поэт-самоучка, Слепушкин с детства работал сидельцем у московского лавочника, затем — на родине, у мельника, и лавочником в Петербурге. Первые литературные опыты Слепушкина относятся к началу 1820-х годов (басни опубликованы в 1823 году в «Отечественных записках»). Первый сборник его стихотворений — «Досуги сельского жителя» (СПб., 1826; 2-е изд. — 1828) — был награжден золотой медалью Академии наук. Слепушкину принадлежат: «Сельская поэма» (1830), «Четыре времени года русского поселянина» (1830), «Новые досуги сельского жителя» (1834). Произведениям Слепушкина, посвященным крестьянскому быту, недоставало поэзии и подлинной народности, что вызвало отрицательное отношение к ним Белинского. Критик писал, что герои стихотворений Слепушкина похожи «на тех крестьян и крестьянок, которые пляшут в дивертисментах на сцене театра», а сам автор — «умный, благородно мыслящий и образованный не по-крестьянски человек… но не поэт».[101] Попытки Слепушкина писать в стиле народных песен в целом оказались неудачными, и только одно его произведение в этом жанре приобрело некоторую популярность.


280. Поселянка за прялкою*
(Сельская русская песня)
Гори, гори, лучинушка,
  Гори посветлее,
Прядись скорей, мой чистый лен,
  Прядись поскорее!
Спеши, мое кленовое,
  Спеши, веретенце!
Пора мне шить для милого
  В дары полотенце!
Мне весть пришла, что жив мой друг
  И скоро приедет;
Его душа моей душе —
  Ни в чем не изменит.
И может быть, летит ко мне
  Он соколом ясным.
Я буду ждать по вечеру —
  И в утро днем красным.
Лишь только я увижусь с ним,
  Скажу: друг со мною!
Прими скорей подарок мой —
  И сердце с душою!
<1828>

М. Д. Суханов

Михаил Дмитриевич Суханов родился в 1801 или в 1802 году в деревне Славянская Княжостровской волости Архангельской губернии. Сын «черносошного» крестьянина, Суханов стал одним из первых русских поэтов-самоучек. С детских лет он работал сидельцем в лавке, позже торговал в Астрахани и служил приказчиком книжного магазина. В 1824 году он поселяется в Петербурге и вскоре в «Литературных прибавлениях к „Русскому инвалиду"» появляются первые его стихотворения. Произведения поэта были собраны в книгах: «Басни, песни и разные стихотворения крестьянина Михайлы Суханова» (СПб., 1828), «Мои сельские досуги» (СПб., 1836), «Время не праздно» (СПб., 1836). Покровительствуемый консервативными деятелями 1820–1830-х годов, Суханов в своем творчестве отдал дань направлению «официальной народности», что было причиной весьма критического отношения к поэту Белинского.[102] Однако он отозвался сочувственно об изданных Сухановым в 1840 и 1841 годах «Древних русских стихотворениях, служащих дополнением к Кирше Данилову». Умер Суханов в 1843 году. Из «русских песен» поэта-самоучки (их свыше 30) в устный обиход вошли немногие. Большая часть их идеализирует крестьянский быт, проникнута патриархальными настроениями, им присуща сентиментальность и нарочитая стилизация. Кроме публикуемых в песенниках встречаются: «Зарастай, моя дороженька, травою…», «Ах ты, матушка, мать быстра река…», «Частой рощицей весенним вечерком…».


281*
Красна девица сидела под окном,
Утирала слезы белым рукавом.
Пришла весточка нерадостная к ней,
Что сердечный друг не верен больше ей,
Что задумал он иную замуж взять.
Как тут девице не плакать, не вздыхать?
Стали девицу подружки утешать:
«Полно сердцем о неверном тосковать.
Ты в селе у нас всех лучше красотой,
Наши молодцы любуются тобой.
Всякий девице желает угодить;
Ты властна из них любого полюбить».
— «Пусть их много, — красна девица в ответ, —
Сердце милого другого не найдет!»
<1828>
282*
«Что ты, девица, невесело сидишь?
Что ты, красная, печалишься, грустишь?
От тоски ты изменилась вся в лице —
Или тужишь об удалом молодце?
Ты напрасно перестань себя губить,
Пользы нет тебе неверного любить.
Вспомни, девица: родные у тебя,
Они любят тебя более себя.
Ты одна — как солнце красное у них.
Опечалишь ты тоской своих родных».
— «Я бы рада перестала тосковать
И родных своих тоскою огорчать —
Но что ж делать? Как мне друга позабыть?
Я умру — но буду милого любить!»
<1828>

А. Корсак

Александр Корсак — литературный псевдоним Александра Яковлевича Римского-Корсакова. Родился Корсак около 1807 года в Смоленской губ., дату его смерти установить не удалось. Учась вместе с М. Глинкой в Благородном пансионе (1818–1823), он сблизился с композитором. В течение нескольких лет (с 1825 года) Глинка жил в квартире Корсака, что способствовало их творческому сотрудничеству. Приятели часто устраивали литературно-музыкальные вечера.[103] На слова Корсака Глинка написал несколько романсов: «Я люблю, ты говорила…» (1827), «Горько, горько мне…» (1827), «Ночь осенняя, ночь любезная…» (1829), «Всегда везде со мною ты…» (1838) и другие. Музыка последнего романса была затем использована для стихотворения Пушкина «В крови горит огонь желанья…». Стихотворения Корсака отдельной книгой не издавались.


283. Песня*
Я пойду косить
На зеленый луг:
Ты, коса моя,
Коса острая,
Не тупися ты
О младу траву.
Не влюбляйся ты,
Сердце бедное:
Как коса моя
О горелый пень,
Горемычное,
Расшибешься ты.
Красны девицы
Переменчивы;
Обещанья их
Словно ласточка:
Повестит весну
Да и спрячется.
Так и девица
Нам сулит любовь
И с ней счастие:
Оглянешься ты —
В черном облаке
Унеслося всё.
Хор
Нам, брат, песнями
Не кормить коней:
За погодушкой
Скосим луг скорей;
Там пускай себе
Косы тупятся.
Добра молодца
Не уймешь никак
Песней жалобной:
Долго будет он
Поджидать милой
В ночь осеннюю.
<1829>

И. И. Веттер

Иван Иванович Веттер родился в 1796 (?) году, дата его смерти не установлена. Сведения о нем скудны. Происходил Веттер «из штаб-офицерских детей», в 1811–1816 годах служил в Петербурге, в экспедиции государственных доходов и в счетной экспедиции Адмиралтейства. С 1822 года жил в Тобольске, где был переводчиком при Сибирском почтамте.[104] Предположение М. К. Азадовского, что Веттер отбывал в Тобольске ссылку, не подтверждается «формулярным списком» Веттера.[105] В Тобольске Веттер сблизился с высланным туда Алябьевым, который написал музыку к трем стихотворениям поэта: «Иртышу», «Прощанию с соловьем на Севере» и «Сибирской песне» («Душистая ягодка, спелая княжничка…»).


284. Иртыш*
Певец младой, судьбой гонимый,
При бреге быстрых вод сидел
И, грустью скорбною томимый,
Разлуку с родиной он пел:
  «Шуми, Иртыш, струитесь, воды,
  Несите грусть мою с собой,
  А я, лишенный здесь свободы,
  Дышу для родины драгой.
Для родины, для сердцу милой, —
Я в них всё счастие имел,
В кругу родных, всегда любимый,
Где радости одни я пел.
  «Шуми, Иртыш, струитесь, воды…» и т д.
Теперь поет одну разлуку
Судьбой расторгнутых сердец,
И грусть свою вверяет звуку
Уж не на родине певец…
  «Шуми, Иртыш, струитесь, воды…» и т. д.
Умолк — и вежды окропились,
Как блеклый лист живой росой,
И струи вод соединились,
Как с перлом, — с чистою слезой.
  «Шуми, Иртыш, струитесь, воды,
  Несите грусть мою с собой,
  А я, лишенный здесь свободы,
  Дышу для родины драгой».
<1829>

С. Г. Голицын

Сведения о жизни Сергея Григорьевича Голицына (1806–1868) скудны. Известно, что зимой 1826–1827 года с ним познакомился М. И. Глинка, который впоследствии вспоминал: «Знакомство с князем Сергеем Григорьевичем Голицыным имело важное влияние на развитие моих музыкальных способностей. Он был милый, веселый, подчас забавный молодой человек, — хорошо знал музыку и пел очень приятно прекрасным густым басом… писал для меня стихи и охотно исполнял мои сочинения».[106] Вместе с Голицыным Глинка начал готовить свой «Лирический альбом» (вышел в свет в 1829 г., издание предпринято совместно с Н. И. Павлищевым). В. А. Соллогуб характеризует Голицына как человека «веселости неистощимой, куплетиста, певца, рассказчика, балагура».[107] На слова Голицына Глинка, кроме помещаемого ниже, написал романсы: «Pour un moment» (1827), «Разочарование» («Где ты, о первое желанье…», 1828), «Забуду ль я…» (1828), «К ней» (1843), а также канон «Мы в сей обители святой…» (1828) и куплеты с хором «Лила в черной мантии» (1828).


285. Скажи, зачем*
Скажи, зачем явилась ты
Очам моим, младая Лила,
И вновь знакомые мечты
Души заснувшей пробудила?
Скажи, зачем? Скажи, зачем?
Скажи, зачем? Но погоди,
Хочу продлить я заблужденье.
Удар жестокий отврати —
Удвоишь ты мое мученье,
Сказав — зачем, сказав — зачем.
Над страстию моей шутя,
Зачем с ума меня ты сводишь?
Когда ж любуюсь на тебя,
Ты взор с холодностью отводишь,
Скажи, зачем? Скажи, зачем?
Скажи, зачем? Но погоди,
Хочу продлить я заблужденье.
Удар жестокий отврати —
Удвоишь ты мое мученье,
Сказав — зачем, сказав — зачем.
1828

Н. Г. Цыганов

В биографии Николая Григорьевича Цыганова многое еще остается невыясненным. Родился он, вероятно, в 1797 году в Петербурге. Сын вольноотпущенного крестьянина, Цыганов детство провел в разъездах по России с отцом, который, выйдя на волю, исполнял торговые поручения откупщика Злобина. По-видимому, в 1816 году Цыганов стал актером в Саратове и с местной труппой гастролировал по разным городам России. Будучи в Симбирске, он обратил на себя внимание М. Н. Загоскина, служившего тогда в театральной инспекции, который способствовал переводу одаренного бродячего актера в московский Малый театр (1828). Разъезжая по России, Цыганов слушал и собирал народные песни, предания и поверия. Особую ценность, по свидетельству его друга драматурга Ф. А. Кони, представляло собрание волжских разбойничьих песен, которое Цыганов не успел издать. Толчком к сочинению русских песен послужило общение Цыганова с драматургом А. А. Шаховским и собиравшимся вокруг него кружком любителей пения, куда входили Ф. А. Кони и артист Малого театра П. С. Мочалов. Первые печатные произведения Цыганова появились не в 1830 году, как предполагал И. Н. Розанов, а в 1828-м.[108] Некоторые песни Цыганова были опубликованы в альманахе «Комета» на 1830 год, в «Молве» (1832, №№ 25, 41, 59; 1833, №№ 26, 70) и в «Музыкальном альбоме на 1833 год» А. Е. Варламова. Публикации 1832 года, вероятно, также были еще прижизненными; основанием для такого предположения является примечание Н. И. Надеждина под опубликованной в «Молве» (1832, № 25) песней «Не кукушечка…»: «Мы с благодарностью напечатаем еще несколько песен того же сочинителя. Его подделки показывают неподдельное дарование. Изд.». Это примечание позволяет предположить, что Цыганов умер не в 1831 году, как принято считать, а в 1832 году, в Москве. Песни Цыганова были собраны его друзьями, в числе которых был и П. С. Мочалов (ему поэт посвятил три свои песни, опубликованные в 1842 году вместе с «Посвящением» в «Литературном кабинете» — сборнике, составленном артистами московских театров). О подготовке собрания песен Цыганова впервые сообщается в «Молве», в извещении о выходе в свет «Музыкального альбома» А. Варламова: «Слова четырех песен принадлежат покойному актеру г. Цыганову; песни сии и отдельно от музыки имеют свое достоинство, но вместе с прекрасными голосами г. Варламова составляют весьма приятный подарок на Новый год и для литературы и для любителей музыки. Мы слышали, что песни г. Цыганова будут собраны и изданы, вместе с нотами некоторых, положенных на музыку г. Варламовым. Такое предприятие делает честь доброму сердцу издателя. Воспоминание о человеке с дарованиями, так рано кончившем жизнь свою, есть достойная ему дань».[109] Намерение опубликовать песни Цыганова вместе с музыкой Варламова не было осуществлено. Первое издание, содержащее 39 песен, включало лишь тексты и вышло в свет в Москве в 1834 году. Всего в настоящее время известно 49 песен Цыганова. Вероятно, часть его песен безвозвратно исчезла, так как многие из них он импровизировал, аккомпанируя себе на гитаре; эти песни заучивались его друзьями или записывались и расходились в многочисленных списках анонимно. Музыку к некоторым песням сочинял сам Цыганов. Известность приобрели песни с музыкой Варламова («Не шей ты мне, матушка…», «Ох, болит…», «Смолкни, пташка-канарейка!..», «Что это за сердце…»). Кроме них наиболее популярными песнями Цыганова являются: «Я посею, молоденька…», «Ах, чарка моя серебряная…», «Лежит в поле дороженька…», «При долинушке береза…», «Не кукушечка во сыром бору…», «По полю, полю чистому…», «Что ты рано, травушка…».


286*
«Не сиди, мой друг, поздно вечером,
Ты не жги свечи воску ярого,
Ты не жди меня до полуночи!
    Ах! прошли, прошли
    Наши красны дни…
    Наши радости
    Будто вихрь умчал
    И как пыль, как прах
    Веет по полю!..
    Объявил вчера
    Сударь батюшка,
    Согласилася
    На то матушка,
    Что не ровня я,
    Не жених тебе,
    Что женюся я
    На иной жене!..
    Одно солнышко
    В небесах горит…
    И мне, молодцу,
    Только раз любить! —
    Я родителям
    Покоряюся:
    На их суженой,
    На их ряженой
    (С смертью раннею)
    Обвенчаюся!
    А с тобой навек
    Распрощаюся!»
Не ручей журчит, не река шумит —
Плачет девица… вопит красная:
    «Ах ты, милый мой,
    Ненаглядный мой!..
    Не жилица я
    На белом свету
    Без тебя, душа,
    Сердце, жизнь моя!..
    Нет у горлинки
    Двух голубчиков,
    У лебедушки
    Двух лебедиков…
    Не знавать и мне
    Двух милых дружков!»
Не сидит она поздно вечером,
А горит свеча воску ярого!..
В переду стоит нов тесовый гроб:
Во гробу лежит красна девица.
<1828>
287*
  Ах, спасибо же тебе,
    Синему кувшину,
  Разгулял ты мою
    Горькую кручину;
Знаться б мне давно с кувшином,
Горе б по ветру неслось,
Ретивого б не сушило,
В русы кудри не ввилось.
  Не ходить бы, не бродить
    По белому свету,
  Не искать бы, не следить
    Ласкова привету.
Сидя около кувшина,
Я не ведал бы, не знал,
Что кругом я сиротина,
Будто с облака упал!
  Не тушить бы мне очей
    Горючей слезою,
  Не делить бы мне ночей
    С горем да с тоскою;
И не горечь из кувшина —
Я бы сладкое тянул;
Что я беден, сиротина,
Мне никто бы не шепнул.
  От сего же я часа́
    Уж не сдамся ласкам,
  Не поверю я, краса,
    И твоим уж глазкам.
Лишь у синего кувшина
Буду радости просить,
С ним обнявшись, сиротина,
Буду ждать, как смерть скосит.
  Ах, спасибо же тебе,
    Синему кувшину,
  Разгулял ты мою
    Горькую кручину!
<1828>, начало 1830-х годов
288*
«Что ты рано, травушка,
  Пожелтела?
Что вы рано, цветики,
  Облетели?
Что ты так, красавица,
  Похудела:
Впали алы щеченьки,
  Побледнели…
Впали ясны оченьки,
  Потускнели?..»
— «Не успели цветики
  Распуститься,
Уж их злая засуха
  Поедает…
Не успела я с дружком
  Обручиться,
Уж он меня, бедную,
  Покидает —
Без поры, без времени
  Убивает!»
— «Только ль свету белого,
  Что в оконце?..
Только ль добрых молодцев,
  Что изменщик?
Не тумань, голубушка,
  Ясных очек,
Не слези, лебедушка,
  Алых щечек!
Выбирай любимого
  Из удалых —
По нраву приятному,
  По обычью,
По уму, по разуму
  Да по сердцу!»
— «Погляжу ль я на небо:
  Звездок много —
Да один во звездочках
  Светел месяц!
Загляну ль в зеленый сад:
  Пташек много —
Да один во пташечках
  Ясен сокол!
Взгляну ли на молодцев:
  Добрых много —
Да не при́дут девушке
  По обычью,
По уму, по разуму
  Да по сердцу».
<1830>
289*
Не сокол летит по поднебесью,
Не сокол ронит слезы-перушки —
Скачет молодец по дороженьке,
Горьки слезы льет из ясных очей!
Распрощался он с милой родиной,
Со сторонушкой понизовою,
Где течет в красе Волга-матушка,
Распрощался он с красной девицей:
Он оставил ей на помин себя
Дорогой перстень с алмазами;
На обмен же взял от красавицы
Золото кольцо обручальное…
При размене сам приговаривал:
«Не забудь меня, моя милушка!
Не забудь меня, задушевный друг!
Не забудь меня на чужбинушке!..
Чаще взглядывай ты на перстень мой —
Чаще стану я целовать кольцо,
К ретиву сердцу прижимаючи,
О тебе, мой друг, вспоминаючи!
Коль помыслю я об иной любви —
Камень выпадет вон из перстеня!
Если ж ты с другим под венец пойдешь —
Золото кольцо распаяется».
<1830>
290*
Не кукушечка во сыром бору
    Жалобнехонько
    Вскуковала —
А молодушка в светлом терему
    Тяжелехонько
    Простонала.
Не ясен сокол по поднебесью
    За лебедками
    Залетался —
Добрый молодец, по безразумью,
    За красотками
    Зашатался!..
Ясну соколу быть поиману,
    Обескрылену,
    Во неволе…
Добру молодцу быть в солдатушках
    Обезглавлену
    В ратном поле.
А кукушечке во сыром бору
    По чужим гнездам
    Куковати…
А молодушке во слободушке
    По чужим углам
    Воздыхати!
<1832>
291*
Рассудите мне, люди добрые,
Разгадайте мне мой недобрый сон:
    Посылаю я
    Сиза голубя
    Ко милу дружку
    С тайной весточкой…
    Не успела я
    Наказать к нему,
    Не успел взмахнуть
    Голубь крыльями,
    Уж и бьется он,
    И трепещется
    В воровских когтях
    Злого ястреба!..
    Обомлела я —
    Испугалася…
    Как безумная,
    Заметалася!..
    И схватила я
    Тугий, крепкий лук,
    Наложила я
    Калену стрелу:
    Тетива звенит,
    А стрела летит,—
    И, простреленный,
    Хищник мертв лежит!..
    Я бегу к нему,
    Я спешу к нему —
    Ах, кого ж мои
    Видят оченьки?..
    Словно громом я
    Оглушилася —
    Чуть-чуть памяти
    Не лишилася!
    Мне представился
    Страшной смерти вид —
    Мил сердечный мой
    Распростерт лежит:
    Не глядят его
    Очи ясные,
    Не манят меня
    Взглядом ласковым;
    Затворилися
    Уста сладкие,
    Не зовут меня
    Речью нежною;
    Руки белые
    Накрест сложены —
    Не прижмут меня
    Ко белой груди,
    К ретиву сердцу!..
Разгадайте же, люди добрые,
Мне к чему такой сон привиделся?
<1832>
292*
«Ч