Александри В. Стихотворения. Эминеску М. Стихотворения. Кошбук Д. Стихотворения. Караджале И.-Л. Потерянное письмо. Рассказы. Славич И. Счастливая мельница (fb2)

- Александри В. Стихотворения. Эминеску М. Стихотворения. Кошбук Д. Стихотворения. Караджале И.-Л. Потерянное письмо. Рассказы. Славич И. Счастливая мельница (пер. Михаил Александрович Зенкевич, ...) (а.с. БВЛ. Серия вторая-126) (и.с. Библиотека всемирной литературы (ХЛ)-126) 4.56 Мб, 593с. (скачать fb2) - Михай Эминеску - Василе Александри - Джеордже Кошбук - Ион Караджале - Иоан Славич

Настройки текста:



ВАСИЛЕ АЛЕКСАНДРИ. Стихотворения МИХАЙ ЭМИНЕСКУ. Стихотворения ДЖЕОРДЖЕ КОШБУК. Стихотворения Ион Лука Караджале. Потерянное письмо. Рассказы Иоан Славич. Счастливая мельница

А. Садецкий. ЭПОХА ВЕЛИКИХ КЛАССИКОВ

Творчество пяти писателей, представленное в настоящем томе «Библиотеки всемирной литературы», замечательно не только тем, что венчает собой внушительную цепь величайших вершин румынского литературного пейзажа второй половины XIX века, но и тем, что все дальнейшее развитие этой литературы, вплоть до наших дней, зиждется на стихах, повестях, рассказах и пьесах этих авторов, читаемых и сегодня не только в Румынии, но и в других странах. Эпохой великих классиков назвали румынские литературоведы период, в который творили эти пять писателей, период, в основном совпадающий с годами создания и формирования румынского национального государства, освобождения от турецкой зависимости, превращения двух небольших Дунайских княжеств — Молдовы и Мунтении (или Валахии) в единую страну — Румынию.

Для сегодняшней Социалистической Республики Румынии, как и для многих других стран юго-востока Европы — Болгарии, Югославии, Греции, Венгрии, — XIX век неразрывно связан с борьбой народа за сохранение своего национального самобытного облика, за обретение государственной независимости и за социальные преобразования. В этой борьбе зачастую самоотверженно участвовали передовые деятели культуры. Нередко писатели были в то же время передовыми общественными и политическими деятелями, просветителями, публицистами, учеными, возглавлявшими народное движение и отдавшими свободе даже собственные жизни. Таковы были венгр Шандор Петефи, румын Николае Бэлческу, болгарин Христо Ботев.

На территории нынешней Румынии, то есть в обоих Дунайских княжествах и в Трансильвании, населенной в основном румынами, но входившей в состав Австро-Венгерской империи, светская литература, зародившаяся еще совсем недавно, переживала тогда важнейший этап своего становления. Следует учесть, что вплоть до начала XIX века в румынской литературе основное место занимал фольклор либо стихотворный — лирические песни любви и тоски (так называемые «дойны»), гайдуцкие и разбойничьи баллады, исторические или фантастические легенды, либо прозаический — волшебные и бытовые сказки, шутливые рассказы и притчи. К литературе же письменной, в частности светской, весьма малораспространенной, можно отнести отечественные, оригинальные летописи, переводы и пересказы античных или средневековых, восточных или западных рыцарских романов и книг («Александрия», «Варлаам и Иоасааф», «Аргир и Анадон», «Басни Эзопа», «Синдипа», «История Эротокрита» и другие), а также первые переложения анакреонтических стихов. Эта малораспространенность светской письменной литературы на румынском языке объяснялась, в частности, тем, что в течение всего XVIII века и первых двух десятилетий XIX Дунайскими княжествами правили константинопольские греки, назначенные оттоманскими властями, вследствие чего «избранное» общество, владевшее грамотой, относилось к румынскому языку с пренебрежением, считая его языком невежественной черни, и приобщалось к литературе, главным образом, посредством греческого или турецкого языков.

Румынская современная литература фактически дала знать о себе только на стыке XVIII и XIX веков, когда с неоанакреонтическими стихами выступили первые поэты — представители просвещенной семьи Вэкэреску, а ученые-просветители из так называемой «Трансильванской школы» заявили во всеуслышание о существовании единого национального духа, следовательно, о единстве языка и культуры и о необходимости борьбы за их утверждение. После восстания 1821 года, руководимого Тудором Владимиреску, в истории Дунайских княжеств произошли определенные сдвиги. Хотя зависимость от Оттоманской Порты все еще продолжалась, а национальный и социальный гнет не стал легче, все-таки княжествами правили уже не иноземцы, а назначенные теми же турками представители местных аристократических родов. Это обстоятельство не замедлило сказаться: новые правители, несмотря на свою оторванность от народа, не смогли противостоять напору передовых идей эпохи и были вынуждены пойти в национальном вопросе на ряд уступок, вследствие чего греческий и турецкий языки постепенно уступили место румынскому. Начинается период сближения с общеевропейской культурой, роста народного образования, создания и деятельности всевозможных румынских культурных обществ и органов печати, открывших широкие перспективы для развития национальной культуры и литературы. В этом отношении значительную роль сыграла деятельность двух журналов, начавших выходить в 1829 году: «Куриерул ромынеск» («Румынский курьер»), издаваемый в столице Мунтении — Бухаресте поэтом и просветителем Ионом Элиаде-Рэдулеску (1802–1872), и «Албина ромыняскэ» («Румынская пчела»), который выпускал в столице Молдовы — Яссах писатель, ученый и просветитель Георге Асаки (1788–1869). Издателей этих двух журналов можно считать основоположниками всей современной румынской культуры, так как именно они заложили основы светской школы, в частности высшего образования, печати, национального театра. В те же годы литературу представляли Антон Панн (1796–1854), выдающийся писатель, фольклорист и композитор, автор вакхических и любовных песен, а также зарифмованных шуточных пересказов всевозможных историй, бытующих в балканском и румынском фольклоре, и безвременно умерший поэт-преромантик Василе Кырлова (1809–1831), ранее других воспевший в румынской литературе историческое прошлое народа и первые, еще робкие, шаги к государственному становлению. К началу XIX века следует отнести появление первых произведений самых разных литературных жанров, как героико-комической поэмы «Цыганиада», созданной трансильванским ученым и писателем Ионом Будай-Деляну (1763–1820), аллегорической повести, принадлежавшей перу Иона Барака, зарифмованной хроники боярина Христаке, путевых заметок Динику Голеску, сатирической комедии Иордаке Голеску и других.

Выход в свет в 1840 году в Яссах журнала «Дачия литерара» («Литературная Дакия») ознаменовал новый важный этап в поступательном движении румынской культуры. Основатель журнала, писатель и прогрессивный общественный деятель Михаил Когэлничану (1817–1891) провозгласил в программной статье необходимость публиковать только высокохудожественные литературные произведения, проникнутые прогрессивными идеями и созданные авторами, проживающими как на территории княжеств, так и в Трансильвании. Плодотворная деятельность журналов «Дачия литерара», «Пропэширя» («Процветание», 1844) и «Ромыния литерара» («Литературная Румыния», 1855) обусловила зарождение «национально-народного течения». В литературе это течение, весьма близкое по духу и содержанию к романтизму более развитых стран, но в своеобразном синтезе с преромантизмом и классицизмом, стремилось противопоставить далекое историческое прошлое (зачастую приукрашенное и идеализированное) убожеству сегодняшнего дня, широко популяризировало устное поэтическое творчество народа, ратовало за приближение лишь формирующегося литературного языка к народному, не чураясь, однако, неизбежных неологизмов, защищало передовые, патриотические идеи эпохи.

Румынский романтизм возник отнюдь не как реакция против классицизма по той причине, что в литературе Дунайских княжеств подлинный классицизм, в чистом виде, и не существовал. Более того, румынский романтизм вобрал в себя некоторые жанровые и стилистические элементы классицизма. В сороковых — пятидесятых годах XIX века в румынской литературе зарождаются басенный и эпистолярные жанры, появляются первые поэтические размышления, патриотические гимны и марши, пасторали, элегии, всевозможные поэмы в стихах и прозе — философские или героические, сатиры, исторические новеллы. В те же годы можно обнаружить и первые зачатки реализма: в некоторых, еще довольно неумелых романах встречаются явные отзвуки социальных проблем того времени. В эту бурную историческую эпоху молодая румынская литература, выражая чаяния передовых слоев общества, участвовала в борьбе за государственное объединение Дунайских княжеств и за социальное раскрепощение народа. В связи с этим стоит напомнить, что большинство крестьян Молдовы и Валахии были тогда крепостными, а почти все цыгане все еще оставались рабами крупных помещиков-бояр ила монастырей, владевших несметными состояниями.

Именно тогда выступил в литературе известный в будущем поэт, драматург и прозаик Василе Александри, сыгравший выдающуюся роль и в политической жизни страны. Александри родился в 1821 году в молдавском городе Бакэу. Годы учебы во Франции (1834–1839) приобщили юношу к демократическим идеям эпохи и сблизили его с романтиками. Свою первую новеллу «Флорентийская цветочница» он опубликовал в 1840 году, когда вместе с М. Когэлничану и новеллистом Костаке Негруцци (1808–1868) был назначен одним из руководителей театра в Яссах. Здесь, для создания оригинального, злободневного репертуара, Александри написал несколько невзыскательных комедий, в которых высмеивал нравы уходящей эпохи.

С 1842 года он начал, по существу первым в Молдове, собирать, записывать и обрабатывать фольклорную поэзию, в частности исторические баллады, легенды и дойны. Обладая большим поэтическим даром, хорошим вкусом и прекрасно понимая неоценимое значение обнаруженных им поэтических сокровищ, Александри, готовя их к печати, не поддался соблазну внести в них какие-либо существенные «улучшения», а подверг лишь самой тактичной поэтической обработке, представив их читателям во всем первозданном очаровании.

Под непосредственным влиянием фольклора Александри написал в сороковых годах свои собственные баллады, дойны и песни, проникнутые подлинно народным духом и любовью к родным краям, призывающие к борьбе за осуществление национальных и социальных идеалов тех лет. Это подлинные шедевры, благородное содержание которых облечено в совершенную поэтическую форму, предвосхищали те литературные вершины, которых достигли лишь спустя несколько десятков лет М. Эминеску и Дж. Кошбук.

Как один из наиболее активных членов Ясского революционного комитета, Александри непосредственно участвовал в событиях 1848 года в Молдове. После подавления турками революции он какое-то время находился в эмиграции, скрываясь в трансильванском городе Брашове, где, вместе с другими беглецами, опубликовал «Протест от имени Молдовы, Человечества и Бога» и составил политическую программу патриотов, озаглавленную «Наши принципы во имя преобразования родины». Программа подчеркивала необходимость экспроприации крупных помещиков, наделения крестьян землей, объединения княжеств и предоставления новосозданному государству независимости. В 1849 году, по возвращении в Яссы, Александри, для которого театр был трибуной борьбы, опубликовал ряд новых комедий и театрализованных комических песенок, стремясь приобщить тогдашнюю, еще малоискушенную театральную публику к азам культуры и убедить ее в правоте провозглашаемых им идей. В своих комедиях он высмеивал обстановку и нравы эпохи, и в частности дремучее невежество старых бояр и чиновников, отвергавших малейший прогресс («Фармазон из Хырлэу»), легкомысленность и никчемность «золотой молодежи» («Иоргу из Садагуры»), эгоистическую меркантильность («Камень в доме»), либеральную демагогию («Клеветичь — ультрадемагог»), тупой консерватизм («Саиду Нэпоилэ — ультраретроград»), патологический страх мещан перед реформами и революцией. Те же идеи, но на более высоком художественном уровне, он развил и в комедиях о Кирице, румынской госпоже Простаковой тех лет («Кирица в Яссах», 1850 и «Кирица в провинции», 1852).

В 1852 году увидело свет первое издание поэтического фольклора — «Баллады и старинные песни, собранные и обработанные В. Александри». Вскоре он выпустил том собственных стихов «Дойны и ландыши» (1853) и довольно любопытные путевые заметки «Поездка в Африку» (1854). Через год Александри стал издавать журнал «Ромыния литерарэ», в котором, вместе с другими представителями передовой интеллигенции, энергично выступал в статьях и стихах за объединение княжеств. Поэт принимал горячее участие в избрании в 1859 году Александру Иона Кузы князем-правителем обоих Дунайских княжеств, что обусловило фактическое их объединение, а затем, будучи назначенным министром иностранных дел, развил бурную и плодотворную деятельность, убеждая правительства крупных держав официально признать новосозданное государство.

После 1860 года Александри отошел от политической деятельности и смог уделить больше времени и сил литературе. Тогда он опубликовал несколько новых комических пьес и сборник стихов «Маргаритки» (1863). В 1867 году он был избран членом недавно созданной румынской Академии. После свержения реакционными партиями А.-И. Кузы с престола в 1866 году Александри жил почти безвыездно в своем поместье Мирчешти, где в 1867–1868 годах написал свою лучшую стихотворную книгу «Пастели», между 1872–1876 годами — поэтический цикл «Легенды», а в 1878 году — сборник «Наши бойцы».

В подавляющем большинстве своих стихов Александри воспевал, главным образом, радости любви, очарование родной природы, героическое прошлое народа, его борьбу за лучшее будущее. Изложив в одном из первых стихотворений «Дойна» (1842) свое поэтическое, нравственное и политическое кредо, он остался ему верен всю жизнь — в его творчестве всегда слышны отзвуки революции 1848 года. Патриотическая лирика поэта представляет несомненный интерес и сейчас, хотя события, к которым она относится, давно стали достоянием истории. Горячим сочувствием к русским революционерам, гонимым царским правительством, проникнуто его стихотворение «Поход в Сибирь», а русско-румынскому братству по оружию посвящена не менее известная поэма «Сержант» из цикла «Наши бойцы», отображавшего героические и трагические эпизоды русско-турецкой войны 1877 года, когда против турок, плечом к плечу с русской армией, успешно воевала и румынская. Негодующим социальным протестом проникнуты другие его стихи, как, например, «Герои Плевны», «Отчизна», «Проклятый плуг». С картинами выдающегося румынского художника XIX века Николае Григореску перекликаются стихотворения Александри, вошедшие в его известный цикл «Пастели», в котором он воспел сельскую жизнь и смену времен года, создав чарующие картины природы и слившихся с ней людей. Несколько устарела сегодня его любовная лирика. Сказались некоторая поверхностность содержания и досадные слабости формы — злоупотребление уменьшительными словами, повторами и красивостями, иногда легковесной рифмой.

В последние годы жизни Александри создал свои основные пьесы, сюжеты которых черпал либо из прошлого своего народа, как историко-романтическая драма в стихах «Воевода Деспот» (1879), явно навеянная творчеством Виктора Гюго, либо из античности, как «Источник Бландузии» (1884) или «Овидий» (1885). Тогда же, по фольклорным мотивам, он написал весьма сценичную, насыщенную искрящейся фантазией и юмором, поэтическую феерию-сказку «Сынзяна и Пепеля». Определенный интерес представляет по сей день и проза Александри, состоящая из путевых заметок, немногочисленных новелл, правдиво отображавших быт и нравы эпохи («История одного золотого», «Василе Порожан»), и страстной публицистики. В 1885–1889 годах Александри вернулся к дипломатической деятельности и представлял Румынию в Париже. Скончался он в августе 1890 года.

Василе Александри, которого Михай Эминеску назвал «Королем поэзии», был первым, по времени, великим национальным поэтом своей страны. Он внес огромную лепту в процесс преобразования еще малооригинальной и подражательной литературы в литературу современную, приобщив ее к чистому роднику устного поэтического творчества, открытого им, и сыграв огромную, решающую роль не только в формировании литературного языка, но и в создании и развитии целых литературных жанровых форм, до того времени в Румынии не существовавших.


В первые годы после объединения княжеств, для развития культурной и общественной жизни страны, имели немалое значение журналы «Ревиста ромынэ пентру штиинце, литере ши арте» («Румынский журнал для науки, литературы и искусства»), издаваемый с 1861 года писателем и ученым Александру Одобеску (1834–1895), «Ревиста ноуэ» («Новый журнал»), выпускаемый просветителем, поэтом, прозаиком, драматургом я филологом Богданом Петричейку Хашдеу (1838–1907), выходцем из России. В журнале «Ревиста ромынэ» был опубликован в 1863 году первый румынский современный роман «Старые и новые мироеды», принадлежавший перу Николае Филимона (1819–1865).

Двадцатилетие (1863–1883) прошло в культурной жизни страны в основном под знаком литературной группировки «Жунимя» («Молодость»), в журнале которой «Конворбирь литераре» («Литературные беседы»), руководимого ее теоретиком Титу Майореску (1840–1917), сделали первые шаги такие крупнейшие писатели, как М. Эминеску, И.-Л. Караджале, И. Славич и другие. Несмотря на спорность и ошибочность некоторых установок, главным образом политического и философского характера, идеи Т. Майореску предопределили положительные сдвиги в румынской литературе, так как он энергично выступал за высокий художественный уровень и чистоту языка против псевдопатриотической демагогии, поверхностности, невежества, формализма и неестественности и на первых порах требовал от искусства жизненной правды. Однако позднее в «Жунимя» победили тенденции чисто эстетские, что толкало писателей именно к отрыву от «правды жизни». Совсем не случайно все перечисленные авторы, да и многие другие, спустя какое-то время порвали с «Жунимей».


Крупнейший румынский и молдавский поэт Михай Эминеску (настоящая фамилия Эминович) родился в январе 1850 года. О точном месте его рождения до сих пор идут споры — некоторые литературоведы считают, что это молдавское село Ипотешти, другие — что это город Ботошани. Не закончив среднего образования, он с семнадцатилетнего возраста нанялся в разъездной театр, где был суфлером, переписчиком ролей, переводчиком, рабочим сцены. В 1866 году журнал «Фамилия» («Семья») из Пешта опубликовал первое его произведение «Имел бы я…», написанное под явным воздействием поэтического фольклора и лирики Александри. В 1868 году Эминеску служил в бухарестском театре и одновременно был членом литературного и фольклорного кружка «Ориентул» («Восток»), для которого собрал и записал немало народных песен. К этому периоду относится одна из его первых программных поэм «Растленные юноши», в которой, откликаясь на освободительную борьбу итальянского народа под руководством Гарибальди и Мадзини, он бичевал равнодушие румынской молодежи к судьбе своей родины.

Вскоре Эминеску вновь принялся колесить с актерами по Румынии, но с 1869 года, покорившись настояниям отца, поступил вольнослушателем в Венский университет, где около трех лет посещал лекции по философии, филологии и юриспруденции. К 1869–1870 годам относится его работа над многими стихами и незавершенным романом «Опустошенный гений», содержавшим немало критических замечаний по адресу современного ему общества и написанным значительно интереснее и ярче почти всех румынских романов, вышедших до той поры. В Вене Эминеску подружился с будущим прозаиком Иоаном Славичем и оказал ему неоценимую помощь, стилистически выправив его первые произведения. Тогда же он начал сотрудничать в журнале «Конворбирь литераре»; присланное им стихотворение «Венера и Мадонна» сразу же обратило на еще никому не известного поэта внимание Майореску. Затем последовало опубликование поэтической сказки «Фэт-Фрумос — дитя слезинки», романтической новеллы «Бедный Дионис» и одной из лучших поэм «Эпигоны» — подлинного поэтического и политического манифеста искусства и жизни, поставленных на службу народу. С осени 1872 года Эминеску на стипендию «Жуними» прожил два года в Берлине, где прослушал в университете цикл лекций, проявив большой интерес не только к философии, но и к политической экономии и произведениям теоретиков социализма.

К годам, проведенным в Берлине, относится создание такого шедевра, как «Ангел и демон» и поэмы «Император и пролетарий», где в яркой романтической манере изображено столкновение двух антагонистических мировоззрений — веры в живительную силу борьбы и революции и шопенгауэровской идеи навечно застывших форм жизни. Хотя в конце поэмы Эминеску пришел к пессимистическому выводу о тщетности борьбы, все-таки он безоговорочно подчеркнул нравственную правоту парижских коммунаров, недвусмысленно выразил свое безграничное восхищение их героизмом и создал в духе Делакруа впечатляющие картины подготовки восстания и самого революционного взрыва, заняв тем самым почетное место среди первых певцов Коммуны. По возвращении, в сентябре 1874 года, в Румынию, чтобы заработать на жизнь (за публикации в «Конворбирь литераре» он ничего не получал), Эминеску вынужден был долгие годы подвизаться на всевозможных мелких должностях, мизерно оплачиваемых, но требующих огромной затраты физических и нравственных сил. Правда, недолгое время он служил директором Центральной библиотеки города Яссы, но после очередной смены правительства оказался уволенным. Столь же кратковременным было и пребывание на должности уездного школьного ревизора. Затем удалось устроиться выпускающим убогой провинциальной газетки, но и оттуда вскоре пришлось уйти из-за отказа восхвалять городского голову за несуществующие успехи в градостроительстве. Бедность поэта доходила до того, что ему нечем было оплачивать жалкую каморку, которую он снимал на чердаке, и приходилось ночевать где попало. Непосильный труд, материальные лишения, граничащие с нищетой, нравственные унижения, постоянная неуверенность в завтрашнем дне не могли не оставить отпечатка на его творчестве тех лет, когда, наряду со стихами, славившими жизнь во всех ее проявлениях (как «Добрый молодец — липовый цвет», «Кэлин», «Сказочная королева», «Озеро», «Желание»), то и дело встречаются и стихи, проникнутые беспросветным отчаянием.

К концу 1877 года Эминеску перебрался в Бухарест и получил место редактора консервативной газеты «Тимпул» («Время»), где сперва тянул лямку вместе с И.-Л. Караджале и И. Славичем, а затем остался один. Стоит отметить, что, выступая в газете со статьями на стороне партии консерваторов, в своих стихах он был к ней столь же беспощаден, как и к ее политическому противнику — партии либералов. Изнуряющая работа в течение шести лет, почти не оставлявшая времени и сил для поэзии, бедность, слабое здоровье, а главное, духовная неудовлетворенность — все это привело поэта к катастрофической депрессии, а затем в июне 1883 года — к душевному заболеванию, от которого, по существу, он полностью никогда не оправился.

И все-таки, несмотря на каторжную работу в газете, Эминеску нашел в себе силы завершить в 1881 году социально-философские «Послания», в которых, храня верность своим идеалам глубокого сочувствия к страданиям народа, саркастически высмеял и огненными строками заклеймил никчемность и низость вершителей судеб современного ему общества, в котором революционные завоевания середины века оказались постепенно утраченными, а помещики, бояре и буржуазия внедрили капиталистическую эксплуатацию. Не видя, однако, исторической перспективы, поэт противопоставлял ненавистному миру наживы безвозвратно ушедшее феодальное прошлое, казавшееся ему эпохой народного единства, будто бы свободной от социальных конфликтов. Та же политическая близорукость обусловила и шовинизм некоторых других стихотворений поэта. Опасаясь, что Румынии, едва освободившейся от турецкого ярма, грозит опасность попасть под владычество других держав, он не делал различия между народами этих стран и их правителями. И все-таки «Послания» навсегда останутся блестящим поэтическим синтезом политического мышления Эминеску благодаря изумительным по красоте, музыкальности и пластичности картинам и образам, стилистическому богатству, совершенному соответствию между разоблачительным, идейным пафосом и художественными средствами.

В те же годы Эминеску завершил свое величайшее произведение, над которым трудился более восьми лет, — поэму «Лучафэр», где с высоким мастерством показал пропасть, зияющую между гениальным художником и тупой ограниченностью обывателя, приводил читателя к мысли о неминуемой гибели творческой личности в болоте продажного мира, основанного на лицемерии, коварстве, фальши и лжи, подчинившего себе все, даже любовь, ставшую товаром. Единственная прижизненная книга его стихов, да и то неполная, увидела свет лишь к концу 1883 года.

Имя Эминеску сразу завоевало широкое признание, но ему это уже было почти безразлично. Периоды пребывания в лечебницах для душевнобольных теперь чередовались с редкими месяцами частичного просветления, когда он ненадолго мог возвращаться к творчеству. Жалкой пенсии еле хватало на то, чтобы не умереть с голоду, и даже в эти страшные годы приходилось, ради пропитания, работать через силу. 15 июня 1889 года Михая Эминеску не стало — он умер в одной из бухарестских лечебниц. В рукописях, найденных после его смерти, было обнаружено огромное количество, еще никому не известных стихов, приумноживших славу поэта.

Лирика Эминеску, музыкальная и гармоничная, сплавила воедино элементы народной поэзии с изощренным мастерством; радость любви — с болезненной тоской по ней; восхищение родной природой и любовь к родине — с презрением и ненавистью к власть имущим, причиняющим народу столько страданий; призывы к борьбе — с ощущением полной безнадежности и обреченности.

В своем творчестве он значительно превзошел всех своих предшественников, включая таких выдающихся, как В. Александри, Гр. Александреску или Д. Болинтиняну, не только тем, что трактовал глубокие общечеловеческие проблемы, одолев провинциальную ограниченность и не допуская пустого многословия, но и тем, что осуществил это с непревзойденным до тех пор поэтическим мастерством. В румынской литературе Эминеску первым сумел отобразить всю гамму величайших радостей и горестей жизни и сложнейшую философскую проблематику в великолепных образах, созданных с помощью им же значительно обновленного и обогащенного языка.

Эминеску ввел в румынскую поэзию масштабную, необыкновенно насыщенную метафору, что придало его стиху огромную выразительность. В его поэзии поражает все — красота языка, глубина мысли, страстность убеждений, искренность чувств, яркость образов. В своих лучших произведениях поэт сам же убедительно опровергал пессимистические утверждения о тщетности борьбы против зла, воспевал подлинную красоту жизни и любовь к людям и призывал к ненависти против врагов этой красоты, к их уничтожению в борьбе.

С творчеством Михая Эминеску поэзия его страны достигла высот до тех пор небывалых; он заслуженно считается величайшим поэтом Румынии и Молдавии, о чем, в частности, свидетельствуют не только постоянные переиздания его стихотворений на многих языках мира, но и то, что поэту посвящено более трех тысяч книг и статей.


Одновременно с Эминеску заявил о себе как о писателе величайший румынский сатирик Караджале.

Ион Лука Караджале родился 30 января 1852 года в деревне Хайманале уезда Прахова. Четыре класса гимназии закончил в Плоешти, а затем недолго учился в Бухарестской консерватории, надеясь стать актером, по примеру своих дядей — Костаке и Иоргу Караджале, видных театральных деятелей тех лет. Вскоре он отказался от этой мысли и, так как с восемнадцатилетнего возраста, после смерти отца, ему пришлось содержать мать и сестру, нанялся суфлером и переписчиком ролей в театре. С 1873 года Караджале стал сотрудничать в юмористическом журнале «Гимпеле» («Колючка»), где опубликовал свои первые стихи, очерки и зарисовки, а в 1877 году даже начал издавать собственный сатирический журнал «Клапонул» («Каплун») и приложение к нему «Календарул клапонулуй» («Календарь каплуна»), в которых появилось множество его первых, еще неприхотливых юморесок, сатирических сцен и рассказов.

Журнал скоро прекратил свое существование, и Караджале перешел в редакцию газеты «Тимпул», где подружился с Эминеску. Удачный перевод французской пьесы обратил на него внимание членов «Жуними», и начинающего писателя пригласили участвовать в чтениях, организованных литературной группировкой. Близость эта оказалось недолговечной — вскоре Караджале резко разошелся с «Жунимей» во взглядах и позже часто против нее выступал. Начиная с 1877 года он опубликовал ряд статей по вопросам драматургии и стал работать над своими собственными пьесами. 1878–1890 годы можно с полным основанием считать эпохой создания его крупных драматургических произведений. Имя Караджале стало широко известно, когда бухарестский Национальный театр, после долгих колебаний и отказов, в январе 1879 года поставил его первую пьесу — комедию в двух действиях «Бурная ночь». Отобразив в ней повседневный быт и нравы типичной мещанской семья, автор остроумно высмеял корыстность и беспредельную тупость румынского обывателя, озабоченного лишь обогащением и, следовательно, вознесением по социальной лестнице. Заодно он мастерски показал ту общественную и политическую почву, на которой этот мещанин процветает. Пьесу, освистанную находящимися в зале и узнавшими себя «добропорядочными негоциантами и домовладельцами», после двух представлений сняли со сцены, тем более что строптивый автор отказался внести изменения, предложенные дирекцией театра. Уже в этой, первой по времени, своей комедии Караджале создал целую галерею выхваченных из повседневной жизни, неимоверно смешных типов, которые будут действовать и в последующих его произведениях — полуграмотные, косноязычные, но самоуверенные и преуспевающие торговцы и чиновники, столь же малограмотные и косноязычные, но циничные и болтливые журналисты, адвокаты, будущие сановники и политические заправилы. И зрителям и читателям было ясно, что выведенная на сцене семья и ее окружение, где все друг другу изменяют, считая это в порядке вещей, является правдивым отражением всего буржуазного общества.

В том же году Караджале написал одноактную комедию «Господин Леонида перед лицом реакции», в которой высмеял разительный контраст между пустопорожней «революционной» болтовней того же мещанина и трусливой косностью, являющейся подливной его сутью. Герой комедии считает себя искушенным политиком, но в голове у него мешанина из беспредметных идей, перекликающихся с демагогическими лозунгами буржуазных политических партий. В конечном счете все его «благородные, революционные» замыслы сводятся лишь к одному: обеспечить собственное благосостояние. Для этого-то ему и нужна революция. Но правительство пока ее не разрешает, так как «реакция сопротивляется». Заслышав ночью на улице шум и ошибочно полагая, что и впрямь началась революция, о которой он столько болтает, «убежденный революционер», в действительности типичный филистер, смертельно пугается, не знает куда спрятаться и уповает лишь на спасительное вмешательство полиции.


В ноябре 1884 года была с успехом поставлена лучшая комедия Караджале — «Потерянное письмо», в настоящее время переведенная почти на все языки мира и идущая на десятках сцен Румынии и других стран. Если в первых двух комедиях автор выставлял на посмешище только отдельные грани буржуазного общества, то в «Потерянном письме» он подверг уничтожающей критике весь строй в целом в лице наиболее типичных его представителей. Хотя события комедии развертываются во время выборов и вокруг этого сугубо политического события, конфликт, в котором столь горячо участвуют все действующие лица, с государственными делами ничего общего не имеет, а порожден лишь шкурными интересами персонажей, чьи имена в Румынии с тех пор стали нарицательными. Не случайно в последние годы жизни Караджале задумал комедию «Титиркэ, Сотиреску и компания», в которой должны были фигурировать те же отъявленные негодяи, что и в первых пьесах, но теперь уже преуспевшие, ставшие министрами, сенаторами, крупными сановниками, правящие не провинциальным городком, а всей страной. Однако писатель успел только наметить список действующих лиц и набросать канву пьесы. К 1885 году была написана последняя комедия Караджале — «Карнавал», из жизни обитателей городских окраин — героев большинства его рассказов и юморесок, не обладающих достаточной изворотливостью и подлостью, чтобы пробиться в избранное общество.

Психологическая драма «Напасть», поставленная в 1890 году, повествовала о тяжелой судьбе крестьянской семьи, глава которой, несправедливо осужденный, потерял рассудок на каторге, а жена посвятила жизнь одной цели — выявить и покарать подлинного виновника преступления.

Драматургия и проза Караджале — выставившие на всеобщее осмеяние общественные пороки, вызвали к автору острую неприязнь власть имущих со всеми вытекающими отсюда последствиями. Посыпались публичные обвинения в отсутствии патриотизма, в подшучивании над «священными чувствами» и даже в издевательстве над самым понятием «родина». Уместно напомнить, что клеветники не унялись даже и через много лет после смерти писателя, продолжая его «разоблачать» и всячески поносить. Из-за острого конфликта с консервативной партией Караджале еще в 1881 году ушел из редакции газеты «Тимпул» и, хотя продолжал много писать, отчаянно бедствовал. Как и другие крупнейшие румынские писатели тех лет, он был вынужден соглашаться на любые должности, наниматься в подчинение к малограмотным чиновникам. Он был школьным ревизором, регистратором в Управлении табачной монополии, преподавателем в частной гимназии, а одно время даже заведовал привокзальным рестораном города Бакэу, а затем — пивной в Бухаресте. Правда, в 1888 году Караджале неожиданно назначили директором бухарестского Национального театра, но сразу же, по закрытии сезона уволили, так как он пытался на практике, а не па словах, улучшить деятельность этого театра. Материальное положение писателя ничуть не облегчил выход в свет в 1892 году его психологических новелл «Грех» и «Пасхальная свеча».

В девяностых годах Караджале сблизился с молодым социалистическим движением. В 1893 году вместе с писателем — юмористом и журналистом Антоном Бакалбаша он начал выпускать сатирический журнал «Мофтул ромын» («Румынский вздор»), в котором опубликовал многие свои юмористические рассказы, вошедшие затем в сборники «Легкие очерки» (1896), «Очерки, заметки и литературные отрывки» (1897), «Моменты» (1901). Исключительно разнообразные по тематике, сюжетам и художественным средствам рассказы Караджале дополнили нарисованную в его комедиях сатирическую картину общества. Трудно перечислить все те пороки буржуазного строя и его фауны, которые Караджале предал осмеянию в своих лаконичных, предельно выразительных рассказах. Тут и псевдодемократия, и демагогия политиканов, и злобный, узколобый шовинизм, и безнадежная отсталость школы и всей системы воспитания и образования, обуславливающие сохранение самодовольного невежества и продажность бездумной бульварной прессы, и нравственное разложение семьи, и духовное убожество обывателей, мнящих себя солью земли. Все эти рассказы, нелепо карикатурные герои которых изъясняются на типичном для них безграмотном, часто заштампованном языке и действуют в обстоятельствах тонко и верно подмеченных проницательным взором автора, сплавились в огромную мозаику, отражающую облик румынского мещанина-буржуа, возведшего беспринципность в единственный принцип жизни.

В 1894 году вместе с И. Славичем и Дж. Кошбуком Караджале участвовал в издании журнала «Ватра» («Очаг»), ставившего себе целью, пока им руководили эти три писателя, содействовать развитию литературы, близкой интересам народа. Верный себе, Караджале продолжал неустанно выступать с критикой самых разных аспектов общества в целом, и в частности с нападками на монархию и лично на короля. Не удивительно, что травля против него становилась все ожесточеннее и дошла до того, что в 1901–1902 годах писателя заведомо лживо обвинили в плагиате, для чего было даже выдумано произведение никогда не существовавшего венгерского автора. Суд, к которому сатирик обратился, не встал на его защиту, нанеся ему еще один тяжелый нравственный удар. Жизнь Караджале становилась все невыносимее, и в 1904 году, неожиданно получив наследство, он покинул страну и поселился в Берлине. Однако связь с Румынией оставалась нерасторжимой, и писатель продолжал принимать живейшее участие в общественной и литературной жизни своей родины. К сорокалетию монархии Гогенцоллернов он опубликовал целый ряд антимонархических и остро социальных стихов. Тогда же увидели свет и его новые рассказы «В харчевне Мынжоалы», «Кир Януля», «Чертова лошадь», навеянные фантастикой народных преданий и сказок. На крестьянское восстание 1907 года, потопленное в крови одиннадцати тысяч человек, он сразу же откликнулся страстным памфлетом «1907 год, от весны до осени». В 1910 году вышел его последний прижизненный сборник «Новые очерки». Спустя два года Караджале решительно отверг предложение возвратиться в Румынию, чтобы отметить там свое шестидесятилетие, а еще через пять месяцев — в июне 1912 года скоропостижно скончался.

Вечно живым остался, однако, целый мир, подмеченный зорким и проницательным наблюдателем социальной действительности, — мир, впервые возведенный в румынской литературе искуснейшим зодчим драматических и прозаических построений и населенный множеством нелепых, но предельно жизненных, персонажей, в первую очередь типичных филистеров с характерными для них малограмотным языком и самодовольным невежеством, персонажей, олицетворенных в собирательном образе «Митикэ».


Иоан Славич, талантливый и, по существу, первый бытописатель жизни своих современников, родился 18 февраля 1848 года в трансильванском селе Ширия. После окончания гимназии в Тимишоаре уехал в 1868 году в Будапешт, чтобы продолжать там образование, но, не имея средств, вынужден был вернуться домой и наняться писарем к сельскому нотариусу. Высшее образование он все же подучил в Вене, где подружился с Эминеску и с его помощью сделал первые шаги в литературе (комедия «Дочка сельского старосты», 1871 и несколько сказок, близких к народным). В ноябре 1874 года после окончания университета Славич переехал в Яссы, а оттуда через два года — в Бухарест. Там, подобно другим писателям, выходцам из народа, он не гнушался никакой работой — переводил официальные документы с немецкого и венгерского, преподавал в гимназиях, редактировал стихи состоятельных графоманов, гнул спину вместе с Эминеску и Караджале в редакции «Тимпул», даже руководил в глухой провинции пансионом для девиц.

В период между 1871 и 1881 годами Славич написал ряд рассказов и повестей, завоевавших ему известность и вышедших в 1881 году отдельным сборником под названием «Новеллы из жизни народа». В следующем десятилетии к ним добавились другие рассказы. До этого румынская проза состояла, главным образом, из довольно далеких от современности исторических новелл и романтических повестей и романов. Актуальнее был лишь роман Н. Филимона — «Старые и новые мироеды» (1863), но и он отображал эпоху уже исчезнувшую. В рассказах же Славича читатели встретились со своими современниками. Тонкий психолог и знаток души, чувств и образа мыслей крестьянина, Славич, несмотря на некоторую назидательность и сентиментальность, первым в румынской литературе сумел в напряженных драматических конфликтах и достоверных жизненных коллизиях правдиво отобразить своеобразие жизни обитателей трансильванской провинции второй половины своего века — периода интенсивного развития капитализма и возникновения сельской буржуазии. Так, в рассказе «Поп Танда», повествующем о том, как крестьянам села Сэрэчени удалось избавиться от нищеты. Славич не затушевал картины классового расслоения деревни, все углубляющегося различия между бедняками и богачами. Жажда обогащения, зачастую за счет утраты основных человеческих достоинств, вот главное, что двигает людьми в таких его новеллах, как «Счастливая мельница» или «Клад». Реальные конфликты деревенской жизни с присущей ей безжалостной эксплуатацией бедняков сельскими богатеями мастерски показаны в новеллах «Покинутый очаг» и «Лесовичка».

В 1884 году Славич возвратился в Трансильванию, где в течение шести лет руководил в городе Сибиу изданием газеты «Трибуна». На ее страницах он ратовал за «народный реализм», подразумевая правдивое отображение жизни, и внедрение в литературу народного, всем понятного языка, вопреки доводам приверженцев так называемой «латинской школы», требовавших максимальной латинизации румынского языка, даже ценой его искажения. Славич выступал также за культурное сближение всех румын независимо от того, где они проживают — в Траисильваиии или в Румынии, и, главное, за то, чтобы писатели ставили перед собой высоконравственные цели, уделяли первоочередное внимание жизни народа, его насущным потребностям и наболевшим вопросам. Как ответственный редактор газеты «Трибуна» и секретарь руководящего комитета Румынской национальной партии в Грансильвании, он неоднократно вступал в конфликт с австро-венгерскими властями, а в 1888 году был осужден на годичное тюремное заключение.

По возвращении в 1890 году в Бухарест писатель неоправданно высказался против объединения Трансильвании с Румынией, где, по его убеждению, царили растленные «византийские» нравы, и продолжал выступать за необходимость лишь культурного сближения. В эти и последующие годы им создан ряд романов, в лучшем из которых «Мара» (1906) запечатлена жизнь небольшого трансильванского городка, в котором мирно сожительствуют румыны, венгры и немцы. Рыночная торговка Мара, оставшись вдовой, денно и нощно трудится как будто ради своих детей, но в действительности подчиняясь неуемной страсти к обогащению. Такой же целеустремленной растет ее дочь, но она идет на все жертвы не ради денег, а ради любви. В «Маре», одном из лучших романов о любви в румынской литературе, Славич в то же время правдиво и интересно отобразил, в характерной для него обстоятельной манере письма, своеобразный провинциальный быт тех лет.

В 1907 году Славич горячо откликнулся на крестьянское восстание, а в период первой мировой войны, вопреки официальной позиции румынского государства, высказался за союз с Германией и Австро-Венгрией, что стоило ему в 1919 году нового тюремного заключения (на этот раз в Румынии). В тюрьме он сблизился с социалистами и после выхода на свободу активно сотрудничал во многих передовых газетах и журналах. Тогда же были написаны его весьма интересные публицистические книги: «Мои тюрьмы» (1921), «Воспоминания» (1924) и «Мир, в котором я прожил» (два тома последнего сочинения увидели свет уже после смерти автора — в 1929 и 1930 годах), историческая драма «Гаспар Грациани» и несколько романов. 17 августа 1925 года Славич, первый в румынской литературе прозаик-реалист, достоверно отобразивший повседневную жизнь своих современников, скончался.


Подлинным продолжателем творчества Эминеску можно с полным основанием назвать Джеордже Кошбука. Будущий поэт родился в сентябре 1866 года в трансильванской деревне Хордоу в семье священника, гимназию закончил в соседнем городке Нэсэуде, но высшего образования получить не смог — помешала бедность. Кошбук с самого юного возраста пристрастился к стихам, импровизировал песни и частушки на сельских праздниках и посиделках и уже к пятнадцати годам написал более ста пятидесяти стихотворений, из которых треть была помещена в школьном альманахе. Начиная с 1884 года его стихи стали регулярно появляться в газете «Трибуна», и через три года ее редактор И. Славич предложил ему скромную должность в редакции. Хотя эти первые опубликованные стихи сводились зачастую к еще довольно непритязательным, зарифмованным историям, они все-таки сыграли определенную положительную роль, так как благодаря своей доходчивости помогли приобщить к чтению широкие слои сельского и городского населения. Впоследствии, в той же «Трибуне» и приложениях к ней, появились и некоторые шедевры поэта, как «Свадьба Замфиры» и «Дочь мельника».

Поэма «Свадьба Замфиры» вызвала восхищение Титу Майореску, который перепечатал ее в «Конворбирь литераре» и, следуя совету Славича, пригласил Кошбука в Бухарест. Поэт принял приглашение и в 1889 году переехал в столицу Румынии, но там не нашел общего языка с высокомерным руководством «Жуними», для которого он, как, впрочем, и Караджале, и другие писатели, выходцы из народа, был просто неотесанным, хотя и талантливым, мужланом. Кроме того, мучила бедность. Хотя вышедший в 1893 году первый сборник стихов «Баллады и идиллии» завоевал поэту большую известность, жизнь не стала легче. Долгие годы по утрам он реферировал и переписывал всевозможные бумаги в архитектурном отделе Министерства образования, а в послеобеденные часы корпел над выпуском развлекательного иллюстрированного журнала, не имевшего ничего общего с серьезной литературой. Не удивительно, что Кошбук мечтал тогда возвратиться в Трансильванию, а в редкие свободные часы писал стихи, многие из которых были насыщены страстной социальной критикой. Таковы поэмы «Ex ossibus ultor» («Из могилы поднимается мститель», 1894), «In opressores» («Против угнетателей», 1893), «Дойна» (1894) и «Мы хотим земли» (1894). Последняя поэма стала в буржуазной Румынии революционной, долгое время запрещенной песней. Когда она была опубликована впервые, руководители «Жуними» ее решительно отвергли, а через тринадцать лет, во время крестьянского восстания, жандармы энергично разыскивали автора-подстрекателя, чтобы примерно покарать его за посягательство на устои государства.

В «Балладах и идиллиях», как и в следующем сборнике — «Нити пряжи» (1896), Кошбук осуществил поэтическую монографию деревни, отобразил жизнь крестьянина во всех ее важнейших событиях — рождение, детство, любовь, свадьба, борьба за существование и смерть. Он даже попытался создать поэтическую национальную эпопею, но вскоре отказался от своего замысла, примирившись с мыслью, что время эпоса миновало. Однако многие поэмы, написанные как вехи задуманной эпопеи, например «Atque nos» («И мы»), «Свадьба Замфиры» или «Смерть Фулджера», навсегда останутся в румынской поэзии прекрасными поэтическими памятниками крестьянской жизни.

В 1901 году вместе с прогрессивным прозаиком и поэтом Александру Влахуцэ (1858–1919) Кошбук основал журнал «Сэмэнэторул» («Сеятель»), продолжавший демократическую линию журнала «Ватра» и выступавший за литературу, близкую народу. Однако вскоре оба основателя покинули редакцию, так как влиятельные круги требовали, чтобы журнал проповедовал классовое примирение и великорумынский шовинизм. Вскоре вышли еще два сборника стихов Кошбука: «Дневник бездельника» (1902) и «Песни отваги» (1904); в последней, отдавая дань своим обычный темам, он воспевал самоотверженность и героизм простых солдат в боях за независимость родины, но в то же время не скрывал трудностей и ужасов войны.

Поэт не остался равнодушен к трагическим событиям 1907 года. Его старые стихотворения «Мы хотим земли» и «За свободу» вновь зазвучали страстным призывом к бунту. Кроме того, он написал еще ряд новых антимонархических и революционных стихов, как «Притча сеятеля» или «Позабытая земля». Перу Кошбука принадлежат также прекрасные переводы классических творений мировой литературы, в частности «Сакунталы» Калидасы, «Одиссеи» Гомера, «Энеиды» Вергилия, «Мазепы» Байрона, «Дона Карлоса» Шиллера и лучшее переложение на румынский язык «Божественной Комедии» Данте. Последние годы жизни поэта были омрачены трагической смертью единственного сына, а затем — первой мировой войной, когда на него свалились новые нравственные и материальные испытания.

Умер Кошбук 9 мая 1918 года, оставшись в памяти читателей как наиболее значительный поэт румынского крестьянства, певец родной природы, любви, социального возмущения, мужества и борьбы. Неоценимой оказалась его роль для дальнейшего развития румынской литературы, так как из-за пагубной, но весьма интенсивной деятельности бесталанных подражателей Эминеску в поэзии Румынии царила упадническая атмосфера, проникнутая безнадежностью и лишенная какой-либо перспективы. По сути дела, Кошбук воскресил и вновь окрылил поэзию, вооружил новыми художественными ценностями, вдохнул в нее свежие силы, открыл перед ней бескрайние горизонты.


В последние два десятилетия XIX века главенствующее до тех пор влияние «Жуними» фактически себя изжило и стало мешать развитию литературы. Не удивительно, что эта литературная группировка подвергалась ожесточенным нападкам. Так, журнал «Литераторул» («Литератор»), издававшийся с 1880 по 1919 год поэтом Александру Мачедонским (1854–1920), энергично выступал за сближение румынской поэзии с французским символизмом. Однако румынский символизм, наиболее яркими представителями которого были тогда Димитрие Ангел (1872–1914) и Штефан Петикэ (1877–1904), так и не оформился в единое литературное движение, а остался конгломератом всевозможных течений и школ, выступавших в целом за обновление поэзии и очищение ее от штампов и казенщины.

Весьма значительную роль в дальнейшем движении вперед румынской культуры в целом, и литературы в частности, сыграл орган молодого социалистического движения Румынии — журнал «Контемпоранул» («Современник»), выходивший между 1881 и 1891 годами и противопоставивший эстетическим теориям «Жуними», берущим свои истоки в идеалистической немецкой философии, концепцию материалистическую, основанную на трудах Маркса, Энгельса и русских революционных демократов. Теоретик румынского социалистического движения тех лет и его основной литературный критик Константин Доброджану-Геря (1855–1920), выходец из России, эмигрировавший в Румынию, в своих многочисленных статьях и книгах дал первые образцы марксистского анализа литературных произведений. Большой отклик и, главное, плодотворные последствия имела острая полемика между Доброджану-Геря и Майореску по вопросу о природе и миссии искусства, о его взаимоотношениях с социальной действительностью, полемике, в которой Майореску ратовал за «искусство для искусства», а Геря убедительно выступал за искусство общественно значимое и ставящее перед собой вполне определенные социальные цели.

Ознаменовав собой новый подход к литературным явлениям, молодая марксистская критика, делавшая тогда лишь первые шаги и впоследствии освободившаяся от узкого догматизма и вульгарного социологизма, предопределила дальнейший расцвет румынской литературы, основанной на творениях бессмертных классиков — Василе Александри, Михая Эминеску, Иона Луки Караджале, Иоана Славнча и Джеордже Кошбука.

А. Садецкий

ВАСИЛЕ АЛЕКСАНДРИ Стихотворения

ДОЙНА Перевод В. Луговского

Дойна, дойница!
Где ты, милая девица,
В золотых цветах косицы,
Губы — ярче заряницы?
Хорошо с такою милой,
С голубицей сизокрылой,
С сердцем, полным гордой силой!
С белокурой недотрогой,
Схожей с ланью быстроногой,
Нежной полною тревогой!
Соловей неутомимый,
Я в прохладе нелюдимой
Спел бы дойну о любимой!
* * *
Дойна, дойница!
Ружьецом бы мне разжиться
Да с топориком сродниться,
Не тужить — а веселиться!
Под седло б мне вороного,
Что черней греха людского, —
Горделивого и злого!
Семерых бы мне с мечами,
Братьев с гневными очами.
На конях, чье имя — пламя!
Мне б орлиный лет и зренье,
Пел бы яростно весь день я
Дойну гнева и отмщенья!
* * *
Дойна, дойница!
Слышишь, милая моя ты,
Всем клянусь, что сердцу свято,
Стать тебе роднее брата!
А коню наказ мой краток:
Ты лети быстрей касаток,
Бурей вдоль лесов косматых.
Братьям молвлю: — Вот что, братья,
Клятву дам пред вашей ратью
Басурманов убивать я!
Гей, пошло на битву братство,
Час настал освобождаться
От языческого рабства!

1842

СТАРАЯ КЛОАНЦА Перевод В. Шора

В зарослях Клоанца[1] бродит,
В небеса глядит она:
Там, печальна и бледна,
То за облако заходит,
То сияет вновь луна.
Нынче ночью полнолунье;
И подалее в кусты
Там, где заросли густы,
С прялкой прячется колдунья
И хрустят ее персты.
Шепчет бабка, нить свивая:
— Убирайся, дьявол, прочь,
Пусть тебя поглотит ночь!
Хочешь ты, проклятый, знаю,
Фэт-Фрумоса[2] уволочь.
Пусть веретено кружится,
Пряжу тонкую прядет,
Пусть ушами конь прядет
И сюда летит, как птица;
Пусть мой Фэт-Фрумос придет!
Если ж не захочет милый
Тотчас полететь ко мне
На горячем скакуне,
Пусть он будет взят могилой,
В адском пусть горит огне!
Пусть в когтях нечистой силы
Корчится от страшных мук,
Пусть лишится ног и рук,
Пусть он будет вздет на вилы
Или на железный крюк!
Пусть Страшилищем Зеленым
Будет он всегда гоним
Иль чудовищем иным:
Храконитом разъяренным,
Кровососом — духом злым!
Бабка воет, бабка стонет,
И жужжит веретено,
Но невидимо оно:
Бледный месяц в тучах тонет.
Все вокруг черным-черно.
— Приходи же, мой желанный,
Хоровод оставь тотчас,
Берегись девичьих глаз:
Взгляд их, ласковый, обманный,
Порчу наведет как раз.
В холе б я тебя держала
И своею ворожбой
Отвела бы глаз дурной,
Отвела б гадюки жало
От тебя, любимый мой.
Летним вечером ты дойну,
Заблудившись, пел в лесу.
Увидав твою красу,
Шелк кудрей и стан твой стройный,
Горе в сердце я несу.
Ах, я чахну без надежды,
Я хочу тебя ласкать,
От себя не отпускать,
Царские хочу одежды
Для тебя, дружок, соткать!
Дни проходят и недели…
Как тебя приворожить?
Длинную свила я нить,
Мне остался клок кудели,
Мало мне осталось жить…
Ах, мне не снести страданий!
Ах, ему я не мила!
Бот к концу кудель пришла… —
Бабка издает стенанья,
Смотрит в сторону села,
А затем кричит визгливо,
На восток оборотясь:
— Слушай, тьмы и мрака князь,
Слушай, враг небес спесивый,
Ты, что мучаешь, ярясь,
Род людской и час мучений
Превращаешь в сотню лет;
Сеятель грехов и бед;
Ты, за несколько мгновений
Обходящий целый свет!
Я зову тебя, слабея,
Мне не жить теперь, не прясть,
На меня нашла напасть!
Помоги! Не зря тебе я
Душу отдала во власть!
И на вопль колдуньи сразу
Отозвался серный ад;
Опахнул старуху чад;
Два горящих красных глаза
На нее из тьмы глядят.
Говорит ей черт лохматый:
— Кончится твоя беда:
Приведу его сюда!
Повози за то меня ты
На себе вокруг пруда.
Бабка сладила с нечистым
Дело пополам с грехом.
Сатана на ней верхом
Едет с гиканьем и свистом,
Словно на коне лихом.
Хочет поскорей старуха
На себе юнца женить.
Размоталась пряжи нить,
Что есть силы, что есть духу
Стала бабка семенить.
Любострастница седая,
И ужасна и смешна,
Скачет бешено она;
На старухе восседая,
Хрипло воет Сатана.
И несется за Клоанцей
Призраков зловещих рой;
Все увлечены игрой
И кружатся в диком танце
Предрассветною порой…
Лес грохочет, сотрясенный
Страшным смехом Сатаны,
И до самой глубины
Растревожен омут сонный —
Царство вечной тишины.
Мчится бабка… Треплет ветер
Космы спутанных волос…
Вся она во власти грез,
Жаждет, чтоб попал к ней в сети
Недоступный Фэт-Фрумос.
— В холе я б его держала
И своею ворожбой
Отвела бы глаз дурной,
Отвела б гадюки жало, —
Только б стать ему женой!
Лес гудит, рябится омут,
Но вдали петух поет:
Черта оторопь берет…
Сатана и ведьма тонут
В глубине стоячих вод.
Волны пенятся и плещут.
По воде круги идут.
Взбаламучен тихий пруд,
Камыши вокруг трепещут,
Филины крылами бьют.
Постепенно затихает
Плеск спадающей волны…
Дремой заросли полны…
В просветлевшем небе тает
Серебристый диск луны.
Слышит путник одинокий,
Проходя в ночной тиши,
Стон мятущейся души:
— Что же медлишь ты, жестокий,
Мой желанный, поспеши!
В холе я б тебя держала
И своею ворожбой
Отвела бы глаз дурной,
Отвела б гадюки жало
От тебя, любимый мой…

1842

ПОСЛУШНИЦА И РАЗБОЙНИК Перевод И. Шафаренко

На пригорке, за высокой
Монастырскою стеною,
Голос девы одинокой
Слышится порой ночною:
— С самых ранних лет забыта
Я роднею бессердечной.
За глухой стеною скита
Буду я томиться вечно!
Перед кем я провинилась,
И за что со дня рожденья,
Я всех радостей лишилась
И терплю одни мученья!
С детства в келье, как в пустыне,
Я тоскую, увядая.
Ах, без ласки сердце стынет,
Угасает жизнь младая!
Хоть бы кончилось скорее
Нетерпимое томленье!
Смерть, приди! В слезах старея,
Жду тебя как избавленья!
— Эй, сестра, не плачь напрасно! —
Вдруг услышала монашка, —
Словно ландыш, ты прекрасна,
Грех тебе скорбеть так тяжко!
И тебе ль, такой красотке,
С жизнью в юности проститься?
Подыми же взор свой кроткий.
Осуши свои ресницы!
Хочешь, чтоб исчезли слезы,
Чтоб в глазах любовь горела,
И на щечках рдели розы,
И душа, как птица, пела?
К нам иди в наш лес разбойный,
Здесь мои друзья лихие
Слушать звуки грустной дойны
Любят в вечера глухие.
Здесь над недоступной кручей,
Над горами и долами
Ястреб вольный и могучий
Машет черными крылами.
Здесь богач с тугим карманом,
Мироед, толстяк спесивый,
Мне, лесному атаману,
В ноги кланяется льстиво.
У меня есть кони: ветру
Не догнать их в чистом поле,
Есть кинжал и пистолеты,
Семеро друзей и воля.
Под чешуйчатой кольчугой,
Как и ты, ношу я крестик…
Стань же мне навек подругой,
Будем счастливы мы вместе.
Яхонт есть; во мраке ночи
Он искрится и сверкает.
Так твои, красотка, очи
Светом счастья засияют.
Четки, рясу, власяницу
Брось скорее в мрачной келье!
Там — печаль сырой темницы,
Здесь — свобода и веселье.
Там посты да песнопенья,
Покаянья да молитвы,
Здесь — земных страстей кипенье:
Жар любви и ярость битвы!
Нам неведомо, ушла ли
Дева с ним тропой лесною, —
Только больше не слыхали
Плача за глухой стеною…

1842

СТРУ́НГА Перевод В. Луговского

По-над Струнгой, в темной чаще,
Ждет народ — лихой, гулящий,
Под открытым небом спящий.
Люд бездомный, забубенный
Ночью дует в лист зеленый
Да стреляет в месяц сонный.
Если хочешь жив остаться,
С кошельком домой добраться,
Обходи их верст за двадцать!
Где-то спереди иль сзади
Ждут разбойнички в засаде,
Чтоб убить потехи ради!
Ты идешь тропой опасной,
Филин ухает ушастый,
В ближней роще свет неясный.
Восемь храбрых в полной силе
Рукава позасучили
Да винтовки зарядили.
Трое — крест святой лобзают,
Трое — силушку пытают,
Двое — тихо напевают:
— Гей, скажу я господину,
Не тревожь мою кручину,
Из ножон клинок я выну!
Гей, девчина молодая,
Весела тропа лесная,
Приходи к нам в лес, родная!
За кустом лежу с дубиной
Да с ружьем, с винтовкой длинной,
А душа полна кручиной!
Свиста ждать нам надоело,
Руки чешутся без дела,
Ретивое закипело!
Ружьецо ржавеет, братцы!
На коне хочу промчаться,
Дам гнедому поразмяться!
По-над Струнгой гомон птичий,
Да к чему ружье — без дичи,
Без стрельбы да без добычи?

1842

ГРО́ЗА Перевод Вс. Рождественского

Желтый, словно свечка, свечка восковая,
С тусклым огоньком,
На дворе тюремном, молча остывая,
Он лежал, объятый тяжким вечным сном.
И никто слезинки не пролил о нем.
Кто глядел печально, кто в оцепененье,
Поли немой тоской…
Кое-кто крестился… Многие в волненье,
Губы сжав, качали скорбно головой,
И шептались люди тихо меж собой:
— Разве это Гроза, кровью обагренный,
Неужели он?
Рыскавший повсюду зверем разъяренным,
Тот, кто в злодеянья вечно погружен,
Ада не боялся, преступал закон?
А старик угрюмый с длинной бородою
Ближе к трупу стал,
Вынул две монетки дрогнувшей рукою,
Бросил к изголовью, в лоб поцеловал
И, крестясь, сквозь слезы так другим сказал:
— Люди, дом мой вспыхнул, и в мороз суровый
Он сгорел дотла.
В чистом поле дети и жена без крова.
Ни краюшки хлеба… Ох, беда пришла!
Руки опустились, жизнь мне не мила.
Я не видел света, в горе изнывая,
Ждал лишь смерти дня.
Человек же этот — он достоин рая!
Белого, как вьюга, горяча коня,
На холме в то время повстречал меня.
«Но томи, — сказал он, — сердце ты слезою,
Твердым будь душой!
Дам тебе я денег, дом тебе отстрою».
Выручил меня он из беды большой.
С той поры нужды я не знавал с семьей!
Вновь поцеловал он руку мертвеца
И побрел с клюкою, не подняв лица.
А народ печальный зашептал в волненье:
— Даст всевышний Грозе всех грехов прощенье!

1843

ГАЙДУЦКАЯ[3] ПЕСНЯ Перевод В. Луговского

К нам зима явилась в гости,
Лето красное ушло:
Холодно, как на погосте,
Жить зимою тяжело!
Трудно нам без солнца, право,
Жить, от холода дрожа, —
Ни червонца, ни дубравы,
Ни бояр для грабежа!
Ну-ка, ворон, вороненок,
Погляди да успокой:
Может, с торбою червонных
Путник шествует какой?!
Он шагает, оробелый,
Обвязав платком башку…
Я пущу винтовку в дело,
Нет проходу кошельку!
Лес, признайся, бога ради,
Где листвы зеленой сень?
Здесь я сиживал в засаде,
Если надо — целый день!
К нам зима приходит в гости,
Лето красное, прости!
Ветви наги, словно кости,
Да и мне уж не цвести!
Нужно спрятать пистолеты,
Потрудиться под ярмом
И до будущего лета
Жить, как все живут кругом.
Вот весне бы выйти в поле,
Землю вновь расцеловать!
Добрым молодцем на волю
Полетел бы я опять!
Снова набок шапку сдвину,
Снова кудри отпущу,
Щуря глаз, винтовку выну,
В лист зеленый засвищу!
На боку клинок заветный,
Сотоварищ мой стальной, —
Пять со мною пистолетов
И винтовка за спиной!
Вновь гнедому расчешу я
Гривы спутанной волну
И, затягивая сбрую,
На ушко ему шепну:
«Ты, как дума, мчись, как ветер,
Ты не цокай тяжело.
Славно жить на белом свете,
Наше времечко пришло!
В темный лес под ветром свежим
Нам скакать с тобой вдвоем:
Путь солдатам перережем
Да жирок с бояр стряхнем!»

1843

ФЭТ-ЛОГОФЭ́Т Перевод Н. Подгоричани

— Юный Фэт-Логофэт,
Яркий солнечный свет
Твои кудри ласкает.
Ты постой, погоди,
На холме впереди
Черный змей поджидает.
— О девица-краса,
До колена коса,
Ожерелье на шее.
Не останусь с тобой,
Рвется палица в бой
И прикончит злодея.
— О мой витязь, тебя
Я хотела б, любя,
Уберечь от напасти.
Змей так зол и жесток,
Он собьет тебя с ног,
Растерзает на части.
— Золотая звезда,
Любоваться б всегда
Красотой неземною.
На расправу я лют,
Змеи в страхе бегут,
Им не сладить со мною.
— О мой славный орел,
Ты откуда пришел
С этой речью певучей?
Змей ногою одной
На земле, а другой
Достигает он тучи.
— Ты, как птичка, легка
И прекрасней цветка.
Не пугайся, девица, —
Чрез моря мой гнедой
Перескочит стрелой
И сквозь тучи промчится.
— Юный Фэт-Логофэт,
Ты очей моих свет,
Златокудрый, нежданный,
Подожди, я молю,
Ведь тебя я люблю,
Богатырь мой желанный.
— О девица-краса,
До колена коса,
Коль тебе я по нраву.
Я на битву пойду,
В честь тебя я найду
Или смерть, или славу.

1843

ОСВОБОЖДЕНИЕ ЦЫГАН ОТ РАБСТВА Перевод В. Луговского

Прославлю день счастливый, долгожданный день свободы,
Свет надежды справедливой, озарившей все народы:
В наши души проникает гордый луч добра и братства
И людей освобождает от оков холодных рабства.
Жил цыган под тяжким игом гнета многовекового,
Но мечтал он, угнетенный, о собрате справедливом,
И румын рукою сильной смело рвет его оковы,
И цыган, отныне вольный, просыпается счастливым!
Нынче солнце светит ярче! Веселей людские лица!
Как душа моя ликует! Стала жизнь ясней и краше!
Пробуждается Молдова, вся поет и веселится,
Человечности призывы слышит вся Молдова наша!
Славься, милая Молдова! Славься, родина, вовеки:
Рабский ты ярем разбила, справедливость даровала!
Я в святой твоей заботе о согбенном человеке
Вижу вольности грядущей величавое начало!

1844

МЕЧТА РУМЫНКИ Перевод Ю. Валич

Если б дал ты, добрый боже,
То, что мне всего дороже, —
С неба ангела послал,
На земле сыночка дал!
Дня и ночи было б мало —
Столько б я его ласкала,
Утешала как могла,
Целовала, берегла,
Берегла без дня, без срока,
Больше, чем зеницу ока,
Лишь бы петь порой ночной:
«Баю-баю, мальчик мой!»
Если б небо не скупилось
И послало эту милость,
Снизошло ко мне, даря
Мальчика, богатыря, —
Не было б его счастливей,
Не было б его красивей,
Обойдите целый свет —
Никого нежнее нет!
Пены личико белее,
Света ясного милее.
Пусть покажут, у кого
Глазки слаще, чем его!
Я бы маленькому пела,
Замолкая то и дело,
Замолкая, чтоб опять
Рот и глазки целовать.
Я б его заговорила,
Чтобы в нем взыграла сила
И светлее белый свет
Стал бы от его побед.
Я б к груди его прижала,
Приласкала, укачала,
Прогнала бы сон дурной…
«Баю-баю, мальчик мой!»

1845

РЫБАК С БОСФОРА Перевод В. Луговского

Пускай захочет Магомет,
Велит пророк святой,
Чтоб насладиться мог чуть свет
Я сбывшейся мечтой!
Чтоб Царь Морской, старик седой,
Владыка на волнах,
С челом, увенчанным звездой,
Повис в моих сетях.
Я беден, рыбу я ловлю,
Мала моя ладья,
А по ночам в Скутари сплю
В прибрежных травах я.
Я Абдуллах — меня сильней
Гребца не знал Босфор,
Качаюсь в лодочке моей,
Горит любовью взор!
Когда б царя во всей красе
В моих сетях нашли,
Я приобрел бы сразу все
Сокровища земли!
Куплю я множество обнов,
Индийские шелка,
Мисирских резвых скакунов,
Что легче ветерка.
Куплю эбеновый каяк
В узорах золотых,
Дам высечь на его краях
Корана мудрый стих.
Найму я тридцать молодцов,
Им весла в руки дам,
Чтоб влек меня отряд гребцов
По голубым волнам!
Пусть я не так уже богат,
Мне пышность не нужна,
Не нужен визирский халат
И пляска скакуна!
Мечи табесские остры —
Пусть их возьмет другой!
На исфаганские ковры
Я не ступлю ногой!
Я поклянусь тебе, аллах,
Морской твой талисман
Пусть нужен мне — но я не шах,
Не визирь, не султан!
Мне украшенья не под стать,
Кафтан не по плечу,
И в день байрама я ласкать
Красавиц не хочу!
Я превратил бы сердце в сеть,
Потоньше взял бы нить,
Ушел бы в море песни петь
И счастье в сеть ловить.
Топала дочь поймать смогу,
Красотку Бюльбюли:
Она поет на берегу
В зеленом Кандили!

1845

ПРОБУЖДЕНИЕ РУМЫНИИ Перевод В. Луговского

Люди, разве вы застыли в неподвижности, в дремоте,
Разве вам еще не слышен гордый голос торжества,
Что стремится к небосводу, всех будя в своем полете, —
Разве сердцем вы не пьете
Славы будущей слова?
Люди, люди, ощутите сердца вашего волненье,
Громкий голос возрожденья — он звенит у вас в груди,
Он могуч и непреложен, как земное притяженье,
Он как зов, как вдохновенье,
Он как знамя впереди!
Человечество, поднявшись из глубокой летаргии,
Семимильными шагами к цели радостной идет:
Пробуждайтесь и румыны — братья, братья дорогие!
Жизнь проснулась — и впервые
Сброшен сна столетний гнет!
Солнце чудное зажгла нам величавая свобода,
И теперь к нему стремятся все земные племена, —
По-орлиному стремятся к ясным высям небосвода,
Прямо к пламени восхода, —
Им победа суждена!
Разве ты, народ румынский, равнодушен к переменам?
Неужели ты навеки слепотою поражен?
Иль участвовать не хочешь в новом братстве вдохновенном?
В счастье мирном и нетленном
Славных будущих времен?
Долго ль мир клеймить вас будет, о страны румынской дети?
Или вольность не мила вам, не боитесь вы хулы?
Долго ль будете покорны вражьей злобе, черной плети,
Волочить возы столетий,
Как покорные волы?
Подымайся, брат мой кровный, и вперед — во имя жизни!
Ради вольности высокой — самой жизни не жалей!
Мир глядит на вас, румыны, — сладко все отдать отчизне,
Только б вызволить из плена
Мать-отчизну поскорей!
Счастлив тот, кто рвет оковы, попирает тиранию,
Счастлив воин, увидавший: вольность старая жива!
Счастлив, павший за отчизну за поля ее родные, —
Людям, павшим в дни такие,
На бессмертье все права!

1848

ПРОЩАНИЕ С МОЛДОВОЙ Перевод В. Луговского

О Молдова дорогая,
Милая сердцам горячим!
Край, чьи земли покидая,
Каждый горечью охвачен.
Жизнь сладка в твоих пределах,
Все цветет под солнцем вешним:
Для моих мечтаний смелых
Нет преград в просторе здешнем!
Больше в небе синеоком
Мне твоя не светит зорька, —
Сердце в трауре глубоком,
Ухожу, вздыхая горько!
Час разлук, путей опасных…
И дрожат мои колени, —
А в душе моей погасли
Все отрадные виденья!
Доведется ль мне счастливым
В край родной вернуться снова,
Чтоб к твоим приникнуть нивам,
Ненаглядная Молдова,
Вновь узреть твои долины,
Цепи гор твоих могучих,
Чьи надменные вершины
Затерялись в грозных тучах?
Вновь узреть твои дубравы
И мерцанье рек спокойных;
Про любовные забавы
Вновь услышать в нежных дойнах?
Небо самое смеется,
Улыбается, колдуя, —
Все здесь родиной зовется:
Здесь любим я, здесь люблю я!
Наступает час прощанья,
Горе в сердце мне струится, —
Все былое упованья
Оставляю на границе!
Вновь душа к пути готова,
Но Молдову не забуду, —
Так прощай, моя Молдова, —
Коль вернусь я, счастлив буду!

1848

ВОЗВРАЩЕНИЕ НА РОДИНУ Перевод В. Луговского

Скольжу над обрывами, страха не зная,
Угрюмых ворон на пути обгоняя.
Я в сани запряг молодого коня
И знаю — никто не обгонит меня!
С мечтою к небесным стремлюсь я пределам
По белым снегам за конем моим белым.
Сугробы мой конь прорезает, могуч, —
За ними пушистые марева туч.
Стремится мечта моя к зорьке высокой,
А сам я, изгнанник, — к отчизне далекой!
Стволы свои тщетно пытались согнуть
Деревья и снегом осыпать мой путь!
Напрасно и небом рожденные вьюги
Скрывали от взора поля и яруги.
Напрасно и волки в сторонке лесной
Хвостатою вьюгой бежали за мной, —
И волки и сонмы стволов онемелых
Терялись в туманах студеных и белых.
Мечта моя мчится к волшебной звезде,
А сам я — к отчизне — желанной везде!
Дороги отчизны цветами покрыты,
Стучите, стучите, стучите копыта!
На дальней звезде моя радость живет,
И к ней я мечты направляю полет!
Смеюсь я, к отчизне душой проникая,
Душа моя словно в преддверии рая!
Звезда голубая горит в вышине:
То ангел любви улыбается мне.
Развейтесь, туманы, — звезда надо мной!
Исчезни, чужбина, — вот край мой родной!

1849

УМИРАЮЩИЙ БЭЛЧЕСКУ[4] Перевод Н. Подгоричани

С каждым днем теряю силы,
Одинокий и больной.
Мне поля родные милы,
А томлюсь в стране чужой.
Вижу я: по небу птица
Мчится прямо на восток,
И туда же луч стремится,
Тучку гонит ветерок.
— Птичка, легкое созданье,
Я твой путь узнать хочу!
— Богом мне дано заданье —
Я в Румынию лечу.
Отнесу отчизне радость,
Глас гармонии святой,
Чтобы песенная сладость
К сердцу путь нашла прямой.
— Светлый луч, томясь в изгнанье,
Я твой путь узнать хочу!
— Богом мне дано заданье —
Я в Румынию лечу.
Поцелую осторожно
Я страны любимой грудь
И изгнаннику, возможно,
Облегчу тернистый путь.
— Тучка в солнечном сиянье,
Я твой путь узнать хочу!
— Богом мне дано заданье —
Я в Румынию лечу.
Напою луга и нивы
Освежающим дождем,
Распустились чтоб на диво
Все цветы в краю твоем.
Вдаль летите, луч и птичка,
Неба голубой тропой,
Утешенье отнесите
Вы отчизне дорогой.
Тучка, землю увлажняя,
Сделай так, чтобы в тиши,
В листьях лавра утопая,
Рос цветок моей души!

1852

ЗВЕЗДОЧКА Перевод Вс. Рождественского

Любимая всем сердцем, звезда, душе родная,
Исчезнувшая рано во тьме небытия,
Ты жизнь мне согревала, лишь для меня сияя,
Когда на свете были мы вместе — ты и я.
О нежное сиянье, ласкающее очи,
Ищу тебя все время среди светил ночных,
Любовь моя стремится к тебе во мраке ночи
В безмолвный край бессмертья в просторах мировых.
Прошли в печали годы, еще пройдет немало,
С тех пор как в час несчастный я потерял тебя,
И вечности подобна печаль отныне стала,
И утешенья в горе не знаю я, скорбя.
Любви моей блаженство и все, что сердцу мило,
О будущем великом прекрасные мечты
В один вы миг погасли, как на небе светила,
Оставив за собою пустыню темноты.
Погасли вы, и жить мне отныне одиноким,
И в мире утешенья иного больше нет,
Чем страстною мечтою лететь к лучам далеким,
Искать за гранью жизни тебя, твой вечный свет.
О, как тебя любил я, всем сердцем, всей душою,
Нежнейшая услада, любовь, звезда моя,
И столько, столько счастья изведал я с тобою,
Когда на свете были мы вместе — ты и я!
Мой белоснежный ангел, мое очарованье,
Сон золотой, прекрасный в моей глухой судьбе,
Там, в небесах, исчезла, ушло цветка дыханье,
Одно воспоминанье оставив о себе.
Мои воспоминанья — в сокровищах бесценных
Свиданий, поцелуев, что жгут все горячей,
В неугасимом свете тех дней благословенных
И тех венецианских чарующих ночей!
Мои воспоминанья — тех дней венок прелестный,
Что сердцу утешенье несет всегда, всегда,
Сливаясь со звучаньем бессмертных арф небесных,
Когда в ночи тебе я молюсь, моя звезда.
Твоя любовь была мне, как дар, как пробужденье
Поэзии и счастья в моей душе, в крови,
Тебе в твой край далекий шлю ландышей цветенье,
Как нежный отзвук нашей всегда живой любви!

<1853>

ЗВЕЗДЫ (Дойна) Перевод Г. Семенова

Нет не годы и не версты —
Между нами только звезды!
А подумаешь, так просто
Это слезы, а не звезды, —
Что из глаз моих скатились,
В чистом небе засветились,
Как росинки в час рассвета
На цветах любого цвета.
Много слез я пролил в жизни
За судьбу моей отчизны!
За изгнанников, живущих
Лишь мечтой о милых пущах,
Сколько раз я плакал горько!
А счастливых слез восторга
Обронил лишь только две я —
Эти звезды всех светлее!

1853

В СЕВАСТОПОЛЕ Перевод Вс. Рождественского

Под злобный грохот пушек, гремящих здесь и там,
Я прохожу печально по крымским берегам.
Могильною землею ступаю я повсюду:
Здесь каждый холмик прячет костей истлевших груду.
Взлетали с визгом бомбы в сырой осенней мгле
И рвались с тяжким громом, ударив по земле.
И почва вся разрыта — она перемешала
В себе обломки ружей с осколками металла.
Затопленные в бухте видны мне корабли.
Сожженный Севастополь в клубящейся пыли.
В дыму свои руины раскинул над холмами,
Окутан в белый саван тумана облаками.
Великая картина отсюда мне видна…
Теперь венками славы украшена она,
А сколько было крови, и ужаса, и страха,
И все это по воле тщеславного монарха!
Прошло ль землетрясенье, разрушив все кругом,
Иль с неба пало пламя, небесной кары гром?
Нет, не землетрясенье, не пламень божьей кары —
Следы людской здесь злобы и ненависти ярой.
Повсюду здесь остался на грустных берегах
След свежих разрушений, руин остывших прах.
И тут и там венчает безвестные могилы
Качаемый ветрами на взгорье крест унылый.
Когда, когда ж, о боже, пора настанет та,
В которой воплотится святой завет Христа,
Когда в печальном мире не станет зла и тени,
А человек не будет орудьем разрушений?
И день навек прекрасный, прославленный взойдет,
Когда любой властитель, что был он слеп, поймет
И воцарится в мире великих чувств богатство:
Свобода, справедливость, и равенство, и братство.
В те думы погруженный, перехожу овраг
И у одной могилы я замедляю шаг.
Она разбита бомбой, что с высоты упала,
И на земле остались осколки пьедестала.
Ядро лежит здесь рядом, расколото оно
И, словно чаша смерти, теперь росой полно,
А сквозь разбитый мрамор упрямо прорастая,
Свой вытянула стебель ромашка полевая.
Ядро — посланник смерти — превращено в сосуд
(О тайна провиденья!), откуда птицы пьют.
Из смерти жизнь родилась, из тьмы взошло светило,
И венчик на могиле ромашка распустила.
О, если б реки крови, что пролиты в боях
На этих бастионах, на выжженных холмах,
Плод добрый принесли нам — права на возрожденье
Страны моей родимой в век горький угнетенья!

1855

ЗАГОВОР Перевод Н. Подгоричани

Солнце, взойди!
Братец, найди
Сорок четыре луча в груди.
Сорок тебе — жарко гори,
Четыре луча мне подари.
Два луча твои светло
Пусть ложатся на чело.
Два другие — не забудь —
Брось в глаза мне, брось на грудь!
Солнце, сокол золотой,
Солнце, вестник огневой,
Солнце, погоди, постой, —
Сделай, солнышко, меня
Ярче дня,
Светлей огня,
Чтобы милый полюбил,
Чтоб нас бог соединил!

<1863>

ВЕЧЕРА В МИРЧЕ́ШТИ Перевод Ю. Валич

Опущенные шторы и лампы свет лучистый…
Я ласковому другу — огню в камине — рад.
Картины, глаз лаская отливом золотистым,
Таинственно и тихо из сумрака глядят.
А на дворе ненастье, а на дворе все то же:
Дождь, снег и в черном поле буран куда-то мчит,
А я мечтаю… фея сойдет ко мне, быть может,
И золотистый голос тихонько зажурчит.
И вот сижу, весь вечер пера не выпуская, —
То песню на лету я ловлю концом пера,
То вижу одалиску, что нежится, нагая,
На разноцветном поле узорного ковра.
Упругая округлость ее младого тела
И мраморные ноги… И грудь, волны нежней…
Вот так же Афродита над пеною белела,
Чтобы никто на свете не мог сравниться с ней!
А рядом поле боя. От края и до края —
Кровь черная и трупы… Нигде не слышен стон.
Вот юноша цветущий. Меч сломанный сжимая,
Не сводит глаз угасших со входа в вечность он!
Блуждает глаз повсюду — и в голубом просторе
Я вижу древний город, печальный и немой, —
Венеция, царица, глядящаяся в море,
Сиянья древней славы не видит над собой.
Увы! Но вот над пеной, что плещет и клубится,
Корвет несется быстрый — то легкий алкион,
И журавлей уныло промчались вереницы
Искать тепла и счастья среди чужих сторон.
Очарованье дали и вечных странствий сладость,
Мечта о нежных красках спокойной синевы,
Грусть тихая по свету, при виде солнца радость, —
От холода и мрака меня спасете вы!
А во дворе ненастье и буре нет пределов —
Повсюду снег смешался с промозглой темнотой,
Но вижу край, где полночь блестит луною белой,
Полив цветы прозрачной волною золотой.
О, сказочное море и страны без названья!
Озера изумрудны, прекрасны города,
И на рассвете теплом пугливых фей купанье,
И дикари, что бродят в густых лесах всегда…
Вот так сквозь кольца дыма я вижу поле брани,
Я слышу лязг оружья, героев голоса,
И сердцу дарят сладость томительных мечтаний
Таинственных гаремов Востока чудеса.
Но вот воображенье устало крылья сложит,
И все картины меркнут и тают в тишине…
О рой воспоминаний, что кружит и тревожит,
Портретом той, далекой, ты снова послан мне!
И улетает сердце туда, в иную пору…
Страданья стали счастьем, далеким, дорогим…
Тогда цветы и звезды, леса, моря и горы
Мне пели величавый, ласкавший сердце гимн.
И вот сижу один я, а во дворе ненастье,
И радуг переливы все манят мысль в полет,
Пока свеча не меркнет, огонь в печи не гаснет,
Пока моя собачка с колен не соскользнет.

1867

ПОЗДНЯЯ ОСЕНЬ Перевод В. Луговского

Постояльцы наших кровель в край далекий улетели,
Гнезда аистов, касаток — обветшали, опустели,
Журавлей неугомонных вдаль умчались косяки,
И напутствует их голос нашей дружбы и тоски.
Поле зеленью покрыто, увядающей и тощей,
Заморозками побиты, на заре ржавеют рощи;
Листья мечутся и вьются — наземь, наземь лечь спеша:
Так с мечтами расстается чья-то тихая душа.
Словно сказочные змеи, поднимаются высоко
Тучи, сумрачные тучи — с юга, севера, востока;
Запад солнце погребает — и с печалью похорон
Злое карканье сливает стая встрепанных ворон.
Меркнет день; седая стужа ветер северный седлает, —
Снежный ветер, страшный ветер в дымоходах завывает;
Вол мычит, собаки лают, рвет постромки рыжий конь,
К очагам теснятся люди, тихо смотрят на огонь.

1867

ЗИМА Перевод В. Луговского

Пали с неба тучи снега, зимний ветер полон злобы,
Громоздятся над полями странствующие сугробы,
Хлопья роем мотыльковым вьются в ледяной пыли,
Одевают снежной дрожью плечи матери-земли.
В полдень снег, метели ночью, поутру бушуют вьюги!
Хороша моя отчизна в среброкованой кольчуге;
Солнце зимнее печально, все бледней струится свет,
Словно юности мечтанья в непрестанной смене лет.
Все бело — холмы, поляны — и вблизи и в отдаленье,
Тополя уходят в дали — белые, как привиденья;
Зимний мир снегами устлан, бездорожен, нелюдим, —
Лишь над кровлями селений там и сям клубится дым.
Но благой конец приходит даже буйству снегопада:
Снег мерцающий на солнце — взора нашего отрада!
По серебряным долинам санки легкие скользят,
В зимнем воздухе студеном колокольчики звенят.

1868

МОРОЗ Перевод Н. Подгоричани

Как мороз, жестокий, лютый, в ледяном своем объятье
Сжал долину, что застыла, цепенея, в черном платье.
Словно мертвую невесту, старику долину жаль,
На заре ее закутал в снежно-белую вуаль.
С гор мороз спешит спуститься, ледяной скользит дорожкой,
На огонь глядит веселый, задержавшись у окошка.
Лепестки цветов целуя, на стекло кладет мороз
Стебли белых, хрупких лилий и охапки снежных роз.
А затем одним дыханьем строит мост меж берегами,
С крыши вешает гирлянды, чтоб сверкали хрусталями.
Расцветают от мороза щечки нежные девчат,
Живо нам напоминая, как хорош цветущий сад.
Чуя крылья за спиною, мчатся взмыленные кони,
По равнине гладкой, белой их мороз нещадно гонит.
Моего коня гнедого подгони, мороз седой,
А куда меня примчит он, знаем только мы с тобой!

1868

МЕТЕЛЬ Перевод Вс. Рождественского

Ветры северные воют, снег с холмов, с равнин сметая,
Тучи колкой снежной пыли прямо к небу поднимая,
И сугробом эти тучи оседают в низкий лог,
Как в пустыне африканской ветром вздыбленный песок.
Вьюга мир терзает; волки меж холмов, друг друга клича,
Пробираются сквозь вьюгу, ждет их верная добыча.
Стадо в страхе. Буйный ветер сносит в сторону ворон,
И к земле пригнулись ивы, издавая жалкий стон.
Вой и рев, рыданья, крики поднимает ужас древний.
Из лесов, объятых страхом, из притихнувшей деревни.
Раздается где-то ржанье на просторе снеговом.
Ночь спустилась, волки воют… Горе путнику с конем!
Счастлив тот, кто в ночь глухую в снежном бешеном круженье
Вдруг услышит лай собачий и увидит в изумленье
Огонек гостеприимный, что лучом прорезал тьму, —
Дом, где радостная встреча приготовлена ему!

1868

В РАЗГАР ЗИМЫ Перевод В. Шефнера

Дуб трещит в лесу дремучем, холод лют, неумолим,
Звезды стынут от мороза, небо кажется стальным.
Под ногой скрипят упруго снега звонкие кристалл, —
Словно нива, вся в алмазах, с неба на землю упала.
В чистом воздухе недвижном дым из труб струится ввысь —
Словно там колонны храма прямо к звездам поднялись, —
И сияет свод небесный, опершись на те колонны,
И венчает крышу храма белый шар луны бессонной.
О волшебный храм небесный! Вижу, взор подняв туда, —
Как светильник негасимый, светит каждая звезда!
Алтари в том храме — горы, а леса — орган грядущий,
Где порою стонет ветер, ветер, с севера летящий.
Но сейчас здесь все безгласно, словно вымер белый свет,
Пусто белое пространство, на снегу — ни следа нет.
Чу! Мелькает в лунном свете темный призрак, тень ночная:
Это волк добычу гонит, смертный страх в нее вселяя…

1868

ПЕРЕД ПЕЧКОЙ Перевод Г. Семенова

Сидя ночью перед печкой, в час когда бушует вьюга.
Только в пламени веселом нахожу себе я друга,
Я в огонь смотрю устало, и в глазах моих встает
Милых сказочных видений фантастический полет.
Вот чудесная жар-птица в небесах с драконом бьется;
Вот мостами золотыми со звездой олень несется;
Кони мчат быстрее мысли; бьет хвостом крылатый змей,
Что в волшебном подземелье держит царских дочерей.
Вот орлы, что в крепких клювах из-за гор, из дальней дали
Гордых витязей приносят, чтоб красавиц покоряли;
Вот на озере молочном феи плещутся в волнах, —
Возле них шутник Пепе́ля[5] в майских спрятался цветах.
Что ж меня так привлекает, что еще там, погляди-ка:
То Иля́на-Косынзя́на[6], в волосах поет гвоздика,
И сижу я до рассвета, загляделся, загрустил —
Снова вспомнилось мне чудо, что когда-то я любил.

1868

КОНЕЦ ЗИМЫ Перевод Г. Семенова

Страны моей просторы с сугробами расстались,
А бабьи дни[7] и ночи бессонные — промчались,
Струится пар над пашней, и ростепель дорог
Подсушивает легкий весенний ветерок.
Лучи теплее стали и в сердце запросились,
Последние сугробы в оврагах притаились,
Журчит ручей, вздуваясь, сбегая напрямик,
И почки распуститься готовы каждый миг…
Вот бабочка — о боже! — мелькнула и исчезла!
Вот на поле былинка зеленая воскресла,
И, тяжестью своею клоня былинку вниз,
На ней жучок отважный, задумавшись, повис.
Лучом, жучком, былинкой и бабочкой беспечной,
Устав от зимней стужи и скуки бесконечной,
Как будто бы впервые душа изумлена
И тихим нежным светом опять озарена.

1868

ВЕСЕННИЕ ГОСТИ Перевод Вс. Рождественского

Там на востоке, в небе, на синеве просторной,
Вдруг что-то показалось растущей точкой черной.
То аист, гость далекий, летит из глубины, —
Любимый всеми вестник чудесных дней весны.
Он кружит над селеньем, он вьется ниже, выше
И вдруг быстрее мысли летит к гнезду на крыше.
К нему бежит навстречу в восторге детвора:
«Привет тебе, наш аист! Давно домой пора!»
Вот жаворонки в небе, вот ласточки над хатой,
В лесу уже не молкнет на ветках хор пернатый,
Щебечет, согреваясь под ласковым лучом,
А чибисы все кружат над солнечным прудом.
Ах, все поля одеты в зеленые одежды,
Воскресли жизнь и радость, живут любовь, надежды,
Земля сливает с небом объятья горячей
В огне весенних песен и золоте лучей.

1868

ЖУРАВЛИ Перевод В. Шефнера

Вновь несутся узким клином журавли из светлой дали,
На крылах своих широких солнца свет они примчали.
Вот летят они над нами, вот за тучу скрылись вмиг…
Впереди — журавль бывалый, их небесный проводник.
Нынче к нам они вернулись, ради севера покинув
Дальней Индии пределы, край таинственный браминов;
Там не счесть свирепых тигров, джунгли змеями полны,
Ходят ночью к водопою с длинным хоботом слоны.
О счастливые скитальцы! Мчась в заоблачные дали,
Сверху, с неба, эти птицы тайны Африки видали:
Горы лунные, пустыню, землю, странную как сон,
Где народом чернокожим Белый Нил обожествлен.
О скитальцы дорогие! Позади у них полмира:
Реки Азии, долины плодородного Кашмира;
И Цейлон оставлен ими, благодатный остров-рай,
И несут они на крыльях счастье в наш родимый край!

1968

ГРОМ Перевод Вс. Рождественского

Там, над пшеничным полем, замедлив свой полет,
Скользят неторопливо кочующие тени.
Подобно горной речке, с высот несущей лед
И ширящей в долине разлив воды весенней.
То тень от легких тучек, летящих на простор,
Сверкающих под солнцем, как цепь далеких гор.
Они приходят в полдень, слегка ворча сначала,
Чтоб после звоном жизни гроза загрохотала.
И вот удары грома! Тем голосам в ответ
Природа, пробудившись, свои задела струны.
Ей весело подумать, что зимней стужи нет,
Ей чувствовать приятно себя, как прежде, юной.
Уже ликует запад, ликует и восток,
Полет орлов в лазури и волен и широк.
Они летят, чтоб слушать весенние фанфары
Грозы, несущей радость в леса, поля и яры.

1868

ВЕРБНАЯ НЕДЕЛЯ Перевод Н. Подгоричани

Злые вьюги отшумели
И явились к нам вдвоем —
Солнце с вербною неделей,
Верба с солнечным лучом.
Как от радостной капели
Все заискрилось кругом —
Солнце с вербною неделей,
Верба с солнечным лучом!
Жаворонки прилетели,
И пригнало ветерком
Солнце с вербною неделей,
Вербу с солнечным лучом.
Жаль прикованных к постели,
Ждет здоровых за окном —
Солнце с вербною неделей,
Верба с солнечным лучом.
Что тут думать в самом деле!
Девушка, со мной пойдем
К солнцу с вербною неделей,
К вербе с солнечным лучом.
Глянь, фиалки посинели!
Их пригрели за кустом
Солнце с вербною неделей,
Верба с солнечным лучом.
Поцелуемся у ели,
Пусть на нас глядят тайком
Солнце с вербною неделей,
Верба с солнечным лучом.
Ты сердита — неужели?
Не поверят нипочем
Солнце с вербною неделей,
Верба с солнечным лучом.

1868

ПЛУГИ Перевод В. Шефнера

В добрый час! С рассветом в поле вышли пахари-румыны,
Шесть волов упряжку тянут, напряженно выгнув спины.
Парень жмет на рукояти — углубилась в землю сталь,
Длинной черной полосою борозда уходит вдаль.
От борозд широких поле — с каждым часом все чернее,
Батраков — парней безусых — голоса звучат слышнее.
И под солнцем сохнет нива, на ветру чуть-чуть дымясь.
Аисты в раздумье важно вдаль идут, не торопясь.
Вот и полдень. Тут же в поле отдыхать садятся люди,
Им еду несут подруги в узелках, в простой посуде.
Плуг лежит, а мальчик славный, черноглаз и чернобров,
Шумно гонит к водопою утомившихся волов.
Земледельца труд священный, труд, завещанный от века,
Братской дружбою с землею ты связуешь человека!..
…Но уже заходит солнце, и, свершив свой труд дневной,
Вместе с плугами крестьяне возвращаются домой.

1868

СЕЯТЕЛИ Перевод В. Луговского

Вдоль борозды крестьяне идут — пшеницу сеют.
Кругом луга и долы украсила весна,
Надежду земледельцы великую лелеют,
За горстью горсть бросая по ветру семена.
— Сам-тысячу нам снять бы! Мы лишь довольства просим!
— Хорошей бы погоды, удачи б мужику!
— Чтоб зернышки крупнее, чем воробей под осень!
— Чтоб каждый стебель ростом был равен тростнику!
— Пусть горлица отыщет приют в полях пшеницы,
Неслышно зреют зерна пускай в июньский зной!
— Пусть в день страды в пшеницу войдут жнецы и жницы,
Войдут — и будут скрыты янтарною волной!
А бороны неспешно идут четой колючей,
Разравнивая комья мужицкой борозды;
Весельем полнит душу весенний день певучий,
Придет к крестьянам осень наградой за труды.

1868

БЕРЕГ СЕРЕТА Перевод В. Луговского

Исчезает, словно призрак, дымка легкая ночная
Над прибрежной чуткой рощей — расточаясь, пропадая.
А река блестит, мерцает, как чешуйчатый дракон,
Что рассветными лучами пробужден и озарен.
И слежу я на рассвете там, на берегу зеленом,
За течением, что вьется ускользающим драконом:
Гальку моет, берег роет, дремлет в омутах река,
Хвост серебряный покоит за излуками песка.
Шорохи плакучей ивы на песчаном слышу склоне,
Вижу, как сверкнула щука за шальной осой в погоне,
Редко — крики диких уток оглашают вышину
И ложатся тени стаек на прозрачную волну.
А река бежит, струится, непривычная к покою,
Проплывают мимо мысли, уносимые рекою;
Отмель желтую покинув, радуясь приходу дня,
Ящерка-зеленошкурка зорко смотрит на меня…

1868

НА ПРУДУ Перевод Г. Семенова

Воздух свежий и прозрачный, и его прикосновенье
Успокаивает душу и оттачивает зренье.
Пруд пока еще в тумане, и вода его тиха,
Ждет она восхода солнца, как невеста жениха.
На востоке заалело, воробьишки-замарашки
На скирде засвиристели и давай играть в пятнашки.
Начался концерт шумливый, пруд от гула задрожал,
Зашептался камышами, стайкой уток просвистал.
Челн охотничий лениво в камышах застыл прибрежных,
Гибких водорослей змеи обвились вкруг лилий нежных,
Утки-кряквы между кочек затаились и молчат,
Скрылись под воду лысухи, только чибисы кричат.
Наводя смертельный ужас, челн проходит по теченью,
То блеснет ружье на солнце, то широкой скрыто тенью.
Лишь у цапли длинноногой страха не было и нет,
Знай по бережку гуляет: «Ведь охотник-то поэт!»

1869

ЖАТВА Перевод Вс. Рождественского

Вьются жаворонки в небе и, кружась, щебечут где-то,
К нам спускаясь из-под солнца легкой лестницею света.
Неподвижный знойный воздух, треск кузнечиков сухой,
Щебетанье перепелок там, в пшенице золотой.
Жать высокие колосья вышли люди пред зарею
В час, когда еще сверкало поле свежею росою,
И плывут в потоке желтом, что не знает берегов,
Девушки — все без косынок, парни — все без поясов.
Серп — звенящий полумесяц — так и режет колос колкий,
Дальше, птенчиков скликая, убегают перепелки.
Дальше поле отступает, вырастают без конца
Копны с тяжкими снопами за спиною у косца.
Парень с девушкою рядом. Хорошо идет работа.
Жнут и, прячась за копною, знай целуются без счета,
Песня жаворонка льется над простором нив родных:
«Сладок, сладок будет людям хлеб из зерен золотых!»

1869

СЕНОКОС Перевод В. Шефнера

Над высокими холмами всходят утренние зори,
Светоносною рекою разливаясь на просторе.
С ветром в блеске трав росистых трудовой проходит день,
По земле простерли стебли шевелящуюся тень.
Косари, долину брея, вдаль уходят мерным шагом,
Зелена земля под нами, и блестит она, как влага;
Им во след идут другие, ловко сено вороша,
И вон там уж стог увенчан ровной связкой камыша.
А в дубраве при долине, где росистая поляна,
Где и тень зеленой стала, где цветами пахнет пряно, —
Косы звякают упруго, блеска влажного полны,
Скачет вспугнутая птица от копны и до копны.
Парень шел с косой сторонкой, где растут кусты сульчины,
Перед смятою травою замер он не без причины:
«Кто лежал тут, — зверь иль птица? — разобраться не могу!»
Вдруг с улыбкой удивленной поднимает он серьгу!

1869

ПОХОД В СИБИРЬ Перевод В. Луговского

В седых заснеженных степях,
Под пологом свинцовым,
Толпа бредет за шагом шаг,
Привыкшая к оковам,
Лохмотья к небу вопиют,
А злобный холод лют.
Они по снежной целине
Бредут уже полгода,
По бездорожной стороне
Ведет их непогода.
Иной обмерз, уснул иной
Под хладной пеленой!
Им нет ни края, ни конца,
Нет ни конца, ни края,
Их хлещет снежная пыльца,
Поземка ледяная, —
Тела в крови, в крови уста,
Тяжел удар кнута!
Как много стражей — вон казак
На лошаденке дикой, —
Вон злобу затаил в глазах
Наездник с длинной пикой, —
Спешит эскорт сторожевой:
Как жуток волчий вой!
Звенит оковами беда,
Нет людям места в жизни,
Им, безыменным, никогда
Не жить в былой отчизне!
Надежды нет — есть снежный прах,
Смерть в ледяных степях.
Бредут в просторах снеговых,
А каждый жил когда-то,
О, как горел любой из них,
Любя отчизну свято!
Они в сугробах и крови
Во имя той любви!
Героев вольности не счесть,
Не всех в живых найду я,
Свела их яростная месть
В могилу ледяную.
За шагом шаг толпа бредет,
Сибирский крут поход!
Но вот смолкает скрип шагов,
Слышнее вьюги ропот, —
Из замерзающих рядов
Печальный слышен шепот, —
Страдальцы выстроились в ряд —
И стонут и дрожат.
Начальник палачу под стать,
Вкруг рыщет, словно ветер,
Погибших стал он отмечать
На рукояти плети;
Потом сурово приказал!
— Конвойные, привал!
И опустился жалкий строй
В сугробах на колени.
Окутаны морозной мглой
Вповалку люди-тени,
Друг к другу жмутся, жизнь кляня,
Без крова и огня.
Скорей на снег ничком упасть!
Страданье затихает,
Воспоминаний милых власть
Душой повелевает.
Цветущий мир, далекий край,
Теперь во сне вставай!
И одному приснилась мать,
Жена пришла к другому,
Их души начала ласкать
Любовь к родному дому.
Пусть хлынут слезы! Этих слез
Не истребит мороз.
Заснули! Рвется вихрь во мгле
Из ледяной утробы.
Страдальцы спят, а на земле
Растут-растут сугробы, —
Мерцает сквозь кристаллы льда
 И слезы льет звезда.
И ветер саваном седым
Пустыню одевает, —
Снег беспределен, и под ним
Колонна исчезает;
Лежит равнина на заре
Вся в снежном серебре.
Снега, снега — и нет людей,
Им страшный выпал жребий, —
Все неотвязней, все слышней
Орлиный клекот в небе.
Выходит с воем волчья рать
Добычу в клочья рвать!

<1871>

МЕСТЬ СТАТУ-ПАЛМЭ[8] Перевод В. Луговского

Близнецы и великаны — Стры́мбэ-Ле́мне[9], Сфа́рмэ-Пья́трэ[10]
Видели потоп и плыли меж его взъяренных вод.
И с тех пор как у печурки сказки слушать вам приятно,
Проживает с ними карлик — Ста́ту-Па́лмэ-Ба́рбэ-Кот.
На своем наречье странном говорили исполины,
Лежа на лугу зеленом у подножия хребта,
И на лица их большие в травах солнечных долины
Вдруг нежданно набегала мрачной мысли чернота.
— Братец, знаешь ли Трестяну? — вопрошает Стрымбэ-Лемне.
— Знаю! — Сфармэ отвечает. — И сравню ее с виденьем,
Как Иляну-Косынзяну, я сравню ее с цветком,
С золотым осколком солнца, света яркого куском!
— Прав ты, братец Сфармэ-Пьятрэ, сомневаюсь я все время
(Хоть твердят — сосну большую малое рождает семя…),
Вправду ль карлик Стату-Палмэ этой девушке отец?
— Говорят, дружком на свадьбе был Пепеля-молодец!
Опершись на локти, громко рассмеялись исполины,
Горные орлы взлетели на скалистые вершины,
Заходили-загудели горы, нивы и леса,
Посмотреть им захотелось, где творятся чудеса.
И, задумавшись глубоко, снова молвил Сфармэ-Пьятрэ:
— Все бы отдал я, чем недра гор таинственных богаты,
Я б Трестяне милой отдал скалы, золото и медь, —
За меня ей только надо выйти замуж захотеть!
Отвечает Стрымбэ-Лемне: — Если бы моей Трестяна
Стать внезапно захотела, я б ей отдал все поляны,
Я б леса свои ей отдал, я б ей отдал зелень рощ,
Соколов, павлинов пестрых и орлов волшебных мощь,
Я б ей отдал львов, и ланей, и гепардов, и грифонов.
Отдал ей лесов прохладу, норы яростных драконов,
И оленей златорогих, и поющих соловьев,
Всю гармонию природы, сладость всех земных плодов!
— Нет, твоей она не будет! — Сфармэ-Пьятрэ взвился с места
И булыжник исполинский сильной лапой ухватил.
Грозно крикнул Стрымбэ-Лемне: — Нет, ей быть моей невестой, —
И над черной головою дуб могучий закрутил!
Вдруг до слуха их домчался дикий вопль тонкоголосый,
Обернулись великаны, бросив ратные труды:
Видят: старый Стату-Палмэ кувырком летит с откоса,
Ножки путаются в прядях знаменитой бороды!
Сфармэ-Пьятрэ злого карлу на ладонь свою поставил.
— Помогите, великаны! — Стату-Палмэ закричал. —
Перепутайте, сметите все дороги и заставы,
Сон пучины всколыхните, раздробите плечи скал!
Ставьте мощные заслоны от земли до небосвода…
Фэт-Фрумос украл Трестяну, дочь похитил у меня! —
Бросились искать злодея великаны-скороходы
В темные леса и скалы, похитителя кляня.
Ужасом земля объята, топчет горы Сфармэ-Пьятрэ,
Через пропасти шагает, переходит реки вброд,
Недра темные колышет быстроногий тучеход,
Властелин землетрясений, не идущий на попятный!
Он скалу, как лист табачный, растирает меж ладоней,
Камни сбрасывает в реки, те в речном сгрудились лоне,
Стопудовыми ногами глыбы грозные дробит,
И вода на тех порогах вся бурунами кипит!
Покидающие русла затопляют землю реки,
Долу клонятся вершины, брызжет пена на холмы,
Но подземный гул и гомон, но подспудный грохот некий
Не смущает так людские омраченные умы,
Как над миром потрясенным появленье исполина,
Челюстей могучих скрежет и огонь кровавых глаз;
Головой пронзая тучи, топчет горы и долины,
Сам живой горы подобье, поражает страхом нас!
Ну а братец Стрымбэ-Лемне ворвался в лесную гущу,
Голос вьюг в былом затишье громче яростной трубы, —
Тополя, как травы, клонит великан, в лесах бегущий,
На бегу корчует вязы, ломит буки и дубы.
Продирается сквозь дебри и шумит в прибрежных рощах,
Заскрипели ветви дико, лезет Стрымбэ напролом,
За его спиною бревна и обломки веток тощих,
За плечами черный хворост, искривленный бурелом!
Вдруг застыли исполины, кверху головы задрав,
Вдруг сверкающее солнце скрыло лик за мрачной тучей:
Фэт-Фрумоса и Трестяну ввысь уносит конь летучий,
Золотистыми крылами на прощанье помахав!
Прижимается Трестяна нежно к сердцу Фэт-Фрумоса,
Как звезда, ее улыбка блещет выше звездных стай,
И сокровище земное Фэт-Фрумос златоволосый
На коне везет крылатом в беспредельный звездный рай!
Проплывала эта пара, нежно слив уста с устами,
Всё друг другу в очи глядя, словно мчатся в чудном сне, —
Застонали великаны и затопали ногами:
Ярость гневная вскипела в их душевной глубине.
И взъярились великаны, словно дымные вулканы,
Рвут дубы, швыряют в небо камни, корни, валуны,
И летят деревья к солнцу, скалы мчатся сквозь туманы,
Камни рухнули — у братьев черепа размозжены!
Сказочники уверяют, что лукавый Стату-Палмэ,
Спрыгнув с тополя, на зайце поскакал, не чуя ног, —
И, приблизившись к убитым, произнес почти печально,
Что телегу пребольшую сковырнул с пути пенек!

1872


Константин Розентал (1820–1851) «Революционная Румыния»

ПУТЬ РАБОВ[11] (Млечный Путь) Перевод В. Шефнера

Река светил прекрасных сверкает в небе темном,
Из далей бесконечных к Молдове все течет;
В небесном океане, бездонном и огромном,
Сияют звезды ярко, как светоносный флот.
Порой, покинув выси, звезда с отливом синим
Срывается нежданно в небесную пустыню;
На черном поле неба бороздка серебрится, —
Что жизнь, коль рядом вечность? Она недолго длится…
К прекрасному Востоку по темени бескрайной
Простерлось это поле в мерцанье звезд ночных,
Оно напоминает о пустоте печальной,
Что в сердце остается по смерти дорогих…
И путникам заблудшим, как верною рукою,
Указан путь в Молдову светящейся рекою.
Буджяк — то поле света, в дни горя и печали
Истоптанное теми, что от татар бежали.

<1874>

ОСЕНЬ-ПРЯХА Перевод В. Луговского

«Работящая и тароватая»

Народная поговорка
Снова осень золотая
К нам явилась, рассыпая
Все дары щедрот своих, —
Листья на ветер швырнула,
А плоды полей вернула
Тем, кто трудится на них.
Лен — для рушников чудесных,
Воз початков полновесных,
Кукурузу нам дала,
Кисти виноградин длинных,
Чтоб на свадьбах и крестинах
Радость пенилась, светла!
Острым жалом кос блестящих
Трав раздолье шелестящих,
Тех, что в мае отцвели.
А краям восточным в просинь
Певчих птиц послала осень,
Следом — клином журавли!
Погрустнела золотая,
Стужу зимнюю встречая:
Как ей голою брести?
Все наглее вихрь летучий,
Снеговые мчатся тучи,
Чтоб сугробы намести.
Как ей жить в степной округе,
Как ей встретить ярость вьюги:
Дует ветер-лиходей, —
Он, не ведая покоя,
С верб над мертвою рекою
Листья снес в простор полей!
Нет, пока на свете тихо,
Осень, статная ткачиха,
В руки взяв веретено,
Загодя сготовит пряжу,
Чтоб укутать грудь лебяжью
В голубое полотно.
Пред зимой не зная страха,
Тихо бродит осень-пряха
По холодной борозде, —
Паучки, сюда бегите,
Вон — мерцающие нити
Блещут всюду и везде!
По полям и по долинам
Серебристым нитям длинным
И сплетаться и лететь.
Из одних — клочки кудели,
А другие — вниз осели,
Как таинственная сеть.
Осень их сбирает снова,
Приготовлена основа,
Нитей ткать не переткать, —
Будет шаль в узорах мелких,
Чтоб на сельских посиделках
До рассвета проплясать!
Вон она — в простой рубахе!
Черноглазой этой пряхе
Править пир в душе людской!
На груди бренчат мониста,
А зима ворчит завистно,
Злится ветер колдовской!
А румын сказал: — Не худо,
Чтоб еще свершилось чудо,
Чтобы девушка с утра
И в мою явилась хату:
Работяща, таровата,
Как осенняя пора!

1875

ЗИМНЯЯ НОЧЬ Перевод В. Луговского

Небосклон мутней опала,
Холод в воздухе седом,
Белой ночью засверкала
Влага, скованная льдом, —
Страх спешит в дубы вселиться,
Здесь хозяйкою сама
Смерти младшая сестрица,
Необъятная зима.
Стужа зимняя окрепла,
Лют мороз — белеют в нем
Пар из уст и горстка пепла
Под бушующим огнем.
Всех слепит морозный воздух,
Путник бродит как слепой,
Пляшет вихрь в вороньих гнездах
Над яичной скорлупой.
Поле спереди и сзади,
Чистых перлов целина,
И в серебряном окладе
Ясноликая луна,
Что в бескрайной и безбрежной
Высоте забылась сном,
Как корабль под ризой снежной
В океане ледяном.
Этой полночью унылой
Мир, в который мы пришли,
Скорбной кажется могилой,
Где упрятан труп земли, —
И, не ведая отрады,
В час ночной, что стужей лют,
Звезд бессмертных мириады
Над могилой слезы льют.
Тишь ночной поры нарушу,
Каблуками прозвеню.
Старую увижу грушу,
Где раздолье воронью.
Даже ветви помертвели.
Лед, безмолвье, голизна.
Что же? Значит, в самом деле
Смерть и солнцу суждена?
И ужель на свете белом
Только я один в живых,
Путник в мире помертвелом,
В бездорожьях ледяных?
Но вдали, быстрее пули,
Сквозь мороз и ветра вой
Санки легкие мелькнули
По дорожке световой.
Мчатся зимнею дорогой,
Полоз буковый хорош, —
Ну-ка, зайка хромоногий,
Ты куда же их везешь?
Кто ж глядит из тех салазок,
Может, ведьма? Ну так вот:
То герой известных сказок
Стату-Палмэ-Барбэ-Кот!
Правит зайцем хромоногим…
Небосвод мутней слюды,
На снегу лесной дороги
Зайки легкие следы.
На снегу сребристо-синем
Возле зайкина следа
Разлеглась хвостом павлиньим
Злого карлы борода.
Мчат вдоль берега речного
С оголенным ивняком, —
Вот старик с холма крутого
Полетел, как снежный ком.
Въехал в рощицу нагую.
Стужа, снега белизна.
В буковом стволе тоскуя,
Здесь их ждать должна весна!
Что за резвость у зайчонка:
Прянул вбок одним прыжком.
Бук высокий, там в сторонке,
По сказаньям нам знаком:
Карлик топором блестящим
Стукнул в звонкую кору:
— Милая, не прячься в чаще,
Я с собой тебя беру!
Из сугробов снежно-белых,
Из-за буков, из яруг
Прямо к свету сотни белок
Серым вихрем мчатся вдруг!
Погребен в заветном буке
И не вызволен пока,
Юный голос, полный муки,
Вопрошает старика:
— Кто стучит в мое жилище,
В дом мой, где царит мороз?
Брат Апрель сестрицу ищет,
Или витязь Фэт-Фрумос?
— Это я, твой Стату-Палмэ,
У меня мечта одна:
Из лесной опочивальни
Вызволить тебя, Весна!
— Старец, ты моей душою
Хочешь, видно, овладеть?
— Я дышу тобой одною,
Я хочу помолодеть! —
Старичок прошамкал тонко.
Голос девушки затих,
И деревья звонко-звонко
Засмеялись в тот же миг.
Бук волшебный в мелколесье
Ожил — и его рука
Подняла до поднебесья
Чародея старика,
Плачет Стату-Палмэ-Барбэ,
Но меж буковых ветвей
Провисит, неблагодарный,
До погожих летних дней!
Неустанный дует ветер,
Непрерывный слышен стон:
Карлик на морозной ветви
В зимний воздух вознесен.
Пешеход, крестясь в испуге,
Лишь качает головой:
— Верно, нечисть всей округи
Увязалась вслед за мной!

1875

ВЕТЕР С ЮГА Перевод В. Луговского

Ветер с юга, ветер с юга,
Разорвал он снежный полог,
Все убрал, что ночь и вьюга
Намели в горах и долах.
Ветер дует-завывает
Над подтаявшими льдами,
Стужа зимняя рыдает,
Плачет горькими слезами.
Прилетел он к нам, бродяга,
Из краев, подвластных зною,
Где скупа земная влага,
Дождь не брызжет над травою;
Солнца шар кроваво-алый
Жжет пески тропы верблюжьей,
Караван бредет усталый
Вереницей неуклюжей.
Южный ветер беспокоен:
Остудил он зноя крылья
Над пучиною морскою
Водяной лазурной пылью, —
Он к сугробам припадает,
Дальних мест посол чудесный,
Снегом голод утоляет,
Точно манною небесной!
Дует он, чело наморщив,
Чтобы вышла из-под снега
На клочке земли отмерзшем
Зелень юного побега.
А потом еще нежнее
Раскрывает ветер почки,
Где укрылись, зеленея,
Боязливые листочки!
Здравствуй, властвуй, ветер южный!
Новой силою богатый,
Ожил в норке — черный, дюжий —
Жук блестящий, жук рогатый!
Зародившись в дальних селах,
Мчатся, русл не зная торных,
Мириады рек веселых
В теплый дом с отрогов горных!
И уже над мокрой нивой
Начинают слышать люди
Гром настройки хлопотливой
Незаписанных прелюдий:
Скоро в синь вонзится прямо
Журавлиный клин крылатый,
Забарахтаются в травах
Тонкорунные ягнята!
Утомясь от перелета,
Ветер с юга утихает;
Он, подобно пешеходу,
На опушке отдыхает, —
Вдаль глядит он, ветер с юга;
Там зима полунагая
Посинела от испуга,
От пришельца убегая.
Ветер, сидя на опушке,
Слышит голос, полный муки,
Кто-то, как в темнице душной,
Заключен в могучем буке!
И другой он голос слышит
Над собой, в лазури вешней:
Кто-то стонет, злобой пышет,
Жизнь клянет в округе здешней!
Голос нежный и молящий
Повторяет тихо: — Кто же
Из темницы шелестящей
Вызволит меня, о боже?!
Витязь, видевший полсвета,
Даст мне волю — сердцем чую, —
А потом ему за это
Поцелуем отплачу я!
Ветер, встав на резвы ноги,
Заклинает и колдует,
И в отраде и в тревоге
На живые ветви дует.
Треснул ствол — и расступилась
Вмиг кора, — из кельи тесной
Дева чудная явилась
Краше звездочки небесной!
Вся — тепло и обаянье,
Вся — улыбка, нежность, нега,
Всех живущих упованье
К нам нисходит, словно с неба!
К ней стремятся с медом пчелы
Из непроходимой чащи, —
Ясен взор ее веселый,
Землю всю животворящий!
Блещет солнца круг желанный,
Снега нету и в помине,
Ясен лик весны румяной
И глаза прозрачно-сини!
На челе весны зеленый
Из травы сплетенный венчик,
Нежность розы озаренной
На ее ланитах вечных!
Осчастливлен, раскрывает
Ей объятья ветер с юга,
И, смеясь, в них упадает
Нежная его подруга;
Кроной полускрыт могучей,
Кто же там, в испуге диком,
Бьется жалкий, невезучий,
Жалобным исходит криком?
Он бы слез, коль не был стар бы!
Бьется он, как в путах птица.
То несчастный Стату-Барбэ —
Карле впору удавиться! —
Уподобился ледышке,
Как дрожат его колени!
Ах, в нем жизни только вспышки,
Ах, в нем чувства только тени!
Рукавом весна взмахнула,
Не дается ветер в руки,
От его порыва-гула
Дрогнула листва на буке!
Руки дерево роняет,
К деве клонится приветно,
И весна-краса снимает
Старика с угрюмой ветви!
Подчинился старый снова
Чарам вешней недотроги, —
Из-за кустика смешного
Вышел зайка хромоногий, —
И старик ему вещает
(Он пристыжен и встревожен):
«Пусть, как я, тот пострадает,
Кто, как я, безумен тоже!»
Подставляет спинку заяц,
Скачет карлик седоглавый:
Все вздыхает он, терзаясь
О красавице лукавой.
И скользит невеста ветра
С женихом — четой влюбленной,
Исчезая в миг рассветный
В роще юной и зеленой!

1876

АПРЕЛЬ И ДОЧЬ ЗИМЫ Перевод А. Сендыка

I
Зиму высватал Мороз,
Молодым и горя мало!
Страсть крепчала, холод рос,
Все живое замерзало,
Застилала дали мгла,
Стыло солнце в дымке синей.
Смерть на свадьбу к ним пришла,
В кружевной одевшись иней.
Облачась в тяжелый мех,
Новобрачные глядели,
Как плясали без помех
Белогривые метели.
На полгода пир продлен, —
Голоса сплетают в хоре
Стаи черные ворон
И буран, несущий горе.
Скрежет яростный клыков,
Взоры, мутные от злости, —
Тьма медведей и волков
К молодым явилась в гости.
Ради мяса и костей
Убивали гости ланей
Не щадили и детей,
Заблудившихся в буране.
II
Дочь белее полотна
У Зимы родилась вскоре.
Недвижима, холодна,
В пышном сказочном уборе,
На щеках девичьих снег,
В косах лилии и иней,
А под сенью сонных век
Ледяные очи сини.
Прелесть смерти на лице.
Как под маской восковою,
Спит красавица в венце
Тьмы и вечного покоя.
Словно статуя она,
Без движенья, без ответа,
От рассвета до темна,
От темна и до рассвета.
Понапрасну тратит мать
Слезы, ласку и заботу, —
Дочка спит и будет спать,
Улыбаясь сквозь дремоту.
Тщетно солнце на заре
Шлет лучи, над ней вставая, —
Вся в снегу, как в серебре,
Спит жемчужина живая.
Царств за тридевять отсель
Об уснувшей деве снежной
Князь листвы и трав — Апрель —
Услыхал рассказ небрежный:
«Спит она, вокруг покой,
Да снега, да ветви ели…»
И любовною тоской
Сердце вспыхнуло в Апреле.
И Апрель пустился в путь,
Сквозь просторы ледяные,
Бился с бурей грудь о грудь,
Ветры с ног валил шальные;
Чтоб остаток зимних дней
Одолеть в одно мгновенье,
Он за стаей журавлей
Мчал на крыльях нетерпенья.
Долетел и в тот же миг,
Страстью огненной волнуем,
К снежной девушке приник
Вожделенным поцелуем.
Руки ласково сплелись,
Взор поднять она хотела,
Но растаяла… и ввысь
Легкой тучкой улетела.

1876

СЕРЖАНТ Перевод В. Луговского

В Васлуй[12] брел тихо странник извилистой тропой,
И мучился-терзался он думою такой:
«Длинна моя дорога по родине желанной,
Летел бы я до дому, да наградили раной!»
Мрачнее черной тучи и смерти он бледней,
Рубаха в клочьях — тело виднеется под ней.
Хромая, по дороге шагал бедняк уныло,
Но слава лик усталый сияньем озарила,
И взор его — орлиный, глубокий и живой —
Хранил мерцанье славы, легенды боевой.
Он шел в постолах рваных, в косматой шапке драной,
Но лоб его лучился, как лаврами венчанный,
И на наряде нищем сверкали в ряд четой
«Георгий» русский рядом с румынскою звездой.
Румын шел одиноко, пылали солнцем дали,
Вдруг загремели трубы, мундиры засверкали:
То страннику навстречу, как на лихой парад,
Сверкая синей сталью, шел воинский отряд.
Три русских батальона идут с отвагой гневной,
Спеша сразиться храбро с врагом, с проклятой Плевной.
Их вел полковник бравый, их взглядом ободрял,
И пегий конь горячий под ним вовсю плясал.
Как сердце офицера горело и стучало,
Мечтой он чуял битвы грядущее начало.
И вдруг полковник видит: укрыт густой листвой,
Румын стоит под дубом — усталый, чуть живой.
Как поражен полковник, как он застыл в восторге:
Над сердцем ветерана сверкнул «Святой Георгий»!
Дав знак остановиться, сошел с коня: «Ну что ж,
Ответь мне, незнакомец, откуда ты идешь?»
«Иду из Плевны прямо». — «Ну, как там?» — «Да не худо!»
«А награжден за что ты? Награды-то откуда?»
«Наш государь и царь ваш за дело дали их!»
«За что же?» — «Сам не знаю… в один короткий миг
Флаг захватил я вражий, с турецкого редута,
И в ров свалился, ранен, — был вал насыпан круто!»
«Есть званье?» — «Доробанца[13]…» Полковник руку жмет
Сержанту — и команду гвардейцам отдает:
Три бравых батальона застыли, салютуя
Румыну. Вновь тот ногу поволочил больную.

1877

ПАСТУХИ И ЗЕМЛЕПАШЦЫ Перевод В. Луговского

I
Поглядите — перед вами зелен мир лугов холмистых,
Все усеяно цветами там, на пастбищах душистых,
На стада вы поглядите, как, ведомы пастухами,
Щиплют мураву коровы, охраняемые псами.
Как неспешна перекличка звонких голосов пастушьих,
Отразился свод лазурный, как в ручье, в их чистых душах!
Слышите: поют свирели на высоких полонинах, —
Рог у пояса привешен, песня в голубых глубинах.
Вы, которые смеялись над собратьями своими,
Опустите нынче очи, преклонитесь перед ними;
Меч в куске руды провидя, что разит без укоризны,
В чабане сегодня каждом видим воина отчизны!
II
Поглядите — перед вами на родимых тучных нивах
Целый день кипит работа земляков трудолюбивых:
Солнце огненное в небе, солнце гневное ярится,
Но ясны глаза живые, добротой сияют лица.
А в руках — коса иль заступ, вожжи иль чепыги плуга,
И волы ступают тяжко под ярмом, давящим туго, —
Все вокруг: холмы, и рощи, и ручьев бегущих стая
Добротой сердец крестьянских, лаской их полны до края.
Вы, которые смеялись над собратьями своими,
Опустите очи долу, преклонитесь перед ними:
Меч отмщенья нами скован из оков неволи долгой,
В нас отвага доробанцев, доблесть их и чувство долга!

1877

ГЕРОИ ПЛЕВНЫ Перевод В. Луговского

I
По градам и по весям, по бездорожью тоже
Влачатся толпы в рваной и в нищенской одеже,
Не сыщешь их удела печальнее и хуже,
Их лютый ветер хлещет и леденит их стужа.
Идут полунагие, бредут по бездорожью,
И лихорадка бьет их, дрожат жестокой дрожью, —
Стоят перед прохожим с протянутой рукою…
Кто это? — люди спросят перед толпой такою.
Герои Плевны! Разве? Герои? Неужели?
С мгновеньем каждым верить нам этому тяжеле:
Румыны, что свершили великие деянья,
Живут в стране румынской и просят подаянья!
Вздымали эти люди страну рукой железной
И недруга отчизны поставили над бездной,
Их руки пусты… Ноги, что топчут первопуток,
Оставили в сраженье след славы на редутах.
На этих лбах должны бы гореть величья знаки,
Но нет и драной шапки на голове рубаки.
Разуты эти люди… Жестокость ненавижу,
Ищу вокруг героев, но только жертвы вижу.
Какое ж преступленье несчастные свершили?
Они дрались отважно и недруга сразили!
За самоотверженье, за силу героизма
Так их вознаградила Румыния, отчизна!..
II
А рядом, чуть поодаль, видна толпа другая,
Бураны гневно воют, их снегом посыпая,
Страдальцы-иноверцы от стужи поседели,
Изгнанники шагают сквозь злобный вихрь метели.
Бредут они, как стадо, бичуют их невзгоды,
Обречены на гибель, на милость непогоды, —
Их покарал вслепую закон несправедливый,
Румыны, разве легче судьбину обрели вы?!
Где победитель славный? Где жалкий побежденный?
Обоих уравняли страдания законы!
Но кто же мы такие? Где ищем мы защиты?
За что таким позором безжалостным покрыты?
Что видим? Как величье жестоко растоптали
И как святую доблесть к измене приравняли?
Как? После мглы столетий, отвагою объяты,
Отчизну воскресили румынские солдаты,
Чтоб солнце воскресенья, лучей великолепье
Заставило нас ясно увидеть их отрепья?
Как? Вами, князь и воин, отчизна и крестьянин,
Враг вековой повергнут, унижен, насмерть ранен,
Затем, чтоб войско наше, страны румынской сила,
Ужасной нищетою наш праздник омрачила?
Пусть подлецы иные проявят безразличье;
Узнав, что в униженье Румынии величье, —
Я не смолчу, как эти! Я говорить не стану:
«Презренье за отвагу! Позор за боль и рану!»
Я воспевал героев надежды и печали,
Я не хочу, чтоб совесть отчизны омрачали;
Я сохранить не в силах душевного покоя,
Узнав героя Плевны с протянутой рукою;
Лишился я покоя, увидев с омерзеньем,
Как храбрых унижаем, как доблесть низко ценим!
III
Отчизна дорогая! Мать исполинов новых!
Как смело ты сдержала злой натиск бурь суровых, —
Но, жалости не зная, судьба иль рок лукавый
Отчизну наградили позором, а не славой!
Преступною рукою, железною рукою
Исхлестано жестоко твое чело святое,
И ненависть слепая тебе восход затмила
И трауром кровавым лик солнца омрачила.
Детей отдать просили в дни злого униженья?
Ты отдала их гордо в миг самоотверженья;
Они прекрасны были, отвагою горели,
Свою страну готовы прославить в ратном деле.
Ты им сказала: «Славлю порыв ваш вдохновенный,
Коль смерть придется встретить — свершите долг священный.
А к тем, кто возвратится, к бойцам счастливым самым,
Пусть даже лоб их будет украшен алым шрамом,
Придет краса, и статность, и юность, и отвага,
Герои, в бой спешите, вперед, назад ни шагу!»
И дети зашагали прадедовской стезею,
Вступив в единоборство с погибелью самою,
И в битве той суровой достойно победили,
И доблестное сердце в крови своей омыли!
Но вы — без сердца люди, без племени, без пыла,
Румынские министры — вы, змеи у кормила,
Вы, что не поспешили в огонь войны опасной,
Как вы детей вернули к груди страны несчастной?
На них взгляните только! Бредут полунагие,
Бредут они — и хлещут их вихри роковые,
Увечные влачатся — калеки спят в канавах,
Как их карает подлость правителей неправых!
Смотрите на увечных без слепоты душевной,
Узрите гекатомбы под обагренной Плевной,
Узрите всех убитых на грозном поле боя!
IV
Там рыщут волчьи стаи, округу беспокоя,
Выкапывает трупы седая волчья стая,
Встает толпа героев, могилы покидая,
То армия скелетов, ряды костей зловещих,
По остовам печальным морозный ветер хлещет.
Встают из гроба кости, в ряды живые строясь,
На Гривицу восходит геройской славы повесть.
О, как жестоко с вихрем сухие спорят руки,
Как безнадежны жесты, исполненные муки.
Последним своим взмахом в жестоком вихре этом
Они разоблачают господ пред целым светом,
Дрожите, содрогайтесь, холодные сердца,
Навеки заклеймит вас проклятье мертвеца!

1878

СЕСТРА-СЕСТРИЧКА Перевод Ю. Валич

— Мариоара, лада,
Радость и услада!
Все, чем сам богат,
Дать тебе я рад;
Тишину и ласки,
Звезды, как из сказки,
Синий небосвод,
Лето круглый год!
— Будь слова пригожи,
На тебя похожи,
Я б давно, поверь,
Отворила дверь,
Милым называла,
В губы целовала!
— Жду я у дверей,
Отопри скорей.
Если мне поверишь,
Счастья не измеришь,
Дав на час ночлег,
Не отпустишь век.
Скажешь богу, лада:
«Рая нам не надо!
Позабудь про нас
В наш счастливый час!»

1882

РОДНИК Перевод Вс. Рождественского

Ты ступила ножкой малой
В воду, милая моя, —
И душа затрепетала
Легкой струйкою ручья.
Ты лицо свое умыла,
И счастливая вода
В переливах сохранила
Эту свежесть навсегда.
Там у берега под ивой
Стало в сон тебя клонить,
И умолк ручей шумливый,
Чтоб тебя не разбудить.
Милый лик в ручье свободном
Отраженьем светлым лег,
И с тех пор на дне холодном
Встал алеющий цветок.
Ты — цветок, в душе растущий,
Ты — любви цветок живой,
А душа — родник бегущий,
Где струится образ твой.

<1883>

ОТЧИЗНА Перевод В. Луговского

Пусть чужеземный небосклон
Закрыт косматой тучей,
Я в край родимый возвращен
Своей мечтой летучей.
Жилище жизненных отрад,
Приют любви и страсти,
Зеленолистый вертоград,
Не ты ль обитель счастья?
Опять в душе пробуждены
Забытые порывы,
Вновь поэтические сны
Блаженно-шаловливы!
Простор отеческих полей,
Отчизны очертанья, —
Нет обаяния милей,
Полней очарованья!
Я вижу ясно даль и высь,
Предутренние дали;
Там слаще винограда кисть,
Сочнее листья стали!
Теплее солнышка лучи,
Небес яснее своды,
Прозрачней реки и ключи,
Чем в молодые годы!
Куда пестрей цветов семья,
Нежней девичьи песни,
Шальные трели соловья
Ночной порой чудесней!
Сказаниям былых времен,
Что шли по нашим землям,
Здесь гордый разум подчинен;
Здесь мы преданьям внемлем.
Здесь не забыты, не мертвы
Легенды о царицах.
Под небом вешней синевы
Здесь сказка-осень длится.
В стране отрады молодой
И грусти человечьей
Зачины сумеречных дойн
Выходят мне навстречу.
И ландыш здесь пионам рад,
Все вместе в пляс пустились;
Здесь из земли, но солнцу брат,
Подсолнух желтый вылез!
Молва о птицах волшебства
Живет на высях влажных,
Гордыня римская жива
В сердцах мужей отважных!
Вкусивши рая благодать
В ликующей отчизне,
Равно готов я смерть принять
И радость новой жизни!
Отчизна! Лишь тебя любя,
Я славлю вслух и немо!
С любовью смотрит на тебя
Сонм ангелов Эдема!

1886

ПРОКЛЯТЫЙ ПЛУГ[14] Перевод В. Луговского

Мужицкие поля раскинула долина,
Межой отрезав их от вотчин властелина:
Был жаден государь и корыстолюбив,
Он позавидовал дарам крестьянских нив!
Прорехи мантии потертой, но богатой,
Он хочет подновить бедняцкою заплатой.
Но продавать земли крестьяне не хотят.
Любой клочок ее для них хорош и свят!
— Ах, неугодно им! — орет хозяин вотчин, —
Так я приструню чернь здесь на наделе отчем;
Ведь голоса подать они не смели встарь!
Пусть подчинятся мне — на то я государь!
На следующий день за пиками конвоя
Гарцует государь, округу беспокоя, —
Рабы, чтоб срыть межу, пригнали шесть волов,
Упряжка тянет плуг — грозу чужих лугов…
Ярка и зелена захваченная нива.
Но травы и цветы на ней дрожат ревниво,
Но замер в вышине и жаворонка звон,
Свинцовой тучею затянут небосклон.
Холодный барский плуг свою работу начал,
Как раной — бороздой злодейство обозначил,
И дрогнула душа истерзанной земли
От ран, которые ей плугом нанесли!
Так срезана межа двух близких нив на стыке, —
Идет проклятый плуг — и ненависти крики
Над свежей бороздой витают все смелей:
То вопль проклятия украденных полей!
Все дальше пахари незваные шагают,
Но вдруг румынка им дорогу преграждает —
Печальная краса! Сурова и статна,
С ребенком на руках не движется она…
Бестрепетно стоит она перед волами
И громко говорит, а очи мечут пламя:
— Ты всех нас, государь, ограбить захотел,
Присвоить пожелал наш нищенский надел?
Коль не трепещешь ты перед небесной карой,
Пусть сына моего задавит плуг твой ярый,
Чтоб целый мир тебя убийцею назвал! —
Кладет сокровище она. Плуг злобный стал,
А белые волы взирают на ребенка
С привычной кротостью — и тот смеется звонко.
Жестокий властелин кричит: — С дороги прочь! —
Уж хрипнуть грешник стал, орать ему невмочь;
Но руки на груди упрямо мать скрестила
И в гневе праведном опять заговорила:
— Нет, лучше уж ему дитятей умереть,
Чем в жалкой нищете расти, мужать, стареть!
Веди же плуг — и пусть о сыне я заплачу, —
Ты свой надменный нрав с ним закопай в придачу! —
Разгневан государь, взял бич и, в свой черед,
Волов строптивых сам бичом ужасным бьет.
Но паром своего дыхания, нежданно,
Недвижные волы прикрыли мальчугана.
И жаворонок песнь понес в лазурь опять,
И плакать начала растроганная мать.
Звереет государь, злодея душит злоба:
— Ну, так на борозде погибнете вы оба! —
Он бросился на мать… Уже бичом взмахнул…
Но у межи, в кустах, какой-то ропот, гул,
То ярость мщения, мужицкий клич могучий,
Покорность рухнула, гнев встал свинцовой тучей,
Толпа крестьянская шагает все быстрей —
Так приближается на крыльях ветра змей!
Шагают мужики… Захватчики, бегите!
За ваши все грехи сторицей заплатите!
Крестьяне вам за все готовятся воздать!
Впрягут в ярмо — и плуг вы повлечете вспять!
……………………………………………………….
Бегут грабители… Свет солнца с неба льется…
— Бегут! — ревет толпа, а мальчуган смеется.

1888

СВИРЕЛЬ Перевод Ю. Валич

Я сказал свирели, что в траве лежала:
— Кем ты на лужайке брошена, свирель?
Ты молчишь, а прежде радостно звучала,
Нежно выводила ласковую трель.
Так, еще не согнут лет тяжелой ношей,
Нежным и влюбленным был и я, поэт,
Но теперь молчу я, молодостью брошен,
Как свирель, в которой песен больше нет.
— Что ж, — свирель сказала, — пробил час печали,
Пробил час заката, но не спорь с судьбой:
В молодости дойну славно мы играли —
Этого под старость хватит нам с тобой!

<1888>

МИХАЙ ЭМИНЕСКУ Стихотворения

НА ЧУЖБИНЕ Перевод М. Зенкевича

Когда все расцветает и все вокруг ликует,
Когда все веселятся и светел ясный день,
Одно уныло сердце, страдает и тоскует
И рвется к дальним нивам родимых деревень.
Мое тоскует сердце в невыносимой боли,
Душа поет, страдая, исхода нет тоске,
Измученное сердце томится как в неволе,
Душа изнемогает в скитаньях, вдалеке.
Родимую долину хочу увидеть снова,
Услышать плеск хрустальный прозрачного ручья,
Бродить по лабиринту средь сумрака лесного,
Увидеть все, что в детстве любил так нежно я.
Хотел бы я, как прежде, в долине той укромной
Крестьянские хатенки приветствовать опять
И снова приобщиться к их жизни мирной, скромной,
Их радости простые и горести встречать.
Хотел бы я построить среди родной долины
Такой же деревенский уютный, тихий дом,
Я из окна смотрел бы на дальние вершины,
Где тучи громоздятся и громыхает гром.
Хотел бы я увидеть в цветах родное поле,
Что для меня соткало дни счастья и любви,
И слышало мой голос мальчишеский на воле,
И видело все игры, все шалости мои.
Там средь родного поля журчащей речки ропот,
Там певчих птиц концерты в лесной глухой тиши,
Ритмичный шелест листьев, как чей-то нежный шепот,
Будили томный отклик в мечтах моей души.
Да, был бы я счастливым, когда бы очутился
На родине любимой, к родной земле припал
И пламенною мыслью, как в юности, стремился
Осуществлять мечтаний высокий идеал.
И даже смерть, чей облик и страшное явленье
Пугает всех живущих, как воплощенье зла,
Меня б там усыпила легко, как сновиденье,
И к облакам и тучам в мечтах перенесла!

1866

ХОРИЯ[15] Перевод Н. Вержейской

Над Трансильванией многострадальной,[16]
В рабство попавшей, — месяц печальный.
Глянуть на бедную месяцу стыдно,
Спрятался в тучах, чтоб не было видно.
Хория гордо сидит на вершине,
Как на коне, на седом исполине.
А погребенные в тучах Карпаты
Мысль в громовые влагают раскаты.
— Сердцем велик я, — гром громыхает, —
Только душа его больше вмещает.
Слышится голос горы-великана:
Стал он владыкою горного стана.
— Тысячи лет я стою, величава,
Будет его долголетнее слава.
Вышла луна из-за туч, как царица…
Хории лоб под луной серебрится,
Словно венцом он увенчан прекрасным;
Свет отливает то желтым, то красным…
Кружат орлы над вождем яснолицым:
Зевсом он кажется царственным птицам.
В полночь, в сиянье лучистого нимба,
Мечущим молнии сверху, с Олимпа.

1867

РАСТЛЕННЫЕ ЮНОШИ Перевод В. Левика

Чтоб изошли вы желчью, пишу вам эти строки!
Вас, жалкие ублюдки, погрязшие в пороке,
Клянет мое перо.
Пусть, как клеймят скотину железом раскаленным,
Разящий гнев мой выжжет стихом окровавленным
На вашем лбу тавро.
Хоть голос лиры гордой не будет понят вами,
Хотя ваш мозг отравлен позорными страстями
И яд у вас в крови,
Хотя давно лишились вы совести и воли,
Ваш ум убит развратом, утоплен в алкоголе,
И чужды вы любви, —
О, если бы от гнева, как жаркий ключ играя,
В склерозных ваших венах вскипела кровь живая,
Пускай на краткий миг!
Ужель пророк отступит пред насурьмленным фатом,
Перед юнцом бескровным, что истощен развратом
И смолоду — старик?
Живые трупы! Что вас увлечь на подвиг может?
Какая мысль иль чувство иссякший дух встревожит,
Какой порыв добра?
Ваш подвиг лишь в разгуле, лишь в том, что вы сумели
Разбить бутылок сотню, пробушевать в борделе
С полночи до утра.
Вот вы, дыша зловоньем, лежите, как в могиле.
На ложе вашей жизни, что сами осквернили,
Растленны и грязны.
Вы пали ниц покорной, запуганной толпою
Пред шайкою, что правит и жизнью и судьбою
Униженной страны.
Восстаньте! Реют стяги. Овеянные славой.
Встают былые годы когортой величавой,
Воскресший Рим идет.[17]
То, факелы подъемля, богоподобен ликом,
На светлый путь вступает в веселии великом
Властительный народ.
Восстаньте! Над вселенной поет труба свободы.
Ее могучий голос гремит, будя народы, —
Так лев рычит во мгле.
Земля — для всех! Свободны все существа живые!
Свобода! Справедливость! То не слова пустые, —
Мы зрим их на земле.
Летите в пляску смерти, там спор решат мечами!
Пусть ветер понесет вас, как он несет ночами
Вас в танцевальный зал.
Стремитесь, точно волны, смыкаясь в легионы.
Сметайте все преграды, как молнией рожденный
Огня лесного шквал.
Смотрите — пепел ожил, времен разбилась урна,
Звучат былые клики воинственно и бурно, —
То Рим заговорил.
Мужей великих тени встают, готовы к бою,
Траян и Юлий Цезарь с увенчанной главою
Выходят из могил.
Разбились цепи рабства, ломаются короны.
Час пробил! В море гнева и скипетры и троны
Безудержно летят.
Прозревшие народы встают, от сна воспрянув,
И смрадные душонки низвергнутых тиранов
Встречает воем ад.
Нет! Только меди грохот ваш сон тупой развеет.
Поэта голос гневный — увы! — не разогреет
Чувств, обращенных в лед.
Ни долг перед отчизной не увлечет вас к бою,
Ни дева Добродетель с распущенной косою
Огнем вас не зажжет.
И в сердце молодежи, где все мертво и смрадно,
Я, словно коршун, падаль высматриваю жадно,
Спеша пожрать ее.
Я птица, что в полете заоблачном подбита,
Утес в венце из молний, что в высоту зенита
Вознес чело свое.
Так полно! Не клянитесь, что ваши чувства живы,
Что таинству не нужен его покров стыдливый,
Его святой покров.
Молчите! Ваше слово — как плач в веселье пира,
Как хищной птицы голос, поющий песню мира,
Как смех среди гробов.

1869

ВЗГЛЯНЕШЬ В ЗЕРКАЛО МОРСКОЕ… Перевод И. Гуровой

Взглянешь в зеркало морское —
В нем видны
Берег, небо золотое,
Серп луны.
Вслед бегущим волнам стоны
Шлет Эол;
В камышах шуршащих — звоны
Баркаролл.
Если б ты вдруг очутился
Там, на дне,
Если б в горькой заблудился
Глубине,
В этой бездне, жадно ждущей,
Наконец
Ты постиг бы, что живущий
Ты — мертвец.
Бледных уст моих улыбки
Видишь ты,
А в очах ты видишь зыбкий
Мир мечты.
Теплый ветер, с водной шири
Прилетев,
Отдает печальной лире
Свой напев.
Если в душу мне, как в море,
Бросишь взгляд,
Океан увидишь горя,
Черный ад,
И поймешь, что груз тяжелый —
Жизнь моя.
Смерть в душе и смех веселый —
Это я.

1869

ВЕНЕРА И МАДОННА Перевод А. Ахматовой

Идеал, навек погибший в бездне сгинувшего мира,
Мира, мыслившего песней, говорившего в стихах,
О, тебя я вижу, слышу, мысль твоя звучит, как лира,
И поет она о небе, рае, звездах и богах.
О Венера, мрамор теплый, очи, блещущие тайной,
Руки нежные — их создал юный царственный поэт.
Ты была обожествленьем красоты необычайной,
Красоты, что и сегодня излучает яркий свет.
Рафаэль, в мечтах паривший над луной и облаками,
Тот, кто сердцем возносился к нескончаемой весне,
На тебя взглянув, увидел светлый рай с его садами
И тебя средь херувимов в запредельной тишине.
На пустом холсте художник создал лик богини света,
В звездном венчике с улыбкой девственной и неземной,
Дивный лик, сиянья полный, херувим и дева эта,
Дева — ангелов прообраз лучезарною красой;
Так и я, плененный ночью волшебства и вдохновенья,
Превратил твой лик бездушный, твой жестокий злобный лик,
В образ ангелоподобный, в ласку светлого мгновенья,
Чтобы в жизни опустелой счастья нежный луч возник.
Опьяненью предаваясь, ты больной и бледной стала,
От укусов злых порока рот поблек и посинел,
Но набросил на блудницу я искусства покрывало,
И мгновенно тусклый образ, как безгрешный, заблестел.
Отдал я тебе богатство — луч, струящий свет волшебный
Вкруг чела непостижимой херувимской красоты,
Превратил в святую беса, пьяный хохот — в гимн хвалебный,
И уже не взглядом наглым — звездным оком смотришь ты.
Но теперь покров спадает, от мечтаний пробуждая,
Разбудил меня, о демон, губ твоих смертельный лед.
Я гляжу на облик страшный, и любовь моя простая
Учит мудро равнодушью и к презрению зовет.
Ты бесстыдная вакханка, ты коварно завладела
Миртом свежим и душистым осиянного венца
Девы, благостно прекрасной, чистой и душой и телом,
А сама ты — сладострастье, исступленье без конца.
Рафаэль когда-то создал лик Мадонны вдохновенной,
На венце которой вечно звезды яркие горят, —
Так и я обожествляю образ женщины презренной,
Сердце чье — мертвящий холод, а душа — палящий яд.
О дитя мое, ты плачешь с горькой нежностью во взоре —
Это сердце можешь снова ты заставить полюбить.
Я гляжу в глаза большие и бездонные, как море,
Руки я твои целую и молю меня простить.
Вытри слезы! Обвиненье тяжким и напрасным было.
Если даже ты и демон, обесславленный молвой,
То любовь тебя в святую, в ангела преобразила.
Я люблю тебя, мой демон с белокурой головой.

1870

ЭПИГОНЫ Перевод Г. Вейнберга и Н. Энтлиса

В золотые дни румынских дорогих душе творений
Погружаюсь я, как в море безмятежных сновидений.
И вокруг меня как будто бродит нежная весна;
Словно яркой звездной ночи зачарован я картиной:
Днем — сияющим в три солнца, рощей — с трелью соловьиной,
С родником глубоких мыслей, с песнью, вольной, как волна.
Вижу тех, кто мед сотовый превращал в слова и звуки;
Цикиндял[18] велеречивый, Мумуляну[19] — голос муки,
Прале[20] — странная натура, тихий грустный Даниил[21],
Вэкэреску[22], певший юность и огонь любви весенней,
Кантемир[23] — защитник страстный разума и просвещенья,
Бельдиман[24], кто о сраженьях зычным голосом трубил.
Лира нежная — Сихляну[25], Донич[26] с мудрыми строками,
Кто за длинными ушами, за ветвистыми рогами
Прятал истину, животных смелой мыслью наделив.
Где же вол его разумный, где же дипломат-лисица?
Все ушли в тот край, откуда им назад не возвратиться,
С ними Панн[27], Пепели крестник, как пословица, сметлив.
Элиад[28], что из пророчеств, дивных снов, седых сказаний,
Древних вымыслов библейских свил клубок своих созданий,
Где из мифов смотрит правда, сфинкс глубокий смысл таит.
Он — утес средь гроз и бури, каждый миг готовый к схватке:
И теперь пред взором мира неразгаданной загадкой,
Тучам ересей не сдавшись, величаво он стоит.
Боллиак[29] писал, как жили в угнетенье крепостные,
Кырлова[30] сзывал отважных под штандарты боевые.
А теперь он привиденья кличет из веков глубин.
И, как Байрон, перенесший ветры странствий и страданий,
Задувал Александреску[31] пламя вечных упований,
Посчитав, что вечность — то же, что печальный год один.
Точно лебедь, умирает дева бледная на ложе,
Та, кто юному поэту всех милей и всех дороже;
Дни весны так были кратки, нынче смерть — ее удел.
Смотрит юноша на деву, горьких слез потоки льются,
А в душе, печали полной, звуки лиры раздаются:
Так свою Болинтиняну[32] песню первую пропел.
Грозный голос Мурешану[33], как булат, крушит оковы,
Руки, тверже, чем железо, струны разорвать готовы,
Воскресить он может камень, как мифический поэт.
Знает он про гор печали, елям судьбы прорицает
И в нужде богаче многих, точно светоч, угасает,
Времени пророк бесценный, жрец, воспевший наш расцвет.
А Негруцци[34] пыль стирает с летописей пожелтевших,
Где мирянина рукою на страницах отсыревших
Древних княжеских династий перечислены дела,
В краску дней давно минувших он перо макает смело,
Потускневшие полотна оживляя им умело —
В них князьям — тиранам хитрым — лишь презренье и хула.
И поэзии властитель, вечно юный и счастливый,
Что на листике играет, на свирели шаловливой,
Что смешит веселой басней — радостный Александри.
Нанизав на белокурый луч звезды блестящий жемчуг.
То он слушает сказанья, что ему столетья шепчут,
То сквозь слезы засмеется, посвящая песнь Дридри.
Или думает о деве, белокрылой, полной ласки,
У нее глаза, как будто две таинственные сказки,
На устах цветет улыбка, голос — пенья птиц нежней.
Как царицу, к золотому он ее подводит трону,
На чело ей надевает из лучистых звезд корону
И «Мечту поэта» пишет, воспылав любовью к ней.
Или, дойну вдруг услышав горских храбрецов удалых,
Грезит он о быстрых реках, о высоких древних скалах,
О старинных ожерельях укреплений на холмах,
Снова нам напоминает дни, когда рассеял тучи
Над страной Штефан Великий[35], королевский зубр могучий
Будит грусть о крае предков, об отважных их делах.
…………………………………………………………………
Ну, а мы? Мы, эпигоны?.. Чувств холодная усталость,
Мелочь дел, пороков бездна, в сердце — непогодь и старость
На лице веселья маски, а в душе — всевластье тьмы.
Бог наш — тень, отчизна — фраза, легкомысленны дерзанья,
Все в нас видимость одна лишь, яркий блеск без содержанья;
С твердой верой вы творили, ни во что не верим мы!
Потому-то слово ваше так чарующе и свято,
Что на нем печать раздумий, что оно из сердца взято.
Не стареют вместе с вами ваши юные сердца.
Словно времени машина вдруг обратно повернулась —
С вами будущее скрылось, с нами прошлое вернулось,
Все в нас пусто и бесплодно, все фальшиво до конца.
Вы взмывали в поднебесье, мы едва-едва летаем,
Море волнами мы мажем, небо звездами латаем,
Ибо море наше скудно, небо серо и темно.
Выше всех вы возносились в мыслях гордых и прекрасных,
На священных крыльях плавно среди звезд парили ясных,
И, как звездам, свет чудесный вам оставить суждено.
Мудрость с царственной улыбкой вас в раздумьях посещала,
Золотой своей лампадой вам дорогу освещала,
Пьедестал ваш усыпала лепестками ярких роз.
Ваши души — херувимы, ваше сердце — это лира,
Что встречает песнью нежной дуновение зефира,
Ваши взоры созидают мир из образов и грез.
Мы? Пронзительные взгляды, что в глубины не проникли,
Что в картинах лгут, что чувства симулировать привыкли,
Смотрим холодно на ближних, вас тревожим без нужды.
Все условность. Завтра правдой станет то, что нынче ложно,
Вам в борьбе достигнуть цели оказалось невозможно —
Вы о днях златых мечтали в мире горя и вражды.
«Смерть ступает вслед за жизнью, жизнь ступает вслед за смертью».
Этим вечным содержаньем мир опутан, точно сетью.
Люди делают икону из того, кто слаб и глуп.
То, что ничего не значит, важным смыслом наделяют,
По бесчисленным системам мысль свою распределяют,
В поэтические ткани облачают голый труп.
Что такое мысли наши? Хитроумное сплетенье
Из вещей, что нет на свете, книга горя и смятенья.
Кто ее распутать хочет, лишь запутает совсем.
А поэзия святая? Бледный ангел с чистым взглядом,
Жалкий прах, едва прикрытый пышным пурпурным нарядом,
Смесь икон и сладострастья, тень несбывшихся поэм.
Так прощайте же, святые, мой поклон вам, фантазерам,
Что в волнах искали песни, управляли звездным хором,
Из пустой и грязной жизни исторгали нежный звон,
Мы же в прах все превращаем, наше тело, наши муки.
Гении, глупцы, величье, низость, свет, душа и звуки —
Все лишь тлен. Таков, как есть он, — этот мир. А мы — как он.

1870

MORTUA EST![36] Перевод Р. Морана

Свечой поминальной над мокрой могилой,
Протяжным гудением меди унылой,
Мечтою, в печаль окунувшей крыла, —
Такой ты за грань бытия перешла.
Тогда было небо, как луг среди лета,
Где млечные реки, соцветья из света,
Где в тучи, как в черно-седые чертоги,
Заходит царица-луна по дороге.
Душа твоя, вижу, раскинула крылья,
Серебряной тенью, сверкающей пылью
Взбираясь по облачной лестнице к цели
Сквозь ливень лучей, среди звездной метели.
И луч поднимает тебя в поднебесье,
И песня уносит к туманной завесе,
Когда колдовские жужжат веретёна
И высь золотят над водой серебреной.
Я вижу, как дух твой несется в пространстве.
Смотрю я на прах твой в последнем убранстве,
Смотрю на улыбку, что будто живая,
И я вопрошаю, недоумевая:
«Зачем умерла ты, о ангел небесный?
Иль ты не была молодой и прелестной?
Зачем ты пустилась в неведомый путь?
Зачем? Чтоб звезду голубую задуть?
Но, может быть, есть там дворцы золотые,
Где звезды уложены в своды крутые,
Где реки огня с золотыми мостами
И берег поющими устлан цветами,
И в дальних пределах, царевна святая,
Витаешь ты пряди-лучи расплетая,
Лазурной одеждой сияя во мгле,
С лавровым венком на бескровном челе?
О, смерть — это хаос, созвездий пучина,
А жизнь — дерзновенных терзаний трясина.
О, смерть — это вечность, чей лик осиян,
А жизнь — опостылевшей сказки обман.
Но, может быть… Мозг мой страдания сушат,
В нем злобные мысли все доброе душат…
Вот падают звезды и меркнут светила —
И кажется мне: все ничто, все застыло.
Расколется небо — и небытия
Надвинется ночь… И воочию я
Увижу, как в бездне, во тьме бесконечной
Миры пожираются смертию вечной.
О, если так будет, — ты смолкнешь навеки,
Уже не поднимутся нежные веки,
Уже не согреться устам ледяным —
И ангел был прахом, лишь прахом земным!
На гроб твой, о дивное, бренное тело,
Склоняюсь я лирою осиротелой —
Не плачу, а радуюсь я, что нетленный
Луч света из мрачного вырвался плена.
Кто знает, что лучше — не быть или быть?
Ведь то, чего нет, невозможно сгубить,
Оно не страдает, не чувствует боли,
А боли так много в подлунной юдоли!
Быть? Злое безумье, слепые порывы…
И уши нам лгут, и глаза наши лживы.
Меняет ученья веков суета,
Уж лучше ничто, чем пустая мечта.
За призраком гонится призрак упрямый,
Покамест не рухнут в могильные ямы.
Не знаю, что с мыслями делать своими:
Проклясть? Пожалеть? Посмеяться над ними?
Зачем? Разве все не безумно? Обманно?
Ты — ангел, а с жизнью рассталась так рано.
Так есть ли в ней смысл? Ты, как солнце, светла…
О, разве, чтоб так умереть, ты жила?
А если он есть — он безверья бесплодней,
И нет на челе твоем меты господней».

1871

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ Перевод Ю. Кожевникова

Ночами, когда в моем сердце томленье,
Мой ангел-хранитель — святое виденье
Являлся в одежде из света и тени
И крылья свои надо мной простирал.
Но только увидел твое одеянье,
Дитя, в ком слилися тоска и желанье,
Тобой побежденный он робко бежал.
Быть может, ты демон сама, если взглядом
Чарующих глаз, их пленительным ядом
Заставила скрыться в испуге пред адом
Того, кто был стражем моей чистоты?
Но может… Скорей опусти же ресницы,
Чтоб мог я сравнить ваши бледные лица,
Ведь он… — это ты!

1871

НОЧЬ Перевод А. Глобы

Ночь. В камине пробегают, дорогая, огоньки.
На софу склонясь, гляжу я сквозь густую сеть ресниц
На порхающих в камине голубых и алых птиц.
Уж давно свеча потухла… Тихо гаснут огоньки…
Улыбаясь, ты выходишь из вечерней темноты,
Белая, как снег куртины, ясная, как летний день,
На колени мне садишься, невесомая, как тень,
И сквозь сон неверный вижу я любимые черты.
Белыми руками нежно ты мне шею обвила,
Голову кладешь на грудь мне и, склоняясь надо мной,
Нежною, благоуханной, осторожною рукой
Прядь волос моих отводишь от печального чела.
Кажется тебе, что сплю я, и горячие уста,
Улыбаясь, приближаешь ты к глазам моим, к губам,
Безмятежный лоб целуешь, прижимаешься к щекам, —
Входишь в сердце мне, как счастье, как прекрасная мечта.
О, ласкай меня, дай выпить чашу счастья до конца!
О, целуй мой лоб, пока он не узнал еще морщин,
Не покрыло еще время снегом горестных седин
Головы моей и наши не состарились сердца.

1871

ПЕСНЯ ЛЭУТАРА[37] Перевод Н. Вержейской

Я иду, в них разуверясь,
По печальным снам эпох;
Чрез века иду, как ересь,
Как невнятной сказки вздох.
Я как проповедь в пустыне,
Как разбитой лиры стон,
Как мертвец иду я ныне
Шумом жизни окружен.
Миро горьких мук до дрожи
Леденит мой скорбный рот:
Мы с тем лебедем похожи,
Что из рек замерзших пьет!
Я теперь в мечтах усталых,
Мысль в бездействии пустом.
Был орлом на грозных скалах,
На могиле б стать крестом!
Что за смысл в деяньях дышит?
Путь предвиденья не прост!
Если мир меня не слышит,
Как читать мне книгу звезд?
Жизни нить я жгу, бессильный,
Мысль моя — огня язык.
Я хочу сквозь мрак могильный
Увидать свой мертвый лик.
Что ж! Когда мой путь проляжет
В мир иной, к творцу светил,
Обо мне кто-либо скажет:
— Что и он на свете жил!

1871

ЕГИПЕТ Перевод В. Левика

По земле, плененной мавром, сонно льются воды Нила,
И над ним Египта небо рдяный полог свой раскрыло.
Берега в камыш одеты, и растут на них цветы
 И сверкают бирюзою, изумрудами, эмалью.
То лазурны, словно очи, увлажненные печалью,
То белы, как снег нагорный, то загадочно желты.
И в зеленых сонных дебрях, там, где спит и самый воздух,
Странные ручные птицы отряхают перья в гнездах,
И порхают, и друг другу что-то шепчут клювом в клюв,
Между тем как от священных, от неведомых нагорий
В утоляющее скорби, зачарованное море
Нил несет свои преданья, тихим вечным сном уснув.
Пышно стелются посевы по земле его блаженной,
Вон воздвигся древний Мемфис, белоснежный, крепкостенный,
Будто крепость исполинов древний зодчий возводил.
На стенах он строил стены, он на скалы ставил скалы,
Одевал утесов грани в серебро или в опалы
И десницею надменной их до неба взгромоздил.
Чтоб казалось — город создан из недвижных грез пустыни,
Из круженья вихрей буйных и небесной яркой сини,
Как мечта волны лазурной, устремившаяся в твердь
И отброшенная долу… А в немой дали застыли
Пирамиды фараонов, саркофаги древней были,
Величавые, как вечность, молчаливые, как смерть.
Сходит вечер, встали звезды, тихо плещут воды Нила,
Лунный серп глядится в море, гонит по небу светила.
Вот раскрылась пирамида. Кто идет? — То фараон.
Он в одежде златотканой, он в сверкающем уборе,
Хочет прошлое он видеть и глядит, и грусть во взоре,
Ибо только скорбь и горе видит он сквозь тьму времен.
Тщетна мудрость венценосца, — пусть он доброй полон воли,
Правых дел все меньше в мире, а неправых дел все боле.
Ищет он разгадку жизни, напрягая тщетно ум.
И выходит в лунный сумрак, и по темным нильским водам
Тень его скользит бесшумно… Так, на горе всем народам,
Мир покрыли властелины мрачной тенью тайных дум.
Это все — и Нил холодный, спящий сном тысячелетий,
И камыш, который странно серебрится в лунном свете,
Точно связки длинных копий вдоль безлюдных берегов,
Это небо и пустыня, эта полночь голубая —
Все роскошно сочеталось, новой жизнью наполняя
Мирный сон державы древней, темный сон былых веков.
И река поведать хочет нам своих истоков тайны,
И ведут о прошлом волны свой рассказ необычайный,
И мечта уносит душу в свой заоблачный полет,
И зелено-золотые, в блестках лунного сиянья,
Не колышась, дремлют пальмы, ночь полна благоуханья,
И торжественно и ярко в небесах луна плывет.
И таинственные боги в одеяньях снежно-белых,
Взору смертного незримы, бродят в храмах опустелых,
И серебряные арфы вторят пенью юных жриц,
И когда бушует ветер, глухо стонут пирамиды,
Словно камень вспоминает непонятные обиды,
И томятся фараоны в душной тьме своих гробниц.
В старой башне мавританской маг, мудрец седобородый,
Прорицал земные судьбы, созерцая неба своды,
Видел в зеркале он бездны, в безднах — звезды без числа.
И вычерчивал тростинкой вечный путь их во вселенной,
И познал он каждой вещи смысл и облик сокровенный,
Красоту и справедливость и рубеж добра и зла.
И быть может, он на горе тем изнеженным языкам,
И жрецам их развращенным, и преступным их владыкам
Прочитал превратно солнца и созвездий письмена;
И пески тогда взметнулись и, засыпав это племя,
Погребли его навеки, истребили даже семя,
И в гигантскую гробницу превратилась та страна.
И коней своих летучих только ветер гонит ныне,
И питают воды Нила лишь глухой песок пустыни,
Не шумит хлебами нива, не горит плодами сад.
Где блистали Фивы, Мемфис, ныне там одни руины,
И кочуют по пространствам раскаленным бедуины,
И, сжигаемые солнцем, в пустоту их дни летят.
Да во тьме белея смутно и тревожа Нил безмолвный,
Ярко-розовый фламинго входит в сумрачные волны,
И все та же над Египтом по ночам плывет луна,
И душа давно забытым и давно минувшим дышит,
Настоящее так ясно голос дней прошедших слышит,
И о будущем пророчит пробужденная волна.
И встает, мерцая, Мемфис в серебристом лунном свете,
Как мечта пустыни древней, как мираж былых столетий,
И, дивясь ему, заводит сказку дикий бедуин,
Перевитую цветами, сказку в золотом уборе,
Быль о городе великом, затонувшем древле в море,—
И все явственнее слышен гул, растущий из глубин.
То несется колокольный перезвон со дна морского,
И сады в глубинах Нила и цветут и зреют снова,
Ибо там, на дне, доныне жив исчезнувший народ.
И спешат, проснувшись, люди в старый город свой ночами,
И опять оживший Мемфис загорается огнями,
И пирует до рассвета, и шумит он, и поет.

1872

РАЗМЫШЛЕНИЯ БЕДНОГО ДИОНИСА Перевод А. Штейнберга

— Эх, графин ты мой пузатый, ты уже давно пустенек
И годишься лишь в шандалы, для трескучей свечки сальной!
Вдохновись-ка, бард, распойся в этой нищете печальной!
Месяц, как вина я не пил, вечность, как не видел денег.
Королевство за окурок! Свод небес волшебным дымом
Заволок бы я, да нечем… Свищет вихрь в оконной раме,
Голосят коты на крыше, в, синея гребешками,
Индюки внизу шагают в размышленье нелюдимом.
Ну и холод! Пар клубами изо рта. Мороз по коже!
Шапку на уши напялил, пробую локтями стужу.
Как цыган, одетый в бредень, сквозь дыру сует наружу
Палец, чтоб узнать погоду, локти выпростал я тоже.
Быть бы мышью мне — у этой шубка есть, по крайней мере!
Грыз бы досыта я книги и не мерз в норе сегодня.
Мне б жена моя казалась благостной, как мать господня,
Я б дворец сыскал в подполье и превкусный кус в Гомере.
На стенах, покрытых пылью, оплетенных паутиной,
В потолочных балках вижу рать несметную клоповью.
Каково-то им питаться постною моею кровью,
Жить в соломенной подстилке?.. Глянь, процессией аршинной
Вышли, будто на прогулку. Вот ползет смиренно слева
Древняя ханжа-клопиха… Вот проворный франт клопиный…
Он умеет ли французить?.. Вот, с мечтательною миной,
Отдалясь от низкой черни, — романтическая дева…
Вдруг мне на руку свалился черный клоп… «Постой, ни шагу|
Я сейчас тебя поймаю мокрым пальцем!..» Нет, не надо…
Если б к женщине попал он, испытал бы муки ада,
Ну, а мне какое дело? Что терзать его, беднягу!
Кот мурлычет на лежанке… «Подойди сюда, котище!
Покалякаем с тобою, мой товарищ по мытарствам.
Я б, ей-ей, тебя назначил управлять кошачьим царством,
Чтоб ты всласть изведал радость барской жизни, тонкой пищи».
Он о чем теперь мечтает, этот дремлющий лукавец?
Может быть, пушистой дамой очарован, обожаем,
Жаждет бурного свиданья на задворках за сараем,
Где, мяуча, ждет счастливца лучшая из всех красавиц?
Интересно: в царстве кошек тоже был бы я поэтом?
Я вопил бы, словно Гаррик, монологи в слезных драмах,
Днем — валялся б на припеке и ловил мышей упрямых,
По ночам — гейнеобразно вдохновлялся б лунным светом.
Как философ я примкнул бы к пессимистам, не иначе,
В популярных выступленьях доказуя непреложно
Светским барышням и снобам, что в природе все ничтожно,
Что земная жизнь всего лишь только смутный сон кошачий.
Будь жрецом я, возгласил бы в храме вышнего владыки,
Соизволившего кошку сделать на творца похожей:
Содрогнись, о род кошачий, трепещи пред карой божьей!
Сгинет наглый святотатец, не блюдущий пост великий!
Вольнодумцы отвергают глас творца, гремящий в тучах,
Издеваясь над Писаньем, превозносят разум бренный,
Что сулит котам и кошкам власть над тайнами вселенной,
Не страшатся преисподней, ни чертей — мышей летучих.
Отлучаю нечестивцев! О коты! Вам каждый коготь
Для царапанья дается, а усы — для осязанья.
Так зачем же вы стремитесь, бессердечные созданья,
Всеблагое провиденье лапой собственной потрогать?
Время спать, мой друг хвостатый! Оплыла свеча в бутылке,
Через миг огня не станет, да и мыслям отдых нужен.
Нам с тобой приснится счастье, груды денег, добрый ужин.
Ты задремлешь на лежанке, я — на жиденькой подстилке.
Сон иль смерть? — мне все едино, лишь избавь меня от боли,
Осени меня навеки гармоничной тишиною.
Безразлично: жить с клопами, жить с котами и луною
Иль сгинуть; ведь искусство — это нищенство, не боле…

1872

АНГЕЛ И ДЕМОН Перевод А. Арго

Полуночною порою в обветшалом старом храме,
Там, где теплятся лампады пред святыми алтарями,
Где мерцающее пламя, расстилаясь по земле,
Не дотянется до сводов, утопающих во мгле,
Там, у самого придела, призывая божью милость,
Дева, кроткая, как ангел, на колени опустилась.
На нее в венке невзрачном из отцветших повилик
Смотрит с выцветшей иконы непорочный девы лик.
А в стене горящий факел, он склонился, он дымится,
И смола, за каплей капля из него чадя, струится,
И венок цветов засохших льет нежнейший аромат,
И молитвы светлой девы еле слышно шелестят…
А за мраморным распятьем, где плотнее мрак сгустился,
Кто-то в черном одеянье, словно демон, притаился.
И в глазах его раздумье вековое залегло,
И морщинами изрыто скорбное его чело.
К мраморному изваянью припадает Демон черный,
Рядом с камнем непорочным вьется волос непокорный.
И печальная лампада обронила желтый блик,
Озаряя, осеняя этот гордый, скорбный лик.
Это гений всепрощенья с Демоном мятежным вместе,
Это песня примиренья и призыв к великой мести;
Это он — окутан мраком — у подножия Христа,
И она — у ног Мадонны, непорочна и чиста.
Незапятнанные стены так суровы, так печальны,
Самый мрамор так прозрачен, словно гладь реки зеркальной.
Словно там, за четкой гранью, там, за мраморной стеной,
Та же девушка поникла с той же самою мольбой!..
Так о чем же ты тоскуешь? Почему застыли в муке
Эти горестные очи, восковые эти руки?
Под ресницами густыми ясен твой лучистый взор,
По фате твоей прозрачной млечный выткался узор.
Что же нужно, чтоб ты стала светлым ангелом эфира?
Не хватает только крыльев, звездных крыльев из сапфира!
И в ответ ее молитвам содрогнулась ночи мгла,
К ней объятия простерли исполинских два крыла.
Он уже не Демон злобный, не коварный искуситель,
Он — двойник завороженный, и Защитник, и Хранитель
Как живое отраженье и как тень ее судьбы,
Он с ее мольбой сливает чистые свои мольбы.
Образ темный, образ светлый в сочетание воплощенном;
Но значенье этой встречи не понять непосвященным.
Только здесь, где каждый камень знает горечь слез людских,
Ты увидишь эти крылья и услышишь трепет их!
Так впервые черный Демон, чистой радостью волнуем,
Припадает к светлой деве с негреховным поцелуем.
И впервые утоляет он стремления свои
Сладкой негой утешенья, и смиренья, и любви!
…………………………………………………………..
Кто она? Принцесса-сказка в златозвездной диадеме,
Разливающая радость, обожаемая всеми…
Он — трибун, ведущий к бою тех, в ком ненависть свежа,
Он в изверившихся душах сеет зерна мятежа.
Два начала, два теченья на страницах вечной книги.
Между ними протянулись месяцы, недели, миги.
Но когда хоть на мгновенье повстречаться им дано, —
Два различные начала сочетаются в одно.
И в ее глазах лучистых столько кротости безбрежной,
Столько ласки к тем, суровым, что сверкают так мятежно.
И такое просветленье на его лице худом…
Так далеки и так близки! Так живут один в другом!
Всемогущий повелитель, красотой ее прельщенный,
Предлагал ей трон и скипетр, властию отягощенный.
С тем, чтоб, маленькой рукою властелина руку сжав,
Поднялась она к престолу величайшей из держав.
Но в ответ на страсть монарха в ней душа не всколыхнулась,
И рука ее с любовью к королю не протянулась.
Ей другие слышны зовы и другой влечет алтарь.
Кто владеет сердцем девы? Дерзкий, пламенный бунтарь.
Он призывами своими подымал народ над прахом,
И она за ним следила с тайной гордостью и страхом,
За стремительным полетом этих мыслей боевых
Против черных предрассудков и обманов вековых.
В дни великих революций, весь стремленье и отвага,
Всходит он на баррикады в складках огненного стяга,
И лицо его — как буря, словно молнии — глаза,
Голос — как раскаты грома, как народная гроза.
…………………………………………………………….
В страшном приступе горячки на растерзанной постели
Бледный юноша томится… Лампа светит еле-еле,
Еле светит, еле тлеет ало-желтый огонек…
Пусто, холодно и тесно… Он смертельно одинок.
Ты свой век провел в сраженье неустанно, неуклонно
Против старого порядка, против ветхого закона.
Лишь в последнюю минуту замечаешь, о тоска,
Что конец пути уж близок, а победа далека!
Смерть без веры и надежды! Жизнь отдать борьбе и все же
Не дождаться дня победы, сознавать на смертном ложе,
Что мечты заветной нашей мы вовек не воплотим,
Что обман землею правит и что он непобедим.
Ты, боровшийся за правду долго, искренне и страстно,
Только перед смертью видишь: жизнь разбита и напрасно!
И такой конец ничтожный напряженных ярких дней
Смертной казни тяжелее и загробных мук страшней!
Эти тягостные мысли не дают ему забыться:
— Для чего на бой ты вышел? Чтобы истины добиться?
Сколько веры уберег ты? Где растратил свой покой?
С чем в конце концов остался? — Лишь с гнетущею тоской!
И тогда-то нежный облик в затуманенном сознанье
Возникает светлой девой в серебристом одеянье,
И она, склонясь над ложем, непорочна и чиста,
Поцелуем увлажняет пересохшие уста!
То она! И он впервые, тихой лаской осененный,
Ей заглядывает в очи, примиренный, умиленный,
И, дыханье испуская, успевает прошептать:
— Наконец-то ты со мною! Я успел тебя познать…
Чтобы сбросить гнет неволи, чтобы дать голодным хлеба,
Я всю жизнь свою боролся против бога, против неба,
Но проклясть меня навечно не сумел всесильный бог,
Благодатною любовью осенен мой смертный вздох!

1873

СИНИЙ ЦВЕТОК Перевод М. Павловой

«Вновь о звездах ты мечтаешь,
Ради неба и лучей
Обо мне ты забываешь,
О душа души моей!
И спешишь в воображенье
К устью солнечной реки,
Видишь волн морских движенье,
Ассирийские пески.
Пред тобою пирамиды
Вырастают на песке…
Ах, любимый, не ищи ты
Счастья где-то вдалеке».
Так малютка говорила
И, увы, была права.
Но в тот час не оценило
Сердце милые слова!
«Так пойдем же в лес зеленый,
Где подземный плачет ключ,
Где над пропастью бездонной
Виснут скалы в клочьях туч.
Там, в лесных просторах диких,
Убаюканы ручьем,
У цветущей ежевики
Будем мы сидеть вдвоем.
Там, забыв о мыслях тяжких,
Сказку мне расскажешь вновь,
Я же снова на ромашке
Погадаю про любовь.
Разрумянившись от зноя,
Распущу я пряди кос,
Задушу тебя копною
Золотых моих волос.
Только там ты можешь смело
Мои губки целовать,
Ах, кому какое дело —
Ведь под шляпой не видать!
И когда луна под вечер
Осветит лесную тьму,
Ты мои обнимешь плечи
И тебя я обниму.
Мы пройдем тропу лесную
Под покровом темноты,
Будут сладки поцелуи,
Словно тайные цветы.
У крыльца, под грушей белой,
Не разнимем рук и губ —
Ах, кому какое дело,
Что ты дорог мне и люб?»
Поцелуй… И нет малютки!
Я, как прежде, одинок…
Где ты, венчик незабудки?
Где ты, синий мой цветок?
………………………………
Ты ушла. И снова ветер,
Только ветер да тоска…
И так грустно мне на свете
Жить без синего цветка!

1873

СМОТРЮ НА ГОРОД-МУРАВЕЙНИК Перевод В. Корчагина

Дивясь, по городу идешь, —
На муравейник он похож:
Вдоль стен, в ворота, из ворот
Течет потоками народ,
Мелькают лица на углах,
И спор, и смех — всё впопыхах.
Лишь кое-где, лишь кто-нибудь
Неторопливо держит путь,
Насвистывает свой мотив,
В карманы руки опустив…
Вот впереди большой толпы
С молебном шествуют попы:
Хоругви, ризы, блеск икон,
И надо всем — унылый звон;
В глазах детей и женщин — страх,
Как будто на похоронах;
Толпа бурлива, как река,
Ей тесны улиц берега —
Народ с трудом прошел туда,
Где освящается вода…
Таррам-та-там! — за рядом ряд
Проходит в марше строй солдат:
Ряды сверкающих штыков,
Гул барабанов, гром шагов,
И плещет, ветром взметена,
Знамен развернутых волна.
Таррам-та-там… Стихает гром, —
Солдаты скрылись за углом…
Вот — как дитя, лицом кругла —
С улыбкой девушка прошла;
Носильщик, горбясь, груз пронес;
Скуля, бежит бездомный пес;
Свистит мальчишка-озорник;
На площади слепой старик
Худую руку протянул;
Повсюду — крики, говор, гул…
И заглушен курантов бой
Тысячеустою толпой.

1873

МИФОЛОГИЧЕСКОЕ Перевод С. Шервинского

Вот из-под сводчатых скал, из горных ворот величавых
Вышел старик Ураган, на плечах облаков погоняя
Молниеносных коней, запряженных в возок громозвучный,
В ветре его борода развевается мглой серебристой.
Волосы спутаны вихрем; венец зубчатый на старце,
Из голубеющих звезд и молнии алой сплетенный.
Гулко хохочет старик, увидя, как горы схватили
Скальные шапки свои и, кланяясь, наземь швыряют.
Шумно хохочет и лес, сердечно приветствуя старца,—
И вековые дубы, и чинары, и древние сосны.
Ропщет лишь море одно, устрашаясь беды, принесенной
Старым владыкой ветров в его опьяненье безумном.
На море гонит он рать, и строй его армии черной
Солнечным прорван багряным лучом. Вереницей тяжелой
Туча за тучей бежит, торопясь, по зеленому небу.
Бороду гладит старик Ураган и несется меж ними
В ветхой повозке своей, грозовыми конями влекомой.
Так расшаталась телега и так расскрипелась, что, мнится,
С вечных сорвется верей весь мир. И сетует солнце:
— Ну и напился старик! Чему ж удивляться — он выпил
Пол-океана, теперь в утробе у старого бродит
Горький напиток морской, — я в этом само виновато.
Я ж океанской водой наполняю до края стаканы
Туч и воду к тому ж озаряю пурпуровым светом.
Но никому невдомек, что он на такое способен!
Пьяница старый теперь разорит, пожалуй, за сутки,
Менее даже, карман страховых румынских компаний! —
Солнце, в щелку меж туч проглянув, язык показало,
Бороду старца щекочет лучом. Улыбается пьяный:
— Чем ты, Пепеля, себя молодишь? Почему не стареешь?
Тысячи лет наблюдаю тебя — все ты молод и молод!
Или румянишься? А? Теперь это можно… Иначе
Мне непонятно, как ты уже тысячи лет все такой же!
— Да замолчи ты, охальник седой! Тебе бы проспаться!
Как я тебя застаю? Венец — набекрень… Хорошо ли?
Ведь разоряешь весь мир своим ты дурацким весельем! —
Ну, а у звезд белокурых правительства тупы — приличных
Ровных шоссе провести не хотят по лазоревой степи.
Перевернулся возок и увяз наш старец в болоте.
В облачной тине чуть-чуть сапоги не оставил! Да, впрочем,
Что ему! Тучи знай топчет и пляшет свой танец чабанский!
Вот одного из ветров за голову хвать — и подбросил.
Тот кувырнулся, а старца вдруг молния-клоп укусила,
Чешется он о стволы, как телок о плетень из ракиты.
Тучи, красны от стыда, убегают, а ветер улегся
Между горами и лесом… Бредет Ураган, помрачневший,
К замку из сумрачных скал, отворяются чудо-ворота
И пропускают его в огромные серые залы.
Вот он снимает венец с головы. На гвоздик повесил,
Блещет корона во тьме, красивая, молнией красной,
Окаменевшей меж туч… И кожух он повесил на печку,
Мокрые снял сапоги, портянки черные тоже, —
Словно две вспаханных нивы пред адским огнем разостлал их,
Чтобы просохли… Снимает кушак, из него высыпает
Горсть золотых в деревянную ложку — огромную, с погреб, —
Черную вовсе от дыма. Потом на туманной перине
Старые кости король растянул и храпит богатырски.
И завывают в ответ в подземных глубинах пещеры.
Даже и гор исполинских подножья, гремя, потрясает
Храп старика-короля. На дворе между тем незаметно
Древний скряга Мороз, с лицом постоянно унылым,
Золото тащит зари в мешках, понашитых из мрака,
Чтобы в рубины его превратить. Понемногу темнеет,
Солнце прильнуло к воде, примиряет морскую тревогу,
Гладит лицо голубое и, в глубь морскую проникнув,
В светлых играет волнах, ласкает лазурные груди
Золотом ярких лучей… Но смотрит оно и на землю…
И подымают цветы головки игривые к солнцу, —
Столько ребячества в них, а в глазах — ненужные слезы…
Солнце глядит и в сады, на аллею цветущую вишен,
В гущу черешен, и в ветви акаций с их запахом нежным.
Девушка ходит в саду, в голубое одетая платье,
Падают вдоль по спине белокурые длинные косы.
В руку ромашку взяла и гадает — совсем Маргарита!
Шепчет: «Любит… Не любит… Любит…» Эх, цветик невинный,
Чуть распустившийся! Ласкова так и красива… но дура:
Видно, любимого ждешь, — знать, писаря из префектуры,
Юношу «с будущим»… Так ли?.. Приходит он с трубкой и курит…
Солнце зашло между тем, а луна ожиревшей наседкой
Синим эфиром небес бредет, за собой оставляя
Следики лап золотых, которые блещут, как звезды.
Сутки проходят, и старец встает и на гору Рарэу
Медленно лезет в рубахе одной, босоногий, без шапки.
Чешет затылок и, морщась, на солнце глядит полусонный.

1873

КАК РАЗЪЯРИЛСЯ ОКЕАН Перевод А. Эфрон

Как разъярился океан могучий!
В упругий жгут свивает непогоду,
Арканом волн захлестывает тучи
И тщится их низвергнуть с небосвода.
Напрасно молнии луны свободу
Обороняют пламенем летучим,
В ответ валы вздымаются все круче,
И крепость звездную штурмуют воды.
Но не хватает силы океану…
Ворча, он отступает, утомленный.
Волна волне зализывает раны.
Вот он уснул. Но даже в грезе сонной
Не расстается он с луной желанной,
Со звездами и с ясным небосклоном.

1873

ИМПЕРАТОР И ПРОЛЕТАРИЙ[38] Перевод Н. Стефановича

В таверне закопченной, где дым стоит клубами,
Где дня почти не видно сквозь грязное окно,
На лавках деревянных за длинными столами
Сидят угрюмо люди с суровыми глазами, —
То нищие плебеи, которым все равно.
Один сказал: «Считают, что все черно и грязно,
Лишь человек, как светоч, рассеивает тьму.
Но сам же он источник порока и соблазна,
А этот шар нечистый, вращающийся праздно, —
Его же достоянье, подвластное ему.
Что значит справедливость? Ведь это же ограда,
Хранящая богатых, их собственность и власть.
Вы можете погибнуть от мора и от глада,
Но вашими руками им рыть и строить надо,
И труд ваш непосильный спешат они украсть.
Ведь им нужны услады, улыбки, упоенья,
И солнечные Альпы, и неба бирюза.
В садах у них зимою цветущие растенья.
Они в пирах проводят свои ночные бденья,
А днем они смежают усталые глаза.
Для них и беззаконье — одна из привилегий,
Но вас они законом обуздывают всех,
Влачащих государства тяжелые телеги…
Когда ж они свершают военные набеги, —
То вашей кровью платят за каждый свой успех.
Вся эта пышность армий, вся эта слава флота,
Короны, что венчают седины королей,
Богатства, что таятся в подвалах у кого-то, —
Все это создается из мелких капель пота,
Стекающих по лицам измученных людей.
Религия, конечно, испытанный, удобный,
Уже на вас надетый, прилаженный хомут.
Им нужен раб смиренный, послушный и незлобный…
Ведь если б не надежда на светлый мир загробный —
О, кто бы согласился на этот адский труд?
Они в загробном мире сулят вознагражденье,
Расплату по заслугам и радость, но, увы,
В могиле ожидает вас вечное забвенье…
Напрасно в этой жизни хранили вы терпенье:
Там ничего не будет, ведь мертвые — мертвы.
Играют эти люди фальшивыми словами.
Они мечи вам дали и ждут, что вы, рубя,
Бросаясь, нападая, себя сразите сами,
Что встанете стеною за них же с их дворцами
И что войной пойдете вы сами на себя.
Зачем же быть рабами, спасая их безделье?
Зачем всего бояться и ничего не сметь?
Зачем вы в этом мире живете еле-еле,
Когда у них богатство, и роскошь, и веселье,
Свободной нет минуты, чтоб даже умереть!
Взгляните, как вас много! Могучими руками
Могли бы вы по-братски всю землю поделить.
Но стен для них не стройте, где могут под замками
Они добро упрятать или покончить с вами,
Как только разгадают, что вы хотите жить.
Им хочется блаженством упиться до упаду.
Законы защищают всю мерзость их страстей,
И вот переступили они еще преграду:
Теперь они находят преступную усладу
В позоре ваших скромных, прекрасных дочерей.
Но что же в вашем сердце усталом и покорном?
Ужели слово «рабство» уже не жжет уста?
Что есть у вас? Неволя? Слеза на хлебе черном?
Обиженные дети на их пути позорном?
Одним — и рай, и радость, другим же — нищета.
Нет, не нужны законы лжецам и лицемерам!
Для вас их измышляют, для вас их создают,
Чтоб чахли вы покорно в своем закуте сером,
И делят наказанье по рангам и размерам,
И над последним нищим вершат неправый суд.
Скорее разгромите порядок злой и грешный,
Народы разделивший на слуг и на господ.
Мы знаем, что за гробом наступит мрак кромешный,
А здесь и жизнь, и солнце, и хлеб, и воздух вешний —
Так пусть их все получат, пусть каждый их возьмет.
Разбейте, растопчите красу античных статуй
И все изображенья холеной наготы.
Зачем о совершенстве вздыхать во тьме проклятой?
Иль девушки простые не платят страшной платой,
Стремясь освободиться от черной нищеты?
Разбейте же порядок жестокий и кровавый,
Роскошные чертоги и царственный дворец,
И замок белоснежный, и храм золотоглавый,
И пусть повсюду хлынут потоки жгучей лавы,
С камней следы позора смывая наконец.
Их гордость и богатство — да будет все разбито!
Снимите с жизни слезы, убожество и страх,
И золото, и пурпур, одежды из гранита,
И пусть она прозрачной, очищенной, омытой,
Как дух невоплощенный, останется в веках.
Постройте из развалин уверенно и смело,
Как бы «мементо мори»[39], громады пирамид.
Пред вечностью бездонной, не знающей предела,
Пускай искусство душу раскроет, а не тело —
Продажное, нагое, утратившее стыд.
Скорей потоп и бурю! Ведь знаете вы сами,
Кому вы покорились в смирении своем.
Жестокие владыки сменились болтунами,
Безумные угрозы — трескучими словами.
Названья изменились, но зло осталось злом.
Очнетесь вы, как в сказке, в каком-то новом веке,
Где радость будет общей, где свет рассеет тьму,
Когда же пламя жизни погаснет в человеке,
Он, словно засыпая, свои опустит веки,
И смерть, как светлый ангел, приблизится к нему.
Расстаться с этой жизнью совсем нетрудно, зная,
Что дети остаются исполненные сил,
Что жизнь их ожидает среди земного рая,
И звонов колокольных замолкнет медь густая:
Оплакивать не надо того, кто все свершил.
Исчезнут и болезни, и беды, и напасти,
Природа обновится, исполнена щедрот;
У золота не будет его преступной власти,
И каждый выпьет кубок, в котором только счастье,
И сам же этот кубок спокойно разобьет».
…………………………………………………
В коляске едет Цезарь по набережной Сены.
Его от размышлений ничто не отвлечет —
Ни грохот экипажей, ни уличные сцены;
Теперь его раздумья сложны и неизменны,
И перед ним безмолвно склоняется народ.
Почти неуловимой улыбкой уст холодных
И взором напряженным, все видящим насквозь,
Рукой, держащей судьбы движений всенародных,
Приветствует он толпы раздетых и голодных:
Его величье с ними таинственно сплелось.
В его немом величье царит безмерный холод.
Он знает, что неправдой отравлены сердца,
Что зло непобедимо и мир навек расколот,
Что вновь на наковальню падет тяжелый молот
И этому не будет предела и конца.
И он, тиран и деспот для всякого вельможи,
Приветствует — не вас ли, начало всех начал?
Ведь вы — любых величий опора и подножье,
И всех завоеваний, и всех крушений тоже,
И Цезарь всемогущий без вас давно бы пал.
Лишь вашей грозной силой, лишь вашими тенями,
Усмешкой, проскользнувшей у ваших уст немых,
И разумом, что к правде стремится все упрямей,
Он всех обезоружил, он всех опутал вами —
И властно подавляет теперь врагов своих.
……………………………………………………..
Париж объят пожаром. Пылают башни, зданья,
Как факелы, взметнулись огни горящих крыш,
 Они летят по ветру, меняя очертанья,
И слышен лязг оружья, и вопли, и стенанья —
Так века труп тлетворный похоронил Париж.
Он был неузнаваем, пожаром озаренный.
И вот уже на глыбы гранитных баррикад
Идут в фригийских шапках плебеев батальоны,
И двинулся на битву народ вооруженный,
И медленно и глухо колокола гудят.
И женщины проходят безмолвными рядами
Сквозь огненную бурю с оружием в руках.
Их волосы на плечи спускаются волнами,
А ненависть и злоба угрюмыми огнями
Сверкает в их бездонных и сумрачных глазах.
Борись, густые кудри по ветру развевая!
Ты поднялась героем из страшной нищеты,
Не даром стягов алых склонилась тень святая,
Твой мрачный путь греховный внезапно осеняя…
Предатели виновны, но не виновна ты.
…………………………………………………
Блестит ночное море и кажется стеклянным.
Лишь волны, словно плиты, колеблются вокруг,
Спокойно исчезая за пологом туманным.
Луна своим сияньем, загадочным и странным,
Вставая из-за леса, все озарила вдруг.
А на волнах безмолвно качаются скелеты
Каких-то деревянных старинных кораблей.
Их паруса надуты, и мачты их воздеты,
И вот перед луною плывут их силуэты —
Луна для них, как знамя, они стремятся к ней.
На берегу пустынном в тени плакучей ивы
Задумавшийся Цезарь склонился на гранит.
А глади необъятной расходятся извивы,
И ветра налетают внезапные порывы,
И море, откликаясь, рокочет и звенит.
И вот по ночи звездной, топча лесов вершины,
По воздуху, по морю обходит спящий мир
Старик белобородый, бросая взор орлиный;
Венком из трав засохших увенчаны седины,—
То престарелый Лир!
Сквозь призрак проступало далеких звезд мерцанье;
И, словно отвечая на заданный вопрос,
Пред Цезарем раскрылось всей жизни содержанье,
И горестей народных унылое стенанье
В душе его, как эхо, тогда отозвалось:
«Вселенная вдохнула в людей свои стремленья,
И волю Демиурга все чувствуют в себе;
И в каждом человеке миры и поколенья
Хотят решить вопросы, которым нет решенья, —
О страсти вездесущей, о смысле и судьбе…
Таится в каждом сердце прообраз мирозданья.
Всех жизней бесконечных единое зерно.
Так дерево желает в порыве расцветанья,
Чтоб стали воплощеньем его существованья
Цветы, которым завтра погибнуть суждено.
Но так ли воплощенье любого человека
Решается игрою условий и причин?
Тут раб сформировался, здесь — царь, а там — калека,
Но жизнь во всех обличьях, от века и до века,
Всегда одна и та же, и смысл во всех один.
Во всех одни и те же безмерные желанья,
Меняются лишь формы, личины, имена,
Меняются покровы, черты и одеянья,
Но та же тайна жизни, которой нет названья,
Разбрасывает всюду желаний семена.
Но все прервется смертью, и ты, как дым, растаешь.
Бессильны все желанья, бесплодны все умы,
И что бы ты ни сделал, жизнь будет все такая ж…
И вот, опустошенный, ты с болью постигаешь,
Что вся планета наша — лишь греза вечной тьмы».

1874

О ИСТИНА СВЯТАЯ! Перевод И. Гуровой

О истина святая! О ложь и подтасовки!
О чудный дар поэта! О лепет дурака!
История людская — вранье и потасовки,
Любви небесной радость — надежда сопляка.
О ты, зерцало мира! Безмозглое созданье!
О человек, на зверя ты не похож ничуть,
Смирил свои инстинкты ты силою сознанья, —
Что видно, если дева свою откроет грудь.
Когда она случайно мелькнет икрою белой,
То ты не ухмыльнешься слюнявым жадным ртом,
Ведь ты — не бык ревнивый, не пес ты оголтелый,
Перед желанной сукой виляющий хвостом!
Тебе чужды дуэли петушьи и кабаньи.
О нет, ты не ревнуешь, как дикое зверье.
О, ты страстей не знаешь, и женские рыданья
Твою не тронут душу, не омрачат ее.
В любви ты к ближним тоже не сходен со зверями, —
Так любишь, что за горло хватаешь их, любя,
Чтоб за язык твой подлый, язвящий, словно пламя.
За гений пустозвонства восславили тебя.
История людская с поэмой дивной сходна,
Какие короли в ней — вояки из вояк!
Но с просьбой обращаюсь к богине благородной —
Пусть держится подальше, я не любитель драк.
О мудрецы вселенной! Вы миру б дали роздых!
От всех систем глубоких ему давно невмочь!
Наш мир — сундук лохмотьев, а небо в ярких звездах —
Лишь балаган, открытый на ярмарке всю ночь.
Священники с крестами, вы, казначеи веры,
Земли вы соль и сердце; вам истина видна.
И лишь одно неладно — днем жрете вы без меры,
Лжи посвящен ваш вечер, ночь блуду отдана.
На мыслях, музыканты, затренькайте искусно,
Вы, скульпторы, ласкайте дрожащие тела.
Актеры, вы кривляйтесь пред публикой безвкусно,
Художники, вам вечность давно венки сплела.
Тебе венки их, время, все пальцы искололи.
Мешки червей недаром брались они писать.
Помазанники божьи, сидите на престоле,
Чтоб девок из балета на содержанье брать.
Ведете, дипломаты, народ тропой знакомой,
Корректнее и суше нельзя, пожалуй, быть,
Мерзавцы, я пленился безмолвной аксиомой:
«Народы существуют, чтоб за нос их водить».

1874

ДОБРЫЙ МОЛОДЕЦ — ЛИПОВЫЙ ЦВЕТ Перевод М. Зенкевича

«Бланка, знай: Христу невестой
Стала ты со дня рожденья,
Ведь на божий свет явилась
Ты плодом грехопаденья.
Завтра в скит блаженной Анны
Ты монахинею вступишь
И молитвой неустанной
Грех и мой и свой искупишь».
«Ах, отец, да не постигнет
Дочь твою судьба такая.
Я люблю охоту, танцы,
Нравится мне жизнь мирская.
Не хочу я расставаться
С волосами золотыми,
Над молитвенником слепнуть
В душном темно-синем дыме».
«Дочь моя, от жизни грешной
Отрешись святым обетом,
Завтра в женский скит старинный
Мы отправимся с рассветом».
Бланка слушает и плачет,
Ах, часы свободы кратки,
От судьбы своей постылой
Ускакать бы без оглядки!
Плачет и коня-любимца
Белоснежного седлает,
Гладит по волнистой гриве.
Нежною рукой ласкает…
Вдруг, в седло вскочив, помчалась
По крутой тропинке в гору,
Понеслась, не оглянувшись,
Вдаль к синеющему бору.
По тропинкам в лес дремучий
Уносилась вглубь куда-то.
Вспыхнули вдали над тучей
Красные лучи заката.
Луч, как молния блистая,
Озаряет мрак тяжелый.
Шелестит листва густая,
И гудят лесные пчелы.
Вот и середина бора,
Здесь под липою волшебной
Заколдованный источник
Тихо бьет струей целебной.
Очарована журчаньем.
Видит Бланка, — что за диво! —
На коне, чернее ночи,
Рядом юноша красивый.
Темные глаза большие
Вспыхивают, словно пламя,
В черных волосах — цвет липы,
К рогу он приник губами.
Тихо всадник незнакомый
В рог серебряный свой дует,
Грустной, сладостной истомой
Сердце девушки волнует.
Кос ее коснулись кудри —
Или это только снится?
И в смущенье опустила
Бланка длинные ресницы.
Внемлет девушка с улыбкой,
Как играет рог, чаруя,
Губы чуть полуоткрыты,
Словно жаждут поцелуя.
К юноше она склонилась,
Зачарована чудесно,
И, оставив рог волшебный,
Вдруг запел он грустно песню.
А потом рукой воздушной
Обнял стан ее безмолвно.
Бланка юноше послушна,
Сердце нежной страстью полно.
В темные глаза любовно
Смотрит Бланка долгим взглядом,
Выпали из рук поводья,
Кони их пасутся рядом.
А ручей волшебный глуше
Льет серебряные струи,
Упоенные их души
Усыпляя и чаруя.
Поднялась луна над лесом
На туманном небосклоне,
Вырисовывая тени
Черные на светлом фоне.
Удлиняет их и движет,
И, по лунному веленью,
Тени тают, исчезают
В чаще, словно привиденья…
Утром в пене конь усталый
Прискакал к воротам замка.
Но без всадницы — пропала,
Навсегда исчезла Бланка.

1875

БОЛТОВНЕ ОТВЕТ — МОЛЧАНЬЕ Перевод Ю. Кожевникова

Болтовне ответ — молчанье.
Ни похвал, ни порицанья.
Ты пляши себе как хочешь
И не жди рукоплесканья.
Только я плясать не стану
Под фальшивое бренчанье.
Правду я ищу лишь в сердце —
Вот оно, мое призванье.

1876

НЕТ, И В ИЕГОВУ НЕ ВЕРЮ… Перевод М. Зенкевича

Нет, и в Иегову не верю,
Как и в Сакья Муни-Будду,
В жизнь, и в смерть, и в увяданье
Также верить я не буду.
Это все — воображенье,
Мне же, право, безразлично —
Буду ль вечно жить на свете
Иль исчезну в тьме безлично.
Это все — религий тайны,
Для ума непостижимо,
И о том не стоит думать,
Жизнь течет неудержимо.
И поэтому оставьте
Вы меня совсем в покое, —
Как хочу, я поступаю,
Вы же делайте другое.
Классиками не пленяйте,
Им я подражать не стану,
Чужд мне строгий стиль античный,
Я романтиком останусь!

1876

ТЫ ПРОСИШЬ, ЧТОБ ЛЮБИЛ Я В ШУТКУ… Перевод Эм. Александровой

Ты просишь, чтоб любил я в шутку,
Легко, не прибегая к драме,
Чтобы о страсти, вняв рассудку,
Писал французскими стихами.
Но тщетны все твои старанья
Меня зачислить в балагуры,—
Не мастер я свои страданья
Перелагать на каламбуры.
Смеясь, кудрявую головку
Ты на плечо мне опускаешь,
О, ты отлично понимаешь,
Что не до шуток мне, плутовка!
И, вслух тебе не прекословя,
Подозреваю я невольно,
Что ты не так уж недовольна
Моей нешуточной любовью.

1876

СПИ! Перевод А. Эфрон

Ты испугалась… Что твой сон смущает?
Пусть дождь стучит себе в стекло окна,
Пусть грустный ветер жалобно вздыхает,
Спокойна будь! Я здесь — ты не одна.
Зачем ты встала, словно в изумленье,
Чего ты ждешь, что ищешь на полу?
Что тщишься вспомнить, полная смятенья,
Куда глядишь ты сквозь ночную мглу?
Приляг — тебя оставлю я в покое,
Усни скорей, а мне позволь не спать…
Мне нравится, наедине с тобою,
Твой сон стеречь, и думать, и читать,
Твоей дремотой нежно любоваться,
Иль молча, книгу выпустив из рук,
Отдохновенью тихо предаваться,
Печальных мыслей размыкая круг…
К своей груди хочу тебя прижать я,
И жажду я к устам твоим прильнуть,
Но будят спящих страстные объятья,
Тебе ж, усталой, нужно отдохнуть.
Так спи, дитя, смежи свои ресницы,
Тебя ничем не потревожу я,
Пусть добрый, светлый сон тебе приснится,
Такой же светлый, как любовь моя…
И вновь страницы книги я листаю
И слушаю часов старинных бой…
Спи, жизнь моя, спи, радость, спи, родная,
Не бойся ничего — я здесь, с тобой!

1876

ЛИШЬ РАЗ ЕДИНЫЙ… Перевод Н. Стефановича

Лишь раз единый к сердцу
Ладонь твою прижать,
Смотреть, не отрываясь,
В глаза твои опять.
Испить в одном объятье
Мечты смертельный яд, —
И прочь уйти навеки —
Куда глаза глядят.
И пусть тогда погибну,
Забыт и одинок…
Я свой предвижу жребий, —
Я сам его предрек.

1876

НЕТ, ВСЕХ СЫНОВ ЛЮДСКОГО РОДА… Перевод Н. Вержейской

Нет, всех сынов людского рода
Судьба различно привечает:
В одном — живет сама природа,
Другой — ее лишь изучает.
Тем — ткать эпохе одеянья,
А тем — скорлупки собирать.
Одним дано свершать деянья,
Другим — плоды их осмыслять.
Но все они живут согласно,
Делам друг друга не мешая.
И до сих пор над ними властна
Писания строка святая.
Сомненья червь сердец не гложет,
Глядит невинность из-под век,
Раскаянье спастись поможет —
Так слепо верит человек.
О гений зла! Тот не рождался
Еще на свет от сотворенья,
Кто пред тобой бы не пытался
Свои оправдывать мученья.
Путь указуешь и злодеям
И тем, кому противен грех.
Судья поступкам и идеям,
Ты — цель конечная для всех.
Но там не ценна добродетель,
Где дух в борьбе не торжествует.
Да где ж за истину радетель,
Кто жизнью, разумом рискует?
Из книг, что моль давно изъела,
Осела пыль на мозг людей.
Их мысль вконец окостенела
Еще со старых школьных дней.
Им мира не понять величья,
Все к тайнам относя небесным.
Им кажется все без различья
Непостижимым и чудесным.
К познанью не стремясь природы,
К ней равнодушья не тая,
Они идут из рода в роды
Слепцами в храме бытия.

1876

Я ПРОСИЛ У ЗВЕЗД ВЫСОКИХ… Перевод И. Миримского

Я просил у звезд высоких,
У скупой моей судьбины
Златокудрую головку,
Губ горячие рубины,
Синих глаз твоих сиянье,
Руки гибкие, как змеи,
Чтобы в час желанной встречи
Вкруг моей сомкнулись шеи…
Я просил — и ты явилась,
Ты сама пришла, без зова,
Счастье ты мне подарила,
И не надо мне другого.
Ты сама пришла и молча
На плечо ко мне склонилась…
Ах, за что мне, сам не знаю,
От судьбы такая милость!

1876

ЗАТЕРЯВШИСЬ БЕЗ ВОЗВРАТА… Перевод Эм. Александровой

Затерявшись без возврата в безнадежности страданья,
Словно в хаосе зарница, лист в волнах водоворота,
Я волхвую, я взываю к тайным силам мирозданья,
Чтоб они мне отворили темной вечности ворота.
Пусть истаю легким звуком, беглой искоркой угасну,
Пролечу, как дуновенье, тенью промелькну бесследной.
Пусть сверкнет слезою женской, оброненною напрасно,
Хрупких грез нагроможденье, что воздвиг мой разум бедный.
Потому что в этом мире делать нечего поэту, —
Чьи сердца встревожит голос бесприютного бродяги?
Необласканный и сирый, он скитается по свету,
И никто спросить не хочет даже имя у бедняги.
Что он? Всплеск волны далекой, знак неясный, невесомый,
Сквозь железный панцирь века проступивший на мгновенье…
Ах, не знать бы пробужденья, не рождаться бы такому,
Обреченному на муки с первых дней до погребенья.

1876

ОЧАРОВАНЬЕМ И ОТРАВОЙ… Перевод А. Корчагина

Очарованьем и отравой
Ты наполняешь грудь мою, —
Ловлю лучи твоей улыбки,
Яд глаз твоих зеленых пью.
Виновница моих страданий,
О них не знаешь ты совсем.
Могу сказать, как ты красива,
Но как люблю тебя — я нем.

1876

ИКОНА И ОКЛАД Перевод Ю. Кожевникова

Когда ты мир захочешь с ума свести шутя,
Оденься в черный бархат, прелестное дитя,
Предстань, как мрамор белый, с сияющим лицом,
С глазами, что пылают пленительным огнем.
И волосы льняные и белоснежность плеч
Должна ты в черный бархат, красавица, облечь!
Но если хочешь сделать ты лишь меня счастливым,
Оденься в шелк шуршащий с сиреневым отливом.
Тебе придаст он робкий и нежно-хрупкий вид,
Грудь бледно-восковую, улыбку оттенит.
Твой облик станет скромным, застенчивым, сердечным,
Неизъяснимо милым и нежным бесконечно.
Когда идешь ты, мнится: в тебе коварства нет —
Твой смех звучит по-детски и ласков твой привет,
Когда ж ты сядешь, гордо откинувшись назад,
Надменную царицу встречает скромный взгляд…
Стою совсем убитый, когда, собой счастлива,
Передо мною ножкой качаешь ты игриво.
И робкую надежду ты безвозвратно губишь:
О, я отлично знаю, что ты меня не любишь,
Прекрасная такая, влекущая такая,
Здесь на земле под солнцем, как будто неземная.
Меня ты дразнишь взглядом, и смех твой как отрава.
Играть влюбленным сердцем тебе одна забава…
Но большего достоин ли я, чем рок судил,
Чем взор, который в сердце ты, ангел, мне вонзил?
О, смейся надо мною, коль хочешь, так убей —
Одна твоя улыбка, мечта твоих очей
Для мира значат больше, чем эта жизнь пустая…
Коль умереть я должен, умру, тебя прощая.
Кто я? Лишь разум слабый и робкая душа,
О ком никто не спросит, ах, ни одна душа.
И я мечтал когда-то поэтом быть… Стремленье,
Увы, достойно было улыбки сожаленья,
Иронии жестокой!.. О чем еще мечтал?
Хотел, чтобы мой голос был чистым, как кристалл,
Нес людям утешенье и даровал им слух…
Теперь… Теперь я вижу: огонь мечты потух.
При всех моих познаньях, при всем моем уменье
Не воплотить улыбки твоей в стихотворенье.
Погребена ты в сердце моем, но разум хилый
В стихи облечь не может прекрасный облик милой!
И чтоб воспеть всю прелесть божественно-святую.
Иметь бы нужно арфу, но не мою — иную,
Избитыми словами: цветы, лучи, брильянты,
Не описать мне прелесть, достойную лишь Данте.
О, смейся надо мною, ничтожнейшим пигмеем,
Мечтавшим, что на свете мы быть одни посмеем.
О женщина, о ангел, о мрамор белоснежный,
Тебя зажечь хотелось мне искрой страсти нежной!
Ужель в воображенье любовь моя посмела
Считать своим твой облик и сладостное тело?
Безумец я… Так смейся! О, смейся надо мной.
Закрытые глаза мне заволокло слезой,
Чтоб больше мне не видеть уж никогда отныне
Ни строгих черт античных, ни женских плеч богини…
Так жизнь моя проходит в страданье бесконечном,
Хоть взглядом одарила меня одним сердечным.
Но ей любви не надо, ей нужно поклоненье…
У ног ее склоняюсь, как раб, в немом смиренье,
«А что поэт наш пишет?» — уронит вдруг при всех.
Издевка, но блаженство мне даже этот смех,
О, как я был бы счастлив, когда б она хоть раз
Взглянула на того, кто с нее не сводит глаз.
Да, да! Я был бы счастлив лишь словом, лишь улыбкой,
Ведь мне ее улыбка дороже жизни зыбкой.
Но знаешь ли, природа нам жизнь дала, глумясь,
Родится гений редко, все остальные — грязь.
И мне доступно также то восхищенье миром,
Которое когда-то испытано Шекспиром,
Я тоже член той секты несчастных и упорных,
Кто трудится, мечтая о совершенных формах,
Но гений — это гений, велик он сам собой,
А я лишь неудачник, обиженный судьбой!
Обиженный? Но так ли? Несчастным был тот день,
Когда я вдруг увидел прекраснейшую тень?
Скользнувшая улыбка, насмешливое слово, —
Ужели слишком мало богатства мне такого?
Случайный взгляд и ласка, что будет, как отрада,
Всю жизнь до самой смерти — такого мало клада?
Иного я достоин, и требовать я смею?
Хулы мирской не слышу я за спиной своею?
Дано ли мне судьбою, чтоб лирой я потряс
Не век, как те, другие, хоть день, хотя бы час?
Красивые слова я нанизывал уныло,
Рассказывая людям, что близко мне и мило…
Но таково ль призванье поэта во вселенной?
На времени бегущем, как волны, пеной бренной
Убогих слов пытаться изобразить красу
И лунного восхода и шорохов в лесу?
Но сколько б ни писали, и сколько б ни твердили,
Поля, леса — все чудо, такие ж как и были,
Они всегда прекрасней, чем все писанья наши.
Родная нам природа неизмеримо краше
Всех виршей современных с их описаньем серым.
Печальное занятье твердить вслед за Гомером
И прочими творцами известный всем рассказ,
Что лучше был поведан в десятки тысяч раз.
Да, солнце постарело, земля — старуха ныне:
На мыслях и на сердце лежит колючий иней,
Лишь груди в восхищенье приводят юных, нас,
А красоты искусства слепой не видит глаз…
До времени завянув, читаем в пыльной школе
Замасленные книги, трухлявые от моли,
Из умствований скудных, из тощего бурьяна.
Хотим взрастить мы розы иль сочный плод румяный,
В мозгах у нас лишь суммы бесчисленных значков,
Весь мир для нас составлен, из многих тысяч слов,
Невыносимо тесный, он безобразно скроен,
Он фразами украшен и на песке построен,
Бездушный и убогий, он выглядит печальным.
Слепое подражанье твореньям гениальным…
Прекрасные, объемлют они все земли, сферы
Под взором Калидасы, в гекзаметрах Гомера!
Поденщики пера мы. И рифмой и рассказом
Мы злоупотребляем, насилуя свой разум…
Свинец не станет златом… И наши сочиненья
Убогая подделка, не пламень вдохновенья.
Я не кузнец, не пахарь, чья жизнь в трудах сурова.
Я золочу монету фальшивым златом слова,
Разменную монету, медяшки мысли бедной…
Сотрется позолота, и жизнь предстанет медной…
«Прекрасному, — твердят нам, — даст форма воплощенье».
Поэтому к стихам я питаю отвращенье…
Ведь человек обязан всегда быть сыном века,
Иначе он, несчастный, как умственный калека,
Заслуживает только быть запертым в больнице.
Пусть там плетет любые пустые небылицы.
Не вовремя родиться — несчастие твое…
Судьба, увы, дана нам, чтоб проклинать ее.
Но если проклинаешь, то, значит, ты — поэт,
Век пошлости в проклятьях оставит только след.
Между поэтом жалким, что грустно, словно четки,
Слова перебирает, чтоб были рифмы четки,
И офицером с саблей, спесивым и надменным,
Какой быть может выбор? Здесь выбор несомненный!
Он женщин восхищает осанкой и мундиром,
И дева выбирает его своим кумиром…
Права ты, подчиняясь лишь чувственной стихии.
Мудра одна природа, а мы глупцы слепые —
Ведь к страсти побуждает тебя другое тело;
Обнимет он и мнится, что ты помолодела.
Ты не сошла с ума,
Чтоб вместо офицера вдруг избрала сама
Поэта, что ночами не спит, слагая строки
И рифмой окрыляя раздумий смысл глубокий…
Солдат, он легкой шуткой тебя развеселит,
Поэт же слишком робок, насупившись сидит,
Он ловок, как улитка, поднять не смеет глаз
И, прежде чем он скажет, все взвесит десять раз,
Глядит он так скорбяще, вздыхает он, чудак,
И, в кресло погрузившись, все дни проводит так…
Но сколько б ни сидел ты и не глядел уныло,
Ты этим не сумеешь проникнуть в сердце милой.
Что спрашивать с ребенка? Он жаждет развлечений.
Я ж взглядом безнадежным каких ищу видений?
Зачем же звать богиней, и феей, и звездою?
Раз женщиной родилась, то ей не стать иною.
Но все же… Ведь однажды я слышал голос нежный:
«Склонись же головою, несчастный и мятежный,
Чтобы могла тебя я обнять и приласкать!»
Божественная, снова все повтори опять.
Мое воображенье — мой спутник неизменный,
Я вновь живу мечтою, как в сказочной вселенной:
Настанет день счастливый, когда в пустую келью
Ты — дочь, жена, царица — внесешь свое веселье,
Мысль сразу станет ясной, рассеется тоска,
Когда волос коснется моих твоя рука,
Я обернусь невольно и посмотрю назад,
И вдруг земной богини увижу нежный взгляд…
Беги! Что ждет в грядущем тебя со мной, когда
В наш век стихи и рифмы — сплошная ерунда.
Нет, я не принуждаю тебя идти за мной.
Я всех твоих несчастий быть не хочу виной.
Чем быть поэтом, лучше стать просто бирючом:
Сжигая рифмы в печке, мы не согреем дом,
Отдам я даже сердце, чтоб выпила ты кровь,
Нужда — тот лед, который потушит и любовь.
………………………………………………………..
И вдруг ты замечаешь, что ты сидишь со мной,
Дитя, чьи ножки — холод, а губы — летний зной.
И спрашиваешь нежно: «Ты что такой несмелый?»
Ты, наконец, хоть слово услышать захотела.
Ты целый час зевала и ждешь теперь награды:
В любви стихом французским тебе признаться надо.
Ты, наконец, решилась! И чувствую — слегка
Моей руки так нежно касается рука.
Шепчу я еле слышно, плечо твое целуя:
«Ты чересчур прекрасна, и чересчур люблю я!»

1876

ПЕЧАЛЬ Перевод Р. Морана

Казалось, сквозь ворота меж облаков туманных
Прошла царица ночи в одеждах сребротканых;
Под куполом небесным, в чудесном мавзолее,
В своей могиле синей так мертвенно белея,
Усни, усни спокойно в мерцании свечей,
Ты, чтимая безмерно владычица ночей!
В просторном мире иней покрыл поля и дали,
Наброшены на села блестящие вуали;
Искрится воздух. Будто беленные известкой,
Развалины сверкают в степи, пустой и жесткой.
Не спится лишь погосту со сгнившими крестами,
Там совы отдыхают. И звонница при храме
Потрескивает тихо. В столб ударяет било.
Незримый демон, мимо стремясь стезей унылой,
Иной раз мимоходом глухую доску тронет
Зубцами легких крыльев — и медь печально стонет.
Священная руина
Стоит благочестиво, стара, грустна, пустынна.
В разбитых окнах ветер ночной свистит протяжно,
И мнится, он колдует, шепча заклятья важно.
А на иконостасе в печальном запустенье
Лишь контуры остались, расплывчатые тени.
Где был священник — речи свои сверчок бормочет,
Где был псаломщик — шашель усердно стены точит…
…………………………………………………………..
Та вера, что иконам свои дарила краски,
В мое вложила сердце причудливые сказки.
Теперь от бури жизни, от гроз и от смятений
Лишь контуры остались, расплывчатые тени.
Усталый, красок мира в себе уж не найду я,
Осенней скорби полный, сверчок скрипит, колдуя.
На сердце опустелом держу я тщетно руку —
Шум древоточца в гробе сродни глухому стуку.
И жизнь моя порою мне кажется рассказом
Из уст чужих, — как будто я посторонним глазом
За ней слежу, как будто меня не существует…
Кто это без запинки о ней мне повествует,
И я над всем, что слышу, смеюсь? Мне все равно.
Что мне чужие муки?.. Я мертв, я мертв давно.

1876

СКАЗОЧНАЯ КОРОЛЕВА Перевод Ю. Нейман

Серебрясь, луна рождает
Белоструйные туманы,
И они плывут над полем,
И светлы и легкотканны.
А цветы на посиделках
Рвут обрывки сети черной,
На одежды ночи нижут
Самоцветов ярких зерна.
Над озерной тихой гладью,
Тенью облачной одетой,
Где колышутся, сменяясь,
Струи мрака, струи света,
Отводя камыш рукою,
Девушка стоит безмолвно,
Красные бросает розы
В зачарованные волны.
Чтобы вызвать чей-то образ,
Наклонилась над водою:
Ведь закляты эти воды
С давних пор святой Средою.
Розы девушка бросает,
Чтобы тень явилась чья-то:
Ведь издревле эти розы
Пятницей святой закляты.
Смотрит… Золотятся косы
В лунном трепетном сиянье,
В голубых глазах мерцают
Все легенды, все сказанья.

1876

ОЗЕРО Перевод Ю. Кожевникова

До краев в кувшинках желтых,
Дремлет озеро лесное,
Нежно лодку убаюкав
Чуть заметною волною.
Вдоль по берегу тропинкой
Я иду, и в сердце дрожь:
Ты вот-вот камыш раздвинешь
И на грудь мне упадешь.
Мы с тобою сядем в лодку,
Поплывем, обнявшись дружно.
Я невольно брошу весла.
Ты оставишь руль ненужный.
Властно нас обнимут чары,
Ласка лунного сиянья,
В камышах шуршащий ветер,
За кормой волны журчанье…
Никого… Мечта напрасна…
Все один, куда б ни шел ты.
Только озеро лесное
До краев в кувшинках желтых.

1876

ЖЕЛАНИЕ Перевод Ю. Нейман

К ручейку, что чуть трепещет,
В лес ко мне приди скорей,
На заветную поляну,
В темной зелени ветвей.
Поспеши ко мне в объятья,
Упади на грудь опять,
Чтобы легкой ткани дымку
С твоего лица убрать.
У ручья, в душистой чаще,
Сладко будет нам одним,
Здесь тебя осыплют липы
Цветом трепетным своим.
Златокудрую головку
Низко-низко наклони,
Только розовые губы
Ты оставишь для меня…
Нам приснится сон счастливый;
Дуновенье ветерка
Переливы тихой песни
Донесет издалека.
И опять, под песню леса,
Мы притихнем, засыпая.
Станут нас баюкать липы,
Легким цветом осыпая.

1876

ПОД КРЫЛО ГОЛОВКУ СПРЯТАВ… Перевод Г. Перова

Под крыло головку спрятав,
Сном голубка почивает,
В лунном свете оперенье
Перламутром отливает.
В небе высыпали звезды
 И на мир глядят, мигая.
Ночь безмолвна. Только гальку
Шевелит волна речная.

1876

КЭЛИН (Страницы сказки) Перевод Н. Вержейской

Газела

Бродит осень в роще хилой,

Верещит сверчок унылый,

В окна бьет тоскливый ветер,

Ты у печки ждешь остылой,

Чтобы тихо к изголовью

Сон спустился легкокрылый.

Что ты вздрогнула нежданно?

По сеням идет твой милый.

Он обнимет стан твой стройный

С нежной страстью, с юной силой.

Милый зеркало достанет,

Чтоб оно твой лик явило,

Чтоб оно твою улыбку

И мечты отобразило…

I
Месяц красный, как жаровня с раскаленными углями,
Озаряет лес и замок, вознесенный над холмами,
И потоков бурных воды, ниспадающие с круч;
На безжизненные скалы он бросает яркий луч:
Крепостные стены встали, на утесы опираясь,
И смельчак скользит над бездной, по отвесу вверх взбираясь.
Он цепляется за камни, он по выступам ползет,
Наконец, окна достигнув, он ломает переплет,
Проникает в амбразуру и неслышною стопою
Пробирается тихонько к потаенному покою.
Сквозь решетки узких окон светит кроткая луна,
Как в цветах переплетенных, в них запуталась она.
И куда лучи проникнут, там полы белее мела,
А в углах, где их не видно, сажа темени осела.
Ткань, прозрачней паутины чудодея-паука,
Вся блестя и колыхаясь, словно льется с потолка.
Ткань готова оборваться, пасть под тяжестью бессчетных
Переливчатых каменьев, самоцветов искрометных.
Там, за пологом, принцесса, в бликах ласковой луны,
На высоком, пышном ложе видит радужные сны.
То, что лик ее округлый, как заря, лучист и светел.
Сквозь струящиеся ткани мигом юноша заметил.
Непослушная застежка расстегнулась над плечом,
Тело девушки сияет в целомудрии своем.
Золотые кудри смело разметались по подушкам,
Голубою тенью жилки от висков сбегают к ушкам,
А на лбу точеном брови изгибаются дугой,
Их природа начертала неповторною чертой.
И ресницы чуть трепещут, как густые опахала,
И рука ее повисла так беспомощно, устало.
Жаром юности тревожной грудь принцессы налита.
Чуть дыханье приоткрыло непорочные уста,
Несравненная улыбка шевелит их еле-еле,
И рассыпанные розы увядают на постели.
Он срывает тонкий полог, к ложу быстро подойдя,
И слетают на пол брызги самоцветного дождя.
Он глазам своим не верит, он исполнен восхищенья:
Непостижна прелесть девы и очам воображенья.
Над красавицей склонившись и, себя не помня сам,
Припадает он губами к свежим девственным губам,
А потом кольцо снимает с указательного пальца
И… внезапно исчезает… Поищи теперь скитальца!
II
А наутро с изумленьем видит юная принцесса,
Что ее бескровны губы и… оборвана завеса…
Дева думает: «О, радость! Может быть, вчера ко мне
Збурэтор[40] являлся смуглый, чтоб умчать меня во сне?»
III
Пусть о девах каждый судит благосклонно или злобно,
Но красавица Нарциссу[41] сразу сделалась подобна:
Увидав в зеркальной глади облик, влагой отраженный,
Он пред ним застыл навеки и стоит завороженный.
И любой, кто в это время королевну ни застал бы,
Кто врасплох пред зеркалами вдруг ее ни увидал бы,
Тот не мог бы не заметить, как она, собой любуясь,
Глаз от стекол не отводит, и смущаясь, и волнуясь.
Тот бы понял, что случилось, и вздохнул бы — как ни странно;
Дева юная постигла красоту свою нежданно, —
Образ вдруг пред ней представший, отраженный зеркалами,
Со снопом волос лучистых и с бездонными глазами.
Созерцая совершенство ослепительного тела,
Королевна молодая вспоминает то и дело:
«Я не знаю явь ли это, сон приснился ли чудесный,
Но входил ко мне красавец чернокудрый, неизвестный.
И с тех пор, о нем тоскуя, и с тех пор, томясь в разлуке,
Я к пришельцу простираю умоляющие руки.
То горюя, то внимая зову сладостной надежды,
В волоса я одеваюсь, как в роскошные одежды.
От любви, от ожиданья розовее стал румянец…
Почему же не приходит снова милый чужестранец?
Изгибая стан свой стройный, я пред зеркалом танцую…
Разве где-нибудь найдет он краше девушку другую?
Я люблю себя за то лишь, что меня любить он может.
О мой рот! Смотри — не выдай то, что помыслы тревожит.
Пусть никто о том не знает, даже он, мой друг любимый,
Он, ко мне в покой вступивший силой чар непостижимой».
IV
Еженощно приходил он в час всеобщего молчанья,
И принцесса просыпалась от горячего лобзанья.
Дева юношу однажды удержала у себя,
Поглядев в глаза с мольбою, начала шептать любя:
— Нет! Останешься со мною ты, доныне чуждый счастью.
Я стремлюсь к тебе всем сердцем, и полна я нежной страстью.
Ты не думай, что на свете нет души тебе родной,
Что бродить ты вечно должен тенью скорбной и немой.
Ты не будешь жить отныне всем чужой и одинокий:
Ты теперь мой добрый гений, мой избранник грустноокий. —
Он садится с нею рядом, обнимает гибкий стан,
Светом слов ее любовных лик принцессы осиян.
Молвил юноша: «Впервые я глаза увидел сказки.
Смысл речей твоих неясен, но я слышу трепет ласки.
Блеску молнии подобен золотой желанный сон,
Лишь тебя рукой касаюсь, мне тотчас же снится он.
Счастлив я, когда ты смотришь все нежнее и нежнее,
И твоих волос сиянье по моей струится шее;
Счастлив я, когда, желая к сердцу милого прильнуть,
Ты свое лицо положишь мне доверчиво на грудь;
Счастлив я, когда целую кожу плеч твоих атласных
И в твоем дыханье чую сладость наших чувств согласных;
Счастлив я, когда в волненье даришь ты свои уста,
И сердца в изнеможенье, и сбывается мечта».
Им друг другу бы хотелось в этот миг сказать так много.
Но любовь — плохой учитель цицероновского слога.
Поцелуй — красноречивей всех обычных слов земных:
И ликующим влюбленным в миг блаженства не до них.
В темноте лицо принцессы обожгло румянцем алым,
Волоса ее укрыли, словно брачным покрывалом.
V
Исхудала королевна, побледнела — так и вянет.
Ни кровинки в ней не стало — каждый скажет, кто ни взглянет.
Кажется она усталой, озабоченной и хмурой
И слезинки вытирает мягкой прядью белокурой;
И становится все тоньше, молчаливей и печальней.
У окна она томится в отдаленной тихой спальне:
Вьется жаворонок в небе — с ним письмо послать бы другу…
Он не голубь, он не может оказать в беде услугу.
Птица скоро улетает — хорошо ей на просторе!
А принцессу ожидают те же слезы, то же горе.
Ты не плачь, не плачь, принцесса! Не тумань очей слезами!
Знай, что есть большое сходство между небом и глазами:
Звезды падают, как капли, в час ночной — алмаз к алмазу,
Но ведь небо не роняет все свои алмазы сразу.
Что бы было, если б звезды все исчезли с небосвода!
Если б тусклой, мертвой стала вся уснувшая природа!
Есть же разница — пойми ты — между ночью звездноликой
И беззвездной ночью, темной, словно склеп в пустыне дикой.
Слезы красят, если плакать понемногу, королевна,
Но какою же ты будешь, в них купаясь ежедневно?
Слезы смоют тот румянец, что на щечках белоснежных
Плач убьет без сожаленья голубую тайну ночи,
Он детей погубит неба — звездные погасит очи.
А какой безумец спрячет в пепел чудный блеск сапфира,
Чтоб красы его лишились все, кто любит прелесть мира?
Красоту свою сжигаешь этим плачем ежечасным.
Позабыв, что в ней отрада всех, кто знает толк в прекрасном.
VI
Эх, король! О чем ты думал, седовласый, бородатый?
Не мозги, а сор с трухою в голове твоей кудлатой.
Эх, король, отец безумный, за порог прогнавший дочку,
Знать, раскаяньем терзаясь, не одну провел ты ночку.
Проглядел глаза ты, стоя на высокой круглой башне…
Ты беднее всех убогих стал теперь, богач вчерашний.
Ты прогнал ее, жестокий, от стола и от камина,
И она в хибарке нищей родила малютку-сына.
Приказал ты отыскать их всем придворным челядинцам,
Но никто не возвратился ни с принцессою, ни с принцем.
VII
Сер осенний долгий вечер, и в глухой лесной тиши
Зыбь озерная уходит укрываться в камыши.
Лес вздыхает еле слышно, лист последний отряхая.
Покоробившись, мертвеет на земле листва сухая.
С той поры, как лес унылый потерял листвы убор.
Может многое увидеть с высоты луны дозор.
Вот обламывает ветки ветер, взбалмошный и злющий;
Вот ручьи бегут в овражках, что лесной скрывались гущей;
Вот у края, где пониже почерневший мрачный лес,
Кто-то, выйдя на равнину, зашагал наперерез.
Он! Волшебник чернокудрый, о принцессе позабывший, —
О принцессе, столь прекрасной и навеки полюбившей.
По равнине обнаженной вдаль стремится чародей,
А навстречу мальчик гонит стадо белое гусей.
«Добрый день, мальчонка!» — «Здравствуй, удивительный прохожий».
«Как зовут тебя, скажи мне?» — «Как отца. Мы с ним похожи.
Мать всегда мне говорила: «Ты запомни, милый сын,
Твой отец волшебник дивный, и зовут его Кэлин».
Как услышал чернокудрый речь смышленого ребенка,
Сердце сразу подтвердило, что отец он пастушонка.
Вводит в хижину лесную гостя храбрый поводырь.
В низком маленьком окошке вставлен матовый пузырь.
Огонек едва мерцает, с фитилем простая плошка,
И, почесывая ухо, на печи мурлычет кошка.
Мельничка стоит ручная — с нею сможет сладить всяк! —
И валяется у двери старый стоптанный башмак.
В клобуке святитель строгий на иконе темноватой,
Пахнет хижина лесная васильком сухим и мятой.
И пекутся две лепешки в холодеющей золе,
И с водой застыла кружка на чистехоньком столе.
А на стенах обветшалых, а на срубе закоптелом
Разместились поросятки, нарисованные мелом.
Как ни просты поросятки, все же мальчик сделал им
Ножки — палочки тупые, хвост — колечком завитым.
На скамье, на голых досках, сына долго ожидая,
И, как видно, не дождавшись, мать уснула молодая.
Рядом с ней Кэлин садится, руку тонкую берет,
И ласкает с болью в сердце, и вздыхает, и зовет.
Повторяет имя милой, что запомнилось навеки,
И принцесса поднимает тенью тронутые веки.
На лице ее прекрасном удивление, испуг:
Может быть, он ей приснился, возвратившийся супруг?
Он принцессу обнимает, ей твердит одно лишь слово,
Из груди его широкой сердце выпрыгнуть готово.
А она молчит и смотрит, только смотрит и молчит.
Со слезами смех мешает, где растерянность звучит.
Теребит в волненье локон, выжидает напряженно,
И лицо внезапно прячет на груди его смущенно.
Он платок с нее снимает, темный нищенский платок,
И волос лучистых волны вновь струятся, как поток.
Он берет ее за плечи, приникает к ненаглядной,
И сверчок за печкой слышит поцелуя звук отрадный.
VIII
За багровой медью бора, за тропой крутой и тайной
Лес серебряный раскинул свой шатер необычайный.
Здесь, склонясь над родниками, словно снег, белеют травы
И цветут на влажных стеблях синеглавые купавы.
Здесь, в стволах дубов столетних, величавых, в три обхвата,
Словно слышен голос леса, замурованный когда-то.
А ручьи в дубраве белой, в этой роще серебристой
Вниз сбегают по пригоркам и журчат струею чистой.
В мягких ласковых долинах то текут они отлого,
То, течение меняя, вырываются из лога,
И как радуга сверкая, иль взлетают водометом,
Иль, кружась и низвергаясь, вдруг бурлят водоворотом.
Сотни бабочек порхают золотых, голубокрылых,
Пчел, без устали жужжащих, сосчитать никто не в силах,
Всех влечет их к сердцевинам тех цветов благоуханных,
Что раскрыты в изобилье на прогалинах медвяных.
Там, где озеро сверкает чашей, доверху налитой,
В свете факелов блистает стол, для пиршества накрытый.
На невиданную свадьбу собрались со всей планеты
Короли и королевны, звездочеты и поэты.
Фэт-Фрумосы и драконы тоже были там по праву.
Говорят, что сам Пепеля там отплясывал на славу.
Вот король, отец невесты, восседающий на троне.
Он в высокой, словно митра, изукрашенной короне.
На подушках, на пуховых, неподвижен он и важен.
Волосочек к волосочку в бороде его приглажен.
Вот ведет Кэлин невесту и любуется невольно:
Как она похорошела! Как свежа! И как довольна!
А в глазах такое счастье, что бессилен рассказать я.
Шелестит, скользя по листьям, шлейф серебряного платья,
И волна волос лучистых по спине до пят струится,
И венок цветов лазурных на чело ее ложится,
А во лбу звезда трепещет — дар таинственного леса.
С женихом к отцу подходит лучезарная принцесса.
И король радушно просит сесть за стол гостей желанных
Да и всех сюда пришедших — всех и званых и незваных.
Солнце первым село в кресло, как родитель посаженый,
И Луна уселась рядом — мать счастливой обрученной.
А потом — все остальные, все — по возрасту и званью.
Заиграли нежно скрипки, вторя сладких флейт звучанью.
Вдруг раздался шум… Откуда? Вот уж, кажется, ни к месту!
В изумлении все смотрят на отца и на невесту.
Меж кустами протянулась, словно мостик, паутина,
А на мостике такая всем представилась картина:
Угостить гостей собравшись пирогами, калачами,
Муравьи идут с мукою, тихо движутся с мешками.
Чтобы сделал жук сережки, ювелир весьма искусный,
В дар пыльцу приносят пчелы, мед янтарный, самый вкусный.
И процессия проходит не совсем обычной свадьбы:
Впереди вприпрыжку блохи — им ведь только поскакать бы!
А жучище толстобрюхий, в бархат втиснутый камзола,
Словно поп, псалмы гнусавя, выступает важно соло.
Скорлупу ореха тащит стрекоза, изнемогая,
Мотылек-жених сидит в ней, ус геройски выставляя.
Ну, а следом вереница мотыльков любого рода,
Как всегда любвеобильна и безумна их порода.
А за ними музыканты: комары, козявки, мушки…
И фиалочка-невеста ожидает на опушке.
А сверчок, что жил в избушке, вспрыгнул вдруг на стол накрытый,
Встал на лапки, поклонился, застегнул кафтан расшитый
И сказал он, потянувшись к золотой заздравной чаре:
— Разрешите нашу свадьбу справить рядышком, бояре.

1876

ИЗ ОКНА ГЛЯДИТ ЦАРЕВНА… Перевод Ю. Кожевникова

Из окна глядит царевна —
Волны плещутся о скалы…
Дно морское, дно морское
Красоту ее украло…
А с челна, бросая сети,
Смотрит вглубь рыбак несчастный.
Дно морское, дно морское
 Отражает лик прекрасный.
— Никогда не поднимал я
Глаз на замок, на вершины —
Дно морское, дно морское
Тянет в синие глубины.

1876

Я ИДУ ЗА МИЛОЙ СЛЕДОМ… Перевод М. Петровых

Я иду за милой следом
В темной чаще, в глухомани.
Чуть приближусь к ненаглядной —
Прерывается дыханье.
Еле выговорил слово,
Что огнем души согрето, —
Смотрит мимо дорогая.
Не давая мне ответа.
Подхожу к ней ближе, ближе,
Уговариваю нежно —
Озирается пугливо,
Отстраняется поспешно.
Изогнулась, вырываясь,
Чуть я обнял стан прелестный;
Жарких рук не размыкаю,
К сердцу привлекаю тесно.
То ль не рада, то ли рада
Мне на грудь она склониться.
Без конца целую губы
И смеженные ресницы.
Крепче к сердцу прижимаю,
Даже дух перехватило.
Отчего грустит, спросил я,
Неужели разлюбила?
И она мне отвечает,
Озарив сияньем глаз:
— Ты мне дорог бесконечно,
Только дерзок ты подчас.

1876

В АЛЬБОМ Перевод С. Шервинского

Альбом? — подобье бала-маскарада.
Гостей высокомерных полон дом.
Лицо, мысль, голос — все обман кругом.
Все говорят, — а слушать и не надо.
И я вошел, замедлив шаг, — ты рада,
Вооружась надорванным листком,
К тебе спешу с неопытным стихом
Я, на Парнас не вскидывавший взгляда.
Но ты силком вручаешь мне перо,
Верна игре давно тебя пленившей, —
Из всех ларей умеешь брать добро.
Мы рвемся в бой — а ты, альбом раскрывши,
Потом посмеиваешься хитро,
Смотря на груду глупости застывшей.

1877

СКАЗКА О ЛЕСЕ Перевод И. Миримского

Лес — великий самодержец,
Престарелый, многославный,
Сколько подданных ютится
Под его рукой державной!
Герб его — Луна и Солнце.
День и ночь скользят, как тени,
Фрейлины и царедворцы
Из сословия оленей.
Зайцы-вестники разносят
Королевские указы,
Соловьи поют кантаты,
Родники лепечут сказы.
Муравьи — солдаты леса —
На тропинках маршируют,
Средь цветов благоуханных
Пчелы весело пируют.
В старый лес, в прохладный сумрак
Мы пойдем с тобой, малютка.
Там поймешь ты, что на свете
И любовь и счастье — шутка.
Что в тебе сама природа
Все уменье проявила:
Ты своей красой волшебной
Всех подруг своих затмила.
По нехоженым дорожкам
Закружим в дремучей чаще,
Отдохнем под сенью липы,
У воды, в траве журчащей.
Под напев свирели дальней
Мы с тобой уснем, как дети.
Легкий ветер нас осыплет
Снегом липовых соцветий.
Ты к груди моей прижмешься,
Разметав льняные кудри.
Лес — великий самодержец —
Созовет совет свой мудрый.
И луна взойдет на небе,
Сквозь листву роняя блики.
Нас обступит в изумленье
Двор великого владыки:
Лось — вельможа величавый,
Старый зубр — советник верный,
Благородные олени
И мечтательные серны.
«Кто они? Такие гости
В царстве леса очень редки».
Наша липа им ответит,
Приподняв густые ветки:
«О, смотрите, как им вечер
Грезы леса навевает!
Как они друг друга любят!
Только в сказке так бывает».

1878

ТЕНЬ ВОЕВОДЫ ИСТРАТЕ ДАБИЖА Перевод Р. Морана

Как пена волн, как сон искусный,
Как дым, земная тает слава.
Sic transit gloria mundi[42] — грустный
Шепчу я в крепости Сучава[43].
Светлеют древние иконы,
Одеты в лунную парчу.
И снизу гулкий, приглушенный
Я слышу голос: «Пить хочу!»
Выходит старца тень, лучистой
Короной призрачно сверкая;
На нем священное монисто,
Раскрыта шуба дорогая,
«Не бойся, — молвит, — не обижу,
И не для грамот речь моя.
Я знаменитый князь Даби́жа,
Истрате Воевода я».
«Князь хочет в славное былое
Дорогу указать народу?»
Он знаки делает рукою,
Но я не понял воеводу.
«Князь жаждет справедливой мести?
Вам кровь изменников нужна?»
Вздыхает тень: «Сказать по чести,
Я жажду одного — вина.
Когда я князем был Молдовы,
Все виноградари в Котнаре
Мне были услужить готовы,
Души не чая в государе.
Платил я золотом за вина
И был всегда навеселе,
А здесь так скучно и пустынно,
Совсем не то, что на земле.
Ваш свет меня почтить замыслил:
Он справедливо, милосердно
Меня к своим святым причислил
И прямо в рай послал посмертно.
Но как здесь мучат человека!
Прошу я выпить, а в ответ
Сам Петр кричит мне: «Кум, от века
Волынок и вина здесь нет!»
А я был добрый князь, богатый,
Я не скупился на подарки,
И виночерпию дукаты
Нередко насыпал я в чарки.
Ведь не сравнить пустые вещи —
Алмазы, золото, янтарь —
С пирушкой, с шутками похлеще,
С вином, что мы пивали встарь!
Я вел осаду Беча — вместе
С солдатами и разным сбродом;
Сорока, Вранча, их предместья
Отважно встали всем народом
На королей, во всем повинных!
Но с ними мне не по пути:
На сотни тысяч бочек винных
Молдову дайте мне вести!
Где в драке турки, агаряне
Своих бойцов теряли стойких,
Там наше войско — молдоване —
Теряло головы в попойках.
Веселый зубр с тремя звездами
Сиял на всех шатрах. Домой
Вернулся каждый, кто был с нами,
Живой вернулся и хмельной.
Вино с водой я не смешаю,
Пустую спесь ни в грош не ставлю,
И я себе не разрешаю
Совать свой нос в чужую травлю.
Когда идут на нас войною
Язычники, — готов я в бой!
Когда ж воюют меж собою
Ослы, — бегу я в погреб свой.
У венгров с ляхами раздоры.
А мне-то что? Наш пир в разгаре.
Шуты, волынщики, жонглеры
Со мною пьянствуют в Котнаре.
Собравшийся со всей округи
Наш добрый люд плясал и пил,
А я кричал им: «Выпьем, други,
Пить будем, сколько хватит сил!»
Когда б забрел в мои трущобы
Какой-нибудь сухарь ученый,
Не появился б я… Его бы
Не стал просить я униженно.
Ты ж любишь дойну и природу.
Сок винограда, звон ручья,
Ты про Истрате Воеводу
Всем расскажи, мое дитя.
Пускай сыны родного края,
Как требует обычай старый,
За кубком кубок осушая,
На землю выльют две-три чары.
Ведь христианских душ немало
Хранит Молдовы нашей грудь,
В часы веселья влагой алой
И их ты спрыснуть не забудь.
Я завещал Молдове милой
Закон неписаный, безмолвный:
Пустой бочонок должен силой
Перевернуть вверх дном и полный!
И так по всей моей Молдове:
Кто трезв — торчит вниз головой!
Ведь отдыхает всех толковей
Хмельной гуляка и герой.
Чтоб не Шататься мне от хмеля,
На меч я опирался длинный.
Мы славу Бассарабам пели,
Князьям — потомкам Мушатина,[44]
В конце, славнейшего из славных,
Святого Штефана хваля —
Ведь нет ему на небе равных,
Не знала равных и земля!
В себе хранит владык Молдова,
Сердца великие скрывая.
Друзья, пригубим, выпьем снова,
За них по чарке проливая!
Мы выпьем за ночь не однажды,
И утром будем пить и днем.
Здесь опьянеть обязан каждый,
Окончим пить — опять начнем.
Ладони в кулаки сожмите
Вокруг наполненных стаканов.
Могучий голос поднимите,
Единым хором дружно грянув.
Споемте De profundis, братья,
Perennis humus erit rex[45].
О, где вы, годы благодати?
Ушли навек! Bibamus ех!»[46]

1878

ОДИНОЧЕСТВО Перевод Н. Чуковского

Опустилась занавеска,
Стол сосновый. Ветра шум.
Печь полна огня и треска.
Я тревожных полон дум.
Мимолетные мечтанья
Быстрокрылы и легки,
А мои воспоминанья
То стрекочут, как сверчки,
То летят — за блесткой блестка —
В душу мне, где тьма густа,
Тяжелы, как капли воска,
Павшие к ногам Христа.
Паутина. Тени. Тише!
Что за шелест вдруг возник?
О, конечно, это мыши
Зашуршали в грудах книг.
Взоры кверху подымаю,
И в блаженной тишине
С грустью тихою внимаю
Я мышиной беготне.
Я повесить собирался
Лиру столько раз на гвоздь,
Столько раз я чертыхался,
На стихах срывая злость.
Но когда сверчки и мыши
Вводят грусть в мой тихий дом,
Отдаюсь ей сердцем, слыша,
Как весь мир цветет стихом.
И порой… Забьется сердце…
Полночь… Лампа зажжена…
Слышу я: открылась дверца…
Кто-то вдруг вошел… Она!..
Да, она сама вступила
В этот старый дом пустой,
Светлым ликом озарила
Все, что скрыто темнотой.
Время, свой неукротимый
Бег сдержи, он в тягость нам.
Вот я руку дал любимой,
Вот прижал уста к устам.

1878

КАК ОТ ТЕБЯ ДАЛЕК Я… Перевод А. Эфрон

Как от тебя далек я и как я одинок!
Чуть теплится в камине неяркий огонек,
Стучится ветер в ставни, сгустилась ночь в окне,
Огонь воспоминаний чуть греет сердце мне…
Мне чудится, что стар я и голова бела,
Что полумертвым стал я, а ты уж умерла…
И, никому не нужен и никому не мил,
Перебираю тайны, которыми я жил,
Прядет седая память былых событий лен,
И снова ты со мною, и снова я влюблен,
И рук твоих прохладу я чувствую опять,
В твои глаза гляжусь я, стремлюсь тебя обнять,
Прижать тебя, живую, к трепещущей груди…
Не размыкай объятий, постой, не уходи!
Но ты уже исчезла, ты — призрак и обман,
Ты вышла из тумана и скрылась, как туман…
С тобой ушло и счастье, что длилось только миг,
И я один остался, покинутый старик.

1878

ЯМБ Перевод Н. Вержейской

Ищу я стих в бореньях неуклонных,
Что медом полн, подобно летним сотам, —
Чтоб в нем цезурным расцветать красотам,
Чтоб стопы шли торжественно в колоннах.
Им чувства петь, что движут патриотом,
Чей взор прирос к развернутым знаменам,
И лепет, свойственный красивым женам,
Когда их сердце пронзено Эротом.
Полюбится ль тот стих родному краю?
Как говор волн им передать — не знаю,
И нужен ли ему поэта дифирамб?
Но средь размеров самый он певучий.
Он самый нежный, гордый и могучий.
Прекраснее их всех. Его названье — ямб.

1878

ПОДНЯЛАСЬ НАД СИНЬЮ ВЗОРОВ… Перевод Эм. Александровой

Поднялась над синью взоров
Бахрома ресниц густая,
Рай надежд и ад укоров
Предо мною открывая.
Воздевая пальчик строго,
Призываешь ты ретиво
Гнать безумье от порога,
Усмирять свои порывы.
И в счастливом нетерпенье,
Как обнять тебя, не чая,
Нечестивца исправленье
Я на завтра назначаю.
День за днем куем мы звенья
Нескончаемой цепочки:
Поцелуи, поученья,
Бесконечные отсрочки.

1879

УГАСНИ, ФАКЕЛ… Перевод А. Эфрон

Угасни, факел жизни, чадящий и бессильный!
Дай мне скорей забыться во тьме моей могильной…
Куда бы ни стремился, я не сумел найти
Ни цели, ни призванья на жизненном пути.
Ни гнева, ни восторга душа моя не знала,
Не снисходила к злату, почета не искала,
Быть доброй не умела и не творила зла,
В мечтанья погрузившись, к свершеньям не звала.
Давно уже для сердца утратили значенье
И помыслы людские, и речи, и влеченья,
В себя уединившись, от суеты устав,
Я будущее понял, былое разгадав.
Одну и ту же пряжу из спутанной кудели
Седая тянет вечность от гроба к колыбели,
От колыбели к гробу… но эта нить вовек
Не даст тебе бессмертья и счастья, человек!
Давно уж не пытаюсь перелистать страницы,
Где, может быть, разгадка добра и зла хранится,
Давно мне все известно, давно я все постиг,
Без древних фолиантов, без обветшалых книг!
Пусть бытия вопросы, его головоломки
Рассматривают наши беспечные потомки:
Нужны игрушки детям, а мне уж все равно…
Но все же в этой жизни хочу понять одно:
Своим существованьем и смертию своею
Располагаем равно, но отчего ж не смеем
Лишать себя мы жизни, коль нам она страшна,
Коль нам одни мученья всегда несет она?
Ужели в ней таится благое назначенье?
Своим умом и сердцем ужели облегченье
Мы принести способны не только лишь в мечте
Страданию людскому, всеобщей нищете?
Живя под страхом смерти, ужели мы свободно
Располагаем жизнью для цели благородной,
Для блага человека… О, как же мне суметь
Существовать недаром, недаром умереть,
Чтоб не уйти бесследно из круга поколений.
Подобно сну пустому, приснившемуся тени?
Зачем творец вселенной от глаз моих не скрыл
Мое несовершенство, коль сам не засветил
Звезды моих деяний в своей пучине вечной,
И дал мне в оправданье сей жизни быстротечной
Лишь пустоту да скуку и в сердце и в уме,
И дней моих бесплодных открыл завесу мне?
Зачем, свою ненужность так горько разумея,
Бесцельно прозябаю и умереть не смею?
Я не прошу о счастье, о благе… пусть бы зло
В мою проникло душу и в жизнь мою вошло,
Чтоб мог я с ним сражаться, как мужественный воин,
Что в битве иль победы, иль смерти удостоен…
О, как бы мне хотелось себя найти в бою,
Борясь ожесточенно за истину свою!
Но жизнь моя — все то же глухое бездорожье,
Коль разницы не вижу меж истиной и ложью…
Меж тем и этим станом напрасно я мечусь,
Меж ересью и правдой дорогу выбрать тщусь…
И в мире, как в пустыне, по-прежнему потерян.
Бесцельно прозябаю и ни во что не верю!

1879

ЗАКОНЧИВ ТРУД… Перевод Эм. Александровой

Закончив труд, спешу я на покой.
Но в час, как плоть объята сном глубоким,
Томится дух по странствиям далеким
И в путь уходит следом за тобой.
И пусть телесный взор мой погружен
В слепую ночь, без мыслей, без паренья,
Тем обостренней внутреннее зренье,
Тем ярче свет, что брезжит мне сквозь сон.
Желанный свет! Я знаю, это ты, —
Я узнаю прекрасные черты,
Таинственно мерцающие очи…
Тебе одной, моя жена, мой друг,
Посвящены и труд мой, и досуг,
И странствия души во мраке ночи.

1879

ПУСКАЙ БАШКА БЕЗМОЗГЛАЯ, ЛЮБАЯ… Перевод Эм. Александровой

Пускай башка безмозглая, любая
В великие себя при жизни прочит,
Пусть о себе трезвонит, сколько хочет,
У глупой черни лавры вымогая, —
Мне все равно: иду своей дорогой,
Дружу я с музой, чуждой суесловья,
И ей одной, взыскательной и строгой,
Дарю по праву песни и любовь я.
Когда мой стих оценивая взглядом,
Вдруг расцветет она, когда порою
Словцо добавит, вычеркнет другое, —
Мы в этот миг едины! С нею рядом,
Покинув гавань, в плаванье большое
Плывем рука к руке, душа с душою.

1879

НЕ ЗНАЮТ МНОГИЕ, ЧТО ЗНАЧИТ ГОРЕ… Перевод Н. Стефановича

Не знают многие, что значит горе,
Они живут в усладе и веселье,
В беспечности, в каком-то легком хмеле,
Им все дано, для них сверкают зори.
Скажи мне, девушка с мечтой во взоре,
Похож ли я на них? О, неужели
Тебя они, как я, постичь сумели?
Ты для меня — маяк на темном море.
Исчез бы я во мраке безвозвратно,
Вся жизнь моя была случайной пеной,
Не знал я чар природы благодатной,
Но встречи миг настал благословенный, —
И скорбь людей мне сделалась понятной,
И я соединен со всей вселенной.

1879

ПАЖ КУПИДОН Перевод Эм. Александровой

Невоспитан, избалован
Паж лукавый, Купидон.
К юной даме вхож в альков он,
Сны юнца смущает он.
Тихо шаря пред собою,
В темноте, таясь, как вор,
Влезет он в окно любое,
Отворит любой затвор.
Горсть безделок золоченых —
Вот и все, чем он богат.
Где не даст и за мильон их,
Где швырнуть задаром рад!
Средь источенных червями
Пыльных книг и словарей
Попадалась мне ночами
Прядь льняных его кудрей.
В полумраке спален белых,
В час, когда земля тиха,
Будит он в сердцах незрелых
Предвкушение греха.
И когда мечтой бессонной
Стеснена девичья грудь, —
Уж, наверно, Купидона
Встретишь близко где-нибудь!
С виду робкий он мальчонка,
Но в глаза ему взгляни:
Им проказливость чертенка,
Томность вдовушки сродни.
Выгиб шеи лебединый,
Стан, дразнящий белизной,
Прячет он с невинной миной
Под завесою сквозной.
Но лукаво и поспешно,
Тронут жаркою мольбой,
Приподнимет он, конечно,
Легкий полог пред тобой.

1879

ЗВЕЗДЫ-ОГНИ Перевод Ю. Кожевникова

Звезды-огни
Блещут далекие.
И одинокие
Гаснут они.
Знак издали —
Мачты качаются,
И отправляются
В путь корабли.
Тени громад
Гладь серебристую,
Море волнистое
Вновь бороздят.
Вот журавли
Высь поднебесную
В даль неизвестную
Пересекли,
Нет ничего…
Это стремление
К бегу, к движению —
Сущность всего…
Ландыша цвет,
Юность беспечная,
Жизнь быстротечная —
Были и нет.
Крылья несут
Счастье пугливое,
Миги счастливые
Не подождут.
Я еще жив.
Ангел пленительный,
Слышишь томительный
Страстный призыв?!
Нам суждено
Только мгновение.
Взять наслаждение
Разве грешно?

1879

УБОЖЕСТВО И СКУКА Перевод В. Корчагина

Убожество и скука незримо входят рядом
Во все, что, восторгаясь, ловлю я жадным взглядом…
Я помню, облик нежный мне мнился всех чудесней;
Я помню: сердце милой хотел пленить я песней;
Но там, куда стремил я безумных песен звуки,
Теперь — лишь след жестокий убожества и скуки…
Ведь то, чего добиться не смог ты в миг желанья,
Со временем теряет свое очарованье —
Надолго ль облачают твои мечты, надежды
Уродливую сущность в красивые одежды?
И юности порывы, и разума кипенье,
И трепетного сердца горячее биенье,
И чудо глаз, в которых вся жизнь твоя читалась,
И даже та, чья близость блаженством почиталась,
Чей нежный, светлый образ ты обожал когда-то, —
Все, все во тьму забвенья уходит без возврата…
Твоя звезда угасла, утихла страсти мука, —
Что ж после них осталось? Убожество и скука.
Да, только время нужно, чтобы понятно стало,
Как много мог ты сделать и как ты сделал мало!..
Тебя природа щедро дарами наделила:
Даны тебе и мудрость, и красота, и сила,
Прослыл ты благородным, был добрым, справедливым, —
Но разве был бы прав ты, назвав себя счастливым?
Ведь свет опору ищет — так издавна ведется —
Не в том, кого он славит, а в том, чья шея гнется:
Извлечь он пользу может из чьей-то злобы дикой,
Он может чью-то глупость провозгласить владыкой,
Он может ослепить вас торжественностью праздной,
Поработить вас лестью или интригой грязной,
Он никогда героя не предпочтет уроду…
За что ж тебе, избранник, благодарить природу?
За то, что подхалимам, за то, что душам темным
Служил ты украшеньем — бесценным, но никчемным?..
Порою добродетель мне кажется лишь сказкой,
Бичом великодушных, их слабостью и маской, —
Их мысли благородны, их чувства тонки, хрупки,
Им просто не под силу бесчестные поступки:
Как можно им неправду звать истиной святою?
Как путь мостить желанный то черной клеветою,
То лицемерьем подлым, то лживым увереньем?
Как братьям за участье вдруг отплатить презрением?
Как обмануть наивных? Как разорить убогих?
Как жизнь свою украсить ценою жизней многих?
Но люди, не колеблясь, готовы делать это…
Лишь ты один страдаешь, все ищешь ты ответа
На жгучие вопросы, на давние сомненья,
Лежащие на сердце, как тяжкие каменья;
Ревнуешь чью-то славу и бредишь ты величьем,
Хоть на толпу взираешь с глубоким безразличьем.
Нет! Ты в своих деяньях был бескорыстен все же:
Ты долг и справедливость ценил всего дороже,
Ты ратовал за правду, познал борьбы науку, —
И что ж нашел в итоге? Убожество и скуку.
Любил ли ты?.. Ах, где он, тот сон неповторимый,
Где локоны льняные вокруг чела любимой?
Ты словно вновь родился, когда смотрел впервые
На эти плечи, руки, как будто восковые,
Когда тебя повергло в сладчайшее страданье
Ее очей небесных лучистое сиянье…
Но этот плод цветущий ты тронуть устрашился,
К устам невинным, юным припасть ты не решился,
Ушел ты — благородный, исполненный печали.
И вот, забавы ради, бездельники сорвали
Цветущий плод блаженства… Ступай теперь, несчастный,
Ступай и полюбуйся на лик ее прекрасный!
Во что он превратился? Что от него осталось?
В ее душе — жестокость, и на устах — усталость,
Давно поникли плечи, на них — позора бремя,
Чело пером суровым избороздило время,
Ни прежнего веселья, ни пламени былого
В очах ее померкших ты не увидишь снова,
В их пустоте холодной раздумья искры редки.
Любовь — лишь вожделенье для ветреной кокетки:
Короткие минуты утехи сладострастной,
А вслед им — отвращенье и дни тоски ужасной…
И все ж ты знал то чувство неутолимой жажды,
Которое к нам в сердце приходит лишь однажды;
Ты испытал ту радость, ты знал ту окрыленность,
Слов сокровенных святость и страстную влюбленность
В ее лицо, улыбку и в каждое движенье,
Когда в глазах любимой — вселенной отраженье,
Когда за свет их жизнью готов платить своею,
Когда весь мир — во мраке, коль ты не вместе с нею…
Но где оно, то счастье? Где верности порука?
Что, что у вас осталось? Убожество и скука!

1879


Николае Григореску (1838–1907)

«Крестьянка из Мусчела»

ОСТАНЬСЯ… Перевод М. Зенкевича

«Ты останься здесь, останься,
Только я люблю тебя,
Тайные твои признанья
Буду слушать я, любя.
Словно добрый принц из сказки,
Одинок, задумчив, тих,
Ты невольно заглядишься
В зеркала озер моих.
Меж стволами в отдаленье
Ты услышишь, задремав,
Робкие шаги оленьи
В колыханье сочных трав.
Чарами завороженный,
Запоешь ты песнь свою
И ногою обнаженной
Тронешь чистую струю.
Лунным серебром озера
Заколышутся слегка, —
Годы станут — как мгновенья,
А мгновенья — как века».
Так шумел мне лес ветвями,
Но в ответ на зов лесной
Я лишь свистнул, усмехнулся,
Выйдя на простор степной.
Но сейчас, вернись я к лесу,
Не сольюсь душою с ним…
Где ты, детство, сказки леса —
Все, что было мне родным?

1879

СНОВА В ТОМ ЖЕ ПЕРЕУЛКЕ… Перевод И. Миримского

Снова в том же переулке
Светит бледная луна.
Только ты меня не встретишь
У раскрытого окна.
Под окном все те же вязы,
И под ними та же тень.
Только этим старым вязам
Не вернуть ушедший день.
Ты теперь совсем другая,
И глаза твои не те.
Только я, оставшись прежним,
Все блуждаю в темноте.
Помнишь, опустив ресницы,
Словно в смутном полусне,
Приходила тихо-тихо
В рощу темную ко мне.
И на грудь мою склонялась
И, смущенье поборов,
О любви мне говорила
Речи страстные без слов.
Сердце радостно стучало,
И кружилась голова.
Поцелуи заменяли
Нам ненужные слова.
Но не знал я, опьяненный,
То, что знает мир давно:
Обнимать ли тень иль верить
Женским клятвам — все равно.
В занавесках бьется ветер,
Меркнет бледная луна.
Только ты меня не встретишь
У раскрытого окна.

1879

ЛЮБИМАЯ, ЛИШЬ ВСПОМНЮ… Перевод С. Шервинского

Любимая, лишь вспомню минувшие годины,
Я вижу в океане бесчисленные льдины.
Ни звездочки на небе, — в безмолвии туманном
Луна лишь одиноко плывет пятном шафранным.
Над тысячами глыбин, швыряемых волнами,
Парит уныло птица с усталыми крылами.
Другая же на запад несется, улетая
В простор, где исчезает подруг пернатых стая.
Оставшаяся птица страдальчески взирает,
Не жаль ей, безразлично — она ведь умирает,
Ее в тот миг о прошлом томит воспоминанье…
………………………………………………………
Все шире, необъятней меж нами расстоянье.
Я одинок всецело, — темнею, замерзая, —
А ты уже исчезла в сиянии без края…

1879

МОЛИТВА ДАКА Перевод Г. Вейнберга и Н. Энтелиса

Когда слита с вселенной была земная твердь,
Когда скрывались в тайне бессмертие и смерть
И на вчера и завтра не расчленялась вечность,
А в множестве едином царила бесконечность;
Когда еще не знали про землю, воздух, небо
И все вокруг казалось загадочно и немо,
Ты был один в то время, и я постичь пытаюсь:
Кто этот бог, пред кем я смиренно преклоняюсь?
Он появился раньше богов высокочтимых,
Наполнил силой искру из вод необозримых,
Дает богам он душу, приносит миру счастье,
Людское избавленье — в его высокой власти.
Воспряньте же сердцами! Умножьте песнопенья!
Он смерть жестокой смерти и жизни воскресенье!
Он дал мне взор, чтоб видеть красу небесной тверди,
Вдохнул мне в сердце радость добра и милосердья.
Его я поступь слышу, когда бушует ветер,
И в песнях его голос торжествен и светел.
Но об одном еще я не устаю молиться, —
Чтоб в вечное забвенье он дал мне погрузиться.
Тех, кто меня жалеет, пусть он предаст проклятью,
А тех, кто угнетает, наполнит благодатью,
Пускай его участье заслужит мой хулитель,
Пусть моего убийцы он будет охранитель,
И пусть среди потомков не смолкнет славословье
Тому, кто вырвет камень, что взял я в изголовье.
Пускай он даст в удел мне гоненья и угрозы,
Пока из глаз ослепших не вытекут все слезы;
И вот, когда я в каждом врага лишь видеть буду,
Когда былой свой облик навеки позабуду,
Когда от горя сердце в груди окаменеет,
Когда проклясть язык мой родную мать посмеет
И ненависть любовью покажется мне страстной, —
Тогда, быть может, смерти настанет миг прекрасный.
И если так умру я, отверженным, забытым,
Пусть труп мой недостойный оставят незарытым,
И тот, кто на съеденье собакам сердце бросит,
Венец твой драгоценный пускай с почетом носит,
А кто лицо у трупа побьет каменьев градом,
Тому даруй, владыка, бессмертие в награду.
Лишь так смогу тебе я за тщетный дар воздать,
Что счастье жить на свете ты захотел мне дать.
Не милостей прошу я, колени преклоняя, —
К проклятиям и гневу тебя я призываю,
Чтоб тихо растворилось в твоем мое дыханье
И я исчез навечно в бесследном угасанье.

1879

ЦВЕТАМИ БЕЛЫМИ ЧЕРЕШНИ… Перевод Н. Стефановича

Цветами белыми черешни
Дано красе твоей цвести.
Явилась, ангела безгрешней,
Ты мне на жизненном пути.
Ты по ковру проходишь мимо,
Шуршат холодные шелка, —
Ты вся, как сон, неуловима
И, как мечта моя, легка.
Вот из тяжелых складок платья
Ты, словно мрамор, поднялась.
Души не в силах оторвать я
От влажных и счастливых глаз.
Мечтаний светлая зарница!
Невеста в золоте лучей!
О, почему я стал страшиться
Улыбки ласковой твоей?
Не улыбайся, нет, не надо!
Мне счастье очи обожгло….
И только — рук твоих прохлада,
И только — губ твоих тепло.
Но словно траур темной ткани
Завесил свет лучистых глаз.
О тень несбывшихся желаний!
Любовь, как сон, оборвалась.
Уходишь ты, но, все теряя,
Тебя не буду я искать…
Мечта души моей святая,
Отныне я один опять.
За призрак счастья — боль разлуки,
За дивный взгляд, за светлый сон
И простирать напрасно руки
Тебе вослед я обречен.
Но ты вернешься! В сумрак черный
Ты погрузиться мне не дашь…
Как девы лик нерукотворный,
Ты засверкаешь, — о, когда ж?

1879

СОНЕТЫ Перевод Ю. Александрова

«Срывает осень хрупкие листы…»

Срывает осень хрупкие листы;
Дожди шумят, по стеклам ударяя…
Поблекших писем строки разбирая,
Всю жизнь свою припоминаешь ты.
В чудесных пустяках часы теряя,
Блаженствуешь, а двери заперты,
И скоро песня вьюг из темноты
Тебя баюкать станет, замирая.
Сижу один я около огня,
О Докии мечтая, фее снежной;
Ночная мгла плывет на смену дня;
Твои шаги скользят во тьме мятежной,
И руки тонкие, обвив меня,
Коснулись глаз моих прохладой нежной.

«Проходят годы худшей из разлук…»

Проходят годы худшей из разлук;
Но в памяти моей, как сновиденья,
Живут любви священные мгновенья,
Глаза огромные, прохлада рук…
Приди же вновь! Даруй успокоенье!
Твой чистый взгляд спасет меня от мук;
В его лучах ожившей лиры звук
Вновь затрепещет силой вдохновенья.
О, ты не знаешь, как тебя я жду, —
Склонившую ко мне свое сиянье,
Прекрасную и тихую звезду!
В душе угаснет целый мир страданья,
Когда к твоей улыбке возведу
Горящий взор мой, полный ликованья.

«Объяты даже мысли тишиной…»

Объяты даже мысли тишиной,
Но все нежнее песнь благоговенья.
Зову тебя. Услышишь ли моленья?
Развеешь ли холодный мрак ночной?
Твои глаза прольют ли утешенье,
Спасительно сияя надо мной?
О, посети же сон тревожный мой, —
Приди, приди, желанное виденье!
Ты близишься… ты здесь… тебя нашло
Измученное сердце. Мы, как реки,
С тобой слились, и счастье к нам пришло.
Твоих ресниц мои коснулись веки,
Твоих объятий чувствую тепло,
Ушедшая, любимая навеки!

1879

ШУМ ЛЕСА Перевод Ю. Нейман

На воде, слегка дрожащей,
Солнца луч дробится длинно,
Тихо на опушке дальней
Я внемлю душой печальной
Песенке перепелиной
Где-то в чаще.
Шепчут сонно, приглушенно
Воды всей лесной округи.
Если ж солнце редко-редко
Проскользнет к ним через ветку,
Волны вскинутся в испуге
Всполошенно.
У овсянки, у кукушка
Что сегодня на примете?..
Племена болтают птичьи,
Щебеча, друг дружку клича.
Знают жители опушки
Все на свете.
— Где она, моя сестрица?..
Не беда ль случилась с нею?.. —
Говорит, грустя, кукушка. —
Где она, моя подружка?..
Не пора ли доброй фее
Появиться?
Липа смотрит: не она ли?
— Возвратиться доведись ей,
Ветку ей дала б погуще,
Вознесла бы вверх над пущей.
Чтоб ее цветы и листья
Осыпали!
И о том же слабо, нежно
Ручеек лепечет малый:
— Неужель не повторится?..
Не придет опять царица,
Та, что ножкою ступала
Белоснежной?..
И ответил я в печали:
— Лес, не повторится это!
Не блеснут ни днем, ни ночью
Синевой небесной очи,
Те, которые все лето
Мне сияли!
Не вернуть нам сказки-были,
Колдовского сна лесного!
И мрачнее нет развязки,
Чем у светлой этой сказки!..
…О, приди, чтоб все мы снова
Вместе были!

1879

СВИДАНИЕ Перевод М. Петровых

— Как живешь, лесок родимый?
Как проводишь вёсны, зимы?
С давних пор, как мы расстались,
Годы быстрые промчались,
Уезжал надолго я
В чужедальние края.
— Я, как прежде, милый мой,
Вьюгу слушаю зимой, —
Вьюга ветки гнет мои,
Подо льдом таит ручьи,
Певчих пташек разгоняет,
Снегом тропки заметает…
Я, как прежде, милый мой,
Светлым летом и весной
Дойну слушаю свою:
Там, где тропочка к ручью,
Зачерпнув в кувшин водицы,
Дойну мне поют девицы.
— Лес мой с тихими ручьями,
Годы мчались за годами,
Ты ж не сохнешь, не редеешь,
Год от году молодеешь…
— Что мне время, коль навеки
Звездным блеском полны реки,
И ненастье ль, ведро ль будет —
Ветер в листьях песню будит;
В ясный день, в густую хмарь
Мой Дунай течет, как встарь.
Только в людях перемены
Непрерывны, непременны,
Мы ж остались те, что были,
Облик свой не изменили, —
Речки те же и поныне,
Те же горы и пустыни,
Та же синева небес,
То же солнце, тот же лес.

1879

РАССТАВАНИЕ Перевод А. Гатова

Что у тебя на память я попросить бы мог?
Тебя, а не увядший в твоем венке цветок!
Но ты теперь чужая, прошу я, потому
Забудь меня навеки, когда уйду во тьму.
Когда угасло счастье, сгоревшее дотла,
Желать ли, чтобы вечно разлука сердце жгла?
Волна, волну сменяя, уходит по реке:
Зачем же предаваться мучительной тоске,
Когда, как сновиденье, и даже тенью сна,
Мы по земле проходим и смерть предрешена?
Так надо ли годами томиться обо мне
И о других, уснувших в могильной глубине?
Сегодня или завтра уйду из жизни я, —
Что в том? Хочу забвенья, хочу небытия!
Хочу, чтоб ты забыла года, когда вдвоем
Мечтали мы о счастье. Не вспоминай о нем;
Чтоб я исчез в суровой и непроглядной мгле,
Как будто не нашли мы друг друга на земле,
Как будто были тщетны все годы, все мечты!
То, что тебя любил я, простить мне сможешь ты?
 Вокруг — одни чужие; мечтаю лишь о том,
Чтоб горестное пламя в глазах застыло льдом.
Когда же прахом в землю вернется плоть моя,
Там вряд ли разгадают, кто я, откуда я?
Мне среди стен холодных и днем и в час ночной
Молитвой будут вечный выпрашивать покой.
А я хочу, чтоб кто-то у век поникших стал
И дорогое имя твое мне прошептал…
А там — пускай бросают в пыли дорог… В тот час
Мне все же будет лучше и легче, чем сейчас!
Пусть вороны нагрянут, как черная гроза,
И неба не увидят ослепшие глаза!
И пусть примчится буря на огненных крылах
И сердце бросит ветру и растерзает прах!
А ты, как день апреля, всегда сияй, цветя!
Ты — с влажными глазами — невинное дитя, —
Все той же белокурой и вечно юной будь.
Я сам себя забуду, и ты меня забудь.

1879

ЖИЗНЬ Перевод Л. Мартынова

Нередко слышу я, как, выпятив живот,
Румяный жирный поп с амвона речь ведет
О том, что род людской идет путем страданья,
Что наслаждение — преддверье покаянья…
Но разве может знать откормленный такой,
Какой бывает жизнь и быть должна какой?
Над тесной уличкой ночь блещет и сверкает,
Лучи ста тысяч звезд мне под ноги бросает.
До слуха моего доносятся едва
И жалобы, и смех, и смутные слова
Из мира старых стен, из-за окон разбитых,
С забытых пустырей, из-за дверей раскрытых.
Вот скромной спаленки я вижу полумглу.
У лампы девушка вдевает нить в иглу.
Та девушка бледна, глаза у ней потухли,
Над покрасневшими белками веки вспухли —
Ночной упорный труд погибелен для глаз,
В них не осталось слез… Зачем ты родилась?
Зачем живешь? Ведь жизнь тебя несет,
Как веточку по лону пенных вод,
Ты — тень в толпе. Куда тебя забросит
Житейский пыльный вихрь? Но кто об этом спросит?
Вот так и день и ночь все трудится она,
И можно разглядеть сквозь занавес окна,
Как ловки пальчики, как эти очи зорки!
Почувствовать легко, как эти слезы горьки.
Ведь на день брось иглу — и будешь голодать, —
Вот, кажется, и все, что в силах ты понять!
Работа сделана… Пойдет она куда?
Творенья твоего священного труда
Перед клиентами торговец расстилает.
Огромный солитер лучится и сверкает
На пальце у купца… И куплен камень тот
На прибыль от ночных девических работ.
Твой труд, о девушка, стал ценностью отныне:
Купец его теперь предложит герцогине;
Получит деньги он, отвесит ей поклон…
Та ткань, в которую вплелись — жизнь, слезы, сон, —
Ткань, белая как снег, на ком теперь надета?
Когда тебе, дитя, на ум приходит это,
Ты смотришь в зеркальце и плачешь, плачешь ты
От жалости к себе. И кроткие черты
Лица ты своего запечатлеть стремишься…
Так вот какая ты! Страдаешь и томишься,
Живешь, послушна всем, боишься ты всего.
Лишенное поддержки существо.
И только смерти ждешь с готовностью покорной,
Как утешительницы в жизни этой скорбной.
Но все же у тебя одна подруга есть —
Откуда ни возьмись явившаяся здесь
Пчела! Она нашла пути в твою светелку.
И, отворив окно, ты приглашаешь пчелку
Хотя бы до весны с тобой вдвоем пожить!
Две пролетарки вы, пристало вам дружить —
Букашке-девушке с букашкою крылатой.
Когда, подавлена нуждой своей проклятой,
Вдруг девушка взгрустнет в обиде на судьбу,
К ней пчелка резвая садится на губу.
И словно говорит любезно и учтиво:
«Подруженька, мила ты и красива!
Ты знаешь, как цветок, прелестен ротик твой!
Ты очень хороша! Прекраснее святой!
А глазки у тебя! Ну, как их не похвалишь!»
* * *
…И смерть настигла девушку. Она лишь
Сказала: «Отдохни! Пришли покоя сроки».
Вот девушка в гробу. Еще бледнее щеки,
Но мертвого лица столь хороши черты.
Что те, кто жив, дарят покойнице цветы.
Как благороден, строг и величав он,
Труп девушки, в льняной одетый саван!
К открытому окну, любуясь, подошла
Цветущая весна… Но бедная пчела
Забыла о полях и с грустью беспокойной
Все время кружится над девушкой покойной,
Как будто говорит, что хочет быть она
С подругою своей в земле погребена.
И потому когда, перетянув живот,
Румяный жирный поп с амвона речь ведет
О том, что род людской идет путем страданья,
Что наслаждение — преддверье покаянья,
То разве может знать откормленный такой,
Какой бывает жизнь и быть должна какой?

1879

О МАМА! Перевод Эм. Александровой

О мама! Из печальной обители своей
Зовешь меня дыханием и трепетом ветвей.
На темную могилу, где приютилась ты,
Акации роняют увядшие цветы.
В их шелесте твой голос мне слышится опять…
Так шелестеть им вечно, тебе же — вечно спать.
Любимая, когда покину я этот свет,
Над прахом безответным не надо плакать, нет!
У моего надгробья лозинку посади, —
Ее кропить слезами под вечер приходи.
И скоро надо мною начнет листва шептать…
Жизнь будет вечно юной, я буду вечно спать.
Но коль судьба уйти нам в один и тот же час,
В одном гробу, родная, пускай схоронят нас;
Пускай нас закопают на берегу речном,
Где волны грустно плещут в безмолвии ночном;
Так будем близко, близко, блаженно мы лежать…
Пусть волны вечно плачут, мы будем вечно спать.

1880

КАКАЯ СКОРБНАЯ ДУША… Перевод Эм. Александровой

Какая скорбная душа
Досталась мне в наследство!
И сколько накопилось в ней
Обид и тягот с детства!
Больная, глупая душа, —
Обманута без счета,
Она все верует, все ждет,
Надеется на что-то.
Ужель не в тягость ей влачить
Несметных бед проклятье?
О волны вечной темноты,
Раскройте мне объятья!

1880

СНОВА МАЧТЫ ПОКИДАЮТ… Перевод Ю. Кожевникова

Снова мачты покидают
Берега беспечные.
Сколько их переломают
Ветры, волны вечные!
Птиц зима на юг торопит,
Гонит над раздольями.
Сколько в море их утопят
Волны, ветры вольные!
Счастье легкое забуду,
Чувства быстротечные:
Подгоняют в спину всюду
Ветры, волны вечные.
Будут только непонятны
Мысли своевольные…
Вечно шепчутся невнятно
Волны, ветры вольные.

1880

ПОСЛАНИЕ ПЕРВОЕ Перевод С. Шервинского

Лишь сомкну устало веки, лишь свечу свою задую,
Движет медленное время только стрелку часовую.
Лишь отдернешь занавеску потемневшего окна, —
Сладострастное сиянье заструит в него луна.
В этот миг ночная память вызывает к жизни вечность
Человеческих страданий, мук вседневных бесконечность…
Ты скользишь, царица ночи, вдоль по своду мирозданья,
Бытие даруя мысли, облегчая нам страданья.
Под твоим невинным светом сколько искрится песков,
Сколько рощи укрывают звонкоструйных ручейков!
Сколько волн ты подчинила власти девственной своей,
Проплывая над текучим одиночеством морей!
Ты любуешься цветущей побережий красотою,
И дворцов, и гордых замков, очарованных тобою.
В сотни скромных обиталищ ты глядишь через окно,
Где полночное раздумье лбом бессонным склонено.
Там мечтает император мир смутить на целый век,
Там едва об утре думать бедный смеет человек.
Пусть назначены судьбою им различные ступени,
Но равно над всеми властны луч луны и смерти гений.
И страстей одних и тех же поневоле каждый раб,
Будь он гений иль бездарность, будь он силен или слаб.
Этот в зеркало глядится, и завит и разодет,
Этот гонится за правдой, освещая бездны лет.
Шелуху иной сбирает со страниц, давно истлевших.
Ряд имен в тетрадь заносит, от забвенья уцелевших.
Этот делит мир в конторе, исчисляя, сколько злата
В черных трюмах носит море, ждет ли прибыль иль утрата.
Вон сидит ученый старец — продрался в локтях халат, —
Пишет формулы, сверяет и труду ночному рад.
Но спасти его от стужи впору ль старому халату?
В воротник он шею прячет, в уши вкладывает вату.
Так старик и существует, жалкий, худенький, согбенный,
Но в одном его мизинце — бесконечность всей вселенной.
У него в мозгу разгадка прошлых и грядущих лет.
Вечность темная, ночная у него найдет ответ.
Как державший небо Атлас в мифотворческом былом,
Держит он весь мир и вечность, подпирая их числом.
Между тем как трепет лунный заливает груду книг,
Строй веков, по воле мысли, заключен в единый миг.
Он — в преддверье мирозданья… Ни существ, ни существа,
Неоформленная сущность и безвольна и мертва…
Мирозданье было скрыто, но без тайны сокровенной…
Мир дремал, собой проникнут мыслью непроникновенной.
Что же было? Пропасть? Бездна? Иль пучина мрачных вод?
Даже разум не рождался, — кто ж воспримет и поймет?
Простиралось море мрака беспросветно и глубоко,
Чтоб увидеть мир явлений, не существовало ока.
Пребывал без очертаний этот мир несотворенный,
Властвовал покой извечный, сам с собою примиренный.
Миг — и двигается точка… Свет. Во сне предмировом
Хаос в мать он превращает, сам становится отцом.
Свет в предмировом пространстве, хрупче капли влаги пенной,
Воцарился полновластно над родившейся вселенной.
И от света тьма ночная с той поры отделена,
Восходить над миром стали звезды, солнце и луна.
И досель миры приходят, затерявшиеся в сферах,
К нам из хаоса глухого, из его юдолей серых.
Их рождает бесконечность — и роятся светлой новью,
Приобщаемые к жизни бесконечною любовью.
В безграничном этом мире, мира маленького дети,
Муравейники мы строим на ничтожнейшей планете.
Все — король, солдат, ученый, — всем убогим нашим скопой
Мы себя считаем чудом, а видны — под микроскопом!
Мы — что мухи-однодневки, мир наш меряется футом,
Так и кружимся без цели, жалкий счет ведя минутам,
Позабыв, что на мгновенье мир наш к вечности подвешен,
Что за нами и пред нами он ничтожен и кромешен,
Так пылинки пляшут в царстве одинокого луча
И с лучом исчезнут вместе, рой лазурный помрача.
Так же в вечности бездонной, в нескончаемой ночи
Мы живем, пока сияют мимолетные лучи…
Гаснет луч — и все исчезло, тень вбирает темнота.
Мир химеры… О нирване затаенная мечта…
В наши времена мыслитель смелых дум не остановит,
Мысль за тысячу столетий неизведанное ловит…
Вечер мира… Наше солнце стало скорбно и багряно
И скрывается за тучей, как зияющая рана.
В мятеже своем несется за планетою планета,
Леденея, сбросив узы солнца ветхого и света.
Время в вечность протянуло коченеющее тело,
Нет событий, если бездна мировая опустела.
Крыша мира почернела и уныла, как погост,
Словно листья при ненастье, облетают сонмы звезд,
Рухнул мир, не стало жизни, хаос вновь молчит ночной,
Вновь с собою примеренный воцаряется покой.
…………………………………………………………
От толпы непросвещенной, от глухих ее основ,
До ступени высочайшей, до увенчанных голов,
Всех загадки бренной жизни занимают ежечасно, —
Неизвестно, чья на свете доля более несчастна…
Все — во всех, но между всеми он — один, она — одна.
Тот взнесен, кому желанна и доступна вышина.
А удел других, смиренных, жить в неведомой тени, —
Незамеченною пеной потеряются они.
Что судьбе слепой их думы, их заветные стремленья?
Волны мчит она по жизни, словно ветра дуновенье.
Литераторам на зависть он повсюду на примете.
Но ученому седому что дадут восторги эти?
Вы ответите — бессмертье? Правда, слита целиком
Жизнь его с одной идеей, словно дерево с плющом.
«Как умру, — ученый мыслит, — будут именем моим
Поколения гордиться, понесут его другим.
В чьем-нибудь мозгу, я знаю, свой заслуженный приют
Мной написанные книги вместе с именем найдут».
Жалкий! Разве ты запомнил — память слишком не богата! —
Все, что слышал, или видел, или высказал когда-то?
О, как мало! Клок бумаги иль обломок изваянья,
Тень неявственная мысли — вот твои воспоминанья!
Если ты не мог запомнить даже собственный свой путь, —
Изучать его в грядущем разве станет кто-нибудь?
Может быть, через столетье лишь педант зеленоглазый,
Книжный хлам перебирая, увлечен изящной фразой,
Твой язык применит тонкий для своих дурных стихов,
Пыль твоей забытой книги важно сдует он с очков
И тебя таким петитом, что читался б только с лупой,
Упомянет в примечанье под своей страницей глупой.
Целый мир построй, мечтатель, а потом его свали, —
Все засыплется лопатой в яму сброшенной земли.
Длань, хватающая скипетр, мысль, парящая в веках,
Умещаются отлично в четырех простых досках.
И в кортеже погребальном, как ирония прекрасном,
Люди следуют за гробом с выраженьем безучастным.
А ничтожество пустое над могилой скажет речь,
Не тебя стремясь прославить, а себя в багрец облечь.
Вот и все, на что ты вправе уповать… Но подожди:
Может статься, справедливость ожидает впереди?
Кто догнать тебя не в силах, тот не судит беспристрастно…
Биографию расхвалят, из которой будет ясно,
Что велик ты вовсе не был, что талантом не богат,
А точь-в-точь как остальные… Этой мысли каждый рад!
Вскоре, ноздри раздувая, что смешно и глуповато,
На ученых заседаньях, где легко топить собрата,
О тебе, вперед условясь, к месту пользуясь прикрасой,
Говорить начнут… но только с иронической гримасой.
Попадешь в чужие руки. Кто понять тебя не сможет,
Разгромит твои творенья и запрет на них наложит.
И в твоей суровой жизни он разыщет, вероятно,
Неприглядные поступки, непростительные пятна.
Это с ним тебя равняет, — не деянья, не стихи,
Засиявшие для мира, а ничтожные грехи,
Утомленье, слабость духа или ропот откровенный —
Все, что знает от рожденья человек обыкновенный.
Сколько в жизни ты ни думай, сколько книг ни напиши, —
Привлекут людей лишь беды исстрадавшейся души.
………………………………………………………………..
Между стен, среди деревьев, осыпающих цветы,
Льется лунное сиянье величавой красоты!
И встают воспоминанья, воскресают в тишине,
Боль притуплена, и смутны ощущенья, как во сне.
Тайный мир наш раскрывая, льются лунные лучи,
И теней взлетают сонмы, лишь погас огонь свечи…
Под твоим невинным светом сколько искрится песков,
Сколько роща укрывает звонкоструйных ручейков!
Сколько волн ты подчинила власти девственной своей,
Проплывая над текучим одиночеством морей!
Но судьба вселенной правит, мы рабы ее велений,
И равно над всеми властны лунный луч и смерти гений!

1881

ПОСЛАНИЕ ВТОРОЕ Перевод Л. Мартынова

Ты спросил: а что ж засохли на пере моем чернила,
Почему от дел текущих оторваться я не в силах,
Почему в бумажной куче спят, хирея и старея
Резвый дактиль, ямб могучий и певучие хореи?
Если б знал ты жизнь, с которой мне приходится сражаться,
Ты бы понял, что рискует и совсем перо сломаться.
В самом деле, что ж стремиться, волноваться и бороться,
Новых форм искать в надежде, что вот в них-то и вольется
Наш язык богатый, древний… А потом, оставив это,
Как товар, сбывать на рынок театральные куплеты.
Лишь для этих сочинений в наши дни пути открыты,
И, по требованью света, сочиняешь пустяки ты!
Ты как будто возражаешь, что твореньями моими, —
Пусть хотя б и в этом духе, — я могу составить имя,
Если, скажем, нашим дамам посвящать стишки начну я,
Привлеку мужей вниманье, высший свет я очарую
И известность мировую получу… а отвращенье
Утолю я в тайных мыслях, получая утешенье
В том, что лучшие-то чувства все равно при мне остались!
Друг мой! По дорожке этой многие ходить пытались!
Ведь воспитано столетьем поколенье странных бардов,
Удивительно способных походить на куммулярдов [47].
И они приобретают меценатов благосклонных,
В кабаках стихи читают, пресмыкаются в салонах,
Но поскольку даже так вот трудно жить на белом свете,
То ловчатся за подолы уцепиться барды эти,
Славословя важных барынь, чьи мужья, по крайней мере,
Могут выскочить в министры и открыть пути к карьере!
Друг мой, ради этой славы не хочу писать я ныне, —
Небольшая это слава — проповедовать в пустыне.
В наши дни, когда мы стали лишь страстей своих рабами,
Слава есть фантом, несомый превеликими глупцами
На алтарь божка — уродца с гномика величиною;
Исполином он зовется, а ведь он не что иное
Здесь, в ничтожном нашем свете, как пузырь ничтожной пены!
Может быть, настроить лиру и запеть мне вдохновенно
Про любовь? Но не прельщен я золотою цепью тою,
Что любовников сковала, и по-братски меж собою
Делят двое или трое эту цепь! О нет! Довольно
Мне играть на этой струнке, примыкая добровольно
К хору старца Менелая в оперетте невеселой!
Женщина, подобно жизни, нынче кажется мне школой,
В коей учишься лишь горю, униженью и обману…
В академию Венеры поступают неустанно
Лишь безусые мальчишки, все моложе с каждым годом…
Школа страсти! Время рухнуть обветшалым этим сводам!
Помнишь, друг мой, нашу юность? Мы учились, мы мечтали,
Слушая ученых старцев, что наряд времен латали,
Трупики мгновений древних все искали меж томами
И премудрости старинной любовались черепками.
Изучивши все на свете, лепетали horum-horum,
Nervum rerum gerendarum[48]. И латынью гонорары
Зарабатывали честно. Вместе с тем и — уваженье.
Управляли рычагами нашего воображенья,
Чтоб укачивать, как в люльке, богомольно, чинно, сонно
То всю землю, то отдельно каждый трупик фараона…
Вспоминаю астронома… Стражник темного покоя,
Отвечая на вопросы: «Бесконечность — что такое?» —
Он совал нам в руки космос… Если было нам неясно,
То планетные системы он вытаскивал бесстрастно
Из хаоса, как из шкафа, и нанизывал на нити,
Словно бусы ожерелья, бесконечные открытья.
И вселенная казалась ветхой мельницей ручною,
В голове у нас хрустящей. И, ликуя, мы с тобою
Восклицанье Галилея повторяли: «А ведь все же
Вертится она, планета!» Так и жили, знанья множа.
Оглушенные латынью, схоластическою пылью
И космическим туманом, грезы путали мы с былью
И профессора-беднягу принимали в нашей школе
За одну из древних мумий, полусглоданную молью.
Слушая его, Рамзеса, видя своды в паутине
И осевшие колонны, об очах мечтали синих,
На полях унылых лекций нежные писали строки,
Посвященные Клотильде некоей розовощекой.
И в сознании мешались день грядущий, день вчерашний,
И какое-нибудь Солнце, и Рамзес, и скот домашний.
И в тиши скрипели перья… В том своя имелась прелесть…
Грезилось льняное поле и пшеницы вольный шелест,
Голова склонялась к парте, взор наш с вечностью сливался…
И звонок тут раздавался. Знали мы — Рамзес скончался!
Друг! В то время наши грезы были явью величайшей,
И, напротив, явь казалась невозможностью дичайшей!
Лишь теперь мы убедились, как бесплоден и опасен
Этот путь! Лишь чистый сердцем по нему идти согласен.
Ведь мечты грозят бедою всем, кто в буднях этих живы!
Ведь, попав во власть иллюзий, вы погибли и смешны вы!
И поэтому не стоит, дорогой мой, дознаваться,
Почему от дел текущих не хочу я оторваться,
Почему в бумажной куче спят, хирея и старея
Резвый дактиль, ямб могучий и певучие хореи.
Опасаюсь — если буду продолжать грешить стихами,
Каждый современный евнух удостоит похвалами.
Мне смешно их порицанье, но, без всякого сомненья,
Похвалу их заслуживши, я умру от отвращенья!

1881

ПОСЛАНИЕ ТРЕТЬЕ[49] Перевод И. Миримского

Положив кулак под щеку, на земле сухой и дикой
Спал султан, любимец бога, кочевых племен владыка.
И во сне он вдруг увидел, как с небес луна скатилась
И у ног его мгновенно в чудо-деву обратилась.
А за ней в безбрежной сини, ослепительно блистая,
Полоса лучей тянулась, как дорожка золотая.
И, роняя капли света, словно брызги дождевые,
От восхода до заката встали радуги ночные.
И в немом просторе неба, где-то в звездном хороводе,
Раздавался еле слышный звон пленительных мелодий.
Очарован юной девой, лес качался еле-еле,
Воды тихо улыбались, ветры в поле присмирели.
Вот она садится рядом, протянув султану руки,
И в ее покорном взоре отраженье тайной муки.
— О, приди в мои объятья, мне от века нареченный!
Утоли своей любовью скорбь души моей смущенной.
В сокровенной книге неба предначертано судьбою:
Будешь ты моим владыкой, я — твоею госпожою. —
Он встает навстречу деве, но… растаяло виденье,
Вот он видит, изумленный, новый сон: в одно мгновенье
Дуб огромный вырастает из груди его могучей,
Он растет все выше, шире, небосклон затмив, как туча,
Крылья веток расправляя, словно сказочная птица,
И на лик земли утихшей тень гигантская ложится.
И султан глядит и видит: мир от края и до края —
Воды Тигра и Евфрата, воды синего Дуная,
Цепи Атласа седого и в песках гробницы Нила —
Все своей рукою черной тень державная закрыла.
Корабли в открытом море и хлеба на тучных нивах,
Многоводных рек изгибы, шпили башен горделивых,
Гавани, поля, селенья с их движеньем неуемным —
Все его открылось взору, будто на ковре огромном.
Видит страны и народы, что, свою оплакав славу,
Собрались под черной тенью в небывалую державу.
Чу! Гудит победно ветер, и трубят призывно трубы
И волнами ударяют по зеленой кроне дуба.
Клич «Аллах! Аллах!» несется, стяги мечутся, как тени,
И взлетают к небу вопли нескончаемых сражений.
Дуб встревоженный трепещет и шатром необозримым
Ветви темные склоняет до земли над новым Римом.
И султан проснулся, вздрогнув… Вот плывет луна большая
Над равниной Эскишерской, замок шейха озаряя,
Из окошка на султана смотрит девушка с улыбкой.
Очи девушки — озера, стан ее — орешник гибкий.
Малкатун зовут красотку, дочь седого Эдебали,
И подобных ей красавиц люди в мире не видали.
И султан смотрел и думал, и в раздумии глубоком
Понял он, что сновиденье послано ему пророком,
Что империя большая от любви его родится
И аллах единый знает, где пройдет ее граница.
Сон сбывался: год за годом, словно огненная лава,
Превращая страны в пепел, крепла, ширилась держава.
Обновлялись поколенья, и султан сменял султана,
Но под знаменем зеленым кровь струилась непрестанно.
Наконец сквозь тьму ночную засияли синим светом
Волны древнего Дуная перед пылким Баязетом.
Подан знак: и взвыли трубы, борт о борт сомкнулись судна,
И покрылся сонный берег ратью шумной, многолюдной,
Сколько тут сынов аллаха — янычар и спагов было!
Вся долина у Ровине почернела, приуныла.
Но костры уже пылают, и шатры давно готовы.
Далеко, у края неба, притаился лес дубовый…
Вот идет с зеленой ветвью от румын посланец мира.
На него с презреньем смотрит покоритель полумира.
— Говори, чего ты просишь? — он лениво вопрошает.
— О великий император, мира наш народ желает!
И желает Мирча Старый видеть нынче вашу милость. —
Баязет махнул рукою — стража тихо расступилась,
И подходит старец, скромен и в одежде и по речи.
— Мирча?
— Да.
— Пришел с поклоном? Я люблю такие встречи.
А не то венец твой княжий на венец сменю терновый.
— Ты мой гость, пока мы в мире, — вымолвил старик сурово. —
Что ж касается поклона — не взыщи, царей владыка;
Поклониться — покориться! Покоряться ж не привык я.
Все равно, с войной иль с миром ты пришел на нашу землю, —
Все, что суждено мне роком, я безропотно приемлю!
— Как! Не хочешь ли ты, старец, чтобы грозный Алиотман
О простой сучок споткнулся на пути бесповоротном!
Знаешь ты, какая сила мне дорогу преграждала?
Весь могущественный Запад, короли и феодалы,
Цвет воинствующей знати — полководцы и бароны, —
Всех их поднял вихрь крылатый, полумесяцем взметенный.
Орды рыцарей мальтийских в латах лучшего чекана
И в тройной тиаре папа, бог земной из Ватикана.
Он собрал все грозы мира против той грозы, с которой,
Всех к ногам своим склоняя, я прошел моря и горы.
Словно тучи грозовые, потрясая мира своды,
Из пустынь, лесов дремучих под крестом текли народы;
Сея черный ужас смерти, угрожая мне войною,
Щит к щиту и сабля к сабле шли они сплошной стеною.
Столько лагерей военных под Никополем[50] скопилось,
Что, казалось, ад разверзся, солнце в небе помутилось!
И, увидев, как их много, я в душе, не знавшей страха,
С дикой яростью поклялся вечным именем аллаха,
Что, как меч, сквозь все преграды я пройду неотвратимо
И коней овсом и сеном накормлю в соборах Рима.
Ты же с посохом явился, словно я не видел палки,
Да и сам ты, как я вижу, лишь старик, седой и жалкий.
— Да, я стар и слаб, не скрою, но в большой душе народа
Я не просто дряхлый старец, воин я и воевода;
И желаю, чтоб изведать не пришлось тебе вовеки,
Как тяжел кулак румынский, как глубоки наши реки.
С давних пор на нашу землю шли непрошеные гости.
Ордам Дария Гистаспа[51] первым мы крушили кости.
Многие на наших реках возводили переправы,
Но обратно возвращались без доспехов и без славы
Повелители, которым белый свет казался тесным,
Растеряли все доспехи по долинам по окрестным.
Ты кичишься, что с победой пролетел, как вихрь крылатый,
Что тебя не остановят ни оружие, ни латы;
Ты бахвалишься, что Запад на пути твоем поднялся.
Что вело его, скажи мне? Чем он к битвам вдохновлялся?
Он хотел сорвать лишь лавры с головы твоей венчанной,
Веру нес он и пороки на мечах в чужие страны.
Ты пришел к нам за богатством, ну, а я, корысти чуждый,
Я народ свой защищаю, нашу бедность, наши нужды.
И скажу тебе не ради хвастовства или угрозы:
Всех поднимет гнев священный, и пожнешь ты кровь и слезы.
Все, что есть в стране румынской, на земле ее и в недрах,
Камни, воды и деревья — все мне друг, тебе же — недруг.
Нет у нас брони тяжелой, но любовь к отчизне — сила,
Что снесет тебя, как буря, как других уже сносила.
И старик ушел. И сразу все вскипело по тревоге:
Всколыхнулся лес дубовый, пылью вспыхнули дороги.
Оглушая звоном стали, ослепляя медным блеском,
Вырываются из чащи по зеленым перелескам
И навстречу Баязету вдоль долины у Ровины
С боевым протяжным кличем скачут вольные дружины;
Поднимая клубы пыли, кони стелются в галопе,
Всадники, склонившись низко, потрясают лесом копий.
Тетива звенит тугая, и навстречу басурманам
Свищут стрелы огневые смертоносным ураганом.
Стон стоит на поле брани, с четырех сторон открытом,
От мечей валятся турки, умирают под копытом.
Ой, напрасно император тигром воет разъяренным!
Ой, напрасно пред войсками машет знаменем зеленым!
Смерти тень над ним все шире, горе, горе, Баязету!
Не сдержать ему бегущих, и спасенья больше нету.
Настигают пеших стрелы, оземь грохаются кони.
Впереди Дунай глубокий, не уйти им от погони.
У того, кто пал подбитым, ужас омрачает разум:
Кажется, как в день последний, небо упадает наземь.
На коне своем любимом Мирча в самой гуще боя,
Он ведет свою лавину, попирая все живое.
С громом всадники несутся, рассекают вражью стаю,
Прорубают в ней проходы, гонят к синему Дунаю,
Словно огненное море, жгут и топят без пощады…
И на смену павшим братьям скачут новые отряды.
Разлетелись янычары, как по ветру горсть мякины,
И за ними, торжествуя, мчатся храбрые румыны!
Смолкла битва, и герои засыпают сном тяжелым.
Солнце медленно садится и победным ореолом,
Словно молнией застывшей, окаймляет лагерь сонный:
Отдыхающих героев и усталые знамена.
И луна, царица неба, выплывает из-за леса,
И спускается на землю ночи синяя завеса.
Все утихло, все уснуло — небеса, земля и воды,
Лишь один в шатре зеленом сын седого воеводы
На щите своем измятом, сладкой думою томимый.
Пишет нежное посланье в край родной своей любимой:
О тебе, душа, горюя,
Из Ровине говорю я.
Не устами, письменами.
Потому что ты не с нами.
Ты скорее напиши
И прислать мне поспеши,
Что дороже для души:
Лес зеленый с птицами,
Очи да с ресницами.
Напишу и я сейчас,
Что дороже здесь для нас;
Бор с листвой зеленою,
Войско закаленное,
Шишаки высокие
Да глаза далекие.
Я не ранен, не убит,
Бог меня еще хранит.
Поцелуй с письмом летит.
……………………………..
Вот какое время знали летописцы и рапсоды!
А сейчас, куда ни глянешь, — скоморохи и уроды.
Лишь в преданиях народных живы древние герои.
Почему ж не воспевают скрипки, флейты и гобои
Тех великих патриотов, что явились к нам позднее
И с тех пор владеют нами, наложив ярмо на шею?
О герои дней минувших, вас тревожат моды ради
И цитируют сегодня все, кто с разумом в разладе.
Драпируют вашей славой хвастовство геройской позы.
Век поэзии священной превращая в жвачку прозы.
Будьте ж вы благословенны, Бассарабы, Мушатины,
Вы, что дали нам законы и обычай наш старинный,
Вы, что саблей и сохою край раздвинули суровый
От высоких гор до моря и Дуная голубого!
Впрямь ли век наш так ничтожен? Может быть, в помойной яме
Отыщу я клад богатый с драгоценными камнями?
Разве мы не в Сибарисе[52]? Не у храма подлецов ли?
Разве гений не страдает и без хлеба и без кровли?
Разве нет у нас героев, что мечами красноречья
Наносить умеют ловко очень тяжкие увечья?
Государственных паяцев, что танцуют на канате
Иль голодному народу врут о высшей благодати?
Либералов, что болтают о любви к своей отчизне,
Прикрывая мишурою грязь своей порочной жизни?
Посмотрите, вот бесстрашный рыцарь баров и борделей!
Что ему людские муки и возвышенные цели!
Вот чудовище разврата, дрянь без сердца и без мысли,
Щеки лоснятся от жира, брови на глаза нависли.
Вот он, сгорбленный и жадный, порождение ехидны,
Он направо и налево изрыгает вздор бесстыдный.
На устах слова о чести, а внутри одни гнилушки,
Он ничтожество ничтожеств от пяты и до макушки.
Окруженный шумным клиром, поводя глазами жабы,
Озирает свое войско тот, кому давно пора бы
Отвести по праву место в доме для умалишенных.
Пусть среди себе подобных рассуждает о законах,
Облагает всех налогом и сиделок держит в страхе,
Пусть он делает, что хочет, но — в смирительной рубахе.
Справедливость! Добродетель! Вот светила учреждений,
Где царит с утра до ночи шум бесплодных словопрений,
На скамьях, как на амвоне, с раболепием собаки,
Восседая, рукоплещут виртуозному кривляке,
И, захлебываясь ложью, нам толкуют неустанно,
Что они потомки римлян, внуки славного Траяна[53],
Все отбросы и подонки, вся отравленная пена —
Вот кто родиной моею управляет неизменно!
Все, что рождено развратом, все, что мерзостно и гнило,
Все, на чем сама природа метку смерти наложила,
Все, что хищно, вероломно, весь Фанар[54] и все илоты[55],
Все стеклось на нашу землю, все полезло в патриоты.
Болтуны и фанфароны, криворотые заики
На спине народа пляшут и справляют пир великий.
Это вы — потомки римлян? Вы — слюнявые уродцы!
Кто из вас мужчиной просто с полным правом назовется?
Это вы — Траяна внуки? Вы— изнеженные твари?
Наш народ и нашу славу вы срамите в каждом баре.
Вам, торгующие честью, вам сегодня говорю я:
Имя нашего народа поминать не смейте всуе!
Там, в Париже, в шуме оргий и безумных вакханалий,
Вы и юность и наследство безвозвратно растеряли.
Что давал вам пышный Запад? Что ему давать могли вы?
Да и чем вы удивили наш народ неприхотливый?
Вместо шпаги или сабли тростью франта площадного,
Пудрой, краской и лорнетом вместо разума живого.
Вы состарились до срока, все, что знали, вы забыли,
В голове вы сохранили только вальс из Бал-Мабиля[56]
И подвязку куртизанки в вашей нищенской котомке…
Как я вами восхищаюсь, римлян гордые потомки!
Что ж вы смотрите со страхом в наши сумрачные лица?
Странно вам, что мы устали слушать ваши небылицы!
Да, мы поняли, что фразой, громыхающей и лживой,
Вы скрываете искусно жажду власти и наживы.
И теперь, когда для плута настает пора иная.
Вы умыть спешите руки, на других людей кивая!
Слишком долго вы глумились над страной и над народом,
Слишком долго подвергали нас лишеньям и невзгодам,
Мы терпели и насмешки, и змеиные укусы.
Маска сорвана, мы видим: негодяи вы и трусы!
Гений — сущее несчастье! Совесть — вредная химера!
Только золото и праздность — ваши боги, ваша вера!
Так оставьте же хоть мертвых, пусть они лежат спокойно.
Вы не только славы предков, их презренья не достойны.
О приди, могучий Цепеш[57], и, тяжелый сон развеяв,
Раздели их на две шайки — на безумцев и злодеев,
В две огромные темницы заточи их без раздумья
И сожги огнем священным и тюрьму, и дом безумья!

1881

ПОСЛАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ Перевод С. Шервинского

Замок встал уединенный, отражен в воде озерной.
Он в глубинах век за веком тихо дремлет тенью черной.
Между сосен поредевших он угрюм и молчалив,
От него еще темнее вечно плещущий залив.
Складки длинных занавесок, в окнах стрельчатых мерцая,
В легкой дрожи серебрятся, словно изморозь ночная.
Диск луны над темным лесом выше, ярче засверкал,
В небе контуры рисует куп древесных или скал.
А дубы, как великаны, неземной величины,
Словно клад необычайный, сторожат восход луны.
Плавно лебеди проплыли, шевельнув камыш прибрежный, —
И владычицы и гостьи этой влаги безмятежной, —
И вытягивают крылья, отряхая капли-звезды,
А в воде круги трепещут иль огнистые борозды.
Тростники едва тревожит волн прибой неугомонный,
И в траве вздыхает нежно меж цветов кузнечик сонный.
Так ночные томны шумы, воздух летом напоен…
Только рыцарь одинокий страстно смотрит на балкон,
Чьи чугунные перила все одеты до отказа
В ветви гибкие глициний, в розы алые Шираза.
Опьянен печальный рыцарь негой вечера и вод.
И влюбленная гитара очарованно поет:
«Я молю, явись мне снова в шелке длинного покрова,
Вся мерцая и сверкая… О, молю, явись мне снова!
Я смотреть всю жизнь хотел бы на тебя в венце лучистом,
И чтоб ты рукой водила вдоль по прядям золотистым.
О, приди! Играй со мною… и с судьбой моей! Приди!
Мне цветочек брось, который на твоей увял груди!
Чтоб упал он на гитару и ответила б струна…
Что за ночь! Как будто снегом вся засыпана она…
Или мне дозволь проникнуть в твой альков благоуханный,
Дай льняных своих полотен выпить запах несказанный.
Купидон, твой паж лукавый, охраняя наш покой,
Шар сиреневой лампады скроет сам своей рукой!»
И в тиши шуршанье шелка меж цветами раздалось —
Посреди глициний синих и ширазских алых роз.
Нежно девушка смеется и склоняется к перилам,
И возлюбленному мнится серафимом легкокрылым,
Вот к устам прижала палец, розу бросила ему, —
Иль журит?.. Так жарко что-то шепчет другу своему!..
Вдруг исчезла… Вдруг мелькнула между вьющихся растений…
Взялись за руки — и бродят две расплывчатые тени…
Рядом… Как они друг друга, оба юные, достойны:
Молод он, она красива, оба статны, оба стройны.
Вот из тени, где, чуть видны, берег с озером слились,
Плавно лодка выплывает, парус дремлющий повис.
Мерно всплескивают весла, этой плавностью движенья
Убаюкано так много красоты и упоенья!
А луна… луна всю землю озаряет понемногу,
Через озеро проводит огнезарную дорогу,
Где рождается мгновенно волн несчетных суета.
О луна, златая дева, мрака вечная мечта!
Под растущим нежным светом лик меняется природы:
Словно стал обширней берег, и просторней стали воды,
И приблизился как будто разрастающийся лес.
И луна, всех вод царица, в синеве ночных небес.
Густолиственные липы все усеяны цветами, —
Тихо клонятся под ветром и цветы роняют сами,
И цветы на лоб девичий легким падают дождем.
Дева юношу за шею обняла и взор на нем,
Трепеща, остановила: «Я боюсь… Молчи!.. Не надо…
Ах! Слова твои, любимый, мне и ужас и отрада!
Я раба твоя, служанку ты возвысил против воли!
Вся краса моя и прелесть — лишь в твоей душевной боли.
Я страдаю, содрогаюсь, этот голос жжет огнем.
Все — не о любви ли сказка, потонувшая в былом?
Эти грезы, эти очи — под печальной пеленою.
Ты мой разум опаляешь этой влажной глубиною!
Не гляди, мой друг, куда-то… Дай мне огненные очи!
Никогда я не насыщусь сладким пламенем их ночи!
Пусть ослепну, — только б видеть! О, послушай, как над нами
Звезды вещие беседу с высоты ведут с волнами.
Бредит лес, а голубые родников нагорных струи
Говорят о нашем счастье, нашем первом поцелуе.
Звезд, мерцающих над бором, безучастная семья,
Это озеро и небо — все нам верные друзья.
Мог бы ты отбросить весла, руль оставить — и тогда
Понесла бы нас, помчала своенравная вода.
Поплывем же по теченью, а куда прибьет оно.
Все равно там счастье, — жить ли, умереть ли суждено!»
……………………………………………………………
Вот оно — воображенье! Одинокий, знаешь сам,
Как оно влечет безумно к тем озерам и лесам!
Где же, где такие страны? По каким искать широтам?
И когда все это было? В тысяча четырехсотом?
Нынче девушке подолгу ни к чему в глаза смотреть
И нельзя ее, как хочешь, лаской нежною согреть.
Ни уста к устам приблизив, замирая, с грудью грудь.
Вопрошать глазами: «Любишь? Откровенной только будь!»
Где там! Руку лишь протянешь, вдруг из двери — весь собор:
Дядя, тетя, сват, кузина — родственников полон двор!
Тотчас голову склоняешь и смиренно смотришь вбок…
Для любви на этом свете ныне есть ли уголок?
Словно мумии, на стульях все сидят, оцепенели,
И мои, как камень, пальцы шевелятся еле-еле.
Пустишь дым, пересчитаешь даже волосы в усах,
Да блеснешь, пожалуй, знаньем в кулинарных чудесах.
Жизнь такая надоела… Мы не пьем из этой чаши.
Но кругом — такая мерзость, и дела и мысли наши.
Из-за жалкого инстинкта царь вселенной слезы льет!
Ведь и птицами владеет это чувство дважды в год!
В нас другой живет хозяин, — вдохновляет нас мечтами,
Восхищается, смеется, шепчет нашими устами.
Жизнь людская вся похожа на речное волнованье,
Ни конца ей, ни начала: Демиург — реки названье.
Иль не чуете, безумцы, что любовь у вас — чужая?
Иль не чуете, что чудом предстает вам дрянь любая?
Что любви инстинкт от века вам для нужд природы дан?
Что лишь ненависть взрастает из посеянных семян?
Ваши дети будут плакать, хоть смеетесь вы сейчас,
В том вина любви, что Каин в этом мире не угас!
О театр марионеток!.. Гул бессмысленнейших слов!
Всяким шуткам, анекдотам вторят на сто голосов!
Попугаи без рассудка!.. Повторяют, как актер,
Громко, сами пред собою, что твердилось с давних пор.
И еще твердиться будет веки вечные, пока
Не угаснет солнце в бездне и забудут про века.
В час, когда луна крадется в темных тучах над пустыней,
С миром дум своих унылых ты ль поспеешь за богиней?
Можешь ты, бредя бульваром, гололедицей одетым,
Заглянуть в чужие окна с ослепительным их светом, —
Средь бездельников заядлых ты приметишь дорогую,
Как она улыбки сыплет всем подряд напропалую.
А кругом и шелест шелка, и бряцанье звонких шпор.
Франтам с усиками глазки строят женщины в упор.
Не смешно ли с нежным чувством замерзать перед парадным,
Коль она полна восторгом перед вралем заурядным?
Как любить ее по-детски и упрямо рваться к цели,
Коль она непостоянна, словно непогодь в апреле?
Стоит ли терять рассудок? Не покажется ли плоским
Ею всею восхищаться, словно мрамором паросским
Иль картиною Корреджо, красотой его мадонн,
Если ветрена особа, холодна!.. Да ты смешон!
Да, и я мечтал когда-то о возлюбленной, о милой…
На меня б она смотрела, лишь задумаюсь, унылый,
Я бы знал, она бы знала, что любить не перестану,
Было б счастье бедной жизни впору всякому роману.
Но теперь не жду я счастья. Где блаженство есть такое?
Хоть звучит все та же песня о несбыточном покое…
Но разбиты инструменты, и оркестр, увы, молчит.
Песня прежняя лишь редко, как ручей во тьме, журчит.
Лишь порой блеснет зарница, черной теменью объята,
Как из Carmen Saeculare[58] петь и я мечтал когда-то…
Незаконченная песня холодна теперь, сурова.
Свист, порывистые вопли — все в ней дико, звук и слово.
Громоздятся хаотично, распадаясь, нарастая,
В голове бушует ветер, голова горит пустая…
Где прозрачные страницы, что писала жизнь сама?
Лира? — Вдребезги разбита… Музыкант сошел с ума.

1881

ПОСЛАНИЕ ПЯТОЕ Перевод С. Шервинского

Есть библейское преданье про Самсона и Далилу,
Что во сне его остригла, отняла былую силу.
И враги его связали, после выкололи вежды, —
Вот какую злую душу прячут женские одежды!
Пылкий юноша, мечтая, ты бежишь за нежной феей,
А луна, как щит округлый, золотится над аллеей,
Разукрашивает зелень сетью пятен и полос…
Знай, что женщин ум короток не в пример длине волос.
Опьянен ты негой ночи, феерическими снами, —
Но они — в тебе, и только… Обратись-ка лучше к даме:
Дама тотчас защебечет про воланы, ленты, моды, —
А твое-то сердце бьется вдохновенным ритмом оды!
Если девушка головку на плечо твое склонила,
Положись на свой рассудок, вспомни, кем была Далила.
Спору нет, она красива… Так младенчески чиста!
Засмеется — и две ямки появляются у рта,
Улыбнется — и на щечках слева ямочка и справа,
Ямки всюду — и на пальцах, и у каждого сустава.
Не худа и не дебела, да и ростом в самый раз, —
Можно думать, что нарочно для объятий родилась.
Ей под стать любая фраза, и безделье, и занятье,
Как и всем другим красивым, ей идет любое платье.
Речь ее всегда приятна, и молчанье иногда.
Словно песню вспоминая, лень природную балуя,
Говорит: «Уйди отсюда!», понимай: «Иди сюда!»
Ходит томно, полускромно, словно жаждет поцелуя…
Вот на цыпочки привстала, губы губками достала —
И в тебя проникла тайна… И тепло и чудно стало —
Это чары поцелуя, сила женственной души!..
О как были бы с желанной дни и ночи хороши!..
За ее румянец томный ты в восторге жизнь отдашь…
Прихотница королева, с королевой юный паж…
А в глаза ее заглянешь, и покажется в тот миг, —
Цену жизни, цену смерти ты воистину постиг.
И, отравлен болью сладкой, очарован мукой нежной,
Подчиняешь ей единой вольных мыслей мир безбрежный.
Влажный взор ее припомнив, поклянешься, что из пены
Не прекрасней засияли очи Анадиомены[59].
В забытьи, где дремлет хаос, как ни мчались бы часы,
С каждым часом все желанней для тебя ее красы.
О, иллюзия! Неужто не приметил ты тотчас,
Что улыбка этих губок — смесь привычек и гримас!
От красы ее для света нет ни радости, ни прока, —
Лишь твою младую душу губит попусту жестоко!
Тщетно выгнутая лира на семи струнах желала б
Прозвучать твоим стенаньем, всей тоскою смертных жалоб.
И в глазах твоих напрасно отразятся сказок тени,
Как в мороз на стеклах окон ветви сказочных растений,
Ведь на сердце зной палящий… Тщетно просишь: «Посвяти мне
Думы все! Зальюсь слезами, воспою их в светлом гимне!»
Но она понять не может, что влечешься к ней — не ты,
Что в тебе живущий демон жаждет нежной красоты.
Он смеется, стонет, кличет, сам же свой не слыша клич,
Жаждет женщины: он хочет самого себя постичь…
Он ваятелем безруким бьется в диком исступленье,
Вдруг оглохнувшим маэстро в наивысший миг творенья,
Не достигнувшим вершины с нежной музыкою сфер,
С их вращеньем и спаданьем в мире вечных числ и мер.
Знать ли ей, что этот демон жаждет взять ее в модели —
Мрамор с шеей голубицы и ресницами газели.
Он не требует, чтоб жертва умерла на алтаре,
Как в античности священной — мы в иной живем поре, —
Там закалывали деву из почтения к святыне,
Если скульптору служила дева образом богини.
Демон сам себя постиг бы… На костре своем сожжен,
Он воскрес бы, и, воскреснув, сам себя познал бы он.
И, любовью ненасытной проникаясь все страстнее,
Он язык свой, как Гораций, изломал бы в адонее[60].
Он в мечты свои вобрал бы и лесов могучий рост,
И ручьев немолчный ропот, и всевечный пламень звезд.
В миг таинственный блаженства, для страдальца непривычный,
Может быть, в его зеницы заглянул бы мир античный,
Он ее боготворил бы, пред любимой преклоняясь,
И молил бы о спасенье у ее невинных глаз.
Для нее его объятья вечно были б горячи,
Он лобзаньями согрел бы хладных глаз ее лучи,
От его любви огромной растопились бы каменья.
Перед ней склонив колени, он утроил бы моленья,
От нахлынувшего счастья он бы мог в безумье впасть,
А любил бы он все жарче, все бурней была бы страсть.
Знать ли ей, что мир могла бы подарить тебе, любя,
Если б бросилась в пучину, устремясь постичь тебя.
Лучезарным звездным светом залила б твои глубины?..
Улыбнулась полусветски, взоры ханжески невинны.
Будто вправду ей понятно… Характерные черты…
На земле прослыть им лестно тенью вечной красоты.
Слыть ли розой между женщин или женщиной меж роз
Ей приятно… Но попробуй ей задать такой вопрос:
Кто ей люб из трех влюбленных? И от статуи античной
Не останется намека: станет сразу же практичной,
Ну, а ты, с умом и сердцем, ширмой был. Ведя интрижку,
Там, за ширмой, обольщала дама глупого мальчишку.
По салонам проходил он мелким шагом акробата,
Оставляя за собою волны слов и аромата.
Сам в прыщах, цветок в петлице, — он вперял в нее лорнет,
Весь — творение портного, им и создан и одет.
Или в карточной колоде все ей годны короли?
Или в сердце у кокетки все по комнатке нашли?
Дама глазками стреляет и лавирует при этом
Между старым ловеласом и неопытным валетом.
Тут возможна и ошибка: разберись-ка ты, изволь,
Кто ценнее — лев бульварный или пиковый король?
Ты любовник демоничный — так с тобой она монашка…
А пред пиковым монархом — запылала, дышит тяжко,
Тучи страсти заклубились, в холод глаз ее нахлынув,
И сидит она веселой, ногу на ногу закинув,
Для нее умен и статен этот круглый идиот…
И к чему мечты? В природе все по правилам идет.
Тут ни правда не поможет, ни другой предмет излишний, —
Вот извечная преграда перед нашей правдой вышней.
Пылкий юноша, мечтая, ты бежишь за нежной феей,
А луна, как щит округлый, золотится над аллеей,
Разукрашивает зелень сетью пятен и полос, —
Знай, что женщин ум короток, не в пример длине волос.
Опьянен ты негой ночи, феерическими снами, —
Но они — в тебе, и только… Обратись-ка лучше к даме:
Дама тотчас защебечет про воланы, ленты, моды, —
А твое-то сердце бьется вдохновенным ритмом оды!
Этот камень состраданье отродясь не посетило,
Если ты здоров рассудком, отойди: она — Далила.

1886–1890

АХ, ЗАЧЕМ НЕ ВЛАДЕЮ… Перевод А. Эфрон

Ах, зачем не владею
Волшебством превращенья,
Мастерством чародея
Или мага уменьем?
Стал бы зеркалом ясным,
Чтоб изведать блаженство
Отражать ежечасно
Черт твоих совершенство…
Стал бы гребнем красивым,
Все бы нежил и гладил
С восхищеньем ревнивым
Непокорные пряди…
Стал бы ласковым ветром,
Что в игривом старанье
Шевелит неприметно
На груди одеянье…
Стал бы сном, что витает
В мирном сумраке ночи
И любовно смыкает
Утомленные очи…
Но, увы, не владею
Волшебством превращенья,
Мастерством чародея
Или мага уменьем.

1881

ЧТО НЕ ЛЮБЛЮ Я МИР ЗЕМНОЙ… Перевод Н. Стефановича

Что не люблю я мир земной,
Понять вы не сумели.
Но почему же ни одной
Не смог достичь я цели?
Душа моя полна обид,
Она, устав от пыток,
Одни страданья мне дарит,
А их и так избыток.
Мне ввысь стремиться суждено
За вечным идеалом.
Мечтать о том, что не дано, —
О счастье небывалом.
Недосягаемый мираж,
И нет пустыне края.
За призрак этот жизнь отдашь,
Его не понимая.
Недвижно царствует всегда
Он в тишине пустынной.
Не так ли царствует звезда
Над черною пучиной?
Ему, быть может, не слышна
Тревога этих жалоб…
Порой холодная волна
Настичь его желала б.
О, сколько прежде пролилось
И льется ежечасно
Молений жарких, горьких слез —
Бесцельно и напрасно.
Теперь направить их куда ж,
Чтоб скорбь развеять дымом?
Все поднимается мираж —
Он стал недостижимым.
Он стал загадкой навсегда,
Хранящей отдаленность,
Былого черная звезда —
Бессмертная влюбленность.
Она — граница и предел,
В ней все моря и степи,
Но разгадать ты не сумел
Ее великолепий.
Не любят нас — не оттого ль
Любить мы вечно будем?
Такая огненная боль
Дается свыше людям.

1882

ЛУЧА́ФЭР[61] Перевод Д. Самойлова

В стране за тридевять морей,
Как в сказках говорится,
Жила, наследница царей,
Красавица девица.
Она росла в кругу родных
Всех лучше и прекрасней,
Как богоматерь средь святых,
Как в небе месяц ясный.
В том зале, где высокий свод,
Среди вечерней тиши
Она Лучафэра восход
Ждала в оконной нише.
Глядит в пространство, где звезда
Сверкает и восходит
И трепетной тропой суда
От берегов уводит.
Проходит день, проходят дни —
Глядит не наглядится.
И сам Лучафэр с вышины
Влюбляется в девицу.
Она мечтает, чуть дыша,
Вечернею порою,
И сердце девы и душа
Исполнены тоскою.
А он — влюбленная звезда —
Не устает светиться
Над темным замком в час, когда
Она должна явиться.
И, пронизав стекло окна,
Скользит за ней по залу,
Соткав из льдистого огня
Сквозное покрывало.
А как утихнет все вокруг
И спать идет царевна,
Касается скрещенных рук
И век ее смиренно.
Зеркал тревожа глубину,
Летит волной кипящей
На обращенные к нему
Глаза и губы спящей.
Трепещет он во льду зеркал
Мерцающим виденьем.
И в сердце девы он запал,
Войдя со сновиденьем.
Он слышит сонный звук речей,
Склоняясь к ней все ниже:
— О властелин моих ночей!
Приди ко мне! Приди же!
Лучафэр, по лучу скользни,
Приди в мои мечтанья,
Проникни в дом и осени
Мое существованье.
Он ей внимает, трепеща,
Пылая и ликуя,
И вдруг, как молния блеща,
Уходит в глубь морскую.
И там, среди морских равнин,
Расходятся буруны,
Там из таинственных глубин
Выходит витязь юный.
Через окно вступает он
Неслышною стопою,
Он держит жезл, что оплетен
Кругом травой морскою.
Он словно воин при мече,
Кудряв и ясноглаз он,
И синий саван на плече
Тугим узлом завязан.
А тени бледного лица —
Прозрачно-восковые.
На этом лике мертвеца
Одни глаза — живые.
— К тебе из сфер, где я парил
В неведомом просторе,
Сошел я, сын стихийных сил,
Дитя небес и моря.
Чтобы узреть твои черты,
Войти к тебе в покои,
Сошел я с горней высоты,
Покинул дно морское.
Пойдем со мною в дальний путь,
Оставь свой мир беспечный.
Лучафэр я, и ты пребудь
Моей невестой вечной.
В моем коралловом дому
Жить будешь, как царица,
Вся глубь морская твоему
Веленью покорится.
— О, как ты ангельски хорош!
И я тебя не стою!
Но в путь, в который ты зовешь,
Я не пущусь с тобою.
Твой мертвен блеск, чужды слова,
И странен ты нарядом.
Ведь ты мертвец, а я жива,
И взор твой веет хладом.
* * *
Минует день, минуют три,
Четвертый день приходит,
Едва тускнеет свет зари,
Лучафэр вновь восходит.
И дева памятью своей
Во сне его взыскует,
И по властителю морей
Душа ее тоскует.
— Лучафэр, по лучу скользни,
Приди в мои мечтанья,
Приникни в дом и осени
Мое существованье!
И слышит это сын небес,
И гаснет, болью мучим,
И небо там, где он исчез,
Вскипело вихрем жгучим.
И пламя лижет небосвод,
Бушует в глуби пенной,
И дивный образ восстает
Из хаоса вселенной.
Сияет пламя над челом
Пылающей короной,
Он приближается, огнем
Светила обагренный.
Под сенью темного плаща
Белы, как мрамор, руки,
Лицо бледнее, чем свеча,
И взор исполнен муки.
Лишь роковая глубь очей
Таит огонь желанья,
Как ненасытных двух страстей
Угрюмое пыланье.
— Из сфер моих, где я парил
Печально и уныло,
Сошел я, сын стихийных сил,
Сын ночи и светила.
Пойдем со мною в дальний путь,
Оставь свой мир беспечный.
Лучафэр я, и ты пребудь
Моей невестой вечной.
Я кудри светлые твои
Венками звезд покрою,
Войдешь ты в звездные рои
Ярчайшею сестрою.
— О, словно демон, ты хорош!
Ты можешь только сниться!
Но в путь, в который ты зовешь,
Я не решусь пуститься!
Ведь так твоя жестока страсть,
Что струнам сердца больно,
И взгляда пламенного власть
Томит меня невольно!
— Зачем же ты, любовь моя,
К себе меня призвала?
Что смертна ты, бессмертен я,
Ужели ты не знала?
— Не нахожу я слов, мой друг,
Что были бы ответом.
Твоих речей мне внятен звук,
Но темен смысл при этом.
Но если впрямь моей любви
Ты жаждешь, витязь светлый,
Спустись на землю и живи
Меж смертными, как смертный.
— Сложить бессмертие у ног
Любимой — мне отрада!
Бессмертие — любви залог,
И мне его не надо.
Хочу принять другой закон
И во грехе родиться.
От хладной вечности пелен
 Хочу освободиться!
И удалился, и исчез.
Своей любви покорный,
Сорвался с высоты небес,
Растаял в бездне черной…
* * *
В ту пору юный Кэтэлин,
Паж, выросший в приволье,
Лукавый разливатель вин
При гостевом застолье,
Что за царицей шлейф носил,
Ступая шаг за шагом,
И весел был, и дерзок был,
Подобно всем бродягам,
Чьи щеки яблочка алей —
Вокруг царевны ходит,
К ней крадется, как лиходей,
И глаз с нее не сводит.
«Ну и красавица! Огонь!
Дивится всяк, кто видит.
Эй, Кэтэлин, не проворонь!
А может, что и выйдет!»
И он настиг ее, один
Оставшись с ней в покое.
— Чего ты хочешь, Кэтэлин?
Оставь меня в покое.
— Хочу? Чтоб грустью не томясь
В окне пустого зала,
Ты б засмеялась и хоть раз
Меня поцеловала.
— Не слишком речь твоя скромна.
Ступай своей дорогой.
Ведь я Лучафэру верна,
И ты меня не трогай.
— Когда поймешь, о чем здесь речь,
Не будешь равнодушной.
И ты мне только не перечь.
Будь смирной и послушной.
Представь: следит ловец в лесу
За птицею несмелой.
Вот так я руку занесу,
И ты вот так же сделай.
Лицо приближу к твоему.
Теперь гляди мне в очи.
Теперь тебя приподниму
Нежней, чем птицу ловчий.
Когда склонюсь — лицо приблизь.
Прекрасная подруга.
И так вот будем мы всю жизнь
Глядеть в глаза друг другу.
Теперь дыханье затаим
В пленительной тревоге,
Чтоб поцелуи — мой с твоим —
Слились на полдороге.
Лукавцу юному она
Рассеянно внимает,
То отстранится, смущена,
То робко уступает.
И тихо молвит: — С детских пор
Мы рядом возрастали.
Ты легок, на язык востер.
И я не такова ли?..
А он, Лучафэр, в этот мир
Вошел из бездн забвенья.
Он океану дарит ширь,
Безбрежность и волненье.
И тайно я склоняю взор,
Слезами муки полный,
Когда к нему, в немой простор,
Спеша, стремятся волны.
Чтоб утолить мою печаль,
Он светит ярким светом,
Но от меня уходит вдаль,
К неведомым планетам.
И так печально-холодны
Лучи его сиянья!
И мы навек обречены
Томиться без свиданья…
И потому подобны дни
Пустыне неподвижной,
А ночи красоты полны
И тайны непостижной.
— Забудь, дитя, твой дивный бред!
Оставим замок тесный,
Бежим, чтоб затерялся след,
Чтоб стали мы безвестны.
И будем славно жить вдвоем.
Весельем дни заполня,
Ни о Лучафэре твоем,
Ни о родных не помня…
* * *
Летит Лучафэр. Пара крыл
Растет огромной тенью.
Тысячелетний путь покрыл
За тысячу мгновений.
Под ним созвездия горят,
Над ним — шатер небесный.
А он, как молнии разряд,
Меж той и этой бездной.
И с тех высот, где он парит,
Он видит звезд рожденье,
И первозданный хаос зрит,
Как в первый день творенья.
Вокруг него мерцает высь,
Бескрайняя, как море.
Любовью движимая мысль,
Он тает в том просторе.
Ведь там, куда стремится он, —
Ни мысли, ни границы,
Там тщетно хочет ток времен
Из ничего родиться.
Лишь он летит сквозь темноту,
Не ведая покоя,
Летит сквозь бездну, немоту,
Забвение слепое.
— Отец, разрушь мой вечный плен
Во имя жизни тленной,
И будешь ты благословен
В пределах всей вселенной.
О, дай мне смертного черты,
Судьбу иную, боже!
Ведь жизнь творить умеешь ты
И смерть даруешь тоже.
Венец бессмертья отними
И огненные очи
И дай один лишь час любви
Взамен за это, отче.
И ввергни в хаос древних лон
Меня своей рукою.
Я в час покоя сотворен,
И жажду я покоя.
— Гиперион, дитя небес,
Зачатый в звездных лонах,
Не требуй таинств и чудес,
Во мне запечатленных.
Ты человеком хочешь стать,
Со смертными сравняться.
Но суждено им умирать
И суждено рождаться.
Творить никчемный идеал
Им суждено впустую.
Но волны, умерев у скал,
Родят волну другую.
Их ждет счастливая звезда
Или удары рока.
Нам плыть в ничто и в никуда
Без времени и срока.
Жизнь, что явилась из вчера,
Назавтра умирает.
Угаснет солнце, но с утра
Другое воссияет.
Пусть перед смертью все равно
И все — добыча тленья.
Но все, что ей обречено,
Достойно и рожденья.
Лишь ты, пылая и скорбя,
Живешь, конца не чая.
Вели — и мудростью тебя
Бессмертной увенчаю.
Проси — и голос обретешь,
Поющий глас стихии,
За песней горы поведешь
И острова морские.
А если хочешь мощь явить
И власть тебе по нраву,
Мир расколю, чтобы слепить
Ты мог себе державу.
Тебе вручу я паруса,
Оружье войск несметных.
Пройдешь всю землю. Но нельзя
Стать смертным из бессмертных.
Зачем же ты не хочешь жить?
Вернись к своей планете,
Взгляни на землю и увидь,
Что ждет тебя на свете.
* * *
И вновь Лучафэр в небеса
Взошел, как изначально.
И свет в зените разлился
Угрюмо и печально.
Смеркается, и небосвод
Темнеет постепенно,
Встает из отдаленных вод
Дрожащая Селена.
Она восходит, свет излив
На кроны чащ зеленых,
Туда, где тень высоких лип
Укрыла двух влюбленных.
— Дай голову к тебе прижать
В покое безмятежном
И очи медленно смежать
Под этим взглядом нежным.
Лучом холодным просветли
Мой разум беспокойный,
Покоем вечным утоли
Мятежность страсти знойной.
Уйми бушующую боль
Любовного страданья.
Ты — первая моя любовь,
Последнее желанье.
Глядит Лучафэр на их лиц
Немое выраженье,
Он видит — руки их сплелись
Как бы в изнеможенье.
И пали лепестки с ветвей,
Как капли дождевые,
На головы земных детей,
На кудри их льняные.
И, нежностью опьянена,
Она возводит очи,
И вновь к Лучафэру она
Взывает среди ночи:
— Лучафэр, по лучу скользни
Ко мне с высот бесстрастья,
Проникни в лес и осени
Мою любовь и счастье.
А он трепещет в вышине
Над холмами, над пущей,
Указывая путь волне,
В немую даль бегущей.
Но уж не падает в моря
Из выси беспредельной.
— Не все ль равно — другой иль я
Тебе, сосуд скудельный?
Живите же в своем кругу
Со счастьем человечьим.
А я иным быть не могу —
Я холоден и вечен.

1883

УШЛА ЛЮБОВЬ Перевод М. Петровых

Ушла навек любовь моя
С мечтами золотыми,
И навсегда прощаюсь я
С напевами моими.
Забвенье прячет их в сундук
Своей рукой бесстрастной.
Не дрогнет ни единый звук
В душе моей безгласной.
А сколько ручейков лесных
И сколько звезд небесных,
Любовь и горечь дней моих
Я схоронил в тех песнях!
Из глубины глубин ко мне
Взмывали эти звуки,
И я с собой наедине
Рыдал от сладкой муки.
Из сердца рвался мой напев
Преодоленьем боли.
Скорблю, что, сердцем охладев,
Я не страдаю боле.
Возникни вновь хотя бы раз,
Яви мне милосердье, —
Верни сиянье темных глаз,
Их свет сильнее смерти.
Пусть дрогнут у тебя уста
Улыбкою усталой,
Пусть воплотится в жизнь мечта,
Чтоб жизнь мечтою стала,
Чтоб ночь была, чтоб мир притих,
Чтоб вышла ты из сада,
Как из таинственных ночных
Страниц Шехеразады.
Да, это был волшебный сон,
Спокойный, тихий, нежный,
И был за это обречен
Исчезнуть неизбежно.
Ты слишком ангел, думал я,
Не женщина земная,
И мой восторг — любовь твоя
Не надолго, я знаю…
Мы веровали, может быть,
Чрезмерно в чары эти,
Дерзнув о боге позабыть
И обо всем на свете.
Иль в мире счастью места нет?
Лишь миг в земной юдоли
Сиял его священный свет
Преодоленьем боли.

1888

КОГДА ВОСПОМИНАНЬЯ… Перевод М. Зенкевича

Когда воспоминанья вновь
Меня влекут в былое,
К тебе, к тебе, моя любовь,
Иду порой ночною.
И та же самая звезда
Над тем же самым домом
Манит меня, как и тогда,
Своим лучом знакомым.
Восходит кроткая луна
Над темными дубами,
Признаниям любви она
Внимала вместе с нами.
Обнявшись, мы клялись не раз
В любви взаимной, вечной,
Сирень, вся в белом, подле нас
Роняла цвет свой млечный.
Угаснет ли моя любовь,
Уйдя в воспоминанья,
Когда ручьи кругом звенят,
Как светлых струн рыданья,
Когда луна среди дубов
Скользит в тиши укромной,
Когда глаза твои блестят
Так сладостно и томно?

1883

У ОДИНОКИХ ТОПОЛЕЙ… Перевод Г. Перова

У одиноких тополей
Бродил я дотемна;
Меня в округе знали всей,
Не знала ты одна.
Глядел не раз я на окно,
Где жизнь твоя текла,
Меня все поняли давно,
А ты не поняла.
Как жаждал я, чтоб ты нашла
Хоть слово для меня,
Чтоб ты хоть день мне отдала —
И мне хватило б дня!
Хоть час один побыть с тобой,
Обнять тебя хоть раз,
Услышать милый голос твой
И умереть тотчас!
О, если б взгляд твоих очей
Мне засиял тогда, —
Как вспыхнула б во тьме ночей
Чудесная звезда!
Бессмертен был бы твой удел,
Ты век была б живой,
Нетленный мрамор бы одел
Прекрасный облик твой.
И стала б ты одной из тех,
Каких уж боле нет:
Богиней, белою как снег,
Из тьмы минувших лет.
Ведь я любил как в смутном сне
Языческой душой,
Что от отцов досталась мне
Из древности глухой.
Сегодня, после долгих лет,
Я больше не тужу,
И ты печально смотришь вслед,
Когда я прохожу.
Теперь твой стан, черты лица,
Как и у всех других…
И тусклым взором мертвеца
Взираю я на них.
Ты не сумела уловить
Тот дивный луч во мгле,
Перед любовью засветить
Лампаду на земле.

1883

И ЕСЛИ ТОПОЛЬ В ПОЗДНИЙ ЧАС… Перевод Эм. Александровой

И если тополь в поздний час
По стеклам хлещет с силой,
То лишь затем, чтоб в сотый раз
Напомнить мне о милой.
И если звезды в вышине
Мерцают над рекою,
То лишь затем, чтоб в сердце мне
Хоть каплю влить покоя.
И для того луна всплыла,
И прочь гроза несется,
Чтоб память о тебе жила,
Покуда сердце бьется.

1883

ГЛОССА Перевод С. Шервинского

День примчится, день умчится.
Все старо и вечно ново.
Зло, добро узнать случится,
Размышляй, ища благого.
Не надейся и не бойся.
Ты не верь волне текучей!
Пусть зовут, — не беспокойся,
Сам себя ничем не мучай.
Много видим мы событий,
Много звуков ловим ухом, —
Только помним ли, скажите,
Все уловленное слухом?
О себе предайся думе,
Предпочти уединиться, —
И пускай в житейском шуме
День примчится, день умчится.
На стальных весах мышленья,
Чуждых всякого пристрастья,
Полно взвешивать мгновенья,
Выверять личину счастья,
Порожденного мгновеньем, —
Вмиг пропасть оно готово!
Удовольствуйся сужденьем:
Все старо и вечно ново.
Знай, что ты живешь в театре.
Пусть актер гримасы строит,
Роль одну играет за три, —
Но лица и грим не скроет!
Отойди… Ведь он, без чувства,
Тронуть сердце криком тщится.
И на поприще искусства
Зло, добро узнать случится.
Что прошло и что настало —
Одного листка страницы.
Узнает в конце начало
Дней постигший вереницы.
Все, что было, будет сущим.
Ты о бренности земного
В настоящем и грядущем
Размышляй, ища благого.
Знаешь сам, всего на свете
Распорядок изначален.
Длинный ряд тысячелетий
Мир и весел и печален.
Те ж актеры в новом гриме…
Слушать их опять настройся,
Хоть давно обманут ими,
Не надейся и не бойся.
Подлецы, грязнее тины,
Строят мост к победам шумным.
Обойдут тебя кретины,
Будь ты хоть из умных умным.
Но не бойся, ты не робок:
Кончат дракой неминучей!
С ними ты не стой бок о бок…
Ты не верь волне текучей!
О, не верь, пловец, сирене!
Мир тебя в тенета тянет,
Чтоб других сменить на сцене,
Тащит в бездну, где и дна нет.
Осмотрительно, сторожко
Прокрадись и тихо скройся…
У тебя — своя дорожка,
Пусть зовут, — не беспокойся!
Не польстись на их приветы.
Помолчи, когда клевещут.
Знаешь сам, твои советы
Достоверностью не блещут.
Пусть болтают и бранятся, —
Удались на всякий случай…
Да не надобно влюбляться:
Сам себя ничем не мучай.
Сам себя ничем не мучай,
Пусть зовут, — не беспокойся.
Ты не верь волне текучей!
Не надейся и не бойся,
Размышляй, ища благого.
Зло, добро узнать случится…
Все старо и вечно ново…
День примчится, день умчится…

1883

ПРОШЛИ ГОДА… Перевод А. Эфрон

Прошли года, как тучи, стороною
И растворились в небе без остатка…
Былые сказки, ереси, загадки
Уж не имеют власти надо мною…
Уж стало горьким все, что было сладко,
Вечерний сумрак овладел душою.
С усталою закатною порою
К чему былой восход играет в прятки…
К чему рука перебирает струны
Давно забытой, отзвучавшей лиры —
Не зазвенят в душе былые звуки!
Я никогда не буду больше юным!
Проходит счастье — остаются муки…
Проходит жизнь, как облака в эфире.

1883

ВЕНЕЦИЯ Перевод Ю. Нейман

Угасла жизнь Венеции счастливой,
Замолкли песни, отблистали балы,
Лишь от луны на мраморе портала.
Как в старину, сверкают переливы.
И бог морской грустит во тьме канала:
Он юн — и верит, что былое живо,
Звеня волнами, просит он тоскливо,
Чтобы невеста из гробницы встала.
Но спит она, над нею — тишь могилы,
Один Сан-Марко — страж ее бесстрастный, —
Как прежде, полночь отбивает с силой,
Провозглашая медленно и властно
Зловещим, низким голосом Сивиллы:
— Не воскресишь умерших, все — напрасно!

1883

НЕ СОН КО МНЕ ПРИХОДИТ… Перевод А. Эфрон

Не сон ко мне приходит полнощною порою —
То смерть стучит в окошко, зовет меня с собою,
По хоженым дорогам увлечь меня стремится,
Чтоб между ней и жизнью я позабыл границы…
Но на весах рассудка не вздрагивают чаши,
И смерть меня не манит, и жизнь ее не краше.

1883

ДЕНЬ ЗАВТРАШНИЙ ТЫ ОТКРЫВАЕШЬ… Перевод М. Зенкевича

День завтрашний ты открываешь,
Покончив с днем вчерашним счет,
Но все ж всегда перед тобою
Твой день сегодняшний течет.
Один уходит, и приходит
Другой на смену в светлой мгле,
Так одновременно заходит
И всходит солнце на земле.
И катят в быстрой смене волны
По руслу одному свой бег,
Сменяясь, опадают листья, —
Так жизнь течет из века в век.
Над тьмой ночной возносит утро
Корону солнечных лучей,
А смерть — лишь плод воображенья
И только жизни казначей.
Так в смене быстрой, неизменной
Проносится за мигом миг, —
Движенье вечное вселенной
Я в этой истине постиг.
Пусть год и этот пронесется
И канет в прошлое в тиши, —
Ведь постоянно ты владеешь
Сокровищем своей души.
День завтрашний ты открываешь,
Покончив с днем вчерашним счет,
Но все ж всегда перед тобою
Твой день сегодняшний течет.
Пускай проносятся пред нами
Картины жизни чередой, —
Их бег незыблем под лучами
Бессмертной мысли, как покой!

1883

ЛУННЫЙ СЕРП НАД ТЕМНОЙ КУЩЕЙ… Перевод Ю. Кожевникова

Лунный серп над темной кущей,
Листьев шорохи глухи.
И сквозь заросли ольхи
Слышен дальний рог зовущий.
Дальше, дальше, глуше, глуше,
Замирая вдалеке,
Неутешную в тоске
Соблазняет смертью душу.
Что умолк ты, звук надрывный?
Я готов с тобою в путь…
Вновь меня когда-нибудь
Позовешь ли, рог призывный?

1883

ДОБРОЙ НОЧИ! Перевод И. Миримского

Птицы смолкли. Тихо стало,
Сон крылами веет в очи.
Спят цветы, склонясь устало, —
Доброй ночи!
Лишь в траве ручья журчанье —
Словно сладостная дойна.
Лес уснул. Вокруг молчанье, —
Спи спокойно!
И, качаясь, лебедь дремлет
На воде, в тени осоки…
Тише! Пусть его объемлет
Сон глубокий!
И луна взошла, и тени
Все чернее и короче.
Все — мечта, все — сновиденье…
Доброй ночи!

1883

ГОДА ПРОХОДЯТ, Я СТАРЕЮ… Перевод Ю. Кожевникова

Года проходят, я старею…
Но день за днем, за шагом шаг
Все больше очарован ею, —
Не знаю чем, не знаю как.
Один лишь взгляд ее мгновенный
Испепелил меня совсем.
Не женщиной обыкновенной —
Вошла другим, не знаю чем.
В ней целой жизни воплощенье:
Сиянье слов, молчанья мрак.
И голос сладостный, как пенье,
Зовет в тиши — не знаю как.
Порабощен тоской бескрайной,
Иду дорогой, глух и нем,
Постичь очарованья тайну
Не знаю как, не знаю чем.

1883

ВСЕЙ СВОЕЙ ДУШОЙ ЖИВОЮ… Перевод М. Петровых

Всей своей душой живою
Вверься сердцу моему!
Не страшись, — про нас с тобою
Не проведать никому.
Нам уйти отрадно будет
В стародавние леса,
Где молчанье ночи будят
Древних буков голоса.
Звезды в густолистой сети
Ярко блещут в поздний час.
Кроме звезд, никто на свете
В эту ночь не слышит нас.
Как душисты косы эти…
О, доверься мне, решись!
В эту ночь никто на свете
Нас не видит, не страшись!
Над лесной притихшей глушью
Поднимается луна.
Слышишь дудочку пастушью?
Как светло грустит она.
Зачарованный, грустящий,
Ей в ответ вздыхает лес…
Я томлюсь в волшебной чаще
Тайной всех твоих чудес.
Милый ангел, недотрога!
Отстраняя и маня,
Смотришь нежно, смотришь строго…
Как ты мучаешь меня!
В чаще озеро луною
До глубин озарено
И, от чар ее хмельное,
Одиночеством полно.
В камышах его прибрежных
Волны зыблются чуть-чуть,
Будто мир тревог мятежных
Не дает ему уснуть.
Но на миг зеркальной гладью
Волны лягут, не дыша, —
Ты смеешься, в воду глядя,
Ты на диво хороша!
Да и ночь подобна чуду, —
Мы одни здесь, но везде
Блещут звезды, звезды всюду:
Звезды в небе и в воде.
Ветви липы, ветви ивы…
Как чудесно в их тени!
До чего мы здесь счастливы,
До чего мы здесь одни!
Пусть луна из тучки выйдет,
И блеснет над миром вновь,
И в моих объятьях видит
Светлокудрую любовь!

1883

УХОДИШЬ ТЫ… Перевод Н. Стефановича

Уходишь ты, — и нет спасенья:
Года грядущие темны…
Мои глаза в твои движенья,
В твою улыбку влюблены.
О жар любви, — горит зачем он
Таким мучительным огнем?
Твоя душа — коварный демон
С прекрасным, мраморным челом.
Как ты бледна! Сверкают очи,
Меня навек околдовав.
Твой влажный взор чернее ночи,
Он и капризен и лукав.
Ловлю движенья, от которых
Исходит золото лучей…
Твоих ресниц неясный шорох
Над жизнью властвует моей.
Уходишь ты, — не оттого ли
Вдруг порвалась живая нить?
И я себя жестокой боли
Не стану в жертву приносить.
И будет шаг бесповоротным…
Где губ томительная дрожь?
Ужель дыханьем мимолетным
С ума, как прежде, не сведешь?
Я мог предать тебя злословью,
Я не владел уже собой, —
Так порождается любовью
Слепая ненависть порой.
Но все ушло с твоим уходом.
Не обратится время вспять…
А день за днем и год за годом
Друг друга будут повторять.
И осень поздняя сгустила
Туман над царством пустоты.
Как листья мертвые, уныло
Шуршат увядшие мечты.
Вся жизнь — безумье, бред и хаос.
Не получая, отдаем…
В бездонной вечности, казалось,
Мгновенье были мы вдвоем.
Волшебный миг — он скрылся где-то…
Я невозможного хочу,
Но возврати его, — за это
Я вечной скорбью заплачу.

1883

ИЗ ВОЛН ВРЕМЕН… Перевод И. Гуровой

Из волн времен приходишь ко мне, любимый друг.
Кудрей сиянье льется, белеет мрамор рук,
А на лицо, что, словно чистейший воск, бело,
Призрачными тенями страдание легло.
Нежна твоя улыбка, твой взор глубок и прост.
Звезда ты между женщин и женщина меж звезд.
Твоей руки коснуться хотел бы — и дрожу,
Сквозь слезы в очи счастья растерянно гляжу.
Как мне тебя у мрака, у хаоса отнять?
Любимый, нежный ангел, как мне тебя обнять?
Лицом, от слез соленым, прильну я к твоему,
Тебя целуя жарко, в объятьях я сожму,
Твоим рукам холодным свое тепло отдам,
Согрев, прижму их нежно и к сердцу и к губам.
Но ты, бесплотный образ, увы, чужда земле,
Ты скрылась легкой тенью в холодной, черной мгле.
И тщетно простираю тебе я руки вслед,
Зову тебя — и слышу лишь тишину в ответ,
И остаюсь один я, тоскою удручен,
Тебя не в силах вырвать из темных волн времен.

1888

ЧТО ТЫ, ЛЕС, КАЧАЕШЬСЯ… Перевод А. Штейнберга

— Что ты, лес, качаешься,
Ветви свесив до земли?
Ветер стих, дожди прошли…
— Оттого качаюсь я,
Что проходит жизнь моя.
Дни за днями все короче
И длиннее стали ночи.
Свищет ветер в сучьях голых,
Гонит прочь пичуг веселых,
Дует, свищет, гонит лето.
Знать, зима уж близко где-то…
Как же ветви мне не гнуть?
Птицы к югу держат путь,
Ласточки за стаей стая
Прочь уносят, улетая,
Счастья моего крупицы…
Мчатся друг за другом птицы,
В дальней шири голубой,
Взяв мечты мои с собой,
Тают, как мгновения…
И теперь осенняя
Пустота осталась мне,
Чтоб я мог наедине
Коротать весь день-деньской
С собеседницей-тоской…

1883

ТОСКУЮ ЛИШЬ О ТОМ… Перевод Ю. Кожевникова

Тоскую лишь о том,
Чтоб в тихой могиле
На берегу морском
Меня схоронили.
И снился бы мне сон,
И лес недалекий
С лазурью глубокой
 В воде был отражен.
Не надо мне свечей,
Венков, славословья, —
Из молодых ветвей
Сплели б изголовье.
Пусть слез надо мной
Никто не роняет, —
Осеннею листвой
Лишь ночь прорыдает.
Пока журчит волна
Пастушьей свирелью,
Над темною елью
Скользила б луна.
И пусть издалека
Сквозь старые липы
Доносятся всхлипы
Ночного ветерка.
Забуду навсегда
Земные скитанья,
И наметут года
Сугроб воспоминаний.
Звезда лишь в вышине —
Друг верный покоя —
Сквозь темную хвою
Пусть улыбнется мне.
От боли жестокой
Плачет ветер морской,
А я сольюсь с землей,
Совсем одинокий.

1883

МОИМ КРИТИКАМ Перевод Ю. Кожевникова

Много есть цветов, но редкий
Скромный плод свой в мир приносит…
Сколько их еще в зачатье
Смерть безжалостная скосит!
Рифмоплетствовать нетрудно,
Коль ни мысли нет, ни чувства,
Нанизав слова пустые
Лишь по правилам искусства.
Но когда пылает сердце
И тоскою и страстями
И наполнен ум мятежный
Их немыми голосами, —
Как цветы в преддверье жизни,
Все стучится в дверь мышленья,
Доступ в мир широкий ищет,
Просит слов для воплощенья.
Для твоей незримой жизни,
Для страстей с тоскою рядом
Где найти бесстрастных судей
С ледяным спокойным взглядом?
Ах! Тогда как будто небо
На тебя упасть готово.
Чтобы выразить всю правду,
Где найти такое слово?
Критик, что же дать ты можешь,
Ты — бесплодный пустоцвет?
Рифмоплетствовать нетрудно,
Коль ни чувств, ни мысли нет.

1883

ДИАНА Перевод А. Эфрон

Сквозь лепет струй, сквозь птичий щебет.
Чему внимаешь в час ночной?
Чей лик неуловимый лепит
Игра потока пред тобой?
Луна ль в него свой луч роняет,
Иль, в темный погружаясь вал,
То свет иной, возникнув, тает
Среди дробящихся зеркал?
Чей тихий голос слуху мнится,
Сквозь шелест хвой, сквозь трепет трав?
Быть может, это ветер мчится
И лист дрожит, к листу припав?
Весна овладевает лесом,
И каждый обновленный куст
Зеленым вспыхивает блеском
И шепчется, тысячеуст.
Но не весною ты встревожен
И не весною пробужден,
Лежишь на изумрудном ложе,
Как молодой Эндимион!
И не весну ты ждешь… другая,
Чей светел взор и дивен стан,
Пройдет сквозь тьму, полунагая…
Неистощим ее колчан.
Лес замер, как завороженный,
Застыл, дыханье затаив,
Следя за светом, отраженным
В струях ручья, под сенью ив.
Стопами легкими своими
Уснувшей не примяв травы,
Грядет охотница-богиня
В рукоплесканиях листвы.

1884

ИЗ ТЬМЫ ЗАБВЕНИЯ… Перевод Ю. Кожевникова

Из тьмы забвения, куда
Стекают, как ключи,
И боль, и радость, и беда,
И сумерек лучи,
Оттуда, кто уже угас
И не вернется вспять —
Хотел бы я, чтоб ты хоть раз
Пришла ко мне опять.
И если глаз твоих огни
Уже не вспыхнут вновь,
Спокойно на меня взгляни,
Потухшая любовь.
И если даже нежных слов
Ты не произнесешь,
Пойму я замогильный зов —
То ты меня зовешь.

1884

ВЕЧЕРОМ НА ХОЛМЕ Перевод А. Глобы

Слышен рожок, и под звездным мерцаньем
Стадо на холм потянулось с мычаньем.
Льется в овраге вода ключевая,
Ты под акацией ждешь, дорогая!
Светлая всходит луна над тобою —
Смотришь сквозь ветви с узорной листвою:
Влажные звезды роятся, мерцая,
Сердце тревожной тоской наполняя.
Тучи бегут, и луна уже выше.
Ввысь поднимают дома свои крыши.
Скрипнул журавль на ветру у колодца.
Ясно пастушья свирель раздается.
Скоро косцы возвратятся с покоса.
Сторож бьет в доску, чуть звякнули косы.
Звон, с колокольни слетев, проплывает.
Пламя в груди моей жарко пылает.
Скоро умолкнет село, засыпая.
Скоро увижу тебя, дорогая!
Мы под акацией сядем незримо,
Я расскажу тебе, как ты любима.
Склонимся в тень, голова с головою,
И, улыбаясь, уснем мы с тобою.
Кто не отдал бы всю жизнь за такую
Ночь светозарную, ночь золотую!

Жан Стериаде (1880–1957)

«Белильщицы»

МЕНЯ НЕ ПОНИМАЕШЬ ТЫ Перевод И. Гуровой

Готов оставить ныне все прежние мечты,
Лишь разгадать бы тайну победной красоты.
Загадочное чудо, стремясь тебя понять,
Я безмятежность мысли решился разменять.
На мелочи и сказки созвучья слов дробя,
Их суетною песней хотел пленить тебя,
Из образов оковы сковать своей мечте,
Не дать прекрасной тени исчезнуть в темноте.
……………………………………………………….
И вот, когда мой разум в бессилии паденья
Из мук и боли сделал для милой украшенья,
Когда, как мрамор светлый, ты предо мной сияешь,
Когда лучистым взором глаза мне ослепляешь,
И в этом блеске ярком та мыслей глубина,
Что в их ночи сокрыта, мне больше не видна,
Когда к тебе сегодня моя любовь чиста,
Как ты сама, как прелесть твоя и красота,
Как жажда быть друг с другом, которой нет конца,
У света и у тени, у камня и резца,
Когда такой любовью сегодня сердце бьется,
Что ей нигде подобной под сердцем не найдется,
Когда люблю в тебе я так нежно и светло
Движенье все, улыбку, добро и даже зло,
Когда сегодня вижу в тебе свои мечты,
Меня, моя загадка, не понимаешь ты.

1886

ЗВЕЗДА Перевод Ю. Кожевникова

Звезды новорожденной свет,
Стремясь к земле, проводит
В пространстве сотни тысяч лет,
Пока до нас доходит.
Быть может, он уже угас
В просторах мирозданья
В тот самый миг, когда до нас
Дошло его сиянье.
Звезда потухла, умерла,
Но свет струится ясный;
Пока не видели — была,
А видим — уж погасла.
Была любовь, ее уж нет,
Затмилась мраком ночи,
Но все любви угасшей свет
Мне ослепляет очи.

1886

ЧТО Ж ТЫ НЕЙДЕШЬ? Перевод Ю. Нейман

Ты видишь, — ласточки летят,
Под изморозью — виноград,
Орешин сиротлива дрожь…
Что ж ты нейдешь, что ж ты нейдешь?
О, если б ты пришла, любя!
Глядеть бы жадно на тебя,
Усталой головой прильнуть
К тебе на грудь, к тебе на грудь!
По рощам, по долинам роз —
Ты помнишь? — как тебя я нес,
Любуясь блеском милых глаз,
О, столько раз, о, столько раз!
У многих женщин, говорят,
Ничуть не меньше блещет взгляд,
Но пусть прекрасны их черты, —
Они — не ты, они — не ты!
Из ночи в ночь, из года в год
Тобой душа моя живет,
Ты мной любима навсегда,
Моя звезда, моя звезда!..
Печален осени закат,
Шуршит на тропах листопад,
Цветы исчезли, сжата рожь…
Что ж ты нейдешь, что ж ты нейдешь?

1887

КАМАДЕВА[62] Перевод М. Талова

Исцелить хотел я душу
Сладостной любви отравой.
И во сне призвал я Каму:
Кама — бог любви лукавый.
Прилетел прелестный мальчик
Вмиг на крыльях попугая,
И улыбка засветилась,
На устах его блуждая.
Он крылат, в его колчане
Вместо стрел — цветы сокрыты
С берегов священных Ганга:
Эти стрелы ядовиты.
Вот цветок мне в грудь вонзился,
Пущен мальчиком крылатым.
По ночам с тех пор рыдаю,
Сон не в сон на ложе смятом.
Наказал меня жестоко
Камадева своенравный,
Он — сын Неба голубого
И Иллюзии тщеславной.

1887

ДЖЕОРДЖЕ КОШБУК СТИХОТВОРЕНИЯ

ATQUE NOS[63] Перевод С. Шервинского

В зиму длительную ночью посойдутся кумы-сваты,
На скамьи у печки сядут в полумраке теплой хаты
И рассказывают сказки. Тороплюсь и я скорей
Тоже слушать про героев, королей, богатырей.
Дружно верим мы любому фантастичному событью.
Забываешься, уходишь вслед за сказочною нитью.
Вот рассказчик по старинке постепенно входит в роль.
«Жил да был, — он начинает, — жил-был некогда король…»
Как люблю я эти сказки с их медлительным подходом!
В них народ родной описан, и притом самим народом.
За простым повествованьем я слежу и часто сам
Отдаюсь непринужденно завлекательным мечтам.
Я младенчески блуждаю по стране воображенья,
Вековечных идеалов нахожу осуществленье.
Оживает каждый образ, что сызмальства мне знаком,
Тех, чей лоб мы увенчали полубожеским венком.
Что для мысленного слуха, что для умственного взора
Десять создало столетий, вижу все: в горах озера,
Степи с желтою травою, звезды в зимних небесах,
Сосен стоны, плач долины, луг в сверкающих цветах.
Сквозь туман решетку вижу, княжий терем различаю —
И бреду себе, блуждаю по неведомому краю,
По пределам аллегорий. Пробираюсь чащей роз.
Я встречаю, примечаю все, что в мифах родилось.
Вижу я Аэлетона и чертог его стеклянный,
Место, где Аргир под дубом спал, как будто бездыханный,
В час, когда пришла Елена с голубями. В стороне
Козлоногие толпятся, подавая знаки мне.
Трех чертей увижу злобных и с отважными их сечу,
На высоком плоскогорье крепость Черную примечу…
Сын Медеи!.. Эта сказка аллегорией своей
Говорит о правде жизни, и чудесно скрыто в ней
Под покровом идеала все, что худо в нашем мире.
О, когда бы я ни слушал эту сказку об Аргире,
Каждый раз я убеждаюсь, что народ, который рад
Разодеть скелет рассудка в столь блистательный наряд,
Совершить способен много. И орла поднять он в силе.
Человек находит счастье не в одной сырой могиле!
Вижу: в гору золотую Пипэруш-храбрец[64] идет,
Вот со змием изумленным поединок он ведет.
Из груди панциреносной у дракона пламя прыщет,
Богатырь же трех прелестных королевских дочек ищет.
Уповая под землею отыскать их невзначай,
Гонит змиев, и проходит белый свет из края в край.
Сын старухин вырастает не как прочие, а втрое.
В небо палицу кидает, словно мяч, рука героя.
Совершив, с подмогой счастья, достославные дела,
Улетает он на крыльях небывалого орла.
Вот и браком сочетался он с меньшою королевной.
Пипэруш, о витязь храбрый, образец отваги гневной!
Сердце льва, душа героя, вечно сильная рука, —
Вера в близкую победу у тебя была крепка.
Ты алмаз преданий наших, ты венчанный триумфатор!
Вот и Красный Император и Зеленый Император.[65]
Вижу прутья, что Зеленый вставил в девичье окно,
Чтоб единственную дочку уберечь, могло оно.
А она — краса красавиц! Над челом — луны сиянье,
Солнце ей лицо ласкает, а в лице — очарованье.
На плечах сверкают звезды серебристой красотой.
Там блюдет святые рощи Понедельник наш святой.
Там живой воды истоки. Среду вижу я святую:
Сказ ведя о семизвездье, сеет вьюгу ледяную,
На весь мир туманы стелет, снег наносит до поры.
Вот и Пятница святая: у стеклянной той горы
Для волшбы цветы сбирает, соки трав и зерна мака,
Останавливает солнце и из книги Зодиака
Тихо вслух ему читает. Вот дурной отводит глаз
Вторник-свят, пугает зиму и весной пленяет нас.
Вторник-вечер нагоняет страх на девок слишком смелых.
Вижу я лукавых бабок, в чародействе наторелых.
Те судьбу тебе предскажут, эти хворь заговорят,
Сны неясные толкуют, видят лет грядущих ряд, —
Но молиться и поститься надо им в усердье рьяном.
Дальше вижу поле жизни, все заросшее бурьяном.
Вижу я поляну счастья, вижу, как идет по ней
Шагом медленным девица, всех разумней и нежней.
Целомудренно лилеи грудь невинную лелеют.
В золотых у девы косах розы пышные алеют.
Не любви ли это символ, красоты чудесный клад?
Восхитительнейший образ поэтических отрад!
Розы песни напевают. То Иляна-Косынзяна[66].
Улыбнется — холод минет, зацветет весной поляна.
Под стопами оживает цвет, увянувший вчера.
Солнце путь свой прерывает, хоть ему спешить пора, —
Трое суток после бродит, словно пьяное, шатаясь.
Запоет Иляна песню — и трепещут, содрогаясь,
Небо с звездными цветами, поле с звездами цветов.
На заре она родилась, месяц на небе был нов.
Спит на золотой кровати, умывается росою,
Одарили три бутона колдовской ее красою,
Чтоб по ней, по Косынзяне, целый мир с ума сходил.
Там же молодец-красавец грустно по лесу бродил:
Он влюблен, и все свершит он для Иляны-Косынзяны!
Он родителей покинул, он ушел в чужие страны.
Дни и ночи он блуждает, горько плача и стеня.
Оседлал, Иляны ради, солнецветного коня. —
Конь у молодца волшебный, конь поистине чудесный,
Так высоко он летает, бороздя простор небесный,
Что и звезды не поспеют и отстанут наконец!
Ах, Иляна-Косынзяна! Ах, прекрасный молодец!
Красота и благородство, дар высокий, величавый
Вдохновенного народа! С добрым сердцем, доброй славой
Вы живые нам примеры безупречной красоты.
В вас навеки воплотились две народные черты:
Поэтическая сила и полет воображенья.
Вот откуда эти чары, этих образов рожденье.
Вам навеки в мире сказка золотой воздвигла трон.
Феи, дивные виденья, вкруг меня со всех сторон.
Вот Зорилэ и Мурджилэ — сон их клонит вековечный,
Вон три бабки-ворожейки там, где пруд белеет млечный.
Вижу в дереве лавровом спрятавшуюся красу,
Вижу я змеиный терем в очарованном лесу.
Как похитить королевну, между змей там разговоры.
Вижу край, где головами друг о друга бьются горы.
Вон я вижу Ченушоткэ[67], — он на выдумки не плох:
В деревенскую повозку запрягает пару блох!
Вижу я, как мать змиева мечет полымя из пасти,
Час ночной танцует с внуком, — вижу всяческие страсти.
Ну, а вот и знаменитый Стату-Палмэ-Барбэ-Кот.
Сургэ-Мургэ влез на печку и набил горохом рот.
Вот и старый Сфармэ-Пьятрэ, с ним болтает Стрымбэ-Лемне.
В высоте орлы-гиганты там явились, как во сне, мне.
Всем известно, что под сенью их величественных крыл
Станет молодец цветущий краше, нежели он был.
Вижу я Лягэнэ-Мунци, вижу я Ушор-ка-Вынтул,
Даже Наудэ-Нуведе и Нагреу-ка-Пэмынтул.
Вот колдуньи, вурдалаки, Матерь-Ночь, царица тьмы.
Вот мороз, одетый в шубу, на дороге в край Чумы.
Вот коварный Недруг мира, вот и Голод, злой и дряхлый.
Прохожу я через рощи, где цветет бессмертник чахлый,
В ту страну, где, если плюнешь, попадаешь в никуда…
Эти сказки лет минувших живы в сердце навсегда.
Эти образы, чаруя, предо мной проходят снова,
Воскрешая дивной силой время века золотого,
Воскрешая в сердце память о беспечном, ясном дне,
И тепло воспоминанья улыбаются во мне.
Я несусь в былое мыслью, то суровою, то нежной.
Вот и холм Капитолийский и Олимп с вершиной снежной.
Вижу я совет бессмертных, вон тритоны, Минотавр,
Вон Циклоп с единым глазом. На челе героев — лавр.
Боготворчество Эллады, — вновь его созданья живы!
Все, что создали аэдов[68] вдохновенные порывы,
Вновь душой переживаю; в этих мифах для меня —
Наших сказочных героев близнецы или родня.
Эти образы святые мифологии античной
Крепко слиты с миром сказки, с малолетства нам привычной.
Все тесней они сливались, — те же темы там и тут!
И уже, отождествляясь, смысл и образ предстают.
Миф Эллады заблудился, — полулюди, полубоги
Перешли в пределы наши по открытой им дороге
Доказательством единства древних эллинов и нас.
Из своих великолепий сохранила посейчас
Стаи сказок и поверий неугасшая Эллада, —
Их хранит народ румынский, их и воскрешать не надо.
Не исчезнуть им, доколе жив на свете наш народ.
Сургэ-Мургэ Полифему кровным братом предстает,
Рад, что снова глаз обрел он, уязвленный Одиссеем.
Пипэруш, достойный витязь, схож с классическим Тезеем.
Тот боролся с Минотавром и героев побеждал,
Этот змиев и драконов в дерзкой схватке упреждал.
Древних греков государи, их могучесть и дородство,
С Императором Зеленым обнаруживают сходство.
В нашей сказке оживают все созданья древних дней:
Мы богинь, и нимф, и граций превратили в местных фей.
Марс, Меркурий, Зевс, Венера — ими прочно завладели
Наши Вторники и Среды и другие дни недели.
Со своим зловещим мифом жив доныне царь Эдип,
В наших сказках то и дело с ним мы встретиться могли б,
Сонмы ужас наводящих злобных гарпий и грифонов
Мы, румыны, превратили в наших змиев и драконов.
Славный Молодец-Красавец — это древний Аполлон,
А Иляна-Косынзяна — не Диана ль тех времен?
Он — Адонис, что Елену усыпил, любовь лелея,
А она — сама Елена, дочь владыки Тиндарея.
Предсказали наши судьбы Парок вещие слова, —
Нет, не умирали Парки, всё их троица жива.
Как люблю я наши сказки с их медлительным подходом!
В них народ родной описан, и притом самим народом.
За нехитрым описаньем я слежу и часто сам
Отдаюсь непринужденно завлекательным мечтам.
Я простым внимаю людям, их улыбками я тронут.
В той же люльке был лелеян, той же тканью был пеленут
Воин с побережья Тибра и у ног Олимпа грек.
Полон гордых дум, но чистых я и в наш печальный век:
На земле сегодня тесно для рассеившихся всходов,
Для детей, рожденных в лоне величайших из народов.
Я хочу воскликнуть громко, чтоб по свету разнеслось,
С гордо поднятой главою: «In Arcadia — et nos!» [69]

1886

СВАДЬБА ЗАМФРЫ[70] Перевод Н. Стефановича

Земли нельзя измерить всей, —
Но, как никто из королей,
Сэджятэ славен и богат!
А дочь его — бесценный клад,
И, как иконе, каждый рад
Молиться ей.
И никого не удивил
Царевичей влюбленных пыл,
Спешивших к ней со всех сторон.
Но лишь один был предпочтен
И выбран девушкой, — ведь он
Любимым был!
Он был любим, красив и смел;
Он к ней с востока прилетел;
То был царевич молодой,
И был он именно такой,
Что стал теперь ее судьбой —
Он, Виорел.
И весть, что лучше всех вестей,
Неслась за тридевять морей,
Через хребты высоких гор, —
Ей тесен был любой простор,
Она врывалась в каждый двор —
Стрелы быстрей.
И то, что знал вчера сосед,
Сегодня знает целый свет,
И эту новость разнесли
Уже во все края земли,
Ведь ей и здесь и там, вдали —
Преграды нет.
И короли, забыв года,
Скорее двинулись сюда,
Свой пурпур праздничный надев.
Шуршали платья королев,
Звенели серьги нараспев —
Как никогда!
И все, кто был на свадьбу зван,
Сюда, за море-океан,
Скорей неслись на этот зов
От самых дальних берегов,
Из девяноста городов,
Из многих стран.
В своих колясках короли
Девиц и юношей везли.
Коляску каждую, звеня,
Лихая мчала четверня, —
Четыре скачущих огня
В густой пыли.
Цари приехали на зов
Со всех сторон, из всех краев,
В своих сверкающих венцах
На белоснежных волосах, —
Как полагалось на пирах
Былых годов.
Приехал Груй, старик седой,
Он дочерей привез с собой,
И Цинтеш, тот, что всех мрачней,
Приехал с Лиею своей,
И Бардеш гнал сюда коней
Из тьмы лесной.
О, боже, сколько здесь добра!
Одежда девушек пестра,
А как роскошен и богат
Веселых юношей наряд,
Одежды их, как снег, блестят
От серебра.
Но топот слышится копыт.
Горячей пеной конь покрыт, —
Царевич скачет молодой:
За шпагу держится рукой
И подбоченился другой —
Как вихрь, летит.
Уж полдень близился, как вдруг
Колес раздался ровный стук:
Свекровь, и свекор, и жених
В колясках мчались расписных,
И девяносто верховых
Неслось вокруг.
Их гости встретили: таков
Обычай свадебных пиров.
А чтоб торжественней пройти,
Шли музыканты впереди,
И устилали все пути
Ковры цветов.
Царь Палтин их спешит принять,
Сулит им мир и благодать,
И был восторга бурный всплеск,
И звон трубы, и залпов треск, —
Но я молчу: весь этот блеск
Не описать.
Замфира, сказочно светла.
Тогда из терема сошла,
И вся она была одной
Вдруг воплотившейся мечтой,
И кудри падали волной
С ее чела.
Она — долины лучший цвет,
Сверкает ярко, как браслет,
Кушак серебряный на ней:
Она на свете всех стройней,
И ничего в природе всей
Прекрасней нет!
Она спешит к нему, и вот
Жених ей руку подает,
Она ж зарделась, точно мак,
Но тут взметнулся пестрый флаг,
И гости, эамедляя шаг,
Пошли вперед.
Свершался свадебный обряд,
А уж плясали все подряд,
Посланцы, гости, и гонцы,
И девушки, и молодцы,
А на постолах бубенцы
Звенели в лад.
Три шага отступает вбок,
Приподнимаясь на носок;
То разойдутся быстро вдруг.
То снова все вступают в круг,
И раздается ровный стук
Проворных ног.
Был пир тогда на славу дан:
Звенел наполненный стакан,
И за столами до зари
Сидели в ряд богатыри,
И генералы, и цари
Заморских стран.
Катилась песня, широка,
Как полноводная река…
И солнце путь прервало свой,
Любуясь пляской удалой,
Впервые видя пир такой
За все века.
В одежде праздничной своей
Плясали дочери царей,
По ветру ленты разметав…
Их взор был весел и лукав,
И доносился запах трав
От их кудрей.
А тут царевичи как раз
Пустились вдруг в веселый пляс.
Недавно палицей своей
Они сражали адских змей…
А из-под ног богатырей
Лишь пыль неслась!
Тут с мужичком под свист и гам
Плясал вовсю царь Пенеш сам,
А мужичок-то с ноготок,
И бороденка с локоток…
И карлик прыгал скок да скок —
То здесь, то там.
Уж если старцев сдвинешь раз —
Не остановишь их проказ:
Волос сверкая серебром,
Плясал советник с королем,
И сорок дней царил кругом
Всеобщий пляс.
Но вот, беспечный весельчак,
Царь Мугур встал и подал знак.
В стакане пенилось вино,
И новобрачным, как давно
Среди румын заведено,
Сказал он так:
«Желаю жизни без забот
И лет не меньше, чем растет
Цветов и трав среди долин.
И будет вам дарован сын,
И вновь попляшем в день крестин
Мы — через год!»

1889

ЛИШЬ ОДНА Перевод Б. Лейтина

Она стройнее колоска,
Она, как веточка, гибка,
Струятся косы, как река,
Красой она богата.
Ее не вижу — я больной,
Ее завижу — сам не свой,
Я с ног валюсь, когда другой
К ней засылает свата.
Она уходит — притворюсь,
Что ухожу, а сам вернусь…
Болтаем с ней… А распрощусь —
Гляжу вослед подолгу.
Она бедна, но я бы свел
Ее к попу, да свет-то зол,
Заест, пожалуй, — с нищей, мол,
Связаться мало толку.
Я всеми руган, всеми клят.
Чего-чего не говорят
Про нас отцу сестра и брат,
А мать, припав к иконе,
Все молится, поклоны бьет,
А иногда так и ревет:
«Эх, дуралей, эх, обормот!
Не промахнись, Ионе».
Я непокорный сын? Ну что ж,
Мне жить с другою — острый нож,
А жить-то мне! Меня не трожь:
Работа мне в охотку.
Пусть будет бедность, буря, гром,
Пусть все захватит брат, но в дом,
Землей прельстясь, я со стыдом
Не приведу уродку!
Мне той землицы не пахать,
Меня живьем не закопать.
Мне лечь с постылой на кровать?
Тьфу, не того я сорта!
Земля, коровы и казна —
Кажись, какого мне рожна?
Ан нет, не нравится жена —
И все пошлю я к черту!
Ведь кто что любит. Не люблю —
Так будь люба хоть королю,
Ни с кем я вкусов не делю,
А что до аналоя —
Одну ее люблю, ей-ей,
Она моя, женюсь на ней.
Расстаться с нею? Да скорей
Дотла спалю село я.

1889

БЕЗУМНАЯ Перевод С. Шервинского

Смотрите, вон бежит она
В лохмотьях слободой,
В мороз босая! Почему
Над ней наперебой
Смеетесь вы, спеша вослед
Глазеющей гурьбой?
Чем заслужить она могла
Глумленье?.. Брань, плевок,
Свист, улюлюканье… И так
Горька ей пыль дорог.
Попросит хлеба — бьют ее
И гонят за порог!
О ней вы знаете?.. — тогда
Вы — негодяи… Нет!
Узнав, вы стали бы добрей,
Ей не плевали б вслед…
Вот повесть, милые друзья,
Ее печальных лет.
Светало. Заливались псы,
Трубил немолчно рог.
Крестьяне цепью в горы шли.
Покинув мрачный лог, —
Помещик без толпы крестьян
Охотиться не мог!
Бедняги! Целое село
Повыгнал граф в тот день —
Свой безумный нрав потешать!..
Все глуше бора тень.
Глазами рыщут в полутьме, —
Куда бежал олень?
Загонщики среди стволов
Меж тем сомкнули круг,
А граф на молодом коне
Гарцует, черту друг!
Но вот копыта вскинул конь…
Кого же смял он вдруг?
Ой, парень! Смертью в грудь ему
Вдавилась медь подков…
Народ окаменел. А граф… —
Жалеть ли мужиков?
Коня пришпорил, хохоча,
Хлестнул — и был таков!
Загонщик в хате на скамье
В мученьях молча гас.
А мать?.. Безудержно, навзрыд
Все плачет и сейчас.
Так убивалась и тогда,
Над раненым склонясь.
Несчастная! Ее ль теперь
Преследует ваш смех?
И ваша мать сошла б с ума,
Случись подобный грех.
Вам сладко было б, что она —
Посмешище для всех?
Где взять лекарство? — Из земли,
Из пламени достать!..
Но нищета!.. Болеет муж,
Сдружилась с ним кровать.
Такой стал тощий, что легко
Все кости сосчитать!
А сын… Прикрыла тряпкой грудь, —
Слезами полила…
Ни дров, ни мамалыги нет…
Надеждою жила
Три дня, — а на четвертый день
Двух мертвых погребла.
Вон оземь бьется головой,
Едва лишь вспомнит их…
А вам смешно? Вам не грешно
Глумиться в этот миг?
О, дайте же оплакать ей
Покойников своих!
Руками тянется — детей,
Как видно, приласкать,
Смеется, будто бы она
Счастливейшая мать!
Но вот — проклятья сыплет вновь,
Вот мечется опять…
Русандрой дочь ее звалась.
Бывало, всю-то ночь
Ласкает на пороге мать
Единственную дочь.
Все умерли, их в мире две,
И врозь им жить невмочь.
Раз в хату к ним вошел слуга
Из замка, стал в дверях:
«Рубашку хочет граф иметь,
Как носят в деревнях.
Идем! Ты славишься у нас
Узорами рубах!»
Пошли… Но графа грудь иным
Желаньем зажжена…
«Что запираешь дверь? Зачем?
Не трогай, сатана!» —
Миг — и разбилась головой
Об переплет окна.
И тело девушки внесли
В лачугу двое слуг.
Мать не рыдала, — кулаки
Безмолвно сжала вдруг,
И вырвался проклятий вопль,
И взор застыл от мук.
Безумен тот, кто честь блюдет!
Лишь зло со всех сторон.
Все может сильный, к злым делам
Нас принуждает он.
Сильны хозяева — смешон
Небесный им закон!..
Тогда лишь слезы из очей
Вдруг хлынули… Потом
Похолодела, как мертвец,
И рухнула снопом.
А граф! — И он и небеса
Смеются над рабом!
И нам высмеивать рабов?
Господ щадить и нам?
В душе они пигмеи, — пусть
Гиганты по правам!
Взять в руки крест да отхлестать
Мерзавцев по щекам!

1889

У ЗЕРКАЛА Перевод И. Гуровой

Ну-ка, с полки слезь сосновой.
Зеркальце в оправе новой.
Мать ушла в село. С тобою
Мы одни. Что я устрою!
Погоди, на все засовы
Дверь закрою.
Ближе к зеркалу поди-ка.
Хороша ль ты, погляди-ка.
У, глаза какие стали!
Это кто ж такой? Не я ли?
Я! А за ухом гвоздика —
Как, видна ли?
Вот я! Сильная какая!
Ростом, говорят, мала я.
Вовсе нет! Как я красива!
Повяжу платочек живо…
Дочка у тебя, родная,
Просто диво!
Я красавица, не скрою.
И передник мне с каймою
Сшила мама-мастерица.
Кто еще со мной сравнится?
Может дочкою такою
Мать гордиться!
Знаешь, что она сказала?
«Дочь не выдам как попало!
Торопиться мы не будем
Угождать досужим людям.
Познакомимся сначала —
Там рассудим».
Спорить с мамой я не смею.
Разве сговоришься с нею?
Заставляет ткать часами,
И совсем нет дела маме,
Что шептаться не умею
Я с парнями.
Для чего мне ткать стараться?
Лучше бы другим заняться.
Про любовь я все равно же
Знаю. Бели он пригожий…
Ничего, в меня влюбляться
Будут тоже.
Вот еще беда — тонка я.
Сильный парень, обнимая,
Ненароком вдруг сломает!
Только… Пусть он обнимает,
К сердцу, все позабывая,
Прижимает!
Он сперва мне улыбнется,
Скажет: «Слышишь — сердце бьется?
От любви к тебе я таю!» —
И обнимет. Только, знаю,
Обругать его придется.
Обругаю!
Целоваться парни рады…
Ой, стучатся у ограды!
Мама? Рано ей, не верю.
Ветер! Ну-ка, я примерю
Все — к лицу ли мне наряды,
Дай проверю.
Что рядиться так без толка?
Пояс, бусы вот, наколка —
Все, что нужно для затеи.
Косу распущу скорее,
Повяжу платок из шелка
Попестрее.
Я красавицу такую
Хоть разочек поцелую.
Не боюсь, что мать накажет, —
Зеркальце про нас не скажет.
Кто ж сестрицу дорогую
Не уважит?
Маме только и заботы,
Что сижу я без работы.
Вот хозяйкой стану. Маму ж
Я сейчас боюсь, а там уж…
Поглядеть бы, каково-то
Выйти замуж.
Я от бабушки слыхала,
Что девчонки знают мало.
Все бы петь им да играть бы!
Но умнеют после свадьбы.
От чего же — не сказала.
Вот узнать бы!
Плохо видно, вот досада…
Повязать передник надо.
Ну, теперь совсем похоже
На замужнюю… Ой, боже,
Мама! Вон идет из сада!
Повезло же!
С кем-то мать заговорила.
Дверь-то я не затворила!
Приберу все втихомолку…
Пояс в шкаф скорей. На полку
Зеркальце. Чуть не забыла
Снять наколку!
Отлегло!.. Вот было б срама,
Если б мать вошла бы прямо! Даже сердце застучало!
Если бы врасплох застала,
Как меня б за косы мама
Оттаскала!

1890

ПЛОХАЯ ДОЛЖНИЦА Перевод Р. Морана

Шла с мельницы девица.
И — надо ж так случиться! —
Мешок свалила наземь,
А снова не поднять!
«Снести?» — «А как?» — «За плату
Мешок доставлю в хату!»
Решилась вмиг на трату:
Что ж, можно и нанять!
Идем. На полдороге
Я кланяюсь ей в ноги:
«Плати три поцелуя!»
Но вот беда, друзья:
У ней своя забота.
Высчитывает что-то,
Твердит, что нет расчета,
Не может и нельзя!
С меня и двух, мол, хватит,
Один — сейчас оплатит, В
торой — когда стемнеет…
Толкуй, дружок, толкуй, —
Тебе нужна оттяжка!
И должен я, бедняжка,
С мешком тащиться тяжко
Семь верст — за поцелуй.

1891

«ВСЕ ТРОЕ, БОЖЕ!» Перевод И. Гуровой

Три сына было у отца.
И все три сына были взяты
В один и тот же день в солдаты.
А он молился без конца,
Чтоб сыновья остались живы
Под градом из свинца.
Неделя за неделей шла.
И наконец известно стало.
Что знамя грозных турок пало,
Что в битве вырвана была
Победа доблестью геройской
Румынского орла.
Приказ правительство дало,
И напечатала газета,
Что те, кто начал службу с лета,
Домой вернутся. Время шло —
И стали приходить солдаты
В родимое село.
Он ждал — вот-вот придут втроем…
Но ни один не возвращался.
Он терпеливо дожидался,
А радость угасала в нем,
И мысли в голове роились —
Страшнее с каждым днем,
И не хватило силы ждать,
Но он по-прежнему молился.
Никто из тех, кто возвратился,
Не смог о детях рассказать.
Тогда поехал он в казарму,
Чтоб самому узнать.
С ним говорил старик капрал.
Спросил: «Отец, кого вам надо?»
Был первенцем любимым Раду,
И первым Раду он назвал.
«Погиб он в битве. Он под Плевной
Геройской смертью пал».
Давно предчувствовал бедняк.
Что Раду нет уже на свете.
Когда ж слова услышал эти,
Не мог поверить им никак.
Не мог поверить, чтобы Раду
Одел могильный мрак.
«Да будет проклят недруг злой!
А Джеордже где?» — «Он под Смырданом
Убит турецким ятаганом».
«А Мирча где? Последний мой?!»
«И Мирча под крестом дубовым
Лежит в земле сырой».
И, онемев, отец эастыл.
Глаза смотрели в землю тупо.
Казалось, видел он три трупа
Своих детей на дне могил.
Стоял он, как Христос распятый,
Без воли и без сил.
Сдавила грудь его тоска.
Он вышел. Ноги не держали.
А губы имена шептали…
Стон вырвался у старика,
И слепо шарила по стенам
Костлявая рука.
Он брел вперед — куда-нибудь,
В пространство глядя скорбным взором,
Потом на камень под забором
Присел немного отдохнуть.
Упала голова седая
Безжизненно на грудь.
Никак не мог понять отец…
А солнце в небесах пылало,
Потом клониться ниже стало
И закатилось наконец.
Он все сидел на сером камне,
Недвижно, как мертвец.
Шел франт, и нищий брел с сумой,
Пролетки плыли в клубах пыли,
Солдаты строем проходили…
Он все не мог уйти домой.
А губы горестно шептали:
«Все трое, боже мой!»

1891

С ВОЛАМИ Перевод С. Шервинского

На зорьке слышу свист бича
И вижу — к хате два быка
Идут себе, мыча.
Я… я сидела у станка,
Узнала бич издалека,
Взглянуть украдкой на дружка
Вскочила сгоряча!
Всю пряжу спутала, хоть брось!
Окно разбила… Жду его,
Аж сердце занялось!
Ума, знать, нету своего!
Чего хотела?.. Ничего,
Спросить лишь — только и всего, —
Как ночь ему спалось…
А он — чудной! Схватил меня
И целоваться лезет вдруг
При всех, средь бела дня!
Рванулась у него из рук,
Браню его, хоть он и друг.
Такой был, право, перепуг!..
Теперь жалею я…
Когда же я обратно шла,
Босую ногу у дверей
Об гвоздь ободрала…
Да пусть!.. А парень всех милей…
Теперь, жалей я не жалей,
Ему, по милости моей,
Работа тяжела!

1891

ЛЕТНЯЯ НОЧЬ Перевод И. Гуровой

Даль еще кругом смеется.
На полянах средь кустов
Стайки кружатся дроздов,
Но неслышно ночь крадется
Из лесов.
Овцы загнаны в овчарни.
Слышен мерный скрип колес —
Тяжело ползет обоз.
На лугу кончают парни
Сенокос.
Вот уж засинели дали.
Женщины с водой бредут.
Девушки с полей бегут,
Выше юбки подобрали
И поют.
Дети бросили возиться
И кричать наперебой.
Вот домой бегут гурьбой.
Над печами дым клубится
Голубой.
Постепенно утихает
Шум вечернего села.
Кончив все свои дела,
Люд усталый засыпает.
Ночь пришла.
Облака на небе тают.
Спит селенье в тишине.
Не блестит огонь в окне.
Лишь собаки хрипло лают
И во сне.
За холмом — полоска света.
Ярче, ярче — вот она!
Поднимается луна,
Словно ясный лоб поэта,
Дум полна.
Мягким колокольным звоном
Старый бор сосновый полн.
Еле слышен ропот волн,
И чернеет над затоном
Старый челн.
Ветер набегает реже,
И воды застыла гладь.
Людям можно мирно спать:
Тихо в небе на земле же —
Благодать.
Лишь любовь не спит, волнует,
Дразнит юные сердца:
Тайно встретясь у крыльца,
Милый милую целует
Без конца.

1892

EX OSSIBUS ULTOR![71] (Легенда) Перевод В. Корчагина

Жил царь когда-то молодой.
Он подлецов лишал богатства,
Теснил тиранов, веря в братство,
Пресек насилье и разбой.
Но два князька, беснуясь в злобе
И двух других подговори,
Схватили юношу царя
И погребли в глухой чащобе.
А чтоб палаческий палаш
Страшил предавшихся печали,
Власть поделив, они сказали:
«Преступен был гонитель наш!»
Попы обрушили проклятье
На тех, кто вспоминал о нем;
Карался пытками, огнем
Надевший траурное платье…
И к месту, где почил герой,
Никто, никто пути не знает, —
Сам ад от взоров ограждает
Его могилу вечной тьмой.
Не проникают к той могиле
Ни скорбный плач, ни яркий луч.
Ни ветерка там… Лес дремуч,
Немые сосны тайну скрыли.
И лишь порой, когда зарю
Настигнет туча грозовая,
Из бездны молния, сверкая,
Слетает к спящему царю.
И кажется, что царь убитый
Оковы тьмы готов стряхнуть,
Что бог указывает путь
К могиле, временем забытой.
Настанет час — огонь небес
Сразит неправду вековую,
Пожар разгонит тьму ночную,
Заговорит, пылая, лес.
Восстанет в пламени багряном
Царь, молнии разящей брат,
И распахнет дорогу в ад
Его исчадиям — тиранам.

1892

ПОЭТ И КРИТИК Перевод Р. Морана

«Я дам тебе прямой ответ:
Прошу, оставь мечту о музах,
Ведь ты бездарнейший поэт
Здесь, в Сиракузах!
Трохей хромает, ямб убог,
Бессвязен стих, ужасен слог».
Но Дионисий[72] не внимал,
С Аяксом схожий в злобе ярой,
Он запер критика в подвал
Под башней старой.
В Гомера тучи стрел мечи,
Но если он монарх, — молчи!
В короне плох любой поэт,
Но, кто поэтом стал на троне,
Тот — гений. И сомнений нет,
Что и в Нероне,
Когда он при смерти хрипел,
Не кесарь, но артист скорбел.
И бедный критик, от чинуш
Терпя щелчки и оскорбленья,
Весь день был вынужден к тому ж
Страдать от чтенья
Стихов, какие в час иной
Он звал бездарною стряпней.
С утра до вечера при нем
Гнусавил раб; шуршали свитки…
И подвергался день за днем
Он этой пытке.
Там был исписан даже свод
Отрывками из тех же од.
Так год прошел. И вот в тюрьму
Пришел чиновник с доброй вестью:
Тиран прощает все ему
И просит честью
Скорей явиться во дворец.
Радушен царственный певец!
«Я вновь стихи сложил. И мне
Поют зоилы дифирамбы!
Теперь я делаю вполне
Прилично ямбы.
В них вовсе нет плохих стихов!
Хочу узнать: твой суд каков?»
Являя вдохновенья вид,
Поэт читает… Вьются списки.
И голос выспренний звучит
По-олимпийски!
Придворные в восторге: «Ах,
Какой талант! Какой размах!»
«А ты что скажешь, Поликсен?»
Но тот, не отвечая даже,
Дрожа, побрел вдоль пышных стен
И молвил страже:
«Ключ от тюрьмы с тобою, брат?
Веди меня в тюрьму назад!»

1892

МОСТИК РУМИ Перевод Р. Морана

I
Говорят, вся мудрость мира
В голове у Руми скрыта.
Вот его к владыке Гупте
Как-то приводит свита.
«Завтра Новый год, — промолвил
Государь, — и по законам
Старины веселый праздник
Мы должны устроить женам.
Ты святой и чудотворец,
Признанный всем честным людом,
Я желаю, чтобы завтра
Ты украсил новым чудом
Наше празднество. Согласен?»
Но безмолвен мудрый Руми,
Он ответа не находит.
Впал в глубокое раздумье.
А потом ушел. Когда-то
Он свершил чудес немало,
Но прекраснейшее чудо
Руми завтра предстояло.
II
Все народы Гималаев
Собрались в долине горной:
Жрец, вельможа, раб, крестьянин,
В белом шлеме воин черный.
В стороне стоят мужчины,
А в широком полукруге
Пляшут в праздничных одеждах
Сестры, дочери, супруги.
Семьдесят принцесс цепочкой
Королева в танце водит.
Знак — и пляска замирает.
Руми из шатра выходит.
Что в шатре? Никто не знает.
Тишина царит, покуда
Раздвигаются полотна,
Облекающие чудо.
Видят: столбики открылись,
А на них дорожкой шаткой
Доски тонкие лежали.
Просто мостик. В чем загадка?
«Государь, один всевышний
В сердце женщины читает.
Посмотри — в простой дощечке
Мудрость божья обитает.
Если на дорожку эту
Ступит верная супруга,
Красота ее лишь ярче
Расцветет на счастье друга.
Если же взойдет на мостик
Та, что мужу изменила, —
Искупая грех, красотка
Почернеет, как чернила!
Но таких здесь нет, надеюсь.
С самой скромной, благородной
Мы начнем. Потом за нею
Все пройдут поочередно».
Смолкли сотни тысяч женщин.
Сколько чистой женской чести,
Добродетели безгрешной
Здесь в одном скопилось месте!
Добродетель, учат Веды,
Молчалива и бесстрастна.
Отдает приказы Гупта,
Просит, злится — все напрасно!
И тогда он к королеве
Обращается с улыбкой:
«Может, первой для примера
Ты пройдешь по тропке зыбкой?»
«Я прошла бы, мне не страшно,
Мне-то лично безразлично,
Только в чести королевы
Сомневаться неприлично!
Ах, меня бросает в краску…
Как? Во мне ты не уверен,
Раз ты именно сегодня
Испытать жену намерен?!»
Гупта мрачно отвернулся.
Он окинул взглядом быстрым
Нипунику, муж которой
Был красавцем и министром.
«Государь, — она сказала, —
Мы застенчивы и слабы,
Много глаз меня смущают,
А иначе я прошла бы!»
И принцессы были б рады
Пробежать, не оступиться, —
Но позвольте, мостик может
Обмануть иль ошибиться!
Мало ль что еще случится…
Руми шутит, это ясно,
Да и доски слишком тонки —
Им довериться опасно!
И потом — как можно верить
Показаньям чурок грубых?
Убедила государя
Речь красавиц алогубых.
И спросил он Руми хмуро:
«Где же чудо?» — Улыбаясь,
Жрец ответил: «Этот мостик
Не волшебный мостик, каюсь.
Им не могут быть раскрыты
Ни порок, ни добродетель,
Но из-за него сегодня
Трех чудес ты был свидетель.
Величайшая заслуга —
Не исполниться гордыни,
Зная блеск своих достоинств.
Ну, не чудо ли, что ныне
Среди сотен тысяч женщин,
Посрамив мою затею,
Ни одна не возгордилась
Добродетелью своею?
Красота живет недолго,
Зла она источник явный,
Это женщинам известно,
Вот они и благонравны!
Так легко им стать красивей,
Выйти всех милей отсюда;
Ни одна не захотела!
Это ли, скажи, не чудо?
Третьим чудом, вечно новым,
Было то, что мы доселе
О втором и первом чуде
И понятья не имели!»
Рассмеялся грозный Гупта,
Вторил каждый царедворец,
Хохотал народ, смеялся
Даже Руми-чудотворец.
Но, смеясь, мужья на доски
Недоверчиво глядели:
Подозренья в них возникли,
Их раздумья одолели.
Ну, а жены? Так как честь их
Оказалась вне сомненья,
То они над старым Руми
Потешались без стесненья.

1893


Николае Григореску (1838–1907)

«Штурм Смырдана»

ПЕСНЯ ВЕРЕТЕНА Перевод В. Дынник

Сложила эту песню
Я в горнице своей.
Сложила эту песню,
Не думая о ней.
Крутилось и крутилось
Мое веретено,
За ним я повторяла,
Что пело мне оно.
Едва окончу песню —
И затяну опять.
Хоть позабыть бы рада,
Никак не отогнать!
За пряжею, у печки,
В дороге — все пою.
Что за напасть такая
На голову мою!
Усядусь ли за ужин —
Слеза и потекла!
Кусок застрянет в горле,
Встаю из-за стола.
Бегу на вольный воздух,
А в голове гудит.
Ее сожму руками,
Пою, пою навзрыд.
Я к мельнице подамся,
А колесо в реке
Мне песню напевает
На нашем языке.
Тогда сама невольно
Я запою тотчас.
Крестясь в испуге, мельник
С меня не сводит глаз.
Чтобы тоску и песню
Развеять по волнам,
Брожу я над рекою,
Но вдруг по сторонам
Как запоют платаны
Под тихим ветерком!
Напев их повторяю, —
Он так душе знаком.
Пойду бродить лугами,
А луговой простор
Вокруг поет и плачет —
Иду укрыться в бор.
В бору привольно плакать, —
Он сам гудит, стеня.
Повсюду плач — а люди
Дивятся на меня!
Но виновато только
Мое веретено:
Я просто повторяю,
Что пело мне оно.
Как жизнь моя без счастья
Длинна и тяжела!
Быстрее бы летела
Или к концу пришла!
Совсем к концу пришла бы, —
И место бы нашлось
Мне вволю нарыдаться,
Не сдерживая слез,
А то и мать бранится,
Да и отец сердит,
И молча, с удивленьем
В селе народ глядит.
Лишь ночью, темной ночью
Могу, сама с собой,
Я до рассвета плакать
В подушку головой.
Вот обниму подушку —
И плачу без ума:
Ведь этих слез не видит
И матушка сама.

1893

ЭЛЬ-ЗОРАБ Перевод И. Гуровой

Пришел к паше бедняк араб.
Был темен взор, а голос слаб.
«Я бедуин, но для меня
Пришла пора продать коня.
Вот он — мой Эль-Зораб!
Когда я мчусь во весь опор,
Кто не покинет свой шатер,
Завистливо не глянет вслед?
Он для меня — как солнца свет,
Продать его — позор…
Но крут нужды тяжелый путь,
Моей жены иссохла грудь,
Моих детей запали рты,
Паша! Спасти их можешь ты,
К ним милосерден будь!
Взгляни, как скачет мой гнедой,
Играя легкою уздой.
Ты молнию обгонишь с ним.
Дай денег — чтобы стал твоим
Красавец молодой!»
Провел коня вперед, назад…
Паши горит восторгом взгляд,
Но только гладит не спеша
Седую бороду паша —
Уста его молчат.
«Я тысячу цехинов дам».
«Паша, паду к твоим ногам!
Об этом я мечтать не мог!
Тебе воздаст за щедрость бог
Здесь, на земле, и там!»
Берет мешочек бедуин,
В нем о цехин звенит цехин.
Он счастлив: ведь его жена
Теперь от смерти спасена,
Спасен младенец сын.
Богатство он домой несет!
Теперь он больше не пойдет
Просить в тени чужих шатров.
Кормить голодных бедняков
Пришел его черед.
Прижал к груди цехины он,
Уходит, счастьем опьянен.
Но тут в глазах мелькнул испуг,
И он остановился вдруг,
Как громом поражен.
На золото глядит в тоске,
Мешок дрожит в его руке.
Араб к коню идет назад,
И слезы на глазах блестят,
Как ручеек в песке.
Коня он обнял и, скорбя,
Густую гриву теребя,
Тихонько плачет. «Мой алмаз!
Мой гордый лев, услада глаз!
Я продаю тебя!
Дочь золотой инжир сорвет —
Кому отдать ей спелый плод?
Мой сын извилистой тропой
С тобой к ручью на водопой
Под вечер не пойдет!
Нас больше в сумерках густых
Не встретит смех детей моих,
Не буду больше их втроем
Усаживать в седле твоем…
Чем я утешу их?
Что мне сказать моей жене
О нашем гордом скакуне?
Как без коня мы будем жить?
И люди станут говорить
С насмешкой обо мне!
Моя Раира, Эль-Зораб
Другому продан, словно раб.
Не будет больше звонко ржать,
Не будет за тобой бежать,
Куда ты ни пошла б!
Жена, жена! Забудь о том,
Как мчится на коне гнедом
Твой Бен-Ардун, как он поет,
Когда стреляет птицу влет,
Пригнувшись над седлом!
Встречать меня в вечерней мгле
Не будешь выходить к скале,
Миг встречи пропустить боясь,
Не будешь ухо, торопясь,
Прикладывать к земле!
Прощай навеки, мой скакун!
Пройдет и пять и тридцать лун,
Где б ни пришлось тебе скакать,
С тобой не встретится опять
Несчастный Бен-Ардун!
Не гладить мне твоих ноздрей
И гривы не чесать твоей,
Твоей не видеть красоты,
Когда пустыню топчешь ты,
Летя стрелы быстрей!
Пустыня знала нас с тобой,
Твой топот знала громовой!
Теперь нам вместе нет дорог!..
Кто, друг, тебя напоит в срок
Водою ключевой?
Как я могу тебя отдать?
Здесь ласки ты не будешь знать.
Здесь будут бить тебя хлыстом,
Замучат тягостным трудом,
Ты будешь голодать!
И будешь ты убит в бою!..
Нет радость не отдам свою,
Не покорюсь моей судьбе!
Паша! Вот деньги — я тебе
Коня не отдаю!»
Но потемнел паша, как ночь,
Не в силах гнева превозмочь.
В его глазах блеснул огонь:
«С ума сошел! Мой этот конь!
Иди отсюда прочь!»
«Моих очей бесценный свет —
Он твой, паша? Дай мне ответ!
Чей голос для него закон,
Кому во всем покорен он?
Он — твой, паша? О нет!
Я за него и с богом в бой
Готов вступить и с сатаной!
Зачем тебе один скакун?
Богат конями твой табун!»
О, сжалься надо мной!
Ты видишь — у твоих я ног!
Но в небесах велик пророк,
Суд праведен его и гнев!
Меня, ограбив и раздев,
На гибель ты обрек!
Так убивай и не томи!
Да будешь проклят ты людьми!
Твоих я денег не беру,
Я лучше в нищете умру!
Вот золото — возьми!»
И приказал паша: «Раздеть!
Эй, слуги, принесите плеть!»
Но выхватил араб кинжал
И рядом с Эль-Зорабом встал,
Готовый умереть.
Толпа оцепенела слуг.
Кинжал вонзил в коня он вдруг,
И вот из шеи золотой
Забила кровь струей густой,
И умер верный друг.
Блестит в чалме паши алмаз.
Минута тянется, как час.
Араб ничком упал на труп,
Стирает пену с мертвых губ,
Целует мертвый глаз.
Встает, кинжал прижал к устам,
Потом его отбросил сам.
«Мой сын отмстит, проклятый зверь!
Ну что же, убивай теперь,
А тело выбрось псам!»

1893

ВСЕ СВЯТЫЕ Перевод И. Гуровой

Вот собралась благочестиво
Вся братия монастыря.
Поют стихи из псалтыря.
Их помыслы чисты на диво,
Их не смутят мирские страхи.
Сегодня праздник Всех святых,
Велит обычай пить за них —
Ему покорствуют монахи.
Причастие дает сегодня
Паисий-старец. Чтя закон,
Дно бочки вышибает он —
В ней багровеет кровь господня.
А дьякон важно и сурово
Читает святцы — все подряд.
И кружками отцы гремят
За здравье каждого святого.
«Спаси, господь… — буль-буль… — Адама… —
Буль… — Сифа…» Мученикам честь
Воздали, сколько в святцах есть,
Потом — святым родного храма.
Льют из бочонка, не жалея,
И за Петра, и за Христа,
За татя с правого креста,
За мученика Фалалея.
Луку и Павла поминают,
За прочих праведников пьют.
Едва по новой разольют —
Еще святого подбирают.
Смиренно пьют — и не устанут.
Не обижая никого,
Не выпьют две за одного
И пить одну за двух не станут.
Вот святцы наконец закрыты.
Другая книга внесена.
В ней тоже ищут имена.
Найдут — и кружки вновь налиты.
Запас святых все иссякает,
Да и в бочонке близко дно.
Уж нет святых. Но есть вино.
Пить без святых? Не подобает!
Где ж выход в этом затрудненье?
Но вдруг Паисий застонал
И у бочонка мертвым пал.
Вскочила братия в смятенье.
«Стой, братцы! — Кир промолвил слово, —
Святые надобны для вас?
Налейте же в последний раз;
Пьем за Паисия святого!»

1893

РЕКРУТ Перевод С. Шервинского

Попросить тебя хочу…
Призван я, — так поневоле
Сердце падает. Тоскую.
Жаль не вас, а жаль милую, —
Чуть от боли
Не кричу…
Кто рожден в недобрый час,
У того и доля злая.
Мы по матери — два брата.
Охраняй же девку свято,
Соблюдая
Пуще глаз.
Хору не пускай плясать
С незнакомыми, с чужими.
Будь при ней — но знай одно лишь:
Берегись, коли позволишь
Ей с другими
Танцевать!
Ну, с тобою иногда
Пусть попляшет, как сестрица…
К ней, смотри, не жмись, не балуй, —
А не то плясать, пожалуй,
Застыдится
Навсегда.
Нет, и пальцем не задень!
Обнимать не суйся, значит:
Обомрет, и не для виду
Затаит в себе обиду,
И проплачет
Целый день.
У колодца с ней, смотри,
Не болтай, дай лучше крюку,
Проходи своей дорогой,
Не дурачься с девкой строгой,
Ручку в руку
Не бери.
Есть ли девушка смирней!
Поцелуешь — будто рада,
Приласкаешь — равнодушна,
Говорит с тобой послушно, —
Все ж не надо
Верить ей…
Обоймешь ее разок —
Скажет: больно!.. Понимаешь:
Я и сам вдвоем с подругой
Сжать боюсь ей стан упругий, —
Вдруг сломаешь.
Как цветок?
А случится повстречать,
Лучше вид прими угрюмый,
Отойди, — блюди обычай…
Ты не слушай вздор девичий
Да не вздумай
Провожать!
Нрав у матери сердит…
Как начнет — трясутся ноги!
Дочку с парнем коль приметит,
Кулаком, пожалуй, встретит,
На пороге
Разбранит!
В оба-два за ней гляди.
Заходи к ним, да частенько,
Знай, что в доме происходит, —
Особливо кто приходит,
Хорошенько
Проследи!
Девка — горе ты мое!
Белокура, в полной силе,
Высока, стройна собою,—
Видно, велено судьбою,
Чтоб любили
Все ее!
Если ж в дом моей любви
Гость войдет, не будь тетеря, —
Улучи, браток, минутку,
С ним схватись, как будто в шутку,
И, как зверя,
Удави!
Все возьму я на себя,
Мне на совесть грех твой ляжет.
Суд меня пускай засудит,
А тебе беды не будет,
Бог накажет
Не тебя.
Да, она должна любить
Лишь меня, по мне тоскуя.
Но коль что случится с нею,
Берегись, не пожалею;
Ведь могу я
И убить!

1893

СМЕРТЬ ФУЛДЖЕРА[73] Перевод Н. Стефановича

Гонец летит, разгорячен.
Узда в зубах. Без шапки он.
Неудержим, неотвратим,
Все заслонил собой одним,—
И только карканье над ним
И крик ворон.
То королю везет ответ
Он с поля боя, с поля бед…
Его одеждою сырой
Прикрыт поверженный герой.
Беде, что он везет с собой, —
Пределов нет!
То мертвый Фулджер. Он врагом
На берегу убит чужом.
Его одежда не одно
Хранит кровавое пятно, —
Так много ран нанесено
Стальным копьем.
Отец несчастный! Наповал
Сражает горя грозный шквал,
И рвется сердце на куски…
Он замер, стиснув кулаки, —
Как будто разум от тоски
Вдруг потерял.
Как может быть убитым тот,
Кто рвался вверх, летел вперед,
Чьи руки сильные могли б
Схватить и молнии изгиб?
Ведь если храбрый так погиб,
Что ж трусов ждет?
К чему теперь весь мир земной?
Свое лицо, о солнце, скрой!
Ты завтра утром не взойдешь.
Он был горяч, он был хорош,
Он на тебя был так похож,
Как сын родной.
Мать безутешна. Плач и стон.
Как дух ее опустошен!
На сердце горе, как свинец…
Погибло все, всему конец!
Ее отчаяньем дворец
Весь потрясен.
Какой изнеможенный вид!
Взор потускневший не горит.
Темнеют впавшие виски…
И рвет от боли и тоски
Свою одежду на куски,
В слезах твердит:
«О, я несчастная! Кого ж
Теперь мне ждать все ночи сплошь,
Не засыпая, чтобы в срок
Услышать топот конских ног?
Ведь никогда на мой порог
Ты не взойдешь!
Но нет, тебя я не отдам, —
В могиле места хватит нам,
Ты оставлять теперь не смей
Отца и матери своей, —
Возьми и нас туда скорей,
Где скрылся сам!»
Но силы нет, — не может мать
Над сыном вьюгой прорыдать.
Вот опускают сына в гроб…
Не плач здесь нужен, а потоп!
Где взять ей пламя, что зажгло б
Его опять?
А ты, что вечно рвался в бой,
Нашел безвременный покой.
Тебе не слышен трубный звон
И шелест дружеских знамен,
Непобедимый побежден
Могильной тьмой.
Быть может, пенье панихид
Тебя утешит, облегчит?
В путь не пойдешь без калача.
В ладони — грош взамен меча,
В другой — унылая свеча…
А где же щит?
Ты озаришь себе свечой
Тропинки в вечности пустой.
Тебе за гробом нужен грош —
Ты реку с ним переплывешь.
Проголодаешься, — так что ж?
Калач с тобой.
Оружье, нужное в бою,
В гробницу сложено твою.
И задрожит небес покров
Под тяжестью твоих шагов.
Пред богом ты предстать готов
В его раю.
И будет ангельская рать,
Тебя увидев, трепетать,
Не поднимая робких глаз.
И даже солнце, изумясь,
Назад помчится в первый раз —
К востоку, вспять!
Сегодня в трауре земля.
И много движется, пыля,
Сюда людей со всех сторон.
Настало время похорон.
Сегодня будет погребен
Сын короля.
И духовенства целый строй
Кадит, молясь «за упокой».
Звон погребальный. Ектенья.
Бойцы. Родные. Храп коня.
Проходит, головы склоня,
Народ простой.
А мать несчастная — она,
Как будто пробудясь от сна,
К могиле бросилась: «Зачем
Его хотят зарыть совсем?
Теперь он холоден и нем,
А я — одна!
Летает сокол без следа.
След рыбы не хранит вода,
Будь выше всех великих скал,
Иль будь, как карлик, слаб и мал, —
Умрешь, как всякий умирал,
Везде, всегда.
Кто б ни был ты — что пользы в том?
Все — только тень и дым кругом.
Живи в богатстве, в нищете —
Равно исчезнешь в пустоте;
Сегодня — эти, завтра — те…
Ведь все умрем!
Я — с сыном. Пусть он погребен…
Где бог, где правда и закон?
Бог посылает нам беду, —
В нем зависть родила вражду,
Я в нем защиты не найду —
Язычник он!
Я не склонюсь теперь пред ним.
Уходят все путем одним:
Умрет и грешник и герой.
Никто не дьявол, не святой.
Любовь и вера — сон пустой,
А жизнь — лишь дым!»
Из сердца речь ее рвалась.
И каждый, в ужасе крестясь,
Ее безумный слушал крик.
Но вдруг предстал пред ней старик,
И прямо в душу взор проник
Спокойных глаз.
То был мудрец. Казалось, он
Был в столб священный превращен,
Чтоб возвышаться сотни лет.
Ровесник мира, мудр и сед,
Как время стар, он жил, как след
Иных времен.
Глаза смотрели все теплей
Из-под седых его бровей.
На длинном посохе рука.
Он молвил: «Внучка! Велика
Твоя жестокая тоска,
Но слез не лей.
Рыданьем надрывая грудь,
Поможешь ли чему-нибудь?
Все это видеть нам легко ль?
Твой плач умножил нашу боль.
Подать совет тебе позволь:
Спокойней будь.
Вот солнце, небо обагрив,
Уйдет за край лесов и нив.
Мы не заплачем, а пойдем
Своей тропой, своим путем.
Твой сын ушел, оставил дом,
Но знай: он жив!
Кому теперь поведать мне
О незабвенной старине?
Я силу пробовал свою
С могучим Волбуре в бою,
С Кривэцем в сумрачном краю,
В его стране.
Вот были люди — слава им!
Но все ушли путем одним…
Им все исполнить удалось,
И просто умерли, без слез,
И ни один не произнес,
Что жизнь — лишь дым!
Не схожи дымные клубы
С суровостью людской судьбы.
Я не боялся, не боюсь
Того, что жизнь — тяжелый груз.
Всем завладеть желал бы трус —
Но без борьбы.
Твердит, что жизнь кончать пора б,
Лишь подлый трус и жалкий раб.
А тот, кто честен и горяч, —
Живет, не помня неудач.
Лишь сумасшедшим нужен плач,
Лишь тем, кто слаб.
Перед тобою жизни путь,
И ты о смерти позабудь,
Существовали короли,
Что изменяли строй земли, —
И тоже умерли, ушли…
Не в этом суть!
Но знаю я одно, и вот
Сказать о том настал черед:
Ты в жизнь грядущую поверь,
 Тогда утихнет боль потерь.
Все, что незыблемо теперь,
Как сон пройдет.
Ты с правдой вечной сохранить
Должна связующую нить, —
Людей животворит она…
И пусть порою жизнь трудна —
Запомни: жизнь тебе дана —
И надо жить!»
Она затихла, а потом
Остановила взгляд на нем,
Не слыша, что он говорит.
Быть может, гроб уже закрыт…
Все принимало странный вид:
Все было сном.
И слез не стало. Тишь и мгла.
Толпились люди без числа —
Мужчины, женщины вокруг…
И охватил ее испуг:
Понять хотела что-то вдруг —
И не могла.
Смешная мысль! Все решено…
Зачем же здесь людей полно?
Зачем куда-то смотрят вниз?
«Над ямой вырытой сошлись
Все сумасшедшие — вглядись!
О, как смешно!»
Рыдали в лад колокола —
В их звоне жалоба была.
Стучал по крышке гробовой
За комом ком земли сырой,
И песнь возникла над землей,
Как луч светла.
«Оставь вопросы, — знай одно:
На них ответить не дано.
Страшись идти наперерез…
Своих ветвей не помнит лес,
Не знает жизнь, что я исчез, —
Ей все равно!»

1893

ПЕСНЯ ВАРВАРА Перевод И. Гуровой

Еще смеетесь вы пока,
Земли трусливые владыки!
Полны веселья ваши клики.
Смеетесь! Но пора близка —
Бесчисленные, как пески,
Предстанут варвары пред вами,
Гул пронесется над полями,
Как гул разлившейся реки.
Придем — и будет в страшный час,
Как в Судный день, земля багрова,
И содрогнется даль от рева
Орды, идущей против вас.
Бойцы, сильны, как летний град,
Обрушатся на вас потопом,
Их кони бешеным галопом
По вашим нивам пролетят
На Рим! И побежите вы,
Как зайцы, в страхе небывалом,
И перед этим грозным валом
Ягнят пугливей станут львы.
На Рим! Колосс падет во прах
Среди своих когорт разбитых,
И будет некому убитых
На погребальных сжечь кострах.
Ты будешь, римлянин, сражен,
Навек простишься с прежней славой.
Истр[74] потечет струей кровавой,
Слезами матерей и жен.
Оружьем варварским разбит,
Орел склонится перед нами,
И долго мертвыми телами
И волк и ворон будет сыт.
Ужасный ждет тебя удел:
Будь ты крылат, и быстр, как птица,
На самом небе ты укрыться
От нашей мести б не сумел.
Мы будем резать и душить,
Мы подожжем твои святыни,
Мы превратим поля в пустыни,
И не удастся тогой скрыть
Надменных лиц твоим отцам.
Их от стыда рыдать заставим,
К позорному столбу поставим,
Заставим пасть к своим ногам.
Мы ничего не пощадим,
В телах детей мечи иступим,
Пятой на шею гордо ступим
Мы императорам твоим.
Вздымая бешеных коней,
Мы гибель пронесем повсюду;
Нагромоздивши трупов груду,
Ворвемся на небо по ней.
Мы вашего Замолкса[75]-пса
Найдем в его чертоге синем
И с троном вниз на землю скинем
Так, что застонут небеса.
Ведь как бы ни был ясен лик,
Но бог, в крови омывший руки,
Бог, обрекавший мир на муки, —
Тот бог не свят и не велик.
О, если б только мы могли
Всю ненависть насытить нашу,
Дать вам испить страданья чашу,
Пока вы корчитесь в пыли!
А если б, смерти устрашась,
Себе вы отворили жилы,
Мы ваши взрыли бы могилы
И бросили бы трупы в грязь.
И местью праведной своей
Тогда б мы упиваться стали —
Отцов бы по щекам хлестали,
Глумясь над прахом сыновей.

1898

СКАЗКА Перевод Эм. Александровой

Коль случится, постучится
Статный парень к нам, сестрицы,
Чтоб тайком поцеловать, —
Так и знайте, не плошайте,
Крепче двери запирайте,
Поцелуя не давайте,
Иль беды не миновать!
Раз явился ночью лунной
К царским дочкам витязь юный.
Две, постарше, скрылись прочь,
А меньшая — цветик белый —
Дверь захлопнуть не успела,
И до зорьки витязь смелый
Целовал меньшую дочь.
Что же дальше? Не припомню…
Сказку ту давно-давно мне
Говорила на ночь мать.
Рассказала я начало,
А конец-то потеряла…
Что ж потом с царевной стало?
Если б вспомнить, если б знать!
Прогрустила ль до могилы,
Или к ней вернулся милый
И назвал своей женой?
Чтоб добиться мне ответа,
Босиком пройду полсвета,
Потому что сказка эта
Приключилась и со мной!

1893

ПЕСНИ Перевод Эм. Александровой

«Мама, долго будет мне…»

Мама, долго будет мне
Он мерещиться во сне?
Долго ль среди ночи
Полыхать мне, как в огне,
Видя эти очи?
Набросала трав сухих
Вкруг меня от чар лихих
Ты на сон грядущий.
Ночь прошла, а жар не стих,
А тоска все пуще!
Коли свадьбе не бывать,
Пересыпь постель мне, мать,
Горькой беленою:
Лучше уж безумной стать,
Чем терпеть такое!

«Вдоль по Бистрице-реке…»

Вдоль по Бистрице-реке,
На плотишке ветхом стоя,
Распевала молодая,
Проплывала молодая
С золотистою косою,
В белом платье, на закате,
Вдоль по Бистрице-реке.
Стонут волны между скал,
В камни тесные зажаты.
Посинев, ревет пучина,
Словно зверь перед кончиной;
Дикой яростью объяты,
Свищут, плещут, злобно хлещут,
Стонут волны между скал.
Молодая ж на плоту
Распевает без опаски
И не знает, не гадает,
Что венчаться ей с волною
Да с речною быстриною…
Не из сна ли, не из сказки
Молодая на плоту?
Молча глядя ей вослед,
Я стоял до самой ночи,
Все ловил сквозь шум теченья
Дальний смех ее и пенье;
И, когда б не мрак осенний,
Проглядел бы, верно, очи,
Молча глядя ей вослед.

1893

МАТЬ Перевод К. Ваншенкина

Где воды быстрые, бурля,
Гудят, шумят ночами,
Где в зыбком мраке тополя
Поют нам о печали,
Где к старой мельнице ведут
Тропинки вдоль опушки, —
Тебя я, мама, вижу тут,
В скосившейся избушке.
Прядешь… За дверью шум реки…
Потрескивают споро
Изрубленные на куски
Три жерди из забора.
Огонь то вспыхивает вдруг,
А то, охвачен ленью,
Едва не гаснет и вокруг
Свет смешивает с тенью.
С тобой две девочки… И свет
По их одежде бродит.
Они малы. Отца их нет,
А брат все не приходит.
И нарушает сказкой тишь
Одна из них — меньшая.
А ты, задумавшись, молчишь,
Рассказу не мешая.
Нить рвется много раз подряд.
Тебя терзает дума.
Сидишь, и твой недвижен взгляд…
Чуть вздрогнула от шума
Упавшей прялки. Что с того, —
Глядишь — не поднимаешь,
Молчишь и словно ничего
Вокруг не понимаешь.
…О нет! Сомненья больше нет!
Спешишь к окошку прямо.
И смотришь, отстраняя свет…
«Ну, что ты видишь, мама?!»
«Нет, показалось мне», — едва
Промолвить сил хватило,
И эти горькие слова,
Как вопли над могилой.
Потом, не поднимая глаз,
Ты говоришь устало:
«Умру я скоро. Что ж, от вас
Скрывать мне не пристало.
Молюсь, чтоб ваш вернулся брат,
Чтоб жив он был на свете…
Мне показалось, что стучат, —
Стучит он в окна эти.
Когда б судьба ему дала
Увидеть мать родную,
То уж, наверно, прожила
Еще бы жизнь одну я.
Иль бог прогневался на нас
И обошел любовью…
Не будет сын в мой смертный час
Стоять у изголовья!..»
Ненастье, ветер на дворе.
Сестрицы спят глубоко.
Ты, видно, ляжешь на заре.
Все плачешь одиноко.
И все мечтаешь обо мне, —
Увидеть бы родного.
А засыпаешь — и во сне
Меня ты видишь снова!..

1894

МЫ ХОТИМ ЗЕМЛИ Перевод Н. Подгоричани

Без крова, голоден, раздет,
Стою, оплеван, пред тобой,
И плеть ты поднял надо мной,
Исчадье ада, мироед!
Тебя к нам ветры занесли,
Мы для тебя ничтожней тли,
Мы псы смердящие — так бей,
Мы скот — так что же, не жалей,
Мы от побоев только злей —
Хотим земли!
Ты все, что свято нам, клянешь,
Берешь в солдаты сыновей,
Бесчестишь наших дочерей
И черствый хлеб из глотки рвешь.
Без слез глядеть мы не могли,
Как наши дети шли в пыли,
От голода валились с ног
И падали среди дорог, —
Хотя бы для детей клочок
Хотим земли!
На кладбище ваш алчный плуг
Выкапывает кости тех,
Кто там лежит. А это грех!
Отец, и мать, и лучший друг,
Все те, что в вечность отошли,
В земле покоя не нашли.
И нас прогнали из домов,
Нам нет защиты от ветров,
Но мы за наших мертвецов
Хотим земли!
А хорошо б иметь и нам
Приют последний для костей,
Чтоб слезы близких и детей
Нашли останки наши там,
Куда их с плачем отнесли,
Чтоб, видя кладбище вдали,
Прохожий лоб перекрестил,
Чтоб труп в овраге не остыл,
Чтоб было место для могил —
Хотим земли!
Нам помолиться недосуг
И поразмыслить, не спеша,
Но есть же и у нас душа,
Помимо этих грубых рук.
Вы нас цепями оплели,
Солдатам приказали: «Пли!»
Вы все забрали: право, честь,
Нет даже времени поесть,
Но всех обид не перечесть —
Хотим земли!
Пришельцы злые — руки прочь!
У вас в земле — запас зерна.
Нам колыбель и гроб она.
Отец, и мать, и сын, и дочь —
В нее все близкие легли.
Мы землю свято берегли.
Слезами, потом, не дождем
Мы орошали каждый ком.
На ней родились и умрем —
Хотим земли!
Что, если станет невтерпеж
Ходить нам с нищенской сумой.
Что, если встанем мы стеной
И спрятанный достанем нож!
Вы до того нас довели,
Что кровь земле мы предпочли.
И будьте вы Христом самим,
Мы все пути вам преградим
И скрыться даже не дадим
Во тьме земли!

1894

IN OPRESSORES[76] Перевод Н. Стефановича

«Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!»

Псалом 136
Ждешь ты жалости? В ответ
Ты дождешься новых бед.
Кем разут ты и раздет?
Кем лишен ты пищи?
Вот он в дом ворвался твой!
Всем, что только под рукой,
Бей его, гони долой:
Он — в твоем жилище!
У него для нас готов
Мрак застенков, лязг оков;
Перекладины крестов
Он воздвиг для пыток.
Но клянемся всем святым,
Адом с дьяволом самим, —
Быть рабами не хотим!
Их и так избыток.
Хватит жалоб, хватит слез!
Мы дрожали от угроз,
Нам плевки сносить пришлось,
Мы сгибали спины.
Трудный жребий выпал нам:
Страх с позором пополам —
Так вставайте ж — двум смертям
Не бывать, румыны!
Нас преследует судьба?
Или воля в нас слаба?
Иль герой родил раба?
Ложь! Найдем же силу!
Только враг уверен в том,
Что родился ты рабом.
Так зачем себя даем
Зарывать в могилу?
Эй, стряхните лень и сон!
Всюду плач — со всех сторон,
Скрыт горящий небосклон
В дымные завесы…
Бог поможет (о когда ж?),
Если ж он противник наш —
Отречемся, и шабаш!
Нам помогут бесы.

1894

НА СМЕРТНОМ ОДРЕ Перевод Н. Подгоричани

В последний час, святой отец,
Тебе в грехах своих покаюсь:
Мне тяжело, я задыхаюсь
И знаю — близок мой конец.
Все, все припомню, умирая.
Хотел начать я с добрых дел,
Но их не сделал, не успел,
И думать я почти не смел
О светлом рае.
Я был кормильцем для семьи.
Отец мой мало жил на свете,
Осталась мать, остались дети,
И ждали близкие мои
Лишь от меня кусочка хлеба.
И час я проживу едва ль,
Но не о том моя печаль,
Мне мать с детьми оставить жаль
На волю неба.
Да, грешен я — любил я смех,
Любил кобзу, напевы песен.
Мир для меня был так чудесен,
Я не бежал его утех.
Любил туманы на рассвете,
Любил холмы, цветущий луг,
Веселых парней тесный круг,
И хору пеструю подруг,
И все на свете.
Во всех грехах я дам отчет.
Следить мне нравилось, не скрою.
Как мило женщина порою
Подружку локтем подтолкнет.
Любил я также затесаться
В толпу девичью как-нибудь,
К беспечным играм их примкнуть
И стана стройного чуть-чуть
Рукой касаться.
Я — как язычник. В божий храм
Ходил я редко помолиться.
Мне нечем, отче, похвалиться,
Но бог в груди моей, он там
Всегда со мною пребывает.
Я не отрезанный ломоть,
Но страсти трудно побороть,
И пусть рассудит сам господь —
Он лучше знает.
Я никому не делал зла,
Не проклинал, не ненавидел,
И никого я не обидел,
Хоть сила в кулаках была.
И был находчив я и ловок —
И мог бы восемь молодцов
Швырнуть я оземь, как щенков,
Но избегал я драчунов
И потасовок.
Лишь раз я парня проучил
За девушку. Назавтра в поле
Задумался — а хорошо ли
Я с этим парнем поступил?
И, не теряя ни мгновенья
И корма не задав волам,
Его искал я по холмам,
Чтоб с парнем помириться нам
Без промедленья.
Я про соседа не сказал.
Меня любил он как родного,
А я, без умысла дурного,
Его жену поцеловал —
Он стар был, а она в расцвете.
Печаль ее прекрасных глаз
И слезы вижу как сейчас.
И, может быть, осудят нас.
Но грех ли это?
Я ничего не утаил.
Какого ждать мне воздаянья,
Святой отец? Но наказанье
Не в том ли, что в избытке сил
Я кинуть должен все земное?
Не шлю я жалоб небесам
И не ропщу. Но только там
Все будет непривычно нам —
Совсем чужое.

1895

ДУБ Перевод В. Инбер

Старый дуб мне дал совет:
«Засылай сватов к любимой».
Дуб советует: «Не мешкай!»
А любимая с насмешкой
Ни в какую:
Нет и нет.
Говорит: «Не вышел срок,
Мне сваты твои не к спеху.
Я на них найду управу,
Я их высмею на славу,
Не пущу их
На порог».
Как тут быть? Но дуб-мудрец
Убедил меня советом.
Ждать моим сватам негоже:
Нынче вечером, не позже,
Все решится
Наконец.
Дуб мой, если был ты прав, —
Я дитя тебе доверю.
Чтобы рос он всех милее,
Сына моего лелеять
Будешь,
Колыбелью став.
Если ж, дуб, ты мне солгал,
Превращу тебя в ворота,
Чтоб могли тебе без счета
Каждый день колоть глаза
И корова
И коза.

1895

ДОЙНА Перевод С. Шервинского

Ты всегда готова, дойна,
Волю дать своим слезам!
А когда тебе взгрустнется,
Грустно, девушка, и нам.
Но твои отрадны слезы…
Лишь заплачешь, мы гурьбой
Станем вкруг — и сами плачем,
Услажденные тобой.
Плачут все с тобою вместе,
Всякий девушку поймет, —
Этой жалостливой песней
Говорит простой народ.
Вечерком подружек встретишь
У колодца иль ручья.
Над девической душою
Всемогуща власть твоя.
Тайнам учишь их любовным,
И хитро смеется глаз…
А потом унылым песням
Обучаешь, омрачась.
С ними ты — на сенокосе
И когда с лугов идут
Иль в раздумье невеселом
На завалинках прядут.
Парни ль в армию уходят, —
Провожаешь их, скорбя.
А потом — уходишь с ними,
Нет им жизни без тебя!
О соседке им напомнить, —
Как любились вечерком,
И о матери на ниве,
Сплошь заросшей сорняком.
А когда тоска замучит,
Соберутся, запоют.
Ты играешь им на дудке,
А солдаты слезы льют.
Молодые и седые
Выйдут в поле всем селом, —
Ты, отзывчивая дойна,
С ними в поле золотом.
Стог мечи, коси пшеницу.
Знай себе снопы вяжи!
А когда ребенок малый
Вдруг заплачет у межи,
Ты возьмешь его, уложишь
Возле груди молодой,
Запоешь — и он задремлет
В холодочке за копной.
Ты любуешься, как сумрак
Подползает к верху гор,
Внемлешь ты потоков горных
Неумолчный разговор,
Как, стеная, сосны бора
Тихо жалуются днем.
Слуху певческому дойны
Песня слышится во всем.
Иль одна, бродя со стадом,
В голубую глядя даль,
Ты вверяешь горным склонам
Сердца звучную печаль.
На бугре — румын с сохою.
Захирел, ослаб мужик, —
Он врезает через силу
В землю твердую сошник.
Ты приметила беднягу —
И прошла по телу дрожь,
И уже с унылой песней
В ряд с волами ты идешь.
Смотрят добрыми глазами
На хозяина быки, —
Понимают, видно, тоже,
Как страдают бедняки!
Раз я видел: как, святая,
Ты сияла красотой.
Старики вокруг стояли
Со склоненной головой.
Пела ты про жизнь былую,
Про иные времена,
Ты любимых, ты умерших
Поминала имена.
Пела доблестную песню —
И стоящие кругом
Навернувшиеся слезы
Утирали рукавом.
Но… Глаза твои темнеют!
Рядом — братья-гайдуки.
Ты клянешься, проклинаешь,
Гневно сжала кулаки!
Всех, от барщины бежавших
С разоренного двора,
Собрала ты ночью темной
Под дубами у костра.
Дик твой голос. Дойне вторит
Хор отверженцев лесных.
И воинственны их песни
И мрачны, как души их.
Заодно ты с гайдуками,
Каждый — друг и побратим.
Их ведешь тропою тайной,
Спать на скалах стелешь им.
Как вдевают ногу в стремя,
Лошадь держишь за узду,
Лишь гайдук винтовку схватит,
Пули вынешь на ходу.
А как целятся, хохочешь, —
Рада, если их свинец
Негодяю-мироеду
Грудь пронижет наконец.
Мы — твои! С тобой не знаться
Может сын чужой страны, —
Если ж мы утратим дойну —
Так на много ль мы годны?
Для тебя живем мы, дойна,
Будь же с нами, душу грей!
Мы бедны, но песню-дойну
Любим в бедности своей.
Повелительница наша,
Голос твой для нас — закон.
Научи нас плакать… Ныне
Каждый плакать лишь волен.

1895

ЗИМОЙ НА УЛИЦЕ Перевод Н. Стефановича

Долго падал снег летучий,
А теперь утих. Кругом
Все покрыто серебром.
Но еще теснятся тучи
Над селом.
Солнца нет, а день лазурный.
Дым струится над рекой.
Ветер стих. Везде покой.
Но откуда вдруг сумбурный
Шум такой?
Это дети. Как с откоса
Весел санок их разбег!
Путь их реку пересек.
Мчатся прямо, криво, косо, —
С визгом, в снег!
И теперь на всем просторе,
Словно мельниц шум и гром.
Воробьи такой содом
Поднимают на заборе
Пред дождем.
Рвутся в драку, кто взрослее,
Спорят, ссорятся, а вот
Малыши — наоборот:
Хныча, жмутся все теснее
У ворот.
Вышел мальчик — с виду строгий,
Но, наверное, всего
С локоток шаги его;
Словно нету на дороге
Никого.
На него надета шуба, —
Но таких, как этот, глядь,
В ней уместится хоть пять!
Вероятно, ветру любо
В ней гулять.
Если мать родного сына
Посылает в путь такой, —
Значит, он, само собой,
Не ребенок, а мужчина —
И большой!
Спотыкнется, вкруг не глядя, —
Тут же встанет поживей!
В шапке тонет он своей,
Шерсти слипшиеся пряди —
До бровей.
Он спешит, пересекая
Закоулки и дворы.
Вдруг он видит — у горы
Перед ним толпа густая
Детворы.
Хочет он свернуть куда-то;
Может быть, шагах в пяти
Есть обходные пути, —
Но бегут к нему ребята:
Не уйти!
«Шапка, глянь, почти до пяток!
Велика, как постный день.
Целый зверь… Поди, надень!
Спрятать можно в ней с десяток
Деревень».
Вниз толкают, — вот веселье!
А какой-то озорник
Ухватил за воротник…
Словно сразу опьянели, —
Шум и крик.
Подвязав шубенку лыком,
Шла старушка стороной,
Но всмотрелась: кто такой
Все село наполнил криком
И возней?
Ей за маленького жутко,
Ей обидно за него.
«Это что за озорство?
Ну, пойдем со мной, малютка:
Ничего!»
То, что пламенем объято,
Сеном трудно загасить…
Что за резвость! Что за прыть!
Это дети иль волчата,
Может быть?
И старушка в окруженье.
И за нею, здесь и там,
Все стремятся по пятам.
Толкотня, столпотворенье,
Свист и гам!
Мудрено теперь за книжку
Усадить таких ребят…
За старушкой, точно град,
Так и носятся вприпрыжку
И галдят.
Та, забыв о воспитанье,
Разбранилась, разошлась:
«Убирайтесь прочь сейчас,
Чертенята, басурмане…
Вот я вас!»
Путь свой палкой расчищая,
Хочет выбраться, но что ж?
Окружает снова сплошь
Их безудержная стая —
Не пройдешь!
И старушка вновь оттерта.
Но среди толпы такой
Все же выглядит главой
И плюется, как от черта…
Бог ты мой!
Уж собаки лают хором.
Вот и женщины из хат
Выбегают все подряд,
Старики бредут к заборам —
И глядят.
«Что случилось? Что такое?»
«Просто дети, как всегда…
Уж такие их года».
«Вот нашествие лихое!
Вот орда!»

1896

ПЕСНЯ Перевод В. Инбер

Забежал в деревню волк,
На проказливых детишек,
Непослушных ребятишек,
Он зубами щелк да щелк.
Заглянул и к нам в ворота,
Вышла я к нему с прутом:
«Я сочту твои все зубы,
Я спущу с тебя три шубы.
Приласкаю так, что любо».
Я к нему. А он — бегом.
Нищий проходил вчера,
Спрашивал: а кто тут плачет?
Он таких в мешок упрячет,
Унесет их со двора.
Заглянул и к нам в ворота.
Говорю: «Зачем пришел?
Жаль тебя. Да ведь сама-то
Лишь сыночком я богата.
Птенчик — радость нашей хаты».
Нищий дальше и побрел.
Заявился к нам купец.
Дескать, покупать он будет
Тех, которых мать не любит;
Денег полный даст ларец.
Заглянул и к нам в ворота,
Я — браниться: «Ты зачем?
Королевскою казною
Заплати хотя бы втрое, —
Не продам дитя родное».
И ушел купец ни с чем.

1896

МАМИНА ДОЧЬ Перевод В. Корчагина

Та песнь, что из-за Олт-реки
К нам парни занесли весной,
Полна была тоски.
Дочь тихо пела, как жестоко
Сгубил цветы палящий зной,
Как ветер клонит дуб густой,
И о любви… О грешной — той,
Пришедшей издалека.
Дочь шила, выйдя на порог.
Но мнилось ей — прохожих взгляд
И холоден и строг.
Ей светлый день казался длинным,
И дом, казалось, ей не рад:
Зашла туда — и вмиг назад…
Но нынче даже милый сад
Был грустным и пустынным.
В тени хотелось ей прилечь,
Но в дом вошла она опять
И затопила печь…
Отец вернулся с поля вскоре,
С базара возвратилась мать.
А дочь могла лишь зарыдать
Ребенку малому под стать —
Так сжало сердце горе.
«Ты что ж не ешь? Ты не больна?»
«Мне плохо… Плохо!» — И пошла
Вдруг из дому она,
Понурив голову уныло.
Что дочь отцу сказать могла?
Ворча, взял хлеб он со стола…
И только мать все поняла —
И вслед ей заспешила.
Затихли их шаги давно…
Остыла на столе еда…
Отец взглянул в окно,
Дал волю нараставшей злобе:
«Опять пропали… Так всегда!
Зачем ушли они? Куда?
Какая там еще беда?
Иль помешались обе?»
Он ждет, не по себе ему…
Ломоть швырнул — и вышел вон,
 В густеющую тьму:
«Что надо ночью во дворе им?..»
Дом обходя со всех сторон,
Споткнулся о полено он
И вспыхнул, болью распален:
«Задам сейчас обеим!»
Но чуть лишь миновал забор —
Вся ярость отлетела прочь
И помутился взор:
Он увидал, ошеломленный,
Как обнимались мать и дочь,
Рыданья силясь превозмочь,—
И на душу, как лед, как ночь,
Лег плач их похоронный.

1896

ДЕЦЕБАЛ ОБРАЩАЕТСЯ К НАРОДУ Перевод Н. Подгоричани

Что стоит жизнь? Она пуста,
Коль не сбывается мечта.
Родясь, спознались мы с бедой,
Теперь палач грозит лихой,
Нас ждет ярмо и свист кнута,
Иль мало нам беды одной?
Что мы? И отпрыски богов
Услышат смерти грозной зов.
Кто юношей, кто стариком —
Все, как один, мы в гроб сойдем.
Но выступать с осанкой львов
Не лучше ль, чем ползти ползком?
Нет, тот, кто ропщет, нам не друг,
Не надо нам его услуг.
Для нас он раб, он подлый трус,
Чью спину давит страха груз,
Рождает ропот лишь недуг,
И точит яд его укус.
Сумеет робкий промолчать,
У мертвых на устах печать.
Но мы, живые, любим смех,
Смеяться в смертный час не грех:
Наш смех в раю не даст скучать,
В аду он взбудоражит всех.
Смеешься — и твоя рука
Непобедима и дерзка.
Смеясь, ты вызов шлешь судьбе,
Ты богом кажешься себе.
Пусть ужас леденит врага —
Ты крепнешь и растешь в борьбе.
Что римляне? Они не в счет.
Пускай Замолксе сам придет,
И боги шествуют за ним —
Мы землю нашу не дадим.
Мы скажем: «Здесь наш пролит пот.
Идите к небесам своим!»
Кого пугает жаркий бой,
Пусть возвращается домой:
Нам хватит от судьбы обид.
Берите меч, берите щит,
Пусть жалкий трус покинет строй
И скрыться с наших глаз спешит!
Довольно! Сила не в словах,
Вы дали клятву на щитах.
Исход зависит от бойцов:
Не полагайтесь на богов;
Они далеко, в небесах,
А на земле не счесть врагов!

1896

БАЛЛАДА Перевод И. Гуровой

Что сделала я, мама,
В чем ты винишь меня?
Однажды на закате
С ним повстречалась я.
Он в шутку сжал мне руку —
А почему б не сжать?
Ведь я же не ребенок,
Чтоб шутки не понять!
Что было делать, мама,
Кричать ему: «Уйди», —
Иль разреветься просто?
Сама ты посуди!
Так почему же, мама,
Меня во всем винят?
Купила ли на праздник
Ты новый мне наряд?
А если он на праздник
Мне пояс подарил —
Так я же не просила,
Он сам его купил.
Зато не замарашкой
Я в этот день была.
Так посуди же, мама, —
Что сделать я могла?
Ведь я не заслужила
Упрека твоего.
Случайно на дороге
Я встретила его.
Он батюшкиной хворью
Обеспокоен был.
И про твое здоровье
Спросить не позабыл.
Так если кто-то хочет
Вам передать привет,
По-твоему, я грубость
Должна сказать в ответ?
Зачем твердишь ты снова,
Что я всему виной?
В тот раз переходила
Я мостик ледяной.
И так меня он обнял,
Что не могла вздохнуть,
И крепким поцелуем
Не задушил чуть-чуть.
Я вырваться хотела,
Ей-богу. Только вот —
Могли мы поскользнуться
И угодить под лед.
И все-таки ты хочешь
Найти за мной вину.
Сама искать корову
Послала в лес одну!
Попался он навстречу —
Какая в том беда?
Узнал, что в лес иду я,
И проводил туда.
Так что ж мне было делать?
Кругом такая тьма!..
Волкам корову бросить?
Ну посуди сама!

1896

ИЗ ГЛУБИН Перевод Р. Морана

Звезда из безграничной глуби
Взошла на небе ввечеру.
Недвижно-скорбные светила,
Пылая, смотрят на сестру.
Ее в пространства ледяные
Швырнули с первых дней, и вот
Она все мчится, мчится, мчится,
Летит, но к цели не дойдет.
В ночи разбуженные солнца,
Пытаясь на судьбу пенять,
Хотят стряхнуть оцепененье
И дрожь холодную унять.
Они тоскливо озирают
Летучей странницы следы…
Ах, если б им помчаться тоже
Путем стремительной звезды!
Ведь в пустоте с начала мира
Они висят средь тишины,
В потоке времени навеки
К своим местам пригвождены.
Им невдомек, что, горько плача
Над счастьем призрачным своим,
Звезда завидует смертельно
Тому, кто вечно недвижим.

1896

ЛЕГЕНДА О ЛАСТОЧКЕ Перевод В. Корчагина

На зорьке, в ранний час,
Поет, щебечет ласточка
Под крышею у нас.
…Она была не птицей,
А статною девицей,
Невиданной красавицей
И дочерью царя.
Как цветик, расцветала,
Как солнышко, сияла,
Приветливо и радостно
Улыбкой всех даря.
И вот уж о царевне,
Как новость по деревне,
Бежит молва — из уст в уста,
За горы, за моря…
Над лугом ястреб взмыл;
Зовет на помощь ласточка,
Кричит — и нет уж сил…
Разряжены, богаты,
Шли чередою сваты.
Слетались женихи к дворцу,
Как стаи журавлей.
И плакала бедняжка:
«Ах, как на сердце тяжко!
Страшусь не свадьбы, матушка, —
Чужбины. Пожалей!»
Но мачеха сурово
Свое сказала слово —
И едет дочь немилая
Вдаль от родных полей…
Уснул под снегом луг;
Отбилась птица-ласточка
От стаи, от подруг.
…Где волны с ветром бьются —
Там корабли несутся,
Увозят дочку царскую
В далекую страну.
Она, с тоской во взоре,
Взглянула в сине море
И перстень с пальца бросила
В холодную волну.
«Жених жестокий! Помни:
Коль не вернут кольцо мне,
Перед тобою уст своих
Вовек не разомкну!..»
Разрушен птичий дом:
Лежат птенцы убитые
На камнях, под гнездом.
…За морем, на чужбине,
Крушась о злой судьбине,
Послушна повелителю
Страдалица-жена;
Тоску глубоко прячет,
Не сетует, не плачет,
Но клятву над пучиною
Не зря дала она:
Покорна, как овечка,
Да только — ни словечка;
Молчит, как будто заживо
Давно погребена…
На круче, у реки,
Подстерегают ласточку
И когти и силки.
…Довольные собою,
Веселою толпою
Пришли рабы к властителю —
И слышит весь дворец
О дивном их улове:
Вот в пятнах рыбьей крови
Кольцо; как не узнать его
Из тысячи колец!
Король спешит с находкой
К своей супруге кроткой —
Сказать, что немоте ее
Настал теперь конец…
Над лесом грянул гром;
О землю бьется ласточка
С поломанным крылом.
…К жене придя с улыбкой,
Рукой, от крови липкой,
Король к себе привлек ее:
«Твое кольцо нашли!»
Погладил плечи, шею…
Но что случилось с нею?
Рабы уж не напрасно ли
Тот перстень принесли?
Ей ветер вскинул руки,
И с криком, полным муки,
Она, как птица, трепетно
Метнулась от земли.
И диву все дались,
Когда взлетела ласточка
В синеющую высь.
Порхнула в мир просторный
В своей одежде черной, —
Всегда на королеве был
Лишь траурный убор…
С тех пор над речкой, в поле
О тягостной неволе,
О днях молчанья ласточка
Ведет свой разговор;
О доле, ей сужденной,
О ласках обагренной
Руки. На шее ласточки
Кровавый след с тех пор.

1896

ПЕСНЯ РЕДУТА Перевод С. Шервинского

Все в редуте — львов смелей!
Вон они — башибузуки,
Их шаги, их речи звуки…
Кто ж над их ордою всей
Старший? Стрымбэ-Лемне, что ли?
Нет, пожалуй, что поболе:
Старший — Чяка-Пака-бей.
Всем цена им — пять за грош.
Храбрецы, и в полном блеске, —
Только больно скачут фески,
Как затреплет душу дрожь!
Ноги к носу им пригнуло.
В три погибели свернуло…
Да… К таким не подойдешь!
Голый голому под стать:
Прибавляет им отваги,
Что дерутся голы-наги, —
Так, мол, легче воевать!
Ой, браток! Храбры, а сами
Так и лязгают зубами,
Видно, точат — нас кусать!
А Осман, их господин,
Под дырявые ошметки
Заказал себе подметки,
Сел на палку, сам один,
И успел-таки до ночи,
Погоняя что есть мочи,
Переправиться в Вадин.
Крикнул: «Черти! Придушу!
Платят вам не по работе,
Даром плов казенный жрете.
Всех раздену, иссушу!
Эй, Ахмет-Махмет, иль как там!..
Живо! Марш прямейшим трактом!»
Люди слушают пашу,
Сами шепчут: «Поглядим!
Раздевать того нелепо,
Кто и так уж гол, как репа».
Да как гаркнут: «Чок селим!» —
Сами ж телом и душою
Все дрожат перед пашою —
И добавили: «Летим!»
Турков двигается рать,
Поднялась в одну минуту.
И румынская — к редуту.
Нам ли могут помешать?
Капитаны, янычары
Растеряли шаровары —
Трудно в гору-то бежать!
Наши пушки без конца
Им гремят: «Куда вас гонит?
Ни чужой, ни свой не тронет, —
Нет такого удальца!
Табачку бы лучше дали!» —
И, представь себе, кидали:
Турки — добрые сердца.
Тоже голый, на юру,
Я, служивый Пэвэлоя,
Мок и пел. Поем, не ноя, —
Нам и голым по нутру
Песня! «Поздно или рано, —
Думал я, — словлю Османа
И рубаху отберу!»

1898

УМИРАЮЩИЙ Перевод И. Гуровой

Последним багрянцем играя,
К вершинам уходит закат,
В долине — прохлада сырая.
Забытый своими солдат
Там бьется, хрипит, умирая.
Все кости раздроблены. Клубы
Тумана плывут над ручьем.
Напиться!.. Хоть каплю одну бы!..
Добраться, достать — рукавом
Смочить посиневшие губы…
Но слабо рука шевелится,
И кровь на шинели густа.
Уж сутки он жаждой томится,
Уж сутки за ветви куста
Пытается он ухватиться.
Вода. У воды — незабудка.
До льющихся струй — только шаг.
«Как пес, издыхаю!!!» И чутко
К хрипенью прислушался мрак.
Молчанье глубоко и жутко.
Приподнял разбитое тело —
Ценою такого труда!
От муки лицо побелело.
Он слышит, как плещет вода…
Нет сил, и рука онемела…
И, челюсти стиснув, свалился,
Опять до воды не достав.
В колючем ознобе забился…
Вцепившись зубами в рукав,
Тяжелой шинелью укрылся.
Заря на горах догорает…
Что шепчет в беспамятстве он?
Он молится иль проклинает?
Был парень красив и силен,
И вот — молодой — умирает.
Качаются сонные буки…
Он больше не кличет своих.
Недвижны холодные руки.
Вздохнул он глубоко и стих:
Со смертью окончились муки.
Венцы золотые надели
Леса на вершинах холмов,
А ветер баюкает ели,
Поет среди старых дубов,
И воды ручья заблестели.
Скользя в бесконечном просторе,
На мертвого смотрит луна.
Была она красной, но вскоре
Бескровною стала она:
То жалость иль, может быть, горе?..

1899

БЕЗДЕЛЬНИК Перевод А. Голембы

Слагаешь ты дойну, спокойный
Мой лес, — и по нивам плывет,
В пшенице звенит эта дойна.
Она в ручейках зажурчала:
Весь мир без конца и начала
Ту дойну поет.
Прохладно под сенью платана,
Холмов потемнела семья,
А тучи плывут неустанно —
Лучом они тронуты чистым:
Одел он венцом золотистым
Лазури края.
Гляжу, как ширяет простором
Орел, обитатель небес,
Уже он не больше чем ворон,
Уже он не больше ладони…
В лазурном колышется лоне —
И вовсе исчез.
Стук дятла мне слышен все время
И звонкие щебеты птах:
Слетелось крылатое племя!
А в золоте спелой пшеницы
Жнецы и веселые жницы,
Лучи на серпах!
А тучи, светлея, темнея,
Растут и меняются вмиг:
Вот пасть ядовитого змея,
Орлы и орлицы седые,
Строптивые кони гнедые
Из глубей морских!
Плывет по волнам чудо-юдо,
А гном — бородатый чудак —
(Взялась только сила откуда?)
Хохочет, деревья корчуя!
Темницу, где корчится Груя[77],
Ломает Новак.
И сказочный волк завывает,
И ведьмы танцуют потом,
А баба-яга убивает
Бойца-силача земляного;
Конь-солнце взвивается снова…
Дракон под мостом!
Тянусь я к прекрасной Иляне,
Красы ее ласкова власть!
А феи скользят по поляне,
Купаясь во влаге заветной;
Пытается витязь рассветный
Их платья украсть!
Но вот мальчуган светлокудрый
Явился — нет краше лица!
Ребенок спокойный и мудрый,
Вечернею тишью рожденный,
Блаженный, умиротворенный,
Сидит у крыльца.
Шагает он травкой и ряской,
Спускается горной тропой,
Ко мне подбегает с опаской, —
Глядит из трущоб и расселин
И снова бросается в зелень,
Сын дремы слепой.
Он рядом — и лобик невинный
Склонился к челу моему, —
Мерцающею паутиной
Он веки мои покрывает.
Усталые очи лобзает:
Плыву я во тьму!
Его не спугнуть я стараюсь,
Он словно грозит мне: «Не тронь!»
Глаза протереть я пытаюсь,
А он, улыбаясь туманно,
Кладет мне на голову — странно —
Мою же ладонь!
Скрывается он в кукурузе,
Уткнувшись в ладони лицом;
Не веря сонливой обузе,
Стараюсь поднять свое тело;
Но веки полны до предела
Дремотным свинцом!
А ветер в пшенице хлопочет,
А дойна вселилась в сердца,
А лес униматься не хочет,
А воды журчат по долинам,
По руслам привольным и длинным, —
Журчат без конца!

1900

ЛЕСНАЯ СВАДЬБА Перевод И. Гуровой

Пир веселый и богатый
Шел среди ветвей.
Собралась родня и сваты —
Свадеб на сто бы хватило!
Свадьбу много посетило
И других гостей.
А когда же было это?
Я не знаю сам,
Ждите от других ответа.
Что вы к бедняку пристали?
Знаю только — угощали
Всех на славу там.
Перепелка вперевалку
Через лес и дол
Пронесла калач и палку.
Полем шла; в траве шуршала;
Всех на праздник приглашала,
Кто навстречу шел.
«Ты куда зовешь, сестрица?»
«Празднуем в лесу
Свадьбу. С нами веселиться
Приходи, а то обидишь!
Приглашения, как видишь,
Я гостям несу».
«Кто жених, хотела б знать я?
Где его земля?»
«Певчий дрозд. Не знаешь, сватья?
Самому царю известен!»
«Чем богат он, кроме песен?»
«Вон его поля!
А невеста — горихвостка,
Чудо красоты!
Платьице — на блестке блестка.
Ходит в шелковом наряде,
А сапожки шьет в Царьграде,
В волосах — цветы!»
«Что ж, на праздник ваш, пожалуй,
Соберусь и я!»
«Обязательно пожалуй!»
И бежит, не уставая,
Перепелка, созывая:
«К нам на пир, друзья!»
Стаи родичей пернатых
С высоты небес,
С гор, болот, полей богатых,
С перелесков и опушек,
Из соседних деревушек —
Все слетелись в лес.
Гости переночевали
В дуплах старых лип,
Вместе с ранней зорькой встали.
На дубу — алтарь. «За дружку…
Эй, вина налейте в кружку,
Что-то я охрип!»
Значит, дружка… Солнца краше
У него наряд.
«Знать, павлин?» — «Да, правда ваша!»
За невестой цапля встала —
Пава не пришла, — сказала,
Будто умер брат.
Был ли поп? Ну как такое
Спрашиваешь, мать?
Знаешь горло золотое
Жаворонка? Вот старался!
Он у сербов обучался,
Как псалтырь читать.
Пел на клиросе умело
Перепел-певец.
А сорока в хоре пела.
Цапля молодых водила,
Золоченое кадило
Нес дьячок-скворец.
В доме жениха — эй, тише! —
Хлопоты с утра.
Аист поднял флаг на крыше,
Дятел гвоздь вбивает бойко,
А венки таскает сойка,
Вешать их пора.
В кухне — ссоры, смех и споры.
Там стряпня идет.
Галка рыбу жарит споро,
Сокол рвет ее на части,
А щеглы воруют сласти —
Уж такой народ!
Мясо ястребы хватают,
Хоть кипит котел,
Острым клювом нарезают
И кладут остыть покуда.
Зяблики таскают блюда —
Накрывают стол.
Фартук ласточка надела,
Убирает дом.
И стрижам хватило дела:
Лавки притащили дружно
И нести на стол им нужно
Кувшины с вином.
А кому досталось в кружки
Наливать вино?
Что и спрашивать—кукушке!
Что она вещунья-птица
И на речи мастерица,
Знают все давно.
Выпь дудит на окарине, —
Шея-то крива,
А сама серей полыни!
Ворон скрипку взял из ели,
Чиж играет на свирели,
На кобзе — сова.
Трясогуски подметали:
В поднятой пыли
Только хвостики мелькали.
Зала — даже князю впору!
И под дубом дружно хору
Все плясать пошли.
Голуби топтались лихо:
Сырба — пляска их.
Отличилась воробьиха…
И не вспомнить по порядку!
Сам гусак пошел вприсядку,
Вслед за ним жених.
Выпь сцепилась вдруг с синицей,
Позабыв трубу.
Еле розняли их птицы.
Чибис за бекасом гнался:
«Эй, куда мой жук девался?»
«Он в твоем зобу!»
Было бы вино, а ссоре
Быть наверняка!
Потерял ты зубы в споре?
Ничего, случалось хуже!
Ты не вешай носа, друже,
Из-за тумака!
Сотни клювиков пищали
В зелени густой,
Отвечали эхом дали,
Старый лес казался тесен,
И лился веселых песен
Звонкий разнобой.
«Был ты там?» — Налейте кружки!
Что спросил, дурак!
Я — да не был на пирушке?
Кто когда слыхал такое?
Из скорлупки пил вино я
Да гонял собак!
Я на свадьбе той богатой
Помогал родне, Нарубил им дров лопатой,
В сите натаскал водицы
И сюда быстрее птицы
Прискакал на пне.

1900

РОЖДЕСТВО В ЛАГЕРЕ (На поле Смырдана, 1877 г.) Перевод С. Липкина

И даже те, кто шутит постоянно,
Полузамерзшие, замолкли ныне.
Их острая тревога безымянна.
Им кажется: они умрут в пустыне,
Куда судьбой заброшены нежданно.
В немом снегу погребена палатка,
Нет ни тропинки, ни дверей, ни неба.
Сидят в парадной форме для порядка,
Сидят, подогревая корки хлеба
Застывшего… Да, им, видать, несладко.
Вот слышен шум вдали. То гул орудий
Иль колокола сельского раскаты?
Сегодня рождество справляют люди.
Заплакал кое-кто… Грустят солдаты,
Их головы опущены на груди.
А дома люди празднично одеты.
Огонь веселый в очаге пылает.
Гостеприимной дружбою согреты,
Пришли соседи. Пес визжит и лает,
И раздаются шутки и приветы.
А на столе — удавшийся на диво
На полотенце хлеб, вино в кувшине.
И дед, всегда сидящий молчаливо,
Здоровья, счастья всем желает ныне
И пьет вино домашнего разлива.
Хозяйка, повязав передник новый,
Все время бегает и суетится,
Для всех находит ласковое слово,
На лавку просит каждого садиться,—
Как бы из сердца создана сплошного.
Ее малыш, растущий понемножку,
 Ручонками задвигал в колыбели.
Вот он ко рту подтягивает ножку.
В сиянье солнца тучи заблестели,
И все прильнули весело к окошку.
На улице сверкают даже тучи!
Веселье, праздник, суета, наряды.
И старый дед, чтоб рассмотреть получше,
К стеклу пригнулся… Снежные снаряды
Летят, смеются девушки певуче.
Вот окружили девушки толпою
Толпу парней поменьше. Снега груду
Разворошили, заняты борьбою
Веселою, и снег блестит повсюду —
За пазухой, в кудрях и над губою…
А здесь — пустыня. Вряд ли посторонний
Путь проторит к палатке сквозь сугробы.
Лишь ветер изливает в долгом стоне
Свою тоску, исполнен дикой злобы,
И реют вороны на небосклоне.

1900

ПИСЬМО ИЗ МУСЕЛИМ-СЕЛО Перевод К. Ваншенкина

Пусть в добром здравии найдет
Тебя мое посланье.
Здесь ветер воет, дождик льет,
Ненастье — наказанье.
Со мной сын Аны — наш Антон,
Душа да кости, хворый, —
Заплачешь, так он изможден, —
И месяц уж который!
Ты знай, что здесь была война,
Смерть не на шутку, мама, —
Как листья с веток, нас она
Сбивала наземь прямо.
И сам почувствовал я вдруг,
Как пуля подлетела
И, — места не нашла вокруг, —
В груди моей засела.
Но лучше мне уже теперь,
И думаю, что скоро
Передо мной раскроют дверь,
И я увижу горы.
Да, просьба у меня к тебе:
Обрадовавшись сыну,
Не собирай у нас в избе
Деревни половину.
Ох, сколько тут без рук и ног!
Сходи к попу в селенье,
Мне по его молитве бог
Дарует исцеленье.
А если денег нет в дому,
Скажи: когда приеду,
День отработаю ему,
Или сходи к соседу.
Сынка оставил я мальцом,
Годочков трех примерно.
Он стал, наверно, молодцом
И шалуном, наверно.
А шапка есть на пареньке?
Зима уж недалеко…
Овчинка там… на чердаке…
Иль продали до срока?
Теперь жене моей наказ —
Купить косу на славу.
Цела ли старая сейчас?
Была истерта, ржава.
Опять звенела бы коса,
А птица бы кружилась,
Трепал бы ветер волоса,
Трава б к ногам ложилась.
Пусть перебьется как-нибудь
Жена моя, солдатка.
И нам тяжелый выпал путь,
И нам страдать несладко.
Но все же наш разгромлен враг, —
Мы тоже не из слабых.
Мы шли вперед за шагом шаг,
Преследуя арапов.
Они укрылись под землей,
Но бились мы нехудо;
И, несмотря на нрав их злой.
Всех выбили оттуда.
А император их — Осман
Был нами ранен в ногу,
И сам попался в наш капкан
И с ним арапов много.
Он думал, все мы простаки,
И сможет он, мошенник,
Опять поднять свои полки!..
Наверно, вам священник
Сказал о том немало слов,
Ведь он читал газету…
Как продал он своих волов?
Купил бы… денег нету.
А рана — ох! — болит моя,
Тоска меня съедает.
Домой хочу вернуться я, —
Король не отпускает.
Но буду я в родном дому,
Об этом твердо знаю.
Тогда я крепко обниму
Тебя, моя родная.
………………………………
Так написать просил Ион, —
Его помянем снова! —
Я ждал, покуда жив был он,
И сдерживаю слово.
Господь тебя утешит, знай!
Война не без урона.
Писал ефрейтор Николай,
Друг твоего Иона.

1901

МЫСЛИ Перевод Е. Аксельрод

На крылечко после хоры
Вышли девушки гурьбой.
Из цветов они уборы
Разноцветные сплетали
И о чем-то щебетали
Стайкою цветной.
Ты ж задумалась глубоко,
Ты оставила подруг
И стояла одиноко,
Столб холодный обнимая
И в мечтах не замечая
Никого вокруг.
Как, любимая, скорее
Мне узнать твои мечты?
Для меня всего милее,
Если ночью молчаливой
На крыльцо свое пугливо
Тихо выйдешь ты.
Урожай поспел. Платаны
Распевали над рекой.
Ты сгибалась неустанно,
Робко я следил, вздыхая,
Как встаешь ты, залитая
Солнечной струей.
В поле ты снопы вязала,
Нежно, как ребенка мать,
Сноп к груди ты прижимала.
Подойти мне не терпелось,
Мне, красавица, хотелось
Ласково сказать:
«Будешь ты женой на диво,
Всех ты краше и стройней.
Сына так же горделиво
Ты поднимешь пред собою;
Станет мать твоя родною
Матерью моей».
Как-то раз я в божьем храме
На отцов глядел святых.
Бабка старая губами
Ликов их едва касалась —
Знать, старушка не решалась
Потревожить их.
Вдруг увидел я, несчастный:
Скачет белый конь лихой.
Молодец на нем прекрасный,
И его, моя святая,
Ты лобзала, замирая.
Словно он живой.
И подруги за тобою…
Мне б с гвоздя его сорвать
И об стенку головою!
Но скажи мне, отчего ты
До сих пор моей заботы
Не могла понять?

1901

ХОРА Перевод Н. Стефановича

Да, красива молодая.
Нынче брови хмурить грех…
Пой, смычок, не умолкая!
Эту пляску огневую
Я с любимой протанцую —
С той, что лучше всех!
Ветра летнего порывы
Клонят сочную траву.
Вышли девушки на нивы,
И поет лесная птица…
Это все во сне творится
Или наяву?
Парни, в пляс! Ногой упрямой
Землю бей, да не жалей.
Ведь землею этой самой
Рот заткнут тебе однажды, —
Так теперь пусть пляшет каждый
Жарче и быстрей.
Вот уже вступили плавно
В пляску девушки, а тот
С четырьмя танцует — славно!
Говоришь, я злюсь? С чего бы?
У меня хватает злобы
Только на господ.
Бил меня хозяин плеткой,
Вот теперь бы надо мне
По нему пройтись чечеткой,
И сегодня, ради свадьбы,
Сырбу надо станцевать бы
На его спине.
Впрочем, дьявол с ним, чего-то
Не дал бог и так ему…
О другом моя забота —
Кто идет сюда по кругу?
Отойди — мою подругу
Сам я обниму!
Подойди-ка, парень, с флягой,
Но встряхни, открой, проверь, —
Осушу ее с отвагой,
Пожелав тебе сначала,
Чтобы в жизни не бывало
Хуже, чем теперь.
Вот вино! И пляс хороший…
Боже, я тобой храним.
Так не дай мне стать святошей, —
Боже, боже, лучше сделай
Из меня цветочек белый
Девушкам моим.
Старый Дину, непоседа,
Пляшет, грешник, — жди беды!
Прячь жену свою от деда.
Зазевался — и готово:
Ведь не хуже молодого
Он крадет плоды!
Ну, добро! Всего заране
Угадать никак нельзя:
Коль нагрянут басурмане —
Оградимся от напасти;
Если ж нет, — да будет счастье!
Радуйтесь, друзья!

1902

О ПЕСНЕ Перевод Е. Аксельрод

К далекой спешишь ли ты цели,
О ветер, мне тайну открой!
«По вольным просторам кочую,
Я слушаю песню святую,
Пою эту песнь и тоскую
На кручах ночною порой.
Свистят эту песню метели,
В лесу разгулявшись зимою,
А летом деревья со мной
Поют и трепещут листвою».
Спешишь ты к неведомой цели,
Куда тебя, туча, влечет?
«Я дойне печальной внимаю,
Друзей в небесах я встречаю
И с ними в пути подпеваю
Той песне, что ветер поет.
Журчат, разливаются трели,
И песня стремится ночами
К луне в бесконечный полет,
А в грозы грохочет громами».
Спешишь неустанно ты к цели,
Куда ты несешься, ручей?
«Я, странник безвестный и скромный,
Бегу по тропинке укромной,
Слежу я за тучей бездомной
И песню пою вместе с ней,
Подобную нежной свирели.
Когда ж низвергаются грозы,
Я с тучей реву средь полей
И в гневе шлю миру угрозы».
К какой же стремишься ты цели
О чем твои думы, поэт?
«Я ветру внимаю, и тучам,
И лесу, и водам текучим,
Я вторю их песням могучим.
Народы поют мне вослед.
Те песни весь мир облетели,
И в сердце живет у поэта,
Счастливей которого нет,
Душа изумленного света».

1902

КРЕПОСТЬ НЯМЦУ[78] Перевод И. Гуровой

Строчка, воском залитая,
Не всегда ясна для глаз.
Я сижу четвертый час,
Книгу ветхую листая,
Где о Нямцу есть рассказ,
Что воздвигли в годы оны
То ль германцы, то ль тевтоны.
Развалилась крепость эта.
Где она? Почем мне знать!
Никому не отыскать
На такой вопрос ответа,
Хоть готов я лею дать,
Коль найдешь. Ты зря не смейся,
На учебник не надейся!
Лучше слушай. Солнце встало,
И спустя минуты две
С комендантом во главе
Войско Нямцу возле вала
Все расселось на траве,
Собрались согласно книге
В ожиданье мамалыги.
Положил Гузган проворно
Мамалыги в котелок…
Вдруг на башне в звонкий рог
Стал Тэун трубить упорно.
«Не свихнулся ль паренек?
Расшумелся!» — «Ну и что же? —
Мамалыги хочет тоже!»
Тут бойцы взглянули в поле:
Видят — туча войска там.
«Эй, скажи, Истрате, нам,
Что за люди? Турки, что ли?»
«Ляхи!» — «Что им, дуракам,
 Делать нечего? Явились!
Мы ж еще не подкрепились!»
Ян Собеский и поляки,
Сбившись в темноте с пути,
Не смогли ночлег найти.
Всякий князь — любитель драки,
Рад в Молдову был зайти,
Следуя веленьям моды,
Если ехал он на воды.
Отправлялся же в дорогу
Без съестных припасов он,
Как-то требовал бонтон,
Угощаясь понемногу
Там и тут. Но Ян — умен.
Взял в дорогу фуру сала,
Только фура та отстала.
И король, голодный, грустный,
С войском, подтянув живот,
Возле крепости бредет.
Мамалыги запах вкусный
Разлился кругом. И вот
Вдруг король пошел потише,
Поднимая нос повыше.
«Штефан-князь меня, наверно,
В крепость пригласит на пир!»
«Лучше не надейтесь, сир:
Сущий черт он и безмерно
Скуп, как знает целый мир».
«Нам не даст? Заломит цену?
Мы иль он спасали Вену?[79]
Я не голодал доныне! —
Ян разгневанно сказал. —
Дудки!» Глупый генерал
Тут поддакнул по-латыни:
«Войско выше всех похвал!»
Быстро развернули знамя,
Стало войско под стенами.
Пушка заревела дико.
«Чтоб им! Да никак — картечь!»
«Эй, ребята, нужно лечь!
Кырлэнаш, башку пригни-ка.
Береги котел, Берхеч!
Ставь поближе, на середку.
Спанчиок, заткни-ка глотку!»
Нямцу лихо отвечала
На стрельбу врага стрельбой.
Комендант ее, герой,
С волосами, как мочало,
Подпоясанный корой,
Онофрей проверил снова
Прочность каждого засова.
Всю неделю враг стреляет
В стену без еды и сна.
Что стене? Она — стена.
Штефан, черт! Король желает
Ни покрышки им ни дна.
За бревном укрывшись где-то,
 Вдаль палит из пистолета.
Видит — это бесполезно,
Так не выйдет ничего,
И не думают его
Приглашать к столу любезно.
Есть хотел он до того,
Что не вынес ожиданья —
Лежа настрочил посланье:
«Ну, откройте! Без закуски
Дольше нам терпеть нельзя.
Даром вам споем, друзья,
Иль исполним марш французский.
Вам не жаль, что гибну я?
Дождь пойдет, промочим ноги…
Сбились мы давно с дороги».
Прочитав письмо, на стену
Вышел Онофрей тотчас.
«Эй, поляки! Впустим вас.
А соврали — за измену
Всех убью я, лопни глаз!
Маршем вашим не прельщайте,
Лучше сырбу нам сыграйте».
Тут засовы заскрипели.
Створки разошлись ворот,
Ян, крестясь, разинул рот
И глазам поверил еле:
Дюжина хромых бредет.
Онофрей воскликнул зычно:
«Эй, бойцы, стоять прилично!»
И глаза протерла свита.
А король в сердцах вопит:
«Черт возьми! Ну, будь я сыт…
Боже мой! Да кто вы?» — «Мы-то
Гарнизон. Один — убит».
Стал король от злости белым —
Хоть пиши им, словно мелом.
«Это из-за вас в канаве
Я лежал? А где же знать?»
«Да почем мы можем знать?»
«Ну, а князь?» — «Кажись, в Сучаве».
«А народ?» — «В Плоешти, знать».
«Черт! Как видно, дело скверно!
Бабы спрятаны, наверно?»
«Бабы? Или вы взбесились?
Мы, как на подбор, честны:
Я лет десять без жены,
Те ни разу не женились…
Значит, бабы вам нужны?
Есть жена у Сбырли в Хуше,
Да обличьем черта хуже».
«Где у вас горшки зарыты
С кладами?» — «Горшки? Вон три.
Только кладов нет внутри —
Пуст один, а два разбиты…
Коли нужно, так бери,
Хочешь — в дар, а то — в трофеи.
Сбырля, дай-ка их скорее!»
«Изрублю!» — Ян хмурит брови,
Но не поднялась рука —
Вспомнил он, что нет клинка
В ножнах. Он его во Львове
В лавке у ростовщика
Заложил за три дуката
И неделю жил богато.
Поспешив забыть об этом,
Рек: «Прощу вас, так и быть!
Что я начал говорить?..
Онофрей! Да ты с кисетом!
Дай-ка, милый, закурить.
Сколько дней терпел я муку!
Сыпь скорее — прямо в руку».
Чиркнул спичкой торопливо,
Затянулся поскорей.
«Как посмел ты, Онофрей? —
Дым пустил кольцом красиво, —
На дороге стать моей?
Всем моя известна слава!
Ты со страху спятил, право.
Ты герой, не протестую.
Ладно, ладно, доказал!
Что ты к шее привязал?
Торбу? Видно, не пустую?
Что в ней? Взял бы показал!
Пули?.. Весит слишком мало…
Может, хлеб, творог и сало?»
«Сала, государь, в ней нету.
Сухари вот да чеснок».
«Что? Чеснок? Какой в нем прок?
Да едят ли пакость эту?
Ладно, не сердись, дружок!
Мы теперь с тобою в мире.
Дай сухарика четыре!»
Страшным голодом томимый.
Стал король их в рот совать,
Войско принялось жевать…
«Онофрей, сынок любимый,
Дай тебя расцеловать!» —
И сидел король, болтая,
Мамалыгу уплетая…
Время бросить мне затею.
Ян потом пошел туда,
А румыны все — сюда,
В дом к Некульче-грамотею.
Села все и города —
Все от Дорны и до Тульчи —
Знают летопись Некульчи.

1903

ЗА СВОБОДУ Перевод Н. Стефановича

Да, мы плачем. Сердце сжато.
Сердцу больно — не за нас:
Мы уж видели когда-то
Небо синее не раз.
Мы о детях: темень злая
Их окутывает здесь,
И растут они, не зная,
Что на свете солнце есть.
Нас одни связали узы,
Нас один сплотил завет.
И поймите, мы не трусы,
Мы не жалуемся — нет!
Да, судьба играет нами,
Да, судьба терзает нас,
Но не сделает рабами
Ни на день и ни на час.
Тот смиряется без битвы,
Кто способен быть рабом.
Нет, не в жалобах молитвы
Мы убежище найдем.
Смотрим прямо мы и пыток
Не страшимся никаких.
Нашей жизни преизбыток
Перейдет потом в других.
Жизнь разрушила и стерла
Не один преступный трон…
Вы схватили нас за горло,
Вы попрали наш закон.
Вы пришли в гордыне пышной,
Словно тяжкая напасть…
О, конечно, не всевышний
Вам дает такую власть.
Нет, не может быть сомненья,
То не божья благодать, —
Вам на власть благословенье
Только дьявол может дать.
Знает мир, по чьим законам.
Видит мир, по воле чьей
Вперемежку с тяжким стоном
Раздается свист бичей.
Свищут плети, сатанея…
Путь сегодняшний тернист,
Но ведь завтра в песнь Тиртея[80]
Превратится этот свист.
Станем мы еще суровей,
Из цепей скуем мечи —
И не только нашей крови
Потекут тогда ручьи.
Час пробьет. Настанет время
Окончательных расплат.
Устоишь ли ты пред теми,
Что от ярости горят?
Окрыляет жажда мести,
Гнев сердца воспламенил.
Удержать потоп на месте
У тебя не хватит сил.
Зло ты сеешь непрестанно.
Ведь ни я, ни кто другой —
Ты своей рукой тирана
Сам конец приблизил с