Виллисы (fb2)

- Виллисы (и.с. Смотрим фильм — читаем книгу) 516 Кб, 96с. (скачать fb2) - Юрий Марксович Коротков

Настройки текста:



Юрии Коротков Виллисы

Такие морозы иногда случаются в последних числах февраля — будто напоследок, зиме вдогонку. Ранним вечером вымирает Москва, воздух едва прозрачен от взвешенных колючих льдинок, свет окон, реклам и фонарей расплывается, как чернила на сырой бумаге, грохочут по ледяным ухабам троллейбусы — промерзшие жестяные короба, в которых еще холоднее, чем на улице, — из метро валит тяжелый пар и пахнет баней, редкие прохожие, до глаз укутанные шарфами, спешат домой, каждый в одиночку храня свой островок тепла. Господи, дай сил перетерпеть, перевалить через эту бесконечную зиму, дожить до ручьев и зеленой травы.

Господи, неужели бывает лето на земле?


В последнем письме мать виновато, вполстрочки, после «крепко целую» и приветов от родни и знакомых, сообщала, что вернулся отец, и Юлька, едва дождавшись конца репетиции, помчалась на междугородку звонить в Рудник — соседям через улицу, у которых стоял телефон.

На том краю земли давно была ночь, Юлька переполошила соседей, слышно было плохо, мать тотчас начала плакать. «Гони его, поняла? — кричала Юлька, приставив ладонь к трубке. — Гони к черту! И чтоб за километр не подходил, ты поняла?!» — «Жалко…» Сквозь стекло переговорной кабины на нее пялился солдат-узбек с серыми обмороженными ушами. Юлька повернулась к нему спиной. «А себя тебе не жалко? А Зойку с Катькой не жалко?» — «Жалко…» — и снова слезы. На редкость содержательный получился разговор. «В общем, я сказала: гони, и все! А если пустишь — я летом приеду и выгоню, ты меня знаешь!» — Юлька грохнула трубку на рычаг.

Троллейбуса долго не было — наверное, опять оборвались где-то обледеневшие провода, — и Юлька пошла пешком, срезая дорогу, через Арбат. Москву она знала плохо, только район вокруг училища да центральные улицы, сразу заблудилась и теперь металась по темным, наполовину выселенным переулкам, наугад сворачивая то налево, то направо. Короткая нейлоновая куртка от мороза стояла колом, под нее задувал ветер, колени одеревенели и едва гнулись, и Юлька вдруг с ужасом поняла, что никуда не выйдет, просто упадет и замерзнет посреди огромного чужого города под равнодушным взглядом чьих-то теплых окон.

Она нырнула в подъезд, дернула внутреннюю дверь — заперто. Всхлипывая, перебежала в дом напротив. Здесь над замком был крупно выцарапан код, Юлька потыкала в кнопки окоченевшими, негнущимися пальцами, замок нехотя щелкнул, она вошла и поднялась на второй этаж. Откинула капюшон, зубами стащила варежки и всем телом прижалась к высокой батарее, просунув руки между секциями.

Больно заныли отходящие от мороза пальцы, куртка оттаяла, свитер стал понемногу пропитываться теплом. За дверью соседней квартиры слышался звук наполняемой ванны — гулкий, уютный. Неразборчиво бубнил телевизор. Прошаркали по коридору шлепанцы. Юлька представила себе эту квартиру с высоченными потолками, ванную с мягким ковриком, набором косметики на полочке под зеркалом, кухню со стопкой тарелок в раковине, комнату с длинными, наискосок, тенями от настольной лампы. И ее обитателей, неторопливо, обстоятельно пьющих чай, не подозревая, что рядом с ними чуть не замерз живой человек…

Внизу хлопнула дверь подъезда, загудел, поднимаясь, лифт и остановился на втором этаже. Юлька отскочила от батареи и принялась деловито рассматривать номера квартир, ожидая, когда человек пройдет. Но шаги замерли у нее за спиной. Тетка с авоськой, набитой пакетами молока, бдительно следила за ней. Юлька подумала, что молоко в пакетах замерзло и, если разорвать картонку, молоко будет стоять в тарелке голубоватым столбиком, потихоньку оплывая.

Она осмотрела все четыре квартиры и пошла вниз по лестнице.

— Вам кого? — спросила тетка.

— Мне?.. Так… — не оборачиваясь, ответила Юлька.

— А если так, нечего по подъездам шляться!.. Подзаборники!


Никогда еще бетонный бастион училища не казался ей таким родным и надежным. Три ряда сплошных окон мирно и весело светились в глубине заснеженного сквера. Юлька пробежала по центральной аллее к крыльцу, еще из-за стеклянных дверей увидела в интернатском вестибюле двух чужих парней и вахтершу Ольгу Ивановну, стоящую перед ними с раскинутыми руками.

— Не пущу! Я сказала — не пушу!

Один из парней присел, пытаясь прошмыгнуть под рукой.

— Куда? — Ольга Ивановна ухватила его за куртку. — Родителей не пускаем, а вас, кобелей…

Юлька стряхнула снег с сапожек и вошла, растирая варежками онемевшие щеки.

— Да свой я, бабуля, свой! — не унимался долговязый, почти наголо стриженный парень. — Не признала? Хочешь — спляшу?

— Свой! Я таких своих видела! Лезут, как медом намазано!

В глубине вестибюля тянулись на ужин интернатские ребята и девчонки. Все с любопытством оглядывались на баталию у дверей.

— Девушки! Милые! — заорал долговязый, над головой у вахтерши простирая к ним руки. — Лену позовите! Лену! Беленькая такая!..

— Да уйдешь ты по-хорошему или нет? Милицию вызову!

Юлька хотела обойти парней.

— Юля! Азарова! — окликнула ее Ольга Ивановна. — Объясни им, Лену какую-то…

— Юля! Юлечка! — тотчас переключился на нее долговязый, придержал за локоть.

Юлька с такой силой вырвала руку, что тот растерялся.

— Понял: без рук, — он миролюбиво поднял ладони. — Юлечка, вся надежда на вас. Не дайте разбиться несчастному сердцу… Лена. Беленькая такая. Худая. Высокая. Танцует виллису в «Жизели»…

— Вы видели «Жизель»? — сухо спросила Юлька.

— Виноват. Но непременно…

— Там шесть троек виллис. И два состава. Умножать умеете?..

Второй парень молча смотрел на Юльку и улыбался.

— …Все высокие. Толстых нет. Лен — человек десять.

— От винта! — безнадежно сказал долговязый. — По такому дубильнику зря перлись!..

— Арза. идешь? — окликнула Юльку Света Середа.

— Сейчас. Очередь займи.

— А это кто? — вскинулся долговязый вслед рослой русоволосой красавице Светке. Чуть стойку не сделал, как бобик.

— А это — не про вашу честь, — с удовольствием сказала Юлька. — Еще есть вопросы?

— Есть, — сказал, улыбаясь, приятель долговязого. — Ты тоже виллиса?

— Да.

— А тебя как найти?

— А меня искать не надо. Лену свою ищите. — И Юлька направилась в столовую.

— Меня зовут Игорь, — сказал парень вдогонку.

— Очень приятно, — не останавливаясь, ответила она.

— Все понятно? — затараторила у нее за спиной Ольга Ивановна. — Все, давай-давай! Ищут сами не знают кого. Вон в городе полно их ходит, другую найдете. А у нас девочки серьезные, им гулять с вами некогда…

Юлька, на ходу снимая куртку, вошла в столовую, взяла талон на ужин у дежурного воспитателя Галины Николаевны и пристроилась в очередь рядом с Середой.

— Кто это? — кивнула та в сторону вестибюля.

— Опять Ленку ищут. Достали уже. Хоть не говорила бы, где учится.

— Ты что! Это же коронный номер: «Ах, здравствуйте, я балерина!» Она на улице по пятой ходит. — Света развела носки на девяносто и засеменила так с подносом в руках.

Они сели за свободный столик в своем ряду. В просторном зале было еще два ряда столов — центральный для москвичей, а дальний, с мягкими креслами и салфетками, — преподавательский. Вечером ни москвичей. ни педагогов не было, но интернатские привычно занимали свою треть.

— Домой звонила?

— Угу… Папаня объявился! — Юлька удивленно покачала головой. — Сволочь… Мать ревет… Скорей бы лето. Я бы этого подонка в шею выперла…

— Кого это? — поинтересовался Генка Демин, подсаживаясь к ним. — Не меня?

— Ты живи пока… Илья! — Юлька помахала рукой, подзывая Ленку Ильинскую. — Длинный, лысый, в синей куртке — твой?

Ильинская — «худая, высокая, беленькая такая» девчонка — подошла к столику с полным подносом. Против обыкновения, она ужинала в училище, обычно же сразу после уроков уносилась в город, на дискотеку или в ресторан — куда позовут. Крошечный ротик, круглые, всегда будто бы изумленные глаза, брови по-детски домиком — ангел небесный.

— А-а, блин, панк недоделанный, — равнодушно сказала она. — Понту навалом, блин, а сам студент общежитский, на метро катает.

— Главное, чтоб человек был хороший, — ухмыляясь, поучительно сказал Демин.

— Ага… Пойди в первом классе скажи.

— Тебе бы, Илья, академика, — посочувствовала Середа.

— Угу, — кивнула Ленка с набитым ртом. Она, всем девчонкам на зависть, ела сколько влезет, жрала пирожные и кремовые торты, занималась при этом вполноги — и ни на грамм не выходила из формы.

— Лучше военного! Полковника! — подхватила Юлька.

— Ты что! — возмутился Демин. — Генерала!

— Угу, — кивнула Ленка. Игра была привычная для всех.

— Рэкетира!

— Режиссера!

— И чтоб хата напротив Кремля! Пятикомнатная!

— И «мерседес»! Илья, прокатишь?

— Не, для разминки можно и инженера, — сказал Демин. — Главное, чтоб москвич!

— Да ладно, блин, достали! — завелась наконец Ленка. — Сами-то в Москве останетесь, не в Большом, так в Станиславского. А я чего, головой больная — в Мухосрань ехать?

— Арза! — допивая на ходу компот, подошел киргиз Хаким в вышитом национальном халате. — Титова ужинать будет?

— Нет.

Хаким направился к воспитательнице.

— Титовой не будет, — сообщил он, протягивая руку.

— По третьему кругу? — удивилась Галина Николаевна, но все же отдала ему еще один талон. — Тебе плохо будет, Хаким!

— Не, — Хаким, широко улыбаясь, погладил себя по животу. — Мне будет хорошо…

Парней в вестибюле уже не было, вахтерша вязала за своим столом.

Юлька, Света, Ильинская и Демин прошли к интернатской лестнице. Генка был первым учеником в классе и партнером Середы, но если Светку нельзя было не увидеть даже в толпе на улице — прима! — то Демин был шпана шпаной, верткий, юркий, он вообще не умел ходить спокойно. Он вдруг мощно выпрыгнул и с размаху обхватил Ленку за талию.

— Илья, — проворковал он, кося на нее плутоватые цыганские глаза. — А возьмешь меня замуж?

— Прямо сейчас? — невозмутимо отозвалась та.

— Нет, вообще.

— Запросто. Только лет через пять, Генчик, когда квартиру купишь.

— Ха! Тогда меня любая возьмет! — Генка запрыгал спиной вперед по лестнице, отбивая дробь на каждой ступеньке. — Любая возьмет! Хоть такой я обормот!

С третьего этажа из интернатского холла раздавалась какофония рояля. На площадке стояла Ия Чикваидзе, прижимая к груди папку с нотами.

— Юль, — плаксиво протянула она. — Скажи им! От классов ключа нет, а мне завтра фо-но сдавать…

— Сама сказать не можешь?

— Ага! Ты знаешь, куда они меня посылают?

У рояля бесилась малышня — только ногами на клавишах не прыгали. Маленькая Юлька, едва достающая подругам до плеча, грозно свела брови и уперла кулаки в бок.

— Атас! Арза идет! — крикнул кто-то, и малышей как ветром сдуло.

Ия подсела к роялю, разложила ноты.

— Юль, ты постой немножко, а то они опять прибегут…

От холла влево и вправо уходили длинные коридоры интерната: налево жили девчонки, направо ребята. Интернатские — от десяти до восемнадцати, первоклассники и старшекурсники вперемешку — смотрели телевизор, носились по коридорам, бродили из комнаты в комнату.

Юлька осталась охранять Ию, Середа пошла в учебную часть поболтать и узнать новости у молоденькой секретарши, Ильинская направилась к ребятам, Демин — к девчонкам.

Рядом с холлом в комнате воспитателя стоял телефон. Чолпан Хайрутдинова, пользуясь моментом — пока воспитатель внизу, на ужине, — нежно лепетала в трубку. Демин подкрался, тесно прижался сзади, принялся щекотать ее под ребрами.

— Да… Что ты говоришь?.. — сдавленным голосом продолжала Чолпан, отбиваясь. — В самом деле?.. — Не выдержала, прикрыла ладонью трубку, злобно зашипела: — Да отвали ты, козел!

В комнате неподалеку роковой красавец Астахов возлежал поперек кровати, закинув ногу на ногу, бренчал на гитаре, и старшекурсники, набившиеся в комнату, хором орали матерные частушки и ржали. Демин присоединился к ним.

Галина Николаевна поднялась в интернат.

— Титова у себя? — спросила она у Ийки.

Та кивнула, не отрываясь от нот.

— Автомат внизу. — Галина Николаевна отняла трубку у изнывающей от нежности Чолпан. — Разгоню! — пригрозила любителям частушек и быстро пошла дальше по коридору.

Одна из дверей внезапно распахнулась, и под ноги ей выпала спиной вперед растрепанная третьеклассница. Следом вылетела подушка, и дверь захлопнулась.

Галина Николаевна остановилась и решительно шагнула в комнату. Стоявшая на тумбочке с занесенной уже подушкой девчонка не успела сдержаться и с размаху ударила ее по голове. В ужасе закрыла рот ладошкой:

— Извините, Галина Николаевна…

— Спасибо, — спокойно ответила та. — Больше никто не хочет попробовать? — Она оглядела остальных участниц сражения, красных, с налипшими на потные физиономии перьями.

Пострадавшая в коридоре у нее за спиной беззвучно хохотала и корчила рожи подругам.

— В воскресенье вместо увольнения будете стирать наволочки! — Галина Николаевна двинулась дальше.

Нина Титова сидела в своей комнате, зашивала балетки.

— Ты опять не ела, Нина? — мягко сказала Галина Николаевна. — У тебя скоро голодные обмороки начнутся… Надо есть, Нина, хоть немного. Ты же здоровье угробишь…

— Я в буфете обедала, — ответила Нина, не поднимая головы.

— Я говорила с буфетчицей — она тебя даже в лицо не знает.

— Я взрослый человек! — истерически крикнула Нина, резко обернув к ней болезненно-бледное лицо. — Что вы за мной шпионите?!

Галина Николаевна укоризненно покачала головой и вышла.

— Девки! Девки-и-и!! — Середа мчалась по коридору, размахивая листком бумаги. — В мае в Австралию летим!

Смолкла гитара, захлопали двери, со всех сторон бежали к ней старшекурсники, — обступили, галдя, выхватывая листок со списком друг у друга. Опоздавшие прыгали за спинами, тянули руки.

— Да тише вы! Не порвите! Я на пять минут выпросила!

Нина Титова молча, грубо протолкалась в центр толпы, заглянула в список и ушла обратно в комнату. Ильинская, не найдя своей фамилии, деловито огляделась и вцепилась в Юльку:

— Арза, миленькая, купи мне там часики, ладно? Они копейки там! Маленькие такие, ладно?

— Не завтра же летим, — отмахнулась Юлька.

— Нет, если кто будет просить, ты скажи, что я уже просила, ладно?


В половине одиннадцатого Галина Николаевна прошла по комнатам, выгоняя ребят на свое крыло. Те прятались, перебегали из комнаты в комнату. Наконец Галина Николаевна встала у стеклянной двери, отделяющей мужское крыло:

— Что мне, бегать за вами, что ли? Закрываю!!

Мимо промчались, толкаясь и запрыгивая друг другу на закорки, малыши. Астахов неторопливо прошествовал с гитарой на плече.

— Монастырь! — с выражением процедил он.

— Иди-иди! — Галина Николаевна подтолкнула его и бесцеремонно добавила коленом в зад. — Монах!.. Все?

— Я! Я еще! — Демин выскочил из дальней комнаты.

Галина Николаевна заперла за ним дверь на ключ. Демин с той стороны расплющил нос о стекло, скребся, изображая муки страсти.

— Господи! Каждый день одно и то же… — Галина Николаевна спрятала ключ в карман. — Пластинку смени.

Она погасила свет в коридоре, села в своей комнате, устало прикрыла глаза. За одинаковыми пронумерованными дверями с фамилиями жильцов слышалась приглушенная возня, смех — девчонки укладывались спать.


Юлька, Света и Нина сидели в ночных рубашках на подоконнике, курили в приоткрытое окно, передавая сигарету друг другу. Красный огонек по очереди выхватывал из темноты их лица. За окном в сквере едва светились в морозном тумане зеленые фонари.

Ия спала. Она мгновенно засыпала, приняв горизонтальное положение, — в раздевалке, в гримерке между выходами.

— А в Австралии сейчас лето… — мечтательно сказала Середа.

Юлька досадливо покосилась на нее, глянула на мрачную Нину. Светка иногда была жутко бестактна, потому что искренне не замечала, что творится вокруг, жила в каком-то другом, добром и спокойном мире. Ко всем была одинаково доброжелательна и, в общем, одинаково равнодушна. Осенью отчислили ее землячку из Киева — Светка не пришла проводить, гуляла в парке, смотрела на опавшую листву: забыла. И про то, что Нину не берут в поездку, сто раз успела забыть.

— Да брось ты, Нин, — сказала Юлька. — Сто раз еще списки поменяются. Вот увидишь — все вместе поедем.

— Даже Нефедову взяли, — Нина прикусила губу, чтобы не расплакаться. — Пятьдесят три кило!.. Кобыла кривоногая!

— С таким папой хоть одноногая, — усмехнулась Юлька.

За окном на широком карнизе внезапно появилась темная фигура. Света взвизгнула, попыталась закрыть окно, но Астахов уже залез к ним на подоконник.

— Куда? А ну, вали обратно! — Света и Нина щипали его. Астахов только ежился.

— Тихо, девки, тихо, — соскочил на пол, осторожно выглянул за дверь.

— Обратно через нас пойдешь — ноги оборву, понял, ты?.. — предупредила Юлька.

Астахов бесшумно выскользнул в коридор.

— К кому это он? — спросила Света.

— К Чолпанке, наверное, — ответила Юлька.

— Да нет, ко второму курсу, — сказала Нина.

— А этот, пониже, ничего был, а? — Света толкнула Юльку коленом.

— Где?

— Ой-ой-ой! — хитро прищурилась Света. — Да внизу, перед ужином. А смотре-ел на тебя…

— Ну и что?

— Ты знаешь, я думаю — он придет еще.

— Отстань.

Нина вскинула голову, прислушиваясь к шагам в коридоре.

— Галина!

Юлька метнула сигарету в окно, девчонки попрыгали в кровати, накрылись одеялами и замерли.

Галина Николаевна открыла дверь, включила свет.

— Кто курил?

Ийка села на кровати, испуганно хлопая глазами спросонья. Остальные старательно спали.

— Кто курил, я спрашиваю?! Напишу всем по замечанию — не плачьте потом!..

— Как думаешь — напишет? — шепотом спросила Нина, когда дверь за воспитательницей закрылась. — У меня уже есть одно.

— Да нет, пугает, — шепотом ответила Света.

— А надымили — фу! — пробормотала Ия.

— Ладно, девки, спим…


Юлька лежала с открытыми глазами, закинув руку за голову. Привычно ныли суставы и мышцы ног, болела правая стопа. Юлька подтянула колено к груди, ощупала пятку — жесткий болезненный бугор еще увеличился, «шпора» росла. Надо было оперировать прошлым летом… Теперь поздно: впереди экзамены, первый год в театре. Пока терпимо, потом сколько-то можно продержаться на заморозке. Юлька давно привыкла к ежедневной боли: если ничего не болит — значит, плохо работала, день прошел впустую…

Потом вспомнился разговор с матерью, и опять подкатила к горлу злая обида. Для самой Юльки все было ясно и просто: отец — враг. Не враг даже — чужой человек. Юлька и думать забыла о нем, если бы не письмо матери.

Отец ушел восемь лет назад, в последнюю Юлькину зиму в Руднике. Что отец ушел, объяснили сердобольные соседки, зачастившие к матери. А что значит ушел? — жил через улицу, каждый день встречался у магазина или Дома культуры под руку с молодой красивой теткой, бухгалтершей из леспромхоза. Юлька цеплялась за отцовский рукав, тянула домой: «Пойдем, пап, ну пойдем! Мамка плачет!» Потом мать начала пить, не столько от горя, сколько от внимания участливых к чужой беде соседей. Распахивалась дверь, Витька, Юлькин одноклассник, живущий через забор, радостно кричал, едва видный в густых клубах морозного пара: «А ваша-то опять напилась, несут!», следом соседи или вовсе незнакомые мужики волокли мать, и соскочившие наполовину материны сапоги гребли носками снег.

Позже Юлька узнала, что мать виделась с отцом, просила — не вернуться, не денег — уехать куда-нибудь, но те не уехали, так и ходили под руку в Дом культуры в кино и на праздничные собрания, гордые, не слышащие ни шепота, ни громкой ругани за спиной.

Однажды, весной уже, Юлька подкралась к дому, где бухгалтерша снимала комнату, — те смотрели телевизор, обнявшись перед экраном, — и просадила оба стекла ржавым тяжелым замком, найденным здесь же, в чужом дворе. Стекла еще сыпались на пол, а отец уже выскочил в апрельскую грязь в шлепанцах и в майке. Юлька и не пыталась убежать, стояла, ждала, сунув руки в карманы. Отец замахнулся было, узнал дочь и сказал только, подтолкнув к калитке: «Дура ты, Юлька, ей-богу…»

Неужели мать забыла, как поднимала ее с постели, вернувшись среди ночи, и втолковывала, раскачиваясь на валком табурете на кухне: «Всем им одного надо, Юлька, поняла? Говорят — заслушаешься, а нужно всем одного, запомни, какой бы ни был…»Десятилетняя Юлька стояла перед ней и запоминала…


Раньше всех из девчонок «сорвалась с резьбы» Ленка Ильинская — в пятом классе, в пятнадцать лет. Отпросилась на выходные к тетке в Подмосковье, а оказалось — летала на юг со взрослым парнем-журналистом. Мелькал такой — умница в больших роговых очках — по телевизору, путал взрывоопасной обстановкой на Ближнем Востоке. Все было рассчитано по минутам: в пятницу с уроков на самолет, в понедельник с самолета в класс. Ленка в душе хвасталась загаром, взахлеб рассказывала разинувшим рот девчонкам, как красиво все это было — ночью на берегу моря, шампанское, шум прибоя, — и вдруг заревела: «Дуры! Вы даже представить не можете… как в сказке!..»

Неделю она ждала продолжения сказки, не дождалась и сама пошла искать любимого. А когда нашла, тот досадливо покривился и сказал: «Слушай, ведь здорово было, правда? Пусть так и останется. Зачем все опошлять? Ждать, когда жена в отпуск уедет? Ключи у друзей клянчить? Давай просто будем вспоминать. Надо уметь устраивать себе маленькие праздники…» Месяц Ленка ходила как пьяная, с безумными глазами, а потом — понеслась напропалую.

Вскоре она залетела. Очередной мальчик, виновник торжества, тут же исчез, растворился в пространстве. Самое страшное было то, что трехмесячный срок выходил задолго до каникул, а отчисляли за это мгновенно, без разговоров. Ленка перепробовала все, травилась йодом и таблетками, потом, по совету старших девчонок, переспала с семейным мужиком и свалила все на него. Тот с перепугу устроил ее на подпольный аборт. После уроков Ленка поехала в больницу, вечером вернулась в интернат, на следующий день танцевала во Дворце съездов, а после спектакля обливалась кровью в гримерке. Кто-то настучал, и в понедельник утром, перед началом урока педагогиня Наталья Сергеевна вызвала ее, обмершую от ужаса, в центр зала, отхлестала по щекам и сказала, обращаясь ко всем:

— Не умеешь — не берись! — брезгливо кивнула Ленке. — Пошла на место. Работаем!..

Следом за Ильей начались романы у других девчонок. Только Света ничего не замечала до поры до времени. Потом вдруг заинтересовалась разговорами в раздевалке, внимательно слушала, выбрала мальчика из тех, что табуном ходили за ней, поманила пальчиком… а после пожала плечами — ничего особенного! — и тут же забыла про него.

Юлька никого не осуждала, только совсем уже не понимала, когда в интернате — в комнате, где еще три девчонки то ли спят, то ли притворяются…

Все это не для нее. Она ученая. Когда с ней пытались знакомиться, Юлька с каменным лицом проходила мимо, а коснись кто — ударила бы не задумываясь.

Всем им одного надо. И этому долговязому панку, которому все равно, что Илья, что Света. И его приятелю… А вдруг правда придет?.. Юлька засыпала, мысли путались. Контрольная по французскому… Надо написать Зойке, старшей из оставшихся дома сестер, — выяснить, что там происходит… Последние пуанты остались, все разбила. Надо заказывать новые, а денег нет и не будет…


Юлька проснулась ночью от голода. Потянулась было к тумбочке, где лежали на этот случай маленькие черные сухари, но услышала, как тихо плачет в подушку Нина, — и затаилась, согнувшись от голодной, сосущей боли в животе.

* * *

А утром за окном были те же густые синие сумерки; девчонки, молчаливые, медлительные, нечесаные, в наброшенных на плечи халатах, тянулись в умывальник с полотенцами и зубными щетками — малыши спали на ходу, налетали друг на друга и на стены, — стелили постели, шли в столовую на завтрак, складывали в пакет балетки и пуанты, собирали перед зеркальной дверцей шкафа волосы в «кичку» на затылке, натягивали лосины, купальники и хитоны, расходились по залам, занимающим весь периметр второго этажа, навстречу из своего вестибюля поднимались румяные с мороза, шумные москвичи, коротко звенел звонок, объявляя начало занятий, и все длилось, длилось бесконечное зимнее утро.

Первым уроком сегодня был класс — классический танец. Педагог Наталья Сергеевна, как всегда подчеркнуто прямая, со вскинутым холодным холеным лицом, с двойной ниткой жемчуга на высокой шее, вошла в зал.

Поклон педагогу, поклон концертмейстеру, и девчонки разошлись по привычным местам у станка. Место у станка имело свое значение и строго соответствовало табели о рангах, — человек посвященный сразу мог увидеть, кто есть кто. На средней палке, напротив зеркала стояли первые ученицы — в центре Света Середа, рядом с ней Юлька и Ия. На правой, у окна, — середняки, «корда», кордебалет, на левой, которую заслонял от зеркала рояль, — «глухая корда». Крайней, «под роялем», стояла Нина.

За восемь лет все девчонки не раз поменяли место у станка. Только Света неизменно стояла в центре. Она была не просто первой — единственной, выше оценок, экзаменов, интриг педагогов и богатых родителей, всей околобалетной суеты, — потому что такой балериной можно только родиться. Она танцевала так же естественно, как ходила или смеялась. Училась легко, будто вспоминала подзабытые движения, даже на ежедневных занятиях по классу не просто работала — танцевала свое настроение, утро за окном — светлое или пасмурное. Именно на Свету Наталья Сергеевна ставила выпускной спектакль — не «Коппелию» или «Тщетную предосторожность», а «Жизель» с Надеждой Павловой в главной партии: Павлова — Жизель, Светлана — Мирта. Расчет был очевидный: сходящая уже, отяжелевшая Павлова в первом акте и эффектный выход Светы в сложной прыжковой партии Мирты — во втором…

Еще недавно рядом со Светой у станка стояла Нина, резкая, немного грубоватая, но очень сильная по технике. У нее был фантастический прыжок — она вылетала как из пушки. Как-то на спор с девчонками прокрутила сорок восемь фуэтэ. На втором курсе Нина вдруг стала разъезжаться вширь, по-бабьи округлились бедра, появился выпуклый, как у гусыни, живот, толстые защипы на боках, исчезла талия. Она начала курить, пыталась голодать и заниматься йогой, но фигура по-прежнему оплывала, вес нарастал. Нина уже с трудом выдерживала весь урок на пальцах, дважды рвала связки. Она оказалась среди «корды», отошла по правой палке от зеркала в дальний угол, потом в обратном направлении — по левой.

Юлька двигалась тем же путем ей навстречу, какое-то время они стояли рядом у окна, потом разминулись, и к середине третьего, выпускного курса Юлька твердо встала рядом со Светой, а Нина очутилась «под роялем».

— …И-и… а-тю-тюд!! Держим!.. — Наталья Сергеевна неторопливо ходила по залу, глядя как будто бы в пол, но видя всех сразу. Не оборачиваясь, крикнула: — Чикваидзе, пять копеек потеряла?

Ия торопливо вскинула голову. У нее была дурная привычка смотреть на опорную ногу.

Год назад Наталья выдрала ей клок волос: раз сказала, другой, потом подошла, взяла за волосы и ласково процедила сквозь зубы:

— А головку, деточка, надо держать вот так! — и повернула…

— Четче! Раз-два-три… Хайрутдинова, спину возьми!.. семь-восемь — поворот!..

Девчонки в розовых хитонах работали экзерсис. Титова занималась в глухих болоньевых штанах: сушила бедра. Это было нарушение формы, но Наталья демонстративно не обращала на нее внимания.

Юлька мельком глянула за окно. Там понемногу, трудно светало, в школе напротив старшеклассники склонились над тетрадями, очкарик за последним столом смотрел в окна училища.

Здравствуй, мама!

У меня все хорошо, все по-прежнему. Занимаюсь, отдыхаю. Каждый вечер гуляем с девчонками по Москве. И ем я нормально — не волнуйся и не слушай эти дурацкие рассказы про вечно голодных балерин. Столовая у нас замечательная, кормят как на убой. И не надо покупать мне ничего, шуба мне не нужна — здесь тепло, совсем по-весеннему…

— Середа, так проститутки на Калининском задом вертят!

Света работала непривычно осторожно, зажималась, не успевала за остальными. Наталья Сергеевна начала раздражаться.

— Нефедова, на высоких полупальцах работаем!.. Держи ногу! Пах открой! — Она с размаху ударила ее ладонью в низ живота. — Выше! Выше колено! — подняла сзади ей ногу двумя руками, пнула снизу в бедро. — Да что вы вареные все сегодня?! Спите много? Пошли на середину!

Юлька подхватила лейку, пробежала взад и вперед, смачивая наклонный пол. Началась вторая часть урока — середина зала. Все тяжелее становилось дыхание, чаще взлетали и опускались острые ключицы, выбившиеся из-под заколок волосы налипали на лоб, промокали, темнели под мышками и вдоль спины хитоны.

…Отцу не верь и обратно не пускай. Если раз продал, то и второй продаст. И не плачь, не стоит он того. И не смей, поняла, не смей брать у него деньги! Потерпите до лета.

Я здесь еще никому не говорила — я решила проситься на распределении в Хабаровск, буду ближе к вам, сразу получу роли, смогу подрабатывать педагогом в детской студии. Справимся без него…

— Хайрутдинова, спину возьми! Сто раз тебе, дуре, повторять?.. Азарова, о чем замечталась? В Австралию душа летит?

…Да, в мае мы летим в Австралию на целый месяц! А потом целую неделю дадут отдохнуть! Даже не знаю, чему больше радоваться. На этом кончаю письмо. Привет сестричкам — Зое и Кате. Не верится, что уже восемь лет не виделись. Но теперь недолго осталось, скоро прилечу насовсем…

— Середа! Сто-оп! — Наталья Сергеевна раздраженно хлопнула в ладоши.

Концертмейстер оборвал мелодию. В наступившей тишине Наталья Сергеевна выдержала долгую паузу. Девчонки замерли. Когда у Светки что-то не клеилось — доставалось всем.

— Середа, ты что, нарочно это делаешь?.. — негромко спросила Наталья Сергеевна. — Пойди сюда.

Скрестив руки на груди, она подождала, когда Света подойдет.

— Что с тобой сегодня?

— Бедро болит, Наталья Сергеевна.

— Ну так иди в медчасть! Сама вполноги работаешь и остальным мешаешь!

— Оно совсем немножко ноет, — виновато сказала Света. — Только когда…

— Врачу объяснишь, — отвернулась Наталья Сергеевна. — Так, встали на прыжки!

— Можно я закончу? — спросила Света.

— Нельзя. Алексей Семенович, пожалуйста…

Света накинула халат и, чуть прихрамывая, вышла из зала.

Начались прыжки.

— Выше мах!.. Выше!.. Выше!.. Раз!.. Раз!!

В конце урока на девчонок страшно смотреть. Трясутся от напряжения мокрые лица. Пот уже ручьями течет по шеям, с висков, срывается каплями со скул. Кто втягивает щеки, кто скалится.

— Раз!.. Раз!.. Легче!.. Улыбку дай!..

Ни одной связной мысли в голове. Только красные вспышки перед глазами. Только мат сквозь стиснутые зубы вместе с дыханием. А стрелка часов на стене будто прилипла. Ноги гудят, как чугунные. Колени подламываются сами собой. Мягкие балетки жгут стопу, как наждак. Душа вылетает вперед и вверх, а неподъемное тело едва волочится следом.

— Да спину!! — Наталья Сергеевна с размаху ударила кулаком по спине Чолпан. Та чуть не упала, прогнулась от боли. — Иначе не понимаешь?! Раз!.. Раз!..


После звонка и финальных поклонов девчонки побрели в раздевалку. Чолпан, закинув руку, ощупала синяк на спине:

— Собака! Гляди, прямо по позвоночнику…

Никто не взглянул на нее, девчонки стягивали мокрые хитоны и колготки. Все сами ходили с синяками. Когда бьют — это хорошо, хуже — когда не обращают внимания. Давно не били — скоро выгонят.

— А это чье? — увидела Чолпан рядом со своей вешалкой школьное платье.

— Мое, — третьеклассница только что вышла из душа, стояла позади нее вся в капельках воды.

— Это твое место, ты, мокрощелка?! — Чолпан сорвала ее одежду и швырнула в дальний угол, где раздевались младшие девчонки. — Еще раз увижу — морду разобью!

Девчонка покорно пошла поднимать платье.

Старшеклассницы, обмякшие, лоснящиеся от пота, сидели нагишом, вытянув чугунные ноги, тупо глядели перед собой пустыми плоскими глазами. Шли в душ, засыпали стрептоцидом, перевязывали шелковыми лентами сочащиеся сукровицей пальцы ног, переодевались в школьную форму.

Нина вылила пот из болоньевых штанов, выжала хитон. Встала на весы, погоняла гирьку и зло отшвырнула ее в конец шкалы.

Только неугомонная Илья в спущенном до пояса хитоне возбужденно рассказывала кому-то:

— Ну, я им пару батманов кинула, — она с болтающимися до полу рукавами изобразила канкан между скамейками. — Нет, ты представляешь, юбка-то — во! Они хохотальнички поразинули, блин, а я будто не въезжаю, типа «что такое, я девушка скромная»…

— Ну и что они тебя — сразу или в очередь? — спросила Нина.

— Что? — улыбаясь, обернулась Ленка.

— Ничего! На улицу пойди расскажи, как ты трахалась! — крикнула Нина.

— Начина-ается… — досадливо протянула Нефедова.

— А что, завидно, да? — Илья развернулась к Нине, по-бабьи уперла руки в бок. — Что, поделиться?

— Спасибо! Я не такая блядь, как ты!

— Ха, конечно! Кому ты нужна, корова! Протухла на своей диете!

— Да хватит, надоело! — сказала Нефедова.

— А ты сиди молчи! — закричала Нина. — Сколько за тебя предки заплатили?

— Ты что, Нин… Нин, перестань, — испуганно зашептала Ийка.

— Что? — взвилась Нефедова. — А ты знаешь, да? Ты видела? Сама скоро вылетишь отсюда!

— Посмотрим еще, кто вылетит!

— Тихо! — крикнула Юлька.

Уже никто никого не слышал, в раздевалке стоял общий гвалт.

— А ну, тихо!! — заорала Юлька. — Умолкни, я сказала! А ты сядь! Достали!

Младшие девчонки притихли на своих скамейках, наблюдая за ссорой старших.

— Жопу отожрала, а я, блин, виновата, — буркнула Илья, доставая из сумки сигареты.

— Заткнись! — крикнула Юлька.

— Корова…

— Заткнись, я сказала!

В раздевалке наконец стало тихо. Мрачные девчонки разошлись по своим местам, не глядя друг на друга. Юлька сорвала полотенце с вешалки и пошла в душ. Чем ближе к экзаменам, тем чаще вспыхивали в раздевалке ссоры, девчонки истерили, заводились по любому поводу…

Юлька, блаженно прикрыв таза, стояла под душем. Тонкие острые струйки кололи плечи и грудь. В углу душевой торопливо докуривали Илья и Чолпанка.

И снова звонок. На истории Юлька дремала, подперев голову руками, поглядывала сонно, как пишет Ия письмо на родном языке непонятными закорючками. На химии вязала новые гетры.

Потом снова переодевались — к народному танцу: в черные купальники и юбки, туфли с мощным каблуком. На уроке что-то не заладилось, как бывало иногда, все безбожно врали и путали друг друга.

— Азарова, ты же ведешь! Ты же первая идешь!.. Середы нет — как стадо баранов! — Народница ругалась, но никого не трогала: народно-характерный — не основной предмет, здесь старшеклассницы могут послать тебя далеко и красиво.

Потом был обед, такой пресный, что повтори его тут же — и все равно не наешься и не поймешь вкуса. Но и тот половина девчонок пропустили.

Потом литература, и опять переодевались в купальники и длинные шопеновские пачки к дуэту. Света выдала недавно: «А вот угадайте, кто я? Раздеваюсь-одеваюсь, раздеваюсь-одеваюсь, раздеваюсь-одеваюсь. Вы думаете, я проститутка? Нет, я балерина». В других училищах давно отменили школьную форму, но директриса на каждом собрании долбила, что московская школа — лицо советского балета, что форма дисциплинирует, и, бывало, опаздывающие девчонки кое-как натягивали школьные юбки и пиджаки прямо на мокрые купальники.

После дуэта Юлькин класс отправили в фотоцех, «на клеточки». В подвале тупиковая стена была расчерчена в крупную клетку, девчонки по одной выходили в комбинезонах под слепящий свет ламп — спиной к стене, пятки вместе, руки по швам, подбородок вверх, потом профиль слева. Двойные фотографии, похожие на «их разыскивает милиция», подкалывались в личное дело — по ним каждый год перед экзаменами проверяли форму: длину ног, ширину бедер, у кого коротка голень, у кого крупная голова или великовата грудь.

В кабинете анатомии, увешанном схемами человеческих костей, Юлька раскрыла наконец учебник французского, полистала и принялась рисовать узоры на полях. Хаким за соседним столом, скучно подперев одной рукой голову, другой тискал Ильинскую. Та невозмутимо красилась, разложив косметику.

— Что, на дуэте не нащупался? — спросила она, поправляя тени.

— Не, скелет учу…

На улице темнело, в классе зажгли свет — тянулся к концу длинный день, обыкновенный день, неотличимый от других таких же, которые оставляли за собой только привычную боль в ногах и забывались раньше, чем коснешься головой подушки.

Середа вернулась к последнему уроку, математике, села на свое место перед Юлькой.

— Ты что так долго?

— На рентген ездила, — Света обернулась к ней — и вдруг улыбнулась безмятежно и счастливо.

— Ты чего? — спросила Юлька, тоже невольно улыбаясь.

— Весна скоро…

— Экзамены скоро, — буркнула Ия, не отрываясь от тетради.


Когда девчонки после репетиции в учебном театре возвращались в интернат, Юльку окликнула из своей комнаты Галина Николаевна и сказала, что ее ждут внизу.

— Кто? — удивилась Юлька.

— Не знаю. Тебе виднее.

Юлька, как была, в купальнике и клетчатой мужской рубашке вместо халата, сбежала в вестибюль и замерла, едва не натолкнувшись на Игоря. Тот ждал около вахты, сунув руки в карманы необъятной кожаной куртки.

— Привет, — улыбаясь, сказал он.

— Здравствуйте. Вам Лену позвать? — не глядя на него, хмуро спросила Юлька.

— Какую еще Лену? Я к тебе.

— Час уже ждет, — подала голос вахтерша. Похоже было, что Игорь времени зря не терял и успел обаять суровую Ольгу Ивановну.

— Зачем? — спросила Юлька.

— Идите погуляйте, — посоветовала вахтерша. — Что же здесь секретничать.

— У меня увольнительной нет.

— Так пойди возьми. Или здесь погуляйте, недалеко. Что ты все одна, не ходит к тебе никто. Как неживая прямо. И мальчик такой симпатичный, вежливый, не то что другие…

Игорь только подмигивал Юльке: слушай, что умные люди говорят.

В вестибюле было полно народу: стояла очередь к двум автоматам, старшие курсы шли в увольнение, младшие возвращались. Юлька, только чтобы скрыться от любопытных глаз, схватила у кого-то из девчонок куртку и, надевая на ходу, выскочила из училища.

От свежего морозного воздуха у нее закружилась голова. Она быстро отошла от крыльца в сквер — Игорь едва поспевал следом — и резко обернулась:

— Ну?

— Что?

— Зачем пришли? — Юлька воровато глянула вверх, на окна интерната. Голые деревья просвечивали насквозь, в окнах маячили лица девчонок. Ох, разговоров будет!

— Знаешь, давай на «ты»? — предложил Игорь.

— Давайте. Мне все равно.

— Вы всегда так поздно заканчиваете? — кивнул Игорь на училище.

— Десятый урок — в шесть. Потом репетиция до восьми.

— А потом?

— Ужин.

— А потом?

— Уроки надо делать.

— Дисциплина… — протянул Игорь. — А в субботу?

— Как обычно.

— Ну воскресенье-то?! — развел руками Игорь.

— Утром спектакль во Дворце съездов. «Тщетная предосторожность».

— Я приду?

— Приходите, — пожала плечами Юлька. — Мне все равно. Если билет достанете.

— А ты — прима? — улыбнулся Игорь. — Или как это называется?

— Нет. Я вторая, после Светы. Вы ее видели в тот раз.

— Обидно быть второй?

— После Светы — нет. Ей даже завидовать нельзя.

— А Лена?

— А ваша Лена — глухая корда, — с неожиданным злорадством сказала Юлька.

— Что? — не понял Игорь.

— Кордебалет… Ладно, все. Мне пора. Французский учить надо, — повернулась идти Юлька. Французский, конечно, мог и повременить, но она сгоряча выскочила на улицу с голыми ногами и теперь нещадно мерзла.

— Ну так я подожду после спектакля, — утвердительно сказал Игорь.

— Мне все равно.

— Тебе действительно все равно? — спросил Игорь.

Юлька молчала, опустив голову. Исподлобья глянула на него. Игорь ждал, улыбаясь. И чем дольше тянулось молчание, тем больше краснела Юлька сквозь морозный румянец.

Досадливо провела ладонью по горящей щеке. Наконец грубовато сказала:

— Ладно.

— Что?

— Ждите. — И она побежала к училищу.

Как нарочно, первой, кого встретила Юлька в интернате, была Ильинская.

— Хо-хо-хо… — вытянув губы трубочкой, ехидно пропела Илья. Юлька резко обернулась к ней, та отскочила и поплыла дальше, виляя бедрами и посмеиваясь. Значит, весь интернат уже в курсе.

Юлька вошла в комнату и воинственно оглядела девчонок. Те сидели на кроватях с учебниками. Юлька переоделась, натянула на ледяные ноги толстые гетры, подчеркнуто-деловито, как ни в чем не бывало, убралась.

— Последняя крепость пала, — скорбно сказала Света.

— Что? — вскинулась Юлька.

— А?.. Историю читаю, — Света невинно продемонстрировала учебник. Девчонки сдерживали улыбки.

— А вообще, он ничего… — как бы про себя заметила Ийка.

— Ага…

— А главное — ну оч-чень вежливый! — сказала Нина.

— Не то что другие, — закончила Света.

Юлька схватила подушку, швырнула в нее и навалилась сверху под визг и хохот девчонок.


Ночью, засыпая, она вдруг физически ощутила, что где-то в огромном городе в это самое время думает о ней человек. Она даже смутно представила его комнату и вид из окна…

Юлька не любила, не знала и боялась Москву почти так же, как и восемь лет назад, когда нежданно-негаданно оказалась в училище. Для матери развод не прошел даром: вдруг полезла струпьями кожа со щек, и за неделю лицо превратилось в кусок сырого красного мяса. Она заперлась в доме, боясь показаться перед людьми таким чудищем, а летом ей дали отпуск и отправили в Москву, в медицинский институт — лечиться и сидеть на ученых конференциях, демонстрируя редкую форму нейродермита. Зойка и Катя остались в лагере на три смены, а на Юльку не хватило путевки, к матери пришлось взять ее с собой. Месяц Юлька жила в больнице, помогала нянечкам и на кухне, ночевала то в процедурной, то в кладовке — где позволяли дежурные сестры.

В одной палате с матерью лежала плаксивая издерганная тетка с таким же красным мясным лицом — балерина из Большого, которую выжили из театра на пенсию. Она и посоветовала матери показать Юльку в училище. Сама Юлька о балете не мечтала и вообще не думала, просто потому что не видела. Однако все данные — шаг, подъем, выворотность — у нее действительно оказались на редкость. «Хороший материал», — повторили в училище теткины слова, и Юльку приняли. Много позже Юлька поняла, что для матери это было спасение, подарок судьбы: троих детей она не потянула бы.

До первого сентября было еще далеко, но везти Юльку через всю страну домой, а потом обратно было слишком дорого, и мать оставила ее в интернате дожидаться начала занятий — не предполагая, даже в мыслях не имея, что расстается с ней на все восемь лет. Каждое лето мать пыталась собрать деньги Юльке на билет, и каждый раз денег не хватало, каждый раз Юлька ехала в подмосковный летний лагерь училища.

А тогда, в первую ночь, одна в пустом интернате, Юлька свернулась калачиком под одеялом и тихо заплакала, бездомная, потерянная в глухом дремучем городе… Восемь лет прошло, а это детское ощущение осталось: она жила в бетонном бастионе училища, как в замке посреди заколдованного леса, где на каждом шагу неведомая опасность. Случалось, что неделю не выходила в город, даже в старших классах, когда разрешили увольнения, — жила на третьем этаже, занималась на втором, обедала на первом, гуляла во внутреннем дворе.

А оказывается, достаточно одного человека, чтобы огромный город стал живым…

* * *

Оркестр закрывал сцену плотным звуковым занавесом — в зале царила музыка, а на сцене раздавался не слышимый зрителю грохот пуантов, скрип канифоли под туфлями, тяжелое дыхание, короткие фразы, вскрик Светы, неудачно вставшей после прыжка на больную ногу, — шла работа.

Беспечная деревенская девушка Лиза с подружками сбежались в кружок посекретничать. Отвернувшись от зала, Середа болезненно оскалилась, сильно сдавила пальцами бедро.

— Болит? — сочувственно спросила Юлька, переводя дыхание.

— Терпимо…

Они разбежались к партнерам: Света — к Демину, Юлька — к Астахову. Мальчишки встали на колено и посадили их на бедро…

Юлька села чуть глубже, скользнула по влажным лосинам Астахова — и повалилась спиной на пол. Астахов, с искаженным от напряжения лицом, как штангист, рвущий вес, удержал ее за талию — у Юльки чуть голова не отлетела от рывка — и усадил на место.

— Куда ж тебя несет, зар-раза!.. — прошипел он сквозь радужную улыбку в зал.

— А ты чего спишь? Козел колчерукий!

Все произошло в одно мгновение, в зале никто ничего не заметил.

Друзья и подруги убежали за кулисы.

Девчонки, задрав пышные шопеновские пачки, поправляли купальники, переобувались. Рабочие сцены беззастенчиво пялились на них.

— Опять лосины дырявые… Зашить не могут, что ли? — Астахов задумчиво разглядывал дыру на ляжке. — Интересно, из зала видно?

— Кому ты нужен, смотреть на тебя! — огрызнулась Юлька. Она еще не отошла от пережитого на сцене испуга. Вот была бы картина — громыхнуться затылком об пол, растопырив ноги, как баба зимой у колонки. — Уронил — убила бы!

Она сменила пуанты на другие, помягче, с разбитым носком. Вытерла мокрую шею полотенцем. Спустила бретельки перекрутившегося, прилипшего к телу купальника. Демин стоял напротив, смотрел на нее странными, неподвижными глазами. Юлька вскользь глянула на него, оправляя форму, потом подняла голову, улыбнулась удивленно:

— Ты чего, Ген?..

Демин все не отводил глаз, и Юлька вдруг вспыхнула, торопливо прикрыла грудь руками.

— Не выспался, что ли? — грубо спросила она.

Демин наконец отвернулся к сцене.

Медсестра, присев на корточки, замораживала Свете бедро хлорэтилом.

— Быстрее!.. Быстрее!.. — Наталья Сергеевна держала Свету за плечо, чтобы подтолкнуть на сцену. — Все. Пошла!

Началось па-де-де. У Юльки было еще минут семь, она ушла в коридор за кулисами, где стоял монитор на сцену. Света и Демин танцевали коду. Света совсем сдала к концу спектакля, работала вполноги, осторожно, заранее боясь боли. Генка помогал как мог, он был не блестящим солистом, но идеальным партнером.

Из глубины коридора появилась Илья, она успела сбегать в артистический буфет и теперь жевала эклер. Удирающий от приятеля первоклассник едва не врезался в нее. Ленка умело, не глядя, отвесила ему подзатыльник и встала рядом с Юлькой перед монитором. попеременно откусывая от пирожного и облизывая крем с пальцев.

— Твой пришел, — равнодушно сообщила она.

Юлька внимательно смотрела на экран. Не выдержала, спросила не оборачиваясь:

— А ты откуда знаешь?

— Девки видели. Наверху сидит, — Ленка поискала, обо что бы вытереть руки, и вытерла о свою пачку.

— «Подругам» приготовиться к выходу, — послышался голос ведущего из динамиков.

Юлька направилась к сцене. И, стоя за тяжелой кулисой, ощутила уже знакомое: в огромном зале один человек думает о ней и ждет ее выхода.

Юлька со второго класса танцевала в КДС и давно перестала бояться зала. В заигранной до дыр «Тщетной предосторожности», если за кулисами не стоял педагог, они даже развлекались на сцене — скажем, в финале, когда закидывали цветами счастливых влюбленных, можно было влепить бумажным цветком кому-нибудь из своих в лоб и уворачиваться в толпе от жаждущих мести девчонок. Зал казался Юльке со сцены одним бледно-серым, аморфным существом, неделимым на людей.

И вот теперь она вдруг почувствовала, что зажимается, боится одного человека во всем зале. Тотчас разозлилась на себя и решительно шагнула под свет прожекторов…


После спектакля девчонки отдыхали в уборной, пропахшей потом, как конюшня, смывали грим. Света сидела, бессильно опустив руки, склонив голову. Наталья Сергеевна раздраженно ходила взад и вперед.

— Святых выноси! Дуня из культпросвета лучше станцует! Что с тобой, лебедь ты моя? — она наклонилась к самому лицу Светы. — Я с тобой разговариваю!.. Ну, скажи, что не можешь — замену бы дали! Чем вот так позориться!

— Пришел? — шепотом спросила Ия.

Юлька кивнула, быстро снимая тени вокруг глаз.

— Если домой будет звать — не ходи. Родители на даче, музыку включит и сразу под юбку полезет…

— Да отстаньте вы от меня! — не вытерпела Юлька. — Погуляю полчаса и приду!


Ребята и девчонки выходили из служебной двери в нижний коридор Дворца, где курили последние зрители, дожидаясь, пока схлынет толпа в гардеробе.

Неподалеку у зеркальной стены стоял высокий, чуть седоватый мужчина с тяжелым волевым лицом, похожий на породистого эрделя, — вполоборота разговаривал с товарищем, провожая глазами юных балерин.

— Илья — фас! — Демин ткнул в него пальцем.

Кругом засмеялись. Ильинская, нимало не смутившись, быстро, оценивающе оглядела Эрделя.

— Сигарету, блин! Сигарету дай, — зашипела она. Кто-то протянул пачку, Илья воровато стрельнула глазами по сторонам — нет ли педагогов, — небрежно зажала сигарету двумя пальцами и, разводя носки по пятой позиции, как бы мимоходом направилась к Эрделю. Тот с готовностью щелкнул золотой зажигалкой…

Юлька пропустила вперед сокурсников — Демин тащил компанию в кино — и вышла на крыльцо. Игорь ждал, с интересом изучая программку.

— Привет…

— О! Привет! — он оторвался наконец от программки и, подхватив Юльку под руку, бодро направился к выходу из Кремля.

— Ну как, понравилось? — не без гордости, даже чуть снисходительно, спросила Юлька.

— Здорово! Просто здорово! — Игорь восхищенно покачал головой. — Хай класс!.. Я же на самой верхушке сидел — ты выбегаешь, такая маленькая, беззащитная такая. И вдруг — смотрю… У вас что, декорации из фанеры, что ли? — неожиданно спросил он.

— Конечно, — удивилась Юлька.

— Нет, но ведь Дворец съездов, не урюпинский же театр! Неужели настоящую избу не могли сделать?.. Ты выбегаешь, маленькая такая, и вдруг — смотрю, эта изба за тобой ка-ак закачается! Ты же спиной к ней, не видишь, а она ходуном ходит! Я уже на сцену не смотрел почти, только на эту фанерку: упадет — не упадет?

— Да она закреплена, — засмеялась Юлька.

— Но я-то не знаю! Думаю — как грохнется сейчас на вас!.. А вообще здорово!.. Только, Юль, вот эти бабы в марлевых юбках…

— Какие бабы?

— Ну, эти… — Игорь заглянул в программку. — Пейзанки!.. Это что, так и должно быть — юбки из марли?

— Из тюля, — сказала Юлька, замедляя шаг и внимательно глядя на него. — Из чего же еще?

— Нет, но согласись — крестьянки в тюлевых юбках… Они же в поле работают, хлеб жнут. Странно как-то… Но все равно — здорово! Особенно финал, когда сорок человек выбежали и туда-сюда, туда-сюда! И такая мощь! Такая силища! Туда! Сюда! — вдохновенно размахивал Игорь руками. — Такая энергия! А в стране рабочих рук не хватает!! — вдруг во весь голос заорал он. — Заводы стоят!! Урожай убирать некому!! А они — туда-сюда, туда-сюда!!!

Юлька развернулась и молча пошла в другую сторону. Игорь догнал ее и невинно пристроился рядом.

— Ты куда?

— Отвали! — Юлька снова развернулась на сто восемьдесят.

Игорь не отставал ни на шаг.

— Юль, ты газеты читаешь? У нас демократия! Могу я иметь свое мнение?

— Нет! — отрезала Юлька.

— Почему?

— Только идиот может не понимать балет!

Игорь придержал ее за ремень сумки. Юлька изо всех сил тянула сумку к себе. Милиционер у кремлевских ворот давно уже пристально наблюдал за ними, держа наготове рацию.

— Ну извини, Юль. Я же в первый раз на балете, — осторожно сказал Игорь, сдерживая смех. — Может, чего не понимаю. Ты объяснишь, я врублюсь понемножку. Буду приобщаться к высокому… Пойдем, — он почти силком повернул ее к выходу.

Юлька шагала с суровым видом, хмуро сведя брови. Игорь искоса поглядывал на нее и улыбался.

— А куда мы идем? — спросила Юлька, когда они вышли наконец из Кремля к Манежу.

— Как куда? Ко мне.

— Зачем? — снова остановилась Юлька.

— Знакомиться с родителями.

— Вот так сразу? — недоверчиво спросила она.

— А чего тянуть? Упадем в ноги. Они нас благословят. Потом все весело танцуют среди картонных берез…

Юлька ожесточенно размахнулась и что было сил огрела его сумкой по спине.


Она глянула на просвет в пустую гостиную и кухню и вошла следом за Игорем в его комнату.

— А где родители?

— Наверное, на дачу свалили… Музыку любишь? «Битлз», — Игорь вытащил диск из стеллажа.

Юлька замерла у дверей. Все происходило именно так, как говорили девчонки: предки на даче, музыка. Сейчас начнется… Но отступать было уже поздно. Юлька сунула кулаки в карманы юбки и прошла в комнату.

— Мне все равно.

— Опять «все равно»?

— Ну поставь, — досадливо сказала Юлька.

Игорь врубил вертушку и развалился на диване нога на ногу.

— Садись, — похлопал он по дивану рядом с собой.

— Не хочу.

— Кофе хочешь?

— Нет.

— Слушай, ты сама-то замечаешь, что сначала говоришь «нет!», а потом уже думаешь?

Юлька независимо пожала плечами.

Игорь жил в двух шагах от Кремля, на тихой улице Грановского, но пока они дошли до увешанного мемориальными досками дома, Юлька сто раз готова была плюнуть на все, повернуться и уйти. В училище она привыкла к простым словам, когда говорится то, что слышится. Тебе могут сказать «ты мне нравишься», тогда можно ответить «ты мне тоже» или «извини», могут сказать гадость, тогда можно ответить тем же или просто дать в морду. А Игорь ни слова не говорил всерьез. То есть, наоборот, он все говорил абсолютно серьезно, а когда Юлька, как дура, верила и начинала объяснять или спорить, все оборачивалось хохмой. И обижаться было глупо, и терпеть глупо. Надо было разговаривать на его языке, которого Юлька не знала.

И квартира была совсем не похожа на ту, что привиделась Юльке в счастливом полусне. Громадная, пятикомнатная, в лакированном паркете отсвечивает морозное солнце, в гостиной старинная мебель — всякие резные конторки и кресла, гравюры на стенах.

А у Игоря, наоборот, все современное, стеллажи на роликах, низкий плоский диван-«сексодром». Юлька хоть и старалась не пялиться по сторонам, как бедная родственница, но увидела и компьютер на столе, заваленном бумагами и книгами, и видак с разбросанными вокруг кассетами, и, что особенно поразило, пылесос «Панасоник» в углу. А в окнах — купола и звезды Кремля, как на открытке. Юлька впервые в жизни была в такой квартире и вообще давно не была в нормальном человеческом доме.

А Игорь с улыбкой наблюдал, как она ходит по комнате, старательно выдерживая безопасное расстояние от дивана.

— Слушай, ты откуда такая?

— Ты все равно не знаешь, — с вызовом сказала Юлька.

— А все-таки?

— От Хабаровска час на самолете. И там еще автобусом. Поселок Рудник.

— А-а, сибирский характер, — понимающе сказал Игорь. — Есть женщины в русских селеньях…

— Ага. Есть.

— А как в балет занесло?

— А так. Мимоходом… Ну, а ты чем занимаешься?

— Учусь. В университете. Вторая древнейшая профессия — журналист.

— Да? А первая какая?

— Ну-у… — опешил Игорь. — Как бы это тебе объяснить…

Юлька в этот момент подошла слишком близко к дивану. Игорь раскинул руки — «как бы это объяснить?» — и будто невзначай обнял ее за талию. Юлька мгновенно вывернулась и отскочила.

— Что такое? — невинно поднял брови Игорь.

— Ничего, — буркнула Юлька. Она растерянно, двумя руками держалась за «молнию» на бедре и неудержимо краснела.

— Да что случилось? — уже всерьез сказал Игорь.

— У тебя булавка есть? — не глядя на него, спросила Юлька…

В огромной ванной, где можно было поставить гарнитур и жить, она развернула юбку, которую носила с пятого класса и которая за это время превратилась в мини, «молнией» вперед. От резкого движения старая «молния» лопнула по всей длине. Юлька, как сумела, закрепила ее булавкой. Вышла, поправляя булавку, ногой закрыла за собой дверь и, как шла, склонив голову, так вслепую и наткнулась на стоящего в прихожей мужчину.

— Привет, — поздоровался мужчина, с интересом разглядывая ее.

— Добрый день, — сказала вошедшая за ним женщина.

Юлька застыла в ужасе, ни жива ни мертва. Она представила, как выглядит сейчас, этакий замученный цыпленок с куцым хвостиком на резинке, в застиранном свитере и шерстяных колготках, вышедшая из ванной в задранной под грудь юбке.

— Здрасьте… — пролепетала она, пытаясь незаметно, сзади стащить юбку на место.

— А-а, давно не виделись! Какими судьбами? — появился в дверях комнаты Игорь. — А вот и предки, — пояснил он Юльке.

— Ты понимаешь, старый, — виновато сказал отец. — Ты будешь смеяться, но билетов нет. Воскресенье. Народ припал к живительному роднику.

— Давайте обедать, — сказала мать. — Этот обормот ведь вас голодом заморит.

Родители прошли на кухню.

— Я не пойду, — отчаянно зашептала Юлька. — Ты представляешь, что они подумали?

— Поздно боржом пить, когда желудок вырезали, — развел руками Игорь…

Пока мать разогревала суп в микроволновой печи, а Игорь с отцом выставляли на стол восьмиугольные стеклянные тарелки с закуской из холодильника, разнокалиберные приправы в бутылочках и резали хлеб, Юлька сидела за столом, неловко сложив руки на коленях.

— Познакомил бы с девушкой, — сказал отец. Они были очень похожи с Игорем, даже говорили с одной интонацией — абсолютно серьезно.

— Это — Юля! — торжественно сказал Игорь. — Юля — балерина!

— Интересно… Первый раз вижу рядом живую балерину. С президентами общался, а тут — пробел…

— Я не буду, — замотала головой Юлька, когда мать поставила перед ней тарелку с супом.

— Диета? — понимающе спросила та.

— Нет. Просто не хочу.

Отец тем временем достал бутылку вина и рюмки. Юлька накрыла свою ладонью.

— Сухое, — отец продемонстрировал этикетку с генеральским набором медалей. — Вам запрещают?

— Не люблю.

— Ну, за гостью, — все, кроме Юльки, выпили и принялись за первое.

— Был сегодня на балете, — сообщил Игорь.

— Не может быть!

— Может! — кивнул Игорь, дожевывая. — Юля потрясающе танцевала. Просто… душой исполненный полет… Сюжет — животрепещущий. Твои, па, международные дела — детский лепет. Пересказываю: дело происходит во Франции. Или в Германии. Семнадцатый век. Или восемнадцатый. А может, девятнадцатый — все равно… Итак, — Игорь таинственно понизил голос и простер руку, — юный пейзанин любит юную пейзанку…

Юлька пнула его под столом так, что Игорь затих, склонившись над тарелкой — то ли от боли, то ли от смеха.

— Я как раз в Англии был, когда Григорович приехал, — сказал отец. — Это даже не провал — хуже чем провал: они с юмором о гастролях писали. Похоже, у них наш классический балет ассоциируется с эпохой Брежнева — та же степень окаменелости.

— Кто-то должен сохранять традиции, — ответила Юлька.

— Я не о традициях, а об уровне. Как раз у них традиции сохранились в чистом виде, еще со времен Павловой и Нижинского. И, кстати, «Всемирная школа русского балета» — в Вашингтоне, а не в Москве. Что абсолютно закономерно. Потому что нынешний Большой — это действительно из области черного юмора.

— Большой есть Большой, — упрямо сказала Юлька. — И останется Большим.

Юлька и без них знала, что от Большого осталось одно название, последние приличные танцовщики разбегаются, а лучшие давно сбежали на Запад. Да и о каком уровне можно говорить, если одновременно двенадцать трупп — и все под маркой Большого — гастролируют по миру, заколачивают валюту, а в театре эти коллективы, наполовину состоящие из пенсионеров, называют «группы здоровья». И если в Таиланде или Лаосе Большой еще котируется, то в приличных странах спектакли идут на сценах провинциальных кинотеатров. Все это Юлька знала, но мгновенно заводилась, когда «чайники» начинали рассуждать о балете. Она же не сует нос в их дурацкие дела!

— Что вы пристали к девушке, — сказала мать. — Ешьте, Юля, — она поставила перед ней второе. — А правда, что балеринам два часа после еды нельзя сидеть?

— Почему? — пожала плечами Юлька. — Кто как хочет.

— А вы, простите, сколько весите?

— Сорок четыре триста.

— О господи! Вам, наверное, все время есть хочется? Столько ограничений…

— Да никаких ограничений, — досадливо сказала Юлька. — Не объедайся и работай в полную ногу.

— На Западе писали: Кириллова родила? — спросил отец.

Юлька кивнула.

— А от кого? Кириллов-то давно в Америке.

— Не знаю.

— А правда, Мельникова пыталась газом отравиться…

— Не знаю.

— …потому что застала мужа с мальчиком?

— Да! — сказала Юлька. — Правда! Балерины всегда голодные! Все со всеми трахаются! Все балетные мужики — педики!

За столом стало тихо. Юлька сидела красная, упрямо склонив голову. Игорь ухмылялся. Отец с матерью переглядывались.

— Там в семнадцать тридцать сеанс? — отец деловито посмотрел на часы.

— Кажется, так.

— Может, на лишний нарвемся…

— Не надо, — Юлька вскочила. — Спасибо. Мне пора.

Игорь догнал ее в прихожей, поймал за руку, затащил в свою комнату.

— Что случилось? — участливо спросил он.

— Ты зачем меня сюда привел?!

— Да тише ты.

— Нет, ты что им сказал про меня?

— Не ори! — Игорь врубил магнитофон, и дальше они общались, перекрикивая друг друга и вопящего нечеловеческим голосом певца.

— А мне наплевать! Пусть слушают!

— Да что они тебе сделали?

— В кино они пошли — сынуля девочку привел! Что одна, что другая — все равно! Девочка на два часа, да?!

— На три.

— Что? — опешила Юлька.

— Фильм двухсерийный.

— Ну знаешь!.. — Юлька выбежала из комнаты, на ходу подхватила в прихожей куртку.

Игорь снова догнал ее уже на лестничной клетке, когда Юлька изо всех сил давила кнопку лифта, нетерпеливо поглядывая вниз.

— Да подожди! Послушай! Тебя что, трогает, как они на тебя смотрят?

— Представь себе, трогает!

— Ты… ты потрясающе краснеешь, — вдруг улыбнувшись, сказал он. — Девятнадцатый век!

Юлька уже набрала воздуха, чтоб достойно ответить, но растерялась от неожиданного поворота. Глянула в зеркало, висящее напротив лифта, потрогала пылающие щеки.

— Просто сосуды близко, — ворчливо сказала она. Тут же спохватилась: — Ты мне зубы не заговаривай! Все равно больше не приду. Можешь других баб сюда водить! Спасибо за кормежку!

Открылись створки лифта, Юлька шагнула внутрь и тут же нажала кнопку.

Игорь наткнулся на закрывающуюся дверь и заорал вслед уходящему лифту:

— Слушай, у вас там все такие ненормальные?..


У подъезда училища маячила знакомая фигура.

— Илья! — Юлька замедлила шаг. — Ты чего тут?

— Гуляю! — воинственно ответила та.

— Ты что… напилась, что ли? — Юлька подошла ближе.

— Ну и… что дальше?.. — Ленка высокомерно вскинула голову. Она была пьяна в дым, едва держалась на ногах. Надо думать, Эрдель доставил ее к училищу, потому что иначе Ленку забрали бы на первом же перекрестке.

— Хорошо погуляла? — зло спросила Юлька. — Генерала нашла?

— Не… он женатый, козел… Во такой мэн! Х-художник… Меня будет рисовать. У меня фигура — полный отпад, поняла?.. Культура тела, блин… А натурщицы у них — коровы!.. Хочешь, познакомлю? Мне не жалко для тебя. Их трое там, х-художники… Все честно — пятерка в час… Обнаженка…

От нее несло за версту. Юлька затаивала дыхание, отворачивалась. Сама она не пила совсем, даже от запаха мутило. В последнюю зиму в Руднике она однажды нашла бутылку водки, припрятанную матерью, и выпила почти всю — наверное, чтобы матери меньше осталось. Зойка и Катя сидели напротив и внимательно смотрели, когда сестра начнет петь или плакать. Потом у Юльки стал синеть лоб, и они помчались в контору за матерью. Юлька ничего этого уже не помнила, позже узнала, что была в реанимации в райцентре. Мать ночевала на кушетке в приемной, а вернувшись домой, бросила пить, как отрезала…

Илья все болтала, раскачиваясь. На счастье, в конце аллеи появилась Света.

— Привет! — сказала Илья. — Тебя тоже… познакомлю…

— Чего она? — удивилась Света.

— Нарезалась. Подержи-ка ее… — Юлька зачерпнула горсть снега и принялась растирать физиономию Ильинской. Света, смеясь, крепко держала ее сзади за руки.

— Я не… Уй, блин!.. — вырывалась Илья.

— Вот так, — Юлька деловито вытерла ей лицо ее же шарфом. — Пошли.

Придерживая с двух сторон, они повели Ленку в училище. На вахте Света сразу подскочила к столу.

— Здрасьте, Ольга Ивановна, ой, Ольга Ивановна, тут ко мне прийти должны были — никто не приходил? Мальчик такой — ну, вы его знаете… — затараторила она, закрывая подруг спиной от вахтерши.

Юлька, подталкивая в спину, быстро провела Ильинскую к лестнице.

— А что ты, собственно, толкаешься? — уперлась вдруг та.

— Иди-иди!

— Нет, я спрашиваю, в чем дело? — надменно спросила Илья.

Юлька размахнулась и от души влепила ей звучный подзатыльник. Илья возражать не стала и скоренько пошла по лестнице, боязливо оглядываясь.

Света догнала их в холле интерната и нырнула в комнату воспитателя.

— Я распишусь за всех, Галина Николаевна? — она придвинула к себе журнал увольнений.

Но провести тем же приемом воспитательницу не удалось. Она откинулась на стуле, глядя в коридор, отстранила Свету и встала.

— Эй… Ильинская!.. Это что за вынос тела? Азарова! Ну-ка, обе сюда!

Девчонки замерли. Галина Николаевна взяла Ильинскую за подбородок, морщась от перегара.

— Хороша-а… — протянула она. — Сколько выпила?

— Кр. жку пива… — с трудом выговорила Илья, глядя честными глазами.

— Хороша-а… — Галина Николаевна брезгливо, двумя пальцами ухватила ее за плечо и повела обратно по коридору. — Ну-ка, пойдем. В изоляторе проспишься.

— Она нечаянно, Галина Николаевна… она не хотела, так получилось… Мы ее тихо отведем, никто не заметит… Простите ее, Галина Николаевна… — уговаривали Света и Юлька, поспевая за ними с двух сторон.

— А ну, брысь в комнату! С вами я тоже поговорю!.. — Галина Николаевна повела дальше несчастную, протрезвевшую от ужаса Илью.

На ночь Ленку заперли в изолятор…


Ия, конечно, уже спала как сурок. Раздеваясь, Юлька и Света вполголоса рассказали Нине, как по-крупному влипла Илья. Надо же было ей нарваться именно на Галину — та ее не любит и наверняка напишет докладную. А отчисляли из училища и за меньшие грехи: за курение, за опоздание с каникул и вовсе без видимых причин, чтобы освободить место блатным. Это помимо ежегодных отчислений за форму и неуспеваемость. За восемь лет курс сократился наполовину. Ленке до сих пор везло, хотя за свои приключения она раз десять могла вылететь из училища. Но теперь уж ей точно конец.

— Ну и отчислят. Ну и правильно сделают, — буркнула Нина. — Я плакать не буду.

— Не каркай, — оборвала ее Юлька.

— Подожди, а ты чего молчишь! — вдруг вспомнила, улыбнулась Света. — У тебя как?

— Никак, — Юлька легла и накрылась с головой, чтобы поскорее забыть несчастливый день.

* * *

На следующий день, наскоро переодевшись после занятий, старшекурсники торопились в холл, занимать места перед телевизором. В начале года Большой подарил своему училищу видак, но без кассет. Смотрели по десять раз то, что давали москвичи, иногда Галина Николаевна брала за свои деньги что-нибудь в прокате. А сегодня молодая секретарша принесла Свете давно обещанные «Белые ночи» с Барышниковым.

Мрачная Илья направлялась в учебную часть — получать, что причиталось.

— Ну что, Илья, «на ковер»? — сочувственно спросил Демин.

— Угу.

— Ни пуха!

— Да пошел ты… — Ленка скрылась в коридоре.

Демин шуганул с кресла малыша:

— Уступи дяде место! Молодец, вежливый мальчик. — Он развалился в кресле, заняв место и Юльке.

Следом мчались остальные — наперегонки, с визгом и хохотом, — сгоняли малышню, втискивались по двое и по трое, кого-то спихнули на пол. Опоздавшие рассаживались в ногах.

Последним неторопливо подошел Астахов.

— Хаким! — он деловито оглядел сидящих. — Хаким здесь?

— Здесь я.

— Тебя к телефону. Межгород.

Хаким встал, и Астахов тотчас юркнул на его место.

— Э! Ты меня обманул, да? — Хаким вцепился в рукав его халата. — Хитрый очень, да?

— Свободен!

На экране появились титры.

— Ну, жалей себя! — решительно сказал Хаким и разлегся у Астахова на коленях.

Подбежала запыхавшаяся Ильинская.

— Ну что, Илья?

— Ничего, — Ленка радостно развела руками. — Им не до меня там! Там такое… Свет! Середа! Тебя к завучу!

В ответ раздался дружный хохот.

— Поновей чего придумай!

— Может, сразу к Григоровичу?

— Свет, завуч зовет, — сказала Ильинская.

— Зачем? — громче всех смеялась Света.

— Отчисляют тебя…

Смех разом оборвался.

— Глупые шутки, Илья, — сказала Юлька.

— Да не шучу я!

— Ты что?.. — Света, все еще неуверенно улыбаясь, смотрела на Ильинскую. — За что? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Откуда я знаю!

В тишине под напряженными взглядами ребят Середа медленно поднялась. Ильинская устроилась на ее месте. Света с надеждой оглянулась на нее, ожидая, что Ленка расколется, засмеется и все обернется злой шуткой.

Та не улыбнулась, и Света вышла.

— Илья, правда? За что?

— Чего пристали? — обозлилась Ильинская. — Меня послали передать — я передала…

Юлька рассеянно глянула на экран. Там танцевал Барышников — заросший щетиной, с воспаленными глазами метался по тесной комнате, ждал свидания, молил о любви девушку в белой тунике. А девушка-Смерть то манила, то с холодной улыбкой отбрасывала его, как надоевшую вещь, и все ближе подталкивала к петле, к петле, к петле…


— Я… буду лечиться… — чуть слышно сказала Света. Она потерянно сжалась в кресле перед столом завуча.

Завуч смотрела в окно, постукивая пальцами по столу. Наталья Сергеевна, подняв трубку, крутила диск телефона.

— Пойми, Света, — мягко сказал врач. — Это хронический процесс. Можно лечиться годами без всякого результата.

— Пусть операция…

— Какая операция? Тебе новый сустав приделают? — врач поднял со стола черный рентгеновский снимок. — Видишь, вот здесь темно? Идет нагноение. И дальше будет хуже… Да пойми, если ты будешь жить нормальной жизнью — даже лечиться не нужно, обострений не будет. Будешь танцевать — через год станешь инвалидом…

— Пускай!

— Что — пускай? Пускай — всю жизнь на костылях?

Света с надеждой посмотрела на Наталью Сергеевну. Та, досадливо морщась, нажала на рычаг и снова стала набирать номер.

— Не выгоняйте меня! Пожалуйста! — жалко крикнула Света. — Как я жить буду?!

— Только без истерики! — резко сказала завуч. — Будешь жить, как все живут… В общем, говорить здесь не о чем. Я звонила твоим родителям. В пятницу за тобой приедет отец.

Завуч открыла какой-то журнал. В кабинете стало тихо, только пощелкивал диск телефона. Света пусто смотрела перед собой.

— Иди к себе.

Света не шевельнулась, даже, кажется, не услышала.

Завуч переглянулась с врачом.

— Иди, Света, — мягко сказал врач, коснувшись ее руки. — Здесь уже ничего не поделаешь.

Света поднялась и, не взглянув на них, вышла. Наталья Сергеевна с силой опустила трубку на рычаг.

— Почему именно она… — сказала завуч. И то ли спросила, то ли добавила утвердительно: — «Жизель» отменяется… Опять «Тщетную» гонять будем…

— Кто сказал? — холодно вскинула брови Наталья Сергеевна.

— А кто танцевать будет?

Наталья Сергеевна не ответила.

— Два месяца до выпускного, — предостерегающе покачала головой завуч.

В кабинет заглянула секретарша, молча замахала врачу. Тот выбежал. В коридоре началась тихая возня.

— Я же все понимаю, Наташа, — сказала завуч. — Первый выпуск — и сразу «Жизель»! Другие такой материал, — кивнула она на дверь, — годами ждут, а тебе с неба в руки свалилось… Но что ж теперь делать? Танцевать ведь некому! На нее ведь ставили… — она со вздохом поднялась. — Себя пожалей! Ты что, первый год в балете? Провалишь «Жизель» — сожрут! И на костях попляшут! Все налетят, кто близко с тобой на сцене не стоял. Это в Большом ты была Наталья Карева, а здесь — молодой педагог…

Завуч неторопливо подошла к двери, приоткрыла. Врач и секретарша уже подняли Свету, усадили спиной к стене, врач тихонько шлепал ее по щекам, приводя в чувство.

Завуч вернулась к столу.

— В общем, твое дело, — добавила она суше. — А я считаю, рисковать не надо. Прогоним «Тщетную» или «Коппелию». Чикваидзе станцует… — она деловито придвинула к себе телефон. — Надо, чтоб присмотрели, пока отец приедет. Кто там с ней живет?..


Света неподвижно лежала на кровати, отвернувшись лицом к стене. Девчонки двигались по комнате осторожно, почти на цыпочках, разговаривали шепотом.

— Света… ты ужинать пойдешь? — наклонилась над ней Ия.

Юлька тронула ее за плечо: не надо.

— Принеси, — тихо сказала она.

— А ты?

— Не хочу.

Ия и Титова вышли. Тотчас в комнату заглянула Ильинская, громко зашептала:

— Арза, а тебя зачем вызывали? Не знаешь, кто вместо нее поедет?

Юлька стремительно вытолкнула ее в коридор, выскочила следом, прикрыв за собой дверь:

— Совсем спятила?

— А чего? — удивленно захлопала ресницами Ленка. — Ей-то уже все равно.

— Слушай, Илья… — сквозь зубы сказала Юлька, глядя в ее кукольное личико, но только махнула рукой и ушла в комнату.

Села на кровать напротив Светланы, подперла голову кулаками…

* * *

Утром и на большой перемене, когда Юлька заглянула в интернат, Света так же безжизненно-неподвижно лежала лицом к стене.

Об отчислении уже знало все училище, рядом с расписанием уроков висел приказ, подписанный директрисой. В раздевалках спорили, кто будет танцевать Лизу в «Тщетной» в выпускном спектакле — после Светы на курсе не осталось явной солистки, сразу несколько девчонок имели примерно равные возможности: Юлька, Ия, острохарактерная Чолпан, старательная, с прекрасными данными Ольга Сергиенко…

Класс и народный прошли как обычно, девчонки на средней палке сомкнулись, заполняя пустующее место. Педагоги будто не замечали отсутствия Середы.

Перед дуэтом в зал вместе с педагогом вошла Наталья Сергеевна.

— Середа отчислена по болезни, — спокойно объявила она.

Было так тихо, что отчетливо слышалась дробь каблуков в соседнем зале.

— Мирту танцует Азарова, — так же, без всякого выражения, продолжала Наталья Сергеевна.

По залу пронесся удивленный вздох. Юлька растерянно смотрела на невозмутимую педагогиню. Оглянулась на разинувших рот девчонок, еще не веря в реальность происходящего.

— В двойку виллис вместо Азаровой, — даже не взглянув на нее, продолжала Наталья Сергеевна, — Нефедова…

Кто-то чуть слышно присвистнул. Нефедова, дочка солистов Большого театра, была, в общем, неплохой — по крайней мере, не такой сволочной, как другие блатные, — девчонкой, только абсолютно неспособной к балету. Но по мере того, как курс сокращался после каждых экзаменов, она незаметно оказалась в первом составе, а теперь даже получила «двойку» — афишную партию. Она никак не отреагировала на слова Натальи — похоже, заранее знала весь расклад.

— На место Нефедовой из резерва…

Нина Титова внимательно смотрела в пол, влажный, только что политый…

— …Ильинская.

Ленка восторженно пискнула, даже подпрыгнула столбиком.

Нина не шевельнулась, только бессильно опустила плечи.

Наталья Сергеевна вышла. Педагог по дуэту, лысоватый, мощный, упер руки в пояс.

— Так, теперь слушаем сюда! Азарова работает с Деминым. Астахов — с Нефедовой. Юлька, по-прежнему ничего не понимая, перешла к Демину. Значит, она полностью заняла место Светланы, даже лучший партнер в наследство достался.

— Так. Начали…

Поклон педагогу, поклон концертмейстеру…

Здравствуй, Зойка-Зойчонок! Второй листок отдашь маме, а это — только для тебя. Больше мне и пожаловаться некому. Плохо мне, Зойчонок! Устаю как собака. Никогда так не уставала Раньше ждала каждого урока, теперь не дождусь, когда кончится. За ночь не успеваю отдохнуть, утром ноги как ватные…

Юлька работала все с той же растерянной улыбкой. Отдыхающие у станка девчонки перешептывались, искоса поглядывая на нее.

…Отчислили Свету Середу, самого близкого мне здесь человека. Какое-то дурацкое воспаление сустава. Это как под машину попасть — и глупо, и с каждым может случиться. Но почему именно с ней — самой лучшей, самой единственной… Теперь я репетирую Мирту. Сколько мечтала об этом, но не так, не вместо нее. Стыдно девчонкам в глаза смотреть…

— Сто-оп! Астахов!

Все остановились, мальчишки вытирали мокрые от пота партнерш ладони.

— А чего я, тяжеловоз? — буркнул Астахов. — Отъелась, как корова…

— Ну, ты!.. — взвилась Нефедова. Она действительно отъелась до безобразия, весила пятьдесят три кило, и после легкой Юльки работать с ней было непросто.

— Я же велел всем штангой заниматься!

— Я занимаюсь…

— Что у тебя с руками? — вполголоса сердито спросила Юлька, оборачиваясь к Демину. — Нормально держи!

— Я нормально держу…

— Я вижу, как ты занимаешься! Это что такое? — педагог тряхнул Астахова за руку так, что тот едва устоял на ногах. — Это мужская рука? Это тряпка половая!

— Я же чувствую — не так! — раздраженно сказала Юлька.

— Штанга каждый день! Понял?

— Понял, — буркнул Астахов.

— Студент твой тебя как надо держит? — усмехнулся Демин.

Юлька вспыхнула, мгновенно развернулась и съездила ему по физиономии.

Вокруг остолбенели, кто-то выразительно присвистнул.

— Азарова! Это еще что?!

— Ах негодяй! Вот тебе! Вот тебе! — Демин дурашливо шлепнул себя по рукам, по губам, по шее.

— Ничего. Все в порядке, — спокойно ответила Юлька.

— Еще раз увижу — пулей отсюда вылетишь! Прима зеленая!.. Продолжаем! Внимание! Ильинская, на меня внимание, а не на Демина!..

…А самое главное, Зойчонок, — я, кажется, влюбилась! Никогда не думала, что это может со мной случиться. И вот — встретила необыкновенного человека Ты спросишь, чем он необыкновенный? Не знаю. Просто не такой, как наши… Хочется быть гордой — не получается. Легко быть гордой, когда у тебя никого нет. Уже поссорились, а я теперь каждый день часы до дыр просматриваю — неужели не придет больше?..

Повторяли поддержки. Юлька легко толкнулась, Демин подхватил ее сзади за талию и поднял на вытянутых руках над головой. Еще никто ничего не заметил, а педагог вдруг заорал не своим голосом:

— Держать!!

Демин мучительно прогибался, пытаясь удержать Юльку, но уже слишком далеко занес ее за спину. Юлька опрокинулась и полетела вниз головой, судорожно, как кошка, вывернулась в воздухе и упала на плечо, ударившись лицом в пол.

Девчонки запоздало взвизгнули. Демин кинулся было к Юльке, педагог оттолкнул его, повернул Юльку к себе, больно сдавил ей плечо, руку:

— Ключица на месте… Ничего страшного, — он поднял ее под мышки, поставил на ноги. — Иди в медчасть… Продолжаем!..

Юлька, закрыв лицо руками, покачиваясь, вышла из зала. Боли она почти не чувствовала, только кружилась голова. В общем, она легко отделалась: срываясь с этой поддержки за спину партнеру, балерины ломали позвоночник.

Молодой веселый доктор, любитель пощупать девчонок под видом осмотра (чем те активно пользовались — потом, перед проверкой на форму, можно было уговорить его списать килограмм-полтора в личном деле), протер ей ссадину на скуле перекисью, поднял палец:

— Смотри сюда… сюда… Не тошнит?

Юлька помотала головой, следя за пальцем.

— У нас на кафедре онкологии был профессор Рабинович. Он говорил: «Вы пока не наш»… Гуляй, — он повернул Юльку к двери и шлепнул по заднице. — Кости целы, остальное заживет.

Но Юльке было не до шуток, глаз быстро заплывал синевой. В кабинете химии она просидела весь урок, прижавшись скулой к холодному никелированному крану, торчащему из стола.

Одноклассники, как обычно, дремали, шили или валяли дурака. Ильинская от безделья терроризировала соседку, тихую кудрявую Ольгу Сергиенко.

— Вот смотрю я на тебя, Олька, и думаю, — подперев пятерней щеку, рассуждала Илья, — как это с тебя мужики не соскальзывают?

Ольга имела идеальный балетный верх — у нее вообще не было груди, даже намека, над чем каждый день хохмили девчонки в раздевалке. Ее шпыняли, тискали, щипали все кому не лень, и ребята и девчонки, а безответная Ольга только хлопала длинными ресницами и жалобно тянула: «Ну от-ста-аньте от меня, по-жа-а-луйста…»Педагоги мордовали ее больше остальных, Наталью она своей тупой рабской покорностью доводила до бешенства.

— Какая ты мягкая, Олька… — Илья, паскудно улыбаясь, запустила руку под стол. — Давай с тобой спать…

— Ну отста-ань, Лен…

— Ведь надоели мужики, правда? Ну их к свиньям!

— Ну Ле-ен…

Нина сидела одна — место Середы было свободно — и сосредоточенно смотрела на крепко сцепленные на столе пальцы. Потом вдруг встала и пошла из класса.

— Титова… — растерялась прерванная на полуслове химичка. — Десять минут до конца урока!

Нина молча вышла.


Перед дверью учебной части она постояла немного, опустив голову, собираясь с силами. Глубоко вздохнула, решительно постучала и открыла дверь. В кабинете, кроме завуча и Натальи Сергеевны, сидели несколько педагогов.

— В чем дело? — спросила завуч недовольно, отрываясь от расписания на следующую неделю.

Отступать было поздно.

— Наталья Сергеевна, — четко сказала Нина, глядя той прямо в лицо. — Меня отчислят?

В кабинете стало тихо. Педагоги удивленно обернулись, брови Натальи Сергеевны поползли вверх. Завуч покачала головой. Секретарша сжалась за машинкой в ожидании грозы.

— Я… — голос Нины предательски дрогнул. — Я не могу так… как приговоренная…

Лицо Натальи Сергеевны чуть смягчилось.

— Даже если мы допустим тебя до экзаменов — ты получишь двойку за форму, — сказала она. — В конце концов, в каждой профессии есть свои условия. Профессиональная пригодность… Балет — не только техника, это создание образа — это тебе не нужно объяснять? — Она, не вставая, взяла с полки личное дело и показала Нине ее снимок на клеточках — черный силуэт без лица. — Полюбуйся… Какой образ ты можешь создать с такой формой? С такими формами!.. Доярки Дуни?.. В общем, два месяца у тебя. Если не войдешь в форму… — она выразительно развела руками.

— Спасибо… Извините… — Нина тихо вышла.

— Совсем обнаглела, — сказала завуч.

— Какая форма! — усмехнулась народница. — Порода… Я ее мать видела — такая же корова…

— А поступала… — кто-то показал мизинец. — Ветер ее носил. Покупаем кота в мешке… Помните Петрову? В пятом классе метр девяносто, а родители нормальные.

— Петрова в баскетбол играет за сборную, по телевизору видел, — сказал педагог по дуэту.

— Раньше надо было отчислять, — сказала Наталья Сергеевна. — Только время теряли.

— А прыжок был — дай бог! — с сожалением сказала народница.

— Так. Наталья Сергеевна, значит, во вторник дополнительно два часа… — вернулась завуч к расписанию.


Нина, обмякшая, подавленная, брела по коридору. Неожиданно открылась директорская дверь, вышла директриса и представительная дама в колье под небрежно распахнутой норковой шубой. За дверью виден был огромный кабинет с картинами на стенах, бронзовыми статуэтками на массивном столе.

Движение в коридоре тотчас прекратилось, все замерли, обернувшись к директрисе, почтительно наклоняя головы.

— Здравствуйте… здравс…с-с-с… — негромко полетело вдаль по коридору.

Директриса под руку с гостьей прошли мимо отступившей к стене Нины, глядя куда-то поверх голов.

Нина вдруг вспомнила «Капитанскую дочку» — как Маша поехала в Петербург бросаться в ноги императрице. Просто им жилось тогда, с царями. Ей самой не так страшно было шагнуть с двадцатого этажа, как навстречу директрисе…


С того момента, как Наталья объявила новое распределение, Юлька почувствовала, что между нею и девчонками возникло непонятное отчуждение. Девчонки будто заново присматривались к ней. Еще вчера, грохнись она так с поддержки, замучили бы ахами и охами, а сегодня никто не подошел. На ужине в столовой Чолпан шутовски распахнула перед ней дверь: «Наша прима!» Вроде бы шутка, но с такой неприязнью…

Юлька задолго до отбоя ушла в комнату, но здесь было как на кладбище: Света по-прежнему не вставала, на тумбочке рядом с ее талисманом — большим музыкальным Ванькой-встанькой — остывал принесенный ужин, Нина, вернувшись после уроков, швырнула одежду на стул и упала лицом в подушку, Ия, как обычно, заснула, едва добравшись до кровати. Юлька тоже легла. Ворочалась под одеялом, слышала, как выгоняет Галина Николаевна мальчишек на свое крыло. Потом голоса и шум стихли…

Стукнула оконная рама, Юлька подняла голову, охнула, увидев темный силуэт за окном.

— Ну, ты у меня… — Она решительно привстала и вдруг узнала в темноте Демина. — Генка?.. Ты куда?

— К тебе, — тот бесшумно спрыгнул с подоконника.

— У тебя что, крыша поехала? А ну, вали отсюда! — шепотом сказала она.

— Да не бойся. Я не это… — Демин присел на край кровати. — Черт, замерз… Холодно там… — Он дрожал всем телом, обняв себя за плечи.

Юлька отодвинулась и села, завернувшись в одеяло.

— Чего тебе? — сердито спросила она.

— Сейчас… Погоди… — он все не мог согреться, зябко ежился. — Ты извини, Юль. Я не нарочно, честное слово. Понимаешь, за спину закинул…

— Ты для этого приперся?

— Нет. Не для этого… — Генка опустил голову, помолчал. — Понимаешь, Юль, я объяснить хотел…

— Днем ты не мог? — обозлилась Юлька. — А если Галина придет?

— Да когда днем?.. Понимаешь, Юль, я хочу сказать… Это не случайно сегодня. Я же работать не мог… Понимаешь, я… в общем… — он наконец решился: — Я тебя люблю, Юль…

— Все? — насмешливо спросила Юлька. — Ну, иди.

Генка покорно встал и двинулся к окну.

— Подожди… Сядь… — Юлька удивленно, недоверчиво заглянула ему в лицо. — Ты что, Ген… серьезно?

Генка молчал.

— Давно? — упавшим голосом спросила Юлька. Она еще надеялась, что все это очередная деминская хохма.

— Давно. Еще с пятого класса.

Юлька растерянно засмеялась.

— Смешно, да? — спросил Демин.

— Да нет… что ты… Извини… — Юлька хотела что-то сказать, не нашла что, снова засмеялась, торопливо прикусила палец. Ей никогда еще не объяснялись в любви, она не знала, как это должно происходить, но, наверное, не так неожиданно и глупо. — Я тоже тебя очень люблю, Ген. По-дружески… Бред какой-то… — Юлька совсем растерялась. — Все не как у людей…

Ия вдруг со вскриком поднялась на кровати и в ужасе уставилась на Середу.

— Она не дышит! Она не дышит!

Юлька вскочила, Титова сбросила одеяло и подбежала, Ия встала на колени, перегнувшись через спинку своей кровати. Они склонились над Середой, прислушиваясь.

— Слышишь?..

— Нет… А ты?

— Не пойму…

— Толкни ее…

— Сама толкни.

— Я боюсь…

Юлька осторожно тронула подругу за плечо, с замершим сердцем ожидая, что безжизненное тело легко подастся под рукой:

— Света…

Светлана равнодушно глянула на подруг и снова отвернулась к стене.

— Чего ты орешь! — напустилась Юлька на Ию.

— Мне показалось, она не дышит…

— Жрать надо меньше на ночь, дура! — крикнула Нина. — Казаться не будет! — Она легла и накрылась одеялом с головой.

— Между прочим, я совсем не ужинала, — оскорбленно сказала Ия. Она вдруг заметила в темноте Демина: — Ой! — нырнула под одеяло. — А вы чего там делаете?

— Ничего. Спи! — прикрикнула Юлька.

Ия послушно положила голову на подушку и тотчас уснула.

— Понимаешь, Ген, — чуть слышно зашептала Юлька. — Мы восемь лет вместе. Каждый день. Я за всю жизнь сестер меньше видела, чем тебя. Ты мне как брат. Я люблю тебя как брата. А по-другому… Я даже представить себе не могу… Ты извини… — Она потерянно замолкла.

— Что же мне делать, Юль? — тоскливо спросил Демин.

— Не знаю…

— А потом?.. Когда-нибудь?..

— Не знаю…

Они сидели рядом, глядя на светлые лунные квадраты на полу.

— А я знаю, — вдруг весело сказал Демин. — Я ведь у тебя не был. Все по-прежнему. — Он вскочил с кровати и попятился к окну, гипнотически поводя руками: — Я тебе приснился… приснился… приснился…

Он запрыгнул на подоконник. Неожиданно качнулся, взмахнул руками… Юлька бросилась к нему — схватить, удержать. Демин тотчас обнял ее, уткнувшись носом в макушку. Она замерла, боясь шевельнуться, чтобы не столкнуть его вниз.

— Не надо, Ген, — тихо сказала она.

Демин отпустил ее, усмехнулся:

— Спокойной ночи, сестричка, — и быстро, рискованно пошел по заснеженному карнизу.

Юлька следила за ним, пока Генка не исчез в своем окне. Снова забралась в постель.

Ее слегка знобило — наверное, выстудило комнату. А может, слишком много событий было для одного дня. Раньше если и случалось что-то из ряда вон, то было достаточно времени вспомнить, подумать, разобраться. И вдруг все понеслось кувырком…

Только этой любви еще не хватало! Как теперь вместе работать? Света со своим предыдущим партнером, влюбленным в нее по уши здоровенным прыщавым малым, на всякий случай закрутила роман, старательно улыбалась, даже целовалась на лестнице. «Ну и что? Зато знаю, что сам упадет, но не бросит».

Завтра Юлька встретится с Деминым, и они сделают вид, что ничего не было. И послезавтра, и еще два месяца они будут вместе каждый день, с утра до вечера, — и не разбежаться по сторонам, и не помочь как-то друг другу… И на каждой поддержке недоверчиво прислушиваться к рукам партнера…

Юлька подумала, что уже наверняка не сумеет заснуть этой ночью, — и через минуту спала.


Лунные квадраты, меняя форму, вытягиваясь, медленно плыли по комнате, добрались до Юлькиной постели. Она спала, подложив ладонь под щеку. Глубокие тени скрыли разбитую скулу. Юлька была удивительно красива сейчас, с почти прозрачным в лунном свете лицом.

Под одеялом угадывалось узкое, гибкое, детское еще тело. Сбившийся край одеяла обнажил тонкие лодыжки и грубые, изуродованные ступни, окостеневшие от мозолей, местами покрытые запекшейся коркой сукровицы и стрептоцида. Время от времени Юлька вздрагивала во сне и судорожно тянула носок, выгибая крутой подъем.

Света безучастно смотрела в темноту широко открытыми глазами.

Нина тихо плакала, уткнувшись в подушку.

* * *

Игорь появился именно в тот день, когда Юлька про себя твердо решила больше не ждать.

У Юльки чуть сердце не выпрыгнуло от радости, когда в интернат примчалась запыхавшаяся первоклассница с известием, что к «Азаговой мальчик птишел». Однако она не побежала тут же вниз, а не спеша переоделась в комнате, полистала учебник, выдерживая характер, и только потом неторопливо, с достоинством спустилась в вестибюль.

Царственно глянула по сторонам. Еще раз огляделась, уже с тревогой — Игоря не было.

— Ушел, — сказала Ольга Ивановна. — Сколько ж тебя ждать…

— Давно?

— Да только что.

Юлька вылетела на крыльцо, растерянно озираясь, не зная, куда бежать — в какую сторону он мог пойти и далеко ли ушел…

— Привет.

Юлька обернулась — Игорь стоял сзади, привалившись спиной к стене, и с интересом наблюдал за ней. Юлька покраснела и опустила глаза, с досадой сжимая губы.

— Мириться будем? — улыбаясь, спросил Игорь.

— Нет! — упрямо ответила она.


— Куда мы идем? — сварливо спросила Юлька, когда они миновали Крымский мост. Игорь быстро шагал впереди, Юлька с недовольным видом плелась сзади. Время от времени Игорь поддергивал ее за руку, перебегая улицу.

— Как куда? — удивился он. — В загс! У предков отметились, пора оформлять отношения. Паспорт взяла?

— Нет.

— Как нет?! — схватился за голову Игорь. — Ну вот… Так гибнут прекрасные порывы… Все, жизнь не сложилась, сердце разбито — меняем программу! Тогда загс в другой раз, а пока — свадебное фото! — он указал на огороженный пятачок перед воротами Парка культуры.

Здесь теснились огромные, в человеческий рост, куклы: Волк и Заяц, Винни-Пух, Гном, Обезьяна на пальме. Бородатый фотограф снимал дорогой камерой двух близнецов в обнимку с Гномом, родители ждали за кадром. Рядом на мольберте висели рекламные снимки.

— Вот! — Игорь взял один, показал Юльке. — Весомо, грубо, зримо! Искусство должно нести радость народу. А не кучке хилых балетоманов… Уважаемые москвичи и гости столицы! — заорал он. — Цветное фото на фоне памятника архитектуры сталинского периода! Память на всю жизнь! Из настоящего — в будущее!

— Да хватит орать, клиентов распугаешь, — сказал фотограф, подходя и пожимая ему руку. Достал из дипломата видеокассеты, отдал Игорю, тот вытащил из сумки другие. — Последний Блиер. Вторая копия, но посмотреть стоит. Остальное развлекуха… У тебя что?

— «Город женщин»…

— Забирай сразу, я Феллини всего на экране смотрел.

— Это Рассел… Лилиан Ковани… Тут бельмондятина какая-то…

— Паркер не появлялся?

— Нет пока. Появится — свистну… Это Юля, — сказал Игорь, когда быстрый, привычный обмен кассетами закончился. — Юля — балерина.

Фотограф кивнул, глядя на молодых родителей с малышом, который со слезами рвался к Винни-Пуху.

— Увековечишь, мастер? — спросил Игорь.

— Сейчас, подожди, — фотограф направился к клиентам.

— Фото свадебного кортежа, — Игорь взгромоздился на фанерный автомобиль, покрутил руль. — Потом, — он простер руку в сторону парка, — мороженое, пирожное, качели, карусели, кегельбан…

— У меня увольнение на два часа, — сказала Юлька.

— Как два часа? — насторожился Игорь. — Погоди, какое увольнение? Вас что, просто так в город не выпускают?

Юлька покачала головой.

— Идиотизм какой-то… — растерялся Игорь. — А если опоздаешь?

— Замечание.

— И что дальше?

— Три замечания — выгоняют.

— Кадетский корпус… Так, жизнь не складывается — меняем программу! — Игорь схватил Юльку за руку и побежал, маша свободному такси.

— Эй!.. — развел руками вслед фотограф. — А увековечить?

— Халтурщик! — закричал на бегу Игорь. — Ты променял свой талант на деньги! Ты потакаешь низменным вкусам! Мы — за высокое искусство!

— Куда? — упиралась Юлька.

— Там хорошо, — Игорь почти насильно запихнул ее в такси. — Вперед, шеф! На Патриаршие!..

В старом доме у Патриарших прудов с обвалившейся лепниной и вензелем владельца на фасаде они поднялись на второй этаж. Двери здесь, видимо, никогда не запирались. Игорь втащил Юльку в прихожую, заваленную куртками, шубами, дубленками, и повел по огромной, запутанной, как лабиринт, коммуналке. Всюду были толпы пестрого народа, в вечерних туалетах и затрапезных свитерах вперемешку, откуда-то слышалась английская речь, кругом лежали холсты, стояли подрамники и гипсовые головы.

— Жильцов выперли… Привет! Женька тут?.. Ремонт, под какую-то контору, а его леваки заняли. Такой вертеп советского авангарда… — объяснял на ходу Игорь, одновременно с кем-то здороваясь, кивая, пожимая руки. — «Бубновый валет» такой… Здорово! Женька здесь?.. Весь дом… Менты их штурмовали — ничего не могут сделать… Женьку не видел?..

У Юльки уже кружилась голова в этом водовороте.

Они наконец очутились в большой проходной зале, обставленной старой мебелью, где в креслах, на диване и прямо на полу сидели люди, пили вино, говорили все разом, нисколько не мешая друг другу. С Игорем поздоровались, но особого внимания на них с Юлькой никто не обратил — видно было, что свои люди здесь приходят и уходят, когда посчитают нужным.

— А-а! — истошно завопил вдруг долговязый стриженый парень. — Звезда советского балета! — тянуться было далеко, он залез коленями на журнальный столик и громко чмокнул ее в щеку.

— Это Валерка. Вы уже знакомы, — усмехнулся Игорь, отталкивая его.

— А где моя Лена? — спросил Валерка.

— Дома. То есть в интернате, — ответила Юлька.

— В следующий раз приходи с Леной.

Игорь усадил ее в продавленное кресло, сам сел на подлокотник. Им налили два стакана вина.

— Я не буду, — сказала Юлька.

— Ты действительно балерина? — спросил парень, сидящий на полу у стены в обнимку с гитарой.

— Учусь еще.

— Ноги специально выворачиваете? — спросил парень с гитарой. — Знак касты?

Юлька сидела, привычно развалив колени под широким шерстяным платьем и разведя носки в стороны. Она покраснела и сжала коленки.

— Вам удобно вот так? — сердито спросила она, скосив носки вовнутрь. — А мне неудобно, как вы. Суставы же развернуты.

— «Ах, эти ножки, ножки, ножки балерин, — негромко запел тот, подыгрывая на гитаре, — без вас бы я не смог прожить и день один…»

— А что, вам пить нельзя? — спросил другой.

— Просто не люблю.

— «…Ах, если бы я только, братцы, мог — я жизнь бы положил у этих ног!» — парень с гитарой неожиданно перешел на мелодию «маленьких лебедей».

— А правда, все балетные мужики — педики? — спросил другой.

— Все! Отстань! — торопливо сказал Игорь на секунду раньше, чем Юлька собралась ответить. — Женька, покажи, что еще натворил?

Женька, длинноволосый парень со смуглым, резким лицом, встал и направился в смежную комнату. Игорь повел Юльку следом.

В комнате-мастерской, где на всей небогатой мебели — стульях, столе, этажерке — пестрели следы засохшей краски, Женька, не выпуская сигарету изо рта, порылся в сваленных у стены холстах, выудил один, поставил на подрамник. Подождал, пока Юлька с Игорем оценят, поставил другой, третий.

Юлька осторожно склонила голову, пытаясь разобраться, где верх, где низ.

— Как?

Юлька неопределенно пожала плечами.

— Не нравится?

Юлька помедлила и решительно покачала головой.

— Почему?

— Непонятно.

— А что здесь понимать? Настроение… Вечер… Сумерки… А ты считаешь, все должно быть понятно, как «Летайте самолетами Аэрофлота»?

— Но вы же это рисовали для кого-то…

— Конечно, — улыбнулся Женька. — Для себя, любимого.

— Для себя — это не искусство, это самодеятельность, — заученно сказала Юлька.

— Да? — Женька почесал нос и глянул на Игоря. Тот не вмешивался в разговор и ухмылялся. — А-а… что такое искусство?

— Это десять процентов способностей и девяносто процентов работы, — упрямо сказала Юлька.

— Ну вот, уже и проценты пошли, — засмеялся Женька. — Это не искусство, это плановое хозяйство. Если бы я знал, что мне надо завтра встать к мольберту и отработать столько-то часов, я бы удавился… Понимаешь, это совдеповская идея — искусство для кого-то. Насильно осчастливить народ. А у меня нет мании величия, слава богу. Нравится кому-то — хорошо, не нравится — это дела не меняет…

Он говорил с тем терпеливым, доброжелательным участием, с которым объясняют ребенку очевидные вещи — например, почему днем светло, а ночью темно.

— Я в Бразилии был на карнавале: люди с утра до вечера танцевали на улице. Для себя. Вот это и есть искусство. А от звонка до звонка — это служба. Я не прав?

Юлька молчала.

— Ну вот я получаю удовольствие от того, что я делаю. А ты?.. Не от результата — на сцене, перед зрителем, — а от работы?..

Юлька по-прежнему молчала. Она никогда не думала, получает ли она удовольствие, пересиливая каждый день чугунную усталость под гестаповским взглядом Натальи.

— Значит, не нравится? — весело спросил Женька.

— Нет, — угрюмо сказала она.

— Ну, что ж делать… — Женька взял аэрозоль с краской и наискось перечеркнул картину жирной белой полосой.

— Зачем? — вскрикнула Юлька.

— Другую напишу. — Женька засмеялся, хлопнул Игоря по плечу и ушел в залу.

— У него картины в галереях по всему миру, — сказал Игорь. — В Штаты приглашали работать — мастерская, машина, квартира — не поехал. Живет как хочет… Пойдем, покажу шикарную картину, — он потащил Юльку в дальний конец коридора. — Главное — абсолютно понятная. Называется «Вечерний город». Гениально! Ты такого еще не видела!

Они вошли в темную комнату. Юлька обернулась, ища выключатель.

— Ее без света надо смотреть. Иди сюда… Вот! — Игорь подвел ее к окну.

— Где?

— Да вот же! — Игорь указал на окно, за которым светились фонари в голых ветвях и разноцветные гирлянды над замерзшим прудом, скользили на коньках по льду Патриарших люди. — Вечерний город. Правда, здорово?

— Знаешь что… — Юлька повернулась идти, но Игорь удержал ее и обнял.

Юлька тотчас уперла ему в грудь острый кулак.

— Между прочим, нас каратэ учили!

— Только не надо меня бить, ладно? — улыбнулся Игорь.

Юлька беспомощно отвела лицо.

— Тебе только это от меня надо?

— Нет, почему же? — абсолютно серьезно сказал Игорь. — Меня интересует твой богатый внутренний мир…

В глубине комнаты засмеялись. На диване лежала парочка и с любопытством наблюдала за ними.

Юлька оттолкнула Игоря и выбежала.

— Вы закрывались бы, что ли! — в сердцах сказал Игорь.

Он догнал Юльку в коридоре:

— Подожди… — толкнулся в одну комнату — заперто, в другую — шум и смех.

Навстречу им попался Валерка, он поманил Игоря в сторону, что-то сказал вполголоса, указывая в другой конец коридора.

Игорь в ответ покрутил пальцем у виска.

— О тебе же забочусь, — обиделся тот. — Там диван есть. Заодно и помыться можно.

Игорь досадливо оглянулся — не слышит ли Юлька — и что-то тихо, но резко ответил.

Валерка пожал плечами.

— Да брось ты из нее мадонну делать, — расслышала Юлька. — Их мужики каждый день лапают с десяти лет…

Юлька вспыхнула и бросилась вон из квартиры. Игорь догнал ее уже за дверью.

— Слушай, ты всегда уходишь по-английски?

— Пусти!

— Ну что опять случилось? Человек неудачно пошутил. У него с чувством юмора туго. Тяжелое детство…

Юлька молча вырвалась и пошла вниз по лестнице.


Вечером, когда Юлька сидела на кровати и угрюмо смотрела в учебник, в комнату вошла Галина Николаевна. Следом втянулись несколько девчонок, остальные столпились у дверей. Юлька, Ия и Нина разом вскинули головы к воспитательнице и тоже зачем-то встали, глядя на Свету.

Середа все так же неподвижно лежала лицом к стене. Галина Николаевна склонилась над ней.

— Света… — позвала она негромко. — Света, за тобой приехали…

Середа поднялась на руках и села. Лицо ее, потемневшее, с глубоко запавшими глазами, было совершенно спокойно, будто потеряло способность выражать хоть какое-то живое чувство. Она равнодушно оглядела подруг, воспитательницу, чуть свела брови, пытаясь понять, чего от нее ждут, что надо делать. Потом встала, вынула из шкафа большую спортивную сумку и принялась складывать в нее вещи.

В гробовой тишине раздавались только ее шаги и странный, едва слышимый высокий звук: все девчонки молча плакали. Под этот бесконечно тянущийся на одной ноте плач Света медленно двигалась между замерших, будто окаменевших девчонок, аккуратно складывала блузки, свитер, халат, юбку. Хитон оставила на плечиках в шкафу, попавшиеся под руку пуанты не глядя уронила на пол. Последний раз огляделась в комнате — не забыто ли что, взяла с тумбочки Ваньку-встаньку.

— До свидания. Света, — сказала Галина Николаевна.

Середа обернулась на голос, пусто посмотрела на воспитательницу и пошла по коридору. В тишине тилибомкал на каждом шагу Ванька-встанька у нее в руках.

Подруги двинулись следом. Вдоль всего коридора стояли, с жадным любопытством глядя на процессию, младшие девчонки.

В вестибюле Светин отец — растерянный, виновато улыбающийся маленький человек — суетливо подхватил сумку. За стеклянной дверью у крыльца светились красные стоп-сигналы такси.

Середа по очереди обнялась и расцеловалась с одноклассницами, равнодушно глядя за спину им неживыми глазами, повернулась и вышла за отцом.

Подруги высыпали на крыльцо, кто-то махнул рукой, но Света, не оглянувшись, села в машину, и такси тронулось.

— Ну чего ревете, дуры! — вдруг зло сказала сквозь слезы Ильинская. — Завидовать надо! Как нормальный человек жить будет!

Девчонки постояли еще на крыльце, зябко обняв себя за плечи, вытерли слезы и вернулись в интернат — за учебники, к телевизору, в музыкальные классы…

Только Нина не могла успокоиться, лежала на кровати, подтянув коленки к груди, уткнувшись в подушку, всхлипывала уже без слез.

В комнату заглянула Ольга Сергиенко, виновато сказала, глядя в сторону:

— Понимаешь, Юль… это… балетки порвала совсем… И денег нет… — как доказательство, она держала в руках рваные балетки. — Мы со Светкой одного размера… Ты только не подумай…

Юлька молча сунула ей Светины туфли и закрыла дверь. Присела рядом с Ниной.

— Ну что ты, Нин… Не надо…

— Я следующая… — с трудом выговорила Нина. — Я следующая буду…

— Что ты, — Юлька погладила ее по голове. — Никто тебя не выгонит. С чего ты взяла?..

— Разве это справедливо… — всхлипывала Нина. — Почему все так несправедливо?.. Разве она виновата?..

— Конечно не виновата. Никто не виноват… Ты попробуй заснуть, давай я тебя накрою, — уговаривала Юлька, гладила ее, пыталась убаюкать.

— Разве я виновата, что я такая? Я в сто раз лучше тебя танцую!..

— Конечно лучше.

— У меня прыжок лучший в России!

— Конечно лучший, все знают, — торопливо соглашалась Юлька.

— Разве я виновата? — у Титовой начиналась истерика. — А кто виноват?! Кто-то должен быть виноват! Ненавижу! Ненавижу! — она замолотила кулаками по бедрам, по животу, по груди. — Ненавижу этот мешок!!

— Не надо, Нин, перестань, не надо, — Юлька поймала ее руки, навалилась всем телом, крепко сжав запястья, зашептала на ухо: — Все будет хорошо… Вот увидишь… Честное слово, я обещаю… Ты похудеешь, все будет хорошо…

Титова наконец обмякла и расплакалась, уткнувшись ей в колени, как ребенок.

* * *

К выпускному спектаклю заказали новые костюмы — Наталья пробила со своими связями, обычно же училищу доставались обноски Большого. Еще недавно Юлька ездила со Светой на последнюю примерку, и вот теперь, когда привезли из мастерской готовые костюмы — белоснежные, даже пахнущие снегом, — Светы уже не было, а ее костюм наскоро ушили на Ильинскую…

…Как глупо, Зойчонок, как несправедливо все в этой жизни! Уехала Света… В восемнадцать лет — снова в десятый класс, потому что с нашей программой для дебилов в нормальной школе даже аттестат не получишь.

Она могла стать первой балериной Союза выступать на самых знаменитых сценах мира, а кем она будет там — второгодницей?.. Самое страшное, что она даже не плакала — все равно. Можно выходить замуж, рожать детей, учиться, работать где-то кем-то — все равно. Девчонки присматривали за ней, спрятали все бритвы и таблетки, а я сразу поняла, что ничего не случится — для того, чтобы покончить с собой, надо захотеть умереть, а ей было все равно: жить дальше или нет…

Юлька медленно, вяло одевалась в шумной гримерке учебного театра, натягивала холодный атласный трэсс с маленькими крылышками на спине, длинную шопеновскую пачку. Огляделась — Ийки рядом не было — и сама, неловко вывернув руки за спину, стала застегивать костюм. Просить никого не хотелось. Отношения с девчонками окончательно испортились, ее будто вытолкнули из круга. Поначалу Юлька пыталась вести себя как ни в чем не бывало, но стоило ей подойти к девчонкам, как разговор затихал, девчонки подчеркнуто-нетерпеливо ждали, когда она отойдет. В классе перед контрольной могли долго и нудно искать лишнюю ручку, выпрашивать у кого-то, хотя на столе перед Юлькой лежали три. Однажды перед репетицией у Юльки пропал пакет с пуантами. Потом нашелся в старых декорациях за сценой, но Юльке влетело от Натальи за опоздание.

Говорят, раньше в училище подкладывали лезвие в пуанты. Встанешь на пальцы, подошва выгибается и — прощай, балет…

Свете никто никогда не завидовал, она была слишком высоко. А Юлька — одна из многих, выскочка.

В конце концов Юлька начала злиться, огрызаться на девок. Она-то чем виновата? Она не напрашивалась и сама до сих пор не понимала, почему Наталья выбрала именно ее. И пахала она теперь вдвое больше остальных, еле ковыляла после репетиции, все свободное время лежала, закинув гудящие ноги на спинку кровати. Не успевала читать, шить, стирать, даже помыться иногда не хватало сил. Не успевала учить уроки, но учителя, даже если изредка и вызывали ее к доске, тут же, не слушая, ставили пятерку под понимающие, неприязненные усмешки девчонок.

Оказавшись на месте Светы, Юлька все больше удивлялась ей: та и после двух репетиций кряду, осунувшаяся, улыбалась так же безоблачно, как всегда…


— Азарова! Это балет, а не трудовая повинность! Ты же актриса, черт тебя возьми! Лучше наври, но улыбнись! — крикнул балетмейстер.

Юлька вяло кивнула, прикидывая, сколько осталось до конца репетиции — полчаса? Минут сорок? Господи, продержаться бы, не упасть прямо здесь, на сцене.

— Еще раз! Начали!..

Репетировали расправу виллис с Гансом. Ганс-Астахов, безответный воздыхатель Жизели, пришел ночью на кладбище положить цветы на могилу любимой. Виллисы белой невесомой стаей, будто с дуновением ветра вылетали на сцену, кружили его в смертельном танце. Ганс бросался к ногам Мирты, моля о пощаде. Юлька надменно отворачивалась, и снова его подхватывали, передавая друг другу, жестокие нежные руки виллис, и снова Ганс полз на коленях к Мирте. И тогда Юлька с холодной улыбкой одним властным жестом объявляла приговор: смерть.

…Игорь сказал недавно — я слово в слово записала в дневнике: «Вас обманули. Вас заперли в четырех зеркальных стенах, и вы думаете, что балет — это весь мир, что человечество делится на тех, кто на сцене, и тех, кто в зале…»

Сил нет. Работаю по инерции, сама не понимаю, что делаю и зачем…

— Стоп! — балетмейстер устало вздохнул. — Это не балет! Это… художественная гимнастика! — придумал он наконец самое страшное ругательство, отвернулся и ушел к краю сцены.

Все молча ждали на своих местах, расслабившись, пользуясь передышкой. Балетмейстер прошелся по авансцене. Махнул Астахову, чтобы тот оставил его с девчонками.

— Анна Павлова: «Балет — это…» — требовательно начал он.

— «…не техника, это душа», — вразнобой закончили девчонки.

— Так где у вас душа? Одни мускулы! Не сломать бы линию да прыжок не смазать!.. Свет! — вдруг крикнул он, обернувшись к световому пульту. — Свет ко второму акту!

Прожектора погасли, затем включился свет второго акта «Жизели» — мертвенно-голубое лунное сияние. Белые костюмы девчонок вспыхнули в полутьме холодным фосфорическим светом, на безжизненно-голубых лицах легли глубокие синие тени.

— Это древняя легенда. Вы — виллисы. Невесты, не дожившие до своей свадьбы. До своего счастья… — балетмейстер медленно двигался между замерших девчонок. — В этих белых свадебных платьях вас опустили в могилы… Жизнь где-то там, наверху, там кто-то смеется, кто-то плачет, кто-то любит, а вы лежите в тесных сырых гробах под землей… Земля давит… Ночью виллисы встают из могил и убивают одиноких путников. Всех. Без пощады. Но только мужчин!.. Вы когда-нибудь думали — как виллисы их убивают?

— Кружат в смертельном танце, — сказала Ийка.

— Первоклассникам расскажешь, — отмахнулся балетмейстер.

Кто-то неуверенно засмеялся.

— Совершенно верно, — поднял палец балетмейстер. — Получить хотя бы подобие любви, которой вы, невесты, не успели насладиться там, наверху… А ты, Мирта, — обернулся он к Юльке, — ты поднимаешь виллис на эти смертные игрища, и ты обрекаешь путников на смерть. За что?

Юлька пожала плечами.

— Подумай, какое чувство так же сладко, как любовь? И так же, как любовь, способно смести любые преграды? — Балетмейстер близко наклонился к ее лицу. Он был похож на злого колдуна — с длинными прядями седых волос, узко и глубоко посаженными глазами. — Это — месть! Праведная месть!.. Виллисы не убийцы, они несут праведную месть мужской половине рода человеческого. За себя и за всех будущих виллис… За всех тех, кого каждый день убивают мужчины своим эгоизмом, ложью, похотью… И когда на ваше кладбище приходят Ганс и Альберт, лесничий и граф, которые, не поделив, лишили рассудка и жизни чистую наивную девочку, — разве смеют они безнаказанно топтать землю, которая давит на вас? И пусть эта деревенская дура Жизель лопочет о любви и пытается защитить Альберта — разве достоин он чего-нибудь, кроме презрения и смерти?

— Не достоин, — сказала Юлька.

— А теперь расскажи все это мне. Только без слов… — балетмейстер, пятясь, отошел на авансцену. — Свет!

Юлька зажмурилась от ослепительного света прожекторов.

— Начали!

* * *

Грянула рваная, громкая музыка. Полыхали разноцветные мигалки, вращался под потолком зеркальный шар, разбрасывая по залу зайчики, над танцующей толпой на подиуме извивались трое девчонок — ритм-группа — в сверкающих комбинезонах, с черными большими, как карнавальные маски, тенями вокруг глаз. Самовлюбленный диск-жокей кокетничал с залом.

Игорь и Юлька сидели на высоких стульчиках у стойки бара. Игорь потягивал через соломинку коктейль, перед Юлькой стоял такой же нетронутый.

— Попробуй.

— Не хочу. — У Юльки болела голова от шума, трескучей однообразной музыки, мигалок, мельтешения лиц.

— Слабенький ведь. Ну. чуть-чуть — за папу, за маму…

— Я тебе сто раз говорила: я не пью! Ни чуть-чуть, ни много! Ни слабого, ни сильного! Ничего!

Игорь помолчал. Они большую часть времени молчали сегодня. Нехорошее было молчание. Похоронное.

— Как они? — спросил Игорь, указывая на девиц в комбинезонах. — С точки зрения профессионала?

Юлька нехотя, мельком оглянулась через плечо.

— Никак. Спины нет. Ноги деревянные.

— Ты бы, конечно, лучше станцевала.

— Меня бы под пулеметом не заставили.

— Ну конечно! — ехидно сказал Игорь. — Профанация великого искусства!

Теперь Юлька сдержалась, промолчала.

— Может, все-таки потанцуем? — снова начал Игорь.

— Я устала.

— Ну для меня ты можешь?

— Ты понимаешь, что я — устала?!

— Здесь тебе тоже не нравится?

— Нет.

— Почему?

— Я не знаю, зачем ты меня таскаешь по всем этим… притонам! Ты меня хочешь видеть или заодно и меня?

— А куда идти? — взвился наконец Игорь. — Ко мне ты не хочешь, к моим друзьям ты не хочешь, к тебе не пускают, пить ты не хочешь, танцевать не хочешь, через час двадцать тебе обратно! Как с тобой общаться?

— Ну и не общайся… — чуть слышно буркнула Юлька.

— А-а! Звезда российского балета! — к ним проталкивался Валерка. — А где моя Лена?

— Лена в интернате, — сжав зубы, сказала Юлька.

— В следующий раз приходи с Леной… Что так скучно? — спросил он, оглядываясь. — Сидите, как седалища!.. Слушай! — обернулся он к Юльке. — Правда, Игореха говорил, вы там по пять часов пляшете?

— Бывает и больше.

— Это лажа все! Порхать на цыпочках и я смогу. А рок выдержишь? Нон-стоп?.. Погоди… — Он стал проталкиваться к подиуму.

— Чего он? — подозрительно спросила Юлька.

Игорь пожал плечами.

Валерка уже договорился о чем-то с диск-жокеем.

— Внимание, друзья! А теперь — страничка в стиле ретро. Наш добрый старый рок-н-ролл! — объявил диск-жокей. — Но это не просто танец, это конкурс. У нас в гостях балерина из Большого театра. Вот она… да-да, в голубом свитере… Прощу любить и жаловать, ее зовут Юля. Улыбнитесь, Юля!..

Толпа отхлынула от нее, образовав круг. Юлька стояла ни жива ни мертва, такого поворота событий она никак не ожидала.

— Юля вызывает любую желающую. Урок рок-н-ролла — сорок пять минут! Нон-стоп! Условия просты: танцуем в полную силу, партнеры меняются через каждые десять минут! Победителя ждет сюрприз… Итак, начинаем! Матч века! Профи против любителей!

Растерянная, с пунцовыми щеками, Юлька готова была провалиться сквозь землю. Валерка за руку тащил ее в круг, она изо всех сил упиралась. Толпа, радостно ждущая развлечения, возмущенно загудела.

— Как же так, Юля? — укоризненно кричал диск-жокей. — Завлекла и бросила? Ну, смелее, смелее!.. Ну-ка все, дружно: Ю-ля! Ю-ля! Шай-бу! Шай-бу!

Юлька беспомощно оглянулась на Игоря. Тот мстительно усмехнулся. Юлька отвернулась, грубым рывком освободилась от Валерки и сама вышла в центр круга. Рядом встали еще три девицы.

— Итак, засекаем время… Пять! Четыре! Три! Два! Один! Начали!..

— Пари! — заорал Валерка. — Ставлю часы против червонца! Ну! — он стащил часы и помахал над головой. — «Кассио» с калькулятором! — он ударил с кем-то по рукам. Кругом возбужденно галдели, спорили на коктейли, лезли на подоконники, на банкетки, чтобы лучше видеть. С подиума снисходительно смотрели девицы в комбинезонах.

Юльке достался опытный партнер, он уверенно крутил ее в ту и в другую сторону, в четыре оборота с перехватом руки. Юлька танцевала с каменным лицом, стараясь фиксировать взгляд в одной точке. В прошлом году у них был экспериментальный курс современного танца, классический рок она знала.

— Смена партнера! — крикнул диск-жокей.

Одна девчонка сошла минут через пятнадцать — видно было, что она танцует себе в удовольствие и не будет уродоваться на потеху публике.

— Смена партнера!

Вторая девчонка, пущенная неумелой, но сильной рукой, не устояла на ногах и врезалась в толпу. Третья — Юлька сразу ее отметила — то ли гимнастка, то ли из спортивного рок-н-ролла, работала просто, экономно, на выигрыш. Юлька не видела, когда и куда она исчезла из круга.

— Тридцать минут! Смена партнера!

Лица партнеров мелькали у Юльки перед глазами, все остальное слилось в одну пеструю полосу. В дискотеке было душно, свитер набух от пота, туфли скользили по полу.

— Давай-давай, крути! — орали те, кто ставил против нее.

— Нормально танцуйте! Так кого хочешь загонишь! — кричали те, кто поставил на Юльку.

Ноги горели в тесных туфлях. Юлька держалась из последних сил, она уже «поплыла» от усталости и бесконечного вращения.

— Готова! — радостно завопил кто-то.

Последний партнер подхватил ее почти на лету. Мелькнуло лицо Игоря, он прорывался к Юльке сквозь толпу, его отталкивали.

— Пять минут!..

— Три!..

— Одна минута!!

— Победа!!!

Круг исчез, заполненный ликующей толпой, выигравшие орали и поздравляли друг друга.

— Приз королеве вечера! — надрываясь, кричал диск-жокей, потрясая каким-то плакатом с патлатыми мордами. — Юля, где вы? Все дружно ищем королеву вечера!..

Юлька, покачиваясь, брела по коридору. Гул дискотеки остался позади. Она села на банкетку, сняла туфли. Пальцы и пятки были стерты, колготки пропитались сукровицей. Она сжала горящие ступни ладонями, морщась от боли.

Подбежал взъерошенный, запыхавшийся Игорь.

— Юлька!.. — он увидел ее сожженные ноги, кровь на ладони, сел напротив у стены и крепко несколько раз ударил себя кулаком в лоб. — Дурак! Ох дурак!

— Видеть тебя не могу! — сквозь зубы сказала Юлька. — Я не хочу тебя больше видеть! — Она встала и, держа туфли в руках, пошла к двери.


Опираясь на перила, Юлька поднялась в интернат. Мальчишеское крыло было уже заперто, свет в коридорах выключен.

Она молча расписалась в журнале увольнений. Галина Николаевна выразительно посмотрела на часы.

— Что происходит. Юля?

Юлька хмуро глядела в сторону.

— То есть я понимаю, что происходит. Я хочу спросить — о чем ты думаешь? Месяц до выпускного!.. До лета не могла дотерпеть, надо было сейчас влюбиться?

Юлька усмехнулась:

— А что, можно выбирать — когда?

— Не можно, а нужно! И всю жизнь тебе придется думать — что можно, чего нельзя и в какое время, — Галина Николаевна придвинула к себе раскрытую книгу и сухо сказала: — Замечание. Еще раз опоздаешь — не обижайся…

Девчонки уже спали. С кровати Середы было снято белье, голая кровать смотрелась сиротливо, как могила.

Юлька включила свою лампу, пригнула вниз, стала раздеваться. Замерла, взглянула на Титову. Та лежала, уткнувшись лицом в подушку поджав колени к груди. Юлька погасила свет, забралась под одеяло.

Через минуту ей снова почудился странный звук. Юлька села, прислушалась. Тихо позвала:

— Нина…

Титова не ответила. Юлька включила и приподняла лампу, подошла к подруге.

— Нина…

Та вдруг застонала сквозь зубы, мучительно выгибаясь всем телом. Юлька с трудом повернула ее к себе — и отшатнулась. Лицо Титовой блестело от пота, тусклые глаза закатывались под веки, подушка и простыня были в мокрых желтых пятнах.

— Не надо… — простонала она. — Не зови… пожалуйста…

— Галина Николаевна! — Юлька в ужасе бросилась к двери. — Галина Николаевна!!

— Не надо…

Воспитательница уже бежала по коридору.

— Там… — Юлька указывала рукой. — Там…

Ия стояла в ночной рубашке, издалека испуганно заглядывая в лицо подруге. Галина Николаевна включила верхний свет.

— Нина, что с тобой? — она склонилась над постелью. — Врача! Живо!

Ийка метнулась в дверь.

— Нина… Ты меня слышишь?.. — Галина Николаевна встряхивала ее за плечи. — Посмотри на меня…

В комнату заглядывали встревоженные девчонки. Растолкав их, вбежал врач, присел на кровать.

— От света! — скомандовал он. Оттянув веки, заглянул Нине в глаза. — Ты пила что-нибудь?

— Я не нарочно… честное слово…

— Что ты выпила?!

— Я не нарочно… — Нина снова судорожно выгнулась, ее рвало желчью.

Врач заметил блестящую упаковку в тумбочке, выдвинул ящик — вперемешку с заколками, письмами, косметикой на пол посыпались голубые капсулы.

— Сколько ты выпила? — он поднес лекарство к глазам Нины.

— Только Наталье Сергеевне не говорите… пожалуйста…

— «Скорую»! — крикнул врач. — А вы куда смотрели, лебеди? — обернулся он к Юльке. — Только в зеркало пялитесь, вокруг ни черта не видите!


Доктор из «скорой помощи» выгнал девчонок в коридор. В полуоткрытую дверь было видно, как он колдует с длинным резиновым зондом. Потом в интернат поднялся небритый, хмурый шофер с носилками, и Нину, укутанную по горло одеялом, пронесли к лестнице.

Вдоль всего коридора стояли у дверей своих комнат девчонки, старшие и малыши. Сквозь запертую стеклянную дверь смотрели со своего крыла ребята.

— Спать! — крикнула Галина Николаевна. — Всем спать!..


В комнате тошнотворно пахло желчью. Ия тихо всхлипывала на своей кровати.

— Юль… — позвала она. — Юль, можно я к тебе? Я боюсь…

Она перебралась к Юльке, прижалась мокрой щекой к ее плечу.

— С тобой не страшно… Ты сильная…

Юлька молча смотрела в темноту широко открытыми глазами.

* * *

— И-и, легко… За рукой… Азарова, не умирай!

Наталья Сергеевна, как всегда подтянутая, гладко — волосок к волоску — причесанная, в гарнитуре тяжелого старинного серебра, раздраженно ходила по залу. Урок начался с долгой, томительной паузы, потом Наталья очень спокойно спросила, кто еще принимает таблетки. Девчонки промолчали, хотя перед проверкой на форму многие пили мочегонные лекарства. Работали особенно старательно, чтобы ничем не выделяться среди других — все понимали, что сегодня кому-то сильно достанется.

— Сергиенко, я тебя в первый класс отправлю, арабеск учить!..

Юлька работала вяло, через силу, повторяла заученные до автоматизма движения, глядя перед собой пустыми глазами.

— Сергиенко!.. Я кому говорю! — Наталья Сергеевна вдруг бросилась к Ольге, с размаху ударила ее по лицу раз, другой. — Дура! Дура! Дура!.. Оторвать?! — заорала она. — Оторвать руку? Мешает?!

Ольга растерянно улыбалась дрожащими губами, не понимая, что надо делать.

Наталья Сергеевна рванула ее за плечо, как куклу, и, не сдержавшись, пнула по опорной ноге, под колено:

— Кор-р-рова!

Бить Наталья умела, удар пришелся в надкостницу — Ольга охнула и начала сгибаться.

— Стой!!

Сергиенко медленно, пересиливая боль, выпрямилась и встала в прежнюю позу, заученно улыбаясь. В длинных ресницах копились слезы.

— Не смей. Выгоню, — тихо, угрожающе сказала Наталья.

Девчонки замерли у станка, боясь шелохнуться.

— Я сказала, не смей!

Ольга изо всех сил распахивала глаза, поднимала лицо, чтобы слезы не выкатились на щеки.

Наталья наконец отошла от нее и медленно двинулась вдоль станка. Девчонки стояли в арабеске, глядя в затылок друг другу, ноги уже тряслись от напряжения.

— Я не прошу ничего сверхъестественного. Я объясняю элементарные вещи! Как можно не понимать!.. Дуры тряпичные!.. В Австралию вас таких везти? Со стыда сдохнуть!.. Зла на вас не хватает!.. С начала!..

…Я сама не знаю, Зойчонок, что со мной. Перестала понимать главное — зачем это все?.. Вчера увезли в больницу Нину Титову. Оказывается, она уже три месяца пила самые сильные лекарства, все больше и больше, чтобы похудеть перед экзаменом. Врач сказал, что у нее отказали почки. Сейчас она в реанимации, потом, если выживет, будет долго лежать в больнице — может, год, может, дольше, потом дадут инвалидность. Ради чего это, Зойчонок? Я не понимаю…

— Стоп!.. Азарова, что происходит? На тебе что, воду возили?!

— Не надо на меня орать.

— Что-о?.. — Наталья Сергеевна повернулась к ней, изумленно вскинув брови.

— Я тоже человек. Такой же, как и вы, — тихо, но твердо сказала Юлька.

Это была небывалая, неслыханная наглость. Девчонки обмерли от ужаса. Наталья резко шагнула к ней. Юлька напряглась, но глаз не отвела, смотрела в упор исподлобья, ожидая удара и отчетливо понимая, что, если Наталья ударит ее сейчас, она уйдет из зала — и пропади все пропадом, все восемь лет непрерывного, на пределе сил труда…

Наталья Сергеевна некоторое время мерила Юльку взглядом, потом размахнулась и ударила Нефедову по спине:

— Плечи брось!

И отошла, нервно, зло сжимая губы.

— Юль, не зли ее, — чуть слышно прошептала сзади Ийка. — Ты же видишь…

— Встали на прыжки!..

…Игорь назвал нашу учебу добровольной каторгой. Я обиделась, а теперь сама чувствую себя каторжанкой. Сил больше нет Пытаюсь сжать зубы — не получается потому что не понимаю — ради чего?..

— Сто-оп! — Наталья Сергеевна досадливо хлопнула в ладоши. — Азарова, что такое, в конце концов! Примой себя почувствовала — вполноги работаешь? Ты понимаешь, что ты чужое место заняла?

— Я не виновата! — крикнула Юлька. — Я не просила!

— Иди сюда, — велела Наталья Сергеевна.

Юлька подошла, остановилась напротив.

Педагогиня холодно смотрела на нее сверху вниз, уперев руки в пояс.

— Что-то ты разговорилась, девочка. Голос прорезался? — сказала она. — Все к станку, Азарова продолжает.

Девчонки отошли к станку. Юлька осталась одна посреди зала.

— Начали! — зло, отрывисто скомандовала Наталья Сергеевна. — Не то. Еще раз… — Она подождала, пока Юлька вернется к ней. — Начали… Стоп! Еще раз!..

Концертмейстер долбил по клавишам одну и ту же мелодию.

Юлька начинала комбинацию и снова по команде возвращалась в центр зала, с трудом переступая на чугунных ногах. В ушах стоял густой звон. Ее мутило, то ли от усталости, то ли от запаха дорогой косметики Натальи Сергеевны.

— Не то! Еще раз!.. Начали!..

Носки туфель пропитались кровью, на влажном полу за Юлькой оставались бледные розовые следы.

— Еще раз!..

Наконец Юлька упала. Наталья стояла над ней, нетерпеливо постукивая каблуком по полу. Юлька поднялась и снова встала перед педагогом, сдувая пот с верхней губы, с ненавистью глядя сквозь багровые вспышки в глазах в холодное, холеное лицо Натальи Сергеевны.

Та молча смотрела на Юльку. Под облепившим тело мокрым хитоном видно было, как бешено колотится Юлькино сердце.

— Когда будешь работать, как она, когда станцуешь, как она, тогда скажешь, что не виновата, — негромко сказала Наталья Сергеевна. Обошла ее и обратилась ко всем: — С завтрашнего дня меняется расписание. Вместо пятого урока — дополнительный класс. Репетиции каждый день и в субботу. Для Азаровой — и в воскресенье…

Юлька побрела за девчонками в раздевалку. Опираясь рукой, села на скамейку. Наклонилась развязать туфли — с подбородка сорвались тяжелые капли пота.

— Иди сюда, я сказала! — Ольга Сергиенко ударила кулаком по лицу младшую девчонку. Та качнулась, чуть не упала — и опять покорно встала напротив, опустив голову.

— Чего воюешь? — спросила Ильинская, проходя мимо.

— Нажрались, суки, весь душ в интернате заблевали! Нет, ты представляешь! — Ольга снова ударила девчонку. — Я в четвертом классе первый раз выпила! Стой, я сказала!..

— Завтра покупатели из Станиславского, — подбежала Ийка. — На классе будут и на репетиции!

— Ты что, правда? — оживились старшеклассницы.

— Ну! В учебке говорили, я слышала.

— Теперь косяком пойдут, — сказала Нефедова.

— Юль, слышишь? — Ия подошла к Юльке. — Покупатели… Юль…

Юлька сидела неподвижно, наклонившись вперед, тоскливо глядя перед собой. Она слышала голоса вокруг, гулкие, как из космоса, но с трудом разбирала слова.

Чолпан заглянула снизу ей в лицо.

— Отрубилась, — удовлетворенно сказала она. — Помнишь, в том выпуске у девки крыша поехала?

— А-а, Медведева, — вспомнила Илья. — Москвичка.

— Ну! На нее педагог наорал… После класса домой пошла. На автопилоте. Все нормально. А в раздевалку забыла зайти. Представляешь, картинка: март месяц, снег еще, а она в купальнике пилит! В метро уже взяли…

— Юль, ты в душ пойдешь? — спросила Ийка. — Опоздаем же.

Юлька представила дорогу до душевой — в конец раздевалки, и две ступеньки вверх, потом обратно. Она, не вставая, сняла с вешалки школьную форму и стала натягивать ее сидя, прямо на мокрый хитон.

…Историк что-то рассказывал у доски, увлеченно размахивая руками. Ильинская прицепила громадную клипсу-кольцо к носу и изображала знойную африканку. Нефедова строила глазки Демину. Ия рядом писала письмо.

Юлька тоскливо смотрела в окно. Там было солнце, в школе напротив кончились уроки, по тротуару шли мальчишки и девчонки в такой же синей форме под распахнутыми куртками.

Впереди был дуэт и народный, репетиция, гастроли, выпускной и двадцать лет каторги.

* * *

Репетиции теперь были каждый день, а в воскресенье Наталья Сергеевна занималась с Юлькой — вдвоем в пустом гулком зале. Юлька потеряла счет времени, засыпала стоя под душем, в раздевалке, на уроках. Игорь несколько раз приходил в училище, но Юлька выползала к нему абсолютно мертвая, с глубокой синевой вокруг глаз. Они сидели в вестибюле под фикусом, о чем-то говорили — Юлька туго соображала, переспрашивала каждое слово, улыбалась и старалась не заснуть.

Выходные дали только на майские праздники, накануне вылета. Юлька проспала почти сутки, до вечера, вечером взяла увольнение, позвонила Игорю и попросила забрать ее из интерната куда-нибудь.


— А чья это квартира? — спросила Юлька. Она бродила по комнате, разглядывая непонятные карты на стенах, ледоруб, страховочный пояс, расслоившийся от времени желтый бивень, разбросанную по полкам коллекцию разноцветных минералов.

— Наша! Все наше! — раскинул руки Игорь. — Хочешь — на стуле сиди, — он уселся на стул, тотчас вскочил. — Хочешь — на столе танцуй! Хочешь, — он распахнул дверь ванной, — мойся целый день…

— Не хочу.

— Не хочешь — не мойся!.. Хочешь, — он широким жестом указал в сторону крошечной кухни, — суп вари!

— Да я готовить не умею! — засмеялась Юлька. — Только яйца в стакане с кипятильником!

— А хочешь… — Игорь осторожно обнял Юльку сзади за плечи.

Она так же осторожно освободилась, потянувшись за малахитовым камешком.

— А правда, чье это?

— Мужика одного. Вон он, — Игорь кивнул на большую фотографию бородатого смеющегося парня в поднятых на лоб темных очках. — Альпинист. Такой же повернутый, как ты. Года три назад на Памире сорвался — по частям склеили.

— А где он сейчас?

— В Непале. На горе Джомолунгме. Или где-то поблизости.

— Он не спрашивал, зачем тебе ключ? — подозрительно спросила Юлька.

— Нет. Здесь всегда кто-то живет, когда он в горах. Теперь мы с тобой.

— Мы недолго.

— Ты когда улетаешь?

— Третьего. Послезавтра.

— Ты же вернешься.

— Потом экзамены… — Юлька встала на колени на диван и оперлась на подоконник, подняв, как крылышки, острые плечи. — «Вечерний город». Самая лучшая картина. А главное — абсолютно понятная…

С двадцатого этажа, насколько хватало глаз, до горизонта, видны были огни огромного города, праздничная иллюминация, желтое зарево фонарей над уходящими вдаль проспектами. Вот чего не хватало ей все восемь лет в Москве, такой мелочи: этой тихой маленькой квартиры, где можно хоть ненадолго спрятаться от всех и просто смотреть в окно на огни вечернего города.

Игорь повернул ее к себе.

— Подожди… А чего он подглядывает? — пожаловалась Юлька на портрет хозяина.

— Кто?.. Это же фотография.

— Нет, а чего он смеется?..


…На стене белел изнанкой портрет. На полках в ряд стояли чьи-то гипсовые бюстики, каспийский черт, человечки из моржовой кости, африканские куклы — все лицом к стене.

Игорь лежал под пледом, закинув руку за голову. Юлька уткнулась ему в плечо.

— У тебя никого раньше не было? — спросил Игорь.

— Я что-то делаю не так?

— Нет, что ты! Извини… — Игорь поцеловал ее в макушку. — Можно я задам один вопрос? Только ты не обижайся, ладно?

— Угу.

— Вот когда вы танцуете там, каждый день… тебя ведь тоже… мужики обнимают…

— Ты что? — Юлька приподнялась на локте. — Это не мужики, это партнеры.

— Разговор был недавно… смешной… — Игорь смущенно потер нос. — Парень один говорил, что балетные мужики перед спектаклем специальные таблетки принимают… ну… чтобы не реагировать на женское тело…

— А-а! — Юлька со смехом повалилась на спину. — А ты что-нибудь чувствуешь, когда к тебе в метро прижимаются?

— Ну… смотря кто прижимается, — нашелся Игорь. Он обнял Юльку, она снова уткнулась ему в плечо.

— Вот так прирасту к тебе, как сиамский близнец, — жалобно сказала она. — И чтобы все от меня отстали… И чтоб никогда никуда не уходить…

— А я тебя все равно не отпущу.

— Нельзя… — Юлька вздохнула и подняла голову. — А сколько времени?

— Не знаю. Часов десять.

— Сколько?! — Юлька дотянулась до часов на подоконнике, глянула на стрелки. — Ты что, нарочно, да? Нарочно? Ты же знаешь, во сколько мне надо! — Она вскочила.

Игорь тоже приподнялся.

— Да почему я должен все время об этом думать? Ну хотя бы сегодня ты можешь опоздать? Первое мая! Завтра тоже выходной!

— Отвернись! — Юлька, путаясь в рукавах, натягивала свитер. — Обязательно надо все испортить…

— Я что, по часам должен жить?! — взорвался Игорь. — Сейчас репетиции, потом экзамены, потом стажировка — еще год, да?.. Слушай, если ты сейчас уйдешь…

— То что? — Юлька, уже одетая, напряженно обернулась к нему.

— Во сколько завтра? — сдался Игорь.

— Завтра я не могу.

— Что у вас там, концлагерь, что ли! Если захочешь — сможешь! В общем, завтра я жду тебя здесь!

— Ты мне приказываешь? — Юлька повернулась и пошла к двери.

— Прошу! — крикнул Игорь. — Ну подожди, я провожу!..

Юлька изо всех сил хлопнула дверью.

Выскочив на улицу, она растерянно огляделась — она весьма приблизительно представляла, где находится, сюда Игорь вез ее на такси, — увидела невдалеке подсвеченный прожекторами университет и побежала к нему. Рядом пристроилась пестрая, как новогодняя игрушка, «Лада». В салоне гремела музыка, на заднем сиденье хохотали ярко накрашенные девицы, из переднего окна высунулся чуть не по пояс парень в темных очках, с надрывом, под Озерова, комментировал:

— Итак, дорогие друзья, мы с вами видим финал марафонского забега. Позади долгий, трудный путь, но посмотрите, как легко, как красиво бежит лидер! Последние метры дистанции…

Юлька метнулась через дорогу перед самым носом машины. «Лада» взвизгнула тормозами, комментатор ударился головой в боковую стойку.

— Жить надоело?! — крикнул водитель. — Идиотка!

Смотровая площадка перед университетом была запружена праздничной толпой. Компания молодых ребят попыталась остановить Юльку, она вырвалась и побежала дальше. Дорогу преградил милиционер:

— Куда, девушка! Обходите!

Юлька бросилась вдоль натянутого между деревьев каната с флажками. За канатом вдруг полыхнуло пламя, грохнул оглушительный залп. Юлька шарахнулась в сторону, едва не сбив кого-то с ног. Площадку залил яркий красный свет.

— Ура-а-а!! — разноголосо закричала ликующая толпа.

Над Москвой тут и там взлетали гроздья салюта…


Галина Николаевна читала под настольной лампой. Юлька остановилась рядом, с трудом переводя дыхание. Коридоры были темны. За ближней дверью слышался приглушенный смех.

Юлька расписалась в журнале, положила ручку. Воспитательница дочитала страницу, перелистнула.

— Галина Николаевна…

— Иди спать, — сухо сказала та, не отрываясь от книги.


Юлька сидела на подоконнике в темной комнате, курила в форточку. В комнате было уже две голые кровати, отчего вид у нее стал еще неприкаяннее. Юлька сосредоточенно, подробно разглядывала бледно-салатовые пустые стены (вешать что-либо на стены категорически запрещалось, чтобы не портить краску), четыре одинаковые тумбочки у изголовья кроватей, четыре стула, два шкафа, узкое окошко в коридор над дверью, матовые плафоны под низким потолком, желтые шторы, такие же, как во всех комнатах, коридорах, классах и кабинетах училища.

В интернате было тихо. Ткшина стояла в комнате глухая и плотная, как бетонный губ.

Юлька стряхнула пепел, задумчиво повертела сигарету в пальцах. Медленно опустила к открытому коробку спичек. Спички с шумом вспыхнули, на мгновение ярко осветив комнату.

Ийка подпрыгнула на кровати:

— Ты что, с ума сошла?

— Салют, — пояснила Юлька. — Праздник. Ура-а-а…

— Совсем спятила, — Ийка повернулась на другой бок.

* * *

Надевая на ходу куртку, Юлька заглянула в комнату воспитателя.

— Я до десяти, Галина Николаевна.

— Нет, — коротко ответила та.

— Я вовремя, честное слово.

— Ты лишена увольнения.

Юлька остолбенела, растерянно глядя на воспитательницу.

— За что?

— За опоздания. Я тебя предупреждала.

— Галина Николаевна, миленькая, пожалуйста! — в отчаянии сложила Юлька руки. — Потом хоть месяц буду сидеть! Честное слово! Хотите, вот здесь сяду и буду сидеть. Только сегодня, Галина Николаевна! Хоть на час. Мы улетаем завтра! Мне очень нужно, очень, очень…

— Сядь, — Галина Николаевна указала на стул. — Садись-садись…

Юлька присела на краешек, готовая тотчас вскочить и бежать.

— Я тебе расскажу одну очень интересную историю, — Галина Николаевна коротко усмехнулась. — Видишь ли… — На столе зазвонил телефон, она сняла трубку. — Интернат… Добрый… Не зовем. Это служебный телефон. — Она повесила трубку и сплела пальцы. — Так вот… Я представляю, что это за час, который стоит месяца. И знаю, чем это кончается… В общем, послушай. Училась здесь девочка из Смоленска. Давно. Ты не родилась еще. Способная была девочка, конкурс в Праге выиграла. Большой впереди светил. И работала, работала… И устала… И встретился ей в этот момент необыкновенный, а может, наоборот — обыкновенный, нормальный человек, который взял ее за руку и повернул в другую сторону. И увидела девочка, что есть, оказывается, совсем другая жизнь. Другая — без вонючих потных раздевалок, без кровавых тряпок на ногах — где не надо каждый день «через не могу». Кое-как доучилась, вышла замуж, родила, кончила институт, жила легко и счастливо. Нормально… А через много лет, когда дети выросли, девочка вдруг огляделась и увидела, что пусто кругом, холодно. Жизнь-то не получилась, а если и было что-то, то там, в начале… А кто виноват? Кто-то ведь должен быть виноват? Сама виновата, и муж виноват, и дети. И тот, кого рядом не оказалось вовремя, кто бы за волосы к станку подтащил и носом ткнул: здесь твое… Вот такая невеселая история…

Галина Николаевна помолчала.

— Я все вижу, Юля, и все понимаю. И я тебя не отпущу. Я не хочу, чтобы когда-нибудь, через много лет, ты плакала в зале, глядя, как танцуют твои подруги. Я тебя не отдам… Ты просто устала, Юля. Это надо пережить. Перетерпеть. Все будет хорошо… Ну, что молчишь? — мягко улыбнулась она. — Скажи что-нибудь…

— Дайте увольнение, — сказала Юлька.

— Не дам!

— Я сама уйду!

— Иди, — спокойно разрешила Галина Николаевна. — Ты взрослый человек. Ты знаешь, что за это будет.

— Ну и пусть! — крикнула Юлька. — Я не в тюрьме! Вы не воспитатель, вы надзиратель!

Галина Николаевна отвернулась…

Юлька сбежала с лестницы, двумя руками толкнула тяжелую стеклянную дверь.

— Азарова, а увольнительную? — крикнула вслед вахтерша.

Юлька решительно шагала по центральной аллее, зная, что Галина Николаевна видит ее сейчас из окна. Свернула к Комсомольскому проспекту. Но чем дальше уходила она от училища, тем медленнее шла, труднее передвигала ноги, будто натягивалась невидимая нить. Был яркий, по-настоящему майский день, по проспекту непрерывным потоком неслись машины, неторопливо гуляли или спешили куда-то по своим делам люди. Можно было добежать до метро, молено было просто поднять руку — среди машин мелькали зеленые огоньки такси, а в кармане у Юльки был трояк с мелочью.

Она сделала еще шаг. Толкнула носком камешек на меловых «классах». Повернулась и побрела обратно.

* * *

Юлька ждала у входа в Шереметьево-2, вглядываясь в людей, выходящих из машин и рейсовых автобусов. Радостно возбужденные сокурсники носились взад и вперед, Демин нащупал луч фотоэлемента, открывающего двери аэропорта, шутовски кланялся входящим, широко поводил рукой — и двери распахивались.

— Нет? — сочувственно спросила Ия, подходя.

Юлька покачала головой…

— Привет из-за бугра! — махал Демин из-за таможенного барьера…

Круглолицый, румяный пограничник пролистал Юлькин паспорт, взглянул на фотографию.

— Повернитесь ко мне, пожалуйста… Девушка!

— Что? — обернулась на мгновение Юлька и снова уставилась на толпу за барьером, торопливо обшаривая глазами лица провожающих.

Пограничник звучно шлепнул печатью по странице и бросил паспорт на стойку.

— Следующий!

Юлька последний раз оглянулась, пересекла границу и пошла за своими.

* * *

Весь бесконечный — почти сутки — томительный перелет Юлька провела в полусне, не в силах ни всерьез заснуть, ни окончательно проснуться. В памяти остались лишь отдельные картинки — то ли реальность, то ли обрывки сна: огни взлетной полосы, мчащиеся навстречу и круто уходящие вниз… компьютерная карта на экране в конце салона, маленький зеленый самолетик движется на юг… посадка в Дубае — «Боинг» снижается над черным ночным морем, в аэропорту арабы в бедуинских платках покупают видеокамеры и кухонные комбайны, пограничница в форменной зеленой шапочке, с пистолетом на ремне быстро, деловито ощупывает грудь и задницу в поисках тайника с наркотиками… гроза над Индийским океаном — кажется, что у самого крыла бьют молнии, громадные столбы прозрачного голубого огня… Сингапурский аэропорт Чанги, похожий на город за стеклянными стенами, с водопадом, улицами и площадями, магазинами и офисами, неоновыми рекламами… красная пустыня в разрывах облаков — это уже Австралия… ослепительная улыбка стюардессы, «экипаж извиняется за задержку с посадкой, индонезийский лайнер под нами имеет проблемы… девки, мокрые в своих теплых весенних куртках, тащат сумки к автобусу под жгущим солнцем, солнце плавится в зеркальных стенах небоскребов, солнце всюду, от солнца устают и слезятся глаза… огромный прохладный холл отеля с кроваво-красной ковровой дорожкой на мраморных ступенях и золочеными светильниками, скоростной лифт на двадцать четвертый этаж… только бы не упасть, не заснуть прямо в стеклянной душевой кабинке… и наконец волшебная, чудесная, глубокая, вкусно пахнущая, без единой складочки белоснежная подушка…


Проснувшись на следующее утро, Юлька долго соображала, где находится, разглядывала просторный, залитый солнцем номер с пушистым паласом на полу, раздвижной стенкой, отделяющей спальню с двумя широкими кроватями от комнаты с ампирными креслами, журнальным столиком и сервантом. Рядом спала Ийка, ее одежда валялась на полу — куртка в гостиной, джинсы на пороге спальни, колготки и свитер у кровати — наверное, раздевалась на ходу из последних сил.

Юлька вскочила и подбежала к окну. За окном был открыточный, нереальный пейзаж: васильковое небо, теснящиеся вокруг небоскребы, далеко внизу сплошным потоком ползли по улице машины, справа на берегу залива виден был Опера-Хаус — Юлька сразу узнала знаменитый австралийский театр, три его высоких бетонных гребня, похожих на полные ветром паруса, — слева просвечивали ажурные стальные кружева Харбор-Бридж — громадного моста, пересекающего залив, под ним качались на волнах яхты, и со всех сторон, на сколько хватало глаз, спускались к голубой глади залива красные черепичные крыши особняков, утонувших в густой тропической зелени.

Юлька перевела стрелки на восемь часов вперед. Она никак не могла до конца осознать, что находится за тридевять земель от дома, в другой части света, в другом полушарии, в другом мире, даже в другом времени года, — слишком уж все было похоже на цветной счастливый сон.

Это ощущение нереальности не покидало ее и в автобусе, когда добродушный толстяк Волли вез девчонок на урок в местную балетную школу. Волли крутил руль и что-то рассказывал по-английски, указывая то налево, то направо, нимало не заботясь, понимают его или нет. Илья, немного соображающая в английском, сидела рядом с ним и переводила, половину сочиняя от себя. Про тонкую, как игла, телебашню она сообщила, что это памятник солистке Опера-Хаус, умершей от диеты.

Балетная школа была не хуже и не лучше московской — такой же примерно зал, только пол ровный, без наклона, такая же пропахшая потом раздевалка. Переодевались девчонки вместе с австралийками, объясняясь с ними жестами и громко между собой обсуждая их. Австралийки были «не фонтан»: две-три классические фигуры, остальные «коряги» с неважными ногами, плохонькими стопами. Но убила всех вкатившаяся в раздевалку веселая толстуха килограмм под семьдесят.

— А этот бомбовоз тоже балетный? — изумилась Илья.

— Она платит — она учится, — неожиданно ответила высокая зеленоглазая австралийка, переодевавшаяся рядом с Юлькой. — Это ее право.

Девчонки разом затихли, Илью аж в жар бросило.

— Говоришь по-русски? — спросила Юлька.

— Очень плохо… Но очень хорошо понимаю, — усмехнулась та. — Меня зовут Тамми, — протянула она Юльке руку.

Показательный урок походил на спектакль — заботливый педагог, примерные ученицы. Девчонки стояли у станка через одну — наши в розовых хитонах, австралийки в зеленых купальниках. За спиной у Натальи Сергеевны припали к своим камерам телевизионщики, под зеркалом на скамейках и прямо на полу сидели младшие девчонки. Наталья сбавила нагрузку — австралийки были заметно слабее физически, — не орала и не ругалась, замечания делала с улыбкой, и девчонки подыгрывали ей, старались.

Юлька занималась с удовольствием, мышцы, уставшие от долгой неподвижности, требовали работы, а за окном было солнце, почти забытое в пасмурной Москве, а впереди был целый день, полный чудес…

Поклон педагогу, поклон концертмейстеру — и девчонки гурьбой двинулись к выходу. К Наталье Сергеевне тотчас подскочил репортер с микрофоном, она на мгновение обернулась, крикнула:

— Азарова!

Юлька задержалась у дверей.

Наталья по-английски отвечала на вопросы репортера, в конце даже, наверное, пошутила, потому что оба засмеялись, потом обратилась к администратору-австралийцу. Юлька нетерпеливо переминалась у двери, она хотела еще поговорить с Тамми.

Когда все вышли, Наталья Сергеевна подошла к Юльке.

— А ты куда собралась, лебедь ты моя? — уже другим, знакомым, без тени улыбки голосом спросила она. — Ты что думала — на экскурсию приехала? Австралия — для корды. А у тебя премьера двадцать пятого. Работаем!

И Юлька вдруг с ужасом поняла, что не видать ей ни Австралии, ни солнца, ни чудес — ничего, кроме этого зала, так похожего на московский. Она медленно, обреченно сняла халат и вышла на середину пустого, гулкого зала.

— Ах, какая злая! — удовлетворенно сказала Наталья. — Это хорошо. Очень хорошо. Вот если я разозлюсь — это будет плохо. Начали!..


Белый «мерседес» мчался по вечерним улицам Сиднея. Наталья Сергеевна курила на переднем сиденье, рядом с водителем. Юлька одна сидела сзади, безвольно покачиваясь всем телом на поворотах, смотрела на мелькающие за окном огни реклам.

Еще из коридора она услышала многоголосый смех в своем номере. На кроватях раскиданы были обновки — пестрые футболки. трусы-«недельки», купальники, кепки с длинным козырьком. Ильинская, держа в руке механический массажер весьма недвусмысленной формы, гонялась за Олькой Сергиенко. Догнала, повалила на кровать, задирая юбку. Та, визжа, отбивалась. Девчонки, набившиеся в номер, хохотали.

Юлька остановилась у двери, с каменным лицом наблюдая за общим весельем, чувствуя, как поднимается в груди глухая злоба на девок. Уж они-то своего не упустили — болтались по городу в свое удовольствие, пока она пахала в зале как проклятая. Теперь Юлька поняла, почему девчонки, попав в Большой, не рвались в солистки. Корда незаменима, корда всегда нарасхват. Солисты дерутся за роли, а корда катается по свету, почти не заезжая в Союз. Отстояла «Лебединое» или «Жизель» и — гуляй, рыскай по распродажам, валяйся на пляже.

— Юльке покажи. Лен! — заметила наконец ее Ийка.

— Ей нельзя. Она еще живого не видела, — ухмыляясь, ответила Илья.

— Выметайтесь все отсюда, — негромко сказала Юлька.

Смех затих, девчонки удивленно уставились на нее.

— Пошли вон отсюда все, я сказала! — крикнула Юлька. — Шмотье свое забирайте!

— Ты чего, Юль? — неуверенно улыбаясь, спросила Сергиенко.

— И чтоб я бардака больше в моем номере не видела!

Юлька уверена была, что кто-нибудь из девчонок ответит, ну хоть Илья фыркнет, что, мол, не больно-то и хотелось, но присмиревшие девчонки, послушно разобрав свои покупки, тихо одна за другой вышли.

— Юль, что-нибудь случилось? — растерянно спросила Ийка.

— Нечего сюда корду таскать, — Юлька наконец прошла в номер, швырнула сумку на кровать. — Сама к ним ходи, если жить без них не можешь…

Обиженная Ийка скоро легла спать. Юлька постирала хитон и лосины, разделась, погасила свет и забралась с ногами на подоконник, как в Москве, в интернате. Курила, глядя вниз, на белый теплоход, плывущий под мостом, на публику, расходящуюся с вечернего спектакля в Опера-Хаус, на гирлянды в темной зелени Ботанического сада.

Прошлась босиком по мягкому пружинящему ковру. Включила телевизор, одну программу, другую, третью… Бесцельно открыла холодильник. Там стояли маленькие разнокалиберные бутылочки. Юлька зажала сигарету в губах, присела и стала разглядывать яркие этикетки, пытаясь прочитать названия…

Когда Ийка проснулась среди ночи, телевизор гремел на полную громкость, а Юлька сидела по-турецки перед открытым баром, держа в одной руке сигарету, в другой очередную бутылочку. Пустые она аккуратно, рядком, выстраивала на полу.

— Юль… — приподнялась Ийка. — Юль, ты что делаешь?!

— Х-хочешь?.. — с трудом выговорила Юлька, широким жестом указывая на бар. — Здесь еще много… «Камус»… А х-хочешь… «Кем… белл»?.. А шампанское я все выпила — нету…

— Ты знаешь, сколько это стоит?! Там же на бумажке написано!

— А-а!.. — Юлька махнула рукой и отпила еще глоток. — Пускай Наталья разбирается… А я по-английски не умею… Я неграмотная…

* * *

Утром Юльку мутило и качало, от нее разило на весь автобус. Девчонки шушукались, ухмылялись и злорадно ждали, как влетит ей от Натальи в классе. А Юлька нагло дохнула той перегаром прямо в лицо, отчетливо понимая, что ничего Наталья ей не сделает, даже пальцем не тронет. И действительно, педагогиня только досадливо поморщилась и отошла, а после урока сказала:

— Потерпи. Перед выпускным отдохнешь.

И снова потянулись дни тяжелой работы, неотличимые один от другого: класс, репетиция вдвоем с Натальей, общая репетиция, спектакль или концерт. Все свободное время Юлька спала у себя в номере, лишь изредка выходя в ближайшие магазины посмотреть какие-нибудь тряпки для себя и подарки для сестер.

В воскресенье Наталья Сергеевна отпустила ее на пляж вместе со всеми.

Автобус долго выбирался из забитого машинами центра города, потом вырвался на широкую набережную и покатил вдоль океана, то взбираясь по серпантину на заросшие соснами хребты, то спускаясь к самому берегу Ребята и девчонки уже успели, видимо, подружиться с толстяком Волли, пели песни, и Волли, нещадно коверкая русские слова, подпевал. По пути остановились у магазинчика, и Волли загрузил в автобус ящик кока-колы.

Мэнли, курортный пригород Сиднея, уютно расположился между двух зеленых хребтов, закрывающих его от ветра. Вычурные разноцветные особняки теснились вдоль широкой округлой бухты. Ребята и девчонки, на ходу скидывая одежду, бросились к воде. Юлька тоже окунулась в прохладную соленую воду Тихого океана, побродила по ровному красноватому песку в кружевах пены и спряталась в тень — среди загорелых девчонок она одна была белая, синюшная, как мороженый цыпленок.

Девчонки и ребята играли в футбол на берегу большим надувным мячом, азартно, весело, с визгом и воплями. Девчонки бегали в одних плавках — уже переняли здешние пляжные манеры, не стеснялись ни прохожих на набережной, ни своих ребят.

— Ольга! — крикнула Юлька. Она сама не знала, зачем ей нужна Сергиенко, просто хотелось хоть как-то нарушить это щенячье беспечное веселье.

Ольга подбежала, остановилась перед ней, тяжело дыша, вытирая потный лоб.

— Воды принеси, — велела Юлька. Пить она не хотела, интересно было — принесет или нет. Но Сергиенко без звука помчалась к автобусу, принесла запотевшую холодную банку кока-колы и вернулась в игру.

— Хай! — окликнула Юльку высокая австралийка в цветастых шортах и свободной майке, спускаясь с набережной на пляж.

— Тамми? Привет! — обрадовалась Юлька. — Ты откуда здесь?

— Еду в Мэнли, вижу ваш автобус, пошла смотреть вас… Хай! — помахала Тамми девчонкам. — Я работаю там, недалеко.

— Ты уже работаешь?

— Конечно. Надо платить за учебу. Если бы я училась бизнесу, как хотел отец, он платит, я хочу балет — я плачу.

— А где работаешь? В театре?

— Нет, — засмеялась Тамми. — Хочешь посмотреть мою работу? Поехали, это реально недалеко.

— Я с нашими, — неуверенно сказала Юлька.

— А, ерунда. Я тебя верну в отель. Поехали!

Синий двухместный «форд» Тамми стоял на набережной. Юлька уселась в глубокое кожаное кресло — сиденьем его даже назвать было неловко. Тамми включила передачу и с места набрала скорость, уверенно вклинившись в поток машин. В салоне было прохладно, тихо журчал кондиционер. Тамми не глядя вытащила из сумки кассету, вставила в магнитофон.

— Это твоя машина? — спросила Юлька.

— Да, мой отец подарил, чтобы везде не опоздать. У тебя пока нет машины?

Юлька усмехнулась и покачала головой.

— Тамми, я хотела спросить: откуда ты знаешь русский?

— О, моя первая педагог была русская. Баронесса Орлова. Она танцевала в России, в Большом. Очень старая. Я тоже хотела в Большой, даже пошла учить русский на специальный курс… Но потом я стала более умной. Я поняла, что это была мечта, которую нельзя… догнать, дойти… Большой — это слишком высоко, — показала она рукой. — Я знаю, тебя уже пригласили после колледжа в Большой?

Юлька кивнула.

— Сколько ты будешь получать там в первое время?

— Сто долларов.

— О-о, — Тамми удовлетворенно покачала головой. — В день?

— В месяц.

Тамми удивленно глянула на нее — не шутит ли.

— Но как ты будешь жить?

— Как все живут, — пожала плечами Юлька. — А ты сколько в Опера-Хаус?

— Первый год немного. Пятьдесят тысяч долларов в год. — Тамми развернулась и остановила машину около невзрачного серого здания. — Приехали. — Она выключила мотор и задумчиво сказала: — Ты знаешь, я согласилась бы танцевать в Большом даже бесплатно. даже если быть совсем бедной и совсем голодной. Но потом я вернулась бы сюда как балерина из Большого и получила бы сто тысяч в год…

В сером здании был, наверное, дешевый спортзал со станком на одной стене и небольшим зеркалом на другой. Полтора десятка девчонок-дошколят в купальниках и балетках, увидев Тамми, выстроились у станка.

— Вот здесь я работаю, — сказала Тамми. Она громко заговорила что-то по-английски, указывая на Юльку — та разобрала только волшебное слово «Большой». Малыши разом, разинув рты, уставились на нее восторженными глазами.

— Я сказала, что сегодня у них праздник, — хитро улыбаясь, пояснила Тамми. — Сегодня у них будет вести урок балерина из Большого. Начинай.

— Как? — растерялась Юлька. — Я же не умею.

— Как в России. Как в Австралии. Как во всем мире.

Юлька вышла вперед.

— Плие, — она показала первое движение. И поймала себя на том, что каждым жестом, даже голосом копирует Наталью Сергеевну.

* * *

В последний день гастролей организаторы устроили прием а-ля фуршет. После первых тостов Наталья куда-то исчезла, и девчонки не таясь курили и пили шампанское. Юлька жутко устала после спектакля, но в зале не было ни одного стула, и она стояла со своим бокалом, привалившись к колонне в дальнем углу.

Вскоре к ней подошел австралиец-администратор и передал, что ее ждет Наталья Сергеевна для разговора. Он провел Юльку по лабиринту коридоров и открыл дверь кабинета, где за низким столиком сидели трое фирмачей и Наталья. Все смотрели на Юльку, неуверенно остановившуюся на пороге.

— Садись, — кивнула Наталья Сергеевна.

Юлька села напротив нее, утонув в мягком кожаном кресле.

— Господин Макферсон — руководитель балетного театра в Мельбурне, — Наталья неторопливо стряхнула пепел с сигареты. — Он предлагает тебе работу в своем театре. Контракт на три года. Зарплата — тысяча долларов в неделю, то есть пятьдесят тысяч в год… Что там еще?.. Квартира и машина оплачиваются театром, — она, непонятно улыбаясь, внимательно смотрела на Юльку. — Господин Макферсон спрашивает, согласна ли ты на этих условиях работать в его театре?

Юлька сидела, плотно сжав колени, глядя в пол перед собой. Осторожно глянула на педагогиню.

Фирмачи, вежливо улыбаясь, ждали.

— Не знаю… Я не думала…

— Ну, ты хотела бы танцевать в Австралии?

— Конечно… Но ведь у меня стажировка в Большом.

— Значит, — медленно сказала Наталья Сергеевна, — я перевожу, что ты благодаришь за лестное предложение, что ты была бы счастлива и так далее, но имеет смысл вернуться к этому разговору через год. Ты именно это хотела сказать?

— Да, — кивнула Юлька.

Наталья Сергеевна обратилась к фирмачам по-английски.

— О, Бол-шой! — те понимающе закивали, улыбаясь, разводя руками.

Все встали. Фирмачи пожали Юльке руку.

— Господин Макферсон говорит, — переводила Наталья Сергеевна, — что его представитель прилетит в Москву следующей весной и просит в течение этого года не подписывать другие контракты без согласования с ним.

— Да, хорошо.

— Кроме того, он хотел бы, чтобы этот разговор остался между нами.

— Конечно.

Юлька и Наталья Сергеевна вернулись в зал.

— Что там, Юль? — шепотом спросила Ийка.

— Да так, ерунда… — не глядя ответила Юлька, с трудом сдерживая победную улыбку.

На прощанье девчонкам подарили по большому игрушечному медвежонку коале. Юлька получила своего и снова встала рядом с Натальей Сергеевной.

— Ну, как настроение? — спросила та.

Юлька засмеялась, пожала плечами.

— Еще бы, — усмехнулась Наталья Сергеевна. — Я, честно говоря, боялась, что ты, как услышишь про Австралию, забудешь и про Большой и про все на свете.

— Я просто подумала, что если они хотят меня пригласить, то пригласят и через год, — Юлька потерлась щекой о мягкую мордочку коалы. — А покупать девочку из училища и балерину из Большого — это разные вещи.

Наталья, поднесшая было зажигалку к сигарете, изумленно глянула на Юльку. Медленно покачала головой:

— А ты молодец, девочка…


В отель Наталья Сергеевна поехала со всеми вместе на автобусе. Юлька сидела рядом, держа на коленях медвежонка и рассыпающийся букет бархатных гвоздик.

Наталья долго молча смотрела в окно, на мозаику ночных огней.

— Я договорилась на фирме, — не оборачиваясь, негромко сказала она. — Тебе поменяли билет. Полетишь через Японию. Оттуда рейс на Хабаровск. Двадцатого вернешься в Москву. Поняла?

— Спасибо… — Такого подарка Юлька не ожидала.

— Давно дома не была? — по-прежнему глядя в окно, спросила Наталья Сергеевна.

— Восемь лет.

Педагогиня помолчала.

— Я, когда начинала в театре, три года мать не видела. Полтора часа на самолете. Некогда было… Если хочешь чего-то добиться, приходится переступать через людей… Сначала через себя. Потом через самых родных и близких… Сначала тяжело. Потом ожесточаешься.

— Я так не хочу, — тихо сказала Юлька.

Наталья Сергеевна жестко усмехнулась.

— Однако танцуешь вместо лучшей подруги — и ничего, уже не болит, верно?.. И у Титовой ни разу в больнице не была? Времени нет, правда?

Юлька опустила голову.

— А если честно, то и домой не очень хочется, — добавила Наталья.

— Очень… — шепотом сказала Юлька.

Педагогиня посмотрела на нее, снова усмехнулась и бросила ей на колени журнал:

— На, дома покажешь, — и отвернулась.

С яркой глянцевой обложки ослепительно улыбалась Юлька.

* * *

Кроме Юльки, в «кукурузнике» из Хабаровска летело человек шесть: солидный дядька в шляпе баюкал на коленях пухлый портфель — наверное, начальство из краевого управления; работяги с рудника, не дожидаясь взлета, начали резаться в карты; бабка гордо обнимала свой бесценный рюкзак, набитый буханками хлеба и сгущенкой. На входной двери красовалась строгая надпись: «Открывать дверь во время полета категорически запрещается!»

Дверца кабины была распахнута и привязана проволокой. Второй пилот, парень чуть старше Юльки, поглядывал на нее, явно нездешнюю — в белой куртке, свитере с австралийским звездным флагом, бордовых джинсах и новеньких кроссовках. Поймав ее взгляд, он подмигнул и похлопал ладонью по штурвалу: хочешь порулить?

Юлька засмеялась и кивнула, приняв за шутку, но парень затащил ее в кабину и усадил в кресло вместо себя. Первый пилот, пожилой мужик, улыбнулся, указал на правый штурвал:

— Держи! — крикнул он сквозь грохот мотора.

— Я не умею!

— Научим!

Юлька взялась за ребристые рукояти штурвала.

— Москвичка? — крикнул парень. — Я москвичей за километр узнаю! Гимнастка?

— Балерина!

— Ну-у! Не из Большого, случаем?

Юлька утвердительно кивнула. Парень присвистнул.

— Когда обратно?

— Двадцатого!

— Давай двадцать первого! Со мной полетишь!

Понятно было, что самолет ведет первый пилот, но все равно здорово было держать штурвал и видеть перед собой огромный горизонт. Внизу, под крыльями биплана проплывала тайга, ползли по раскисшему зимнику лесовозы, вдалеке пестрели крыши райцентра.

Самолет вдруг клюнул вниз, Юлька в ужасе вцепилась в штурвал, не зная, что делать. Летчики добродушно засмеялись:

— Проверка реакции!

Юльке повезло — прямо с самолета она успела на автобус, два раза в день идущий до Рудника. Старый раздрызганный «пазик», завывая мотором, полз по ступицу в грязи. Юлька сидела на продавленном кожаном сиденье, держась двумя руками, чтобы не слететь на пол от качки. Пассажиры искоса разглядывали яркую гостью.

— Не пойму что-то, — сказала наконец пожилая тетка, — ты Азаровых, что ль, дочка?

— Да.

— Так это ж Азаровых старшая! Москвичка! — оживился автобус.

— Юлька Азарова! Балерина!

— А я смотрю, вроде лицо знакомое, а вроде б и нет, — радостно запричитала тетка. — Дай, думаю, спрошу! Что ж ты так редко к матери? Сколько ж тебя не было?

— Восемь лет почти, — ответила другая. — Она уехала — тем летом завал на шахте был…

Сумасшедшая карусель гастролей, расцвеченные рекламой чужие города, международные аэропорты, зеркальные стены учебных залов, розовые хитоны и атласные ленты пуантов — все осталось в каком-то ином, нереальном мире, а здесь, в настоящем, осязаемом, гнулись под ногами скользкие дощатые мостки, переброшенные через весеннюю бездонную хлябь, неторопливо шагали люди в ватниках и резиновых сапогах, и возвышался за поселком рыжий дымящийся террикон.

Юлька поднялась на крыльцо. Навстречу ей выскочила Зойка — и с разбегу, как мчалась куда-то по своим делам, так и бросилась на шею.

— Юлька! Ты? Нет, правда, ты? Надолго?

— На три дня, — Юлька расцеловалась с сестрой. — Мать дома?

— Дома… — Зойка вдруг замялась.

Юлька шагнула в дом, удивляясь тому, каким он стал низким и тесным, — будто усох и в землю ушел, что ли? Весело, широко распахнула дверь в комнату — и застыла на пороге.

Мать сидела у стола, кормила грудью ребенка. Большой выпуклый лоб, темно-карие живые глаза, неистребимая азаровская порода. Сколько ему — месяца три? Значит, только после родов мать решилась написать ей об отце…

Так они и замерли все — Юлька, Зоя у нее за плечом, Катя, вышедшая из другой комнаты, мать. Даже младенец вдруг затих. И это — пропахший стиркой дом, пеленки, висящие крест-накрест по комнате, осунувшееся от недосыпания лицо матери и ее виноватый взгляд, и красные пятна диатеза на пухлых детских щеках — тоже было из реального, настоящего мира.

Юлька наконец очнулась, прошла в комнату, поцеловала мать, кивнула:

— Брат?

— Сестричка, — мать облегченно улыбнулась. — Мария.

Сестры бросились распаковывать Юлькину сумку, доставать подарки.

К вечеру в доме стали собираться соседи: кто мимо проходил, кто за солью заглянул — вскоре «проходивших мимо» было уже человек двадцать, на столе появилась водка и закуска. Юлька сидела во главе, рядом Зойка и Катя, похожие на сестру, как матрешки, — обе в новых австралийских футболках. Четвертая сестра болтала ногами в своей кроватке, таращилась вокруг, ошалев от невиданного наплыва людей.

— Ты что ж, видела все это или так купила? — спросил тощий дед в очках, разглядывая снимки.

— Конечно, видела. Это же фотографии, не открытки. Просто на «Кодаке» напечатаны, краски яркие. Вот это из моего номера, из окна сняли. Я в «Интерконтинентале» на двадцать четвертом этаже жила… — начала было Юлька.

— Ты главное скажи, — перебил какой-то мужик. — Кенгуру видела?

— Видела. Мы в национальный парк…

— Карман есть? — снова перебил мужик.

— Есть, — озадаченно ответила Юлька.

— Значит, все в порядке! Можно жить!.. У меня червонец за подкладку завалился, — обернулся он к соседу, — гадюка говорит: заначил!..

— Да расскажи толком про Австралию-то! — не унимался дед.

— Как другая планета, — начала Юлька. — Все наоборот. Даже машины по другой стороне ездят. Я на переходе во все стороны смотрела, — не поймешь, откуда появится. Один раз идем с девчонками по Пит-стрит — это центральная улица в Сити…

— Да что тебе Австралия, дед! — крикнул здоровенный усатый малый, уже изрядно набравшийся. — Что она есть, что нет! Ты в Хабаровске-то когда последний раз был?.. Ты вот скажи лучше, — прищурился он на Юльку, — правда, что народное звание не присвоят, если пяти мужей не было? — Он захохотал.

— Уймись, кобель! — замахнулась на него соседка.

Юлька досадливо сжала губы. Она не так представляла себе встречу с земляками, когда летела сюда через полмира. Собрались послушать про Австралию — так слушайте о том, чего сами никогда в жизни не увидите.

А ей рта не давали открыть, говорили все разом — о талонах на сахар, о рассаде, Горбачеве и ценах. Обновы для матери и сестер обсудили и не одобрили: «Пестровато будет». Фрукты тоже не произвели впечатления: авокадо — «паштет в кожуре», киви — «ничего, но яблоки не хуже будут», папайя и вовсе — «мыло земляничное».

— Юль! Юль! — давно пыталась докричаться до нее через стол конопатая девчонка. — Ты скажи — носят-то там чо?

— Да тебе-то что? Ты все равно здесь такого не купишь, — грубовато ответила Юлька.

— А вас по какой диете кормят там? — спросила другая.

— А?.. — Юлька глянула в окно и поднялась, стала проталкиваться к двери.

Мать попыталась остановить ее, махнула рукой и крикнула:

— Чего стаканы пустые? Витька, осталось там чего? Наливай…

Никто не обратил особого внимания на Юлькин уход.

Она вышла на крыльцо, притворила за собой дверь и встала, уперев кулаки в пояс. От калитки размашисто шагал моложавый красивый мужик, держа на отлете букет невесть откуда взявшихся в Руднике гвоздик. Он остановился перед Юлькой.

— Чего надо? — спросила она.

— Чего надо? — улыбнулся он. — На старшую вот пришел посмотреть. Имею право?

— Не имеешь, — отрезала Юлька. — Вали к своей бухгалтерше.

— Что ж ты такая суровая, Юлька? Сто лет уж…

— Вали, я сказала! И не ходи сюда больше, все равно ничего не выходишь. Даже если мать разжалобишь — все равно, приеду и выгоню!

— Ну пусти, Юлька, — улыбнулся отец. — Не позорь перед людьми-то…

— Перебьешься. Мать вытерпела… Иди, говорю! Полено сейчас возьму — на всю жизнь опозоришься!

Отец засмеялся, покачал головой.

— В кого ж ты уродилась такая?.. — Он пошел к калитке. Внезапно обернулся и весело крикнул: — Как там у вас: браво-о-о! — и метнул цветы в Юльку.

Гвоздики широко рассыпались по крыльцу, на ступеньках, в грязи…


В маленькой комнатушке сестер было жарко натоплено. Юлька и Зоя сидели с ногами на кровати под ковриком с оленями, шептались, чтобы не будить спящую рядом Катю.

— Не пойму я чего-то, Юль, — хрипловатым баском говорила Зоя. — Письма твои читаю… Любишь — люби. Чем он тебе мешает-то?

— Не так всё просто, Зойчонок, — Юлька задумчиво отвернулась к темному окну, положив сигарету на край блюдца. — Если бы это не было так серьезно — все так легко было бы: хочешь — люби, не хочешь — не люби… Понимаешь, он слишком много места занимает у меня в жизни…

Сестра вытащила сигарету из красивой пачки, прикурила от Юлькиной, затянулась, повертела в пальцах, разглядывая золотой ободок.

— Света была — от бога, а мне пахать надо и больше не думать ни о чем. Будто в метро бежишь вверх по эскалатору, который вниз. И так всю жизнь… — Юлька обернулась. — Ты что это делаешь?

Она хотела выхватить сигарету у сестры, но та спокойно отвела руку.

— Да брось ты, Юль… — улыбнулась она. — Ты что думаешь, я все маленькая девочка? Я уж работаю давно.

— Где?

— На швейной. В райцентре.

— А школа?

— Вечернюю кончу… Осенью замуж пойду.

— За кого? — совсем растерялась Юлька.

— Да был сегодня, усатый, Витька, — она тихо засмеялась. — Напился опять… И с отцом ты зря. Он уж два года с нами. Мать тебе все сказать боялась… К соседям ушел, чтоб праздник не портить.

— Что же ты, — сказала Юлька. — Ты же старшая осталась…

— А что я? Мы без него не прожили бы, — спокойно сказала Зойка. — Зря ты, Юль. Не лезь. Только-только по-человечески жить стали… И в Хабаровск тебе не надо. Если в Москве оставят — оставайся. А мы к тебе приезжать будем, когда выберемся.

Юлька подавленно молчала, не глядя на нее.

— Сколько там времени? — нажала подсветку на часах. — У-у, спать пора… — помолчала еще, сказала: — Поеду завтра.

— Ты ж говорила — на три дня? — удивилась Зойка.

— Премьера скоро. Работать надо.

* * *

Тесный дощатый аэропорт райцентра был переполнен. Люди спали, сидя на скамьях плечом к плечу, на полу на расстеленных ватниках, на чемоданах. Юлька с трудом разомкнула опухшие веки, подняла голову с унылого, мятого коалы, который служил ей подушкой. Подошла к девушке в голубой форме, одной на три окошка: «Касса», «Почта», «Диспетчер».

— Сегодня тоже не будет? — сдерживаясь, спросила она.

— Ну что я могу сделать? — устало ответила та.

— Не знаю! Спецрейсы у вас какие-нибудь должны быть? Начальство у вас летает? Райком, милиция, пожарники, санитары!

— Нет ничего, девушка…

— У меня премьера в Большом театре! — заорала Юлька. — Вы понимаете, что вам будет? Где начальник?

— Да чем вам начальник поможет? Он же не Господь Бог!..

— Привет российскому балету! — улыбаясь, к ним подошел мокрый с ног до фуражки молодой летчик, который дал Юльке порулить в «кукурузнике». — А я так и знал, что вместе полетим!

— Когда?! Когда-нибудь вообще можно улететь из вашей мухосрани?

— Тоже мне, столица! — обиделся летчик. — Не видишь — циклон идет, — кивнул он за окно.

— Летуны… хреновы! — Юлька поняла, что сорвется сейчас на истерику, и выскочила на крыльцо, изо всех сил грохнув дверью. Сигареты кончились — и «Данхилл», и московская «Ява», она стрельнула у мужика «Приму». Тот чиркнул спичкой, собираясь завести разговор про жизнь, но Юлька прикурила от своей зажигалки и облокотилась на перила спиной к нему, сплевывая липнущий к губам табак, тоскливо глядя в серую пелену дождя.

Дождь лил стеной, с навеса над крыльцом хлестали мутные потоки. На летном поле, раскисшем, как перестоявший на столе студень, выстроились друг против друга «кукурузники» и вертолеты. Юлька безнадежно глянула в небо — ни просвета…

Она вторые сутки сидела в райцентре, изнывая от тоски, тесноты и неподвижности. от ненависти к сгрудившимся вокруг людям, терпеливым и покорным судьбе, как стадо баранов. Можно было переночевать дома — попутки на Рудник шли одна за другой, но возвращаться Юлька не хотела. Восемь лет жила мечтой о доме, от письма до письма, собиралась работать в Хабаровске, а выяснилось, что дома-то она давно чужая — хоть дорогая, но гостья, что и без нее жизнь худо-бедно наладилась. Самое удивительное, что Юлька теперь понимала отца: думал переломить судьбу, сбежать от этого убогого, тусклого существования, где все безнадежно и неизменно до гробовой доски. Но не сумел, вернулся. А Юлька уже не вернется.

А ведь Наталья Сергеевна все это знала заранее, когда отпускала ее домой. Может, потому и отпустила.

Юлька вдруг почувствовала, что смертельно соскучилась по своей комнате в интернате, раздевалке и гримерке, по каждой половице в каждом зале. Господи, когда же кончится этот дождь? Неужели на свете бывает солнце?..

Она вернулась в аэропорт:

— Хоть позвонить от вас в Москву можно?

— Можно. Только долго ждать.


Юлька стояла в одинокой переговорной кабине, прижимая трубку к уху, закрыв другое ладонью.

— Связь по радио… — оповестил космический голос.

— Алло!.. Алло!.. Наталья Сергеевна! Это Азарова! Наталья Сергеевна, я опаздываю. Здесь погода нелетная, вторые сутки уже!

— Двадцать пятого «Жизель»! Ты что, с ума сошла?!

— Я и так, и так пробовала — никто не летает! Циклон какой-то. Говорят, еще дня на три.

— Циклон, — раздраженно повторила Наталья Сергеевна. — Где ты находишься?

— Алексеевский район, аэропорт Алексеевка. Триста километров от Хабаровска.

— Хорошо. Позвони через два часа.

Юлька повесила трубку. Она не сомневалась, что Наталья сегодня же вытащит ее отсюда — хоть на ракете. В крайнем случае отменит циклон.

Она вышла из кабины.

— Все? — удивилась девушка. — У вас четыре минуты еще.

— А можно другой номер набрать? — неуверенно спросила Юлька.

— Давайте быстрее, пока линия свободна. Какой номер?..

— …Связь по радио, — напомнил космический голос.

— Да, — сказал Игорь.

Юлька молчала, у нее бешено колотилось сердце. Трудно было говорить вот так — неожиданно, не собравшись, через всю страну, из переполненного зала, за оставшиеся четыре минуты…

— Алло!.. Слушаю!

Девушка вопросительно кивала за стеклом: не слышно?

— Привет, — сказала наконец Юлька.

— Здравствуй.

Теперь они молчали вдвоем.

— Что же ты не пришел меня проводить? — спросила Юлька. — Я тебя ждала.

— Я тебя тоже ждал… в тот вечер…

— Меня не отпустили. Но это уже не важно, — торопливо сказала Юлька.

— Это действительно уже не важно. Юлька! Я хочу сказать тебе одну вещь, только это долго и не по телефону…

— Я тоже должна тебе сказать…

— Алло, — вклинилась хабаровская телефонистка. — Заканчиваем!

— Ты когда прилетишь? — закричал Игорь.

— Не знаю. У меня двадцать пятого спектакль, ты подожди меня потом…

— Конечно! Я обязательно приду! Юлька…

— Разъединяю, — равнодушно сказала телефонистка.

* * *

Яркое солнце било в окна автобуса, квадрига Аполлона рвалась с портика Большого в высокое чистое небо, и первые зрители уже толпились у колонн.

«Икарус» остановился перед служебным входом. Первым на нижнюю ступеньку автобуса соскочил Гёнка Демин и уперся руками, сдерживая остальных.

— Демин, — прикрикнула Галина Николаевна. — Детский сад, честное слово!

Демина выпихнули из двери, следом начали выходить старшеклассники.

— Не вижу репортеров, — Астахов в модных черных очках с лейблом вполовину одного стекла огляделся и скорбно поджал губы.

— Этикетку сдери — может, увидишь.

— А цветов корзину не хочешь?

— А вон цветы. И кому бы это?

Поодаль стоял с цветами в опущенной руке Игорь.

— Илья — фас!

— Это Азаровой мальчик, — равнодушно сказала Ленка.

— Смотри, — Ийка показала глазами на Игоря. Юлька кивнула.

— Иди. Я догоню. — Она отдала Ие сумку, сунула руки в карманы куртки и медленно пошла к Игорю.

— Азарова, после спектакля наговоришься, — крикнула Галина Николаевна.

— Я сейчас, — не оборачиваясь сказала Юлька. Она подошла к Игорю, остановилась напротив, глядя под ноги. — Я же просила после…

— Долго ждать. Понимаешь, я все это время думал, — быстро, сосредоточенно заговорил он. — Мне было очень плохо без тебя…

— Подожди, — торопливо сказала Юлька. — Не надо. Я должна тебе сказать…

— Не перебивай. Сначала я… Я долго думал и понял одну простую вещь: я тебя люблю. Черт с ним, с твоим балетом. Я постараюсь его понять, раз это твое дело. Я буду ждать, сколько надо, сколько скажешь. Пусть будем редко видеться — все равно. Понимаешь: я тебя люблю…

Юлька молчала. Она не ожидала этого, и говорить теперь было еще труднее.

— Я тоже… хочу сказать тебе одну простую вещь… — начала она. Тоскливо глянула вслед уходящим одноклассникам, коротко вздохнула, собираясь с силами. — Я тебя не люблю… — она подняла глаза и улыбнулась. — Понимаешь, я просто устала. Надо было отвлечься. У нас так бывает. Советуют даже… А теперь все нормально. Ты извини… Ты не приходи больше, ладно? Ни сюда, ни в интернат. Я все равно не выйду.

— А обо мне ты подумала? — тихо спросил Игорь.

— У меня времени нет думать, работать надо, — засмеялась Юлька. — Извини, мне пора.

Она повернулась и пошла к дверям с застывшей, будто приклеенной к лицу улыбкой. Она знала, что Игорь смотрит вслед, и все быстрее шагала, чтобы не остановиться, не обернуться и не заплакать.


В белом подвенечном платье Юлька лежала на гробовой плите с безжизненно скрещенными на груди руками, вместо глаз темнели глубокие синие тени.

— Все в порядке? — негромко спросила Наталья Сергеевна.

Юлька чуть заметно кивнула.

Заработал подъемник, и Юлька, как привидение, встала среди крестов и надгробий. Она открыла глаза, холодно, надменно глянула в зал и шагнула вперед, чтобы властным жестом вызвать из могил прекрасных и жестоких виллис на полночный танец.

* * *

«…Напрасно ты волнуешься Зойчонок. У меня все в порядке. То, о чем мы говорили, давно позади. Я даже не сразу поняла — какой еще Игорь?..

Извини, что не писала — нет времени.

Я удачно станцевала Мирту на выпускном, и меня пригласили в Большой, не стажером, а сразу в основной состав. Осенью ездила с театром на гастроли: Франция, Италия Испания. Сейчас репетирую партии в двух спектаклях. Познакомилась с массой интересных людей, но подробно писать не буду — это все пока проходные варианты. В общем, сонная интернатская жизнь закончилась.

Девчонок не вижу, только Нефедова торчит у нас в корде. Чолпанка и Демин в «Классическом балете», Сергиенко в Центральном детском, Ийка вернулась в Тбилиси. Ильинская, говорят, звезда мюзик-холла, не вылазит из загранки. Неожиданно объявилась Света — она родила, разъехалась, как бочка, и стала невыносимо скучной, приезжала из Киева искать детское питание. Нина, кажется, до сих пор в больнице.

А теперь самое главное: я подписала контракт на три года и скоро улетаю в Австралию. Так что долго не увидимся. Ждите привет из солнечного Мельбурна.

Целую. Ваша Юля».