Люди города Ура [Игорь Дьяконов] (fb2) читать онлайн

- Люди города Ура (и.с. Культура народов Востока. Старовавилонская культура-2) 6.08 Мб, 550с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Игорь Михайлович Дьяконов

Настройки текста:



И. М. ДЬЯКОНОВ ЛЮДИ ГОРОДА УРА

ОТ АВТОРА

Эта книга посвящена не социально-историческим или историко-культурным обобщениям; в ней нет систематического изложения тех или иных явлений и событий. Задача ее иная: постараться сделать так, чтобы читатель — будь то ассириолог, историк, археолог или просто человек, интересующийся прошлым рода людского, — увидел людей вавилонской древности настолько живыми, насколько это позволяют наличные сегодня источники.

Итак, это книга-путешествие: взяв на себя роль экскурсовода, автор покажет читателю древний город и его людей, зайдет с ним в их дома, прочитает, что сохранилось из их архивов, даст посмотреть на то, что осталось от их утвари. Об их обычаях, законах, социальных отношениях мы будем говорить лишь тогда, когда что-то в нашем путешествии наведет на них мысль, не пытаясь изложить эти сведения систематически — чему посвящены будут другие выпуски нашей серии.

По ряду причин написание этой книги оказалось более трудным, чем я предполагал; она не была бы благополучно закончена, если бы не помощь и участие моих товарищей Л. В. Бобровой, Н. В. Козыревой, Л. А. Мочаловой, Д. О. Эдцарда, П. Хьюлина, В. А. Якобсона и Н. Б. Янковской.

И. М. Дьяконов

Ленинград, 1983


Эта рукопись была сдана в печать в 1983 г. В 1986 г. в Женеве и Париже вышла книга Доминика Шарпэна «Жречество города Ура в век Хаммураби (XIX–XVIII вв. до н. э.)», построенная в значительной мере на том же материале, что и книга, ныне предложенная читателю (французским автором не учтен только участок АН, наши главы VI–VII). Д. Шарпэну, имевшему возможность сличать оригиналы в Британском и Багдадском музеях, удалось исправить некоторые предложенные нами чтения и прибавить отдельные детали. Его книга не ставила себе целью дать общую картину жизни вавилонского города — он рассматривал материал под совсем иным углом зрения: так, его больше интересовали жреческие звания и обязанности, жертвоприношения и т. д. Некоторые важнейшие обряды им, однако, даже почти не упомянуты. Значительно меньше автора занимали вопросы хозяйства и быта жрецов и других жителей города. Таким образом, наши книги дополняют одна другую.

Моему французскому коллеге было известно, что я работаю над тем же материалом, что и он (это отмечено в тексте его книги). В этих условиях взаимные консультации и взаимные проверки были бы чрезвычайно полезны. К сожалению, их не было.

С благодарностью я учел в окончательном тексте книги новые убедительные наблюдения Д. Шарпэна; к сожалению, его книга не лишена и серьезных досадных ошибок, особенно по части социально-экономических текстов. И в этом отношении наша книга, не дублируя Шарпэна, дает, я надеюсь, новые и более полные данные о жизни людей месопотамского города Ура XIX–XVIII вв. до н. э.

И. М. Дьяконов

Ленинград, 1988

Глава I ИСТОРИЧЕСКОЕ ВВЕДЕНИЕ[1]

Речь в этой книге пойдет об одном очень древнем городе Нижней Месопотамии, хотя и не о его первых временах: к той поре, о которой здесь рассказывается, в Нижней Месопотамии прошло уже более тысячи лет существования городов и государств.

В речных долинах Египта и Месопотамии общество развивалось иначе, чем в других древних странах Азии, Африки и Европы. О причинах этого здесь нет ни возможности, ни нужды говорить; достаточно сказать, что к концу III тысячелетия до н. э., ко времени начала господства «Царства Шумера и Аккада» — так называемой III династии Ура (с 2111 г. до н. э.), в Двуречье Евфрата и Тигра непомерно вырос царский сектор хозяйства, включавший тогда также и хозяйства храмов; царский сектор поглотил едва ли не большую часть сельскохозяйственных территорий и все ремесло, сосредоточенное в сколько-нибудь больших мастерских, а вернее сказать — все вообще ремесло, кроме того, что обслуживало самые непосредственные семейные нужды, особенно в сельской местности. То же касается и обмена. Международный обмен был целиком в руках царских агентов, называвшихся на шумерском, древнем языке Двуречья dam-gàr, а на разговорном восточносемитском языке страны (аккадском) — tamkārum[2]. Вне царского сектора экономики в то время не было таких производителей товарной продукции, которые могли бы конкурировать с обширными царскими мастерскими и бескрайними царскими сельскохозяйственными имениями. Эти мастерские и имения обслуживались подневольными отрядами зависимых от царя людей (по-шумерски мужчины назывались guruš, а женщины — gemé). Они практически были неотличимы от рабов. Естественно, что продукция царских имений и мастерских реализовалась только через царских агентов. И хотя мы почти ничего не знаем об обмене внутри страны при III династии Ура, надо думать, что при существовавшем положении вещей и здесь царский сектор доминировал.

Правда, мы располагаем сейчас данными о том, что и при III династии Ура общинно-частный сектор все же не вовсе был вытеснен или поглощен царским хозяйством, как это рисуется в учебниках — и у нас, и на Западе. Так, во время срочных полевых работ царское хозяйство широко привлекало наемный труд, и ясно, что оно не могло нанимать своих же собственных работников, которые и так работали на него без отдыху и сроку. Попытку доказать, что оно нанимало младших братьев своих же работников, следует также признать неудачной, так как ни из чего не видно, что, эксплуатируя самым безудержным образом мужчин, женщин и детей, царское хозяйство ограничивалось бы при этом одними лишь старшими братьями в семье. Паек наемника раза в три превосходил паек гуруша, царского работника, а значит, тот мог содержать за свой труд и свою семью; между тем есть основание считать, что гуруши вообще не имели постоянных семей. Далее, когда при последнем царе III династии Ура, ИббиСуэне, столица государства Ур попала в трудное продовольственное положение из-за вторжения неоседлых пастушеских племен в лучшие земледельческие округа юга страны, царь ИббиСуэн послал своего доверенного, ИшбиЭрру, закупить большое количество ячменя для города (для перевозки потребовалось 600 баржей)[3]. И здесь ясно, что ИббиСуэн не стал бы и не мог бы покупать хлеб в собственном царском хозяйстве. Наконец, по протоколам судебных процессов этого времени мы знаем, что в решении некоторых дел принимал участие «городской старейшина», т. е. председатель народного собрания городской общины, ab-(b)a uru, — должность, которая не встречается среди известных нам многих тысяч документов учета в царских хозяйствах, да и не может встречаться, потому что она относится к структуре общинного самоуправления, несовместимого с царским хозяйством, управлявшимся по произвольному усмотрению администрации[4]. Значит, общины с какими-то правами местного самоуправления существовали и при III династии Ура. Заметим, что древние общины не были организациями тяглового населения, связанными круговой порукой в интересах феодального государства, как это обычно бывало в средние века, а организациями всего полноправного населения, в состав которых входили и самые высокопоставленные лица; правда, все общины, в том числе городские, были обязаны военной и трудовой 8 (ирригационной, строительной) повинностью и должны были вносить храмам и царю обязательные жертвы и «дары», а иной раз с них взимали и другие поборы[5], но выполнение таких повинностей было строго необходимо для выживания самих общин (речь идет главным образом о поддержании ирригационной сети). Как показал молодой ассириолог А. А. Чириков, продолжительность повинностного труда была строго установленной — обычно один месяц; а работники, задержанные сверх срока, получали плату как наемники. Уплату различных поборов не следует также непременно приравнивать к эксплуатации, ибо они не обязательно содержат признак присвоения одним классом прибавочного продукта, создаваемого другим классом, хотя бы потому, что эти поборы шли на содержание органов, бывших или считавшихся тогда общественно необходимыми (к тому же, как известно, и в настоящее время во всех странах мира господствующий класс в той или иной форме тоже платит налоги), при этом лица, имевшие власть над патриархально-зависимыми людьми (в том числе над рабами), разумеется, их и посылали на трудовые повинности вместо себя и их же трудом пользовались для создания продукции, шедшей на жертвы и обязательные поставки. Вообще же классовое разделение шло тогда не по линии «член общины — не член общины», а по линии «эксплуатирующий чужой труд — эксплуатируемый».

Нужно отметить, что именно при «Царстве Шумера и Аккада» с его деспотическим и жестоким, но все же порядком, распространившимся на всю страну, а не на отдельные только города, археологами отмечен процесс расселения жителей за пределы городов[6] — явление, невозможное в предшествующий Раннединастический период, эпоху войн между собой всех отдельных мелких номов, или городов-государств, когда земледельцы были вынуждены селиться только под защитой городских стен. При III династии Ура общинно-частный экономический сектор сохранялся именно в деревне, и это могло способствовать росту сельских населенных пунктов.

Однако, несмотря на существование — вернее, прозябание — общин наряду с царским хозяйством и частных хозяйств внутри этих общин, нельзя не признать, что царский сектор настолько доминировал во всех отраслях экономики при III династии Ура, что, несомненно, должен был определять также и лицо нижнемесопотамского города того времени. По-видимому, этого не наблюдалось в таком масштабе в городах других стран Передней Азии ранней эпохи, и поэтому мы ни в коем случае не должны рассматривать нижнемесопотамский город III–II тысячелетий до н. э. в качестве некоего образца или эталона древневосточного города. Если он заслуживает внимания и интереса историка, то не потому, что дает возможность судить о древнем Востоке «вообще» (представление о том, что существовал древний Восток «вообще», — не более как распространенное заблуждение), а потому, что вавилонская культура оказала огромное влияние на последующие культуры Западной Азии, а через них — на культуру всего человечества.

Хотя в эпоху, рассматриваемую в настоящей книге (начало II тысячелетия до н. э.), положение в Нижней Месопотамии, и в том числе в ее городах, очень изменилось по сравнению со временем деспотизма III династии Ура, тем не менее влияние сравнительно недавнего прошлого еще сказывалось, и мы и в это время с трудом можем обнаружить среди городского населения Нижней Месопотамии лиц, которые не были бы так или иначе связаны с дворцом и особенно с храмом, хотя не обязательно подчинены ему. Формальная связь городских жителей с храмовой организацией — особенность, сохранившаяся в стране еще в течение многих столетий, но вовсе не свойственная всем древним странам Ближнего Востока.

Поэтому, изучая нижнемесопотамский город начала II тысячелетия до н. э. (т. е. после III династии Ура), мы должны учитывать, что будем иметь дело не с процессом становления города, растущего естественным путем из более ранних общинных структур, а с образованием города особого типа, возникшего в результате крушения почти полной хозяйственной монополии деспотического царского хозяйства, которая господствовала здесь в предшествующий период.

История падения Урского государства и возникновения царства Ларсы рассказана в серии «История древнего Востока», выпускаемой Институтом востоковедения АН СССР. Ограничимся тем, что отметим самые главные этапы событий.[7]

На общество III династии Ура при всей его упорядоченности воздействовали серьезнейшие внутренние противоречия; за исключением бюрократической его верхушки, мало кто был заинтересован в продолжении его существования. Однако ни одна из общественных группировок не обладала достаточными возможностями для разрушения существовавшего порядка. Падение III династии Ура явилось результатом прорыва аморейских (западносемитских) скотоводческих племен на поля Юго-Восточной Месопотамии; он был произведен обходным путем поперек Центральной Месопотамии, затем на юг между р. Тигром и предгорьями Загроса в Иране и, наконец, на запад через Тигр. События разворачивались с 2025 по 2004 (или 2003) г. до н. э. ИшбиЭрра, полководец последнего урского царя ИббиСуэна, взялся обеспечить столицу хлебом и отстоять страну от на-10 шествия; столицу он не накормил (цена на хлеб здесь выросла в 60 раз), но наступление овцеводов сдержал; однако в ходе войны уже в 2017 г. ИшбиЭрра создал новое, собственное государство со столицей в малоизвестном городке Иссине; государство Ура постепенно сошло на нет и в конце концов погибло, — впрочем, не от амореев, а от войск соседнего Элама, воспользовавшегося неурядицами в Нижней Месопотамии. ИббиСуэн, войска которого еще в конце 20-х годов XXI в. до н. э. громили Элам и заходили в глубь нынешнего остана (губернии) Фарс (город Аншан, ныне городище Тали-Мальян), был уведен в кандалах в горы и там, надо думать, предан казни. После нескольких лет оккупации опустошенного и голодного Ура (2003–1996 гг. до н. э.) эламиты ушли и оставили древнюю столицу царям Иссина, которые с этого времени стали понемногу ее отстраивать.

Вторжением амореев и постепенным переходом округа за округом к ИшбиЭрре был сразу же нарушен точнейшим образом отрегулированный, но громоздкий и в высшей степени негибкий бюрократически-полицейский аппарат учета и надзора, учрежденный для царского хозяйства в масштабе всей страны при III династии Ура;[8] отряды гурушей, работавших из-под палки на царских полях, на юго-востоке страны попросту разбежались. «Плач о гибели Ура»,[9] исполнявшийся впоследствии в храмах Двуречья, вкладывает в уста урской богини Нингаль такие слова:

Вола моего из хлева не гонят пастись — его погонщик ушел,
Барана моего из хлева не гонят пастись — его пастырь ушел,
В каналах моего города воистину набрался песок,
Воистину они обращены в жилище лисиц,
Не текут в них проточные воды — заботившийся о них ушел,
На полях моего города нет ячменя — надзиратель[10] ушел…
…Мое добро пришедший снизу вниз унес по реке
(мое добро! — говорю я),
Мое добро пришедший сверху вверх унес по реке
(мое добро! — говорю я),
Мое серебро и каменья разобраны —
(мое добро! — говорю я),
Мои сокровища разорены —
(мое добро! — говорю я),
Моим серебром, кто не знал серебра, тот наполнил руки,
Моими каменьями, кто не знал каменьев, тот украсил шею…
Таким образом, нашествие амореев принимало характер социального переворота и краха гигантского псевдо-«латифундиального» хозяйства царей III династии Ура. Дезорганизация царского хозяйства и разорение или уничтожение хлебных складов на всем востоке страны привели к голоду в городах, не попавших в руки к амореям: ведь в «Царстве Шумера и Аккада» при царях Ура не поощрялись самостоятельные хозяйства, и огромное множество городского населения, а также сельской бюрократии и надсмотрщиков целиком зависело от царских пайков.

Цари новой династии «Царства Шумера и Аккада», правившие в Иссине, сохранили нечто приближающееся к традиционному порядку в городах по Евфрату — если не на всем протяжении от Мари (на среднем течении р. Евфрат) до Ура (недалеко от его устья), то, во всяком случае, вокруг Иссина и общегосударственного культового центра — Ниппура. В частности, нам известно, что здесь продолжали функционировать царские мастерские прежнего образца,[11] однако учетные документы царских сельскохозяйственных имений исчезают. Нередко возникали, видимо, такие ситуации, в которых начальникам и надсмотрщикам полевых работ (а подальше от столицы — и мастерских) попросту не перед кем было отчитываться; номинально оставаясь царскими служащими, они фактически начали действовать как хозяева, на свой риск и страх. 100–150 лет спустя мы встретим в Нижней Месопотамии частные мастерские (несколько меньшего масштаба, чем прежние царско-храмовые), основанные на снабжении сырьем через частную торговлю и не полагающиеся более на централизованное распределение производимой продукции.

Еще более влияла на общее положение в стране проблема снабжения огромных толп царских служащих и царских работников. При III династии Ура всякое самостоятельное хозяйствование царских служащих, не говоря уже о производящем персонале, не поощрялось; выдача земельных наделов служащим хотя и не совсем прекратилась,[12] но осуществлялась, видимо, лишь в каких-то единичных случаях, а в остальных почти полностью была заменена системой пайков.[13] Но при сложившейся теперь в стране политической и военной обстановке государство не могло брать на себя бесперебойное обеспечение постоянными пайками не только служащих, но и непосредственных производителей продукции; пришлось участки царско-храмовой земли раздавать самим царским служащим и даже работникам, и они начинали вести на них фактически частное хозяйство, хотя и не были их собственниками.

Все эти тенденции еще усилились лет сто спустя. По мере того как ирригационная система Нижней Месопотамии, никем не поддерживаемая (а каналы требуют почти ежегодного обновления), приходила в негодность, богатые поля Шумера, привлекшие сюда овцеводов, которые использовали их главным образом под пастбище, быстро превращались в выжженную пустыню. Как говорится в «Плаче о гибели Ура»:[14]

Мои поля, как поля, откуда изгнана (?) мотыга, выращивают нечистые, сорные травы (?),
Мои пальмовые рощи и сады, дарившие много патоки и сикеры, воистину выращивают тернии,
Моя равнина, где веселились и пировали, воистину высохла, как печь (?)…
Поэтому и овцеводам надо было перестраивать свое хозяйство. Выход они нашли в том, чтобы наниматься в качестве воинов к аккадским царям и правителям городов, получая за это небольшие участки орошенной земли, которые обрабатывали как умели.[15] Заметим, что тогдашние овцеводы вовсе не были кочевниками-бедуинами: у них не было еще ни прирученного коня, ни верблюда, поэтому они не могли отходить далее двух дней от воды и не совершали регулярных перекочевок; при таком хозяйстве пастбища довольно быстро оскудевали и не восстанавливались, вынуждая пастушеские племена к новым переселениям, и в любом случае им трудно было обходиться без подсобного земледелия.[16] Поэтому овцеводческие племена не были вовсе чужды земледельческой работе, и при случае они переходили к оседлой жизни без особого труда, хотя это и означало ухудшение их рациона: пастух питался главным образом молоком, сыром и бараниной, а земледелец — ячменным хлебом и продукты животноводства видел гораздо реже, почти исключительно по праздникам, после жертвоприношений.[17] Но когда начинался падеж овец от засухи, то и пастух становился земледельцем, а воином — тем более.

В условиях, когда царские люди были лишены постоянного пайка и им было необходимо много времени для ведения хозяйства на наделе, они, естественно, были заинтересованы в том, чтобы возможно более освободиться от военной и трудовой повинности и переложить их на плечи наемников-амореев. Это понимали и цари, заинтересованные в бесперебойном функционировании государственной системы. Итак, ИшмеДагáн, царь Иссина (1953–1935 гг. до н. э.), смог освободить людей (erén) священного Ниппура от налога-десятины и от воинской повинности, заменив и то и другое службой исключительно на храм.[18] Возникает вопрос: имеются ли в виду все жители города Ниппура или только царско-храмовой персонал? Ниппур еще детально не исследован, но пока складывается такое впечатление, что практически каждый гражданин Ниппура был так или иначе связан с культом бога Энлиля, так что в частном случае Ниппура, возможно, между храмовыми (но не царскими) людьми и гражданами города не было отличия; во всяком случае, к отождествлению гражданства с людьми храма сводился указ ИшмеДагана. Ниппур, таким образом, стал первым в истории Передней Азии автономным привилегированным храмовым городом. В последующие столетия тот же статус получили и Сиппар, Вавилон и другие города.

Очевидно, ИшмеДаган мог обойтись без воинской повинности жителей Ниппура, имея в достатке надежных военных сил в преданных ему аморейских племенах. Вскоре амореев в войсках оседлых царств стало так много, что wakil amurrîm — «начальник западных» стало официальным воинским званием лиц старшего командного состава. В числе «амореев» по должности появилось немало и аккадцев или по крайней мере таких амореев, которые полностью переняли аккадский язык и культуру.[19]

В истории специально города Ура, которому посвящена эта книга, ИшмеДаган сыграл большую роль. Впервые после падения ИббиСуэна он, по древнему обычаю, назначил в Ур в 1927 г. до н. э. верховной жрицей ēntu(m) свою дочь, дав ей шумерское имя Эн-Анатумы, и она принялась восстанавливать знаменитые урские храмы бога Луны Нанны (Сина) и его супруги Нингаль.

Вскоре к амореям начала переходить власть в одном месопотамском городе за другим. Вожди южных амореев, которых еще при ИббиСуэне возглавлял некто Наплáнум — противник, а позже, вероятно, союзник ИшбиЭрры, — по-видимому, рано стали селиться вместо шатров в стратегически важном городке Ларсам, или Ларса, центре культа солнечного бога Утý (аккадск. Шáмаш), у слияния самого большого судоходного и ирригационного канала Итурунгаль с основным руслом Евфрата, выше крупнейших городов Двуречья — Урука и Ура; при этом, однако, они не оспаривали власть иссинских царей над оседлым населением Ларсы. Лишь в 1932 г. потомок Напланума, Гýнгунум, объявил себя в Ларсе царем; с 1924 г. он принял, подобно иссинским царям, титул «царя Шумера и Аккада», однако фактически еще поддерживал с Иссином добрые отношения, разрешая его царям ЛипитЭштару и УрНинурте совершать культовые действия в Уруке и Уре; при нем верховной жрицей в Уре оставалась Эн-Анатума, дочь ИшмеДагана, а в сан энтум богини Нингублаги была вскоре возведена Эн-Нинсунзиг дочь иссинского царя Липит Эштара, который продолжал поддерживать строительные работы в урских храмах.

Впервые после III династии Ура Гунгунум возобновил индийскую торговлю, хотя и не непосредственно, а через остров Тельмун, современный Бахрейн.

Только уже после смерти УрНинурты (1896 г. до н. э.) между царством Ларсы и царством Иссина началось открытое соперничество. Эн-Мегалана, очередная жрица Нанны в Уре, 14 была уже, вероятно, дочерью преемника Гунгунума на ларсском престоле, Абисáрихи (A-bi-sa-ri-e).[20] Вслед за нею энтум Нанны была дочь СумуЭля, царя Ларсы (о котором см. следующую главу), по имени Эн-Шакианга-Нанна (с 1872 г. до н. э.).

Примеру Гунгунума вскоре последовали вожди и других аморейских племен и отрядов. В течение ближайших лет семидесяти или около того аморейские династии захватили власть в ряде городов Нижней Месопотамии (с юга на север: в Уруке, в Кисуре, в Мараде, в КазаЛлу, в Вавилоне, в Сиппаре), Верхней Месопотамии (в Мари, в Ашшуре, в ШубатЭллиле, в Талхиате) и, наконец, в Сирии (в Ямхаде у большой излучины, где река ближе всего подходит к сирийскому побережью, и т. д.). Некоторые из этих династов быстро сошли со сцены, другие удержались дольше, но все эти города, за исключением Ямхада, были объединены в первой половине XVIII в. до н. э. под властью Хаммурапи вавилонского.

Этот процесс вторично толкнул экономику Двуречья к хаосу и, конечно, отозвался одинаково болезненно и на государственном, и на частных хозяйствах. Каждое завоевание шумеро-аккадского города отрядами воинов из пастушеских племен вносило беспорядок в его экономическую жизнь. Прежде всего разрушалось именно дворцовое хозяйство, которое в новых условиях теряло всякую хозяйственную эффективность.

К тому же аморейские вожди и их дружинники не хотели и не могли поддерживать существование сложного организма государственно-хозяйственного управления: для этого у них не было ни традиций, ни своей выучки, ни специальных чиновников. По всей вероятности, они ограничивались выжиманием у населения поборов. Титулы царей, составлявшиеся шумеро-аккадскими писцами по-шумерски для надписей, прославлявших новых владык,[21] оставались громкими и традиционными. Но в хозяйственно-административной области шумерские традиции прервались. Чем заново сколачивать отряды работников, которые трудились бы в сельском хозяйстве или ремесле под надзором царских чиновников (но которых при разграбленной казне не так-то легко было бы и прокормить), аморейским царькам было легче раздавать захваченную государственную (да и общинную) землю отдельным лицам.

Однако, несмотря ни на какие завоевания, жизнь должна была продолжаться, и землю надо было орошать и пахать, и урожай взращивать и сжинать. Дело поддержания страны пропитанием перешло поэтому в руки отдельных семей. Так было в сельском хозяйстве, так было и в ремесле. И держателям земельных наделов, и начальникам мастерских, торговым агентам и всякого рода надзирателям — коль скоро они уплачивали завоевателю известный побор — ничто не мешало обращаться с подчиненной им частью государственного имущества как со своей собственной и стараться продолжать прежнюю хозяйственную деятельность уже к своей выгоде. Именно такую картину мы обнаружим в Уре XIX–XVIII вв. до н. э., которому посвящена настоящая книга.

С другой стороны, и владельцам негосударственной, общинной земли — коль скоро они уцелели от погрома и платили побор — ничто теперь не мешало заняться любым родом деятельности, в том числе ремеслом на продажу и торговлей — на свой страх и риск. Это касалось даже международной торговли: как ни опасны были в такое время пути между городами и царствами, но уклониться (или даже откупиться) от мелкого царька-вождя было все же легче, чем уклониться от всевидящего ока тоталитарного полицейского рабовладельческого государства типа «Царства Шумера и Аккада» времени III династии Ура или даже династии Иссина времен ее расцвета, потому что такое государство стремилось организовывать торговлю само и само получать львиную долю дохода.

В связи с повсеместным ростом частного хозяйственного сектора — притом что основой подлинной собственности на недвижимость могло быть только членство в общине — снова растет и значение общинных органов самоуправления, прежде всего общинного совета старейшин и выделявшегося из него общинного суда; но иногда упоминается и общинная сходка — либо всего поселения (особенно в поселениях мелких), либо квартальная.

Новое значение приобретают храмы. Дворцовые хозяйства могли быть разорены амореями, заменившими доход с них прямыми поборами с населения, но с храмами дело обстояло иначе. Во-первых, они в меньшей степени подвергались разгрому, так как амореи тоже почитали, или, как тогда говорили, «боялись» (iplahū), шумеро-аккадских богов; во-вторых, хозяйства храмов восстанавливались быстрее потому, что благосклонность богов в любом случае должна была представляться важнейшим делом для всех — от земледельца до царя. Однако в организации храмов произошли большие перемены. Возможно, что храмовые хозяйства и продолжали официально считаться частью царского, но у царьков не было ни желания, ни возможности их контролировать, и у нас почти нет сколько-нибудь надежных свидетельств о таком контроле царей над экономикой храмов. Храмы в значительной степени вернули себе положение центров своих общин (жрецы занимают почетное место в ряду общинных старейшин, и еще Хаммурапи в своих законах возлагал на храмы чисто общинные обязанности).[22] Во всяком случае, храмы фактически опять стали гораздо самостоятельнее от царской власти, чем в эпоху ранних деспотий. Это видно прежде всего по замещению храмовых должностей. Обладатели их оказались в таком же положении, как и торговые агенты, начальники мастерских и т. д.: должности оказались в их неподотчетном владении, не отличавшемся от собственности. Поэтому некоторые, менее значительные из этих должностей немедленно стали предметом купли-продажи: продавалось, скажем, исполнение должности жреца gudu(g)4 — или gudá, аккадск. pašišu(m) — за месяц, за три дня в месяц, за один день, за полдня… В связи с раздачей храмовых должностей составлялись по дням специальные календари-расписания дежурств обладателей таких частичек этих должностей. В этом не было ничего противоречащего мировоззрению того времени: древний шумеро-аккадский жрец не был священником в средневековом понятии, т. е. лицом, отмеченным особой духовной благодатью; ни в шумерском, ни в аккадском языке вообще не было понятия священства или духовенства как чего-то отличного от людей светских. Очень трудно провести черту между жреческим и административным персоналом храма — хотя «администраторы» чаще получали вознаграждение не в серебре, а в виде земельного надела, но это отнюдь не было общим правилом. Кроме того, были лица, совершавшие по профессии сакральные действия, но не принадлежавшие к храмовому персоналу (гадатели, заклинатели, ремесленники, изготовлявшие и чинившие статуи и богослужебный инвентарь). Не было термина, который обнимал бы всех вообще людей, посвятивших себя обрядовым, богослужебным действиям; разве что применительно к данному конкретному храму его персонал назывался «людьми такого-то бога», но это понятие включало не только богослужебный, но также и административный и рабочий персонал. И это понятно: ведь целью любых действий, происходивших в храме, было прежде всего обслуживание божества (как во дворце — обслуживание царя), — конечно, такое обслуживание, которое могло бы снискать его милость, — но ведь и весь род человеческий, по шумерскому учению, был создан только для обслуживания и кормления богов;[23] а раз так, то между главным жрецом — sanga, аккад. šangû — и посыльным храма — rá-gab, аккад. rakbu(m) — различие было только в ранге: оба служили на дом бога, и именно поэтому никого не занимало, будет ли лицо, купившее право на 1/360 должности (и доходов) какого-либо служителя культа, носителем особой благодати. Ведь и каждый глава семьи был у себя дома жрецом и совершал сакральные действия. Но приступать к священнодействию служитель божества должен был в ритуально чистом состоянии — весь выбритый, умытый, умащенный, без телесных изъянов.

Итак, многие лица смогли нажиться в новой сложной и бедственной обстановке и могли теперь вести и даже всячески укреплять свое частное хозяйство (либо на «своей», т. е. общинной, либо на царской или храмовой земле), могли производить хлеб, финики, овощи и изделия ремесла как впрок, так и на продажу и таким образом создавать накопления. При расширении частного хозяйства необходимы были рабочие руки. В описанных условиях понятно, что в стране оказалось множество людей, готовых с голоду идти внаем или в долговую кабалу либо даже продать часть своего надела общинной земли, а то и весь надел, а некоторые и совсем уже были лишены всякого имущества. Между тем каждый военный набег (а военные набеги происходили каждое лето) и каждый военный переворот множил число людей, обращенных в нищету или рабство.

Изучаемый нами «старовавилонский» период в истории Нижней Месопотамии был временем расцвета рабства, причем хотя это рабство все еще носит черты патриархальности (на чем мы остановимся ниже), однако по правовому положению рабы все более начинают напоминать рабов античного мира: их лишают права свидетельствовать в суде и — что важнее — настолько фактически ограничивают их возможность искать себе в суде защиты, что судебные процессы раба против хозяина, еще хорошо известные во времена III династии Ура, теперь исчезают, хотя § 282 Законов Хаммурапи, по-видимому, их формально разрешал. Оковы и клеймение становятся обычным спутником рабства;[24] рабские семьи в документах не упоминаются.

Разделение труда зашло достаточно далеко, чтобы появился хотя бы небольшой внутренний рынок: даже безземельные свободные работники были вынуждены покупать часть пищи и одежды. Их плата исчислялась в серебре, а если даже фактически, быть может, выплачивалась необходимыми им натуральными продуктами, то не круглый год: ведь в самом хозяйстве, где они были заняты, этот продукт создавался не все время, а сезонно, и у хозяев обычно не было достаточно больших складов для постоянного хранения лишнего продовольствия; богатые же люди, ведшие специализированное плодовое (главным образом финиковое), ремесленное или торговое хозяйство, еще более работников нуждались в покупках всего того, чего они не производили сами. Между тем свободных наличных денег (например, серебряного лома) в обращении было очень мало, а при сезонном характере поступления любых доходов (урожая, наемной и другой платы, прибыли с торгового путешествия и т. п.) все хозяева без исключения нуждались в кредите, а бедная часть населения — и в особенности. Поэтому широко расцветает ростовщический кредит; рост в 1/3 на металл (по-видимому, при любом сроке займа) и 1/3 на хлеб считался справедливым.

Почти всюду начинается купля-продажа финиковых плантаций, а также полей (но не в Уре, в Лapce же, по-видимому, только в каких-то исключительных обстоятельствах). Первый документ — из Ниппура времени СумуЭля, царя Ларсы; по тому же документу отчуждаются и жреческие доходы:[25] именно в Ниппуре, главном культовом центре Шумера и Аккада, такая торговля особенно процветала. Из Иссина известны случаи продажи частным лицам даже заведомо дворцовой земли, что прямо и указано в самой сделке;[26] в других, менее «традиционных» городах, возможно, продавали такую землю и без всяких оговорок. Правда, в изучаемом нами царстве Ларсы купля земли, особенно полей, была, по-видимому, по большей части запрещена, как и во времена III династии Ура. Общественное мнение, как видно, продолжало считать землю любого рода неотъемлемой собственностью общины и ее бога и столь же неотъемлемым владением «домов», которые эту территориальную общину составляли. К этому времени фактически уже совершенно обособились от общины и «дом» царя (é-gal, ēkallu[m] «большой дом»), и «дома» богов, т. е. храмы, так что территориальную общину непосредственно составляли теперь частные «дома», которые могли образовывать либо большесемейную неразделенную общину (главным образом в сельской местности), либо индивидуальную патриархальную семью (главным образом в городах).[27] Земля и «дом» в территориальной общине были между собой неразделимы, и поэтому продажа земли была равносильна отказу продавца от гражданских прав в общине — превращению его в бездомного изгоя, и на такую сделку, по-видимому, люди шли только уж в случаях крайне бедственного положения.

Но и с точки зрения государства, каким бы паразитическим оно ни было, продажа земли, закабаление и обезземеливание бедной части населения должны были казаться нежелательными явлениями: лишенный гражданских прав раб-должник или безземельный бродяга не были бы уже для царя источником поборов и с трудом могли быть использованы в военном ополчении и даже на ирригационных и строительных повинностях. Многие цари (а может быть, и все) по стародавнему обычаю объявляли, чаще всего в первый же год своего правления и затем, через известные промежутки времени, повторно, «освобождение» (точнее, «возвращение в исходное состояние», ama-(a)r-gi, andurāru[m]), или «справедливость» (шум. ŋi(g)-si-sá, mīšaru[m]), что означало отмену всех долговых обязательств и сделок о долговом рабстве, а также продление недоимок по налогам и сборам, а иногда и отмену сделок купли-продажи земли и возвращение ее первоначальным владельцам.[28] Последние, однако, к этому времени нередко находились до такой степени без средств, что не могли уже надеяться поддерживать даже на своей прежней земле свою семью и поэтому снова уступали свой бывший участок тому же покупателю за более или менее номинальную плату; по крайней мере такие случаи известны нам от несколько более позднего времени.

С точки зрения современной исторической науки общество царства Ларсы делилось на три класса: класс, пользовавшийся эксплуатацией рабского и плотского труда, класс, не эксплуатируемый и никого не эксплуатирующий, и класс эксплуатируемых «рабского» типа. К первому принадлежали царская семья и круг царских приближенных, которые жили за счет доходов с царского хозяйства и дележа налогов, верхушка храмового персонала, жившая за счет храмового хозяйства и приношений храму, и частные лица, члены городских и сельских общин, имевшие рабов и эксплуатировавшие рабский труд. Ко второму принадлежали земледельцы, организованные в большесемейные общины, и ремесленники. Под ремесленниками следует разуметь как частных, которые сами реализовали свою продукцию, либо через скупщиков, либо непосредственно продавая ее потребителям, так и дворцовых и храмовых, которые сдавали свою продукцию дворцу или храму; такие ремесленники жили за счет выдач либо продуктов или серебра, либо земельных наделов, которые они сами обрабатывали. Хотя эти выдачи шли из храмовых доходов, как и у эксплуатирующего класса, однако, поскольку ремесленники, со своей стороны, сдавали материальную продукцию, постольку к эксплуататорам их причислять нельзя. Наконец, в класс эксплуатируемый входили, с одной стороны, собственно рабы (и частные, и казенные, потому что рабов и особенно рабынь, например ткачих, скотниц и т. п., держали и дворец и храмы. Это показывают нам преимущественно документы III династии Ура, но нет причин думать, что при царстве Ларсы дело обстояло иначе); а с другой стороны, в этот же класс входили илоты, т. е. люди, лишенные собственности на средства производства и эксплуатируемые, как и рабы, путем внеэкономического принуждения (т. е. не через рынок), однако не подлежавшие продаже, имевшие семьи и нередко земельные наделы; они были, конечно, только в собственности дворца или храмов.

Это разделение, соответствующее современному пониманию социально-экономических отношений, носит абстрактный характер: в реальной жизни, где отношения людей определялись не обнаруживаемыми путем анализа классовыми отношениями, а сословными и профессиональными гранями, осознаваемыми самими древними людьми, четко разбить население по классовой принадлежности оказывается трудно.

Мы не знаем, как в царстве Ларсы обозначали существовавшие сословия, но по аналогии с царствами Эшнуны, Вавилона и Иссина можем предполагать, что сами древние делили общество, если не считать рабов в собственном смысле слова (wardū, ж. p. amātu[m]), на два сословия: 1) шум. lú, аккад. awīlū и 2) шум. mašdá или maś.ka15.en, аккад. muškēnū(tum). К первому относились все, кто обладал или по праву мог обладать недвижимой собственностью в составе городской или сельской общины, будь то простой член ее или царский либо храмовой человек высшей категории, т. е. обязанный царю или храму только службой, но не материальными поставками (шум. gú-un, аккад. biltu[m]). Ко второму относились все те люди царские и храмовые (при Хаммурапи они были одинаково царскими), которые были обязаны материальными поставками (nāš[i] bilti[m]), включая илотов, но исключая прямых (прежде всего частных) рабов. Разница между этими двумя сословиями была нечеткой: более искусные или удачливые из ремесленников, продолжая материальные поставки царю или храму, приобретали и свою землю (по крайней мере финиковые плантации); весьма высокопоставленного служащего — и даже неслужащего подданного — можно было обязать поставлять ту или иную продукцию в храм. С другой стороны, не только жившие и работавшие большесемейными общинами бедные земледельцы, но и множество городской бедноты, по той или иной причине не связанной с царским или дворцовым хозяйством, относились, очевидно, все же к awīlū.

Существенную роль начинали играть налоги. В III тысячелетии до н. э. не существовало постоянных налогов в пользу царя со свободного населения, не состоявшего в царско-храмовом хозяйстве (состоявшее в нем было обязано поставками). Были военная и строительная повинность, от которой иногда можно было откупиться, от времени до времени появлялись те или иные специальные сборы — но все это было, как правило, строго необходимо для существования всего общества и потому не было эксплуатацией и не воспринималось как эксплуатация. Царское и храмовое хозяйства жили за счет собственных имений. С начала II тысячелетия казенные имения уменьшаются, а число различных налогов на свободное население увеличивается; храмы же начинают, видимо, жить за счет приношений жителей. В какой мере жили за счет налогов царь и его приближенные, установить трудно. До тех же пор, пока не подтверждено фактами, что налоги стали формой изъятия прибавочного продукта у трудящегося населения, мы не можем утверждать, что класс свободных общинников уже подвергался эксплуатации. Здесь речь, конечно, не идет о таких явлениях, как долговая зависимость бедных от богатых, взятие людей в залог за долги и прямое долговое рабство. Во всех подобных случаях скорее нужно говорить о переходе свободных трудящихся в класс эксплуатируемых «рабского» типа.

Заметим, что сословные обозначения (muškēnū, awīlū) не играли роли в конкретной деловой жизни и в деловых документах никогда не упоминаются.

По всем этим причинам, разбирая сведения об отдельных жителях Ура и пытаясь реконструировать их судьбы? мы чаще всего мало что можем сказать о классовой и даже сословной принадлежности каждого из них в отдельности. Признаком принадлежности какого-либо лица к высшему сословию awīlū обычно является употребление его имени с отчеством, а признаком принадлежности к muškēnū — употребление имени с профессиональным обозначением. Однако этот критерий — не абсолютный: отчество (а иногда и профессию) писцы могли опускать просто ради экономии места на весьма ограниченном пространстве глиняной плитки; иной раз и muškēnū[m] величался по отчеству, ежели его нужно было отличить от тезки; и наконец, некоторые титулы, например жреческие, были настолько почетны, что их нередко помещали при имени предпочтительно перед отчеством. Все же отметим, что подавляющее большинство людей, попавших в письменные документы, принадлежали, очевидно, к сословию awīlū.

Наконец, заметим, что слово «писец» (dub-sar, tupšarrum, tupšarru) не являлось профессиональным обозначением, но лишь почетным, применимым ко всякому, кто закончил писцовую школу и прошел полный образовательный курс.

Таков был тот общественно-исторический фон, на котором разворачивалась жизнь тех нескольких семейств, живших — в пределах старовавилонского царства Ларсы — в древнем городе Уре и на примере которых мы постараемся обрисовать городскую жизнь того времени. Если в других выпусках нашей серии рассказывается об определенных сторонах социального строя, духовной и бытовой культуры этого периода и этого царства — об экономике, законах, государственной и правовой традиции, образованности, религии, искусстве, то здесь речь пойдет обо всех этих вещах понемногу: так, как они нашли отражение в конкретной жизни конкретных семей; нам кажется, что таким образом социальная и культурная история эпохи станет живее и нагляднее и выводы, которые будут сделаны в конце всей серии выпусков, в какой-то мере убедительнее.


1. Карта-схема города Ура (совр. Телль аль-Мукаййар — использованы данные: Woolley L., Mallowan М. UE, VII, табл. 415:

1 — зиккурат Этеменнигуру. Предполагается, что зиккурат был окружен несохранившимися хозяйственными строениями (пекарня, кухня), перед ним было святилище; 2 — «Гипар»; 3 — Кисаль-санг (верхний двор бога Нанны); 4 — Нганунмах; 5 — Дубламах; 6 — храм Нингублаги; 7 — место храма Ниминтабы; 8 — раскоп ЕМ (жилой квартал); 9 — раскоп ЕН (жилой квартал); 10 — раскоп АН (жилой квартал); 11 — место разрушенного храма-дворца III династии Ура Э-хурсанг; 12 — застройка на месте мавзолеев III династии Ура; 13 — предполагаемая процессионная дорога; 14 — Северный порт, 15 — Западный порт (в это время спорно существование обоих портов сразу); 16 —предполагаемый нищий квартал; 17 — возможное местоположение карума; 18 — возможное расположение садов энтум; 19 — храм Эйи-Энки времени РимСина I; 20 — храм бога Нингиззиды; 21 — предполагаемое место городских ворот; 22 — обрыв

Прежде чем перейти к описанию жизни семей в городе Уре при династии Ларсы, надо еще сказать несколько слов о политической обстановке в тех местах в течение XIX–XVIII вв. до н. э.

Все описанные выше процессы начались в царстве Ларсы со времени царствования Гунгунума; вскоре уже выяснилось, что царство быстро прогрессирует в сторону высокоразвитого частного рабовладения, обгоняя многие окрестные мелкие государства. Далеко не последнюю роль играло, видимо, то обстоятельство, что на его территории находился важный морской порт и центр международной торговли — город Ур.

В начале XIX в. до н. э. цари Ларсы, следуя примеру царей Иссина, всячески пытались сравняться с царями III династии Ура. Царь СумуЭль после ряда военных походов и побед в 1868 г. временно захватил у Иссина священный город Ниппур и принял божеские почести.

С 1872 г. верховной жрицей в Уре была дочь СумуЭля. При его преемнике НурАдаде (1865–1850 гг. до н. э.) на долю царства Ларсы выпали серьезные трудности — разрушительнейший вражеский набег (чей — неизвестно), военные неудачи, гибель плотин, катастрофический разлив рек, который вывел из строя ирригационную сеть и изменил русла каналов.[29] Однако НурАдад справился с бедой, хотя полностью ее последствия были ликвидированы лишь при его сыне. Деловая жизнь в Ларсе и Уре продолжалась; в это же время в Ларсе был построен для царя новый кирпичный дворец (до этого цари Ларсы, видимо, пользовались обветшавшим зданием, построенным еще при III династии Ура); в Уре было выстроено несколько храмовых зданий и отстроены хозяйственные помещения при храмах («Великий амбар», gá-nun-mah и жертвенная кухня при зиккурате — «Великая поварня», gir4-mah). НурАдад пытался также восстановить храм в заброшенном вследствие заиливания каналов городе Эреду у Персидского залива.

В начале правления НурАдада жрецы Ниппура составили в его честь коронационный гимн, возможно связанный с обрядом «священного брака» (о котором мы расскажем далее) между НурАдадом и Инаной-Иштар, богиней священного города Урука; до того этой чести удостаивались лишь цари III династии Ура и Иссина, а в Ларсе — Гунгунум,[30] позже и другие ее цари, вплоть до РимСина I.

Когда при НурАдаде над царством Ларсы разразились бедствия, Урук отложился от нее; около этого времени в нем начал править некто Синкáшид: по имени — аккадец, по титулу — «царь» соседнего аморейского пастушеского племени амнанум. Синкашид развил бурную храмостроительную деятельность, несомненно требовавшую больших средств, и, по утверждению надписи этого узурпатора, при нем царила баснословная дешевизна на натуральные товары (в серебряном выражении); причины этого «процветания» пока не вполне ясны; может быть, в царстве Синкашида просто было мало серебра?

Вслед за НурАдадом в Лapce правили Синиддинам, Синэрибам и Синикишам, видимо его сыновья. Наиболее значителен был первый (1849–1843); он завершил восстановительные работы, начатые его отцом, успешно воевал с Вавилоном, с государствами на Тигре и с Эламом, вновь отнял у царства Иссина потерянный было священный Ниппур, но вскоре погиб от несчастного случая. При Синэрибаме и Синикишаме (1842–1836) Ларса претерпела политический упадок. В Двуречье между Тигром и Евфратом (не считая более отдалённых районов, расположенных вверх по Евфрату, вверх по Тигру и за Тигром) в это время существовало по крайней мере пять царств: Вавилон, Казаллу, Иссин, Ларса и Урук; из них во всяком случае Иссин и Ларса претендовали на то, чтобы быть «Царством Шумера и Аккада», и во всех, кроме Иссина, сидели аморейские династы. Кроме того, в политической игре участвовали разместившиеся в пространствах между городами аморейские племена: южнее всех, между Уруком и Уммой, — часть племени амнанум, вокруг Ниппура — нýмхум, севернее, около Сиппара, — вторая часть племени амнанум, а также яхрýрум и рабáбум; вдоль Тигра и за Тигром, южнее впадения р. Диялы, — племена мутиябаль и ямутбáла и т. д.

С 30-х годов XIX в. до н. э. судьбой царства Ларсы начинает распоряжаться некто Кудурмабуг, сын Симтишильхака. По имени и отчеству — эламит (эламск. Кутирмапук), по положению — вождь скотоводческого аморейского племени ямутбала (дававший, однако, своим сыновьям аккадские имена) Кудурмабуг был международным деятелем незаурядных способностей.

Связи его с Ларсой — вернее, с Уром — восходили, видимо, еще к 1840-м годам. Затем, когда в 1836 г. Элам и Иссин затеяли войну против Синикишама, царя Ларсы, Кудурмабуг, как вождь племени, расположенного на самом пути между Иссином и Эламом, вряд ли мог не принять участие в этой войне. В ней Синикишам потерял Ниппур, перешедший в руки Иссина, и вскоре погиб, однако уже на следующий год Ниппур оказался в руках преемника Синикишама, ЦиллиАдада.

История ЦиллиАдада темна и странна. Всего через несколько месяцев после его воцарения документы, датировавшиеся — не только в Ларсе, но и в Ниппуре — по формуле «ЦиллиАдад стал царем», сменяются документами, датированными по формуле «ЦиллиАдад был извергнут с царствования» или «ЦиллиАдад не стал царем». В единственной дошедшей до нас надписи ЦиллиАдада — неизвестно, составленной до или после того, как он был «извергнут с царствования», — он уже не носит царского титула, хотя и претендует на власть над всей коренной территорией царства Ларсы (над Лагашем, Куталлу, Ларсой и Уром), и надпись его посвящена мирному делу — реставрации храмовой башни (зиккурата) в Уре. Известно, что со следующего года Ларса была оккупирована войсками Казаллу, города, который всего несколько лет назад был покорен Синикишамом.

Тут-то на сцене и является Кудурмабуг. Уже во второй половине 1834 года он и в Уре, и в Ларсе покончил с войсками Казаллу (ЦиллиАдаду было предоставлено жить в Ларсе как частному лицу)[31] и с союзниками Казаллу, племенем мутиябаль; затем был заключен союз с Вавилоном и с его помощью взят и разрушен город Казаллу, хотя государство под этим именем еще не перестало существовать. В длительной войне с Иссином Ниппур переходил из рук в руки, пока в 1826 г. не остался окончательно за Кудурмабугом.

Хотя Кудурмабуг, таким образом, стал полным и неоспоримым хозяином царства Ларсы — одного из крупнейших царств Двуречья, — он не принял царского звания; проявляя редкое на древнем Востоке отсутствие честолюбия в том, что касается титулов, он предпочитал и царскому достоинству, и царскому дворцу пастушеский шатер и прозвище «отца» своего племени; очевидно, именно среди него он чувствовал верную опору своему могуществу. На престол Ларсы он возвел своего малолетнего (?) сына ВарадСина (1834 г.), а несколько позже (1823 г.) ввел в Уре в сан жрицы-энтум, земной супруги бога Луны Нанны, свою дочь, которой по традиции было дано шумерское имя Эн-Анеду; по-видимому, она сменила дочь Суму-Эля.[32] (Это был первый случай за несколько столетий, что в сан энтум бога Нанны была возведена не царская дочь.) Варад-Син мирно процарствовал над Ларсой, Уром и Лагашем до 1823 г., и в его последние годы уже составлялись надписи непосредственно от его имени, а не от имени его отца, который, однако, все еще здравствовал: в 1823 г., когда ВарадСин уже был при смерти, при заключении сделок стороны стали для верности клясться наряду с именем смертельно больного царя также и именем Кудурмабуга, очевидно считая, что теперь-то он не преминет принять на себя царскую власть; но Кудурмабуг и на этот раз предпочел бродячую жизнь овцеводов, а на царство посадил своего второго сына, тоже малолетнего, РимСина I (1822–1763 гг. до н. э.). У ВарадСина был сын, также РимСин, поэтому возможно некоторое сомнение: быть может, это одно и то же лицо, т. е. не усыновил ли ВарадСин брата или Кудурмабуг — внука? У РимСина, сына ВарадСина, уже была личная (но частная) печать, так что он либо был рожден до воцарения ВарадСина, либо остался частным лицом после смерти отца.

Кудурмабуг был еще жив в 1819 г., когда от имени его и РимСина была составлена надпись о построении храмов Инаны и Нанайи. Умер он, кажется, лишь несколько лет спустя. В первые годы правления РимСина I политика Ларсы была пассивной, и царю Иссина Дамикилишу удалось даже на короткий срок вновь овладеть Ниппуром. Но, войдя в возраст, РимСин начал вести более агрессивную военную политику. К 1802 г. Ларсе принадлежал весь юг Месопотамии, от устья лагуны Персидского залива до Дера на границе Элама и до Ниппура; в числе прочего был завоеван и присоединен Урук. В ходе этих завоеваний РимСин сталкивался как с Иссином, так и с Вавилоном.

Уже его брату в Ниппуре оказывались, по иссинской традиции, божеские почести, но в других городах ВарадСин и в свои первые годы РимСин остерегались обожествлять себя, однако с 1801 г. до н. э. РимСин принял обожествление как в Ларсе, так и в Уре. С этого времени началась решительная война с Иссином; хотя войска Ларсы терпели и поражения, но все же постепенно одно за другим иссинские укрепления переходили к сыну Кудурмабуга, а в 1794-93 г. был взят и сам Иссин.

Этому способствовало то, что Синмубáллит, царь Вавилона, находившийся, видимо, в союзе с РимСином, ударил иссинскому царю Дамикилишу в тыл и в 1797 г. занял его столицу; хотя Дамикилишу удалось временно вернуть ее себе, однако война на два фронта привела его к окончательному поражению, так что через три года он снова отдал — на этот раз РимСину — свою столицу и потерял царство, а с ним, вероятно, жизнь.

Царь РимСин, до сих пор любивший необыкновенно пышные формулировки событий, по которым датировались годы его правления, теперь сразу отказался от них и приказал отныне считать взятие Иссина постоянной точкой отсчета лет. (Поскольку главные сведения о политических событиях того времени мы черпаем именно из датировочных формул, постольку с 1793 г. наши данные о политической истории Ларсы сильно оскудевают.)

В своих надписях и в датировочной формуле РимСин постоянно подчеркивал, что он не обращал жителей Иссина в рабство — они лишь влились в число подданных единого «Царства Шумера и Аккада». Видимо, вместе с Иссином к Ларсе отошло и Казаллу, и теперь в пределах Нижнего Междуречья противостояли друг другу только два царства — Ларсы и Вавилона; при этом царство Ларсы было значительно обширнее и могущественнее. Опорой РимСина, как и его отца, видимо, было аморейское племенное ополчение ямутбалы; поэтому враги царства Ларсы в своих надписях и документах, отказывая ему в названии «Царство Шумера и Аккада», так и называли его «Ямутбалой».[33]

Впрочем, поначалу влиятельных соседей-врагов у царства Ларсы не было; с Хаммурапи, царем Вавилона, сыном Синмубáллита, взошедшим на престол через год после падения Иссина (1792 г.), РимСин обычно поддерживал наилучшие отношения.

РимСин был, несомненно, выдающимся государственным деятелем, хотя у нас и нет свидетельств о таком энергичном его личном вмешательстве в дела государства, каким отличались его сверстники в Ашшуре (ШамшиАдад I и его сын ИшмеДаган) и в Вавилоне (Хаммурапи). Неясно, какие причины помешали РимСину развить далее внешнеполитический успех, достигнутый в результате завоевания Иссина, но он преждевременно счел этот успех всемирно-исторической вехой, достойной даже стать общей основой летосчисления. Однако честь вновь объединить Месопотамию в одно государство и начать новую эпоху в ее истории досталась не ему.

Именно царствования ВарадСина и РимСина I были временем наибольшего общественного расцвета, на который оказалась способна Западная Азия раннего периода древности. Число частных документов из городов царства Ларсы (Ура, самой Ларсы, Куталлу, Ниппура и др.) быстро растет, свидетельствуя о развитии деловой жизни. Однако сразу после покорения Иссинского царства и введения «эры Иссина» РимСин I провел важнейшую социальную реформу, очень сильно урезавшую, если не остановившую, тенденцию развития частновладельческого товарного хозяйства в пользу нового усиления царского и храмового сектора. Начиная с 1793 г. значительно уменьшается или совсем прекращается поток документов, свидетельствовавших о деловой и торговой деятельности частных лиц, хотя сами эти лица и их семьи, как в некоторых случаях удается установить, продолжали существовать и пользоваться значительным достатком.[34] Однако, например, начавшаяся было в городе Ларсе свободная скупка полей и садов прекратилась, а ростовщические сделки, видимо, были сильно ограничены. Похоже, что в 1768 г. аналогичную, но гораздо более далеко идущую реформу провел в своем царстве и Хаммурапи.[35] По мнению американской исследовательницы Р. Харрис, вавилонский царь полностью подчинил храмы царскому чиновничеству в административном и хозяйственном отношении. Царь фактически взял дело назначения жрецов и администраторов храмов в свои руки, а хозяйственные надзиратели храмов обязаны были являться к нему в Вавилон с отчетами о своей деятельности: по-видимому, была также упорядочена и унифицирована административная система государства. Международная торговля была взята под более строгий государственный контроль. Хаммурапи, видимо, провел также судебную реформу, которая, с одной стороны, сводилась к введению большего единообразия в судебной системе, а с другой — к усилению роли царя. Так, существенным новшеством в судоустройстве было введение новых царских судей (daiiānū šarri[m]) наряду с общинными судами; царские судьи города Вавилона могли функционировать и по делам, возникавшим перед царским судом в других городах. Если решение общинного суда часто бывало скорее третейским предложением, как уладить тяжбу сторон, то решение царского суда было окончательным. За храмовым судом была оставлена функция приведения к ордалии (мистическое испытание водой — кто утонет, тот был не прав) и к присяге или клятве — последняя была тоже ордалией своего рода, так как вполне серьезно предполагалось, что бог поразит смертью клянущегося ложно. Хаммурапи всячески поощрял подачу себе жалоб всеми желающими по любым вопросам, но каждую жалобу он в соответствии с установленными обычаями, положениями и законами передавал на решение в надлежащие административные и судебные органы, и если даже высказывал при этом свои соображения, то не о желательности того или иного решения по данному конкретному делу, а только о применимости в этом деле тех или иных существующих норм.[36] Тем не менее, конечно, трудно сомневаться в том, что царь при желании мог — так сказать, в административном порядке — казнить кого угодно, не прибегая к суду, как командир на поле боя.

Знаменитые Законы Хаммурапи были созданы значительно позже, в 1750-х годах. Поскольку старовавилонскому праву посвящены специальные работы в этой серии, мы не будем на нем останавливаться; отметим лишь, что в Законах Хаммурапи делались довольно серьезные попытки ограничить произвол кредиторов-ростовщиков.

Развитие частного рабовладения и сопровождавший его широкий размах ростовщичества были явлениями, типичными не для каких-либо одного-двух царств, — они были характерны для всех ближневосточных государств той поры, особенно тех, которые строили свою жизнь на речной ирригации разных типов. Вопрос о ростовщичестве, подрывавшем устои хозяйства и государственного строя, повсюду стал в это время наиболее важным, наиболее актуальным.

Меры против частной рабовладельческой инициативы, проведенные в 1793 г. РимСином I, а затем в еще более широком масштабе в 1768 г. Хаммурапи, могли казаться и, вероятно, казались мерами защиты беднейшего населения от эксплуатации богатыми торговцами и ростовщиками. Так все цари мотивировали свои законы, в том числе так говорит и сам Хаммурапи во введении к своим Законам.[37] Действительно, по тем временам Законы Хаммурапи были справедливы по отношению к интересам значительной части свободного населения страны, в том числе уже и потому, что были логичны и последовательны, хотя и суровы (но значительно менее суровы, чем многие позднейшие); в своих письмах Хаммурапи также всегда стремился к разумному и справедливому решению. Нет сомнения в том, что деятельность частных торговцев и ростовщиков, которых стремились обуздать РимСин и Хаммурапи, была подлинным бичом для внутреннего рынка.

Реформы РимСина и Хаммурапи можно поэтому в известной мере поставить в один ряд с реформой Солона в Афинах. Но есть и очень существенное различие. Оно заключается не только в том, что в своей борьбе против ростовщиков и долгового рабства Солон шел дальше и действовал последовательнее. Существеннее, что для Афин времени Солона альтернативой к ростовщической деятельности богачей было естественное демократическое развитие частных хозяйств всей свободной части общества, поскольку государственный сектор экономики в Афинах занимал ничтожное место; здесь же, с тех пор как дворцовое хозяйство совпало с государственным сектором экономики, стеснение торгово-ростовщической деятельности свободных рабовладельцев означало господство царского хозяйства с его бюрократическим аппаратом. Но именно частное рабовладельческое хозяйство было магистральным путем развития древнего общества, который, хотя и через бесчисленные страдания народа, вел к созданию высокоразвитого в хозяйственном и культурном отношении античного рабовладельческого общества того типа, какой впоследствии создался в Греции и Риме. Политика РимСина и Хаммурапи, как до них Шульги и других царей III династии Ура, объективно вела к затормаживанию исторического развития. Если при умном, деятельном и сознательном правителе, каким был Хаммурапи, народ, огражденный от произвола частных хозяев, мог жить относительно благополучно, то насаждавшаяся в то же время и РимСином и особенно Хаммурапи государственная система абсолютной монархии безотносительно к личным качествам практически бесконтрольно действовавшего монарха вела к всеобщему бесправию, к развитию бюрократизма и в конечном счете к экономическому застою.

Все это, конечно, могло выясниться лишь значительно позже. Пока же независимо от того, что и РимСин и Хаммурапи исторически делали, в сущности, одно и то же дело, в политическом плане между ними не могло не развиться роковое соперничество.[38] Еще в 1787 г. Хаммурапи попытался нанести удар по Ларсе; несмотря на очень большие начальные успехи и то, что вавилонские войска стояли уже в одном переходе от Ларсы, кампания окончилась для Хаммурапи неудачей. Последующие годы Хаммурапи проводит в энергичной, тщательно продуманной дипломатической деятельности, выковывая союзы себе на помощь, а также — как уже рассказано — проводит весьма важные внутренние реформы. С РимСином поддерживались все время хорошие отношения. К новой схватке с престарелым царем Ларсы Хаммурапи пришел умудренный опытом, значительно увеличив свои боевые силы, а также (за счет огромного усиления государственного сектора экономики) приумножив свои материальные ресурсы. В 1764 г. Хаммурапи победил сильную коалицию соседнего с Месопотамией Элама и городов на р. Дияле вместе с горскими подкреплениями; при этом он смог полностью овладеть Эламом и впервые, бросая вызов Ларсе, объявил свое государство «Царством Шумера и Аккада». Обеспечив себе фланг со стороны реки Тигра и гор, Хаммурапи двинулся против РимСина и занял Ниппур, а на следующее лето подошел к стенам Ларсы.

С нисана (март — апрель) 1762 г. по событиям правления Хаммурапи стали датировать документы в Куталлу, с сивана (май — июнь) — в Ларсе и в Уре (UET V, 162, купля городского земельного участка). Чем кончил РимСин — неизвестно.

При Хаммурапи жизнь в Ларсе и Уре текла без особенно бурных событий. Некоторые дома, видимо, пострадали при взятии города, но затем были отремонтированы; в документах упоминаются те же люди, что и в последние годы РимСина, так что можно полагать, что большой резни учинено не было и в рабство население тоже массами не продавалось. В титулатуре Хаммурапи значится, что он «дал обилие Уру», «пощадил Ларсу и обновил храм Э-Баббар для (бога) Шамаша, своего союзника» (имеется в виду, что сам Шамаш помог Хаммурапи подчинить свой собственный город Ларсу) и «сохранил жизнь Уруку, дал воду обилия его людям, возвысил (храм) Э-Ану, накопил богатство для (божеств) Ану и Иштар». Хаммурапи распространил на Ларсу вавилонские порядки и, по-видимому, значительно расширил здесь государственные имения, переведя в категорию царских все храмовые земли, а также земли лиц, впервые целиком подчиненных государству (например, торговых агентов-сборщиков — tamkārū и ряда ремесленников),[39] расселил своих воинов на бывшей территории Южного царства и т. п. Тем не менее Ларса сохранила некоторые местные правовые и административные особенности. Но если в северных городах, например в Сиппаре, а также в Ниппуре, деловая жизнь довольно бурно развивалась, то в Ларсе и Уре число частно-правовых документов продолжает падать.

Умер Хаммурапи в 1750 г. При его сыне Самсуилуне отношения с вавилонским государством тех кругов общества, которые были ущемлены реформами Хаммурапи (жречества, торговцев, частично ремесленников и др.), обострились; об аналогичных, но более мягких мерах РимСина было, очевидно, забыто, и в 1742 или 1741 г. вспыхивает восстание в пределах бывших царств Ларсы и Иссина — тем более опасное для Вавилона, что оно последовало сразу за вторжением горцев-касситов в Верхнюю Месопотамию. Восстание возглавил некто РимСин II — может быть, внук РимСина I, а может быть, самозванец; его поддержали племена идамáрац и ямутбала. Имя претендента на власть было его программой: можно не сомневаться, что строгости, наступившие при Хаммурапи, вызвали недовольство далеко не только в богатых слоях общества — не все жрецы и ремесленники были богаты, а пострадали так или иначе все, кого Хаммурапи из самостоятельных граждан-собственников превратил в царских слуг.

Восстание кончилось неудачно для Ура, и разгром, учиненный здесь Самсуилуной в 1739 г., — естественная грань той подвижной картины, которую мы собираемся нарисовать; она начинается с завоевания Ларсы и Ура Кудурмабугом для своих сыновей; о более ранних временах мы будем говорить мало, хотя отдельные документы из архивов, которые послужили нам источником, восходят еще к ранним царям Ларсы — Гунгунуму, Абисарихи, СамуЭлю, НурАдаду, Синиддинаму, Синэрибаму, Синикишаму и ЦиллиАдаду; но, если оставить в стороне некоторые экскурсы, город Ур этой книжки — это Ур при ВарадСине, РимСине I, Хаммурапи, Самсуилуне и РимСине II.

Глава II ЛЮДИ МЕСОПОТАМИИ: ВНЕШНИЙ ОБЛИК

Очень трудно говорить и читать о людях какой-либо исторической эпохи, не представляя себе, как они выглядели.

Физический тип жителей Двуречья был тот же, что и по сей день: это были смуглые люди с курчавыми или волнистыми черными волосами, с выпуклым или прямым носом и обильной растительностью на лице и на теле. Но чтобы представить их себе более живыми, целесообразно немного рассказать о модах того времени. Жизнь в ту пору, конечно, текла медленно, и одежда дедов и бабок могла вполне донашиваться внуками и внучками; к тому же она во многом определялась, с одной стороны, местными городскими обычаями, с другой — социальным положением тех, кто эту одежду носил. Но это не значит, — что мода не менялась — хотя и не так быстро, как в наше время. По головному убору, прическе и покрою одежды древневавилонское изображение часто можно датировать с точностью до одного-двух поколений.

Материалом для нас послужит изучение таких изображений — на резных печатях, терракотах, статуях и в росписях.

К этому материалу надо подходить с осторожностью, памятуя, что на печатях прежде всего изображались божества (или их статуи), которые, конечно, мыслились одетыми в древние, архаичные одежды; и хотя статуи в храмах одевались жрецами по-настоящему, как живые люди, но это не значит ни что такая божественная одежда в точности повторяла одежду живых людей того времени, ни что она правильно воспроизводила одежду даже и былых времен. То же касается одеяния героев, изображения которых тоже встречаются на печатях; по ним мы не можем судить о людях Нижней Месопотамии конца XIX — начала XVIII в. до н. э. Однако на печати нередко изображается и ее владелец, молящийся богу или богине или подводимый к главному богу или богине младшим, «личным» божеством молящегося. Здесь мы уже с некоторой долей уверенности можем предположить, что художник передал подлинную одежду самого владельца печати — по крайней мере ту, в которой считалось возможным представать пред лицом святыни.

Терракотовые рельефчики — очень обычные археологические памятники этой эпохи. Они — не что иное, как образа, вероятно водружавшиеся над домашним алтарем, чтобы перед ним молиться, а отчасти, возможно, и ex voto — дары, приносившиеся в храм за жизнь и благополучие дарителя или его близких. На терракотах, как и на печатях, по большей части изображены божества. Раскопщик Ура Л. Вулли[40] разделяет терракоты с одиночными антропоморфными фигурами на изображения богов и изображения людей — по тому формальному признаку, что одни фигуры носят рогатую тиару, характерный атрибут богов в Месопотамии (agē ilūti[m]),[41] другие — нет, В самом деле, большинство обнаженных женских фигурок и некоторые другие не только не имеют рогатой «тиары божественности», но и держат руки сложенными, как полагалось на молитве. Однако, если мы обратимся к статуэткам божеств Ниншубур (UE VII, табл. 58а = U. 16960) и Хендурсанга (UE VII, табл. 55b, 56а = U. 16425, 16424), найденным на месте их святилищ («Патерностер роу, 1» и «Церковный переулок, 4» — см. об этих названиях улиц в гл. III), мы обнаружим, что оба божества не носят рогатой тиары и держат руки сложенными для молитвы. Очевидно, младшие божества, главной ролью которых было предстательствовать за своих почитателей перед великими богами, могли изображаться и как люди — без тиары божественности и в позе адоранта. То же, вероятно, относится и к героям-предкам (имена которых в текстах пишутся со знаком-детерминативом божеств и которые считались причисленными к их лику). Заметим, что на терракотах со сценами священного брака (UE VII, с. 82 и сл., № 161, 162, 163? 174, 175) одна из фигур (божество) носит рогатую тиару, другая (жрица или жрец) — нет.

Наряду с терракотовыми рельефчиками-образками мы встречаем еще несколько типов терракотовых рельефов. Это, во-первых, рельефы с изображением мифологических и ритуальных сцен (убиение чудовища Хумбабы героями Гильгамешем и Энкиду; священный брак; посвящение в жрицы; ритуальный танец и т. п.), иногда также сцен, кажущихся бытовыми, но в действительности, надо думать, также передающих какие-то моменты ритуала или мифа (например, сцены борьбы). Несомненно, такие терракоты тоже должны рассматриваться как образки.

Во-вторых, близки к этим сценам терракотовые рельефчики с изображением музыкантов, шутов, плясуний, ремесленников и т. п. Вряд ли их можно рассматривать как образки в смысле прямых объектов поклонения. Но возможно, что они изображали служителей божества и их изображения могли окружать главный, культовый терракотовый образ или статуэтку божества. К сожалению, установить это невозможно — ни один рельеф не был найден в Уре in situ (на своем первоначальном месте). Вероятно, они были сорваны с алтарей и стен завоевателями или, напротив, как объекты культа вынесены из разрушенных домов после разгрома города.

В-третьих, имелись терракотовые, иногда каменные и пастовые[42] головки, маски или фигурки демонов. Считается, что их помещали над дверьми или у дверей в качестве оберегов (апотропеев) от злых духов.

Ниже мы коснемся в тексте этой книги тех терракот из Ура и его окрестностей, которые найдены в жилых домах и иллюстрируют жизнь именно их обитателей. Как источник сведений об одежде и обычаях жителей Месопотамии времени царства Ларсы в этой главе мы используем и остальные урские терракоты (а также аналогичные предметы с других городищ).

Мы уже упоминали, что на большинстве терракот (и отчасти на печатях), по-видимому, грубо воспроизведены культовые статуи соответствующих божеств, стоявшие в их храмах. Иногда находят и подлинные статуэтки или части статуэток. Помимо божеств они изображают дарителей и молящихся. Предполагалось, что, заменяя то лицо, которое ее посвятило, такая фигурка сможет непрерывно находиться перед лицом божества и тем самым непрерывно возносить к нему молитвы. В отличие от Египта, где статуя служила обиталищем для одной из предполагавшихся в умершем человеческом теле магических «сущностей», которая, периодически возвращаясь, должна была узнавать свою оболочку, здесь не было необходимости в непременном отождествлении лица. Поэтому скульптура передавала скорее общий тип, чем портрет человека; но есть основание предполагать, что человек изображался в реальных, свойственных ему одеждах — конечно, и в данном случае парадных, таких, в каких можно было войти в храм. К сожалению, статуи в храмах могли ставить почти исключительно цари или только самые высокопоставленные из нецарственных особ.

Большая роспись сохранилась от этого времени только одна, и то не из царства Ларсы, а из Мари, севернее.[43] Это культовое изображение, и в отношении его верно все то, что сказано о резьбе на печатях, о терракотах и статуях. Однако в углу этой росписи сохранилась вполне реалистическая сценка уборки фиников, и, хотя и эта сценка, несомненно, имеет культовое значение, нет сомнений в том, что на ней правильно изображены и приемы уборки, и одежды убирающих.

Многие скульптурные и мозаичные изображения божества и людей дошли до нас (от конца III — начала II тысячелетия до н. э.) также не из Нижней Месопотамии, а из Средней — из Мари. Другой изобразительный материал — терракоты, печати — происходит тоже не только из Ларсы и Ура, но и из Ниппура, Иссина, Сиппара или с неуточненных городищ. Поэтому настоящий очерк одежды старовавилонского периода относится, по существу, ко всему аккадскому югу того времени — от Мари до лагуны Персидского залива.

К сожалению, у нас мало надежных изображений обыкновенных женщин вне культовой обстановки, а также совсем мало изображений детей, кроме грудных.

Тем не менее и тот материал, какой есть, — с разумным привлечением хозяйственных и других текстов, связанных с одеждой, обувью, головными уборами и пр., — позволяет с некоторой степенью достоверности судить о модах старовавилонских царств — Ларсы и соседних — для всей эпохи от Гунгунума до Самсуилуны.

Мы знаем, что собственно нижнего белья не носили ни мужчины, ни женщины (разве что в очень холодную погоду); последние лишь при менструации носили особую тряпку или повязку,[44] что было связано с поверьем, будто менструирующая женщина нечиста и даже ее прикосновение губит хлеб и плодовые деревья на корню, вследствие чего на свои «нечистые» дни женщина не допускалась ни до каких работ и, по всей вероятности, сидела взаперти в темном помещении.[45] Но как мужчины, так и женщины до самой смерти не снимали с талии надевавшегося на голое тело магического двойного шнурка или перевязи (предположительно именно эта перевязь называлась dīdā).[46]

Основной одеждой мужчины[47] были туника и набедренная повязка. Туника была рубашкой-безрукавкой или с очень короткими рукавами, в талию, из овечьей шерсти,[48] беленной на солнце. Мужчины носили ее значительно выше колен, ворот мог быть с вышитым кантом (birmu[m]) или гладким. Ко II тысячелетию до н. э. туника стала распространенной одеждой, в том числе и для работы,[49] однако она требовала приложения хотя бы простейшего, но все же портняжного искусства, а поэтому более древний набедренник по-прежнему успешно с ней конкурировал и был даже более распространен.

Набедренник назывался словом, обозначавшим вплоть до середины II тысячелетия до н. э., т. е. до выхода набедренника из моды, также и одежду и ткань вообще, — subātu[m]. Это было полотнище, чаще всего шерстяной ткани, с бахромой с одной стороны или без бахромы. Бахрома или край одежды (sissiktu[m]) имела, видимо, ритуальное значение; она могла прикладываться к глиняной табличке вместо печати. Ширина полотнища ткани в простейшем случае определялась размером малого ручного горизонтального или большого вертикального станка (минимальная ширина была 2 локтя, или 1 м; полотнище могло складываться вдвое или в несколько раз). Полотнище нераскроенной ткани, вероятно, называлось qutānu[m][50] и было прямоугольное, как сошло с ткацкого станка, только подрубленное; ткались и совсем узкие ленты для различного рода перевязей (kusītu[m]). Существовали и выкройки; например, при III династии (очень редко позже) носили и набедренники в форме юбки,[51] часто сзади более длинные (1 м). Это не может быть объяснено тем, что сзади полотнище висело ровнее, чем спереди, и предполагает выкройку и, может быть, сшивание полотнищ.


2. Надевание мужской и женской одежды. XXII в. до н. э. Лагаш. Реконструкция М. В. Горелика на основании скульптур


3. Одежды вавилонян XIX–XVIII вв. до н. э. (реконструкция М. В. Горелика):

1 — жрец в парадной одежде. Изображение на терракоте; 2 — знатный мужчина. Лагаш. Изображение на терракоте; 3 — знатная женщина или царевна, начало XVIII в. до н. э. Мари. Со скульптуры; 4 — вавилонянин. XVIII в. до н. э., изображение на стеле; 5 — дворцовый работник. Начало XVIII в. до н. э. Мари. Стенная роспись

Длина полотнищ могла быть различной — вероятно, от четырех до семи или девяти локтей; его чаще всего просто обматывали вокруг бедер (обычно на голое тело, но иногда поверх туники), и тогда, как правило, оно закреплялось поясом (šibbu, nēbehu, husānu) в виде длинного шнура с кисточкой (впрочем, плотно скатанный вверху на талии набедренник можно было носить и без пояса).[52]


4. Эламский или вавилонский юноша-подросток. Пластинка слоновой кости (реконструкция М. В. Горелика)

Но более длинное полотнище — subātu[m], особенно сшитое из нескольких «узких» полос, могло представлять собой нечто более роскошное и замысловатое; например, обмотав один конец трехметрового (в 6 локтей) куска ткани вокруг бедер, мужчина складывал оставшуюся часть пополам вдоль и пропускал спереди назад справа под мышку и затем перебрасывал конец ткани сзади через левое плечо; тогда если ткань была достаточно широка,[53] то ее конец охватывал и левый локоть и мог придерживаться левой рукой; образовывалась пазуха, куда можно было что-нибудь положить.

Именно такой вид одежды носили цари и знатные жрецы; впрочем, были и другие, известные нам по названиям одеяния царей и знати. Различная длина, форма и расположение бахромы и разные способы перебрасывания ткани через плечо или левую руку создавали значительное разнообразие внешнего вида одежды (в зависимости от социального положения носившего одежду и от моды).[54] Кроме того, существовали парадные одежды того же типа, но не прямоугольные, а специального портновского раскроя.

По текстам мы знаем, что особая одежда отличала жрецов и жриц разного рода и представителей разных профессий, что особую же одежду (вероятно, грубую ткань, рогожу) носили при трауре (karru[m], subāt adirti[m])[55] и особую — во время беременности и т. д.; но внешний вид этих одежд остается нам неизвестным.

Материалом для большинства одежд была, как уже мы говорили, преимущественно овечья шерсть. До нас дошли десятки терминов для различных видов шерстяной ткани, относящиеся к их качеству (тонкая, мягкая, пропитанная (?), толстая или прочная) или к их сорту (первосортная, второсортная и другие; также, может быть, из волоса диких зверей (?): ветошь и т. д.).

Лён (gada, kitū) хотя и был известен, но в Нижней Месопотамии рос плохо, и полотно в значительной мере приходилось ввозить, поэтому полотняная одежда была роскошью. Ношение полотняной одежды, вероятно, вменялось в обязанность священнослужителям; полотняным могло быть, например, бахромчатое одеяние — edappatu[m], которое сопоставляют со староассирийским epādtu[m] (CAD s. v.) и др. — еврейским «эфодом» ('ěpôd) — обрядовой льняной одеждой жрецов; из толстого полотна выделывались верхние плащи. Из полотна изготовлялась одежда для царя и для верховной жрицы-энтум.[56]

Чаще всего шерстяная ткань была просто отбелена на солнце; привозные краски стоили очень дорого. О цвете одежд мы знаем мало: важнейший наш источник — роспись из Мари, где одежды изображены белыми (в частности, туники и шапки) или сшитыми (?) из полосатых полотнищ (белое, красное, черное или коричневое; белое и черное; белое, желтое, черное и красное). Но не исключено, что расцветка одежд в росписи определяется имевшейся гаммой красок, применявшихся по глиняной обмазке, а также религиозным воображением художника; не обязательно, чтобы она совпадала с гаммой красок для действительных тканей. Примерно во времена царства Ларсы хурриты Верхней Месопотамии, Сирии и Армении изобрели цветное стекло, которое окрашивалось в густой синий, желтый и белый цвет,[57] но опять же сомнительно, годились ли эти краски для тканей. О знаменитом (и разочаровавшем современных ученых, когда они его воспроизвели) финикийском сине-фиолетовом (takiltu[m]) и красно-лиловом пурпуре (argaw/mannu[m]) и алом кермесе с гор Армении (tabarru[m]) нам известно впервые из документов XV–XIV вв., и знали ли их в Ларсе,; трудно сказать. Привлекая данные купеческих документов из Малой Азии XIX–XVIII вв., а также лексикологические тексты, мы можем установить, что из аккадских тканей помимо беленых были известны грубые черные, тонкие полосатые, красных тонов (не менее чем трех расцветок: красно-коричневые, темно-красные и ярко-красные или розовые), а также, вероятно, бледно-голубые. Естественно, что цветными были главным образом парадные (особенно царские и жреческие) одежды; например, lamahuššû[m] могло быть белым или ярко-красным (CAD s. v.), одна из ритуальных (?) одежд — накидка illūku[m] — бывала красно-коричневой (lu-bar sa-a-mu, CAD s. v.).[58] Одежды с вышитой каймой (birmī) впервые упоминаются несколько позже. Впрочем, сравнительно-исторический лингвистический материал и египетские изображения, по-видимому, показывают, что пестрые ткани имелись уже у прасемитских полубродячих скотоводов III–II тысячелетий до н. э.


5. Эламский царевич Пар-Ули, XIII в. до н. э., изображение на резной печати (реконструкция М. В. Горелика)

Традиционной одеждой богов и знатных людей, судя по изображениям III и начала II тысячелетия до н. э., была «завертка» из полотнища, покрытого нашитыми флажками. Ранее их толковали как пряди бахромы из овечьей шерсти, или как пальмовые листья; но роспись из Мари показывает что эта бахрома (или нашитые флажки) была из цветной пряжи или ткани. В начале II тысячелетия до н. э. эту одежду в быту уже, по-видимому, не носили. Предположительно именно она называлась lamahuššû (в специальной литературе она часто неправильно называется kaunákēs, из греческого, куда этот термин попал из древнеиранского, где предположительно означал «шубу»).

В Протописьменный период истории Двуречья (начало III тысячелетия до н. э.) мужчины на войне, на охоте и на работе часто — вероятно, почти всегда — ходили нагими.[59] В течение III тысячелетия до н. э. нагим и обритым с ног до головы представал шумерский жрец перед богом или богиней.[60] Поскольку царь был и жрецом, которому пристало, в его ритуальной чистоте, быть нагим и обритым, и военачальником, которому пристало быть мужественно длинноволосым и длиннобородым, постольку в Шумере царь и многие другие высокопоставленные лица, видимо, носили парики[61] и, может быть, накладные бороды. Но в старовавилонское время этот обычай, очевидно, вывелся; перед божеством нужно было представать в легкой, чистой, вероятно, полотняной одежде и совершившим ритуальное омовение, но цари и жрецы носили бороды так же, как и все прочие мужчины. Бороды в это время были не очень длинные; моду выбривать верхнюю губу, возможно, ввели амореи. Встречаются изображения бритоголовых мужчин,[62] но неясно, всегда ли это были жрецы и обязательно ли было жрецам брить голову. Обычно же волосы свободно отпускали или слегка подрезали ножом (? — ножниц, кажется, еще не было); эламиты носили сбоку косичку.[63]

Однако увидеть на улице нагого мужчину было в царстве Ларсы, вероятно, не в диковинку. Из писем мы знаем, что у многих была только одна одежда — subātu[m], но иной раз снашивалась и она, и бедняк оставался нагишом. Голыми иной раз приводили с войны пленных мужчин (если их оставляли в живых).[64]

Весьма оригинальны и разнообразны были головные уборы (parsīgu[m], kubšu[m]) — войлочные шапки, шляпы и главным образом колпаки.[65] Характерную круглую шапку с отворотом, войлочную или бараньего меха, надевали (с позднешумерского периода) цари.[66]

Из мужчин тюрбаны носили, как кажется, лишь эламиты[67] и слуги богини Иштар.[68] Женщины же часто закрывали ими волосы в домашней обстановке, например за прядением.

Сандалии (šēnu[m])[69] были известны — это были чаще всего твердые подметки с прикрепленным ремнем, причем его пропускали между большим и остальными пальцами ноги и привязывали вокруг щиколотки. Были и другие формы сандалий. Но даже самые знатные люди чаще изображаются босиком — может быть потому, что босиком ходили в храме. Босыми же изображались и боги.

Сапожки (meš'ēnu[m]), иногда с голенищами (kaballū), обычно с загнутыми носами, с внешней (через икру) или обычной шнуровкой, носили, видимо, почти исключительно горцы.

От плохой погоды укрывались плащом-накидкой в виде прямоугольного полотнища, в верхней части которого были прикреплены с обеих сторон по одной или по две лямки, завязывающиеся узлом на груди.[70] Лексикологические и литературные тексты часто упоминают одеяние, называемое по-шумерски gú-è(d) — буквально «выпускающее шею», а по-аккадски nahlaptu[m] — «прикрытие»; являлось ли оно плащом-накидкой с вырезом для головы (некоторые данные заставляют предполагать, что такой плащ носили как верхнюю одежду), или же это одно из названий туники — неясно.

Женская одежда сравнительно мало отличалась от мужской, только ко II тысячелетию до н. э. женщины, видимо, никогда не ходили без туники, а свободные женщины, как правило, не ходили в одной тунике без другой одежды. Женская туника в верхней своей части шилась в обтяжку и, как и прочая одежда, обычно из шерсти. Для девушек и юных женщин такой покрой туники позволял в какой-то мере поддерживать грудь; годам к 35 женщина (кроме некоторых категорий безбрачных жриц) была обычно уже бабушкой и об осанке вряд ли заботилась. Женская туника могла доходить до колен и ниже, иной раз имела разрезы сбоку. Была известна — но, кажется, не в моде — и юбка, сшитая из нескольких горизонтальных полотнищ, шириной полметра каждое, причем верхнее сворачивалось в жгут-пояс.[71]

Знатная женщина, если только она была не в платье или юбке с туникой, непременно носила поверх туники такое же длинное завертывающееся полотнище (subātu[m]), как и мужчины; в зависимости от местности и обычая могли меняться цвет ткани, характер бахромы и переброски через плечо, а также тип раскроя, если это не было прямое узкое полотнище. Кроме того, у знатной (а может быть, и у всякой свободной) женщины был плащ-покрывало — большой, широкий шерстяной или полотняный плат с бахромой, закрывавшей ее от плеч до полу.[72] Этот (или меньший) плащ назывался sīpu[m] — лексикологические пособия объясняют это слово как «обертывающая одежда» (subātu[m] šushuru[m]) или «наплечная одежда» (subāt būdi[m]).[73]

У нас нет пока ни изображений, ни достаточно ясных текстов, которые свидетельствовали бы о том, что вавилонские женщины закрывали лицо. Лексикологические тексты, в частности, не дают терминов, поддающихся истолкованию как «вуаль», «покрывало на лицо» и т. п., хотя такой термин был в Ассирии.[74] Однако, вообще говоря, на древнем Востоке обычай для женщин закрывать голову, а при случае — и лицо был довольно распространен. Совершенно не знали его Египет и ханаанейские страны до конца II тысячелетия до н. э. (Палестина, Финикия), по-видимому, не знали этого обычая и хурриты. Однако с конца II и особенно в I тысячелетии до н. э. мы начинаем почти повсеместно встречать изображения женщин с покрывалом от головы до ног — правда, оно не прятало лица все время, а могло только прикрывать его, чтобы защитить от слишком дерзких мужских взоров. Египту и тогда был чужд этот обычай, но ему следовали женщины израильских племен, восточной Малой Азии, Элама. В Ассирии (населенной, как и Вавилония, аккадцами) это правило действовало чрезвычайно строго уже к середине II тысячелетия до н. э.: ношение покрывала было обязанностью и привилегией полноправных, особенно замужних, женщин; даже мужняя пленница-наложница, провожая хозяйка по улице (но не в другом случае), в Ассирии была обязана закрывать лицо; напротив, рабыни и проститутки не могли кутаться в покрывало: ассирийские законы грозили за это тяжелым телесным наказанием.[75]

Ассирия отличалась свирепой строгостью нравов; но несомненно, что и в Вавилонии (включая царство Ларсы) свободным девушкам и замужним женщинам вменялось в обязанность не показываться на улице без мужского сопровождения (отца, брата, в крайнем случае — сына).[76] Поэтому казалось бы вероятным, что и им нужно было прикрывать лицо, как и ассириянкам. Однако такому предположению противоречит то, что в Нижней Месопотамии богинь и жриц всегда изображали с открытым лицом и часто — в шапке вроде царской: но ведь трудно представить себе, чтобы женщина, входя в помещение, сбрасывала бы неизвестно куда покрывало и надевала бы неизвестно откуда взявшуюся шапку; значит, надо полагать, что вавилонянки и ларсянки на улице ходили только в шапке или шляпе, а не под покрывалом; или же это касается только жриц?

Различным в разные периоды истории было отношение населения древнего Востока и, в частности, Нижней Месопотамии, к женской наготе. По-видимому, почти в каждом доме царства Ларсы был терракотовый «образок» с изображением обнаженной богини,[77] с подчеркнутыми признаками пола; довольно часто встречаются приносившиеся в храмы посвятительные терракотовые рельефы, изображающие кровать или обнаженных мужчину и женщину на ложе и служившие для снискания у божеств счастья в браке; встречаются среди образков и откровенные эротические сцены «священного брака», известные уже из архаического Шумера,[78] а позже — и из Ассирии. Посвященные богине Иштар жрицы на праздниках богини выступали в плясках нагими.[79] В соседней и гораздо более строгой по своим нравам Ассирии женщины царского гарема у себя дома (конечно, в отсутствие посторонних и в сорокаградусную жару) ходили нагишом.[80] Это в корне противоречит всей позднейшей переднеазиатской традиции: мусульманский обычай запрещает женщине обнажаться даже и в одиночестве; в бане же, например, женщины в мусульманских странах либо не снимают рубах, либо носят специальную банную повязку, и даже мужу возбраняется смотреть на наготу жены; аналогична и иудейская традиция. Но, изучая вавилонскую бытовую культуру, приходится часто убеждаться в том, как не правы те исследователи, которые механически переносят в древность обычаи позднейшего мусульманского Востока. Так, например, в старовавилонских городах — в противоположность мнению раскапывавшего Ур Вулли — не было многолюдных базаров типа мусульманских и мало было лавочных рядов, в домах сидели на стульях, а не на полу, грамотность отнюдь не была прерогативой духовенства — и нет причин, почему нам и в других случаях нужно было бы подравнивать древность под средневековье.

Обычай закрывать лицо женщинам сложился на древнем Востоке не сразу. Наряду с ассирийцами далее всего в насаждении этого обычая к концу II — началу I тысячелетия до н. э., по-видимому, продвинулись израильтяне, у которых под покрывалом ходили даже проститутки.[81] Вероятно, это произошло потому, что иудейская религия слагалась в борьбе с ханаанейскими культами. Оседлые ханаанеи полноправным женщинам лица не закрывали, а для их религиозных обрядов был типичен институт храмовых иеродул (аккад. qadištu[m], др. — евр. qedēšā), обязанных обнаженными на алтаре приносить в жертву свою девичью или женскую прелесть. Изображения этого обряда дошли до нас из храма богини Иштар в г. Ашшуре более позднего времени[82] (сохранились и сами алтари) и из жилого квартала Ура времен царства Ларсы, как об этом будет рассказано далее. Сходный институт существовал у хурритов[83] и вавилонян.[84] Библейские же пророки принципиально не делали различия между иеродулой — qedēšā и обычной проституткой или гетерой — zônā (= аккад. harimtu[m]) и пользовались обоими терминами как синонимами,[85] что исторически совершенно не оправдано. Именно с культом, где существовали такие иеродулы, было связано представление о святости наготы (идея, намеренно разрушаемая библейским повествованием о похищении Евой, по наущению Змия, плода с «Древа познания добра и зла», вследствие чего перволюди познали греховность именно наготы).[86] В отличие от ханаанейских, израильские женщины носили покрывало от головы до пят, при необходимости (в присутствии посторонних мужчин) закрывая и лицо. Из иудейской религии этот ригоризм заимствовали и другие «люди книги» — ранние христиане и арабы-мусульмане. Правда, первоначально обычай закрывать женщинам лицо возник еще раньше сложения «книжных религий» — вспомним тех же ассирийцев. Однако вероятно, что он все же появился сравнительно поздно, и именно в кочевых областях, а уже оттуда продвигался в области оседлые. Можно предположить, что он зародился у северомесопотамских племен амореев — они же сутии, или потомки легендарного Сифа, сына Адама, — от которых этот обычай мог прийти к ассирийцам, с одной стороны, и к израильтянам, генеалогически традиционно связанным с северомесопотамскими сутиями,[87] — с другой. Со второй половины II тысячелетия до н. э., с одомашнением дромадера, скотоводы-семиты стали осваивать не только ближние к рекам и оазисам степи, но и пустыни, а в условиях пустыни закрывание лица, столь созвучное тогдашним патриархальным нравам, могло иметь и гигиеническое значение: так, у берберов Сахары (туарегов) лицо закрывают не только женщины, но и мужчины. У оседлого населения (ассирийцев, израильтян, позже — эламитов, жителей восточной Малой Азии) обычай закрывать женщинам лицо возникает, насколько нам известно, ко второй половине II тысячелетия до н. э., т. е. после тесных контактов с семитами степей (ассирийцы, эламиты) или после их массового переселения из полупустыни (Палестина). Но не забудем, что вавилоняне жили преимущественно не традициями семитских скотоводов пустыни, а традициями земледельцев-шумеров, и сами они в массе были не кем иным, как семитизированными по языку шумерами — этносом иного происхождения, чем древнейшие арабы, евреи и даже ассирийцы; да и среди народов афразийских (семито-хамитских) языков обычай закрывать женщинам лицо приняли не все. Так, этот обычай был, видимо, совершенно неизвестен древним египтянам, оседлому, земледельческому народу (и в этом — подобному шумерам).

По всем этим соображениям автор склонен думать, что вавилонянки (и ларсянки), как правило, не закрывали голову ничем, кроме шапок и шляп, — во всяком случае, на юге страны. И, конечно, никогда не закрывали лицо женщины, работавшие в поле или со скотом, — это и сейчас верно едва ли не для большинства даже мусульманских стран. Не было бы ничего удивительного, если бы и вавилонянки, подобно своим ассирийским соседкам, в пятидесятиградусную жару у себя дома, без посторонних, ходили бы нагишом.

Хотя изображений детей из Вавилонии этого времени дошло очень мало,[88] но, вероятно, дети обоего пола тоже долго ходили нагишом. На это указывают аналогии с более ранними и более поздними изображениями из Двуречья и соседних стран.[89] Младенцев кормили грудью, очевидно, не один год, но детство кончалось рано, особенно для девочек: брачный возраст наступал, вероятно, не позже 12–14 лет.[90]

Женские прически были многообразны, и, видимо, моды на них менялись довольно часто: но наиболее старинным и всегда популярным обычаем было носить волосы либо свободно лежащими до плеч, слегка подвитыми на концах, либо скрученными в прическу на затылке; иногда прикалывали надо лбом косичку, свешивавшуюся концом с одного уха, или же оплетали голову двумя косичками. Вокруг головы надо лбом носили ленту или скрученный жгут материи (богатые могли носить серебряную полоску).[91] На волосах, как уже упоминалось, могли носить шапку или шляпу (parsīgu[m], kubšu[m]); специально женским убором был в это время, видимо, тюрбан, который накручивали из узких, длинных полос ткани; их было несколько типов: hazīqātu[m], вероятно, лента или тюрбан со свисающими концами (??); nargītu[m], большой тюрбан. Выбор того или иного тюрбана или шапки, как и одежды, надо полагать, зависел от обычаев местности, от общественного положения женщины и от моды. Мы уже упоминали, что частые на вавилонских изображениях рогатые шапки — атрибут одних только божеств.

Очень характерной особенностью старовавилонского женского убранства, с которым женщина неохотно расставалась, даже раздеваясь, были бусы. Богатые модницы носили тесный «воротник» из прилегавших друг к другу нитей бус, от подбородка до выреза туники. Дорогие бусы были сердоликовые (из Индии), лазуритовые (из современного Северного Афганистана) или металлические; более дешевые — цветного стекла (хурритские); самые дешевые делались из керамики и пасты, из кости, раковины и т. п.

И мужчины и женщины иногда носили на шее шнур с большим серебряным или бронзовым кольцом-пекторалью (dudittu[m]) и металлические обручи на руках (и на ногах); были и другие побрякушки.

Как и мужчины, женщины могли носить простые или цветные (желтые) сандалии различного фасона, но часто ходили и босые.

Мыло еще не было изобретено; для омовения и для стирки применяли мылящиеся растения,[92] золу, песок и т. п. Да и воду нельзя было расходовать бесхозяйственно: на городских холмах было лишь немного колодцев, очень глубоких, и носить воду приходилось издалека, с реки или канала. Пить такую воду не рекомендовалось из-за заразы; пили главным образом сикеру (kaš, šikāru[m]), ячменный напиток вроде кваса или пива, от очень слабого до очень крепкого, а чистая и холодная вода была настоящим деликатесом. Поэтому, насколько нам известно, омовение (rimku[m]) совершали только перед участием в обряде[93] (по-видимому, ритуальное омовение могло совершаться совместно многими, и поэтому не нагими, а под покрывалом). Омовение также совершалось невестой перед брачной ночью.[94] Кроме того, вероятно, мыли руки после жертвенной еды.

Одежду тем не менее стирали — на реке, песком или золой. Занимались этим мужчины-прачечники, они же и валяльщики шерсти (шум. lú-túg(-ud), azalag, ašlaku[m]).

Брились бронзовой бритвой (naglabu[m]).[95] Волосы на теле сбривали как мужчины, так и женщины, во всяком случае перед участием в богослужебном обряде. Не случайно цирюльник (шум. šu-i, gallābu[m]) мог входить в состав храмового персонала.[96] Однако богини изображаются чаще всего по более старинному обычаю, с несбритыми волосами на теле.[97]

Несомненно, что в Старой Вавилонии были известны благовония, но о них мы знаем мало; лучше известны (и даже отчасти сохранились, хотя и от более позднего времени) египетские благовония. Это были душистые смолы, разводившиеся на растительных маслах. Лapca ввозила смолы хвойных и других растений из Сирии.[98] Вся парфюмерия была очень дорога и для подавляющего большинства населения царства Ларсы недоступна. Женщины подводили глаза черно-зеленым сурьмяным порошком, игравшим помимо чисто эстетической роли, также роль предполагаемой защиты от яркого солнечного света (guhlum).


6. Вавилонские воины XVIII в. до н. э. Мари (реконструкция М. В. Горелика по изображениям на терракоте и стенописи)


В древности в жарких странах в ходу было умащение тела, предотвращавшее чрезмерную сухость кожи. Но поскольку средний вавилонянин тратил на все свои нужды (и в первую очередь, конечно, в пищу) всего около 0,25 л кунжутного масла в месяц,[99] то надо думать, что в это время умащение еще широко не вошло в быт. Однако уже от III династии Ура (и ранее) дошли документы о выдаче растительного и сливочного масла статуям царей-предков и цариц, а также их жрицам, — вероятно, и на умащение (неизданный документ Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина).

Остается сказать несколько слов об одежде и вооружении воинов. К сожалению, от начала II тысячелетия до н. э. изображений воинов и боевых сцен почти нет.[100] Обычной одеждой воина был, по-видимому, шерстяной набедренник и медный или бронзовый шлем-шишак; крест-накрест через плечи могли носить кожаную (?) перевязь, скрепленную большой медной бляхой, — возможно, своеобразный предшественник панциря? Собственно бронзовый чешуйчатый панцирь засвидетельствован (в хурритской Нузе) впервые в XIV в. до н. э. Тексты упоминают на севере Нижней Месопотамии термин qurpīsu[m] (с вариантами) уже со старовавилонского периода. Как видно из примеров, приведенных Эркки Салоненом, qurpīsu[m] — это, по-видимому, кожаная подкладка либо под шлем (металлический шлем, конечно, нельзя было носить без подшлемника!), либо под панцирь, а иногда это толстая кожаная или даже тростниковая «броня» для защиты человека (а позже и лошади) от ударов в бою.[101]

Толстую кожаную или войлочную с медными бляхами защиту от ударов (apluhtu[m]) тяжеловооруженные воины носили еще с III тысячелетия до н. э. и, несомненно, — в старовавилонский период. Такую же «броню» приписывали богине Иштар-воительнице. Из Мари известно изображение воина, обвязанного войлоком не только вокруг головы, но и под челюстью.[102]

Палица с каменным или покрытым остриями бронзовым наконечником, кажется, служила только ритуальным оружием или символом власти командира. Боевым оружием был бронзовый топорик (hassīnu[m]), копье короткое (asmarû[m]) или длинное (ariktu[m]) с наконечником («лезвием», šukurru[m]) из меди или бронзы и бронзовый же кинжал (patru[m]; тексты уже упоминают и меч, namsaru[m], однако археологически и изображениями он, кажется, не засвидетельствован);[103] применялись также лук, колчан и стрелы. Существование боевой сети (saparru[m]) для этого времени не засвидетельствовано, хотя определенная часть воинов носила название «ловцов» или «рыбаков» (bā'iru[m], be'ru[m]). Щит был, вероятно, кожаный на деревянной основе, укрепленный медью или бронзой (arītu[m]).

К сожалению, мы ничего пока не знаем о том, как это оружие сочеталось при боевых действиях, какие роды войск существовали и т. п. Известны, правда, воинские чины, но неизвестно, какими частями и подразделениями носители этих чинов командовали. Высоким воинским чином (вроде «полковника») был, по-видимому, ugula-mar-TU, wakil amurrîm, букв, «начальник западных (кочевников)», хотя в действительности под началом его могли быть какие угодно воинские и, вероятно, даже просто рабочие отряды.

Применялись ли вавилонянами и ларсянами в бою колесницы, тоже неясно (они, безусловно, были известны, запрягались в них иногда наряду с мулами также и кони;[104] ср. культовое изображение запряженного льва, UE VII, табл. 77, № 124). Из Ура времени Ларсы дошло изображение нагого всадника на коне (там же, табл. 76, № 117). Фигура всадника повреждена — не исключено, что она была женской: тогда это Иштар, погоняющая Коня, сына Силили, — миф, упоминаемый в VI песне аккадского «Эпоса о Гильгамеше».

Мы описали, как выглядели люди, ходившие по улицам Ура времен царства Ларсы, теперь мы расскажем о том, как выглядели сами улицы и весь город Ур.

Глава III ГОРОД УР ПРИ СЫНОВЬЯХ КУДУРМАБУГА

Город Ур времени династии Ларсы представлял собой возвышающийся над равниной овал из тесно скучившихся строений с внутренними двориками и плоскими крышами. При III династии Ура вокруг овального холма высилась стена, но она была снесена при взятии города эламитами; от нее оставалась только нижняя часть, плотно сбитый из сырцовых кирпичей вал шириной от 25 до 34 м, высотой в несколько метров. Подходившие к этому валу (а частично и выходившие на него) жилые и другие здания, расположенные на самом городском холме,[105] оказались выше вала и, как считает раскапывавший город Л. Вулли,[106] образовывали над ними обрыв: два этажа глухих стен и плоские крыши служили продолжением городского вала вверх. Царь ВарадСин в своих надписях довольно глухо говорит о сооружении большой стены, возможно городской стены Ура, но, вероятно, он ограничился тем, что объединил в один крутой глиняный вал естественные стены крайних зданий и всё оставшееся от городской стены III династии Ура, заделав бреши.

Весь городской овал имел в длину 1030 и в ширину 685 м, что дает площадь ок. 230 га; 54 га занимал священный участок со всеми его строениями. Площадь жилых частей города Вулли оценивает в 56 га.[107] Однако и вокруг, на равнине, было много жилья, — правда, надо полагать, окруженного полями, садами и пустырями, а не в виде почти сплошной застройки, как думал Вулли.[108] (Поэтому он приписывал Уру население в четверть миллиона жителей.) В пределах городского овала, по Вулли,[109] находилось до 4250 домов, в которых жило всего 35 тыс. человек (в действительности, возможно, больше); жилища на равнине сюда относить нельзя, и население их было, несомненно, во много раз меньшим, чем предполагает раскопщик. Об этом же можно судить по размерам главных святилищ, где в торжественных случаях, несомненно, собиралось большинство населения города. Двор для верующих (kisal-sag-an-(n)a) при большом храме бога Нанны, божества-покровителя Ура, имел площадь порядка 4000 кв. м, двор перед эиккуратом (kisal-mah) был почти сплошь занят различными подсобными строениями. Считая даже по два человека на квадратный метр, эти два двора едва ли могли вместить 10 тыс. человек. Нельзя предполагать, что Нанну в его праздники чествовали и в других храмах — с точки зрения того времени это было все равно что на именины Ивана пойти к Петру. Даже полагая, что дети, старики и часть женщин не приходили на праздник и что часть населения толпилась на всем остальном пространстве священного участка, ясно, что при четвертьмиллионном населении города места на празднике не могло хватить: ведь должно было бы прийти по меньшей мере 80—100 тыс. человек. Поэтому думаю, что мы не ошибемся, полагая, что общее население Ура в эпоху царства Ларсы едва ли превосходило по порядку величины 50 тыс. человек.

С западной и северной стороны город обтекала река Евфрат, а на севере от Евфрата отходил искусственный проток, тянувшийся вдоль города с востока. С западной же и с северной стороны глиняного холма, на котором стоял город, через узкие ворота (шириной 8—15 м) на уровне реки внутрь города втекала вода в два затона, образуя искусственные гавани площадью 6,8 тыс. и 16 тыс. кв. м, где борт к борту могло стоять по нескольку десятков мореходных парусных ладей или речных барж. Те и другие связывались из огромных, загнутых к носу и корме стволов просмоленного тростника. Впрочем, северный, большой затон, возможно, был сооружен не в эту эпоху, а позднее.

Гавань и пространство вокруг нее называлось kar, kāru[m], и это же слово означало «рынок» и «купеческую организацию» с ее управлением (вероятно, самоуправлением). Около главного урского карума — почти единственного места в городе, где была пресная вода, если не считать отдельных колодцев, — располагался принадлежавший храму сад с финиковыми насаждениями. На пристани карума, видимо, происходила торговля, мелкая и крупная; здесь же толклись «блудницы» — они назывались kar-kid-(d)a — «шляющаяся по рынку», по-аккадски harimtu[m] — «отделенная, выделенная».[110] Здесь же неподалеку, по всей вероятности, храмовой суд осуществлял водные ордалии (впрочем, обыкновенно, если суд принимал постановление решать дело обращением к «богу Реки», одна из сторон добровольно отказывалась от тяжбы).

Западный карум отделялся от внутренней священной ограды — этой цитадели городов Нижней Месопотамии — застроенным стометровым пространством (почти на уровне ограды, на обрыве в 15–20 м над гаванью). Археологи лишь несколько лет назад сумели опубликовать описания и планы расположенных здесь и раскопанных домов. (Этот жилой квартал условно назван археологами ЕМ. По мнению Вулли и Шарпэна, здесь селились люди, служившие в главном храме Ура.[111]) Мимо этих домов улочка вела внутрь священного участка.


7. Вид зиккурата в Уре (по: Вулли Л. Ур халдеев. М., 1961)


Сама стена последнего сохранилась только от гораздо более позднего времени, когда участок стал много больше. Возможно, что подобная стена существовала еще значительно раньше, однако нет никаких следов обводной стены II тысячелетия до н. э. — частично она, может быть, погребена под остатками стены I тысячелетия до н. э., частично, особенно с юга, — снесена при позднейших перестройках. Но возможно, что во II тысячелетии до н. э. никакой стены и не было — разве что низкий дувал. На опубликованных планах отмечена пунктирной линией лишь позднейшая стена.

Внутреннее устройство священного участка Ура тоже во многом менялось от поколения к поколению; но мы можем позволить себе отвлечься от деталей.

Как обычно, он занимал в Уре наиболее древнюю и потому наиболее высокую часть города (вспомним, что городища-«телли» древней Месопотамии нарастали из поколения в поколение из обрушившихся сырцовых стен, из пыли и дождевой грязи, оседавших на улицах, и выброшенного мусора). Священный участок представлял собой, по-видимому, площадь в виде не совсем правильного прямоугольника, длиной около 300 м и шириной около 200 м. Впоследствии несколько ворот, с башнями и помещениями при входе, охраняли священный участок; но от ворот времени Ларсы сохранились только одни — когда-то высокие, с башней, ведшие за ограду многоярусного ступенчатого храма — зиккурата Э-теменнигуру.

В пределах ограждающей стены, образующей как бы крепость, находился главный храм городской общины — Э-киш-нугаль,[112] посвященный богу Луны, Нанне, или Наннару (он же Суэн, или Син). Позади него возвышалась громада зиккурата. Около него, по реконструкции Шарпэна, располагалась священная кухня на открытом воздухе — Гирмах, где жарились жертвенные ягнята, с колодцем и глиняным столом для разделки туш. С другой стороны была расположена пекарня.

А между ними со входом из «Верхнего двора» помещался приемный и пиршественный зал (unú-gal) бога Нанны, через который был вход на собственно двор (kisal-mah) зиккурата, сравнительно небольшой. К северо-западу от него же, возможно, находились священные строения; обо всех этих сооружениях дают некоторое понятие тексты, но археологические данные малоудовлетворительны. Во всяком случае, близ зиккурата Э-теменнигуру находился «нижний» храм, Э-кишнугаль, и здесь-то совершались основные моления и стояли статуи и эмблемы не только Нанны, но и других божеств и царей, украшенные серебром, золотом и лазуритом. В «верхнем» храме, наверху зиккурата, куда, вероятно, допускались только некоторые наиболее доверенные храмовые чины, бог, как считалось, иногда самолично спускался с небес.[113] Наклоненные, подобно скошенным граням усеченных пирамид, стены ярусов зиккурата заключали в себе сплошной массив из сырцового кирпича, лишь облицованный обожженным; три прямые лестницы — спереди и с боков — вели по фасаду, как на небо, на сильно поднятый первый ярус сооружения через высокие ворота наверху; дальше другие лестницы поднимались по сторонам меньшего в объеме второго яруса и вели на третий, где и был «верхний» храм.[114] Плоскости стен зиккурата и ворот, как и всех вообще храмово-дворцовых строений Двуречья, были разбиты вертикальными нишами. Ярусы были, вероятно, черного, красного и белого цвета (осмоленный, из обожженного кирпича и беленый); что их уступы, как иногда предполагалось исследователями, были озеленены, маловероятно.

В одном из углов двора вокруг зиккурата помещался священный бассейн — «Бездна» (abzu) — с подсобными помещениями. Вся территория была окружена стеной, в которой были внутренние помещения — главным образом хозяйственные.

Снаружи к ограде зиккурата примыкали, отделенные от ее стены улочками и промежуточными воротами, различные другие строения. У юго-восточной стены ограды зиккурата возвышалось большое, с глухой, крепкой, зубчатой стеной здание, возобновленное жрицей Эн-Анатумой, дочерью иссинского царя ИшмеДагана, — дворец жрицы-энтум, так называемый Гипар;[115] в пределах этой стены помещался храм супруги бога Нанны, богини Нингаль. Внутри стен этого же здания находились, кроме того: жилище самой жрицы-энтум, могилы прежних энтум и помещения обслуживающего культ и жрицу персонала (см. подробно в гл. IX).

Рядом с восточным углом двора зиккурата находился É-dub-lá-mah — «Великое хранилище глиняных табличек» — место приема жертвенных поборов и хранения хозяйственного архива храма; здесь проходил главный ход на террасу зиккурата, и тут же, видимо, заседал характерный для времени III династии Ура царско-храмовой суд; едва ли не поэтому здание считалось священным, и в честь него даже давали имена детям.[116]

При царях Иссина ворота Дубламаха, возможно, были заложены, ход в ограду был проложен сбоку, суд, вероятно, производился в воротах ограды зиккурата.[117]

Здесь, у ворот, вероятно, собирался общинный суд, решавший наиболее важные дела.[118] Между правом гражданским и уголовным различия не делалось; дело возбуждалось по испрошении разрешения у суда одною из тяжущихся сторон, которой мог быть как пострадавший от уголовного преступления, так и его родичи. Если дело было государственное, оно, вероятно, было городскому суду неподсудно и решалось царскими чиновниками или лично царем. В нормальных случаях царь в судопроизводстве не участвовал ни в качестве первой, ни в качестве, скажем, кассационной инстанции. Но по жалобе заинтересованных лиц царь мог направить дело, в зависимости от подсудности, либо соответственному чиновнику, либо общинному (или храмовому) суду. Храмовой суд вел процесс самостоятельно лишь в случае исключительном, но суд, составленный из персонала храма любого из божеств, ведавших правосудием, мог, например, принимать клятвы сторон и свидетелей в процессе и назначать водные ордалии.

Ни тюремное заключение, ни принудительные работы в качестве уголовного наказания не были известны. По большей части суд назначал материальное возмещение (композицию) за причиненный ущерб. Телесные наказания к свободнорожденным обычно не применялись, однако Законы Хаммурапи уже после гибели царя Ларсы РимСина I ввели (впервые так последовательно) закон талиона: «око за око, зуб за зуб». В случае тяжелых преступлений (к которым относились прежде всего убийство,[119] похищение имущества дворца, храма, а может быть, и полноправного свободного, грабеж, святотатство, прелюбодеяние с мужней женой или обрученной невестой и др.) приговором была смертная казнь, которая приводилась в исполнение, как можно думать исходя из косвенных данных, тут же в суде, среди толпы зрителей. В некоторых случаях расправа над осужденным предоставлялась, видимо, толпе.[120] О способе казни в законах ничего не говорится — пишется лишь «его должны убить» (iddāk). Но надо полагать, что преступников казнили так же, как пленных. Изображения массовых казней пленных имеются от разных эпох истории древней Месопотамии, начиная от Протописьменной. Повешение не применялось за отсутствием в безлесной стране бревен для виселиц (однако труп вора, убитого при ограблении дома, привязывали — на шест? — у подкопа, который он сделал для грабежа: Законы Хаммурапи § 21). Топорик воина — hassīnu[m] и кинжал — patru[m] не годились для обезглавливания; поэтому казнимого, обнажив его и связав руки за спиной, убивали, проламывая ему топориком голову. По каким-то, видимо магическим, соображениям женщин не полагалось убивать оружием; поэтому осужденных женщин топили, окунув головой в воду (скорее всего отведя в гавань или к каналу). Редкой женской казнью было сбрасывание с городской стены или башни. В виде исключения, за особо тяжелые преступления к мужчинам и женщинам применялись и другие казни (колья, костер).[121] Отметим, что вавилонское судопроизводство вовсе не знало пытки. Простая мысль, что пытка — лучший способ получить показания, желательные для допрашивающего, но худший способ узнать истину, в то время была уже известна.

Между двором зиккурата и «Верхним двором» находился «Великий амбар» — священное зернохранилище храмов Нанны и Нингали.

Южнее храма Нингали при династии Ларсы располагались храмы богов Нингублаги (участок SM) и Ниминтабы (участок ЕН), двух второстепенных и малопочитаемых божеств;[122] чем объясняется их появление в таком почетном месте — неясно. К востоку от них при династии Ларсы храмов, видимо, не было.

В самой юго-восточной части священного участка ранее стоял царский дворец Шульги и его потомков (площадью около 3 тыс. кв. м), к этому времени разрушенный; еще восточнее были мавзолеи царей Ура, но с тех пор, как город был разорен эламитами, весь этот район был застроен жилыми домами — возможно, жилищами слуг храмовой и царской администрации. Разумеется, все эти здания, строившиеся не всегда и не целиком из обожженного, а часто из высушенного на солнце кирпича, довольно быстро ветшали и теряли необходимый импозантный и монументальный вид; каждый царь, владевший Уром, если только он претендовал на хоть какой-либо престиж и могущество, здесь приказывал что-нибудь строить, чинить или хотя бы белить.

Вся остальная площадь города была застроена, по-видимому, сплошь. Можно лишь предполагать, что от ворот священной ограды к одним из городских ворот должна была вести большая улица, достаточно широкая для прохождения священных процессий и проезда ко дворцу и «Гипару» колесницы царя и верховной жрицы; но раскопщиками такая улица не найдена, если только ее концом не является мощеная широкая улица между Э-кишнугалем и «Гипаром» (см. гл. IX).

Раскопано два жилых квартала времени династии Ларсы (и еще несколько групп домов, быть может, несколько более позднего времени, которые мы здесь оставим в стороне). Мы не можем ничего сказать о квартале бедноты, которому Вулли в своем отчете[123] посвятил всего несколько слов: «К северо-западу от священной ограды мы нашли некоторое количество домов времени Ларсы, явно часть бедного квартала города». В остальном Вулли отсылает к части отчета, посвященной касситскому периоду, на том основании, что «дома эти были переняты и перестроены в касситское время»; но и здесь ясного описания этих строений мы не найдем; и кажется маловероятным, чтобы такого рода постройки могли простоять более 300 лет: от царей Ларсы до царей касситской Вавилонии. Кроме того, какие-то дома были найдены к югу от «Гипара», в районе остатков храмов ЕН и SM, поверх царских гробниц III династии Ура, на городском валу и в других местах. Но для наших целей достаточно сведений имеется только с двух раскопанных участков: уже упоминавшегося ЕМ между западной гаванью и «Гипаром» и АН, ближе к восточной части городского овала. На обоих участках вместе вскрыто около 60 домов, не более 1,5 % всей жилой территории собственно Ура; однако, по-видимому, они дают довольно верное представление о городской застройке, а то, что здесь найдено, может дать нам картину жизни в любой крупной городской общине старовавилонского периода. В этих двух кварталах жили люди зажиточные и среднего достатка; нищей голи здесь почти не было, хотя найденные тут документы дают представление и о ней. Документов найдено много; они позволяют в некоторых случаях не только установить имена владельцев этих домов, но и их родство, взаимоотношения с соседями, род занятий и служебную карьеру.[124]


8. Образцы жилых домов в Уре XVIII в. до н. э.:

а. План типичной постройки состоятельной семьи; б. план типичного бедного дома

(1 — двор, 2 — крытое помещение)

Некоторые из найденных домов были построены еще при III династии Ура, и все они просуществовали до времени Хаммурапи, а значительная часть была при Хаммурапи отремонтирована и просуществовала еще одно поколение. Постройки внутри городских пределов теснились настолько вплотную, насколько это было возможно; между домами — если не считать предполагаемой процессионной улицы — оставались лишь узкие, кривые, то суживающиеся, то расширяющиеся переулки шириною в полтора-два, редко три метра, а то и совсем узенькие, неправильные проходы и тупички, едва достаточные для двух встречных пешеходов или для одного вьючного осла: на колесницах по улочкам Ура ездить было нельзя! Все остальное было беспорядочно застроено неправильной формы домами (в зависимости от того, как позволяла уже существующая застройка). Эти дома выходили на проулки белеными или облупленными глухими стенами; более богатые были снаружи из обожженного кирпича до второго этажа, но у иных из-под побелки можно было только в самом низу видеть несколько рядов такой кладки — она предохраняла дом от размыва, когда весенние дожди превращали улочки в потоки грязи. Вторые этажи и внутренние стены по большей части строились из кирпича-сырца серо-желтого цвета. Глухие стены построек — чаще двухэтажных, по крайней мере в известных нам кварталах, — только кое-где прерывались низенькими дверцами, да иногда виднелась под потолком маленькая отдушина-окошко, либо забранное керамической с круглыми отверстиями или тростниковой решеткой, либо оставленное открытым — но тогда такое маленькое, что в него нельзя было пролезть и мальчишке. Крыши, вероятно, были, как и теперь на Ближнем Востоке, плоскими. Кое-где были маленькие квартальные храмики, но стены их не выделялись, как у храмов в священной ограде, своим членением на выступы и ниши, а разве что более аккуратной побелкой; для таких храмиков выбиралось место по возможности на перекрестке улиц. А иногда сплошные стены домов вдоль переулка сменялись руинами: полу-рухнувшие стены, наполовину заваленные глиной помещения; это хозяин дома почему-либо покинул Ур и вывез с собой ценный материал — потолочные балки и двери; но и такие руины (é-šub-(b)a), так же как и маленькие пустыри-дворики, образовывавшиеся кое-где между домами (é-ki-gal6), имели высокую ценность в переполненном жителями Уре.

Зелени, кроме как у речных затонов, в городе не было; не было и садов при домах.

План дома был весьма различен в зависимости от того, какой формы место можно было выкроить между уже построенными домами; но почти все дома имели определенные обязательные части. Если это было жилище более или менее состоятельного человека, то дверца с улицы вела в сени, где стоял небольшой сосуд с водой (без ручки, т. е. скорее не кувшин, а ситула) — для омовения ног,[125] и, вероятно, здесь же хранился хозяйственный инвентарь. Отсюда, наискосок от уличной, другая дверь вела на внутренний дворик площадью метров до двадцати; он, как и сени, по возможности был мощен обожженным кирпичом; на двери у выхода из сеней мог висеть оберег от злого духа — головка демона;[126] в середине дворика мог быть углубленный ниже уровня пола бассейн. На уровне второго этажа дворик был обнесен деревянной галерейкой (обыкновенно не кругом, а только с одной стороны). Со двора мог быть ход в людскую — помещение для рабов,[127] в кладовку и в кухню. В кухне мог быть врытый в землю очаг,[128] хлебная печь или кирпичная «плита», в которой были устроены углубления-«корытца» для раскаленных угольев, на которых разогревались вода и пища. Кладовка или кухня (или то и другое) встречаются почти в каждом доме; здесь иногда находят орудия женского труда (зернотерки и т. п.). Однако в подавляющем большинстве домов не было помещения для рабов, а в некоторых не было и кухни (очаги для стряпни устраивались во дворе).


9. Двор с галерейкой из дома «Веселая ул., 3» (участок ЕМ) (реконструкция по Вулли)


10. Двор для культа предков в доме «Прямая ул., 3» (участок АН) (реконструкция по археологическим данным)


11. Жертвенный стол. Реконструкция по нескольким поврежденным образцам, найденным в домах участка АН


12. Священный брак (бога Нанны?). Образок-терракота из Дикдикки, UE VII, табл. 83, 175, U. 16937 (по фотографии)


13. Образок-терракота с «Патерностер роу, 4—12». По-видимому, изображает героя Лугальбанду с орленком и можжевеловой ветвью. Иллюстрирует шумерскую эпическую поэму «Лугальбанда и гора Хуррум», UE VI, табл. 71, рис. 7, U. 16990 (по фотографии)

Однако в любом доме напротив выхода из сеней обязательно была дверь в парадную горницу («гостевую»); горница могла быть различной длины, в зависимости от возможностей владельцев дома, но ширина ее во всех домах была стандартная: 2 м (4 локтя), так как здесь, по-видимому, после обрядового семейного или родового пиршества вповалку укладывали спать гостей. Лишь в очень редких домах при горнице была кладовка для постельных вещей (скорее всего циновок или паласов) и умывальная. Чаще же всего если мылись, то просто во дворе. Сквозь горницу был ход во второй, меньший двор, недоступный посторонним и посвященный культу мертвых родичей и предков (правда, если родные жили и в соседнем доме, то «культовый» двор мог быть общим, и в него от соседей вела маленькая дверца).


14. Обнаженная богиня, вероятно, Инана-Иштар. Образок-терракота из дома «Патерностер роу, 15», UE VII, табл. 67, 35, U. 16476 (по фотографии)



15. Терракота с изображением героя из дома на «Церковном переулке, 15», UE VII, табл. 72, рис. 76, U. 16956

Часть этого двора, по-видимому, была крыта навесом, и здесь находился домашний алтарь с местом для сожжения посвященных божеству частей жертвы (поэтому здесь обычно было нечто вроде вертикального желоба, отводившего дым). Тут же стоял стол (часто кирпичный), на котором разделывалась и готовилась жертва, а где-нибудь на стене помещался терракотовый образок[129] с изображением божества или же мифологической либо обрядовой сцены. Вулли называет такие дворики «святилищами»; в них же по возможности под полом хоронили и некоторых (?) умерших членов семейства; но видно, что культовый двор не был святилищем в смысле храмового помещения: труп осквернил бы храм. Здесь покойные родичи получали от оставшихся в живых возлияния воды и жертвенную пищу. Погребения в доме были, конечно, связаны со множеством неудобств и опасностей, но таково было могущество древних традиций домашней общины, что обычай хоронить в домашнем «культовом дворике» держался. Если была возможность, сооружали небольшую подземную гробницу с ложным сводом, куда и клали покойников одного за другим, но хоронили также в глиняных сосудах или в плетеных циновках. На дорогу в загробный мир давали немного вещей и провизии в глиняной посуде (один покойник был снабжен только кучкой фиников).

Но пока родичи помнили своего умершего сородича, возливали воду его духу-etemmu[m] и приносили поминальную жертву-kispu[m], покойник как бы продолжал принимать участие в делах и трапезах семьи. Забытый, он превращался в голодного, хищного и злого духа.

В погребальных обычаях этого времени много неясного. По заверениям Вулли,[130] все могилы, опубликованные им под условным обозначением «эпоха Ларсы», были найдены ниже уровня пола домов времени династий Иссина и Ларсы; они могут быть частично отнесены к III династии Ура (XXI в. до н. э.), но ни в коем случае не раньше — и в то же время не позже падения города, ибо иначе хотя бы часть из них была бы найдена в глиняном завале комнат, а не под полом. (Такие могилы на самом деле были обнаружены, но в каталог Вулли в UE VII они как будто не вошли.)

Следует заметить, что надежных статистических данных антропологического или демографического характера из материалов Вулли извлечь нельзя: он сам пишет,[131] что могилы, по его суждению, ограбленные и ничего (кроме, очевидно, костей) не содержавшие, он не регистрировал, а таких было подавляющее большинство. Среди зарегистрированных погребений встречаются склепы, погребения в урнах, погребения в горшках (иногда в двух горшках, составленных вместе отверстиями), погребения в циновке или без каких-либо остатков прикрытия трупа, погребения в глиняных гробах и погребения в так называемых ларнаксах — плоских круглых больших сосудах с относительно узким отверстием сверху. Все эти погребения, по Вулли, одновременны, а, как мы знаем, население в этническом отношении было уже вполне унифицированным, поэтому о сосуществовании различных племенных обычаев речь вряд ли может идти.


16. Склеп под полом двора для культа предков в доме «Веселая ул., 4», UE VII, табл. 47а (по фотографии)

За пределами города погребений не обнаружено (может быть, и не искали), в домах же могилы обнаруживаются, казалось бы, повсюду — в так называемых «святилищах», в «гостевых», в сенях, в хозяйственных помещениях и т. п. В связи с этим Мари-Тереза Барреле, занимавшаяся этим материалом, на 26-й Ассириологической встрече в Копенгагене (1979) высказала предположение, что погребали только в уже разрушенных домах — на образовавшихся пустырях или вообще лишь после уничтожения города в 1739 г. при Самсуилуне. В некоторых случаях это несомненно, как, например, при погребениях над мавзолеями царей III династии Ура или позади жилых домов на участке ЕМ (на так называемых Quality Lane и Closed Lane, по-видимому одно время использовавшихся специально для погребений). Надо отметить также, что в сравнительно многочисленных случаях погребения, относимые Вулли к эпохе Ларсы, находятся почти вровень с полом или даже торчат над поверхностью пола этого времени и, следовательно, вряд ли могут быть одновременны с ним. Однако в других случаях дело обстоит не так просто. Это показывают следующие подсчеты, сделанные, правда, только для археологически наиболее ясного участка АН (исключая его окраинные полосы, где археологическая ситуация вообще не была выяснена в достаточной мере). Подсчеты эти исходят из того предположения, что регистрацию Вулли миновали главным образом грунтовые погребения, а склепы, «ларнаксы» и горшковые погребения в основном все же регистрировались. Обнаруживается такая картина:

Из 11 склепов 9 найдено под полом «святилищ», один, видимо, относится к более раннему периоду (его верхушку срезали при выкладке пола дома «Складская улица, 1»), и лишь один склеп найден в углу не погребального, а общего двора («Прямая улица, 6»).

Из 13 погребений в круглых больших рифленых сосудах типа «Larnax В», по-видимому, 9 найдено под полом «святилищ», для 4 место находки не уточнено; в «ненадлежащих» местах (т. е. вне «святилищ») нет ни одной находки (то же и на других раскопанных участках Ура).

Из 20 погребений в сосудах типа «Larnax А» (таких же, как «Larnax В», но с рифлением и поверху, вокруг отверстия) и «Larnax D» (имеющих вид «пудрениц») 5 найдено под полом «святилищ» и 15 в «ненадлежащих местах».

Из погребений в урнах типа «G» и «Н» пять найдено под полом «святилищ», для одного место не уточнено, одно найдено в «ненадлежащем месте» (в хозяйственном помещении дома «Прямая улица, 7»).

Из прочих регистрированных погребений 12 найдено под полом «святилищ», 3 — в «ненадлежащих местах», 5 — не уточнено.


17. Глиняные гробы: справа — типа «Ларнакс В», UE VII, табл. 114 (по фотографии)


18. Культовые и другие глиняные сосуды



19. Поздние глиняные гробы типа «Ларнакс А», UE VII, табл. 48d (по фотографии)

Из этого можно заключить, что погребения под полом «святилищ» (или, вернее, «дворов для культа предков», поскольку в обычных святилищах хоронить мертвых было категорически невозможно) были, все же, правилом для Ура изучаемого нами времени. В то же время у Вулли безусловно ошибочно зарегистрированы как относящиеся к «эпохе Ларсы» и некоторые несинхронные погребения — захоронения, совершавшиеся, по-видимому, после падения города, который, несмотря на учиненную резню, не совсем вымер. (Отсюда преобладание погребений типа «Larnax А» и других, явно поздних ларнаксов[132] в «ненадлежащих местах» и полное отсутствие в «ненадлежащих местах» погребений типа «Larnax В», мода на которые, видимо, миновала ко времени падения Ура при Самсуилуне.) Очевидно, что погребения, совершавшиеся в руинах города без разбора, могли попадать и на территорию прежних «мест культа предков» — отсюда некоторое количество более поздних погребений типа «Larnax А» под «святилищами».

Видимо, глав семейств (и лишь по возможности других взрослых и полноправных членов дома) было принято хоронить в склепах, часто имеющих специальные уголки или «лотки» для жертв. В таких склепах находили от одного-двух до семи-восьми погребенных. По два и более скелетов — в таком случае это чаще всего дети — иногда находят в ларнаксах «В», в погребениях в горшках и т. п. Скорее всего это жертвы эпидемических болезней.

Поскольку экспедиция Вулли регистрировала не все могилы, невозможно определить отношение численности могил в городских домах к предполагаемой численности городского населения и тем самым установить, все ли мертвые хоронились в городских домах или также на пустырях и вне города. Кажется вероятным, что часть погребений происходила за городом: в некоторых хорошо раскопанных экспедицией жилых домах не зарегистрировано ни одного погребения — значит ли это, что там действительно не было могил или что находившиеся там могилы не заинтересовали раскопщиков? В то же время даже в домах с наиболее обильно зарегистрированными захоронениями, например «Патерностер роу, 11» или «Церковный переулок, 9» и «Церковный переулок, 15», погребенных найдено гораздо меньше, чем в этих домах должно было жить населения за время более чем двухсотлетнего существования квартала. Ни в одном доме не найдено более 15 скелетов. Скорее всего в «культовых дворах» хоронили преимущественно родоначальников семьи, а также маленьких детей.

Дары, сопровождавшие покойников в мир иной, невелики: изредка серебряная полоска на волосы, нитка бус, печать, нож, один или два медных браслета, палочка для сурмления глаз, у детей — погремушки (?), большая бусина-игрушка (или талисман?); несколько сосудов с пищей. Чаще не находят ничего, но вероятно, что и в этом случае покойнику давались съестные припасы, которые затем истлели.

Вернемся теперь из заупокойного дворика, места культа умерших родичей, на главный, основной дворик. Отсюда на галерейку вела лестница, а под лестницей всегда находилось еще одно нужное помещение. Нечистот не оставляли в доме — их старались вывести дренажными трубами на улицу, — остальное было уже дело собак, коршунов, жгучего солнца и ветра из пустыни.

На втором этаже находились собственно жилые помещения; о них мы знаем меньше всего: почти ни один раскопанный дом не сохранился до уровня второго этажа. По-видимому, надстройка обыкновенно была меньше по площади, чем первый этаж; для размещения взрослых и детей семье обычно хватало одной-двух горниц площадью до 18–30 кв. м — имея в виду семью состоятельностью не ниже средней. (Это можно заключить из документов о разделе семейного имущества.) Число обитателей дома могло быть и немалым — часто уже взрослые и создавшие собственную семью братья делили его только номинально, а фактически не расселялись из него; правда, спать можно было и во дворе, и на крыше, — судя по данным «Предсказаний» (Omina), крыша была плоская, а если скошенная внутрь, как предполагает Л. Вулли,[133] то очень незначительно; на ней могли ночью — спать, днем — сушить финики, зерно и овощи, а в прохладное время — делать ручную работу и переговариваться — или переругиваться — с соседями.

Наряду с описанным типом дома был и меньший; в нем сени занимали всю ширину постройки, и из узкого дворика дверь вела в крошечную парадную горницу и оттуда на такой же маленький задний двор; галерейка была только наверху над входом в горницу. Похоже, что в таких домах было не более одной горенки на втором этаже и даже что их обитатели, иногда пользовались одним нужником на два-три дома (если не использовали просто переулок-тупик). Возможно, возникновение таких домов было результатом деления первоначального семейного жилища.

Уровень улиц быстро рос от пыли и отбросов, и крыльцо, первоначально состоявшее из ступенек вверх, вскоре приходилось заменять на ступеньки с улицы вниз.

Ради своего удобства раскапывавшие город археологи давали откопанным переулочкам названия лондонских улиц; так, один из них получил условное наименование «Патерностер роу» — лондонской улочки, где до второй мировой войны было скопление антикварных и букинистических магазинов. По-видимому, данное ими же самими название загипнотизировало британских археологов, и Л. Вулли счел довольно многочисленные находящиеся здесь при домах маленькие, совершенно замкнутые помещения за… магазины. Однако в них нет ни места для хранения товаров, ни хода в дом, ни элементарных удобств для продавца, ни окна или прилавка для покупателей; часто такой «магазин» зажат в тупик между двумя-тремя входами в чужие жилые дома. На самом же деле это вовсе не магазины, а овечьи хлева; нам и из текстов известно,[134] что некоторые горожане держали овец, а перед закрытием городских ворот вечером загоняли их в город. Тем не менее на территории раскопанного квартала есть узкая, запиравшаяся на ночь, может быть, покрывавшаяся тентом улочка-тупик («Базарный переулок» британских археологов); у входа и в глубине его находилось, по-видимому, несколько настоящих лавок, где торговали через широкое окно;[135] а рядом на маленькой площади стоит хлебная печь; вероятно, она принадлежала пекарю-торговцу — существование таких хлебопеков засвидетельствовано документами.[136] На эту площадь с «Базарного переулка» можно было пройти через одну из лавок, но, кроме того, на нее открывалось еще два переулочка.

Есть еще большой, двух- или трехэтажный дом на несколько индивидуальных семей, который Л. Вулли сначала считал корчмой и постоялым двором; есть казенный склад зерна — видимо, собиравшегося с населения — и рядом с ним частный дом, по-видимому построенный на месте закрытой школы; в нем и вокруг него найдено множество утрамбованной в землю, а частью, может быть, разбросанной при взятии города врагами клинописной литературы и учебных пособий. Кроме того, на «Пекарской площади» есть литейная мастерская, о которой еще пойдет речь. И во многих домах — документы, письма, иногда религиозные тексты, кое-какая утварь (большая часть была похищена, когда город был разрушен и разграблен войсками Самсуилуны).

По-видимому, в это тревожное время сельское население часто стремилось укрыться в городе. Нам известны в царстве Ларсы принадлежавшие отдельным семьям и их группам, а также видным царским и храмовым людям укрепленные сельские поселения («башни»).[137] В Уре, с тех пор как он был отстроен при III династии Ура, жилая площадь существенно не увеличивалась, население же множилось, и документы показывают, что не только сыновья, хозяйственно разделившиеся после смерти отца, часто не расселялись по разным жилищам, но что в некоторых домах поколениями жили вместе лица, видимо посторонние. До нас дошло много сделок покупки и найма недвижимости в городах — но это чаще всего покупки не домов (как почему-то до недавнего времени думали западные историки права), а «застроенной площади» (é-dù-a), или «заброшенной площади» (é-šub-(b)a), или «дворового пространства» (é-ki-gal6) по большей части в 18, 15, 6 и даже 3 кв. м, редко 36 и больше; т. е. покупали либо комнаты, либо части комнат в соседнем доме, передвигая в последнем случае разделявшую оба дома глинобитную стенку, что засвидетельствовано и раскопками.[138]

Можно было бы подумать, что в городах царства Ларсы господствовала большая жилищная нужда в связи с тем, что жизнь в сельских поселениях была опасной из-за бродячих скотоводов-амореев и непрерывных войн между мелкими соперничавшими государствами. Однако дело было не в этом. В соседней Ларсе, совсем недавно выросшей из маленького поселения в крупный город, судя по сделкам продажи, было довольно много пустырей, да и в Уре они были; тем не менее и в Уре, и в Ларсе продаются только крошечные участки или отдельные комнаты. Продать дом, а следовательно, и купить целый дом — было невозможно, очевидно, по той причине, что в нем находились могилы предков — предмет непродажный. Значит, расширять свою жилую площадь можно было лишь путем аренды или купли частей дома или заброшенных участков, — очевидно, где не было могил. В этих условиях, с ростом населения, в домах, естественно, становилось тесно. Даже частые среди документов этого времени разделы имущества между братьями, вероятно, не обязательно свидетельствуют о полном хозяйственном разделении, а скорее о разделе, как выражаются юристы, «идеальном». Недаром один из братьев мог получить в надел входную дверь, другой — дверь на галерейку и т. п. (двери, как и вообще деревянные изделия, дорого ценились). Это означает, что братья продолжали жить в том же доме. Позже, правда, оказывается, что тот или иной из братьев продал или обменял свою долю — но опять-таки не целый дом. Так и создавались перенаселенность и сожительство неродственных семей в одном доме.

Отметим, что в царстве Ларсы нельзя было продавать не только дома в их целости, но и поля. Продавались лишь финиковые плантации, располагавшиеся вдоль краев полей и у каналов; в Уре по крайней мере нет ни одного случая продажи целого поля. Земля была в принципе неотчуждаема, ибо, надо думать, была материальной основой, ядром самой общины и собственностью ее божества. В других царствах Нижней Месопотамии в отдельные периоды истории в течение III–II тысячелетий до н. э. земля иногда отчуждалась, но это всегда сопровождалось магическими действиями, символизировавшими отделение человека от своей земли,[139] и, по-видимому, такое отчуждение могло быть обратимо, во всяком случае если земля была продана из-за долгов.[140]

Показав читателю город Ур, каким он был при последних царях Ларсы, мы не будем рассказывать «вообще» об обстановке домов, их утвари, об образе жизни семейств, их состоятельности, образованности — для этого лучше в следующих главах «войти» в сами дома; это позволяют нам данные археологических раскопок и найденные в раскопанных домах документы. Но прежде нам пришлось проделать кропотливую работу по увязке археологических данных с документами.

Поскольку до нас дошли и сами дома, и некоторая утварь из них, а также архивы документов, постольку, естественно, хотелось бы определить, в котором доме кто жил, каков был жизненный уровень семей, какова была история их жизни, какими вещами они пользовались. К сожалению, узнать это оказалось довольно трудно.

Археологические материалы жилых кварталов были полностью опубликованы лишь в 1976–1977 гг. — после смерти Л. Вулли и почти через полвека после раскопок. В полевых записях часто нельзя было уже разобраться. В оставшейся после Вулли рукописи окончательного научного отчета оказалось много противоречий. После начавшейся публикации урских документов Вулли начал вносить в рукопись правку, часто не поддающуюся согласованию с данными, опубликованными им же ранее в предварительном отчете[141] или в популярных изданиях,[142] а те, в свою очередь, не согласовывались в ряде частностей ни с первоначальной рукописью полного отчета, ни с правкой, вносившейся автором в машинопись уже после Второй мировой войны или даже после публикации части найденных документов. Так, в предварительных публикациях Вулли назвал имена владельцев отдельных домов, — надо думать, на основании прочтения каких-то документов еще в полевых условиях экспедиционным ассириологом (сам Вулли клинопись читать не умел); однако не все из названных им имен мы найдем в опубликованных документах старовавилонского жилого квартала в Уре.

Речь идет о публикации надписей (UET I, 1–2,[143] UET VIII),[144] писем, правовых и хозяйственных документов (UET V),[145] религиозных и литературных текстов (UET VI, 1–2),[146] учебных и научных текстов (UET VII).[147] Все еще недоступна нам часть литературных текстов (UET VI, 3). Во всех публикациях — увы, не всегда, а иной раз и неправильно — указаны полевые экспедиционные номера документов, если эти номера сохранились и смогли быть отождествлены при подготовке издания текстов. Под полевыми, или экспедиционными, номерами имеются в виду порядковые номера археологических находок; если находили сразу целую группу предметов или небольшой «архив» клинописных плиток, особенно хозяйственного или делового содержания, то всей находке давали общий номер, а отдельным объектам или документам — буквенные обозначения.

К сожалению, находки нумеровались британскими археологами и заносились в полевую опись и на карточки не сразу;[148] провенанс (место и обстоятельства происхождения) найденных предметов, в том числе письменных памятников, во многих случаях записывался даже на первоначальных листах по памяти, часто под вопросом, — когда раскоп уходил уже дальше от места находки. Нередко полевые номера вещей, найденных в одном и том же месте, сначала идут подряд, но затем прерываются номерами вещей, найденных в совсем другой части раскопа, а потом снова следуют номера предметов из первого места. Иногда из общей массы находок одного провенанса откладывались в сторону вещи определенного типа, которые вообще регистрировались отдельно и гораздо позже; так, например, соседние номера могут иметь, скажем, похожие терракоты, найденные в разных местах. Иногда вещи из разных частей раскопа нумеровались одновременно (сериями, начиная с определенных условных номеров). Если серия, отпущенная на шифровку в одном определенном месте, оказывалась слишком велика, то на незанятые места в конце серии вписывали первые попавшиеся находки. Если же серия оказывалась мала, получались «наезды» с дублетной нумерацией или дополнительно давалась новая серия, начиная с другого произвольного, более позднего номера. Все вещи, нумерованные на участке АН от 16900 и далее, а на участке ЕМ от 7887 и далее (за немногими исключениями), по-видимому, представляют собой либо находки из глиняного завала (куда они попали из вторых этажей или были вынесены снизу дождевыми водами или по лисьим норам и т. п.), либо «остатки», места происхождения которых уже не могли вспомнить к моменту шифровки. Так, под № 17249 оказались клинописные таблички из самых различных архивов, — возможно, потому, что они действительно были найдены разбросанными по улицам и домам раскопа, но, возможно, и потому, что их сразу не записали, а потом не могли вспомнить, откуда они взялись. Есть случаи, когда два предмета (и больше) получали один и тот же полевой номер, в других случаях полевому номеру не соответствует никакой предмет, случается также, что в полевом каталоге числятся таблички или другие объекты, найденные в определенном доме и в определенной комнате, но не числящиеся ни в одном из трех музеев, куда поступали вещи из раскопок Вулли (Британском, Иракском и Пенсильванском). Есть много вещей без полевых номеров. В ранних публикациях Вулли сообщал, что на участке АН школьные и литературные тексты были разбросаны вокруг дома «Широкая улица, 1» («школа») — по перекрестку и окрестным улицам. Но в полевых карточках и соответственно в печатном каталоге UE VII все религиозно-литературные и учебные таблички из раскопа АН автоматически получили сплошную нумерацию и провенанс «школа», что, по-видимому, не всегда соответствует действительности. В окончательном отчете Вулли сказано, что все они якобы найдены внутри «школы», и даже приблизительно указано где. Видимо, и в данном случае тексты расписывались по карточкам, исходя не из их действительного провенанса, а из их содержания и, надо думать, не сразу. Ко всему этому надо прибавить, что номенклатура улиц и домов несколько раз менялась и во время, и после раскопок и отождествление полевых обозначений часто составляет нелегкую задачу. Но если клинописные тексты, печати, надписи и т. п. все-таки обязательно фиксировались на карточках и в описи, то человеческие кости просто-напросто выкидывались, и даже из тех погребений, которые содержали керамику и т. п., на карточки и в опись попадало далеко не все. По-видимому, не было никаких попыток подвергнуть костяки антропологическому и патологическому анализу, что дало бы бесценные сведения о составе населения и распространенных заболеваниях. Нечего и говорить о костях животных и других органических остатках, способных дать сведения о стаде и о рационе питания древних людей. Мало того, отчет оставляет такое впечатление, что в раскопе вообще не было найдено никакой хозяйственной утвари, кроме кое-какой керамики в могилах. Лишь изредка в отчете мелькнет упоминание о зернотерках, о грубых каменных сосудах — но в каталоге их нет, а фрагментированная бытовая керамика, как видно, просто выбрасывалась в отвал. Все это соответствует духу, который господствовал в экспедиции Вулли, где восстановление жизни древних людей было на десятом месте по сравнению с сенсационными находками золота и других памятников царской власти и официального культа; где могли «для простоты» смонтировать одну золотую арфу из остатков двух разных (имевших совсем другой вид и другое строение, чем в реконструкции)[149] или произвольно реконструировать головной убор царицы (или жрицы) из знаменитых «погребений I династии Ура» (причем и имя «Шубад» ей было «дано» тоже на основании предварительного и неточного прочтения надписи на одной из ее вещей экспедиционным ассириологом);[150] или могли восстанавливать мозаичные колонны «портика храма» в Телль-Убайде путем монтировки мозаики на подручные бочонки из-под керосина; впоследствии же оказалось, что и портика-то вообще не было. Все эти «реконструкции» обошли в сотнях репродукций всю прессу, а затем научную и популярную литературу.[151] Наконец, есть указания на то, что в помещении, где хранились урские полевые записи, был пожар. К сожалению, описанное состояние дел далеко не единично для экспедиции Вулли;[152] археологи нередко забывают, что каждые раскопки навсегда уничтожают раскапываемый памятник и то, что не было или было неправильно записано или заснято, навеки пропало для науки. Конечно, с прогрессом археологии приходит опыт. Однако обычно первые, самые неопытные археологи выбирают себе самые сохранные, самые многообещающие городища и могильники, уничтожая их и оставляя более умудренным потомкам только памятники второго сорта.

Тем не менее было бы неправильно считать, что использование археологических данных экспедиции Л. Вулли для поставленной нами задачи — дать реконструкцию жизни обитателей города Ура в старовавилонский период — совершенно безнадежно. Много данных утеряно безвозвратно; но немало можно извлечь и из наличного материала. Благодаря любезности П. Хьюлина (Оксфорд) мне удалось получить список соответствий некоторых из экспедиционных номеров определенным домам на планах Вулли, а позже я мог проверить эти данные по полной публикации UE VII.[153]

Вопрос о том, в какой мере можно сейчас отождествить по опубликованным экспедиционным планам местонахождение обнаруженных архивов и в первом приближении установить их характер и принадлежность, будет рассмотрен в приложении к настоящей главе.

Приложение к гл. III ОТОЖДЕСТВЛЕНИЕ ДОМОВ, ГДЕ НАЙДЕНЫ ДОКУМЕНТЫ

Определить, которые дома содержали какие из опубликованных клинописных документов, где в доме эти документы хранились, кто из людей, упоминаемых в текстах, в каком из домов жил, какая кому принадлежала утварь, где кто был погребен, — одним словом, связать данные письменных памятников с памятниками археологии — работа нелегкая. Результаты сделанных определений невозможно изложить просто и ясно. Читатель, не желающий входить в авторскую «кухню», может пропустить это приложение и перейти сразу к главе IV; а читая последующие главы, пользоваться приложенными планами улиц и домов. Но читателю-специалисту, и особенно читателю-археологу, стоит прочесть приложение к этой главе внимательно.

Первый из кварталов, условно обозначенный как ЕМ, — западный, тот, который находится на холме между карумом и воротами священной ограды. Дома здесь имели обычную для этого времени и описанную нами выше планировку (узких, маленьких домов «второго типа» здесь совсем не было). Раскоп с запада на восток пересекается улочкой — это «Тихая улица» («Quiet Street») британских археологов. Параллельно ей тянется совсем узенький проход — «Улица знати» («Quality Lane»); еще одна улица выходит на «Тихую» с юга и названа «Новой» («New Street»), а в другую «Тихая улица» сама упирается, это «Веселая улица» («Gay Street»). Видимо, «Новая» и «Тихая» вместе с «Веселой улицей», хотя имели в ширину всего 1,5–2 м, были главным проходом от гавани к священному участку.

В южной части «Веселая улица» замыкалась тупиком, с северной стороны ее продолжение не прослеживается.


20. План участка домов раскопа ЕМ:

3 — «Веселая ул., 3»; 5–7 — «Тихая ул., 5, 7»

Много документов и других письменных текстов, а также кое-какие вещи найдены в домах 7 и 5 по «Тихой улице»; в тылу этих домов, под полом особых помещений, выходивших на проход — «Улицу знати», вскрыты довольно богатые могилы, может быть принадлежавшие обитателям этих же домов. Здесь есть 4 склепа, 1 погребение типа Larnax В, а также захоронения в земле и в сосудах; часть погребений (Larnax А и D, а может быть, и другие), вероятно, позднейшие, как и большинство зарегистрированных могил на территории самих домов. Несколько склепов и других захоронений в домах по «Тихой улице» указано в каталоге погребений (UE VII, с. 203 и сл.), но из текста отчета и из фотографий видно, что их было гораздо больше.

На «Тихой улице, 5» в находках документов разобраться довольно трудно. Номера комнат, которые давали им археологи, менялись в ходе раскопок, и данные о местах находок табличек, об их числе и характере противоречивы в различных публикациях. Наиболее достоверной следует считать реконструкцию, данную Д. Шарпэном.[154]

Проделанную нами реконструкцию мы опускаем; она лишь в деталях отличается от более точной и обстоятельной реконструкции Шарпэна.

В доме 7 по «Тихой улице», как видно по найденным табличкам U.7802–7806 и U.7832, жил видный храмовой чиновник УрНанна, а позже (находки U.7836 и частично U.7827) его сын, храмовой служащий и жрец КуНингаль и его потомки.

О них речь пойдет ниже. Наряду с деловыми документами здесь найдены и литературные тексты. В доме находилась библиотека-архив УрНанны (помещение 6), а позже школа: находки U.7716, U.7725—U.7766, U.8808 и 8809 содержат разные школьные, литературные и религиозные тексты, хранившиеся, очевидно, во втором этаже. О весьма интересных обстоятельствах их обнаружения будет рассказано в гл. VIII. Дом «Тихая улица, 7» много перестраивался и археологически совершенно неясен.

Большой архив, посвященный выдачам зерна с казенного склада (речь идет о «Великом амбаре», Gá-nun-mah, храма Нанны, что подтверждают находки, сделанные там, а также в «Гипаре» богини Нингали), не имеет экспедиционных номеров, поэтому неизвестно, найден ли он здесь же или в «Нганунмахе». Документы архива — за печатью чиновников КуЛугальбанды и Насы. Эти имена носили поочередно, от отца к сыну, чиновники ряда поколений.


21. План участка домов раскопа АН:

А — «школа»; Б — трехэтажный дом «Патерностер роу, 11»; В — зерновой склад; Г — святилища; Д — дом «Тупичок с нишей, 3»; Е — литейная мастерская; Ж — площадь с пекарной печью; 3 — дома группы Имликума; И, К, Л — дома Эйанацира

Перейдем теперь к участку, расположенному юго-восточнее — священной ограды, условно называемому АН. Квартал, о котором идет речь, обращен к узкой, извилистой улице с общим направлением с юго-запада на северо-восток; юго-западный ее отрезок назван британскими археологами «Патерностер роу» («Paternoster Row»), северный — «Церковным переулком» («Church Lane»). В центре раскопа — перекресток, на который помимо «Патерностер роу» и «Церковного переулка» с востока выходит «Широкая улица» («Broad Street», ширина ок. 3 м), с юга — «Складская улица» («Store Street») и с запада — тупиковая «Прямая улица» («Straight Street»). Перекресток назван археологами «Карфэкс сквер» («Carfax Square»); посреди него стоит столб, на котором когда-то, вероятно, возвышались статуэтка божества или другой культовый предмет; на углах между «Прямой улицей» и «Церковным переулком», а также между «Патерностер роу» и «Складской улицей» имеется по храмику; первый (храмик божества Хендурсанг?) имеет прямоугольный план, второй (храмик божества Ниншубур, или Илабрат) — треугольный, и оба ничем не выделены из городской застройки.[155]

Восточная сторона «Церковного переулка», кроме одного довольно большого строения («Церковный переулок, 2»), не раскопана. Сведения о находках в этом доме довольно сбивчивы. По Вулли (UE VII, с. 129), в этом доме, в комнате 11 («архив» рядом с культовым двором), были найдены таблички № U.16060, а в других комнатах — еще семь табличек, под № U.16057, 16506, 16507. Однако в опубликованном каталоге под этими номерами значится не семь, а двенадцать табличек, редактор же тома Т. Митчелл отмечает, что U.16060 имеет по карточкам одинаковый провенанс с U.16061 («пол из обожженного кирпича, из горшка»), a U. 16057 имеет одинаковый провенанс («ю.-з. угол двора, слой 1») не только с U.16506, 16507, но и с U.16058. U.16059, а также с 16100 и 16501 и похожий провенанс с U.16062—64, 16502, 16507 и 16508(?). Нумерация идет подряд, с 16057 по 16064 (под полевым номером U.16063, впрочем, не значится вообще ничего), а затем происходит скачок к U.16100. Промежуточные номера 16065—16100, не считая лакун в нумерации, а также U.16506 происходят с «Церковного переулка, 9 и 15», с «Прямой улицы, 3» (из них часть документов III династии Ура) и со «Старой улицы, 1». Это, по-видимому, какие-то-остатки, попавшие в эту серию случайно (приносили с других раскопов, когда нумеровались находки из «Церковного переулка, 2»?). Отведенная находкам из этого дома серия кончилась на 16100, а номера с 16101 по 16500 были отданы под запись разных находок, не относящихся к письменным памятникам, и записывавшихся не по местам открытия, а по типам предметов. Поэтому в нумерации клинописных табличек из «Церковного переулка, 2» после 16100 сразу идет 16501—16508 (с лакунами, заполненными случайным подъемным материалом), и при этом было правильно зарегистрировано, что U.16065— U. 16099 происходят с других участков, a U.16100 и U.16506 были ошибочно приписаны к «Церковному переулку, 2» вместо «Церковного переулка, 9 или 15».

Лишь находки U. 16060, 16061 и 16501 явно содержат документы одного и того же архива — отчетность Апилькиттима, старшего пастуха храма богини Нингаль. О нем еще будет речь дальше. По-видимому, сводные ведомости хранились в конторе храма (вероятно, в Дубламахе), а здесь, в частном доме Апилькиттима, хранились первичные документы, причем только такие, которые относились либо исключительно к самому Апилькиттиму, либо к нему вместе с коллегами (он был далеко не единственным старшим пастухом храма Нингаль; и мы, вероятно, вправе считать, что он был грамотен). Отчетность, как и в других аналогичных случаях, велась не особыми писцами (они неизбежно были бы упомянуты хотя бы в некоторых документах), а самими лицами, «ответственными» по этой отчетности, в частности, очевидно, и Апилькиттимом.

Некоторые другие документы из этого дома также связываются между собой по именам действующих лиц, например U.16057, 16058 и, может быть, U. 16502 — архив торговца и работорговца Йайи, U. 16064 (?), ср. также 16606 — архив Табилишу. Как эти три архива соотносятся между собой — неясно; может быть, Апилькиттим, Йайа и Табилишу состояли в родстве; предполагать случайное сочетание документов трудно. Возможно, отсюда же происходит документ о приданом некоей Рубатум (UET V, 793).


22. Нагой всадник или всадница (может быть, богиня Иштар и Конь, сын Силили). Образок-терракота, UE VII, рис. 117. U. 18819. Крашенные черной и красной краской фрагменты аналогичных терракот с отверстиями для прикрепления к стене были найдены в культовом дворе дома «Церковный пер., 15» (по фотографии)

Несмотря на данные UE VII, отсюда надо изъять находки U.16100 и U. 16506, сохранившие документы о разделе имущества, и документ о продаже комнаты сестрой одной из группы братьев, Ахатум (возможно, какой-то младшей жрицей), и ее мужем. По своему содержанию эти документы принадлежат к архиву «примирителя», хранившемуся напротив, в храме Хендурсанга.

Могил в доме «Церковный переулок, 2» не зарегистрировано.

С западной стороны «Церковного переулка» раскопано помимо храмика Хендурсанга шесть домов и еще один храмик неизвестного божества. В качестве примера можно взять дом «Церковный переулок, 15», близко к северному краю раскопа.

Вулли полагает, что дом был одноэтажным, и отмечает следы частых перестроек. Из сеней, где стоял кирпичный стол, вход вел в мощеный кирпичом «двор» (помещение 2), одновременно служивший кухней: здесь найдены каменная зернотерка, глиняные кувшин и кубок. Впрочем, в каталоге находок искать эти вещи было бы тщетно: опубликованы лишь типы посуды без указания, где они найдены и для чего использовались, а такие вещи, как зернотерки, не публикуются вовсе. Помещение было вымощено обожженным кирпичом и имело дренаж. Соседнее помещение — (3), если дом был действительно одноэтажным, могло быть жилой горницей. Из сеней можно было также пройти через проходную (помещение 4) в гостевую (помещение 5) и в культовые помещения (6) и (9). В проходной (4) находилась уборная. За углом помещения (5) к нему примыкало помещение (8) с выходом на улицу — по нашему мнению, это был хлев для мелкого скота, площадью 13,5 кв. м.


23. Часть спинки кресла или колесницы ив святилища Хендурсанга. UE VII, табл. 89. 220, U. 16345

На территории этого дома зарегистрировано не менее 15 захоронений, а именно в помещениях, посвященных культу мертвых, — (6) и (9), но также в гостевой (5). Они относятся к разным периодам существования дома, может быть, начиная с III династии Ура. В склепе с ложным сводом LG/66 похоронено вместе три тела. Могилы LG/68, 69, 70 и, вероятно, LG/73—75 следует, согласно приведенным в гл. III критериям, считать выкопанными уже в руинах заброшенного дома. Погребальные дары, как обычно, скромные — скорее на дорогу до того света, чем для обеспечения жизни в загробном мире. В могилу LG/64 положили медный рыболовный крючок (может, быть, с удочкой?), две связки хороших бус из сердолика, лазурита и раковины, с амулетом из пасты в виде льва; в могилу LG/66 — небольшое ожерелье из бус, сделанных из сарда, сердолика, лазурита и даже золота; на голове девочки из могилы LG/69 (поздней?) на остатках черных волос сохранились следы серебряной полоски-диадемы. В могиле LG/71 на ребенке были два браслета (на руку и на ногу?), несколько бусин, а рядом с могилой — непросверленная лазуритовая печать UE X 255. В могилах (вероятно, более поздних) LG/73 и 74 лежали: в первой — каменная ступка и кольцевидная бусина из стеатита, во второй (погребение младенца) — одна большая бусина — скорее игрушка, чем украшение. Все это дает некоторое представление о состоятельности обитателей этого дома времени царства Ларсы или, в случае поздних могил, их потомков и позднейших соседей.

Вулли отмечает находку в доме «Церковный переулок, 15» двух клинописных табличек на полу помещения (5) и «многих табличек», найденных вместе с тремя сосудами в яме метровой 80 глубины, обмазанной битумом, находившейся у южной стены культового помещения (6). К сожалению, надежды получить архив этих людей, относительно хорошо засвидетельствованных для нас своими украшениями и утварью, разбиваются об обычную неаккуратность археологов этой экспедиции. Поиски «многих табличек» из дома «Церковный переулок, 15» оказались тщетными. Каталог указывает на табличку U. 16065 = UET V, 416 — беспроцентный заем Ипкуши у некоего Амурруаби — и на U. 16561—16562: буллы и фрагменты булл, частью с оттиском печати ИпкуАдада, сына Зазани, частью — богов Энки и Дамгальнуны, и на разрозненные находки с малонадежными номерами U.17201, 17203 и 17248. Первый номер (U.16065) указывает на регистрацию таблички одновременно с вещами из «Церковного переулка, 2» (т. е. в самом начале археологических работ на этом участке), и, может быть, эта табличка тоже была найдена именно там, когда дом 15 еще не был вскрыт. Поздние номера обычно указывают на позднюю и ненадежную в смысле провенанса регистрацию. Под U. 17201 и 17203 зарегистрированы два письма (одно к неизвестному, другое — к некоему Аттайе); последнее — UETV, 30 — по данным, переданным мне П. Хыолином, числилось за домом «Складская улица, 1» — вероятно, потому, что Вулли (кажется, ошибочно) считал некоего Аттайю владельцем последнего дома; но имя Аттайа было чрезвычайно часто в то время. Более интересны документы находки U. 17248: это два документа о займе у некоего Синнаши от 6-го года РимСина (UET V, 337 и 364) и у неких Белшамэтаба и Намтинигбани от 21-го года РимСина (UET V, 343), а также три документа об аренде полей у большесемейных групп неким Аннý от 21-го года РимСина (UET V, 210, 217, 219).[156] Все это не составляет «много табличек». Нет уверенности, что эти документы действительно найдены именно здесь, и следует сделать вывод, что архив этой семьи потерян среди многих документов UET V, не имеющих провенанса.

Тем не менее дом не лишен для нас интереса: по размерам и общему характеру он мало отличается до дома или домов «Патерностер роу, 4—12», и надо полагать, что и там на кухне лежали такие же каменные зернотерки, стояли такие же глиняные кувшины, дети играли такими же игрушками (?), а женщины (и мужчины?) носили такие же украшения, как и обитатели «Церковной улицы, 15». Заметим, что ни здесь, ни в других могилах — нигде не нашлось такого количества бус, какое было бы нужно для «воротника из ожерелий», требуемого модой, как мы говорили о том выше, в гл. II. Видимо, такие воротники носили женщины более состоятельные, чем жительницы квартала АН, хотя и те по большей части не принадлежали к беднячкам.


24. Каменная голова барана из дома жреца (?) храма божества Нингублаги (?), «Церковный пер., 11», UE VII, табл. 59а, U. 16427 (по фотографии)

«Церковный переулок, 13» — сдвоенный дом, с двумя внутренними двориками, двумя гостевыми и двумя двориками для культа мертвых. Это было, возможно, обиталище семьи жреца (или жрецов) соседнего храмика, место для которого и было выкроено из территории одного из этих двух домов. Общее устройство их было довольно стандартным, ср. наше описание в гл. III. В отчете Вулли упоминается находка табличек в глиняном сосуде, впущенном в пол самого отдаленного помещения (13). Однако номер находки он не называет и только в послевоенной приписке отмечает № U.16831. Куда девались остальные тексты — неизвестно, да и U.16831 (он же UET VI, 1,73) — это «Гимн к (ранее неизвестному) божеству dNin-BAD», который, как и все литературные тексты, по каталогу числится найденным в «школе». В данном случае я склонен думать, что ошибается каталог, так как гимн не относится к школьному «потоку традиции». Если приписка Вулли верна, то возможно, что следующий дом — «Церковный переулок, 11» — храмик какого-то малоизвестного божества, жрецу которого и принадлежал дом 13.[157]

«Церковный переулок, 11» — храмик — имел двор и две параллельные целлы-святилища (бога и богини?), каждая с преддверным помещением; перед одним из них был кирпичный алтарь. По сторонам входной двери было два служебных помещения, в одно из которых, не имевшее входа со двора, вела лесенка с улицы. Площадь двора для верующих — около 36 кв. м. Храмик был полностью разграблен, и в нем была найдена только одна скульптурная головка барана, U.16427 (UE VII, табл. 59а).

«Церковный переулок, 9» тоже не дал никаких документов, кроме одной случайной таблички времени III династии Ура (U. 16030). В доме было найдено пять склепов (LG/58—62), в которых было погребено около пятнадцати человек; в одном из склепов (с ложным сводом и тремя погребениями, LG/58) на одной из женщин были сережки из золотой проволоки (U. 16393) и бусы (чечевицевидные из сарда, трубковидные из лазурита); там же были найдены четыре разновеса на 0,5; 1,0; 2,0? и 3,0 сикля (два овоидных, два в форме уточки, из гематита). Относительно первого склепа известно, что он найден под погребальным двориком, местонахождение остальных не указано, дата неясна.

Следующий дом — «Церковный переулок, 5» — был, по Вулли, построен еще при III династии Ура и затем неоднократно перестраивался, постепенно расширившись до «Старой улицы» («Old Street»), параллельной северному отрезку «Церковного переулка»; сюда он имел выход («Старая улица, 1»); но затем дом в результате перестроек и передвижек глиняных стен был разделен натрое («Церковный переулок, 5», затем, со входом через тупичок с хлевом, «Церковный переулок, 7» и, со входом с противоположной стороны, «Старая улица, 1»).

К этому комплексу относятся архивы U. 16089 (почти наверное со «Старой улицы, 1») и U. 16523 (из «Церковного переулка, 7»), поэтому, вероятно, отсюда же и находки U.16522 (комната 4 или 1?), U. 16524, U. 16526 (неизвестного провенанса)[158] и U.16527; далее, вероятно, к одному из этих же домов относятся находки U.16814 и U.16815; номера с U. 16816 по U. 16825 заполнены случайными находками, но из них отдельные таблички, возможно, происходят тоже из этих же домов, так же как и письма U. 16829 A (UET V, 22) и U.16840 (UET V, 71), ошибочно отнесенные к «школе». Все эти документы относятся к архивам торговца медью Эйанацира, а также ИддинЭйи, вероятно его сына, и подробно описываются в главе IV.

Дом «Церковный переулок, 3», как полагают археологи, возможно, принадлежал жрецу соседнего храма. В нем ничего не было найдено.

Зато в храме Хендурсанга — «Церковный переулок, 1» — было найдено довольно много документов — находки U. 16566 по U. 16599, а также, видимо, ошибочно отнесенные к «Церковному переулку, 2» находки U. 16100 и U. 16506. Они составляли архив городского (общинного) должностного лица «примирителя» (kakikku[m]) — третейского судьи по жилищным вопросам.

Этот храмик, по-видимому, не был разграблен, и в нем найдено много первоначальной утвари. В глубине целлы (помещение 4) на постаменте стоит небольшая, грубой работы, каменная статуя божества. В том же помещении найдены различные сосуды, от большого пифоса до маленькой курильницы (?), вотивные бусы и булавы, каменные ступки, гирька для взвешивания и т. п. — очевидно, все, что нужно для приготовления жертвенной еды. Здесь же и хранился архив «примирителя».


25. Храмик Ламы (Хендурсанга?) в «Церковном переулке» (участок АН). Реконструкция по археологическим данным. На столбе условно помещена статуя богини Ламы, хотя вероятно, что здесь стояла статуя Хендурсанга


Во дворике (помещение 2) сохранились остатки кирпичного алтаря и прямоугольник из обожженного кирпича, — может быть, остаток жертвенного стола. К столу для разделывания жертв могут относиться хорошо сохранившийся череп буйвола и несколько зернотерок. Найдены каменный жезл с изображением людей и птиц, каменная булава, а за алтарь завалились керамический кубок и гирька. У северо-восточной стены была дыра в мощеном полу, где, по мнению Вулли, находилась база от статуи. Ввиду хорошей сохранности инвентаря предположить преднамеренное выламывание статуи вместе с ее базой трудно. Но, возможно, статуя имела деревянную базу, и та сгнила или сгорела.

Разбитая надвое известняковая статуя богини из-за образовавшейся в полу дыры упала поперек дворика, и ее верхняя часть откатилась на другой его конец; низ статуи сохранил остатки деревянной подставки, в которую была вложена другая, отличной работы, бронзовая фигурка богини.


26. Статуэтка Ламы. Камень. UE VII, табл. 55. U. 16425 (по фотографии)

Из дворика был ход в кладовую (? — помещение 3), где сохранилось немало вещей: много вотивных булав, из них две 84 с надписью «собственность Хендурсанга» (одна мраморная), большая чаша, терракотовая часть колесницы с изображенным на ней богом, две терракотовые модели кроватей (вотивные дары к молитве о плодовитости брака), каменные терки, точило, глиняная погремушка и т. п.

Из храмика имелся выход в соседний дом, «Прямая улица, 1».

Кому был посвящен этот храмик? Л. Вулли, Э. Солльберже и Д. Шарпэн полагают, что божеству Хендурсангу, исходя из надписи на булаве в кладовой, и только Д. Дж. Уайзман считает, что богине-хранительнице Ламе.

Если статуя в храме действительно изображает богиню, то храм не принадлежал Хендурсангу; если раньше высказывалось сомнение, был ли он богом или богиней, то теперь определенно установлено, что это был бог. В работе Л. А. Мочаловой (к сожалению, пока не опубликованной) показано, что это был бог торговых сделок, хранитель ночных путников (возможно, и воров); он постоянно выступал в роли вестника богов. Аккадцы отождествляли его со своим Ишумом, по-видимому, богом огня, но не огня очага или пожара, а скорее факела. Оказалось, что Хендурсанг аналогичен только одному богу из всех мифологий окрестных народов — греческому Гермесу (но не римскому Меркурию). Лишь в III тысячелетии до н. э. Хендурсанга упоминают надписи городских властителей.

В школьно-храмовой мифологии Шумера и Аккада он не имел посвященных ему записанных мифов и выступает в подобных текстах только как вестник других божеств. Но вполне вероятно, что Хендурсанг пользовался популярностью среди путешественников, торговцев и простых людей.


27. Бронзовая вотивная статуэтка из ящичка под статуэткой Ламы. UE VII, табл. 56b, U. 16396 (по фотографии)

Решение загадки может быть различным:

а) храм принадлежал Хендурсангу, но он изображался безбородым юношей, а на грубо сделанной статуе мог походить на женщину (но это маловероятно, так как прическа статуи женская);

б) независимо от происхождения упавшей статуи храм принадлежал одной богине — вряд, ли двум божествам, так как они имели бы па отдельной целле, на богиню указывает не только пол статуи, найденной в целле in situ, но и вотивная «кровать» — как обычно считают, просьба о зачатии детей. Правда, за мужской пол божества говорит множество булав и терракотовое изображение бога на колеснице. Тем не менее при этом предположении надо считать, что обе статуи изображали Ламу; возможно, вход в целлу был завешен от непосвященных. Статуя же во дворике могла иметь специальное назначение — принимать вотивные дары.

Так как мы не имеем изображений Хендурсанга, на прилагаемом рисунке на столбе изображена статуэтка богини Ламы.

Вопрос не может считаться решенным, и ниже мы будем продолжать называть этот храмик условно «храмом Хендурсанга».

Дальше — перекресток «Карфэкс сквер», после чего продолжение улицы получило у британских археологов наименование «Патерностер роу». На углу между «Патерностер роу» и «Прямой улицей» — треугольное здание — предположительно святилище богини Ниншубур (Илáбрат). С восточной стороны вплоть до юго-западного конца раскопа на «Патерностер роу» выходит шесть домов, в том числе «Патерностер роу, 5, 7 и 9» — узкие дома второго из описанных выше типов, представляющие собой либо лавки, либо результат раздела одного большого дома. Далее «Патерностер роу, 11» имеет три отдельных входа и представляет собой большое, многокомнатное строение, судя по толщине стен, возможно, трехэтажное. Вулли одно время считал его гостиницей или корчмой, но скорее, как позднее решил и сам Вулли, это дом большой семьи.


28. Статуэтка Ниншубур (Илабрат) из святилища. Камень. UE VII, табл. 58а, U. 16960 (по фотографии)

С западной стороны от «Карфэкс сквер» до «Базарного переулка» на «Патерностер роу» выходят дома 2, 4, 4а, 6, 8—10 и 12. На северном углу — хлев около 15 кв. м, открывающийся на «Прямую улицу» и, вероятно, принадлежавший большому, богатому дому «Прямая улица, 4». Дом 2 по «Патерностер роу», видимо, плохо сохранился. Он имел обычный план, но одно время был соединен со следующим домом «Патерностер роу, 4».

Дом 4 отличался тем, что имел не один, а два смежных «культовых дворика» (4 и 5) с алтарями и жертвенными столами, а при двориках — кладовки, обозначавшиеся Вулли в первоначальных публикациях как «архивы». В помещении (4) сохранился интересный алтарь, имитировавший фасад храма, и жертвенный стол. В другом культовом помещении (5) алтарь, возможно, задергивался занавеской. По-видимому, в одном из «архивов» (помещение 9) сделана находка U. 17204, включавшая таблички, в том числе заклинание от желтухи, и цилиндрическую печать. На западе через один из культовых двориков был выход в дом «Базарный переулок. 1» (позже заложенный): это был дом «второго тина», а может быть, лавка или хозяйственное помещение. В доме 4а (ход налево через прихожую дома 4)[159] размещались хозяйственные помещения дома 4 — кухня и пекарня (помещения 2 и 4).

Культовые дворики дома «Патерностер роу, 4», видимо, первоначально обслуживали также дома «Патерностер роу, 2» и «Базарный переулок, 1» (а может быть, и «Базарный переулок, 2»); это значит, что во всех этих домах обитали родичи. К ним же, вероятно, относились и обитатели других домов, отделявших «Патерностер роу, 4 и 4а» от «Базарного переулка»: домов «Патерностер роу, 12» («второго типа») и «8—10»; о них подробно будет рассказано в главах VI и VII; есть данные, заставляющие предполагать, что в какой-то период все эти дома соединялись.

Между домами 4а и 8—10 находилось и треугольное помещение «Патерностер роу, 6». Сначала это был обычный дом, составлявший, вероятно, одно целое с домом 4а, а может быть, и с другими, но позже здесь была выделена какая-то мастерская (по данным ранних публикаций,[160] здесь были найдены каменные молотки и медные орудия: в окончательном отчете упомянуты только зернотерка и рукоятка от смычковой бурильной дрели; в опубликованном каталоге исчезли и они). Либо в доме 8—10, либо в доме 4 или 4а[161] были найдены документы (U. 16826—16828) архивов, принадлежавших сначала Ибашшиили и Илиэришу, а затем лицам, группировавшимся вокруг дельца и торговца Имликума. Хотя степени родства в документах прямо не указаны, однако вероятно, что все эти люди были между собой родичи, так как они в разных комбинациях постоянно вместе участвовали в разных деловых предприятиях, вместе выступали свидетелями, да ц жили по большей части в одном доме или в домах, как видно связанных общим культом предков. Помимо дельцов и торговцев к этой группе принадлежали жрецы и жрицы бога Нингиззиды и его супруги, богини Нингизазимуа. С ритуалами этих божеств связан найденный в доме 4 (комната 5) и в доме 8—10 (2 и 3) интереснейший набор терракотовых рельефов.[162]

За домом 12 с «Патерностер роу» ступени вели в «Базарный переулок», и, по мнению Вулли, тут были ворота, запиравшиеся на ночь. «Базарный переулок» делал колено, выходя на «Пекарскую площадь» (около 140 кв. м). Название дано ей археологами по пекарной круглой печи, стоявшей почти в середине площади: выпекавшийся здесь хлеб, вероятно, шел на продажу. На торговлю хлебом есть указания в клинописных текстах.[163]

На «Базарный переулок» выходили два маленьких дома «второго типа».[164] Между этим и вторым переулком, тоже ведшим на «Пекарскую площадь», стоял дом «Патерностер роу, 14», первоначально обычного типа, но позже его угловая часть была переделана, по-видимому, в святилище (семейное или родовое?) из двух помещений общей площадью около 15 кв. м, со входом по лестнице с угла.[165] В этом доме, согласно полевым карточкам, были найдены таблички U. 16830, числом двадцать одна, принадлежавшие младшему поколению тех же семей, что оставили архивы U.16826—16828 (по другим данным, однако, находка U. 16830 происходит из дома «Базарный переулок, 2»).

Позади дома 14, в глубине «Базарного переулка», — лавка (?) с проходом на «Пекарскую площадь». На самой площади стоял дом обычного типа. Под полом культового дворика здесь найдено погребение некоего лица, имя которого определяется по его печати — ШуНингиззида; в доме найдены учебные письма и грамматический текст (см. ниже). Рядом с домом «Пекарская площадь, 1» был еще дом, но с выходом не на площадь, а в противоположную сторону — на «Прямую улицу». Позади — еще один дом обычного типа, позже, однако, перестроенный в меднолитейную мастерскую. Под ее полом — погребение типа Larnax В; при покойнике — наборы миниатюрных ремесленных инструментов (UE VII, табл. 98, U.16773). Не совсем ясно, откуда был проход в мастерскую — предположительно с запада, через тупик или ныне не сохранившееся помещение.

Длина раскопанной части «Церковного переулка» — около 100 м, «Патерностер роу» — около 70 м. К магистрали «Патерностер роу» — «Церковный переулок» тяготеют и выходящие на «Карфэкс сквер» «Прямая», «Складская», а также «Широкая» улицы.

На «Прямой улице» раскопано восемь хорошо сохранившихся домов, но письменного материала почти совсем не найдено, поэтому рассматривать здесь эти дома мы не будем. В глубине улицы — переулок, ведший на незастроенный пустырь.

Дом 1 на «Складской улице» был построен поздно, и пол его значительно выше по сравнению с соседней «школой» («Широкая улица», 1). Именно поэтому он был ближе к нынешней поверхности холма и сохранился плохо. Здесь в помещении 8 была сделана находка документов U.17206, составляющих архив семьи некоего Эллилиссу (время РимСина). По словам Вулли, на документах есть печати Нуратума, сына Аттайи, и ШуНингиззиды — последний, по его мнению, есть то лицо, которое погребено под полом дома «Пекарская площадь, 1». Однако печать ШуНингиззиды на опубликованных документах (примерно половина найденных здесь) отсутствует.

«Складская улица, 3» — по мнению Вулли, храм с подземными подвалами. Доводы в пользу того, что это именно храм, довольно слабые (архитектура дверного проема сходна с проемом святилища по «Церковной улице, 11»). Следующее здание, «Складская улица, 5», — несомненно, склад с подвалами; вероятно, оба здания были связаны, а верхние помещения на «Складской улице, 3» служили конторой зернохранилища. На дне подвалов было найдено несколько табличек времени III династии Ура (из забутовки?)

На противоположной стороне «Складской улицы»: № 2 — хлев («лавка», по Вулли); № 4 — бедный дом «второго» типа с не полностью замощенным двориком; вероятно, этот дом имел внутренний деревянный балкончик с северной стороны дворика и горницу над культовым помещением. Вулли предполагает, что дом был позже переделан в лавку, но это кажется сомнительным. Можно также допустить, что лавка была в соседнем маленьком доме № 6 (типа 2).

Углом на «Складскую» и на «Широкую» улицы выходила так называемая «школа» («Широкая улица, 1»), о которой будет рассказано в главе V.

В предварительных отчетах Вулли, в окончательном отчете UE VII, в полевых карточках и описях обнаруживаются обычные противоречия относительно места находки клинописных табличек: то ли они найдены внутри дома, в двух разных местах — в одном деловые документы хозяина, в другом — учебные, литературные и религиозные тексты; то ли они были разбросаны также и вокруг дома — по «Карфэкс сквер» и прилегающим частям улиц. Кроме всего прочего, при составлении полевых карточек, по-видимому, к «школе» были отнесены вообще все тексты подобного рода, найденные и в других местах раскопа АН. По Вулли, в «школе» сделаны находки документов U.16830-31, 16833-73, 16875-16900, 17207, 17211-16, 17218 и 17256. Однако табличка U.16831 в другом месте отнесена Вулли к «Церковному переулку, 14», девять табличек под соседним номером U.16832 найдены в совсем другом месте (Niche Lane, 3); U.16833 — хозяйственный документ III династии Ура и вряд ли имеет отношение к «школе» (вероятна неправильная шифровка — поменять местами с U. 16883 — письмами UET V, 60 и 63?); табличка U.16837 (если только не надо исправить номер на U.16827) — письмо персонажу из архивов, хранившихся в конце «Патерностер роу», может быть, от него же и UET V, 60 — U.16883 (читать 16833?); U.16846 (UET V, 71), несмотря на сомнения Т. Митчелла (UE VII, с. 125), вероятно, относится к архиву Эйанацира на «Старой улице, 1»; U.16874 (UET VI, 1, 9) не имеет надежного провенанса. Номера с U.16901 по 17200 были отведены археологами под терракоты независимо от места находки, а по исчерпании терракот — под случайные находки (подъемный материал?), и при этом не все номера были использованы. Следуют таблички: U.17201 и 17203, они происходят из «Церковного переулка, 15» (U. 17202 не существует), U. 17204 — из «Патерностер роу, 4», U.17205 и 17206 — из «Складской улицы, 1», U.17210 — из дома «Пекарская площадь, 1» (U. 17208 и 17209 отсутствуют). Явно «бесхозные» таблички собраны в номер U.17900, поэтому я полагаю, что, начиная с U. 17201, номера давались «остаточным» табличкам, поздно всплывшим, вовремя не зарегистрированным и потому не имеющим достаточно надежного провенанса. Таким образом, нельзя быть полностью убежденным, что тексты находок U. 17211—17218 действительно происходят из «школы». По содержанию они также не образуют какого-либо целостного архива или библиотеки. Неясно, по каким признакам отнесена к «школе» и находка U.17256, UET V, 687 (хозяйственный документ, вероятно более ранний).

Со своей стороны, редактор отчета Т. Митчелл пишет, что к «школе» относятся «вероятно» находка U.16829 и «возможно» U. 16874. Под первым номером (плюс еще дубликатный номер U.16529(?), который, может быть, тоже относится сюда) записано три разные таблички, из них две, вероятно, из дома «Старая улица, 1». Кроме того, и под номером U.16830 — две находки, причем в одной, относящейся к «Патерностер роу, 14» (или к «Базарному переулку, 2»), вместо 25 табличек по отчету всего 21 по каталогу. В свете этого мне непонятно, почему находки U.16829—U.16839 должны относиться к «школе», а не к «Патерностер роу, 14». С некоторой уверенностью к «школе», с моей точки зрения, должны быть отнесены только находки с номера U.16841 по U.16900. Ни один из номеров до U.16841 и после U.16900 с полной уверенностью отнесен к «школе» быть не может.

По мнению Д. Шарпэна (Le clergé d’Ur…, с. 484), все эти документы или большая их часть найдены в забутовке пола, куда они попали при перестройке дома. Этому, однако, противоречит его же замечание на с. 448, примеч. 2, из которого ясно, что таблетки с номера U.16829 и дальше регистрировались археологами по отдельности и по мере их находки. Поэтому я склонен относить к забутовке только находки, начиная с 17211. Вулли пишет, что часть табличек лежала слоями по шесть в глубину, что, конечно, похоже на забутовку, но это сообщение относится к помещению (7), содержавшему, по самому же Вулли, преимущественно хозяйственные документы. Шарпэн отмечает, что ни один датированный текст не имеет даты позже 35-го года РимСина I и что дом не содержит следов пожара и разрушений. По соображениям всех обстоятельств, мы склонны думать, что в доме «Широкая улица, 1» ранее (до перестройки в конце правления РимСина) находилась школа.

В пользу существования такой школы говорит и следующее наблюдение Шарпэна (с. 453 и сл.), если оно правильно: в документе U. 16876В, UET V, 86 он видит каталог библиотеки, остатки которой найдены тут же на «Широкой улице, 1».

Особо следует отметить находку U.17207,— вероятно, это был целый сосуд, содержавший 167 линзовидных табличек — «тетрадок» для начинающих писцов-учеников. Это не вяжется с характером находок табличек на «Широкой улице». Скорее она сделана, например в помещении (9), где обнаружена находка U.17204, или в доме «Церковный переулок, 15», или во вкопанном в землю сосуде в доме «Церковный переулок, 13», или, наконец, возможно, в одном из «архивов» (по Вулли) в доме «Патерностер роу, 4».

Другие улицы участка АН не имеют соединения с магистралью «Церковный переулок» — «Патерностер роу» в пределах произведенного раскопа. От «Пограничной улицы» («Boundary Street») дошел лишь один богатый, но не давший письменных материалов дом, о «Старой улице» уже шла речь. Остается рассмотреть «Тупичок с нишей» («Niche Lane»),[166] видимо прямо не сообщавшийся с другими улицами, кроме «Пограничной».

Большой дом обычного типа «Пограничная, 1» находился здесь на углу тупичка. Напротив в тупичке был небольшой дом («Тупик с нишей, 1»), а за ним, по той же восточной стороне тупика, — «Тупик с нишей, 3». Об этом доме и примыкающих к нему «Тупик с нишей, 5, 7, 9»[167] подробнее ниже. На другой стороне — помещение «Тупик с нишей, 2», возможно, место культа предков для большого дома «Тупик с нишей, 4», скрытого за другими домами и имеющего выход в самой глубине тупика. Этот дом упирается тылами в литейную мастерскую близ «Пекарской площади» и в зады домов на «Прямой улице».

В «Тупике с нишей, 3 и 2» найдены архивы агентов храма Нанны Думузигамиля и ВарадСина, сына Ламассатум (U. 16592—16597), которые нередко давали в долг на коммерческие предприятия и изредка кредитовали под ростовщические проценты и крестьян (?). Здесь же найдены и другие долговые обязательства, видимо перекупленные ими; часть того же архива (может быть, разбросанная по улице) попала под № 17249.

Что же в результате мы знаем о владельцах домов в этом жилом квартале Ура (АН) во времена царства Ларсы и об их архивах? Вулли в своей книге 1955 г.,[168] как мы упоминали, называет имена некоторых предполагаемых владельцев: «Церковный переулок, 15» — некто ИпкуАдад, имевший дела с ВарадСином, сыном Ламатумзы, обитателем «Тупика с нишей, 3» и с Аттой (вернее, Аттайей), отцом Нуратума, владельцем большого дома на «Складской улице, 1»; «Старая улица, 1»= «Церковный переулок, 7» — торговец Эйанацир; «Широкая улица, 1» — «писец или жрец» ИгмильСин; «Тупик с нишей» по первоначальной публикации — дом безымянного ростовщика; «Складская улица, 3» — неназванный хлеботорговец, сосед Аттайи; литейная мастерская позади «Пекарской площади» — кузнец ГимильНингишзида (правильнее ШуНингиззида). Сообщение о хлеботорговце основано на недоразумении. Оно связано прежде всего с тем, что Вулли лишь позже отождествил дом «Складская улица, 3» как якобы храм, ранее же считал этот дом вместе со «Складской улицей, 5» единым хлебным складом. Склад этот, вероятно, был казенным, и никаких данных о производившейся якобы отсюда хлеботорговле не существует.

В окончательном отчете Вулли внес в свой перечень владельцев домов некоторые уточнения. Так, «Ламатумзу» он исправил на «сын Ламассатум», без имени, и больше не упоминал о возможной связи между ИпкуАдадом с «Церковного переулка, 15» и якобы безымянным сыном Ламассатум, владельцем печати U. 16600, найденной в доме «Тупик с нишей, 3». Но нужны и другие поправки. Так, Аттайа — очень частое имя в Уре этой эпохи, и Аттайа, с которым мог иметь дело ИпкуАдад (отметим, что таблички из дома «Церковный переулок, 15» до сих пор так и не отождествлены), — вряд ли то же лицо, что Аттайа, отец Нуратума, упомянутый в документе из архива со «Складской улицы, 3», причем из текста не вытекает, что он сосед владельца архива (которого, видимо, звали Эллилиссу). Наконец, в документах из Ура времени царства Ларсы известно не менее пяти ИгмильСинов. Вулли, говоря об учителе школы, по-видимому, имеет в виду адресата писем UET V, 16 и 17 (находка U. 16843 и 16870с, обе в «школе»). Эти письма касаются сельскохозяйственных дел, и нет никаких указаний на то, что этот ИгмильСин был «писцом или жрецом», хотя вполне возможно, что он действительно и был владельцем дома «Широкая улица, 1». По-видимому, Вулли считал, априори, что древний грамотей непременно должен был быть жрецом.

По всей видимости, целесообразно отождествлять места находки интересующих нас архивов, минимально учитывая предположения Вулли.

Ознакомление с опубликованными документами с привлечением наличных археологических данных позволяет выделить следующие архивы (счет находкам велся археологами на участке АН из центра, от домов 7 и 2 по «Церковному переулку»):

1. «Церковный переулок, 2»: U. 16057—16064 (U.16063 отсутствует) = UET V, 4 (письмо Лудлул Сину?), 80, 189, 193, 227, 231, 439, 574, 635, 821–825, 827–833, 835–840, 846, 847; U.16501, 16502, 16507, 16508 = UET V, 306? 338, 400? 419, 514,792, 826. Документы Йайи, Табилишу, Марэрцетима и др. Отчетность пастуха Апилькиттима. Печать U. 16366 = UE, X, 493.

2. «Церковный переулок, 1»: U.16100, 16506, 16566—16579 = UET, V94, 100, 112а и Ь, 113, 114, 117, 137, 139, 147, 155, 165, 9S

172, 251, 432, 463, 867 и 4 неизданных; U.16585—16587 = UET V, 116, 269, 270. Архив «примирителя» при храме Хендурсанга (будет рассмотрен в другом выпуске нашей серии).

3. «Церковный переулок, 15»: U.16065 = UET V, 416;?U. 17201-17203 = UET V, 30, 70;[170]?U.17207 = UET V, 208–387;?U. 17248 = UET V, 210, 217, 337, 343, 364. Архив Синнаши и Анну; также перекупленные ими обязательства, выданные другим лицам.

4. «Церковный переулок, 13»; вероятно, U. 17207 = UET V, 208–387; дом жрецов соседнего храмика?

5. «Церковный переулок, 5–7», «Старая улица, 1»: U. 16089 = UET V, 29, 520, 804; U.16522—16527 = UET V, 7, 23, 54, 65, 72, 158, 258, 375, 378, 382, 417, 471, 484, 519, 638, 661, 689, 796, 805, 816, 848 и 4 неизданных;?U.16814, 16815=*= UET V, 5, 6, 20, 55, 66, 81;? U.16829 А (чит. U.16529 А?)= UET V, 22;?U.16829 В = UET VI, 1, 111;? U.16840 = UET V, 71. Архив торговца медью и литейщика Эйанацира.

6. «Тупик с нишей, 1–3» («Niche Lane, 1–3»): U. 16592— 16597 = UET V, 126, 200, 225, 241, 312–315, 317, 349, 350, 352–354,404-406, 413,434, 435, 437,441,450,455,458,459, 474, 535, 616 + 4 неопубликованных; U.16806 (номер ошибочный!) = UET V, 105 (в могиле LG/51); U.17249 — шестьдесят две (три?) таблички разного провенанса (очень многие оттуда же, где U.16592—16597)= UET V, 130, 197, 226, 246, 261,297, 298, 300, 305, 310, 311, 318, 327, 335, 344, 346, 347, 348, 351, 361, 363, 376, 383, 402, 403, 407, 421, 433, 436, 446, 451, 453, 475, 511, 523, 552, 562, 598, 608, 681, 697, 709, 710, 798, 872, 874 + 17 (?) неизданных. Архив государственных агентов и ростовщиков Думузигамиля и ВарадСина, сына (женщины) Ламассатум (но U. 17249 — с примесью также из других архивов).

7. «Пекарская площадь, 1»: U.16810 = UET V, 74 (письмо к Ахии); U.16811=UET V, 46 (письмо к Илиайабашу); U. 16825 = UET V, 24 (письмо к Шамашили и Хумбе); U.17210 = UET VII (шумеро-аккадские глагольные парадигмы). По-видимому, учебная (школьная?) библиотека.

8. «Патерностер роу, 4 (возможно, также 4а и 8—10)»: U.16826—16828= UET V, 8, 24, 32, 34, 52, 76, 90, 92, 93, 98, 122, 127, 136, 150, 163, 185, 187, 190, 204, 207, 224, 228, 240, 244, 247, 267, 271, 274, 294, 310, 330, 356, 368, 381, 385, 475, 543, 575, 585 и две неизданных; U.16829 = UET V, 22, 41, VI, 1, 111. Архивы Ибашшиили, Илиэриша, дельцов группы Имликума, жрецов и жриц бога Нингиззиды и т. п. Здесь же документы, касающиеся бедняка Илушунацира и т. п.;?U. 17207 — ср. № 3.

9. Либо «Патерностер роу, 14», либо (скорее) «Базарный переулок, 2»: IJ. 16830= UET V, 69, 115, 148, 157, 168, 205, 206r 209, 221, 273, 309, 323, 328, 341, 342, 386, 430, 469, 476, 603.

10. «Складская улица, 1»: U.17203[169] и U.15088 (?!) — письма; U. 17206 = UET V, 143, 153, 161, 176, 201, 202, 255, 302, 303, 415 и семь неизданных. Архив Эллилиссу и его родичей;?U.17207 — ср. № 3. Об архивах с «Широкой улицы, 1» и — из дома, построенного на месте школы? — с участка ЕМ, а также об их владельцах см. подробно в книге Шарпэна.

На участке ЕМ, в доме «Тихая улица, 7», действительно была частная школа.

В настоящей книге будут подробно использоваться архивы № 5, 6, 8, 9 и отчасти архивы с участка ЕМ. Кроме того, будет рассмотрен обиход верховной жрицы, обитавшей вблизи зиккурата.

Можно было бы подумать, что наличие или отсутствие в доме архива зависит от состоятельности обитавшей там семьи. Однако это не так. Обширные и хорошо построенные дома «Пограничная улица, 1», «Тупик с нишей, 4». «Церковный переулок, 3, 9 и 13», «Патерностер роу, 11» и все дома по «Прямой улице» архивов не дали. По-видимому, это скорее зависит от того, что некоторые семьи меньше других были вовлечены в товарооборот. Отметим, что дома «Церковный переулок 3, 9 и 13», возможно, были связаны с храмами и в них обитали жрецы. В домах по «Прямой улице, 3 и 4» найдены образцы царских надписей и реликвии с надписями древних царей — НарамСуэна и УрНамму (U. 16531, 16533, 16536—16538), но только один-единственный деловой документ — договор о найме кормилицы для младенца (U. 16534 = UET V, 440).

Менее удивительно, что архивов не было ни в одном из маленьких домов, за возможным исключением «Патерностер роу, 8—10» и «Базарного переулка, 2», но это объясняется тем, что вся группа домов от «Патерностер роу, 4» до «Базарного переулка, 2» принадлежала одной состоятельной семейной группе.

Интересен состав документов, найденных вне перечисленных десяти архивов. Документы о купле-продаже комнат и финиковых плантаций, об аренде земли, найме помещения и рабочей силы, договоры заемные, документы об усыновлении, протоколы гражданских процессов встречаются вне перечисленных архивов в незначительном числе случаев. Более велик вне перечисленных архивов процент документов о разделе наследства (потому что разделы происходили и в семьях, не участвовавших в торговых сделках) и писем (может быть, отчасти потому, что они использовались в школьном деле как учебный материал). Отметим три продажи людей.

Перечень литературных текстов, найденных в Уре времени царства Ларсы, читатели найдут в книге Шарпэна, с. 30–42, 438 и сл. Заметим, во-первых, что все эти литературные тексты, за самыми немногими исключениями, должны быть отнесены к кругу школьного чтения и, во-вторых, в какой бы «школе» Ниппура, Ларсы или Ура они ни были найдены, относятся они к одному и тому же «канону», или установленному (вероятно, в храме Ниппура) перечню рекомендованных сочинений.

Помимо участков АН и ЕМ экспедиция Вулли вскрыла слои времени царства Ларсы также и в других местах Ура.

Глава IV КУПЕЦ, МОРЕПЛАВАТЕЛЬ, ЛИТЕЙНЫХ ДЕЛ МАСТЕР

Первый дом, в который мы «вступим», принадлежал богатому ремесленнику и торговцу Эйанациру. Более богатого дома в Уре (кроме только дома царевны-жрицы) нам не доведется посетить: даже дом начальника канцелярии главного храма, на который мы взглянем позже, кажется более скромным; найдены дома и больше, но те не сохранили документов.

Был Эйанацир купцом, «ходящим в Тельмун» (ālik Telmun), т. е., видимо, на Бахрейнские острова в Персидском заливе, где был рынок для обмена месопотамских товаров на индийские и южноаравийские, а также, как показал Г. Комороци,[171] на товары из нынешних Ирана и Афганистана. Эйанацир специализировался на закупке медной руды в Тельмуне, отчасти (и главным образом) для дворца (преимущественно, надо думать, для изготовления бронзового оружия воинам), от частных заказчиков и отчасти для себя. Он имел мастерскую для обогащения руды. Медь в основном закупалась на серебро, но также в обмен на сирийские благовония, двуреченские ткани и т. п.[172]

Как велико было богатство купцов, «ходивших в Тельмун» (уроженцев как Ура, так и Тельмуна), видно из налоговых приношений (десятины), которые они еще при первых царях Ларсы делали в храм; эти приношения включали разнообразные золотые и серебряные изделия, жемчуг, сердолик, слоновую кость и пр. При РимСине сведений о налогах с купцов у нас нет, но об их богатстве сведений достаточно.

1) В одном документе (U. 16524, UET V, 796) указаны количества тельмунской меди, сданной, по-видимому, купцами казне (hibilti NN — «обязательства (или „протори“?) NN»); в том числе некто Алассу должен был сдать почти 256 талантов (свыше 15 тонн) меди, знакомый нам Эйанацир — 2,14 тонны и т. д. Также и много других ценностей проходило через руки Эйанацира;

2) U.16524, UET V, 848: «11 одежд, их цена 1/3 мины, 2 2/3 сикля серебра, 5 одежд, их цена 13 сиклей серебра, 2 одежды, их цена 6 ½ сикля серебра, 5 одежд, их цена 10 2/3 сикля серебра, 27 одежд, их цена 5/6 мины 4 ½ сикля 15 уттату серебра. (Итого) 50 одежд, их цена 1 2/3 мины 7 ½ сикля 15 уттату (= около килограмма) серебра, в руке Эйанацира».[173]


29. План домов семьи Эйанацира. По Вулли

«В руке» может означать «под ответственностью» (т. е. для осуществления определенных действий с данными материальными ценностями, быть может для обмена на медь в Тельмуне); однако при таких оборотах, надо полагать, семье Эйанацира тоже было во что одеться. Вполне возможно, что эти одежды были и сотканы в доме Эйанацира, а документ был составлен для учета наличных средств для будущей покупки меди за рубежом.

3) В том же архиве Эйанацира встретилась опись овец (U.16522, UET V, 816): «24 барана, 44 овцы, из них 4 суягные, 5 ягнят, 11 коз, из них одна беременная, 3 больших козла, итого 73 головы овец и баранов, 14 коз. Месяц še-gur10-kud, год, когда Великую стену Шамашу он (царь. — И. Д.) построил» (10-й год РимСина, 1813 г. до н. э.).

Это уже наверняка собственное имущество Эйанацира. С 80 голов мелкого рогатого скота можно было в год настричь более 150 кг шерсти — достаточно на несколько десятков su-bātu; пожалуй, семье для собственных потребностей столько было и не нужно, и часть шерсти продавалась, а также сдавалась в качестве десятины.[174]

Старый дом Эйанацира был расположен на участке АН в юго-восточной части города, примерно на полдороге от центрального священного храмового участка к храму бога Эйи у края города;[175] дом Эйанацира стоял в самом углу одного из переулков, как раз в этом месте делавшего колено. Дверь дома выходила не прямо на «Старую улицу», а в особый тупичок, ведший на северо-запад. В первоначальном виде постройка занимала примерно 220 кв. м по площади первого этажа, включая дворы. Из тупичка входим в достаточно просторные (около 12 кв. м) мощеные сени (1) со стоком для воды, поворачиваем и входим через вторую дверь в главный двор (2) площадью около 36 кв. м, замощенный кирпичом-сырцом и обнесенный по второму жилью деревянной галерейкой на столбах. Направо из двора — дверь в парадную горницу (5); эта горница была позднее превращена в продолжение культового двора, и здесь стоял кирпичный алтарик и такой же стол для жертв (площадь помещения 16 кв. м — 8 X 2 м). Первоначальный двор для культа мертвых (6) находился позади горницы; он был вдвое ее шире и той же длины; здесь была стенная ниша и передней алтарь более 2 м длиной и стол.[176]

Прямо из главного двора — две двери: одна — в уборную (4), сообщавшуюся и с горницей, другая — в коридор (3), ведший первоначально в помещение слева от двора, видимо в кухню и в «людскую» (5) и (6). В другом, северо-западном конце коридора была лестница во второе жилье. Кухня и «людская» вместе занимали около 30 кв. м и, наверное, вмещали довольно много рабов (жилая комната в 30 кв. м вполне устраивала в те времена целую семью граждан). Из коридора (3) вела также дверь в культовый двор соседнего дома «Прямая улица, 3». Позже дверь была заложена.

Рядом, за «людской» и кухней, находился старый, добротный дом, построенный еще при III династии Ура («Церковный переулок, 5»). Возможно, он тоже принадлежал Эйанациру, или же тот купил часть этого дома (почти половину), заложив, где нужно, дверные проемы и передвинув глинобитные стенки: от приобретенной части дома он отгородился, присоединив к к ней в то же время часть своего старого дома, а именно помещения (5) и (6), которые мы сочли первоначальными кухней и «людской». Получился новый дом («Церковный переулок, 7»), даже немного больше старого эйанацировского; хотя через прежнюю кухню (ныне превращенную в культовый двор) он имел одно время сообщение со старым домом, но ясно, что он был предназначен для отдельной семьи, может быть для сына или брата Эйанацира (или наоборот — Эйанацир мог переселиться в новый дом, а старый оставить сыну или брату). После того как прежняя кухня первоначального дома Эйанацира отошла к «Церковному переулку, 7», новая кухня была устроена в комнатке (7), выходившей с одной стороны в главный двор, а с другой — в тупичок, ведший на восток, к «Церковному переулку».

Вход в новый дом был через тот же тупичок со стороны «Церковного переулка». Сени (помещение 1) имели форму буквы Г и вели во двор; во дворе был сток для воды. С него же открывались два проема в служебные помещения (3) и (4); в противоположном углу двора была лестница во второе жилье и рядом — дверь в небольшую проходную комнату (6). За проходной, в бывшей кухне или «людской» (6), был оборудован дворик для культа мертвых (9) с алтарем и столом; поворот из проходной налево вел в гостевую горницу (7) с добавленной к ней комнатой (8). Все помещения, кроме (8), были вымощены обожженным кирпичом.

Несколько необычный план дома объясняется тем, что он был выкроен из двух соседних. В ранних публикациях Вулли говорится об «архиве» и «кабинете» в этом доме; очевидно, здесь были найдены документы, но это не нашло отражения в полевом каталоге и картотеке; неясно также, какое помещение Вулли имел в виду (8?).

Вулли считал, что владельцы домов «Старая улица, 1» и «Церковный переулок, 5» продали каждый по одной части своего дома для постройки нового здания — «Церковный переулок, 7». В пользу этого может говорить то обстоятельство, что из новопостроенного дома были (сразу или позже) заложены ходы в оба старых дома, и особенно тот факт, что дом «Церковный переулок, 7» имел свой отдельный дворик для культа предков. Однако если правильны данные о том, что документы архива Эйанацира и ИддинЭйи были найдены не в одном, а в двух домах,[177] то наше объяснение (выдел Эйанациром нового дома сыну или брату) кажется предпочтительнее.

Но имеющимся данным, на территории дома Эйанацира было сделано не менее восьми находок клинописных документов. Из них находки U.16522 и U.16524 Вулли определенно относит к дому «Старая улица, 1» (помещение 1 или 4?); позже сюда же он стал относить U.16089 (между помещениями 2 и 7). Как эти находки, так и находки U. 16814, 16815, 16823 и 16824 по первичным записям отнесены к комплексу «АН IV» — по-видимому, первоначальное обозначение всего комплекса «Старая улица, 1» — «Церковный переулок, 5 и 7», до того, как археологам удалось оконтурить три эти дома по отдельности. Находка U.16527 отмечена как подъемный материал, a U. 16829—40 отнесены к «школе», что по крайней мере отчасти надо считать ошибочным. Все эти находки относятся к архиву Эйанацира, кроме U. 16527, где часть документов относится к ИддинЭйе; ему же принадлежит находка U.16526, неизвестного провенанса, а также, видимо, U. 16523, отнесенная к «Церковному переулку, 7». Если прибавить к этому, что Вулли упоминает «кабинет» и «архив» и в «Церковном переулке, 7» (или 5?), то необходимо сделать вывод, что все перечисленные находки распределяются между всеми тремя домами — «Старая улица, 1», «Церковный переулок, 5» и «Церковный переулок, 7» — и представляют архивы как Эйанацира, так и ИддинЭйи, возможно его брата или сына (оба имени посвящены одному и тому же богу Эйе).

Дом Эйанацира сообщался не только с домом ИддинЭйи: мы уже упоминали, что из служебного коридора была пробита (может быть, одновременно с выделением дома «Церковная улица, 7») дверца на погребальный двор соседнего, тоже, по-видимому, богатого дома («Прямая улица, 3»), — видимо, здесь жили близкие родичи Эйанацира, так что его семья могла участвовать в их семейном культе. Мы еще не раз увидим, что при всем кажущемся индивидуализме городской жизни в Уре узы семейной общины оставались очень крепкими.

«Прямая улица, 3» почти не дала документального материала, если не считать[178] договора об оплате кормилицы для ребенка:

4) (U.16534, UET V, 440): «Ребенка (сына неких) Ахушуну и МеШаккан, его жены, Алинишуа[179] вскормила. Выдачей ячменем, одеждой, маслом лучшего качества, (которую они) ей задолжали, сердце ее (теперь) удовлетворено. (В том, что) она на будущие времена не возбудит иска, (богами) Утý (и) Нанной и РимСином, клятвой царя своего она поклялась. Перед Илибани, главным музыкантом, ЛикутСином, Маннуили, Мутумили, ШуКабтой и Зазайей. (Месяц še-gur10-kud, 14-й год царя РимСина, 1808 г. до н. э.)».

Заметим, что кормилица была не рабыней и не женщиной, находящейся под патриархальной властью, но вероятно, была сиротой. Маловероятно, что она была жрицей; остается вывод, что она была гетерой-харимту: еще один показатель того, что те не были париями.

Здесь же было найдено два раскрашенных фрагмента терракот с изображением лошадей (U.16961 А, В) и (у входа в дома 10 и 12) две довольно обычные терракоты (мать с грудным младенцем, UE VII, № 49, U. 16498). В этом же доме были обнаружены каменная булава с надписью царя XXIII в. до н. э. НарамСуэна (U.16531, UET VIII, 20), фрагмент каменной чаши с надписью основателя III династии Ура, УрНамму (U.16533, UET VIII, 20), и глиняные конусы с надписями царей Иссина (ЛипитЭштара) и Ларсы (Синиддинама) (U.16536—38, «Sumer», 13, 1957).[180] Если эти указания на находки правильны, то надо полагать, что хозяин дома (вероятно, Ахушуну?) был царским или, скорее, храмовым[181] служащим, не участвовавшим регулярно в товарообороте. Вот все, что нам известно о соседях Эйанацира.

Главная часть жизни семьи Эйанацира проходила, очевидно, во втором жилье, куда (как мы упоминали) в доме «Старая улица, 1» вела лестница из коридора позади главного двора. Об этом верхнем жилье мы ничего определенного не знаем, но в доме было достаточно места, чтобы соорудить большую надстройку (rukbum, rugbu): она могла находиться над горницей, обоими сенями и коридором, что составляет четыре комнаты общей площадью около 40 кв. м, а если считать отошедшие к соседнему дому кухню и людскую, то и 70 кв. м.

Каково могло быть имущество в таком богатом доме — об этом свидетельствует, например, найденная где-то в другом доме опись приданого некоей невесте, Рубатум, вышедшей замуж за Табилишу (UET V 793; экспедиционный номер не сохранился). О женихе ничего в точности не известно, но это, хотя и довольно простое, имя («[это дитя] — благо [от] его бога») встречается нечасто,[182] и поэтому не исключено, что жених Рубатум тождествен с Табилишу, современником царя РимСина, чьи документы были найдены под экспедиционными номерами U.16068 (UET V, 151), U. 16506 (UET V, 155) и U.16064 (UET V, 439). Эти экспедиционные номера указывают на находку в районе «Церковного переулка» (см. Приложение к гл. III).

Вот данные о Табилишу по этим документам:

5) UET V, 439: «10 сиклей[183] серебра, (бывших) за Табилишу, Цилли[Адад], Ададилу[шу] и Абуннатум получили. В воротах (божества) Ниншубур (9)… (далее был написан позже стертый текст: „сердце их удовлетворено…… мне не скажет“; и по стертому: „…асфальт для работы (и) корабль (?) оставленый?“)… (id-da-am а-na i-ip(!)-ši(!)-im má-gur8-šub-(b)a; в том четырьмя сиклями серебра сердце Абуннатума удовлетворено. На будущие времена (в том, что) к Табилишу ЦиллиАдад, Ададилушу и Абуннатум [не вчинят иска], именем [царя их они поклялись]». (Свидетели, дата — 2-й год РимСина, т. е. 1821 г. до н. э.) Таким образом, Табилишу расплачивался асфальтом для клепки корабля, он же, вероятно, его и нанял. На 10 сиклей можно было купить довольно много асфальта. Ладьи этого типа (má-gur8) применялись для грузовых и товарных перевозок вверх по Евфрату, и, видимо, Табилишу вступил в это время в число купцов-перевозчиков, которых мы еще встретим в Уре, в том числе и в этом же доме.[184]

6) UET V, 151 (пятнадцать лет спустя): «4 cap застроенной площади (дом в 144 кв. м. — И. Д.) (и) 10 cap дома в поле (?), рядом с домом Хазирума, рядом с каналом Шадугиги и храмом (божества) Ниншубур[185] у Синшеми купил Табилишу, 2/3 мины серебра в качестве его полной цены он ему отвесил. За (возможный) иск по этому дому отвечает Синшеми. (В том, что) на будущие времена друг против друга они не будут искать, именем их царя он (!) поклялся». (Свидетели, дата — 17-й год РимСина, т. е. 1806 г. до н. э.) Табилишу покупает здесь два дома порядочной величины, вероятно целиком (что объясняется, очевидно, тем, что дома находились за городом и потому не включали родовых могил), — очень большая покупка! Притом они обошлись ему всего в 20 сиклей серебра, цену одного хорошего раба, из чего можно с некоторой вероятностью заключить, что Синшеми, продавец, мог быть в долгах у Табилишу.

7) U.16506, UET V, 155. Дата неизвестна, но позже 1804 г., когда упоминаемая здесь Ахатум была уже отделена от своих братьев, но замужем не была (см. документы U.16100 и U.16506, UET V, 112а, III, 112b, III, 12; о проблеме места их находки см. приложение к гл. III — «Церковный переулок, 9 или 15»?): «1/2 cap (комната 18,5 кв. м. — И. Д.) застроенной площади, рядом с домом Табили[шу], помещение Манума и Ахатум. В обмен на их помещение, ½ cap застроенной площади рядом с помещением Манума, полученной от (níg-ki) Гимиллума, Табилишу купил; Табилишу, Мануму и Ахатум, его жене, он отдает (in-ne-mu-sum — описка вместо in-ne-sum-mu). На будущие времена по (вещному) иску по этому дому друг перед другом будут отвечать. Именем царя их он поклялся». (Следует большой список свидетелей, в их числе прачечник, землепашцы, «примиритель», т. е. третейский судья по жилищным вопросам, и др.) Речь идет о расширении жилья Табилишу, — возможно, в связи с ростом семьи.

Вот в какой дом, по нашему предположению, вошла в качестве молодой жены Рубатум. Само имя ее («государыня, княгиня») говорит о знатном ее происхождении. Какое же приданое она принесла?

8) UET V, 793, без провенанса, без даты: «3 мины серебра одним слитком (šag-kubabbar-1-šu), 5 рабов и рабынь, 3 неизвестных предмета, туалетный столик (kanaškarakkum), 2 медных котла, 1 медный кувшин (asallum), 10 бронзовых ложек (?TA.ŠID.DA), 2 бронзовых зеркала, 2 кувшина для засыпки зерна, 2 ступки, 1 черпак (a-bugin-éd), 4 медных стула, 1 медная кровать (т. е. с медными украшениями? — И. Д.), 10 деревянных чашек (? GIŠdilím), 2 ma-ka-at выходных (wa-sé-e) — вот что принесла Рубатум, (выходя) за Табилишу».

5 рабов и рабынь стоили примерно 1 мину серебра, медные изделия — не меньше чем от 1 до 3 мин серебра. Общую сумму цены приданого составит 5—10 мин (2,5–5 кг серебра), т. е. в 15–30 раз больше, чем Табилишу заплатил Синшеми за два дома за городом. Брак был выгодный.

Женские имена, естественно, встречаются в деловых документах много реже, чем мужские, и не было бы ничего удивительного, если бы Рубатум нам больше не встретилась в текстах. Однако в действительности в корпусе урских документов имя Rubātu[m] встречается еще дважды.

9) Один из текстов, UET V, 640 (экспедиционный номер не сохранился): «8 мин (=4 кг. — И. Д.) шерсти nipšum, 1 мина 16 сиклей шерсти пестрой (шум. dar) — от Рубатум, 10 мин 4 сикля шерсти nipšum, 1 2/3 мины 5 сиклей шерсти эламской (elam-(m)a), 5 мин 8 сиклей шерсти zimqum, 5 ½ мины шерсти валяной (? — ra). (Итого) 21 мина 5 сиклей шерсти nipšum, 5 мин 8 (сиклей шерсти) z[imqum], 5 ½ мины (шерсти) валяной (?)» (эламская шерсть в итогах включена в nipšum). От кого получена шерсть помимо Рубатум, не указано — от ее служанок? Вполне возможно, что эта Рубатум — именно жена Табилишу.[186] Точно так же почти в то же время в Ашшуре Ламасси, жена Пушукена, одного из богатейших торговцев — экспортеров тканей в Малую Азию, пряла и ткала со своими служанками товар для продажи ее мужем. Нам представляется, что обиход Эйанацира был сравним с обиходом Табилишу и Рубатум.

Принадлежал ли Табилишу именно дом «Церковный переулок, 2» — неясно. Возможно, он был владельцем какого-либо соседнего дома.

На территории «Церковного переулка, 2» найдено еще несколько документов о разделе наследственного имущества, тоже дающих представление об уровне состоятельности здешних обитателей. Все они будут рассмотрены далее в другой связи, пока же отметим лишь, что они рисуют имущественный уровень более низкий, чем в семье Рубатум и Табилишу и, вероятно, чем в семье Эйанацира. Любопытны документы U.16100, UET V, 112а: U.16506, UET V, 112Ь. Это раздел наследства между пятью братьями Ахатум, жены Манума, известной нам по упоминавшемуся ранее документу № 7 (UET V, 155). Раздел носит «идеальный» характер: все братья и их семьи остаются жить в одном и том же доме, но указывается, кому именно из братьев принадлежит какая утварь и такие особо дорогие вещи, как деревянные двери. Из текста выясняется, что на галерейку (é-ur4-(r)a) было на пять братьев всего четыре двери. Поэтому ясно, что на каждого брата (и его будущую или настоящую семью) приходилось не более 1–2 комнат на втором жилье. Служебные помещения внизу, очевидно, в раздел не поступали.

Теперь мы можем перейти к реконструкции вероятного быта семьи Эйанацира.


30. Образцы табуреток, стульев и кресел по изображениям на печатях и скульптуре. По А. Салонену (Salonen А. Die Möbel des alten Mesopotamien.- AASF, табл. XXII, XXV)


31. Обеденные столы по изображениям на печатях


32. Связка тростника как сиденье (по: Salonen A. Die Möbel, табл. VI, ЗЬ)


33. Глиняная модель стула по Салонену (Salonen A. Die Möbel, табл. XXI, 2)

Члены семьи Эйанацира имели средства следить за модами, и те моды, которые мы описали в предыдущей главе, мы можем теперь представить себе в его доме: длинные, бахромчатые, цветные subātu, в которые поверх туник — может быть, даже льняных — завернуты мужчины и женщины; босые или обутые в сандалии ноги, длинные волосы и короткие бороды с выбритой верхней губой у мужчин, подвитые волосы, падающие на спину из-под матерчатого жгута или ленты надо лбом у женщин, обнаженные дети; рабы и рабыни в одних грубошерстных рубахах-туниках — все они двигаются по двору, открывают двери, поднимаются по деревянной лестнице в верхнее жилье.

В отличие от мусульманского Востока, на Востоке древнем сидели на стульях, а не на полу.[187] Что касается стола (banšur, paššūru[m]), то даже в парадной горнице жители древней Нижней Месопотамии за ним пировали редко — пища и посуда давались в руки. Но в доме братьев Ахатум стол был, а у Эйанацира их могло быть несколько. Если судить по изображениям,[188] преобладали столы-подставки для сосудов и складные столики (ведь после пиршества их надо было убрать, чтобы постелить на полу циновки для спанья гостям); «столами» (paššūru[m]) назывались даже подносы без ножек. Вокруг столов стояли «стулья»; по-видимому, обычно приходилось по два-три стула на каждый стол. «Стулом» (GIŠgu-za, kussû) называлась, по существу, всякая мебель для сидения. Самой простой была связка тростника — в III тысячелетии до н. э. они встречались в качестве «мебели» и в домах знати; теперь, пожалуй, их можно было встретить только в бедных домах. Наиболее обычной мебелью для сидения была табуретка — парадная сверху покрывалась войлоком, в несколько рядов шерстяной тканью с нашитыми флажками или же кожей; более обыкновенная табуретка покрывалась прочной тканью в один ряд или имела плетеное сиденье; нередко к ней приделывалась низенькая спинка, и она превращалась в настоящий стул; были распространены и складные табуретки. Хозяин дома и хозяйка могли сидеть в кресле (kussi nēmedi[m]) с подлокотниками и скамеечкой-подножкой (kerseppu[m], gergubbû); как кресло, так и табуретки могли иметь металлические детали — ножки, части подлокотников и т. п.[189] В доме, где женщина приносила в приданое 2–4 стула, мебель, конечно, не составляла гарнитура, а собиралась постепенно.


34. Образец египетской шкатулки. Дерево. По Салонену (Salonen А. Die Möbel, табл. XXI, 2)

Шкафы, комоды, буфеты были неизвестны: продукты и многие вещи хранили в глиняных сосудах, хорошую одежду, бусы и другие украшения — в ларцах и корзинах, стоявших вдоль стен или в углах горниц.

Судя по археологическим находкам и исходя из природных условий лагун в низовьях Евфрата и Тигра, можно считать, что очень распространены были плетеные маты и циновки; однако они были столь дешевы, что не упоминаются в описях имущества и тому подобных документах. Может быть, кое-где циновки вешались и на стены, но уж во всяком случае их, несомненно, клали на пол и в горнице, и в спальных помещениях. Ворсовые[190] ковры, вероятно, еще не появились. (Хотя они и гораздо старше, чем предполагалось раньше, когда их считали средневековым изобретением, однако вряд ли они могли существовать уже в старовавилонский период.) Циновки могли храниться рядом с горницей, в кладовке. Вулли полагает, что семейные документы тоже чаще всего держали (в корзине, на полках или в глиняном сосуде)[191] рядом с горницей или в ином особом помещении. Однако вероятно, что они обыкновенно хранились в горницах наверху; этим объясняется, почему их часто находили разбросанными в разных, иной раз в самых неподходящих местах первого этажа (например, в доме Эйанацира — и в уборной): это результат того, что при разрушении дома обрушивались перекрытия между этажами.


35. Столовая посуда из Ура старовавилонского периода: чашки, миски, кувшинчики-cитулы (из UE VII)

Что за посуда была в праздничной горнице Эйанацира?

В повседневном употреблении и у него, как и у других, конечно, были простые, грубые глиняные, неглазурованные кубки и миски, но в таком богатом доме немудрено, если хозяину и почетным гостям подавали бронзовые и даже серебряные кубки и чаши.

Бóльшая часть столовой посуды была из неглазурованной и даже нелощеной серой, серо-зеленой, бежевой или розовой глины и обычно ничем не была украшена — не всегда даже сделана на гончарном круге. Наиболее распространены были тарелочки, кубки, похожие на вытянутую чашечку цветка, с плоской ножкой, неглубокие миски для похлебки или каши, остродонные фляжки-ситулы (видимо, вставлявшиеся в землю или специальную подставку), кувшин-ситула для омовения, без ручки и без носика, тоже устанавливавшийся в подставке. Такие кувшины, как мы упоминали, нередко стояли в прихожей или в главном дворе.[192] Из медной посуды опять-таки известны тарелки, миски и еще плоскодонные кубки;[193] надо думать, что такой же была и серебряная посуда, до нас не дошедшая.

В кухне мог быть медный котел; так, в доме братьев Ахатум — см. выше, UET V, 112 — было два медных котла емкостью по 2 бан (2 суту, т. е. около 15–20 л).

Чем угощали гостей в парадной горнице? И это мы знаем: до нас дошло «меню» бога Шамаша из Сиппара в соседнем с Ларсой вавилонском царстве в документе, сфальсифицированном в политических целях под эпоху царей Аккада XXIII в. до н. э.,[194] но, вероятно, относящемся к более позднему времени, чем изучаемое нами, — не раньше чем к XVI в. до н. э.[195] Это «меню» отличается от царского стола или стола знати не качественно, а только количественно (поскольку бог мыслился во всем подобным человеку и отличался лишь огромным ростом, могучей физической силой и долговечностью). Вот что шло на ежедневную трапезу богу Шамашу: 1 теленок, 20 овец, 8 волов, 1950 л ячменя, 1175 л муки ячменной, столько же муки гороховой (?), столько же муки «царской», столько же фиников, свыше 50 л масла высшего сорта для умащения(?) и столько же — кунжутного масла в пищу, столько же свиного сала, столько же молока снятого и столько же — цельного, столько же сыра (типа брынзы), свыше 20 л белой финиковой патоки и еще два неотождествленных блюда. Известно также, что широко употреблялись чеснок, лук и порей.[196] Меню за праздничным столом у Эйанацира было такое же (только каждый гость получал в сотни раз меньше!). Подавались мучные лепешки типа чурека или лаваша, мука для которых с огромной затратой сил мололась на зернотерке женщинами, по возможности — рабынями; мучная или гороховая похлебка с чесноком, может быть, ячменная каша; поскольку день был праздничный, прибавим еще к лепешкам сыр, жаренную на палочке или на угольях рыбу или баранину с чесноком и пахучими травами, финики и сласти (matqu)[197] из муки и финиковой патоки (dišpu).[198]


36. Домашняя посуда из Ура старовавилонского периода; кувшины, кубки, подставки для ситул (из UE VII)

Лепешки пеклись на раскаленных стенках глиняного очага-печи (tinūru), воду, возможно, грели в глиняных мисках на угольях в специальных углублениях на кирпичной плите или в медных котлах. Котел был ценностью, из развалин домов не дошел ни один; вообще кухонной посуды, кроме глиняной, было мало, да и от той сохранились лишь разрозненные черепки.

Характерно почти полное отсутствие овощей и фруктов, кроме чеснока, лука и фиников. Впрочем, в царство Ларсы ввозили гранаты, яблоки и виноград, в меню же Шамаша и в свадебном меню (гл. VIII, 82), о котором пойдет речь ниже, даже лук и чеснок не упоминаются, но мы знаем о них из других источников, например из продовольственных аттестатов царских гонцов времени III династии Ура.[199]


37. Опахало для пиршества. По изображению на печати


38. Ситула на подставке по изображению на печати (Salonen А. Die Möbel, табл. XXXII, 2)

Ели, конечно, руками; если нужно, мясо резали, вероятно, кинжалом, но скорее всего его разрубали на куски еще на кухне, как шашлык; может быть, и подавали на вертеле.

Сидели ли женщины за столом с гостями и с хозяином? Это сомнительно; правда, от VII в. до н. э. до нас дошло изображение трапезы ассирийского царя со своей женой: он возлежит на пиршественном ложе, она сидит на стуле;[200] можно себе представить, что хозяйка дома без посторонних могла позволить себе сесть за стол с мужем; от III тысячелетия до н. э. сохранились скульптуры, изображающие мужа и жену, сидящих обнявшись на одном тростниковом «диванчике».[201] Что касается жриц, то они вообще имели равные права с мужчинами, вплоть до права заседать в суде и в совете; но надо полагать, что мужние жены и девушки в лучшем случае лишь прислуживали гостям. Правда, у нас нет современных изучаемому нами периоду изображений и текстов, но есть изображение пира III тысячелетия до н. э., где женщина (рабыня?) стоит при гостях-мужчинах в стороне, рядом с музыкантом;[202] есть ассирийские изображения I тысячелетия до н. э., где женщины с характерным плетеным веером-флажком, стоя, обвевают пирующих мужчин; особенно интересно изображение на хурритской печати середины II тысячелетия до н. э., где пирующий, как в древнем Шумере, пьет сикеру — видимо, недостаточно очищенную — через тростинку из сосуда с горлышком, установленного в деревянной или металлической подставке на полу, а прислужница обвевает его флажком.[203] Оба персонажа — скорее всего божества (это следует из того, что прислужница изображена в распахнутой на бедрах одежде — иконографический атрибут богини Иштар-Шавушки), однако, хотя сцена, очевидно, и воспроизводит обрядовое пиршество, она, несомненно, передает бытовые детали утвари, мебели и одежды.


39. Кровати. Глиняные модели по Салонену (Salonen А. Die Möbel, табл. XXI, 2)


40. Бронзовое полированное зеркало (размер — 7 см) из Ура старовавилонского периода (по Вулли, UE VII)

Поднимемся теперь из праздничной горницы в верхнее жилье дома — личные покои семьи, куда, наверное, никто из посторонних никогда не допускался: здесь царила хозяйка дома. Археологические данные тут ничем не могут помочь, так как стены домов лишь в редчайших случаях сохранились более чем на несколько сантиметров выше прежнего потолка нижнего жилья; но многое может дать реконструкция на основе описей имущества типа приводившихся выше и других подобных текстов.

В доме Эйанацира было не менее трех горниц в верхнем жилье. Центральное место занимала, конечно, хозяйская опочивальня (uršu[m], bīt erši[m], bīt kummi[m]),[204] а в ней — самый дорогой из предметов мебели — кровать (GIŠnàd, eršu[m]). Это ложе (изготовлением такой мебели специально славился Ур)[205] было деревянным, с металлическими, костяными или другими украшениями; высоким ножкам придавалась иногда форма звериных лап; на раму кровати натягивались крест-накрест ремни, или веревки, или прочная циновка. В головной части кровати,[206] между изголовьем и «сеткой», устанавливался род плоского ящика, где, видимо, укладывались набитые шерстью или волосом (?) кожаные (?) подушки-валики (kirmu[m]). На «сетку» клался матрац (še'etu[m]) из чесаной шерсти (síg-(g)a-zum-ka, pusikku[m]), войлока (mihsu[m]) или пальмового волокна (pitiltu[m] — отсюда, между прочим, русское «фитиль»: пальмовое волокно использовалось и в светильниках).[207]

Достоверных сведений о простынях в старовавилонский период нет; они, может быть, и появляются в знатнейших домах в I тысячелетии до н. э., но более ранние полотняные ткани, упоминаемые в связи с кроватью (и креслами), это скорее покрывала.[208] Существующие изображения[209] заставляют предполагать, что супруги спали обнаженные и без матраца и без покрывала, по крайней мере в жаркую погоду; в более холодную укрывались шерстяным покрывалом (hullānu[m]) или просто плащом (nahlaptu[m]), хотя есть изображения (и упоминания в несколько более поздних текстах) постели, застланной узорным покрывалом с бахромой (sūnu[m]).[210] Постель могли посыпать душистыми травами, — может быть, отчасти и от насекомых.

В опочивальне стоял хозяйкин туалетный столик (kanaškarakkum) или ларец с украшениями и косметическими принадлежностями, из которых важнейшей была сурьма (guhlu[m]), или зеленая краска для подведения век.

Среди туалетных принадлежностей были глиняные и каменные сосудики для благовоний и притираний, щипчики для вырывания волосков, ложечка для чистки ушей или для притираний и т. п., все это, конечно, было в очень богатых домах (эти вещи известны из «царских» могил III тысячелетия до н. э.; в жилых кварталах Ура времени царства Ларсы они не найдены).

В опочивальне же, вероятно, стояли корзины и ларцы с одеждой; часть одежды, как уже упоминалось, так же как бусы и пр., хранилась и в глиняных сосудах. Перед постелью, как думает А. Салонен, могла лежать дорожка (harūru[m]).[211]

Даже в состоятельных домах кровать полагалась только женатым членам семьи, остальные спали на полу — в своих каморках или на крыше — либо на циновках, либо на соломе. Но уже в домах немного более бедных горница в верхнем жилье была одна, и дети спали на полу в ней же, если погода и обстоятельства не позволяли ночевать на крыше. (Интересно, что пока нет ни изображений колыбели, ни текстов с ее упоминанием; вероятно, младенец спал в кровати с отцом и матерью.) Возможно, что на циновке у порога опочивальни могла спать и приближенная рабыня хозяйки, а там, где муж, по бесплодию жены или из-за ее жреческого обета, брал вторую жену, обязанную слушаться первой и прислуживать ей,[212] то и она помещалась, наверное, тут же. Но в доме Эйанацира места было достаточно; мы уже видели, что он, по-видимому, купил своему брату или взрослому сыну такой же дом, как себе; если у него были другие женатые сыновья, то они могли помещаться в других горницах, по соседству с родительской.


41. Металлические и костяные заколки для одежды из Ура старовавилонского периода (по Вулли, UE VII)

Кроме того, у жены Эйанацира могла быть еще и рабочая комната, где рукодельничали ее рабыни — например, пряли шерсть от хозяйских овец, как мы знаем из документа UET V, 640 о Рубатум и в Ашшуре — о жене богатого странствующего купца Пушукена, Ламасси.[213] Вулли полагает, что у Эйанацира был и свой «кабинет», где он принимал клиентов и хранил документы. Мы действительно знаем, что документы он хранил дома, а не в мастерской, которой, судя по письмам к нему, он владел. Однако, как мы уже упоминали, клинописные таблички он скорее всего держал во втором жилье, куда его клиенты вряд ли имели доступ. Принимал ли он их в мастерской, или в главном дворе, или в комнате (8) при парадной горнице (впрочем, там могли просто храниться столики и циновки), или же он принимал их в самой горнице — этого решить невозможно.


42. Игральная бабка из горного хрусталя (а), золотые серьги (б), золотая нагрудная или налобная пластина (в) из Ура старовавилонского периода (по Вулли, UE VII)

Деловую жизнь Эйанацира описал и анализировал по его документам голландский ученый В. Ф. Лееманс,[214] и здесь мы приведем только выводы.

Как уже упоминалось, Эйанацир закупал на о-ве Тельмун медную руду для казны и частных заказчиков, привозил ее в Ур и там подвергал обогащению. Этой его деятельности посвящено несколько писем, найденных в его архиве, например письма от Нанни (вероятно он же — Наннамансум), посланные в Тельмун и позже привезенные Эйанациром в Ур.

10) Первое письмо — миролюбивое (U.16815, UET V, 66): «Ска[жи Эйанациру и Илушуэллатсу (?) — так говорит На]нни: (бог) Шамаш да сохранит вас в живых! К тому, что ты писал мне, — вот я посылаю к вам ИгмильСина, опечатай для него кошель (=капитал) мой и кошель ЭрибамСина, пусть доставит сюда. Дайте ему очищенной меди!..»

10а) Но далее следует письмо раздраженное (U. 16814, UET V, 81): «Скажи Эйанациру — так говорит Нанни: Вот, прибыв сюда, ты сказал так: „Я дам хорошие слитки ГимильСину (ИгмильСину)“; ты прибыл, сказал, но не сделал — ты предложил нехорошие слитки моему гонцу и сказал: „Хотите брать — берите, не хотите брать — уходите“. Как с кем это ты обращаешься со мною и кáк ты проявляешь ко мне неуважение, и это — между (?) (такими) порядочными людьми (awīlū), как мы? Я писал тебе, чтобы ты принял мой кошель, но ты поступил со мной неуважительно, и не один раз ты заставил меня (т. е. моего гонца) возвращаться с пустыми руками во вражеской стране. Кто из „ходящих в Тельмун“ поступил так со мной? А ты поступил неуважительно с моим гонцом, да еще ты препираешься по поводу серебра, которое ты получил из моего дома. А еще за тебя дворцу я отдал 18 талантов (= 0,5 т) меди, и Шумиабум[215] отдал 18 талантов меди помимо того, что мы выдали документ за нашей печатью храму Шамаша. Что ты сделал с этой медью? Ты задержал мой кошель во вражеской стране; на тебе лежит обязанность вернуть мне мой кошель благополучно: тебе придется узнать, что здесь (в Уре) я не возьму у тебя нехорошей меди. На моем дворе (kisallu[m]) я буду выбирать (слитки) по одному и брать (их себе), а за то, что ты отнесся ко мне с неуважением, я буду иметь преимущество (?) перед тобой при выборе (товара)».

Нанни и начальник торговых агентов дворца Шумиабум отдали долг Эйанацира дворцу и поручились за него в храме Шамаша (в Ларсе?), тем самым облегчив ему операции в Тельмуне, и, кроме того, кредитовали его серебром. Однако, когда Ги-мильСин, представитель Нанни, прибыл в Тельмун за металлом, Эйанацир предложил ему низкокачественные слитки и наотрез отказался вести с ним переговоры. Нанни дает ему понять, что в Уре Эйанациру не удастся вести себя подобным образом, ему придется примириться с тем, что расплачиваться ему нужно будет во дворе Нанни и так, как Нанни захочет. «Вражеской» в древности считалась всякая страна, где путешественник или торговец не имел правовой защиты, т. е. практически всякая чужая страна (в данном случае речь идет об острове Тельмун).


43. Металлические орудия из Ура старовавилонского периода (из UE VII)

11) Те же ноты звучат в письме Эйанациру (U. 16814, UET V, 20) от некоего Илииддинама:[216] «Скажи Эйанациру — так говорит Илииддинам: Хорошо дело, которое ты сделал! Год [(?) назад] я уплатил серебро, во вражеской (стране) ты должен был задержать (только) нехорошую медь; будь любезен, дост[авь] твою медь!» (далее текст разрушен; по-видимому, Илииддинам сообщает, что не может больше ждать ни дня и что он посылает «во вражескую (страну)» «человека» и просит Эйанацира его не задерживать).

12) и 13) — еще два деловых письма к Эйанациру (U. 16522, UET V, 7; U. 16814, UET V, 6) — и опять одно миролюбивое, второе раздраженное: «Скажи Эйанациру — так говорит Арбитурам. Почему ты не дал меди НигаНанне? К тому же… скоро (?) 2 года… Вот что говорит Илииддинам: „Медь, которую получил НигаНанна, — моя“. Очисти медь, сколько за тобой причитается, и отдай НигаНанне. Работа, которую ты сделал, — хорошая…» (дальнейший текст поврежден, возможно, что речь шла о расплате зерном за медь). И следующее: «Скажи Эйанациру — так говорит Арбитурам. Разве я настолько состою при тебе в компаньонах (ki-a-am i-na a-hi-i-ka), что я должен ходить к твоему оптовому мастеру-кредитору (ummi'ānu[m])?[217] Ты продал медь, и мне пусть тоже откроется (возможность) продажи. Я пойду к Малаху (?), сыну Шерума (?): отдай серебро и доход с него НигаНанне. Медь….. (нужна) мне — я дал тебе выдать документ за твоей печатью. Почему ты не отдал (=продал) меди? Если ты не отдашь, я возьму у тебя заложницу (за долг). Так или иначе, отдай очищенную медь и пошли ко мне человека». Таким образом, контрагенты Эйанацира, признавая его за хорошего мастера, считают, что он недобросовестен в торговых сделках.

14) и 15) НигаНанна, как посредник в медной торговле (надо полагать, на время отъезда Эйанацира на Тельмун), упоминается еще в двух письмах к Эйанациру (U. 16522, UET V, 23 и U.16814, UET V, 5 от ИмгурСина и от Аппайи). Из них вытекает, что заказчики платили Эйанациру серебром в кредит; суммы, о которых идет речь (от 10 сиклей до 2 мин серебра), показывают, что это частные заказчики. Второй из них заказывает Эйанациру также медные изделия — десятилитровый медный котел для воды и разной меди на 5 кг весу, обещая заплатить за них по получении.

16) Аналогично по содержанию письмо начальника торговых агентов Шумиабума к Эйанациру и его компаньону Илушуэллатсу (U. 16814, UET V, 55; от второго письма Шумиабума U.16524, UET V, 54 сохранилось только начало).

17) Из письма Мухаддýма (U.16089, UET V, 29) — как, впрочем, и из некоторых предыдущих — видно, что Эйанацир действовал совместно с компаньоном (tappû).[218]

18) Есть и письмо к Эйанациру от его компаньона Илушуэллатсу (U.16829 — может быть, правильнее U.16529, UET V, 22): «Скажи Э[йанациру — ] так говорит Илушуэллатсу: Изия придет к тебе за медью ИддинСина, покажи ему 15 слитков, и пусть выберет 6 хороших, и ты отдай ему; сделай так, чтобы ИддинСин не огорчался. Илушураби дай 1 талант (= 30 кг) меди, (принадлежащей) Синремени, сыну…ахума […] никто […]»

Из писем как будто следует, что работу по обогащению («очищению») медной руды Эйанацир проделывал уже на о-ве Тельмун[219] — если все письма были адресованы ему туда; однако по крайней мере часть приведенных писем шла к Эйанациру в Ур из Ларсы.

19) Эйанацир поддерживал связи и с другими торговцами медью и литейщиками. До нас дошел отпуск письма (U. 16527, UET V, 72), адресованного Эйанациром и его компаньоном Илушуэллатсу некоему Шумумлибши «вместе с литейщиком» (ù zabar-duh). Хотя письмо писано от двоих, но выдержано в первом лице единственного числа — очевидно, подразумевается Эйанацир: «для Курума (?) и Эрибумматима, которые прибыли, я постоянно держал (печь) растопленной (at-ta-pa-at-ha); я привел их и в храме Шамаша велел им поклясться; он (!) сказал: „Мы прибыли не из-за этого дела, мы прибыли по нашей надобности“. Вот что я сказал им: „Я вам пошлю <…>“. А он сказал: „Оставь у Шумумлибши. [Я] сказал: „Пусть […] Для своих компаньонов они взяли, а ты не [……]“. Мне он не отдает. С этого времени через три дня я поеду в Ларсу, а Эрибумматиму я сказал так: „Какой твой условный знак?“ (?) Вот что я сказал: „Пойди к (звание должностного лица) вместе с Илугамилем, литейщиком, возьмите mikētum…“» Конец письма поврежден. Речь идет о том, что предполагаемые заказчики отказались взять у Эйанацира готовый товар и на крайний случай просили оставить его у Шумумлибши, но Эйанацир боится, что товар и его труд не будут оплачены. Из этого письма ясно, что Эйанацир действительно не только привозил из Тельмуна очищенную медь, но и сам обогащал ее уже в Уре.

Мы упоминали, что меднолитейная мастерская была найдена Вулли в том же квартале, что и дом Эйанацира, хотя Вулли приписывает владение ею некоему ШуНингиззиде, похороненному, впрочем, под полом соседнего дома «Пекарская площадь, 1». (Он не был «кузнецом», как утверждает Вулли, — набор медных инструментов найден не в его могиле LG/41, а под меднолитейной мастерской «Пекарская площадь, 18», в могиле LG/44.)[220] На раскопанном участке нет улицы от дома Эйанацира прямо к этой мастерской — разве что он ходил через новый дом — как бы через «черный ход», тогда по переулкам расстояние всего 150 м ходу; однако с запада участок застройки не сохранился, и возможно, что там был и более короткий путь от дома Эйанацира до литейной мастерской.

Но даже если мастерская и не принадлежала Эйанациру, все же стоит ее описать, потому что у него должна была быть такая же. Здесь, не имея опоры на документы, мы должны дать слово раскопщику. По словам Вулли, дом 1 В, условно отнесенный к «Пекарской площади», но выходивший на нераскопанную улицу западнее, был сначала целиком жилым домом, но затем был превращен в меднолитейную мастерскую.

Пол дома был повышен на метр, внутренние стены снесены. Задние комнаты (культовый дворик, гостевая и уборная?) были превращены в один мощеный двор (почти 50 кв. м) — возможно, склад продукции (2–5—6?). Подсобное помещение (кухня?), открывавшееся на прежний двор (1), было превращено в кочегарку, и из нее вели три топки[221] к плавильным печам, установленным во дворе (1) и в боковом помещении (4 — бывшей прихожей?). Печи были круглые (около метра в диаметре), с закругленным верхом, на кирпичном постаменте; на дне одной из печей сохранился толстый слой белого пепла. Литейщику здесь требовалось не более чем от одного до трех подмастерьев. Отметим попутно, что в эту эпоху рабов ремеслам не обучали и все ремесленники были либо царские и храмовые люди, либо свободные граждане.

Нет сомнения, что Эйанацир — и любой владелец мастерской — имел по тем временам довольно много рабов. Само собой разумеется, что часть из них привлекалась к производственной работе — однако только к работе черной, подсобной; квалифицированный труд в то время рабам еще не доверялся.

Нет никаких оснований считать описанную мастерскую царской или храмовой. Против этого говорят не только ее малые размеры, но и отдаленность ее от царских и храмовых учреждений: поскольку же она была перестроена из жилого дома, постольку и это должно указывать на ее частный характер.

Да и контрагенты Эйанацира, заказывавшие и покупавшие у него медные слитки и (реже) изделия, никогда не обозначают себя по должностям, и по самому характеру своих сделок они выступают как частные лица. Исключение составляет только Шумиабум, начальник тамкаров. Государственные ремесленники, столь обычные в шумерский период, словно исчезли при царстве Ларсы.

Был ли сам Эйанацир царским или храмовым чиновником, или же он был частным лицом — гражданином городской общины Ура? Из приведенного выше письма Нанни видно, что он был что-то должен дворцу и храму Шамаша в Ларсе — может быть, по чисто деловым расчетам, но, может быть, и по обязательным поставкам. Кроме того, из другого цитированного выше документа видно, что он делал поставки больших количеств меди — очевидно, казне и на казенный капитал, который поставлял мастер-скупщик (ummi'ānum). Ни то, ни другое не делает его обязательно служащим казны — государственные учреждения могли поручать такие дела частным предпринимателям. Может быть, Эйанацир, подобно более ранним купцам и морякам (XIX в. до н. э.), вносил в храмы более или менее обязательные посвятительные дары (a-ru-a),[222] но об этом нам ничего достоверно не известно. В число этих даров входили предметы, изготовленные из драгоценных металлов, и скот (который пасли городские пастухи);[223] вносили их женщины, жрецы, случайные люди, но в особенности именно моряки. Настоящим налогом a-ru-a нельзя считать, хотя вероятно, что непринесение его могло иметь те или иные неприятные последствия для купца.

По словам Вулли, частные документы Эйанацира «указывают на всякого рода побочную деятельность: он спекулировал жилой площадью и садовыми участками, занимался ростовщичеством и по крайней мере один раз произвел сделку с бывшей в употреблении одеждой»; этой побочной деятельности Вулли приписывал жалобы клиентов Эйанацира на недобросовестное ведение его основного дела. Мало того, Вулли думает, что, занимаясь спекуляцией жилой площадью и старыми тряпками, Эйанацир разорился и вынужден был продать часть дома — и так возник «новый дом», о котором речь шла выше.

Но опубликованные документы архива Эйанацира совершенно не подтверждают этих мыслей британского археолога.

По имеющимся у нас данным, кроме перечисленных выше в архиве Эйанацира найдены еще только следующие документы:

20) Письмо неизвестного к Эйанациру о взаимных денежных расчетах с автором письма и с неким АвильИлимом; последнему предлагается передать каких-то баранов (U.16527, UET V, 65).

21) Покупка Эйанациром небольшого участка заброшенной жилой площади в 1804 г. у соседа Ламанли (U.16522, UET V, 158), вероятно, для нового дома.

22) Инвентарь каких-то сосудов, мешков и прочего, отчасти недополученного (из урока ремесленников? — e-gi4-gi4), отчасти из принадлежавших дворцу, — возможно, попавших к Эйанациру в связи с выполнением того или иного заказа (U.16524, UET V, 805).

23) Перечень лемехов (i-mu-tum), принадлежавших разным лицам (U.16089, UET V, 804).

24) — см. № 32.

25) Опись, по-видимому, драгоценностей (если i-ni здесь = īni nūni[m] — «рыбий глаз», т. е. жемчуг) и благовоний, в том числе кипарисового масла, на цену свыше 1 мины (0,5 кг серебра, U.16524, UET V, 471).

26) Документ о получении рядом лиц, в том числе женщинами (частью в долг, частью в уплату и т. п.), ячменя общим количеством 10 гур 2 бан, т. е. около 2500 л (U.16524, UET V, 484, 1790 г. до н. э.).

Мы уже упоминали (с. 98) опись стада овец (U. 16522, UET V, 816) и опись тканей, видимо готовившихся на вывоз (U. 16524, UET V, 848); возможно, именно этот последний документ заставил Вулли заподозрить в Эйанацире старьевщика, однако напрасно, потому что эти 50 одежд, как мы видели, стоили почти килограмм серебра, а на такие деньги можно было купить целый дом.

Труднее объяснить три других документа из архива Эйанацира — 27), 28), 29) (U. 16089, UET V, 520; U.16522, UET V, 519 и 661).

Образцом может служить документ № 29, UET V, 661. Это список имен, перед каждым стоит «1 тростниковая корзина» или «1 (реже 2) предмет(а) dalla» (значение неизвестно). После каждой группы имен стоит: níg dEN + ZU-ma-gir, níg É-a-na-sir; nam É-a-na-sir;[224] в самом конце после даты (1804 г. до н. э., 19-й год РимСина I) читаем níg nam Ib-ni-É-а in-ku4(r) — «то, что для ИбниЭйи внес»; в параллельном документе UET V, 643 вместо níg стоит а-na Ib-ni-É-а — «для ИбниЭйи».[225] Ранее было высказано предположение, что речь идет о ремесленниках-надомниках, работавших на казну, причем Эйанациру и другим богатым и влиятельным людям поручался сбор их продукции. Это предположение, однако, надо считать неосновательным; еще В. Ф. Лееманс[226] заметил, что в числе имен лиц, против которых записано «1 корзина» или «1 dalla» и т. п., встречаются все имена клиентов Эйанацира и его сотоварищей, известных нам по письмам, — Нанни, Аппайа, Мухаддум, Илииддинам, Изия, НигаНанна и даже Шумиабум, известный нам из UET V, 403 как начальник агентов по государственным сборам и торговым доходам (wakil tamkārī); к тому же в аналогичных списках UET V, 554 и 673 (хотя и с утерянными экспедиционными номерами, но тоже с пометой nam É-a-na-sir — «для Эйанацира») упомянуто, что предметы dalla — серебряные (дата — 1813 г. до н. э., 10-й год РимСина I). Поэтому скорее всего это грузы и «кошели» (капиталы), передаваемые Эйанациру и другим купцам-мореходам для обмена на медь в Тельмуне, и к повинностям и государственным служебным обязанностям Эйанацира эти тексты отношения не имеют. Следует заключить, что Эйанацир хотя и был тесно связан с торговыми операциями казны, однако действовал как вполне самостоятельное лицо и, вероятно, был независимым от царской и храмовой службы гражданином городской общины Ура. Был ли он членом торговой организации («гавани», kāru[m]), мы не знаем, хотя такая организация, хорошо известная по ашшурской фактории в малазийском городе Канише (в которой участвовали и торговцы из других мест),[227] существовала и в Уре, и в Ларсе и осуществляла различные административные функции, связанные с торговлей.[228] Ни в Канише, ни, вероятно, в Уре члены карума не были официальными торговыми агентами (tamkārū).

Под экспедиционными номерами, близкими к номерам находок в доме Эйанацира, числятся еще два интересных документа, но они не упоминают его имени; действительно ли они найдены в развалинах его дома, или попали туда случайно, после разрушения Ура Самсуилуной, или переданы Эйанациру каким-либо его деловым контрагентом, или же они относятся к родичам (сыновьям?) Эйанацира — этого мы установить не смогли. Речь идет о единичных находках документов.

30) Первый из них, U.16529?=UET V, 51, относится, возможно, не к дому Эйанацира, а к дому Имликума (глава VI). Это письмо некоего Шамашнацира (может быть, отправителя и упоминавшегося выше письма U. 16527, UET V, 65?) к некоему Синбелили; сохранилось только начало: «Скажи Синбелили — так говорит Шамашнацир: Син, Иштар и Нингаль ради меня [да сохранят тебя в живых]: относительно 2 бур (= 12 га) поля твоего кормления (šukussu[m] или kurummatu[m] (т. е. поля, выдаваемого храмом или царем за службу), которое я арендовал у тебя, и документ ты сохранил для меня: Дуду писал (?) мне, вот, что он сказал: [………….]. Теперь…» — возможно, речь должна была идти о передаче аренды от Шамашнацира к Дуду? Здесь мы впервые узнаем о довольно большом служебном наделе, выданном от казны и сдаваемом в аренду; но имеет ли это отношение к Эйанациру?

31) Документ U.16526 (или U.16529?), UET V, 638 относится еще ко времени царя ВарадСина и попал сюда, вероятно, тоже случайно; он касается выдачи больших количеств (до 100 кг) шерсти.

Мнение Вулли о том, что Эйанацир в конце концов разорился, совершенно неосновательно. Самостоятельная деятельность Эйанацира, как и других купцов, надо думать, прекратилась или была прекращена, как полагает В. Ф. Лееманс. лишь вследствие распоряжения правительства Ларсы после 30-го года РимСина I (1793 г. до н. э.).

Осталось коснуться найденных в том же доме Эйанацира (или в тех же его домах) документов из архива ИддинЭйи, кто бы он ни был. Это часть находок U.16526 и 16527. Мы предположили выше, что он был сыном или, скорее, братом Эйанацира; во всяком случае, самостоятельная деятельность его происходила при жизни последнего (самый первый датированный документ относится к 15-му году, а самый поздний — к 26-му году РимСина, т. е. к 1808–1797 гг. до и. э.).

32) По-видимому, самый ранний документ из находки U.16527 (UET V, 689) не датирован. Он составляет запись сравнительно небольших сумм серебра (от 1/3 сикля и 5 ше — около 3 г — до 21/6 сикля и 5 ше — около 10,5 г), полученных с разных лиц, вероятно граждан города: из девятерых ни один не назван по профессии, трое — по отчеству и один обозначен как «принадлежащий» другому лицу (по-видимому, в качестве родича: рабское состояние выражалось не частицей родительного падежа и принадлежности ša, а иначе). Все эти суммы составляют kubabbar dag-gi4-a, kasap bābtim. Слово bābtum имеет в вавилонском диалекте аккадского языка два значения: 1) «дебет», то, что предстоит получить по какому-либо обязательству (прежде всего родственному), и 2) «соседство, квартал, соседская сходка». Среди предполагаемых уплат упомянуты также и «½ сикля Эйанацира, сына Ипку… (Ip-qú-DINGIR.GAL)»— это тезка купца Эйанацира? Рядом упомянут «ИгмильСин, сын Илигамиля», — очевидно, тот, которого упоминают письма к Эйанациру: за ним тоже ½ сикля серебра. Возможно, это разница при финансировании торгового путешествия.

Четыре документа (№ 33–36) = UET V, 375, 378, 382 n 417 представляют запись заемных сделок на 4 гур, на 10 с лишним гур (свыше 2 тыс. л) ячменя, на 3 уль 2 бан (около 150 л) ячменя и на 1 сикль (8,7 г) серебра. Кредитор — ИддинЭйа, должники — различные неизвестные нам лица без должностных обозначений — возможно, крестьяне-общинники. Займы принадлежат к типу šu-lal, при котором процент не указан; но по последнему из этих актов должник был обязан вернуть взятый серебром долг в месяце sig4-a (т. е. при урожае, когда зерно дешево, а серебро соответственно дороже), ячменем (по тогдашней цене серебра, т. е. к выгоде заимодавца).

Документ № 37 (U. 16526, UET V, 258) представляет собой частную запись судебного разбирательства или письменное заявление в суд: «ИмгурСин, сын Кудурри, ШуНанайа, сын Урра[…], Синнада, валяльщик, ИмгурЭллиль (?), сын Абнили, ШуГула, сын Гаддайи, Урдубшена (по Шарпэну, лицо, в другом тексте названное Урду), сын Кутти, — свидетели, которых я призову (букв.: „сделаю слушаю[щими]“): серебро, (что) Бели, сын Гимиллума,[229] принял у меня для (?) Киштума, сына НурИштара, потому что Синшеми, сыну Ар[…], я (уже) отдал». Следует дата, которая плохо читается. По-видимому, речь идет о расчетах по денежной сумме, в которые было замешано сразу несколько заинтересованных лиц. Нет прямых указаний, что «я» этого документа — ИддинЭйа, однако в свете того, что мы знаем о его кредиторской деятельности, это вполне вероятно.

В заключение этой главы следует заметить, что, хотя, по обычаю времени, письма адресовались не получателю, а некоему писцу, который «скажет» получателю содержание послания, тем не менее семья Эйанацира и подобные ей отнюдь не были чужды грамотности (что видно, например, и из последнего процитированного документа) и даже религиозной литературы: вероятно, именно в этом доме, а не в «школе», как указано в UE VII, был найден отрывок из гимна храмам Шумера (U.16529, UET VI, 1,111); поданным Вулли, «кузнец» ШуНингиззида, похороненный в доме рядом с литейной мастерской, хранил у себя учебный текст — шумеро-вавилонскую грамматику. Мы далее приведем и другие свидетельства того, что представление о монополии жречества на грамоту в странах древнего Востока является не более как обычным в историографии перенесением знакомых из средневековья условий на древность, и что клинопись при всей своей сложности была сравнительно широко распространена в разных слоях светского населения; лишь среди женщин грамоте знали, по-видимому, действительно почти одни только жрицы, и то не все.

Глава V ШКОЛА И НАУКА

Дом № 1 по «Широкой улице», выходивший боковой стеной также на «Складскую улицу», принадлежал, по Вулли, некоему ИгмильСину.[230] Так это или нет — сейчас установить трудно.

Вход в дом с перекрестка «Карфэкс сквер» — против столба, на продолжении «Патерностер роу», сразу, как минуешь выход из узкой «Складской улицы» и едва повернешь на «Широкую»; по другую сторону столба открывался «Церковный переулок». У самого угла был вход в сени (1), а оттуда во дворик (2). По мнению Вулли, видимо недостаточно доказанному, владелец позже пробил с «Широкой» другой вход прямо во внутренний дворик (2). С улицы теперь сюда вели вниз четыре ступеньки. Дворик имел около 20 кв. м. Шарпэн предполагает, что «дворик» был крытым залом, но это не представляется нам вероятным.

Слева со двора (2) был вход в кладовку или каморку для рабов или, может быть, кухню (4), вместе с закутком (3) занимавшую 10 кв. м, и в помещение (6) на другой половине дома. Кроме того, со двора (2) помимо проема в закуток (4–3) была дверь еще в нужник (5); ход на соседнюю с ним лестницу во второе жилье был заложен, а вместо того проложен другой: из сеней (1), минуя дворик (2), шел ход в помещения (6 и 7, 11–12 кв. м), возможно, служебного назначения; из второй комнаты вдоль задней стороны двора вел круговой коридор (9), может быть соединявшийся с каморкой (4). Из узкого Г-образного помещения (7) был ход на главный культовый двор (8);[231] вероятно, в том же помещении (7) была и лестница или две лестницы, которые вели на второй, обитаемый этаж, где комнаты, вероятно, располагались по две стороны двора, над помещениями (6) и (1), а также (3) и (4). Если считать, что надстройка нависала над культовым двором, то во втором жилье могли быть комнаты также над помещением (7) и коридором (9), но это менее вероятно.


44. «Складская улица» на участке АН («школа» помещалась за углом справа). Реконструкция по археологическим данным.

Вулли считал, что в этом доме была школа, или, по-шумерски, «э-дуба» — é-dub-(b)a. Это можно было заключить из того, что здесь, а также, по-видимому, на улице вокруг дома[232] было найдено множество учебных и ученических текстов, а также текстов литературных — религиозных и дидактических, которые, как хорошо известно специалистам, служили учебными пособиями.

Однако интерпретация Вулли дома на «Широкой улице, 1» как школы не без основания оспаривается; веские аргументы против нее приведены Шарпэном. Выясняется, что найденные школьные таблички не упали с полок, как думал раскопщик, а по меньшей мере свалились со второго этажа и были использованы для забутовки пола новым владельцем, которому и принадлежал описанный нами только что дом. Однако то обстоятельство, что для забутовки были использованы именно таблички школьной библиотеки, указывает на то, что где-то поблизости, и скорее всего на этом самом месте, раньше действительно была школа. Нет причин представлять себе учеников занимающимися на тесном дворе (2), как думал Вулли, — они скорее всего занимались на свету (клинопись для чтения требует яркого косого освещения), а это значит, на галерейке не сохранившегося второго этажа, а может быть, даже на плоской крыше.

Исходя из своих находок на участке ЕМ (см. далее, гл. VIII), Шарпэн склонен вообще отрицать саму реконструкцию типа шумерской школы, восходящую к С. Н. Крамеру, как школы светской и общедоступной; он считает, что в старовавилонской Ларсе, как и в Вавилонии среднего периода (после 1600-х годов до н. э.), преподавание велось жрецами и при этом в частном порядке. Шарпэн основывает свои выводы на изучении школы в доме «Тихая улица, 7» (участок ЕМ). Однако мнение Шарпэна о частном характере и этой школы никоим образом нельзя считать доказанным, а главное, мы не можем отвергать ясные свидетельства текстов, специально создававшихся для старовавилонской школы и давших основание для реконструкции С. Н. Крамера, которой мы и будем следовать. Были или нет среди учителей жрецы (скорее всего — бывали) — несущественно: существенно то, была ли школа храмовой или светской.

Во всяком случае — и это очень важно, — она была единообразной. Если даже на «Тихой улице, 7» преподавание вел, как думает Шарпэн, жрец для своих собственных детей, существенно, что подбор сочинений для школьного чтения («канон») был у него точно тот же самый, что и на «Широкой улице. 1», и тот же, что в священном Ниппуре. Это, конечно, скорее всего указывает на то, что школьное дело было организовано из одного центра — храмового центра, поскольку Ниппур был центральным храмовым городом Шумера. Но надо учитывать и другое, а именно: для кого нужна была грамота. Для жрецов? В какой-то степени да, однако мы знаем, что значительная часть богослужения не была еще положена на письмо. Гораздо нужнее грамота была для администраторов — храмовых и царских, а в эпоху царства Ларсы — преимущественно храмовых, так как собственно царское хозяйство находилось в упадке.

Итак, школа в царстве Ларсы была единообразной, не замкнутой (только для жрецов); она, вероятно, была организована храмовой администрацией и поставляла в первую очередь светские кадры администраторов — хотя бы и администраторов храмового хозяйства.


45. Школьная учебная табличка: запись поговорки. UET VI, 2, 386. Прорисовка


46. Самая первая школьная учебная пропись. UET VI, 2, 364. Прорисовка

Конечно, общедоступность школы была относительной — одни и те же храмовые жреческие и административные должности, как наглядно показано Шарпэном, столетиями сохранялись в одних и тех же семьях. Однако среди тысяч документов об оплате и содержании различных работников храмового и царского хозяйств ни разу не встретилось документа об оплате учителей, из чего мы можем с уверенностью заключить вместе с С. Н. Крамером, что труд учителей оплачивался родителями учеников. Это также могло способствовать известной «открытости» шумерской школы. Открытый и повсеместный характер школ периода Ларсы говорит в пользу того, что в принципе она не была закрыта для детей неадминистраторов.

Мы знаем, что старовавилонское общество знало социальное и даже сословное деление, но до кастовой ограниченности это социальное деление не доходило. Мы знаем также, что в шумерской школе, хотя лишь изредка, обучались и девочки.

Итак, к сожалению, нам не удастся войти прямо в класс шумерской школы времени царства Ларсы — но где-то здесь, возможно именно в доме «Широкая улица, 1» до его перестройки, школа была, а о ее нравах, предметах и методах обучения мы можем узнать из текстов, в том числе найденных около этого самого дома «Широкая улица, 1» и в нем самом.

Клинописные плитки изготавливали так, чтобы держать их в левой ладони, когда пишешь, так что столы писцам были не нужны — разве что для того, чтобы положить оригинал, с которого копируешь. Ни в одной из найденных школ нет следов скамей или другой мебели; ученики сидели скорее всего на полу, на циновках. Мы уже говорили, что стул или скамья в вавилонском доме были до некоторой степени предметом роскоши.[233]

Отдельно от других была сделана интересная находка U.17207, возможно не здесь, а на «Церковной улице, 13». Она содержит 167 табличек (изданных теперь в UET VI, 2 под номерами 208–387), а именно круглые ученические таблички с переписанными прописями, от двух до десяти строк; среди них было лишь несколько табличек обычной прямоугольной формы.[234] Прописи содержали пословицы (№ 208–339) и загадки с их разгадками (№ 340–348), далее формулы письмовника, образцы писем (№ 349 — от журавля (!), № 350 — к богу или царю); письменные упражнения — отдельные фразы, поговорки, цитаты из гимна и т. п., в большинстве случаев с аккадским переводом шумерского текста; № 379 — часть словаря Е-а = А = nāqu, о котором речь пойдет ниже.

Приведем два-три примера пословиц и загадок:

«Лис свой хвост раскинул, хвост товарищу своему отрезает» (i-i; № 213).

«Если праведный человек что-либо обронит, потеря эта велика» (№ 256).

«Долю к доле, дом к дому (присоединять) — мерзость для Уту» (бога Солнца и справедливости, № 298).

«Праведный корабль — ему и ветер сильнее, (бог) Уту верную пристань сотворит для него» (№ 302).

«Говорят: „Лисенок сказал матери: — Вышел человек, какого никогда я не видел. — Его мать ему отвечает: — Перестань смотреть!“» (№ 308).

«Дом, <…> неимущий в него входит, имущий из него выходит» (вариант: «несовершенный входит, совершенный выходит»). Разгадка: «э-дуба» (№ 340–341).

Интересна круглая учебная табличка, UET VI, 2,364 — вероятно, первая пропись для самого первого урока (см. рис. 46).

Из текстов мы знаем, что ученики школы были приходящими. Ни о какой классной системе не было и речи: начинающие сидели, твердя свой урок или списывая прописи, рядом с великовозрастными, почти уже доучившимися писцами, имевшими свои, несравненно более сложные задания.

Все ученики назывались «коллегами» (аккад. kīnātu[m], шум. gi4-me-a) или «братьями» (шум. šes, аккад. ahhū), но «старшие братья» (šes-gal) не только были более продвинутыми учениками, но и помощниками учителя (um-mi-a, ummi'ānu[m]): без их помощи ему было бы трудно справиться с разношерстной, разного возраста толпой ребят, которых надо было не только учить, но и держать в подчинении, для чего в ход шла трость.

О нравах школы рассказывают так называемые тексты э-дубы — нравоучительные сочинения, в оригинале в стихотворной форме, составленные по-шумерски специально для назидания учеников, чтобы поощрить их добронравие и прилежание.

В некоторых текстах подобного рода со всем простодушием рассказываются вещи, о которых, с нашей точки зрения, не следовало бы широко оповещать школьную публику (впрочем, в Уре такой текст не был найден).

Приведем краткое изложение одного из текстов э-дубы, сделанное самым лучшим их знатоком, С. Н. Крамером.[235]

«„Ученик, куда ходил ты с раннего детства?“ Ученик отвечает: „Я ходил в школу“. — „Что ты делал в школе?“ — продолжает автор. Ответ ученика занимает больше половины всего текста. В частности, он говорит:

„Я пересказал наизусть мою табличку, я позавтракал, я приготовил новую табличку, я стал писать ее, я ее закончил. Потом мне дали устное задание, а после полудня мне дали письменное задание. Из школы я вернулся домой, я вошел в дом, где сидел мой отец. Я рассказал отцу о моем письменном задании, потом прочитал ему наизусть свою табличку, и отец мой возрадовался… Когда я проснулся рано утром, я обратился к матери и сказал ей: „Дай мне мой завтрак, мне нужно идти в школу!“ Моя мать дала мне две „булочки“, и я вышел из дома; моя мать дала мне две „булочки“, и я отправился в школу. В школе наставник сказал мне: — Почему ты опоздал? — В страхе, с бьющимся сердцем, предстал я перед учителем и почтительно поклонился ему“.

Однако почтительность не помогла: как видно, это был черный день для нашего ученика. Ему досталось от разных учителей и за болтовню, и за то, что он встал с места во время урока, и за то, что вышел за ворота школы. Но хуже всего было то, что учитель сказал ему: „Твоя рука (почерк) никуда не годится“, — и снова побил его палкой.

Похоже, что для ученика это было чересчур. Поэтому он внушает своему отцу мысль о том, что неплохо было бы пригласить учителя к ним в дом и задобрить каким-нибудь подарком.

Отец внял словам ученика. Учителя пригласили в гости и, когда он вошел в дом, посадили на почетное место. Ученик стал ему прислуживать и хлопотать вокруг него и показывал отцу свои достижения в искусстве письма на табличках.

Отец хорошо угостил учителя, „облачил его в новое одеяние, преподнес ему подарок, надел ему на палец кольцо“. Смягченный такой щедростью, учитель принялся в поэтических выражениях утешать будущего писца. Он говорил ему: „Юноша, ты не презрел мои слова и не забыл их; да сумеешь ты достигнуть совершенства в искусстве письма и постичь все его тонкости!.. Да будешь ты лучшим среди братьев своих и главным среди друзей своих, да займешь ты первое место среди всех учеников!..

Ты хорошо учился в школе, и вот ты стал ученым человеком“.

Этими радостными, пополненными оптимизма словами учителя и завершается текст о школьной жизни».


47. Шумерская поэма «Поучение писца непутевому сыну». Копия старовавилонского периода. Прорисовка И. Т. Каневой с эрмитажной таблички № 15234

В других поучениях речь идет о вещах иного характера.[236] Таков текст о «Писце и его непутевом сыне»; весьма вероятно, что он был написан именно в Уре; в этом городе было найдено шесть фрагментарных экземпляров — к сожалению, неизвестно где именно (UET VI, 2, 159–164). Приводим отрывок, записанный на почти неповрежденной табличке, хранящейся в Государственном Эрмитаже. Этот отрывок, возможно, происходит из города Ларсы (урские версии этого текста имеют сравнительно с ним довольно большие разночтения, но мы не 132 обратились к ним потому, что они сильно повреждены):

«…[Даже если] занятие моих коллег-писцов тебе не нравится, но они по 10 гур[237] зерна получают!.. Люди молодые, а (ведь) каждый из них своему отцу по 20 гур зерна приносит, зерно, шерсть, масло, овец ему дает. Он в большей степени человек, чем ты, ты не такой человек, как он. Кроме того, в умении выполнять работу ты не сравнишься с ним. Молодой человек, старые и молодые работают <…>. Смотри (?), даже я в умении выполнять работу с ними не сравнюсь, а ведь я выше! Разве есть еще кто-нибудь такой, кто должен гневаться на своего сына? Среди моих коллег ничего подобного я не видел. Говори себе: — Вот мое общество![238] — и прояви либо почтение, либо (хоть) страх.[239] Со своего друга, со своего товарища пример ты не берешь, — почему ты не хочешь с ним сравниться? Либо по твоим „старшим братьям“ равняйся, либо по твоим „младшим братьям“ [равняйся]! Среди людей-мудрецов, которые в стране живут, после того как (богом) Энки все было названо,[240] другой такой трудной профессии, как профессия писца, которую я избрал, по имени не было названо. Разве мастерство писца — не (подобно) „искусству песни, что как берега морские, где от берега до берега не пройти“?[241] Мастерство писца — оно так же обширно![242] „Ты о моем копье не думаешь, (так) о копье отца моего я не стану говорить“.[243] Судьбу людям (бог) Энлиль определяет; с тех пор как Энлилем все было названо, сын делу отца должен следовать, иначе никогда он почета и уважения не заслужит».

Долго продолжаются упреки отца ученику. Но кончается текст на оптимистической ноте:

От того, кто ссорится с тобой, пусть Нанна,[244] твой бог, спасет тебя!
От того, кто нападает на тебя, пусть Нанна, твой бог, спасет тебя!
Пусть твой друг будет любим твоим богом!
Пусть станешь ты главой городских мудрецов!
Пусть твой город произносит твое имя в избранных местах!
Третий текст э-дубы, тоже происходящий из Ура, и притом именно из «школы» на «Широкой улице» (U.16879C = UET VI, 2, 167), сообщает о каникулярном времени учеников:

Свободных[245] дней в месяц — три дня,
Разных праздников в месяц — три дня,
Итак, в месяц, выходит, двадцать четыре дня,
В школу я прихожу — время не тянется долго (?):
По одному дню (для) трудной таблички мне нужно на чтение,
А мне по четыре дают.
Поставлена печать[246] в том, что писцовое дело я знаю,
Не отберут ее,
…Мой учитель произносит с удовольствием очень приятное слово,
Мои коллеги созданы, чтобы радоваться (со мною)…
Пожалуй, это уж слишком розовая картина, и надо думать, что текст воспринимался как комический.

Однако э-дуба, если она была надлежащим образом организована, представляла собой серьезное учебное заведение — не только школу, но и университет и даже академию, ибо именно здесь создавалась и развивалась наука: в древней Месопотамии познания систематизировались исключительно в ходе школьного преподавания; таким образом, наука, если определить ее как систематизированное познание, была порождена нуждами э-дубы, но ее мудрецы иной раз заходили дальше, чем это вызывалось чисто школьными нуждами.

Основой школьного преподавания в древней Месопотамии было зазубривание: зазубривание перечней знаков самих по себе; зазубривание знаков с указанием их шумерского произношения, знаков вместе с аккадскими переводами шумерских слов, которые эти знаки составляли; специально составных знаков; перечней знаков, систематизированных по группам понятий (растения, камни, животные, профессии и т. п.), — такие перечни все чаще делались двуязычными (по-шумерски и по-аккадски) и являлись одновременно словарными пособиями (по ним можно было найти правильное написание того или иного нечасто употребляемого термина) и зачатком энциклопедии (они были сводами известных по каждой отрасли знания терминов — скотоводческих, минералогических, столярных, земледельческих и т. п.).[247] В этом отношении они примыкали и к более сложным текстам научного содержания — к перечням химических и медицинских рецептов (правда, до нас дошли лишь более поздние тексты такого рода), к перечням математических задач, а также к подсобным математическим таблицам разного рода (умножения, корней, обратных величин — делить не умели, вместо этого умножали на обратную величину и т. д.)[248]

Потребность в школьном преподавании возникла в Нижней Месопотамии еще около 3000 г. до н. э. в связи с изобретением — для нужд больших храмов, а затем и царских хозяйств — шумерской письменности, сначала иероглифической (рисуночной), а затем более скорописной — клинописи. Этим письмом писали на глиняных плитках углом среза тростниковой палочки. Система клинообразного письма включала несколько сотен знаков, первоначально изобразительных; каждый знак передавал название изображаемого предмета или любое из группы слов, близких к этому названию по значению, а иногда и по звучанию; позже, кроме того, знаки могли обозначать либо только корень этих слов, либо отдельные последовательности фонем (слоги или части слогов) независимо от их места в структуре слова. «Слоговые» значения знаков выбирались по принципу «ребуса», т. е. в соответствии со звучанием целых слов, передававшихся теми же знаками. При этом омонимы, различавшиеся не по звучанию, а по значению (а в шумерском омонимов было очень много), передавались разными знаками; соответственно могло существовать (и обычно существовало) и по нескольку знаков с одинаковым фонетическим («слоговым») значением.[249] Более редкие корни и слова могли изображаться комбинациями двух или более первичных знаков.

Такой характер письменности заставил начинать обучение письму с зазубривания учеником списка знаков, главным образом путем многократного их переписывания. Заучивались назубок также списки различных терминов, которые могли встретиться в хозяйственных документах, в особенности термины, писавшиеся комбинацией из двух или более знаков. Затем преподаватель переходил к следующему этапу: ученикам давались для переписывания легко запоминающиеся текстики, например пословицы, а потом уже и целые литературные произведения — фольклорные или специально созданные для школы (поучения для школьников); давали переписывать образцы хозяйственных и деловых текстов, надписей, а также писем. Большинство религиозных текстов[250] стало включаться в школьный письменный канон значительно позже, так как жрецы долго грамоте не учились, а богослужебные обряды заучивали наизусть.

Древнейшие перечни знаков были составлены в то время, когда письмо из иероглифического еще не превратилось в клинообразное, т. е. не позже XXVIII–XXVII вв. до н. э., и затем переписывались без существенных изменений до второй половины III тысячелетия до н. э. В течение некоторого времени составление их иногда приписывалось определенным, названным по имени писцам[251] или их писцовым школам, но потом списки окончательно приобрели анонимность.

В связи с тем что к III династии Ура (2111–2004 гг. до н. э.) язык преподавания — шумерский — стал почти всюду мертвым, пришлось перестроить характер преподавания и пересмотреть набор бывших в ходу пособий. Принцип их составления в виде перечней (столбцов) и списков, подлежащих зазубриванию без участия логических умозаключений, сохранился, но списки усложнились и удлиннились.

При династиях из городов Иссина и Ларсы, особенно к концу их правления, наблюдается расцвет шумероязычной школы — э-дубы. Ее высокие достижения видны из неполного перечня предъявлявшихся при выпуске экзаменационных требований:[252] оканчивающий учение писец должен был уметь устно и письменно переводить с шумерского на аккадский и наоборот, знать наизусть шумерские писцовые и грамматические термины и шумерское словоизменение (спряжение и склонение), знать шумерское произношение, шумерские эквиваленты любых аккадских слов, различные виды каллиграфии и тайнописи (или, скорее, технических приемов сокращенной записи), технический язык различных жреческих и других профессий, категории культовых песнопений, должен был уметь руководить хором и пользоваться музыкальными инструментами, уметь составить, «завернуть» в глиняный конверт и опечатать юридический или хозяйственный документ любого рода, знать математику, включая землемерную практику, уметь подсчитать и распределить рационы для работников, знать различные нормы расходования материалов и продуктов, уметь вычислять объем землекопных работ и т. п. За время курса молодые писцы должны были прочесть довольно много дидактических и литературно-религиозных текстов и даже выучить их канонический список. Такие списки, найденные в довольно большом числе, ассириологи раньше принимали за каталоги библиотек. Но настоящие мудрецы знали и много других вещей, никакого практического значения не имевших, в том числе, например, собрания изречений, часто весьма темных и неоднозначных.

В э-дубе важнейшее место в преподавании заняли двуязычные терминологические перечни, т. е., в сущности, словари. Ранние их варианты вошли вместе с рядом других памятников шумерской письменности (в том числе и той, которую мы назвали бы художественной) в состав первого (шумерского) «ниппурского письменного канона», или «потока традиции» (XX–XVIII вв. до н. э.).

Следующие «филологические» списки, словари и другие пособия (в науке все они, хотя и неправильно, называются «силлабариями») были наиболее распространены в эпоху э-дубы:[253]

1) Списки знаков, подобранные по группам в соответствии с их внешними формами или по происхождению. Эти списки, хотя очень древние по возникновению, не включались в «поток традиции» (условно называемый также «каноном»); традиция восходила к наиболее прославленной э-дубе священного города Ниппура и представляла собой набор сочинений, рекомендованных для учебных целей.

2) Ниппурский список, условно именуемый «Прото-Эа»: перечень знаков с указанием их названий (типа славянских «аз, буки» или греческих «альфа, бета»), а также всех чтений каждого данного знака. Принятое наименование связано с позднейшим вариантом этого списка (2-я половина II тысячелетия до н. э.): это был перечень-серия из сорока таблиц, именовавшийся, согласно вавилонскому обычаю, по первой строке всего сочинения «е-а = А = nāqu» (вариант а-а — А = nāqu). Здесь е-а передает шумерское чтение знака, А — условная ассириологическая транскрипция самого знака, a nāqu (аккад. «жаловаться») — перевод шумерского слова, передаваемого этим знаком. Название это сразу определяет структуру перечня: в первом столбце — шумерское чтение, во втором — сам знак, в третьем — аккадский перевод данного шумерского знака при данном его чтении (ведь знак восходит к рисунку, передававшему не одно какое-либо шумерское слово, а любое понятие, ассоциативно связывавшееся с данным рисунком; соответственно, когда знаку придавалось, по системе «ребуса», чисто звуковое (слоговое) значение, оно тоже могло быть не одним каким-либо, а соответствовало любому из слов, выражаемых данным знаком). Кроме того, в списках «типа е-а» мог прибавляться и четвертый столбик с наименованиями знаков.

Словарь «типа е-а» был в ходу и в Уре, в школе на «Широкой улице» (UET VI, 2, 379). Приведем несколько строк, добавив и столбец с русским переводом:



3) Ниппурский список «Прото-Изи» — перечень знаков по их звучанию, включая составные. Расширенный список «Izi = išātu» (оба слова означают «огонь» соответственно по-шумерски и по-аккадски) был, вероятно, составлен после интересующего нас времени. Он отличается от «Прото-Изи» добавлением аккадского перевода и состоит из 16 таблиц; были и другие аналогичные сборники знаков («Который», «Ворота», «Имущество»).[254] Ряд двуязычных списков содержит шумерские слова, к которым есть более одного перевода; обычно подбирались синонимы, по возможности по три (сборники «Высокий», «Сражение», «Облик»).[255]

Существовали ранние шумерские терминологические списки слов (или составных знаков), подобранные по их первому составному элементу или по знаку-детерминативу, определяющему категорию понятий, к которым относится данное шумерское слово. Из таких списков позже был составлен единый большой словарь терминов — «Долг» (HAR-ra = hubullu или ur5-r(a) = hubullu).[256] Дата возникновения HAR-ra = hubullu не установлена, но, видимо, окончательный текст относится ко второму ниппурскому канону, слагавшемуся не ранее XV в. до н. э. Однако «Прото-HAR-ra» (один или несколько) уже, несомненно, изучались в э-дубах царства Ларсы.

Помимо обычного литературного шумерского языка (шум. eme-KU или eme-gir8)[257] существовал еще особый «женский» шумерский язык[258] (eme-sal), употреблявшийся в культе богинь (а в быту, быть может, женщинами и евнухами). Соответственно был составлен краткий трехъязычный eme-sal — eme-gir8 — аккадский словарь «Dimmer = dingir = ilu» (все три слова означают «бог» на трех языках).[259]

Из старовавилонских грамматических сочинений до нас не дошло ни одного текста.[260] Как и прочие списки такого рода, они состояли из двух столбцов, причем первый содержал собственно шумерский текст, другой — аккадский перевод. Так, список № 1, начальные столбцы которого не сохранились, в столбце V содержит парадигмы словоизменения слова lú — «человек» (с падежными окончаниями, а также в сочетании с предлогами и глагольной связкой), от конца столбца V до столбца VIII содержатся парадигмы многих самостоятельных местоимений и короткие фразы, образованные с ними, — утвердительные, преимущественно с глагольной связкой; далее вплоть до столбца XVI следуют наречные обороты и различные идиоматические выражения. Ряд перечней содержит более или менее систематизированные перечни местоименных оборотов и глагольных форм.

Особо интересны столбцы VI–IX, представляющие систематические глагольные парадигмы; формы расположены в в следующем порядке:

Императив, 2-е л.

Пожелательное наклонение, 1-е л.

* 3-е л.

Совершенный вид, 3-е л.

* 1-е л.

* 2-е л.

Несовершенный вид, 3-е л.

* 1-е л.

* 2-е л. и т. д.

Следует заметить, что шумерская глагольная форма может содержать множество показателей пространственного и другого характера, показатели действия и состояния и т. д. Все эти дополнительные формы также включены в парадигму, но подчинены ее основной структуре.

Столбцы X–XI пытаются соединить распределение глагольных форм по парадигме с указаниями в переводе на омонимические значения; тут же приводятся и другие, мало систематизированные лексикологические сведения и т. д. В списках XII–XVIII содержатся различные полезные писцу глоссы и выражения; вперемежку с ними иногда приводятся куски парадигм.

Никаких теоретических сочинений по грамматике до нас не дошло, но ясно, что была создана довольно основательно продуманная грамматическая терминология. Она подробно известна только из поздних текстов (VI–IV вв. до н. э.), но есть основания думать, что многие термины были придуманы уже в старовавилонский период. Имеются некоторые удачные термины; таковы ištēn — «один» и ma'dūtu — «множество» (единственное и множественное число), hamtu — «быстрый» и marû —«жирный» (пунктуально-совершенный и курсивно-несовершенный вид). Имелось также понятие глагольной породы. Удача грамматистов в создании терминологии в данном случае объясняется тем, что данные категории близко совпадали в аккадском и в шумерском.

Следует заметить, что самостоятельно, без устных пояснений, ученик ни в коем случае не мог бы разобраться в шумерском тексте с помощью одних грамматических перечней.

Были также перечни — орфографические справочники для написания имен собственных, имен богов и т. п.

Перечни слов являлись, как указано, и словарными пособиями (по ним можно было найти значение шумерского термина, правильное написание того или иного нечасто употреблявшегося слова), и зачатком энциклопедии (они были сводками терминов, известных по каждой отрасли знания).

Помимо терминологических справочников в число учебных пособий более поздней э-дубы включались перечни медицинских пособий и химических рецептов, также подлежавших выучиванию наизусть, что привело в дальнейшем к упадку искусства практических лекарей, учившихся делу лишь «по писаному», и к расцвету искусства врачей-заклинателей (как бы «психотерапевтов»). Особенно следует упомянуть громадные списки так называемых Omina, т. е. предзнаменований будущих событий (частного характера) по естественным казусам или по результатам специальных гаданий, особенно по форме печени жертвенного ягненка. Наравне с этим, как показано французским ученым Ж. Боттеро, в курс э-дубы включались и перечни судебных казусов — «своды законов». Подобно тому как по писаному перечню диагнозов проводилось настоящее лечение, так и по писаному собранию правовых казусов вершился настоящий суд. Однако «перечневый» характер законов отличал их от кодексов позднейшего времени. Они были скорее образцами правильных судебных решений, которым и должны были следовать судьи, чем попытками кодифицировать право, остававшееся во многом обычным: случаи очевидные (например, смертная казнь за преднамеренное убийство) в эти списки не вносились. Кроме того, в отличие от HAR-ra = = hubullu и других терминологических перечней, в отличие от рецептов и Omina, записанные судебные казусы не были анонимными, а приписывались конкретным царям и содержали похвалу им, их титулатуру и проклятия царям, которые отменили бы их правосудие. Если законы Шульги хранились в изучаемой нами школе (U. 7739) — а впоследствии тысячелетиями хранились и переписывались для школы и Законы Хаммурапи, — то сам Хаммурапи велел начертать их и на каменных стелах, поставленных в разных городах на видных местах. Поэтому эти перечни судебных казусов были далеко не только частью учебных пособий э-дубы, но и законами в собственном смысле слова. Искусство изготовления красок и эмали, врачебное искусство и право выделились не только как предметы преподавания, но и как практическая область действия.

Подобные перечни относились, конечно, к высшим «курсам» наук э-дубы; основу знаний должны были составлять более простые перечни.

Главным образом перечни слов служили пособием для самого усвоения грамоты, как шумерской, так и аккадской, путем постоянного, многократного переписывания и заучивания наизусть.[261]

Логическому мышлению в вавилонской школе не обучали — тот процесс логических умозаключений, результатом которого могло явиться составление таблиц, списков или рецептов, был проделан заранее составителями; мы не имеем ни одного трактата или другого какого-либо сочинения, посвященного дедукции, индукции или другому чисто логическому оперированию с фактами. Однако же такое оперирование должно было происходить на каком-то этапе.

Это видно, между прочим, на примере одного учебного пособия, позволяющего нам представить себе одновременно уровень старовавилонской грамматической, правовой и педагогической науки. Это тоже двуязычный текст, называемый «KI.KI.KAL-bi-šè = ana ittišu» или кратко «Ana ittišu» — «По извещению об этом», датируемый в своем окончательном виде, вероятно, серединой XVIII в. до н. э., но не раньше XIX в. до н. э.[262] Было ли это пособие известно в царстве Ларсы, пока не установлено. В Уре на «Тихой улице, 7» (см. гл. VIII) найден его маленький фрагмент вместе со школьной библиотекой, но похоже, что он попал туда из более позднего слоя.

Как уже упоминалось, в начале II тысячелетия до н. э. шумерский язык постепенно вышел из живого употребления, однако в школах его продолжали изучать, переписывая шумерские литературные и другие произведения, хотя обиходным языком был только аккадский. Юридические документы тем не менее все еще полагалось составлять либо целиком по-шумерски, либо по крайней мере выдерживать все стандартные части юридического формуляра по-шумерски; по-аккадски помимо имен собственных нередко делались нестандартные приписки и вписывались клаузулы, специфические только для данного конкретного дела. Но иной раз писец — особенно в тех случаях, когда он плохо помнил все необходимые выражения шумерского формуляра, — отходил от этих правил и составлял и другие части документа по-аккадски.

По-видимому, в конце XIX — начале XVIII в. до н. э., когда в Нижней Месопотамии временно началось бурное развитие частного предпринимательства и частного права, стороны в умножившихся юридических сделках не всегда могли располагать помощью высококвалифицированных писцов, знавших юридическую терминологию и прошедших полный курс шумерского языка. Поэтому документы часто составлялись на варварском, чудовищно искаженном шумерском языке; так, некоторые писцы не умели образовать множественное число от ì-lal-e — «он отвесит» (серебро, т. е. заплатит цену) и вместо ì-lal-е-ne — «они отвесят» писали ì-lal-e-mes — букв. «он отвесит они суть».

Положению, видимо, и должно было помочь пособие «Ana ittišu». Подобно другим «филологическим» текстам, оно было составлено в столбцах (по-шумерски и по-аккадски) и имело следующее содержание:

Первая часть пособия:

Таблица I, I, 1—16: подборка фраз об уплате долга;

1,1,17—IV, 76: парадигмы спряжения важнейших шумерских глаголов, встречающихся в юридических текстах, иногда с примерами предложений;

Таблица II. I, 1—43: подборка фраз о процентах;

I, 44–56: некоторые типичные для процентных документов глагольные формы;

I, 57–90: подборка фраз, связанных с процентным (HAR-ra = = hubullu) и беспроцентным долгом (izkim-ti-la, eš-dé-a, šu-lal = qīptu, qāpu), обменом (šu-bal = šupēlu) и с разделом пополам;

II, 1—71: подборка оборотов (в том числе и примеров на употребление притяжательных местоимений), а также глагольных форм, типичных для юридических документов различного содержания;

III, 1—IV, 54: подборка терминов и оборотов, употребительных в торговых делах и в сделках купли, продажи, обмена и других, связанных с уплатой денег («серебра»);

Таблица III, I, 1—II, 1: подборка терминов и оборотов, связанных с сельскохозяйственными работами, в особенности применительно к нуждам составления арендных и долговых документов;

II, 2 — III, 4: подборка терминов и оборотов, связанных с разными видами имущества и операциями с имуществом;

III, 5 — III, 27: подборка терминов и оборотов, связанных с вопросами наследования и усыновления;

III, 28 — IV, 56: термины и обороты, связанные с вопросами наследования и усыновления, подобранные так, что образуют почти сплошное повествование, прерываемое лишь вариантами отдельных описанных в этом связном тексте ситуаций или отдельных употребленных выражений.

Вторая часть пособия:

Таблица IV, I, 1—III, 72: подборка терминов и оборотов, связанных с организацией сельскохозяйственных работ на полях дворца (a-šag é-gal = eqel ēkalli), включая поля царя (a-ša(g) lugal = eqel šarri) и поля илотов (a-ša(g) mašdá = = eqel muškēnī);

IV, 1—51: подборка терминов и оборотов, связанных со сдачей внаем жилых помещений.

Таблица V сохранилась плохо; видимо, здесь в числе прочего приводилось именное словоизменение, в том числе в определенных, наиболее типичных конструкциях (с именем и с притяжательным местоимением). Взяты существительные «хозяин, дом, поле, сад, раб, рабыня», названия важнейших обязательных жертвоприношений, а также слова «содержание, паек, ячмень».

Таблица VI, I, 1 — II, 61: подборка терминов и оборотов, связанных с различными правоотношениями двух сторон, включая взаимные расчеты, клятвы и т. п.;

III, 1—22: подборка терминов и оборотов, связанных с наймом работника;

III, 23–55: подборка терминов и оборотов, связанных с засвидетельствованием сделок (клятвы, свидетели, печать);

III, 56 — IV, 40: подборка терминов, означающих разные виды документов, и оборотов, связанных с их засвидетельствованием;

IV, 42–52: подборка терминов разного содержания, например «срок» u(d)-dug4-(g)a = adannu), «рядом» (da = tīhu), «между» (dal-ba-an-na = bīrītu), «по ту сторону» (bal-ri = ebērtān; также «перегородка»).

Таблица VII, I, 1—55: подборка терминов и оборотов из процессуального права;

II, 1—44: подборка терминов и оборотов, связанных с рабством и, возможно (текст здесь плохой сохранности), выкупом из рабства;

II, 45–55: подборка довольно пространных оборотов и предложений, относящихся к брачному (и бракоразводному) праву.

Начиная с VII, II, 36 и до конца VII таблицы обороты и предложения, связанные с брачным и семейным правом, приобретают характер квазидокументального повествования, довольно логично подводящего к полностью приведенному в пособии тексту законов о приемных детях, а затем и других семейных законов:

«Девушка, став как бы женой,[263] дала приблизиться к себе для соития; из ее дома он ее похитил, в дом отца своего он ее привел, брачный договор с нею заключил, брачный выкуп (níg-munusus-sa = terhātu) отнес / брачный выкуп (приведен альтернативный термин ku(g)-dam-tuku = terhātu) свой с подноса[264] положил, к отцу (ее) ввел (ее);[265] он был милостив к ней (!) / не был милостив к ней (!). Он возненавидел ее и обрезал бахрому ее (платья), ее разводную плату он возместил и привязал к ее лону, (и) вывел ее из дому. В будущем муж, что по сердцу ей, может взять ее (замуж) — он не будет предъявлять о ней иска. Впоследствии иеродулу (nu-gi(g) = qadištu) с улицы он взял,[266] из любви к ней, в ее состоянии иеродулы он взял ее (замуж); эта иеродула взяла сына улицы, приложила его к груди с человечьим молоком — а отца и матери своих он не знает; он (же) обращался с ним ласково, не бил его по щеке, вырастил, научил писцовому искусству, сделал крепким, дал ему жену.

Навеки, на будущие времена:

Если сын отцу своему[267] скажет „ты не мой отец“, его должны обрить, сделать ему abbuttu[m][268] и отдать за серебро.

Если сын матери своей скажет „ты не моя мать“, ему обреют muttatu[m], обведут вокруг селения (или: города) и изгонят из дому.

Если отец сыну своему скажет „ты не мой сын“, он теряет дом и стены.

Если мать сыну своему скажет „ты не мой сын“, она теряет дом и утварь.

Если жена своего мужа возненавидит,[269] скажет „ты не мой муж“, ее должны бросить в реку.

Если муж жене своей скажет „ты не моя жена“, 1/2 мины серебра он должен отвесить.

Если человек наймет раба и он умрет, погибнет, убежит, откажется (работать) или заболеет, его ежедневную плату — 1 суту (шум.: бан)[270] ячменя — он должен отмерять».

Это — так называемые «Шумерские семейные законы», возможно выдержки из какого-то сборника правовых установлений царства Иссина (менее вероятно — Ларсы).

В отличие от составителей других шумеро-вавилонских «филологических» текстов, одолевать которые ученику приходилось, борясь с мощным влиянием непобедимой скуки, автор «Ana ittišu» был озабочен тем, чтобы сделать свое пособие интересным. С пропедевтической точки зрения композиция его продумана и рациональна. Может показаться удивительным, почему автор начинает не с парадигм, а с фраз и лишь потом переходит к парадигмам, а затем — снова к фразам; однако этим он с первых же строк убеждает ученика в том, что его учебник дает осмысленные фразы, а не перечень никак не связанных между собой слов и словоформ; после этого успокоенный ученик уже легче переходит к сухим парадигмам, занимающим подряд сравнительно немного места (менее 10 % всех строк); затем идет текст, в основном состоящий опять из глагольных форм, — очевидно, предполагалось, что ученик, уже зная парадигму, сможет их самостоятельно спрягать правильно; затем идет все более усложняющийся текст, завершающийся подбором сюжетно связанных фраз по-шумерски (III, III, 28—III, IV, 56; так же как и все остальное в этом пособии, с переводом на аккадский). В повествование внесен элемент того, что западные журналисты называют human interest: герой повествования даже обучен писцовскому искусству, чтобы сделать его более близким ученику! Тот же прием — перехода от отдельных более легких фраз к парадигмам, а от парадигм — ко все более усложняющимся фразам-упражнениям и затем к связному повествованию — выдержан и во второй половине пособия: упражнения подводят к вопросам о браках и усыновлении, и здесь вводится занимательный рассказ, причем и в нем усыновленного тоже обучают писцовскому искусству (VII, II, 36 и сл.). И наконец, ученика подводят к умению читать связные законодательные тексты.

Любопытно, что «Ana ittišu» включает наряду с терминами, действительно характерными для юридических документов из Ниппура, также множество юридических терминов и оборотов, не дошедших до нас из документов реальной юридической практики. Видимо, автор широко черпал материал из устного обычного права, очевидно стремясь дать в руки своим ученикам шумерские формулы даже на случаи введения в сделку редко употреблявшихся клаузул, где писцы обычно переходили с шумерского на аккадский: забота о правильном шумерском языке писца-юриста стояла для автора, как видно, на первом месте. Несмотря на то что сочинение дошло в копиях, написанных на тысячу лет позже, ошибок в языке его мало (причем больше даже против литературных норм языка аккадского перевода, чем языка шумерских образцов).

Хотя этот превосходный для своего времени учебник шумерского языка для писцов-юристов (вводивший их попутно и во всю юридическую терминологию, как шумерскую, так и аккадскую) и вошел в так называемый Ниппурский канон, однако в отличие от других «филологических» текстов он впоследствии не пользовался популярностью;[271] тем не менее он известен нам из поздних ассирийских списков VIII и VII вв. до н. э. (из библиотек храма Ашшура и царя Ашшурбанапала). Потеря пособием популярности связана, как нам кажется,[272] с тем, что со второй половины правления РимСина I, царя Ларсы, и в особенности со времени Хаммурапи, т. е. как раз ко времени создания пособия, вследствие ряда государственных мероприятий резко сократился объем частнохозяйственной деятельности,[273] а затем, после разгрома шумерских школ (в Уре и Ларсе при царе Самсуилуне, а в Ниппуре — неоднократно в течение XVIII в. до н. э.) и после переноса центра клинописного образования в Вавилон,[274] столь же резко снизился уровень познаний писцов в шумерском языке; о массовом составлении документов в повседневной практике по-шумерски не приходилось и думать.

«Ana ittišu» как замечательный источник по истории вавилонской экономики, быта, культуры и права заслуживает более подробного исследования: на уровне лингвистического мышления его составителя мы останавливались в другом месте.[275] Несомненно, что автор хорошо практически знал шумерский язык, мог, очевидно, свободно говорить и довольно правильно писать на этом мертвом языке — даже совсем нестандартные слова и предложения (на это указывает большое число примеров, взятых не из документов, а из устной правовой практики и введенных, очевидно, для того, чтобы отучить начинающих писцов от манеры писать в документе все нестандартное по-аккадски); в то же время он допускал характерные для его времени аккадизмы в шумерском (-n- перед основой не только для 3-го л. ед. ч. субъекта действия, но и для субъекта состояния и прямого объекта; составная форма — ke4 в значении простого родительного падежа).

Однако ясно, что теоретических понятий у него было мало; пожалуй, его познания ограничивались только вполне последовательным различением имевшихся в аккадской филологической литературе специальных терминов, так называемых «быстрых» и «жирных» (т. е. медленных) глагольных форм (аккад. hamtu и marû, обозначение пунктуального и курсивного вида),[276] да умением различать удвоение, характерное для вида marû, от «породного» удвоения.[277] Все же ему не чужда была и идея парадигматической классификации глагольных форм, в то время как другое, и притом более позднее и более распространенное клинописное филологическое пособие — серия «SIG4 + ALAM = nabnītu» («Создание») — хотя и знало различие между формами hamtu и marû, однако не строило на их основании парадигм, а предоставляло ученикам зазубривать малоорганизованные списки самых различных глагольных форм (по-шумерски с аккадским переводом ad hoc).

При всей слабости грамматических представлений автора «Ana ittišu» это пособие все же продержалось в учебном обиходе в течение более тысячи лет и, несомненно, сыграло положительную роль как в сохранении знания мертвого шумерского языка среди вавилонян и ассирийцев, так и в осмыслении их родного аккадского языка.

Здесь нет возможности подробно рассматривать ни предметы, которые проходились в школах Ларсы, ни методы их преподавания. Очень кратко скажем лишь о преподавании математики — предмета, лежащего в целом за пределами компетенции автора настоящей книги. Подробнее о вавилонской математике лучше прочесть в специальных книгах (см. примеч. 247).

В клинописных текстах встречается несколько разных систем исчисления. Наиболее обычная — так сказать, бытовая — была связана с системой числительных, существовавшей в шумерском языке.

На наиболее древнем этапе эта система была пятеричной: 1 — aš, 2 — min, 3 — *weš, 4 — lim.[278] Число 5 выражалось словом i,[279] которое, видимо, означало «пясть, рука». Далее шли «пясть + 1» и т. д. до «пясть + 4»: 6 — i-aš, 7 — i-min, 8— *i-weš,[280] 9 — i-lim. Хотя язык, таким образом, различал счет на левой и счет на правой руке, счетные знаки исходили из двуручного, т. е. десятичного, счета и числа от 1 до 9 изображались соответствующим числом палочек, а на глине — полукружий или черточек, позднее превратившихся в клинообразные углубления. Из десяток собственные наименования имели только первые две: 10 — u,[281] 20 — niš; далее шли 30 — uššu — «три + десять»,[282] «два(жды) двадцать» — ni(š)-min и «два(жды) двадцать и десять» — ni(š)-min-u. С шестой десятки, как и с шестой единицы, начинался новый счет: «60» называлось geš. Если единицы обозначались палочками или полукружиями либо черточками, то десятки от 10 до 50, возможно, камушками (на глине — кружками, оттиснутыми обратной, круглой стороной писчего тростникового «стиля», а позже — углом передней его части). С «60» можно было снова начинать счет палочками, а на глине — полукружиями или черточками, при желании большего размера. Если числа от 11 до 19 и т. п., очевидно, выражались называнием сначала десятки, потом соответственно единицы (а на глине — кружком и за ним полукружиями или «углышком» и «клиньями»), то десятки после «60» обозначались сложением слова geš — «шестьдесят» с названием десяток: u, niš, *weš-u, nimin, nimin-u (ninnu). Таким образом, geš-nimin — «шестьдесят и два-(жды) двадцать» означало 100, a geš-nimin-u — «шестьдесят — два(жды) двадцать и десять» означало 110. Особого названия для «сотни» не было; не было сотни и в счете, а число 120 обозначалось двумя «увеличенными» знаками для единицы. Позже, однако, единицу (клинообразную черту) стали ставить одинаковую для «единицы» и «шестидесятка», различая их только позиционно.



В шумерских храмовых и царских хозяйствах необходимо было оперировать большими числами (например, мер зерна) и производить довольно сложные хозяйственные расчеты. Для этого выработали «упрощенную» систему, в которой любое число записывается при помощи двух знаков: прямой клиновидной черты (обычно вертикальной) и «углышка» (в ассириологии называется немецким словом Winkelhaken). Первым знаком записываются числа 1;1 X 60 и все степени числа 60; вторым — десятки (от 10 до 50); десятки и единицы могут также означать данный десяток и данные числа единиц, умноженных на 60 или любую степень 60.

Таким образом создалась позиционная система, где порядки шестидесятеричные, а в пределах порядка есть специальное обозначение для десятков и для единиц. Арифметически (с точки зрения вычислителя) безразлично, означает ли клин единицу, или шестьдесят, или шестьдесят в какой-то степени, или шестидесятеричную дробь вида 1/60; операции легко производить на таблице-абаке, начерченной на земле, с помощью камушков двух цветов.[283] Результат, конечно, надо было переводить в бытовую систему исчисления; дело еще осложнялось тем, что системы мер были не во всех случаях десятеричными или шестидесятеричными, и к тому же именованные числа имели особые цифровые знаки, таким образом, что в мерах площади, например, «углышек» обозначал не 10, а 18 единиц и т. п.[284]

Аккадцы, в языке которых издавна господствовала строго десятеричная система, пользовались еще другой системой исчисления; в ней могло быть до девяти десятков, передававшихся «углышком», а числа 100 и 1000 выписывались слоговым образом: 1 me-at (или 1 me) = 100, 1 lim = 1000. Но шестидесятеричной позиционной системой пользовались для вычислений и они.


48. Математический учебный текст. Прорисовка А. А. Ваймана с эрмитажной таблички № 15073

Именно вычислительная техника занимала, несомненно, основную часть курса математики в э-дубе. Шестидесятеричная система требовала огромной таблицы умножения, и она являлась необходимым пособием не только для ученика, но и для писца-практика — администратора или юриста. Еще сложнее обстояло дело с делением. Вавилоняне не выработали сколько-нибудь удобных приемов деления и вместо деления производили умножение на «обратную величину» — дробь с единицей в числителе и нужным числом в знаменателе, выраженную в вышеописанной абстрактной позиционной системе. Таблицы обратных величин были важнейшим пособием писца; существовали также таблицы для перевода из различных метрологических исчислительных систем в абстрактную позиционную и наоборот, таблицы квадратов и квадратных корней и т. п. Существенным подспорьем были также списки обратных постоянных величин — как математических (диагонали квадрата, диаметра, радиуса,[285] площади круга, площади правильного треугольника и др.), так и эмпирических — норм урожайности, норм труда, норм материала, норм кладки кирпича, нормы переноски тяжести и т. п. Постоянные существовали и для вычисления рационов, которые были одинаковыми для всех работавших, независимо от социального положения (раб, член храмового или царского персонала, член общины и т. п.) и зависели только от пола и возраста.

Интересно, что курс математики, и только он, велся в э-дубе на аккадском языке, несмотря на то что вавилонская математика имела, безусловно, шумерское происхождение и что хозяйственные документы в период царства Ларсы все еще составлялись по-шумерски.

Задачи не формулировались абстрактно, они всегда оперировали с конкретными предметами, площадями, объемами и т. п. Но по их решению это задачи на квадратные уравнения, на теорему Пифагора (до Пифагора!).

Наиболее сложные арифметические операции требовались при задачах на обыкновенное деление, точнее, на умножение на обратную величину (самого термина «деление» вавилонские математики не знали). Эта операция была возможна только для «правильных» чисел, имеющих обратную величину, для которых, собственно, и составлялись все таблицы (даже таблицы умножения). Делить, скажем, на 7 вавилоняне умели только приближенно. Операция деления на «правильное» число выглядела так: «Обратную от а возьми, а ты видишь, умножь b на ā, n ты видишь». На «неправильные» делили так: «а не имеет обратной величины. Что надо взять с а, чтобы получить b? Надо взять n».[286] Ученику дается как бы подсказка, взятая из жизненного опыта. Разумеется, вавилоняне не пользовались алгебраическими обозначениями, и наши «а, ā, b, n» передают конкретные числа оригинала. Но учителя обычно избегали задач, требовавших операций с обратными величинами.

Мы сказали, что вавилоняне не имели термина «деление». Какие же арифметические термины у них были? Шум. gar-gar, аккад. kamāru[m] означало «складывать» (собственно, по-аккадски «скапливать»), шум. dah, аккад. wasābu — «прибавлять». «Арифметические понятия, которые выражаются этими терминами, не вполне совпадают, — пишет А. А. Вайман.[287] — Длина и ширина треугольника только „складываются“… По-видимому, термин „складывать“ употребляется для двух величин, которые выступают в процессе сложения как равноправные, а термин „прибавлять“ — для двух величин, одна из которых играла роль основной, а другая — подчиненной, предназначенной дополнить и увеличить основную». Однако сумма называлась по-шумерски только «сложение» (gar-gar), по-аккадски — только «сложенным» или «скопленным» (kummuru[m], kimirtu[m], nakmartu[m]).

Для двух величин, при сложении которых был бы употреблен термин «складывать», при вычитании применялся термин «превышать» (шум. dirig, аккад. watāru[m]) или «недоставать» (шум. lá, lal, аккад. matû); если был бы употреблен для сложения термин «прибавлять», то для вычитания говорилось по-шумерски ba-zi, по-аккадски nasāhu[m] (первое скорее всего значило, собственно, «потеряно», второе значит «вырывать»). Результатом вычитания могли быть «превышение», «недостача» или «остаток» (šapiltu[m], собственно «низ, осадок»). Ср., например, «а над b насколько превышает?»; «b к а сколько недостает?»; «от а отними b, (а — b) ты оставил» (шум. ìb-tag4, аккад. ēzib).

Еще более замысловаты термины для умножения (в числе прочего «кушать» (шум. kú, аккад. akālu[m]). Например, «15, длину, 12, ширину, я скушал, 15 раз 12, 3'0 площадь» (ср. примеч. 280).

Вот некоторые примеры задаваемых ученикам задач (взяты из книги А. А. Ваймана): «Если на 1 бур[288] площади 4 гур зерна я снял, на 1 бур площади 3 гур зерна я снял. Теперь 2 поля. Поле над полем на 10'0 выдается. Оба зерна сложены, 18'20. Каковы мои поля?» Далее приводится (без объяснений) ход решения и само решение (20'0 и 10'0).

Заметим, что поскольку ход решения дается без какого-либо логического обоснования и, видимо, должен был просто зазубриваться, то учителя иногда допускали подгонку. Если решение получалось правильное, то она рассматривалась не как жульничество, а как надлогическая мудрость.

«10 братьев. 12/3 мины серебра. (Каждый) брат возвысился над братом, насколько он возвысился, я не знаю. Доля восьмого 6 сиклей (=0'6). Брат над братом: на сколько он возвысился?» Иначе говоря, имеется прогрессия из десяти членов, в сумме дающая 100 (сиклей серебра =12/3 мины), и задано число для члена прогрессии а8, что составляет минимальную сумму для а10 плюс прирост за два интервала. Древний вавилонянин пользовался здесь (как и во многих других случаях) методом отыскания среднего арифметического.

В области геометрии мы встречаем задачи, связанные с прямоугольником (который назывался uš saĝ — «длинная сторона и боковая сторона»), треугольником (шум. sag-dá(-k), аккад. santakku[m], «клин»), трапецией (шум. sag-ki-gu(d), аккад. pūt alpi[m] — «лоб быка») и «обручем» (шум. gúr, аккад. kippatu[m]), что, по обстоятельствам дела, могло означать «дуга», «окружность» и «круг». Были известны и еще некоторые другие планиметрические фигуры.

Вот примеры задач: «Клин. Ширина его 30. В нем две полосы. Верхняя площадь над нижней площадью на 7'0 выдается. Нижняя, спускающаяся на 20, выдается. Чему равна спускающаяся? И чему равна сумма длин?»

Далее идет ход решения: «Ты: 30, ширину, клади» и т. д.

Все это для нас звучит довольно невнятно. Вот как переводит условия этой задачи А. А. Вайман:[289]

«Рассматривается прямоугольный треугольник, разделенный линией х, параллельной одному из катетов а =30, на две части, разность площадей которых S1S2 = Δ = 7'0; разность отрезков отсекаемых линией раздела на соответствующем катете, у2у1 = δ = 20. Требуется найти у1, у2, s1, s2».

Вот еще алгебраическая задача: «Длину и ширину (букв.: длинную и боковую сторону) я перемножил, и 10'0 — это поле. Длину на саму себя я умножил, и поле я сделал. То, на что длина над шириной выдается, я перемножил (на себя) и в 9 (раз) увеличил, и это как то поле, которое само на себя умножено. Что есть длина и ширина?» Следует ход решения и решение.

Перевод: ху = 5 (S = 10'0)

(х — у)2α = х2 (α = 9)

Современный математик переводит косноязычие древней задачи на язык алгебраических формул, которых вавилонский математик не знал. Поэтому блестящая во многом книга О. Нейгебауера по древним точным наукам (ср. примеч. 246) не дает реального представления о «кухне» вавилонских ученых; вот почему, рекомендуя читателю Нейгебауера, мы все же предпочитаем опираться на книгу А. А. Ваймана, которая ближе рисует облик математика э-дубы.

Мы не будем приводить более примеров на старовавилонские задачи, ни интересных данных о теории чисел в Вавилонии. Отметим только еще два момента, для чего опять процитируем книгу Ваймана: в стереометрии, указывает он (с. 137), «единственной фигурой, воспринимавшейся в достаточной мере отвлеченно, был параллелепипед, все прочие — конкретные предметы, и прежде всего объекты строительства». Емкость обозначалась термином «вода» (шум. a, aia, аккад. ), объем — термином «земля, песок» (шум. sahar, аккад. epēru[m]), площадь — «поле» (a-ša(g)).

И далее (с. 208): «Тип математики, созданной шумерами, в основном соответствует уровню хозяйственного развития шумерского общества и любого другого, достигшего того же уровня. Этого нельзя сказать о математике, созданной вавилонянами… Чем же было обусловлено возникновение теоретического направления в вавилонской математике? <…> Значительную роль должна была сыграть школа, роль которой в старовавилонское время, очевидно, особенно возросла <…> Так, для планомерного школьного обучения математике необходимы были учителя, углубленно занимающиеся этим предметом, а одна из обязанностей учителя[290] заключалась в составлении специальных математических задач. Содержание задач подсказывалось не только практикой ведения хозяйства, но и некоторыми потребностями самого школьного обучения. Последнее обстоятельство стимулировало отрыв математики от практики. В частности, в результате этого и возник тот раздел математики, который может быть отнесен к элементарной теории чисел (…) По-видимому, возникновение теоретического направления в математике вавилонян было обусловлено еще и некоторыми специфическими особенностями математической системы, из которой вавилоняне исходили. Сюда можно отнести чрезвычайно удачный вычислительный аппарат <…> на основе шестидесятеричной системы исчисления.

Вычислительная техника у древних египтян была намного менее совершенной, чем у вавилонян».

Итак, мы рассмотрели педагогику, филологию, право и математику, как они применялись и проходились в э-дубе эпохи царства Ларсы. Следовало бы отметить еще музыковедение (но здесь мы вынуждены отнести читателя целиком к специальным работам),[291] а также религиозное и литературное образование, которые получали ученики э-дубы. Но религии царства Ларсы (о которой мы больше всего знаем опять-таки по данным школьных библиотек) будут посвящены другие выпуски серии.

После завоевания Ниппура, Ларсы, Урука, Ура вавилонским царем Хаммурапи (1762 г. до н. э.) и их разрушения его сыном Самсуилуной (1739 г.) центр учености был перенесен в пригород Вавилона — Борсиппу, а место сравнительно общедоступной светской школы (é-dub-(b)a) заняла индивидуальная выучка у отдельных грамотеев (нередко — гадателей или низших жрецов, так как к середине II тысячелетия до н. э. царские хозяйства пришли в упадок, а вместе с тем испытали качественное и количественное ослабление кадры писцов-администраторов, к которым примыкали и светские учителя). Новые учителя гораздо хуже прежних знали шумерский язык. Хотя его не прекращали изучать вплоть до I в. н. э., основным средством письменного общения стал аккадский язык.

XVII–XVI века до н. э. были периодом застоя в развитии клинообразной письменности; лишь в XV–XII вв. до н. э. она вновь расцветает — уже как аккадская письменность, хотя и с обязательным изучением шумерского языка, без чего не были бы понятны словесные знаки клинописи. Центры образованности теперь — города Вавилон, Борсиппа, Иссин, Ниппур; создается второй «поток традиции» (аккадский), в котором ведущее место, по-видимому, опять занял новый «ниппурский письменный канон», и в его составе принимают окончательную форму и важнейшие филологические пособия.

Глава VI СЕМЕЙНАЯ ОБЩИНА В СЕЛЕ И В ГОРОДЕ. ДЕЛЬЦЫ И ТОРГОВЦЫ, ЖРЕЦЫ И ЖРИЦЫ

I

Большая семья или большесемейная община как хозяйство или как тесно связанная группа хозяйств, объединяющая три-четыре поколения родичей по отцовской линии с их женами, детьми и зависимыми людьми, была открыта в Шумере и Аккаде III тысячелетия до н. э. автором настоящей книги в 1954 г. и для хурритской периферии Месопотамии II тысячелетия до н. э.

Н. Б. Янковской в 1960-х годах. Но существование подобной семейно-хозяйственной структуры в Вавилонии II тысячелетия до н. э. и вообще в развитых областях древней Передней Азии до сих пор отрицается даже таким основательным специалистом, как И. Е. Гельб.[292] Лишь Н. М. Никольский еще в середине 40-х годов указывал на существование и в старовавилонской Нижней Месопотамии общинных организаций,[293] но поскольку он нередко смешивал большесемейную общину с сельской, а сельскую с храмовым хозяйством, постольку на его указания мало кто обратил внимание, тем более что источниками он пользовался только из вторых рук.

Нам приходилось, однако, отмечать, что при купле или аренде земли за городскими пределами в старовавилонское время продавцами и арендаторами не менее чем в 30 % случаев оказываются групповые владельцы; и, хотя родство их между собой чаще всего не зафиксировано, все же едва ли нужно сомневаться в том, что это — группа родичей, совместных владельцев земли, а стало быть — представителей большесемейных общин. Следует учесть, что сдавалась в аренду часто не своя, а казенная земля, т. е. выданная в надел условно, как вознаграждение за службу, а казенные наделы в Нижней Месопотамии испокон веку были индивидуальными.[294] Это значит, что индивидуальные арендодатели земли не обязательно были собственниками ее, а коллективные скорее всего собственниками такой земли были. Поэтому в целях выявления сельских большесемейных общин следует исключить случаи несомненной сдачи в аренду казенных наделов. Тогда обнаруживается, что владельцами земли на правах участия в общинной собственности были и при царстве Ларсы семейно-общинные группы не в 30 % случаев, а значительно чаще. Правда, в Уре этого времени из 15 продаж садовых плантаций[295] лишь 4 осуществлены группами братьев и 1 — отцом и сыном; но плантации всегда индивидуализируются раньше всего, а поля продавать, видимо, запрещалось, кроме пустошей (UET V, 159, 167, 168). Но что касается аренды, то после исключения случаев аренды заведомо казенных наделов (UET, V, 207, 212–213, 215) оказывается, что в 9 случаях полевые участки сдавали группы (UET V, 205, 206, 209–211, 217–219, 221) и лишь в двух имеющихся случаях аренды финиковой плантации и луга (UET V, 214) и финиковой плантации и поля (UET V, 220) и в одном случае аренды поля (UET V, 208) землю сдает одно лицо, но зато в двух последних сделках арендаторов двое. Заметим при этом, что численность групп собственников иногда довольно велика, так что речь не может идти только об отце и сыне или родных братьях (UET V, 205: 8 человек; 209: 9 человек; 211: И человек; 217: 3 человека; 218: число не сохранилось (не менее 3 человек), два арендатора; 219: 12 человек; 221 — 5 человек; это значит, что обычная группа собственников в среднем состояла не менее чем из 8 взрослых полноправных мужчин, а считая женщин и детей, сельская большая семья насчитывала в среднем 30–40 человек, что по порядку величины близко к данным Н. Б. Янковской для гораздо более отсталой хурритской Аррапхи в предгорных районах за Тигром в XV–XIV вв. до н. э.[296] Она же показала, что индивидуализация общинных земельных владений, как и вовлечение их в оборот, начинается со специализированных плантаций, возделываемых отдельными индивидуальными семейными группами в пределах большесемейной общины.[297] К этому надо еще прибавить, что всякая большесемейная община естественным ходом вещей на 3—4-м поколениях дробилась, так что и отдельное существование индивидуальной семьи является преходящей, но в то же время нормальной стадией в развитии большесемейной общины, и потому нет ничего удивительного, что известный процент продавцов земли даже и в общинно-частном секторе составляют отдельные хозяева. Таким образом, в сельском хозяйстве Нижней Месопотамии вне государственного сектора и во II тысячелетии до н. э. положение несущественно отличалось от того, которое здесь существовало на пятьсот-семьсот лет раньше, а также от положения в более отсталых местностях месопотамской периферии.


49. Пахота на волах. С изображения на цилиндрической печати 2-й половины II тысячелетия до н. э.

Заметим, однако, что в пределах того же царства Ларсы вокруг столицы его — собственно Ларсы — документами сельских семейных общин не засвидетельствовано. Это может иметь различные причины. В столичной округе мог быть значительно выше процент площади дворцового и храмового сектора, а так как число арендных и продажных документов на поля вообще очень невелико, то из г. Ларсы они могли не дойти чисто случайно. Или же в г. Ларсе действовал какой-либо запрет на аренду общинной земли. Что общинно-частный сектор существовал и там, нам, как представляется, удалось показать путем анализа переписки вавилонского царя Хаммурапи с управляющим царскими землями в покоренной Ларсе Шамашхазиром.[298]

Помимо того что сельское население, не принадлежавшее к числу царских и храмовых людей, обычно держалось в течение 3–4 поколений семейными общинами, оно, несомненно, имело и другую организацию. Установить ее существование трудно, потому что частноправовых документов, касающихся негосударственной земли, дошло мало и в них данных об организации сельского населения нет, а документы отчетности касаются, как правило, земель царских и храмовых различных категорий, деловая же переписка тоже касается административных вопросов, связанных с теми же землями и находившимся на ней персоналом. Н. В. Козырева, изучая город Ларсу и его округу того же периода, которым мы заняты здесь, обнаружила, что деревенские поселения (uruki, ālu[m] — «поселения» и an-zag-gàr, dimtu[m] — «башни») в подавляющем большинстве случаев носили названия по именам царей или крупных царских чиновников, и если не все, то значительной частью своих территорий представляли царские или храмовые земли — индивидуальные «наделы-кормления» (gán šuku[m], kuru[m]6, eqlum šukussum или kurummatum) либо индивидуальные и групповые «урочные» (gán éš-gàr/gú-un, eqel iškārim или biltim). Тем не менее выясняется, что помимо царских и храмовых служащих, ведавших этими землями и продуктами, собиравшимися с них, в сельских местностях имелись еще и «старейшины» (šībūtum или kabtūtum), никогда не упоминающиеся[299] в составе лиц, вознаграждаемых из казны, и возглавляемые «старостой» (rabi'ānum или haziānum, hazannum); последний, видимо, назначался царем. Анализ документов из переписки Хаммурапи с Шамашхазиром, где упоминаются старейшины, показывает, что юрисдикция их отличалась от юрисдикции царско-храмовых чиновников: одни дела, связанные с землевладением, решаются в административном порядке чиновниками, другие — совместно чиновниками и старейшинами и, наконец, третьи — только старейшинами. Таким образом, очевидно, существовали земли и люди, на которых юрисдикция чиновников не распространялась. Здесь, очевидно, и нужно искать земли, находившиеся во владении семейных групп, которые могли их сдавать в аренду или, в единичных случаях, и продавать, не считаясь с царскими властями.

Кроме того, есть ряд случаев, когда селение как целое (причем речь идет о населенных пунктах, не носивших имен царей и чиновников) самостоятельно вступало в частноправовые отношения с частными лицами (U.16830, UET V, 206; см. ниже) или с властями.[300] Ясно, что такое «юридическое лицо» должно было иметь свою собственную организацию, отличную от царско-храмовой, и ее представителей. Очевидно, такой организацией могла быть лишь сельская территориальная община, представленная своими старейшинами и (назначенным) старостой, а может быть, и народным собранием (unken, puhru[m]). Надо полагать, что и горожане, обладавшие собственной землей (о чем речь пойдет ниже), могли иметь ее тоже только в пределах общин. Неудивительно поэтому, что в составе старейшин были и жрецы, и царские служащие.

Сельские общины, видимо, платили налог (máš, sibtu[m]) и десятину храмам (zag-u, ešertum), может быть, и другие поборы, хотя мы плохо осведомлены о том, все ли население их платило и каков был порядок их распределения и взноса.

Во всяком случае, не должно быть сомнения в том, что в составе царства Ларсы были сельские (территориальные) общины и что их население жило в основном семейными общинами.

II

В составе городского населения чаще всего приходится иметь дело с индивидуальными «малыми» семьями. Это неудивительно, поскольку в городе едва ли не обычно встречаются семьи царских и храмовых служащих, которые издавна в Месопотамии были именно индивидуальными; отчасти также это ростовщики и коммерческие посредники, сама профессия которых не терпит, по-видимому, коллективности. В гл. IV встретились нам и отдельные частные предприниматели (такие, как Эйанацир), составившие свое состояние, надо полагать, на развалинах системы дворцовой торговли. В таких домах лишь двери, кое-где (нечасто) открывающиеся из одного дома в семейное святилище другого дома, указывают нам на прочность семейных связей и тут.


50. План домов, связанных с семьей Имликума и его родичей, «Патерностер роу 2—14», «Базарный переулок, 2», а также «школы» (участок АН, Вулли, UE VII)

Но и в городе так было не всегда и не всюду. В этой главе мы возьмем один показательный случай: люди действуют по двое, по трое, иногда и в одиночку, но всегда связаны между собой тысячью деловых уз, и, несомненно, они состоят в родстве; по большей части это, вероятно, родные и двоюродные братья.

Находки U.16826—16828 сделаны в одном месте («дом 24» по предварительному счету археологов, по-видимому, дома «Патерностер роу, 4—12»[301]), а находка U.16830 — в другом месте («дом 26», предположительно либо «Патерностер роу, 14», либо «Базарный переулок, 2»); однако и принципалы и свидетели в сделках в обоих местах примерно одни и те же. Поэтому мы будем рассматривать эти архивы вместе.

В документах находок U.16826 — U.16828, а также в сборном «архиве» U. 17249, куда попали таблички, найденные в разных местах, в том числе и из того же архива, что и U.16830, упомянуто сотни три лиц. Большинство из них приведено в единичных документах — это продавцы и арендодатели земли или людей, случайные свидетели и т. п. Но примерно полтора десятка лиц в документах этих архивов выступают как стороны в сделках, как приобретатели. Далее есть небольшая группа лиц, являющихся то как стороны, то как свидетели, а затем еще значительная группа людей, выступающих в «страдательной» роли — продавцов, должников, зависимых людей; те или другие лица в тех или иных комбинациях (очевидно, именно в силу своей зависимости) предстают постоянно в роли свидетелей в сделках состоятельных лиц первой группы; среди них есть несемейные женщины, люди, называющие вместо отчества имя матери или просто названные «сыновьями блудницы», и люди семейные, но обнищание которых можно проследить от документа к документу. Интересно, что и среди людей этой группы тоже чувствуются явные родственные связи — между собой, а иногда, по-видимому, и с их богатыми «патронами».


51. Улица «Патерностер роу» у дома 4 (слева) и домов 5, 7, 9 (справа). В глубине столб с изображением Хендурсанга. Реконструкция по археологическим данным

В обществах более устойчивых, чем старовавилонское, которое возникло из руин рухнувшей деспотии «Шумера и Аккада» и не успело создать собственных традиций, было принято, чтобы документы свидетельствовались членами совета старейшин или суда. В Уре времени династии Ларсы так дело не обстояло: списки свидетелей не повторяются, и, стало быть, они не представляют какой-либо определенный орган. Есть дела, решаемые перед коллегией суда или храма, но тогда документ не завершается списком свидетелей, а начинается списком членов данной коллегии. Разумеется, в свидетели можно было пригласить (и приглашали) почтенных лиц, особенно из соседей; но в денежных делах, где можно было ожидать противодействия исполнению соглашения в желательном для кредитора смысле, вероятно, силен был соблазн призвать в свидетели людей, от кредитора же и зависимых. Какова бы ни была к тому причина, ясно, что среди свидетелей семьи Имликума и его родичей было много лиц, обнищавших и нуждавшихся в покровительстве.


52. Двор для культа предков в доме «Патерностер роу, 4». Реконструкция по археологическим данным

Состоятельная часть лиц, упоминаемых в архивах этой группы, явственно распадается на мало участвующих в деловой жизни — есть серьезное основание считать, что они обычно имеют жреческие доходы от храмов, — и дельцов; последние никак ни с храмом, ни с дворцом не связаны и должны, очевидно, быть отнесены к числу свободных граждан внегосударственного сектора. Этому, конечно, нисколько не противоречит, что упомянутые жрецы, надо думать, — их близкие родичи. Вообще говоря, совмещение храмовой или царской службы с деловой деятельностью «на стороне» было вполне возможно (свидетельство тому — КуНингаль, о котором речь пойдет в гл. VIII), но, очевидно, имея достаточные храмовые доходы, можно было ими и довольствоваться.

Наиболее старые документы из находки U.16826 (дом «Патерностер роу, 4») единичны (их всего четыре) и не дают целостной картины жизни семьи. Правда, они содержат некоторые интересные сведения о рабстве, которые мы рассмотрим в следующей главе (UET V, 185, 190). Другие два документа касаются покупки жилой площади (18 кв. м и 30 кв. м) и свидетельствуют, вероятно, о первом расширении семейного обиталища на южном конце так называемой «Патерностер роу» (UET V, 163, 1894 г. до н. э. и UET V, 136, 1865 г. до н. э.). Покупатели — в первом случае некий Сингамиль (свидетели его в основном люди среднего достатка, ремесленники), во втором — некий Шарапада (судя по имени, возможно, приезжий из г. Уммы;[302] среди свидетелей — еще один поклонник уммийского бога Шары, УрШара; остальные ближе неизвестны). Следует еще обратить внимание на имя Илушумубáллит: в первом случае это сосед, во втором — продавец. Через поколение (1802 г. до н. э.) мы встретим в составе семьи, жившей в этом доме, другого Илушумубаллита, U.16827, UET V, 274; возможно, это внук персонажа документа UET V, 136.

Подробнее о жизни и деятельности семьи на «Патерностер роу» можно говорить на основании документов начиная с 1830-х годов до н. э. Здесь мы встречаем следующих действующих лиц:

ПузурДаму,[303] коммерческий посредник и арендатор полей, живший по «Базарному переулку, 2» (либо по «Патерностер роу, 14»). Деятельность его документирована с 1837 по 1827 г. Возможно, его братом был некто Паззайа (?), упомянутый как один из двух кредиторов в документе U. 16830, UET V, 386 с несохранившейся датой.

Ададбáни, фактический преемник ПузурДаму (тот же архив U.16830; часть документов зарегистрирована археологами под сводным номером U. 17249). Подобно ему, он действует в своих деловых операциях по большей части один, хотя в одном случае — в компании с неким Лугайей, случайным, в общем, человеком, с которым имел кое-какие деловые связи. Но когда Ададбани однажды сам берет в долг, он выступает вместе с Ахувакаром и Цалилумом (1797 г., U.16830, UET V, 309). Цалилум неоднократно выступает свидетелем по делам Имликума или Аттайи, иногда вместе с Ададбани (причем указано, что он — его брат) или с Имликумом; один раз (U. 16827, UET V, 356) дает взаймы дальним родичам вместе с Имликумом и Абуни и вместе с неким ИбниАмуррумом, вероятно своим младшим братом (он же Иония, U. 16828, UET V, 127, 1792 г.). Деятельность Ададбани засвидетельствована с 1825 по 1797 г. до н. э., деятельность Цалилума засвидетельствована только в 1790-е годы; вероятно, то же лицо — Цалилум, сын Па(з)зайи (?), свидетель Имликума в 1810 г.; если так, то и он и Ададбани были сыновьями не ПузурДаму, а его компаньона или брата, Паззайи.

АнаСинлуштéмик, сын БурАдада, еще в 1825 и 1823 гг. выступавший свидетелем по сделкам Аттайи (см. ниже) вместе с Ададбани, в 1805 г. (U.16830, UET V, 273) выделил своего сына Син[…], а также дал приданое дочери, по-видимому предназначавшейся в жрицы. Видимо, это тоже родич Ададбани, хотя ни в каких денежных делах не участвовавший (вероятно, жрец).

Ибашшиили, жрец-gudá (аккад. pašīšu[m]),[304] муж Нингаль-ремет и, возможно, сын ближе неизвестного Вакарили (U. 16826, UET V, 204); кроме этого, недатированного документа, где он выступает как свидетель Илиэриша, о нем упоминается только дважды, под 1835 и 1824 гг., оба раза в связи с усыновлением; в деловой жизни он, как видно, не участвовал; жил предположительно в доме, соседнем с ПузурДаму и Ададбани (где-то в домах комплекса «дом 24», т. е. между «Патерностер роу, 12» и «Патерностер роу, 4»).

Илушумубаллит младший, тоже жрец, должен относиться к этому же поколению. Хотя он засвидетельствован только одним документом 1802 г. до н. э. (U.16827, UET V, 274), но этот документ посвящен выделу взрослых сына и дочери, и, значит, сам Илушумубаллит был уже немолод. Жил он — или, во всяком случае, хранил свой документ — в том же доме.

Илиэриш жил, судя по находкам его документов в архивах U.16826 и U. 16827, в том же доме, что и Ибашшиили. Это делец, причем деятельность его совершенно аналогична той, которой занимались упоминаемые далее Имликум, Аттайа и другие: денежные дела, связанные с торговлей вверх по Евфрату. Любопытно, что он берет на откуп долговые обязательства, причитавшиеся Ликуну, жрице nin-dingir бога Нингиззиды и ее брату Аллайе (U.16826, UET V, 267). Возможно, что Ликуну жила в доме «Патерностер роу, 8—10», где археологические находки, как мы увидим, указывают на культовые связи владельца или владелицы.

Не будучи, видимо, членами храмового персонала, с храмом Нингиззиды (через свою сестру или сестер?) были, как мы еще увидим, связаны не только Илиэриш, но также Имликум и Аттайа. Деятельность Илиэриша засвидетельствована Для 1835–1826 гг. до н. э., но возможно, что он жил и дольше.

До сих пор мы встречались с людьми, которые действуют в основном сами по себе, а если вместе с компаньонами, то со случайными: у ПузурДаму Паззайа, — может быть, его брат, у Илиэриша — Ахитабум, у Ададбани — Лугайа. Иначе обстояло дело с другими персонажами, которых вводят для нас письма U. 16826, UET V, 76 и 8 (как всегда в Вавилонии, письма недатированные). Вот их содержание, насколько его можно понять по варварским автографическим копиям Мартина:

1) UET V, 76: «АнаСинвушшуру, Абуни, Имликуму, Шагишабушу, Илииддинаму и Аттайе скажи — так говорят Наннамансум,[305] Уррики и Ишумаби: там, куда вы нам писали, Бегагум принес нам согласие, пусть придет сюда странствующий (купец) и, не тратя ни дня, пусть мы отправимся; разве не нужна вам ваша доля?[306] Доставит ли ладья (хоть) х (более 10! — И. Д.) сиклей серебра?»[307] Речь идет о вещах, известных отправителю и адресатам, но непонятных нам; но сейчас важно перечисление адресатов.

2) UET V, 8: «Абуни, Имликуму и АнаСинвушшуру скажи — так говорит Аттайа. Шамаш да сохранит вас в живых. Я послал вам 10 сиклей серебра и Аттайю, сына Кали (= раба, ср. U.16828, UET, V, 240) <…>. Вашего серебра — не больше моего…», далее идет речь о каких-то совместных действиях и расчетах — употреблено непонятное идиоматическое выражение «…деньги мои будут „связаны“, где я взял (их), я туда верну. Я боялся относительно вражеской (= страны, т. е. заграницы)» и т. д.

Как соотносятся между собой эти персонажи? Ясно, что они как-то между собой объединены. Но в то же время это не постоянно действующая компания, так как в деловых актах они никогда не появляются все вместе, но часто — по двое и по трое в разных комбинациях. Значит, деловое сообщество то возникало, то прекращалось, то вновь возникало по-новому, в пределах одного и того же круга лиц, а позади всего этого стояла какая-то существенная общность их всех. Наиболее вероятно, что это была общность по родству и что все они были братья, может быть частично и двоюродные.

Ниже мы будем время от времени для простоты употреблять выражение «фирма» или «семейная фирма» в кавычках, всегда имея в виду комплекс отдельных, по-разному соединяющихся между собой компаньонов, скорее всего родичей.[308]

АнаСинвýшшур — явно старший из братьев. Это видно из того, что он всегда упомянут впереди других: впереди Илииддинама в U.16827, UET V, 228, впереди Имликума в U.16830, UET V, 603 и 115 (оба документа середины 1810-х гг.) и, даже как должник, впереди Уррики (UET V, 342, 1805 г.?). Если же в письме UET V, 8 он назван последним, то это, вероятно, объясняется тем, что письмо это — очень позднее (согласно U. 16828, UET V, 240, в 1789 г. раб Кали был полноценным работником, а в этом письме он назван как отец взрослого гонца Аттайи-раба). Тем самым письмо UET V, 8 нужно датировать 1780–1760 гг. до н. э., а значит, АнаСинвушшур был уже стариком и играл в жизни незначительную роль. К тому же под конец жизни он обеднел?

Абýни — брат АнаСинвушшура, следующий по старшинству, ничем не отличался в деловой жизни и обычно выступает лишь во второстепенных делах или как свидетель. В деловых документах он упоминается только один раз, причем после Имликума, которому он явно рано уступил главенство.

Имликум — наиболее деятельный из братьев; он упоминается в пятнадцати документах, в том числе пять раз в качестве свидетеля, а десять — в качестве активного дельца, в том числе трижды у него в компаньонах Аттайа, и три раза он выступает у Аттайи свидетелем. Имликум известен из архивов U.16826, 16827 и 16828 (из U.16830 только как свидетель — вместе с Ададбани, владельцем этого архива после смерти ПузурДаму), между 1830 и 1789 гг. до н. э. (письмо UET V, 8, вероятно, даже еще более позднее). Жена Имликума, Нуттуптум, что значит «Капелька» (прозвище по ее росту?), была тоже деловой женщиной, с успехом ведшей дела мужа в его отсутствие (письмо U.16828, UET V, 34, после 1794 г.; к этому времени она, видимо, уже давно была женой Имликума).

Шагишабýшу в документах встречается еще дважды: один раз — в качестве свидетеля своего брата Имликума по маловажному делу, а один раз — должником его же и его компаньонов.

Илииддинам, очевидно, младший брат, упоминается несколько чаще. Именно он, возможно, назван «сыном моего дома» (?) в письме некоего Суэнмансума (U.16825,[309] UET V, 44) и упомянут в плохо сохранившемся письме (UET V, 41);[310] этот же Илииддинам, вероятно, закупал медь на о-ве Тельмун через торговца и владельца литейной мастерской Эйанацира (U.16814, UET V, 20 и U.16522, UET V, 7). Но вряд ли он играл самостоятельную роль, и если он нанимает вместе с АнаСинвушшуром и другими, более дальними родичами ладью с инвентарем для торгового путешествия (U.16827, UET V, 228), то, вероятно, по поручению Имликума.

Похоже, что в этой семье, кроме АнаСинвушшура, Абуни, Имликума, Шагишабушу и Илииддинама, был еще один брат — или, скорее, двоюродный брат, — не упомянутый в письме Наннамансума.

Это — Синнáда. В одном из дел, организованных Имликумом и Аттайей в середине 1810-х годов, он выступает в списке свидетелей между АнаСинвушшуром и Имликумом. Почему он не появляется больше в архивах семьи? Объяснение можно было бы найти, если бы оказалось, что он же был свидетелем кредитной сделки ПузурДаму еще в 1832 г. (U. 16830, UET V, 328), потому что тот Синнада назван «человеком богини Инаны»; это значило бы, что он был жрецом и сыном жрицы и в деловой деятельности братьев мог не участвовать.[311] Неясно, идентичен ли он тому Синнаде, который выступает судьей в разбирательстве каких-то имущественных дел (архив ИддинЭйи, сына (?) купца Эйанацира, U.16526, UET V, 258),[312] и тому Синнаде, который в 1800 г. вместе с женой Нур-Нингаль взял взаймы у Ададбани 2 сикля серебра на полгода (U.17249, UET V, 344). Первое предположение вполне вероятно, второе — едва ли: в конце концов Синнада — имя в Уре довольно частое, а жена обычно тогда участвовала в займе вместе с мужем, когда ростовщик рассчитывал, в случае чего, на возможность ее ареста для обеспечения выплаты, да и сумма очень мала для члена семьи Имликума,[313] а номер находки — сборный.

Аттайа, напротив, к числу этих братьев, несомненно, не принадлежал. Этому имеется три доказательства: 1) по активности своей деятельности Аттайа мало уступал Имликуму, и если Наннамансум в своем письме называет его после самого младшего из братьев Имликума, то это, вероятно, потому, что он сначала перечисляет одну семью, а затем переходит к другой; 2) из письма UET V, 8 самого Аттайи к Абуни, Имликуму и АнаСинвушшуру ясно, что у тех свои деньги, а у Аттайи — свои: 3) в документе U.16826, UET V, 271 Аттайа дарит своему младшему брату Шамашитé по случаю свадьбы торговую ладью; документ датирован 1823 г. Если бы Аттайа был родным братом АнаСинвушшура, Имликума и прочих, то и Шамашитé должен был бы тоже быть их братом; ко времени письма UET V, 76 Наннамансума к братьям он не умер, потому что упоминается и в поздних документах. Но тогда он неизбежно должен был бы быть упомянут в этом письме, так как он должен был бы быть старше самых младших из названных там братьев, Шагишабушу и Илииддинама, поскольку те упоминаются как самостоятельно действующие лица гораздо позже Шамашитé (Шагишабушу — в 1807 г.; Илииддинам был современником Эйанацира, расцвет деятельности которого падал на 1810–1790 гг. до н. э.). Итак, Аттайа — не родной брат Имликума и других. Однако он, несомненно, их близкий родич, так как его документы хранились в тех же архивах U. 16826, 16827 и 16828 и, стало быть, в том же самом доме («Патерностер роу, 4?» — «дом 24» по первоначальной нумерации). К сожалению, отождествление нашего Аттайи в других архивах невозможно, так как это имя (уменьшительное) — одно из самых частых и в документах, изданных Фигуллой, встречается не менее двадцати лиц, носивших его. Бесспорные документы, связанные с Аттайей, родичем и компаньоном Имликума, датируются между 1823 и 1789 гг. до н. э.

Шамашитé, по-видимому, единственный брат Аттайи, которого можно отождествить с уверенностью. Получив от старшего брата в подарок для уплаты за жену торговую ладью, так необходимую в семейных предприятиях, Шамашитé в дальнейшем мало отразился в документах. В 1806 г. он выступил свидетелем вместе с Синбелапли, приемным сыном Ибашшиили (U. 16830, UET V, 273), а потом брал у храма бога Нанны (видимо, через Имликума — имя кредитора плохо сохранилось) крупную сумму серебра в долг, а именно 2 мины 12 сиклей и 18 уттату (т. е. несколько больше килограмма) для какого-то «дела» (awātu[m]), причем на очень короткий срок (U.16827, UET V, 368). Как видно, и он был делец.

Не исключено, что братом Аттайи был также Синнацир, упоминаемый в числе свидетелей после Ададбани, но до Имликума в 1813 г. и после Шамашитé и до представителей младшего поколения в 1805 г.

Из людей этого же поколения, постоянно фигурирующих в архивах U.16826, 16827 и 16830, следовало бы еще назвать ЛудлулСина и его сестру Нарамтум, но они оба относятся уже к другой категории, которую стоит рассмотреть особо, — категории лиц, зависимых или полузависимых от зажиточных людей типа перечисленных выше, вечных их свидетелей или должников. Не исключено, что и из них некоторые были их же родичами.

Итак, в одном поколении (примерно с 1830 по 1800 г. до н. э.), видимо, в одном или двух~соседних домах жили и находились между собой в тесной связи до двадцати самодеятельных взрослых лиц мужского пола: ПузурДаму; его братья (?) Паззайа и АнаСинлуштемик; сыновья Паззайи (?) Ададбани и Цалилум; моложе их были их родичи Ахувакар (?) и Ибни-Амуррум (Ибния); далее, родичами их, вероятно, были Илушумубаллит младший; Илиэриш; АнаСинвушшур и его братья Абуни, Имликум, Шагишабушу, Илииддинам; Аттайа и его брат Шамашитé, также Синнада и Синнацир могли быть двоюродными братьями кого-либо из названных лиц: далее, Наннамансум, Уррики и Ишумаби, хотя и не жили с ними вместе; но последние двое (так же как Эйашеми, Кукку и др.), вероятно, должны быть отнесены к поколению начала XVIII в. до н. э. И это только те, которые проявили себя в деловых документах, но мы можем предполагать, что существовали родичи, вовсе не вовлеченные в товарооборот. А кроме того, в этих же или в соседних малых домишках должны были по крайней мере частично размещаться их зависимые люди, которых тоже можно насчитать около десятка: правда, большинство известных нам лиц этой категории засвидетельствованы в основном в документах 1810—1790-х годов.

То обстоятельство, что часть из перечисленных лиц, несомненно, образуют группы братьев, и то, что они жили в одном-двух больших домах или, во всяком случае, вместе хранили свои деловые архивы, заставляет видеть во всех них или почти всех — близких родичей, вероятно кузенов, детей родных братьев. Не случайно в следующем поколении, когда мы должны иметь дело, по-видимому, уже с троюродными, проследить постоянные группы совместно действующих людей становится труднее (хотя и не невозможно). Думаю, что мы не ошибемся, заключив, что перед нами большесемейная община, несмотря на деловую, торгово-ростовщическую практику и городскую жизнь ее членов. То, что денежные дела они делают в одиночку или группами по два-три-четыре родича, не должно нас смущать. Во-первых, таковы были и семейные общины — торговые компании Каниша и Ашшура XX в. до н. э., во-вторых, ту же картину мы застаем и в хурритской Нузе XIV в. до н. э., слабее охваченной товарным хозяйством и имевшей в основном сельскохозяйственное население. Это объясняется тем, что движимым имуществом члены большесемейной общины всюду владели раздельно.

3) Но особенно характерно и должно быть всячески подчеркнуто, что почти вся поименованная община, обитавшая на «Патерностер роу, 4» и в соседних домах, выступает в качестве коллективного владельца земли: в документе U.17249, UET V, 211 (1800 г.) АнаСинвушшур, Уррики, Кукку, НурКабта, Эйашеми, Ишумаби, ИкунпиСин, Синиддинам и еще одно лицо сдают свою общую землю в аренду дельцу (и своему родичу?) Ададбани. Это представители нескольких узких семей: АнаСинвушшур — от Абуни, Имликума и прочих, Уррики и Ишумаби — от Наннамансума и его семьи (?), Кукку и Эйашеми принадлежат, по-видимому, к младшему поколению одной из этих семей, Синиддинам тоже часто появляется в окружении групп Имликум — Аттайа — Ададбани; что же касается Нур-Кабты и ИкунпиСина, то мы уже видели на примере Ибашшиили и Илушумубаллита, что в составе общины могли быть лица, никак себя не проявившие в деловой жизни.


53. Головка демона — наддверный оберег с участка АН в Уре (UE VII, табл. 87, U. 16926)

Что это была за земля — другой вопрос; на нем мы постараемся остановиться ниже. То обстоятельство, что с нее уплачивался какой-то сбор («рост», шум. máš, аккад. sibtu[m]) в пользу храма главного урского бога Нанны, еще не доказывает, что она не была частнособственнической. Во всяком случае, это не была надельная земля, выдаваемая за службу, — та в документах всегда так и обозначается и к тому же всегда выдается каждому служащему индивидуально.

Таким образом, перед нами в архивах U.16826—16830— большесемейная община граждан, членов номовой общины Ура, владеющих не только жилыми постройками и (раздельно) движимостью, но и землей в общине (совместно). И хотя среди них имеется несколько жрецов и жриц, но в основном это люди, никак организационно не связанные ни с храмом, ни с дворцом. Общую численность ее можно определить исходя из обычной средней величины индивидуальной семейной ячейки в докапиталистических обществах: предположительно до 100 человек.

Теперь попытаемся рассказать более детально о деловой жизни этой большесемейной общины на основании сохранившихся документов. Мы не будем строго придерживаться хронологии, а, пропустив два плохо документированных самых старших поколения, расскажем сначала о поколении 1837–1810 гг. (первом), а потом о поколении 1809–1787 гг. (втором).

III

Первое поколение: деятельность ПузурДаму.

4) UET V, 205, U. 16830, аренда поля:

«7 (с дробью) сиклей серебра, 2 роста (2 máš) (с) поля Асаум (?), поля… а также поля Пихиттум (?) у БурАдада,[314] Элайи, ИмгурСина, Синэрибама, Аббайи, Лаланигены, Шумруцаку[315] и Наннамансума — нанял ПузурДаму. Именем царя они поклялись».

«Перед Ишкурмансумом, Сингамилем, Синшеми, Синбелили, Синнурмати, ПузурГулой. Месяц ab-éd» (1837 г. до н. э.).

Наннамансум, один из сдавших поле крестьян-общинников (членов большесемейной общины), — это не тот Наннамансум, который был деловым контрагентом Имликума, Аттайи и их братьев. Заметим себе, однако, имена как сдающих в аренду, так и их свидетелей (т. е., вероятно, соседей); они еще встретятся.

Размер участка не указан; вероятно, он определен названиями участков. Арендная плата названа máš, аккад. siptu — «рост, процент» или sibtu — «сбор». Иначе говоря, арендатор уплачивает владельцам двойную сумму их налога в качестве арендной платы; считая, что сбор был десятиной, это значит, что он уплачивает 20 % с урожая. Это выгодное условие: по Законам Хаммурапи, арендная плата составляла 1/3 (в определенных случаях половину) урожая, а иногда была специально обусловлена.

Что земля, о которой идет речь, не дворцовая и не храмовая, а именно общинная, вытекает из двух обстоятельств. Во-первых, владельцы земли — коллектив из восьми человек, несмотря на то что участок, судя по арендной плате, невелик. На это можно было бы возразить, что коллективными наделами владели и царские люди (мушкенумы, например, из категории iššakkū). Однако в таких случаях земля определенно обозначалась как служебно-надельная (šuku[m]), и при этом всю группу iššakkū обычно представлял их надзиратель.[316] Здесь же (и это второе доказательство недворцового и нехрамового ее характера) земля, по-видимому, обозначена только по ее местным названиям (?). Кроме того, царские работники уплачивали не máš, a gú-un (biltu[m]), и эта «поставка», возможно, составляла половину урожая; в этих условиях сделка лишалась бы смысла.

Эти выводы подтверждаются и сравнением с другими урскими документами аренды: UET V, 207, 212, 213 — поле надельное (a-šag šuku[m]), 211 — арендное поле (a-šag bi-la-at). В других случаях указано местонахождение поля лишь общим образом ((JET V, 210; ср. UET V, 219 — позади деревни, wa-ar-ka-at a-li-im). Есть случаи, когда указаны размеры ((JET V, 215 — наем части казенных полей; UET V, 220 — наем 2 ику из большего поля, принадлежавшего одному лицу).

5) (J. 16830, UET V, 206, «аренда» поля (?): «1/2 гура[317] с каждого ику[318] „Большого поля“ (и) 6 ладьями он будет пользоваться для перевозок,[319] (а) 4 сикля серебра, налог этого поля храму Нанны, он отвесит, — у людей селения Кувари[320] нанял ПузурДаму». (Свидетели, дата: 1835 г. до н. э.)

Три из имен свидетелей плохо сохранились, два в конце списка (УрНингиззида и dNanna-ME.DU) — новые, два свидетеля известны из предыдущего документа, где они сдавали землю в аренду: это Синэрибам и Наннамансум. Очевидно, и та сделка происходила в селении Кувари.

Документ составлен очень неясно. По-видимому, ПузурДаму предоставляет общинникам Кувари 6 ладей для перевозок и берет на себя уплату их налога храму, а «арендует» он у них ладьи для перевозок на «Большое поле» (название конкретного участка) из расчета, что ему достанется 1/2 гура хлеба с каждого гана (ику) и этот хлеб они ему перевезут. Арендная плата, которую должен платить ПузурДаму, не указана; это может просто значить, что она — традиционная, например, 1/3 (Законы Хаммурапи, § 46). Но скорее всего, что никакой арендной платы и не было, что общинники задолжали ПузурДаму и под этой сделкой скрывается взыскание долга (ср. документы ниже).

Налог в пользу храма (идеограмма máš, как уже упоминалось, собственно означает siptu[m] — «рост, процент», но здесь, очевидно, надо читать sibtu[m] — «сбор»), не должен означать, что речь идет о храмовой, т. е. государственной, казенной земле; налогом, несомненно, могла облагаться и общинная земля, но он мог поступать храму Нанны потому, что его земля включала и царские владения (ср. гл. VIII, № 13). Люди же, сидевшие на собственно храмовой земле, были обычно обязаны храму не налогом, а поставкой продукции (gun, biltu[m]).

6) Сохранился документ, утерявший экспедиционный номер, — UET V, 89, сделка об усыновлении двух молодых людей мужем и женой, бездетными стариками, причем усыновленные обязываются кормить стариков по общепринятой в тогдашней Месопотамии норме.[321] На печати — имена родного отца усыновленных и ПузурДаму, вероятно выступающего в качестве гаранта. Дата — 1835 г. до н. э. Наш ли это ПузурДаму — неизвестно,[322] но среди свидетелей — часто упоминаемый ниже Аттайа, Зубабум-«Муха» и др.

7) U. 16830, UET V, 221, «аренда» поля:

«[Поле, приносящее (столько-то) гур ячменя (?)], что (с) колодцем, амбар (?) Замз[ийи?], (а) прокорм (или: „поставка“) оставлен][323] — у Замзии, НурКубе, Шамаштаппаэ, Илушураби и Синмагира нанял ПузурДумузи;[324] 1 сикль серебра (за) составление его плана, поле…[325] Сердце их[326] удовлетворено, именем царя они поклялись».

«Перед Аттайей, сыном ШуИлабрата (?), Абитабумом, сыном Или… Синшеми, сыном Абиили, Шамашгашером,[327] сыном Ахии, и ЛудлулСином, сыном Али. Печать свидетелей. Месяц ab-éd, год „ЦиллиАдад исторгнут с царствования“» (1835 г. до н. э.).

Опять под видом «аренды» поля забирается урожай и оставляется только «прокорм» (uklātu[m]) или «поставка» (bilātu[m]) казенному хозяйству (?), но никакой арендной платы не названо. «Арендодатели»-должники опять — большесемейная община. Заметим, что перипетии жизни царей мало касались как должников, так и кредиторов: пока образовывался долг и совершалась сделка, царя, между прочим, сбросили с престола.[328] ЛудлулСин в этом тексте — не тот, который ниже не раз встретится нам в числе свидетелей Имликума и его родичей, а, очевидно, один из соседей-общинников.

8) U. 16827, UET V, 328, заем серебра:

«15 сиклей серебра — рост на 1 мину 12 сиклей будет прибавляться (=20 %) — у ПузурДаму заняли БурАдад, Имгур-Син, Улаппат, Ахушуну, Зубабум,[329] Эриштиили, [Лалан]игена, Синэрибам, Элайа, сын А[хии?] и Нарум(?)мубаллит. В месяце gud-si-sá (т. е. после урожая. — И. Д.) серебро они отвесят; именем царя они поклялись».

«Перед ШуИлабратом, Синнадой — человеком богини Инаны, Сингамилем, сыном блудницы,[330] Лугайей, сыном Ваваты, Синшеми, сыном Абиили. Печать свидетелей. Месяц zíz-a» (1832 г. до н. э.).

Список должников 1832 г. (№ 8) почти в точности совпадает со списком лиц, «сдавших поле в аренду» в 1837 г. (№ 4). Очевидно, причина аренд, в том числе и столь странных, как № 4 и 5, в том и заключается, что арендодатели фактически давно были в долгу у «фирмы». Сделка, таким образом, представляется ростовщической. Многие свидетели тоже нам знакомы: сын ШуИлабрата выступал в № 7, Сингамиль — в № 4, хотя тогда мы не знали еще, что он «сын блудницы», Синшеми — в № 4 и № 7; Лугайа еще встретится нам. Несомненно, многие, но не все свидетели — должники и зависимые люди ПузурДаму, готовые засвидетельствовать что угодно. К более почтенным свидетелям относятся, возможно, Лугайа и Синнада, если, конечно, это именно тот Синнада, который был родичем Имликума и его братьев.

9) U.16830, UET V, 386 (принадлежность документа ПузурДаму небесспорна; по-видимому, это заем, но условия неясны):

«[…] у ПузурДаму (?) и Паззайи занял Эйагаше[р]. В месяце dul-kug… (для погрузки) на судно (должники) должны отсчитать (ì-šid-e-ne) улов рыбы (?) сообразно орудиям (лова)».[331]

Тот же (?) Паззайа упоминается еще в двух документах этой же группы архивов: U.16826, UET V, 93, 28: Pa-za-a назван отцом свидетеля Цалилума, вероятно брата Ададбани, преемника ПузурДаму; U.17249, UET V, 346: Pa-az-za-a-a назван отцом Z/Sa-a-TU, имя несколько необычное, может быть, читать Sа-а-li(!)<-lum>? В обоих случаях действует уже не сам Паззайа, а его сын. Мы предположили поэтому, что Паззайа был родич (брат?) и компаньон ПузурДаму (судя по датам документов, где действует его сын, U.16826, UET V, 93 — 1810 г. до н. э. и U.17249, UET V, 346 — 1792 г. до н. э., сам Паззайа скорее был современником именно ПузурДаму, а не его преемника Ададбани). Поскольку имя крайне редкое, можно предполагать, что во всех случаях упомянут один и тот же Паззайа.

ПузурДаму же после 1832 г. до н. э. в документах не упоминается, если только не отнести к нему два безымянных документа из того же архива U.16830; они с тем же успехом (и даже скорее) могут быть отнесены к Ададбани, который появляется в документах уже в 1825 г., но они вообще интересны для освещения деятельности «фирмы», поэтому мы приведем их уже здесь:

10) U. 16830, UET V, 476, расчет по коммерческой сделке: «12/3 мины серебра по гире бога Шамаша, включая серебро для покупки шерсти (такого-то сорта, sig-gub), которые он дал сборщикам поставок (tamkārū) с рыбаков храма Нанны; взнос (mu-túm) людей (erén) селения Кувари. Печать государственных надзирателей (šag-tam=šatammū).[332] Месяц kan-kan-éd» (1821 г. до н. э.)

Печати: «Лу[Нанна?], писец, сын Шушарри, раб храма Нанны»; «УрНанна, жрец-gudá-abzu, начальник канцеляции (gá-dub-(b)a) Нанны, [сын] К[уНин]галя»; «ИттиСинмильки, сын ПузурЭллиля»; «Кук…,[333] сын Аттанаввира, раб бога Шатвака»;[334] «УрНиназу, писец, сын ЛуКарзиды» (имя означает «человек Карзиды»; Карзида — храм бога Нанны в kārum Ура); «ХабнаРах, сын ИббиСина, раб Эля амореев».

Список имен на печатях любопытен, и мы вернемся к нему в гл. VIII. Šatammū были в эту эпоху надзирателями за храмовыми работниками, в данном случае — за рыбаками храма Нанны; однако они называют себя рабами различных богов. Как показала Н. В. Козырева, «раб царя» было почетным званием, и можно предположить, что такое же звание давали и храмы. Само слово šatammū, вероятно, не название должности, а название надзирательской функции, которая могла быть поручена разным должностным лицам.

Šatammū «расписываются» в получении небольшой суммы серебра на покупку шерсти, саму же операцию покупки, видимо, будут проводить официальные торговые агенты, они же сборщики поставок с царских и храмовых людей — tamkārū. По мнению П. Кошакера,[335] tamkārū скупали на пристани-kārum у государственных рыбаков рыбу в счет их поставок государству за треть цены (поскольку рыба храниться не могла), а разницу между покупной и продажной ценой — за вычетом побора храму или царю — брали себе. Видимо, составитель этого документа — ПузурДаму или, скорее, Ададбани — заказал тамкарам, закупавшим на вырученные деньги шерсть, купить шерсть и для себя, для чего дал им серебра из «взноса людей Кувари», которые, как мы знаем, уже и 15 лет назад (документ № 5) были в долгу у «фирмы».

11) U.16830, UET V, 430, расчет по коммерческой сделке:

«43 сикля серебра гирей бога Шамаша в счет серебра для покупки шерсти, которые были даны тамкарам храма Нанны. Староста Лугатум (может быть, то же лицо, что и упоминавшийся ранее Лугайа? — И. Д.). Взнос людей Кувари, печать šatammū. Месяц zíz-a, день 28-й» (1819 г. до н. э.). Текст на оттисках печати в данном случае стерся.

Дело точно такое же, как и в № 10, с той разницей, что сумма больше.

Конечно, не следует думать, что приведенные шесть-восемь документов дают сколько-нибудь полное представление о деловой активности «фирмы» ПузурДаму: из писем (хотя бы уже из цитированных здесь) видно, что многие денежные сделки не находили отражения в дошедших до нас документах — отчасти потому, что некоторые документы были в свое время уничтожены за ненадобностью, другие погибли от самых разных причин в руинах брошенного после 1739 г. до н. э. города, некоторые, возможно, не были отождествлены при издании Фигуллой, — но главным образом потому, что сделки с движимым имуществом в Нижней Месопотамии, как правило, письменно не фиксировались. Исключение делалось для долговых сделок, но и тут документы по миновании в них надобности уничтожались. Поэтому и эти тексты, и те, которые мы будем далее приводить, лишь слабым пунктиром намечают деятельность людей домов, отраженных в архивах U. 16826—16830.

О деятельности Ададбани, преемника ПузурДаму по архиву U.16830, см. ниже.

IV

Деятельность Ибашшиили и Илиэриша, архив U.16826[336] и 16827.

12) UET V, 90 «Синбелапли именем[337] от ИмгурСина и Даккатум, его отца и матери, усыновили Ибашшиили и его жена Нингальремет; (должность жреца) gudá для дома бога, дом, имущество и службы (é-ki-gal6), сколько бы их ни было, Ибашшиили и Нингальремет отдали Синбелапли. В будущем, (если) Синбелапли скажет Ибашшиили и Нингальремет „ты не мой отец, ты не моя мать“, он потеряет дом, имущество, (должность) 174 gudá для дома бога. В будущем, (если) Ибашшиили или жена его (скажут) Синбелапли „ты не мой сын“, он (= они!) потеряют дом, имущество, (должность) gudá. Именем их царя они поклялись».

«Перед Синиддинамом, сыном ЦиллиЭйи, (звание),[338] Эйаиддинамом, сыном ВарадСина, (звание),[339] Шамашгамилаем, Шумумлибши, Нурахи, Табциллишу, сыном Ли…Сина, УрНинмаром».

Усыновления в Месопотамии могли быть подлинными или скрывать под собой те или иные отношения эксплуатации. Усыновление Синбелапли было подлинным — мы позже встретим его в роли полноправного родича семьи.[340]

Подлинные усыновления тоже могли быть двух родов: либо усыновляли состоятельные, но бездетные люди, чтобы обеспечить себе посмертный культ, либо неработоспособные; последние усыновляли детей бедняков или молодых рабов, стем чтобы они их содержали своими заработками (ср. № 6, выше). В данном случае имеет место, по-видимому, первый случай.

Свидетели договора об усыновлении UET V, 90 не принадлежат к постоянным зависимым лицам дома, причем большинство из них либо имеет профессиональное звание, либо не указывает отчества; то и другое может означать (во втором случае — не всегда), что эти люди принадлежат к храму или дворцу. Исключение составляет лишь Табциллишу. Имя это весьма редкое, поэтому не исключено, что именно он упоминается в документах U. 17246, UET V, 502 и UET V, 538 (экспедиционный номер утерян). Оба документа — списки выдач казенным работникам в первом случае — ячменя и хлеба, во втором — серебра. А может быть, наш Табциллишу потому и назвал себя по отчеству, чтобы его отличали от Табциллишу — царского работника?

Одиннадцать лет спустя Ибашшиили и его жена удочерили девочку, но на других, более жестких условиях, чем Синбелапли, который, видимо, и в самом деле заменил им сына.

13) L ET V, 92: «Идиглатумми именем, дочь Эрраимитти и Ахассуну, от Эрраимитти и Ахассуну, матери ее, удочерили Ибашшиили и Нингальремет; 2 сикля серебра за вскормление ее (nam-bulúg-(g)á-ni-še) для Эрраимитти и Ахассуну они дали. В будущие времена, если Идиглатумми увидит своего (родного) отца или мать и скажет Ибашшиили и Нингальремет: „Ты не мой отец, ты не моя мать“, [за] серебро [ее продадут]. А ес[ли] Ибашшии[ли] или Нингальре[мет] скажет Идиглатумми, (что) она не их[341] дочь, дом свой они [должны] прочь [покинуть]. Именем царя их [они] по[клялись]».

«Перед Синмушаллимом, сыном Син[…], Сингамилем, человеком [богини Инанны?], ЦиллиЭмахом, сыном А[…], Эйагамилем, сыном […], МеУлле (?), сыном Наннамансума, Бузайей, сыном Эррагашера, ЭрибСином, писцом» (1824 г. до н. э.).

Может быть, жестокость условий удочерения (за отказ от приемных родителей — продажа в рабство) объясняется просто тем, что с женщинами считалось необходимым обращаться строже. Родные отец и мать девочки, которым надлежит совершенно скрыться с ее глаз, получают весьма скромное вознаграждение (цена двух овец), но и девочка, видимо, еще маленькая. Родители Синбелапли довольствовались еще меньшим — простым заверением, что их ребенку обеспечено порядочное существование (причем приемные родители свое обещание выполнили). Кто эти настоящие родители? Кроме их крайней нищеты, из документов ничего не видно.

Больше Ибашшиили в документах нам не встретится, кроме одного случая, где он выступил свидетелем. Как мы уже говорили, жрецы чаще всего не занимались коммерческой деятельностью. Перейдем теперь к его современнику и, вероятно, брату или двоюродному брату, судя по тому, что они, не имея общих дел, имели общий архив. Это Илиэриш.

14) UET V, 267 — откуп чужих долгов: «Перед богом Нингиззидой, богом Уту (= Шамашем), Нгириниизой, Элайей, братом ее, Сангекиангом, братом ее, НурШамашем, ИддинШамашем, НгемеНанной, (жрицей) nin-dingir, Аттайей, (жрецом) gudá, Эйамубаллитом, ИмгурСином, Синмагиром, Ипкушей, Шамашгамилем, Эйамубаллитом (вторым. — И. Д.), Илушураби, Эйаиддинамом и Элайей, сыном Синнацира, свидетелями храма Нингиззиды[342] — перед ними 5/6 мины (50 сиклей. — И. Д.) серебра, bābtum, которое уступил[343] Аллайа, (а) Илиэриш арендовал (ušesūma) (в?/у?) храм(е/а) Нингиззиды; сердце Ликуну, (жрицы) nin-dingir, и Аллайи, ее брата, Илиэриш удовлетворил».

«Месяц gišapin-du8-a, год „Gá-nun-mah[344] бога Нанны был построен“» (= 1831 г. до н. э.).

Нужно прежде всего объяснить, что такое bābtum. Буквальное значение этого слова — «то, что за воротами, вовне», отсюда «соседство», «квартал». Так, по Законам Хаммурапи,[345] когда речь идет о выяснении поведения замужней женщины, опрашивают «соседство», bābtum. Нередко «соседство» имело и свою сходку и даже собственного воина (как бы сторожа и полицейского).[346] Как показывает изучение ашшурской и анатолийской международной торговли в Малой Азии начала II тысячелетия до н. э., торговые дома строились по семейнообщинному и отчасти, видимо, и по соседскому принципу; отсюда в денежных делах bābtum могло означать «то, что вне моего дома и в руках у моих соседей (родичей, компаньонов, параллельных торговых домов и т. п.)». Bābtum начало, таким образом, означать нечто вроде «дебета», т. е. «того, что мне должны». Однако, насколько можно судить, в понятие bābtum входили только расчеты с равными лицами, связанные с деловыми операциями, — нет ясных сведений о том, чтобы в понятие bābtum включались, например, долги бедняков ростовщику.[347]

В данном случае Илиэриш «арендует» — т. е. берет на откуп — долги, причитающиеся Ликуну, жрице nin-dingir храма бога Нингиззиды, — вероятно, его родственнице, — очевидно, уплачивая ей определенную сумму и рассчитывая получить с должников больше. Но речь, надо думать, не идет о ростовщических сделках самой Ликуну, так как нам неизвестно, чтобы в Уре высокопоставленные жрицы (или кто-то от их имени) этим занимался. Иное дело на севере Нижней Месопотамии, где это было обычным делом.[348]

Как известно, женщина в древней Месопотамии сама лично не должна была вести активную деловую жизнь. Правда, жрицы обычно стояли за пределами патриархальной власти главы семьи и нередко могли выступать в качестве судей и свидетелей на суде. Все же денежные дела (как мы хорошо знаем по примеру сиппарских жриц nadītum в Северной Вавилонии) они сами не вели, а их средствами, часто довольно значительными, управляли их братья — в данном случае средствами жрицы Ликуну управлял ее брат Аллайа.

Лица, перечисленные в начале документа, названы «свидетелями», но это свидетели особого рода. Список лиц, просто подтверждающих совершающийся в их присутствии юридический акт, всегда дается в конце документа, перед датой. Но этот документ, напротив, начинается с перечня определенных лиц. Так принято было делать в том случае, если перечисляемые лица активно занимались разбором дела и принимали по нему решение. Нас не должно смущать то обстоятельство, что и они едва ли не большей частью назывались в тексте не «судьями» (di-kud-me-eš), а «свидетелями» (lú-ki-inim-(m)a-bi-me-eš). Дело в том, что одной из основных функций древнемесопотамского суда — или совета старейшин, что часто было одно и то же,[349]— как раз и было свидетельствование сделок. «Свидетель» и «старейшина» даже обозначались одним и тем же аккадским словом šību[m], букв, «седой», «старик»; правда, слово «старейшина» обыкновенно считалось прилагательным и получало соответствующее множественное число (šībūtu[m]), а «свидетель» — существительным (мн. число šībū).

В данном случае в качестве первых свидетелей-судей выступает хозяин храма, о котором идет речь, — бог Нингиззида, а также бог Уту-Шамаш, считавшийся не только божеством Солнца, но также справедливости и права. Остальные свидетели-судьи, по всей вероятности, составляют совет храма; в его составе мы находим по меньшей мере одного жреца gudá и одну жрицу — НгемеНанну, жрицу nin-dingir, так сказать, коллегу наиболее заинтересованного лица, стороны в деле — жрицы nin-dingir Ликуну (таким образом, в храме Нингиззиды могло быть более одной nin-dingir). Поскольку сан nin-dingir — высокий, постольку можно предположить, что перечисленные до нее свидетели-судьи имели по крайней мере не низший сан. Во главе списка естественно ожидать верховного жреца — sanga (ср. аналогичный суд в (JET V, 191). Но поскольку после первой персоны в списке сразу названы два ее брата, постольку вероятно, что перед нами не мужчина, а женщина, т. е. опять-таки жрица, с братьями, играющими при ней такую же роль, что Аллайа при Ликуну. Утверждать это, однако, трудно. Само имя Нгиринииза, что значит «стопы ее (его) порхают», по смыслу скорее похоже на женское.[350]

Итак, уже в этом, самом раннем из упоминающих его документов Илиэриш выступает как делец.

15) UET V, 224, наем ладьи: «1 ладью, 1 руль (?),[351] 1 багор, наемная плата их в месяц 1/3 сикля 10 уттату серебра, у Ал-лагамиля нанял Илиэриш; в том числе 1/3 сикля 5 (?) уттату он (уже) имеет.[352] В месяц ab-ba-éd… (в) месяце… в 3-й день он войдет (в гавань?). Именем царя их он поклялся».

«Перед УрНиназу, писцом, […]ту, сыном Аттайи, ШуНаннайей, сыном Акайи, Лакипом, сыном ИддинЭрры. Печать свидетелей, месяц sig4-a, 14-й день» (1831 или 1830 г. до н. э.).[353]

Деловые операции Илиэриша требовали от него, видимо, поездок по стране (ладья, о которой идет речь, — не мореходная). Почти вся сумма за наем уплачена вперед (возможно, что сделка вообще совершается в погашение долга Аллагамиля Илиэришу).

16) U.16827, UET V, 187, покупка раба:

«[1] голову [раба…], Ни(?)[…]ита (?) именем, раба Наннамансума, у Наннамансума (и) [Нин]гальламасси, жены его, купил [И]лиэриш.[354] 1/3 мины 12/3 сикля серебра (т. е. 212/3 сикля. — И. Д.) в качестве его полной цены он отвесил. В будущем, если (будет) спор (inim-gál-(l)a) о рабе, Наннамансум будет отвечать. Именем царя их они поклялись».

«Перед Мудадумом, сыном Хабабума, Аттайей, сыном UR.UR.dUTU,[355] АпильКуби, сыном Синбани, Убарумом, сыном НурКабты, МаннумкиСином, сыном Синэннама, ПузурНумушдой, сыном Лалики, Зикирилишу, сыном Синэриша, Хелумом (?), сыном ИшмеЭллиля, Арбитурамом, сыном БурСина, ЦиллиАмуррумом, сыном Уммиремет, […]уннини, сыном […]ишмеани, [………..]» (1826 г. до н. э.).

Все свидетели — не из числа обычных зависимых людей «фирмы», возможно, они соседи Наннамансума. Пожалуй, это тот же Наннамансум, который написал письмо U.16826, UET V, 76 (о нем уже было сказано), —это означало бы, что он не жил постоянно в Уре, чем может объясняться и необычный состав свидетелей.[356]

Участие в деле жены Наннамансума объясняется, надо думать, тем, что раб, собственно, принадлежал ей (как часть приданого; или он мальчик-слуга? Маловероятно, чтобы взрослый раб мог оставаться во владении женщины). Отметим, что среди свидетелей есть по крайней мере один человек, официально не имевший отца (ЦиллиАмуррум, сын женщины Уммиремет: если бы та была, например, вдовой, это не помешало бы ЦиллиАмурруму назвать свое отчество, ср. ниже, № 17, UET V, 204); может быть, таких свидетелей даже два (еще ПузурНумушда, сын Лалики).[357] Это может означать, что они были дети жриц, а в данном случае привлекались в свидетели не потому ли, что жена Наннамансума сама была жрицей? Или — и это, пожалуй, вероятнее — они привлечены как профессиональные свидетели, так как в Уре из людей, не имевших общественного положения, нередко вербовались свидетели, готовые подтвердить что угодно. В таком случае, более вероятно, что это сыновья гетер — ведь в качестве сыновей жриц они скорее всего назвали бы сан своей матери или назвались «людьми богини»?

О хозяйственном положении Илиэриша этот документ нам, конечно, сказать ничего не может: то, что он был человеком состоятельным, из тех, кто мог позволить себе иметь даже несколько рабов, было ясно и так.

Илиэриш совместно с неким Ахитабумом (в тексте описка: A-hi-bu-um) выступает как арендатор еще в одном, недатированном документе, содержание которого не до конца ясно из-за повреждения текста:

17) UET V, 204, наем склада (?):

«Помещение (?) для склада…[358] на 300 гур (свыше 10 тыс. л. — И. Д.) у Ведумбуллита нанял (!) Ахи<та)бум и Илиэриш. В начале месяца ab-éd[359] помещение в целости им отдаст (так! Нередкая ошибка вместо „ему отдадут“!); 1 мину (= 60 сиклей) серебра он (!) отвесит…[360] Именем их царя он поклялся. Наннамансум, сын Нурилишу, Синикишам, сын Лу[…], Цилли-Амуррум, Аттайа, сын УрШульпаэ, Ибашшиили, сын Вакар-(?)или. Месяц ab-éd».

Похоже, что нанимателя только формально два: либо один из них партнер недействующий (по болезни или по старости), либо зачем-то понадобившееся подставное лицо.[361]

Хотелось бы считать, что свидетель ЦиллиАмуррум — тот же, что в № 16, и что Наннамансум и Аттайа[362] — те самые, которые известны нам и по другим документам архива U.16826. Но доказать это невозможно, поскольку данный текст — один из немногих, где указаны отчества.

V

Деятельность Илушумубаллита, Имликума и Аттайи.

Прежде чем перейти к более активным жителям домов «Патерностер роу, 4–8/10», известным по находкам документов U.16827—16828, остановимся здесь на одном из «молчаливых» членов семьи — Илушумубáллите:

18) U.16827, UET V, 274, выдел зятя и дочери:

«Наммупада — сын (= наследник) Илушумубаллита; 1 месяц (и) 5 дней службы mar-za — храма (богини) Намму и 13 1/3 гин (крошечная комната! — И. Д.) застроенной площади Илушумубаллит Наммупаде отдал; 4 1/4 сикля серебра жреческой службы gudá (?) храма (бога) Нанны, 12/3 и [1/6 (?)] сикля серебра жреческой службы gudá (?) (бога) Эн[лиля(?)], 1/2 сикля […], 1/4 (сикля серебра) жреческой службы gudá [(такого-то божества)] — всего [свыше 7 сиклей (в год?)]…[…] Намму[паде] зап[латят (?)]…».

«А Баба[тум], дочь Илушумубаллита, он отдал Наммупаде в жены; (на) 3 года 3 бан ячменной выдачи и <1> сила растительного масла Наммупада отцу жены своей ежемесячно дал».[363]

«Перед Синикшитом, Синабушу. Алалумом, УрНамму, Ишме-Ададом и […]. Месяц ab-éd» (1802 г. до н. э.).

Как показывает имя зятя, он был почитателем (и — вероятно — еще до усыновления Илушумубаллитом и превращения в его зятя) жрецом второстепенной богини моря, Намму;[364] к кругу жрецов или поклонников Намму, вероятно, принадлежал и один из свидетелей сделки, УрНамму. Сделка составлена для обеспечения старости Илушумубаллита; при этом зять, видимо, не рассчитывает, чтобы тот прожил долее трех лет. Очевидно, он либо очень болен, либо очень стар (даже возможно, что Бабатум не его родная дочь, а внучка: примеры такого словоупотребления есть).[365] Но это не тот Илушумубаллит, который фигурирует в самых старых документах архива U.16826, UET V, 163 (в качестве соседа продаваемого двора, 1894 г. до н. э.) и UET V, 136 (в качестве продавца комнаты, 1865 г. до н. э.). Мы уже хорошо знакомы с этим явлением: «молчаливые» члены домашней общины — жрецы; очевидно, жреческого жалованья хватало на жизнь без коммерческих хлопот, которые иногда приводили к обогащению, но иногда и к разорению.

Перейдем теперь к Имликуму и Аттайе.

Имликум, о котором мы уже говорили ранее, впервые появляется в документах в 1830 или 1831 г., при этом уже в роли человека со средствами:

19) U.16827, UET V, 207, аренда служебного храмового надела:

«Служебный надел,[366] поставки (?) é-ad-(d)-a,[367] принадлежащий НарамСину, от НарамСина арендовал (ib-ta-éd) Имликум, а на счету его это поле — серебро НарамСина, (и) Имликум удовлетворен (!).[368] Если (кто) нарушит, отвесит 10 сиклей серебра. В 1-й день месяца kan-kan-éd[369] поле его считается проданным.[370] Именем их царя он поклялся».

«Перед Синидд[ина]мом, ИлиЭйей, Шагишабу[шу] — это свидетели. Месяц gišapin-du8-a» (1830 г. до н. э.).

Текст труден для понимания, но, кажется, Имликум НарамСину наличных денег за поле не заплатил. Вероятно, НарамСин был у Имликума в долгу. Мало того, если в течение месяца[371] положение не изменится (т. е., очевидно, если НарамСин не уплатит долга), то его поле будет считаться проданным Имликуму. Против подобных злоупотреблений (во всяком случае, в отношении наделов воинов и рабочего персонала царских и храмовых имений) был впоследствии направлен закон Хаммурапи (§ 36), запрещавший отчуждение служебных наделов.

20) UET V, 330, заем:

«2/3 сикля 5 уттату серебра, рост на 1 мину по 12 сиклей (= 20 %.— И. Д.) прибавляется, у Илимудэ занял Беланум.

В месяц barág-zag-gar серебро его он отвесит. Именем их царя они поклялись».

«Перед Ададбани, АнаСинлуштемиком, Кунй. Печать свидетелей. Месяц ab-éd, 30-й день утром» (1825 г. до н. э.).

Что за Илимудэ? Это бедняк, мы еще встретим его в связи с нашей «фирмой», и в довольно любопытном контексте. Поэтому вероятно, что здесь он — подставное лицо, тем более что документ найден в архиве Имликума. Куни — уменьшительное от КуНингаль, остальные двое свидетелей — оба нам известны: Ададбани — это ростовщик и коммерсант, преемник ПузурДаму (архив U.16830), а АнаСинлуштемик, вероятно, его родич и, во всяком случае, достаточно самостоятельное лицо.

Трудно сказать, что заставило истинного кредитора (судя но номеру архива — U. 16826,— скорее всего Имликума) проделать эту операцию через подставное лицо. Срок займа очень короткий (один месяц), что характерно для займов коммерсантам, но Беланум, во-первых, занимает незначительную сумму — меньше цены 1 овцы, во-вторых, больше нигде в архивах этого жилого квартала не встречается; поэтому не исключено, что он крестьянин-общинник из окрестностей Ура, а не торговый человек; в таком случае для него условия этой сделки — очень жесткие, особенно если, как полагают некоторые исследователи, рост в 20 % исчислялся не как годовой, а взимался независимо от срока уплаты. Может быть, именно жесткость сделки заставила еще молодого Имликума остаться за сценой.

Теперь появляется будущий компаньон Имликума и, возможно, его двоюродный брат, Аттайа, и появляется, как и Имликум, сразу в качестве состоятельного п расчетливого человека (вероятно, это значит, что уже родители Имликума и Аттайи занимались ростовщичеством и торговлей, хотя документов об этом не осталось).

21) UET V, 271, дарение ладьи:

«1 ладью (емкостью) 10 гур я, Аттайа, его старший брат, Шамашитé, своему брату, на жену его[372] дарю, (а) он отдал им (=видимо, родителям невесты. — И. Д.). В будущем Аттайа к Шамашитé о ладье (в) 10 гур не предъявит спора, домом и всем, что у него есть в нем, он связан[373] (é a-na gál-la-a-ni ab-кéš-кéš). В том именем их царя он поклялся».

«Перед Ададбани, Ана<Син>луштемиком, Зубабумом, ЛудлулСином, Синремени, Нурилишу, энгаром,[374] БурАдадом, Нанна(?)ма<н>сумом (?), Имликумом, Ахушуну. Месяц ab-éd» (1823 г. до н. э.).

Любопытное дарение и очень характерное для этой «коммерческой» семейной общины; видимо, родство родством, но младший брат хорошо юридически защищен на случай, если даритель — старший брат передумает насчет подарка! Впрочем, и Аттайа, как мы увидим, человек ловкий.

Интересен и список свидетелей; дарение братом брату — дело семейное, и мы встречаем немало родичей: Ададбани, АнаСинлуштемика (и, вероятно, его отца БурАдада), Имликума, далее несколько постоянных свидетелей ПузурДаму: Зубабума-«Муху», Ахушуну; и свидетеля Имликума, Аттайи и их друзей и родичей — ЛудлулСина; возможно, присутствуют также известный нам Наннамансум и его отец (?).

Ко времени около 1810 г., возможно, относится цитировавшееся выше письмо № 1, UET V, 76 к пяти братьям и Аттайе от Наннамансума.

Неясна дата письма к Имликуму от некоего Шамашнацира (U.16826, UET V, 52), но, поскольку оно дает некоторую общую картину деятельности интересующего нас лица, можно привести его здесь:

22) UET V, 52: «Имлик[уму] скажи — так говорит Шамашнацир[375]- Если бы ты и в самом деле был моим братом! В этом городе ты сказ[ал] так: „Ты не посылал [ко мне] гонца, и ничего за [мной] у тебян[ет]; (но) поскольку я тебе доверяю,[376] пусть будет 5 сиклей серебра для Иди[капри], а наемных работников уже проверили“.[377] (Раз) ты послал ко мне человека (awīlum), так по справедливости оплати[378] ему, с пустыми руками не отсылай его. (А) он представил мне свидетелей: „С пустыми руками меня он отправил“. Мою прибыль, [чт]о [в тво]ем (?) городе,[379] отдай, а (то) здесь я потребую, чтобы ты отвесил[380] серебро сейчас же. Ладыо его ты не грузи для меня покупками,[381] а пошли только серебро, сколько он велит отвесить мне, а (сам) Идикапри и сверх (того?) серебра велит тебе отдать. Покупки, сколько ты можешь ему дать, пошли мне в соответствии с документом с печатью».[382]

Из этого письма несомненно, что Имликум занимался прежде всего торговыми операциями, и если это недостаточно отражено в других документах, то объясняется тем, что, по обычаю, сделки с движимым имуществом заключались устно, по доверию.

Некоторых других деловых операций Имликума и его родичей мы коснемся в гл. VII в связи с судьбами зависевшей от него бедноты.

Дальнейшая деятельность Имликума, как она отражена в документах, современна, за немногими исключениями, деятельности второго поколения.

23) U.16827, UET V, 356, заем:

«31/3 сикля серебра, рост на 1 мину 12 сиклей будет прибавляться; у Имликума, Абуни, Цалилума, ИбниАмуррума заняли (два или три несохранившихся имени), Пузурилишу, Элайа, Шагишабушу, Шесшеспад и НарамСин. (В) месяц gud-si-sá кто из них будет способен,[383] серебро отвесит. Именем их царя [они поклялись]. Перед [И]шум[гамилем(?)], Синнадой» (год не указан).

Здесь вместе с Имликумом в качестве кредиторов выступает его брат Абуни, а также Цалилум и ИбниАмуррум — надо думать, родичи, принадлежавшие к следующему поколению. Цалилум — несомненно, а ИбниАмуррум — вероятно, младший брат Ададбани, о котором будет сказано далее (ср. также U.17249, UET V, 346).[384] Среди должников — младший брат Имликума (?).

24) U.16827, UET V, 228, наем ладей:

«2 ладьи (емкостью) 30 гур, 1 рулевое весло, 2 багра — за наемную плату (всего) этого (в) сикль серебра у Эйатукульти и ИддинСина наняли Кукку, Эйашеми, АнаСинвушшур и Илииддинам; когда путешествие кончится, ладья должна быть поставлена на место.[385] Именем их царя он (!) поклялся».

«Перед НабиСином, Шагишкинумом, НурАмурримом, Зики, ЭрибСином. Месяц Kin-dInana, 20-й день утром» (год не указан).

Наем ладей и торговое путешествие с грузами было, естественно, чаще всего делом не «принципалов», а младших членов семейной общины (ср. еще № 5, 15, 21, 31). Эйашеми упоминается также, например, в № 41 (далее) (в архиве U.16830, письмо UET V, 63); об Илииддинаме и о Кукку уже упоминалось.

25) U.16827, UET V, 368, заем:

«2 (мины) 12 сиклей 18 уттату серебра, от (бога) Нанны, от [И]млик[ума].[386] Утром [в тот] д[ень],[387] (когда) дело завершит, Шамашитé серебро отвесит».

«Перед ЛудлулСином, Синраби, Илиишмени, Кукку. Месяц аЬ-Ьа-éd, день 17-й» (год не указан).

Шамашитé, занимающий крупную сумму (свыше 132 сиклей серебра) на какое-то деловое предприятие, — конечно, брат Аттайи, когда-то получивший от него в подарок ладью (№ 21); Имликум (может быть, именно потому, что сумма велика) выступает не от своего имени, а в «товариществе» с богом Нанной (точнее, его храмом). Сделка — между своими, о проценте речи нет. Среди свидетелей — ЛудлулСин (сын женщины Дулатум и брат Нарамтум), свидетель-профессионал, а также Кукку, по-видимому дальний родич Имликума.

Сохранившаяся памятная запись дает представление о размахе коммерческой и кредитной деятельности этого дома:

26) U.16826, UET V, 475, памятная запись о кредитовании:

«3 сикля 25 уттату серебра — ТизкарШамаш,

4 сикля — Синирибам, сын Синримили,

1 сикль 5 уттату — Шагишкинум,

1/4 (сикля) серебра — Наннамансум, сын блудницы,

1/2 сикля серебра — Ахалиту (?),

1/2 сикля серебра — Утумансум,

1 сикль 5 уттату —

1/4 (сикля) серебра — […]

10 уттату — [Ш]ариатум,

1 1/2 [сикля…] — [..]иддинам, с[ын Э]лали…

1 сикль — Балитум, вын Уртуры,

1/2 сикля — Аттайа, сын Ахушуну.

14 2/3 сикля 15 уттату серебра».

В следующем документе речь идет о значительно более крупных суммах.

27) U.16827, UET V, 543, памятная запись о кредитовании (начало не сохранилось):

«… 1/3 мины серебра — [..],

1/3 мины серебра — Ур[..],

1/3 мины серебра — СинЭри[бам],

1/3 мины серебра — Ибаллут,

1/3 мины серебра — Сибнигена,

10 сиклей серебра — Эйашеми,

1/2 мины серебра — ПузурИштар.

Всего 3 мины серебра (и) 240 (?) и 21 талант[388] шерсти, (за) которую отдал кольцами (?)».[389]

Еще один документ в том же роде:

28) U.16826, UET V, 575, памятная запись:

«1 гур 2 уль подлежащего взысканию (našlaptu), что взыскали, 1 гур 1 уль 2 бан ячменя, подлежащего взысканию, — с Синиддинама и ИддинАдада».

Который из многих Синиддинамов имеется в виду — трудно сказать. Вообще, хотя в этих памятных записях встречаются отдельные, возможно, знакомые нам лица, но большинство должников (или это кредиторы?) совершенно неизвестны. Скорее всего это партнеры по торговым делам.

Начиная с 1792 г. архивы U.16826 и U.16827 иссякают, и следующие документы происходят из находки U.16828.

Поздняя деятельность Имликума хорошо характеризуется письмом к нему его жены Нуттуптум (это либо отпуск письма, отправленного ею мужу в другой город из Ура во время какого-нибудь торгового путешествия, либо оригинал письма, который муж привез домой, как содержащий важные записи. Вернее первое предположение, так как мы и из переписки ашшурских купцов с Малой Азией знаем, что с деловых писем снимались копии). Письмо обрисовывает личность жены Имликума.

29) U.16828, UET V, 34, письмо:

«Имликуму скажи — так говорит Нуттуптум: Шамаш ради меня да сохранит тебя в живых! Серебро — 1 сикль 15 уттату Удерживает[390] Шамашитé, 1/2 сикля я отдала за шерсть, это прежний плохой сплав;[391] 1/2 сикля 5 уттату (у) ИмгурШамаша ты забрал (?),[392] (а) 10 уттату плохого сплава ты поставил (?);[393] из 1 сикль серебра я купила шерсти и приготовила ее,[394] (на) 3 сикля нашей шерсти имеется (?),[395] на 3 сикля…» (далее автографическая копия Мартина становится совсем нечитаемой, но ясно, что еще дважды упоминается серебро).

Таким образом, жена Имликума принимает активное участие в его деловой деятельности, вступает за мужа в денежные взаимоотношения с его родичами (Шамашитé), делает покупки. Естественно, что ей, как женщине, подведомственна именно шерсть, которая, вероятно, прядется в доме руками рабынь (или должниц?).

30) U.16828, UET V, 310, заем:

«5/6 сикля серебра у (бога) Нанны занял Аттайа; в 30-й день месяца серебро он отвесит. Именем их царя он поклялся».

«Перед (богом) Эйей, (богом) Уту, Имликумом, Йайей, Цалилумом — это свидетели. Месяц gud-si-sá, день 1-й» (1792 г. до н. э.).

Аттайа здесь — в роли занимающего деньги, причем небольшую сумму. Отсутствие упоминания о росте, родственники в роли свидетелей, краткий срок займа — все это говорит о том, что и здесь перед нами внутрисемейное дело, а заем берется в порядке коммерческого кредита. Деньги, конечно, только формально дает бог Нанна, а на самом деле Имликум, но сделка оформлена по всем юридическим правилам. Обращает на себя внимание мизерность суммы — но дело происходит уже после того, как РимСин I ограничил частнопредпринимательскую деятельность (в 1793 г. до н. э.).[396]

31) U.16828, UET V, 585, перевозка печеного хлеба (лаваша?) в Ларсу:

«9 гур хлебов, что принадлежат Синмагиру, — в Ларсу. ИббиИлабрат, Синимгуранни, УбарДумузи и Лакипум. Путешествие в Ларсу. Месяц zíz-a» (1792 г. до н. э.).

«Принадлежит» (níg) Синмагиру — может означать и «находится в ведении» Синмагира, и перевозка вполне может быть и казенной; но по общему характеру деятельности дома она скорее частная. Из документов нам известно о частной, хотя и находящейся под государственным надзором, торговле хлебом. 9 гур — это емкость, соответствующая весу более чем в 2 т. Какую форму имел хлеб (шум. ninda, аккад. aklu[m]), не совсем ясно, но мерой емкости скорее можно измерять не хлеб в европейском смысле, а листки лаваша, печенного на стенках печи-tinūru, врытой в землю.

Синмагир — возможно, сын Аттайи; по крайней мере какой-то Синмагир, сын какого-то Аттайи, упомянут в заемной UET V, 349, архив Думузигамиля (1790 г. до н. э.). Синмагир из № 31 — вероятно, тот же, что и ниже, в № 33 и 41, а Лакипум — это Лакип, упоминающийся в гл. VII (№ 6, UET V, 168), товарищ незадачливого Илушунацира, один из постоянных свидетелей Имликума и его родни, ср. также примеч. 457; ИббиИлабрат — свидетель выдела сына и дочери АнаСинлуштемика, № 36.

32) U.16828, UET V, 240, наем раба:

«Кали именем, наемная плата его за 1 год — 4 сикля серебра, у Аттайи нанял ИмгурЭйа. В счет платы его за 1 год 1 сикль серебра он занял».

«Перед Гамилумом, Синашаредом, Кукку (?), Имликумом. Месяц gud-si-sá, 30-й день» (1789 г. до н. э.).

Это — последнее упоминание как Аттайи, так и Имликума, хотя цитировавшееся выше письмо № 2, UET V, 8, возможно, написано еще позже. Связано ли прекращение документации их дома с реформами РимСина I или с разорением — неизвестно; их брат АнаСинвушшур по крайней мере занимал небольшие суммы денег уже в 1805 г.

Синашаред — вероятно, то же лицо, которое является свидетелем в № 40 и адресатом письма U. 16826, UET V, 24, ср. примеч. 409.

В этом новом поколении появляются новые люди — сыновья или младшие братья. Так, в архиве U.16828:

33) UET V, 127, договор о товариществе:

«Во всякой работе[397] по золоту, (какую) установят во дворце, Ибния и (бог) Уту (=Шамаш) будут состоять в товариществе».

«Перед Синмагиром, Куккý, Ахией, Синтаби. Месяц dul-kug(?), 22-го дня» (1792 г. до н. э.).

«Товарищество» с богом нам до сих пор известно при кредитных сделках; здесь, по-видимому, храм финансирует молодого ремесленника — золотых дел мастера, который будет работать для дворца, но не как ремесленник-служащий, обязанный сдавать продукцию, а на продажу, с тем чтобы доход делить с храмом. Свидетели Синмагир и Куккý нам хорошо известны в этой семье. Что касается самого Ибнии, то это имя — уменьшительное; возможно, это ИбниАмуррум (ср. № 23), предположительно младший брат ростовщика Ададбани (см. ниже). Во всяком случае, чтобы начать ювелирное дело, даже при помощи храма, требовался немалый предварительный капитал.

Архив U.16828 представлен помимо приведенных лишь немногими документами, например письмом одного из постоянных свидетелей сделок данного дома, НиднатСина, к некоему Матибелуму, очевидно одному из младших представителей семьи:

34) UET V, 32, письмо:

«Матибелуму скажи — так говорит НиднатСин: вот я послал тебе письмо, как только прочтешь его, (то, поскольку) 1 гур [чего-то] прибавилось (?),[398] 300 слитков… на ладью (??)[399] погрузи и сам прибудь, и нужные тебе люди пусть прибудут…»

35) UET V, 294 — по-видимому, перечень «накоплений», оставшихся на руках у некоего УрсангСуэна, сына Аббайи[400] (вероятно, того поверенного дома, о котором будет говориться ниже, ср. документ № 41), после чьей-то умершей жены (ina hemmet aššati-šu). Сюда входит:

«1 1/4 сикля серебра — оправа (?) (kug-dib(?)-ba), 1 сикль — серебряный перстень, 1 сердоликовая печать, цена ее в серебре 1/6 (сикля) и 5 [уттату] серебра, 1 in-gu-ha,[401] цена его в серебре 1/6 (сикля), 1 (мера?) ее остатков (?) ячменя (и) растительного масла,[402] 2 сила масла другого сорта, 1 (уль?) ячменной муки, 1 (уль?) фиников».

VI

При жизни второго и последнего поколения, засвидетельствованного архивами Имликума и Ададбани (1810–1789 гг. до н. э.), уже вряд ли правильно говорить об этих семьях как об одной общине, хотя связи между ними все еще сохраняются. Это ясно видно при разборе архива U.16830, найденного либо в доме «Патерностер роу, 14», либо в доме «Базарный переулок, 2».

Архив посвящен деятельности Ададбани и АнаСинлуштемика (предположительно родича Ададбани), но оба они были связаны с Имликумом, Аттайей и их родней.

АнаСинлуштемик принадлежит к «молчаливым» членам семейной общины и, вероятно, был жрецом. Вот его документ, датированный 1805 г. до н. э.:

36) U.16830, UET V, 273, выделы детям:

«1/3 сара (= 12 кв. м) застроенной площади рядом с домом Илушумубаллита, 8 сиклей серебра (в слитке или в виде лома,т. е. денег. — И. Д.), 1 кровать, 1 стул, 1 деревянную чашку (gišdílim), 1 деревянный таз (gišníg), 1 меру (для зерна, sílа), 1 мех для пива (? kaš-šagan), 1 медный сосуд (? urudušen(?)-bán) АнаСинлуштемик и Нин[…], жена его, подарили (?) Син[…]’у, сыну своему (?)… (следует большая лакуна)…]».

«…] рабыню, а также медный сосуд (? urudušen(?)-bán). (Если) она захочет мужа, то дома и имущества [лишится. Именем их царя он поклялся».

«Перед (богом) Ададом, перед (богом) Шамашем, (а также) перед Адалмубаллитом, НиднатСином, Синбелапли, Син-нациром, ИббиИлабратом, Адайей и (женщинами) Шатилией (и) Нарамтум. Месяц zíz-a» (1805 г.). Печать: «Ана[Синлуште]мик, сын БурАдада».

Родство АнаСинлуштемика с Ададбани определяется тем, что документ найден в архиве последнего, а также тем, что АнаСинлуштемик трижды выступал вместе с Ададбани свидетелем по делам соседей Аттайи и других (U. 16830, UET V, 115; U.16826, UET V, 330, 1825 г. до н. э.; U.16826, UET V, 271, 1823 г.). Здесь в числе свидетелей — Синбелапли, приемный сын Ибашшиили из архива U.16826, а также НиднатСин и женщина Нарамтум — из числа постоянных свидетелей этого же дома; ИббиИлабрат, вероятно, родич, ср. № 31.

Участие в составе свидетелей, с одной стороны, богов, а с другой — женщин (жриц?) объясняется, очевидно, тем, что дочь АнаСинлуштемика, получившая выдел из имущества одновременно с братом, посвящается в жрицы: выходить замуж ей возбраняется.

К этим жрицам дома на «Патерностер роу» мы еще вернемся.

37) и 38) В 1805 г. до н. э. у Ададбани и его компаньона Лугайи[403] заняли 11/2 сикля серебра какой-то Элайа и его жена ШатИлабрат с ростом в 20 % от месяца bará(g)-zag-gar до месяца sig4-a (U.16830, UET V, 341); в том же году на тех же условиях у него занимают 11/3 сикля серебра три человека, известных из архива U.16826: АнаСинвушшур, Кукку и Уррики (U.16830, UET V, 342). Срок займа — от месяца kan-kan-éd(?) до месяца ab-éd.

АнаСинвушшур, как мы знаем, — старший брат Имликума; Кукку — вероятно, тоже его родич, а Уррики мы видели вместе с Наннамансумом в числе авторов письма № 1 (U.16826, UET V, 76) к АнаСинвушшуру и его родным. Из свидетелей в других сделках встречается лишь один.[404]

В 1805 г. Имликум все еще был состоятелен, а сумма займа такова, что о кредитовании какой-либо торговой сделки возможно думать, только если сделка была мелкой, а у коммерсантов вовсе не было наличного металла. Может быть, трое друзей (и, вероятно, родичей) разорились, а их брат Имликум им не помог?[405] Однако ср. сходные суммы, розданные в кредит той же фирмой (см. выше под № 26).

Мы уже говорили о том, что сохранившиеся письменные сделки не дают действительной картины размаха деятельности членов изучаемой «большесемейной общины», в частности и деятельности Ададбани. Некоторое представление о ней может дать следующий документ, судя по экспедиционному номеру, принадлежавший к архиву Ададбани:

39) U.16830, UET V, 469, памятная записка о кредитовании группы лиц.[406]

«62/3 сикля 6 уттату серебра — НурЭштар,

31/4 сикля 6 уттату серебра — Синублам,

25/6 сикля 20 уттату серебра — Ахамарши,

22/3 сикля 15 уттату серебра — Синиддинам,

22/3 сикля 6 уттату серебра — Тарибум,

22/3 сикля 6 уттату серебра — ЛуХаи,

2 (?) 2/3 сикля 6 уттату серебра — Нанназиму,

22/3 сикля 6 уттату серебра — Илумпиша,

22/3 сикля 6 уттату серебра — Аттайа.

Всего 1/2 мины 4 сикля?».[407]

40) Но и Ададбани случалось не только давать взаймы, но и брать взаймы. В 1797 г. до н. э. он вместе с братьями (?) Ахувакаром и Цалилумом взял на короткий срок[408] в долг 25 сиклей серебра у некоего Аппайи (U.16830, UET V, 309). Из числа свидетелей к людям «фирмы» относится, возможно, один.[409] Это, конечно, получение кредита под коммерческую сделку.

К архиву U. 16830 относится также более ранний документ, составленный на имя какого-то Аббайи; представляется вероятным, что здесь мы имеем опять дело с подставным лицом:

41) U.16830, UET V, 209, взятие налога на откуп (?):

«4 сикля серебра (gín(!) kug(!)-babbar(!), серебро налога (máš) с поля (название), от ЛуНиншубура, Тиламу, Наннамансума, Аннибабду, Абувакара, ЛуИшкура, Адаллала, Нид-натСина и Уримлишира „арендовал“ (íb-ta-éd) Аббайа. Именем их царя он поклялся».

«Перед Эйамубаллитом, Синмагиром, Ипкушей, Шамаш(?)гамилем. Месяц ab-éd» (1808 г. до н. э.).

В истории известно множество случаев, когда налоги брались частным лицом в «аренду» (на откуп) у государства, монастыря и т. п., но здесь — положение обратное: Аббайа (или то лицо, которое за ним скрывается) берется за крестьян уплачивать их налог храму или государству! Что он за это получает с крестьян — неясно; что выигрывают крестьяне — тоже не так уж ясно; скорее всего с них требуют налог в денежной форме, а у них нет наличного металла. Вероятно, они расплачиваются с «арендатором» какими-нибудь поставками? Здесь речь идет об операции, производимой внутри государственного хозяйства, и Аббайа является чиновником — посредником между работниками-земледельцами и управлением дворцового или, скорее, храмового хозяйства.

К архиву U. 16830 относятся также:

42) UET V, 69 (ср. выше, документ № 24?), письмо к неизвестному от Эйашеми. Письмо касается денежных дел, но из-за плохой автографической копни Мартина в целом непонятно;

43) UET V, 148, сделка о купле комнаты площадью «1/2 cap 4 гин застроенной площади рядом с домом ИтанахСина, рядом с домом Аддани (?), у Лакипа, сына Цуммудума, купил Адаллал, сын Эйахенгала, 16 сиклей серебра (большая сумма! — И. Д.) в качестве полной цены он отвесил…» Все свидетели — неизвестные нам лица, но сам Лакип(ум), возможно, встречается и в других документах «фирмы».[410]

VII

На этом исчерпываются наши письменные свидетельства о той «большесемейной общине» (или общинах), куда, вероятно, входили, с одной стороны, ПузурДаму, Паззайа и, вероятно, БурАдад в первом и Ададбани, Ахувакар, Цалилум и ИбниАмуррум, а также АнаСинлуштемик во втором поколении, ас другой стороны — Илушумубаллит, Ибашшиили, Дадайа (?) и Илиэриш в первом поколении, АнаСинвушшур, Абуни, Синнада (?), Имликум, Шагишабушу и Илииддинам, а также Аттайа и Шамашите, а может быть, и другие (Кукку и прочие) — в первом и втором, ВарадНанна, ИббиИлабрат, Наммупада, Синбелапли и другие — во втором. Вокруг них мы видели компаньонов, вроде Ахитабума, Лугайи, Наннамансума, Уррики и других, и поверенных (часто подставных лиц?), а также зависимых людей — Аббайю, Илимудэ, Илушунацира, ЛудлулСина и его сестру Нарамтум, детей гетеры или жрицы НиднатСина, Эйашеми, Лакипа, Синмагира и многих других; среди них могли быть близкие родственники (подобно Шагишабушу, брату Имликума, а позже и АнаСинвушшуру) и — чаще всего — должники или просто беднота, питавшаяся вокруг богачей; им посвящена следующая глава VII.

Деятельность домов ПузурДаму — Ададбани, Илнэриша, Имликума, Аттайи и других выявляется достаточно определенно. Все они, несомненно, одинаково занимались кредитными операциями в мелких суммах (главным образом в серебре, а не в натуре) между собой и с другими торговцами, а также отдавая в рост посторонним лицам. Они арендуют общинные и служебные земли и совершают с ними другие выгодные операции; но более всего, очевидно, они торгуют: зерном, хлебом, шерстью и медью, причем более молодые члены домов возят товары вверх по реке (все упоминаемые ладьи — речные, в одном случае упоминается плавание вверх из Ура в Ларсу), и тем они отличаются от Эйанацира, литейного мастера и торговца медью, привозимой из-за моря, о котором речь шла выше. Они наживают порой, видимо, значительные средства, подчиняют себе довольно многочисленных людей из должников и другой бедноты, имеют рабов, а сами во многом зависят от политической конъюнктуры: неудачная военная ситуация на торговых путях или мероприятия собственного царя против частной торговли могут привести некоторых из них, а то и всех к разорению. Домá по «Базарному переулку» и в южной части «Патерностер роу» простояли до их разрушения в 1739 г., но документы иссякают почти на пятьдесят лет раньше. Случайно ли это?

Все эти коммерсанты, безусловно, не царские люди. Ни один из них не называется tamkārūm. Вообще, распространенное представление, будто древнемесопотамский купец назывался tamkārūm, видимо, ошибочно: tamkārūm назывался лишь царский торговый агент, сборщик поставок внутри и, видимо, также вовне царского хозяйства — и отсюда также всякий, кто мог требовать уплаты долгов. Торговцу возможно было получить звание и обязанности tamkārūm'а (именно это, очевидно, произошло со всеми значительными торговцами при Хаммурапи), или царский tamkārūm мог попутно заниматься торговлей. Но хотя данная «большая семья» и состояла из торговцев, tamkārū среди них не было. Это типичные члены внегосударственного сектора общества, частные члены городской общины. Не случайно у них есть и за пределами города своя, и при этом общая земля (№ 3, UET V, 211).[411]

То, что они и не храмовые люди, особенно явственно в случаях, когда они сотрудничают с храмом: вот Имликум дает взаймы от имени храма Нанны, Ибния делит доходы от ювелирного ремесла с храмом Уту (Шамаша). Но в обоих случаях — и это крайне важно и типично — с храмом их связывает не служба (за которую они получали бы жалованье или служебные наделы), а договор товарищества. Точно так же и отношения Илиэриша с храмом Нингиззиды — не служебные, а коммерческие.

Однако в пределах той же семьи существуют и действительно храмовые люди, вовсе не занимающиеся никаким предпринимательством: Ибашшиили, Илушумубаллит, АнаСинлуштемик и его дочь, может быть Синнада, вероятно, и другие. Но при той свободе отчуждения храмовых должностей и доходов, какая существовала в царстве Ларсы, вполне вероятно, что и эти жрецы вышли из числа общинников.

VIII

Особо следует обратить внимание на женщин, упоминаемых в архивах U.16826—16830. В деловых документах их примерно в двадцать раз меньше, чем мужчин (как мы помним, в архиве упомянуто около 300 имен), что, конечно, и неудивительно в столь патриархальном обществе. Но и их нужно разделить несколько неодинаковых групп.

Во-первых, следует упомянуть женщин хотя и названных по имени в документах, но относящихся к обычной категории подчиненных патриархальной власти отца, мужа, братьев или (если они вдовы) имеющих право выступать официально лишь вместе с сыном. Так, Нуттуптум, жена дельца Имликума, хотя и производит различные деловые операции, однако, несомненно, лишь по уполномочию своего мужа (U.16828, UET V, 34); вдовы, с которыми заключают договоры о прокорме их сыновья, конечно, тоже не могут вступать в сделки с третьими лицами (U.16826, UET V, 98 — Алиаби,[412] мать ВарадНанны; U.16830, UET V, 603 — Уммитабат, мать Умуссума и Илушунацира, — см. следующую главу); действительно, жены, как и вдовы, вступают в деловые отношения с третьими лицами (не своими сыновьями) лишь по общему правилу, т. е. при участии своего мужа, а в случае его смерти — сына (U.16826, UET V, 150 — Аллайа продает комнату вместе с сыном Белиэришем; U.16830, UET V, 187 — ШатИлабрат занимает серебро вместе с мужем Элайей; U.16827, UET V, 187 — Нингальламасси продает раба вместе с мужем Наннамансумом; U. 16826, UET V, 247 — ответчицы по судебному делу о комнате: женщины Ахативакрат и ШатЭйа вместе с малолетним сыном Ахативакрат, ВарадИштаром; таких документов немало и в других архивах). Жены нередко берут в долг маленькие суммы вместе со своими мужьями (UETV, 341, 344, 375, 388); возможно, это делалось в интересах кредитора, чтобы арест жены за неуплату долга сильнее побуждал бы должника расплатиться, а может быть, просто как гарантия добросовестности или трезвости мужа.

Женщины встречаются в документах о разделах недвижимости и движимого имущества после отца: это скорее всего жрицы (прочие дочери, вероятно, получали приданое только движимостью, что видно, в частности, на примере Рубатум — UET V, 793 и ср. имущество умершей (?) жены в документе № 35 — U.16828, UET V, 294). Но и жрицы, кажется, могли быть в известных случаях замужем; так, есть основание думать, что упомянутая выше Нингальламасси (№ 16 — UET V, 187) была жрицей, о чем речь еще пойдет дальше.

В делах об усыновлении и отдаче в усыновление обязательно наряду со своими мужьями участвуют и женщины, и это естественно (ср., например, усыновление Синбелапли Ибашшиили, жрецом gudá, и его женой Нингальремет от ИмгурСина и его жены Даккатум — U.16826, UET V, 90; удочерение ими Же девочки Идиглатумми от Эрраимитти и его жены Ахассуну, там же, UET V, 92; усыновление Имликумом и его женой Нуттуптум ребенка, там же, UET V, 93; сюда же, вероятно, и усыновление «раба» от Наннамансума и его жены Нингальламасси, U.16827, UET V, 187). В случае прижизненного выдела отцом имущества детям вместе с отцом может фигурировать и мать, по крайней мере если среди выделяемых есть дочь, предназначенная в жрицы (U.16830, UET V, 273: АнаСинлуштемик и его жена Нин[…] выделяют имущество сыну Син[…] и дочери, безбрачной жрице, — имя не сохранилось; однако в довольно похожем документе U.16827, UET V, 274 (VI, 18), где некий Илушумубаллит усыновляет некоего Наммупаду и выдает за него дочь Бабатум, о жене усыновителя речи нет — (может быть, она умерла?).

Не находящиеся вовсе под патриархальной властью женщины обнаруживаются в документах этого архива (и других) в четырех случаях: (1) либо в качестве самостоятельно заключающих сделки; здесь мы встречаем две крайности: верховную жрицу ēntum Эн-Анеду (дарение финиковой плантации храмовому служителю КуНингалю, U.7836, UET V, 272, см. далее в гл. VIII) и безродную Бабуришат, вероятно блудницу-harimtum или нищую (продажа младенца, U.16826, UET V, 93). Есть случаи, когда женщины без сопровождения мужчины торгуются с ростовщиком и берут у него деньги в долг: так, по-видимому, Шима-ахати (букв. «только она, т. е. Иштар, моя сестра!») в документе о займе 21/2 сиклей серебра (UET V, 304 — женское имя?); несомненно женщина — Нанайаремет, занявшая 1/2 сикля серебра «у бога Нанны» (UET V, 304); две женщины, Амаршерим и Хизитум, заняли порядочное количество ячменя, видимо, для посева, в храме богини Иштар; они были «ткачихами бога Эля амореев» (это приписано писцом на краю текста вдоль обоих имен) и на этом основании, быть может, приравнены к жрицам (UET V, 393); обе предшествующие женщины, конечно, тоже были либо жрицами, либо скорее блудницами; (2) либо в составе храмового суда (U.16826, UET V, 267 — в числе судей по делу жрицы-nin-dingir Ликуну — впрочем, представленной своим братом — заседают женщины: Нгиринииза (вероятно, жрица) вместе с братьями, и жрица nin-dingir НгемеНанна, уже без родича, сама по себе; (3) либо в числе свидетелей: в документе о выделе имущества детям, в том числе жрице, участвуют две женщины, Шатилия и На-рамтум, U.16830, UET V, 273; та же Нарамтум участвует как свидетельница по делу о покупке ребенка у блудницы (?) Бабуришат — U. 16826, UET V, 93 (см. следующую главу); можно заключить, что и мать свидетельницы, Дулатум, была безмужней женщиной — жрицей, гетерой или вольноотпущенницей из рабынь; (4) либо косвенно, в качестве матерей свидетелей; имена их упомянуты при именах свидетелей потому, что данный свидетель не имел законного отца, например: Сингамиль, сын (безымянной) блудницы-harimtum, — свидетель по заемной U.16827, UET V, 328, он же, видимо, «Сингамиль, человек [богини Инаны]», свидетель при усыновлении девочки Идиглатумми, U.16826, UET, 92 (ср. «Синнада, человек богини Инаны» — U.16827, UET V, 328); ПузурНумушда, сын женщины Лалики и ЦиллиАмуррум, сын женщины Уммиремет, свидетели при покупке «раба» у Наннамансума и Нингальламасси, U.16827, UET V, 187 — может быть, они привлекаются здесь в свидетели потому, что по своему статусу подходят к продавщице ребенка Нингальламасси (как и Нарамтум — к продавщице ребенка Бабуришат выше); вероятно, тот же ЦиллиАмуррум, но без упоминания имени его матери Уммиремет, выступает свидетелем при покупке склада — U. 16826, UET V, 204. Брат Нарамтум, ЛудлулСин, сын Дулатум, неоднократно выступал свидетелем по разным делам «фирмы». Наконец, назовем еще Наннамансума, «сына блудницы», одного из должников Аттайи, U.16826, UET V, 475, и Абуни, сына одинокой женщины, о которой подробно будет рассказано в следующей главе. Этот Абуни был сыном женщины Биратум и пользовался именем своего деда по матери вместо отчества.

Кто же были эти женщины, не подлежавшие патриархальной власти? Во всяком случае, они никак не были «согрешившими» девушками, оставшимися незамужними в отцовском доме. В столь регламентированном обществе, как старовавилонское, взрослой незамужней женщине, «согрешившей» или не «согрешившей», в семейном доме места не было: если она не выходила замуж, она в зависимости от средств на приданое либо становилась блудницей-harimtum, либо вступала в одну из категорий жриц, в обоих случаях выбывая из-под семейной власти.

Сколь много — или сколь мало — можно почерпнуть из старовавилонских деловых текстов о женщинах, не живших под патриархальной властью, достаточно ясно из приведенных выше данных. Литературно-религиозные тексты, за исключением аккадского «Эпоса о Гильгамеше», молчат о них или упоминают лишь названия различных жриц без подробного контекста. Тем не менее кое-что мы можем заключить и из этих скудных источников — об их образе жизни, функциях и месте в жизни общества.

Жрицы храма мыслились как жены и наложницы бога и как служанки его божественной супруги. В больших, главных храмах разыгрывался ритуал священного брака, в котором царь или жрец и верховная жрица исполняли, иногда в соответствующих масках,[413] роли бога и богини; не исключено, что в некоторых храмах в более поздние периоды ритуал брака разыгрывался «понарошку», как в аграрных праздниках старинной Руси[414] или Европы. В малых храмах ритуал этот, возможно, как таковой не разыгрывался, а роль божества символически возлагалась на чужеземца или любого постороннего человека, которому жрица должна была жертвовать своею плотью на алтаре. Смысл этого обычая, как и «большого» ритуала священного брака, заключался в магическом воспроизведении акта первичного создания всего живого и обеспечения и дальнейшего продолжения жизни на Земле.

Все эти жрицы выполняли, таким образом, насущно необходимую для жизни общества функцию, и на них не распространялось в принципе никакое моральное осуждение,[415] несмотря на то что в семье для семейных женщин господствовали суровые патриархальные обычаи. Даже Иштар-Инана, одна из самых излюбленных и могущественных богинь, в честь которой — не в пример другим богиням — давали имена не только девочкам, но и мальчикам, в пределах небесного «города», или «общины» богов несла функцию жрицы-блудницы. В раннединастический период царь Ура Месанепада в подтверждение своего права на власть отмечал в своей титулатуре, что он «муж (небесной) блудницы».[416]

Ниже всей иерархии жриц стояли просто блудницы, не священные. Однако и они были под защитой Иштар-Инаны (а в «Эпосе о Гильгамеше» защиту блудницы берет на себя сам главный бог справедливости — Шамаш-Солнце). Вероятно, они имели свои, оберегавшие их и освящавшие их ремесло, молитвы и ритуалы. Разница между «просто» блудницей и жрицей, в определенных ситуациях приносившей в жертву свое тело, в социальном плане, вероятно, заключалась только в том, что за жрицу надо было давать приданое, которое не всякой семье (или тем более девушке, потерявшей семью) было по средствам. Впрочем, и блудница по закону (ЗХ, § 181) имела право на приданое от отца, а если не получала его — право на пожизненное пользование долей в отцовском имуществе, равной 1/3 доли каждого из братьев.

Блудницы не обязательно были обычными «уличными» (ša sūqi[m]) женщинами; по-видимому, нередко были случаи длительных связей молодых мужчин с блудницами, превращавшиеся в настоящие браки. (Это видно из разных источников, в том числе из речи Шамаша в защиту блудницы в «Эпосе о Гильгамеше».) Законы ЛипитЭштара, царя Иссина (§ 27), обязывают мужчину давать блуднице, родившей ему детей, обычное содержание хлебом, маслом и одеждой, как вдовой матери или как работнице. В ряде случаев блудниц времени царства Ларсы следует, скорее, сравнить с греческими гетерами, которые способны были занимать своих гостей разговорами, пением и игрой на музыкальных инструментах. Довольно многочисленные изображения танцовщиц, музыканток и певиц на терракотовых рельефчиках-образках, несомненно, показывают блудниц, принадлежавших к культу Иштар. Вавилоно-ассирийская лирическая поэзия,[417] предполагающая вольные и более или менее равные отношения между юношей и девушкой, имеют в виду, надо думать, любовь к гетерам. Ведь замуж девушка, выдавалась так рано, а супружеская неверность каралась так жестоко, что на почве законных предбрачных и брачных отношений такая поэзия едва ли могла развиться (что опять-таки напоминает Грецию).

Простая блудница или гетера всюду называлась по-шумерски kar-kid — «шляющаяся по рынку», по-аккадски harimtu[m] — «скрываемая». Что касается жриц, то их наименования и отчасти функции различались по различным городам и храмам. Можно выделить четыре-пять главных наименований, но не всюду они значили одно и то же и даже не всюду были одинаков о распространены.

Высшим чином жрицы в культах мужских божеств было шум. fēn, аккад. ēntu[m]. Ранг ее был равен рангу верховного жреца ēn, аккад. ēnum в культе таких богинь, как Инана-Иштар в городе Уруке, и уступал только царскому званию. Так назывались жрицы — супруги бога Луны Нанны (Сина) в Уре, которые были всегда царевнами.

Затем следовала жрица, называвшаяся по-шумерски nin-dingir, но по-аккадски тоже ēntu[m]. Так назывались жрицы-супруги многих других важных богов.

Далее следовали жрицы, называвшиеся по-шумерски также nin-dingir, но по-аккадски — ukbābtu[m] или kubābtu[m]; наименование это, возможно, связано с именем древнейшей, еще дошумерской богини Кубабы, дожившей впоследствии до римских времен под названием Cybēlē. Функции и статус жриц ukbābtu[m] были, по-видимому, очень различны от города к городу. В Ашшуре на р. Тигре главный бог Ашшур имел, видимо, несколько ukbābtu[m], так что скорее такая жрица была наложницей бога, чем его женой, но, с другой стороны, нет известий, чтобы в культе Ашшура существовала какая-либо более высокая по званию жрица.[418] Как обстояло дело в Уре — этого мы коснемся несколько ниже.

Жрицы nadītu[m] (букв, «брошенная, отложенная», может быть, «лежащая в бесплодии») существовали не во всех городах. Так, в Сиппаре они были служанками супруги бога Шамаша, богини Айи, и притом затворницами, которые жили в обители;[419] в Вавилоне, в храме бога Мардука, они выполняли какие-то обязанности в отношении божества (может быть, те, о которых говорит Геродот, 1.181–182, 199) и могли выходить замуж, хотя, по-видимому, им не разрешалось рожать детей.[420] Слово nadītu[m] передается шумерской идеограммой lukur, но шумерская lukur III тысячелетия до н. э. представляла собой, видимо, нечто иное. В Уре при III династии существовала категория lukur-kaskal-(l)a — «походной lukur», которая была наложницей царя-божества. С прекращением обожествления царей эта категория жриц исчезла и не была возобновлена при обожествлении РимСина I.

Ниже стояла категория жриц шум. nu-gig, аккад. qadištu[m] — «посвященная», или kezertu[m] — «носящая косу»; Иштар-Инана была «небесной nu-gig»; видимо, именно эти жрицы должны были отдаваться (может быть — жрецу, может быть — чужестранцу) в виде жертвы божеству. Эти жрицы существовали, несомненно, в культе различных Иштар и сходных богинь, а также, возможно, и в других культах. В некоторых из них жрице qadištu[m], исполнившей свой священный долг, разрешалось выйти замуж. Однако только одна ступень отделяла nu-gig — qadištu[m] от простой блудницы harimtu[m); в Палестине их различали ханаанеи, но считали за одно евреи; в Ниппуре, когда автор учебника Ana ittišu говорит о герое своего рассказа, что он разошелся со своей первой женой и взял в жены qadištu[m] — «с улицы», он вероятно, употребляет это слово как эвфемизм для блудницы harimtu[m]; эвфемизм тем более уместный, что новый брак оказывается, по рассказу, благополучным. Брак с harimtu[m], вообще говоря, осуждался общественным мнением,[421] и поэтому более состоятельная и благополучная harimtu[m], вероятно, стремилась сходить у людей за qadištu[m].

Известные мне до сих пор тексты из Ура времени царства Ларсы называют конкретно три категории жриц: ēntu[m] — верховную жрицу бога Луны Нанны, непременно царевну и самое высокопоставленное лицо в городе; ее помощницу lukur-èš — «домашнюю lukur»; и nin-dingir (читай, вероятно, ukbābtu[m]). Никаких других жриц в текстах пока не найдено. Одно божество могло иметь одновременно несколько nin-dingir, которые, таким образом, скорее были наложницами, чем женами божества. Как мы увидим, сохранились изображения обряда того типа, который связывается, скорее, с qadištum-kezertum, в доме, где, по всей вероятности, жила жрица (или жрицы) nin-dingir, ukbābtu[m]; таким образом, возможно, что под общее наименование nin-dingir в Уре входила также и эта категория жриц.

Может быть, существовали и замужние жрицы (Нингальламасси, UET V, 187?), однако достоверно нам известно о безбрачной жрице nin-dingir (Ликуну, UET V, 267).[422] Таким образом, лица, официально именуемые только по матери, а не по отцу, надо полагать, могли быть детьми либо nin-dingir, либо harimtu[m]. Как считает крупнейший шумеролог А. Фалькенштейн,[423] в последней четверти III тысячелетия до н. э. детей от «священного брака» имели и ēntum. Мнение это оспаривалось, но, оказывается, и ēntu[m] бога Нанны в Уре времени царства Ларсы тоже могли иметь детей. Так, на хозяйственных документах из Ларсы YOS X, № 46, 50, 51 имеется оттиск некоего Аббы, сына жрицы-энтум Эн-Ан… — мы (A-ab-ba/DUMU En-An-x-x-ma/en dNanna), по-видимому предшественницы ЭнАнеду, сестры ВарадСина: документы датированы 9-м годом ВарадСина. По-видимому, Абба был довольно высокопоставленным чиновником в столичной Ларсе. Но и люди без отцов, которые встречаются нам в архивах на «Патерностер роу», конечно, не были совсем уж париями, хотя особо высокого положения в обществе они определенно не достигали. Из них выделяется Синнада, «человек богини Инаны», занимавший, как нам представляется, чуть более высокое положение, чем другой «человек [Инаны]?», Сингамиль, сын блудницы.

Жриц, которые относились к специфическому культу Инаны Иштар, мы здесь касаться не будем; о них в книгах нашей серии, посвященной царству Ларсы, будет рассказано отдельно.[424]

Из примерно полутора десятков женщин, упомянутых в документах архивов Ибашшиили, Имликума, Аттайи и Ададбани, нам встретились две или три несомненные nin-dingir (Нгиринииза (?), НгемеНанна и Ликуну); также, вероятно, была жрицей nin-dingir неизвестная дочь АнаСинлуштемика. Подобное предположение может быть верно и в отношении некоторых других женщин — например, Лалики, матери Пузур-Нумушды, и Уммиремет, матери ЦиллиАмуррума, и в особенности в отношении Шатилии и Нарамтум; последние вряд ли были просто блудницами, поскольку Нарамтум вместе с Шатилией[425] стоят в одном списке судей-свидетелей с богами (U.16830, UET V, 273). Бездетная Нингальремет, жена жреца Ибашшиили, тоже, возможно, была жрицей в таком культе, который не требовал безбрачия, и то же допустимо предположить в отношении нескольких других женщин. Три или четыре женщины — почти бесспорные блудницы: мать Сингамиля; мать Наннамансума (не того, который входил в «фирму»); Бабуришат и, может быть, Дулатум, мать ЛудлулСина и Нарамтум. Часть деловых людей общины (Илиэриш, а также Аттайа и Имликум) имела какие-то связи с храмом Нингиззиды, а в одном известном нам случае (U.16826, UET V, 150) даже воспользовалась печатью бога Нингиззиды для частной сделки. Думаю, мы не ошибемся, если сочтем, что перечисленные выше жрицы nin-dingir, а также жрецы gudá этого дома (Ибашшиили, Илушумубаллит, АнаСинлуштемик, Наммупада) все или по большей части были служителями храма именно Нингиззиды.[426]

IX

Жилище «фирмы» и все, что в нем обнаружено, за исключением документов, не сообщают нам ничего о ее деловой активности,[427] но о жизненном поведении жрецов и жриц кое-что из предметов, которые там найдены, дает представление.

Семьи, в которые входили Ибашшиили, Илиэриш, Имликум и его братья, Аттайа и его брат(ья), имели общее обиталище. Оно представляло большой жилой комплекс («дом 24», по первоначальному археологическому наименованию). Вероятно, он никогда не составлял единого дома, а делился на несколько, но в разное время, по-видимому, делился по-разному. В окончательном виде, т. е. ко времени Самсуилуны, в него входили дома «Патерностер роу, 2, 4 и 4а, 6, 8—10, 12» и «Базарный переулок, 1 и 2». Данные о находке архива U.16830, принадлежавшего ПузурДаму и Паззайе, Ададбани и его родне, противоречивы — либо он раскопан в «Базарном переулке, 2», т. е. в этом же комплексе, либо в «Патерностер роу, 14», т. е. по другую сторону «Базарного переулка», соединявшего «Патерностер роу» с «Пекарской площадью» и, по мнению Вулли, запиравшегося на ночь. Во всяком случае, и эта группа лиц была связана (вероятно, родством) с обитателями комплекса «дома 24».

Главный вход в этот комплекс был первоначально со стороны «Патерностер роу, 4»; сам дом 4 был, вероятно, сначала меньше, чем впоследствии; дом 4а тогда отдельно не существовал; два его помещения, возможно, относились к дому 6, а два других — к еще, видимо, не разделенным домам 8—10 и 12. Перегородки, полы и пороги многократно менялись, и описывать их здесь нет смысла (см. отчет в UE VII); однако едва ли не с самого начала в комплексе существовало по крайней мере два культовых помещения, не совсем похожих на «культовые» погребальные дворы других домов города.


54. Гермафродит (зикру). Терракота с городища Дахайле близ Ура старовавилонского времени. По фотографии (UE VII, табл 87, 205, U. 20048).

Одно такое святилище находилось в части комплекса, уже отделенной сначала от дома 12, а потоми от двух крайних комнат, отошедших к дому 4а, — по терминологии археологов, эта часть комплекса обозначена как «Патерностер роу, 8—10» (двойной номер объясняется тем, что сюда при отделении от остальных помещений было с улицы проложено два новых проема; один, по мнению Вулли, быть может, служил торговым окном-прилавком, что, однако, не особенно вероятно, учитывая находки в этом новообразовавшемся небольшом доме). Двойные сени (1) вели в немощеную комнату (2), когда-то проходную между помещением, отошедшим к дому 4а, и домом 12; здесь находилось одно погребение, видимо значительно более позднее, и второе, под полом, возможно современное нашим знакомым — обитателям этого дома. Тут же было найдено несколько терракот, видимо попавших сюда из соседней комнаты-святилища (3), ибо помещение (2) должно было скорее всего служить не как культовое (и не как хозяйственное), а как жилое, поскольку ни лестницы на второе жилье, ни открытого двора в новообразованном доме не было.

Отчет Вулли о доме в UE VII не называет еще одной находки, которая, однако, упомянута в том же томе в каталоге терракот UE VII, с. 173, № 1, где указано, что она обнаружена в доме «Патерностер роу, 8—10» немного выше уровня пола, т. е. на нижнем уровне завала (комната не указана). В том же доме в общем каталоге находок, фактически составлявшемся Уже Митчеллом, сказано, что, по полевой карточке, эта терракота найдена «над домом 24», т. е. в верхнем уровне завала. Все это может значить просто, что памятник был закреплен в верхней части стены, например над дверью из помещения (2) в помещение (3), и упал оттуда.


55. Посвящение девочки в жрицы. Терракота из Дикдикки (?). По фотографии (UE VII, табл. 83, рис. 172, U. 16027)

Это большой (0,75 м) рельеф отличной работы, изображающий богиню, держащую сосуд, из которого льется вода; подобные крупные терракоты, по Вулли, встречаются в Вавилонии у дверей святилищ. Вероятно, она была вделана у входа или над входом из комнаты (2) в святилище (3) и изображала богиню Нин(гиз)азимуа, супругу Нингиззиды, дарующую плодородие (имя ее означает: «Госпожа, посадившая растение в животворной влаге»); она же (как всякая супруга бога) была и покровительницей его жриц,[428] может быть даже считавшихся ее земным воплощением.

В помещении (3), у его торцовой северо-восточной стены, были остатки низкого жертвенного алтаря с врытым перед ним в землю сосудом,[429] а позади был вделан в стену алтарь для воскурений (?). В северном углу был еще кирпичный стол для разделки жертв; под полом было два погребения типа «ларнакс», не занесенные, однако (как и все погребения в этом доме), в опись Вулли (потому ли, что не содержали инвентаря, или потому, что их дата вызывала сомнения?). На полу святилища лежала терракота U.16027, UE VII, табл. 83, № 172,[430] изображающая женщину и мужчину в ритуальной одежде с нашитыми «фестонами», ведущих между собой девочку-подростка в таком же платье, но задранном так, чтобы обнажилось тело и груди.

Это — сцена посвящения жрицы ukbābtum (nin-dingir). Из писем Ламасси,[431] жены очень видного ашшурского купца XIX в. до н. э. Пушукена, торговавшего в Анатолии, мы знаем, что девочка, предназначенная стать ukbābtum по достижении половой зрелости, «возлагалась» родителями «на лоно» бога, которому посвящалась, становясь его наложницей — условно ли, или же роль бога исполнял соответственный жрец, или же, как в позднем Вавилоне, чужестранец, мы точно не знаем; но как дело обстояло в культе Ашшура, для нас сейчас несущественно — по всей вероятности, в различных культах бывало по-разному.


56. Богиня Нингизазимуа (?). Терракотовый рельеф, находившийся, по-видимому, над дверью в жилье жрицы на «Патерностер роу, 8—10». По фотографии (UE VII, табл. 84, рис. 181, U. 16956)

В этом же священном помещении (3) на стенах над алтарем и вокруг него нам надо предположить первоначальное расположение терракот, найденных в помещении (2): одна из них — это маленький рельефчик, поясное изображение бородатого бога в тройной рогатой тиаре, держащего в руках два топорика (не опубликована; в UE VII, с. 149, ссылка на сходную терракоту из Дикдикки, табл. 74, № 96); возможно, это образ Нингиззиды.[432]

Другие два терракотовых рельефа, вероятно, должны были помещаться по бокам изображения бога. Один, тоже не опубликованный (дана ссылка на сходный рельеф UE VII, табл. 84, 181), изображал жрицу типа kezertum (узнается по косе, за которую держит мужчина); она ведет мужчину самым недвусмысленным образом к coïtus а tergo, вероятно, на специальном алтаре,[433] как в храме богини Иштар в Ашшуре. Последний рельеф (U. 16972 — UE VII, табл. 84, 182) изображает схватку двух обнаженных борцов, один из которых готовится перевернуть и опрокинуть другого.

Можно с большой долей вероятности предположить, что дом «Патерностер роу, 8—10» был выделен и предназначен для жрпны типа qadištum или kezertum, но так как нам известно, что в культе Нингиззиды титул ukbābtum, или nin-dingir, присваивался не одной жрице (а именно земной супруге бога), а нескольким, и так как термин qadištum и kezertum из Ура неизвестен, то мы можем предположить, что жившая здесь жрица, выполняя роль qadištum-kezertum, носила звание nin-dingir. «Прилавок», обнаруженный экспедицией Вулли в одном из двух проемов из этого дома на улицу, скорее всего был окном, из которого жрице полагалось глядеть, ожидая священного гостя.[434]

Быть может, дом был первоначально выделен для Ликуну (U.16826, UET V. 267, 1831 г. до н. э., выше, № 14).[435] Но он погиб лишь сто лет спустя, и очередные обитательницы его нам неизвестны.


57. Культовая терракота из жилья жрицы («Базарный переулок, 1» или «Патерностер роу, 8 — 10»). По фотографии (UE VII, табл. 84, 181, U. 16971)


58. Арфист. Терракота (Salonen А. Die Möbel, табл. XIV, 1)

Кроме терракот на полу дома было найдено, по словам Вулли, «несколько глиняных табличек»; номер находки не указан, и отождествить их нельзя. Все датированные документы из «дома 24» (= «Патерностер роу, 4—12») имеют даты намного более ранние, чем время завоевания Ура не только Самсуилуной, но и Хаммурапи (1762 г. до н. э.). Видимо, деловая активность в этих семьях прекратилась еще после реформы РимСина I (1793 г.), а жрецы документов не оставляли.

Соседствовавший с домом 8—10 с юго-востока дом «Патерностер роу, 12» был ранее всего отделен от комплекса «Патерностер роу, 4». План его был сходен с «Патерностер роу, 8/10», с той разницей, что сени были простые, а не двойные и в них вела широкая (более 1,5 м) дверь; эти сени Вулли считает лавкой. Из остальных двух комнат с земляным полом вторая служила погребальным двором; здесь были найдены небольшие остатки алтаря и «по всей комнате» (Вулли) — погребения в «ларнаксах» и в двойных горшках (детские). Ни одно из них, однако, не попало в каталог погребений в отчете UE VII; это означает, что ни в могилах, ни в комнате не было найдено никаких вещей. Дом был снова заселен много позже, может быть даже после Самсуилуны (уровень пола повысился более чем на 2 м).

Заметим, что ни в одном из этих и других двух-трехкомнатных домов не было специальных уборных — обитатели пользовались улицей («Патерностер роу» имеет здесь ширину от 1,8 до 3,2 м) или по крайней мере выливали на улицу сосуд, называвшийся karpat šinātim. Стряпали в сенях — в правых сенях дома 8—10 в кирпичной вымостке имелся дренажный слив; в то же время на уборную это помещение не похоже — скорее, оно служило кухней (раньше мы уже объяснили, почему трудно считать его лавкой, как думает Вулли).

С противоположной стороны дома «Патерностер роу, 8—10» был первоначально, как нам кажется, расположен довольно большой дом, позднее разделенный на дом 4а и дом 6, со входом, там, где впоследствии была дверь в дом 6; здесь имелись сени, главный (1) и треугольный погребальный двор (3). Позже дом 6 был полностью отделен от постройки 4а, внутренние перегородки были снесены и возведены другие, более легкие. По-видимому, дом 6 был превращен в мастерскую; так, на месте бывшего погребального двора была найдена ручка от смычковой дрели камнереза. Быть может, здесь работал ювелир Ибния (U.16828, UET V, 127), но мастерская в целом явно была оборудована намного раньше 1792 г., которым датирован договор с Ибнией. Возможно, здесь жил и работал кто-либо из многочисленных зависимых людей «фирмы» Имликума и других. В комнате (2) были найдены толстый слой пепла и грубая зернотерка; видимо, здесь при мастерской была кухня. Уборной и лестницы на второе жилье не было. Площадь дома «Патерностер роу, 6» — около 40 кв. м. 205


59. Столяр. С терракоты (Salonen А. Die Möbel, табл. XIV, 2)

Дом 4а возник тогда, когда были выделены «мастерская» «Патерностер роу, 6», с одной стороны, и дом жрицы 8—10 — с другой. К последнему первоначально принадлежали две не-сообщающиеся комнаты: длинная (4), открывавшаяся в жилую комнату дома 8—10 (2), и крошечная комнатушка (За), открывавшаяся сбоку в святилище. Потом двери в эти комнаты., из дома 8—10 были заложены, между ними был пробит проем, и из длинной комнаты проделана дверь на улицу. Так образовался дом 4а. В то же время на другом конце длинной комнаты дома 4а (4) был проложен ход в комнату, ранее принадлежавшую дому 6, но которая после превращения его в изолированную мастерскую была отделена: комната (2) дома 4а. Эта комната, в свою очередь, сообщалась с комнатой дома 4а (1), тоже отделенной от мастерской, сооруженной из дома 6. Из обоих помещений, 4а (2) и 4а (1), были проделаны двери в дом 4, но потом первая из них была заделана и осталась лишь вторая — из комнаты 4а (1) в сени (1) дома 4 собственно. Таким образом, весь дом 4а явился Г-образной пристройкой вокруг дома 6, но сообщающейся не с ним, а только с домом 4 (выход на улицу между домами 6 и 8—10 был заделан). Это своеобразное сооружение состояло из четырех комнат, причем в комнатах (2) и (4) имелось по крайней мере 3 круглых глиняных очага (tinūru); видимо, дом 4а был большой кухней (и, может быть, людской), обслуживавшей обширный дом 4 с его многочисленным населением; не исключено, что здесь было и какое-то ремесленное производство.

Дом 4 (стены которого сохранились в высоту на 2,5 м) тоже неоднократно перестраивался; нам до некоторой степени ясен лишь его окончательный вид. Из сеней (1) здесь было два выхода: один — в служебные помещения 4а, другой — в главный квадратный двор (2), размером около 30 кв. м, мощенный обожженным кирпичом, с дренажем посередине. Этот двор был центром жизни дома: сюда выходило целых семь дверей. Одна вела в сени, вторая — на лестницу вверх ко второму жилью; у поворота лестницы находилась в стене небольшая ниша, возможно — для светильника, так как все лестничное помещение (3) было темным. Третья дверь вела в уборную под лестницей — с полом, мощенным обожженным кирпичом, со щелью взамен унитаза наших времен. Четвертая дверь вела в святилище (4), тоже с кирпичным полом и с кирпичным столом, украшенным рельефным орнаментом (UE VII, табл. 46а), вероятно для разделки жертв; у дальней торцовой стены было возвышение, на котором, вероятно, стоял когда-то переносной алтарь. О погребениях в этой комнате Вулли не сообщает, и возможно, что это было настоящее родовое святилище; оно не было двором: над ним, несомненно, было второе жилье. Пятая дверь вела в небольшое замкнутое, вероятно служебное, помещение (И); у двери была дренажная труба, а стены были покрыты сажей; в остальном комната настолько сильно пострадала от времени, что сказать о ней что-либо трудно. Вулли склонен видеть в ней кухню, но если дом обслуживался кухней в доме 4а, то нужно искать другое объяснение (кузня?). Шестая дверь, необычно широкая, вела в анфиладу из двух маленьких вымощенных служебных комнат (10) и (9) и умывальной (?) в конце анфилады (8);[436] седьмая дверь вела в довольно большую (18–19 кв. м) людскую с глиняной лежанкой на 1–2 человек в одном из углов.[437]

Из описанного выше святилища (4) дверь вела в большой, опять мощенный обожженным кирпичом «культовый» двор (5) около 36 кв. м; его северо-западная часть была, по-видимому, закрыта навесом: в стене на высоте 1,95 м сохранились следы впуска бревен, поддерживавших его. Под навесом находился низкий алтарь, обмазанный битумом, и над ним в стене — устройство для сжигания воскурений; рядом был высокий стол для жертв, возможно задергивавшийся занавесками.[438] Напротив, в юго-восточной части двора (5), был поставлен окаймленный кирпичами ящик с землей, может быть для какого-либо растения, а вдоль южной стены был род узкой завалинки, тоже из поставленных ребром кирпичей.

Именно в этом дворе нужно было бы ожидать погребений, но Вулли о них ничего не сообщает. На полу были найдены глиняная подставка для остродонного сосуда (UE VII, табл. ИЗ, № 137) и терракотовый рельеф с изображением en face обнаженного арфиста (евнуха?).[439]

«Культовый двор» (5) имел первоначально пять дверей. Одна вела назад в святилище (4). Вторая (позже заложенная) — в две комнаты, составившие потом отдельный домик «Базарный переулок, 1»; первоначально его обитатели, очевидно, могли принимать участие в обрядах жителей дома «Патерностер роу, 4». Третья дверь соединяла культовый двор с маленьким помещением позади алтаря, где могли храниться принадлежности культа. Именно здесь, по-видимому, был найден архив группы Имликума, возможно первоначально содержавшийся на втором этаже. Четвертая дверь открывалась в маленькую комнатку, видимо кладовку (7). Наконец, пятая вела в уже упоминавшееся служебное помещение (9) и далее — в умывальную (?).

Дом «Пастерностер роу, 4», несомненно, имел второе жилье — предположительно над сенями (1), людской (12), служебными помещениями (6, 7, 8, 9, 10 и 11) и святилищем (4); вероятно, надо предполагать галерейку во дворе (2) и во дворе (5), а также сообщение над комнатой (И) между северным и южным флигелем. Это оставляет почти 150 кв. м площади на комнаты второго жилья. Такой площади было достаточно для значительной части членов «фирмы» Имликума и т. д. с их женами и детьми. Здесь же, наверху, вероятно, находилась и гостевая, потому что внизу она не была найдена. Остальные родичи помещались в соседних домах «Патерностер роу, 2, 4а, 6, 8—10, 12» и «Базарный переулок, 1 и 2».

В доме «Базарный переулок, 1» — первоначально части все того же жилого комплекса — была найдена терракота U. 16971, UE VII, табл. 84, 181, вполне подобная обнаруженной в доме «Патерностер роу, 8—10». Это заставляет думать, что и здесь жила жрица типа kezertum-qadištum — может быть, со званием nin-dingir; это могла быть дочь АнаСинлуштемика, U.16830, UET V, 273, и затем ее преемницы.

Соседний дом «Базарный переулок, 2» состоял из трех помещений: сеней (1), двора (2) и еще одной комнаты (3). На плане двор (2) изображен замощенным, но в отчете UE VII, с. 155, указано (вероятно, по ошибке), что замощены были сени, а двор имел земляной пол. Из него первоначально вела дверь в соседний дом «Базарный переулок, 1».

Согласно отчету Вулли, UE VII, с. 156, во дворе было найдено несколько документов (номер находки не указан), а в ком-208 нате (3) — тридцать таблеток находки U. 16830 — архив ПузурДаму и Ададбани. Однако в каталоге вместо 30 таблеток указано лишь 21, причем находка U. 16830 отнесена не к этому дому, а к «дому 26», т. е. предположительно к «Патерностер роу, 14», о котором см. Приложение к гл. III. Мы уже упоминали, что так или иначе, судя по содержанию документов, ПузурДаму и Ададбани были тесно связаны с Имликумом и всей его «фирмой».

В публикации Вулли нет никаких ясных данных о том, где именно в комплексе (т. е. в «доме 24») были найдены таблички под номерами U. 16826 (об этой находке по крайней мере известно, что она происходила из «дома 4»), U.16827 и U.16828. Это, может быть, не такая уж беда, поскольку архивы скорее всего хранились в комнатах на втором жилье (которые все равно до нас не дошли), откуда и упали в нижний этаж. Во всяком случае, мы можем с уверенностью сказать, что ни один дом в Уре не дал нам такой обильной и разнообразной информации.

Из тех же архивов происходят и материалы следующей главы.

Как читатель мог убедиться, комплекс «дом 24», т. е. дома «Патерностер роу, 2, 4, 4а, 6, 8—10, 12» и «Базарный переулок, 1 и 2», представлял собой обширное жилище, где, по всей видимости, обитали десятки родичей различной степени родства. Но существовали и еще бóльшие дома. Прямо напротив находился обширный дом — «Патерностер роу, 11», который Вулли долго хотел считать харчевней и гостиницей, но в конце концов должен был признать в нем жилой дом. Население его должно было быть раза в два больше населения «дома 24»; интересно, что оно не оставило никаких документов, — очевидно, жители вовсе не были вовлечены в товарооборот. Следовательно, и в городе существовали довольно классические большесемейные общины.

Хочется поставить вопрос: а имели ли свободные горожане, не связанные прямо с царем и храмом, собственную общинную организацию? На этот вопрос ответить трудно. «Старейшины» (šībūtu[m]) и «староста (градоначальник)» (rabi'ānu[m]) в наших документах не встретились. В процессуальных документах (UET V, 246–268), правда, встречаются судебные коллегии, явно независимые от царя; в некоторых случаях (UET V, 246) коллегия прямо названа kabtūtum — «почтенные», что, по-видимому, есть синоним «старейшин»; в другом случае назван gal-ma unken-[n]a (=rabi puhrim) ù di-kud-e-ne — «глава собрания и судьи» (UET V, 247, конверт 6). В другом случае истец ссылается на царский указ (sí-im-da-at šar-r[i-im]), и в деле участвуют только двое судей, обозначенные как di-kud-e-ne l[ugal(?)], т. е. «судьи ца[ря?]». Еще в других случаях коллегия никак не названа; иногда лишь сказано — «такие-то являются свидетелями (lú-ki-inim-(m)a-bi-me-eš, šībū)» такого-то юридического факта. В списке перечислены по большей части жрецы и люди с отчествами, т. е. полноправные граждане. Является ли эта судебная коллегия общегородским, или квартальным, или еще каким-либо советом — пока сказать невозможно; предстоит это исследовать. В одном случае (UET V, 191) по составу коллегии можно заключить, что это совет храма (речь идет об узаконении внебрачного сына храмового служащего).

Таким образом, ясно, что какие-то не подчиненные царской администрации собственные органы власти граждане города имели, но существовал ли общий совет города Ура — остается неясным. О существовании в Уре времен Ларсы народного собрания, кажется, говорить нельзя, хотя в некоторых городах старовавилонского периода они, видимо, были.[440]

Глава VII РАБЫ И БЕДНОТА

I

Проходя по городу Уру, мы видели храмы, склады зерна и других продуктов, жилые дома, лавки, хлева. Но ведь город в нашем представлении — это не только здания, где живут, торгуют и почитают непостижимые силы, господствующие над людьми, но и здания, предназначенные для производства. Точно так же среди жителей Ура мы встречаем жрецов, художников, чиновников, купцов, ростовщиков, но людей, занятых в производстве, мы встречали лишь изредка и попутно.

Причин тут несколько. Прежде всего основное производство древности — сельскохозяйственное; оно происходило вне города, а в городе свидетельствами его являются, во-первых, зерновые склады, как храмовой Нганунмах в священной ограде и светские амбары на «Складской улице» (гл. III), и, во-вторых, аренда финиковых плантаций горожанами не у индивидуальных лиц, а у крестьянских сельских семейно-родовых общин (выше, гл. VI, раздел I). Крестьянами же в большинстве случаев были и те бедняки, которые занимали у многочисленных ростовщиков зерно под высокий процент, да и мелкие суммы серебра на разные покупки, поскольку не все можно было произвести дома. Но о сельской округе города времен царства Ларсы рассказано в другой книге нашей серии.

Некоторые производства существовали вне города в обособленных поселках — так, гончары и камнерезы жили в поселке, скрывавшемся под городищем Дикдикка, откуда, между прочим, происходит огромное большинство найденных терракот. Царь III династии Ура, Амар-Суэн, начал в этом месте строительство здания, возможно собираясь превратить поселок в казенную гончарную мастерскую. Постройка, видимо, не была закончена, и прежняя жизнь гончарной общины продолжалась. Л. Вулли не смог реконструировать здесь жилых домов, так как городище было еще раньше разрушено «дикими раскопками».


60. План домов «Тихая улица, 7–5» на участке ЕМ (по Вулли, UE VII). (К главе VIII)

В самом же городе производство существовало лишь в небольшой мере обособленно (вспомним литейную мастерскую, о которой рассказывалось в гл. V); из документов, связанных с постройкой ладей и кораблей, — гл. VI, № 5,15, 21 — можно заключить о наличии судостроительных площадок и верфей. Важнейшее текстильное производство было, по-видимому, преимущественно делом домашним и полудомашним. Каждая хозяйка пряла и, вероятно, ткала и шила, удовлетворяя самые простые надобности своей семьи, но ткать на продажу она не могла — просто не хватило бы досуга. Однако существовал спрос на ткани иного качества, чем простые домотканые — как толстые, так и очень тонкие, как беленые, так и разноцветные. И в богатых домах, как, например, у жен Эйанацира или Табилишу, — вероятно, и в доме Имликума и Нуттуптум — были, видимо, домашние мастерские, где рабыни, а может быть, и младшие родственницы и должницы пряли и ткали при участии и под руководством хозяйки.

Мы уже знаем свидетельства старовавилонских текстов о том, что ремесленное мастерство было уделом исключительно свободных. И в литейной мастерской Эйанацир (или это был ШуНингиззида? Так думает Вулли) работал сам со свободными подмастерьями, скорее всего из сыновей и родичей, а рабы были на черной, подсобной работе. То же самое наблюдалось, очевидно, и в мастерских ювелиров, камнерезов, кораблестроителей, кузнецов. И в поле плуг вел хозяин, а погонял волов мальчик-раб; и дома хлеба пекла хозяйка, а зерно растирала на зернотерке рабыня. В том факте, что рабы участвовали в этом же производственном процессе, в котором ведущую роль играли их хозяева, и заключается характерная особенность патриархального рабства, типичного для всей изучаемой нами эпохи. Поэтому неудивительно, что, например, и у купца рабу могли поручаться различные второстепенные коммерческие операции.

В тесных домах жителей Ура рабыни были под полным произволом хозяина, поэтому, пока они были молоды, чаще всего они были наложницами либо самого хозяина, либо его сыновей; а тем самым особо ценившиеся рабы, «рожденные в доме»[441] (wilid bīti[m]), были на самом деле и родичами своих хозяев. Поэтому легко усыновляли и удочеряли маленьких рабов или рабынь — либо потому, что не было собственных детей (детская смертность от эпидемий была очень высокой) и некому было совершать по смерти хозяев их заупокойный культ, либо потому, что усыновленный работал в доме усерднее, чем купленный.

Мы уже цитировали различные документы, касающиеся рабства и усыновления; знаем, что в большинстве семей рабов не было вовсе и ни в одной известной нам семье не было более 15–20 рабов. Сейчас мы процитируем еще два документа, оба происходящие из архива дома «Церковный переулок, 2»; оба относятся ко времени, когда в этом доме жили старший пастух Апилькиттим и сыновья (?) Табилишу (Йайа, НурШамаш и т. д.); но в одном документе имя прочитать не удается, в другом знакомых лиц нет. Первый документ датирован 39-м годом РимСина (1784 г. до н. э.), второй относится уже ко времени Хаммурапи, т. е. к 1760-м или 1750-м годам.

1) U.16506, UET V, 94: «(Некоего) Белкишамбалати именем ТабниИштар, жена (=вдова) ИбниЭйи, и Иттиилимильки, сын ее, усыновили (nam-dumu-nita(h)-ni-šè in-gar-meš); дом, сад, жреческую должность, движимость (и) кладовую, что ТабниИштар, жена ИбниЭйи, и Иттиилимильки, сын ее, имеют, они отдали Белкишамбалати. В месяц 60 сила ячменя, 1 сила кунжутного масла, [в год] 12 мин шерсти (в качестве) выдачи на одежду Белкишамбалати дал своей матери ТабниИштар и своему отцу Иттиилимильки. [(Если)] Белкишамбалати скажет: [ты не моя мать, ты] не [мой отец], он будет изгнан (?), [дом, сад], жреческую должность он по[теряет. Е]сли же ТабниИштар, его мать, или Иттиилимильки, его отец, своему сыну Белкишамбалати скажут, (что) он не их сын, (то) дом, сад, жреческую должность, движимость (и) лавку потеряют. Именем царя РимСина он (!) поклялся. Перед Ахушуну, сыном Имгур-Сина, Цихутумом, сыном ВарадСина, ПузурШамашем, сыном Саккума, НиднатСином, сыном А…, ЭрибСином, писцом, Атайей, дочерью Синлишала» (Дата).

Белкишамбалати — лицо неправоспособное, на что указывает формула «именем» (mu-ni). Но никакое правоспособное лицо за него в сделку не вступает, из чего можно заключить, что он раб ТабниИштар и ее сына. Зачем они усыновляют его? Прежде всего следует заметить, что Иттиилимильки — несовершеннолетний и участвует в сделке потому лишь, что ТабниИштар, как женщина, не являющаяся ни жрицей, ни блудницей, неправоспособна без участия в сделке отца, мужа, брата или сына. Очевидно, она осталась одна с мальчиком, а одной ей его не воспитать; поэтому она вводит в свою семью раба как отныне полноправного родича — сына; в то же время она защищает интересы своего родного сына, по отношению к которому усыновляемый раб будет не братом, а сыном же и, следовательно, по смерти ТабниИштар останется под его патриархальной властью, хотя и будет участвовать в наследстве. Норма пропитания, которую бывший раб назначает усыновителям, — обычная для этого времени, но норма шерсти — несколько больше обычной.

Все свидетели, кроме писца, имеют отчества и, следовательно, относятся к числу awīlū, полноправных граждан. Интересно, что в числе свидетелей — правда, на самом последнем месте — есть и женщина Атайа, тоже полноправная гражданка. Это могла быть мать Белкишамбалати, исходя из правила, согласно которому в число свидетелей привлекаются лица, так или иначе заинтересованные в сделке и могущие при случае ее оспорить, если их сразу же не привлечь к участию в деле. Но в таком случае сделка должна была бы быть заключена ТабниИштар и ее сыном именно с нею, а Белкишамбалати участвовал бы на ее стороне на том же основании, на каком Иттиилимильки участвует на стороне ТабниИштар. Поэтому можно предположить, что Атайа — сестра ТабниИштар, и притом, может быть, жрица, отсюда ее полноправие и возможность быть свидетельницей юридического акта. Впрочем, ср. замужнюю женщину (или вдову?) в качестве свидетельницы при продаже комнаты вдовы с тремя сыновьями, UET V, 149.

Это пример того, как рабу повезло. А вот другой вариант рабской судьбы:

2) U.16062, UET V, 80 (имя адресата не сохранилось, имя отправителя неудобочитаемо) «…Шамаш и Мардук да сохранят тебя в живых. Относительно раба Сингимланни, который уже 4 года как сбежал, о котором ты сказал „я слышу, он появился (e-še-me-e-ma (i-na)in-na-wi-ir)“, — как пойдешь, схвати его, либо держи его при себе, либо отдайте его мне <…>. Теперь я послал тебе письмо: пошли своих верных людей, пусть приведут его к тебе. Как я велел тебе, служи на „полевом кормлении“, но доставь (его) в дом (и) отдай сейчас же».

Быть четыре года в бегах в равнинной Нижней Месопотамии не так-то легко, между тем и сейчас еще совсем неясно, изловят ли этого раба «верные люди» доносчика. Все это значит, что у раба тоже были «верные люди», которые скрывали его, несмотря на смертельную опасность.[442] Бежали не только рабы — от тяготы поборов и повинностей бежала и свободная беднота. Несколько позже во всех странах Передней Азии стали образовываться отряды беглецов-изгоев: по-шумерски они назывались sa-gaz — «подрезатели жил», по-аккадски — hapīrū.

Они прятались в зарослях, окружавших Месопотамию с с востока, разбойничали, нанимались на сельскохозяйственные работы и в войско на самых жалких условиях, но часто предпочитали жизнь вольницы упорядоченной жизни в царских городах и селах.[443]

Так как (в отличие, например, от древнего Китая) обращение в рабство как наказание было в древней Месопотамии мало распространено, то почти все рабы (или их родители) приобретались путем купли, а в конечном счете — путем военного захвата. Здесь, в книге, посвященной только городу Уру, мы не можем проследить окончательное происхождение рабов. Отметим лишь наличие работорговли, правда в небольших масштабах (см. далее).

Если рабы так и обозначаются в документах как рабы, то свободную бедноту можно обнаружить только по косвенным Данным. Несомненно, к свободной бедноте относятся постоянные свидетели дельцов, которых мы не раз встречали выше. К сожалению, Вулли только упоминает нищенский квартал, обнаруженный им к северу от священной ограды. Но в одном случае документы дают нам возможность мельком взглянуть на быт некоторых беднейших жителей Ура. Речь идет об Илушунацире, клиенте делового дома Имликума и его родичей, описанного в предыдущей главе.

II

Между 1820 и 1815 гг. до н. э.[444] два молодых человека, потерявшие отца и оставшиеся со вдовой-матерью, решили разделиться, хотя и делить-то у них было почти нечего:

3) U.16830,[445] UET V, 115, раздел имущества:

«1/2 cap 2 гин[446] застроенной площади рядом с […] (и) 1 наружная дверь — доля Умуссума; 1/2 cap 2 гин застроенной площади рядом с ДанЛатараком, 1 дверь главного помещения (é-gal) — доля Илушунацира. Ежемесячно 3 бан ячменной муки, 1/2 сила растительного масла, в год 6 мин шерсти Умуссум и Илушунацир будут давать своей матери Уммитабат».

«Перед Ададбани, Цалилумом, его братом, АнаСинлуштемиком (?), Имликумом, Синнадой, НиднатСином, Ададэришем […]» Раздел имущества выглядит довольно обычно, хотя, кроме дверей, у братьев нет никакой движимости, поступающей в раздел и обычно упоминаемой в подобного рода документах (уже говорилось о том, что глиняная посуда и циновки в них не упоминаются никогда, а корзины — редко). Во всяком случае, они не делили никакой мебели — ни кроватей, ни стульев, ни ларцов, и вероятно, что мебели в доме и не было. Да и жилище их было невелико, а содержание, выдаваемое матери, довольно скромное (30 сила ячменной муки и 1/2 сила[447] масла в месяц, 3 кг шерсти в год). Можно отметить, что содержание выдается мукой, а не немолотым зерном — это было важно для матери, так как растирание муки на камнях было тяжелейшим трудом.

В числе свидетелей представлены дельцы архива U.16830 (АнаСинлуштемик, Ададбани, Цалилум), а также известный нам Имликум (из той же семьи, возможно, и Синнада). НиднатСин, как мы увидим, был близок той же семье, и лишь Ададэриш неизвестен; вероятно, это сосед или родич Умуссума и Илушунацира. Через небольшой промежуток времени мы находим Илушунацира в роли зависимого лица, — видимо, долгового раба — Аттайи и Имликума. Не исключено, что он и сам одновременно был их бедным родичем.

4) U. 16827, UET V, 244, временный отпуск на свободу: «Для жены [его] Иштарр[емет] (?) и матери его У[мм]ита-ба<т>[448] на один год Аттайа и Имликум предоставили Илушунациру свободу;[449] год этот исполнится, под его (Аттайи?) власть он вступит.[450] Именем царя он поклялся».

«Перед Шамашгамилем, Эйамубаллитом, ТабциллЭйей, Уссарой (?), Абуни. Месяц ab-éd, 30-й день» (1814 г. до н. э.).

Выясняется, что у Илушунацира была жена (может быть, и дети?). Выражение nam-dam-[ni]-šè (?) можно было бы понимать и в том смысле, что Илушунацир собирается жениться, однако в дальнейшем мы увидим его одиноким, поэтому более вероятно, что жена его больна, пожалуй что при смерти, почему Илушунацир и уговорил своих хозяев освободить его на год из-под их патриархальной власти (и от работы на них).

Из свидетелей Эйамубаллит не раз встречается в архивах U.16826 и U.16830; Абуни, вероятно, брат Имликума.

По-видимому, Илушунацир полностью обнищал и попал в кабалу. Как мы увидим, он потерял и собственное жилье, так что комнатой его должны были обеспечить хозяева. Мало того, по своей бедности он едва ли не считал себя свободным от обязательства содержать свою мать совместно с братом. Во всяком случае, брат его Умуссум, не надеясь на устную договоренность и, может быть, по совету нашей «фирмы», где даже личные отношения фиксировались юридически и документально, счел нужным возобновить свои письменный договор с Илушунациром о содержании матери:

5) U.16830, UET V, 603, договор о содержании матери:

«Ежемесячно 3 бан ячменной муки, 1/2 сила растительного масла, в год 6 мин шерсти[451] Умуссум и Илушунацир будут давать своей матери Уммитабат».

«Перед Ададбани, Ли[…, Синнациром, Имликумом, Адад-(?)]эришем…, [Ишум(?)]аби, АнаСинвушшуром. Месяц ab-éd» (1813 г. до н. э.).

Документ составлен при истечении того года, на который Илушунацир был освобожден; содержать свою мать он обязуется сверх того, что он должен делать для своих хозяев, которые опять представлены в качестве свидетелей — Ададбани, Имликумом и стареющим АнаСинвушшуром. Прочие свидетели, как обычно, встречаются и в других сделках, связанных с этими лицами.

Вообще, для месопотамского права было типично выбирать в свидетели людей почтенных, особенно членов общинного совета или суда. Деловые люди, по-видимому, нередко довольствовались тем, что свидетели были полноправными людьми, но предпочитали, чтобы эти полноправные люди были их должниками или еще как-то от них зависели, что обеспечивало в случае судебного разбирательства благоприятные показания. Свидетели сделок дома Имликума и его родичей вряд ли были судьями или другими почтенными лицами (kabtūtu[m],— вероятно, старейшинами); состав свидетелей не является постоянным, и сами свидетели не размещаются в каком-либо иерархическом порядке и не носят каких-либо званий. В то же время в их числе часто встречается одна и та же группа лиц, которые скорее всего были бедняками; среди них мужчины и женщины, не имеющие законного отца или по другим признакам представляющиеся лицами несамостоятельными: таковы Илимудэ, Лакип, НиднатСин, ЛудлулСин и другие.

Из документа № 5 видно, что Илушунацир обладал кое-каким имуществом или заработком. Не потому ли хозяева отказались содержать его в своем доме и, поскольку, по их мнению, он не совсем был лишен средств (раз мог давать матери ежедневно около литра ячменной муки и т. д.), предложили ему обеспечить себя жильем самому. Одному ему это было не под силу, и он объединился с Лакипом — другим лицом, тоже зависимым от «фирмы» (мы часто встречаем его свидетелем в их сделках), а также с… Илимудэ, подставным «кредитором» приводившейся выше сделки № 20 (гл. VI):

6) U.16830, UET V, 168, покупка комнаты:

«12 гин 11 [+ х ше застроенной площади] (=7 кв. м! — И. Д.) рядом с долей […] (и) рядом с долей А[куку],[452] Дулáку[ма, .] (и) Дан[…], долю Эйаг[ашера], у Эйагаш[ера] купили Илушунацир, Лакип и Илимудэ; 6 сиклей серебра, ее полную цену, он (!) отвесил. Будет ли (площадь) больше, будет ли [меньше], друг [с другом] сп[ора не будет], (за иск со стороны третьего лица) Эйа[гашер] будет отвечать. Именем (богов) Нанны, Уту [и царя]».

«Перед БурАдадом (?), Нгирини[изой], Акуку, Синма[гиром (?)], Дулакумом, Аппайей, Абуни [воином?], Шу[…], свидетелями». […] Дата не сохранилась.

Акуку и Дулакум тут в роли соседей, БурАдад (?), возможно, старый свидетель ПузурДаму (если это только не отец АнаСинлуштемика), а может быть, он только тезка обоих; Абуни — вряд ли брат Имликума, потому что после его имени, видимо, стояло обозначение какого-то звания. Ср. далее, № 7.

Когда за большие деньги (по масштабам этих людей) покупается 7 метров площади на троих в доме, где уже жили десятки людей,[453] то вероятно (хотя и недоказуемо), что у Илушунацира уже не было жены (ни детей, если они у него ранее были). Может быть, возможность для него внести свой вклад — 2 сикля серебра — тем и объясняется, что он уже не должен был теперь содержать семью. Рабом, однако, он по-прежнему не был.

Впрочем, через какое-то время Илушунацир заслужил благосклонность своих хозяев.

7) UET V, 150, покупка комнаты:

«1/2 сар 3 гин застроенной площади рядом с долей Нигены рядом с долей Пулалума у Алайи, жены (= вдовы) Шумиахии (=брата Нигены и Пулалума) и Белиэриша, ее сына, купили Имликум, Аттайа и Илушунацир; 10 (?) сиклей серебра, полную цену ее, он (!) отвесил; по спорам о площади (é —„доме“) они будут отвечать. В будущем друг к другу они (по этому делу) не вернутся, именем царя он (!) поклялся». По мнению Шарпэна, проданное помещение — это (7–8) на «Тихой улице, 5».

«Перед Пулалумом, сыном УрЭшбанды, Нигеной, братом его, Хушатум(ом?),[454] Абуни воином (или: рыбаком),[455] Хаибани, Эйараби, сыном Синирибама, Шагишабушу, Ишумгамилем, Синреи. Месяц ab-éd» (1807 г. до н. э.). На печати текст: «(Бог) Нингиззида, (богиня) Нингиз(а)зимуа».[456]

Ясно, что это Аттайа и Имликум покупают комнату 18 кв. м для своего патриархально-зависимого лица, Илушунацира. Свидетели, кроме свойственников продавщицы (выступающей, как и положено женщине-вдове, совместно с сыном), нам неизвестны — кроме младшего брата Имликума, Шагишабушу и, может быть, Абуни.

Весьма любопытно, что к документу приложена храмовая печать бога Нингиззиды. Поскольку ответственность за возможные иски берут на себя Имликум и компания, вероятно, что и печать эта — их; хотя каким образом они приобрели на нее право — неизвестно, разве что в результате деловой операции Илиэриша (в гл. VI, № 14)[457] или по праву родства с жрецом или жрицей Нингиззиды. Раз ответственными лицами являются Имликум и его люди, то гораздо менее вероятно, что печать бога Нингиззиды принадлежала покойному мужу Алайи или что сама Алайа была жрицей.[458]

О семействе ее мужа Шумиахии — его братьях ПузурЭллиле, Пулалуме и Нигене — мы знаем из еще двух документов, сохранившихся, однако, во втором из раскопанных экспедицией Вулли кварталов (ЕМ), а именно в архиве храмового служащего КуНингаля — U.7836, U.7826 (см. гл. VIII). Один из документов (UET V, 123) посвящен сделке об обмене площади между одним из братьев, Нигеной, и этим КуНинга-лем, его соседом. Второй (UET V, 109) представляет собой договор о разделе имущества между Пулалумом, Нигеной и ПузурЭллилем — их брат Шумиахия, очевидно, выделился раньше; этот документ дает интересное представление о состоятельности средней городской семьи.[459]

На этом наши сведения об Илушунацире кончаются. Весьма замечательно, что связанные с ним документы найдены как в U.16827, архиве Имликума и Аттайи, которые, казалось бы, и были истинными хозяевами Илушунацира, так и в U. 16830, архиве Ададбани. Это лишний раз показывает, что хотя Имликум и прочие, с одной стороны, и Ададбани — с другой, жили в разных (хотя и соседних) домах, но были очень тесно между собой связаны, и возможно, что Илушунацир обслуживал своим трудом не только Имликума и Аттайю, но и Ададбани.

На те же годы, когда происходили жизненные перипетии Илушунацира, падает еще одна любопытная сделка Имликума и его жены:

9) UET V, 93, усыновление:

«1 грудного ребенка мужского пола от Бабуришат получили на усыновление Имликум и Нуттýптум, его жена; 3 1/2 сикля на содержание ячменем, мукой, растительным маслом сердце Бабуришат, женщины этого ребенка, удовлетворено. В будущем, если Имликум или Нуттуптум, его жена, грудному ребенку мужского пола скажут: „Ты не мой сын“, они должны будут выйти (из дома их), а если грудной ребенок мужского пола Имликуму, отцу своему, или Нуттуптум, матери своей, скажет: „Ты не мой отец, ты не моя мать“, он должен будет лишиться доли и имущества, а также за серебро его продадут. Именем царя их она поклялась (он поклялся?).

Перед ЛудлулСином, сыном (женщины) Дулатум,[460] Илимудэ, сыном Набиилишу, Ишумгамилем, сыном Шамашгамиля, Илушунациром, сыном Аппайи, Цалилумом, сыном Па[з]айи, Нарамтум, дочерью Дулатум, Синэрешем, сыном Аннабидуга, месяц kan-kan-éd» (1810 г. до н. э.).

Здесь многое любопытно. Опять вместе с Имликумом мы входим в окружающий его мир бедноты. Грудной ребенок не имеет имени, может быть, потому, что имя ему не успели дать, но вернее потому, что продающая его женщина не знает, как его зовут: эта женщина, Бабуришат, даже не утверждает, что она его мать. Выступает Бабуришат одна — без отца, без брата, без мужа, без сына; значит, она не находится ни под чьей патриархальной властью. Судя по ситуации, вряд ли она и жрица; скорее всего она нищая проститутка. Условия усыновления не только более суровы, чем при упоминавшемся выше (UET V, 90) усыновлении Синбелапли (который, как мы отмечали, и в самом деле стал наследником своих приемных родителей): в случае отрицания в будущем отцовства нынешним младенцем его можно продать. Но помимо того эти условия и своеобразны: обычной была формула nam-ibila-ni-šè in-gar-(r)e — eš. букв, «в наследничество[461] его назначили», nam-dumu-mí-a-ni-šè in-ši-in-gar — «в удочерение назначил» (UET V, 92). Здесь же сказано nam-dumu-ni-še šu-ba-an-ti-eš — «в усыновление получили», причем глагол šu…ti не только значит «получать», но еще имеет и техническое значение — «брать взаймы»: быть может, это связано с тем, что Бабуришат, собственно говоря, не имеет собственнической (патриархальной) власти над ребенком. Можно даже усомниться, подлинное ли это усыновление и не скрывается ли за ним какая-нибудь махинация. «Усыновление» ради эксплуатации труда усыновленного было далеко не редкостью в Месопотамии; в данном случае против такого толкования говорит, конечно, то, что ребенок — грудной и его еще придется вскармливать; однако характер деятельности Имликума показывает, что он не отличался сентиментальностью, и вполне можно допустить, что он торговал мальчиками-евнухами[462] — а на евнухов был большой спрос во дворце (где им охотно поручались самые различные виды службы без опаски, что они будут больше заботиться о семье, чем об интересах царя), а также в знатных домах для службы при женщинах. Впрочем, возможно, что в данном случае мы клевещем на Имликума.[463]

Неизвестно, повезло ли ребенку, которого продала Бабуришат, зато Илушунациру, во всяком случае, сравнительно повезло. Из более ранних документов архива U.16826 (из того же дома на «Патерностер роу») нам известна судьба некоего Абуни:

9) UET V, 185, продажа раба:

«1 голову раба, Абуни именем, у (женщины) Гула[та]банни купил Шумиабия; 8 сиклей серебра в качестве полной цены его он ей отвесил. В будущем друг к другу не возвращаться (т. е. не возбуждать вновь спора) именем царя он (!) поклялся».

«Перед (такими-то свидетелями). Это печать свидетелей (надпись на печати неразборчива). Месяц ab-éd» (1887 г. до н. э.).

10) UET V, 190, самопродажа:

«Абуни именем, сын Аху[м]эриша, себя самого продал за серебро по своей доброй воле; от Биратум, его матери, Шесипад, сын УбарСина, в рабство его купил. 8 1/2 сикля серебра, его полную цену он ей отвесил. В том числе [х] сиклей серебра получено [Ш]умиабией, [х сиклей] серебра получено Биратум, его матерью. На [….] его/ее [и сереб]ро (?) его/ее Абуни не может рассчитывать (igi-nu-gá-gá-àm). Никто не скажет Шесипаду: „Мое слово — (что) это не твой раб, (а) мой человек, который за серебро не продан“ (или): „Моя собственная покупка не совершена“. Именем (бога) Нанны (и царя) СамуЭля в том он поклялся.

(Свидетели. Месяц zíz-a, 1886 г. дон. э.). Печать: Биратум, Дочь Ахумэриша. Абуни, сын ее».

Что же произошло? Абуни был внебрачным сыном Биратум (если он во втором документе называет себя «сыном» своего деда, то лишь для того, чтобы показать свою гражданскую правоспособность, нужную для данной сделки) — и единственным ее сыном; отсюда его имя, которое означает «Отец наш», указывающее, может быть, на его главенство в семье. Ввиду тяжелого материального положения он запродался Гулатабанни, вероятно жрице, а та перепродала его некоему Шумиабии. Но сам Шумиабия был должен Шесипаду, и ему же задолжала и мать Абуни.[464] Поэтому Абуни, чтобы выручить мать, договорился, что сделка о его покупке Шумиабией будет считаться недействительной, а он сам еще раз запродастся кредитору, что освободит и Шумиабию, и мать Абуни от долга; Шесипаду же было выгоднее иметь молодого раба, чем долг за женщиной, возможность взыскания с которой была сомнительной.

Весьма любопытно, что мать и сын имеют печать — этот знак полноправия, притом, видимо, изготовленную специально для этой сделки. А печати делались из привозного камня и, надо думать, стоили не так дешево.

III

Для того чтобы ярче обрисовать нравы эпохи патриархального рабства, мы изложим еще одну любопытную серию писем почти того же времени, что мы сейчас изучаем, но происходящую из другого города Нижней Месопотамии и даже из соседнего царства, а именно из города Сиппара.

Письма, которые мы здесь привлечем, опубликованы Ф. Р. Краусом (ABB I). Дословно приводить тексты мы не будем, так как для нашей цели — описать условия города Ура эпохи царства Ларсы — это не более как иллюстрация с помощью аналогии. Есть в них случаи проявления большого доверия домашним рабыням, хранившим или доставлявшим для хозяев провиант или ценные вещи (№ 134, 105). Но особенно хочется остановиться на картине отношений между хозяевами и рабами, открывающейся в письмах № 51, 27, 28, 30, не укладывающейся в традиционные представления о непреодолимой бытовой грани, существовавшей между рабами и господами. История, которую, мне кажется, уместно здесь рассказать, заключается в следующем:

Главные действующие лица — АвильАдад, который сообщает сам о себе, что он ежегодно приводит (видимо, на продажу) рабынь пять, следовательно, он работорговец; затем Инибшина, по-видимому жрица-затворница и, возможно, сестра АвильАдада; Бити, вероятно тоже жрица из другой обители; Белессуну, еще одна жрица (а может быть, «Бити» — это уменьшительное, и обе последние жрицы, Бити и Белессуну, — одно лицо); и, наконец, молодой человек по имени Белшуну. Вся эта группа людей фигурирует в письмах в связи с судьбой нескольких рабынь, из которых особенно интересную роль играла некая Шалаумми.

Инибшина обменялась рабынями с Ьити, но та осталась недовольна полученной рабыней и попросила Инибшину поменяться с нею снова на другую рабыню. Та согласилась, но предупредила Бити, чтобы она ни в коем случае не соглашалась на выкуп новой рабыни — ни ее, рабыни, родителями (из чего следует, что она не была чужестранкой), ни третьими лицами. Однако (если мы правильно понимаем письма — они отчасти повреждены, и к тому же авторы пишут друг другу о вещах, которые их корреспонденты должны были понимать с полуслова, но которые вовсе не известны нам) Бити, получив присланную ей Инибшиной вторую рабыню, не отдала и первой — той, которою она была недовольна.

До нас дошло письмо работорговца АвильАдада к Белессуну, т. е., возможно, к той же Бити; в этом письме он жалуется на свою «сестру» (едва ли не на Инибшину?), которая в прошлом году задержала у себя одну из присланных АвильАдадом рабынь, а взамен давала ему чужестранку-хурритку, которую он признал негодной; тогда «сестра» задержала обеих рабынь, и АвильАдад просит Белессуну похлопотать перед «сестрой», с тем чтобы та спорную рабыню ему отдала (хурритка, видимо, по его мнению, «не в зачет»). Но за «сестрой» есть и еще долг: оказывается, она уже 7 лет назад взяла у АвильАдада еще третью рабыню внаем и не уплатила ему наемной платы! Зачем этим жрицам все эти рабыни, которых они стараются отбить друг у друга (видимо, это ценный для них товар)? Предположительно жрицы содержат домашние ткацкие мастерские и рабыни эти — искусные ткачихи.

Тут появляется упомянутый выше молодой человек Белшуну, как видно тоже родич. Ему была предназначена рабыня по имени Сиппириту, как кажется, по разделу наследства (а может быть, и за деньги), между тем как АвильАдад тоже по разделу наследства от покойной матери (того же самого наследства? Тогда Белшуну и АвильАдад — братья) получил рабыню Шалаумми. Однако АвильАдад задержал и Сиппириту (возможно, вплоть до выяснения отношений между родственниками) и намеревался отдать ее своей сестре (Инибшине? Может быть, в результате каких-то дальнейших расчетов с нею?). Обо всем этом Белшуну был извещен Бити и ее сестрой.

Здесь в качестве активно действующего лица и предстает рабыня Шалаумми. Она заявила, что не желает принадлежать работорговцу АвильАдаду, а желает принадлежать Белшуну, Которому, по ее словам, ее обещала еще покойная хозяйка. Вероятно, у нее с Белшуну был роман. По крайней мере Шалаумми, запершись в верхнем жилом покое дома, кричала не переставая, а когда АвильАдад зачем-то вышел из дома, спустилась, заперла накрепко наружную дверь и пять дней никого не пускала в дом. Наконец, АвильАдад вломился в него силой, связал Шалаумми и избил ее; однако у нее нашлись защитники: они попытались подкараулить АвильАдада на улице, но были оттеснены им и его сторонниками.

Тогда АвильАдад отправил Шалаумми к Бити, наказав наложить на нее кандалы в 2,5 кг весом и медную цепь, а затем запереть, так как она будет рваться домой. Однако Шалаумми удалось бежать и укрыться — все у той же Инибшины, видимо задержавшей ее взамен той второй рабыни, которую не отдавала было Бити тогда же, когда не вернула ей и хурритку. АвильАдад в своем письме просит обеих дам выяснить свои отношения, но конец истории Шалаумми и ее любовника остался нам неизвестен.

Еще в одном письме Белессуну (Бити?) жалуется Авиль-Ададу на то, что он оставил у нее рабыню на три недели (видимо, на время путешествия), а сам не является за ней уже три года. Между тем рабыня оказалась воровкой; приближается праздник (как видно, праздник очищения), и если воровку обнаружат у нее, Бити, то та будет удавлена ее, Бити, тюрбаном и ей, Бити, будет позор; и если ее АвильАдад до тех пор не заберет, то Белессуну придется, переодев рабыню и закрыв ей лицо, чтобы не узнали, кому-нибудь ее продать.

Глава VIII ХРАМОВЫЕ СЛУЖИТЕЛИ И ЕЩЕ ОДНА ШКОЛА

Мы покидаем участок АН и переходим на «Тихую улицу», что в квартале ЕМ над обрывом между гаванью и той священной площадью, где находились храм Нанны с зиккуратом, хозяйственные конторы храмового хозяйства, храм Нингали и резиденция царевны— жрицы-энтум бога Луны.

От гавани по обрыву до крайнего дома 7 на «Тихой улице» было всего метров сорок; далее, за три дома отсюда, эта улица (шириной метра полтора) поворачивала под прямым углом один раз, затем делала еще одно или два колена — и через 20–40 метров выходила к священной площади, — может быть, к ее воротам; хотя нет доказательств, что вся священная площадь была в то время обнесена стеной (ею огражден был только зиккурат), но божественная территория, вероятно, была зримо отделена от городской застройки — по крайней мере дувалом.

Селились ли здесь, недалеко от гавани, рыбаки, мореходы и купцы? Мы точно знаем только, что здесь селились храмовые служители. Документы найдены лишь в двух крайних домах по «Тихой улице» — 7 и 5 (см. рис. 60, с. 212).

План дома 7, крайнего из сохранившихся, оказалось трудно восстановить: с двух сторон его территория примыкает к участкам эрозии, к тому же дом неоднократно перестраивался. В конце концов он, по-видимому, был снесен почти до фундамента, и поверх его руин была возведена тонкостенная (значит, одноэтажная) постройка с иной ориентацией (старый дом смотрел на юго-восток, а новый был повернут одним из фасадов на восток); при этом бывший «культовый двор» был перестроен в кухню и, может быть, в другие службы, а бывшие сени были залиты битумом и превращены в зернохранилище (вряд ли в «бассейн», как думал Вулли). Ход в дом теперь был, по-видимому, через помещения 9 и 8, ранее содержавшие, вероятно, лестницу и уборную. Перестройка относилась, видимо, уже ко времени после Самсуилуны, может быть к касситскому периоду.

Первоначально дверь в дом 7 вела с «Тихой улицы» в маленькие (2,5 кв. м) сени (1), а оттуда другая дверь — возможно, с каким-либо оберегом вверху[465] — открывалась в небольшой дворик (2), около 12 кв. м. По обыкновению в сенях (для омовения ног, вероятно) стоял кувшин (или, вернее, ситула без ручки) и находились другие хозяйственные принадлежности. Двор дома обычно был центром его жизни, но здесь он для этого был поразительно мал, если учесть, что — как мы увидим — в этом доме последовательно жили не маленькие и не бедные семьи. Обычной «гостевой» горницы на первом этаже как будто не было; только проходная комната (4) вела в сравнительно большой (около 27 кв. м) «культовый двор» (5). Под полом «культового двора» (5) было найдено 32 детских погребения. Из первого двора (2), по-видимому, был выход также и налево, вероятно в служебные помещения или на лестницу и в уборную, а в углу «культового двора» (5) один ход был в комнатушку (6) площадью всего 5 кв. м (такие каморки нередко встречаются при «культовых дворах»); другой же ход вел в плохо сохранившееся помещение (7), — может быть, оно и было «гостевой», хотя и располагалось по другую сторону «культового двора», а не впереди его. Позади же и каморки (6) и помещения (7) была еще одна или несколько комнат, выходивших на нынешний участок эрозии. Они не получили номеров и, возможно, принадлежали к соседнему дому (либо только первоначально, либо и всегда).

Дом 7 был построен на месте прежней улицы или пустыря— позже, чем соседний дом № 5.

Маленькая одностворчатая дверь дома № 5, открывавшаяся внутрь, вращалась на краевой оси в каменном подпятнике, вела с улицы в сени сквозь обычную глухую, обожженного кирпича стену (иметь большую распахивающуюся дверь считалось дурным предзнаменованием для хозяев). Сени (1) площадью около 5 кв. м были сначала отделены от улицы глиняным порогом, но, как и всюду в городе, уровень пыльной улицы постепенно повышался, и в сени пришлось устроить ступеньки вниз. Внутренняя дверь из сеней вела в мощенный обожженным кирпичом открытый, почти квадратный дворик площадью метров пятнадцать. Кроме той, в которую мы вошли, из двора открывались другие двери: налево в «помещение (5–4)», вероятно на лестницу и в уборную (?), вперед — в «культовый дворик» (6; «гостевой горницы» и в этом доме не было, по крайней мере на первом этаже); и еще дверь, по-видимому, в кухню или помещение для рабов (3). Отсюда раньше был выход на улицу (первоначальный или второй, наряду с описанным выше?). Вулли думает, что здесь была лавка. Позже этот второй выход был заделан, а из центрального дворика была проложена еще одна дверь — направо, в проулок между домом 5 и домом 3, площадью около 15 кв. м. Из него проход на улицу был частично заложен, и образовалось как бы окно — Вулли опять предполагает лавку; но, может быть, у этого окна, скажем, принимали просителей?

Перейдем к вопросу о том, где в домах 7 и 5 были найдены клинописные таблички. Наиболее интересна в этом отношении каморка (6) в доме 7: Вулли полагал, что здесь в древности на деревянных полках хранились документы; эти полки, как он считал, сгорели во время пожара, который оставил здесь сильные следы, обжегши стены и таблички, обнаруженные здесь в слое пепла и древесного угля. Однако его указания на то, которые именно это были документы, ненадежны, и вопрос о местонахождении всех табличек требует уточнения.

Митчелл в примечании на с. 109 и 113 UE VII на основании тщательного исследования полевых карточек и другого архивного материала приходит к определенным выводам относительно места находок табличек в этих домах; мы позволим себе предложить лишь некоторые поправки. Митчелл перечисляет находки по археологическим слоям снизу вверх; целесообразнее рассматривать их в обратном порядке, т. е. так, как слои вскрывались археологами, что позволит лучше разобраться в нумерации находок.

Наименьшие номера, U.7725–7766, имеют таблички школьной библиотеки, найденные в завале помещения (6) дома 7, с вывалом также в помещение (5), ниже поздних стен после-самсуилуновской новостройки. Первоначально, вероятно, хранились на втором этаже (а не на этажерке в первом).

Затем в сплошной нумерации находок была сделана остановка, так как U.7767–7772 были доставлены с других участков (SM и АН), U.7781 происходит с неуточненного места на участие ЕМ, предположительно являясь подъемным материалом, U.7773–7780, U.7782–7783 и U.7788–7789 отсутствуют вообще, a U.7784 и U.7785 — также подъемный материал.

U.7786 и U.7790–7794 найдены в верхних завалах (там же найдена касситская табличка U.7787), т. е., очевидно, на одном уровне со школьной библиотекой U.7725–7766, но не над комнатами (5–6) дома 7, а над другими помещениями; а по Д. Шарпэну, найдены в комнате (4) дома 5.

Находка U.7795 (архив Экигалы) обнаружена в завале — «комнаты 4» дома 5; однако поскольку той же комнатой помечены и находки, явно вывалившиеся в дом 5 из дома 7 (а именно яз комнаты (7) и находившихся позади нее безымянных помещений), постольку вероятно, что в ходе раскопок «комнатой 4» было названо помещение (6) дома 5 (с лестничной клеткой?), а не помещение (4) окончательного плана, не граничившее с комнатами (6–7) дома 7. Поэтому находку U.7795 мы относим к завалу помещения (6) дома 5.

Кроме одной случайной находки далее идет пропуск, а затем следуют U.7802–7803 (архив УрНанны), помеченные «комнатой 11», а это, согласно указанию на карточке U.7832, есть «дальняя с.-з. комната», т. е. предположительно помещение (7) дома 7, а еще более вероятно — ненумерованная комната позади помещений (6) и (7). По-видимому, здесь, все еще в доме 7, но на участке начинающейся эрозии, археологи уже не имели дела с завалом, а вели раскоп сразу вблизи пола. В самом деле, документы U.7802–7803 (из архива УрНанны) были, очевидно, найдены одновременно с U.7804–7806, а те были обнаружены в помещении (6) и (5?) дома 7, «в слое древесного угля и пепла», чуть выше пола. Этот слой, как мы уже знаем по Вулли, был остатком полок каморки-архива (6) дома 7, а по Шарпэну, таблички провалились со второго этажа дома 7.

U.7807–7808 отсутствуют. Тут опять был перерыв в нумерации документов, и под номерами U.7809–7817 идет подъемный материал с разных мест городища; U.7816 и U.7818–7825 отсутствуют.

U.7826–7828 (архив КуНингаля) помечены на карточках как происходящие «из дома Тихая улица, 7 (некоторые [подъемные] с ЕМ и из комнаты 4 [= 6?] дома 5)»; очевидно, они тоже найдены ниже завала — на одном уровне с U. 7804–7806? Номера U. 7829–7831 и U.7834–7835 опять отсутствуют, a U.7832–7833 (архив УрНанны) и U. 7836–7837 (архив КуНингаля) снова отнесены к «комнате И», она же «дальняя с.-з. комната» дома 7. Таким образом, U. 7802–7806 происходят из нижнего слоя в каморке (6) (и в комнате 5?) дома 7, а U.7826–7837 — из примерно того же слоя, но в безымянном помещении позади комнат (6) и (7) — из комнаты (7) и из прилегающей части дома 5.

U.8806 и 8808 — более поздние находки, после окончания полевого сезона, были найдены в «детском» углу, т. е. комнате (5) дома 7, и относятся, по-видимому, к архиву УрНанны.

Итак, мы считаем возможным распределить таблички с «Тихой улицы 5 и 7» следующим образом:

1. Верхний завал в доме 7 над помещением (6) и (5?) — U.7725–7766, над другими помещениями — U.7786, U.7790–7794: школьная библиотека; одна случайная касситская табличка; происходят, вероятно, со второго этажа дома 7.

2. Верхний завал в доме 5 (скорее над помещением 6, чем 4) — U.7795: архив Экигалы, со второго этажа дома 5 или 7.

3. Нижний уровень в доме 7; уровень пепла и древесного угля в каморке (6) — и в помещении (5)? — U. 7804–7806; соответствующий уровень в безымянной комнате и помещении /7) — U.7802–7803; архив УрНанны: из кладовой-архива (6) дома 7 или, скорее, со второго этажа.

4. Тот же уровень или несколько выше в доме 7, безымянная комната и помещение (7); также комната (6), скорее чем (4), в доме 5 — U. 7832–7833 (архив УрНанны); 7826–7828, 7836–7837: архив КуНингаля и его сыновей, он попал в этот слой скорее всего со второго, а не с первого этажа дома 7, но при обвале лег ниже табличек школьной библиотеки. Если бы архив КуНингаля хранился на первом этаже, на одном уровне с архивом УрНанны, но в другом (7?) помещении, то неясно, как часть из него попала бы в дом 5. Обвал же второго этажа мог быть постепенным и привести к послойному расположению табличек — сначала архива КуНингаля, потом школы.

Итак, точно определить, к какому из домов относится который архив, очень трудно. К тому же весьма вероятно, что оба дома («Тихая улица, 7 и 5») были между собою тесно связаны, подобно домам 4, 4а, 6, 8—10, 12 по «Патерностер роу» и т. д.; возможно, они имели даже прямое сообщение через верхнее жилье. Имея в виду величину обитавших здесь семей (так, у КуНингаля младшего одних взрослых и рожденных в законном браке сыновей было пятеро), нужно признать, что и в двух домах должно было быть тесновато. Между тем обитатели этих домов были люди влиятельные и почтенные. Весьма вероятно, что все они состояли между собой в родстве: и во всяком случае, все эти семьи были связаны со службой на храм. Это видно, между прочим, из того, что в каждом поколении все главы семей носят шумерские имена, в то время как младшие братья, не имевшие особых шансов унаследовать храмовую должность, носят имена аккадские.

Так как полной уверенности в том, кто где жил, достичь не удается, то мы рассмотрим архивы обитателей обоих домов в хронологическом порядке. Начнем с Экигалы, жившего в доме 5 по «Тихой улице» в начале XIX в. до н. э:

1) U.7795, UET V, 442 — расписка за 2 уль 3 суту (бан) ячменя, полученного Ахикаллой от кредитора ВарадСина в последний год царя Абисарихи (1895 г. до н. э.). Подобные документы (обычно касающиеся хлеба, иногда других объектов, оцененных в серебре) часто встречаются в архивах лиц, не имеющих никакого отношения к сторонам в данной кредитной сделке. Это, по-видимому, объясняется тем, что заемные обязательства использовались как векселя и в качестве материальных ценностей перекупались третьими лицами. С таким явлением мы уже встречались в предшествующих главах IV и VI. Заметим, однако, что расписки такого рода не всегда свидетельствуют собственно о займе частным лицом: совершенно подобные же расписки брались и при передачах внутри храмового или царского хозяйства. Но в таких случаях они уже вряд ли могли служить векселями.

2) U.7827, UET V, 545 — запись двадцати пяти взрослых и одного «половинного»[466] повинностного работника (erén), находящихся для резки тростника и копки песка под началом двоих десятников; старшина их — Ахунакар, контролер — ВарадСин (?), печать — Экигалы, сына УрНиназу, дата — 1-й год СумуЭля (1894 г. до н. э.). Издатель, ошибочно прочитав начальные клинописные знаки, счел этот документ записью выдачи золота.

3) U. 7795, UET V, 223 — часть большого учетного документа, перечисляющего отряды повинностных работников (erén) и их надзирателей (ugula). Итог (IV, 3’— 8’): «Всего 3140 работников из местности Gú-í[d]-na (на) арыке (е) ИмгурСин для шаганы (управляющего царским хозяйством? — И. Д.). Получено от Экигалы». На левом краю приписка: «14 грузовых судов, 104 работника, контролер…» (имя не сохранилось). Дата та же. Вероятно, учет бурлаков.

4) U.7827, UET V, 569 — список полутора десятков лиц, получающих зерно на прокорм пахотных волов (šag-gál gud (!) gišapin). Среди них, между прочим, один водонос (a-bal). Печать Экигалы. Дата та же.

5) U.7786 + U.7795, UET V, 722 — запись передачи групп повинностных работников (erén). Счет не но лицам, а по человеко-дням, с дробными числами (от 101/2 до 180 человекодней). Работники разделяются на никак специально не обозначенных (кроме общего наименования erén) и на обозначенных как erén-sahar(-ra) или erén-mul. Для некоторых групп указано, что данные работники являются «подменой» (dah, tahhu[m], вероятно, вместо вызванных на повинности) — либо «на финиковых плантациях» (giskiri(b)6-(b)a), либо в составе отрядов (?) определенных лиц — УрНингиззиды, Халилума, УрСуэна, Мусаххума и Экигалы. 191 2/3 трудодня передано неким Ихдамили, остальные — ШуИштаром. Та же дата.

6) U.7795, UET V, 730; 7) U.7795, UET V, 731 (упомянут, между прочим, Ахунакар, ср. № 2). Документы аналогичны № 5, но не датированы; есть помета: «копия документа под печатью контролера»; сюда же относятся U.8810, UET V, 634 и U.7718, UET V, 222 (Шарпэн).

8) Фрагмент U.7795, UET V, 721 — перечни цифр (человеко-дней?) и ответственных лиц.

9) U.7795, UET V, 592 (без начала и конца). Документ посвящен выдаче пива богиням. Принадлежность к архиву Экигалы небесспорна.

10) U.7836, UET V, 466 — фрагмент списка людей, перед каждым именем цифра «70». Помета: «[Ответственность (?) Э]-кигалы».[467]

11) U.7705 (читать U.7795?), UET V, 135 — продажа комнаты в 5/6 cap (около 30 кв. м) Сангдамуби, сыном Экигалы. Недвижимость находится рядом с домом БурСина; имя покупателя не сохранилось. Дата — 1-й год СумуЭля (т. е., вероятно, еще при жизни Экигалы — или сразу после его смерти?).

В той же находке U.7795 найден также документ UET V, 411 (см. ниже, № 80).

Из архива Экигалы, сына УрНиназу, можно заключить, что он был крупным администратором храмового хозяйства (скорее, чем царского; шумерские имена, как Экигала, УрНиназу, Сангдамуби и т. п., более характерны для храмовых людей, и притом старших в доме). То, что от архива сохранились лишь разрозненные документы, по-видимому относящиеся к одному хозяйственному году, показывает, что учет велся, собственно, не в частном доме Экигалы, а в конторе храма или дворца — может быть, в Дубламахе или Нганунмахе, — а домой Экигала приносил по каким-то причинам единичные документы, вероятно копии.

Из содержания документов Экигалы видно, что и после Гунгунума казенное, вероятно прежде всего храмовое, хозяйство все еще производило работы большого размаха, причем отчетность велась по принципам III династии Ура — с обозначением как лиц, ответственных за каждый участок работы и каждую группу работников, так и контролеров для каждой операции и т. д.

Кто такие, однако, упоминаемые в этих документах «работники» (erén)? Нередко шумерологи принимают этот термин за название социальной категории, но это не так. Слово erén означает любых людей, сведенных в отряды и находящихся под командой ответственного лица — будь то воины (в более поздние времена идеограмма erén особенно часто обозначает именно «воин, войско»), будь то работники, вызванные на повинности, или же постоянные работники из числа царского или храмового персонала. Скорее всего здесь мы имеем дело с работниками, вызываемыми на повинности. Хотя терминология документа № 5 неясна, однако «подмена» или «заместитель» (шум. dah, аккад. tahhu[m]) была, судя по имеющимся у нас данным, нужна именно людям, надолго уходившим от своей обычной деятельности на повинность, например на воинскую.[468]

По документу № 4 видно, что в казенном хозяйстве велись пахотные работы. При III династии Ура они исполнялись царскими илотами (guruš), получавшими паек и разбитыми на более или менее одинаковые и постоянные отряды, которыми ведали старшие землепашцы (engar); при Хаммурапи же эти работы велись землепашцами-iššakkū, «приносившими поставку» (nāši biltim) и составлявшими низшую категорию царских людей-muškēnū;[469] они получали свои участки во владение, но должны были отдавать храму или царю часть — скорее всего половину (bāmtu[m]) — урожая в качестве своего «урока» (шум. éš-gàr, аккад. eškāru[m]) и в виде «(натуральной) поставки» (шум. gú-un, аккад. biltu[m]); для производственных целей они, по-видимому, сами кооперировались между собой. Администрация сносилась с ними через поставленных ею ответственных лиц — шум. ša(g)-tam, аккад. šatammū.[470] Как engar III династии Ура, так и šatammū времени Хаммурапи получали от казны для своих подчиненных рабочий скот и/или прокорм на него, а также, вероятно, и посевное зерно. Такие же выдачи получали и некоторые держатели не урочных, а служебных наделов (шум. a-šag šukum/kur6, аккад. eqlu[m] šukussu[m] / kurummatu[m], если они были обязаны храму или царю не службой, а материальными «поставками» (gú-un, biltu[m]), т. е. непосредственные производители материальных благ, например ремесленники и т. п. (Такие же наделы выдавались служащим, воинам, жрецам и жрицам, но их обязанности не носили характера поставок.)

Люди, получающие ячмень на прокорм рабочего скота по документу № 4, скорее похожи на держателей служебных наделов, чем на надзирателей илотских отрядов или старшин групп держателей урочных наделов: слишком различны количества получаемого зерна (от 4 2/3 гур, т. е. порядка 1 тыс. л, до 2 бан, т. е. около 15–18 л). Это значит, что у них были совершенно различные количества рабочего скота, различной величины земельные участки и различный объем предстоявшей работы. К тому же среди получателей есть «водонос» (a-bal),[471] который в этот период мог бы иметь свой служебный надел, но вряд ли когда-либо мог числиться как engar или šatammum группы пахарей-илотов.

Отметим то очень важное обстоятельство, что от времени династии Ларсы совершенно не дошло столь характерных для III династии Ура документов отчетности за произведенную пахоту, сев и другие сельскохозяйственные работы. Причина заключается в том, что эти работы исполнялись теперь «приносящими поставку» на их мелких участках индивидуально или путем неофициальной кооперации, а не отрядами оторванных от земли царских илотов.

Под полевыми номерами, которые связываются для нас с именем чиновника Экигалы, найдено несколько текстов совсем иного рода. Это учебные списки клинописных идеограмм U.7795, UET V, 873, 882; литературный текст — поучение древнего героя Шуруппака своему сыну — U.7786 + U.7795, UET VI, 2, 170; и стихотворный учебник сельского хозяйства, так называемое «Поучение земледельцу» — U.7795, UET VI, 2, 172.[472] Конечно, проще всего было бы считать, что эти тексты перемешались с документами Экигалы случайно, поскольку кучки табличек из школьной библиотеки, как и находка U.7795, тоже провалились со второго этажа и лежали неподалеку в руинах соседнего дома 7 примерно на том же уровне завала. Но почему не предположить, что грамотные чиновники пользовались справочной литературой и даже предавались чтению литературных произведений и по окончании школы?

Кроме того, как показано Шарпэном, обучение грамоте могло происходить не обязательно в школе э-дубе, но также и дома. Состав текстов литературного содержания из соседнего архива УрНанны. и его сына КуНингаля соответствует курсу э-дубы и заставляет думать, что здесь происходило домашнее обучение грамоте. По мнению Шарпэна, КуНингаль младший обучал здесь пятерых своих сыновей, а его сын Энамтисуд обучал своих, причем речь шла о высшем курсе клинописных знаний. Последнему, впрочем, противоречит тот факт, что находка U.7805, вероятно тоже относившаяся к архиву УрНанны, содержала линзовидные таблички — шумеро-аккадские «тетрадки» для начинающих (UE VI, 2, 262 Ь, с).

УрНанна, владевший домом «Тихая улица, 7» в конце XIX в. до н. э., кроме табличек его собственного архива известен по документам, изданным ранее как происходящие из Ларсы; здесь он выступает как государственный надзиратель — šatammu[m] — в связи с различными материальными расходами. Это документы YBT (YOS) V, 46, 47, 50–53, 207 (где Упоминается подарок — níg-ba тканей и серебряного браслета, вероятно жениху, — в связи с выходом замуж дочери УрНанны, отданной за АпильКуби, 4-й год РимСина, 1819 г. до н. э.) и TCL X, 17 (расходная ведомость на крупные выдачи серебра, тканей и баранов, в том числе заем некоего ЦиллиШамаша, когда в дом УрНанны ввели девушку, т. е. невесту), 2-й год имСина, 1821 г. до н. э. Как показал В. Ф. Лееманс,[473] часть этих документов, возможно, действительно найдена в Ларсе, но другие, вероятно, происходят из «диких» раскопок в Уре до экспедиции Вулли — возможно, на участке эрозии у дома 7. Из этих же актов выясняется, что отцом УрНанны был некто КуНингаль, начальник канцелярии (ša13-dub-(b)a, šandabakku[m]), а сам он носил довольно высокое жреческое звание — шум. gudá-abzu/gudabzu, аккад. pašīš apsî («умаститель священного сосуда „Бездна“») и почетное (?) звание «раб (царя) ВарадСина»; начиная с 5-го года ВарадСина (1830 г. до н. э.), вероятно по смерти своего отца, он стал одновременно и «начальником канцелярии храма (бога) Нанны (в Уре)» (ša13-dub-(b)a é dNanna, YBT V, 122). Ниже, однако, мы будем рассматривать только документы, бесспорно происходящие из его архива на «Тихой улице, 7». Тождественность УрНанны, владельца этого дома и архива, с УрНанной, о котором писал В. Ф. Лееманс, подтверждается следующим документом:

12) U.7802, UET V, 612: «90 овец, 26 ярок подросших, 13 ярок молочных, 81 баран, 24 ягненка подросших, 10 ягнят молочных, 12 коз, 3 козла, 4 козлика подросших, всего 244 овцы, [1]9 коз — десятина УрНанны, начальника канцелярии, месяц izi-izi-gar (V), 12-й день», 2-й год РимСина I (1821 г. до н. э.) (ср. ниже, № 36).

Документ № 12 весьма любопытен. Из него вытекает, во-первых, что десятину платили и храмовые служащие, а во-вторых, начальник канцелярии УрНанна имел стадо мелкого рогатого скота более чем в 2 тыс. голов!

Другие документы касаются служебной деятельности УрНанны.

13) U.7804, UET V, 666. Документ представляет собой опись земельных владений храма Нанны. Он не датирован. Вся земля обозначена как níg-ú-rum [dNanna], т. е. «имение [(бога) Нанны]», и разделена поровну на níg-é-gal — «дворцовую» и níg-é- dNanna — «храма Нанны». Отдельные угодья перечислены дважды: один раз по их качеству и администратор-ной принадлежности — как земля, разделенная на «наделы» (pilkātum — имеются в виду участки земли по подведомственности определенным чиновникам, подчиненным, в свою очередь, управляющему имением) и на «дополнительные наделы»; второй раз те же угодья перечислены по категориям: земля царя собственно, целиком находящаяся в залежи, т. е., очевидно, резервная; земли, выдаваемые служащим как кормление; и земли, выдаваемые за выполнение уроков по «поставке» дохода (biltum). Таково подразделение царской земли; однако лишь часть ее, а именно около 550 га, входит в состав «имения бога Нанны», остальные 300 га с лишним расположены в другом месте. Что касается 550 с лишним га собственно храмовой земли, то из них всего лишь 72(?) га отмечены как «урочные по деревням» (uruki), остальные, возможно, тоже находятся в резерве (текст в этом месте разрушен). Соотношение размеров отдельных категорий царской земли в нашем метрическом исчислении таково: собственно царской земли — около 200 га, кормлений — около 250 га, земель eškar <nāši> biltim — около 375 га (в бурах — 35,5, 42 и 65 бур). Общая площадь орошаемой земли — свыше 1100 га (185 бур); кроме того, имеется около 720 га земли, обозначенной как «низинная (болотистая), холмистая и (вообще) негодная».[474]

Опись УрНанны раскрывает нам, что царская земля, по крайней мере частично, составляла часть храмовой (при III династии Ура, по-видимому, наоборот: храмовая земля составляла часть царской).

Мы уже ранее[475] высказывали предположение, что собственно царская земля вообще не обрабатывалась и составляла резервный фонд. Это, видимо, подтверждается описью: хотя слово nadi можно бы толковать как «положена» в смысле «выделена» (царю), но более вероятен перевод «отложена» в смысле «находится в числе залежных, пустует»; так, eqel nidûtim именно означает «залежная, пустующая земля».[476] Но это означало бы, что пустовали и участки, предназначенные на выделенной царю земле для его служащих, так как и они обозначены как «залежные», nidētum. Это подтверждало бы сложившееся впечатление, что храмовое хозяйство при царстве Ларсы существовало как активно действующее, а царское было малоразвито. При Хаммурапи, однако, положение изменилось.

Можно было бы предположить, что неиспользуемая для земледелия царская земля была занята выгонами, однако, насколько можно судить по известным мне текстам, в вегетационный период скот в Нижней Месопотамии выгонялся в «ничейную» степь или в болотные заросли, а в период высыхания степи содержался в загонах и кормился ячменем. Остается предположить, что собственно «царская» земля действительно служила только как запасная, откуда по мере необходимости выделялись дополнительные служебные наделы или пожалования. Для оценки должностного положения УрНанны существенно появление рассматриваемого документа в его архиве.

В связи с вопросом о запасных землях встает проблема севооборотов в древней Нижней Месопотамии. Мы мало знаем об этом; если севооборот вообще и применялся, то максимум только двупольный. К нему, быть может, имеет отношение та половина текста № 13, в котором, возможно, перечислялись земли по отдельным урочищам. Но разделение на землю царскую, царских служащих, царских работников, храмовую, храмовых служащих (?) и храмовых работников (?), из которых первые две категории из шести обозначены как nidītum — «залежная, отложенная», не может быть истолковано как деление земель по месту в севообороте.

Однако документ UET V, 666 и другие подобные нуждаются в более тщательном исследовании, которое еще предстоит авторам настоящей серии книг; тогда, может быть, удастся уточнить экономическую систему храмовых и царских хозяйств государства Ларсы; она не является специальным предметом настоящей книги.

14) К делам УрНанны, связанным с сельскохозяйственным производством, относится письмо U.7802, UET V, 27: «[Ур]-Нанне скажи, так [го]ворит Кимаахум: относительно ячменя, поставки Господину (ša A-wi-li-im) за прошлый и нынешний год, который поступил к тебе, и ты принял (его), вот что он (пишет): о ячмене, что приня[л] Ур[Нанна], напиши и пусть смери[т…» — далее текст разрушен. «Господин» (Awīlum) было, по-видимому, почетным обозначением главы царско-храмового хозяйства, т. е. непосредственного начальника УрНанны; очевидно, он дает ему указание смерить «поставки» с мушкенумов.

15) К этой же области деятельности относится и письмо U.7802, UET V, 47 (правда, Митчелл в UE VII, с. 229, предполагает, что этот полевой номер на самом деле относится к UET VI, 1, 114 — части гимна к храму города Кеша, но нам кажется, что в данном случае он ошибается): «Авии скажи, так говорит Синведум: с поля (такого-то) и поля (такого-то) 4 (?) гура (ячменя) Элайе отдал я, пусть никто с него не взыскивает».

16) Близко по теме плохо сохранившееся письмо U.7832, UET V, 49 от ЦиллиАмуррума к ЛуНин: […] «Относительно того, чтобы оставить ячмень…» (aš-šum še-em [e]-ze-e-ba-am).

16a) Письмо от ЦиллиАмуррума к УрНанне U.8806, UET V, 50: «В прошлом году ты писал Шимутгамилю, (приказывая) взять 5 ику поля; взято 6 ику поля, И (?) ику вместе (со взятым) Шимутгамилем […».

17) ЦиллиАмуррум стоял во главе некоего массива в составе земель храма Нанны, где находились служебные наделы-кормления. Об этом свидетельствует документ U.7802, UET V, 863: «1 бур (свыше 6 га) — поле Абу[…], 1 бур 9 ику (около 7,5 га) — поле Аби[…], 1 бур 6 ику — поле Дарурума (?), 3 бур — (поле) Кабатума, 1 бур 12 ику — поле, (засаженное) евфратским тополем[477]» (следует еще 8 полей разных лиц, имена которых не сохранились, размером 1 бур 6 ику, 1 бур 42 ику, 3 бур, 5 бур, 2 бур, 12 ику, 1 бур и 1 бур, а всего 23 бур 3 ику, или около 150 га). «Ответственность (níg-šu(!) ЦиллиАмуррума». (Конец текста не сохранился.) Характер участков в качестве наделов-кормлений явствует из их размеров.[478]

18) Следующее письмо, U.7804, UET V, 62, не сохранило ни имени отправителя, ни имени адресата, но, судя по упоминанию прямых сношений последнего с царем и по полевому номеру текста, адресат почти несомненно УрНанна: «Относительно людей LÚ-[x]-RImes (богини) dNin-x-nim-ma, о которых ты неоднократно писал мне, из поселения „НурАдад“ — Азии и Элайи — пока (?) […] спор (? — inim? — gál) (не) кончен (ga-am-ru), они находятся (здесь). П[очему] они не сказали Отцу амореев, и когда ты приходил сюда, почему ты не сказал царю и [Отцу] амореев? Работники (erén), согласно прежнему документу, записаны в воины-ба’рум (erén Ьа-а'-ru-um), Син[…] в воины-ба’рум записал их; а раз они записаны в воины-ба'рум, то я сам (ничего не могу) без царя или Отца амореев: моей власти не хватает, чтобы их изъять (ma-la na-sa-hi-im ma-si-a-ku). Почему ты не напишешь царю или Отцу амореев, а пишешь моим (людям) и кому попало (а-na ja-a-tim ù la ja-a-tim ta-aš-ta-na(?)-ap-pa-ra-am). Ты множишь слова против меня (at-wa-a-am e-li se-ri-ia šu-us-sa-ap), (а) в этом деле они (сами) не проверили (ú-ul i-ta-ap-lu-šu). Напиши сборщику (zabardabbu), пусть сборщик скажет!» По-видимому, какая-то группа храмовых людей, за которых, возможно, отвечали Азйя и Элайа, была по окончании работ, к которым они привлекались, записана в солдаты. Отец амореев — это, вероятно, Кудурмабуг, отец царя (ВарадСина?); он, как упоминалось в главе I, носил именно этот титул (вряд ли тут имя собственное «АбиАмуррум»: данное лицо стоит рядом с царем, если не выше его).

19) К распоряжению рабочей силой относится также расписка U.7804, UET V, 719: «1 раба Шаррумаили, 1 раба Ласимума, 1 рабыню Пураттумумми, 1 Илиавили, ее сына, 1 рабыню Иштарэкалли, 1 (рабыню) ШаИлилумур (получил) от Наннагатиля…» (далее перечисляются имена получателя и целых трех официальных контролеров).[479]

Уже из письма № 18 можно было заключить, что УрНанна имел свободный доступ к царю и его отцу. Это подтверждают письма к нему Кудурмабуга и РимСина:

20) U.7802, UET V, 75: «УрНанне скажи, так говорит Кудурмабуг: я хочу оправить в золото статую энтум Нанны. Я посылаю Сингамиля с серебряных дел мастерами, сейчас же, как ты прочтешь это мое письмо под печатью, берись за дело».

По тексту письма можно было бы подумать, что сам Ур-Нанна был, помимо всего прочего, еще и художником-ювелиром. На самом деле художником был, очевидно, Сингамиль, прибывающий вместе со златокузнецами, а УрНанна был лицом, которое имеет право выдачи драгоценных металлов из. сокровищницы.

Как все вообще древнемесопотамские письма, и это не датировано, но, возможно, его следует отнести к 1828 г. до н. э. в связи с формулой 7-го года ВарадСина: «год „Эн-Анеду была вознесена (в сан) энтум Нанны“».

21) Вот еще одно письмо такого же рода, U.7832, UET V, 36: «УрНанне [с]кажи, [та]к говорит РимСин: [за] работу [вместе с возли]вателем воды (? — [ki(?) na-a]q me-e) [ответственность] возложена на тебя; [не будь неб]режен, [моя работа] должна быть завершена…» Далее упоминаются «тельмунские ладьи», «бараны» и т. д.

Другие служебные дела УрНанны, поскольку они отразились в его архиве на «Тихой улице, 7», надо рассматривать в связи с его деятельностью, засвидетельствованной документами из Ура и Ларсы, опубликованными ранее. Здесь мы дадим лишь общий перечень административных документов, найденных в его доме.

22) U.7802, UET V, 591. Запись финиковых плантаций с именами садовников (читается имя Ададраби), с указанием поступления продукции; плохой сохранности, без даты.

23) U.7802, UET V, 639. Такая же запись, но в более конспективной форме; в числе прочих назван и Ададраби; без даты.

24) U.7802, UET V, 675. Запись о поставке шестью парами лиц по 10 талантов (300 кг) и одним лицом 8 талантов (240 кг) рыбы suhur.[480] По-видимому, приемка поставок от сборщиков; без даты.

25) U.7802, UET V, 470. Запись: «75/6 сикля 5 уттату серебра — 22 cap (мера площади. — И. Д.) — Аттайа; 1 сикль 1/410 уттату серебра — Абба; 10 cap 4 гин — Илабраташаред».

26) U.7802, UET V, 662. Перечень числа тростниковых корзин при именах разных лиц (с отчествами; ср. гл. IV). Корзины, по-видимому, грузятся на ладьи; без даты.

27) U.7802, UET V, 491. Выдача ячменя разным лицам; без даты.

28) U.7802, UET V, 857. Таблица расчетов для копки каналов; без даты. Относится к урочищу Нирда, ср. ниже, № 61.

29-32) U.7802, UET V, 694; U.7804, UET V, 706; U.7804, 238 UET V, 707; U.7802, UET V, 717. Списки имен собственных. Это не школьные орфографические упражнения в написании имен собственных, а перечень реальных лиц из окружения УрНанны (Синшеми, Элайа, Хуннубум, Илушубани tamkārūm, АпильКуби — вероятно, зять УрНанны — и его брат Ибашшиилум и др.). Без дат. Часть этих документов может относиться к следующим поколениям обитателей дома.

33) U.7804, UET V, 665. Список поставок леса разных сортов с указанием цены в серебре; без даты. Документ может представлять значительный интерес для реконструкции внешней торговли царства Ларсы.

34) U.7802, UET V, 865. Аналогичный, но более конспективный список.

Все эти документы, конечно, случайно находились дома у УрНанны, а не в его канцелярии, и каждый по отдельности малоинтересен; но в целом они дают картину широты и размаха деятельности начальника канцелярии храма бога Луны: учет и распределение земельных наделов, копка каналов, распоряжение рабочей силой (илотами, повинностными работниками и рабами), поступление продукции, импорт леса, вывоз тростниковых изделий, выдача металлов из сокровищницы и т. д.

В заключение для обрисовки хозяйственной деятельности УрНанны (?) приведем в отрывках один интересный, к сожалению сильно поврежденный административный документ:

35) U.7832, UET V, 774. Текст в начале разрушен; идет перечисление даров неизвестной статуе. Далее: «…Золотая статуя в храме Нингали — (по?) 1/2 по [х +] 1/2 хлебов (таких-то), по 1 бан пива… жертва guqqû. Медная статуя в храме Нингали, ежемесячно в 15-й день — по 4 сила ячменной муки, по 2 сила грубой (kal) муки, по 6(?) сила пива, по 21/2 сила топленого масла. Большая медная статуя в храме Эмах…» (и т. д.); дата — 5-й год РимСина I (1817 г. до н. э.).

Вне изучаемого архива помимо упоминавшихся выше документов, опубликованных как происходящие из Ларсы, Ур-Нанна назван еще в тексте 36) U.16830, UET V, 476 (гл. VI, № 10, архив ПузурДаму и Ададбани в конце «Патерностер роу») — «12/3 мины серебра по гире бога Шамаша, включая серебро для покупки шерсти, которое он дал тамкарам рыбаков храма Нанны; взнос людей из селения Кувари. Печати государственных надзирателей — šatammū. Месяц kan-kan-éd», 2-й год РимСина I (1821 г. до н. э.). К документу приложены печати: «Лу[Нанна?], писец, сын ШуШарри, раб храма Нанны». «УрНанна, gudá-abzu, начальник канцелярии Нанны, [сын] К[уН]ин[галя]», «ИттиСинмильки сын ПузурЭллиля», «Кук…, писец, сын Аттанаввира, раб бога Шатвака», «УрНиназу, писец, сын ЛуКарзиды» и «ХабнаРах сын ИббиСина, раб Эля амореев». Итак, именно эти лица объединяются здесь под названием šatammū, т. е. надзирателей за определенными работами в царско-храмовом хозяйстве; титул «писец», конечно, не должностной, а почетный. Между тем среди них упомянут и УрНанна, бывший не простым надзирателем, а начальником канцелярии храма Нанны, и еще один служащий того же храма (Лy[…]), а также тамкары, видимо приезжие: один эламит (Кук… — имя не совсем уверенно читается) и один аморей (ХабнаРах, точнее, ХабнаИрах). Это может указывать и на то, что и звание šatammū[m] было не постоянным обозначением должности, а только обозначением функции, подобно тому, как нам известны «заставляющие давать» (mušaddinu[m], т. е. сборщики поставок и поборов), бывшие на самом деле тамкарами и т. п., «заставляющими делать» (mušēpišu[m], т. е. надзирателями за повинностными работами), тоже носившие совсем другие должностные звания, и т. п.

37) Д. Шарпэну удалось показать деловые связи УрНанны с могущественным чиновником и дельцом в Ларсе времени РимСина I, Бальмунамхе. Так, он приложил печать к документу о покупке Бальмунамхе и его отцом большой финиковой плантации и получил от этого же лица (см.: Charpin D. Le clergé d’Ur…, c. 48–50).

О частной жизни УрНанны в его архиве документальных свидетельств не нашлось; один документ, который, судя по дате, скорее всего относится к дому УрНанны, был найден в архиве его сына КуНингаля младшего. В числе действующих лиц документа самого УрНанны нет, но, возможно, есть его близкие родичи или сотрудники:

37а) U.7827, UET.V, 125: «11/2 rap (около 9 м) и 2 локтя (1 м) в длину, 6 пальцев в ширину, поперечная стена, владение (níg) ЛуНингублаги и Элайи, Элайа за свой счет ее построит. Рядом со стеной в ширину на 1 гар — их зернохранилище.[481] Сердца Элайи (и) ЛуНингублаги удовлетворены. Элайа засов ЛуНингублаги прикрепит». Клятва, свидетели (в конце списка — Илушубани kakikku[m], т. е. «увещеватель» или «примиритель», может быть «третейский судья», лицо, ответственное за примирение жилищных споров). Дата: 11-й год ВарадСина (1824 г. до н. э.). Элайа нередко упоминается в документах с «Тихой улицы» и, возможно, был родичем семьи УрНанны.

38) Любопытен документ U.7802, UET V, 542, к сожалению не датированный: «(Женщине) Гулаумми (причитается) в месяц по 2/3 сикля (серебра) от Урдý (начиная) с месяца šu-numun (IV), 1-го дня; (женщине) Каилатум — от Хуннубума, (с месяца) gud-si-sá (II), 1-го дня. В том числе 2/3 сикля и 20 уттату серебра — долг Шаилатум]». Шарпэн отождествляет Урду с Урдубшеной, свидетелем в UET V, 95.

Две женщины, обе не находящиеся под патриархальной властью, получают от двух мужчин ежемесячно сумму серебра, которая в переводе на ячмень составляла примерно трехкратную норму хлебного довольствия женщины (правда, нет речи о довольствии маслом и шерстью), а плата за один месяц с небольшим идет в погашение долга одной из женщин О характере услуг ничего не говорится, но поскольку женщины, вероятно, гетеры, то надо полагать, что они поступают к двум друзьям на содержание.

Хуннубум упомянут в этом же архиве еще и в документе № 29 выше. Об Урдý см. также ниже.

39) U.7827, UET V, 331. Заемный документ: РибамСин занял у Шумиабума… сикля серебра из 20 % (2-й год РимСина I, 1821 г. до н. э.).

40) Последний документ, судя по дате (16-й год РимСина L 1807 г. до н. э.), вероятно, попал вместе с документами УрНанны случайно: U.7804, UET V, 362: «2 сикля серебра, рост (по правилам торгового) товарищества[482] от Шумруцаку[483] получили (взаймы) ВарадКабта и АдаллалСин. В месяце sig4-a (III) тот, кто будет налицо (lú-ki-tuš), серебро отвесит. По истечении времени 5 сиклей [на мину (?)] серебро [будет] Прибавляться (?)]». (Клятвы, свидетели, дата.)

Мы уже говорили о том, что подобные долговые документы служили, по-видимому, векселями и, как ценности, переходили из рук в руки. Действительно, данные свидетели в архивах постоянных обитателей домов 5 и 7 по «Тихой улице» больше не встречаются.

В архиве УрНанны найдены еще: литературный текст U.7804, UET VI, 1, 26 — «Создание мотыги» и, возможно, часть гимна к храму города Кеша, UET VI, 1, 114. Сюда же относится небольшой план поля, U.7803, UET VII, 116. Под соседним номером U.7805, вероятно тоже относящимся к архиву УрНанны, найдены четыре круглые школьные таблички, в том числе UET VI, 2, 262а, содержащая пословицу: «Богатство преходяще, беда от бога» (níg-tuku níg-al-di níg-gig dingir-(r)a-kam — вариант UET VI, 2, 339, найденный в школе на «Широкой улице, 1», дает более правильный текст: níg-tuku al-di níg-gig dingir-(r)a-kam). По данным Вулли, номера U.7804 и U.7805 найдены довольно далеко от завала, куда попала школьная библиотека, и притом слоем ниже; в основной массе «школьной библиотеки» — тексты для продвинутых учеников, в то время как таблички в находке U.7805 (архив УрНанны?) — для начинающих. Однако все же нельзя полностью исключить, что и эти находки относятся к той же самой «школьной библиотеке».

Хотя датированных документов УрНанны мало, все же можно предположить, что деятельность его началась уже при жизни его отца, КуНингаля старшего, дожившего до правления ВарадСина. Уже вначале 1820-х годов УрНанна занимал достаточно высокое положение, чтобы быть в личной переписке с царем и царской семьей; дожил он по крайней мере до 2-го года РимСина I, т. е. до 1821 г. до н. э., а может быть, и долее. К этому времени относятся первые документы, найденные в том же доме на «Тихой улице, 7», из архива КуНингаля младшего, надо думать — сына УрНанны, поскольку отцом того был тоже КуНингаль, начальник канцелярии храма Нанны.

КуНингаль младший тоже служил в храме, но в другом и на другой должности — abrikkum бога Эйи (Энки).[484] В чем заключалась эта служба, мы, к сожалению, точно не знаем; но это была жреческая должность (из группы «жрецов очищения») и первоначально относилась к храму Энки в Эреду, но позже вместе с другими была отнесена к храму Нанны в Уре. КуНингаль был значительным лицом и, вероятно, занимал также и административный пост.

Он был по тем временам человеком очень богатым. Однако ни его жилье, ни большинство дошедших до нас его частных документов не позволили бы нам о том догадаться.

41) Самый ранний текст в архиве КуНингаля — это U.7827, UET V, 140: «5 cap, засаженных финиковыми пальмами, (и) 10 cap пустоши у Синшеми из 60 (?) cap его собственных купил КуНингаль; 11/2 сикля серебра, полную цену этого, он ему отвесил. По (возможному) иску за сад он (т. е. Синшеми. — И. Д.) отвечает. Именем царя их он поклялся». Следует список свидетелей, ближе нам неизвестных. Дата: 2-й год РимСина I (1821 г. до н. э.) Печать: «Синшеми, сын Экигалы». По всей вероятности, Синшеми был родич и сосед КуНингаля, хотя вряд ли он мог быть сыном того Экигалы, о котором речь шла выше, — скорее его правнуком. Синшеми был начальником храмовых финиковых плантаций, см. текст № 43. Поэтому, очевидно, здесь и оговорено, что он продает свою, а не казенную плантацию.

42) Через несколько лет КуНингаль покупает у того же Синшеми еще и соседний участок финиковой рощи. U.7836, UET V, 180: «81/2 rap в длину, 61/2 rap в ширину (примерно 50 м х 40 м. — И. Д.) сада — сад этот 462/3 cap площадью и перед ним пустошь рядом с садом КуНингаля и рядом с садом Синшеми у Синшеми КуНингаль купил, 55/6 сикля серебра, как его полную цену, он ему отвесил. По (возможному) иску по поводу сада отвечает Синшеми» и т. д. Дата: 9-й год РимСина I (1814 г. до н. э.). Печать: «Синшеми сын Экигалы».

На этот и следующие годы падает наибольшая частная активность КуНингаля:

43) U. 7827, UET V, 179: «2 ику (=200 cap, 2/3 га) сада (далее указывались несохранившиеся имена соседей) у Бела[нума] КуНингаль купил, 11 сиклей 1/6 серебра, его полную цену, он ему отвесил» (следуют обычные условия об ответственности продавца и взаимном невчинении исков). В числе свидетелей — Синшеми, главный садовник храма (GAL.NI, sandanakku[m]; под «садами» в этот период почти всегда имеются в виду финиковые плантации), Синэриш, жрец-gudá храма Нанны, и другие. Дата: месяц ad-ed (X) 1814 г. до н. э.

44) U. 7836, UET V, 272: «3 сара пустующей площади (e-ki-gál) посреди сада в гавани (šag giškiri(b)6-kar-(r)a) Эн-Анеду пожаловала КуНингалю. Печать Эн-Анеду». Месяц kin-dInana (VI), 11-й год РимСина I, 1812 г. до н. э. На печати надпись, которую предлагали читать: «[Печать Эн-]Ан[еду, энтум (nin-dingir) У]ра, сына (!) Кудурмабуга, брата (!) Ва-радСи[на], царя Лар[сы]». Получалось, что Эн-Анеду был мужчина! Но тогда, конечно, в лакуне нельзя восстанавливать nin-dingir, т. е. ēntu[m], ukbābtum, а нужно читать какой-либо мужской жреческий титул, например en, т. е. ēnu[m] или же sanga, šangû. Однако главой храма Нанны в течение по крайней мере 500 лет до Эн-Анеду и более тысячи лет спустя всегда была женщина, жрица nin-dingir=ēntu[m], неизменно получавшая шумерское имя с приставкой En. Поэтому более вероятно решение загадки надписи на печати, предложенное В. Ф. Леемансом; он читает: «[Рим-]С[ин, (правитель, наместник) У]ра, сын Кудурмабуга, брат ВарадСи[на], царя Лар[сы]».

По этому толкованию царевна-жрица воспользовалась печатью своего брата РимСина — вероятно, ранней, поскольку в ней содержится ссылка на царя ВарадСина как на брата владельца печати; титул не сохранился, и возможно, что это — печать РимСина, которой он пользовался до того, как стал царем. Однако есть предположение, что жрицы-энтум могли говорить о себе в мужском роде в знак своей большой власти.[485]

Личный подарок энтум — это, быть может, высшая точка в карьере КуНингаля.

Тем временем он был занят также и устройством своего Жилья. Дом «Тихая улица, 7» или даже два дома, если «Тихая Улица, 5» принадлежала той же семье, — этого для КуНингаля, его братьев и детей было мало. На первом этаже, видимо, располагались, как обычно, только служебные помещения, второе же жилье вряд ли могло иметь более 80–90 кв. м площади, т. е. 5–6 комнат. Семья КуНингаля состояла, как мы увидим из дальнейшего, примерно из 10 человек, не считая рабов, а также, по мере того как женились сыновья, из их жен и детей. Вместе с семьей КуНингаля первоначально могли помещаться и другие сыновья УрНанны с их семьями. Нам известно их по крайней мере двое — Эйагамиль и Апилькиттим, оба, несомненно, женатые. Все это множество людей нужно было расселить. Однако и в этом, как и в других архивах города Ура этого времени, не встречается сделок о покупке целых домов. КуНингаль покупал и выменивал отдельные помещения в других домах — частью, вероятно, соседних, частью в других местах города. О причинах этого мы уже говорили. Первая по времени известная нам меновая сделка была совершена с тремя братьями, соседями КуНингаля. Сделка сделалась возможной в результате раздела отцовского имущества, произведенного этими тремя братьями и еще одним. Мы позволим себе несколько отвлечься в сторону и остановимся на этом и некоторых аналогичных разделах имущества.

45) U.7826, UET V, 109. Это документ, свидетельствующий об уже втором разделе между братьями. (Старший, Шумиахия, выделился уже раньше. Как старший брат, он имел право на двойную долю площади, а именно 33 1/3 гин, около 17 кв. м. Эта доля, видимо, составляла почти точно одну отдельную комнату, которая позже, в 1807 г., и была продана вдовой Шумиахии и его сыном известному нам Имликуму, U. 16826, UET V, 150, гл. VI, № 7). Рассматриваемый нами второй раздел датирован 8-м годом РимСина I (1815 г. до н. э.); документ найден в архиве КуНингаля или близко от него, по Шарпэну — в доме 5 по «Тихой улице».

Первая доля выделяется ПузурЭллилю; она включает 16 2/3 гин (менее 10 кв. м) жилой площади рядом с долями Нигены и Пулалума, мерный сосуд в 10 бан (~10 литров), бронзовый топор, бронзовый нож, 1 лодку для рыбной ловли, 1 плетеную дверь, 1/2 сикля серебра «возмещения», 1 топчан и еще различную домашнюю утварь (кроме глиняной и плетеной, которая в документах о наследстве, как правило, не упоминается). Вторая доля достается Нигене; она тоже включает 162/3 гин жилой площади «рядом с домом Синэриша (соседа КуНингаля. — И. Д.) и рядом с ПузурЭллилем», лестницу в 10 локтей (5 м), 3 бревна, 1 сосуд в 10 бан, 1 нож, разную деревянную утварь, 1 ящик для табличек (pisan-dub), 1 черную дверь, 1 лодку для рыбной ловли, 1 медный ларец и т. п-Третья доля — Пулалума. Она включает 162/3 гин жилой площади «рядом с домом КуНингаля», жертвенный столик, 5 топоров, сосуд в 1 сила, 1 большую корзину, 1 кровать, 1 лодку для рыбной ловли, бронзовый нож и разные деревянные, медные и каменные предметы. Документ кончается таким текстом: «Они бросят жребий и разделят доли. В будущем кредитор (dam-gàr, tamkārū[m]) не будет (в тексте описка — „не будешь“) иметь счетов (nu-ha-sa-ab-zé-en)[486] с Пулалумом и ПузурЭллилем, кредитор Пулалума и ПузурЭллиля не будет иметь счетов с Нигеной; именем царя их они поклялись». В числе свидетелей — Дадайа, АхулапСин, Синэриш, сын Аннане-санга, КуНингаль, Синтамкари и другие. Имя КуНингаля, по-видимому, было вписано в уже готовый документ.

Бросается в глаза, что дележ дома — «идеальный»: настоящий дом нельзя разделить так, чтобы каждому наследнику пришлось бы ровно по 16 2/3 гин площади и по одной двери. Братья собираются вести раздельное хозяйство, что, в частности, означает, что один не будет нести ответственности по обязательствам другого. Кредитор назван тамкаром по той причине, что эти братья — рыбаки и обязаны сдавать улов тамкарам-сборщикам «поставок»;[487] в иных случаях кредитор обозначается как um-mi-a, ummi'ānu[m] — «мастер, сборщик или скупщик ремесленной продукции».[488] Но, выделяясь в хозяйственном отношении, братья продолжают жить, как жили, в одном общем доме. Несколько озадачивает указание на разделение долей по жребию в будущем. По-видимому, это не значит, что доли, записанные за ПузурЭллилем, Нигеной и Пулалумом в этом документе, могут быть перераспределены в ином порядке по жребию, а скорее это относится к прочему, еще не поделенному имуществу братьев. Это означало бы, что в разбираемом документе № 45 делится вовсе не целый дом, а всего одна или две комнаты в доме, где другие помещения частью были выделены еще раньше, а частью вовсе не поделены. Могло быть и другое имущество (металлический лом, рабы?).[489]

Судя по тому, что по меньшей мере один из братьев хранил корзину с табличками, они, вероятно, были грамотны. У Нигены, единственного из братьев, шумерское имя; возможно, что его готовили к жреческой карьере, может быть, вслед за отцом, которого звали тоже шумерским именем — УрЭшбанда (№ 49). Поскольку Нигена — имя нечастое, постольку не исключено, что он был назван по другому Нигене, известному нам из документов городских кварталов Ура эпохи Ларсы. Нигена старший — быть может, отец УрЭшбанды? — был писцом. Он засвидетельствовал документ суда старейшин («почтенных», kabtūtu[m], UET V, 88), рассматривавшего дело об усыновлении в 5-м году СумуЭля (1890 г. до н. э.) и сделку о продаже в рабство Абуни, упоминавшегося в VII главе (№ 10, U.16826, UET V, 190). Однако ко времени правления РимСина I все братья были рыбаками. Об этом можно судить по тому, что каждый получает в свою долю рыбачью ладью (gišmá-gur8-šu-ku6), хотя, например, кровать, видимо, достается не каждому.

46) Среди урских документов этого времени встречаются разделы и беднее (см., например, гл. VII, № 3); есть и богаче.[490] Так, например, по документу U.16100 + U.16506, UET V, 112а и b (1804 г. до н. э.) в разделе участвовали четыре брата, причем старший получил 66 V2 гин (почти 40 кв. м) жилой площади — больше других, но с оговоркой, что он обязан платить десятину, которой обложена почти половина площади,[491] — 1 дверь в главное помещение ценой 2/3 сикля серебра, еще 8 кв. м заброшенной площади и 1 дверь на галерейку, 2 бронзовых ножа, 1 бронзовый котел на 15 л, 1 каменный пест, 1 каменную чашку, 1 лазуритовый сосудик, 1 кровать, 2 стула, 1 кадушку, 1 корзину и другую утварь и, кроме того, 1 раба ценою в 18 сиклей (150 г) серебра, 8 2/3 сикля (73 г) серебряного и 60 сиклей (0,5 кг) медного лома, т. е. наличных денег. Остальные братья получают на 1/3 меньше площади и только по одной двери, но в остальном их доли сходны с долей старшего брата.

47) UET V, ИЗ (1795 г. до н. э.). Раздел сходен с предыдущим, но несколько беднее: нет рабов, нет наличных денег, но зато есть по 16 дней жреческой службы в различных храмах. Ср. также U. 16806,[492] UET V, 105 (1861 г. до н. э.).

48) UET V, 108: между двумя братьями поровну делится около 100 кв. м жилой площади, расположенной в разных местах, и 10 рабов. Раздел неполный, вещи не упомянуты.

КуНингаль был, вероятно, богаче любого из лиц, перечисленных этими документами. Тем не менее — может быть, потому, что покупка целых домов, видимо, запрещалась обычным правом, — он не мог купить подходящий ему по размерам дом, приходилось покупать отдельные части домов в других местах и затем сплачивать домовое владение путем обменов. Возможно, что процесс этого сплочения так и не был завершен и члены семьи жили в разных местах, но старый дом «Тихая улица, 7» остался центральным; поэтому здесь хранился семейный архив или важная его часть.

49) Первый из известных нам документов КуНингаля, имеющих отношение к жилищным делам, — это обмен с вышеупомянутыми братьями-рыбаками, U.7836, UET V, 123: «15/6 сара (около 66 кв. м) застроенной площади (é-dù-a) рядом с домом Суэнмансума и рядом с домом Бузазу, помещение (букв. „дом“, é) КуНингаля, в обмен на 1 cap застроенной площади (36 кв. м) рядом с домом КуНингаля и рядом с домом Синэриша, начальника земледельческих работ (engar) храма Нинлиль (соседа Нигены по документу № 45.— И. Д.), помещение Нигены, Пулалума (соседа КуНингаля. — И. Д.) и Шумиа-хии, сыновей УрЭшбанды,[493] в обмен, площадь на площадь (букв, „дом на дом“), КуНингалю они отдали. По (возможному) иску по поводу их дома Нигена, Пулалум и Шумиахия будут отвечать. На будущие времена друг с другом они не будут тягаться, именем РимСина они поклялись. Перед Эсангнамгалем-лисцом, Синшеми, Эйараби, Синшемиэнгаром, Дадайей, сыном АхулапСина, Синтамкари, сыном КуНингаля,[494] Элайей, сыном [Ур]Даму, Нингиззидагамилем, Эйахенгалем, Ибашшиилумом — это свидетели. Месяц šu-numun-a (IV)», 9-й год РимСина I (1814 г. до н. э.). Печать: «Нигена, Пулалум и Шумиахия, сын(овья) УрЭшбанды».

КуНингаль меняет площадь большую на меньшую, и притом без приплаты, — вероятно, для него было важно, что эта площадь — смежная с его домом. Первоначальный дом братьев-рыбаков, возможно, находился к северу от «Тихой улицы, 7», на участке, ныне уничтоженном эрозией. Приобретенная ими площадь, по Шарпэну, почти в точности равна по размеру дому № 5 по «Тихой улице», и возможно, что именно этот дом был приобретен ими. Дом «Тихая улица, 7» — крайний в раскопе, имел соседей со стороны «Тихой улицы, 5». Но поскольку дом № 7, видимо, продолжался к северу в сторону участка эрозии, постольку КуНингаль мог иметь другого соседа с севера от дома № 5. Соседним с домом № 7 был и участок Синэриша, энгара; Шарпэн помещает его в «доме 9» (не сохранившемся из-за эрозии).

50) U.7827, UET V, 236: «Поперечную стену между Ку-Ни[нгалем] и Суэнма[нсумом] КуНингаль велел ему снести и (снова) построить. Суэнмансум это исполнит, (следуют плохо сохранившиеся условия работы)… За… постройку и… КуНингаль не будет отвечать, только Суэнмансум (это) исполнит, именем царя их он поклялся. Перед Аппайей, старостой энгаров, Синэришем-энгаром (и еще шестью свидетелями). Месяц zíz-a (XI)», 9-й год РимСина I (1814 г. до н. э.).[495]

Суэнмансум, судя по тексту документа, не только сосед КуНингаля, но, по-видимому, также зависимый от него человек.

51) Либо сам КуНингаль, либо кто-то из его братьев в 1798 г. до н. э. судился. Об этом свидетельствует документ U.7836, UET V, 249 — протокол судебного разбирательства. Во главе списка судей — жрецы со званиями EN.ME.GI4 (engiz (?) — жрец-повар), sanga, NAM.ME и другие. К сожалению, сам текст разбирательства разрушен, но ср. совершенно аналогичный документ № 67 ниже, касающийся жилищного дела.

Шарпэн (с. 56–58) считает, что дело в UET V, 249 касается «очищения» дома (вероятно, дома того же КуНингаля) от долгов (ubbib) в связи с проводившимся в 1798 г. актом «справедливости» (mīšarum).

52) Таким же образом объяснялось бы и нахождение в архиве КуНингаля и следующего документа — U.7827, UET V, 154. В нем некто Синнацир (быть может, зависимое от КуНингаля или доверенное лицо) покупает всего 71/4 гин (около 4 кв. м) застроенной площади за высокую цену в два с лишним сикля серебра. Продавцом был некто КуЛугальбанда, тезка и, может быть, потомок другого КуЛугальбанды, хорошо известного по документам «Гипара» (см. гл. IX) как жрец-гудабзу и смотритель хлебных складов богини Нингаль. Этот маленький отрезок жилой площади находился, как подчеркивается в документе, «внутри дома КуНингаля», иначе говоря, он вклинивался внутрь его домовых владений, чем и объясняется необходимость его покупки. Почему ее произвел не сам КуНингаль, а какой-то Синнацир, сказать трудно.

Может быть, не случайно в архиве КуНингаля нашелся еще один документ, связанный с этим же КуЛугальбандой, соседом, а может быть, и родичем:

53) U.7830, UET V, 233: «5 гар (ок. 30 м. — И. Д.) ширины поперек — Синнаши и КуЛугальбанда, 1 гар ширины поперек —… […]ум и КуЛугальбанда, итого 6 гар ширины поперек — (владение) КуЛугальбанды, […..]ума и Син[наши], поле (и) с[ад??],[496] у Ку[Лугальбанды…ума и Синнаши (?) (такой-то) (?)] взял (внаем). В храме [Нанны (плату) отвесит (?)]». Следуют имена свидетелей и дата — 11-й год РимСина I (1812 г. до н. э.). Является ли арендатором земли (финиковой плантации?) КуНингаль? Интересно, что указан лишь поперечный размер участка, очевидно его сторона, обращенная к дороге или каналу; длина участка определялась местными условиями, например другим каналом или границей между возделанной землей и пустыней.

54—58) U.7827, UET-V, 705, 714–717 — списки того же рода, что и 29–32 в архиве УрНанны.

59) Либо ко времени КуНингаля, либо к более позднему поколению относится документ U.7827, UET V, 277, посвященный обмену садами между некими Синмагиром и ИддинСином, сыном Наввирумили, «рабом РимСина». (Имя царя — без детерминатива божества, поэтому документ либо относится к ранним годам РимСина I, либо к РимСину II; дата не сохранилась.) Среди соседей и свидетелей нет никого из наших знакомцев. Интересно, что среди соседних участков, до которым отмечаются стороны приобретаемой плантации, названы «сад Цатума и сад храма Нанны», из чего, видимо, следует, что все остальные сады находились не на храмовой земле.

60) U.7836, UET V, 64 — письмо неизвестного к какому-то НурИштару с просьбой не вчинять иск к дому некоего Луштамара; возможно, попало в этот архив случайно.

Умер КуНингаль в 1790 или 1789 г. Земли его после его смерти были приняты его двумя старшими сыновьями.[497] Об этом был составлен документ и, если бы он не дошел до нас, мы бы и понятия не имели о том, сколь богат и значителен был этот человек в Уре.

61) U.7836, UET V, 883: «[Список зем]ли ([dub a-]šag (!)lim) абрикку [бога Энки;] поле в [деревн]е Нирда ([uruk]i Nir-daki), а также поле в га[вани, принадлежащее ([ní]g) КуНингалю, абрикку [бога Энки, по]ле Ракабат, поле Ра[…], а также поле (в) деревне (uruki) UD.[…(?),[498]— по]ля храма Н[анны] — Эшулухбиуру [и] Энамтису[д, сыно]вья КуНин-[галя, п]риняли; [6 бур (?)], итого: поля храма Нанны — [пожалование ([a-mir-]tu) и поле-кормление [абрикку (?)], принадлежащие КуНингалю, отцу [их]».

Размер земельных владений: 6 бур, около 38 га, — это вдвое меньше самого большого служебного надела, известного в Ларсе при Хаммурапи,[499] ср. размер наделов-кормлений на царской половине земли храма Нанны (42 бур), согласно росписи УрНанны (выше, № 13)! Хотя эти 6 бур относятся к «полям храма Нанны», сам КуНингаль — служитель вовсе не бога Нанны, а бога Энки. Можно предположить, что зéмли бога Нанны — около 1640 га, по росписи УрНанны, — обеспечивали и культы других богов,[500] в частности культ Энки, который уже не могла обеспечивать его родная, но ныне обезлюдевшая община Эреду (в этом культе был одновременно не один абрикку).[501]

Внимательное рассмотрение документа № 61 показывает, что владения КуНингаля делились на две части — (1) «„принадлежащее“ (níg) КуНингалю», оно же [amir]tu — «пожалование», и «„поле-кормление“ (по должности) [абрикку]» (šukum abrig). В состав «принадлежащего КуНингалю» входит и его владение в гавани, «пожалованное» ему жрицей-энтум (№ 44). Ясно, что львиная доля владений принадлежала КуНингалю не по его должности, сравнительно скромной, а была «пожалованиями» ему и его отцу (или предкам) за личные заслуги перед Династией. Остается неясным, из какого фонда бралась земля Для пожалований. Однако замечательно, что в итогах документа № 61 как выданное КуНингалю «поле-кормление», так и его «пожалование» отнесены к «полям храма Нанны». Отсюда следует, что если пожалование делалось из царско-храмовых земель, то оно не являлось дарением в современном смысле слова, т. е. отчуждением, и отличалось от надела-кормления только в том смысле, что не было связано с выполнением строга определенных служебных обязанностей или поставок, а подлежало лишь общему налогу-десятине (ср. № 12); если же пожалование делалось из общинно-частного фонда, то соответствующая земля становилась храмовой в силу того, что ее держатель был храмовым человеком, хотя опять-таки не была связана с несением каких-либо служебных или натуральных обязанностей. Такое положение связано с тем, что в древней Месопотамии не существовало понятия ничем не ограниченной частной собственности на землю. Глагол, переведенный нами как «жаловать», — это шум. Ьа, что, собственно, означает «выдавать для потребления» (как, например, паек). Аккадский эквивалент, qiāšu[m], правда, означает «дарить в полное распоряжение (о движимости)», однако характерно, что объект пожалования и по-аккадски называется не «подарком» — qīštu[m], а имеет особое обозначение amirtu[m], что значит примерно «увиденное», «найденное».

Несмотря на повреждение текста № 61, общая величина наследства КуНингаля — 6 бур — не подлежит сомнению. Из другого документа видно, что по распоряжению царя РимСина I второму из сыновей КуНингаля, Энамтисуду, брату (близнецу?) Эшулух(би)уру, было выдано ровно 3 бур земли, т. е. половина владений их отца:

62) U.8808, UET V, 35: «ИддинШаккану скажи, так говорит РимСин, господин твой: 3 бур поля дай Энамтисуду, абрикку бога Энки, (как) его amirtum». Таким образом, владение, во всяком случае, Энамтисуда было целиком царским пожалованием.[502] Вероятно таким же было и положение земель Эшулухуру, а до обоих братьев — их отца. Вероятно также, что земли amirtu[m] всех трех превышали размерами их надел-кормление (šukum, šukussu[m], kurummat[m]). Была ли у КуНингаля, кроме того, и какая-либо внехрамовая земля, мы не знаем, ясно лишь, что из храмовой остальные его сыновья, кроме Эшулухуру и Энамтисуда, не получили ничего.[503] Мы знаем, что даже надел рядового воина, составлявший 2 бур земли, с трудом мог обрабатываться только его семьей, даже при участии имевшегося у них «подсобника» (tahhu[m]),[504] если не привлекался чужой труд. Каким же образом обрабатывалась земля КуНингаля?

Предположение о рабах надо отбросить. Большого количества частных рабов в хозяйствах Старовавилонского периода нам неизвестно, они никогда не упоминаются в текстах в качестве сельскохозяйственных работников (кроме подсобных); их негде было бы и содержать. Другая возможность заключалась бы в том, что вельможе такого значения могли вместе с землей выдаваться и работавшие на этой земле илоты (nāši bilti[m], iššakkū и т. п.). Именно так обстояло дело в несколько более поздних царствах Передней Азии: Среднеэламском,[505] Касситском,[506] Хеттском[507] и т. п. Для Старовавилонского периода данных о такой практике нет, но полностью отрицать возможность ее существования на основе argumentum ex silentio было бы неосторожно. Наконец, третье возможное предположение заключается в том, что земли amirtu[m] и šukussu[m] по частям или целиком сдавались в аренду. Это предположение кажется нам наиболее вероятным, поскольку ему имеются документальные подтверждения:

63) U.7836, UET V, 212: «Поле-кормление его службы (в качестве) абрикку (от) Эшулухуру, а также Энамтисуда, брата его, сколько рука его сможет забрать (i-ka-ša-du), Али-вакрум для обработки взял в аренду (а-na e-re-ši-im ú-še-si), — подношения (?), орошения, полива и полевых трудов я не буду знать (bi-ib-lam re-eh-sa-am na-am-ka-ra-am ù ma-na-ha-at a-šag ú-la i-de-e-ma), за 1 ику no 41/2 уля ячменя[508] он отвесит, именем царя их он поклялся». Имена свидетелей из других документов архива неизвестны, один — Эредуливвир, — судя по имени, связан с культом бога Энки-Эйи. «Месяц gišapin-du8-a (VIII), год 14-й (после того как) Иссин (был разрушен)» = 43-й год РимСина I (1780 г. до н. э.).

64) U.7827, UET V, 213: «Поле-кормление Эшулухбиуру (в) селении Дуббар, рядом с полем бога Иштарана, рядом с полем богини Иштар[509] у Эшулухбиуру Убайатум для обработки взял в аренду. Когда он возделает хотя бы (?) 3 ику поля, он отмерит ячмень как справа от него и слева от него. Если поле он не обработает, с 1 бура по 60 гур ячменя[510] он ответит; именем царя их он поклялся». Свидетели, дата: «месяц šu-numun-a (IV), год 18-й (19-й?) как Иссин был разрушен» = 48-й или 49-й год РимСина I (1775/74 г. до н. э.).

Таким образом, служебные наделы, даже без указания размеров, оптом сдавались в аренду. Но в аренду могли сдаваться не только служебные, но даже и урочные наделы:

65) U.7836, UET V, 128. Этот документ был в древности «погашен» путем выколачивания. с глины строк текста и поэтому плохо читается. Однако ясно, что это сделка об «урочном» ноле некоего Синмагира, которое берется обработать, по-видимому, вместе с арендодателем, некто Эйашади. Первым из свидетелей назван Энамтисуд — известный нам сын КуНингаля. Дата — 2-й год РимСина II.

Вряд ли и арендатор обрабатывал землю с помощью рабов; ведь если их не было в достаточном числе у КуНингаля и его сыновей, то едва ли их могло быть сколько нужно и у арендатора. Маленькие участки арендатор, вероятно, обрабатывал вместе со своей семьей (включая рабов, если они были), большие же, вероятно, сдавались в субаренду.

Куда шли доходы с имений КуНингаля и его сыновей? У нас нет сведений о том, чтобы они занимались ростовщичеством, хотя возможно, что они покупали долговые расписки.[511] По нашим расчетам,[512] 1 бур (6–6,5 га) земли хватало в обрез на пропитание малой индивидуальной семьи (двое взрослых работников и двое-трое стариков и детей). Но в семье КуНингаля кроме него самого и жены было пятеро сыновей и, возможно, три дочери; не исключено, что и его младшие братья первоначально жили с ним. В то же время положение требовала уровня жизни выше среднего. Арендаторы обыкновенно платили около 1/3 дохода хозяину, поэтому для прокормления семьи средней величины на среднем уровне требовалось сдать в аренду участок в 3 бур, а для вдвое большей семьи — 6 бур. Но, как упоминалось, у КуНингаля могла быть земля и вне храмовой и могли даже набираться излишки урожая, шедшие на продажу, как о том, по-видимому, свидетельствует следующий недатированный фрагмент документа (запись товаров, передаваемых торговому агенту?).

66) U.7827, UET V, 590: «…11/2 [сикля] — серебро (=цена) кунжута, 60 (талантов) фиников, по 1/4 сикля серебро их (за талант), 70 (талантов) фиников тельмунских (?) […], 180 (талантов) гранатов, по 1/3 сикля серебро [их], 3 таланта ka-ab-tu…, по 1/3 сикля серебро их, 8 талантов и 2 (таланта?) še-si[k(?)] (род зерна?), по 1/2 сикля 15 уттату серебро их, ka-bu-ú-ma še-um qú-lu-p[u], по 5 уттату серебро их; большие сосуды[513] (для) инжира (оплачивает) он сам, и пропитание его».

Несмотря на доходы, с жильем, как мы видели, создавались сложности, и для расширения его приходилось покупать и выменивать комнаты в других местах. За жилье судились братья КуНингаля:

67) U.7836, UET V, 252: «Экурэишаг, Синирибам, сын Хуны, Киштум, сын Аттайи, Элали, сын Хилимансума, Лу-Асаллухи, Шумумлибши „примиритель“ (kakikkum), Илушу-бани „примиритель“, Синэриш, [сын] Лугайи, E-ge26-e жрец-gudá бога Энки, ИмгурШамаш, сын ИддинЭйи, Шамашили, воин-rēdûm (полковника?) ЛипитЭштара, Шамашили, воин-rēdûm (полковника?) ИмдиЭллиля, — это свидетели того, что именно при них „примиритель“ (третейский судья?) вошел и 1/2 сар (18 кв. м. — И. Д.) застроенной площади, (чтобы им) держать и и[меть], Эйагамилю и Апилькиттиму, брату его, Аттайа, сын Бузайи, по приказу судей отдал». Дата: 1788 г. до н. э.

Эйагамиль и Апилькиттим, как мы увидим, были братьями КуНингаля. Тот же ли это Апилькиттим, который был старшим пастухом (довольно важная должность) и оставил часть архива на «Церковном переулке, 2» (участок АН), неясно.

В том же, 1788 году был написан и следующий документ.

68) U.7836, UET V, 124: «5/6 гин застроенной площади рядом с домом КуНингаля, доля Аннанесанга, которую КуНингаль взял (взаймы — šu-bi-ti-a), сыновья КуНингаля отдали Синэришу, сыну Аннанесанга. Когда за КуНингаля 1 cap 13 гин застроенной площади сыновья КуНингаля дому Синэриша представят (в обмен — in-na-gar-re-eš), Синэриш, сын Аннанесанга, из дома выйдет совсем (ba-ra-éd), именем царя их он поклялся». Следует список свидетелей, частью с отчествами, частью с обозначением профессии; присутствует и Илушубани, «примиритель» (третейский судья). Один из свидетелей, Экурэишаг, — жрец и судья (см. № 67). Большинство других свидетелей ранее в документах этого дома не встречались. Печать: «ИлумХаи, сборщик-zabardab бога Энки».

При всем своем весьма высоком положении КуНингаль почему-то занял у соседа комнату — 50 гин (более 30 кв. м) площади; сейчас сыновья, действующие солидарно, смогли вернуть сыну этого соседа, Синэришу (тому, что неоднократна выступал свидетелем по делам КуНингаля), лишь часть этой площади, и он, очевидно, продолжает жить в одном с ними доме впредь до получения 73 гин (44 кв. м) — то ли долг составляет 50 + 73 гин и Синэриш очистит помещение лишь по получении всех 123 гин, то ли (и это более вероятно), когда сыновья предоставят Синэришу 73 гин в другом месте, Синэриш отдаст полученные им 50 гин и выедет из соответственного дома?

69) В 1769 г. члены этой же семьи упоминаются как действующие солидарно в еще одном любопытном документе, U. 7836, UET V, 191: «Э[йацилли по име]ни, раб [Эйагамиля, брата КуНин]галя, от лона КуНингаля, достиг взрослого возраста: ему исполнилось 20 лет; Эшулухуру, Энамтисуд, Апильилишу, Синуцелли и ЛипитЭйа, сыновья КуНингаля, Эйагамилю, брату КуНингаля, одну голову-раба ВарадХайа по имени в обмен за него дали и самого его выменяли. В будущем ни Эйагамиль, брат КуНингаля, ни Эшулухуру, Энамтисуд, Апильилишу, Синуцелли и ЛипитЭйа, сыновья КуНингаля, к Эйацилли ничего не будут иметь; (за возможный) иск по поводу головы-раба ВарадХайии Эйацилли Эшулухуру, Энамтисуд, Апильилишу, Синуцелли и ЛипитЭйа, сыновья КуНингаля, перед Эйагамилем будут ответственны; они не скажут: „Это рабы отцовского дома“, именем (богов) Нанны, Уту и (божественного) РимСина, царя, они поклялись». Следует перечень 22 свидетелей-судей по этому делу; почти все они — товарищи покойного КуНингаля по службе в храме Энки. Их возглавляет sanga — верховный жрец, далее следуют другие храмовые чины вплоть до rá-gab — курьера, но есть и трое лиц, названных не по профессии, а по имени и отчеству, может быть профессий не имевшие, т. е. граждане общины, не связанные с храмом и дворцом, — возможно, представители общинного совета или суда.[514]

Здесь братья выкупают на волю раба своего дяди Эйагамиля; этот раб являлся их единокровным братом — родным сыном их отца КуНингаля от рабыни Эйагамиля. Сына от собственной рабыни можно было освободить и узаконить довольно легко, но гораздо сложнее обстояло дело с освобождением и усыновлением ребенка от чужой рабыни. В приведенных нами обстоятельствах об усыновлении речи нет и быть не может, а между тем освобождение раба без усыновления было в Двуречье делом чрезвычайно редким, почти невозможным. Но в данном случае, видимо, были приняты во внимание особые заслуги КуНингаля и единодушное согласие на сделку со стороны его родни; однако и при всем том обычного договора сторон тут было недостаточно, и пришлось привлечь к делу в качестве свидетелей-судей едва ли не все храмовое собрание и, кажется, также представителей городской общины. Характерно, что и среди тех, и среди других, а также и среди фамилии КуНингаля много людей с именами в честь богов Эреду (Эйи и других); в окружении КуНингаля, служителя Эйи-Энки, бога Эреду, они естественны, и мы это уже отмечали. Если же сам КуНингаль носил имя, связанное с культом богов Нанны и Нингали, то это потому, что этим богам служил его отец.

Освобожденный Эйацилли, вероятно, вступил в число работников того же храма. Существование этих больших хозяйственных организмов, всегда готовых поглотить свободную рабочую силу, было причиной того, что на древнем Востоке не возникало люмпен-пролетариата. См. об этом также гл. I.

До нас дошел протокол судебного разбирательства по жалобе одного из братьев, Энамтисуда (времени Хаммурапи).

70) U.7836, UET V, 254: «Уце[лл]и и Энамтисуд перед (божеством) Нингублагой[515] друг друга ул[ичи]ли (ub-[ta-e-] ru(!)-ú-ma).[516] Оружие Нингублаги вышло, и Уцелли поклялся так, вот что он сказал: „Ячменя, серебра, одежды и шапки (tagbar-si) Энамтисуда я не знаю, не прятал, не имею“. Перед Иштарили, жрецом-gudabzu, Губанедугом, жрецом-gudabzu, ИпкуНингалем, сыном ЦиллиСина, ИпкуДаганом, Абуни, жрецом-gudabzu, ИрибамСином, сыном Даккума, АшниЭра (?), сыном Илумпишу, месяца izi-izi-gar (V) 26-го дня, год „страну Манкицу (царь покорил)“» (32-й год Хаммурапи, 1761 г. до н. э.).

Уцелли — это, быть может, Синуцелли, брат Эшулух(би)уру и Энамтисуда, см. № 69. Возможно, он же выступает свидетелем в № 71; тогда, очевидно, он был неудачником, так как служил всего лишь гонцом при храме. Имя Синуцелли встречается еще в нескольких документах не из архива КуНингаля, но то же ли самое это лицо — установить трудно. В письме UET V, 46 (без полевого номера) Синуцелли дает указание, как распорядиться 10 гурами (3000 л) ячменя, прибывающими на ладье (без даты, как все письма); в U.16593, UET V, 20 °Cинуцелли — один из свидетелей найма дома двумя лицами на 4 года за 31/2 сикля серебра, уплачиваемых вперед (1789 г. до н. э.); в U. 16502, UET V, 419 Уцелли дает 4 с лишним сикля серебра в беспроцентный долг (сразу после завоевания Ларсы, месяц kan-kan-éd (IX) 1-го года Хаммурапи = 1762 г. до н. э.). Архив U.16502 относится к «Церковному переулку, 2», где жил, между прочим, старший пастух Апилькиттим, возможно, дядя Синуцелли, сына КуНингаля, так что Уцелли документа UET V, 419, быть может, тот же, что и в документе № 69. Напротив, несомненно, совсем другой Синуцелли делит рабов(?) со своими братьями или компаньонами в документе UET V, 120 (без полевого номера).[517] Имя Синуцелли встречается также в разных списках выдач и перечнях персонала (UET V, 493, 511, 710) и ниже в качестве свидетеля сделки № 73.

В следующих двух документах главные лица — женщины; хотя родство не указано, но вероятно, что это дочери КуНингаля:

71) U.7836, UET V, 95: «1 голову-рабыню, Иштар-умми-эништи по имени, Эллушумшу, Син-эли-ина-мати и Эллильшамши, его (!) брат, сыновья Тарибума, для Тебэ, их матери, вместо пропитания и вместо одежды ей, для поддержания ее отдали ей (а-na i-ta-ši-ša id-di-nu-ši). Когда смерть возьмет ее, (эту) голову-рабыню сыновья ее заберут. (В том), что в будущие времена иска он(а?) не вчинит, именем царя их он(а?) поклял[ась]». Следует перечень 11 свидетелей, в том числе упомянут Синуцелли rá-gab (курьер), возможно брат Тебэ. Интересно, что, несмотря на свою скромную должность, Синуцелли стоит на втором месте в списке свидетелей, а Урдý (см. № 38, 77, полное имя — на печати — Урдубшена), занимающий важную должность жреца-gudabzu, — только на четвертом. Может быть, Синуцелли почтен как родня Тебэ и сын знатного человека. Часть свидетелей приложили печати. Дата: 33-й год Хаммурапи (1760 г. до н. э.).

По этому документу предполагается, что рабыня Иштар-умми-эништи (что означает «богиня любви — мать сиротки») сможет зарабатывать на себя и на свою хозяйку не ниже той нормы, которая была положена для прокормления двух женщин (см. выше, гл. VII, № 3 и 5). Каким образом — мы можем только догадываться.

72) U.7827, UET V, 424: «[Ашакум] жену свою Ни[саба-ремет] не стал удерживать, [2/3] (?) мины Ашакум для Ниса-баремет серебра ее отвесит, именем царя их он ей поклялся». 13 свидетелей, «месяц še-gur10-kud (XII), 10-го дня утром». 34-й год Хаммурапи (1759 г. до н. э.?).[518]

Развод полюбовный и, по-видимому, по инициативе жены. Известными нам старовавилонскими законами такой развод не предусмотрен, но, очевидно, существовал в реальной жизни.

73) Еще одна женщина из дома КуНингаля предстает перед нами в документе U.7827, UET V, 242: «(Раба) Беланума по имени от (женщины) Эльмештум нанял Апиль… плату его (á), в м[есяц] по 2 уль он отмерит, а тот может (сам) пользоваться (букв. „кушать“). Перед Синуцелли и Аплумом. Месяц šu-numun (IV), 10-го дня», 7-й год Самсуилуны (1743 г. до н. э.).

Эльмештум, выступающая без отца, мужа, брата или сына, вероятно, жрица. Наемная плата 2 уль (60 сила) в месяц — нормальная.

Как видим, и после завоевания царства Ларсы вавилонским царем Хаммурапи в 1762 г. семья КуНингаля продолжала жить по-прежнему, хотя следующий документ указывает на некоторые изменения:

74) U.7827, UET V, 215: «2 бур поля — поле Шулухлугаля и Намтисуда (!) у Энамтисуда Амриилия[519] за поставку (а-na bi-il-ti-im),[520] за 5 бур ячменя арендовал». Три свидетеля. «Месяца sig4-a (III) 20-го дня, год, следующий после „Самсуилуна (стал) царем“», — 1748 г. до н. э.

Шулухлугаль — не кто иной, как хорошо известный нам Эшулухуру, или Эшулухбиуру, старший сын КуНингаля. Только раньше он носил имя, означающее «Храм — очищение общины (города)», а теперь он решил изменить его на другое, означающее «Очищение — это царь». Хотел ли он таким образом заставить новые власти забыть милости, оказанные ему и его дому свергнутой династией Кудурмабуга и РимСина I?

На документе — печать: «Амриилишу сын ИпкуАрахтума, раб Эля амореев». Арахтум — один из главных каналов в царстве Вавилона (здесь — божество канала), и надо полагать, что арендатор прибыл в Лapcy оттуда.[521]

В архивах, найденных в домах «Тихая улица, 7 и 5», встретились документы, оставленные последними их обитателями перед самым разрушением города Самсуилуной. Они могли быть отнесены археологами к данной группе находок случайно, но вполне вероятно и то, что они являются последними свидетельствами о той же семье, о которой у нас шла речь выше. Однако встречающиеся в этой группе документов имена не повторяются, и поэтому нам трудно восстановить какую-либо определенную общую картину жизни дома. Один документ, который кажется нам имеющим отношение к обитателям дома «Тихая улица, 7», был найден на территории храма Нингали, менее чем в 100 шагах от изучаемого нами жилого квартала ЕМ.

Приведем всю эту группу документов в хронологическом порядке.

75) U.7836, UET V, 834: «18 овец, 8 баранов, 6 ягнят, 4 ярочки — всего 36 овец и баранов, принадлежащих Хуббубу, (поручены) пастуху Куррудуму. Перед Синмушаллимом (и) Шелибумом, сыном Анапаниилима. Месяц še-gur10-kud», 6-й год Самсуилуны (1744 г. до н. э.). Печати: «Куррудум, сын Синремени, раб (богини) Нингали и […], Синмушаллим, сын Синитурама, раб (божества) Энсианы».

76) — см. 73.

77) U.6711, UET V, 243: «[До]м[522] ИддинНингаля, рядом с Эширбалатумом, у ИддинНингаля Урдý, жрец-gudá (бога) Шамаша, нанял. Плата его за 4 года 1/2 сикля серебра. Сердце (его) платой за 4 года (удовлетворено). Перед Кубандариной,[523] учителем, (и) Кабалили, сыном РабутСина. Месяца gišapin-du8-a (VIII), 15-го дня». Дата: 10-й год Самсуилуны (1740 г. до н. э.). Печать: «Урдý, раб богини Нингаль, сын Апиль[киттима (??)]». Об этом документе см. также далее. Урдý, возможно, тот же, что и в документе № 38 о найме женщин, а также в числе свидетелей документа № 71 (впрочем, Урдý Документа № 71 носит звание не gudá, a gudabzu, вероятно более высокое).

78) U.7786 — неизданный учетный документ времени Самсуилуны.

79) U.7836,UETV,536: «Серебро расхода на (для) дома вестников (?) (é-barág? — ne — по Фигулле, é-nimgir-ne — по Шарпэну), которое истратил (ig-mu-ru) Шамашнацир, kišib-gal:[524] 1 сикль серебра — дом Куни,[525] 1 сикль серебра — дом Имгуа, 1 сикль серебра — дом Синикишама за месяц sig4-a (III). Месяца sig4-a, 10-го дня». Дата: 2-й год РимСина II, 1740 г. до н. э. Каждый «дом» наложил свою печать в знак принятия на себя ответственности. Все дома отождествлены как принадлежавшие жрецам, жившим, видимо, на участке ЕМ. «Кишибнгаль», как показал Шарпэн, ведал передачей «несъеденных» богами жертв «домам» (большим семьям) только храмового персонала «по документу». Здесь, очевидно, речь о возмещении продуктов, иначе потраченных, «деньгами».

80) U.7795, UET V, 411: «1 уль 2 бан (= 80 сила) рыбы suhur-lugal на месяц праздника èš-sag-(g)a, месяца še-gur10-kud за УбарНиназу имеет mKišib-gál (хотя написано с детерминативом имени собственного, но скорее всего имеется в виду Шамашнацир, носивший звание kišib-gál,[526] ср. № 79). Контролер Синмудаммик, месяца še-gur10-kud (XII), 15-го дня». Дата: 2-й год РимСина II, 1740 г. до н. э. Печать: «Илима-Иш[тар], сын УбарНиназу, морской ловец бога Нанны, раб бога Ишкура (Адада)». Неясно, почему приложена печать сына, а долг числится за отцом; возможно, сын был все еще под патриархальной властью отца и фактически задолжал именно он. Видимо, его улова не хватило, чтобы внести полагающееся к праздничному жертвоприношению, a kišib-gál отвечал за сбор поставки.

Были ли обитатели «Тихой улицы, 7», дожившие до разгрома города Самсуилуной, потомками УрНанны и КуНингаля, а также Экигалы? На это, очевидно, нужно ответить утвердительно (ср. № 74, 76, 1748 и 1743 гг. до н. э.; № 79, 80, 1740 г. до н. э.). Обитатели дома по-прежнему входили в тот же круг храмовых служащих.

Школа в доме «Тихая улица, 7», которой принадлежала библиотека U. 7725–7766 и U.7787–7794, несомненно, еще продолжала существовать при этом поколении. Это видно из того, что библиотеку сохранили как целое. Однако, судя по большому числу литературных произведений, связанных с РимСином I и его династией, школа была основана ранее 1762 г. до н. э., когда город перешел в руки Хаммурапи, но после обожествления РимСина I, т. е. 1801 г. до н. э. Как мы видели, некоторое количество учебных и литературных текстов было найдено в личном архиве УрНанны, т. е. почти в самом нижнем слое, а не в завале, обрушившемся сверху. Эти тексты не обязательно принадлежали к школьной библиотеке, хотя нельзя исключить случайное их попадание оттуда в находки нижнего слоя. Но большинство подобных текстов найдено выше, в завале комнат (5–6—7) дома 7, а часть в завале смежных комнат дома 5, вместе с архивом Экигалы. Какую роль в таком распределении находок сыграла случайность, сказать трудно.

По мнению Д. Шарпэна, школа была «домашней» и в ней учились у своих старших родичей многочисленные дети этой семьи. Это нельзя считать доказанным, и, конечно, не исключается, что тут мог работать и наемный учитель.

На одном документе из «школьной» находки следует остановиться подробнее.

81) U.7726, UET V, 636. Это трудный текст, неоднократно обрабатывавшийся исследователями, к работам которых мы и отошлем читателя,[527] здесь же обсудим его лишь вкратце. Документ составлен от первого лица, видимо от имени главы семьи, по некоторым данным можно предположить, что это еще КуНингаль. Текст посвящен расходам в связи со свадьбой дочери хозяина дома, тоже не названной по имени; вероятно, вместе со школьными документами он оказался случайно; но, возможно, его следует датировать тем же временем, что и школьную библиотеку, т. е. между 1801 и 1762 гг. до н. э.

Обычаи брачных подарков в старой Вавилонии, видимо, менялись в течение самого этого периода, а также были не совсем однородны в различных городах. Наиболее важным был взнос семьей жениха выкупа за невесту (шум. níg-mí-ús-sa, в другом чтении níg-munusús-sa, аккад. terhātum). С момента этого в