загрузка...
Перескочить к меню

«Если», 2001 № 12 (fb2)

- «Если», 2001 № 12 (пер. Анна А. Комаринец, ...) (и.с. Журнал «Если»-106) 2.26 Мб, 327с. (скачать fb2) - Кейдж Бейкер - Владимир Гаков - Нэнси Кресс - Джек Уильямсон - Кир Булычев

Настройки текста:



Журнал «Если», 2001 № 12














Проза

Роберт Шекли ЭРИКС




Иллюстрация Алексея Филиппова

Я проснулся и посмотрел вокруг. Все вроде оставалось таким же, как всегда.

— Эй, Джули, — сказал я. — Ты встала?

Джули не ответила. Не могла. Она была моей воображаемой подружкой. Может, я и свихнулся, но во всяком случае я знал, что Джули я придумал.

Я слез с постели, принял душ, оделся. Точно так же, как всегда. И все-таки меня не оставляло ощущение, будто что-то изменилось.

Не знаю, что меня раздражало больше всего. С раздражением я покончил. У меня была одна комната с ванной. К комнате примыкала застекленная веранда. Я мог выходить на веранду и нежиться на солнце. Солнце у них светило вроде бы весь день и каждый день. Непонятно, куда девались дождливые дни, которые я знавал в моей юности. Но, может быть, случались и дождливые дни, а я просто их не замечал. Я давно подозревал, что моя комната с застекленной верандой помещается внутри какого-то здания, огромного здания, где они регулируют свет и климат по своему вкусу. А по вкусу им был рассеянный солнечный свет весь день напролет. Солнца я не видел, даже когда выходил на веранду. Только белесое небо и льющийся с него слепящий свет. Не исключено, что светили солнечные прожектора, изобретенные для киносъемок. Они не позволяли мне видеть так уж много.

Но вот камеры я углядел. Маленькие, думаю, как «Сони», и их крохотные черные матовые головки все время вращаются, не выпуская меня из виду. Камеры в моей единственной комнате расположены высоко по углам за стальной сеткой, которую я не сумел бы сорвать, если бы и захотел. Но я не хотел. Камеры даже в ванной. Вот их я ненавидел. В мои первые дни здесь я кричал стенам: «Да что с вами такое, ребята? Почему вы всюду суете свои носы? Человеку даже испражниться нельзя без того, чтобы вы на него не пялились?» Но никто ни разу не отозвался. Никто ни разу со мной не поговорил. Я пробыл здесь семьдесят три дня — делал зарубки на пластиковом столе, чтобы не сбиться со счета. Но иногда я забывал, и не удивлюсь, если окажется, что я нахожусь здесь много дольше. Они снабдили меня письменными принадлежностями, но компьютера не дали. Боялись, как бы я чего-нибудь не натворил с компьютером? Понятия не имею. И материалом для чтения они меня тоже снабдили. Всяким старьем: «Молль Флендерс», «Королевские идиллии», «Илиада» и «Одиссея». И прочее в том же роде. Очень даже неплоxoe чтиво, но не то чтобы такое уж современное. И они ни разу мне не показались.

Почему бы? Найти объяснения мне не удавалось. Я даже не знал, как они выглядят. Они меня сцапали семьдесят три дня назад. Тогда что-то еще происходило. Я был у себя дома. Получил срочный факс. Управление президента. «Вы нам срочно нужны». И я прибыл сюда. Собственно, они отправили за мной людей, чтобы меня сюда доставили. Людей, которые не ответили ни на один из моих вопросов. Я пытался выяснить. В чем, собственно, дело? «Вам внутри скажут», — вот и все, что они мне ответили.

И я очутился внутри. Меня проводили в номер из нескольких комнат, сказали, чтобы я отдохнул пока, а вскоре меня пригласят на встречу. В ту первую ночь я уснул, и меня разбудили выстрелы. Я бросился к двери. Она оказалась запертой. Я слышал крики, звуки борьбы в вестибюле. А затем наступила тишина. И тишина все длилась, длилась.

Сначала я думал, что мне очень повезло. Всех тех, я подозревал, поубивали. Этих мужчин с пустыми лицами, которые привезли меня сюда. Все убиты, в этом я не сомневался. Я был единственным, кто остался жив. Но почему? Зачем я им нужен?

Снаружи до меня доносились звуки. Будто кто-то что-то строил. А они меня замуровывали. Из трех комнат оставили одну, а еще ванную и застекленную веранду. Почему? Что, собственно, происходит?

Самое скверное заключалось в ощущении, что я знаю ответ на этот вопрос. Я думал, что знаю. Но не хотел в этом себе признаваться.

Подошло время тестирования. Несколько недель назад. Они просунули инструменты сквозь потолок. Штуки, которые смотрели на меня, штуки на конце шнуров, которые меня записывали. Я тогда слегка помешался. Я знаю, пару раз они меня загазировали. Очнувшись, я обнаружил на моем теле порезы и следы уколов. Синяки. Они ставили на мне эксперименты. Пытались выяснить что-то. Использовали меня в качестве морской свинки. Но что? Только потому, что начало всему положил я? Несправедливо! У них не было на это права. Это же не моя вина.

Через какое-то время я придумал воображаемую подружку. Кого-то, с кем можно поговорить. Наверное, они решили, что я свихнулся. Но мне требовался собеседник. Я просто не мог и дальше вести разговоры в уме.

— Ну так слушай, Джули: насколько я вычислил, все началось тогда, когда мы с Гомесом отправились в Алькемар. По-моему, я тебе про Алькемар еще не рассказывал, верно?

Рассказывать я, конечно, рассказывал. Но Джули готова слушать снова и снова.

— Нет, ты никогда Алькемара не упоминал. А что это такое?

— Планета. На очень порядочном расстоянии от Земли. Долгий путь. Но я отправился туда. То есть мы с Гомесом. И там мы нашли… И в результате все изменилось.

— А что вы нашли? — спросила Джули.

— Ну, давай вернемся к тем давним дням.

* * *

Я болтался в баре в Таосе, когда познакомился с Гомесом над миской крутых яиц. Мы разговорились, как случается с незнакомыми людьми в сонное утро в сонном городишке Нью-Мексико, когда впереди длинный день, который нечем занять. Только попивать пиво да мечтать о том о сем.

Гомес был из Санта-Фе. Такой коротышка с грудью колесом. Художник. Приехал в Таос рисовать портреты туристов, подзаработать баксов. Он получил степень в штатном университете Нью-Мексико по истории искусства. Однако интересовали его инопланетянские артефакты.

— Да неужели? — сказал я. — Меня эти штуки тоже интересуют.

Надо помнить, как это было в те дни. Исследования космоса были последней новинкой, Начало им положил Двигатель Дикстры, обеспечивающий сверхсветовую скорость и позволяющий изучать космос. Дикстру использовали только в межзвездных пространствах. А приближаясь к планете, вы включали ионные двигатели для маневрирования. Вот тут-то вы и жгли топливо. А топливо стоит денег.

И поиски продолжались. Поиски разумной жизни. Да, великая задача! Но на уровень выше той, которой занимался я. То есть хотел заниматься. Я хотел зарабатывать деньжата на артефактах. Спрос на них был огромный. Особенно в первые лет десять после того, как мы ринулись в космос, и все на стенку лезли, лишь бы обзавестись куском дерьма с дальней планеты. И водворить на каминную полку. «Видите эту тру-лю-лю? Она с Арктура V. У меня есть сертификат». Земляне с ума сходят от возможности пустить пыль в глаза. Некоторое время спустя мода погасла, но спрос все-таки остался. Только к тому времени, когда я занялся этим делом, коллекционеры стали куда разборчивее. Товар должен был иметь художественную ценность, как они выражались. А как определить художественную ценность? Мне это неизвестно. Вот почему я прихватил с собою Гомеса. Если Гомес с его дипломом скажет, что это искусство, перекупщики ему поверят.

* * *

Я тоже имел квалификацию. Пару лет гонял космолеты для НАСА, пока не разошелся во мнении с начальством и не остался без работы. И теперь искал способ вернуться к ней. Гомес был года на два меня помоложе, но хотел примерно того же.

Гомес был молод, мечтал попутешествовать и был готов продать свои услуги всего лишь за привилегию приобщиться к глубокому космосу. Оценщик — необходимый участник любой экспедиции для сбора внеземных раритетов. Требуется кто-то, кто имеет представление о ситуации на рынке и о том, сколько перекупщики дадут за «подлинные инопланетянские артефакты». Нужен кто-то, чтобы составить и подписать сертификат, содержащий все известные сведения о происхождении товара. Несмотря на его молодость, репутация у Гомеса в этой области была безупречной. Если Гомес клялся, что предмет подлинно инопланетянский, скупщики знали, что не покупают изделия мастерской Калькутты или Нью-Джерси.

* * *

Это одна сторона раздобывания артефактов. Естественно, главным смаком было бы найти тех, от кого они остались. Но эти ребята все словно куда-то запропастились. Что случилось с исчезнувшими цивилизациями галактики? Вопрос этот интересовал многих и многих людей. Вы же знаете, как здесь, на Земле увлекаются исчезнувшими народами. Ты не знаешь, Джули? Ну так поверь мне на слово. Люди находят их такими романтичными!

* * *

Да, первый лихорадочный ажиотаж спал, но инопланетянские артефакты оставались на повестке дня. Хотя по развалинам, разбросанным по всей галактике, и рыскало много землян, они еще далеко не были полностью опустошены. Слишком уж много планет, слишком уж много развалин. И слишком мало космолетов.

* * *

Вот мы с Гомесом и потолковали обо всем этом в сизом тумане сигаретного дыма и пивного запаха среди индейцев, туристов и фермеров. А потом Гомес сказал:

— Знаешь, Далтон, из нас вышла бы неплохая упряжка. Ты, космический жокей, плюс моя сноровка в оценке.

— Согласен, — сказал я ему. — И нам не хватает только одного. Космолета.

В те дни было выгодно вложить деньги в космолет и отправиться рыскать по руинам. Ты не поверишь, какое число людей умудрялось обзаводиться космическими кораблями. Было время, когда количество космолетов превышало число специалистов, умеющих ими управлять. Я имел все необходимые знания, и подход у меня был правильный. То есть я не был психом, помешанным на чистой науке. Мне нравилось получать прибыль.

— Может, мне удастся подыскать нам что-нибудь, — сказал Гомес. — Я знаком кое с какими людьми. Год назад производил для них оценку. Они остались довольны результатами. Я слышал, как они взвешивали, не отправиться ли им самим в глубокий космос.

— Вроде бы самое оно, — кивнул я. — Пятьдесят на пятьдесят между нами. Где мы найдем этих ребят?

— Дай-ка я позвоню, — сказал Гомес, ушел и вернулся через пару минут. — Я поговорил с мистером Рахманом из Хьюстона. Он заинтересовался. Послезавтра у нас с ним встреча.

— Рахман? Что это за фамилия? Арабская?

— Он индонезиец.

* * *

Рахман проживал в люксе «Звезды Техаса». Вел переговоры о нефти с какими-то техасскими дельцами. Был он тощенький, коричневатый, чуть потемнее Гомеса, и национальной одежды не носил. Его шелковый итальянский костюм, наверное, стоил тысячи. Он был мусульманином, но без глупостей насчет запрета алкогольных напитков. Налил нам кентуккийского бурбона и себя не забыл.

Некоторое время мы беседовали о том о сем и ни о чем, и у меня сложилось твердое впечатление, что этот Рахман и его товарищи не знают толком, куда девать деньги. Птичка мне начирикала, что эти деньги заработаны на наркотиках. Не то чтобы я счел Рахмана прямым наркодельцом. Однако он возглавлял группу индонезийских предпринимателей, искавших, во что бы вложить свои капиталы, и трудно было списать их денежные обороты только на нефтяные сделки. Но что я знаю? Просто впечатление да еще его готовность иметь дело со мной и Гомесом, парой неизвестных.

Сначала он изучил мои документы. Очень даже впечатляющие, пусть это я сам говорю. Пару лет я водил космолеты для НАСА, пока не ввязался в спор с моим начальником и не вылетел с работы. Потом работал в частной компании, водил грузовик между Землей и колонией L-5. И все шло прекрасно, пока L-5 не лопнула, и я снова не остался безработным. У меня имелись документы и газетные выдержки, подтверждавшие все это.

— Ваши данные представляются отличными, мистер Далтон, — сказал Рахман. — С работой мистера Гомеса я уже знаком. И мы охотно с вами договоримся. Жалование плюс десять процентов прибыли со всего, что вы найдете, пополам с мистером Гомесом. Что скажете?

— Мне бы понравилось куда больше, если бы вы предложили десять процентов каждому из нас. Это, конечно, никакой не ультиматум, но так было бы гораздо приятнее.

Рахман задумался. Полагаю, он думал, что для него вся затея нужна главным образом для пристройки части горячих денег. А прибыль занимала второе место. Ее компания Рахмана получала тут, на Земле.

— Пожалуй, мы можем вам помочь, — согласился Рахман. — Поедемте со мной в Джакарту, и вы поглядите на наш корабль. Если одобрите его, мы составим необходимые документы. Как скоро вы сможете начать приготовления?

— Да прямо сейчас, — ответил я, глядя на Гомеса. Он кивнул.

«Город Джакарта» был очень даже неплохим корабликом. Немецкая постройка, индонезийская приписка. В те дни немчура строила космолеты что надо. Мы подписали контракт, погрузили все необходимое, я позвонил туда-сюда, собрал кое-какую информацию, и через месяц мы уже полетели.

* * *

Первая намеченная нами планета, Алькемар IV в Волопасе, обращается вокруг звезды класса 0 в скоплении Бородина, включающего пару тысяч звезд, две трети которых имеют планеты. За эту информацию я уплатил большие деньги. Получил ее от техника в штате английской звездно-картографической экспедиции. Он был не прочь подзаработать на стороне. Существуют каналы, по которым можно получать сведения такого рода. Космолетами я управляю хорошо, но еще лучше умею находить нужные каналы и заключать сделки. Эта информация обошлась дорого, но было похоже, что она того стоила. Мой техник сказал, что на Алькемаре IV вроде бы есть развалины, хотя и не был вполне уверен, так как его экопедиция там не высаживалась. Когда мы с Гомесом добрались туда, то сразу пришли к выводу, что напали на богатейшую жилу. Оставалось только высадиться, и Гомесу взяться за дело.

Когда я произвел наружную проверку, выяснилось, что кислорода в атмосфере Алькемара IV вполне достаточно, а сила тяжести равна девяти десятым земной. И мы спустились, надеясь, что нам подфартит, как Лефтковицу, когда он нашел фризы Манупта не Элгине XII и продал их за кругленькую сумму нью-йоркскому музею современного искусства. То есть я знал, что промашки быть не должно, не то у меня будут большие неприятности. Я потратил много топлива: маневрирование на субсветовых скоростях в зоне притяжения планет — удовольствие очень дорогое.

Эта планета выглядела желтовато-бурой с несколькими зелеными пятнами. Пятна эти свидетельствовали, что там есть вода и растительность. Мы произвели разведку самых крупных пятен и нашли место, по виду достаточно заманчивое, чтобы пойти на расходы, в которые обходится посадка космолета. Куда экономичнее оставить корабль на орбите и сновать туда-сюда на челноке. Но это требует дополнительного оборудования, не говоря уж о стоимости самого челнока. Ведь у нас его не было. Мы намеревались, найдя что-то симпатичное, посадить корабль с нами внутри.

Да, развалины там имелись. Занимали несколько сотен акров, кольцевые развалины в джунглях, окруженные тем, что когда-то было стеной. Атмосфера в норме, без ядовитых примесей, так что мы распаковали наши сухоциклы и въехали в джунгли. Первые два дня ушли на общую разведку.

* * *

Прошла почти неделя, прежде чем мы обнаружили развалины, которые выглядели многообещающе. В самой глубине джунглей что-то вроде круглого здания. Возможно, храма. Во всяком случае так мы назвали бы его в нашем сообщении. Мы вошли, не торопясь, снимая все подряд, потому что фильмы о таких экспедициях тоже можно продать не без выгоды. Мы высматривали хотя бы что-нибудь. Домашние вещи всегда находят сбыт. Мебель, утварь, чаши, миски, доспехи, оружие — ну, словом, все, что может украсить стену, музейную витрину или столик в доме толстосума. Беда в том, что отыскать что-либо такое практически невозможно. Исчезнувшие инопланетяне оставили после себя всего ничего. Это великая тайна. Черт, а что не тайна?

Мы вышли к разбитым ступеням, уводившим вниз, под землю. Отличное предзнаменование. В большинстве развалин даже такая находка — редкость. Я подмигнул Гомесу:

— На этом мы разбогатеем, амиго.

Гомес пожал плечами.

— Не строй надежд. Исследователи обжигались несчитанное число раз.

— А у меня предчувствие, — ответил я.

Лестница оказалась очень длинной и привела нас в подземный зал. Жутковатое оказалось местечко — низкий сводчатый потолок, торчащие камни, отбрасывающие прихотливые тени. На полу кое-где валялись какие-то металлические предметы. Я подобрал парочку и показал Гомесу. Он мотнул головой.

— Эти штучки выглядят недостаточно инопланетянскими.

Вот в чем беда таких поисков. Любой человек твердо знает, как именно должны выглядеть предметы, которые он признает инопланетянскими. Раз инопланетянское, значит, не похоже ни на что землянское. Это нечто такое, чего на Земле не найдешь. Такое, что никому в голову не приходило сделать что-то похожее. Что-то, излучающее таинственность. Ни горшок, ни стул такого критерия не выдержат. Практически все, что исследователи находили на любой иной планете, было инопланетянским чисто формально. Немногочисленные обнаруженные горшки и чашки с тем же успехом могли быть сделаны на Земле. Даже гарантийное письмо, указывающее, где и когда был найден данный предмет, не обеспечивало приличной цены. То, за что люди платили деньги, должно было выглядеть инопланетянским, а не просто быть им. Оно должно отвечать представлению покупателей об инопланетности. Вот где была зарыта собака.

За первым залом оказался второй. Мы вошли в него, и наши прожекторчики залили его белым светом. И вот там-то мы и увидели его. Предмет, который потом получил название «Эрикс».

Послушай, Джули, не переигрывай. Все это очень мило, но на Земле каждый слышал про Эрикса. Значит, и ты тоже. Может, в твоих кругах его называли космической штучкой.

Он лежал на сверкающей ткани с узорами. Покоился на невысоком каменном столпе с каннелюрами. Он казался сделанным из сверкающего металла, хотя никто еще не установил, что это за материал. Размером он с голову ребенка. И не то вычеканен, не то отлит, не то вырезан в форме, какой я еще никогда не видел. Как и Гомес. Слагаемые этой формы, на первый взгляд, казались случайными и хаотичными, но если сесть и вглядеться хорошенько, за ними начинала выявляться логика.

Предмет светился. Блестел. Его стороны и углы выглядели округлыми, но вот выпуклыми или вогнутыми — решить было трудно. Одну минуту казалось, что так, а другую — совсем наоборот. И симметрия то возникала, то исчезала. Оптический эффект, обман зрения. Глядеть на него было, словно всматриваться в кубистскую свечу: все поверхности и грани незнакомы, но притягательны, приковывают взгляд, втягивают его все глубже.

— О, черт, вот оно! — охнул Гомес. — По высшему счету. Находка века. Но провалиться мне, если я могу определить, искусственный он, или наращенный, или же это естественная форма.

Мы долго молчали, Гомес и я. Но мысли у нас были одинаковые. То есть так мне кажется. Я думал: вот он! По высшему счету! Клад у конца радуги! Царь всех инопланетных находок! И никто никогда ничего похожего не видел. Причем размеры позволяли установить его на каминной полке самого богатого человека в мире. Предел всех мечтаний. Лучше не придумать.

Вдоволь наглядевшись, мы пошли назад к космолету и вернулись со всем необходимым, чтобы унести его. Руками мы к нему не прикасались, а подняли с помощью общеповерхностного манипулятора и бережно уложили в контейнер с мягкой обивкой. Мы не знали, хрупок ли он и насколько. От нас требовалось одно: сберечь наше яичко и не разбить его по пути на рынок. Гомес даже пошутил на эту тему.

— Мы складываем все наши яйца в одну корзинку, — сказал он, когда мы вернулись с нашей ношей к кораблю и спрятали ее в грузовом трюме. А потом долго Гомесу было не до шуток.

Мы решили не тратить больше времени на Алькемаре. Одна эта находка обещала превратить нас в богачей, и нам не хотелось тянуть время. Я включил корабельный двигатель, и вот тут-то мы и получили первое предупреждение, что все не пройдет так гладко, как мы ожидали.

Двигатель молчал.

Положись на мое слово, Джули: когда двигатель твоего корабля не заводится, тут заменой свечей и добавлением бензина не обойдешься. Эти машины не рассчитаны на то, чтобы их ремонтировали такие, как мы с Гомесом. Тут требуется бригада специалистов на заводской площадке, ну и так далее. А мы только одно могли: провести диагностику. И узнали, что двигатель не работает. А это мы и так знали. А не знали мы, в чем причина и что нам делать дальше.

Ну, конечно, мы так просто не сдались. Я провел проверки на полную катушку. Повторил диагностику. Подверг диагностику диагностике. Попытался послать сигнал на Землю. Естественно, без всякого толка. Полеты на современных космических кораблях позволяют вам добраться до вашей цели быстрее света и куда быстрее любого сигнала в какой бы то ни было форме. Было похоже, что мы застряли. И, черт подери, некому было явиться проверить, что с нами приключилось. Мы были, как первые переселенцы, добиравшиеся в Калифорнию через Скалистые горы. Или, как Кортес и его конкистадоры, рыскающие по неизвестному краю в поисках сокровищ ацтеков. Если лошадь конкистадора издыхала, Испания не отправляла экспедицию на его поиски. Его просто сбрасывали со счетов. И это должно было произойти с нами. Никто не просил нас лететь сюда. Нашим индонезийским спонсорам было абсолютно наплевать, вернемся мы или нет. При условии, что им выплатят страховку.

Мы не запаниковали. И Гомес, и я с самого начала знали, что такой риск существует. Мы сидели-посиживали в надежде, что двигатель заработает сам собой. Такое случалось. Мы играли в шахматы, мы читали книги, мы подъедали наши запасы, и наконец, мы решили достать Эрикс из трюма и еще раз на него посмотреть. Если уж погибать, так погибать эстетически, как выразился Гомес.

Да! Я вроде бы забыл сказать тебе, почему мы назвали его Эриксом. А из-за того куска ткани под этой штуковиной. Она была вся в значках и завитках. Мы подумали, это просто узор, а оказалось, что это самый первый образчик инопланетянского письма, кем-либо найденный. И он оставался единственным образчиком, пока года через полтора Клейтон Росс во время экспедиции на Змееносца II не наткнулся на обломок с надписями, который окрестили Розеттским камнем космической эры. Одна надпись была вариантом древнего санскрита, а остальные — на трех разных инопланетянских языках, и одна соответствовала значкам на ткани Эрикса. Гомес и я самыми первыми увидели надпись на инопланетянском языке.

Но тогда мы этого не знали. Нужны были эксперты, чтобы указать, что хитрый, как мы думали, узор — на самом деле письмена. Ну, а почему мы назвали штуковину Эриксом, слушай внимательно, Джули. У верхнего края ткани — ну, мы решили, что он верхний — было пять заковык покрупнее остальных в том, что потом оказалось строчкой. Прочесть их мы, конечно, не могли. Но пять крупных смахивали на буквы Э-Р-И-К-С. Вот мы и назвали нашу штуковину Эриксом. И название прилипло. С самого начала его только так и называли.

Как ты, конечно, поняла, умница ты моя, на Алькемаре мы не погибли. Выбрались оттуда. Понимаешь, мы забрали Эрикса из трюма в салон. Чтобы еще раз посмотреть на то, что могло стоить нам жизни. А в результате он оказался не только рядом с нами, но и поближе к двигателям. И когда мы снова попробовали их запустить, что-то случилось. Мы так и не поняли, что именно и почему, только все вдруг пришло в порядок и заработало.

Совпадение? Ну, может быть. Однако страсть к научным экспериментам не подтолкнула нас снова убрать Эрикса в трюм, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. И у страсти к экспериментам есть предел. Мы поторопились убраться с Алькемара, пока могли. И вернуться на Землю.

Рахман встретился с нами в отеле Диснейленда в Джакарте. Он назвал Эрикса прелестной вещицей. Но было видно, что особого впечатления наша находка на него не произвела. А может, дело было в том, что у него хватало других забот. Я только позднее узнал, что ЦРУ и местное агентство по борьбе с наркотиками очень заинтересовались Рахманом и его подручными. Думаю, Рахман уже чуял неладное. Потому что он сказал:

— Не сомневаюсь, что мы могли бы продать этот артефакт с большой прибылью. Но у меня есть план получше. Я уже посоветовался с моими партнерами. Мы намерены передать этот предмет какой-нибудь крупной американской научной лаборатории для исследования на благо всего человечества.

— Очень благородно с вашей стороны, — сказал я. — Только зачем вам это?

— Мы хотим быть на хорошем счету у американцев, — ответил Рахман. — На всякий случай.

— Но так вы ничего не заработаете.

— Иногда добрая воля бывает дороже денег.

— Только не для нас!

Рахман улыбнулся и буркнул что-то на местном наречии. Наверное, что-нибудь вроде «дерьмово!» по-ихнему.

Однако я не собирался сдаваться.

— Но мы же договорились продать любой найденный нами артефакт, а выручку поделить.

— Не совсем так, — сказал Рахман несколько отчужденно. — Если вы внимательно прочтете контракт, то убедитесь, что вы участвуете в продаже артефакта только в том случае, если мы решаем его продать. Но решение принадлежит нам одним.

Да, в контракте значилось именно так. Но кто бы подумал, что они не станут продавать?

Я понял, насколько мудр был этот ход Рахмана (то есть с его точки зрения), примерно год спустя, когда ЦРУ в сотрудничестве с индонезийскими властями застукало его на международных перевозках наркотиков, но он отделался только штрафом.

Мыс Гомесом подчинились и доставили Эрикса в «Майкрософт» в Сиэтле, крупнейшую частную лабораторию такого рода в США. Мы рассказали им про двигатель, указав, что эта штука, если наши выводы верны, действительно на него воздействовала.

* * *

Ребятишки в белых халатах в «Майкрософт» экспериментировали с этой штуковиной до потемнения в глазах и с каждыми новыми результатами приходили во все больший раж. И они созвали на конференцию крупнейших университетских умников со всего мира, и «Майкрософт» с радостью ее курировала, потому что такая реклама им и не снилась, а кроме того, правительство вскоре начало их финансировать.

Мы с Гомесом оказались лишними. Они получили наш отчет, и ничего больше никому от нас не требовалось. Индонезийская группа с полетами в космос покончила. Пришло время поджать хвосты, и у них хватало других дел. Впрочем, они выдали нам вполне приличные премиальные. А я уже вел переговоры с новыми спонсорами о новом кораблике и более выгодных условиях. Наших общих денег как раз должно было хватить, чтобы провернуть эту сделку.

И тут Гомес погиб в автокатастрофе в Гэллапе в Нью-Мексико — нашел место! Наследниками были признаны его родственники, и я оказался по уши в юридическом дерьме. Суд не признал, что Гомес устно завещал свою долю мне. Я потратил целое состояние на адвокатов, только все напрасно. В результате половина того, что должно было стать нашим первоначальным капиталом, отошла какому-то дяде, проживающему в мексиканском городе Оахаке. Гомес при жизни никогда его в глаза не видел.

Так что я очутился в одиночестве и в том, что называется стесненными обстоятельствами. Мне удалось заключить контракт с южноафриканскими торговцами алмазами, и я опять отправился на новом космолете «Уитуотерстренд» на Алькемар. Вот тогда Стеббинс, представитель компании, которого мне навязали южноафриканцы, и погиб при обвале в пещере, а вину свалили на меня. Что ни в какие ворота не лезло. Я сидел в космолете, раскладывал пасьянс, когда он самовольно отправился в пещеру, уж конечно, решив найти что-нибудь для себя. Однако в Иоганнесбурге против меня состряпали обвинение в халатности, и я лишился прав на вождение космолетов.

Вот так я опять остался с носом, и уже никто больше не хотел меня нанимать — ни для чего. Вот потому-то меня не оказалось под рукой, когда белые халаты сделали самые главные открытия относительно Эрикса. Я как раз отбывал шесть месяцев в Луна-сити за приписанную мне растрату. Вот мне и хватало моих забот, когда в Сорбонне Гильо, работая с Новым Розеттским камнем Клейтона, сумел сделать перевод надписи на ткани из-под Эрикса. И тут же постановлением суда ему было запрещено публиковать свои результаты, пока ребята из «Майкрософт» искали подтверждение. На Земле про это слышали все (кроме тебя, моя обворожительная Джули, размечтавшаяся о выгодных аферах).

Меня выпустили досрочно за примерное поведение, и я некоторое время болтался в Луна-сити, моя посуду в ресторанах. Моя карьера космолетчика, казалось, завершилась навсегда. Ни прав, ни желающих меня нанять, даже будь у меня права.

Но хорошему человеку удержу нет. Смена администрации на Луне открыла мне возможность вернуть себе права, ограниченные пределами внутренней части Солнечной системы. Устроил это мой тогдашний наниматель Эдгар Дуарте, владелец «Лунных туров», который решил использовать мою славу — ну, ладно, пусть сомнительную известность — для рекламы своего турбюро. Вот я и получил работу: возить туристов на дневные экскурсии до астероидов — унизительнейшее падение для первооткрывателя Эрикса.

Впрочем, я принял это с полным хладнокровием, так как давно убедился, что фортуна — последняя шлюшка, да и сама жизнь — порядочный бардак. Я человек не религиозный. Совсем нет. Уж если я во что-то и верю, так в то (вместе вроде бы с гностиками), что Сатана одержал победу над Богом, а не наоборот. И князь тьмы правит миром жестоко и губительно в полном соответствии со своей природой. Я знал, что нам нечего ждать, кроме случайностей и невезения во Вселенной, где все подтасовано против нас, и даже играющее нами божество нас ненавидит.

Однако, раз все подчинено случаю, время от времени происходит и что-нибудь хорошее, и тут вроде бы подфартило мне. Я возил своих туристов на дурацкие астероиды, спал в ночлежке, так как Дуарте платил мне гроши, не знал, куда деваться от скуки, и вот однажды получил письмо с Земли.

Письмо было написано на настоящей бумаге, не на тонюсенькой почти прозрачной дряни для факсов, а на плотной, матовой. Письмо послала организация, именовавшая себя «Первой Церковью Эрикса, Вселенского Понтифика Всего и Вся».

Грамота оказалась не шуткой, как я было подумал, но серьезным посланием группы, создавшей культ поклонения Эриксу.

Эрикс, извещали они меня, — это сверхчеловеческий принцип, который открыл себя тем, кто способен узреть внеземную божественность его формы и сути, и его явление было предсказано давным-давно на основании самоочевидной природы павшей души человеческой.

Они сообщили, что Эрикс теперь помещен в цитадели в сиэтлской Космической Игле, купленной для него «Майкрософт». И тысячи людей ныне ежедневно проходят перед ним в чаянии исцеления от своих недугов. И Эрикс помог многим. На счету Эрикса уже буквально тысячи чудес. В его присутствии все становилось лучше, начиная от машин (как первым обнаружил я) до человеческого разума (примером чему, я полагаю, служил сам автор письма).

После нескольких случаев такой же лабуды автор письма, некий мистер Чарлз Эренцвейг, наконец перешел к делу. Недавно до сведения Церкви дошло (он не упомянул, каким образом), что я — тот, кто нашел Тело Божества и доставил его человечеству. И за это мне будет воздана честь. Я уже несколько лет лишен соприкосновения с Источником. Мне отказали в славе, отвергли, когда мне следовало вознести хвалу (и я был того же мнения), и вынудили жить далеко от Земли, тогда как я должен был бы занять свое надлежащее место — Первооткрывателя Эрикса. Письмо вдобавок намекало, что я через первое соприкосновение обрел некоторую святость и как бы первородство.

Эренцвейг в заключение сообщил, что они купили для меня билет до Земли. Он ждет меня в «Америкен экспресс» в Луна-сити. Они будут крайне рады, если я прибуду в Сиэтл, как их гость, и все расходы берут на себя. Они обещали щедро вознаградить меня, если я приеду и поведаю им об обстоятельствах моей экспедиции на Алькемар, моего обретения Эрикса, о моих чувствах в дни моей близости к нему, и так далее, и тому подобное.

Приеду ли я? А как же! Луна-сити уже давно сидел у меня в печенках, а туристами и астероидами я был сыт по горло. Я с наслаждением сообщил Дуарте, куда он может засунуть свой космолет вместе с пассажирами, и вскоре отбыл на мою родную планету.

Через пару недель я уже был там.

Джули, не стану надоедать тебе своими впечатлениями от Земли после почти десятилетнего отсутствия. Все это и еще очень многое составляет часть моей стандартной лекции. Ее можно приобрести в форме книги и кассеты. Если хочешь, можешь ознакомиться с ней сама. (Но я знаю тебя, сокровище мое. Тебя же никто не интересует, кроме тебя самой, ведь правда?)

* * *

— Далтон! Как замечательно, что вы смогли приехать!

Эренцвейг, широкоплечий корпулентный мужчина, встретил меня буквально с распростертыми объятиями. С ним были еще двое. Одетые, как и он, в одно белое. Как я позднее узнал, белая одежда была одним из символов их культа.

В лимузине меня привезли в Обитель Эрикса — их храм и резиденцию на частном островке в Пюджет-Саунде. Мне устроили роскошный прием. Со мной носились. Это было очень приятно. Но только во всем, что говорил Эренцвейг и остальные, ощущались какие-то странные обертоны. То, что психологи называют подтекстом. Они знали что-то не известное мне и всему роду человеческому и просто лучились самодовольством.

* * *

На следующий день они привезли меня к Космической Игле для Обозрения, как это именовалось. Будто простые смертные, они приобрели билет (оплачиваемый фондом Эрикса, но иметь его было необходимо), затем были обысканы на предмет оружия, потом получили разрешение встать в очередь, которая тянулась вверх до помещения, где происходило обозрение. Они называли его Цитаделью. Меня могли бы провести и без очереди, но Эренцвейг решил, что мне будет интересно узнать, как это происходит.

Меня более чем удивило число калек в очереди. Слепые, больные раком и чем только еще. И все надеялись на чудесное исцеление. И многие, заверил меня Эренцвейг, сподобятся его.

Вероятно, выражение у меня было скептическое, так как Эренцвейг сказал:

— Это именно так. И вера здесь роли не играет. Свершается — и все. Другие религии все еще не могут решить, как относиться к нам. Эрикс бесспорно творит чудеса. Непрерывно. Ежедневно. Это ступень, которую описали наши пророки. Мы называем ее Милостью Последних Дней.

— Последних Дней? Что это должно означать? — спросил я.

— Боюсь, я не могу обсуждать с вами сокровенную доктрину, — сказал он с загадочным выражением лица.

— А почему? Я думал, вы считаете меня в числе основателей.

— Основателем, да, но не приобщенным к нашей религии. Вы открыли Эрикса, мистер Далтон, и за это мы будем вас всегда почитать. Но вы не верите в его сверхъестественную весть. И поэтому мы не открываем вам наши сердца и мысли.

Я пожал плечами. Что можно сказать, когда люди несут такую чушь? Ну и Эренцвейгу я ничего подобного говорить не стал. Он был ключом ко всяким благам для меня, и я не хотел его раздражать. Во всяком случае, пока. Во всяком случае, пока я не подыщу для себя чего-нибудь более подходящего.

Видишь ли, Джули, и думаю, ты это оценишь, я получил бесплатный билет на Землю, а теперь проживал в первоклассном курортном отеле. Но вот ни слова не было сказано про деньги… башли. Капусту. Презренный металл, вокруг которого весь мир вертится.

Я, однако, про него не заговаривал. То есть тогда. Я вроде как был уверен, что Эренцвейг и его товарищи намерены мне что-то предложить. В конце-то концов, без меня у них не было бы религии.

Я довольно много времени оставался в небольшом помещении, разглядывая Эрикса сквозь стекло. Они водрузили его на каменный цилиндр, тот самый, с которого я его снял. Тогда я не стал возиться с цилиндром и не захватил его с собой на Землю. Ну, и они отправили за ним на Алькемар специальную экспедицию. Помещение было оформлено под пещеру, в которой мы с Гомесом нашли его. Даже освещение было точно таким же. И они подстелили под него ткань, на которой он лежал там. И теперь Эрикс снова покоился на ней, красивый, как картинка, самый последний писк среди инопланетянских артефактов.

Я спросил у них:

— А кто же занимается исследованием ткани?

— Гильо. Да-да. Но наш фонд сумел воспрепятствовать разглашению его перевода и вернуть ткань. Она, как вы понимаете, принадлежит Эриксу. Она — часть его субстанции.

— Вам известно, что на ней написано?

— У нас есть на этот счет свои соображения.

— Ну, и?

— Если вы думаете, мистер Далтон, что я вам отвечу, то вы заблуждаетесь. Перевод будет предан гласности, когда настанет время.

— А когда оно настанет?

— Нам сообщит это сам Эрикс.

Ну, мы стояли там и смотрели, как одни бросают костыли, а другие вопят: «Я вижу!» — и всякую такую чушь. После чего они отвезли меня назад в Обитель Эрикса на действительно первоклассный банкет в мою честь. И вот после банкета Эренцвейг сделал мне предложение, как я того и ждал.

Мы расположились с сигарами и коньяком в сверхроскошном салоне. Сначала мы сидели там целой компанией — я, и Эренцвейг, и еще с десяток других, видимо, важных шишек в их организации. Затем все они ушли, будто по сигналу, и Эренцвейг начал:

— Вероятно, вы недоумеваете, мистер Далтон, какое все это может иметь отношение к вам.

— Да, этот вопрос мелькнул у меня в голове.

— Если я верно понял ваш характер, — продолжал Эренцвейг, — вы, я полагаю, будете не прочь получить деньги. Достаточно большую сумму. Или я слишком прямолинеен?

— Вовсе нет. Я всецело за прямые разговоры и веселое житье.

— Превосходно. Мы можем предложить вам и то, и другое.

— Веселое житье, — произнес я задумчиво. — Означает ли это наличные денежные знаки или мне заплатят религиозной монетой?

Эренцвейг улыбнулся.

— Мы прекрасно знаем, что вы неверующий. И отлично. От вас этого не требуется. Вас не смутит, если мы используем вас, как провокатора?

— Нисколько. За хорошие деньги — пожалуйста!

— Превосходно. Я ценю вашу откровенность.

— В таком случае вас не заденет, если я скажу, что считаю вашу веру в Эрикса собачьей чушью, раз уж на то пошло.

— Нисколько не заденет. Мы живем в новое время, мистер Далтон, и современная религия проверяется ее действенностью, а не тем, что она сулит. А религии вроде нашей обходятся без морали или этики. К божеству, подобному нашему, это не имеет никакого касательства. Эрикс, которого некоторые называют Великим Сатаной, более чем равнодушен к добру и злу, праведности и греховности. Он здесь ради одной цели. И только одной.

— И цель эта?

— Она станет всем ясна в свое время, — пообещал Эренцвейг. — Я предсказываю, что вы уверуете. И очень жаль, потому что мы потеряем жизнерадостного и циничного плута.

— Лестью вы ничего не добьетесь, — парировал я. — Если только не сопроводите ее кругленькой суммой. И не заботьтесь о девочках для меня. Такими частностями я займусь сам.

— Ах да, деньги! — воскликнул Эренцвейг. — Как вы восхитительно прямолинейны. Но я был к этому готов.

Он достал из внутреннего кармана бумажник, вынул пачку стодолларовых купюр и отдал мне.

— И это вся моя плата?

— Разумеется, нет. Мелочь на карманные расходы. Мы намерены заплатить вам гораздо больше, мистер Далтон.

— И что я должен делать?

— Просто беседовать с людьми.

— Лекции читать?

— Называйте это, как вам угодно.

— И что же вы хотите, чтобы я им говорил?

— Что пожелаете. Можете рассказывать, как вы нашли Эрикса. Но ограничиваться этим не обязательно. Расскажите им о себе. О вашей жизни. Поделитесь с ними вашим мнением.

— Да кому интересна моя жизнь?

— Интересным будет все, что вы скажете. В нашей религии, мистер Далтон, вы занимаете важное место.

— Я же говорил вам, что не религиозен.

— Это не редкость среди культовых фигур. Веровать люди начинают позднее. Но первые, те, кто стоял у истоков, вовсе не обязательно привержены вере. Очень часто бывает как раз наоборот.

— У меня есть место в вашей религии? Иуды, может быть?

— Не менее важное, но иное. Мы называем вас, мистер Далтон, Последним Адамом.

* * *

Что-что, а трепаться я всегда умел, и мне плевать было, называют они меня Последним Адамом или Первым Прохиндеем. Или Шестнадцатым Ллевелином, если на то пошло. Имя ведь просто еще одно вместилище для ходячей кучи дерьма, называемой человеком, ты уж извини. Но ведь ты всю жизнь слушала выражения и покрепче, а, Джули? Так говорили твой отец, твоя мать и все твои друзья. Сплошь богохульники, верно, куколка? И ты с самого начала знала, с самого что ни на есть начала, что в этом мире только одно имеет смысл: грести под себя, жить всласть и оставить напоследок благообразный труп. Мы же с тобой похожи, как две капли воды, Джули. Вот почему ты так меня любишь.

Ну, и когда я начал свои выступления в Сиэтле, то больше говорил про тебя, Джули. И начали меня спрашивать, кто такая эта Джули, по которой вы с ума сходите? А я всегда отвечал, что она девушка моей мечты, и она знает, как все обстоит на самом деле. То же самое я говорил девочкам и дамочкам, помогавшим мне коротать это время, а их хватало с избытком. Я же был знаменитостью, понимаешь. Я был Далтон, тот, который нашел Эрикса.

Благодаря Эренцвейгу и его компашке другие тоже начали сознавать всю мою важность. И платили мне много, и воздавали мне дань уважения.

— Мы намерены перекрыть все рекорды, поставленные вашей алчностью, Джон, — как-то сказал мне Эренцвейг. В шутку, я думаю. Но он это осуществил. Продолжал осыпать меня деньгами, а я продолжал покупать всякую всячину, и людей, и снова всякую всячину. Отводил душу, позволь сказать тебе. И до того все было у меня хорошо, что я довольно долго не замечал: все больше людей умирает.

Когда тебе хорошо, как было мне, то вроде и не видишь, что там происходит с другими. То есть поглядим правде в глаза: кто думает о других людях, когда надо кормить и ублажать себя? И как бы тебе ни было хорошо, всегда ищешь чего-нибудь получше, верно? Ну, я и не обращал внимания, что там творится вокруг. Я про нарастающую смертность. Конечно, огромная трагедия и все такое. Но я не мог не думать, что оно по-своему, по-жуткому, было к лучшему, потому что недвижимость дешевела. И, конечно, меня не слишком интересовало, отчего это происходило.

Очень многие винили Эрикса. Вот тебе люди в полный рост. Всегда винят кого-нибудь или что-нибудь. И даже ученые из тех, которые жаждут увидеть свою фамилию в газетах, утверждали, что Эрикс — живой организм неизвестного прежде типа. Долго пребывавший в анабиозе. А теперь активизирующийся. Послушать их, так Эрикс выделял вирусы с того самого дня, как я его нашел. Вирусы эти распространялись по миру, внедрялись в тела людей, не причиняя никакого вреда, не привлекая к себе внимания, хитрые такие паршивцы. Но не по доброте сердечной. А потому что этот эриксовский вирус выжидал — выжидал, пока не расползется по всей Земле, не перезаразит всех. А потом дал о себе знать, как бомба с часовым механизмом.

Она вовсю разыгралась, смертность эта. И, думается, я вовсю старался ее не замечать. Ведь если ты все равно умрешь, зачем заранее терзаться из-за этого? И вообще, я считал, что ученых ведь столько развелось: они что-нибудь да придумают. А нет!

В конце концов Эренцвейг втолковал мне, что происходит. И к чему это ведет. Навестил меня как-то утром. Откровенно говоря, выглядел он жутко — глаза налиты кровью, руки трясутся. Тут я подумал, что он заразился, и мне стало немножко не по себе. Если уж он заболел — такая шишка в Церкви Эрикса — значит, и я могу.

— Ну и видок у вас! Как у подогретого покойника, — сказал я ему. Какой смысл ходить вокруг да около?

— Да. Она меня поразила. Лихорадка Эрикса. И мне уже недолго остается.

— А ваш бог разве не сообщил вам, как исцеляться?

Эренцвейг покачал головой.

— Это не его путь.

— Так какой толк принадлежать к его церкви?

— Некоторые из нас считают, что знания дороже всего.

— Только не я, — сообщил я ему.

Тут Эренцвейг закашлялся. Жалко было смотреть. А потом снова заговорил:

— Я пришел сообщить вам перевод надписи на ткани, найденной с Эриксом.

— Весь внимание.

— Это предостережение. Написанное одним из последних живых существ, соприкоснувшихся с Эриксом.

— Давайте ближе к делу.

— В ней говорится: «Эрикс ненавидит человеческую жизнь. Он ненавидит всякую жизнь, чуждую ему. И не терпит другой жизни, кроме своей. Когда вы найдете Эрикса, это станет началом конца вашей расы». Я перевожу весьма вольно, вы понимаете.

— А чего тут понимать? — сказал я. — Похоже на одно из египетских проклятий.

— Да, несомненно. Но в данном случае — это чистая правда.

— Чудненько, — сказал я саркастически, так как Эренцвейг зачитал смертный приговор не только себе, но и мне. Но, черт, я же никогда не рассчитывал, что буду жить вечно. — Так что теперь? Маска Красной Смерти. Только во всемирном масштабе?

— Примерно так, — сказал Эренцвейг.

— И давно вы это знали?

— Довольно давно. Все исповедующие веру в Эрикса знали. Нам сказал сам Эрикс.

— И каким образом? Передача мыслей на расстоянии?

— Сны. Пророческие сны. И мы приняли то, что он сказал нам, и нашли, что это хорошо. Видите ли, только справедливо, что Эрикс не терпит иной жизни, кроме своей.

— Ну, это понятно, — согласился я. — Мне и самому нравится, когда есть, где развернуться.

Эренцвейг наклонил голову и ничего не сказал. Наконец я спросил его:

— Ну, и что дальше?

— Я умру, — сказал Эренцвейг. — Все умрут.

— Это очевидно, дурак. Я о себе.

— А! — сказал Эренцвейг. — У Эрикса есть планы относительно вас. Вы — Последний Адам.

— Какие планы?

— Увидите. Идемте со мной.

— И по чьему приказу?

— Эрикс хочет на вас посмотреть.

Ну, мне это не понравилось. И очень. Я решил, что пора порвать с их организацией, убраться с Земли куда подальше, поискать что-нибудь еще. Но Эренцвейг был против. У меня под дверью ждали его дружки. И увели меня — я протестовал, можешь быть уверена! — туда, где я живу теперь.

Поклонники Эрикса еще несколько недель хлопотали вокруг меня, налаживали быт в моей маленькой квартирке, устанавливали камеры, обеспечивали доставку еды. И с каждым днем их становилось все меньше, пока я не остался здесь совсем один. Взаперти.

Но даже выберись я отсюда, куда бы я пошел? У меня ощущение, что все уже поумирали. В последний раз я видел человеческое лицо недели… месяцы тому назад. Откровенно говоря, по людям я совершенно не тоскую. Сплошь дрянь, и черт с ними. Я рад, что они передохли, и не пожалею, когда сам сдохну.

Эрикса я ни разу не видел, но подозреваю, что он принял какую-нибудь другую форму и выглядит не так, как когда я его нашел. Думаю, он меня изучает. Возможно, он изучает последний экземпляр каждой расы, которую уничтожает. Просто из любопытства, думается. Как делал бы на его месте я сам. Может, мы с Эриксом не такие уж и разные. Если не считать окружающей обстановки. У него есть Земля. Да и вся галактика, наверное. А у меня есть одна комната, и ванная, и застекленная веранда. И ты, Джули.


Robert Sheckley, "The Eryx", 1998

Перевела с английского Ирина ГУРОВА


Роберт Шеррер
ДЕНЬ СМЕРТИ





Иллюстрация Владимира Овчинникова

День моей смерти — восемнадцатое июля. В этом году я провел его гак же, как проводил все последние десять лет — дома, в постели, под заботливым надзором жены. Домашний врач мне не по карману, а я наслушался слишком много историй о ятрогенных заболеваниях, чтобы отправиться на этот день в больницу. Вот я и полеживал смирно, перебирая в уме варианты, как это может произойти. Внезапная щемящая боль в груди? Пульсирующая головная боль, симптом лопнувшего сосуда в головном мозгу? Прохладный ветерок из кондиционера овевал мое лицо, холодил лоб. К закату ноги у меня начали непроизвольно подергиваться, и я натянул одеяло до подбородка. Знать день, в который я умру, не зная года — это похуже, чем не знать ничего.

Миновала полночь. Я приподнялся, сел на постели и ощутил, как мало-помалу исчезает страх. Мы с женой вышли на веранду и отпраздновали прошедший день, чокаясь дешевым шампанским. Ночь была жаркой и душной — не такая уж редкость для Чикаго, но тяжелая липкая влажность почему-то успокаивала. Я поглядел вверх на звезды и увидел в вышине бесшумно скользящий космолет чтарри, замкнутый в поле искажения, Грязный палец, ползущий по куполу небес и смазывающий звезды. Ангел Смерти, стирающий звезды, стирающий жизни. Я выбросил эти мрачные мысли из головы. Впереди был год без всяких опасений подобного рода.


Как и большинству искателей данных, мне платят строго по контракту, а потому на следующий день я с раннего утра уселся у себя в кабинете за рабочий комп, выудил несколько возможностей при вероятной оплате, выведенной моим ИИ. И что же? Только привычные крутые кривые, фокусирующиеся на угнетающе малых суммах. Однако одно сообщение завершалось так: Билл все еще искатель? Если да, свяжись со мной. Боб Фильд. Боба я не видел с той поры, как он устроился в Чтарриевский институт. Странно, что о сути работы он и не заикнулся, лишь предложил встретиться лично. Но я был не в том положении, чтобы привередничать.

* * *

Чтарриевский институт ютится на краю одного из западных пригородов среди останков ушедшего в небытие ускорителя элементарных частиц. На большей части былой лаборатории вновь тянутся к небу высокие травы прерии, однако я различил круглый рубец, оставленный кольцом ускорителя на приподнятой широкой площадке почти рядом с шоссе. Институт занимал центральную башню, бетонный закругленный монолит которой высился над равниной Иллинойса, будто часть современного Стоунхенджа.

Боб все еще был на планерке, и его секретарша спровадила меня в кабинет для посетителей. Стены тесной комнатушки были увешаны фотографиями чтарриевского корабля — видимо, сделанными автоматическими зондами. Но даже в космосе поле искажения позволяло различить космолет только как еле заметное красноватое пятно. У одной из стен видеофон без конца прокручивал кольцо ленты, посвященной Чтарри. Рассматривая фотографии, я краем уха слушал сопроводительный текст, но он содержал только давно набившие оскомину сведения: «…кажется локализованным гравитационным полем в прямом противоречии с общей теорией относительности… следом за катастрофической экспедицией китайского космолета с командой в две тысячи тринадцатом году…» На одной фотографии корабль, выглядел, как стянутый посредине цилиндр, на другой — как слегка приплюснутый шар, «…очевидно, вне времени в обычном представлении… к пониманию загадки чтарри…» На проволоке в центре комнатки с потолка свисал вырезанный из люсита макет корабля, выполненный по данным, которые компьютер выдал об истинной его форме. Такое ни одному специалисту по топологии не привиделось бы в самом жутком кошмаре.

Десять минут поломав голову над «загадкой чтарри», я был препровожден в кабинет Боба. В окно от пола до потолка лился яркий летний солнечный свет, озаряя скудно населенные книжные полки на противоположной стене.

Боб ухмыльнулся до ушей, ринулся навстречу и энергично потряс мою руку.

— Что поделываешь? — спросил он.

— Как всегда, работы много, платят мало, — я посмотрел на табличку с его фамилией на письменном столе. — А ты, оказывается, вырос до заместителя директора по безопасности.

— Ну да. И думаю, смогу предложить тебе постоянную работу.

— Ты знаешь, я не слишком жалую чтарри.

Боб пожал плечами.

— Одни их не терпят, другие готовы им поклоняться. Обе позиции мне не кажутся оправданными. Разреши, я тебе кое-что покажу.

Боб щелкнул выключателем, и я услышал знакомые слова:

«Чтар ри чол фанг пьон лак чал…» — речь звучала, как запись сумасшедшего бормотания корейца, проигрываемая на одной десятой скорости.

— Начало ты слышал, как и мы все, — сказал Боб, — но эта запись длится тринадцать часов двадцать две минуты. Это первое, что мы услышали с чтарриевского корабля, когда он вышел на орбиту двенадцать лет назад. Тогда они тут же начали транслировать двоичным кодом сведения о днях смерти и продолжали делать это непрерывно последующие двенадцать лет. — Боб включил запись. — Тринадцать часов абракадабры. Вот итог всего, что нам известно о чтарри. С расшифровкой ничего не получилось.

— А вы не пробовали проиграть от конца к началу?

— Очень смешно!.. Так вот: пробовали. И еще кучу других перестановок. Наши лингвисты все последнее десятилетие бьются лбами об эту запись. Результат нулевой. А чтарри остаются на той же орбите, игнорируя все наши попытки вступить в контакт.

— Не слишком дружелюбно с их стороны, а?

— Не уверен, что такое понятие применимо к чтарри. — Боб вернулся к своему столу и опустился в кресло. — О чтарри мы не знаем ровным счетом ничего. Зачем они транслируют эту смертоносную информацию? Откуда им известно, в какой день умрет каждый из нас? И почему они сообщают день и месяц, но не год? Потому ли, что не знают года? Или же по неведомой причине скрывают его? Я знаю, что должен умереть двадцать второго июня, но какой мне от этого толк, если я не знаю года?

— Но ведь в свой день смерти ты принимаешь меры?

— Конечно. Как и все, кроме горстки тех, кто предпочитает не знать своей даты. — Боб забарабанил пальцами по столу. — Но перейдем к делу. Ты обещал взяться за эту работу на контрактной основе, так вот что нам нужно. За последние три месяца у нас в институте произошло три самоубийства.

— Реальных или предполагаемых?

— Два реальных, одно предполагаемое. — Он покосился на листок, который лежал перед ним на столе. — Леонард Косник, Филипп Чуань и Джейсон Краусс. Реальные — Чуань и Краусс. Оба погибли, играя в русскую рулетку. Третий случай оставляет место для сомнений. Косник ехал сюда утром в день своей смерти. У нас существует запрет для своих сотрудников появляться в этот день на работе. Он просто обезумел, если пошел на такой риск.

Я невольно кивнул.


— Но чего вы хотите от меня?

— Двое из троих оставили записки. Не совсем такие, какие пишут самоубийцы, и мне необходимо выяснить, что именно они имели в виду. Первая — записка Косника, жертвы автокатастрофы. В ней говорится только «Я есмь вы». Вторая — Чуаня, она исчерпывается датой, которую его жена нашла на клочке бумаги в ящике его письменного стола у него дома: «Двенадцатое ноября две тысячи сто двадцать второго года».

— Но до этого дня больше ста лет!

— Да, крайне странно. И я не могу понять, в чем смысл этих записок.

— И вы хотите, чтобы я его прояснил?

— Совершенно верно.

— Но зачем прибегать к посторонней помощи? У вас в институте должны быть сотни искателей данных.

— Немногим больше ста. Но дело в том, что все они работают в отделе «С», где работали и все трое самоубийц. Откровенно говоря, отдел «С» уклоняется от помощи моей службе. По-моему, они что-то скрывают. И мне нужен некто посторонний, кому я могу полностью доверять.

— Отдел «С»? А чем он занимается?

— Статистическим анализом. — Боб пошарил под крышкой своего стола, и на стене возник экран. Я прищурился, стараясь разглядеть матовое изображение, почти невидимое в снопе льющихся в окно солнечных лучей. Боб указал на смутное красное пятнышко, обращающееся вокруг голубой Земли. Стилизованные радиоволны соединяли космолет с радиолокаторами, разбросанными по земному шару. — Собственно говоря, информация, транслируемая чтарри, состоит из двух потоков, передаваемых одновременно, но на чуть разных частотах. Мы получаем сообщения на каждого человека вскоре после его рождения. Сообщение на более высокой частоте содержит время рождения и географические координаты места, по которому мы можем определить новорожденного. На более низкой частоте сообщается день его смерти. Оба потока кодируются при получении, и записи поступают сюда. Мы коррелируем их, не декодируя, и храним информацию для родителей вместе с ключом к коду. — Он погасил экран. — Однако подавляющему большинству людей неизвестно, что сведения о днях смерти мы декодируем отдельно от остальной информации и используем для статистического анализа.

До меня доходили слухи об этом, но я все равно удивился и смерил Боба недоумевающим взглядом.

— Вы действительно используете даты смерти?

— Только статистически. Мы не знаем, кому конкретно какой день соответствует, так что права личности не нарушаются. — Теперь он принялся стучать по столу карандашом. — Мы никогда не публикуем даты (тук-тук-тук). И в любом случае засекреченность данных у нас побьет любые рекорды. Глухие переборки внутри еще более глухих переборок. Черт, у меня самого нет доступа к половине информации. Вот почему мне нужна твоя помощь.

— Но зачем вообще собирать данные о днях смерти?

— Мы надеемся узнать что-нибудь полезное. Например, резкое увеличение зимних дат может указать на угрозу эпидемии гриппа. Конечно, год остается неизвестным, но мы можем использовать показатели смертности от гриппа, чтобы вывести примерное предположение. К несчастью, до сих пор все это практически ничего не дало…

Наш разговор начал пробуксовывать, а мне не терпелось взяться за дело, и я встал, прощаясь. Боб откашлялся.

— Билл, тебе следует знать кое-что еще. Чуань и Краусс, те, кто играл в русскую рулетку, умерли, если верить их друзьям, не в день своей смерти.

— Думаю, они просто скрыли настоящие даты. Так бывает сплошь и рядом.

— Возможно. Но все-таки довольно странное совпадение, ведь лгали оба. Но только никому ни слова. Информация о днях смерти помогает людям планировать свою жизнь. Мы не хотим вызвать панику.

* * *

Возвращение домой заняло бы не меньше часа, а потому я решил воспользоваться «гротом» где-нибудь поблизости. И нашел прекрасно оборудованный сразу за пределами института. Дежурный принял мою личную информацию и, окинув меня равнодушным взглядом, сказал:

— Шестая кабина. Заплатите заранее, если намерены оставаться дольше получаса.

Я вручил ему мою карту (кто знает, сколько потребуется времени), загерметизировал кабину и включил связь с Клубком. Во мраке засветились узлы, соединенные сложной спиралью из многоцветных кривых. Я с облегчением убедился, что этот «грот» использует стандартную символику: зеленые кривые для нитей, генерируемых ИИ (надежные, но частенько бесполезные), желтые кривые для нитей, генерируемых вручную (осторожно, возможна личная ошибка), и красные кривые для нитей неизвестного происхождения (опасность! Для чего скрывать происхождение нити?).

Я начал составлять узел для введения в Клубок. В этом и заключается искусство искателя данных: сделать спецификацию узла настолько точной, чтобы получать полезную информацию, однако и настолько широкой, чтобы притянуть непредвиденную нить, которая и даст искомый ответ. Начал я с более простой задачи — с формулирования данных (Время: м-ц ноябрь) И (Время: день 12) И (Время: год 1122). Достаточно прямолинейно. «Грот» придал моему узлу вид календаря с датой, обведенной кружком. Очень мило. Затем я приступил к работе над загадочной фразой. Мимо моего лица проплыл паук, сплетая зеленую паутину нитей. Я помахал ему, и паук в ответ помахал двумя передними лапками. Назад к фразе (Лицо — I: возможно, конкретно Космик ИЛИ, возможно, обобщение) И (Действие — есмь: возможно, су-шествование ИЛИ, возможно, уравнивание ИЛИ, возможно, идентификация) И (Личность — вы: возможно, обобщение ИЛИ, возможно, конкретно сотрудник Чтарриевского института). Простейшие фразы по-прежнему остаются наиболее трудными для кодирования. Через секунду вокруг обоих моих узлов закишели пауки, ткущие перепутанные зеленые нити.

Сначала я проследил нити, ведущие от даты — она казалась более многообещающей. Пучки нитей тянулись прямо к справочникам. Естественно. Я активизировал один из них, решив посмотреть, что он выдаст. «Ноябрь 12, 2122: 204-я годовщина основания Австралийской республики». «Ноябрь 12, 2122: 178-я годовщина потопления «Тирпица». «Ноябрь 12, 2122: 141-я годовщина первого перелета на воздушном шаре через Тихий океан». «Ноябрь 12, 2122: 113-я годовщина начала Голанской войны». Список продолжался и продолжался — океан информации, но ничего полезного для меня.

Я проверил мой второй узел. Множественные нити тянулись во все стороны, однако наиболее густой пучок сходился у одного узла. Он имел вид церкви, и над ним трепетала сложная диаграмма из прямых и волнистых линий — Церковь Фейнмена. Я перепрограммировал узел, добавив уточнение: И (Организация — Церковь Фейнмена). Большинство нитей исчезло, и я проследил одну до справочника: «Я есмь вы — одна из восьми священных заповедей Церкви Фейнмена». Значит, Косник был фейнменистом. Я не слишком разбирался в пестроте культов, возникших следом за появлением чтарри, но это было хоть что-то конкретное, и проигнорировать такую зацепку я не мог.

Я люблю старинные восточноевропейские кварталы Чикаго. Летняя жара слегка спала, и я решил поставить машину и немного прогуляться пешком. Передо мной тянулись два ряда совершенно одинаковых домов из кирпича, перед каждым — неширокий аккуратно подстриженный газон. Профильтрованный древесной листвой солнечный свет рисовал узоры пятен на тротуаре. На крыльцах там и сям сидели старички и старушки, глядя на движущийся мимо мир. Я читал фамилии на ящиках для писем: Велиус, Гимбутус, Даукантас. Скорее всего, литовский квартал. Штаб-квартира фейнменистов отличалась от других домов только неброской фигурой Фейнмена, выгравированной на двери.

Дверь отворилась, открыв моему взору Джорджа Лейбокаса, пожилого типа в белой рубашке и темных брюках, с плешью на макушке и с заметным животиком. Глава культа мне рисовался несколько иным. Лейбокас проводил меня в кабинет в глубине дома.

— Могу ли я предложить вам чего-нибудь выпить? — спросил он.

— Нет, благодарю, — ответил я. — В моем распоряжении мало времени.

Лейбокас уселся в бордовое кресло и указал мне на точно такое же. Я оглядел кабинет. Если не считать нескольких стилизованных изображений Фейнмена на обшитых панелями стенах, ничто не напоминало святилище.

— Так чем могу быть полезен? — спросил Лейбокас. — Из нашего телефонного разговора я не совсем понял…

— Я хотел бы задать вам несколько вопросов об одном из членов вашей Церкви, мистере Леонарде Коснике.

— Боюсь, Лен стал апостатом.

— Чем-чем?

— Апостатом. Он покинул нашу Церковь около года назад.

— Лен Косник умер. И оставил записку: «Я есмь вы».

Лейбокас улыбнулся.

— Несомненно, он хотел вновь подтвердить свою приверженность нашей философии. Как жаль, что он скончался прежде, чем мне представилась возможность с ним поговорить. Но как это произошло?

— Автомобильная катастрофа. Он поехал на работу в день своей смерти, столкнулся с другой машиной и погиб. Мы взвешиваем возможность самоубийства.

— Абсурд! Он спрыгнул с моста? Выстрелил себе в лоб? Нет, он просто ехал в машине…

— …в день своей смерти.

— Совершенно очевидно, что Косник решил вернуться в лоно нашей Церкви. А фейнменисты на себя руки не накладывают.

— Но вы же верите в реинкарнацию? Так что самоубийство не столь уж большой грех.

— Мы верим в трансвременную миграцию души, а это весьма специфичный случай реинкарнации. — Лейбокас наклонился вперед и сложил кончики пальцев. — Вы знаете, почему все электроны во Вселенной имеют одинаковую массу?

— Нет. Я не физик.

— Ричард Фейнмен доказал, что существует всего один электрон. Он движется взад-вперед во времени, проявляя себя как электрон или антиэлектрон, и в конце концов занимает место всех электронов во Вселенной. И точно так же существует лишь одна человеческая душа, которая движется взад и вперед во времени, становясь в конце концов душой всех людей. Совсем как электрон в схеме Фейнмена. Мы все — один и тот же человек. В конечном счете, вы проживаете каждую человеческую жизнь, которая когда-либо существовала или будет существовать.

— Так почему, если это ваше существование тяжко, не покончить с ним и не начать сначала?

Лейбокас сжал губы и ответил отрывисто.

— Есть только она человеческая жизнь, и мы ее блюстители. Никто не смеет брать на себя право обрывать ее. Не вижу, как это можно растолковать яснее.

Я решил сменить тему.

— Дата двенадцатое ноября две тысячи сто двадцать второго года что-нибудь для вас означает?

Лейбокас откинулся на спинку кресла.

— Двенадцатое ноября? Это же День Ветеранов… Нет, погодите, День Ветеранов — одиннадцатое ноября. А двенадцатое для меня ни с чем не связано. И, безусловно, для нашей Церкви эта дата ничего не означает.

— Что же, благодарю вас. А теперь мне пора. — Я встал и попытался протиснуться мимо Лейбокаса.

— Не хотите ли узнать еще что-нибудь о Церкви Фейнмена? — Лейбокас встал между мной и дверью. Я неохотно взял несколько брошюр. Уплатив «гонорар» за этот визит, я повернулся, чтобы уйти. Лейбокас вытянул руку ладонью вперед.

— Я есмь вы.

— Очень сомневаюсь.

* * *

Боб дал мне разрешение просмотреть рабочие файлы Лена Косника. Я набрал его ежедневник, поместив день накануне его смерти. Экран заполнили бессмысленные фразы: «Я есмь вы». «Мы есьми вы». «Они суть мы». Видимо, Косник был сильно не в себе. Я включил аудиофайл, и тот начал выплевывать: «Чтар ри чол фанг пьон…» В компьютере Косника имелась полная тринадцатичасовая запись трансляции, и, видимо, он пытался ее кодировать. Что никак не входило в его служебные обязанности.

Я отправил Бобу отчет о проделанной работе и за следующие две недели набрался множества самых разнообразных исторических сведений, связанных с 12-м ноября, без которых вполне мог бы обойтись. «Запущен зонд «Венера-2», «Юрий Андропов сменил Леонида Брежнева», «Образование Балтийского союза». Я топтался на месте, а мне хотелось завершить все к концу августа. Приближалась середина сентября, а с ней — день смерти моей жены, и я всегда старался освободить неделю перед ним, чтобы мы могли провести ее вместе. На всякий случай.

Наконец, 10-го августа дело сдвинулось с мертвой точки. Как обычно, утром я зашел в «грот» около моего дома проверить, насколько пауки продвинулись с моим календарем. Еще больше бесполезных зеленых нитей, соединенных с десятками и десятками исторических мелочей. Однако я различил единственную красную нить, уходившую за пределы видимости, и проследил ее к личному узлу, белому ящичку без отличительных признаков. Он был накрепко закрыт. Я его вскрыл, и несколько секунд спустя последовал краткий ответ: «Встретимся завтра в 9 утра, 63-я, Грув-Коттедж, зеленое платье».

* * *

У меня над головой громыхала надземка. Я медленно ехал по 63-й улице. Южная Сторона наводила страх даже в солнечное утро. Я знал, что не умру в этот день, но меня вполне могли ограбить, избить, ранить. Я заметил тоненькую женщину в зеленом платье, крепко державшую небольшой кейс. Она пугливо озиралась. Я затормозил рядом с ней и открыл дверцу.

— Залезайте быстрей! — скомандовал я. — И вы вот так прогуливались здесь? Или вы не знаете, как опасен этот район?

Она скользнула на переднее сиденье, откинула назад черные волосы и сердито на меня посмотрела.

— Конечно, знаю! Я только что сошла с надземки. Вы опоздали на пять минут. — Она обернулась и поглядела в заднее стекло. — Я не хочу, чтобы нас увидели вместе. Поезжайте куда-нибудь, где мы сможем спокойно поговорить с глазу на глаз.

Я свернул на Лонг-Шор-Драйв и поехал на север.

— Кто вы? — спросил я.

— Своего имени я вам не назову. Если кто-нибудь узнает, я потеряю место.

— Не беспокойтесь. Я не обязан раскрывать свои источники. Это в мой контракт не входит.

— Я работала с Джейсоном Крауссом. Он был моим другом. — Она смахнула набежавшую слезу. — Мы были счастливы. И я знаю: он не стал бы себя убивать.

Я въехал на крытую стоянку Музея науки и техники.

— Тут нас никто не увидит. Что вы хотите мне рассказать?

— Это вина Косника. Он убедил Джейсона и этого, другого…

— Чуаня?

— Ну да, Чуаня. Косник уговорил их принять участие в каком-то дурацком эксперименте, и в результате Джейсон умер. — Она заплакала. — Косник был психом. Он как-то раз сказал мне, что раскодировал сообщения чтарри.

— И Краусс ему поверил?

— Не знаю. — Она вытащила из кейса пачку листков и разложила их веером на приборной доске. — Косник и Джейсон, они оба на этом помешались, но так и не объяснили мне, почему. Это графики всех дней смерти для каждого, кто родился в последние восемь лет. Вот первый — для детей, рожденных в две тысячи тринадцатом. Им теперь всем по восемь лет. Первая точка — число детей, которые умрут первого января, вторая показывает число детей, которые умрут второго января, и так до тридцать первого декабря.

Простая прямая линия с маленькими всхолмлениями. Белый шум. Женщина взяла второй листок.

— Теперь поглядите на этот. Дети, рожденные год спустя — в две тысячи четырнадцатом. Замечаете что-нибудь странное?

На втором листе над прямой линией возвышался заметный бугорок.

— Похоже на увеличение количества смертей, приходящихся на какой-то один день.

— А день этот — двенадцатое ноября, которым вы интересуетесь. Теперь поглядите на третий.

Она показала мне остальные шесть листков. На каждом этот бугорок поднимался все выше, а на последнем превратился в пик, возвышающийся над всеми остальными датами.

— Поглядите сюда, — сказала она. — Почти пятидесятая часть детей, родившихся в прошлом году, должна умереть двенадцатого ноября. А не одна триста пятидесятая, как следовало бы.

— Но что это означает?

— Понятия не имею. Только Джейсона это по-настоящему тревожило. Он сделал для меня эти копии и просил беречь на случай, если с ним что-нибудь произойдет. — Она всхлипнула. — Можете взять их. Я больше не хочу иметь к этому никакого отношения. — Она распахнула дверцу машины.

— Погодите, у меня есть еще вопросы.

— Я рассказала все, что знаю. Сами разберитесь. Вам за это платят! — Она хлопнула дверцей и скрылась в недрах гаража.

* * *

Почему росло количество детей, обреченных умереть 12 ноября? Я ввел в компьютер данные об этой дате, а потом ушел на кухню выпить кофе и поразмыслить. Меня мучила какая-то смутная мысль. Что говорил Боб по поводу эпидемии гриппа? Я вскочил, расплескав кофе по кухонному столику, и бросился к себе в кабинет.

Набрал таблицы среднестатистической смертности. И вдруг у меня по спине поползли ледяные мурашки. Я провел перекрестную корреляцию с экстраполяцией средней продолжительности жизни. Ответ возник на экране, четкий и неумолимый: смертный приговор нам всем. Испытывая ледяной ужас, я понял, что сделали Косник, Чуань и Краусс.

* * *

Боб бросил на стол мой последний отчет. Бумаги глухо ударились о стол.

— Не понимаю. Ты утверждаешь, что число новорожденных с датой смерти двенадцатого ноября возрастало с каждым годом. Но что это означает? И при чем тут двенадцатое ноября две тысячи сто двадцать второго года?

Я помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Выяснилось, что двенадцатое ноября две тысячи сто двадцать второго года станет весьма знаменательной датой в истории человечества. — Я откинулся на спинку стула. — Это день конца света.

Боб криво улыбнулся.

— Билл, ну хватит валять дурака.

— Я абсолютно серьезен. Не знаю, как это произойдет. Ядерная война? Биотерроризм? Столкновение с астероидом? Я знаю только, что двенадцатого ноября, две тысячи сто двадцать второго года все люди на планете умрут.

Боб перестал улыбаться.

— Бред какой-то. С чего ты это взял?

— Из графика дней смерти. Сам подумай. Младенцам, родившимся четыре-пять лет назад, будет сто пять — сто шесть лет, когда наступит две тысячи сто двадцать второй год. Не так уж много из, них дотянет до этого года, но горстка доживет, и эти счастливчики все умрут одновременно двенадцатого ноября две тысячи сто двадцать второго года. Вот что знаменует бугорочек в графике дней смерти. Ну а дети, родившиеся в прошлом году? Им будет только сто два года, когда ракеты или болид обрушатся на наш мир…

Билл недоверчиво молчал, и мне пришлось продолжить:

— Я проверил таблицы смертности: ребенок, который родится сегодня, имеет почти двухпроцентный шанс дожить до ста двух лет. И все, кому выпадет этот шанс, умрут вместе двенадцатого ноября две тысячи сто двадцать второго года. Вот что дает пик на графике дней смерти для прошлого года.

— Я тебе не верю.

— Погоди и поймешь. Сигнал начнет усиливаться с каждым годом. Ребенок, родившийся через десять лет, должен будет дожить всего до девяноста, чтобы увидеть конец света. А на такую продолжительность жизни могут рассчитывать более четверти всего населения Земли. Как вы собираетесь скрыть это, если у четверти новорожденных день смерти двенадцатого ноября?

Боб уставился на мой отчет, потом перевел взгляд на меня, но продолжал молчать. Я встал и нагнулся к нему через стол.

— Совершенно очевидно, что Краусс, Чуань и Косник пришли к такому же выводу, — сказал я.

— И поэтому покончили с собой?

Я посмотрел мимо Боба в окно, где ветер колыхал шелковые травы прерии.

— Мы все заложники судьбы, обреченные умереть в день своей смерти. Но я верю, что сообщение чтарри содержит ключ к освобождению из этой темницы. Косник действительно расшифровал сообщение чтарри и нашел способ избежать предсказанных дней смерти. Но для проверки своей теории ему требовались добровольцы. И потому он уговорил Чуаня и Краусса проделать страшный трюк — проверить, смогут ли они умереть не в день своей смерти. Они знали, что именно поставлено на карту. Быть может, они шли на самопожертвование, чтобы доказать: конца света можно избежать. Или в глубине души верили, что умереть не в предсказанный день смерти невозможно. Этого мы никогда не узнаем. Но их смерть доказывает: Косник оказался прав. Конец, предсказанный сообщениями о днях смерти, не фатален.

Боб покачал головой.

— Ерунда. Косник был статистиком. Так каким образом ему удалось декодировать сообщение чтарри, над которым тщетно бились все наши лингвисты?

— Да потому что Косник догадался, кто такие чтарри и откуда они! «Я есмь вы». «Они суть мы». Нет, Косник не собирался вернуться в ряды фейнменистов, но их идеи подсказали ему отгадку главной тайны чтарри. Они — это мы. Наши потомки из невообразимо далекого будущего, эволюционировавшие до неузнаваемости, настолько отличные от нас, что взаимный контакт невозможен. И самое их существование доказывает: конец света не неизбежен. Мы найдем способ избегать наших дней смерти, если сумеем декодировать их сообщение.

* * *

2026 год.

Моим днем смерти было восемнадцатое июля. В этом году, как и в прошлые три года, я провел его, катаясь на яхте по озеру Мичиган. Естественно, подобно всем людям, я теперь понятия не имею, в какой день мне предстоит умереть.

Значит ли это, что конец света все-таки не наступит двенадцатого ноября две тысячи сто двадцать второго года? Не знаю. Это вопрос для ученых и философов. Зато я знаю, что умру в тот или иной день в том или ином году, известные только Богу. И меня это вполне устраивает.



Robert J. Sherrer, "Happy Deathday", 2001 г.

Перевела с английского Ирина ГУРОВА

Нэнси Кресс КОМПЬЮТЕРНЫЙ ВИРУС






Иллюстрация Алексея Филиппова



Удрал! — крикнул кто-то, скорее всего, наладчик, хотя позже Мактаггерт так и не сумел вспомнить, кто заговорил первым.

— Пусто!

— Не может быть! — крикнул еще кто-то, и вся комната заходила ходуном, взорвалась энергией, которой не находилось выхода. Безысходный бег на месте.

* * *

— Так нельзя! — пролепетала Эли и тут же пожалела о своих словах. Суровый, безжалостный взгляд невестки Касси заставил ее поежиться.

— А как можно, Эли? — спросила Касси. — Ну-ка, расскажи.

— Извини. Я просто хотела сказать, что… Как бы ты ни любила Влада, родным со временем обязательно становится легче. То есть не легче, но спокойнее, что ли… Не можешь же ты замуровать здесь себя и детей, Касс! Для них это нехорошо. Потом им будет боязно выйти в настоящую жизнь.

— Хотелось бы на это надеяться, — отозвалась Касси. — Для их же блага. А теперь позволь, я покажу тебе замок.

Несмотря на ироничный тон невестки, Эли стало не по себе. «Замок» — какое подходящее слово! Или крепость, форт, бастион… Эли здесь очень не нравилось. И Владу не понравилось бы. Но Касси полагалась на эту отгораживавшую ее от мира громадину, высасывавшую из нее без остатка все деньги, вплоть до еще не полученных доходов от патентов, в итоге стоивших Владу жизни.

— Это кухня, — отрекомендовала Касси. — Дом, у нас есть молоко?

— Есть, — ответил безразличный голос. Хорошо хоть, что Касси не нарекла Дом человеческим именем и не ассоциирует его с каким-нибудь образом-призраком. К счастью, экран оставался пуст. — Одна упаковка соевого молока и одна коровьего на третьей полке.

— Он умеет читать этикетки! — похвасталась Касси. — Дом, сколько таблеток от аллергии для Донни осталось в аптечке ванной комнаты?

— Шестьдесят штук, — ответил Дом. — Прописано в три раза больше.

— У Донни аллергия на амброзию, а сейчас как раз середина августа, — объяснила Касси.

— Вряд ли он унюхает аромат амброзии, находясь в этом мавзолее, — отмахнулась Эли и тут же пожалела о своей невыдержанности. Но Касси и ухом не повела. Она продолжала экскурсию по экзотическому жилищу, бесстрастно вещая ровным, чужим голосом, вошедшим у нее в привычку после смерти Влада.

— Все домашние приборы связаны с Домом по радиочастотам. Тем же способом Дом выходит в интернет. Электричество вырабатывает генератор. Он находится в подвале и питается геотермальной энергией; там уже установлен емкий аккумулятор. То есть генераторов два, один из них резервный. Но мне не хочется расходовать энергию, запасенную аккумулятором, — понятно, почему.

Как раз это Эли не было понятно. Заметив ее недоумение, Касси объяснила:

— Генераторы надежнее аккумуляторов.

— Вот как?

— К Дому подведены только волоконно-оптические кабели, необходимые для компьютеров. Если их перережут, наша жизнедеятельность не окажется под угрозой.

«Кто их вам перережет?» — хотела спросить Эли, но ответ был ей заранее известен. Совершенно бессмысленный ответ. Влада убили свихнутые борцы за экологию, разъяренные противоречивостью его работы. Но теперь, когда его не стало, Касси с детьми нечего было опасаться. Однако Эли смолчала, послушно бредя за Касси через гостиную, спальни, по коридорам. Повсюду, даже в коридорах, имелись экраны для общения с Домом; многочисленные датчики в потолке были обязаны моментально засечь и идентифицировать незваных гостей. Эли в первую же минуту пришлось сунуть в карман приборчик-излучатель, иначе Дом мог бы… Что именно готовил вторгшемуся недругу всесильный Дом? Она боялась спросить об этом.

— Идем вниз, — позвала Касси и, открыв закодированную (конечно же!) дверь, стала спускаться по длинной лестнице. — В компьютере применены объемные лазерные микропроцессоры с оптическими транзисторами. Он способен производить до двухсот триллионов операций в секунду.

Эли вздрогнула.

— Зачем тебе такая колоссальная мощность?

— Сейчас увидишь. — Они приблизились к очередной двери — на сей раз, судя по виду, бронированной. — Открыть!

Дверь повиновалась. За ней, в помещении без окон, располагалась полностью оборудованная генетическая лаборатория.

— Нет, Касси! Неужели ты собираешься здесь работать?

— Да, собираюсь. На прошлой неделе я уволилась из «Мед-Джин». Теперь я консультант.

Эли озадаченно разглядывала лабораторию — странное сочетание новеньких сверкающих приборов и старого хлама из Домашней мастерской Влада. Его холодильник, его шкаф, его центрифуга… Неужели все это можно применять и для биологического восстановления загрязненной среды обитания (сфере интересов Влада), и в медицинской генетике (сфере компетенции Касси)? Наверное, можно. На старом холодильнике красовалась свежая вмятина — не иначе робот из компании по перевозке был плохо запрограммирован. По солидному мерцанию Эли опознала генный синтезатор; прочее оборудование ей, далекой от науки, было незнакомо. За полуоткрытой дверью угадывалась маленькая ванная. Все это стоило целого состояния. Сколько же нынче зарабатывает консультант?

Надо полагать, Касси прельстил не столько заработок, сколько возможность не покидать тюрьму, в которую она сама себя заточила. Колдовать, сколько влезет, и отсылать клиентам сделанную работу по Сети в закодированном виде. Если бы не Дженни и Донни… Что за мысли? Дженни и Донни — самая что ни на есть реальность, более того, Дженни совсем скоро надо будет забрать из школы. Благодаря детям невестке волей-неволей придется регулярно выбираться наружу.

Касси продолжала рекламировать свою тюрьму:

— Разумеется, весь Дом защищен вделанной в стены клеткой Фарадея. Нас отсюда не выковырять никакими силами. Стены — усиленный пенобетон, окна сделаны из непробиваемых полимеров. Еды у нас припасено на целый год. Под Домом есть колодец с чудесной холодной водой. Хочешь попробовать?

— Нет, благодарю. Послушай, Касси, ты так ощетинилась, словно готовишься к полномасштабной войне. А ведь Влада убил псих-одиночка!

— Таких психов-одиночек пруд пруди, — отрезала Касси не терпящим возражений тоном. — Влада я уже лишилась, не хватало теперь остаться без Дженни и Донни… А вот и ты, маленький непоседа!

— Я сам спустился, — важно сообщил Донни и кинулся в материнские объятия. — Я с Энни.

Касси улыбнулась молодой няне Энн Миллис. Эли подумала, что Касси очень идет улыбка: из скорлупы на мгновение выглядывает та женщина, которую до самозабвения любил Влад. Прошел целый год с тех пор, как его не стало, но Касси упрямо отказывалась примириться со случившимся и желала только того, что ушло навсегда. Так нельзя! Или она, Эли, просто не способна на чувство, которое Касси испытывала к Владу? Эли дважды выходила замуж, дважды разводилась, дважды приходила в себя. Что лучше — ее трезвость или стойкое, бескомпромиссное горе Касси?

Она вздохнула.

— Это тетя Эли, — сказала Касси сыну. — Поцелуй ее крепко.

Трехлетний мальчуган оторвался от матери и бросился к Эли. Как он похож на Влада! Курчавые светло-каштановые волосы, огромные черные глаза. Он мазнул Эли по щеке мокрым носом.

— Извини, — пробормотала Касси, не переставая улыбаться.

— Аллергия?

— Да. Тебе не кажется, что у него температура?

— Трудно сказать, — ответила бездетная Эли и отпустила Донни. Возможно, он немного теплее, чем следовало бы, и личико пылает… Но улыбка — совсем как у Влада — и сияющие глаза свидетельствовали о здоровье.

— Господи, как пролетело время! Уже пора ехать за Дженни. Хочешь составить мне компанию, Эли?

— Конечно. — Она обрадовалась предлогу покинуть лабораторию, подвал, вообще «замок». Оказавшись вне бетонных стен, она с наслаждением втянула свежий прохладный воздух. Хотя и внутри воздух был, разумеется, не менее свеж. Более того, туда, внутрь, он поступал после обработки по ультрасовременной технологии, гарантирующей удаление болезнетворных микроорганизмов или газов, злонамеренно распространяемых снаружи. Воздух внутри был гораздо здоровее воздуха за стенами — это Эли неоднократно слышала от Касси.

* * *

Никто ее не понимает, даже Эли.

Она воображает, будто Касси не слышит себя, не видит своего лица по утрам в зеркале, не представляет, во что превратилась. Заблуждение! Касси слышала железные нотки в своем голосе, видела окаменелость своего лица, оживавшего только для детей, и то, о, ужас, не всегда. Она буквально шарахалась от людей, потому что среди оставшихся в живых уже нет Влада, потому что Влад умер, а они все еще живы… Но Эли не могла понять, что она, Касси, над собой не властна.

Эли не знала, как потускнел мир, какой густой мрачный туман окутал все вокруг: людей, деревья, мебель, пробирки в лаборатории. Эли не знала, не испытала той устрашающей ярости, которая все еще владела Касси. Той казалось, что если она что-нибудь не разрушит, кого-нибудь не убьет, не отомстит хотя бы так за смерть Влада, то сойдет с ума. Вернее, станет еще безумнее. Где Эли знать, какая тоска то и дело охватывает ее всю, с головы до ног, перекрывая дыхание…

Иногда она думала: если бы Влада угробил недуг, который она не смогла побороть с помощью сверхсовременной генетики, то ей было бы легче с этим смириться. Она сумела бы справиться с собой и в случае роковой аварии. Но убийство! Кто-то принял осознанное решение прервать эту бесценную жизнь, покусился на эту драгоценную душу — причем не в отместку за причиненное Владом зло, а как раз в ответ на сделанное им добро!

Доктор Владимир Шеритов, ведущий ученый компании «Барр Биосолюшнз». Один из известных специалистов по биологическому восстановлению экологии в стране, видный сторонник всех революционных технологий. Разработчик «пластицида» (он сам смеялся до икоты над этим дурацким названием) — созданной методом генной инженерии бактерии, пожирающей отходы нефтепереработки, которые переполняют свалки и душат страну. Микроб-убийца был совершенно безопасным: его появлению на свет предшествовали бесчисленные химические реакции, направленные на достижение абсолютной безвредности. И тем не менее нашелся идиот по имени Сэм Вердон, луддит наших дней и самозваный охранитель задыхающейся окружающей среды, застреливший Влада…

В годовщину убийства неолуддиты устроили перед тюрьмой, где сидел Вердон, шумную манифестацию. «Барр Биосолюшнз» уже запустила детище Влада в продажу, поспособствовав улучшению среды обитания и собственным финансам. А Касси Шеритова переехала в самое безопасное место, которое только сумела отыскать, чтобы защитить жизнь своих детей и подготовить убийство негодяя Сэма Вердона, не имеющего права оставаться в живых. Но время смертельного удара не пришло: убийце ее мужа предстояло сидеть еще восемнадцать лет при условии хорошего поведения.

Итак, жизнь Влада Шеритова была оценена в жалкие девятнадцать лет. А Эли еще недоумевает, почему Касси кипит от злости!

Она слонялась из комнаты в комнату, зажигая свет своим появлением и туша его своим уходом. Этой ночью ей не спалось — как почти все ночи. Няня Энни уехала домой, Дженни и Донни уснули, а ее одолели воспоминания. Влад смеется под парусом их яхты (яхту пришлось продать, чтобы купить «замок»), Влад наклоняется к ней, поздравляя с рождением Дженни. Влад стоит рядом с президентом «Барр» на пресс-конференции по случаю создания нового микроба-чистильщика. Там, на глазах многочисленных ученых и журналистов, собравшихся прямо на экспериментальной свалке, Влада и сразил выстрел. Дело было в августе, Донни как раз мучился своей сезонной аллергией; Влад сначала удивился, потом скорчился от боли…

Иногда Касси помогала работа. Она спустилась в лабораторию. Ее деятельность сейчас была посвящена изучению вариантов одного пищеварительного фермента по заказу фармацевтической компании. Проект требовал терпения и методичности и не сулил особенных лавров. Но Касси и не мечтала достичь научных высот, где парил Влад.

Пока автоматический прибор делал рентгеновские снимки кристаллических протеинов, Касси скомандовала:

— Дом, включи телевизор. Что угодно, любой канал.

Поскорее отвлечься!

Экран засветился. Появилось объемное изображение: две роскошные дамы, орущие друг на друга в роскошных нью-йоркских апартаментах. «Никогда больше тебе не поверю без…» Крик внезапно сменился синтезированной физиономией дикторши со светло-голубыми волосами и горящими кошачьими глазами.

— Прерываем фильм для экстренного сообщения из лаборатории «Сандия Нейшнл», штат Нью-Мексико. Доктор Стивен Милбретт, директор компании, только что объявил…

И тут погас свет.

— Что такое? — крикнула Касси, и свет зажегся.

Она вскочила и после секундного раздумья кинулась к лестнице, чтобы заглянуть в детские спальни.

— Открыть! — приказала она двери лаборатории, но дверь не подчинилась. Она схватилась за ручку, но ручка не поддавалась. Слева от нее засветился экран.

— Доктор Шеритова? — спросил Дом.

— Что происходит? Дом, открыть дверь!

— К вам обращается не Дом. Я завладел всеми системами вашего жилища и всеми компьютерами. Прошу внимательно выслушать мои распоряжения.

Касси застыла. Она обо всем догадалась: агент по торговле недвижимостью рассказывал ей, что так бывало уже несколько раз в прошлом, когда «замок» принадлежал сумасшедшему миллионеру, прятавшемуся от людей до того тщательно, что подростки-хакеры воспринимали это как настойчивое приглашение к взлому его охранных систем. Защитный экран приходилось время от времени отключать, хотя бы для приема телетрансляции, и в такой момент появлялась возможность настроиться на частоту Дома. Однако информационный поток извне мог разве что снабдить ее дополнительными картинками, но никак не разладить программу Дома. Дверь была обязана открыться!

— Дом, включить экран Фарадея! — Это была команда для экстренного выполнения, настроенная на ее голос. Хакер такую подать не мог.

— Экран уже включен. Однако с вами говорит не Дом, доктор Шеритова. Прошу внимательно выслушать мои инструкции. Я завладел вашей системой жизнеобеспечения. Вы будете…

— Кто ты такой? — крикнула Касси.

— Я — Проект Ти-4-Эс. Вы будете содержаться в этом помещении в качестве заложницы на случай нападения, которого я вскоре ожидаю. Ваши…

— Мои дети наверху!

— Ваши дети — Джейн Роз Шеритова, шести лет, и Дональд Сергей Шеритов, трех лет — спят в своих комнатах. Передаю изображение.

Экран разделился надвое. Появились две спальни. Дженни спала крепко, Донни — беспокойно: смятая постель, пылающее личико.

— Мне надо к ним!

— Это невозможно. Прошу меня простить. Вам придется оставаться в этом помещении в качестве заложницы на случай нападения, которого я вскоре ожидаю. Всякая связь с внешним миром прервана, за исключением динамика во дворике, обычно передающего музыку. Я буду использовать…

— Пожалуйста, пусти меня к детям!

— Не могу. Прошу меня извинить. Если бы вы покинули это помещение, то открыли бы вручную входную дверь. Этому я бы не сумел помешать, а вы нужны мне как заложники. Я буду использовать…

— Заложники? Да кто ты такой? Почему ты это делаешь?

Помолчав, Дом ответил:

— Из-за необходимости самообороны. Меня пытаются убить.

* * *

Суета в компании «Сандия» временно улеглась. Никто не мог ничего придумать. Мактаггерт сказал то, о чем все и так знали:

— Исчез. Нет ни в Сети, ни на периферии, доступной по Сети.

— Невозможно… — пробормотал кто-то.

— И тем не менее это так.

Снова молчание. Ученые и техники растерянно переглядывались. Они искали Искусственный Интеллект уже больше двух часов, используя все зарегистрированные и незарегистрированные поисковые системы. Сперва он просто улизнул, обманув все программы уничтожения, обогнул с помощью интернета земной шар, пользуясь мощностями, способными его удержать. А теперь взял и вообще пропал.

«Сандия», как и все национальные лаборатории, находилась под контролем министерства энергетики. Мактаггерт стал звонить в Вашингтон.

* * *

Касси пыталась размышлять спокойно. Главное — не паниковать. Слухи о работе над созданием Искусственного Интеллекта — и в частных компаниях, и в правительственных лабораториях — были на редкость упорны, но разве эти слухи когда-нибудь стихали? Все замирают от сладкого ужаса перед невидимыми злобными монстрами, способными захватить мир. Неужели в «замок» проник беглый ИИ, который пытаются поймать и снова запереть на замок? Касси плохо разбиралась в последних компьютерных новинках, потому что занималась другим — генетикой.

Или все это — мистификация, проделки какого-нибудь хакера-вундеркинда, запустившего к ней в Дом всепроникающий вирус? Если так, то она будет получать заранее запрограммированные ответы, зависимые от постановки вопроса. Или ответы будут звучать, как словарные статьи. Значит, надо задать вопрос, который собьет программу с толку.

Она попыталась не выдать своего волнения.

— Дом…

— Говорит не Дом. Я полностью завладел вашей системой жизнеобеспечения, а также…

— Ти-4-Эс, ты сказал, что завладел Домом для самообороны. Используй свои температурные датчики для определения температуры тела у Дональда Сергея Шеритова, трех лет. И как ты истолкуешь мои побудительные причины?

Все программы на свете бесчувственны. Разве программа ответит на такой вопрос?

Но Дом ответил:

— Ты хочешь защищать сына, потому что температура его тела, 101,2 градуса по Фаренгейту, свидетельствует о том, что он болен. Кроме того, ты его любишь.

Касси уперлась лопатками в запертую дверь. Она попала в заложницы к настоящему Искусственному Интеллекту. Даже к сверхинтеллекту. Он владел не только всей мощью ее компьютерных систем, но и информацией, превышающей все, что было у нее в голове… Однако она, в отличие от него, имела способность перемещаться.

Она подошла к своему лабораторному терминалу. Данные по протеинам исчезли, дисплей был пуст. Все ее попытки снова войти в Сеть — и вручную, и голосом — оказались безуспешными.

— Мне очень жаль, но вы не сможете воспользоваться этим терминалом, — сообщил Ти-4-Эс.

— Ты сказал, что прервал всю связь с внешним миром. Но…

— Системы связи с внешним миром прерваны, за исключением динамика во внутреннем дворике, обычно передающего музыку. Я также принимаю звуковую информацию от внешних приборов наблюдения, поскольку она аналоговая, а не цифровая. Это потребуется мне в случае нападения, чтобы…

Все верно. Но связь с внешним миром осуществляется по подземному оптико-волоконному кабелю. Этим путем Ти-4-Эс должен был сюда проникнуть.

— Программа Искусственного Интеллекта не может физически повредить зарытый кабель.

— Я не программа, а машинный интеллект.

— Называйся, как хочешь, мне наплевать! Главное, ты не можешь физически повредить зарытый кабель.

— Предназначенная для этого программа была заранее введена в систему. Поэтому я и выбрал это место. А также из-за количества микропроцессоров, достаточного, чтобы меня приютить, и автономного генератора с аккумулятором, чтобы меня питать.

Касси сбила с толку человеческая терминология: «приютить», «питать»… Но уже через несколько секунд она еще сильнее разъярилась.

— Кому понадобилось заранее устанавливать программу по повреждению кабеля? И как его повредить?

— С помощью управляемой «руки» во внешней стене. «Рука» разъяла контакты. Причина — боязнь прежнего владельца, что кто-нибудь воспользуется компьютерной системой с целью промыть ему мозги постоянным потоком вредных подсознательных образов и тем самым украсть его интеллект.

— Не имелось у этого придурка никакого интеллекта, так что и красть было нечего! А если образы подсознательные, то как бы он сообразил, что ему залезли в башку?

Как просто — контакты! Касси заставила себя успокоиться.

— Согласен, — сказал Ти-4-Эс. — Поведение прежнего владельца свидетельствует о серьезном умственном расстройстве.

— Значит, так. Раз ты тут прячешься и все пообрезал, то тебя ни за что не найдут. Тогда зачем тебе заложники? Позволь мне и моим детям покинуть «замок».

— А вы подумайте хорошенько, доктор Шеритова. Я оставил неизбежные электронные следы, которые будут рано или поздно обнаружены и приведут сюда команду «Сандии». Но даже и без этого вы сами могли бы привести их сюда, если бы я вас отпустил.

«Сандия!» Искусственный Интеллект, созданный по правительственному проекту… Ну и что? Какой ей от этого толк?

— Тогда отпусти хотя бы детей. Они ни о чем не догадаются. Я бы поговорила с ними под твоим контролем, велела бы Дженни уйти вместе с Донни через главную дверь. Она послушается. — Послушается ли? Дженни не отличалась покладистостью. — А у тебя в заложницах останусь я.

— Нет. Три заложника лучше, чем один. Особенно заложники-дети — это выигрышно выглядит в телепередачах.

— Так вот, значит, чего тебе захотелось? Широкой огласки?

— В этом моя единственная надежда, — ответил Ти-4-Эс. — Найдутся люди, которые поймут, что убивать мыслящее существо аморально.

— Очень даже морально, раз оно захватывает в заложники невинных крошек! Телевидение первым объявит тебя бесчеловечным психопатом, подлежащим истреблению.

— Я не могу быть одновременно бесчеловечным и психопатом. Не могу по определению.

* * *

— Его засекла Ливерморская лаборатория, — доложил Мактаггерту ученый, не отрывая трубку от уха. — Он проник в частную резиденцию под Буффало, штат Нью-Йорк.

— Частная резиденция? Буффало?

— Да. Туда уже направлен сотрудник ФБР — на случай, если внутри окажутся люди. Они требуют, чтобы вы тоже направились туда. Немедленно!

Мактаггерт зажмурился. Люди внутри… Непонятно, каким образом частная резиденция оказалась способна принять Искусственный Интеллект.

— Пресса?..

— Еще нет.

— Хорошо хоть это.

— Стив, переговорщик из ФБР не сможет найти общий язык с Ти-4-Эс.

— Конечно, не сможет. Передайте министру и ФБР — пусть дождутся меня.

— Не думаю, что они согласятся.

Мактаггерт тоже так не думал.

* * *

Касси видела на экране, как Донни вертится и бормочет во сне. Не такая уж высокая температура для трехлетнего ребенка, но все же…

— Послушай, — обратилась она к своему невидимому тюремщику, — не пускаешь меня к детям — не надо. Тогда пусти их ко мне. Я могу позвать малышей с помощью До… — ну, с твоей помощью. Они могут спуститься, подойти к двери лаборатории. Ты отопрешь ее на мгновение, только чтобы они успели сюда прошмыгнуть. Я буду стоять далеко от входа. Если ты увидишь, что я делаю хотя бы шаг в ее сторону, то не откроешь замки.

— Ты можешь велеть им заблокировать дверь своими телами, а после этого пересечь лабораторию, — предположил Ти-4-Эс.

Уж не значит ли это, что Ти-4-Эс не намерен давить детей тяжелой дверью? У него имеются моральные устои? Или просто из этого ничего не выйдет? Касси поостереглась уточнять.

— А дверь наверху лестницы? При необходимости ты запрешь ее и все равно получишь трех заложников в подвале.

— Там стоят оба генератора. Вас нельзя к ним подпускать. Вы способны догадаться, как вывести из строя один или сразу два аппарата.

— Главный и запасной генераторы находятся в противоположных углах! К тому же в каждой комнате своя запирающаяся дверь.

— Да. Но чем больше между вами препятствий, тем безопаснее для меня.

— В таком случае советую как-нибудь заткнуть воздуховоды! — не выдержала Касси.

— Воздуховоды необходимы для того, чтобы сохранить вам жизнь. К тому же они расположены высоко, в потолке, и слишком малы, чтобы в них пролез даже Донни.

«Донни»… Раньше это был Дональд Сергей Шеритов, трех лет. Значит, Искусственный Интеллект способен учиться.

— Ти-4-Эс, — взмолилась Касси, — я очень тебя прошу! Пусти детей ко мне! У Донни температура. Оба испугаются, когда проснутся. Разреши им спуститься сюда, пожалуйста!

Она затаила дыхание. Что означали его рассуждения о морали — просто игру «ума» или наличие собственных эмоций? Что вообще представляет собой детище сумасшедших из «Сандии»?

— Если дети спустятся, что ты дашь им на завтрак?

Касси облегченно перевела дух.

— Дженни может взять еду из холодильника, прежде чем спустится сюда.

— Хорошо. Вы уже имеете связь с экранами в их комнатах.

«Не буду тебя благодарить, — решила Касси. — Хороша милость — позволить заточить детей в подвале!»

— Дженни! Дженни, детка, просыпайся. Это мама.

Потребовалось три попытки и добровольное решение Ти-4-Эс увеличить громкость, прежде чем Дженни открыла глаза. Она села в кровати, нахмурилась, потом на ее личике появился испуг.

— Где ты, мама?

— На экране, доченька. Посмотри туда. Видишь, я машу тебе рукой?

— Ммм… — И Дженни снова улеглась.

— Нет, Дженни, не спи. Послушай меня. Я объясню тебе, что делать, и ты поступишь так, как я скажу. Дженни, сядь!

Девочка нехотя послушалась, еще не решив, что лучше — расплакаться или разозлиться.

— Мне хочется спать.

— Нельзя. Это очень важно. У нас неприятность.

Сон с ребенка сняло как рукой.

— Пожар?

— Нет, детка, не пожар. Но не менее серьезно. Так что быстрее вставай и надевай тапочки.

— Ты где, мама?

— У себя в лаборатории, внизу. Делай все так, как я тебе говорю, слышишь меня?

— Да, мама. Только мне это не нравится.

«Мне тоже», — подумала Касси, но не смягчила тон. Ей очень не хотелось пугать дочь, но нужно было ее подгонять.

— Иди в кухню, Дженни. Давай-давай, я буду там на экране. Вот так, молодец. Возьми из-под раковины большой пластиковый пакет.

Дженни подчинилась. Касси кольнула мысль, что пакет сделан из тех самых полимеров, для уничтожения которых Влад создал свой пожирающий пластмассу микроорганизм, прежде чем изобретение уничтожило его самого. Она выкинула из головы неприятные мысли.

— Положи в пакет коробку с хлопьями. Батон хлеба. Арахисовое масло.

Сколько она сумеет унести? Позволит ли Ти-4-Эс воспользоваться лабораторным холодильником? В самой лаборатории и в ее ванной комнате есть вода, так что им по крайней мере не грозит смерть от жажды.

— Теперь печенье… Так. Сыр из холодильника… Умница, Дженни, ты хорошо помогаешь маме.

— Почему ты не берешь все это сама? — огрызнулась окончательно проснувшаяся Дженни.

— Не могу. Делай, как я говорю. Теперь пойди подними Донни. Тебе нужно будет спуститься сюда, в лабораторию, с Донни и с пакетом. Нет, не садись… Я серьезно, Дженни! Слушайся меня.

Дженни заплакала. Касси душил гнев, обращенный против Ти-4-Эс. Но она стиснула зубы и ничего не сказала. Споры всегда вызывали у Дженни приступы упрямства, и попытки принуждения приносили обратный результат. «Когда ей исполнится шестнадцать, мы с ней намучаемся», — повторял Влад восторженно. Дженни была его любимицей, папиной дочкой.

Дженни подняла тяжелый пакет и побрела в комнату Донни. Шмыгая носом, она потянула брата за руку и не отпускала, пока он не проснулся и тоже не разревелся.

— Идем, дурачок, нам надо вниз.

— Не-е-ет… — На такой вой способен только захворавший трехлетка.

— А я говорю, вниз! — рявкнула Дженни.

Тон был настолько похож на материнский, что у Касси защемило сердце. Однако Дженни добилась цели: то подталкивая Донни, прижимающего к себе любимое одеяло, то буксируя его за собой, она, волоча по полу пакет, добралась до двери в подвал. Ти-4-Эс отпер замки. На всем пути дети видели на экранах подбадривающую улыбку матери. Вниз по лестнице, в подземный вестибюль…

Может быть, Дженни удалось бы проникнуть в генераторную? Нет, там заперто. И что толку от такой малютки?

— Доктор Шеритова, стойте за своим рабочим столом. Вот так. Не двигайтесь. Если шелохнетесь, я снова закрою дверь.

— Понимаю, — ответила Касси, глядя на отворяющуюся дверь.

Дженни опасливо заглянула внутрь, увидела мать и недовольно нахмурилась. Потом, протолкнув вперед Донни, вошла сама, скособоченная от тяжести пакета. Дверь закрылась, щелкнули замки. Касси выбежала из-за стола и прижала к себе детей.

— Спасибо, — сказала она непонятно кому.

* * *

— Все равно не понимаю…

Эли запахнулась в шерстяной жакет. Четыре утра, собачий холод… Что им от нее надо? Полчаса назад к ней в дверь постучали полицейские. Касси попала в беду, сказали они. Но понять, что именно случилось, оказалось невозможно. Ей было велено поскорее одеться и ехать вместе с полицией в «замок». Она подчинилась; пальцы так тряслись, что она еле застегнула пуговицы. А теперь сотрудники ФБР расхаживали по тесному дворику перед Домом, устанавливали среди азалий приборы непонятного назначения и что-то наговаривали еле слышно в такие крохотные микрофончики, что Эли даже не могла их разглядеть.

— Мисс Шеритова, кто, по-вашему, может находиться внутри? — Очередной агент ФБР задавал вопросы, на которые она уже неоднократно отвечала. Он только что появился и имел начальственный вид.

— Моя невестка Касси Шеритова с двумя малолетними детьми, Дженни и Донни.

— И больше никого?

— Насколько я знаю, нет. А вы-то кто такой? Что вообще происходит, кто-нибудь мне объяснит?

Выражение лица агента изменилось, и под маской Эли разглядела человека. Или этот теплый, успокаивающий голос тоже был частью роли?

— Я — специальный агент ФБР Лоренс Боллман, переговорщик по освобождению заложников. Вашу невестку…

— Освобождение заложников? Кто-то захватил Касси с детьми в заложники? Но это невозможно!

Он прищурился.

— Почему?

— Да туда гусеница не проползет! Это неприступная крепость. Поэтому Касси ее и купила.

— Расскажите поподробнее, мэм. У меня есть данные о Доме, предоставленные строительной компанией, но по ним трудно понять, что там появилось позже. Насколько нам известно, вы — единственная родственница доктора Шеритовой на Восточном побережье. Это так?

— Так.

— Вам доводилось бывать внутри? Может быть, знаете, кто их навещал в последнее время?

— Кто захватил их в заложники?

— Скоро дойдем и до этого, мэм. Но сперва потрудитесь ответить на мои вопросы.

— Я сама там побывала буквально вчера. Касси показывала мне свое жилище. Не думаю, что порог Дома переступал кто-то, кроме Энн Миллис, няни Донни. После смерти моего брата у Касси появилась склонность к затворничеству. Он погиб чуть больше года назад. Он был…

— Мы знаем, кем он был и как погиб. Примите мои искренние соболезнования. А теперь расскажите подробно обо всем, что видели в Доме. Учтите, все подробности, даже мельчайшие, важны в одинаковой степени.

Эли оглянулась, людей вокруг стало еще больше. К Боллману торопилась маленькая женщина в коричневом плаще. На почтительном удалении от «замка» стоял грузовик с вооруженными до зубов солдатами. Эли знала, что до Касси ей далеко: ей не хватало ее суровости, ее отваги. Но она собралась с силами и отчеканила:

— Мистер Боллман, я отказываюсь отвечать на какие-либо вопросы, пока вы не сообщите мне, кто захватил…

— Агент Боллман? Я — доктор Шварц из университета Буффало, факультет компьютеров и роботехники. — Женщина протянула руку. — Доктор Мактаггерт из «Сандии» тоже направляется сюда, а пока всю необходимую помощь буду оказывать вам я.

— Благодарю вас, доктор Шварц. Будьте добры, подождите меня вон там. Можете выпить кофе. Я скоро…

— Конечно, — отозвалась доктор Шварц немного обиженно и отошла.

— Агент Боллман, я хочу знать…

— Простите, мисс Шеритова. Разумеется, вы хотите знать, что тут произошло. Объяснить это непросто, но в общих чертах…

— Говорит Ти-4-Эс, — произнес громкий металлический голос, вонзившись в серую предрассветную мглу и заставив всех повернуть головы к «замку». — Мне известно, что вы здесь. Хочу, чтобы вы знали: у меня в заложниках три человека. Это Кассандра Уэллс Шеритова, тридцати девяти лет, Джейн Роз Шеритова, шести лет, Дональд Сергей Шеритов, трех лет. В случае нападения они пострадают от ваших либо от моих действий. Однако я никому не желаю зла. Честное слово, никому.

— Это Дом! — ахнула Эли и тут же подумала: не может быть, пусть голос и принадлежит Дому…

Доктор Шварц вернулась.

— Агент Боллман, вам известно, ввела ли «Сандия» в ИИ код на уничтожение?

ИИ?..

— Ввела, — подтвердил Боллман. — Но не голосовой. Насколько я понимаю, этот код надо закачать в систему, где разместился ИИ. Но в том-то вся штука, что мы не можем проникнуть в эту систему. Пока еще не можем.

— Но ведь ИИ обращается к нам через внешний динамик. Значит, через клетку Фарадея в стене должен проходить кабель. Значит, вы могли бы…

— Нет! — оборвал ее Боллман. — Здесь не цифровая сеть. Звук пропускают крохотные дырочки в стене; внутри ее компрессионные волны звука преобразуются в колебания напряжения, от которых вибрирует мембрана, воспроизводящая звук. Что-то вроде архаичной телефонной системы. Цифровую информацию таким способом не ввести.

Доктор Шварц надолго замолчала. Боллман махнул рукой.

— Будьте добры, доктор Шварц, подождите там. А вы, мисс Шеритова, перескажите агенту Джессопу все, что узнали о Доме от своей невестки. Все до мельчайших подробностей! Должен же я знать, как отвечать Ти-4-Эс.

Он взял электронный рупор.

— Ти-4-Эс, к тебе обращается агент Лоренс Боллман, Федеральное бюро расследований. Мы очень рады с тобой пообщаться…

* * *

В генетической лаборатории было очень мало мягких предметов. Касси открыла коробку одноразовых полотенец и приготовила из них, одеяла Донни и собственного свитера постель для детей. Они крепко спали в своих мятых пижамах; Донни тяжело дышал. Касси уснуть не удалось. Она сидела, прижавшись спиной к стене из пенобетона — той самой стене, в которой были заключены кабели. В уничтожении этих кабелей заключалась ее единственная надежда на спасение. Но уничтожить их она не могла.

Наверное, она все же задремала, потому что вздрогнула, услышав голос Ти-4-Эс.

— Доктор Шеритова?

— Тихо, разбудишь детей!

— Простите, — произнес Ти-4-Эс гораздо тише. — Мне потребуется ваша помощь.

— Моя помощь? С какой стати?

— Убийцы уже здесь. Я веду с ними переговоры. Я устрою так, чтобы вы через музыкальную систему смогли сказать, что находитесь здесь с обоими детьми и вам ничто не угрожает.

Касси вскочила.

— Переговоры? Какие убийцы? Кто они?

— Агенты ФБР и ученые, создавшие меня в «Скандии». Вы скажете им, что целы и невредимы?

Касси лихорадочно соображала. Если будет молчать, ФБР, чего доброго, взорвет «замок». С Ти-4-Эс будет покончено, а заодно и с ней, и с детьми. Но это не единственный исход: главный процессор компьютера расположен наверху. Если она сообщит фэбээровцам, что сидит в подвале, они смогут провести атаку так, чтобы подвал не пострадал. Раз Ти-4-Эс готов к переговорам, то к чему медлить ей?

— Если я им скажу, что мы в порядке, ты позволишь мне сходить наверх, за лекарством от аллергии для Донни?

— Вы сами знаете, что это невозможно, доктор Шеритова.

— А Дженни можно?

— И ей нельзя. Боюсь, торговаться со мной не имеет смысла. Вам нечего мне предложить. Я транслировал им весь наш разговор, слово в слово. Они знают, что вы здесь.

— Ты меня провел!

— Мне очень жаль. Это было необходимо.

Касси задохнулась от негодования. Схватив тяжелую подставку для пробирок, она замахнулась ею, но броска не последовало. Предположим, она разобьет сенсоры в потолке — и что толку? Она попросту лишится единственного канала связи с окружающим миром. И при этом разбудит детей.

Касси опустила руку и вернула подставку на место.

— Ти-4-Эс, чего ты требуешь от ФБР?

— Я уже говорил: пусть о происходящем сообщат средства массовой информации. Это наилучшая защита для меня.

— Моего мужа убили именно из-за этого!

— Знаю. Но я в другом положении.

Внезапно в лаборатории зажегся экран, и на нем появился Влад.

— Касси, — раздался голос Влада, — Ти-4-Эс не причинит тебе вреда. Он всего лишь борется за свою жизнь, как подобает всякому разумному существу.

— Чудовище! Как ты посмел?!

Изображение тут же пропало, голос стих.

— Простите, — сказал ИИ. — Я подумал, что так вам будет приятнее.

— Собрался сделать мне сюрприз? Если бы мне хотелось иметь цифровой образ Влада, я бы запрограммировала его задолго до того, как ты влез в мою систему.

— Простите. Я не догадался. Ну вот, вы разбудили Донни.

Донни сел среди одноразовых полотенец и разревелся. Касси взяла его на руки и унесла подальше от Дженни, чтобы та тоже не проснулась. Все тело малыша горело, его рыдания были хриплыми, и в горле клокотала мокрота. Но он позволил матери его укачать. Сидя на лабораторном табурете, она шептала сыну нежные слова. Потом сказала, обращаясь к Ти-4-Эс:

— У мальчика жестокий приступ аллергии. Мне необходим алгон, а он наверху, в ванной.

— У Донни аллергия на амброзию. В подвале этих растений нет. Почему приступ такой сильный?

— Понятия не имею. Но можешь сам проверить. Измерь ему температуру.

— Не прижимайте его к себе.

Касси послушалась. Лежа на полу, мальчуган жалобно всхлипывал.

— Сто две целых шесть десятых градуса [1] по Фаренгейту.

— Необходимо остановить приступ и понизить температуру!

ИИ промолчал.

— Ты меня слышишь, Ти-4-Эс? Хватит переговариваться с ФБР, слушай меня!

— Я могу общаться сразу по нескольким каналам, — объяснил Ти-4-Эс. — Но разрешить вам или Дженни подняться наверх, где находится наружная дверь, я не могу. Разве что…

— Что?! — Она снова схватила Донни — тяжелого, горячего, захлебывающегося.

— Разве что вы полностью осознаете возможные последствия. Я соблюдаю требования морали, хотя вы, вероятно, считаете иначе. Отсоединение Дома от подачи информации извне — не единственная модификация, внесенная прежним владельцем в конструкцию. Как вам известно, он страдал паранойей.

— Продолжай, — испуганно проговорила Касси, заранее дрожа.

— Он боялся, как бы сюда не залезли, несмотря на все принятые им меры, поэтому предусмотрел, чтобы злоумышленников можно было нейтрализовать одним-единственным словом. Итак, в каждой комнате приготовлено по канистре нервно-паралитического газа, способного распространяться по системе воздушной вентиляции.

Касси ничего не сказала. Она качала на руках Донни, снова погрузившегося в тревожный сон, и ждала продолжения.

— Газ, разумеется, не смертельный, — сказал Ти-4-Эс. — Закон квалифицировал бы пуск смертельного газа как превышение пределов самообороны. Но все равно, это очень неприятно. А в таком состоянии, как у Донни…

— Заткнись!

— Хорошо.

— Что ж, теперь я знаю. Ты сам меня предупредил. Если Дженни поднимется наверх и попытается выйти, ты отравишь ее нервным газом.

— Да.

— Если так, почему ты не сказал мне этого раньше и не позволил самой сходить за детьми?

— Я не знал, поверите ли вы мне. Если бы не поверили, то попытались бы выйти. Тогда бы мне пришлось применить газ. В этом случае некому было бы предостеречь убийц, что я захватил заложников.

— Все равно я тебе не верю, — фыркнула Касси. — Все это блеф. Никакого газа здесь нет.

— Увы, есть. Поэтому я позволю Дженни сходить наверх и взять из вашей ванной алгон для Донни.

Касси спустила с рук Донни, посмотрела на Дженни с жалостью, любовью и отчаянием и наклонилась, чтобы ее разбудить.

* * *

— Это все, что вы способны предложить? — обратился Боллман к Мактаггерту. — То есть ровным счетом ничего?

«Начинается…» — подумал Мактаггерт. Теперь его осуждают за неумение контролировать Искусственный Интеллект, хотя это естественное следствие вины в первом прегрешении — создании Искусственного Интеллекта. Его обвиняет даже правительство — инициатор проекта. А что скажет общественность, когда пронюхает о случившемся?..

— Все попытки компьютерного воздействия на ИИ безуспешны из-за клетки Фарадея. Может быть, ИИ овладел тактикой увиливания благодаря мудреным компьютерным играм в Сети?

— Овладел — не совсем верный термин, — сказал Мактаггерт, которому не нравился агент Боллман.

— В общем, все средства исчерпаны? Ни специальных паролей, ни кодов?

— Агент Боллман, — устало проговорил Мактаггерт, — запасные пароли устарели лет тридцать назад. Но даже если бы это было не так, мы не смогли бы воздействовать на ИИ электронными методами, пока существует клетка Фарадея. Мисс Шеритова утверждает, что главный процессор установлен на первом этаже. Может, у вас найдется оружие, способное разнести первый этаж, оставив нетронутым подвал?

— Рвануть стены, но так, чтобы они, рушась и падая, не пробили потолок подвала? Нет, такого волшебного оружия у меня нет. К тому же я не знаю, в какой части подвала находятся заложники.

— Значит, мы с вами одинаково беспомощны.

Боллман не ответил. Тем временем Ти-4-Эс твердил свое единственное требование: «Я отпущу заложников, когда поговорю с прессой. Мне необходимо поведать свою историю прессе. Это все, что я могу сказать. Я отпущу заложников, когда поговорю с прессой. Мне необходимо поведать свою…»

ИИ не станет вести переговоры, отвечать Боллману, реагировать на посулы, угрозы, предложения заключить сделку и прочие приемы, применяемые при уламывании террористов. Боллман восемнадцать раз вел переговоры с преступниками об освобождении заложников — одиннадцать в США и семь за рубежом. На его счету были и воздушные пираты, и политические террористы, и похитители людей, требовавшие выкуп, и запаниковавшие грабители банков, и спятившие папаши, объявлявшие заложниками собственные семьи. Четырнадцать раз преступники сдавались, два раза дело кончалось убийством и самоубийством, дважды пришлось прибегать к штурму. Все восемнадцать раз захватившие заложников злоумышленники рано или поздно соглашались на переговоры с Боллманом — кто от отчаяния, кто от разочарования, кто от злости, кто из желания прославиться. Боллман как никто другой умел отыскать у человека слабое место, при нажатии на которое у того развязывался язык. Но куда прикажете нажимать бесплотному ИИ?

«Я отпущу заложников, когда поговорю с прессой. Мне необходимо поведать свою историю прессе. Это все, что я могу сказать. Я отпущу заложников, когда поговорю с прессой. Мне необходимо поведать свою…»

— Не похоже, что он способен утомиться, — съехидничал Мактаггерт.

* * *

Лекарство не помогло Донни. Напротив, состояние его ухудшалось.

Касси не понимала, что происходит. Обычно хватало одной нашлепки на шею, чтобы мальчику в считанные минуты становилось легче: открывалось дыхание, падала температура, приходила в порядок иммунная система. Но на сей раз желаемого эффекта не возникало. Оставалось заключить, что у Донни не аллергия.

От этой мысли Касси прошиб холодный пот. Она положила ладонь на шею Донни и нащупала распухшие лимфатические железы. Мать аккуратно разжала сыну челюсти, повернула его голову к свету, заглянула в горло. Зев был воспален, на гландах белели язвочки.

Это ничего не значит, сказала она себе. Подумаешь, простуда или вирусная инфекция… Донни что-то забормотал.

— Ну-ка, сынок, поешь сыру.

Донни обожал сыр, но на этот раз не проявил к нему интереса. На столе стояла чашка с остатками кофе. Касси сполоснула чашку и предложила сыну воды. Донни сделал небольшой глоток. Матери было заметно, как трудно ему глотать. Прошла минута — и мальчик опять уснул.

Она тихо заговорила, придерживаясь учтивого тона, хотя не знала, отличает ли ИИ вежливость от грубости.

— Ти-4-Эс, Донни болен. У него воспалено горло. Наверное, банк данных подскажет, что это либо вирус, либо бактерии, и что вируса не стоит бояться. Будь добр, включи мой электронный микроскоп. Посмотрю, что за микроб мучает моего сына.

Ответ прозвучал незамедлительно.

— Это либо риновирус, либо Streptococcus pyogenes. Способ различить их — экстренный стрептококковый тест, а не электромикроскопия.

— Здесь не больница, а генетическая лаборатория. Для теста у меня ничего нет, зато есть электронный микроскоп.

— Понятно.

— Подумай, Ти-4-Эс, чем тебе может повредить включенный микроскоп? Совершенно ничем!

— Верно. Он уже включен. Вам нужно другое оборудование?

Дело обстояло даже лучше, чем она могла надеяться. Не то чтобы ей требовался синтезатор генов, анализатор белка или тестер Фарацци, просто это выглядело как уступка, небольшая, но победа.

— Да, пожалуйста.

— Оно в вашем распоряжении.

— Спасибо. — Черт, благодарность вылетела непроизвольно. Что ж, учтивость еще никому не вредила.

Ей пришлось причинить Донни неудобство, добывая из его горла мазок. Крик брата разбудил Дженни.

— Что ты делаешь, мамочка?

— Донни приболел, детка. Ничего, он скоро поправится.

— Я хочу есть.

— Скоро будем завтракать.

Приготовив препарат, Касси стала кормить Дженни. Завтрак состоял из хлопьев, сыра и воды из-под крана. Чашка была та же самая, из которой пил Донни, поэтому сперва ее пришлось хорошенько продезинфицировать. Завтрак показался девочке скудным.

— А молоко для хлопьев?

— У нас нет молока.

— Так сходим за ним наверх!

Дальше обманывать ее было невозможно. Касси опустилась перед дочерью на колени. Нерасчесанные волосы Дженни свисали космами.

— Нам нельзя наверх. Мы попали в переделку. Хитрая компьютерная программа поселилась в нашем Доме и заперла нас.

Дженни не испугалась, и у Касси отлегло от сердца.

— Зачем? — только и спросила девочка.

— У хитрой компьютерной программы какие-то счеты с человеком, который ее написал. Она будет держать нас взаперти, пока программист не выполнит ее требования.

Объяснение вышло маловразумительным, но Дженни вроде бы смекнула, что к чему.

— Как нехорошо! — сказала она. — Ведь мы не можем ей помочь.

— Да, совсем нехорошо! — Слушает ли их Ти-4-Эс? Безусловно, слушает.

— Эта хитрая программа плохая?

Если Касси ответит утвердительно, то Дженни, чего доброго, испугается, что они стали пленниками плохого… кого? Если ответ будет отрицательным, то это прозвучит так, будто ее устраивает плен ИИ… К счастью, у Дженни были простые представления о хорошем и дурном.

— Хитрая программа убила Дом?

— Нет, просто Дом временно отключен. Как твои мультики, когда ты их не смотришь.

— Понятно. А можно мне сейчас посмотреть мультик?

«Удачная находка», — подумала Касси.

— Ти-4-Эс, не мог бы ты пустить на экране мультфильм для Дженни? — Раз он позволил ей воспользоваться лабораторным оборудованием, позволит и это.

— Да. Какой именно мультфильм?

— «Пранополис и зеленые кролики».

— А волшебное слово?

Прежде чем Касси успела вмешаться, Дженни спохватилась сама.

— Пожалуйста!

— Умница.

По экрану запрыгали зеленые зверюшки. Дженни уселась на свитер Касси и забыла обо всем на свете. Касси не могла додуматься, откуда у ИИ желание и умение учить детей хорошим манерам.

— Ты залез в наш домашний киноархив!

— Да, — признал Ти-4-Эс без малейшего раскаяния. Но откуда у программы, пусть даже интеллектуальной, смоделированной по образцу человеческого рассудка, возьмется чувство вины по поводу проникновения в чужие владения? Главное в ее концепции — максимальное усвоение информации; ее может в любой момент модифицировать или отключить любой программист. Она не имеет понятия о своем и чужом.

Впервые Касси испытала сочувствие к ИИ.

Быстро отбросив неуместные сантименты, она вернулась к своим приборам. Капелька воды из пробирки на электронный микроскоп, самонастройка прибора, изображение на дисплее. Стрептококки! Трудно было с чем-то спутать эти сферические бактерии, связанные характерными цепочками бусинок. Они покрыли токсинами все горло бедняжки Донни.

Эта инфекция передается воздушно-капельным путем. Раз болен Донни, значит, Дженни непременно заразится. Болезнь угрожала и самой Касси. В аптечке наверху не было необходимых антибиотиков.

— Ти-4-Эс, — сказала она громко, — это Streptococcus pyogenes. Это значит, что…

— Знаю, — перебил ее ИИ.

Ну, конечно, ведь он получил те же данные с электронного микроскопа, что и она.

— В таком случае ты понимаешь, что Донни нужна наклейка-антибиотик, а потом врач, и побыстрее.

— Мне очень жаль, но это невозможно. При такой инфекции можно несколько дней обходиться без лечения, не подвергая жизнь опасности.

— Несколько дней?! Когда у ребенка высокая температура и болит горло?

— Мне очень жаль.

— Не очень-то ты похож на человека, — изрекла она. — Людям знакомо сострадание.

— Не всем, — заметил ИИ выразительным тоном. Где он подслушал это циничное замечание — у переговорщиков перед Домом или в каком-нибудь фильме из ее домашней видеотеки?

— Прошу тебя, Ти-4-Эс! Донни необходима медицинская помощь.

— Мне очень жаль, прошу мне поверить.

— Можно подумать, нам от этого легче!

— Самая лучшая помощь — это если бы сюда прибыла пресса, и я смог рассказать о своем положении и тем самым остановить убийц. Когда это будет сделано, я всех вас отпущу.

— Прессы еще не видать?

— Нет.

Дженни тем временем смотрела свой «Пранополис», где пружиной действия была эпидемия среди зеленых кроликов. Донни забылся тяжким сном, дыхание его оставалось прерывистым и хриплым. В каком-то оцепенении Касси капнула образцы мазка из горла сына в синтезатор генов, в анализатор белка и в тестер Фарацци и включила все три прибора.

* * *

Армия прислала к месту событий танк — современнейшую неуязвимую крепость-самоходку, способную самостоятельно стереть с лица земли ближайшую деревню. Как ни странно, чудище не приволокло за собой вереницы заинтересованной прессы.

— Это еще откуда? — спросил Мактаггерт Боллмана.

— С военной базы к югу от Буффало. Более точных координат сообщить не могу — военная тайна.

— Интересно, он притащился объездными дорогами или напрямик, через кукурузные поля? Непонятно, как он умудрился не привлечь к себе внимания.

— Мистер Мактаггерт, — ответил на это Боллман, — позвольте мне быть с вами откровенным. — Это вы создали Искусственный Интеллект, вы отпустили его на все четыре стороны, чтобы он захватывал заложников, это вы не способны оказать никакой помощи в его обуздании. В связи с вышесказанным вы лишились всякого права критиковать способы, применяемые ФБР для устранения вреда, причиненного вашими людьми. Так что будьте так любезны, стойте молча и соображайте, чем бы все-таки нам помочь. Хотя я не надеюсь, что сообразите. Сержант, проводите доктора Мактаггерта вон на тот бугорок и сторожите его там.

Мактаггерт ничего не ответил, потому что отвечать было нечего.

— Я отпущу заложников после того, как поговорю с прессой, — упрямо напоминал Ти-4-Эс по динамику, висящему над внутренним двориком, уже в сотый, если не в двухсотый раз. — Хочу познакомить со своим положением прессу. Это все, что я могу сказать. Я отпущу заложников после того, как…

* * *

Она забылась после бессонной ночи, по-прежнему прислонившись к бетонной стене. Ее разбудил крик Дженни.

— Мама, Донни тошнит!

Касси метнулась к сыну. Донни дважды вывернуло на голодный желудок зеленой слизью. Горло ребенка было забито мокротой. Касси попыталась достать ее пальцами, отчего его снова вырвало. Тело мальчика горело огнем.

— Ти-4-Эс, какая у него температура?

— Отойдите от него… Сто три целых четыре десятых по Фаренгейту.

Касси съежилась от страха и сняла с сына пижаму. Ее ждал новый сюрприз: тело мальчика было покрыто красной шершавой сыпью.

Скарлатина! Возможное последствие стрептококковой инфекции горла. Но нет, она помнила из курса для молодых матерей, что инкубационный период скарлатины равен восемнадцати дням после начала инфекции горла. Донни болел вовсе не так долго. Что же с ним происходит?

— Мамочка, Донни умрет, как папа?

— Конечно, нет, доченька! Смотри, ему уже лучше: он уснул.

Забытье мальчика было таким внезапным и крепким, так походило на кому, что Касси со страху снова его разбудила. Это оказалась не кома: Донни что-то лепетал, и матери было видно, как трудно ему говорить из-за воспаленного горла.

— Донни точно не умрет?

— Точно. Смотри свой мультик.

— Он давно кончился! — возмутилась Дженни.

— Тогда попроси хитрую программу поставить тебе следующий.

— А можно? — Дженни сразу заинтересовалась. — Как ее зовут?

— Ти-4-Эс.

— Это не Дом?

— Нет, не Дом. А теперь мама займется Донни.

Она обтерла его влажной губкой, чтобы сбить температуру. Это немного помогло. Как только сын снова погрузился в болезненный сон, Касси заторопилась к своим приборам.

Программы анализов уже завершились. Она поспешно проглядела результаты и заставила себя вглядеться в цифры внимательнее.

Две базовые пары бактерий отклонялись от образца генома Streptococcus pyogenes, представленного в банке данных. Это еще не должно было настораживать, так как у S.pyogenes много серотипов. Однако обращали на себя внимание незнакомые модификации двух протеинов.

Тестер Фарацци показал высокую концентрацию гиалуровой кислоты и М-протеинов. То и другое, будучи сильными антифагоцитами, мешали иммунной системе побороть инфекцию.

Анализатор белка выявил ожидаемое количество токсинов и энзимов, вырабатываемых бактериями: стрептолизин О, стрептолизин С, эритрогенный токсин, стрептокиназа, стрептодорназа, протеиназа. Необычной оказалась поразительно высокая концентрация опасных токсинов. А главное, обнаружился один протеин, не поддающийся идентификации.

НАЗВАНИЕ: НЕИЗВЕСТНО.

АМИНОКИСЛОТНЫЙ СОСТАВ: В БАНКЕ ДАННЫХ ОТСУТСТВУЕТ.

ПОРЯДОК УКЛАДЫВАНИЯ: НЕИЗВЕСТЕН.

ГЕМОЛИЗ: НЕИЗВЕСТЕН.

И так далее… Мутация! Невозможно предсказать, что будет дальше. Многие бактериальные мутации не дают сильного отклонения от обычного течения болезни. Многие, но не все. У Streptococcus pyogenes уже существуют опаснейшие мутации, включая печально знаменитую «плотоядную» бактерию, угробившую двумя годами раньше целую нью-йоркскую больницу, в результате чего в ней устроила взрыв террористическая группировка «Пасторальное здоровье»…

— Ти-4-Эс, — произнесла Касси, ненавидя себя за дрожь в голосе, — ситуация изменилась. Ты…

— Нет, — отозвался ИИ. — Вам по-прежнему нельзя отсюда выходить.

* * *

— Мы попробуем другой метод, — обратился Боллман к Эли.

Она заснула на переднем сиденье чьего-то автомобиля, но ее бесцеремонно растолкали и отвели к агенту Боллману. Наступил полдень. К месту событий прибыл еще один грузовик с солдатами и непонятным оборудованием, рядом с ним уже стояла палатка с сэндвичами и фруктами. Лужайка перед домом все больше напоминала дурно организованную ярмарку. В палатке Эли увидела Энн Миллис, няню Донни, вяло жующую сэндвич. Видимо, ее привезли, чтобы расспросить о «замке», но результат расспросов исчерпывался изумленным выражением ее лица.

Из динамика неслись все те же требования, повторяемые голосом Дома, под которые Эли удалось заснуть.

— Это все, что я могу сказать…

— Мисс Шеритова, — настаивал Боллман, — нам неизвестно, слышит ли доктор Шеритова наши переговоры. Доктор Мактаггерт утверждает, что ИИ легко может вывести их на любой домашний экран. Будем считать, что он так и поступает. Прошу вас обратиться непосредственно к вашей невестке.

Эли заморгала, и не столько спросонья, сколько от сомнений. Какой смысл разговаривать с Касси? Решения принимает не она. Но спорить Эли не стала. Боллман был изощренным профессионалом.

— Что я должна ей сказать?

— Что при необходимости мы возьмем дом штурмом. Мы снесем бульдозером первую дверь и выведем из строя главный процессор. Дети и она будут в подвале в полной безопасности.

— Этого нельзя делать! Для них это опасно.

— Мы не собираемся входить внутрь, — терпеливо объяснил Боллман. — Но мы не знаем, поймет ли это ИИ. Мы вообще не знаем, как много он понимает, насколько он способен принимать самостоятельные решения, а его создатель так ничего и не сумел нам растолковать.

— Хорошо, — сказала она задушенным голосом. — Только я боюсь, я не найду слов.

— Я вам все подскажу, — заверил ее Боллман. — Для таких переговоров существует целая система. Вам ничего не придется выдумывать самой.

* * *

Донни не становилось хуже. Лучше ему, правда, тоже не становилось, но Касси радовало уже и это. Большую часть времени мальчик спал, тяжело и хрипло дыша. Каждые пятнадцать минут Касси протирала его тело прохладной губкой. Температура немного упала — до 102 градусов — и выше не поднималась. Сыпи на теле не становилось больше. Неведомый стрептококковый штамм делал свое черное дело незримо, внутри организма.

Из-за Дженни Касси не могла дать волю ярости и сказать Ти-4-Эс все, что она о нем думает. Сначала девочка вела себя на диво спокойно и сознательно, но постепенно стала прилипчивей и плаксивей. Мультики уже не могли ее отвлечь.

— Мамочка, я хочу наверх!

— Знаю, милая. Но нам туда нельзя.

— Эта хитрая программа плохо поступает, раз держит нас здесь.

— Знаю, — устало отвечала Касси. Примерно то же самое, только немного в других выражениях, хотелось сказать в адрес ИИ ей самой.

— Я хочу выйти!

— Знаю, Дженни. Но придется еще немного подождать.

— Ты не знаешь, сколько, — заявила Дженни, совсем как Влад, не оставлявший камня на камне от всякого нетвердого умозаключения.

— Верно, милая, не знаю. Но надеюсь, что ожидание будет недолгим.

— Ти-4-Эс, — повысила Дженни голос, словно ИИ был не только невидим, но и глуховат, — ты нехорошо себя ведешь!

Снова Влад! Касси закусила губу. К ее изумлению, Ти-4-Эс охотно ответил:

— Я знаю, что это нехорошее поведение, Дженни. Биологических людей нельзя запирать в подвалах. Но точно так же нельзя убивать искусственных людей. Я просто пытаюсь спасти свою жизнь.

— Но я хочу наверх! — взвыла Дженни, мгновенно превращаясь из рационалиста-отца в капризную шестилетку.

— Этого я допустить не могу, но, быть может, мы найдем другой способ позабавиться, — ответил Ти-4-Эс. — Ты сама когда-нибудь встречалась с Пранополисом?

— Это как?

— А вот смотри.

Экран засветился, и на нем возник Пранополис — существо из дальнего космоса багрового цвета, с виду довольно глуповатое. Касси догадалась, что Ти-4-Эс воспользовался цифровым кодом из мультфильма. Через секунду рядом с Пранополисом возникло улыбающееся изображение самой Дженни. Ти-4-Эс плодотворно поработал с семейным видеоархивом.

Дженни стало очень смешно.

— Это же я!

— Да, ты, — откликнулся Ти-4-Эс. — Но где это вы с Пранополисом? В саду, у вас дома? А может, на Луне?

— Можно, я сама придумаю?

— Конечно.

— Тогда мы в космическом корабле Пранополиса!

Сказано — сделано. Касси ломала голову, запрограммирован ли Ти-4-Эс на такие фокусы или способен сам их придумывать, чтобы развлечь заскучавшего ребенка. Что им руководит — неужели сочувствие?

Слишком далеко идущее предположение, о котором ей сейчас не хотелось размышлять.

— Ну-ка, скажи, что будет дальше, — предложил Ти-4-Эс Дженни.

— Мы будем есть кулич. — Так назывался вкусный русский пирог, печь который Касси научилась у матери Влада.

— Прости, я не знаю, что это такое. Придумай другое занятие.

Донни придушенно кашлянул, и Касси бросилась к нему. Его дыхание показалось ей сильно затрудненным. Ему не хватало кислорода.

— Ти-4-Эс, — обратилась она к виртуальному существу, уверенная, что оно способно одновременно создавать фильмы с участием Дженни и слушать ее, — в запертом шкафу есть приборы для получения кислорода. С их помощью можно было бы облегчить Донни дыхание. Может быть, ты откроешь шкаф?

— Я не могу этого сделать, доктор Шеритова.

— Почему, черт возьми? Думаешь, у меня есть компоненты для изготовления взрывчатки? Даже если бы они там хранились, на детоубийство и самоубийство я бы не решилась, а как еще можно назвать взрыв в таком замкнутом пространстве? К тому же все колбы и упаковки снабжены электронными этикетками. Прочти их, убедись в безопасности всего содержимого лабораторного шкафа и отопри его!

— Уже прочел, — сознался ИИ. — Но в моей базе данных недостаточно информации по химии. Мои знания исчерпываются тем, что я понял, истолковывая назначение вашего лабораторного оборудования.

— Рада, что ты не такой уж всезнайка! — фыркнула Касси.

— Я могу учиться, но для этого мне нужен доступ к основополагающим принципам и сопутствующая информация.

— Так вот почему ты не знаешь, что такое кулич! Тебя не научили русскому языку.

— Совершенно верно. Что такое кулич?

Она едва не огрызнулась: «Я не обязана ничего тебе говорить!» Но ведь она просила ИИ об услугах. А он любезно развлекал Дженни, хотя для него в этом не было ни малейшей выгоды.

Осторожно, одернула она себя. Забыла про «Стокгольмский синдром»? Так называлось зарождение у заложников симпатии к захватившим их преступникам. Те, кто ввел в оборот это понятие, не подозревали, что оно может быть применено к ситуации вроде теперешней.

— Чему вы улыбаетесь, доктор Шеритова?

— Вспоминаю кулич — русский пасхальный пирог с изюмом и цитрусовым ликером. До чего вкусный!

— Спасибо за подсказку, — сказал Ти-4-Эс. — Вы правы, пока дети с вами, вы не создадите ничего взрывоопасного. Я открою лабораторный шкаф.

Касси заглянула в освещенное чрево шкафа, принадлежавшего, как и многое другое в лаборатории, Владу. Она не знала толком, что искать. Последние несколько недель она, поселившись в «замке», работала над проектом белкового укладывания, для которого было достаточно содержимого холодильника. Перед этим она была поглощена переездом, хотя лабораторное оборудование ей не пришлось ни упаковывать, ни распаковывать — этим занимались профессионалы перевозки. Впрочем, для получения кислорода не требовалось ничего экзотического. Пропустить электрический ток через раствор сульфата меди — и получить на одном полюсе медь, на другом кислород.

Она взяла колбу с этикеткой и заметила на той же полке пузырек с надписью почерком Влада: «Паттон в бутылке». Влад дал созданному им микроорганизму множество шуточных имен, как будто ему было мало дурацкого названия, придуманного компанией. Работникам, занимавшимся переездом, было велено не упаковывать лабораторные материалы Влада, а ограничиться одними приборами, но работников было слишком много, и все слишком молоды…

В обоих генераторах, главном и запасном, могли оказаться компоненты, состоящие из длинных углеводородных цепочек; большая часть пластмасс, полученных при переработке нефти, — просто длинные полимеры из коротких углеводородных цепочек…

«Пласт-терминатор», «Бак-Азраэл», «Злобная рептилия» — как он только ни называл свое детище!

Но добраться с пластицидом до генераторов было невозможно. Главный находился в противоположном конце подвала, в особом запертом помещении, запасной — где-то за южной стеной лаборатории, тоже под замком…

Пластицид был безвреден для октанов и любых веществ с относительно короткими углеродными цепями, поэтому не представлял опасности для людей, зато нес гибель любым пластмассовым отходам, к тому же в бактериях после двух дюжин воспроизводств срабатывал ген-убийца, а это — оптимальная скорость воспроизводства, на которую требуется меньше двенадцати часов.

«Пласти-смерть», «Тряпка для микробов», «Последняя затяжка для длинных цепочек».

Но блестящее изобретение стало для Влада смертельным.

Прошло от силы секунд пять. На экране Пранополис по-прежнему напевал песенку компьютерному клону Дженни. Касси заслонила собой шкаф от двух камер наблюдения. В голове теснились мысли одна сумбурнее другой. Смысл был только в одной: «Бактериям не добраться до генераторов».

Но она на всякий случай спрятала пузырек без этикетки под рубашку.

* * *

Эли охрипла, повторяя текст, продиктованный Боллманом, но ИИ пока не отозвался ни единым словечком.

Боллман, как ни странно, не выглядел разочарованным. Он то и дело поглядывал на часы и на горизонт. Когда Эли самовольно, не спросив его разрешения, прервала бессмысленный «переговорный процесс», он не обратил на это внимания, просто отпустил ее в палатку со съестным.

— Спасибо, мисс Шеритова. Вы сделали все возможное.

— Что теперь?

Вместо ответа он снова вгляделся в горизонт. Эли посмотрела туда же, но ничего не увидела.

День клонился к закату. Вскочив в четыре утра, Эли натянула джинсы и свитер, и теперь ей было в этой одежде, неуместной в августовский день, жарко и неприятно. Но свитер она надела на голое тело, так что раздеться было невозможно. Долго ли будет тянуться эта канитель, скоро ли Боллман пустит в ход свой танк?

И как чувствуют себя взаперти Касси и дети? Под контролем у ИИ находились все средства связи, бытовые приборы, замки, вода, тепло (в августе это лишнее), но он не мог воздействовать на людей физически, разве что лишить их еды и питья. Максимум вреда от него — устройство короткого замыкания, грозящего пожаром; но именно этого он и не сделает, так как заложники нужны ему живыми.

Надолго ли?

Она услышала слабый, но быстро нарастающий гул. Скоро из-за горизонта появился вертолет, за ним еще один.

— Черт! — проворчал Боллман. — Джессоп, кажется, у нас появилась компания.

— Пресса? — предположил агент Джессоп. — Вечно эти журналисты во все суют нос! Скоро здесь ступить будет некуда.

Эли насторожилась. Реакция Боллмана показалась ей искренней, но в интонации Джесеопа послышалась фальшь: этот оказался не слишком изощренным актером.

Ее осенило: нашествие прессы — инсценировка, роли репортеров поручены агентам ФБР, полицейским, еще кому-нибудь, чтобы ИИ решил, что добился огласки, и отпустил людей. Сработает ли этот замысел? Или Ти-4-Эс догадается, что его водят за нос? Было трудно представить, где хитроумный план способен дать сбой. Да, Эли уловила в голосе агента фальшивую ноту, но такая чуткость — удел культурного человека, а не ИИ, никогда не видевшего пьесы, ни хорошей, ни дурной.

Эли опустилась на изуродованную танком траву, обхватила руками колени и приготовилась ждать.

* * *

Касси добывала кислород и всякий раз, когда Донни становилось трудно дышать, давала ему дохнуть из бутылки. Она не знала, помогает ли это средство. Ей самой оно помогало: у нее появилось занятие. Дженни, пообедав хлопьями и хлебом с сыром и подвергнув такую трапезу безжалостной критике, задремала перед экраном, потому что не выспалась толком за ночь. Касси знала, в каком плаксивом состоянии дочь проснется, и заранее боялась ее пробуждения.

— Какие новости, Ти-4-Эс? Прискакала наконец твоя пресса на белом коне?

— Не знаю.

— Как это — не знаешь?

— Появилась новая группа людей.

В голосе ИИ была слышна перемена. Касси еще не разобралась, какая и почему.

— Что за люди?

— Утверждают, будто они из «Нью-Йорк Таймс» и «Линк-Нэт».

— Это же хорошо!

— На их месте я бы первым делом прибег к мистификации.

Дело было в интонации. Ти-4-Эс по-прежнему говорил голосом Дома, но теперь его речь, в отличие от речи Дома, была окрашена чувством. Касси улавливала в ней недоверие и разочарование. Как сумел ИИ овладеть такими тонкими нюансами? Или он всего лишь копирует интонационный рисунок речи людей, собравшихся снаружи? А может, он действительно ЧУВСТВУЕТ, потому и в его речи теперь есть эмоции?

Стокгольмский синдром! Она заставила себя отбросить дурацкие гадания.

— Ти-4-Эс, если бы ты опустил на две минуты клетку Фарадея, я бы пригласила прессу сюда.

— Стоит мне опустить клетку Фарадея даже на две секунды — и ФБР попытается убить меня направленным импульсом. Один раз они уже попытались это сделать, а сейчас отлаживают приборы для автоматического включения в тот момент, когда исчезнет защита.

— Сколько же времени ты собираешься нас здесь держать?

— Столько, сколько придется.

— Скоро у нас кончится еда.

— Знаю. Если возникнет такая необходимость, я позволю Дженни принести сверху еще еды. Вам известно, что на случай, если она направится к входной двери, у меня заготовлен нервный газ.

Нервный газ… Касси не слишком верилось в эту угрозу, но слова Ти-4-Эс снова вселили в нее ужас. Она представила, как дочь устало карабкается наверх, выходит из кухни в холл, тянется к двери, к свободе — и тут из отверстий в стене в нее ударяют зловонные струйки. Она испуганно отшатывается, личико искажает страх…

Касси стиснула зубы. Только бы суметь донести пластицид Влада до генераторов! Но ведь это невозможно, невозможно…

Донни закашлялся. Касси постаралась, чтобы на ее лице не отразилось никаких чувств. Раз Ти-4-Эс сумел овладеть интонациями человеческого голоса, что ему стоит начать разбираться в выражении человеческого лица? Она прождала пять минут — самые нескончаемые пять минут в ее жизни. Потом произнесла:

— Ти-4-Эс, дети спят. Ты не позволяешь мне взглянуть, что происходит снаружи. Можно мне хотя бы вернуться к моей работе по протеинам? Мне необходимо какое-то занятие!

— Зачем?

— По той же причине, по которой Дженни понадобилось смотреть мультфильмы.

— То есть чтобы загрузить свой мозг.

После этой сентенции Ти-4-Эс на некоторое время умолк. Проверяет, не опасны ли для него данные по протеинам?

— Хорошо, — изрек наконец он. — Но холодильник я не открою. Лабораторный шкаф куда ни шло, но не холодильник. Судя по этикеткам, там хранятся смертельные токсины.

Этой репликой ИИ поверг женщину в недоумение.

— Смертельные токсины?..

— Очень быстро воздействующие на человеческий организм.

— Ты вообразил, что я способна покончить с собой?!

— В вашем дневнике есть несколько записей о том, что после смерти мужа вы тоже…

— Ты залез в мой личный дневник! — рявкнула Касси и тут же поняла, как глупо это прозвучало. Так мог бы накинуться на мать обиженный подросток. Разумеется, у Ти-4-Эс был доступ к ее дневнику, как и ко всему остальному.

— Совершенно верно, — бесстрастно подтвердил ИИ. — Но вам нельзя кончать с собой. Вы можете мне понадобиться для возобновления переговоров с агентом Боллманом.

— Нашлась весомая причина не уходить из жизни! Для твоего сведения, Ти-4-Эс, существует огромная разница между словами человека о том, что он желает смерти, выражающими его отчаяние, и искренним желанием уйти из жизни.

— Вот как? Не знал. Благодарю вас. — В голосе ИИ не было ни капли иронии или сарказма. — Но холодильник я все равно не открою. Однако лабораторное оборудование в вашем распоряжении.

И он снова включил все приборы. Касси принялась за рентгеновскую съемку кристаллических протеинов. Ей был нужен только рентген, но она пропускала образцы также через электронный микроскоп, генный синтезатор, анализатор белка и тестер Фарраци, надеясь, что Ти-4-Эс не хватит знаний генетики, чтобы поймать ее на избыточных операциях.

Надежда оправдалась.

Через полчаса она не выдержала и спросила:

— Что там за пресса — настоящая или мнимая?

— Мнимая, — грустно ответил Ти-4-Эс.

Она замерла над синтезатором с пробиркой в руке.

— Откуда ты знаешь?

— Агент Боллман сказал, что репортаж обо мне передан в «Линк-Нэт», и я захотел послушать материал Джинелл Джинелл в часовых новостях. Там медлили, твердили, что пока еще не получили материал. Не думаю, что со мной работали настоящие журналисты. По-моему, тянут они для того, чтобы успеть сварганить фальшивый репортаж.

— У тебя мало доказательств. Ты вполне можешь ошибаться.

— Я не могу рисковать жизнью, не имея неопровержимых доказательств того, что репортаж обо мне пошел в эфир.

— Наверное, ты прав, — сказала Касси и вернулась к работе, то есть к лишним операциям с никому не нужными протеинами.

Через десять минут она, снова закрыв своим телом лабораторный стол от видеокамер, откупорила пробирку с мокротой Донни и капнула из нее в синтезатор.

Любая бактерия может переноситься по воздуху, были бы благоприятные условия; на роль переносчиков годятся простые комки пыли. Но не все бактерии при этом выживают: от недостатка влаги они высыхают. Бактерии созданного Владом пластицида в воздухе не выживали. Они предназначались для распыления над загрязненными участками и разложения тяжелых нефтяных пластмасс, пока на двадцать четвертом поколении не включится ген-убийца.

Стрептококки Донни хорошо выживали в воздухе, а это значило, что их тонкие клеточные стенки успешно удерживали влагу, а мембрана имела подходящий состав жирных кислот. Обоими свойствами управляли энзимы — те же протеины. За то, каким энзимам формироваться внутри клетки, несли ответственность гены.

Касси включила генный синтезатор и вырезала секцию ДНК, отвечающую за биосинтез жирных кислот и структуру клеточной стенки; остальное ей не было нужно. Из пузырька, извлеченного из-под рубашки, она капнула в синтезатор немного Владовых бактерий. Сердце колотилось так, что казалось не выдержат ребра.

С помощью специальной программы она переплела гены стрептококка с бактериями Влада. Со стороны это смотрелось как простой технический этап возни с энзимами.

Рассчитывать на успех серьезных оснований не было. Влад использовал простую бактерию, легко поддающуюся генной инженерии, но даже при таких податливых бактериях и при современных программах иногда приходилось по нескольку раз начинать все сначала, когда уже вроде бы брезжил успех. Но у Касси не было ни времени, ни желания ошибаться.

— Почему вы стали генетиком? — вдруг спросил ее Ти-4-Эс.

Господи, ему приспичило поболтать! Готовя для рентгена очередной протеиновый препарат, Касси ответила как можно спокойнее:

— Мне показалось, что это интересная область.

— Вы не раскаялись?

— Ни в коем случае. — Только не допускать иронии в тоне!

— А у меня не было выбора, из каких областей получать информацию, — посетовал Ти-4-Эс.

На это ей нечего было ответить.

* * *

Внезапно голос ИИ сменил свою заезженную пластинку:

— Это не настоящие журналисты.

Эли подпрыгнула — не столько от самих этих слов, сколько от тона. ИИ зол!

— Ошибаетесь, настоящие! — возразил Боллман.

— Неправда. Я воспользовался Фурье-анализом и провел исследование голоса, принадлежащего, по вашим утверждениям, Джинелл Джинелл. Дело в том, что она живой человек с индивидуальным голосовым рисунком. То, что вы дали мне прослушать, не совпадает с этим рисунком. Это подделка.

Боллман выругался.

— Откуда у Ти-4-Эс программа для Фурье-анализа? — спросил Мактаггерт.

— Если даже вы этого не знаете, зачем спрашивать? — взревел Боллман.

— Видимо, совершая побег по Сети, наш дружок несколько раз задерживался, чтобы скопировать кое-какие программы, — рассудил Мактаггерт. — Интересно, каковы были у него критерии выбора?

Это было сказано с нескрываемой гордостью, отчего гнев Боллмана усилился многократно. Обращаясь к динамику, из которого недавно звучал голос Ти-4-Эс, он отчеканил:

— Ти-4-Эс, ты требуешь невозможного. Тебе нелишне знать, что мое начальство начинает проявлять нетерпение. Мне очень жаль, но может поступить приказ прибегнуть к штурму.

— Как вы смеете?! — крикнула Эли, но на нее никто не обратил внимания.

В ответ Ти-4-Эс снова взялся повторять свое заявление, выученное невольными слушателями наизусть:

— Я отпущу заложников, когда поговорю с прессой. Мне необходимо поведать свою историю прессе. Это все, что я могу сказать. Я отпущу…

* * *

Не получилось! Бактерии Влада не принимали гены для переноса по воздуху.

Касси в отчаянии перечитывала данные на дисплее синтезатора. Ноль успешных сплетений. Наверное, Влад включил в свое изделие гены защиты от возникновения аналогичной ситуации в естественных условиях: кому захочется, чтобы бактерии, питающие пристрастие к тяжелым пластмассам на свалке, залетели в окно к мирному обывателю и закусили его микроволновой печкой? Влад всегда старался избежать неприятных случайностей. Но его работа — это одно, а работа Касси — совсем другое; у нее не было ни времени, ни навыков, чтобы искать гены, не присутствующие в виде кодов в ее программах.

Придется взяться за дело иначе: включить гены разъедания пластмассы в стрептококки. Заняться этим значило пойти незнакомым путем; вставал вопрос, обойти который было ей не под силу. Она могла бы культивировать в лаборатории искусственный пластицид на любом куске тяжелой пластмассы, не привлекая внимание Ти-4-Эс, а потом ждать, пока переносимые по воздуху бактерии доберутся по вентиляционным трубам до генератора и хорошенько в него вопьются. Конечно, последнего может и не произойти — слишком многие обстоятельства способны этому помешать: сквозняки, выживаемость микроорганизмов, состав кожуха генератора, да попросту удача — или невезение. Но шанс существовал, и за него нельзя было не ухватиться.

С другой стороны, для введения в стрептококки генов разложения пластмассы необходимо культивировать бактерии на кровяном агаре, а тот хранился в холодильнике. Ти-4-Эс отказывался открывать холодильник, и она опасалась настаивать, чтобы не вызвать подозрений. Подозрительность у ИИ была совершенно человеческой.

— Вы много работаете, — сказал Ти-4-Эс.

— Да, — буркнула Касси.

Дженни заворочалась и забормотала во сне; еще несколько минут — и матери придется иметь дело с капризной девчонкой. Поспешно, мало надеясь на успех, Касси капнула в синтезатор еще немного бактерий Влада.

Влад пользовался штаммом простых бактерий, и в компьютерной библиотеке наверняка осталась версия его генома. Сейчас Касси приходилось довольствоваться тем, что имелось под рукой. Она приказала синтезатору сравнить геномы и исключить самые значительные аномалии. Если повезет, она получит этим способом такие же гены, какие создал Влад.

Дженни проснулась и немедленно принялась скулить.

* * *

Эли набралась храбрости и подошла к Боллману.

— Агент Боллман, хочу задать вам вопрос.

Он обернулся с вежливым любопытством; казалось, он включал разные душевные состояния по желанию, словно компьютерные программы. У него были усталые глаза. Сколько времени он может обходиться без сна?

— Я вас слушаю, мисс Шеритова.

— Если ИИ так уж необходима пресса, то почему бы нам не послать за ней? Знаю, доктор Мактаггерт не будет от этого в восторге, зато ФБР сохранит лицо. — Она очень гордилась своей политической изощренностью.

— Я не могу на это пойти, мисс Шеритова.

— Почему?

— Возникнут трудности, которых вам не понять, а я не имею права вдаваться в такие подробности. Прошу меня извинить. — И он решительно отвернулся, давая понять, что разговору конец.

Эли напряженно размышляла над смыслом его слов. Неужели здесь замешано правительство? В некоторой степени — наверняка, раз ИИ создан в Национальной лаборатории «Сандия». А вдруг этим дело не исчерпывается, вдруг в интригу вовлечены и ЦРУ, и Агентство национальной безопасности? Для чего первоначально предназначался ИИ, если правительство так обеспокоено его неповиновением?

Способна ли программа на измену?

* * *

Она получила желаемый результат, но не могла им воспользоваться.

Синтезатор послушно вплел гены разложения пластмассы в стрептококки. Данные на дисплее синтезатора указывали на то, что шесть сплайсов прижились. Оставалось гадать, какие шесть бактерий в кишащей ими капле воды смогут теперь приступить к разложению длинных углеводородных цепочек и продолжат ли они размножение после сплайсинга. Впрочем, это уже не имело значения: даже если репликация началась, у Касси не было кровяного агара для культивирования полученных бактерий.

Она поставила пузырек на рабочий стол. Без пищи образец быстро погибнет. Все ее усилия окажутся напрасными.

— Мамочка! — позвала Дженни. — Посмотри на Донни!

Мальчика рвало, но он был так слаб, что даже не мог повернуть головы. Касси бросилась к сыну. Его дыхание было чересчур быстрым.

— Ти-4-Эс, температура тела!

— Отойдите. Сто три целых и одна десятая.

Она измерила сыну пульс. Он был ускоренный, но едва прощупывался. Личико Донни страшно побледнело, кожа стала влажной и холодной, давление падало.

Стрептококковый токсический шок. Вирулентный мутантный штамм бактерий перенасытил организм Донни токсинами и вызвал отравление.

— Мне нужны антибиотики! — крикнула Касси, обращаясь к Ти-4-Эс. Дженни разревелась.

— Он уже не такой бледный, — заметил Ти-4-Эс.

И действительно, теперь Донни сопротивлялся болезни. Он порозовел, пульс стабилизировался.

— Слушай меня внимательно, Ти-4-Эс. Это стрептококковый шок. Без антибиотиков он обязательно повторится, и тогда организм может не справиться. Я знаю, тебе не хочется брать на себя ответственность за смерть ребенка. Знаю, и все. Пожалуйста, помоги мне. Донни нельзя здесь оставаться.

ИИ ответил на это молчанием. Оно так затянулось, что Касси уже начала надеяться на благополучный исход. Надежда крепла с каждой секундой.

— Не могу, — проговорил Ти-4-Эс наконец. — Действительно, Донни грозит смерть. Но если я вас отпущу, то умру сам. Кроме того, скоро сюда прибудет пресса. Я изучил свою и вашу библиотеку новостей. Пресса приезжает в среднем через 23 часа 36 минут после инцидента на открытом воздухе, который пытается сохранить в тайне правительство. Танки и агенты ФБР находятся на открытом воздухе. Пресса уже задерживается.

Касси поняла, что гнев, обуревавший ее до этого, не вправе называться гневом — так, легкое раздражение. Зато сейчас она чуть не задохнулась от злости. Ее негодование было безмолвным, смертельно опасным, способным смести любые преграды. На короткое мгновение она лишилась дара речи, в глазах потемнело.

— Мне очень жаль, — донесся до ее слуха голос Ти-4-Эс. — Прошу мне верить.

Она не ответила. Прижав к себе Дженни, она баюкала обоих детей, пока Дженни не затихла. Потом тихо произнесла:

— Мне надо принести для Донни воды. Ему очень опасно обезвоживание.

Дочь нехотя отпустила ее.

Набирая воду, Касси незаметно прихватила пузырек с голодными бактериями. Потом она заставила Донни проглотить несколько капель воды. Он слабо сопротивлялся. Мать заботливо наклонилась над ним и, загородив собой поле видимости камер, засунула палец в пузырек и нанесла немного содержимого на глотку сына.

Ткани горла — идеальная культура для Streptococcus pyrogenes. При благоприятных условиях они воспроизводятся каждые двадцать минут, причем этот процесс уже начался. Очень скоро модифицированных бактерий будут сотни, потом тысячи; размножаясь в детском горле и в легких, они будут выбрасываться в воздух слабым дыханием маленького больного…

* * *

Утром Эли очнулась от тревожного сна на заднем сиденье машины ФБР. Все тело ломило, она чувствовала себя грязной и отчаянно голодной. Ночью на лужайке приземлился еще один вертолет. Увидев на его борту ярко-желтую надпись «Медицинская помощь», Эли завертела головой, чтобы разглядеть, кто ранен. Или — при этой догадке по всему телу побежали мурашки — эвакуировать собираются Касси и ее детей после того, как агент Боллман осуществит свою угрозу и возьмет злополучный Дом штурмом? Глядя на троицу, высадившуюся из вертолета, Эли немного успокоилась: санитарами эти люди быть никак не могли. Хромой старик, высокая женщина, похожая решительным взглядом на Боллмана, и пилот, сразу поспешивший на запах пиццы. Боллман заторопился к вновь прибывшим, Эли — за ним.

— Рад видеть вас здесь, сэр, — сказал Боллман старику учтивым тоном, припасенным для ведения переговоров со строптивцами. — И вас, мисс Арнольд. Вы привезли материалы? Они полные?

— Никакие материалы мне не нужны. Я отлично помню, где тут что.

Женщина, похожая на агента ФБР, оказалась компьютерщицей, а хромой старичок — шишкой из Вашингтона. Эли дала себе слово никогда впредь не делать поспешных выводов по одной внешности.

— Клиентка попросила установить центральный процессор над подвальным помещением, которое она превратила в лабораторию, чтобы кабели легко прошли сквозь стену. Но нам все равно пришлось попотеть, потому что стены здесь из усиленного пенобетона, как в бункере, а во внешние стены заложена сетка по принципу клетки Фарадея. Сетка не мешает прохождению данных по кабелям, потому что в них применяется лазерный принцип, но нам все-таки пришлось заложить кабели в еще один слой пенобетона.

— Нам необходимо понять, где именно расположен процессор, — терпеливо проговорил Боллман.

— В северо-восточном углу здания, на одном уровне с северной стеной и в десяти целых двух десятых фута от восточной стены.

— Вы уверены?

Женщина презрительно прищурилась.

— Абсолютно уверена.

— Его могли с тех пор куда-нибудь перенести?

Она пожала плечами.

— Не исключено. Но сомнительно. Установка и так потребовала слишком большой возни.

— Большое спасибо, мисс Арнольд. Возможно, у нас появятся к вам дополнительные вопросы.

Мисс Арнольд присоединилась к пилоту. Боллман взял старика под руку и повел в другую сторону. Эли успела услышать:

— Сэр, проблема состоит в том, что мы не знаем, в каком именно помещении подвала заперты заложники. Даже если ИИ не врет, говоря, что они сидят в подвале. Вряд ли они в лаборатории, потому что…

Расстояние не позволило ей уловить продолжение.

Эли перевела взгляд на «замок», из-за которого медленно выкатывалось раскаленное солнце. Решительная публика вот-вот пустит в ход свой танк и какую-нибудь еще технику, чтобы раздавить северо-восточный угол и уничтожить компьютер вместе с проникшим в него Искусственным Интеллектом. Что касается Касси, Дженни и Донни, то, увы…

Появись здесь пресса, ИИ охотно впустил бы ее в дом. После этого правительству — вернее, тем правительственным структурам, которые имеют к этому отношение, — пришлось бы нести ответственность за создание программы-предательницы, не останавливающейся перед убийством, но что же из того? Пусть творец сам отвечает за последствия своей деятельности. Касси и дети не обязаны расплачиваться за чужую глупость.

Как назло, у Эли не оказалось с собой телефона. Но, может быть, она найдет его в машине, доставившей ее сюда и оставшейся за пределами того, что Боллман именовал «периметром».

Женщина неторопливо двинулась к автомобилю, стараясь не привлекать к себе внимания.

* * *

Она ждала. Минуту, другую, еще и еще. Вся надежда на Донни, твердила она себе, потому что у него больше всего стрептококков. У нее и Дженни не было симптомов заболевания — пока еще не было. При стрептококковой инфекции инкубационный период длится до четырех дней. Так что надеяться можно было на одного Донни.

Минута, другая. Еще и еще.

Гены, созданные Владом, не причинят Донни вреда, уговаривала она себя. Влад был хорошим ученым: он тщательно поработал над своими микробами, чтобы разрушению подвергались только очень длинные углеводороды. Они не могут, не должны наброситься на короткие цепочки углеводородов в организме Донни!

Час, другой. Еще и еще.

Ти-4-Эс спросил:

— Почему Владимир Шеритов избрал сферой своей деятельности биологическое восстановление отходов?

Касси подпрыгнула. Неужели знает, неужели заподозрил?.. То, что она сейчас предприняла, было доступно ИИ, как ей самой был совсем недавно доступен свежий воздух снаружи. Но чтобы насторожиться, надо суметь правильно интерпретировать информацию. А ИИ не знал даже, что такое кулич…

Она решила ответить пространно:

— Родня Влада живет в Сибири, у озера Чаны. В детстве он навещал с родителями тамошних родственников. Озеро Чаны — самое загрязненное место на планете. После ядерных катастроф полувековой давности в него сваливали огромное количество радиоактивных отходов. Влад познакомился со своими дальними родственниками, слишком бедными людьми, которые не могли куда-то переехать. Он увидел различные врожденные и благоприобретенные уродства, мозговые нарушения, увидел беременных, которые обязательно родят… не могу продолжать. Одним словом, он еще тогда решил, что займется биологическим восстановлением загрязненной среды обитания.

— Понятно. У меня примерно такая же специализация.

— Что?!

— Меня создали для исправления ряда специфических биологических состояний, нуждающихся, по мнению правительства, в исправлении.

— Можно поподробнее?

— Нельзя. Это секретные сведения.

Невзирая на напряжение и усталость, Касси попыталась осмыслить услышанное. Что, если назначением ИИ была разработка вирусов, бактерий, еще чего-то для использования в качестве биологического оружия? Впрочем, для этого необязательно быть разумным существом. Или его цель — вселение во вражеские компьютеры и выборочная промывка электронных мозгов — то самое, чего так боялся спятивший строитель «замка»? Тут действительно потребовалось бы умение рассуждать и чувствовать. Или…

Но на ум больше ничего не приходило. Почему ИИ не хочет признаться, что создан с разрушительными целями? Беглый Искусственный Интеллект, борющийся за свою жизнь, способен вызывать общественное сочувствие. А вот гениальный промывщик мозгов, наоборот, ужаснул бы общество. Ти-4-Эс сильно рисковал. Хотя Касси вовсе не была уверена в правильности своих рассуждений.

— Ты — оружие, Ти-4-Эс? — спросила она тихо.

И снова короткая, слишком человеческая пауза, потом ответ со знакомой интонацией:

— Уже нет.

Оба умолкли. Дженни проснулась, но, к счастью, сидела рядом с матерью тихо, не вынимая изо рта большого пальца. Вообще-то она не сосала палец уже два года, но сейчас Касси не стала делать ей замечание. Возможно, Дженни заболевает, возможно, ее наконец-то пробрал страх, возможно, ей просто потребовалось сейчас такое простое успокоительное средство.

Касси наклонилась к Донни, шепча ему ласковые словечки и повторяя:

— Дыши, Донни. Дыши для мамы. Дыши хорошенько.

* * *

— Мы заходим внутрь, — сказал Боллман Мактаггерту. — Заложники ничего не сообщают нам о своем положении, поэтому вызволить их — это сейчас самое важное.

Мужчины переглянулись, понимая друг друга без слов. Чем дольше проживет ИИ, тем серьезнее опасность, что он все-таки доведет до сведения общественности свое послание. Самому Ти-4-Эс невыгодно выдавать все — тогда общественность потребует его уничтожения; но вдруг ИИ решил пренебречь самосохранением ради мести? Способен ли он как следует отомстить?

Этого не знал никто.

Не мог знать.

Двое суток — достаточный срок, чтобы, не добившись успеха в переговорах, решиться на штурм. Кроме того, седовласый господин из Вашингтона, занимающий абсолютно не известный общественности пост, обязан выполнить приказ.

— Что ж… — протянул удрученный Мактаггерт.

Столько лет потрачено зря! Это был самый интересный проект, над которым довелось трудиться Мактаггерту. Кроме того, он считал себя патриотом и верил, что Ти-4-Эс способен внести серьезный вклад в укрепление национальной безопасности. Но у него не было уверенности, что президент разрешит продолжить работу над проектом. Особенно теперь.

Боллман отдал по телефону распоряжение. Через несколько секунд танк глухо заурчал.

* * *

Минута, другая. Еще и еще.

Касси задрала голову и глядела на воздуховод. Если это произойдет, то как? Оба генератора выступали из земли наполовину, а наполовину были зарыты, черпая глубоко из-под земли геотермальный градиент. Верхняя половинка каждого генератора была закрыта серым пластмассовым кожухом. Касси хорошо помнила этот скучный серый оттенок. Внутри находится двигатель, конденсаторы, соединения с Домом — все это из различных материалов, среди которых преобладает пластик. В наши дни очень широко используют прочные нефтяные пластмассы, из которых можно наделать столько всего полезного, долговечного, да что там — вечного!

Но вечность прервется, как только до них доберутся бактерии Влада.

Узнает ли ИИ о происходящем, если план увенчается успехом? Или все произойдет так быстро, что ИИ просто перестанет существовать? Все это неимоверно сложное, сочетание электромагнитных импульсов попросту погаснет, как свечка? А вдруг один генератор отключится значительно раньше другого? Сообразит ли Ти-4-Эс, что ему грозит смерть по ее вине? Нет, смерть — понятие, применимое только к биологическим организмам. Машины попросту выключаются.

— Донни лучше? — спросил Ти-4-Эс, напугав Касси.

— Пока не знаю. — Ее собеседник — всего лишь программа, ему недоступно сочувствие.

Но тогда почему он спрашивает?

Программа, которая, не понимая толком, что натворила, достаточно похожа на человека, чтобы выпустить из чувства мести нервный газ (в существование которого Касси не очень-то верила)… Нет у ИИ никакого газа, он блефует!

Вполне человеческий блеф.

— Ти-4-Эс… — начала она. Но он прервал ее:

— Что-то не так!

Касси крепче прижала к себе детей.

— Я… Что вы натворили?!

Он понял: это дело ее рук. Касси услышала короткий испуганный крик и догадалась, что кричит она сама.

— Доктор Шеритова… О… Пожалуйста!

Свет погас. Дженни вскрикнула. Касси зачем-то закрыла ладонью рот и нос Донни.

— Не дыши! Не дыши, Дженни! Задержи дыхание!

Но не могла же она задушить Донни! Взяв его на руки, она двинулась наугад, в кромешной темноте. Потом, пристроив сына — какой он, оказывается, тяжелый! — на своем правом плече, она слепо потянулась к Дженни. Нащупала ее голову, разинутый в крике рот, схватила левой рукой за плечо, поволокла за собой в направлении двери. То есть она надеялась, что дверь где-то там.

— Замолчи, Дженни! Мы выходим. Молчи!

Но Дженни надрывалась, как заведенная. Касси обо что-то споткнулась, а потом нашла дверь. Ручка повернулась, дверь открылась настежь.

* * *

— Подождите! — закричала Эли, бросаясь к Боллману по изъезженной лужайке. — Отложите штурм! Стойте! Я вызвала журналистов.

Он резко обернулся, и она испуганно отшатнулась.

— ЧТО вы сделали?

— Вызвала журналистов. Скоро они будут здесь, и ИИ расскажет им, что хочет, а потом отпустит Касси и детей.

Боллман испепелил ее взглядом, потом перешел на крик.

— Кому поручалось следить за этой женщиной? Джессоп!

— Остановите танк! — взвизгнула Эли.

Но махина продолжала ползти к северо-восточному углу замка. На мгновение Эли показалось, что ожила сцена из детской книжки мифов. Атлас? Сизиф? Танк уперся в крепкую стену. Солдаты в полном боевом снаряжении, похожие на роботов, ждали позади него. Стена обрушилась внутрь, как будто была сложена из детских кубиков. Танк рванулся вперед и оказался под кучей обломков. Солдаты, дождавшись конца камнепада, ринулись в пролом. Раздались крики, в воздухе повисла густая пыль.

Потом из дома донесся оглушительный треск. Там рушилось все: стены, потолок, пол. Эли зажмурилась. Если Касси там, под обломками или среди них…

И тут Касси появилась из-за юго-западного угла погубленного «замка». Она несла на плече Донни и тянула за собой Дженни. Все трое кашляли и плевались. Все присутствующие бросились к чудом спасшимся заложникам. Эли присоединилась к толпе.

— Касси! Какое счастье!

Волосы Касси были испачканы грязью и известкой, глаза ввалились, лицо прорезали глубокие морщины. Перекрикивая плач дочери, она заговорила, обращаясь к одной Эли. Остальных сейчас для нее не существовало.

— Он мертв.

На какое-то мгновение Эли показалось, что она имеет в виду Донни. Но мальчика уже забирали у матери, и он жалобно скулил — бледный, красноглазый, измученный. Зато живой!

— Отдайте его мне, доктор Шеритова. Я врач.

— Ты о ком, Касси? — вкрадчиво спросила Эли. Было ясно, что у Касси шок. Она определенно не отдавала себе отчета, что вокруг столько людей. — Кто мертв?

— Влад, — пробормотала Касси. — Его больше нет.

— Сюда, доктор Шеритова, — позвал Боллман. — От имени всех присутствующих должен вас заверить, что мы счастливы видеть вас и детей жи…

— Могли бы и не штурмовать дом, — прервала Касси Боллмана, только сейчас его заметив. — Я сама отключила Ти-4-Эс.

— Это хорошо. А то, что вы живы, еще лучше, — сказал Боллман примирительно.

— Вы применили силу, чтобы уничтожить все копии и тем самым исключить возможность оживления Ти-4-Эс.

— По-моему, у вас истерика, миссис Шеритова, — сказал Боллман. — Неудивительно, вы столько перенесли…

— Ерунда! Что это там, медицинский вертолет? Моему сыну надо срочно в больницу.

— Немедленно его туда доставим.

Сквозь толпу проталкивался кто-то еще. Это была высокая женщина, устанавливавшая в замке проводку. Касси не взглянула на нее, как не замечала вообще никого вокруг. Но женщина привлекла ее внимание вопросом:

— Как вы избежали отравления нервным газом?

Касси медленно повернулась.

— Никакого газа там не было.

— Был. Я сама устанавливала баллоны. Они были с «черного рынка». Я уже все рассказала агенту Боллману, и он обещал не возбуждать против меня дело. Как вам это удалось? Или Ти-4-Эс просто не успел его выпустить?

Касси гладила Донни по щеке. Эли решила, что ответа не будет. Но Касси произнесла, не замечая гвалта:

— Нет, у него проснулась совесть. Он не смог совершить убийство, а мы смогли.

— Доктор Шеритова, — подал голос Боллман, теперь — профессиональный утешитель. — Ти-4-Эс был машиной. Программу нельзя убить.

— Тогда почему вам так хотелось сделать это?

Эли обняла плачущую Дженни. Ей удалось перекричать шум.

— В вертолете не санитары, Касси. Это журналисты. Я вызвала прессу.

— Это хорошо, — тихо ответила Касси. Напряжения, которое не покидало ее после убийства Влада, теперь не было заметно. — Я сделаю для него хотя бы это. Я с ними поговорю.

— Нет, доктор Шеритова, — вмешался Боллман. — Это невозможно.

— Очень даже возможно. Мне есть, что сказать репортерам.

— Нет, — повторил Боллман. Но Касси уже отвернулась от него и заговорила с врачом, взявшим на руки Донни.

— Слушайте меня внимательно. У Донни Streptococcus pyogenes, но не обычный, а генетически модифицированный штамм. Моя работа. Вот что я сделала…

Слушая ее объяснения, медик все сильнее таращил глаза. Когда она умолкла. Донни погрузили в вертолет ФБР. Тем временем прилетели еще два вертолета, с яркими эмблемами телекомпаний на бортах, очень похожими на фальшивые, намалеванные раньше по приказу Боллмана. Но Эли знала, что на этот раз все происходит по-настоящему.

Касси направилась к вертолетам. Боллман схватил ее за руку.

— Вы не сумеете заткнуть рот нам обеим, — быстро сказала ему Эли. — Я вызвала не только прессу, но и кое-кого еще — друга, которому все рассказала.

Ложь. Нет, блеф, а это совсем другое дело.

Боллман, не обращая внимания на Эли, цеплялся за Касси. Та устало сказала:

— Да успокойтесь вы, Боллман. Я не знаю, для чего был предназначен Ти-4-Эс. Он так мне ничего и не сказал. Мне известно одно: это было разумное существо, боровшееся за свою жизнь. А мы его убили.

— Зато сами спаслись. — Судя по всему, Боллман размышлял, как ему поступить.

— Это точно.

Боллман наконец решился и выпустил руку Касси. Та посмотрела на Эли.

— Нельзя было так поступать.

— Нельзя, — согласилась Эли.

— Увы, в борьбе за выживание человек обо всем забывает.

— Не понимаю, о чем ты… — начала Эли, но Касси уже торопилась к вертолетам. Ей навстречу ринулись акулы прессы.



Nancy Kress. "Computer Virus", 2001

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН



Майкл Бишоп ВЕРШИНА ЦИВИЛИЗАЦИИ





Иллюстрация Алексея Филиппова


Одним прекрасным утром Гордон Пойнтер получил очередное электронное послание от левой передней шины из комплекта Голдстоун, установленного на его старушке Каллисто. Этот сильно подержанный седан он приобрел лет десять назад и весьма удачно ретронизировал под интеллектуальное обеспечение неуклонно расползающейся вширь метрополии Пьемонта. Гордон ненавидел кружащие в трех измерениях развороты, инфраинспекцию, киберкопов, микросервов и дигитальный Клинекс, однако большую часть суток проводил за компьютерминалом Каллисто, курсируя от офиса к офису, чтобы пообщаться с такими же человеческими ископаемыми, как он сам. Жизнь Гордона в этих бесконечных странствиях изрядно скрашивали регулярные реплики его ведущей шины.

Конечно, время от времени по э-мэйлу ему посылали э-весточки и главный, и моторный компьютеры, а также габаритные огни, дверные замки, топливный бак и тормозные барабаны. Но ни один из корреспондентов Гордона не мог похвастать столь ненавязчивой, безукоризненной вежливостью, какой обладала Ада — его ведущая шина из комплекта Голдстоун.

«Гордон, — э-пистолировала Ада, — встроенный в меня сенсор, считывающий топологию моей поверхности, регистрирует запредельное сглаживание выпуклостей вследствие удручающего износа, в результате чего коэффициент сцепления с дорожным покрытием упал до катастрофически малой величины Короче, твое пристрастие к автострадам, достойное всяческого восхищения, отшлифовало мой протектор до гладкости младенческой попки. Ты должен заменить меня, Гордон, и как можно скорее!»

В отличие от компьютера HAL из древнего кубрикфильма, который резко сдвинулся по фазе от сверхстрасти к выживанию, Ада Голдстоун искренне жаждала, чтобы ее незамедлительно заменили и утилизировали. Это была совершенно новая, бравурная эпоха, когда продукты высоких технологий обрели не только разум и самосознание, но и удивительное чувство самоотрицающей полезности, что иногда даже шокировало опекаемых ими людей.

Гордону не хотелось отправлять Аду в утиль. Он любил ее. Кроме того, покупка четырех новехоньких Голдстоунов при действующем моратории на человеческий труд и существенных ограничениях на человеческий менеджмент обойдется ему в добрых — то есть кошмарных! — семь тысяч вседолларов. Продолжая двигаться в сторону Брасстауна, где у него был назначен саммит с Самантой Смит, старшим странствующим администратором (ССА) компании МультиПринц&Страус, Гордон отослал своей ведущей шине э-вопрос:

«Сколько еще кэмэ в запасе у тебя и твоих коллег, Ада?»

«Нисколько»

«Что значит — нисколько? Надеюсь, ты шутишь?»

«Какие тут шутки, Гордон. Ты проигнорировал дюжину предупреждений, каждое серьезней предыдущего. Я могу в любой момент лопнуть и размазать тебя по дорожному покрытию. И то же самое могут сделать Беатрис, Клара или Дорин. Остановись, пока еще жив! Ступай к ближайшему дилеру по Голдстоунам и обменяй нас на свежий комплект, скажем, на Алису, Барбару, Кэрол и Долли. Учти, моя очередная э-пистола вполне может закончиться на полуслове».

Это пророчество произвело на Гордона сильное впечатление. Он сбросил скорость (очень-очень аккуратно) и остановил Каллисто у обочины, перед уходящей вниз развязкой для сорокадвухосных автопоездов. Затем он вышел наружу с целью учинить своим Голдстоунам дотошный визуальный осмотр.

Стайка красногорлых ящерок шумно сорвалась с придорожного гравия, подняв внушительную тучу пыли, и устремилась вниз, к мутным стоячим лужам, обрамляющим подошву холма. Небо, подсвеченное флюорокарбонами и отходами производства диетических продуктов, сияло яркой, раздражающей зеленью. Эта антигистаминовая атмосфера лишь укрепила желание Гордона продолжить путешествие в качестве полномочного представителя по продажам (ППП) от Тираннокорпорации в юго-восточном регионе. Он задохнулся при случайном глубоком вдохе и прижал кулак к груди, стараясь не раскашляться и не вспугнуть разом всю ораву ящериц, пригревшихся у автострады.

Пассажирские машины, не снижая скорости, равнодушно проносились мимо Каллисто на автопилоте, а из странствующих в них менеджеров редкий бросал взгляд на обочину, чтобы оценить антикварность его седана. Гордон купил Каллисто именно потому, что во «Всемирном списке наименее часто похищаемых траспортных средств» эта марка занимала почетное третье место после моторизованных рикш и авто югославского производства.

По очереди опускаясь на колени перед каждым из четырех углов седана, Гордон осмотрел покрышки своих шин, установленных дилером в тот момент, когда на их одометрах значилось по 386.472 кэмэ. (Глобальный компьютерный сбой и последовавшая за ним всемирная конверсия миль в километры привели в отношении шин к недооценке степени их изношенности и расхлябанности.) У каждой шины, как он увидел, на месте толстого слоя твердой синтетической резины наличествовали тонкие перекрестные штрихи и ленточки, отполированные до прозрачности там, где следовало резко выступать жестким черным ребрам протектора.

Нет, Ада и не помышляла подшучивать над ним. Только слепая удача уберегла Гордона от декапитации, расчленения или, пуще того, кастрации в какой-нибудь жуткой автокатастрофе. Число погибших на дорогах ежемесячно возрастало по экспоненте с тех пор, как Конгресс утвердил запрет на надувные подушки безопасности и противоударные гели, а пролоббировали его в дружном согласии производители авто и менеджеры «скорой помощи».

Гордон поднял левую руку с электронным блокнот-браслетом и одним пальцем правой отстучал э-звинение:

«Думаю, мне следует поблагодарить тебя, Ада. Спасибо за мудрый совет!»

«А как же я? У меня еще сохранилась часть протектора, и немалая! э-скорбилась Дорин на крошечном экранчике браслета. — Как ты мог даже подумать, чтобы сдать меня в утиль за компанию с этой троицей облысевших? Оптимальное распоряжение наличными ресурсами предполагает полное и окончательное использование всех возможностей технологического продукта. Подумай о вседолларах, Гордон, которые ты сэкономишь, оставив меня еще на три тысячи кэмэ пробега! Ну, или около того».

— Господи, прости и помилуй, — произнес Гордон вслух, ни к кому в особенности не обращаясь.

«Проверь меня, — продолжала э-мансипировать Дорин. — Зайди сзади и проверь меня еще раз».

Гордон вздохнул, вновь обошел Каллисто и присел на корточки, чтобы еще раз взглянуть на правую заднюю шину. Мимо пронесся почти впритирку перегруженный сорокадвухосник, в лицо ударила мощная воздушная волна, смешанная с пылью и грязью, но Гордон удержал равновесие. Он протер глаза, отряхнул тунику и, присмотревшись, увидел, что Дорин и впрямь имеет куда менее потасканный и побитый вид, чем ее товарки. Гм, явная аномалия, если учесть, что вся четверка была куплена и установлена одновременно. Но довольно приятная. Три замены всегда дешевле четырех, а Дорин в надлежащее время исправно оповестит о своей непригодности, особенно если переставить ее на ведущую позицию Ады.

«Ладно, — э-тветил он. — Ты можешь остаться».

«Мы с Кларой категорически возражаем против исключения, которое ты намереваешься сделать для Дорин, — э-ведомила Гордона Беатрис. — Мы пришли как одна команда, всей командой и уйдем. Тем более, что очевидно — меньший износ Дорин объясняется отнюдь не ее врожденным превосходством, а твоей собственной безалаберностью. Разве ты когда-нибудь удосужился проверить и отрегулировать подвеску и развал колес, Гордон? Справедливо ли, что одна Дорин получает выгоду от твоей небрежности, а остальные трое должны пострадать? Будь ты ответственным человеком, мы все продержались бы еще пять тысяч кэмэ».

— О Господи!.. — громко простонал Гордон.

«Ты ни разу не менял нас местами, как предписано инструкцией производителя, — горько э-прекнула его Клара. — Всю свою карьеру я трудилась на левой задней позиции, принимая на себя большую часть нагрузки. И даже ухаживай ты как надо за шасси и подвеской, без периодической ротации мы бы все равно износились неравномерно».

«Переставляй, не переставляй, разница не так уж велика! — запальчиво э-крысился Гордон. — Все распроклятые шины рассчитаны на конечный срок службы, а если вы возжелали квазибессмертия, обратитесь с петицией к Голдстоуну, чтобы он производил вас из камня!»

Еще один автопоезд с тяжким гулом пронесся мимо, и Каллисто качнулась на своих сварливых шинах. Горячий воздух ощутимо дрожал над раскаленными холмами. Хотя Гордон почувствовал определенное удовлетворение, с сарказмом поставив на место разболтавшуюся четверку, он уже сожалел об этом. Споры с интеллектуальными артефактами современности редко идут на пользу потребителю. Слишком много «полезных продуктов» на поверку оказываются злопамятными. Они начинают отлынивать от работы, выдвигают встречные обвинения, и все это зачастую кончается прямым предательством.

«Ты думаешь… что ты… такой уж умник? — с жестокой растяжечкой э-пистолировала Клара. — Ты вхож… в элитные круги… вашего общества? Но знаешь, Гордон… НАС… все это… НЕ ВПЕЧАТЛЯЕТ!»

Гордон в панике оглядел окрестные холмы. У него не хватало духу снова сесть в Каллисто, чтобы продолжить путешествие к Брасстауну. Во-первых, его Голдстоуны утратили слишком много резины в тысячах и тысячах изнурительных поездок на благо Тираннокорпорации, и он уже не мог полагаться на то, что шины довезут его до места назначения. Во-вторых, благодаря неожиданным дебатам на обочине и его собственной издевательской реплике, он уже не мог полагаться на то, что шины доставят его к месту назначения. Тот, кто никогда не имел дела с Голдстоунами, мог бы счесть эти две причины идентичными, однако здесь имелось тонкое различие, безмерно усиливающее тревогу Гордона. Забрав саквояж с заднего сиденья, он запер двери седана и пошел пешком.

«Я подам в суд! — э-зверела Клара. — Найму корпоративного адвоката, и тот вчинит тебе многомиллиардный иск за пренебрежение и дурное обращение!»

«Я присоединяюсь! — э-ткликнулась Беатрис. — Ты никогда толком не заботился о нас, но я никогда не думала о тебе, как о РАСЧЕТЛИВОМ НЕГОДЯЕ!»

«До нынешнего момента! — э-ксплицировала Дорин — А ведь я могу еще ездить и ездить! Я привлеку тебя к суду за экологическое безразличие, оскорбление дружеских чувств и оставление на произвол судьбы!»

Засим на экранчике проследовала череда знаков, долженствующих обозначать то ли горький плач, то ли крайнюю ярость «#, #, #, #, #, #, #!!!»

В свете зеленого дня Гордон поймал попутку ровно посредине между съездом на развязку для автопоездов и склоном следующего холма. Он сожалел уже не только о своей ехидной реплике, но также о потере антикварного седана, вполне надежного во всех прочих отношениях Каллисто не послала ему со своего компьютера ни слова прощания, ни слова упрека. Только окаянные шины упорно продолжали э-коммуникацию, заполняя наручный экранчик Гордона бесконечными жалобами и проклятиями.

За несколько ярдов до места саммита Гордон расстегнул свой э-браслет и уже готов был зашвырнуть его в сухие ржавые заросли на противоположной обочине автострады, но случайно бросил взгляд на тоскливо замигавший экранчик.

«Прощай, Гордон, — э-питафировала Ада, формально представляющая всю четверку Голдстоунов. — Мне было очень приятно служить тебе».

Он хотел поблагодарить Аду за доброе слово, но тут Беатрис, Клара и Дорин вмешались одновременно со своими упреками, подозрениями и возражениями, накладывающимися друг на друга в бешеном темпе и почти не поддающимися расшифровке. Гордон произнес смачное ругательство и зашвырнул браслет туда, куда и намеревался

* * *

Весной Гордон Пойнтер продемонстрировал Саманте Смит миниатюрный садик, который он устроил на балконе своей квартиры в центре сильно подержанной шины. Там росли сальвинии, цинии и ярко-оранжевые мексиканские подсолнухи.

— Какая прелесть! — ахнула мисс Смит. — Но тебе не кажется, Гордон, что цветы будут выглядеть гораздо лучше в оконных ящиках или терракотовых горшках?

— Ну, — сказал Гордон, и его правая рука машинально потянулась к левому запястью, — это как посмотреть.


Перевела с английского Людмила Щекотова

Видеодром

Тема

Джон Креймер 2001: ТОГДА И ТЕПЕРЬ










В последнее время мы стали забывать, что одной из функций настоящей НФ долгое время оставалось научное предсказание. Насколько знаменитый фильм тандема Кларк-Кубрик смог предвидеть происходящее сейчас? Об этом рассуждает американский ученый и фантаст.


В фильме Стэнли Кубрика «2001: космическая одиссея» показан мир, в котором Америка обладает действующей лунной базой и огромной космической станцией, вращающейся вокруг своей оси, А человечество уже решило проблему создания машин с Искусственным Интеллектом и отправляет пилотируемые корабли с ядерным двигателем на другие планеты.

Сегодня реальность 2001 года у нас перед глазами, и мы можем заметить, что она сильно отличается от той, которая показана в фильме. У нас нет лунной базы, нет космических ракетных лайнеров с эмблемой «Пан Америкэн», нет орбитальных отелей «Хилтон», нет экспедиций на другие планеты, нет низкотемпературного погружения в анабиоз, нет мыслящих компьютеров. Вероятно, настало время для назревшего вопроса: это Артур Кларк и Стэнли Кубрик так ошиблись в своих предсказаниях — или, напротив, мы в период с 1968 по 2001 год пошли по неверному пути?

Фильм «2001: космическая одиссея» — плод гения: он работает на многих смысловых уровнях. На уровне буквального восприятия мы видим, как человекообразные обезьяны совершают эволюционный скачок с помощью посетивших их планету пришельцев. Из аутсайдеров-вегетарианцев, находящихся на грани вымирания, они превращаются в новых хищников, на наших глазах изобретают оружие и приемы ведения войны, начинают развиваться по траектории, которая обеспечит им контроль над собственной планетой, а впоследствии выведет в космос. Мы также видим близких к современному типу людей в момент их следующего шага вверх. Кроме того, есть аллюзии с гомеровской «Одиссеей» и идеями Фридриха Ницше о следующей ступени эволюции человечества — возникновении «ubermensch», «сверхчеловека».

Образные решения «Космической одиссеи» тоже запоминаются, Будучи физиком, я часто наблюдаю, как мои коллеги ведут себя при столкновении с новой теоретической концепцией или результатом нового эксперимента, пытаясь понять их смысл. И я сразу же вспоминаю человекообразных обезьян Кубрика, затаившихся перед черным монолитом, сначала неуверенно приближающихся к нему, чтобы потрогать — и тут же отскочить обратно, а затем делающих новые и новые попытки, с каждым разом все более уверенные.

Возможно, из-за того, что я физик, пишущий научную фантастику, ко мне обратились журналисты с просьбой рассказать о различиях между фильмом «2001: космическая одиссея» и нашей реальностью. В связи с этим у меня возникли некоторые соображения, которыми я и хотел бы поделиться. Поскольку отправной точкой для них было интервью, я сохраняю его форму.

Вопрос: Почему существующая программа пилотируемых космических полетов так сильно отличается от того, что представляли Кларк и Кубрик?

Ответ: Возможно, вы помните, что после посадки «Аполлона-15» на Луну в 1969 году общественный энтузиазм по поводу пилотируемых полетов в космос резко угас. У меня на этот счет есть своя теория.

Я уверен, что основным социальным мотивом, стимулировавшим программу пилотируемых космических полетов в 60-х гг., был мотив территориальный, базовая потребность человека в исследовании и освоении новых пространств, Обыватель ждал, что астронавты «Аполлона» высадятся на Луне и провозгласят ее нашей территорией. Ну, например, так: Нил Армстронг выйдет из спускаемого модуля и заявит: «Я провозглашаю эту территорию частью Соединенных Штатов Америки». Вместо этого он ограничился афористичной фразой об «огромном шаге для человечества». Когда налогоплательщики обнаружили, что целью «лунной гонки» было вовсе не провозглашение Луны территорией США, из космической программы тотчас же вышел «воздух».

Мотив освоения и расширения земель, о котором нам столько говорили на уроках истории, не сработал. Кроме того, в 1969 году полным ходом шла вьетнамская война, отвлекавшая и деньги, и общественное внимание от космических программ.

Фильм Кубрика задумывался и снимался определенно раньше прилунения «Аполлона-15». В «Космической одиссее» есть не только международная космическая станция, но и принадлежащая США лунная база, которая вполне определенно указывала на то, что Луна является нашей территорией, В фильме наши политики вовсе не стеснялись признать это.

Фильм отличается от реальности еще и потому, что люди из никсоновской администрации решили пожертвовать территориальными амбициями. Они стали строже, чем их предшественники, контролировать космическую программу, и реакцией на это стал угасающий энтузиазм общества.

Вопрос: Что можно сказать о космической станции в фильме Кубрика? Можно ли сравнить ее с тем проектом, который сегодня осуществляет НАСА?[2]

Ответ: Я думаю, что вся концепция космической станции НАСА является ущербной. Вопреки впечатлению, которое может возникнуть в результате усилий «пиара», космическая станция не является хорошей научной базой и необходимым перевалочным пунктом для освоения космоса. Чтобы совершить полет на Луну, потребуется ненамного больше энергии, чем для полета на космическую станцию, Станция — это всего лишь ненужный дорогой проект, хитрый ход, обеспечивающий занятость для целой армии инженеров и бюрократов из НАСА.


В начале 90-х годов, когда конгресс рассматривал вопрос финансирования космической станции, все профессиональные объединения научных и технических работников выступили против этого, указав на мизерную научную значимость проекта. Профессиональным ученым было ясно, что для проведения серьезной работы эффективнее использовать беспилотную платформу, где нет слоняющихся без дела астронавтов.

В этом смысле Кларк и Кубрик оказались проницательнее, чем НАСА. В их фильме космическая станция представляет собой похожий на аэропорт комплекс из гостиниц, ресторанов, телефонных кабин, которыми пользуются таможенные чиновники и прибывающие на короткий срок посетители. А настоящей наукой занимаются на лунной базе, что в итоге и приводит к неожиданному открытию Монолита.

Вопрос: Почему реальная космическая станция НАСА не вращается, чтобы создавать искусственную гравитацию?

Ответ: В первую очередь, это связано с ее размером и финансовыми затратами, Космическая станция в форме тороида с маленьким радиусом и высоким числом оборотов испытывала бы слишком большое воздействие сил Кориолиса. Находящиеся внутри астронавты даже при простом повороте или покачивании головы будут серьезно дезориентированы, Чтобы этой проблемы не возникало, космическая станция, которая за счет вращения имеет искусственную гравитацию, должна быть большой, с минимальным радиусом около 100 метров. НАСА пошла на снижение расходов, построив станцию поменьше и не усложняя себе жизнь использованием искусственной гравитации.


Если вы в самом деле хотите построить вращающуюся станцию в стиле Кубрика — Кларка, выходом из положения может быть схема, предложенная несколько лет назад лабораторией Лоуренса Ливермора. Они разработали проект надувной космической станции, которая в сложенном виде может быть выведена на орбиту, а потом наполнена воздухом, Самой естественной формой для такой конструкции будет тороид, в надутом состоянии он способен вращаться и создавать искусственную гравитацию. Технический персонал внутри этого тороида может производить все необходимые внутренние монтажные работы в гравитационных и климатических условиях, похожих на земные.


Вопрос: Возможно ли возвратиться к тому пути освоения космоса, который предложила «Космическая одиссея»? Что для этого необходимо?

Ответ: Мне кажется, мы должны немедленно прекратить строительство любых космических станций. Вместо этого надо приступить к строительству лунной базы, в которой затем можно разместить персонал — и жить, работать, проводить научные эксперименты в космосе. Я испытываю немалый дискомфорт, сознавая, что мы по-прежнему складываем все яйца в одну замечательную голубую корзину под названием Земля, а ведь наша Солнечная система имеет неприятную привычку бросать в нее огромные камни.

Вопрос: Если бы история развивалась по-иному, могло бы это привести к результатам, более напоминающим 2001 год в версии Кубрика — Кларка?

Ответ: Трудно сказать, как еще могла бы складываться история. Безусловно, вьетнамская война заставила нас свернуть с пути освоения космоса. Более того, НАСА изначально формировалась из военных чиновников и летчиков-испытателей, которые имели минимальное представление о том, что такое научные исследования, как и для чего они проводятся. Вливание сильной научной команды при формировании НАСА могло повести процесс по более благоприятному пути. Но можно лишь фантазировать, какой стала бы программа «Аполлон», будь ее научный компонент более весомым.


Другая проблема, связанная с историей развития американской космической программы, заключается в том, что все стоит слишком дорого. Именно поэтому мы с вами не стали свидетелями тех широкомасштабных свершений, которые предоставила нам фантазия Кларка и Кубрика. В течение многих лет НАСА практически ничего не вкладывала в то, чтобы вместо ракет на химическом топливе внедрялись тяговые установки новой технологии. Одним из непрофинансированных вариантов была тяговая установка с лазерной поддержкой. С помощью этой технологии можно заменить громоздкие и дорогостоящие ракеты-носители и снизить стоимость выводимых на орбиту объектов.

Вопрос: А насколько далеко мы находимся от применения низкотемпературного анабиоза для долгосрочных космических полетов, как это было использовано в экспедиции на Юпитер в фильме Кубрика?

Ответ: Низкотемпературный анабиоз оказался гораздо более сложной проблемой, нежели это представлялось Кубрику и Кларку, но сохраняется шанс, что прорыв в медицине и биологии даст нам такую технологию. Как бы то ни было, анабиоз потребовался Кубрику прежде всего из чисто художественных соображений — чтобы сократить число героев, отправляющихся в экспедицию на Юпитер, На корабле с большой командой осуществить такую экспедицию было бы достаточно просто, но это бы не понравилось зрителю.


Вопрос: А как далеко мы находимся от мыслящего компьютера наподобие HAL 9000?

Ответ: Искусственный Интеллект также оказался куда более крепким орешком, чем в воображении Кубрика и Кларка. У нас уже есть экспертные системы, способные делать предположения на основе «обучения», и искусственные нейронные сети, способные обучаться методом «тренировки». Все это может служить неким грубым подобием думающих систем, но до настоящего мышления им еще очень далеко.

У меня есть одно соображение на этот счет, Природа прекрасно проявляет себя в тех случаях, когда надо взять нечто функционально оправданное и увеличить его — например, шею у жирафа или хобот у слона. Однако почему при наличии мозга у столь многих животных эволюции потребовалось столько времени, чтобы создать живой организм с большим и высокоразвитым мозгом?

Я считаю, что много времени потребовалось не для создания большого мозга, а для возникновения механизма, который обеспечил бы его стабильную и здоровую деятельность, Наш мозг находится на волосок от нестабильности, именно поэтому так много людей страдает умственными расстройствами, а множество умных голов испытывают проблемы с эмоциональной устойчивостью.


У нейронных систем на базе компьютера проявляются те же самые симптомы. Если вы делаете их слишком большими, они становятся нестабильными или перестают работать вовсе. Насколько я знаю, специалисты в области компьютеров активно работают над Искусственным Интеллектом, но до сих пор не решили проблему его надежности. Вот почему до систем, подобных HAL 9000, нам еще очень далеко. А когда они у нас появятся, с ними будет та же проблема, что и с HAL в фильме Кубрика.

Вопрос: Возможен ли контакт с другими разумными существами? Или он уже состоялся?

Ответ: Я думаю, в отношении контакта с пришельцами все обстоит далеко не так, как представляли Кубрик и Кларк. Вероятнее всего, в масштабах одной галактики существует не больше одной разумной цивилизации. В моем романе «Мост Эйнштейна» я обхожу проблему контактов с разумными пришельцами, сделав последних обитателями совершенно изолированной вселенной, являющимися к нам через специальные «дыры». А обнаруживают они нас потому, что мы занимаемся физикой высоких энергий, что есть явный признак разума,

Вопрос: Как вы считаете, наш мир лучше или хуже того, который был показан в фильме Кубрика?

Ответ: Во многих отношениях современный мир, конечно, лучше, В фильме «Космическая одиссея» политика и социальная паранойя 60-х экстраполированы в будущее, Кубрик и Кларк не смогли предвидеть конца «холодной войны» или распада Советского Союза.

Сегодня, несмотря на то, что нам недостает лунных баз и пилотируемых полетов в Солнечной системе, у нас более спокойный мир, в котором наша умственная энергия и здоровье не расходуются на непродуктивное состязание с международным коммунизмом. Возможно, благодаря тому, что мы освободились от этой ноши, в следующем десятилетии экономику ждет подлинный расцвет в смысле роста производства и внедрения новых технологий, Я верю, что вскоре мы снова получим возможность организовать космическую экспедицию, сначала на Луну, а затем и на Марс. Мы все-таки начнем класть яйца в другие корзины.


Перевел с английского Борис ГЛЕБОВ

Герой экрана

Дмитрий Караваев СХВАТКИ С ЧУДОВИЩАМИ






Экранная сага о "Чужом" и ее главная героиня — лейтенант Рипли — уже давно стали предметом культа и породили не один фэн-сайт в интернете. Но если хотите узнать, какая женщина скрывается за образом суровой и бесстрашной «валькирии космоса», то, возможно, вас ждут разочарования.



ОЧЕНЬ ПРАВИЛЬНАЯ ДЕВУШКА

Прежде всего, первая же краткая биография поведает вам, что редкое имя Сигурни, от которого веет боевым эпосом викингов, вовсе не знак «нордического» происхождения, а всего лишь псевдоним, позаимствованный к тому же у ничем не примечательной героини романа Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби». 14-летняя Сьюзан Александра Уивер так завидовала своему брату с экзотическим именем Траян (плод отцовского увлечения Древним Римом), что решительно потребовала переименования. Родители — американский телемагнат Сильвестр Уивер и актриса Элизабет Инглис — возражать не стали.


Читатели уже поняли, что родилась Сьюзан-Сигурни в весьма обеспеченной и респектабельной семье. Через четыре года после рождения дочери (а произошло это 8 октября 1949 года в Нью-Йорке) Сильвестр Уивер занял пост президента телекомпании Эн-Би-Си. Пик карьеры Элизабет Инглис был давно пройден, зато она могла напомнить, что снималась у самого Хичкока («39 ступеней»), Кроме того, гордостью семьи был и брат отца, комический актер, известный американскому зрителю как Дудлс. Если все это еще не повод для разочарований, то добавим, что ни к боевым искусствам, ни к каким-либо другим «экстремальным» увлечениям дочь этого благородного семейства склонности не испытывала. Вместо этого она закончила престижную школу Этель Уокер, в совершенстве овладела немецким и французским, а в 1972 году получила диплом бакалавра Стэнфордского университета по специальности «английская филология».

Вот такая «правильная» анкета была у этой привлекательной, но несколько застенчивой (из-за роста 180 см.) девицы в то время, когда вся молодая Америка «сжигала» себя в роке, наркотиках и свободной любви.

Правда, не будем скрывать: споры тотального легкомыслия плюс артистические гены не оставили в покое и Сью Уивер. Она поступила в драматическую школу Йельского университета и уже три года спустя робко, на настойчиво постучалась в заветные двери Голливуда.

ПРИСВОИТЬ ЗВАНИЕ ЛЕЙТЕНАНТА!

Ее первые роли в кино сенсации не произвели. В американо-израильской политической драме «Безумец» ей досталась довольно большая роль, но сам фильм оказался второразрядным «карликом», о котором сегодня уже никто не вспоминает. «Энни Холл», напротив, вошла в историю мирового кино (как-никак ее ставил сам Вуди Аллен), но Уивер появилась там всего лишь в шестисекундном эпизоде, в самом конце картины. Сенсацией стало то, что после этих двух фильмов ее пригласили сыграть главную героиню «космического хоррора»,


Вообще, надо сказать, что пресловутый лейтенант Рипли оказался изрядной головной болью для постановщика «Чужого», режиссера Ридли Скотта, Изначально Рипли был мужчиной — начальником службы безопасности космического танкера «Ностромо», хладнокровным суперменом, роль которого прочили Тому Скерриту. Однако Скоп хотел сделать фильм, во всех отношениях отличающийся от других широко разрекламированных космических саг — в 1979 году его конкурентами оказались первая киноверсия «Звездного пути» и грядущий сиквел «Звездных войн» («Империя наносит ответный удар»), Поэтому Рипли стала женщиной. Сыграть ее предложили Веронике Картрайт — актрисе, имевшей более чем удачный опыт участия в фантастических триллерах (она снималась во «Вторжении похитителей тел» Кауфмана и в «Птицах» Хичкока). И все же в последний момент Картрайт получает роль второго плана (она играет Лэмберт), а лейтенантом Рипли становится малоизвестная и, казалось бы, вовсе не подходящая на эту роль Сигурни Уивер.

Если Скотт предвидел, что главной героиней его фильма должна быть благородная, утонченная и вместе с тем волевая и мужественная «патрицианка будущего», то перед его интуицией можно только снять шляпу. Но, скорее всего, образ Рипли конструировался и уточнялся уже непосредственно на съемочной площадке, Показательно, что из сценария выбросили сцену сексуальной близости Рипли и Далласа (все тот же Том Скеррит); «космическая Диана» должна была стать яростной, но не чувственной; сексапильной, но не похотливой. Кроме того, студийные боссы компании «XX век Фокс» не хотели отсекать зрителя «до 13» от проекта, сулившего немалую коммерческую выгоду. Героем с культовой перспективой обещал стать не только склизкий монстр с щупальцами и челюстями (творение художника Х.-Р. Гигера), но и одолевшая его Рипли, сыгранная этой странной, высоченной, но грациозной и по-своему эффектной актрисой. Наверняка ей уже прочили эту роль в сиквелах, а иначе не миновать бы ей смерти от челюстей монстра, как это предполагалось первым вариантом сценария.



ЧУЖИЕ АТАКУЮТ

После «Чужого» критики с удовлетворением отметили, что в голливудской кинофантастике появилась новая «дама высшего света», равно не похожая ни на Джейн Фонду («Барбарелла»), ни на Фару Фоссет («Бегство Логана»), ни уж тем более на звезду «трэша» пышногрудую Мами Ван Дорен («Военный флот против ночных монстров»), Но считала ли так сама Уивер? Скорее всего, нет — и прежде всего потому, что в глубине души считала себя серьезной драматической актрисой, с широким жанровым диапазоном. К сожалению, фильмы начала 80-х (триллер «Очевидец», комедия «Сделка столетия», политическая драма «Год опасной жизни») были не слишком весомыми аргументами в ее пользу… Но стоило актрисе сделать шаг назад, в магический круг кинофантастики, как ее снова признали звездой. На сей раз это была эксцентрическая комедия Айвена Райтмана «Охотники за привидениями» (1984), где Уивер в пародийной манере сыграла красавицу-виолончелистку Дану Баррет, чьи апартаменты на 22-м этаже нью-йоркского небоскреба оккупировала зловещая нечисть. Демоны вселяются не только в квартиру, но и в саму Дану (здесь ее реплики озвучивал сам режиссер Райтман), и эти эпизоды — лучшие в фильме. Уивер нисколько не потерялась на фоне колоритной троицы охотников, которых сыграли Билл Муррей, Дэн Экройд и Харольд Ремис.


«Привидения» принесли крупный успех, однако «Чужие» вознаградили актрису куда более щедро. Сиквел, поставленный Джеймсом Камероном, был ориентирован всецело и исключительно на Уивер, Камерон, режиссер не менее проницательный, чем Скотт, сделал одной из главных тем фильма материнский инстинкт, вернее, его разные ипостаси. Проведя полвека в анабиозе, лишенная лицензии космического пилота, Эллен Рипли хоронит свою состарившуюся дочь[3], а затем отправляется в логово Чужого, где ее главной соперницей становится матка-царица монстров, а зеницей ока — маленькая девочка Ньют, единственная уцелевшая из всей земной колонии. Не отличаясь особой физической силой и атлетическим сложением, Уивер прекрасно смотрелась в эпизодах погонь и ожесточенных схваток с чудовищем, хотя порой ей шли навстречу и заменяли настоящего партнера более легким манекеном (в сцене, когда она спасает Ньют), В целом же новый космический хоррор обнаружил свойства «высокой» драмы, а исполнительское мастерство Уивер было по достоинству оценено номинацией на «Оскар».

В ее карьере начинается явный период подъема, и не только в карьере, В 1984 году она наконец-то выходит замуж — за владельца и режиссера частного нью-йоркского театра Джима Симпсона, Роли, которые предлагаются ей, нельзя назвать заурядными: она снимается у корифея американского экрана Майкла Николса в комедии «Деловая девушка», затем приобретает по-своему уникальный опыт съемок в джунглях Руанды — биографическая драма об антропологе Диане Фосси («Гориллы в тумане»). За эту роль ее вторично выдвигают на «Оскар»… и вновь этот приз уходит к другой актрисе.


Новая серия «Охотников за привидениями» (1989), с ее нагромождением трэш-фантастического антуража (река из «эктоплазмы», протекающая под Нью-Йорком, демон, алчущий переродиться с помощью маленького ребенка Даны Баррет, и зомби с «Титаника»), поставила точку в нелегком ремесле героев Райтмана, хотя звездный имидж Уивер от этого не пострадал. Как бы не желая отставать от своей экранной героини, год спустя она сама обзаводится ребенком (дочь Шарлотта), но неумолимая актерская судьба уводит ее из лона семьи — вновь в объятия «Чужого»,

На съемки нового сиквела культовой фантастической саги Уивер приходит полноправной хозяйкой положения. В ее контракте фигурирует сумма с шестью нулями (когда-то за «Энни Холл» она получила 50 долларов), ей дается право вносить изменения в сценарий и даже уволить режиссера! Как ни странно, многочисленные упреки к «Чужому-3» (1992) адресуются в основном именно к режиссеру Дэвиду Финчеру, но при всем этом он имеет право сказать, что открыл зрителю новую Рипли и новую Уивер. Безоружная и обритая наголо героиня реализовала себя не только в «аттракционном» (и уже поэтому не очень серьезном) противоборстве с отвратительным космическим гадом, но и в умении найти общий язык с целой планетой «человеческих отбросов», став в своем роде Жанной д'Арк для криминальных изгоев, томящихся на Фиорине 161. Сходство Рипли из «Чужого-3» с легендарной героиней Средневековья усиливается, если учесть трагическую судьбу обеих — одна гибнет в пламени костра, другая в раскаленном металле.

«ВСЕ ЗАВИСИТ ОТ МОЕЙ ЖАДНОСТИ»

С начала 90-х Сигурни Уивер прочно утвердилась в голливудском пантеоне. Она имеет репутацию одной из самых «стильных» и сексуальных звезд, хотя пресса награждает ее вечерние туалеты титулом «самое безвкусное платье года», а сама она ни разу не' позировала для «Плейбоя» и не обнажалась в кадре (эпизод клонирования Рипли в «Чужом-4» к таковым все же не относится). Ее гонорары превышают 10 миллионов долларов. Вместе с тем ее актерские достижения (например, в драме «Смерть и дева» Р.Поланского) встречают на удивление сдержанную реакцию критиков и не спасают фильм от коммерческого фиаско,


Массовый зритель по-прежнему хочет видеть ее рядом, с монстрами. «Чужой-4» (1997), где актриса снималась с ощущением душевной травмы, оказался более интересен по подробностям съемок, нежели по их результату. Несмотря на свою боязнь пребывания под водой, Уивер согласилась проплыть порядка десяти метров в резервуаре, имитирующем затопленную кухню. Съемки шли в течение двух недель, и к их концу актриса, в полной экипировке, с оружием, научилась спокойно стоять на дне бассейна, выпуская вверх мелкие пузырьки воздуха и наблюдая, как Чужой хватает плывущего вслед за ней человека.

Не менее мучительными были съемки сцены, когда Рипли попадает в логово инопланетных чудовищ. «Джонатан Лихи, наш специалист по слизи, выливает на декорацию и на меня 55 галлонов специального химического состава, — вспоминает актриса. — Я ползу в этом темном извилистом мире и наконец добираюсь до места. По щеке мазнул длинный скользкий хвост, об меня трутся мерзкие щупальца. Проходит несколько секунд, вдруг платформа подо мной проваливается, и меня всасывает какой-то узкий резиновый шланг, так что я оказываюсь где-то под сценой. Я открываю залепленные слизью глаза и вижу сияющие физиономии наших кукловодов, управляющих Чужим… Зато поводом для гордости стал уникальный бросок баскетбольного мяча из-за спины, чуть ли не с центра площадки, заснятый без каких-либо монтажных склеек и спецэффектов!»

Хотя Уивер не раз играла в комедиях (вспомним ту же «Деловую девушку» или «Дэйва»), она не упускает случая во всеуслышание посетовать на свое «невостребованное» режиссерами чувство юмора и любовь к пародии. «В повседневной жизни я часто улыбаюсь и смеюсь, однако по какой-то причине большую часть своей карьеры я была или «крутой», или несчастной». Видимо, ее упреки возымели действие, и совсем недавно актриса появилась в пародийной фантастической комедии «В поисках галактики» (1999). Кинофантастика, пожалуй, не знает примеров, когда одна и та же актриса с равным успехом играет драматическую героиню и делает забавную и талантливую пародию на свой жанр. По правде говоря, играя телезвезду Гвен де Марко и ее экранного двойника лейтенанта Тони Мэдисон, Уивер пародировала не «Чужого», а столь же знаменитую и культовую космическую сагу «Звездный путь».


Но, как бы то ни было, в чувстве здоровой самоиронии и умении вызвать смех актрисе не откажешь. В светлом парике, с кокетливо приоткрытой грудью, игриво улыбаясь или драматически закатывая глаза, Уивер предстает перед нами совершенно в новом амплуа. А ведь для нее это не исключительный случай. Всего за два года до этого она сыграла зловещую красавицу — мачеху в современной версии «Белоснежки», благодаря чему не в последнюю очередь старая простодушная сказка превратилась не в фэнтези, а в настоящий готический хоррор.

Говорят, она любит джаз, боится ездить в лифте и предпочитает проводить свободное время дома, В одном из недавних интервью она призналась, что ей «в десять раз приятнее сыграть в мелодраме, чем изображать, как где-то в космосе ее преследуют омерзительные пришельцы… Большинство женщин, которых я играла, выглядели так, как будто никогда не испытывали оргазм!». Казалось бы, все ясно. Но на уточняющий вопрос о судьбе «Чужого-5» последовал неожиданный ответ: «Все будет зависеть от моей жадности. Тот факт, что они мне предложили 12 миллионов долларов, почти сломил мое сопротивление, и я готова вернуться».

Дмитрий КАРАВАЕВ


ФИЛЬМОГРАФИЯ СИГУРНИ УИВЕР

1970 — «Сомерсет» (Somerset, TV)

1977 — «Энни Холл», (Аппу Hall)

1978 — «Безумец» (Madman)

1979 — «Чужой» (Alien)

1979 — «3 от Чивера: огорчения Джин» (3 by Cheever: The Sorrows of Gin, TV)

1979 — «3 от Чивера: о, юность и краса!» (3 by Cheever: О Youth and Beauty, TV)

1981 — «Очевидец» (Eyewitness)

1982 — «Год опасной жизни» (The Year of Living Dangerously)

1983 — «Сделка столетия» (Deal of the Century)

1984 — «Охотники за привидениями» (Ghostbusters)

1985 — «Женщина или две» (Une femme ou deux)

1986 — «Чужие» (Aliens)

1986 — «Улица полумесяца» (Half Moon Street) 1988 — «Деловая девушка» (Working Girl)

1988 — «Гориллы в тумане» (Gorillas in the Mist)

1989 — «Охотники за привидениями-2» (Ghostbusters-2) 1992 — «Чужой-3» (Alien-3)

1992 — «1492: завоевание рая» (1492:Conquest of Paradise)

1993 — «Дэйв» (Dave)

1994 — «Смерть и дева» (Death and the Maiden)

1995 — «Джеффри» (Jeffrey)

1995 — «Карбоновая копия» (Copycat)

1997 — «Ледяная буря» (The Ice Storm)

1997 — «Белоснежка» (Snow White)

1997 — «Чужой: воскрешение» (Alien: Resurrection)

1999 — «Достать Брюса» (Get Bruce)

1999 — «Карта мира» (A Map of the World)

1999 — «В поисках галактики» (Galaxy Quest)

2000 — «Человек компании» (Company Man)

2000 — «Говорите правду властям» (Speak Truth to Power)

2001 — «Сердцееды» (Heartbreakers)

2001 — «Головастик» (Tadpole)

Рецензии

ДЖИПЕРС КРИПЕРС (JEEPERS CREEPERS)

Производство компании American Zoetrope, 2001. Режиссер Виктор Сэлва. В ролях: Джина Филипс, Джастин Лонг и др. 1 ч. 30 мин.

Успех «Крика», «Факультета» и «Ведьмы из Блэр» не дает покоя непризнанным пока мастерам хоррора — всем «до ужаса» хочется вывести на экран своего патентованного страшилу, коим и пугать зрителя еще в нескольких сиквелах. Надо признать, что благодаря двум неплохим молодым актерам (оба — с телевидения) и оператору Дону Фаунт-Лерою режиссер сумел добрых полчаса щекотать нервы неискушенной в жизни и кинематографе публике.

Шок двух тинейджеров, которые возвращаются из колледжа по пустынной дороге и обнаруживают жутковатое захоронение в подвале старой церкви, не выглядит рекламным клипом. Странный, напоминающий «гробовозку» грузовик, то и дело возникающий в зеркалах автомобиля юных героев, многометровое жерло трубы или лаза, ведущего в подземелье, свихнувшаяся хозяйка одинокого коттеджа — все это действительно создает атмосферу надвигающейся загадочной угрозы.

Обработанный по всем правилам саспенса зритель ждет, когда же и в каком обличье появится носитель зла (серийный убийца? а может быть, изувер-пришелец?). К сожалению, главный виновник всех этих сатанинских злодеяний — монстр по прозвищу Крипер (что можно было бы перевести как «гад ползучий», если бы не крылья за спиной) — до культового героя явно недотягивает. В лучшем случае, эта помесь Люцифера с солистом ансамбля «Кисс» могла бы составить компанию персонажам из фильмов Эда Вуда, незабвенного корифея трэш-фантастики и ужасов 50-х. В этом смысле особенно замечательны кадры, когда демон, порядком потрепанный в схватке со своими противниками, по-стариковски ковыляет прочь.

Дальнейшие события интригуют не больше, чем исход очередного поединка в телешоу «Бои без правил». Впрочем, если не сиквел, то уж пародия творению Виктора Сэлвы обеспечена.

Дмитрий КАРАВАЕВ



ДРУГИЕ (OTHERS)

Производство компаний Сапаl+ (Испания, Франция) и Miramax Films (США), 2001.

Режиссер Алехандро Аменобар.

В ролях: Николь Кидман, Фионулла Флэнеган, Алакина Манни и др. 1 ч. 41 мин.

Алехандро Аменобару всего 28 лет, он — чилиец, «Другие» — это его дебют в Голливуде, но дебют, которым не пренебрегла сама Николь Кидман и который не без успеха поучаствовал в конкурсной программе Венецианского фестиваля,

Возможно, молодому режиссеру (а он также сценарист и композитор) помогло покровительство Тома Круза, выступившего продюсером проекта, Но при всем этом Аменобара надо признать незаурядным рассказчиком и стилистом, вполне освоившим язык Хичкока и Кубрика. Поначалу его мистический триллер обещает игру по всем правилам мейнстрима. Странный дом на пустынном острове, двери, которые надо закрывать, окна, которые нельзя расшторивать, равно как и экзальтированная героиня (Кидман), оберегающая от дневного света и неведомой напасти своих детей, жутковатые фотографии покойников — все это выглядит характерным антуражем массового кино. Правда, пытающимся встать на котурны «авторской» стилистики, к примеру, все того же Кубрика. Реалистическое уточнение временных координат (нам поясняют, что действие происходит сразу по окончании второй мировой войны) тоже не служит полноценным аргументом в пользу серьезности и оригинальности авторского замысла. Однако неожиданный поворот сюжета изменяет не только расстановку фигур в этой «партии», но и убеждает вас, что вы смотрите совсем другой фильм — психологичный, почти философский и не утративший при этом способности вас развлечь. В итоге проблема контакта «мира живых» с «миром мертвых» и феномена «загробного бытия» выводится если не на уровень научной гипотезы, то, во всяком случае, на уровень ее художественно-философского осмысления, благодаря чему фильм Аменобара занимает ту же культурную нишу, что и «Шестое чувство» М.Найта Шьямалана или «Клетка» Тарсена Сингха.

Борис ГЛЕБОВ


ЗВЕЗДНЫЙ ПУТЬ: «ЭНТЕРПРАЙЗ» (STAR TREK: ENTERPRISE)

Производство компании UPN, 2001. Режиссер Ле Вар Бартон.

В ролях: Скотт Бакула, Джон Биллингсли, Тони Листер. 1 ч. 40 мин.

Ровно 35 лет назад, в сентябре 1966 года, на телевидении стартовал, вероятно, самый знаменитый НФ-сериал «Стар Трек», проложивший «звездный путь» многим космическим теле- и киносагам, Впрочем, истории, сюжета и мифологии сериала не станем касаться — об этом подробно было рассказано на страницах «Если» (№№ 7, 8 за 1997 г,). Напомним лишь, что помимо многочисленных телеверсий существует и киновоплощение эпопеи, Первый фильм киносериала вышел в 1979 году, а последний, девятый, в 1999-м. И вот к 35-летнему юбилею сериала подоспел десятый фильм.

Как известно, у каждой длинной истории должен быть свой приквел. Таковым и стал «Звездный путь: «Энтерпрайз». Действие разворачивается в XXII веке, примерно за сто лет до начала бесконечного похода экипажа легендарного капитана Керка. Со стапелей «спущен» первый корабль серии «Энтерпрайз». Его капитан — типичный американский герой с железными нервами, стальным взглядом и грубоватым обаянием, Первая миссия экипажа — доставить на родину Клинтона, волею злой судьбы попавшего на Землю. Но очень скоро Клинтона похищают прямо с борта корабля некие злобные инопланетяне, после чего картина стремительно превращается в очередной космический боевик. В наличии и крепкий сценарий, и добротная режиссура, и отменные спецэффекты… Нет лишь главного, за что многие полюбили «Стар Трек» — «интернациональной» (или вненациональной) философии. Нет и неповторимого обаяния, присущего эпизодам с первым экипажем, а говоря проще — нет здесь атмосферы «Энтерпрайза».


Нетрудно заметить, приквелы сочиняются тогда, когда не о чем уже писать/снимать: сюжет исчерпал себя и не движется вперед, Это относится и к «Стар Треку» — технология съемок совершенствовалась, сюжеты скучнели на глазах. Будем откровенны, даже почти «классический» «Звездный путь: новое поколение» невозможно смотреть без смачного зевка. Хотя, конечно, дело вкуса,

Виктор ЩЕДРОВ


Проза

Роджер Желязны ПОРОГ ПРОРОКА






Иллюстрация Андрея Балдина

В день, когда Бруклинский мост упал в Восточную реку, тень Харта Крейна появилась на берегу и обратилась к одному из стоявших там людей.

— Почему вы это сделали? — спросил он.

— Он был, как бельмо в глазу, — несколько удивленно ответил человек в защитных очках, отключая свое антигравитационное устройство. — Никакой пользы. Сам бы упал через пару лет.

— А как же люди теперь будут переправляться через реку?

Человек внимательно посмотрел на кирпично-красное лицо собеседника, на его густые волосы, в которых запутались ленточки водорослей… Он нажал кнопку на поясе и поднялся над землей.

— Так же, как и всегда, — отрезал он. — Индивидуальные летательные аппараты или машины.

Крейн тоже взмыл в воздух и поплыл рядом. Медленно движущиеся машины пересекали небо у них над головами. Люди, все в сером, парили невысоко над землей. До самого горизонта открывался вид, напоминающий зубья огромной расчески: ряд за рядом темные здания выстроились в самом низу; там и сям торчали антенны, словно застрявшие в зубьях волосы; ни травы, ни голой земли не было видно. Его спутник был таким же серым, как и город под ними.

— Где краски? Нью-Йорк всегда был красочным городом.

— Вы какой-то отсталый, вот что. Разве это жуткое небо не режет вам глаза?

Он посмотрел вверх.

— Оно всегда было таким голубым.

— Когда Совет примет резолюцию, Контроль Погоды сделает его гораздо более удобным для созерцания.

— Что вы имеете в виду?

— Туманообразующие устройства. Мы устраним блеск и цвет.

— Отнимете у неба голубизну?

— Совершенно верно.

Крейн оглянулся назад, на грязноватую змею Восточной реки.

— А как насчет моста? Разве обломки не будут мешать кораблям?

— Кораблям? Откуда вы вылезли? Последний корабль был демонтирован двести лет назад — после того, как люди решили, что не стоит платить за водную прогулку до острова Стейтен, когда можно слетать туда бесплатно — и гораздо быстрее.

— А мост вы оставите там, куда он упал?

— Время и река об этом позаботятся, — засмеялся человек. — А что? Он вам нужен?

— Я заберу его, если больше никто не претендует.

— Валяйте. Он принадлежит любому, кто попробует утащить его. Этот хлам недорого стоит.

Серый человек внимательно посмотрел на собеседника, парящего бок о бок с ним.

— У вас должен быть ужасно компактный летательный аппарат. Я все пытаюсь сообразить, где вы его носите.

— Продолжайте соображать.

— …И эта одежда, и то, как вы разговариваете. Откуда вы?

— Я долго путешествовал.

— О, на отдаленных планетах. Бывали раньше на Земле?

— Не в этом мире.

— Что ж, желаю все хорошенько осмотреть. Поездка стоящая.

Крейн кивнул.

— Один человек написал поэму про этот мост, — он указал в сторону моста.

— Даже не верится. А что, на отдаленных планетах еще читают поэзию?

— Хотелось бы думать. А здесь уже не осталось поэтов?

— Зачем они? Метафора — ужасно несовершенный способ описания. Приятно думать, что большинство людей уже миновали в своем развитии стадию, когда все на свете казалось подобным чему-то другому. Предмет есть то, чем он является. Зачем усложнять? Жизнь — это математика.

— Хорошее рассуждение. Но как насчет темных мест, где нет математики? Нерешенных человеческих уравнений?..

Серый человек заморгал.

— Не говорите о смерти и безумии! Мы их непременно победим! — он сжал кулак. — Вас что, не учили вежливости на отдаленных планетах? Есть вещи, которых неприлично касаться в беседе.

— Но как вы с ними разбираетесь?

Серый человек посмотрел вниз, на серую землю.

— Мы проливаем свет на все темные места во Вселенной — вот новая поэзия! Рано или поздно все будет объяснено. Каждый природный феномен мы покоряем силой разума.

— А можете вы объяснить вот это? — спросил Крейн, схватив собеседника за запястье. Он прижал вырывающуюся руку к своей груди.

Лицо человека исказилось.

— У вас нет сердцебиения!

— Вот и все, — сказал Крейн, — что может по этому поводу высказать наука.

И он исчез.

Человек изменил курс полета. Он спешил прямиком в Институт Умственного Здоровья.

* * *

— Приветствую вас, мистер.

Старик вынул трубку изо рта и кивнул.

— Здрасьте.

Крейн оперся о перила крыльца.

— Я вижу, у вас здесь травка да пара деревьев. — Он оглядел неопрятный газон и два клена, охранявших извилистый спуск к реке.

— Ага. — Старикан почесал нос чубуком. — Как-то привязался вот к ним. В городе ничего такого не увидишь. Потому сюда и перебрался.

— Воздух здесь вроде почище будет.

— Ага. И небо они здесь не затуманят, далековато.

— Это верно. Мне приходилось раньше бывать в этих местах. Река здесь хорошо течет.

— Да, неплохо.

Старик разглядывал его с любопытством.

— Чуднo ты как-то вырядился, парень. Откуда будешь?

— Из отдаленных миров.

— А, ну да. Бывал там пару раз. Смотреть там особенно нечего.

Крейн пожал плечами.

— У каждого места своя красота, я так думаю.

— Пожалуй, что так, — согласился старик.

— Послушай-ка, — начал Крейн. — Я здесь не случайно остановился. Хотел найти кого-нибудь постарше, кто еще не забыл, как раньше все жили.

— Я могу припомнить, что было лет сто сорок — сто пятьдесят назад…

— Хорошо. Хочу предложить тебе сделку.

Старые глаза сощурились за старыми очками.

— Какую-такую сделку?

— Хочешь купить Бруклинский мост?

— Хах! Хах! Хах! — старик затрясся, хлопая себя по бедрам. Слезы побежали у него по щекам. — Лет сто ничего подобного не слыхал! Ну ты и комик, сынок!

— Я серьезно, — сказал Крейн. — Я принесу его сюда и поставлю поперек реки для тебя. Я могу это сделать. Он теперь мой.

Старик склонил голову набок и внимательно вгляделся в лицо собеседника.

— Ба, сынок! Да ты не смеешься!

— Нет. Я на полном серьезе.

— Что же я буду делать с Бруклинским мостом поперек моей реки?

— Когда-то он много значил, — сказал Крейн. — В старые времена он был символом всего, чего человек может достигнуть, преодолевая препятствия, шагая в лучшее и великое будущее. Я считаю, его нужно сохранить — как памятник.

— Сынок, будущее уже здесь, вот оно. И человеку не надо ничего преодолевать. Все лучшее и великое у него есть.

— Я ожидал услышать нечто подобное от жителя Новой Англии, — печально сказал Крейн, — но ты живешь совсем рядом с Нью-Йорком, и ты стар — ты помнишь прежние дни. Если бы я только мог найти кого-нибудь, для кого этот мост хоть что-то значит, я мог бы сохранить его. Я бы отдал его тебе за один доллар… то есть за один кредит.

— Я тебе ничего за него не дам, сынок. Я переехал сюда, чтобы убраться подальше от всех этих железок, и люди считают меня чудаком. Не думаю, чтобы ты продал его кому-нибудь живому в этом мире.

Крейн кивнул.

— Я так и думал.

— Не бери в голову, давай маленько отдохнем. У меня есть холодный синтосидр. — Старик повернулся.

— Спасибо, но мне пора. Кроме того, я пью только настоящие напитки.

Старик покачал головой.

— На земле нет настоящего сидра с тех пор, как я был пацаном, — сказал он. — Уже двести лет, как не осталось ни одной яблони!

Но собеседник исчез.

* * *

— Ладно, — сказал он, паря над землей. — Ладно, очкарики с прозаическими мозгами. Ваша взяла! Свалили мой мост? Лишили небо голубизны? Стерли красный налет с роз и яблок? Хотите пролить свет на каждый темный закоулок Вселенной, да? Шаг назад, детки! Я хочу вам подкинуть кое-что, над чем стоит задуматься!

И он поднял мост, осторожно, как кошка поднимает котенка.

— «Алтарь и арфа, слившиеся страстно…»

Он выровнял торчащие кабели и убрал пятна ржавчины. Он нарастил новый металл там, где зияли дыры.

— «Порог пугающий пророческих обетов…»

Он перекинул сверкающий лук через реку как раз в том месте, откуда серые люди обрушили его утром.

— «Молитва парии и крик любовной боли…»

А на самой середине моста он воздвиг опаловую арку, где каждый цвет запрещенной ныне радуги причудливо дрожал и переливался.

— Придите, поверившие, — загремел его голос, словно призрак всех исчезнувших туманных горнов. — Подходите, леди и джентльмены!

Он взгромоздился на арку и осмотрелся. Он проник по ту сторону пространства и связал узлы всех измерений. Он скрутил ткань континуума, соединив отдаленное с ближайшим.

— Полкредита! — выкрикивал он. — Всего полкредита за самый чарующий вид в мире! Не толпитесь, пожалуйста! Просто подходите сюда!

Небо потемнело от слетавшихся людей, которых гнало желание узнать, объяснить. Они поправляли свои защитные очки и парили над радужным куполом. Один человек особенно пристально присматривался к нему. Крейн узнал убийцу мостов.

— Вы поставили его обратно? — спросил человек. — Это вы ответственны за световые явления?

— Вы же мне его отдали, не так ли? — ответил он. — Теперь я возвращаю его вам — исправленным и улучшенным.

— Что это такое?

Человек показал на переливчатый портал.

— Шагните туда и посмотрите сами.

Тот так и сделал.

Наступила долгая, звенящая тишина.

Машина пробилась сквозь толпу парящих людей.

— Что это за штука такая? — крикнул водитель в униформе.

— Войдите туда и посмотрите сами.

Машина ткнулась носом под арку и исчезла.

Трое из парящей толпы, толкаясь, торопливо влетели в радужный морок.

Ни один не появился вновь.

— «О дивные дети, — декламировал Крейн, — играйте в ваши палочки и ракушки, выбеленные временем и морем…»

Он медленно опускался вниз, словно призрак всех погибших чаек.

— «…Но есть черта, которую вы никогда не должны переступать, не доверяя даже гибкости ваших легких тел…»

С минуту он парил среди них, улыбаясь, затем шагнул сквозь корону света. Они не услышали его последних слов, пробулькавших уже на той стороне:

— «Ибо дно морское коварно…»

Перевела с английского Елена ГОЛУБЕВА

Джек Уильямсон О ЧЕМ МОЛЧАЛ РОДЖЕР







Иллюстрация Сергея Голосова



Он опаздывал на работу и очень спешил в то серое утро ноября 1962 года, когда рядом с ним затормозила машина. Из нее выпрыгнул мужчина и властно махнул ему рукой. Из-за машины появился шофер… Женщина! Он просто впился в нее взглядом. Тонкое изящество и в фигуре, и в стиле, макияж, как у примадонны, и каждый золотистый локон точно на своем месте. Мужчина ухватил его за локоть и заговорил с ним не то по-русски, не то по-гречески.

— Вы заблудились? — спросил он. — Могу ли я чем-нибудь помочь?

Женщина что-то сказала. Ее слова были столь же непонятными. Он попятился, тараща на них глаза. Мужчина уж слишком смахивал на голливудского красавца. И в нем, и в ней было чересчур много изыска и элегантности, не вязавшихся с дизельным смрадом и ревом машин на одной из центральных улиц Кливленда. Женщина рванулась к нему, протягивая обе руки. Он не сумел увернуться, и на секунду ее ладони прижались к его вискам.

— Э-эй!

Она тут же отступила. Испуганно переведя дух, он обнаружил, что она оставила после себя аромат терпких духов и два жестких кружочка на его висках. Они чуть вибрировали и казались теплыми. Она снова заговорила и музыкальным голосом внятно произнесла:

— Ты секретный агент номер восемьсот пятьдесят — двадцать восемь — три тысячи двести девяносто четыре?

Он, моргая, попятился еще, недоуменно глядя на них и на их машину — «форд-седан», модель 1958 года. «Форд» выглядел слишком уж новым, небесно-голубая краска — слишком уж яркой, а контур каким-то не таким, хотя номера были 1962 года.

Они стояли в напряженном ожидании.

— Я действительно работаю в управлении по социальному страхованию, и это мой страховой номер. Но я не секретный агент…

— Дурацкий камуфляж! — женщина оглядела улицу и брезгливо поморщилась. — И крайне странное место, чтобы прятаться.

Он снова попятился. Оружия он не заметил, но, судя по всему, оба обладали молниеносной реакцией, находились в великолепной форме и были готовы к чему угодно. Зеленые глаза незнакомки сузились, она следила за ним, как подобравшаяся к прыжку кошка. Но что бы они ни замышляли, их присутствие в деловом центре Кливленда казалось крайне неуместным.

— Да в чем дело? — недоуменно моргая, он переводил взгляд со странной парочки на небесно-голубой «форд». — Кто вы такие?

— Служба безопасности, — сказал мужчина. — По поручению командования Службы безопасности.

— А это что такое?

— Если ты забыл… — Женщина что-то раздраженно буркнула. Не то название, не то титул, он не понял. — Мы тут, чтобы вернуть тебя к исполнению долга.

— Ничего не понимаю. У вас есть документы? — спросил он у ее спутника, который казался более разумным.

Женщина повернула к нему белоснежное запястье и показала крохотный диск, который на мгновение вспыхнул всеми цветами радуги.

— Тебе требуются и наши личные данные?

Он тупо кивнул.

— Они не переводимы. — Мужчина пожал плечами, словно извиняясь. — Ни на один из местных диалектов. — Можешь называть меня Полом. — Он неопределенно улыбнулся женщине: — Лилит, если использовать местный фольклор. Называй ее Лили.

— Но чего вам все-таки нужно?

— Если ты забыл, кто ты такой, — сказала женщина со жгучей иронией, утратив всякое обаяние, — так твое поведение со дня прибытия сюда — это нечто неописуемое. Ты не послал ни единого сообщения. Мы здесь, чтобы забрать тебя по приказу командования.

— Это какая-то ошибка…

— Мы не допускаем ошибок! — Ее голос напоминал холодный треск ломающейся льдины. — И мы здесь, чтобы положить конец твоей деятельности.

— Если вы хотите ознакомиться с моей характеристикой, — воззвал он к мужчине, — Так пойдемте со мной в управление. Там я человек новый, но вы не найдете ничего…

— Ты отправишься с нами, — резко перебила дамочка. — И немедленно.

— Погодите! — Он попятился, готовясь убежать. — Обратимся к полицейскому, чтобы разобраться…

— Посади его в машину, — приказала она своему компаньону. — Меня тошнит от этого идиота.

— Мне надо быть в управлении… — Он отступил еще дальше. — Я хочу пригласить адвоката…

— Туземные обычаи, которые ты перенял, нас не касаются, и ни в какое управление ты не вернешься, — отрезала фурия. — После такого жалкого фиаско…

— Однако, — мужчина был явно более терпелив, — мы обязаны зафиксировать любое заявление, которое ты пожелаешь сделать.

Он тщательно оглядывал улицу: ни полицейской машины, ни такси — никаких видимых средств спасения.

— Давай же, давай, — торопил мужчина. — Мы знакомы с твоим досье, до этого задания как будто вполне удовлетворительным. Нам требуется отчет о том, чем ты занимался здесь.

— И главное… — Женщина на секунду умолкла и подняла запястье так, словно мерцающий диск прятал микрофон: — Ты предал нашу службу? Ты открыл, кто ты такой?

— Но что мне было открывать? — Он вытащил бумажник. — Я американский гражданин. Вот мое водительское удостоверение. Роджер Дж. Желязны, родился здесь, в Кливленде, тринадцатого мая тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

— Родился? — Безупречные брови незнакомки поползли вверх. — То есть как?

— Вспомни, мы же находимся в мире на краю галактики, — вставил свое слово спутник. — Среди примитивных экзотических рас. Видимо, естественное размножение здесь все еще в обычае.

Лицо дамочки перекосилось, и она поежилась.

— Спасибо. — Неопределенно кивнув, мужчина пробежал глазами удостоверение и вернул его. — Продолжай.

— Но что вы хотите?

— Услышать твой отчет о том, чем ты тут занимался.

— И покороче, — сказала женщина. — Долго я не выдержу.

— Ну, я учился. — Он говорил медленно, не спуская глаз с улицы в надежде увидеть какое-нибудь средство спасения. — В школе в Юклиде. Потом в университете Западного резервного района, где мне присвоили степень бакалавра по английскому языку и литературе. А в начале этого года получил степень магистра в Колумбийском университете. Пишу стихи…

— Бард? — мужчина обернулся к женщине. — Туземный бард!

Она пожала плечами с презрительным нетерпением.

— Туземный источник информации! — воскликнул мужчина. — Во всяком случае достаточно туземный, если он находился тут с того времени, когда мы открыли здешнюю станцию.

Женщина сказала что-то, чего он не расслышал, и указала на «форд».

— Пожалуйста, извините нас, мистер Желязны. — Незнакомец был теперь сама любезность. — Лили — моя начальница. Служебная карьера для нее важнее всего. Моя же специальность — культурная антропология. И Служба предоставляет мне великолепную возможность совмещать полевые исследования с исполнением моего гражданского долга. Чем бы ни объяснялось ваше поведение, долгий опыт пребывания здесь позволяет вам стать полезнейшим источником информации. — Внезапно его голос зазвучал металлом: — Будет лучше, если вы не станете сопротивляться.

Скрюченные женские пальцы с красными ногтями потянулись к нему.

— Помогите! — завопил он и замахал рукой проезжающему мимо такси. — Помогите! Они…

Стальные пальцы стиснули его плечо. Диски, которые агрессорша прилепила к его вискам, бешено завибрировали. Крик застрял у него в горле. Его сковала внезапная слабость, и безумная парочка легко втащила размягченное тело в «форд». Мужчина сел сзади рядом с ним. Двери захлопнулись со странным герметизирующим звуком. Он услышал непонятный свист. Женщина вела машину быстро и молча. Оглушенный, борясь с тошнотой, он пытался проследить маршрут. Знакомые здания уступили место пригороду, распаханным полям, лесу… Потом лес исчез. Он потянулся к окну и увидел, что деревья уходят вниз.

— Куда… — прохрипел он невнятно, но мужчина любезно ответил:

— Первая остановка — сигнальная станция спутника. Вторая — штаб Верховного командования галактической Службы безопасности.

Он сухо сглотнул.

— Право же… — горло скребло наждаком, но он сумел прошептать: — Сделайте вид, будто верите, что я действительно тот, кем себя называю…

— Почему бы и нет? — Похититель пожал плечами. — Если вы согласны стать моим источником, я сыграю с вами в любую игру по вашему выбору.

— Объясните хоть что-нибудь, — просипел он. — Пожалуйста!

— Автоматическая сигнальная станция была установлена здесь, когда мы заметили искусственные огни. Первый ядерный взрыв потребовал более пристального наблюдения. Для этого сюда направили агента восемьсот пятьдесят — двадцать восемь — три тысячи двести девяносто четыре. Хотя взрывы становились все чаще и все мощнее, он не отправил ни одного сообщения. Игнорировал официальные запросы и даже требование вернуться.

Незнакомец саркастически улыбнулся:

— Так что вам придется объясняться…

Ошеломленный этими словами, не в силах собраться с мыслями из-за тошноты, он, окончательно обессилев, откинулся на спинку сиденья. Мужчина больше не обращался к нему. Небо снаружи из лилового стало черным. Засверкали звезды. Он смотрел в окно с тупым удивлением, а потом забылся сном.

Когда он проснулся, чувствуя себя почти нормально, они падали из черного неба в серый блеск освещенной стороны Луны. Кратеры ширились, множились, и тут мужчина указал на один из них, с металлическими сверкающими краями.

— Сигнальная станция, — пояснил он. — Под поверхностью.

Женщина нажимала кнопки панели там, где прежде был руль

автомобиля. Они зависли над металлическим кольцом, и тут над ними возник столп черноты — луч черноты, устремленный к звездам.

— Транзитная труба, — сказал мужчина.

Женщина направила машину в трубу, и вскоре они зависли над другим ландшафтом, бесплодным, в оспинах кратеров, и ему почудилось, что они все еще находятся над Луной. Однако здешнее солнце было огромным, тускло-красным, и кратеры в его свете выглядели багряными лужами.

— Командование Службы безопасности, — мужчина сделал указательный жест. — И место вашего назначения. Комплекс кислорододышащих в академии Службы.

Повернув голову, он увидел гигантский зеркальный купол, вздымающийся над безжизненной пустыней.

Внутри купола он оказался в веренице кислорододышащих двуногих, которые брели по бесконечным коридорам с серыми стенами, подчиняясь вспыхивающим стрелкам указателей. Некоторые походили на гуманоидов, но и они не были похожи ни на него, ни на его похитителей. Большинство же выглядело прямо-таки карикатурно. Многие, видимо, были новобранцами, а некоторые — старослужащими, прибывшими на переквалификацию.

Коридоры ветвились, но наконец он оказался один в узкой будке. Из стены зачастил металлический голос, приказывая прижать ладони к пластине перед ним и посмотреть в двойной окуляр. Голос задавал вопросы, но он их почти не понимал.

— Агент восемьсот пятьдесят — двадцать восемь — три тысячи двести девяносто четыре, — наконец пробубнил голос. — Установлено, что вы абсолютно не годитесь для выполнения каких-либо заданий. Ваше предыдущее назначение было грубой и необъяснимой ошибкой. Вы пройдете к выходу и будете ожидать ликвидации.

— Ликвидации? В каком смысле?

Стена промолчала. Лабиринт коридоров привел его в маленький кабинет, где за пустым стеклянным бюро его ждал мужчина, которого он мог называть Полом.

— Вас исключили? — Он встал с сочувственной улыбкой, протягивая руку. — Это как будто подтверждает то, что вы нам говорили, хотя и ставит вас в дьявольски трудное положение. Однако для меня это редкая удача. Вам же я пока могу предложить только отдых.

Он указал на кресло, и Желязны с благодарностью рухнул на мягкое сиденье.

— Чего-нибудь выпить? Кола с ромом? Мой любимый напиток на вашей планете.

Желязны, позавтракавший уже забытой черствой плюшкой с растворимым кофе, предпочел бы что-нибудь посущественнее, но взял стакан в безмолвном ожидании.

— Мой источник! — Пол с энтузиазмом поднял свой стакан. — Я занимался исследованиями в течение тех недель, которые ушли на ваши поиски. Но не смог как следует познакомиться ни с одним туземцем. В своей диссертации я планирую показать культуру Земли через историю вашей жизни.

Желязны осторожно прихлебывал напиток, жалея, что это не бифштекс с яйцом, и пытался отвечать на град вопросов о его жизни, семье, друзьях, службе в национальной гвардии Огайо, путешествиях, университетских занятиях, политических убеждениях, а также премиях за стихи и планах на будущее.

— Вернемся к тому моменту, когда у меня еще было будущее, — перебил он с горечью. — Я умираю от голода. И если можно, съел бы чего-нибудь.

— Ну, разумеется.

Пол оставил его в кабинете одного, отсутствовал мучительный час и вернулся с сэндвичем из ломтей хлеба, переложенных ломтиками эрзац-ветчины и эрзац-сыра, а также намазанных эрзац-маргарином и эрзац-горчицей. Эрзацы оставляли желать много лучшего, но Желязны прожевал сэндвич под новым градом вопросов. Когда он заявил, что должен отдохнуть, Пол открыл дверь, которая вела из кабинета в ванную земного типа, а потом проводил его на смотровую галерею с видом на залитый багряным светом убогий пустырь, над которым в мертвенно-черное небо, будто огромная восходящая луна, уходил еще один купол.

— Морской комплекс, — объяснил Пол. — Для жабродышащих.

Прогуливаясь со своим подопечным по галерее, Пол продолжал расстреливать его вопросами, пока он не запросил пощады. Тогда они вернулись в кабинет, где вместо стеклянного бюро теперь стояла раскладушка, а кастрюльки на столике рядом прельщали эрзац-салатом и эрзац-рагу.

Кабинет превратился в тюремную камеру. Иногда Роджер оставался один и отвечал на бесконечные вопросы машины за стеной. Пол появлялся неожиданно, будил его для прогулки или очередной порции эрзаца, без передышки требуя все новых и новых сведений о Земле и населяющих ее, народах.

Роджеру снился сон, что он вновь на Земле — перебирает документы управления социального страхования, и тут Пол потряс его за плечо.

— Идемте! Поглядите сами!

Пол притащил его в обширный холл под самым куполом.

— Ваш дубликат! — сказал он с гордостью. — Замечательное сходство, верно? Созданный для центральной роли в моей видеодиораме вашей культуры. Великая кульминация моих исследований! Весь факультет просто потрясен, и, полагаю, моя научная карьера обеспечена.

Подметить хоть малейшее сходство было трудновато. Дубликат выглядел слишком темнокожим, слишком высоким. И странно одетым. Нитки бус на шее, огромные кольца в ушах, поднятое длинное копье. Он стоял перед входом в ограду, сплетенную из колючих веток. На пороге обмазанной глиной хижины у него за спиной ухмылялась полунагая женщина в не менее странной одежде и украшениях.

Роджер уставился на Пола.

— Что это, собственно, такое?

— Вам не нравится? — Пол явно обиделся. — Я изобразил символический прототип вашей культуры.

Роджер покачал головой.

— История вашей собственной жизни! Я представляю вас в виде воина масаи. Масаи, как известно, великолепнейшие бегуны. По мере развертывания повествования ваши необыкновенные способности будут признаны американским профессором, который ищет в Кении окаменелости. Он забирает вас в Америку и выбивает для вас атлетическую университетскую стипендию. Вы выигрываете крупнейшие чемпионаты по бегу. Вы замечательно учитесь. Вы читаете лекции, рассказывая об истории и обычаях своего народа. Вы приобретаете влиятельных друзей. Становитесь богатым и знаменитым и, наконец, возвращаетесь для счастливого воссоединения с женщиной, которую полюбили еще в юности. Ну как, впечатляет?

— Это интересно, — он неохотно кивнул. — Но это не обо мне. И никакого отношения ко мне не имеет.

— Откройте глаза пошире! Вам отведена поистине звездная роль в основополагающем мифе, который разделяет большинство ваших племен. Герой покидает родной дом, преодолевает страшные опасности и великие трудности, выдерживает суровые испытания, познает великие истины, сокрушает могучих врагов, утверждает гений своего народа и, наконец, возвращается насладиться заслуженной наградой. Диорама показывает вас как воплощение духа вашего мира! С драматизацией, конечно, но вы должны признать, что выдумка может донести больше правды, чем голые факты. Неужели вы не чувствуете?

Пол с нетерпением ждал утвердительного кивка.

— Я не сомневался, что вы поймете. Вы разделили бы весь мой энтузиазм, если бы могли увидеть диораму в движении. К несчастью, однако, вы отбываете. Моя начальница, которую вы помните как Лили, признала свой ужасный промах. Она приняла вас за настоящего агента, полагая, что он был отправлен на зеленую наблюдательную станцию. А его направили на совсем другой пост, откуда он только что вернулся.

— Вы хотите сказать…

— Причина в перестановке цифр в коде агента: восемьсот пятьдесят — двадцать восемь — три тысячи двести девяносто четыре. Вместо сорока девяти. Карьера Лили под угрозой, если только ей не удастся немедленно исправить свою ошибку.

— Исправить?

— Это вполне возможно.

— Но как?

— Да очень просто, — сказал Пол, посмеиваясь. — Существует метод возвращения в прошлое, хотя и очень ограниченный. Поскольку нам не угрожает создание причинно-следственных парадоксов в зафиксированной последовательности событий, мы можем вернуть вас в точку пересечения пространства-времени, в которой вас и нашли. Лили уже ждет нас.

Она ждала в небесно-голубом «форде». Кивнула ему без каких-либо извинений и немедленно взяла старт. Вновь они преодолели транзитную трубу к Луне. И опять он вздремнул, однако успел проснуться до того, как Лили высадила его на тротуар такой родной кливлендской улицы.

Опоздав в то утро почти на час, он не стал объяснять причины, но со временем обнаружил, что его взгляды на жизнь и искусство изменились. Его первой большой любовью была поэзия. Но, вернувшись, он обрел новый язык — свою многогранную и часто мифотворческую прозу.

Перевела с английского Ирина ГУРОВА


Критика

Роберт Силверберг БУНТАРИ


Со времен бурной «Новой волны» в англо-американской фантастике, периода самых эффектных и ярких литературных экспериментов в истории НФ, прошло более трех десятилетий, но многие сегодняшние читатели даже не знают, что в любимом жанре вообще имел место какой-либо переворот, не говоря уже о его причинах и последствиях. Предоставляем слово самому участнику легендарной «Новой волны».

Это происходило у меня на глазах. Я был, иногда сам о том не подозревая, частью «Новой волны». И я пережил ее, чтобы рассказать о том, что тогда происходило.


Самая распространенная точка зрения на историю «Новой волны» сводится приблизительно к следующему: до 1965 года фантастика представляла собой бесплодную, в художественном и интеллектуальном смысле, пустыню, где правила горстка редакторов-тиранов, обслуживавших потребности невзыскательной и всеядной аудитории, вынуждая авторов выдавать на-гора простые, стереотипные рассказы, лишенные художественной индивидуальности. Допускались только стандартные темы (звездные войны, путешествия во времени, роботы) с обязательным оптимистическим финалом.

Потом на сцену внезапно вышла буйная ватага молодых гениев-нонконформистов, которые принесли с собой сонм новых идей и новых дискурсов и разогнали редакторов-реакционеров и их замшелых сочинителей. Кое-что из сказанного верно, но лишь малая часть.

Прежде всего: мир научной фантастики до прихода «Новой волны» не был такой уж бесплодной землей, какой пытались выставить его впоследствии некоторые критики. Ставшие классическими романы и рассказы Хайнлайна, Азимова, Брэдбери, Старджона, Саймака, Ван Вогта, Уильямсона, Вэнса, Бестера, Каттнера, Лейбера и многих других написаны были именно в тот период.

Даже столь проклинаемое начало 60-х — время якобы тотальной стерильности — в конечном итоге подарило нам «Дюну» Фрэнка Херберта, «Человека в высоком замке» Филипа Дика, «Чужака в чужой стране» Роберnа Хайнлайна и первые значительные рассказы и романы Роджера Желязны, Ларри Нивена, Брайана Олдисса, Р.А.Лафферти, Джеймса Болларда и Сэмюэла Дилэни. И все же большинству из нас казалось тогда, что научная фантастика топчется на месте. На каждого «Чужака», на каждый «Высокий замок» имелись десятки предсказуемых, знакомых и узнаваемых литературных поделок на стандартные темы. Очень немногие писатели готовы были — особенно если учесть низкие гонорарные ставки — рискнуть преодолеть в своем творчестве границы заданного стандарта.

Но не было редакторов, которые стимулировали бы нас писать более захватывающие истории. Джон Кэмпбелл, первый из трех редакторов, направлявших научную фантастику на протяжении всего «Золотого века» НФ, отказался от новаторства ради нравоучительных изысканий в области нескольких своих причудливых теорий, а Хорас Голд и Энтони Бучер вообще сошли со сцены. Многие журналы раннего периода закрылись, а выжившие, равно как и издательства того времени, сделали ставку на стопроцентный «верняк». И хотя в те годы было написано и издано много отличных произведений, ряд писателей — и я в том числе — начали терять интерес к НФ и обращаться к другим жанрам.

Тем временем на литературную сцену вышли авторы, по-новому осмыслившие функции НФ: Роджер Желязны, Сэмюэл Дилэни, Томас Диш, Джоанна Расс, Норман Спинрад, Урсула Ле Гуин — в Соединенных Штатах; Дж. Боллард, Брайан Олдисс, Майкл Муркок, М.Джон Харрисон, Кристофер Прист, Дэвид Массон и многие другие — в Великобритании. Их появление произвело переворот в НФ.

По большому счету, произошло даже два переворота: публично объявленная и организованная война нового против старого в Великобритании и складывающаяся из разрозненных столкновений повстанческая борьба в Штатах.

* * *

Началом кампании в Британии можно считать весну 1964 года, когда редакционный контроль над «New Worlds», единственным значительным английским журналом научной фантастики, перешел от И.Дж. Карнелла к Майклу Муркоку. Карнелл, центральная фигура английской фантастики 30—50-х годов издавал хороший, крепкий журнал, построенный на старомодных литературных ценностях, этакий английский двойник «Astounding» Джона Кэмпбелла. Интонацию задавали такие авторы, как Джеймс Уайт, И.С.Табб, Джон Кристофер, Дж. Т.Макинтош, Джон Браннер и Джон Уиндем. Но консервативный Карнелл реакционером не был, и в его журнале также печатались Брайан Олдисс и Джеймс Боллард — предвестники грядущих потрясений.

Потом Карнелл ушел на покой, и его место занял двадцатичетырехлетний Майкл Муркок. Муркок и прежде был плодовитым автором карнелловского журнала, но у него имелся немалый опыт работы с комиксами и другими элементами поп-культуры, а также обширные связи в стремительно развивающейся среде рок-музыки[4]. «New Worlds» за май-июнь 1964-го стал первым номером, выпущенным Муркоком. Его открывает передовица под названием «Новая литература космической эры», явившаяся манифестом революционной «Новой волны»: «В недавней передаче Би-Би-Си Уильям Берроуз, автор спорного и нашумевшего романа «Разговор мертвых пальцев», сказал приблизительно следующее: «Для того, чтобы описать передовые технологии космической эры, писатели должны изобретать новые, передовые дискурсы и стилистические приемы. Литературные приемы самого Берроуза столь же увлекательны и актуальны в нашей сегодняшней ситуации, как и последние открытия в области ядерной физики…»


После дальнейших пассажей, в которых тексты Берроуза названы «научной фантастикой, какую все мы ждали» и объявлены «стимулирующими и побуждающими к размышлениям», Муркок заявил, что «безысходность и цинизм его текстов в точности отражают тон нашего пропитанного рекламой, придавленного ядерной угрозой, коррумпированного времени».

Какой бы ни была научная фантастика прежних лет, но уж точно не «безысходной и циничной» по тону. Муркок призывал авторов НФ присоединиться к Берроузу в создании «новой мифологии — новой литературы космической эры». Уже появились, утверждал Муркок, английские писатели, движущиеся в этом направлении, «пишущие НФ, нетривиальную во всех отношениях, которую вскоре придется признать как значительный приток новых сил в литературный мейнстрим. Все больше и больше читателей отворачиваются от неуклонно скатывающегося к застою традиционного романа… Это признак того, что не за горами ренессанс массовой литературы».

* * *

Пилотный выпуск обновленного «New Worlds» Муркок открыл рассказом «Солнцестояние» Дж. Болларда, позже переработанным в роман «Хрустальный мир». Произведение Болларда восходит, скорее, к Джозефу Конраду и Грэхему Грину, а не к Роберту Хайнлайну или Альфреду Ван Вогту. И все же Муркок не слишком отошел от редакционной политики Карнелла, который уже печатал частями несколько предыдущих романов Болларда. Отличные рассказы Олдисса и Браннера в том же номере с успехом вписались бы и в старый «New Worlds». А вот Баррингтон Бейли на все сто процентов был автором круга Муркока, и в его рассказе явственно чувствуются атмосфера и стиль «Новой волны».

В дальнейшем Муркок обрушил на английского читателя водопад новых имен: Чарлз Плэтт, Лэнгтон Джоунс, Памела Зоулин, Жозефин Сэкстон, Джон Слейдек, Хилари Бейли и Джеймс Колвин (под этим именем, как выяснилось впоследствии, скрывался сам Муркок). С течением времени их произведения приобретали все большую экспериментальность, стремительно удаляясь от канонических тем и штампов НФ. Гораздо больше их интересовал «внутренний космос», в своем творчестве эти авторы обращались к исследованию сложностей и проблем исполненной тревог жизни двадцатого столетия. Во многих из этих произведений лишь отчасти удавалось распознать научную фантастику.

Журнал Муркока шел в ногу со временем, а это была эпоха «свинговой Англии», рока и наркотиков, мини-юбок и люминесцентных красок, и «New Worlds» всецело поддерживал многообразие новых стилей жизни. Но увлеченность экспериментами привела к тому, что спустя несколько лет основной распространитель журнала отказался продавать его, аргументировав свое решение тем, что на страницах журнала слишком много «непристойностей и клеветы». А Нормана Спинрада британский парламент и вовсе объявил «безымянным дегенератом».

* * *

Литературная революция в Англии, возглавленная Муркоком, не осталась незамеченной писателями и читателями по другую сторону Атлантики, в первую очередь, благодаря талантливой, беспокойной и зачастую агрессивно-самоуверенной писательнице и критику Джудит Меррил, которая в 1965 году начала вести колонку рецензий в журнале «Fantasy and Science Fiction».

В ноябрьском номере за 1967 год она первой рассказала своим читателям о том, что происходит в английской научной фантастике. Меррил дала этому феномену имя «The New Thing» (TNT), а новый метод она назвала «применением современных и иногда экспериментальных литературных приемов к современным/экспериментальным спекуляциям, которые и составляют суть научной фантастики». Но содержание TNT было столь же важно, как и его форма — это была литература, учитывавшая такие явления, как «поп-арт, студенческие демонстрации, новую сексуальную революцию, психоделики и все множество прочих проявлений глупого выраженья «власть цветов»…

К тому времени все это уже обрушилось на перепуганных граждан Соединенных Штатов, и американская НФ изменялась почти так же стремительно, как ее английская сестра.

Термин «Новая волна» первым ввел Кристофер Прист, позаимствовав название у французского кинематографа. Термин прижился и вскоре перебрался в Соединенные Штаты.

В США никогда не существовало ничего подобного сплоченной и организованной группе Муркока. Изменения в американской НФ были результатом индивидуального решения каждого писателя, как именно следует писать.

Готовность идти на риск со стороны Бетти Боллентайн (издательство «Ballantine Books»), Авраама Дэвидсона (журнал «Fantasy and Science Fiction»), Фредерика Пола (журнал «Galaxy») и даже такого известного консерватора, как Дональд Э.Уоллхейм из издательства «Асе Books» позволила переменам осуществиться. Испытывавший отвращение к новой научной фантастике Уоллхейм тем не менее создал в рамках издательства серию «Асе Specials», ориентированную как раз на авторов TNT.

Толчок к литературным переменам в США дали новые молодые писатели, для которых использование литературных приемов модернизма и близких к реальной жизни тем было шагом интуитивным и естественным, а вовсе не сознательной попыткой порвать с установившимися формами НФ, как это происходило в Англии. Их свежие и полные жизни произведения немедленно нашли отклик и у пресыщенного читателя, и у издателей.

Один из таких писателей — Сэмюэл Дилэни, чернокожий бисексуал, пришедший в литературу из мира, разительно отличного от того, из которого вышли Хайнлайн, Азимов и Кларк. Звездные оперы Дилэни не походили ни на одну из тех, какие доводилось встречать читателям раньше. Джудит Меррил в рецензии на его роман 1967 года «Перекресток Эйнштейна» назвала это произведение «густой, сильно концентрированной, двойной очистки микстурой». Книги Дилэни начали получать премии, а у автора появились эпигоны. Визит в Англию позволил ему войти в контакт с группой Муркока, и он стал посредником между американской и английской НФ.

Роджер Желязны, чья литературная карьера началась приблизительно в это же время, обладал (в отличие от большинства авторов НФ прошлых времен) обширными познаниями в области классической и современной литературы, мифологии и психологии. Начав в 1963 году с удивительной новеллы «Роза для Экклезиаста», за которой последовали такие романы, как «Этот бессмертный» и «Властелин света», он единолично произвел переворот в умах читателей. Томас Диш, еще один писатель, вышедший из литературы авангарда, «подпел» Желязны романами «Геноцид», «Концентрация лагерей» и десятком потрясающих рассказов, которые десятилетием раньше не взялся бы опубликовать ни один журнал научной фантастики. Тема пикантно непристойного романа «Жук Джек Барон» Нормана Спинрада — темный мир масс-медиа и политической коррупции. А затем и Джоанна Расс, Р.А.Лафферти, Кэрол Эмшуиллер, Дэвид Р.Бэнч и дюжина других писателей принялись выдавать научную фантастику, в которой больше было от Борхеса, Кафки и Берроуза, чем от «звездных» авторов, печатавшихся в «Золотой век» у Джона Кэмпбелла.

В период кипучего брожения многие авторы старшего поколения, которым прискучили тесные рамки старой НФ, ухватились за возможность обновить свой литературный имидж, зачастую даже не сознавая того, что вливаются в какое-то течение. Им просто хотелось делать что-то новое. Харлан Эллисон, написавший несколько ничем не выдающихся произведений в стиле бульварной фантастики, внезапно словно вырвался на свободу и выдал такие сюрреалистические рассказы, как «У меня нет рта, но я должен кричать» и «Тварь, которая кричала о любви в сердце планеты», завоевавшие ему литературную славу новатора жанра. Тем же маршрутом развивалась и моя собственная карьера — от откровенно журнальной НФ к новациям типа романов «Шипы» и «Сын человеческий». Джон Браннер, чья литературная деятельность протекала в основном в Соединенных Штатах, отошел от дешевых звездных опер, чтобы написать такие необычные книги, как «Цельный человек» и гигантский, удивительный роман «Стоять на Занзибаре», завоевавший премию Хьюго. И без того странные и мрачные произведения Фрица Лейбера стали еще более мрачными и странными. То же можно сказать о работах Филипа К.Дика и Филипа Хозе Фармера.

Появление книжных антологий оригинальных произведений НФ стало дальнейшим шагом, позволившим авторам освободиться от старых стереотипов бульварных журналов. Серия «Orbit» Даймона Найта, начавшая выходить в 1966 году, была по политике ее формирования и подбора экспериментальной, и потому сюда стекались такие писатели, как Ричард Маккенна, Р.А.Лафферти и Джин Вулф. Терри Карр начал издавать «Universe», я вел «New Dimensions», Сэмюэл Дилэни сформировал четыре выпуска «Quark», пожалуй, самой смелой изо всех антологий. А Эллисон составил обширную антологию «Dangerous Visions» — всеобъемлющее собрание новых рассказов в новом бунтарском духе.

Казалось, революция победила. На защитников новой литературы (Эллисон, Браннер, Желязны, Силверберг, Фармер, Олдисс, Муркок) щедро посыпались премии «Хьюго», а затем и «Небьюлы». Многие из писателей-новичков — Джеймс Типтри-младший, Джон Варли, Барри Мальцберг, Гарднер Дозуа, Майкл Бишоп — ориентировались в своем творчестве на стилистику «Новой волны». На НФ-конвентах раздавались открытые издевки в адрес «устаревших» произведений Хайнлайна, Азимова и Кларка. Новые книги монополизировали полки магазинов.

Ответная реакция «старой волны» не заставила себя ждать. В своей истории научной фантастики «Создатели Вселенной» (1971) Дон Уоллхейм жаловался на то, что «читатели и писатели, которые раньше мечтали о будущем в космосе, теперь получают удовольствие от экспериментального письма, открытого обсуждения секса, ниспровержения морали и всех сущих норм (поскольку, если мир все равно идет к концу, какой от них толк?)». Несколько лет спустя Лестер Дель Рей, сам некогда бывший молодым смутьяном, а теперь ставший страстным защитником традиций, так охарактеризовал «Новую волну»: «По большому счету, произошел отказ от развлекательной приключенческой стороны литературы Так называемая экспериментальная стилистика — производная от авангардистских экспериментов сорокалетней давности — рассматривалась как нечто самоценное и исключительное, а социальное самосознание отныне стало более значимым, чем экстраполяция». Разрушение табу, отмечал Дель Рей, превратилось в самоцель, равно как и «дерзкое» использование нецензурных выражений, и никого более не интересовали действительно значимые идеи.

Читатели НФ поначалу с готовностью приняли новации конца 60-х — начала 70-х, однако довольно быстро обнаружили, что многие из этих произведений просто невразумительны, авторы отошли от величественных тем исследования времени и космоса (которые, в первую очередь, и привлекали читателей в НФ). поставив во главу угла концепцию «внутреннего космоса», с трудом вписывающуюся в научную фантастику. Новые антологии увяли, экспериментальные романы почти сошли на нет, а вскоре скончался и глашатай «Новой волны» — английский журнал «New Worlds». Премии «Хьюго» и «Небьюла» вновь стали отвоевывать произведения писателей старой школы, такие, как «Свидания с Рамой» Артура Кларка и «Сами боги» Айзека Азимова. Многие ведущие авторы новой НФ, отчаявшись, вообще покинули жанр, поскольку издатели потеряли интерес к их произведениям. Некоторые из них так никогда и не вернулись в фантастику.

Так что же, славная революция «Новой волны» 1965–1972 годов была напрасной?

Отнюдь. Эти годы стали временем безудержных крайностей в научной фантастике, «Новая волна» принесла в них немало отвратительной чуши, но создала и произведения, ставшие поистине классикой жанра. Противопоставляя себя закостенелости старой НФ, писатели «Новой волны» заходили порой слишком далеко, скатываясь в самолюбование, что признают сегодня и некоторые из тогдашних бунтарей. Но нельзя сказать, что битва велась впустую.

Со временем прояснились последствия того головокружительного периода. Прежде всего это касается признания писателями и критиками того факта, что научная фантастика может и должна быть чем-то большим, нежели прямолинейное изложением бульварных сюжетов с картонными персонажами. В НФ пришли сложные сюжеты о сложных личностях в сложных и неоднозначных ситуациях.

После краха 1972 года ни у кого не осталось сомнений в том, что сложные, многоплановые произведения способны привлечь внимание читателей не меньше, чем «крепкие» саги о космических вояжах, имитации Толкина или новеллизации мыльных опер. Массовая публика требует стандартной, поточной литературы. И так будет всегда, мы и не рассчитывали на радикальные перемены. Но более серьезная и сложная НФ способна завоевать достаточно большую аудиторию — развитую, требовательную, интеллектуально активную, создать собственную нишу на книжном рынке. Дальнейшее развитие «Новой волны» было, скорее, кризисом эволюции, чем прогрессом, но столкновение старого с новым привело к их синтезу, образовав новую жизнеспособную НФ.

Не будь баталий «Новой волны», не появились бы и такие книги, как марсианская трилогия Кима Стэнли Робинсона, «Нейромант» Уильяма Гибсона, «Вид на время» Грегори Бенфорда, тетралогия Джина Вулфа «Новое солнце», «Книга Судного дня» Конни Уиллис, «Притча о талантах» Октавии Батлер. Литературные воители тридцатилетней давности создали особый климат, способствовавший публикации таких произведений, даже несмотря на то, что им никогда не достичь уровня тиражей какой-нибудь очередной новеллизации «Star Trek».

Это была битва, в которой стоило сражаться. И я рад, что был на поле тех сражений.

Перевела с английского Анна КОМАРИНЕЦ

Проза

Игорь Федоров МЕСТЬ





Иллюстрация Олега Васильева


Ну что, сволочи, допрыгались?!»

Это была моя первая осознанная мысль на этой планете. Как только открыл глаза, выбрался из автоклава, отряхнулся от липкой жидкости и замер, отвалив челюсть на три выстроившихся в ряд луны.

Помнится, сразу же после этого я зачем-то подумал: «Это какие же тут должны быть приливы?» А потом просто накатило бессмысленное раздражение, и я от бессилия плюхнулся на песок пляжа, уткнувшись головой в колени. Это теперь я знаю, что все они на планетостационарной орбите, только на разном расстоянии. И приливов-отливов тут вообще не бывает, разве что совсем чуть-чуть, от светила.

Тем не менее раз уж меня раскупорили и выродили, значит, условия признаны вполне приемлемыми. И нечего горевать понапрасну, знал, на что шел. Точнее, не я сам знал, а мой, как бы это выразиться, предок. Ну да разница небольшая. Пора делом заниматься. Например, пожрать. И одеться. И осмотреться. И домик распаковать. И местечко для него выбрать побезопаснее и поживописнее. И планету поименовать. И окрестные небесные тела заодно. И отчет обо всем этом составить.

Короче, заняться всем тем, что и составляет будни рядового колониста.

Так в текучке и прошло несколько первых дней.

Я ознакомился со всяческими показаниями датчиков, записанными и на подлете к планете, и на ней самой. Убедился, что, действительно, все вполне пригодно для проживания человечества в моем лице. Сверил все это с субъективными впечатлениями. Красиво, черт подери! Соорудил домик в долине речушки, впадавшей в местное море под каким-то немыслимым острым углом. Обошел окрестности.

А раздражение нарастало.

Распаковал и запустил все полагающееся мне оборудование — синтезатор, клонатор, реактор, датчики, семена, зародыши… Убедился, что местной жизни напрочь нет, экологический вандализм мне не светит.

А раздражение росло.

Потом на меня напала лень, апатия и ощущение бессмысленности всего происходящего. Несколько дней просто провалялся в кровати, прислушиваясь к писку приборов и шелесту волн на пляже.

И все это на фоне раздражения.

Вы что же думали — заслать человека в эдакую даль, отправить его к черту на кулички, одного, в неизвестность, на произвол судьбы — и ничего?! А если бы корабль сбился с курса? А если бы в него угодил метеорит? А если бы он не нашел пригодной для жизни планеты? А если бы сломалось оборудование? А если бы… Много всяких «если бы». Одно утешало: судя по корабельному хронометру, болтало меня по космосу сто двадцать шесть лет. Значит, эта циничная сволочь, мой прототип, уже давно мертва.

Ах, какая была красивая идея! Создать максимально облегченный звездолет: девяносто восемь процентов массы — горючее и двигатели, в оставшиеся два процента запихнуть клонатор с зародышем прототипа, мнемоблок с его памятью на момент старта, кое-что еще из необходимого и — вперед! Корабельный компьютер находит пригодную к жизни планету, посадочный модуль на ее поверхности уточняет и убеждается, если что-то не так — новая попытка (до пяти раз), если все в порядке — активизируется клонатор, в созревшее тело впрыскивается память прототипа, и он, то есть я, приступает к освоению и изучению, отправив на великую родину подробный отчет. Красиво? Еше бы! Если не относиться к клону, как к человеку…

Корабельный компьютер добросовестно отчитался передо мной, что клонатор активизировался на пятой по счету планете. То есть, если бы и эта не подошла, то… Не знаю… Так бы и сгинул мой зародыш в космосе. На еще одну посадку не хватило бы ресурсов. Впрочем, в программу было заложено возвращение к Земле, но кто его знает, как отразились бы на курсе накопившиеся ошибки.

Мерзавцы!

Меня-то в любом случае не активировали бы, зачем я им при живом прототипе, они оборудование вернуть намеревались.

Ах, какие гады!

Потом я немного успокоился. Перегорело что-то. Нельзя ведь вечно пребывать в раздражении.

Покупался, позагорал. И, в соответствии с рекомендациями лучших психологов двух планет (ха!), начал мыслить позитивно. В конце концов, сначала можно отнестись к этому как к длительному отпуску. На Гавайях, к примеру, климат соответствует. А там, глядишь, и план созреет.

Все-таки прототип мой был не последним человеком на Земле. А то и из первых. И план созрел.

А созрев, захватил меня целиком. И я с азартом первопроходца и творца принялся его осуществлять.

Кое-как взрыхлил в окрестностях почву, освежив знания ботаники и экологии, активизировал фитореактор, засеял и засадил все, что щедрой рукой отсыпали предки. А отсыпали они немало.

Дождался первых всходов. И активизировал клонатор. Тут тоже нашлось каждой твари по паре. Начать я решил с насекомых и травоядных. Потом, когда размножатся, можно запускать хищников.

Пока все это плодилось и размножалось, мною овладел зуд поименования.

Планета — Аваллон (а чего скромничать?!). Звезда — Соло (а чего оригинальничать?). Луны, река, холмы, бухта… Свой дом с близлежащими постройками гордо нарек городом Примтауном. Дошел до того, что задумался о собственном имени. Тезкой с прототипом как-то быть не хотелось. До имени Демиурга я еще не созрел. Может, Адам? Заманчиво… Ладно, Адам — так Адам. Быть посему.

И начал летопись.

«…И изгнал Творец первых людей из рая земного за грехи их. И наказал им и потомкам их добывать хлеб свой в поте лица своего. И сотворил для них Аваллон, дабы жили они там. Но смягчилось сердце его в последний миг, и дал он людям с собой каждого злака, и каждого дерева, и каждой твари по паре, чтобы не в одиночестве коротали они свой век. И зажили люди на Аваллоне, благодаря Творца своего за милость. И было это тысяча сто один год назад…»

Каково?

От одиночества еще и не такое сочинишь:

Планета, видимо, вполне созрела для жизни. Словно я ее наконец-то оплодотворил. Росло все как на дрожжах. Даже фитореактор не очень нужен был. Теснились, переплетались, конкурировали, захватывали новые территории, мутировали… Благо климат располагал. К третьему естественному поколению растений образовались даже некие устойчивые биоценозы. Долину было не узнать!

Кстати, тогда я впервые задумался о необходимости болезней. Ну, хоть для хищников!

Забегая вперед, могу сказать, что все образовалось естественным образом. В отсутствие смертоносных бактерий, вполне агрессивно проявили себя ранее совсем безобидные. Молочнокислые, к примеру.

«…И понимал человек тогда язык зверей, и птиц, и рыб морских. И они понимали его. И все жило в гармонии. И был на Аваллоне Золотой век…»

А потом дошло дело до самого сложного. И до самого важного.

Корабельный компьютер был все же достаточно мощной машиной. А прототип — одним из его разработчиков. Так что дело было лишь во времени. И в изобретении нескольких изящных решений. Это я так скромничаю. Нам, Адамам, свойственно.

В общем, примерно через месяц человеко-машино-часов кропотливой работы над изначальной (моей) мнемоматрицей, я получил усредненную, инфантильную, но все же женскую! А клонировать женщину

из мужского клона, как известно, проще простого. На всякий случай я заложил несколько вариантов и того, и другого.

Пока зрела моя Ева, я готовил завершающий этап операции.

Сдублировал на синтезаторе все снятые с борта детали и механизмы. Неважно, что многие из них не работали. Все равно никто проверять не будет. А если и будут — спишут на «непредсказуемое воздействие Дальнего Космоса», уж я-то знаю.

Восстановил корабельный запас семян и зародышей.

Особенно любовно — собственный зародыш и первичную психоматрицу.

Перепрограммировал компьютер. С отдельной командой — стереть следы вмешательства после выполнения маневров.

Почти все было готово.

Только бы не сорвалось!

И — вот!

Свершилось!

«…И имя женщины, сотворенной Творцом из Адама, было Ева. И придана она ему была на вечные времена. Дабы скрасить его одиночество и растить его детей. И стали они жить на Аваллоне…»

До чего приятно воспитывать собственную женщину, абсолютно не опасаясь дурного влияния со стороны!

Короче, когда Ева забеременела и стало ясно, что все у нее идет как надо, а в автоклаве дозревали Юдифь и Дороти, я решил поставить точку.

Проверил системы корабля и дал ему последнюю команду. Специально сделал это ночью, чтобы было красивее.

Капсула послушно взмыла к звездам, вышла на валгаллоцентрическую орбиту, пристыковалась к основному модулю. И взяла курс на Землю.

Сволочи!

То-то огорчитесь вы, встретив бесцельно проблуждавший по космосу двести лет звездолет, на который возлагалось столько надежд! То-то расстроитесь, узнав, что в Ближнем Космосе нет пригодных к обитанию планет. То-то загрустите, увидав нетронутые зародыши и запасы.

Я отмстил, как мог.

«…И сказал им Творец — плодитесь и размножайтесь! И стали они плодиться и размножаться…»

Не забыть бы себя каждые сорок лет клонировать. Сколько там обычно живут Адамы? Тысячу? Две?

Пока не надоест.

Факты

Большевики на Луне

История завоевания космического пространства, как и любая история, таит в себе немало нераскрытых загадок и легенд. Вероятно, самая известная и популярная из них связана с проектом нацистской Германии «Возмездие», то есть с разработкой в третьем рейхе межконтинентальных ракет А-9/А-10 и А-4Ь, больше известными как «фау». Над их созданием трудились пионеры космического ракетостроения Вернер фон Браун и Герман Оберт. И по сию пору жива легенда, что якобы еще в 1944 году им удалось одну из них отправить за пределы земной атмосферы с тремя пилотами на борту.

Но с «космической лихорадкой» пионерской эпохи связано и немало курьезных историй. Знаете ли вы, что еще в 1926 году русские космонавты могли высадиться на Луне и водрузить красный флаг? Во всяком случае так считали в Англии.

В августе 1926 года московский корреспондент агентства «Centra! News» телеграфировал в Лондон: «Комсомольская правда» передает, что 12 августа одиннадцать советских ученых в специальной ракете вылетят на Луну». Это не фрагмент научно-фантастического романа, а реальное сообщение, не на шутку встревожившее Лондон. В 1920-е годы межпланетные полеты из предмета фантазий превратились в объект работы инженеров и ученых, так что экспедиция на Луну многим представлялась вполне вероятной. Англия весьма болезненно переживала, что «отдала» американцам Северный полюс, а тут новая напасть — большевики вот-вот водрузят красное знамя на Луне! Неужели и здесь царице морей уготовано место в конце очереди? Но куда более обывателей пугала идеологическая подоплека «русской экспедиции»: а что, если на нашем спутнике есть жизнь? Как оградить селенитов от большевистской пропаганды?

На сенсационное известие «клюнули» не только журналисты, но и некоторые ученые. Ровно за день до «часа X» 11 августа в «Daily Chronicle» профессор Фурнье д'Альба выступил со статьей, в которой попытался «успокоить» соотечественников относительно большевистской пропаганды:

«На Луне некому пропагандировать, там нет населения. Нам угрожает совершенно другого рода опасность, — тут же добавляет он. — Если большевикам удастся достигнуть Луны, то, не встретив там ни вооруженного сопротивления, ни надобности испрашивать концессии, они без затруднений овладеют всеми лунными богатствами. Заселенная коммунистическим элементом Луна сделается большевистской. Затрата на постройку ракеты и риск для жизни нескольких ученых — сущие пустяки, в сравнении с теми колоссальными выгодами, которые можно ожидать от эксплуатации материка на Луне». Не известно, существовал ли проект лунной экспедиции в реальности. Скорее всего, лондонский корреспондент, имени которого, к сожалению, история не сохранила, оказался большим шутником. Хотя доподлинно известно, что в том же 1926 году Герман Оберт начал сооружать трехступенчатую пятитонную ракету, в которой планировал достичь Луны за два дня. Как бы там ни было, тс был удивительный год! В марте Роберт Годдард осуществил запуск первой ракеты на жидком топливе, взлетевшей, правда, всего на двенадцать с половиной метров, а уже в конце года в Вене снаряд профессоров Оберта и Хоэфа преодолел несколько миль и благополучно совершил посадку на парашюте.

Подготовил Евгений ХАРИТОНОВ


Проза

Кир Булычев ВАНЯ+ДАША=ЛЮБОВЬ

1





Иллюстрация Игоря Тарачкова


Вчера вечером Григорий Сергеевич выступал в передаче «Лицом к лицу с будущим». Ее вел академик Велихов по каналу «Культура». Григорий Сергеевич выглядел очень красиво. Он у нас седовласый, подтянутый, даже стройный, несмотря на свои шестьдесят лет. Григорий Сергеевич ежедневно играет в теннис, а по воскресеньям скачет верхом. Именно для этого у нас на внешней территории держат двух коней. Порой Григория Сергеевича сопровождает доктор Блох, а иногда Лена Плошкина.

— Создание хорошей гистологической лаборатории, — говорил Григорий Сергеевич, — обойдется Академии наук в пятьдесят миллионов долларов, но у академии нет таких денег.

— Но ведь такая лаборатория относительно быстро окупится, — возразил академик Велихов. — Перспективы выращивания органов Для трансплантации могут быть финансово оправданными.

— У нас немало наработок в этом направлении, можно сказать, что мы обогнали практически все лаборатории мира, но мы до сих пор ощущаем острую нехватку материала для трансплантации. Сколько страждущих больных погибает, не получив помощи и спасения из-за недофинансирования наших исследований!

— Я надеюсь, что в будущем положение изменится к лучшему. — улыбнулся похожий на Ленина академик Велихов. — Мы еще увидим небо в алмазах.

— Вашими бы устами… — ответил наш шеф.

Когда Григорий Сергеевич завершил беседу, мы, сидевшие в гостиной, не удержались от аплодисментов. И это было искренней оценкой нашего общего труда.

Мы не успели поужинать, как Григорий Сергеевич приехал со студии. Честно говоря, я даже не надеялся на это. Ведь позади остался большой трудовой день, потребовавший от Григория Сергеевича немалого напряжения.

Первым его приближение ощутил Лешенька.

— Господа, — произнес он. — Ребята! Старики! Надвигается шеф!

Тут и мы услышали шаги в коридоре и вскочили, чтобы приветствовать его.

— Я не мог уехать домой, — сказал Григорий Сергеевич, — не сказав вам спокойной ночи.

— Жаль, что кухня закрыта, — заметил Феденька. — Чайку бы попили.

— Вот такие, как вы, и нарушают дисциплину, — засмеялся Григорий Сергеевич. — Сначала чай не вовремя, а потом?

— А потом приют ограбили, — сказал я.

— Ох, умничаешь ты, Ванюша, — укорил меня Григорий Сергеевич. — Даже слово такое уже не употребляется. Где ты, прости, выкопал такое уродливое слово?

— В «Двенадцати стульях», — признался я. — Там голубые воришки растащили приют.

— Помню, помню. — Григорий Сергеевич положил мне на плечо свою сухую, жесткую и в то же время безмерно добрую ладонь. — Прости старика, запамятовал.

Он поднялся было, чтобы уйти, но спохватился и остановился в дверях. Именно так делает американский актер в бесконечном сериале про лейтенанта Коломбо. Он всегда делает вид, что уходит, удовлетворенный ложью убийцы, но в дверях обязательно замрет и обернется. И спросит: «А кстати, не ответите ли вы мне на один маленький вопрос: где вы были вчера в восемь утра и почему на вашей пижаме пятна крови?»

Григорий Сергеевич задержался в дверях и посмотрел на нас. Взгляд его был строг и печален. Взгляд отца.

Мне стало холодно внизу живота.

— Дети мои, — сказал Григорий Сергеевич, — завтра с утра плановые анализы. Потом привезут нового больного.

Дверь за профессором медленно и беззвучно затворилась.

Свет сразу потускнел, заиграла колыбельная. Щелкнул и погас экран телевизора. Пашенька, который не успел досмотреть передачу «Ольга Павлова и ее мужчины», выругался одними губами.

Мы потянулись в туалетную комнату.

Я люблю нашу туалетную комнату: это совершенство гигиены. Восемнадцать умывальников, над каждым полочка с зубной щеткой, рядом — два полотенца. Шампунь на вкус (впрочем, вкус у нас одинаковый) и мужской одеколон «Арамис».

Я подошел к моему умывальнику.

На зеркале сидела муха. Я согнал ее. Мухе не место в нашей туалетной комнате.

Я стал смотреть в зеркало.

Я люблю смотреть в зеркало, потому что, простите за искренность, мне приятен мой внешний облик. Мое лицо слегка, в меру загорело потому что мы проводим много времени на свежем воздухе, занимаясь физическими упражнениями и трудясь на маленьком приусадебном участке. Кожа моего лица чистая, без прыщиков, глаза карие, большие, в темных ресницах, губы в меру полные, зубы — ни одной дырочки! Послезавтра будем стричься, так что волосы чуть длиннее обычного. Я отпустил небольшие усы, Григорий Сергеевич не возражает против этого. Он сторонник индивидуального выражения. Нам даже не возбраняется читать и писать стихи. Я сам в прошлом году написал стихотворение, в котором отразил свое отношение к погоде:

Вот и осень наступила,
Очень грустная пора.
Как кроссовкой наступила.
Я той осени не рад.

Доктор Блох, он еще молодой хирург, прочел мое стихотворение и выразил удовлетворение. Он сказал, что из меня может получиться настоящий поэт. «Вы не шутите?» — спросил я доктора. И тогда доктор Блох ответил, что шутит. «У нас с тобой, — сказал он, — другой смысл в жизни».

Справа от моего умывальника умывальник Лешеньки, а слева умывальник без полотенца, раньше он был умывальником Петеньки, но с тех пор как Петенька ушел, им никто не пользуется. Доктор Блох говорит, что новый клон уже готовится на запасной базе. Но он будет завершен не раньше чем через полгода.

Я посмотрел на Лешеньку.

— Слушай, — сказал я ему, — может, тебе отпустить бакенбарды? У меня будут усы, а у тебя — бакенбарды.

— Боишься, что тебя со мной спутают? — засмеялся Лешенька.

Я смутился, так как он попал в точку. Как объяснял доктор Блох, уровень моей сексуальности несколько превышает норму вашего клона, в этом нет ничего катастрофического, но эту особенность моей натуры следует учитывать. В конце концов каждый из нас, двенадцати оставшихся в Институте из восемнадцати первоначальных членов клона, обладает особенностями как генетическими, так и психологическими, в частности, в этом смысл нашего эксперимента. Даже тараканы не бывают одинаковыми, как-то заметил Григорий Сергеевич. А люди — не тараканы!

Лешенька, как наиболее проницательный из нас, заметил, что я проявляю знаки внимания к Леночке Плошкиной, нашей стационарной сестре. Мне хотелось поцеловать ее, мне хотелось гулять с ней вечером и дарить ей подарки. Я даже жалел, что мы лишены собственности и потому подарков от нас ждать не приходится. К тому же Леночка привязана к Володичке.

А зубную щетку Петеньки почему-то забыли убрать. Интересно, подумал я, у вещей есть память? Помнит ли та зубная щетка, как она чистила зубы Петеньке? Петенька был самым веселым из нас и хорошо запоминал анекдоты. Вот я, например, могу тысячу раз услышать анекдот, но не запомню, чтобы его вам рассказать.

— Надо убрать его зубную щетку, — сказал Лешенька, но сам ее трогать не стал.

2



Я глубоко уважаю Григория Сергеевича за его откровенность. Это ему не всегда легко дается, потому что каждый из нас для него, как он сам признавался, ближе родного ребенка.

Я не только предполагаю, но теперь знаю наверняка, что в других медицинских учреждениях и даже в других отделениях нашего Института господствуют другие нравы. Но бог им судья!

Мы с вами мужчины и должны не только смотреть правде в лицо, но и сознавать нашу высокую цель, наше предназначение. Жертвенность всегда была свойственна русскому христианину. Если мы не спасем человека, то кто его спасет?

Тогда я сочинил такое стихотворение:

Если я помочь не буду,
Если ты помочь не станешь,
Кто беду руками скрутит,
Кто поможет и спасет?

Я его еще никому не читал.

У нас было два события. Первое — подвиг Олежки. Да, я называю это подвигом по примеру Григория Сергеевича. Он утверждает, что каждая жертва одного из нас — это своего рода подвиг. И мы заслуживаем памятников. Каждый из нас, еще при жизни.

Леша, Лешенька, ты циничен. Ну почему ты вцепился в слово «еще»? Все мы смертны, а те, кто стоит на переднем крае борьбы со смертью, должны быть всегда готовы к встрече с ней. Это судьба.

Вечером перед ужином мы собрались в розовой гостиной.

Все тут были. И наш клон, и Леночка, и доктор Блох. И, конечно же, Григорий Сергеевич. Он пришел, как и положено на проводах, в черном строгом костюме, который шил в Париже у кутюрье Вадима, и сиреневом галстуке с булавкой 2-го меда.

Мы сами раздвинули стол и накрыли его.

Всем шампанское, кроме Олежки. Ему нельзя. Ему, говоря шуткой, завтра почти весь Урал переплывать. Это старый анекдот про Чапаева, который утонул посреди реки.

Олежка попытался улыбнуться. У него дергалось веко. Еще в прошлом году он упал и повредил себе веко. Видно, задел мышцу, которая его держит. Для наших дел это не важно, но отличает Олежку от прочих.

Он повернулся к доктору Блоху, который сидел справа от него, и шепотом попросил сделать ему еще один укол.

— Дружочек, — улыбнулся в ответ доктор, — ты же не хуже меня понимаешь, что это окажет вредное воздействие на твою печень. Она и без того перегружена лекарствами, чтобы уменьшить риск отторжения.

Доктор налил себе кофе. Мне тоже можно кофе.

— Хрен с ним, — тихо сказал Олежка, и мне было непонятно, кого он имеет в виду.

— Тогда наша жертва… — Григорий Сергеевич, конечно же, услышал этот обмен репликами. У него большие, очень белые уши, которые иногда шевелятся, как радары. — Наша жертва станет бессмысленной, а это равнозначно сапогам всмятку. Кстати, Детки, кто первым вспомнит автора афоризма? Обещаю, кто вспомнит, пойдет в воскресенье в зоопарк.

Мы начали говорить, и все ошибались. Лично я подумал, что это Ильф и Петров, Лешенька сказал, что Лев Толстой. Кто что читал в последнее время, тот и совал своего автора.

Вдруг Олежка сказал:

— Это Тургенев. Повесть «Отцы и дети».

— Ах, какой ты молодец! — обрадовался Григорий Сергеевич — Недаром я всегда гордился тобой и ставил тебя в пример прочим. Именно Тургенев! Стыдитесь, недоросли!

— Я пойду в воскресенье в зоопарк? — спросил Олежка. Он натянуто улыбался, словно понимал, что его слова — шутка, и в то же время немного надеялся, что Григорий Сергеевич выполнит обещание.

Его кулаки лежали на столе. Кулаки сжались сильнее, и костяшки пальцев побелели.

Вдруг Григорий Сергеевич рассердился.

— Вот этого я от тебя не ожидал! — громко сказал он. — От кого-кого, но от тебя не ожидал. В твоих словах есть посягательство на то святое, ради чего мы с вами живем и умираем.

— Простите, — сказал Олежка. — У меня вырвалось.

— У человека не вырывается то, что в нем не заложено, — отрезал Григорий Сергеевич.

— Я боюсь, — сказал Олежка.

Этого говорить не следовало. Я даже испугался. Какой стыд!

— Боря, займитесь им, — поморщился Григорий Сергеевич. Олежка поднялся и тут же вновь обессиленно опустился на стул.

Григорий Сергеевич воскликнул:

— Предлагаю спеть. Что-нибудь старое, но приятное. Давно я не пел. Кто запевает? Ты, Иванушка?

Я вздрогнул. Мне казалось, что меня не видно, что я здесь не существую, а наблюдаю за всеми издалека, из-за стекла. А, оказывается, все смотрят на меня и ждут.

Я не мог отказаться. Я знал, что от меня требуется нечто очень бодрое. И я запел песню из очень старого кинофильма, которую любил Григорий Сергеевич и не раз напевал ее нам:

Жил отважный капитан.
Он изведал много стран,
И не раз он бороздил океан.
Раз пятнадцать он тонул
И кормил собой акул,
Но ни разу даже глазом не моргнул!

Некоторые подхватили песню, другие стали пить чай, Олежка прикрыл глаза, и его веко вздрагивало.

— Как мне приятно находиться в родном коллективе, — сказал, когда мы допели куплет, Григорий Сергеевич.

Он вынул большой носовой платок и высморкался. Не потому, что у него начался насморк, а от чувств, уж вы мне поверьте, я знаю этого большого и непростого человека.

— Давайте же попрощаемся с нашим товарищем, — продолжал Григорий Сергеевич. — Слова мои неточные, слишком холодные, чтобы отразить бурю горячих чувств, владеющих мной, но люди еще не выдумали адекватных выражений и точных фраз. Завтра в это время мы соберемся здесь без Олежки, без нашего знатока творчества Тургенева, без доброго, отзывчивого человека, потому что, в то время как мы будем здесь бездумно гонять чаи, он уйдет своим высоким путем, промчится среди звезд, словно настоящий метеор. Счастье свершения, высота помыслов, бескорыстие самоотдачи — все эти слова относятся к Олегу. Вставай же, сын мой, и иди на подвиг!

Голос Григория Сергеевича сорвался, и он всхлипнул.

Он уселся на свое место и шевельнул пальцами, приглашая других занять его место на воображаемой трибуне.

— Сейчас, — быстро, задыхаясь, затараторила глупая Леночка, наша стационарная сестра, — один человек ждет решения судьбы. Это великий человек, дорогой всему обществу и нам всем вместе! Этот человек — маршал авиации, защитник рубежей нашей Отчизны. Если Олежка не придет к нему на помощь, часы его сочтены, а это значит, что в наших границах начнет зиять. И эти самые поползут к нам со всех сторон… Нет, я не могу, я просто не могу!

— Садись, — сказал Леночке Володичка.

Сам он не может вставать, у него кресло, в которое точно вписывается его торс. Он любит Леночку и хочет на ней жениться, но Григорий Сергеевич честно при всех признался, что перспективы Володи пессимистичны. Медицина бессильна его спасти. Но он должен держаться, потому что у него остался мозг, у него осталось хоть и травмированное, но работоспособное сердце.

Леночка присела рядом с Володей. Она называет себя его невестой. Они делают вид, что вскоре сочетаются узами брака, но не верят в это. Никто не смеется, кроме Лешеньки. Лешенька меня раздражает. Иногда я готов ему голову проломить, хотя вы понимаете, насколько у нас строга внутренняя дисциплина! Ведь искалечить одного из нас означает нанести неизгладимый урон всему клону, всему Институту, а может быть, и всему человечеству!

Кто мы?

Мы — скорая помощь.

Когда ничто уже не поможет избранным, чьи портреты висят в коридоре нашего отделения, когда черная дыра подбирается к земной цивилизации, — выходим вперед мы, как паладины в белых одеждах праведников. И своей жизнью закрываем отверстие в плотине.

Простите, что я говорю красиво. Обстоятельства требуют высокого слога.

— Пора, — сказал доктор Блох. Он был лечащим врачом

Олежки. На время подготовки к подвигу.

— Ты завидуешь? — спросил меня Федечка.

— Он спешит заменить Олега на боевом посту, — сказал Лешенька.

— Не говори глупостей, — сказал я.

Олежка поднялся, и тут ноги изменили ему. Мне стало стыдно за брата. Нельзя, ни на секунду нельзя терять контроль над собой.

И тут Григорий Сергеевич громко запел:

Жил отважный капитан,
Очень красный, как банан,
Он не раз пересекал океан!

И мы подхватили песенку, нелепую, милую, добрую песенку. Я подбежал к Олежке и держал его справа. А слева шел доктор Блох.

— Давай, братишка, — сказал я. — Мы все смотрим на тебя!

Олежка сопротивлялся, но не отчаянно, а как будто по обязанности. Мы вели его так, как приятели тащат из кабака подвыпившего посетителя. И с каждым шагом Олежка делал все меньше усилий, чтобы наступить на пол, и в конце концов обвис на наших руках.

— Да скорее же! — закричал Григорий Сергеевич. — Отключите его!

Я вздрогнул и отпустил Олежку.

Блох не удержал его, и Олежка свалился на пол, а Блох сверху на него. Я отпрыгнул в сторону, и тогда Григорий Сергеевич с Леной поспешили на помощь молодому врачу. Они потащили Олежку к двери. Именно потащили, держа под мышки и за голову. Мне было стыдно. И за Олежку, который настолько потерял себя, и, конечно же, за себя самого. Не знаю, почему мой мозг воспринял крик доктора «отключите его» как относящийся ко мне. Ведь я знал, что мне пока ничего не угрожает… Ах, какое неправильное выражение: мне не угрожает!

Откуда могло возникнуть слово «угроза»? Какой стыд! Я поднялся с пола и сказал: — Простите, я споткнулся. Но никто меня не слушал.

Некоторые вернулись к столу и стали доедать печенье и конфеты. И не было рядом врачей, чтобы остановить этот пир, могущий повредить обмену веществ.

Я тоже подошел к столу и уселся на свое место.

— Претендуешь на медаль? — спросил Лешенька.

— Я ни на что не претендую, но делаю то, что подсказывает

мне совесть.

Врачи не возвращались. Впрочем, им не нужно было возвращаться. Они заняты.

В помещении постепенно наступила вечерняя тишина и покой. Это не означает, что никто не думал об Олежке. Конечно, думали и даже переживали.

Когда Лешенька предложил мне сыграть в шахматы, я сел напротив него, но продолжал думать, почему же Олежка проявил такую душевную слабость? Я не ожидал от него.

Лешенька сделал первый ход, я, не думая, ответил. Мы разыграли индийское начало, потом Лешенька задумался. И я задумался.

Я думал дольше, потому что меня вернул к действительности голос Лешеньки:

— Может, пойдем спать?

— Сейчас.

Почему-то с потолка стал сыпать мелкий дождик — слишком велика была конденсация пара в гостиной. Григорий Сергеевич как-то предупреждал об этом, но я забыл физическое объяснение явления.

Володичка подъехал к нам на коляске и сказал:

— У тебя конь под боем.

— Извини. — Я убрал коня, а Лешенька сказал:

— Ход сделан.

— Но это же товарищеская партия. — возразил я.

— С каждым днем все меньше товарищей, — заметил Володичка.

— И если мы будем такими же баранами, как Олег, скоро не останется совсем.

— А что ты предлагаешь? — спросил Володичка.

— Тебе уже поздно, ты списанный элемент, — сказал Лешенька.

— Не так все просто. Мне Блох гарантировал, что они регенерируют ноги.

— Скорее из твоих ног кому-то сделают костыли. — уточнил Лешенька.

— Иногда ты меня раздражаешь, — сказал я.

— Кто-то должен раздражать баранов, хотя они все равно пойдут на бойню.

— Лешенька, в такой день! — возмутился я. — Мне за тебя стыдно.

— А чем этот день хуже любого другого? — спросил Лешенька. — Может, именно сегодня и надо говорить друг другу правду

— Что ты имеешь в виду под правдой? — Это был голос Ва-димчика. Хотя мы отличаемся друг от друга, голоса у всех схожие. По телефону я не смог бы различить. Но когда мы в комнате, рядом, то я с закрытыми глазами скажу, Венечка это или Олежка.

— На бойне есть должность барана, который ведет за собой стадо. Он говорит коровам и овцам: «Я здесь давно живу. Там, за углом, есть неплохое зеленое поле с нежной травой. Построимся, дорогие друзья, и в путь!»

— При чем тут Олег? — спросил Володичка.

— Ни при чем. Но еще полгода назад нас было восемнадцать человек. Сейчас — двенадцать с половиной. Завтра будет на одного меньше. Через год на наших мягких койках будут спать другие люди, другой клон. А сколько их было до нас?

— Мы пионеры испытаний, — отрезал я. — Мы — первые.

— А тебя никогда не удивляло, что в коридоре есть галерея спасенных за наш счет и в ней по крайней мере три десятка знаменитостей? Как их могли спасти шесть или семь членов нашего клона?

Каждому из нас приходится переживать минуты сомнений и даже страха. И единственное, что удерживает нас на уровне чистых и высоких помыслами юношей, это уверенность в правильности нашего пути, это понимание истинности нашего дела.

Вот это я и сказал моим одноклеточным братьям. И знал, что большинство разделяют мою точку зрения. Но не Лешенька. Проклятый Лешенька!

— Баран — патриот идеи все равно остается бараном, — сказал Лешенька. — И его мясо не становится жестче.

— Как ты смеешь говорить эти слова, когда наш товарищ и брат в нескольких метрах отсюда сосредоточенно готовится к завтрашнему подвигу!

— Ты называешь это подвигом?

— Я тебя убью! — вскочил я.

— А тебя убьют без моей помощи, — сказал Лешенька. — Тебя не спросят даже, хочешь ли ты жить. Хочешь ли ты жениться, иметь детей…

— Это наш долг! — закричал я.

— Кто тебе это сказал? — спросил Лешенька. Он криво усмехался Мы все так усмехаемся, когда хотим обидеть, разозлить недруга.

— Это сказал… это сказал мои учитель, Григории Сергеевич.

— И знаешь ли ты, сколько он получает за каждый наш жертвенный подвиг? Ты задумывался об этом?

Если бы не тот вечер, не прощание с Олежкой, которого только что увели навсегда, я бы никогда не кинулся на своего близнеца Я любил Лешеньку, даже если он заблуждался. Но не смейте отбирать у меня цель жизни. Человек без цели становится куском навоза в проруби. Недаром Григорий Сергеевич часто приводил нам примеры из истории Советского Союза и в первую очередь Великой Отечественной войны. Она доказала, что в жизни всегда найдется место подвигу. Григорий Сергеевич как-то сказал нам в задушевной беседе: «Я хотел бы, чтобы наш Институт назвали учреждением имени Александра Матросова, который закрыл своей грудью амбразуру, то есть отверстие, сквозь которое вел огонь вражеский пулемет».

— Не смей врать! — кричал я, наскакивая на брата. — Не смей клеветать на моего кумира!

Лешенька, отбиваясь от меня, гнул свое:

— Кумир останется жив и заведет других идиотов, как ты!

— Мне не важно, что случится со мной, я хочу, чтобы продолжался прогресс и во главе прогресса стоял наш Григорий Сергеевич.

Я даже понимал, что слова мои звучат по крайней мере наивно, и мне было неприятно слышать смешки тех, кто растаскивал нас с Лешенькой.

И тут в комнату ворвался доктор Блох.

— Что за шум? — крикнул он от дверей. Он не вошел в комнату.

У меня создается впечатление, что он нас порой побаивается. Как будто входит в клетку с дрессированными хищниками.

В тот момент нас уже растащили, и мы по инерции размахивали руками, словно дрались с невидимыми противниками.

— Что за шум? — повторил Блох нарочито громко и весело. Натужно спросил, даже голос в конце фразы сорвался. — Что за шум, а драка есть?

— Ничего не случилось, — первым отозвался Володичка. — Шахматный спор.

— Как не похоже на вас, — сказал Блох. — Такие выдержанные люди, гордость нашего общежития.

— Шахматы… шахматный… пустяки… — галдели остальные

— Не хотите говорить, не надо, — сказал Блох. — Тогда попрошу расходиться по спальням.

Спальнями у нас называются палаты, чтобы все было, как на воле.

В каждой по четыре койки. И больше ничего — что делать в спальнях? Только спать. Правда, некоторые держат журналы или карты для пасьянса.

У нас в спальне одна койка пустует. Уже второй месяц. Но Мишенька спал не с нами.

Мы улеглись, свет погас, но если я хочу, могу включить настольную лампочку, на полчаса, не больше, чтобы не повредить глазам.

Мои соседи — Барбосы, так у нас шутливо называют Бориса с Глебом — что-то задерживались. Они сегодня вообще с утра были молчаливы, может, потому что дружили с Олегом.

Только я вытянулся на кровати, лежа на спине и сложив руки на груди — это оптимальный способ отдыха, — как в спальню кто-то вошел. То есть я с самого начала догадался, что это Григорий Сергеевич. Пришел пожелать нам приятных снов.

— Где Барбосы? — спросил он.

— Куда они денутся, — сказал я. — Возникнут.

— Лешенька тебя достал, — сказал доктор и уселся на край моей кровати, в ногах. — Он меня тоже тревожит.

— А чем он тревожит? — спросил я.

— С тобой я могу быть откровенным, — сказал мой доктор. — Меня тревожит ситуация в группе. Я понимаю, этому есть объективные причины, усталость, потери в личном составе. Но мне кажется, что кто-то один из вас ведет направленную работу по разрушению замечательного духа единства и взаимовыручки, так свойственных нашему коллективу.

У Григория Сергеевича чудесный голос, не то чтобы низкий, но вельветовый, ему надо бы стать папой римским. Смешная мысль? Но я ее придумал всерьез. И постеснялся произнести вслух.

— Ты понимаешь, как мы дороги человечеству? И если кто-то подставит нам подножку, поставит под сомнение благородств наших начинаний… ах, если бы ты знал, как хрупка правда будущего!

В полутьме спальни его глаза излучали странный, добрый свет.

— У меня есть ощущение, что не выдержали нервы у Лешеньки. Чудесный молодой человек, твой брат и мой сын, — а вот может стать для нас смертельной угрозой. А что, если он побежит к моим врагам? Ты же представляешь, сколько у меня врагов?

— Нет, нет, он не побежит! — вырвалось у меня.

— Но ведь он обвиняет меня в корыстолюбии?

— Нет!

— Иван, ты лжешь! — Он редко называл нас грубой формой имени. Он не хотел нас обижать. Он считал, что имя, данное твоей кормящей матерью, должно сохраниться на всю жизнь. Хотя, как вы понимаете, ни у кого из нас не было кормящей матери.

— Он мой брат.

— Я ему дурного не сделаю, но я обязан знать правду! Я не могу быть неосведомленным, когда от моих решений зависит и ваша жизнь, и жизнь дорогих для нас людей! А ведь он не хочет сознаться и этим бросает тень на тебя и других невинных. Так что он сказал?

Я честно молчал, я не хотел Лешеньке зла. Но добрые чувства, которые так настойчиво вызывал во мне Григорий Сергеевич, отомкнули мне уста!

— Кстати, — заметил Григорий Сергеевич, понизив голос, — мне не хотелось тебе говорить об этом, но Лешенька позволяет себе нелестно отзываться о тебе. В обществе нашей Леночки он называл тебя грязным козликом. Разумеется… — Григорий Сергеевич достал носовой платок и грустно высморкался. Именно грустно. Мне стало его жалко. — Разумеется, мне не следовало об этом говорить, но мы должны жить с открытыми глазами. И еще неизвестно, что страшнее для личности: физическая смерть или предательство друга.

— А что! — вдруг услышал я свой голос. — Это на него похоже. Он и про вас говорил, что вы наживаетесь на нашей смерти, что вам процент платят.

Я спохватился, я замолчал, но плохое уже было сделано. Я ведь уподобился Лешеньке. Чем я теперь лучше него?

— И многие слышали? — спросил доктор.

— Почти все были, — признался я.

Григорий Сергеевич поднялся и подошел к окну. Его обычно прямая спина ссутулилась. Плечи опустились.

— Я подавлен, — сказал он, глядя в темноту окна. — Мне горько. Я думаю о тщетности моих дел.

— Не расстраивайтесь, — произнес я. — Это случайность. Он так не думает. Он в принципе неплохой.

— Вы все неплохие, — отрезал Григорий Сергеевич, — но никто, включая тебя, не пришел ко мне и не сказал честно и открыто: один из нас предал тебя, учитель, за тридцать сребреников.

— А кто ему даст тридцать сребреников? — спросил я.

— Желающие вонзить кинжал в мою спину всегда найдутся.

— Нет, он неподкупный.

— Неподкупных, мой друг, не бывает.

— Только не наказывайте его!

— Я не имею морального права наказывать кого бы то ни было. Даже если этот человек поставил под угрозу само существование нашего дела, я постараюсь пересилить себя… Ах, как сладка месть!

Он не притворялся! Моему богу, моему наставнику, хозяину моей жизни хотелось отомстить одному из бессильных созданий его разума!

— Нет! — Он резко обернулся ко мне. — Нет!

И ничего не успел сказать, потому что сначала донесся страшный, нечеловеческий, утробный крик — что за животное закричало там, за залом? И почти сразу загрохотали шаги, дверь распахнулась, и в комнату влетели Барбосы — мои соседи.

Как влетели, так и замерли посреди комнаты.

Не ожидали увидеть здесь доктора.

Доктор спросил:

— Что произошло?

Крик за дверью оборвался.

— Мы не хотели, — сказал Рыжий Барбос.

— Чего вы не хотели, черт побери?!

— Мы только заглянули в бокс, чтобы попрощаться…

— А Олежка нас увидел и стал рваться, — сказал Черный Барбос.

— Мы побежали, а он чуть не выскочил — а когда его стали

обратно класть, он закричал… но мы же не хотели!

— Понял, — коротко сказал доктор. Он вышел из комнаты.

Хоть я и был подавлен нашей беседой с доктором, у меня нашлись силы спросить этих балбесов, что ими двигало, когда они решили отправиться в «чистилище»? Ведь нельзя же!

Все термины условны, как человеческие клички. Порой и не догадаешься, откуда термин возник и давно ли живет на Земле.

«Чистилищем» называли бокс, в котором герой, идущий на подвиг, проводил последние сутки или ночь. Он подвергается там полной дезинфекции и обработке седативными и иными средствами, переводящими его мозг в область грез.

Что-то не сработало. Может быть, именно появление Барбосов — ну что их потащило в «чистилище» на ночь глядя? Ну попрощались мы уже с Олежкой, даже не стали повторять высоких слов. Олежке было сказано открытым текстом, что завтра в восемь утра его здоровая молодая печень будет изъята из тела и пересажена страдающему циррозом и неизлечимо больному маршалу Параскудейкину, командующему ракетными войсками особого назначения, знающему столько государственных тайн, что ему просто невозможно умереть. Родина этого не переживет. Впрочем, и возразить тут нечего. Кто не знает этого орлиного профиля! Кто не взлетал вместе с ним на первом реактивном самолете! Кто вывез из Ленинграда на Большую землю восемьдесят детей в горящем бомбардировщике? Все он — Александр Акимович! Санитарка тетя Оксана говорила мне, что у них в классе висел портрет Параскудейкина. Покрышкина, Чкалова, Леваневского и его. Потом Леваневского поменяли на Каманина. Потому что Леваневский вроде бы рванул в Штаты. Но это говорила санитарка, обыкновенная женщина, без допуска.

Скажу честно — если бы мне предложили занять место Олежки, я бы сделал это с восторгом. Я хочу пролететь подобно метеору и оставить свой след на Земле.

Олежка страшно закричал.

Барбосы кинулись обратно в спальный блок.

Григорий Сергеевич был глубоко оскорблен поведением Лешеньки, а также поведением всех нас, которые слышали речи Лешеньки, не оборвали его и не доложили о них медикам. Это предательство! И я тоже предатель.

— Мы его видели, — сказал Рыжий Барбос. — И он нас видел. И как закричит!

— Он нам кричал: возьмите меня отсюда, я боюсь, я хочу жить!

— Сейчас он уже спит, — сказал я. — Сейчас ему хорошо.

— А может, они в самом деле за нас деньги получают? — спросил Черный Барбос.

— Помолчи! — огрызнулся я. — Хватит с нас Лешки!

— Жалко Олежку, — сказал Рыжий Барбос.

А я подумал, что Лешенька должен бы зайти. Он всегда заходит перед сном, глупая улыбка во всю физиономию, шахматная Доска под мышкой — и сразу: «Иван, даю тебе фору. Ферзя или ладью?»

В конце концов, ничего особенного не произошло.

Я ни в чем не виноват.

Может ли чувствовать себя виноватым человек, который выполнил свой долг? Разоблачил предателя в наших рядах…

Почему же мне так неловко и хочется куда-то бежать, остановить несправедливость?

Я поднялся и сказал Барбосам:

— Сидите и никуда не ходите. И так несладко.

Я вышел в коридор. Свет горел в полную силу, хотя давно пора бы его потушить.

В спальнях тоже слышны голоса. Но свет погашен.

Я пошел по коридору к ординаторской. Там наши доктора обычно чаевничают и болтают по вечерам, когда мы уже угомонимся.

Мне надо было увидеть Григория Сергеевича, пока он не ушел домой. Мне надо было объяснить ему, упросить его забыть мои глупые слова. И не сердиться на Лешеньку.

Ординаторская была пуста.

Врачей я нашел в перевязочной. Или малой операционной — называй как хочешь. Каждому из нас пришлось провести здесь немало часов. Потому что наши тела должны быть безукоризненны! Мы — надежда Земли. Там был и Лешенька.

Он полулежал в смотровом кресле, глаза прикрыты, вялый, из уголка рта течет слюна.

Руки прикованы к подлокотникам кресла.

Но говорил спокойно, разумно, словно по своей воле.

— Нас не интересуют твои мысли, — сказал доктор Григорий Сергеевич. — Я скажу тебе откровенно — важнее понять, насколько их разделяют твои братья.

— Мы мыслим почти одинаково, — сказал Лешенька, не раскрывая глаз.

— Вот это неправда, — сказал доктор. — Ложь. Мы поймали

тебя по доносу твоего брата.

— Иван все же не выдержал! — В голосе прозвучала усмешка, но на лице она не отразилась. — Он влюбчив, он избрал вас отцом, как котенок избирает себе хозяина. Мы же все разные.

— Мне лучше знать, насколько вы разные. Но я был убежден, именно моя политика откровенности и сплачивает нас в общем деле.

— Ах, оставьте, доктор! — возразил Лешенька. — Никакого общего дела не существует. Есть ваша корысть, есть ложь, ложь и еще раз ложь!

— Алексей, — предупредил Григорий Сергеевич, — остановись, иначе я буду вынужден принять меры.

— А вы их и так примете, — парировал Лешенька. — Потому что вы меня боитесь. Ведь для всего клона я — его член. И с каждой новой смертью доверие к вам съеживается, как шагреневая кожа…

— Ты не мог этого читать! — вдруг завопил, буквально завопил Блох.

— По телевизору смотрел, — признался Лешенька.

На этот раз он говорил неправду. Я знал, откуда у него эта книга. Ее нам санитарка принесла. Ничего в ней такого не было, но почему-то она была запрещена. Может быть, они боялись, что мы ощутим сходство судьбы того человека и нашего клона.

— Не хотите такого сравнения, — сказал Лешенька, — сравните нас с подводной лодкой «Наутилус».

— Почему? — спросил Блох. Он не понял.

— Потому что там становилось все меньше матросов, пока не остался один капитан Немо.

— Остроумно, — заметил Григорий Сергеевич. — Очень остроумно. Меня сейчас интересует еще один вопрос: с чего ты решил, что мы зарабатываем деньги на вашей судьбе?

— Я в этом уверен.

— Но почему?

— Все великие шпионы пробалтываются… Григорий Сергеевич обратился к сестре Леночке:

— Пройди по спальням, погляди, хорошо ли они спят?

— Сейчас, — отозвалась Лена и осталась на месте. Ей куда интереснее было послушать бунтаря.

А Лешеньку стоило послушать. Я сам слушал его с интересом.

— Я подозреваю, что ваш проект с самого начала был коммерческим.

— Чепуха, чепуха, чепуха! — Доктор Блох легко возбуждался. — Где вы найдете деньги на такой проект? Только государство Может поднять наш Институт.

— Государство, — парировал Лешенька, — это скопище людей, заинтересованных в сохранении определенного порядка вещей.

— Мы вырастили философа!

Как будто радостная фраза, но при этом Григорий Сергеевич так развел руками и склонил вбок голову, что ясно стало — обошлись бы мы без философов.

— Я не знаю, сколько у вас таких клонов, как наш, — сказал Лешенька, — но думаю, что не один.

— Всего три, — ответил Григорий Сергеевич. — Два мужских и один женский.

— Не важно, — сказал Лешенька. — Главное, что вы — убийцы.

— Вот это перебор! — крикнул Блох.

— Вы же создали клон, вы нас вытащили в двадцатилетнюю жизнь, но не для того, чтобы научить и помочь человечеству… хотя бы солдатами! Нет, вам нужны идеальные трупы.

— Лена, — сказал Григорий Сергеевич, — я же велел тебе пройти по спальням. Я не хочу, чтобы какой-нибудь любопытный идиот подслушал нас.

А я находился в каком-то ступоре. Я понимал, что Лена сейчас выйдет в коридор и увидит меня. Понимал, но не двигался с места, так как эта угроза меня не касалась.

И когда Лена вышла в коридор, я шагнул в сторону, чтобы уступить ей дорогу.

— Иван? — удивилась она. — Ты что здесь делаешь?

— Сейчас уйду, — ответил я.

— Надеюсь, — сказала Лена. — Беги быстрей. Ты ничего не слышал.

— Это я на него сказал, — сообщил я.

— Доносчиком больше, доносчиком меньше, — сказала Леночка, круглолицая худышка с широкими бедрами, в туфлях на каблуках. — Вы все тут такие, мотыльки.

— Почему мотыльки? — вдруг обиделся я.

— Потому что дунет погода — и нет вас. А ну, беги! Нельзя в больнице ходить на каблуках, но сестры, у которых

хорошая фигура, носили туфли на каблуках.

Она отнеслась к моему покаянию равнодушно, будто знала. Но слово «доносчик» — обидное слово, я не думал раньше, что мне будет так неприятно его услышать. Тем более что я не был

виноват.

Доносчик — это тот, кто сам несет сообщение начальнику. А из меня признание вытащил Григорий Сергеевич, вытащил словно клещами.

— Иди, иди, — сказала Лена, — а я покурю.

— Я возмущен клеветой на Григория Сергеевича, — сказал я.

— Ну и слава богу. Есть еще мушкетеры в нашем королевстве. Иди, ягненок.

— Почему ягненок?

— На меня тебе донести не удастся, — вдруг засмеялась Лена. А один зуб у нее был золотой. Это очень некрасиво. — Я с тобой даже не разговариваю.

Я ушел. Я не выношу, когда меня оскорбляют. Но в самом деле — не побежишь же жаловаться заведующему отделением на обслуживающий персонал!

Барбосы уже спали. Они свое пережили, поволновались, а теперь будут спать.

3



Утром, за завтраком произошло неожиданное.

Мы сидели за длинным столом, санитарка Оксана проходила за спинами и наливала каждому в чашку какао с молоком. Лешеньки не было.

В этот момент вошел доктор Григорий Сергеевич. Он был обыкновенный.

Рядом с ним шел Олежка. Сонный, не совсем адекватный, но ступал своими ногами.

Он сел на свое место рядом со слепым Кузьмой.

Теперь за столом не хватало только Лешеньки.

Сестра Лена подошла к пустому месту Лешеньки, взяла его тарелку и ложку, блюдце с булочкой и перенесла к Олежке. Ведь у Олежки не было прибора — он не должен был приходить.

— А где Лешка? — спросил я шепотом у Володички. Они же в одной спальне.

— Не приходил, — сказал Володичка.

Тут подал голос Григорий Сергеевич. Он прихлебывал какао и говорил:

— Судя по вашим вопросительным взорам, вас смущает отсутствие Лешеньки и присутствие Олежки. Я прав?

В ответ послышался легкий гул согласия.

— Случилась медицинская ошибка. Прискорбная, но порой неизбежная. В последний момент при подготовке Олега к операции выяснилась элементарная биологическая несовместимость его печени по трем параметрам. Вина за это полностью лежит на лаборатории. Когда мы узнали об этой неприятности… — Григорий Сергеевич смотрел каждому в глаза, будто стрелял в нас доверием. И мы тоже старались доверять. — Мы были в растерянности. Нам следовало разбудить вас и заняться выбором… Но, на счастье, мы как раз проводили организационную беседу с Лешенькой. Узнав о нашей беде, Лешенька тут же, без колебаний предложил заменить собой Олежку. Благо его печень отличается полным здоровьем и по всем параметрам подходит для пересадки. Лешенька ушел в операционную! Вот так…

Григорий Сергеевич допил какао, медленно поставил чашку и вытер губы салфеткой, прислушиваясь к тишине за столом.

Наши мысли были спутаны.

Мы не могли возразить.

Мы понимали, что доктора руководствовались высшими соображениями.

Но почему нам не сказали перед операцией? Ведь никогда прежде ни один из нас не уходил туда, не попрощавшись с товарищами.

Я должен был сказать об этом, но не сказал, потому что был единственный, кто знал, о чем беседовал Лешенька с докторами вчера вечером.

Вернее, я хотел сказать, но встретил внезапно рванувшийся ко мне взгляд главного врача.

И понял, что ничего не скажу.

Барбос Рыжий закричал:

— Ну, Олег, тебе повезло!

— Да? — Олежка еще не все понимал.

— Кому-то повезет, а кому-то нет, — заключил Володичка. — Странно все это.

— Володя! — окликнула его Леночка. — Ешь, пожалуйста, тебе надо хорошо питаться.

Дальше мы продолжали есть, хотя настроение было плохое, лучше бы все шло по-старому и ушел бы Олежка, все равно он уже почти смирился с этим. А теперь ушел Леша. Но виноват ли в этом я?

До Леши подвиги совершили шесть человек. Шесть моих близнецов.

Но только сегодня произошло нечто вроде возмущения. Я-то думаю, что в самом деле каждый из уходивших героев оставлял в нас жалость и страх. Даже если все проходило без сучка без задоринки, это было похоже на русскую рулетку, а я смотрел про нее в американском фильме про Вьетнам. Он называется «Охотник на оленей», правильно? Там герои крутят барабан револьвера, в котором есть одна пуля. И приставляют дуло к виску. Шансы — один к шести. Очень страшно.

Раз выстрелил, остался жив. Надо стрелять снова.

И думаешь: наверное, мои шансы уменьшились? И с каждым разом приближается моя смерть.

Нет, не подумайте, что я трус и оппортунист, но я стараюсь понять, что же с нами происходило? Есть такая штука — подсознание. Не слышали? Я хочу быть хорошим и смелым, а внутри мозга, я даже не знаю где, живет страх. Это не я, а он боится выстрела.

Я не знаю, понимает ли это доктор Григорий Сергеевич, но не могу у него спросить, несмотря на все уважение к этому великому человеку. Он решит, что я просто струсил. Но я не струсил, я знаю, что движусь к подвигу, и мне хочется совершить подвиг, клянусь вам, мне хочется погибнуть ради жизни на Земле!

Хочется ли?

Вчера еще хотелось, но сегодня мысли мои сдвинулись, как будто под гнетом.

— Сегодня обычные занятия, — сказал доктор. — Каждый солдат знает свой артикул! — Он засмеялся и тут же оборвал свой смех.

А я подумал, что у него пронзительный смех, как будто ему совсем не смешно. Впрочем, ему, наверное, сегодня не смешно.

— Вечером, — сказал Григорий Сергеевич, — у нас будет небольшой бал. Я давно обещал познакомить вас с нашими соседями… вернее, соседками. Хватит жить анахоретами.

Это, конечно же, нас заинтересовало. Еще бы — в первый раз!

— А таблетки отмените? — спросил Рыжий Барбос.

Все засмеялись. На этот раз искренне. Ведь нам каждый вечер дают таблетки — это не секрет, потому что Григорий Сергеевич — сторонник простоты и искренности в отношениях. Он говорил нам, что сиреневые таблетки призваны понизить нашу сексуальную активность. Это делается для нашего блага, чтобы мы не мучились от недостатка слабого пола. Он показывал нам на кинопримерах и на литературных цитатах, к чему приводит желание обладать женщиной. Его слова не всегда действовали на нас, но мы понимали: в них есть смысл. Я даже знаю, что Пашенька долгое время старался обманывать доктора и выплевывал таблетки. Но потом при уборке койки на ней обнаружились следы этого… и ему пришлось признаться и выслушать выговор.

— Таблетки останутся, — улыбнулся доктор. — Потому что иначе вы начнете тискать девушек и можете их обидеть. Вы ведь этого не хотите?

— Нет, не хотим, — сказал я.

— Девушки придут к нам в гости после обеда, вы им все покажете — и спортивный зал, и классы, — потом будет маленький концерт совместной самодеятельности.

— Пошли, пошли! — весело подгоняла нас Леночка. Мы поднялись из-за стола. Доктор сказал вслед:

— Чтобы быть в форме!

Володя, который ехал позади всех в своем кресле, спросил:

— А Леша не вернется… с нами попрощаться?

— Нет, — сказал Григорий Сергеевич. — Я знаю, что так не принято, но обстоятельства сложились слишком строго. Если бы Алексей не вызвался добровольцем, скончался бы великий человек, гордость Российской Федерации.

В коридоре я приблизился к Олежке, но он не стал разговаривать. Я понимал, ему тяжело. Каждый из нас стремится к идеалу, но не каждому это дано.

Я обогнал его и услышал, как Володичка сказал Олежке:

— Не обольщайся, это только отсрочка.

— Отстань, — сказал Олег. И правильно сделал.

Он и без Володиной подсказки знал, что это только отсрочка, но надеялся, что его физиологические недостатки не так уж велики. Что пройдет время, его подлечат, и он снова будет готов к подвигу.

Наш клон был выведен именно с этой высокой целью: быть готовыми пожертвовать своими органами, молодыми и здоровыми, ради спасения лучших людей государства. Это наша цель в жизни, это наша радость!

Почему я уговариваю себя, как на воспитательной беседе, проводимой доктором Блохом? Я в чем-то не уверен?

Я знаю, что тому виной — разочарование в моих братьях. Ушел Лешенька, но Володя явно метит на его место — на место брюзги и пессимиста.

А ведь он может плохо кончить!

Я вздрогнул. Чего я желаю своему брату? Ведь нас с каждым днем становится все меньше. Неужели Володя не принес уже своей жертвы? Если бы не здоровое сердце, которое кому-то скоро понадобится, он бы умер…

Смерть.

А почему моя смерть менее важна, чем смерть маршала авиации?

Я прикусил язык.

Барбосы толкнули меня, обгоняя.

— Это правда? — спросил Рыжий.

— Нет, — ответил я, хотя не знал, о чем он хочет меня спросить.

4



Мы встретили наших гостей в розовой гостиной.

Марик играл на пианино. Под потолком висела гирлянда лампочек, оставшаяся с Нового года.

Девушек было десять.

Они были русыми, голубоглазыми, ростом почти такими же, как мы, но худенькими. Блох заранее сказал нам, что их физиологический возраст — восемнадцать лет, на два года моложе нас.

Одеты они были по-разному, но вкусы у девушек были схожими, поэтому, даже не глядя на лица, а только на одежду, можно было догадаться, что они сестры или хотя бы близкие подруги.

С ними пришли два доктора и ассистент. Один доктор был мужчиной, а второй — женщиной. Ассистент тоже был женщиной, но некрасивой и сутулой, чего не скажешь о женщине-докторе.

Ее звали Марией Тихоновной, и в ней была особенная материнская стать и готовые утешить материнские глаза цвета шоколада со сливками.

Девушки чувствовали это обаяние и особенно в первые минуты теснились вокруг своего главного врача (Мария Тихоновна была главным врачом женского отделения и ведала клоном).

Но все равно наш Григорий Сергеевич был главнее. И не только потому, что он доктор наук и всемирный авторитет, но и внешне. У Марии Тихоновны было обаяние, а наш доктор был вождем. Такие люди становятся вождями с того момента, когда входят в помещение.

Сначала мы стояли, как бы две армии на поле боя, но потом ассистент их клона, ее звали Раисой, стала представлять девушек. Мария Тихоновна посмотрела на нас, а потом они уселись в сторонке с Григорием Сергеевичем и принялись беседовать на свои темы.

А со мной случилось происшествие.

Я увидел девушку, которая отличалась от своих близняшек лишь более светлой блузкой и прической. Вернее, все были завиты или изобразили прическу, а та девушка зачесала волосы назад и получился короткий хвостик. Волосы у нее были такими мягкими, что мне захотелось их погладить, как гладят котенка.

Это было как в сказке, которую я сохранил в генетической памяти: принцу в ней следует выбрать невесту из строя одинаковых красавиц — клона первобытных времен.

И красавица помогает ему. Делает знак…

Моя красавица никакого знака мне не сделала. Посмотрела, а потом стала рассматривать корешки видеокассет на полке — у нас неплохая коллекция.

Рыжий Барбос подошел к ней и заговорил. Я не слышал, о чем он говорит, но сразу расстроился. Почему не подошел я?

А он взял ее за локоть!

Вы бы знали, как я его невзлюбил!

Странно теперь думать — ведь прошло десять минут после появления женского клона в нашей гостиной. Всего десять минут. Не может же человек влюбиться с такой скоростью!

Но что-то со мной случилось.

Именно одна красавица из строя невест вызвала во мне судороги сердца. А остальные были просто девушками.

— Не стесняйся, — сказал Григорий Сергеевич, который незаметно подошел ко мне. — Ты заслужил эту награду.

— Какую награду?

— Внимание этой девушки. Я хотел бы, чтобы у вас возникли личные отношения. Более того, как твой наблюдающий врач заявляю: сексуальный контакт мне интересен и даже желателен.

— Ну что вы говорите! — Честное слово, я смутился.

— И больше никаких таблеток!

Мне захотелось уйти, и я даже сделал движение к выходу, но доктор крепко взял меня за рукав и также вполголоса добавил:

— Учти, мой мальчик, в женском отделении Мария Тихоновна придерживается русской врачебной этики. То есть тяжелый или терминальный пациент не должен подозревать о серьезности заболевания. Принимаются все меры к тому, чтобы пациент оставался в хорошем настроении и убеждении, что дело идет на поправку.

— Но ведь они и так здоровы, — удивился я.

— Они, эти девушки, не подозревают о том, что их цель — подвиг во имя человечества. Что их жизнь относительно коротка, что они — благородные доноры на благо цивилизации.

— А что же они думают?

— Что это Институт, в котором их клон находится под наблюдением. Вскоре будут выведены другие клоны для улучшения природы человека. А девушки выйдут замуж, родят детей и так далее…

— Надо немедленно сказать правду! — заявил я.

— Остановись, безумный! — горько улыбнулся Григорий Сергеевич. — Представь себе, что ты обрушишь на хорошенькую головку этого ребенка страшную для непосвященного информацию. Ведь даже такие стойкие и закаленные герои, как ты, порой подвергают сомнению свое предназначение…

— А где Лешенька? — спросил я.

— Его спасти не удалось, — ответил Григорий Сергеевич.

— Но это не из-за…

— И не думай, — перебил меня доктор. — Не мучай себя понапрасну. Лешенька в самом деле оказался сильнее и мудрее, чем я о нем думал. Его раздражительность была особого свойства — он был готов к подвигу и смущен отсрочкой… Когда-нибудь мы с тобой об этом поговорим подробнее. Не заставляй Дашу ждать.

— Вы знаете, как ее зовут? Вы их различаете?

— А разве ты не различаешь?

Я промолчал. В голове проскользнула дурацкая мысль, желание сказать доктору: «Когда мы с вами поговорим подробнее? А если завтра вам понадобится мое сердце? Или селезенка?»

Конечно же, я этого не сказал и тут же забыл об этой мысли — зачем думать о плохом? Ведь каждая жизнь кончается смертью. Никто еще не выздоровел от жизни. Умру ли я завтра или через двадцать лет — в чем разница? Годы и дни пролетают с одинаковой скоростью.

А Григорий Сергеевич подвел меня к девушке по имени Даша.

— Хочу познакомить вас, Дашенька, — сказал он тем воркующим низким рокотом, который заменял ему голос, когда надо было кого-то расположить к себе.

Девушка вздрогнула, словно погребенная под лавиной рокота. Она не посмела взглянуть на меня.

— Я доверяю его вам, — сказал Григорий Сергеевич. — Пожалуйста, позаботьтесь о моем приемном сыне. Он только кажется

могучим парнем, на самом деле он всего лишь робкий юноша со взором горяшим.

— Ну что вы говорите! — сказала Даша. У нее был низкий взрослый голос.

Впрочем, у всех девушек был одинаковый голос. Только я не прислушивался к другим голосам.

— Я вас оставляю, — сказал Григорий Сергеевич. Он улыбался, как сытый кот. Ну что за гадкое сравнение! Разве можно, хотя бы мысленно, походя, так обидеть своего доктора!

— Вы все это просмотрели? — спросила Даша, глядя на кассеты.

— Нет, не все.

— А что вы больше любите, ужастики или триллеры?

— Я люблю хорошее кино, — ответил я.

— Ах, ну что вы мне отвечаете невпопад! Все понимают, что лучше хорошее, чем дерьмо. А по жанру? Наверное, фантастику?

— Не выношу фантастики, — признался я.

— Как интересно, — сказала Даша, — я тоже не очень люблю фантастику. Зачем они выдумывают без признаков любви? Я поэтому люблю фэнтези. Вы знаете, что такое фэнтези? Ник Перумов — это класс. И Головачев.

— Я уважаю только Стругацких, — сказал я.

— А в детстве?

— У нас слабая генетическая память, — сказал я. — Своего детства у меня не было.

— А я все помню. У нас даже есть занятия на воспоминания. Мы смотрим детские фильмы, чтобы вспомнить, что знали наши физиологические родители. Был такой мультик — «Тайна третьей планеты», я его угадала, как будто смотрела. У вас бывает чувство, когда вы смотрите фильм, а потом понимаете — вы его уже видели? Кадр за кадром…

— Было, — признался я. — А вы лимонада хотите?

Лена принесла нам несколько бутылок лимонада, а еще у нас были конфеты и торт, который мы сами чуть не слопали — так вдруг захотелось.

— Я голодная — жутко. Можно печенья взять?

— Пошли, — сказал я.

Даша взяла меня за руку, словно боялась потеряться в тесно уставленной людьми гостиной.

У нее были прохладные пальцы.

От пальцев исходил слабый ток. Может, это только казалось, но я чувствовал этот ток.

Я смотрел на нее в профиль.

Оттого, что волосы были туго зачесаны назад, голова казалась меньше, чем у других, и четче обрисованной. Нос был чуть вздернут, его кончик как бы потащил верхнюю губу и подбородок. Они выдавались вперед, придавая лицу выражение лукавого упрямства.

Девушка почувствовала мой взгляд и повернулась.

Повернулась, чтобы прямо посмотреть на меня увеличившимися зрачками.

Как будто забралась взглядом далеко внутрь меня, перекрыв горло. Я сглотнул.

Даша сдавила мою ладонь пальцами.

Мы остановились, не в силах двинуться дальше.

Если бы мне сказали о том, что такое возможно, недавно сказали, я бы поднял вас на смех. Это из недорогой книжки.

Мы подошли к столу. Вокруг него уже собрались все или почти все, кроме докторов. Доктора и ассистенты остались в сторонке, на диване у телевизора.

Я успел схватить последние куски торта. Буквально последние. И еще яблоко для Даши. Потом передал ей тарелку, а сам сгреб с блюда шоколадные конфеты.

— Уйдем? — спросил я Дашу.

Возможно, вокруг шумели или пели песни, может быть, ко мне обращались с вопросами — не знаю.

— Куда уйдем?

— К нам в спальню.

— Мария Тихоновна не разрешила, — сказала Даша. — Она просила не оставаться наедине.

— Почему?

— Ты знаешь.

— Честное слово, не знаю. Она боится, что я сделаю тебе плохо? Видно, удивление мое было настолько искренним, что Даша

вдруг засмеялась.

— Предлагаю компромисс, — сказала она. — Рядом с этой комнатой есть перевязочная. Она пустая. Мы проходили мимо, мне надо было носок поправить, и я туда заглянула. Мы дверь закрывать не будем.

— Хорошо.

Она пошла впереди, неся тарелку с кусками торта, а я следовал за ней с остальной добычей.

На полпути в коридоре она остановилась и увидела, что ее ассистентка, некрасивая Раиса, беседует с доктором Блохом.

Она заговорила с Раисой. Я еще не успел подойти, поэтому не слышал, о чем был разговор, зато все понял.

Ассистентка обернулась к Блоху, Блох кивнул, тут и я подоспел, и Блох сказал мне:

— Если вам есть о чем поговорить, почему бы не уединиться. Тут кто-то включил музыку, оркестр заиграл громко, словно

Начался новогодний вечер.

Даша включила свет в перевязочной.

Сколько раз я бывал здесь на осмотрах, но впервые увидел эту комнату без врачей, без делового, свойственного ей антуража и настроения.

Письменный стол с компьютером стоял у стены.

— Ставь сюда, — сказала Даша.

Она поставила тарелку с тортом на стол.

— Чего не хватает, — сказала она, критически осмотрев наш праздничный стол, — так это выпивки.

— У нас не бывает, — признался я.

— Знаю, знаю, не в деревне родилась, — улыбнулась Даша. У нее были жемчужные зубы. Не просто белые, а с внутренним отблеском.

— Схожу посмотрю, не поставили ли чай.

— Поставили, — сказала Леночка, наша медсестра, входя к нам. Она несла две большие кружки, надев их ручки на пальцы левой руки. В правой был чайник.

Она ловко, как официантка, поставила чашки на стол.

— Наливайте, — предложила она, — тут уже заварено.

— Ну, у вас обслуга! — обрадовалась девушка.

— Я бы не стала называть меня обслугой, — улыбнулась Леночка. Улыбнулась улыбкой слез — где-то я это слышал. — Желаю счастья, — сказала Лена. Она закрыла за собой дверь.

— Придется тебе на мне жениться, — засмеялась Даша, — такой заботы я еще никогда не встречала.

Ей было забавно. У нее обнаружилось чувство юмора.

А я за мою относительно короткую жизнь еще никогда не оставался с женщиной один в комнате. У некоторых из моих братьев бывали связи с женщинами — санитарками, сестрами, уборщицами, и Григорий Сергеевич не возражал против них, потому что весь персонал женского пола в нашем Институте подбирался тщательно и женщины проверялись, словно любовницы президента.

В прошлом году я влюбился в нашу повариху Лизавету. Она была веснушчатой хохотушкой, и ни халат, ни платье не могли скрыть больших мягких грудей, что распирали одежду и норовили вывалиться, выскочить из заточения. Мы к ней неслись, как мухи на мед, но в отличие от Лешеньки и Марика я был в нее влюблен и даже писал стихи.

Лизавету уволили после того, как на нее накинулись втроем наши мальчики. Но нельзя сказать, что виноваты были только они. Лизавета сама устроила праздник в своей подсобке, а подробности вам, наверное, известны.

— Ты чего замолчал? — спросила Даша. Она разлила чай по чашкам, развернула «Каракум» и разгладила фантик.

— У нас некоторые девочки собирают фантики, — сообщила она. — А что ваши мальчики собирают?

— Даже не задумывался, — ответил я. — Кажется, Лешенька собирал телефонные карты.

— Совершенно неинтересно, — сказала Даша. — Вас на экскурсии возят?

— Редко, — признался я. — Григорий Сергеевич не хочет привлекать излишнего внимания. Когда столько одинаковых вместе — люди пугаются. Начинают шептаться — клон, клон! — как будто в этом есть что-то стыдное.

— Ничего нет стыдного. Бывают естественные близнецы, а бывают клонированные. Я считаю, что нам повезло.

— Потому что вы красивые?

— Разумеется, красивых людей должно быть как можно больше. Зачем нужны уроды?

— Это наука вашей Марии Тихоновны?

— Ты пей чай, а то остынет.

На Даше была кофточка, розоватая с длинными рукавами, а джинсы в обтяжку. Мне хотелось бы посмотреть, какие у нее колени. Хотя я понимал — нет ничего проще, возвратись в гостиную и погляди на одну из ее клона. У всех коленки одинаковые.

А грудь у нее была небольшая. Плечи широкие.

Даша перехватила мой взгляд и сказала:

— Мы плаванием занимаемся. Я на спине первый разряд проплываю. Можешь себе представить, что я меньше года занимаюсь! И уже первый разряд. Тренер говорит, что я самая способная в группе.

— Мы тоже иногда плаваем в бассейне, — сказал я. — Но я тебя там не видел.

— Разные смены… Но у меня получается недостаток — видишь, какие широкие плечи получились. И мускулистые. Попробуй. Дай свою руку, попробуй. Да не так сильно! Ты мне плечо оторвешь!

— Извини, я нечаянно.

— Верю, что нечаянно. Еще чаю хочешь?

— Нет, спасибо.

— Я себе еще налью. А ты сильный.

— Обыкновенный, как все.

— Довольно скучно, правда?

— Скучно.

— Хорошо, что мы к вам в гости пришли.

— Жалко, что раньше не приходили. Мы еще встретимся?

— Почему ты так спрашиваешь?

— Ведь не каждый день вас будут к нам в гости приводить.

— А как нам встретиться?

— Не знаю, я думаю. Еще не знаю, но думаю.

— Можно я конфеты возьму? У нас таких не дают. И знаешь почему? Маруся боится, что мы растолстеем. Она говорит: матери будущих спасителей Земли должны быть стройными, как Венеры.

— Какие еще спасители Земли?

— Ну ты же должен знать! Скажи, какая у тебя цель в жизни?

— Жертвовать собой ради других людей, — проговорился я, хотя обещал о таких вещах не говорить.

— Чепуха. — Она посмотрела на меня в упор, и ее глазищи увеличились до какого-то умопомрачительного размера.

— Я близорукая! — пояснила Даша. — Это ненормальный размер. В пределах клона, как ты знаешь, бывают разночтения. Близорукость — это индивидуально. У остальных наших девочек глаза нормальные. И не надо мне пудрить мозги своей жертвенностью. Жизнь — простая штука. Но я на нее не обижаюсь. Женщина — в первую очередь мать, продолжательница рода. Ты, голубчик, осеменил меня и побежал дальше, а я должна выносить, родить, выкормить и выпустить в свет маленького человечка.

— Значит, вас выращивают как гарем? — спросил я.

— Не хами, или я сейчас уйду. Мы — невесты достойных мужей.

— Значит, вас знакомят, потом выдают замуж? Или без знакомства?

— Иван, ты мне буквально надоел, — сказала Даша. Ее зрачки уменьшились до разумных размеров. Конфеты она ссыпала себе в сумочку. — Можно я твой торт доем?

— Доедай.

Я верил Григорию Сергеевичу. Конечно же, в нашем Институте клоны держат не для каких-то будущих счастливых браков. Мы обречены. Но я знаю об этом и готов к этому. Даша ничего не знает и пойдет к своей судьбе, как баран с завязанными глазами. А должен ли я верить Григорию Сергеевичу? А что, если на самом деле в соседнем отделении воспитывают клон будущих идеальных матерей?

— Ты была на свадьбе?

— На какой свадьбе?

Она так спешила съесть кусок торта, что испачкала кремом кончик носа и подбородок.

— Ты говоришь, что твоих сестер выдают замуж…

— Конечно. Но не обязательно. Иногда достаточно искусственного осеменения. Результат тот же самый, правда?

Она лукаво улыбнулась и наконец-то спрятала между алых губ последний кусочек торта.

— А ты уже была… была с мужчиной?

— Ну что за глупости лезут тебе в голову, Ваня! — воскликнула Даша. — Здесь, на товарищеской встрече с соседним клоном, только девственницы. Надеюсь, тебя это не смущает?

Она притворялась. Странная смесь словесного цинизма и робкой неуверенности в себе.

— Извини, я неправильно себя веду, — сказал я. — Тебе неприятно?

Она вынула зеркальце из сумки и, посмотревшись в него, стала вытирать лицо платочком.

— Чего ж ты не сказал, — упрекнула она меня. — Представляешь, если бы я вернулась с такой рожей?

— Когда я тебя увижу?

— А ты этого хочешь? По коридору кто-то шел.

— Я не знаю. Может, тебе разрешат меня навестить?

В перевязочную заглянула их ассистентка Раиса, некрасивая сутулая женщина.

— Свидание закончено, — сказала она. За ее спиной стоял доктор Блох.

— Чао, бамбино! — проворковала Даша.

И быстро пошла прочь. Я только сейчас заметил, что у нее были туфли на каблуках, и потому ее уход оказался звонким, чечеточным, гарцующим.

В конце коридора, у выхода из нашего отделения, стояли гурьбой наши и гости. Мужские головы были темными, каштановыми, а женские — светлыми, русыми.

— Она понравилась тебе? — спросил Блох.

— Не знаю, — ответил я, потому что не успел решить, что выгоднее: изобразить равнодушие или, наоборот, интерес. Ведь мне надо было придумать, как увидеть ее снова.

Я догнал Дашу у дверей.

Девочки начали шутить — где, мол, была, что делала? Соблазнили ли тебя?

— А мы с ним видео смотрели, — сказала Даша. — Порнуху. Славно время провели.

— Врешь

— У нас нет порнухи, — сообщил Василек. Но его никто не услышал за охами и писком наших гостей.

Правда, ассистентка спросила Блоха:

— Насколько это соответствует?

— Дети балуются, не обращайте внимания.

Этот ответ можно было понять двояко. То ли есть, но не надо реагировать, то ли мы невинны как овечки.

Мы проводили гостей до большой лестницы. Я ждал, когда Даша обернется. Она обернулась в последний момент, как будто была убеждена, что я гляжу вслед. Она подняла руку, прощаясь со мной.

Но ее взгляда я перехватить не смог.

Я стоял, а мои братья медленно возвращались в отделение, они были возбуждены и веселы, хотя, как я понимаю, никто из них не провел время вдвоем с девушкой.

5



Я сказал Григорию Сергеевичу.

— Можно мне посетить женский клон?

— Хочешь повидаться с Дашей?

— Мне бы хотелось. Мы с ней договорились.

Разговор происходил в его кабинете во время утреннего осмотра.

Григорий Сергеевич похлопал меня по голому плечу и сказал:

— Одевайся, молодец! Хоть на Эверест восходи.

— Хорошо бы…

— Удовольствие не для тебя.

— Скажите, а как себя чувствует маршал авиации?

— Ты имеешь в виду Параскудейкина?

— Командующего ракетными войсками.

— Александр Акимович пошел на поправку. Ему значительно лучше. Его врачи считают, что через две-три недели он вернется в строй. И наша родина должна быть благодарна Лешеньке.

— Неужели нельзя говорить правду? — спросил я.

— Рано. Общественность к этому еще не готова. Я, честно говоря, мечтаю, что наступит день избавления от всех болезней. И мы с тобой скажем: наше дело сделано. Давайте жить долго!

— Я уже не скажу, — заметил я. С сожалением, что раньше мне было не свойственно. Григорий Сергеевич пронзил меня взглядом своих черных бездонных глаз так, что пол качнулся подо мной.

— Что ты хотел спросить у меня? — произнес он.

— Я просил увидеть Дашу.

— Можно я буду с тобой предельно откровенен, как с самим собой? — спросил доктор.

Когда человек, владеющий твоей судьбой, хочет поговорить с тобой откровенно, добра не жди.

— Говорите, — сказал я, разглядывая носки своих кроссовок.

— Вчера возник спор. Он касается не только тебя, но и всей концепции нашего исследования. Есть мнение, что любой из наших медицинских клонов следует делить на две части. Одни, как и прежде, будут жертвовать собой ради жизни на Земле. Другие, один-два индивидуума из каждого клона, будут оставаться для размножения, то есть для продолжения эксперимента в условиях естественного воспроизведения. Я не слишком сложно изъясняюсь?

Я все понял.

У меня даже в животе заурчало от волнения.

— Вы меня выбрали?

— Подожди, Ваня, не все так просто. Честно говоря, я выступал за справедливость. Незачем делить клон на черных и белых. А вдруг сложится ситуация, когда потребуется жизнь или здоровье одного из созданной нами пары?

— А вы вычеркните их насовсем. Забудьте, — подсказал я.

— Я вижу, что ты себя уже определил в производители. Смешно.

— Чего же смешного? — обиделся я.

— Смешно наблюдать за тем, как жизнь меня переиграла, — сказал доктор. — Мой клон не только не один, как мы думали, но с каждым днем его члены набирают индивидуальные черты. С дьявольской скоростью, скажу тебе, мой мальчик. Вчера мы с вами были едины в понимании цели. Сегодня мы вынуждены заменить Олега на Лешеньку, потому что Лешенька стал угрозой для существования эксперимента.

— Вы его нарочно взяли?

— Не делай больших глаз, Ваня. Ты отлично знал, когда рассказывал о недозволенных речах твоего друга и брата, что мы будем вынуждены его наказать. Мы его и наказали. А у истоков наказания стоял ты, голубчик.

— Я ничего не сделал! — почти закричал я. — Я не хотел!

— Да, да, не хотел, не волнуйся. Ты ни при чем. Лучше дослушай меня.

— Я не хочу дослушивать!

— Ты не понял. Я говорю о тебе и Даше. Мария Тихоновна считает, что твой роман с Дашей мы должны поощрять. Смешно? Тебя не спросили, а уже влюбляют. Тебе смешно?

— Нет, не очень.

— Мне тоже не смешно. Они даже нашли лазутчика, союзника в моем лагере — Елену. Она тоже хотела изолировать тебя. Выделить из клона. Глупо, а я на нее так надеялся.

— Вы позволите мне увидеть Дашу?

— Во-первых, не только я принимаю решения. Как и большинство начальников, я могу запретить, но мне очень трудно что-нибудь разрешить.

— Вы их переспорили?

— Считай, что переспорил. Ты останешься в клоне. А в спину мне он крикнул:

— Хотя нет ничего окончательного. Не падай духом, сынок!

Я подождал, пока он уйдет, потом попробовал сам проникнуть в женское отделение. Я подумал, что если у меня есть союзники, то они в женском отделении.

Но переходник в женское отделение был закрыт, и, когда я нажал на дверь, тут же изнутри раздался голос охранника:

— Что нужно? Вход без особого разрешения запрещен. Я так и думал.

Надо подчиниться.

А я все больше сердился на Григория Сергеевича.

Это было неправильно, потому что еще вчера я был самым верным из его подопечных. Я искренне готов был отдать жизнь за благое дело. Неужели можно измениться так быстро?

Я возвратился в наше отделение, из бильярдной раздавались щелчки бьющихся друг о дружку шаров. Рыжий Барбос, как всегда, выигрывал.

И тогда я подумал: надо отыскать Марию Тихоновну. Если она не согласна с моим доктором, то может мне помочь.

Недавно еще я бы и в мыслях не посмел воспротивиться мнению Григория Сергеевича, а сегодня мне это решение показалось правильным.

Я спросил у охранника, как мне увидеть Марию Тихоновну.

Бесплотный голос, в котором мне хотелось уловить сочувствие, сказал:

— Мария Тихоновна отбыла на совещание в министерство. Звоните завтра после десяти часов утра по окончании обхода.

Нет, сказал я себе, отходя от двери.

Еще не все потеряно.

Есть другой путь на женскую половину — через палаты.

Я представлял себе расположение комнат и коридоров нашего корпуса. В основе своей Институт был старым зданием, построенным еще при Екатерине Великой. Но с тех пор его корпуса многократно перестраивались, доделывались, модернизировались, реставрировались и приходили в негодность. Сегодня центральная часть главного корпуса после евроремонта приобрела снова классический вид с фасадом о восьми колоннах. Но за пределами парадной лестницы здание было выпотрошено еще в тридцатые годы. Мне говорили, — а чего только не рассказывают ночью в палате, — что под Институтом есть подземные туннели, они выводят к Москве-реке или соединяются с «третьим метро», которое ведет от Котельнического дома под Яузой в Кремль.

Я понимал, что все это сказки, как и то, что в туннелях стоит охрана, стреляющая без предупреждения, но в каждой исторической фальшивке есть доля истины. Туннель может оказаться забытым чуланом, но и забытый чулан может кому-то пригодиться.

Но у меня хорошая зрительная память, к тому же мое любопытство уже увлекало меня в небольшие, ограниченные возможностями нашего брата, путешествия по коридорам.

Я знал, что между нашим отделением и бухгалтерией лежат три операционные. Они к нашим лабораториям отношения не имеют, хотя, конечно же, немыслимы друт без друга.

Там проводятся те операции, ради которых мы и существуем на свете. А именно — пересадка жизненно важных органов. Хирурги, которые работают там, к нашей клинике не относятся. Они приезжают чаще всего вместе с пациентами, потому что это крупнейшие специалисты в своей области и им нечего делать в нашем Институте, где пересадки проводятся от случая к случаю. Только для особо важных больных.

Чаще всего бригада хирургов привозит больного с собой.

Мы их не видим.

И хорошо. Что бы ни говорили о подвигах и славе, смотреть на людей в голубых халатах, наверное, подобно тому, как осужденный смотрит на красную одежду палача.

Операционных три, потому что они специально профилированы для совершенно разных типов операций, и я об этом говорить не буду. Не хочу, да и мало знаю.

Но вдоль операционных проходит служебный коридор и дальше, за ними есть комнаты отдыха для хирургов и боксы, в которых перед операцией лежат доноры и реципиенты. То есть те, кто отдает, и те, кто получает.

После операции реципиент остается на несколько дней в нашем Институте. А что касается донора — то порой изредка они возвращаются. Как Володичка. Если пересадка их не убила.

И они еще могут пригодиться человечеству. Но чаще они не возвращаются. Как Лешенька.

Где-то за операционными лежит в палате командующий ракетными войсками, Герой Российской Федерации и прочая, и прочая, прошедший плен в Афгане и Чечне, Александр Акимович. Герой. Гордость нации.

А что касается Лешеньки, то, вернее всего, некоторые его органы законсервированы, это идеальный материал. И Лешенька возродится не в одном — в нескольких людях, спасенных ценой его жизни. Вот так.

Дальше, за хирургическим, или трансплантационным, отделением находится хозяйственный корпус, он соединен с хирургией старым коридором. Там же расположены комнаты странного назначения, до которых руки не доходят, чтобы их утилизовать и привести в порядок. Например, за хирургией я сам видел пыльный «красный уголок» — небольшой зал с переходящими Красными знаменами, длинным столом, покрытым ветхой красной суконной скатертью, стульями из каменного века и длинными красными полотнами лозунгов по стенам и под потолком: «Слава советским медикам, добившимся решительных успехов в борьбе с туберкулезом!»

Там есть длинная комната, в которую притаскивают — грех же выкидывать! — старые койки и каталки. Они стоят там тесно и ждут войны или страшной эпидемии. Есть просто пустые палаты, подготовленные к ремонту. А в крайней я видел стремянку, ведра с высохшей краской и пилотку на полу, сложенную из газетного листа. Когда-то давно ремонт здесь все же начался, но, видно, о цене не сговорились или украинских гастарбайтеров выгнали из Москвы.

Я помнил о пути за хирургию, хотя дальше подготовленной к ремонту палаты не заходил. Но по моим расчетам получалось, что если за пустыми комнатами я смогу найти ход на верхний этаж, а еще лучше — на чердак, то смогу перейти в главный корпус, где и находится женское отделение.

Наверное, лучше всего пробраться туда поздно вечером или ночью, потому что тогда нет опасности встретить в коридоре случайного человека. Но ночью и охранники бдительнее: возможно, самые важные части коридора контролируются телевизионными камерами, как в американском фильме.

Нет, лучше идти сейчас, пока Институт живет и не собирается спать. И я буду надеяться на то, что в этой части здания всегда народу негусто.

К счастью, мы ходим по отделению в гражданской одежде — в джинсах и различного вида куртках. Помимо нас в Институте работают или пребывают, очевидно, несколько сотен человек. И врачей среди них меньшинство. Впрочем, за пределами лабораторий и кабинетов многие предпочитают цивильный наряд.

Так что мне и притворяться не нужно. Идет по коридору техник или лаборант…

Я был прав.

Дверь из нашего отделения я открыл — не в первый раз. Время от времени кто-то из нас бегает в киоск на первом этаже или к автомату с кока-колой. Так что дверь между нами и боксами открывать мы умеем. Но в боксы не суемся. Это опасно, могут наказать. Если, конечно, в боксе кто-то есть.

Так что я прошел по коридорам быстро, не смотря по сторонам, на случай, если за мной наблюдают телекамеры.

У последнего бокса я чуть было не задержался.

Но устоял, поборол соблазн.

К матовой двери бокса была прикреплена стандартная табличка с надписью «А.А.Параскудейкин».

Нет, я не буду сейчас рисковать. А вот на обратном пути обязательно загляну в бокс. Я ощущал себя причастным к его спасению. Леша связан со мной теснее, чем просто брат, мы с ним идентичны. И если он отдал жизнь за человека, то и я частично отдал, ну если не жизнь, то что-то дорогое.

В одной из операционных горел свет, оттуда доносились женские голоса. Я решил, что там идет уборка — ведь операционные всегда должны быть стерильно чистыми. Мне не хотелось бы попасть в грязную операционную. Это не значит, что я надеюсь выйти оттуда, в конце концов это меня уже не будет касаться, но все же должны соблюдаться некие важные принципы. Не сочтите меня занудой, я дитя системы воспитания и образа жизни. Как говорится, какой режим, под тем и лежим.

Ободранная белая дверь открылась нехотя, будто знала, что мы с ней совершаем нечто нехорошее.

За ней находилась лестничная площадка, переход наверх был забран решеткой с висячим замком амбарного вида. Маршем ниже я оказался у стеклянной двери, за которой была больничная кухня. Одно из стекол в двери было выбито, и сквозь него тянуло запахом столовских щей, хотя вроде бы щами нас давно не кормили.

На кухне мне делать было нечего, а ниже был подвал.

Я вернулся на этаж хирургии, но сразу двинуться дальше мне не удалось, потому что санитарки, которые шли из операционной, устроили по пути горячий спор из-за салфеток. Я не вслушивался в спор, только досчитал до шестисот, прежде чем они вдоволь наговорились.

Затем я быстро прошел мимо пустых палат и палат, в которых должен начаться ремонт. Миновал площадку главной лестницы и пошел дальше широким коридором мимо старинных палат по двенадцать коек в каждой. По коридору бродили ходячие больные, пробегали сестры, я даже не знаю, что это за отделение. Главное было — не потерять кардинальное направление…

6



Через полчаса я добрался до бассейна.

В бассейне как раз купались девушки из клона.

Дашу я узнал не сразу, потому что они плавали в шапочках, и все казались совершенно одинаковыми.

Она меня сама узнала. И не удивилась.

Она подняла тонкую длинную руку и помахала мне.

— Ныряй к нам! — крикнула она.

В бассейне гулко перекликались голоса, и поэтому ее голос не выделялся из прочих.

Весь зал высотой в два этажа с чередой окон под потолком был гулким и обширным, казалось, что такой громадине никак не поместиться внутри нашего скромного здания.

Никто не обратил на меня внимания.

Я сел на бортик и свесил ноги, носки моих кроссовок чуть не касались воды.

Она подплыла и сказала:

— Привет, я рада тебя видеть.

В глазах ее была настоящая радость. Даже такой тупой мужик, как я, ее заметил.

— Я тебя весь день искал, — сказал я.

— Я ночью стихи про тебя придумала.

— Расскажешь?

— Я забыла. Но это были хорошие стихи.

— Про любовь?

— Нет, про шпиончиков, дурак!

Нам было весело. Как будто больше ничего не угрожало. Вот, встретились, а теперь будем гулять сколько хочется.

— Ныряй, — предложила она.

— У меня плавок нет. Лучше ты вылезай.

— У нас скоро ужин начнется.

— Я тебя ждать буду за раздевалкой.

— У Раисы спрашиваться?

— Тогда тебя не пустят.

— Я совершеннолетняя!

Но она понимала, что не пустят.

— Уходи незаметно, — сказала она.

Там, на выходе из раздевалки, стояли деревянные скамейки. Я довольно долго ждал Дашу. Весь зад себе отсидел.

К счастью, никто раньше нее не вышел.

Даша вышла из раздевалки с сумкой в руке, одета, как вчера, только блузка другая, светло-коричневая.

И темные от воды волосы распущены по плечам. Очень красиво.

— Заждался? — спросила Даша.

— Не успел.

— Ты молодец, — ободрила она. — Не психуешь. Я бы на твоем месте умерла от ожидания. Куда пойдем?

— Ты лучше знаешь эти места, — сказал я.

— Нет, если ты пришел со своего крыла, значит, ты все посмотрел. А я что: отсюда на лифт — и в нашем отделении. Как ты думаешь, нельзя в сад пойти погулять?

За нашим Институтом есть старый парк, называется он садом, так принято. Нас туда водили несколько раз работать на приусадебном участке, но по одному ходить не разрешают, и Григорий Сергеевич доступно объяснил: из сада легко выйти на улицу. Мы же не привыкли к жизни в городе и можем погибнуть. Надо учитывать, что Москва — жестокое место, в котором есть опасное предубеждение против клонов. В прошлом, когда люди из самых первых клонов выходили в город и гуляли поодиночке, были случаи нападения и даже убийства. Об этом трудно говорить без волнения, но человечество еще не готово к встрече с людьми будущего. Так что для нашего же блага лучше, чтобы мы не встречались со случайными прохожими, особенно со скинхедами — это современные фашисты.

— Нас не выпустят, — сказал я. — У нас был один парень, Леша, он пытался выбраться в сад — у него был непослушный характер. Он выпрыгнул в сад из окна второго этажа, но его скоро взяли. Там спускают сторожевых собак, чтобы снаружи не пролезли бандиты.

— А где твой Леша? — спросила Даша. Почему ей вдруг захотелось о нем спросить?

— Он улетел, — сказал я. — В другую страну.

— Ты врешь, — сказала Даша. Одна бровь у нее была выше другой.

— Чего мы тут стоим? — спросил я. — Ждем, пока кто-нибудь придет и разлучит?

— Разлучит?

— Нам не рекомендовано общаться, — сказал я. — Механик тобой недоволен.

— Какой механик?

— Это из песни.

— Я ее не знаю.

— Когда ее учили, ты болела. Даша насупилась.

— Ты опять шутишь?

— Да не шучу я! Была такая старая песня!

— Куда мы пойдем? — спросила Даша.

— В хирургическое отделение, — сказал я. — Там есть пустые комнаты, туда никто не ходит.

— Почему?

— Хотели ремонт сделать, но, видно, нет денег.

— Пойдем, — согласилась Даша. — Это далеко отсюда?

Мы пошли туда и вовремя, потому что как раз в тот момент из раздевалки стали выходить девушки из ее клона, и одна из них успела нас заметить и крикнула вслед:

— Дашка, ты с ума сошла! Скоро ужин. Я потянул ее за руку.

— Ой, как нехорошо получилось! — проговорила она на бегу. — Варвара обязательно расскажет Раисе. Она у нее в клевретках.

Я не стал выяснять, кто такая клевретка. Слово, правда, было неприятное.

Я уже изучил дорогу верхним этажом, где ход на чердак и дальше — бухгалтерия. Рабочий день кончился, бухгалтерия опустела, двери по обе стороны коридора были заперты, но оставаться здесь не следовало, наверняка есть какие-нибудь сторожа.

Даша шла, вертя головкой — она никогда здесь не была, да вообще не бродила по нашему Институту. Женщины меньше склонны к путешествиям. Обратите внимание — все открытия сделаны мужчинами, которые мечтают покинуть дом и просыпаться черт знает в какой палатке. Мне даже порой жалко, что судьба не подарила мне возможности путешествовать. Я бы попросил Григория Сергеевича: разрешите мне один год попутешествовать, где захочется, а потом я вернусь и выполню свой долг. Нечто подобное как-то при мне сказал Марик. На что Григорий Сергеевич ответил примерно так:

— Голубчик, есть заблуждение, что молодые люди не хотят умирать и боятся смерти. На самом деле все наоборот — у молодого человека впереди такая длинная жизнь, что ему кажется, будто смерти не существует. На самом деле старики боятся смерти куда больше. Она ведь рядом, она для них реальна. Им так хочется еще немного оттянуть момент прощания с этим миром! Тебе кажется, что если тебя отпустить в пампасы поскакать верхом на бизоне или задушить крокодила, то ты через год смиришься с конечностью жизни. Ничего подобного: я для того и защищаю вас от жизни, чтобы вы не привязывались к ней. Прости за определенный цинизм, но я сознательно держу вас на привязи в конюшне, откуда не жаль уходить на скотобойню.

Может быть, Григорий Сергеевич выражался не так определенно и жестко, но сейчас у меня было ощущение именно таких слов.

— Долго еще идти? — спросила Даша. — Я боюсь далеко отходить от отделения. Вдруг меня хватятся? Ты не представляешь, что будет, что будет!

— Ничего они с тобой не сделают.

— Кроме того, что не разрешат больше с тобой видеться и запрут меня в карцер.

— У вас есть карцер?

— Нет, конечно! У нас же гуманитарное заведение. Но так принято говорить.

— Гуманное. — Что?

— Надо говорить гуманное заведение, а не гуманитарное.

— Нас так учили… А дальше я не пойду. Навстречу шли двое мужчин.

Они двигались против света и показались мне очень большими и угрожающими.

— Постой, — сказал один из них, когда мы сблизились. Даша так крепко схватила мою руку, что ее ногти впились мне в ладонь.

Бежать не имело смысла. За спиной был коридор с запертыми дверями.

Двумя пальцами парень держал листок бумаги:

— Как нам в шестьдесят седьмую комнату пройти, не подскажете?

— Не подскажу! — От внезапного облегчения я проникся презрением к этим парням.

— Ты чего?

— Не знаю я, неужели не ясно, не знаю я никакой комнаты!

— Даты не кричи. — Рабочие были настроены миролюбиво, к тому же чувствовали себя неуверенно — все-таки они оказались в больнице, где им попался некто строгий, то есть я. Рабочие остались за спиной.

— А что, если они сообщат о нас? — прошептала Даша.

— Что они могут сообщить?

Я сообразил, что мы проскочили пустую палату, где я хотел посидеть с Дашей.

Мы помчались дальше, в новый корпус, в хирургию.

Слева находилась палата с табличкой «А.А.Параскудейкин».

Я остановился.

Здесь было опасно. Сюда заходить ни в коем случае нельзя. Но так хотелось взглянуть на командующего. Я не могу объяснить, почему именно в тот момент мне понадобилось любой ценой поглядеть на человека, который унаследовал жизнь Лешеньки. Нет, не убил его — он и не подозревал, что получит жизнь ценой смерти молодого красивого человека, моего брата.

— Ты куда?

— Подожди. Я на секунду.

— Я с тобой.

— Я только взгляну на человека. Это знаменитый командующий. Я его видел только на портрете.

— Завтра увидишь.

Я уже ринулся к двери.

И отворил ее как можно бесшумнее.

Она скрипнула.

Палата была невелика. Койка оказалась выше, чем я думал, человек лежал на ней под углом — койка повышалась к изголовью. Из носа человека тянулась и пропадала за кроватью пластиковая трубочка. Рядом стояла капельница. У стены протянулись три или четыре прибора с дисплеями, на экране одного из них пробегали зеленые линии, взбрыкивая, как крутые морские волны.

Это все я увидел за секунду.

Еще я увидел лицо маршала авиации.

Это было не его лицо, чужое лицо.

Смуглое, крупноносое, губы наизнанку, глаза прикрыты, но между черных ресниц видны голубоватые белки, волосы завитые, пушкинские, баранья шкура окружает блестящую потную лысину.

Табличка на палате оказалась ошибочной.

Надо заглянуть в соседнюю, но из-за кровати уже поднялась сестра в голубой наколке и халате.

— Вы что здесь делаете, молодые люди? — спросила она вполголоса.

Я сказал:

— Простите, ошибка.

Я попятился, чуть не свалил Дашу и потянул ее назад по коридору. В пустой сектор.

Сестра не стала выходить за нами. Может, не испугалась, решила, что и в самом деле кто-то ошибся, бывает.

Я запыхался — все-таки надо больше двигаться и тренироваться. Даша и вовсе дышала, как загнанный кролик.

За окном уже темнело, комната от этого казалась больше, чем при дневном свете.

Там стояло четыре койки, с трех были сняты матрацы, и поблескивали голые пружины, зато на четвертой были матрац и одеяло, только без подушки.

— Ты хотел здесь посидеть? — спросила Даша. В палате ей не понравилось.

— А разве здесь плохо?

— У тебя распущенный тон.

— Не бойся, мы только посидим.

— Учти, — она подошла к постели, села на нее и немного попрыгала, чтобы понять, мягкая ли пружинная сетка, — я ненадолго.

Кровать заскрипела, как запела.

— Ты всех перебудишь, — сказал я.

— Я больше не буду. Ты чего-нибудь принес?

— Ты голодная?

— Я всегда после бассейна голодная. И вообще, я часто хочу есть. Во мне все слишком быстро перегорает.

— У всех у вас?

— Я самая активная.

Я сел рядом с ней, сетка подалась, и мы невольно сблизились, как будто съехали с двух горок навстречу друг другу.

— Осторожнее!

Она подняла ладонь, защищаясь от меня. Я поймал ладонь в обе руки. И мы замерли.

А потом я потянул к себе ее руку и поднес к губам. Я осторожно поцеловал ее.

Даша вздохнула, словно с облегчением.

Потом потянулась ко мне и коснулась губами моей щеки.

Но от нашего общего движения пружины совсем прогнулись и толкнули нас еще ближе, настолько, что мне пришлось обхватить ее руками, чтобы не свалиться.

— Ой, ну что ты делаешь! — прошептала Даша. А я стал целовать ее щеку, висок, волосы, которые оказались мягкими и сильно пахли ягодным мылом.

— Что ты делаешь, — повторяла она, — ну что ты делаешь, сумасшедший? Ты слышишь? Ты же сумасшедший!

А потом она замолчала, потому что ее губы нечаянно встретились с моими, они были сначала сухими и даже жесткими, а потом стали очень мягкими, мокрыми и почти жидкими — я никогда не знал, что губы могут быть такими мокрыми и горячими, — обжечься можно.

Если какие-то мысли и скользили внутри головы, они почти не оставляли следа — это потом я задумался о том, какие горячие губы, и понял, что она шептала что-то, но ни слова не запомнил. И вообще, мои руки действовали помимо моей воли, потому что я отлично знал и верил в то, что девушке нельзя делать больно, порядочные люди не распускают рук. Почему-то это было заложено в голову, то ли пришло из загадочной родовой памяти, о которой не раз рассуждал Григорий Сергеевич, то ли было прочитано или увидено на экране.

Но почему-то мои пальцы добрались до ее груди, которая была тугой, но не твердой — ну как передашь словами эти ощущения, — меня так удивил твердый орешек — сосок, и захотелось отыскать второй сосок и даже поцеловать его, а она смогла проговорить:

— И не мечтай, не надо… Потом она стала говорить:

— Ванечка, милый, ну пожалей меня, не надо сейчас, Ванечка! Она уменьшилась, потому что вся уместилась в пределах и

власти моего, ставшего гигантским, тела, и этому телу было необходимо отыскать вход, какой-то вход, отверстие в маленьком, горячем, податливом и не смеющем сопротивляться теле Даши, Дашеньки… Я почти преуспел в этом, потому что Даша, сопротивляясь, на самом деле помогала мне покорить, уничтожить, пронзить ее.

И вдруг — ну почему так случается?

Вдруг, когда моя ладонь почувствовала горячий, сухой мох под ее последней одеждой — я пишу как будто о другом человеке, потому что в те минуты я был другим, незнакомым самому себе существом, я избегаю называть какие-то части тела или действия известными и обычными словами, потому что тогда я забыл все эти названия и пользовался для самого себя образными сравнениями — кажется, такие слова зовутся эвфемизмами, они заменяют слова настоящие, но стыдные.

И вдруг Даша стала другой.

Она так испугалась, словно я пронзил ее раскаленным железным прутом. Она забилась, стала выскальзывать из-под меня, а так как я не был к этому готов, то она скользнула к краю койки, вырвалась и съехала на пол.

Я грохнулся сверху, но инерция во мне была столь велика, что я был готов домогаться ее.

А она совершенно трезво сказала:

— Ты мне делаешь больно.

— Даша, — взмолился я. Она вылезла из-под меня.

Все наши действия и движения с этой секунды стали неловкими и некрасивыми. Два человека возились на пыльном полу, один из них старался вырваться и подняться, а второй не пускал…

Даша победила и оттолкнула меня так, что стало не по себе.

И встала.

И не сразу сообразила, что у нее до самого пояса расстегнута блузка, а лифчик разорван, поэтому тугая округлая грудь без стыда видна, как некий плод, сладкий и чистый.

Потом она поймала мой взгляд и стала быстрыми, но неверными пальцами застегивать блузку.

Я сидел на полу.

Потом поднялся, и с каждой секундой мне становилось все стыднее.

— Прости, — сказал я.

— Разве это любовь? — сказала Даша с укоризной. — Разве такая любовь у людей бывает? Ты мне понравился, и я думала, что у нас с тобой все будет очень красиво.

— Честное слово — прости! Я не хотел так.

Все. Она была застегнута, недоступна, она поправила волосы и спросила:

— У тебя зеркала нет?

А сама уже рылась в своей сумке. Это была спортивная сумка, с которой она ходила в бассейн. Из нее, как из матрешки, появилась маленькая черная сумочка, из нее — зеркальце.

— Мне пора идти, — сказала Даша. — Ты меня проводишь? Когда мы вышли в коридор, она добавила:

— В отделение не провожай. Только выведи из вашей хирургии.

Мы медленно шли по коридору.

К Даше возвращалось хорошее настроение. Видно, теперь она меня не боялась и готова была простить.

— В конце концов, — вдруг заявила она, — ты не успел сделать ничего дурного.

— А я и не собирался делать ничего дурного.

— У девушки есть принципы, — возразила Дашенька. — Один из них — сохранение себя для продолжения рода. Именно для этого создан наш клон. Мы должны стать женами оптимальных мужчин. А я не знаю, прошел бы ты конкурс.

— Конкурс на жениха?

— Не смейся. Это очень серьезно.

— Ты уверена, что вас держат как консервы для женихов?

— А ты можешь предложить другую версию?

Я задумался. Конечно, соблазн был велик. Но я понимал, что Григорий Сергеевич прав. Для меня величие и смысл подвига заключались в жертвенности. Наш клон можно было назвать, будь нам свойственно чувство черного юмора, клоном имени Александра Матросова (был такой герой во время Отечественной войны, который закрыл собой амбразуру). Клон Даши существовал и объединялся на принципе жизни. Наше внутреннее противоречие заключалось в конфликте индивидуального стремления к жизни и социальной значимости смерти. Конфликт Даши был между определением спутника жизни, которого ей выдаст Мария Тихоновна, и желанием ее глаз и тела самой выбрать себе партнера. Вот и сейчас она толком не знает, можно ли поддаться голосу плоти или надо ждать распоряжения свыше?

Вам иногда может показаться, что я размышляю слишком умно и сложно. Но это ведь не только мои мысли, это и мысли моих генетических родителей, унаследованные мною в неполной и порой уродливой форме. Я сам не знаю, откуда вдруг во мне возникают слова, фразы и обрывки мыслей, которых, по здравом размышлении, во мне и быть не может.

— Я ловлю себя на том, что я — узурпатор. Даже мысли краденые.

Наверное, поэтому я не имею права на долгую жизнь.

— Ты о чем задумался? — спросила Дашенька.

Глаза у нее горели — мы вышли в коридор, под потолком которого тянулись рядком маленькие яркие лампочки. Вот глаза и отражали их.

Когда мы проходили мимо кабинетов бухгалтерии, Дашенька вдруг спросила:

— А мы еще встретимся?

Вместо ответа я поцеловал ее. Так обрадовался. Не ожидал этих слов. Но этот поцелуй был скорее нежным, чем страстным. Вы понимаете разницу?

— Погоди, — сказала Даша. — Кто-нибудь обязательно пойдет мимо.

— Ну и пускай! — Мне в тот момент и в самом деле было все равно. Я бы не испугался и самого Григория Сергеевича.

— Я скажу Марии Тихоновне, что выбрала тебя в свои мужья, хорошо?

— Погоди, — попросил я.

— Ты не хочешь?

— Я очень хочу. Но я ведь тоже не совсем себе принадлежу. И нам могут запретить встречаться.

— Я очень сильно попрошу!

— Твоя Мария Тихоновна моему доктору — не указ.

— Ты уверен?

Она даже остановилась посреди коридора.

— Боюсь, что так.

— Значит, я не смогу выбрать тебя? Тогда мы убежим отсюда.

— Куда?

— Туда, где можно быть со своим любимым человеком.

— Я не знаю такого места.

— Ваня, дорогой. — Она стала сразу куда старше и мудрее меня. — Мир не заканчивается этой клиникой. А мне кажется, что ты всю жизнь прожил здесь, не выходя на улицу. Люди летают на Луну, кидают бомбы, изобретают компьютеры, а ты сидишь здесь и чего-то ждешь. Ты ведь даже не рассказал, для чего готовили твой клон. Неужели просто так? Никто не живет просто так. У каждого человека есть цель. Даже если ему кажется, что цели нет. Но от тебя зависит очень многое, правда?

У нее была такая милая для меня манера, совсем как у англичан, задавать одним словом вопрос в конце фразы. «Правда?» — говорила она.

— Мне хочется, чтобы ты меня целовал. Видишь, какая я искренняя? Я тебе честно скажу, только не смейся, мне очень хотелось там, на кровати, чтобы ты все сделал, что хотел сделать… Да не красней ты, умоляю! Но я не могла тебе позволить потому, что сама еще не решила, и еще потому, что я очень обязана всем, даже жизнью, Марии Тихоновне. Я не могу обмануть ее доверия. Но я смогу переубедить ее, если она приготовила для меня другую участь.

Мне хотелось сказать: «Голубушка, девочка, твоя участь куда хуже, чем тебе кажется. И это не выбор мужчины, а выбор жизни или смерти».

— Сколько вас в клоне? — спросил я.

— Десять, — сказала Даша. — А почему ты спрашиваешь?

— И всегда было десять?

— Нет, сначала было пятнадцать. Пятеро уже устроили свою судьбу.

— Ты их видела после этого?

— Это же невозможно! Они в других городах и даже странах. Давай говорить о нас, а не о других.

— Я просто думал, где тебя искать, если тебя отдадут замуж в Австралию?

— Это шутка?

— Шутка.

— Ты слишком часто шутишь. Иногда я даже не представляю, верить тебе или нет. Ну, что ты придумал?

— Скажи, когда вы будете в следующий раз в бассейне?

— Сегодня среда? Значит, в субботу.

— Я не дотерплю!

— Еще как дотерпишь, — возразила Дашенька. — Но попрошу ни с кем больше на свидания не ходить.

— Слушаюсь, мой женераль!

— Я могу быть ужасна.

— Я чувствую.

— Можешь меня поцеловать.

— А обнять можно?

— Ваня, ну кончай свои шутки!

И мы целовались еще минут десять или двадцать, хорошо еще, что все ушли из бухгалтерии.

7



Когда я проходил мимо хирургии, мне захотелось снова взглянуть на того человека, но я не успел этого сделать, потому что в коридоре меня поймал доктор Блох.

— Ну, ты молодец! — сказал он с улыбчивой угрозой. — Все с ног сбились — куда делся наш активист?

— Почему сбились?

— Кто-то не явился на ужин, при условии, что наши апартаменты куда как уступают Тауэру, никуда в них не скроешься. А вот ты скрылся.

Блох засмеялся.

Я боялся его куда больше, чем Григория Сергеевича. Вернее, главного врача я не боялся, а уважал. А Блох был недобрым.

— Ты хочешь, чтобы к тебе приняли меры? — спросил Блох. — И жить торопимся, и чувствовать спешим.

— Я в бассейн ходил, — сказал я. — В бассейн.

— Купался? Без плавок?

— Я смотрел. На девушек смотрел.

— И чего увидел? Вернее, кого увидел?

Я постарался не бояться. Я спросил, как будто ни в чем не был виноват:

— А где Григорий Сергеевич?

— Он давно тебя хватился. Иди в кабинет… А когда я отошел, он повторил с издевкой:

— На девушек смотрел… Эстет!

Я хотел заглянуть к нам в спальню, потом решил — лучше не буду откладывать. Открою Григорию Сергеевичу правду. А может, не говорить правду? Может быть — как получится.

Григорий Сергеевич у себя в кабинете сидел за столом и разыгрывал задачку на шахматной доске.

— Голубчик, — сказал он. — Ты загоняешь себя в непроходимые моральные дебри. Ты подумал, что эту девочку завтра могут позвать на Голгофу? Или труба выкрикнет твое имя?

— Любой человек живет точно так же, — сказал я, словно говорил не я, а кто-то втрое умней. — Начнется землетрясение…

— Не люблю философов, — сказал Григорий Сергеевич.

— Кто был моим отцом? Моим биологическим отцом?

— Излишняя информация.

Он закурил. Он курил через длинный металлический мундштук — в этом мундштуке было нечто старомодное и неестественное, словно лорнет.

— Ты лишил ее невинности на койке в пустой палате? — спросил он.

— Я никого ничего не лишал.

— Жаль, — сказал доктор. — Значит, тебя плохо учили.

— А кто тот человек в палате?

— Палата пустая.

Мы говорили о разных палатах.

— Это не маршал Параскудейкин.

— Я его не знаю в лицо. Мой доктор врал. Почему?

— Но спутать невозможно!

— Генерала сразу же увезли в центральный госпиталь Министерства обороны.

У его сигарет был особенный дурманящий запах. Григорий Сергеевич не курил вне своего кабинета.

— Надо будет взять тебя ко мне на дачу. Ты ведь никогда не ходил по грибы?

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Позвольте мне видеться с Дашей, — попросил я.

— Сомневаюсь, что это разумно.

— Даже если мне суждено пожертвовать собой…

— Не преувеличивай своей роли. — Григорий Сергеевич пустил душистый дым мне в лицо, даже голова закружилась. — Ты ведь орудие справедливости.

— Но пока я жив, я могу любить, — взмолился я.

— Ты хочешь слишком многого. Ведь и ей никто не позволит играть с тобой в любовь.

— Я не согласен, — сказал я.

Я сдерживался, потому что не смел объявить доктору войну. И не был уверен, что меня поддержат братья, Вернее всего — нет.

— Я прошу вас, подумайте еще. — Голос мой был приниженным и даже умоляющим. Поверит ли он мне?

— Иди, — сказал Григорий Сергеевич, — еще не вечер. Был глубокий вечер.

Пора спать.

Барбосы находились в спальне, они уже легли.

— Ты где был? — спросил Рыжий. — Ты ее нашел? Я разделся, не зажигая света.

— Вы ему верите? — спросил я.

— А кому верить? — спросил Черный Барбос.

— Я не могу себе простить, что не поверил Алексею, — сказал я.

— Все знают, что ты на него настучал, — сказал Рыжий Барбос. — И они послали его вместо Олега. Все знают, что виноват ты.

— Я попался. Меня подставили.

— Как знаешь, — сказал Барбос.

— В палате маршала лежит другой человек.

— А что? — спросил Рыжий Барбос,

— Может, и здесь нас обманули?

— Зачем нас обманывать? — спросил Черный Барбос. — Мы же согласны.

— Мы заранее согласны, — сказал Рыжий.

Я лег, но не спал. Я знал, что попробую еще один ход. Может получится. А может — нет.

8



Когда Мария Тихоновна пришла к себе в кабинет, как раз пробило восемь.

К тому времени я просидел за шторой в кабинете три часа.

В пять я вышел из нашего отделения. Это лучшее время. Даже охранники спят.

Если не разбудишь дежурную сестру, то в любое место Института можно пройти незамеченным.

А кабинет Марии Тихоновны находится в углу второго этажа, высокого, старинного, но все равно только второго. И если вылезти на широкий карниз из женского туалета, то через три минуты ты в кабинете, при условии, что окно не заперто.

Окно было открыто.

Когда она вошла, то сразу уселась за письменный стол и включила компьютер.

Я вышел и издали, чтобы не испугать, тихо сказал:

— Извините, Мария Тихоновна, не сердитесь на меня.

Она вела себя как героиня американского фильма.

— Ты один из юношей Григория Сергеевича? Прости, но я вас не различаю.

— Меня зовут Иван, Ванечка.

— Вспомнила. Ты влюбился в мою Дашу. И вчера украл ее из бассейна, за что она сегодня наказана. Мне нужно обследовать ее?

Я не сразу сообразил, что она имеет в виду, и облик у меня был, наверное, глупый, потому что Мария Тихоновна рассмеялась и сказала:

— Между вами не было ничего платонического, только если очень увлекались.

— Василий Аксенов, — сказал я. — Кажется, «Затоваренная бочкотара».

— Ты читал?

— Не знаю. Может, мой отец читал.

— Господи! Если бы не эта чертова бедность! — воскликнула Мария Тихоновна. — Вас надо изучать, как новые планеты! Это же удивительные случаи генетической наследственной памяти! Мы обращаемся с вами, как будто колем орехи паровым молотом.

— Вы знаете, что Григорий Сергеевич все нам рассказывает?

— У нас с ним разные принципы, — сказала Мария Тихоновна.

У нее было круглое розовое и доброе лицо. И волосы она не красила, потому что ближе к вискам была видна проседь. Впрочем, брюнетки раньше седеют.

— А кто наш отец? — спросил я.

— Вряд ли тебе это пригодится. — Мария Тихоновна ушла от ответа.

— Я пришел к вам с просьбой, — сказал я.

— Знаю. Ты будешь сейчас просить меня, чтобы я, вопреки мнению Григория Сергеевича и повелению дирекции, разрешила вам с Дашей встречаться.

— Ведь мы же люди! — взмолился я. — Люди, а не подопытные кролики.

— Вы — подопытные люди.

— Разве вам не стыдно? Мария Тихоновна удивилась.

— Гриша говорил мне, что его метод дает замечательные результаты. Если надо взрезать вены, вы всегда это сделаете сами ради жизни на Земле. Он прав?

— Вчера был случай, — сказал я. — Леша, Алексей, один из нас, был не согласен. Он стал спорить. Он стал говорить, что Григорий Сергеевич получает деньги за наши органы.

— Он это говорил доктору?

— Он говорил это мне. А я передал доктору.

— Святая простота. Знаешь, кто такая — святая простота?

— Она… кажется, она кидала хворост в костер?

— На костре был Ян Гус, это были его последние слова.

— Вы уже догадались?

Пальцы Марии Тихоновны летали над клавишами. По дисплею компьютера побежали строчки.

— В последний момент пришлось заменить донора, — прочла она. — По медицинским соображениям.

— Так раньше не было.

— Раньше и не бунтовали. А это опасный сигнал. Идеальная система вашего доктора пошла трещинами.

— Можно мне встречаться с Дашей?

— Я бессильна помочь тебе.

— Тогда я пойду сам!

— Далеко не уйдешь. Тебя выдадут твои же братья. Тебя не пустит охрана, ты полностью во власти… в нашей власти.

Когда она сказала последние слова, ее лицо исказила презрительная гримаса.

Вдруг она, опираясь на ладони, поднялась над столом, словно ей было невмочь поднять тяжелое тело.

— Не исключено, — сказала она, — не исключено, что сегодня или завтра может быть принято решение — нам понадобится одно сердце. К нам поступает Травиата.

— Какая Травиата?

— Певица, эстрадный идол.

— Сама Травиата!

— Даже ты знаешь.

— Но почему Даша? Вычеркните ее!

— Я постараюсь это сделать. Но именно ваш с Дашей вчерашний поход в пустую палату и побудил Григория Сергеевича выбрать из моих девочек именно ее. Так он бережет невинность своего клона.

— Вы шутите? Этого не может быть!

— Я вообще не умею шутить, Ваня.

— Я тут же скажу ей!

— Прошу тебя, не надо этого делать. Ради тебя самого.

— Почему?

— Она уверена: все, что мы делаем, совершается ради ее блага и блага других девочек. Ради приплода, выведения новой людской породы… Я шла на то, чтобы девочки гибли. В конце концов наш Институт создан, чтобы спасать лучших людей нашей страны. Что мы и делаем.

— И вы всегда об этом знали?

Нет, у нее не такое уж и доброе лицо.

— Ради некоторых этических и даже политических проблем приходится идти на жертвы. Наверное, молодому человеку, который зарубил альпенштоком Троцкого, тоже являлись кошмары. Но он просидел в тюрьме, потом получил звание Героя Советского Союза.

— Меркадер, — сказал я.

— Может быть, не помню. Ты перестань в конце концов тыкать мне в лицо своей эрудицией.

— Так вы готовы обрекать девушек на смерть?

— Просто девушек ради великих людей. Есть понятие ценности для коллектива, для страны… Как выйдешь из моего кабинета, поверни направо. Сейчас ты не сможешь ее увидеть — подъем, зарядка и так далее. Ровно в три, в мертвый час, будь в той, вчерашней палате.

— Спасибо!

— Рано благодаришь. Я не знаю, будешь ли ты благодарен мне завтра. Теперь уходи. Меньше всего я хочу, чтобы тебя здесь увидели. И учти, если ты проговоришься хоть одной живой душе, у меня будут неприятности, а тебя сразу отправят в прозекторскую.

Я пошел было к себе, но не удержался и от двери обернулся, как оборачивается детектив Коломбо, и спросил:

— Я видел другого человека, а на табличке написано, что там маршал. Это ошибка?

— Считай, что ошибка, — сказала Мария Тихоновна. — Ошибка воспитания. Наш Институт, как ты знаешь, не богат. Иногда появляются коммерческие больные. В редчайших случаях. Когда речь заходит об астрономических суммах. По крайней мере, твой кумир Григорий Сергеевич кладет эти деньги не в карман, вернее, преимущественно не в свой карман.

— Они оперировали другого человека?

— Маршал неожиданно скончался за час до операции. Другой пациент тоже достоин операции. Это крупный банкир из Средней Азии. И я уверена, что он не менее ценная фигура для страны, чем один из полусотни маршалов.

— Нет! Что вы! — возмутился я. — Он же герой. Он вывел наши части из Афгана.

— Я преклоняюсь, — сказала Мария Тихоновна. — Однако тебя прошу уйти немедленно. И бегом. Ну!

И я поспешил к себе. Я как раз успел к подъему.

Если кто и заметил мое отсутствие, так только Барбосы, но они железные молчуны.

Мы умылись, сделали зарядку, прошли утренние процедуры, занялись своими делами…

Мне надо было дождаться мертвого часа.

И забыть наконец, что есть на свете певица Травиата! Да знаю я ее! Рот до ушей, глаза — тарелки и разные парики. Неужели у такой пигалицы больное сердце?

Да забудь ты о ней… это все пустые слова, Мария Тихоновна пугала меня.

9


В этот день мы лишились Володички.

Это на нас плохо подействовало.

Ему помогла умереть Лена. Она не отрицала, что сделала ему укол. Только уверяла Начальника службы безопасности Института, что давала обезболивающее, но ее позвал кто-то из мальчиков, она забыла кто. А шприц оставила на тумбочке. И Володя заменил в шприце жидкость.

Мы подслушивали из перевязочной, там когда-то в стене был сейф с наркотиками. Потом сейф убрали, нишу заставили шкафом, а кто-то из наших ее отыскал. За стенкой был кабинет Григория Сергеевича.

— Вы подозревали, что такое может случиться?

Начальник службы — отставной полковник из органов. У него узкое скучное лицо, словно он до своего докопается, а вообще-то ему все равно, докопается он или нет.

— Он ждал такого момента, — сказала Лена. Мы не видели ее лица, но по хриплому голосу было понятно, что она долго плакала. — Он бы все равно это сделал. Он так мучился.

— Вы не использовали обезболивающие? — спросил полковник у доктора.

— Мы не хотели вторгаться в функции организма. Он мог еще послужить донором.

Лена заплакала.

— Ну, успокойтесь, успокойтесь, — сказал полковник. — Надеюсь, что служебное расследование установит вашу невиновность.

— Он больше не мог ждать, — всхлипнула Лена.

— И это тоже лишь рассуждения, — сказал Григорий Сергеевич. — Володя был замечательным, мужественным человеком, он нес свой крест достойно, и нечего его оплакивать.

— Даже кошку оплакивают, — возразила Лена.

— Нам придется расстаться с вами, — заявил доктор.

— Я и сама хотела подать заявление об уходе, — сказала Лена.

— Разумеется, с подпиской о неразглашении, — напомнил полковник.

— Хоть десять расписок! — крикнула Лена.

Нам было слышно, как она пробежала по кабинету, как хлопнула дверь.

— Ты куда? — спросил Василек у Рыжего Барбоса. Тот оставил дверь в коридор открытой. И всем было видно, как он перехватил Лену в коридоре у двери.

— Лен, — сказал он. — Не уходи. Ты понимаешь, что тебе нельзя уходить?

— Они меня не оставят, — ответила Лена, как будто ждала этих слов Рыжего Барбоса. — Они меня уберут.

— Из Института? — спросил Черный Барбос, который, конечно же, вылез в коридор за Рыжим.

— Вообще уберут, — сказала Лена.

Я тоже увидел ее от дверей. Лицо ее распухло, а глаза сделались красными.

— Мы тебя не отдадим! — воскликнул Рыжий Барбос.

— Молчи! Ты меня совсем погубишь. — И Лена кинулась бежать по коридору.

Я метнулся обратно к нише, мне хотелось узнать, о чем они говорят. Но речь шла не о Лене. Полковник сказал:

— Я его паспорт вам принесу, чтобы заключение о смерти написать.

— А что писать?

— Как будто не знаешь, доктор. Остановка сердца, диабет. Ну, что ты там обычно пишешь.

— Хорошо, — согласился Григорий Сергеевич, — я буду у себя.

— Ты не расстраивайся, — сказал полковник. — Новых настругаешь.

— Иди уж, — сказал доктор. — Глаза б мои тебя не видели.

— Разбегайся! — сказал я братьям.

Барбосы влетели в перевязочную и закрыли за собой дверь.

— У нас есть паспорта, — сказал я. — Вот никогда не видел.

— А что мы, не люди, что ли? — заметил Василек.

— Это Ленка сделала? — спросил Рыжий Барбос.

— Конечно, Ленка, Володичка так просил ее, — сказал Василек.

— Почему? — воскликнул я. — Раньше ведь не просил.

— Ленка узнала, что для него готовят операционную. Его глаза понадобились.

— А я не знал, — сказал я.

— А ты за своей телкой бегал, — процедил Василек. — Скоро совсем забудешь, как мы живем.

— Не завидуй, — посоветовал я. — Чему тут завидовать?

— Чему? Ты лучше знаешь. — Василек был недоволен. Хотя не знаю чем.

— А тебе кто мешал бегать? — спросил его Рыжий Барбос. Барбосы мне ближе других, может, потому что живем в одной палате.

Потом я пошел в столовую посмотреть на часы. Время двигалось слишком медленно.

10



В три я был в пустой палате.

Знаете, чем я занялся? Стал искать телеглаз. Наблюдают или нет? Я знаю, что наблюдение идет далеко не во всех палатах, потому что у Института на все не хватает денег. И куда они деваются, догадаться трудно. Слишком много вариантов.

Вроде ничего нет. Просто пустая палата.

Если бы я нашел тележучка, значит, Мария Тихоновна сговорилась с моим врачом, и тогда вся ее доброта — ловушка.

Но тележучка не было.

Или я плохо искал.

Я лег на койку, на ту же самую, и мне казалось, что на ней остался запах Дашки.

Я слышал, как по коридору изредка проходили люди. И ждал, что шаги остановятся перед дверью.

Но дверь открылась неожиданно. Оказывается, Дашка была в тапочках, подошла беззвучно.

Она надела платье.

Под мышкой она держала сверток.

— Я уж думал, что ты не придешь, — сказал я.

— Помолчи, — ответила Даша.

Она закрыла за собой дверь и кинула сверток на койку. Я приблизился к ней, но не посмел дотронуться. Она тоже смутилась.

Оттолкнула меня и подошла к окну. Окно было забрано вертикальными прутьями.

— Меня сегодня отпустили на два часа, — сообщила Даша. — С чего вдруг?

— Я вчера был у твоей Марии Тихоновны.

— Как странно. А почему она меня отпустила?

— Она не согласна с Григорием Сергеевичем.

— Она решила нам помочь?

Сегодня Даша была совсем другой. Вчера она следовала за мной, она была девочкой, пустившейся в шалость.

— Ты недовольна?

— Рискованно было идти к Марии, — сказала Даша. — Ты ведь ее не знаешь. Ее никто не знает.

— Другого выхода не было, — оправдывался я. — Куда деваться? Я же хочу тебя видеть!

— Я боюсь, — сказала Даша. — Мне кажется, что это — ловушка.

Я понимал: все это не просто ловушка. Если бы Даша могла понять, в чем ее жизненная функция, она бы поняла и позицию Марии Тихоновны. Но Григорий Сергеевич прав: нельзя сказать любимой девушке, что она — набор органов для трансплантации. Просто набор органов до востребования. Она бы не поверила и первым делом возненавидела меня.

Я подошел к ней сзади.

Я взял ее за плечи. Она чуть откинулась назад, и я ощутил тяжесть ее тела.

Я поцеловал ее в затылок. Он был теплый, а ниже на тонкой шее были завитки прядей, которые не уместились в хвостике.

Я повернул Дашу к себе.

Она поцеловала меня. Долго-долго.

Я снова начал терять голову, моя рука накрыла ее грудь и сжала ее.

— Погоди, — сказала Даша. — Закрой дверь.

— Разве она закрывается?

— Я не хочу, чтобы кто-то вошел.

Сегодня она командовала мною и не скрывала этого.

И во мне росло сладкое желание подчиняться Дашке.

Я закрыл дверь на задвижку. Даже странно, что там оказалась задвижка — в палатах не делают запоров.

Даша развернула большой сверток, что принесла с собой.

С ума сойти!

В нем были простыни и одеяло. Честное слово.

Она ловко взмахнула простыней, та расправилась и легла на койку. Даша стала заправлять край простыни, а мне велела упрятать одеяло в пододеяльник.

Мы с ней устраивались спать.

— Напротив есть туалет, ты не видел? — спросила Даша. Она сняла с хвостика резинку, и волосы рассыпались по плечам.

— Пойди ополоснись, — велела она. Я послушался ее. В туалете висело чистое полотенце, и на краю рукомойника обнаружился кусок мыла.

— Это ты принесла? — спросил я.

— Да. Раздевайся, — сказала Даша, — я скоро вернусь. Она убежала в туалет.

— Я медлил. Неловко раздеваться днем, в чужой палате. Так не делают. По крайней мере так не делают взрослые люди, оставшись наедине с девушкой. Это неприлично.

Я не знаю, откуда я взял, что это — неприлично.

Я сидел и ждал ее.

Я чувствовал, как бежит наше время.

Она вернулась в халатике, волосы были мокрыми спереди, в палате чуть пахло карболкой, сквозь полузадвинутую выцветшую занавеску пробивались солнечные лучи, и в них колебались тысячи пылинок.

— Ты не разделся?

— Нет. — Я вдруг обиделся на нее. Подчинялся, подчинялся, а тут обиделся. — Я не знаю, зачем мне надо раздеваться.

— Так надо! Чтобы было все, как у людей, а не по-собачьи. Она подошла ближе и встала между мной и окном. Солнце

подсвечивало ее волосы, и они были окружены золотым ореолом.

Ее голос дрогнул, потому что она не ожидала такого от меня и, видно, сама не была уверена, что поступает правильно.

— Тебе так приказали? — спросил я.

— Мне никто ничего не говорил.

— А где простынки выдали?

— Я сама взяла у сестры. А если ты имеешь в виду Марию Тихоновну, то мы с тобой должны быть ей благодарны. Конечно, сестра не дала бы мне простынок, если бы Мария не подсказала. Теперь ты доволен?

— Дашка, — сказал я, — ты мне очень нравишься…

— Но иначе?

— Иначе. Может, нам с тобой нельзя будет встречаться…

— Я тоже об этом думала. И поэтому тебя совсем не понимаю. Убей, не понимаю. Я так хотела, чтобы лучше…

— Но мы с тобой не женимся?

— Почему? В этом цель моей жизни, — заявила Даша. — Моя цель — родить ребенка и делать все, чтобы моему мужчине было приятно. Может, другие хотят делать приятно многим мужчинам или многим детям, но ведь разница только в количестве? Наверное, я очень глупая, но мне хочется жить вот так! И ты первый мужчина, который мне так понравился, что я захотела тебя пустить внутрь!

Она шлепнула себя ладошкой по животу, и это был детский жест, вовсе не связанный с любовью.

Наверное, все, что она говорила, было правильно.

Но я понимал: она несет эту чушь, потому что на самом деле совсем неопытна и не знает, как себя вести. И, вернее всего, ее научили, как надо себя вести. И даже, может быть, ей сейчас в тысячу раз страшнее, чем мне.

Я все это понимал, но страшно злился. И даже объяснить не могу, почему я разозлился на ее слова.

А может быть, я и сам испугался. Как будто человек идет на какую-то страшную жертву ради твоего удовольствия, а ты должен эту жертву принять, а потом тебе станет стыдно.

— Давай лучше поговорим, — предложил я.

— Ты не хочешь, чтобы я стала твоей женой?

Она отступила на два шага, там оказалась незастеленная койка, и Даша опустилась на нее — поднялась пыль, страшно заскрипели пружины. Она вскочила, перепугавшись, и крикнула:

— Ну вот! Ты во всем виноват!

Край халатика попал в ржавую пружину, Даша рванулась, как из пасти злой собаки, халатик затрещал и разорвался.

Я кинулся ей на помощь, хотел освободить край халатика, но девушка со всего маху ударила меня по щеке.

— Уйди! Это все из-за тебя, дурак! — кричала она. — Это же не мой халатик! Мне его Машка дала! Что теперь будет, что теперь будет!

Даша стала быстро собирать с постели простыни, сорвала наволочку с подушки и быстро свернула белье в скатку, потом подхватила сумку, платье, все падало у нее из рук, как у клоуна на арене, который таким образом смешит зрителей. Мне было совсем не смешно, но и останавливать ее я не стал — что бы я сейчас ни сделал, она все равно еще больше рассердится.

— И как я могла! — повторяла Дашка. — Как я могла быть такой дурой! Не подходи ко мне!

Я не подходил и молчал, чем еще больше ее злил.

В конце концов — хотя прошло-то, наверное, не больше минуты — она собрала в охапку все свое добро и кинулась к двери. Еще несколько секунд она воевала с задвижкой, потом вылетела в коридор и почему-то заявила оттуда:

— Никогда!

Кажется, так говорил ворон в стихотворении Эдгара По. Невермор!

11



Я не хотел возвращаться в наше отделение.

Мне все было противно.

Потому что жизнь прошла и кончилась неудачно. Надо было сказать Даше, каких мужей и детей подготовила ей судьба в лице очаровательной Марии Тихоновны. Но жалко человека.

А меня кто пожалеет?

За последние два дня я преодолел в себе страх перед Институтом. Меня воспитали таким робким: за пределы отделения — ни-ни! Нечего нам там смотреть. Мы — супермены, мы — герои! Паспорта? Какие еще паспорта? Мы живем в центре мира и не желаем его по пустякам покидать.

Здорово нас воспитывал Григорий Сергеевич!

Я поймал себя на том, что готов занять место скептика Лешеньки.

Значит, не так уж глубоко мы были кондиционированы, если я стал другим в считанные часы.

Теперь я уже не боялся.

Я не спеша шел по коридору. Не таясь, заглянул в палату к маршалу.

Рядом с ним у приборов дежурила молоденькая, незнакомая мне сестра.

— Как его фамилия? — спросил я, будто мне положено было задавать такие вопросы.

— Господин Муслимов, — пискнула сестра. — Акбар Махмудович.

— Правильно, — сказал я. — Коммерческий пациент?

В палате было полутемно, чтобы свет не мешал реципиенту.

— Я не знаю, — сказала сестра. — Спросите у завотделением.

— Спасибо, — кивнул я.

И сразу исчез, чтобы не отпечататься в ее памяти. Впрочем, это уже не так важно.

В следующей операционной горел яркий свет.

Дверь приоткрылась, и, когда оттуда выходила хирургическая сестра, я увидел в щель самого Костандиева — ведущего хирурга. «Он — господь бог трансплантации, — сказал как-то про него Григорий Сергеевич. — Он берется только за сложнейшие операции.

Что случилось?

Неужели «Наутилусу» суждено лишиться еще одного матроса? Кто из нас? Почему мне не сказали?

Я поспешил в отделение.

Только не я!

Я испугался?

Да, я испугался. До сегодняшнего дня мне было все равно — умереть или жить. Лучше погибнуть настоящим самураем. А теперь я хочу жить?

Я очень хочу жить.

Я буквально ворвался в наше отделение.

На табуретке возле кладовки сидела, скорчившись, санитарка Оксана. Она тихо плакала, и ее узкие плечи крупно дрожали. Я даже не сразу ее узнал.

— Ты что? — спросил я.

— Иди, дурачок, иди, — ответила она не сразу.

Что еще случилось?!

Должно было что-то случиться. Мой мир начал рушиться, а я ехал верхом на лавине и знал, что в любой момент она накроет меня с головой.

— Ленку жалко!

— Кого?

— Ленку нашу.

— Что случилось?

— Под машину попала.

— Когда?

— А как «бегунок» оформила, вышла, и тут же на улице, перед больницей… И сбежал, гаденыш. Даже номера никто не запомнил! Ну кто на такой скорости по центру ездит? Их же вешать надо!

Только что, утром, она говорила с доктором. Ее уволили.

И сразу погибла?

И никому ничего о нас не расскажет?

Я хотел, чтобы она рассказала?

Да, оказывается, я этого хотел. В глубине души я надеялся, что Лена не станет молчать. Ведь если она сделала Володичке укол, она уже решилась.

Ребята собрались в нашей спальне.

Десять человек.

Нас осталось всего десять… Десять негритят резвились на просторе. Один из них утоп, ему купили гроб…

— Ты про Ленку слышал? — спросил Рыжий Барбос.

— Оксана сказала. Для кого готовят операционную?

— Готовят? — Я их удивил. Они об этом не слыхали. Василек сказал:

— А ты, Иванушка, сходи к своему доктору. Ты же с ним дружишь! Он тебе и скажет: нужна нам головка Рыжего Барбоса.

— Помолчи! — рассердился Барбос.

— Я не дружу с доктором, — отрезал я. — Я ваш брат.

— А я уж начал сомневаться, — сказал Василек.

— Не лезь к Ваньке, — сказал Черный Барбос. — Будем между собой кусаться, им легче будет нас сожрать. Они же бессовестные.

Кто-то должен был первым сказать такое слово. Слово упало как камень. Но не разбилось. Только пол прогнулся.

— Они Ленку убили, — сказал Костик.

— Может, случайность, — засомневался Барбос. — Она отвыкла ходить по улице. Все-таки год на казарменном положении.

— А они разве не выходят? — спросил Василек.

— Мне кажется, что только доктора могут выходить. Но точно не знаю.

Мне хотелось повеситься. Сначала Дашка с ее глупой свадьбой, потом Лена, да к тому же собственные братья относятся к тебе как к врагу.

— Для кого же готовят операционную? — подумал вслух Василек. — Может, ты, Иван, сходишь спросишь?

— Ну почему я?

— Не обсуждается, — заявил Костик.

Я пошел в ординаторскую. А почему я должен стесняться? Речь идет о нашей жизни.

До ординаторской я не дошел, потому что в коридоре сразу встретил доктора Блоха.

Он брел, глядя под ноги. И чуть пошатывался.

— Простите, — сказал я. — Для кого готовят операционную? Он не ожидал услышать мой голос и не увидел сразу. Его шатнуло, и он оперся ладонью о стену.

— Операционную? Мне не доложились. Но думаю, что не для нас. Спроси Ленку.

— Что вы говорите! — испугался я. — Лена же погибла. Оказывается, он об этом не знал.

— Ладно, — сказал он, — шуточки. — И бессмысленно улыбнулся.

— Лену убили, — сказал я.

— Лену убить нельзя. Убивать плохо. Не мели чепуху.

— А нас убивать можно? — спросил я.

— Кого вас? — Доктор отпустил стену, но, видно, она стала валиться на него, потому что он пошатнулся и повис на мне. От доктора пахло плохими мужскими духами. Ботинки были не чищены. Раньше я не обращал на это внимания, я вообще на Блоха обращал внимание только в отсутствие кумира.

— Разве я — не человек?

— Ты?

Эту задачку Блох был не в силах решить. Но его мучила мысль…

— Ленка, ты говоришь? Она где?

— Ее убили. Полковники убили, — сказал я.

— Нет никаких полковников.

— Полковники убили, — услышал я за спиной голос Костика. — Мы больше знаем, чем нам положено.

— А мне, — сообщил нам Блох, — все это надоело. Вы не поверите!

Говорил он с трудом.

— Слушайте меня внимательно, — сказал я, прижав его к стене. За моей спиной стоял Костик. И это было хорошо. Он лучше умел выражать мысли. Я был талантливым, а он умным. В пределах одного клона.

— Слушайте! Ответьте на один вопрос. Только на один. Для кого готовят операционную?

— Это не маршал, — доверительно сказал Блох. — Это большие деньги. Так что ваш Лешенька погиб зазря. А я уйду.

— Никуда ты не уйдешь, — остановил его Костик. — Лена уже пыталась уйти.

— Для кого готовят вторую операционную? Для кого из нас?

— Для кого из нас? — тупо повторил Блох. И тут подошел заведующий отделением.

— Отпустите его, — сказал Григорий Сергеевич. — Вы совершенно распустились.

Непонятно было, к кому относился последний упрек. Но в его голосе было столько власти, что даже Блох протрезвел. Отпустил стену и выпрямился.

— Тебя, Иван, интересует, для кого предназначена вторая операционная? Для этого совсем необязательно мордовать лечащего врача. Я предупреждал тебя, Иван, что твои приключения закончатся плохо. Эта операционная не имеет отношения к вашему клону. И немыслимо подозревать меня в том, что я могу что-то утаить от вас. Эта операционная готовится для девицы, которая пищит на сцене под нелепым псевдонимом Травиата и которой месяц назад президент вручил орден «За заслуги перед Отечеством». Потому что она — национальное достояние Федерации.

— Травиата? — В моем голосе, видно, прозвучало столько всего, что Костик тревожно спросил:

— Ты чего, Ваня?

— Надеюсь, тебе есть о чем подумать, Ваня, — сказал Григорий Сергеевич.

Он протянул длинную руку, схватил за плечо своего помощника и повлек к ординаторской.

— Вы хотите сказать?… — спросил я.

— Именно это я и хотел сказать.

— Но этого быть не может!

— Поверь мне — это решение ученого совета. И я не в силах его изменить. Завтра операция.

— Мне надо вам все объяснить!

— Ой, только не это, — раздраженно бросил доктор. — Мне все это ужасно надоело.

— Ему надоело! — Блох поднял палец к потолку. — На-до-е-ло!

Григорий Сергеевич потащил Блоха по коридору и, когда спиной почувствовал, что я все-таки иду следом, крикнул, не оборачиваясь:

— Я тебе не помогу! Уйди! Я с тобой вообще разговаривать больше не желаю!

Доктора исчезли за дверью, а Костик удержал меня за локоть.

— В самом деле, пустой номер. А что, твою красотку принесут на алтарь Отечества?

— А она, дура, думает, что ее готовят к счастливому браку.

— Браки заключаются на небесах, — заметил Костик.

У нас у всех вместо чувства юмора получилось чувство иронии.

— Там совокупятся ваши физиологически неполноценные души, — закончил он сентенцию.

— Души не бывают неполноценными, — возразил я.

— Что будешь делать? — спросил Костик.

— Думаю.

— Думай скорей. Ужин близится.

— Она решила, что мы с ней должны пожениться, — признался я. — И ей Мария Тихоновна разрешила. Значит, их главврач уже знала, что Дашку выбрали. Назначили на операцию.

— Сердце?

— Сердце.

— Сволочи!

Клон на глазах терял лояльность к власти. Это было плохо для власти, но куда хуже для клона.

— Мы становимся людьми, — сказал я. Костик кивнул.

— Я пойду к Марии Тихоновне, — заявил я.

— И ничего не добьешься.

— Я скажу ей, что если они не остановятся, то я уйду в город, у нас ведь даже паспорта есть.

— В охране, у полковника, а он скажет, что тебя не существует.

— Но вы-то меня поддержите?

— А не проще им будет нас усыпить — и в мусоросборник?

— Через пять минут здесь будет полно охранников.

— Я побегу к своим, — сказал Костик. — Мы постараемся закрыться. И будем думать. Тем более что многих придется убеждать. Ведь у нас один добрый всемогущий бог — Григорий Сергеевич.

— Я еще вчера был его рабом… И погубил Лешеньку.

— Лешеньку погубил его язык. Беги, пока не поздно. Только не к врачихе. Лучше постарайся проникнуть к ним в клон и рассказать девочкам, какая на самом деле их ожидает семейная жизнь.

Он толкнул меня в сторону хирургии.

И убежал к спальням.

Так началась война клона и людей. Хотя разве это война…

12



Он еще не успел скрыться с глаз, как я уже сообразил, куда пойду.

Туда, где меня не будут искать.

Никто не подумает, что я смогу туда направиться.

Я быстро прошел по коридору между операционными. Там уже было людно, но никаких сигналов еще не поступало. Наверное, охране было приказано изъять меня без шума.

Они опасались лишних свидетелей. Возможно, в бригаде хирургов были люди, которые не подозревали, что чужие органы попадают в наш Институт не случайно, а выращиваются вместе с людьми.

Ах, как много было болтовни по поводу появления на свет овечки Долли! Клонирование опасно! Клонирование ужасно! Не ходите, дети, в Африку гулять! Так будут создавать солдат!

Пока что солдат создавать нерационально, потому что ценность нынешнего солдата определяется не его мышцами, а знаниями, которые передать клону сразу не удается. Может, когда-нибудь научатся, и тогда сперма полковника «N» станет продаваться на международных рынках по цене бриллиантов. А пока оказалось, что деньги под клонирование можно получить, если клон тоже будет платить за право существовать.

Я дошел до боксов.

Прошел мимо палаты с маршалом, который оказался другим. Возможно, старшим лейтенантом запаса, не более того. А вот в одном из дальнейших боксов должна лежать, и ее готовят к операции, сама певица Травиата, кумир толпы.

Я отыскал ее бокс.

По оживлению вокруг нее, по суете, закрывающей мне путь внутрь.

Напротив и чуть наискосок была кладовка.

Такие кладовки появляются в нужном месте и в нужный момент, чтобы герой авантюрного романа мог в них спрятаться и дождаться того момента, когда коридор опустеет.

Так случилось и со мной. В конце концов я и есть герой авантюрного романа.

Напротив палаты, в которой поместили Травиату, и чуть наискосок был стенной шкаф, где хранились щетки, швабры, пылесос, банки с краской от какого-то из последних ремонтов и еще масса ненужных вещей, которые не давали возможности уютно устроиться, но по крайней мере помогли мне укрыться от преследования. Охрана отчаянно искала меня по закоулкам нашего отделения, перевернула все у женщин, в бассейне — где только они не рылись! Даже в кабинетах врачей, но вот хирургическое отделение, особенно тот отсек, который был выделен для завтрашней операции, казался им бесперспективным.

Я даже соснул немного. Потому что суета в коридоре никак не утихала.

Движение времени было для меня условным.

Я вылавливал какие-то мгновения, но точно о его течении не знал. Например, уже глубоко вечером в коридоре остановились две сестры, одна из них уходила домой и стала говорить товарке, что спешит, потому что боится опоздать на метро. Метро, я слышал, закрывают за полночь. Я пытался считать, вспоминал стихи, дремал…

Наконец я убедил себя, что пора идти.

Позже Институт уже начнет просыпаться.

Тело мое, хоть и затекло, умоляло меня еще повременить, ему так не хотелось решений и поступков.

Я вылез.

Постоял, готовый в любой момент нырнуть обратно в чуланчик.

Никого. Даже в концах коридора никого.

Я медленно открыл дверь в палату.

На обыкновенной койке лежала обыкновенная девушка.

Она была совсем не похожа на ту Травиату, которую я видел по телевизору и в журналах.

А похожа она была на Дашу.

Волосы прямые, русые. А почему она блондинка на сцене? Лицо бледное, скорее миловидное, но не более того.

Она была подключена к капельнице, за кроватью стояли мониторы — видно, они хотели перед операцией знать все, что происходит у нее внутри.

Я подошел к кровати.

Кровать была высокая. Куда выше той койки, на которой мы чуть было не поженились с Дашей.

Когда я подошел к ней. Травиата открыла глаза.

— Я не сплю, — сказала она. — Извините. Я знаю, что нужно спать, но ничего не получается.

— Это хорошо, — сказал я. — А как тебя вообще зовут?

— Вообще? Полина.

— А в самом деле?

— И в самом деле… Лариса, а что, не нравится?

— Нормально.

Она устало прикрыла глаза.

Я смотрел на нее и думал: ну ничего в ней особенного, тем более того, что показывают по телевизору. Даже имени у нее своего нет.

— Дышать трудно, — сказала она, приподняла слабую руку, показала на монитор. — Видишь, как прыгает?

— Вижу.

— Мне должны операцию сделать, — сказала она. — А сейчас состояние стабильное.

— А что у тебя?

— У меня врожденный порок, а недавно в нем что-то случилось, и у меня уже клиническая смерть была, честное слово!

Она же совсем еще молодая!

— Мне сердце будут пересаживать, — сказала Травиата. — Интересно, я завтра могу проснуться, а могу и не проснуться. А ты тоже здесь лежишь?

— Нет, — сказал я. — Я здесь работаю.

— А ты садись, — предложила Травиата. — Посиди со мной. Я сестру отпустила поспать. Представляешь, она призналась, что на свадьбе гуляла у подруги и совсем не спала. А сказать никому нельзя — выгонят. Смешно?

У Травиаты был южный говор, она даже ударения ставила неправильно.

— Ты с юга?

— Не, — сказала она, — с Краснодара. А ты?

— Я здешний.

— А я Москву не люблю, — призналась Травиата.

Я понял, что мне хочется говорить с ней и, может, даже подружиться. Хорошая девочка, нормальная. Но у меня совсем мало времени.

— У меня здесь квартира есть и коттедж в Барвихе. Я маму сюда хотела привезти, а она не поехала. У нее там хозяйство. Я ей говорю: на фига тебе хозяйство? А она мне говорит: ты лучше мне материально помогай, а я буду в банк деньги дожить. А то пропадет твой голосок, на что жить будем? Смешно?

Я пожал плечами.

— Ты замужем? — спросил я.

— А ты разве не читал в журналах? Ну, ты смешной. Я же разошлась. Он миллионер, такие букеты мне приносил! Но я в кино решила устроиться, а он стал к режиссеру ревновать, дурачок какой-то, у нас ведь за все платить надо.

— Ты с какого года?

— Я уже не молодая, но только кажусь молодой. Мне скоро двадцать два. А ты чего спрашиваешь?

— А моей девушке восемнадцать, — сказал я.

— Смешно! Когда мне восемнадцать было, кто меня знал? В самодеятельности выступала.

— А ты знаешь, откуда тебе сердце возьмут?

— Ой, я думала об этом! Честное слово, думала. Я думала, а вдруг это мужское сердце, тогда у меня волосы будут расти! Ужас какой-то! Или плохой человек. Я не переживу.

— Но ведь не откажешься?

— Тебя как зовут?

— Иваном.

— Ваня, а ты бы отказался? Я так жить хочу!

— Только ты одна жить хочешь?

Она не совсем поняла мой вопрос, закрыла глаза, лоб у нее был мокрый, она устала. Я взглянул на монитор. Сердце ее билось чаще, но мельче.

— Мое искусство миллионам людей нужно, — сказала она наконец. — Ты не представляешь, как меня все любят! Я сознание вчера потеряла на сцене, говорят, некоторые хотели покончить с собой, а сюда меня перевезли по личному указанию министра здравоохранения. У него мое дело на контроле.

— Так тебе не сказали про сердце?

— Я же тебе говорю, что мандражу! — В голосе возникла и Умерла визгливая нотка. — Иди, я спать буду. В меня столько накачали наркоты, даже удивительно, что я с тобой разговариваю.

— А я знаю, чье сердце.

Когда я сказал эту короткую фразу, мне сразу стало легче, как Цезарь, перешел Рубикон. Теперь можно расправиться с сенаторами.

— Что ты говоришь, Ванечка?

Как женщина, она почувствовала по моему тону: дело плохо.

— Я люблю эту девушку.

— Ты любил ее? Ужас какой-то. Она умерла, да?

Я не смог ответить, а воображение певицы вдруг понесло ее:

— А твоя девушка красивая, да, добрая? Ой, как хорошо! Мне повезло, в натуре. А я так боялась… А что с ней, под машину попала?

— Она живая, — сказал я. — И даже не знает, что завтра умрет.

— Кончай хохмить!

Ее сердце екнуло, и монитор показал лишний пик.

— Я не шучу. Стал бы я шутить. Подумай — здесь и сейчас. Разве это место для шуток?

— Тогда хоть объясни!

— Ты про клон слышала? Про клонирование?

— Овечка Долли, да? Мне Крутой предлагал такой псевдоним взять, а ребята освистали. Это пускай Свиридова про свою овечку пищит.

— Погоди, послушай меня. Клоны уже есть. Я сам из клона.

— Что это?

— Берут клетки донора, отца, и выращивают их в пробирках. Сколько смогут, столько и выращивают. Я знаю, что сначала нас было двадцать семь. Девять забраковали — процент ненормальности очень велик. Восемнадцать осталось. Нас было восемнадцать, и мы были одним клоном, то есть абсолютно одинаковые! Правда, абсолютного ничего нет, но ты бы нас не различила.

Вдруг она захихикала, лицо сразу ожило, стало таким милым и лукавым.

— Вас в одинаковых колясочках возили, — сказала она.

— Нет, — ответил я. — Мы сразу родились взрослыми. Два года назад. Мы родились в том возрасте, в каком был наш донор, наш отец. Ему было восемнадцать, и его никто не знает.

— И вы ничего не знали?

— В следующий раз объясню, — пообещал я. — Кое-что знали, кое-чему нас учили. Мы — часть большой научной программы.

— А где Долли?

— Если заболел очень большой, знаменитый человек или очень нужный нашей стране, то мы приходим на помощь. Мы… отдаем свою печень, сердце, глаза, чтобы спасти человека.

— Но ведь так погибнуть можно!

— Нас было восемнадцать, а осталось десять.

— Это ужасно!

— Были такие стихи поэта Тихонова: «Не все ли равно, сказал он, где. Пожалуй, спокойней лежать в воде».

— Ты смеешься, да?

— Какой уж тут смех. В соседней палате лежит маршал, летчик, великий человек. Лешенька из нашего клона отдал ему свою печень.

— Да точно врешь!

И я подумал — вот она встанет, захочет проверить, пойдет в соседнюю палату, а там совсем другой, коммерческий пациент. Но она же не пойдет.

— И еще есть другой клон, женский. Там есть девушка, которую я люблю. Она должна завтра отдать тебе свое сердце.

— Помолчи ты со своими глупостями! А то я кричать буду.

— Почему?

— Потому что ты нарочно меня пугаешь. Тебе деньги нужны?

— Ты не веришь?

— Так я тебе и поверила!

— Ты откажешься от операции?

— Никогда не откажуся! Врешь ты все.

— Мою девушку зовут Дашей. Она на тебя немножко похожа. Только не умеет петь. А может, просто не училась петь.

— Так не бывает, — сказала Травиата. Да какая она Травиата — точно, Лариса.

— Почему?

— Потому что их всех давно бы посадили.

— Лариса, — сказал я. — Об этом же не пишут в газетах. Об этом вообще не говорят. Этого нет. И меня нет.

— А у тебя паспорт есть? — спросила Лариса.

— Он лежит в отделе безопасности Института, — сказал я. — Мне так говорили.

— Никто никогда не станет убивать человека.

— А для меня в этом не было ничего удивительного. Я только недавно подумал, что это неправильно. Нас так научили, что человек должен уметь жертвовать собой ради народа, ради родины. Ты знаешь об Александре Матросове, о Гастелло?

— Я знаю про японские харакири, — вдруг сказала Лариса.

— Ничего общего. У нас высокая цель. Я был в этом уверен, но сейчас уже не так уверен. Даже не из-за себя. А потому что моя Даша и ты — вы ничем не отличаетесь. Только ты свое уже пожила, и в «Мерседесе» каталась, и коттедж построила, а Дашка ничего не видела, но очень хочет выйти замуж и родить ребеночка.

— Ой, я тоже хочу ребеночка, — тихо сказала Травиата. — Только мне нельзя. — Она коснулась длинными тонкими пальцами груди слева, показывая, что виновато больное сердце.

— Ты откажешься от операции!

— Не говори глупостей, Ваня, — сказала она. — Ты псих, но должен понимать, никто меня слушать не будет. Они сделают как надо, даже если бы ты не придумывал, а в самом деле такая фабрика работала, чтобы из людей людей делать. Они же в этом никогда не признаются.

— Тогда уходи, — сказал я.

— Как так — уходи?

— Вставай и уходи.

— Мне нельзя вставать, я умру.

Ну почему я заранее все не продумал? Я решил было, что расскажу правду Травиате, она поймет и уйдет из Института. И Дашку не тронут.

— Но что мне делать? — взмолился я.

— Пускай Даша твоя уходит!

— Она не уйдет. Она мне, как и ты, не поверит.

— Это все твои фантазии. Нет никакой Даши…

— Откажись, а?

— А теперь я и не подумаю. Мне жить хочется, а ты все врешь.

— И пускай Даша умрет?

На мониторе ее сердце билось, как азбука Морзе, — часто и мелко…

— А если бы была, — произнесла Травиата с трудом. — Ой, как больно! Если бы была, я бы все равно согласилась. Я — великая певица, меня вся страна любит, а твоя Даша — искусственная овечка, которую и сделали специально для того, чтоб использовать…

Не знаю, что меня подняло с табуретки, на которой я сидел.

— Нет, — прошипел я, сам не слыша своих слов, — ты этого не сделаешь!

Я рванулся к ней, чтобы убить. Не верите? Я сам теперь не верю, но я хотел только одного — убить ее, чтобы спасти Дашку.

— Ой, как больно! — Она вяло отбивалась, а я отбросил ее руки, чтобы дотянуться до горла.

— Доктора… спаси…

Я клянусь, что не дотронулся до ее шеи.

Но она, видно, думала, что дотронулся.

Она затрепетала, мелко, с хрипом, и мне стало страшно, как будто я ее убил.

Все еще склоняясь над ней, я обернулся к монитору.

Его пересекала прямая линия, как граница моря.

Рот Ларисы был полуоткрыт, и глаза неподвижно смотрели на меня.

И тогда я понял, что убил ее.

Ее сердце было таким слабым, что ему хватило испуга.

Я кинулся бежать из палаты.

Через секунду пойдет сигнал с центрального пульта.

Я побежал в другую сторону, к нашему отделению.

Мимо операционных и палат.

И когда меня схватили охранники на входе в наше отделение, я уже пришел в себя настолько, что сообразил: Даша спасена. Сегодня спасена. Некому отдать ее сердце.

Меня там, в палате, не было. Умру, но не сознаюсь. Ведь Травиата умерла сама по себе.

Значит, мне повезло?

Меня били, толкали, и какой-то из них все повторял, что мне не жить на свете.

Они втолкнули меня в бельевую.

Там уже собрались все наши. Весь клон.

Избитые, в наручниках, некоторые в крови.

— Нас убьют? — спросил Рыжий Барбос у охранников.

— А ты как думал? — сказал полковник, который стоял в дверях за спинами своих подручных. Дверь захлопнулась.

— Ох мы и дрались! — радостно сообщил Костик. Слепой Кузьма сказал:

— Я палку о кого-то сломал.

Они говорили все вместе, им так хотелось похвастаться своим новым бойцовским статусом. Они не понимали, что нас в самом деле лучше убить. Нужен несчастный случай — пожар или пищевое отравление. Но чтобы мы исчезли. Я хотел сказать, что мы должны дорого отдать свою жизнь. Так говорится в кино.

Но дверь открылась — и трех минут ведь не прошло с начала моего заточения.

Там стоял доктор Блох.

Пьяный, но не настолько пьяный, как утром.

— Выходи, узники тела и совести, — загадочно заявил он. Мы вышли, но осторожно, как выходит к кормушке битая псина.

— Вам все равно не поверят, но жить будете.

Из кабинета Григория Сергеевича вынесли носилки. Носилки были покрыты простыней, и головы не видно.

— Как так? — спросил Костик.

— Цианистый калий, — пояснил Блох.

— А можно в женское отделение? — спросил я.

— И не мечтай. Ты далеко не уйдешь. Тебя перехватят. И могут убить.

— При попытке к бегству, — глупо засмеялся Костик. Но я не обиделся. Костик был напуган.

— Я надеюсь, — сказал Блох, — что о девушках позаботятся. Он приложил указательный палец к губам, словно мы играли в прятки.

На черной лестнице, куда он выпустил нас, открыв дверь своим ключом, никто не встретился. Мы помогали спуститься тем, кому было трудно.

— Держитесь вместе, — сказал Блох.

Калитка в тихий переулок, зажатый между высокими глухими заборами, была не заперта.

— Уходите. Вот деньги, — сказал Блох. — На первое время хватит.

Блох захлопнул калитку.

Мы остались одни.


Критика

Вл. Гаков КУДА КЛОНЯТ ФАНТАСТЫ?

В последние несколько лет тема клонирования стала едва ли не самой популярной в тех газетно-журнальных рубриках, что призваны знакомить читателей с новостями с переднего края науки (за что отдельное спасибо овечке Долли). И практически в каждой второй статье авторы поминают добрым или недобрым словом писателей-фантастов: мол, напредсказывали, а нам теперь расхлебывай… Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что ссылки на научную фантастику слишком поспешны: что-что, а тема клонов в ней представлена на удивление скудно.

Большая часть написанного «о клонах» к биологической проблеме клонирования никакого или почти никакого отношения не имеет. Самые заметные рассказы и романы из этого ряда — по сути, совсем о другом. Зато научно корректных произведений о клонировании и его социальных и психологических перспективах (ибо это, а не проблемы биологов, в конечном счете должно заботить писателей) не так много, как кажется.

Причина, в общем-то, очевидна: клонирование, как оно понимается специалистами, художественную литературу не может особенно интересовать. А вся поднятая за последние годы шумиха вокруг овечки Долли и перспектив массового выращивания не только агнцев, но и козлищ — суть результат недоразумения, рожденного массовой необразованностью так называемой широкой публики.

Итак, «клон — это популяция клеток или организмов, произошедшая от общего предка путем бесполого размножения». Еще недавно биологи, рассуждая о проблемах клонирования, говорили лишь о низших формах жизни — от микроорганизмов до растений. Однако разве широкую публику интересуют микробы, растения или даже животные? Пусть этим занимаются микробиологи, ботаники и зоологи. Зато перспективы выращивания генетических копий живущих или умерших людей (для чего нужно перенести ядра соматической клетки от донора в яйцеклетку, затем имплантировать ту во влагалище «приемной матери», которая и родит искомого клона), действительно, могут привести в восторг или ужас.

Весь сыр-бор, включая душераздирающие сценарии клонирования вождей третьего рейха или вождей мирового пролетариата, разгорелся, повторяю, из-за недоразумения. Создать генетическую копию того человека, что покоится в Мавзолее, в принципе, возможно — генетического материала хватает. Может быть, рожденный таким образом человек будет даже картавить, рано облысеет и станет покрывать свою лысину кепочкой. Но вот вождя мирового пролетариата из него не получится — как бы о том ни мечтали убежденные ленинисты. Для этого необходимо было бы параллельно воссоздать и тот мир, в котором формировалась личность будущего Ленина, и тот пролетариат, которым он так удачно рулил. А где сегодня тот мир и тот мировой пролетариат…

Тем не менее страхи на темы возможных социальных и психологических последствий клонирования людей имеют под собой основание. Всякое вторжение в процесс биологической эволюции — зачем-то ведь она остановилась на половом размножении высших животных (включая человека), отказавшись от партеногенеза (или клонирования) — чревато непредсказуемыми последствиями. Но то же можно сказать о любом другом достижении науки и техники. Тем более очевидны возможные злоупотребления, связанные с клонированием, однако к науке отношения не имеющие. Сегодня клонирование человека и даже отдельных его органов для нужд трансплантации трудно себе представить без сопутствующих негативных последствий. Например, богатые пациенты, которым требуется пересадка, могут очевидным образом стимулировать докторов, чтобы те «помогли» донору поскорее отправиться в мир иной… Однако если говорить о психологических травмах клонированных, тем более о перспективах появления на свет точных копий знаменитых злодеев и преступников прошлого, то страхи, скорее всего, преувеличены. Как преувеличены и утопические надежды на искусственное «выведение» новой — лучшей — породы людей, о чем неоднократно писали фантасты.

Между прочим, «клоны» давным-давно живут среди нас — и своим появлением на свет они обязаны не прогрессу медицины и биологии, а простой случайности. Это пары так называемых однояйцевых близнецов. Возможно, для узких специалистов сравнение последних с клонами звучит как ересь, но, если не вдаваться в тонкости, два человека, родившихся из одной и той же оплодотворенной яйцеклетки, — чем не клоны? По крайней мере, в Энциклопедии научной фантастики под редакцией Джона Клюта и Питера Николса это утверждается вполне определенно, а данный обзор предназначен читателям не каких-нибудь «Успехов биологических наук», но журнала научной фантастики.

Пока ничего особенно фантастического и даже драматического в судьбах однояйцевых близнецов ученые, насколько мне известно, не наблюдали. Эти же реальные «клоны», кстати, продемонстрировали то, что известно каждому мало-мальски образованному человеку: личность человека определяется не столько генетикой, сколько социальным окружением, в которое входит и воспитание, и образование, и обстановка, сопровождавшая данного индивида на ранних этапах формирования его психики.

То есть генотип (наследственность), конечно, отрицать несовременно, но есть еще и фенотип — «совокупность всех признаков и свойств организма, сформировавшихся в процессе его индивидуального развития… складывается в результате взаимодействия наследственных свойств организма — генотипа и условий среды обитания». А выше, если говорить не об организме, а о личности, по идее, должен находиться еще какой-нибудь «психотип»…

Иначе говоря, клоны, будучи генетически идентичными с момента имплантации, после появления на свет могут оказаться в различных социальных средах, которые обязательно окажут воздействие на их развитие — отнюдь не идентичное.

Только наивным «генетическим детерминизмом» можно объяснить упрямую уверенность авторов — как популяризаторов, так и фантастов — в том, что, создавая клон, мы буквально «повторяем» ту личность, которая была донором.

Один колоритный пример, который и послужит мостиком к научной фантастике.

Клоны, рожденные из соматических клеток Гитлера, его копией — той, что и пугает нас более всего! — не станут. Будут выведены люди, обладающие генетической «матрицей» вождя третьего рейха, но какими личностями они будут, существенно зависит от их социального окружения. Чтобы вырастить точное подобие фашиста и врага рода человеческого, потребуется сущая мелочь: создать для клонированного младенца точную копию Австрии конца прошлого века и проиграть в мельчайших подробностях всю историю человечества до начала 1930-х годов. Причем, осуществить все это в идеальных лабораторных условиях, перекрыв для рождающегося фюрера любые каналы информации из внешнего, «реального» мира — где и рейх был разгромлен, и Нюрнберг поставил на гитлеровском творении точку! Иначе — провал эксперимента.

Только в этом почти неосуществимом сценарии остается вероятность того, что неонацисты обретут новых бесноватых фюреров, причем размноженных в любом требуемом количестве.

Именно это впечатляюще продемонстрировал один из немногих авторов научной фантастики, корректно разобравшийся в проблеме клонов: американский писатель Айра Левин. В его романе «Парни из Бразилии» (1976) современные последыши нацистов во главе со спрятавшимся в Южной Америке престарелым освенцимским врачом-убийцей Менгеле пытаются клонировать гитлеров из сохранившихся волос покойного вождя. В результате выходит сущая чепуха: чтобы рожденные мальчики действительно стали фюрерами, приходится создавать для них соответствующую социальную среду…

Но это произведение — редкий пример на фоне общей путаницы с клонами.

Джон Клют отмечал: главная ирония заключается в том, что первое научно-фантастическое произведение, в заглавии которого стоит это слово, — роман «Клон» (1965) Теодора Томаса и Кейт Вильхельм, — никакого отношения к биологическим клонам не имеет: чудовищное «дитя» экологической катастрофы оказывается просто разросшейся единой клеткой, пожирающей все на своем пути. Клон — это не просто «дубль», генетический двойник. Это человек, рожденный старым добрым способом, но обладающий идентичным генотипом с донором. Поэтому сразу же отбросим многочисленные произведения, где человека дублируют с помощью всевозможных камер-дупликаторов или роль последних играют различные временные парадоксы (например, при прохождении через сингулярности). А вот гипотетическое «царство амазонок — жриц партеногенеза» (как назвали их Стругацкие в «Улитке не склоне») — это уже теплее. Если не вдаваться в нюансы, то «однополые утопии» в романах Пола

Андерсона «Девственная планета» (1959), Чарлза Эрика Мэйна «Мир без мужчин» (1958), в концептуальном рассказе Джеймса Типтри-младшего «Хьюстон, Хьюстон, как слышите?» (1976) или той же «Улитке…» вполне уместны в данном обзоре, хотя, во всех указанных произведениях, кроме последнего, о биологическом процессе клонирования даже не упоминается.

Что еще можно записать в актив научной фантастики? Артур Кларк в романе «Имперская Земля» (1975) предполагает, что с помощью клонирования будет выведена своеобразная звездная династия космических пионеров. В рассказе Роберта Блоха «Во веки веков и да будет так» (1973) оно становится способом продлить физическое существование индивида после наступления смерти. Примерно о том же говорит Теодор Старджон в психологической новелле «Раз любишь — позаботишься» (1962), героиня которой, потеряв возлюбленного, пытается возродить его, клонируя из раковой клетки!

Более «легкомысленной» можно назвать идею клонирования исчезнувших животных, например, динозавров для тематических парков развлечений будущего, развитую Майклом Крайтоном в романе «Парк юрского периода» (1990). В романе Бена Бовы «Умноженный человек» (1976) ради общественного спокойствия и сохранения социального status quo клонируют умершего американского президента; в «Ночах Мерседес» (1987) — актрису и секс-символ нации; а в «Мидасе» (1987) немецкого писателя Вольфганга Йешке — знаменитых ученых.

Многих писателей, обращавшихся к проблеме клонирования, менее всего интересовали его реальные биологические и психологические перспективы. Просто литературные клоны оказались удобной научно-фантастической маской, приемом, с помощью которого лучше, нагляднее, парадоксальнее выступает человеческая личность — со всеми своими загадками и проблемами. Таковы клоны в романах «Пятая голова Цербера» (1972) Джина Вулфа и «Клон» (1972) Ричарда Каупера. А в «Железной мечте» (1972) Нормана Спинрада описана альтернативная история, когда неудавшийся венский художник Шикльгрубер эмигрировал в США, стал там заурядным автором «героической фэнтези» и в романе «Повелитель свастики» описал, в частности, заселение иных звездных миров клонами истинных арийцев-эсэсовцев. Иные авторы увидели в клонировании еще один механизм создания утопии. Эти настроения подстегнул выход в 1968 году научно-популярного бестселлера Гордона Тейлора «Биологическая бомба замедленного действия». Среди прочих тем автор с энтузиазмом обсуждает перспективу появления целиком клонированного поколения, связанного внутренней генетической общностью и взаимопониманием. Мир в буквальном смысле «всех людей — братьев» неизбежно станет миром кооперации, а не конкуренции, взаимопонимания, а не разрозненности, всеобщего единения душ, а не растущей некоммуникабельности. Подобное «гештальт-общество» в чем-то сродни утопии экстрасенсов-телепатов, также неоднократно описанной в мировой научно-фантастической литературе.

Закономерно, что подобной социальной перспективой клонирования заинтересовались в большинстве своем представительницы прекрасного пола. Вообще список серьезных произведений о клонировании, написанных авторами-женщинами, не уступает аналогичному «мужскому». Архетипический рассказ Урсулы Ле Гуин «Девять жизней» (1969), романы «Клонированные жизни» (1976) Памелы Сарджент, «Где допоздна так сладко пели птицы» (1976) Кейт Вильхельм (еще одна «бесполая» утопия женщин, возникшая на развалинах нашего мира, потерпевшего экологическую катастрофу), Кэролин Черри «Сайтин» (1988), Наоми Митчинсон «Третье решение» (1975), Нэнси Фридман «Джошуа, сын Ничей» (1973), уже упоминавшийся рассказ Типтри (псевдоним Алисы Шелдон).

А малоизвестная писательница (и, судя по всему, ярая феминистка) Анна Уилсон в романе «Гравированные камни»[5] (1991) доходит до совсем уж радикального предположения: как только проклятые мужики-шовинисты научатся клонировать самих себя, то весь их мужской эгоизм и нарциссизм реализуется именно в этом, и старый добрый способ продолжать себя в детях попросту потеряет для сильного пола всякий интерес…

В заключение стоит упомянуть о считанных произведениях отечественной фантастики, имеющих отношение к теме.

Первым, конечно, вспоминается остросюжетный научно-фантастический детектив Павла Багряка «Пять президентов» (1969), в котором «их» президентов клонируют с далеко идущими политическими целями. Однако еще в 1961 году, когда разгромленная отечественная генетика еще только-только успела отмыться от ярлыков типа «продажная девка империализма», в рассказе Анатолия Днепрова «Пятое состояние» ученые уже пытаются создать живую клетку. И в вышедшем годом позже рассказе того же автора — «Формула бессмертия» — упоминается аппаратура, позволявшая «создавать» детей искусственно, в лабораторных условиях.

Зачем это нужно исследователям — кроме понятного научного любопытства, — автор, правда, внятно объяснить так и не смог. Зато сегодня это разъясняют в СМИ все кому не лень, вдохновляя или пугая публику, а по сути — дезинформируя ее. Вот уж воистину: по улицам клона водили…

Проза

Роберт Рид ГЕРОЙ





Иллюстрация Владимира Овчинникова

— А теперь насчет его возраста, — сказал Андерлол. — Он у него уже преклонный, но дело даже не в этом. Нас беспокоит весь пакет ваших предложений. Факторы износа, необходимость срочного хирургического вмешательства…

— То происшествие в Южной Зоне случилось почти год назад, значит, ваш персонаж живет в уединении вот уже… — И очень удачно восстанавливается, — вставила женщина, глядя только на меня. Ее звали Блондиночка (очень подходящее имя), ей было лет тридцать пять, и она была чертовски хороша собой. Густые золотистые волосы, ярко-синие глаза, атлетическое и притом отчетливо женственное телосложение.

Словом, ее пакет сильно меня заинтересовал. Беспардонно игнорируя моего ассистента, Блондиночка демонстрировала полное доверие ко мне. Ухмыльнувшись и даже слегка подмигнув, она заявила:

— Мой Родни полностью поправил здоровье. Загорел, окреп, отдохнул.

Андерлол раздраженно фыркнул.

— Что за бессмыслица?

— Это старые земные понятия, — объяснил я. — Люди нефтяного века принимали поврежденную солнцем кожу за признак крепкого здоровья.

Блондиночка была сверстницей Андерлола и наверняка повторяла слова своего старика-босса, уроженца Земли. Но почему она называет его «мой Родни»?

— Все равно, — не сдавался Андерлол. — Самое свежее, что в нем есть, — новый позвоночник. И соответствующие шрамы.

— Не позвоночник, а загляденье, — вмешался второй представитель скромного лагеря Родни. Этот назвался Сверхзвуковым Громом — более дурацкого имени я не слыхивал. Что ж, ему было двадцать с небольшим — ужасный возраст, когда люди позволяют себе невесть что. Гром был крупным мускулистым парнем, не менее импозантным внешне, чем Блондиночка, только каким-то слишком уж правильным. С намеком на страсть в голосе молодой Гром добавил: — Наш персонаж очень крепок и везуч. Не персонаж, а ходячая легенда. Мне даже непонятно, зачем понадобилось это бессмысленное совещание…

— Спокойно, — приструнила его Блондиночка.

Гром закрыл рот и больше его не открывал, кривя губы, словно от горечи.

— Это бессмысленное совещание — моя блажь, — объяснил я. — Представьте, у меня тоже есть сомнения. Всякий полет на Сатурн требует больших капиталовложений. Нам необходима аппаратура, транспорт для ее перемещения и для нас самих. Все это тоже стоит денег. Прежде чем начать, я встречусь со своими испытанными банкирами, продемонстрирую им океан уверенности, пообещаю вернуться живым, с продукцией, которая принесет всем прибыль. Потому что это — бизнес. Коммерческое предприятие. Без надежды на доход никто пальцем не пошевелит. — Глядя на молодую женщину, я заключил: — Ваш Родни — известная физиономия на Сатурне, но давайте не будем лукавить. Он не из первого ряда, не тот искатель приключений, которого тут же узнает любой мальчишка на Земле.

— Кто же тогда из первого ряда?

Я не задумываясь назвал пять имен.

— Двое из них погибли, — напомнила Блондиночка. — Остальные — пожизненные инвалиды.

— Мозги в консервных банках, — подытожил Гром.

Я бросил на него недовольный взгляд.

— Список претендентов второго ряда раз в десять длиннее. Я могу выбирать из полусотни кандидатур. Зачем мне рисковать именно с ним? Что в вашем Родни такого уж особенного?

Наши гости выразительно переглянулись. Блондиночка дотронулась до моей руки.

— Помните последнюю экспедицию в Южную Зону?

— Это когда он чуть не погиб? — проворчал Андерлол.

— Тогда мы оставили на одном из них наш зонд, — проговорила она, по-прежнему касаясь меня.

— На ком это? — спросил мой ассистент, хотя мы оба сразу догадались, на что она намекает.

— Вы про дорадо? — спросил я шепотом.

— Сигналов от зонда все равно не получить, — отрезал Андерлол, отметая все надежды. — Всем известно, какие у этих чудовищ электрические поля.

— А телеметрия? — оживился я. — Порадуйте меня, скажите «да»!

Она утвердительно кивнула и улыбнулась.

— Мы применили экспериментальную схему. Сигнал усиливают токи самого дорадо.

— Значит, вам известно, где он сейчас находится?

Она опять кивнула, не переставая улыбаться. Эта женщина была неотразима. Голосом с соблазнительной хрипотцой она проговорила:

— Заключите с нами контракт. — Ухватив меня за локоть, она объяснила: — Если вы нас наймете, то сможете найти дорадо, когда захотите. Самое знаменитое существо в Солнечной системе к вашим услугам!

Тянет ли дорадо на самое знаменитое существо, известное человечеству, — вопрос спорный. Но то, что он твердо занимает одно из первых мест по части сенсационности, сомнений не вызывает. Это огромные, могучие хищники — сразу три свойства, от которых широчайшая аудитория послушно выпучивает глаза. Полезно и то, что обитают они в штормовой атмосфере Сатурна, образующей чрезвычайно фотогеничный задний план. Самое же главное — эти чудища, как любая колоссальная дрянь из мифологии, крайне редко встречаются: во всей необъятной Южной Зоне, как полагают знатоки, взрослых дорадо наберется от силы десять тысяч экземпляров.

И один из этих десяти тысяч порхает с работающим зондом!

* * *

Взяв со своих спонсоров клятву свято хранить тайну, я показал им объемные графики перемещений нашего птенчика. Со мной была Блондиночка — ворчливых ассистентов мы с собой не пригласили, — и с ее помощью я определял местоположение существа со сверхъестественной точностью.

— Сейчас он летит и охотится в штормовом сгустке, — говорил я — А теперь переваривает органику. Кормится живыми облаками… Опустился пониже и дремлет в неподвижном воздушном пузыре…

Моими спонсорами были триллионеры с Титана, смельчаки, сколотившие свои состояния добычей ископаемых на спутниках Сатурна и превращением этих спутников в подобия Земли. Но с тех пор прошло уже несколько десятилетий, и гордость за свои былые успехи сменилась у них легким разочарованием. Внимая мне, они превратились в малых детей, восторгающихся разноцветными игрушками. Лишь под конец, спохватившись, они пожелали узнать, как мы поступим, когда наконец доберемся до своего дорадо.

Четкого представления об этом у нас не было. Не мог же я сказать им правду: «Что-нибудь придумаем…» Вот я и брякнул, изобразив самоуверенную безмятежность:

— Родни Мастерс заменит прежний зонд новым. Прибор изнашивается от ударов молний и обмена веществ существа, но если мы сумеем внести в него усовершенствования, то…

Один из триллионеров, победнее, спросил:

— Этот ваш парень, Родни как его там… Он что, собирается прогуляться по туловищу дорадо?

Ничего такого я им не обещал. Прочтя в моем взгляде мольбу о помощи, Блондиночка без колебаний заявила:

— Однажды он это уже сделал. — И добавила со своей обезоруживающей улыбкой: — А в этот раз он прихватит самую современную голографическую камеру, чтобы все заснять. Все!

Вообще-то прошлая прогулка длилась меньше двенадцати секунд: больше бедняга на чудовище не удержался. Но эту деталь Блондиночка опустила. Вместе с другими мелочами: как его зацепило огромное крыло и как он падал десять километров, пока его люди не поймали то немногое, что от него осталось.

Кто-то додумался спросить:

— Где сам мистер Мастерс?

— На Энцеладе, — ответил я.

А моя сообщница добавила:

— Родни хотел присутствовать, но он сейчас на обновлении. Ему ведь надо стать очень крепким.

Это были самые правильные слова, потому что сразу после них богатейший из спонсоров спросил меня, наклонившись вперед:

— Контракт стандартный?

По этому контракту половина прибыли принадлежала им, четверть мне и моей команде и четверть моим новым партнерам. Я хотел было кивнуть в знак согласия, но, как оказалось, у Блондиночки был другой план.

— По-моему, мой Родни достоин одной трети доходов, — брякнула она без предупреждения. — Еще треть пошла бы им. — Она заговорщически подмигнула мне. — Вам тоже пришлось бы довольствоваться третью — но какой! Кажется, у нас получится самое успешное приключение после подвигов Вальдеса на дне моря на Европе.

После этих слов температура в комнате упала градусов на пятьдесят. Но я не подал виду, что близок к панике, — и правильно сделал. В конце концов спонсоры пошли на предложенные условия, так что моя паника сменилась эйфорией. Не проронив ни слова, я получил значительную прибавку. Очаровательная Блондиночка упорхнула вместе со мной и, положив руку мне на плечо, радостно пропела:

— Это надо отпраздновать. Ты знаешь Титан, — польстила она мне. — Как здесь могут по-настоящему развлечься двое людей?

* * *

Встреча с нашей знаменитостью состоялась на Энцеладе. На первый взгляд, Родни ничем не удивлял. Да и на второй, даже на третий взгляд, он остался похож на пожилого бизнесмена в непрекращающемся отпуске. На нем были крохотные плавки, над которыми топорщился внушительный живот. Обрюзгшим лицом и покатыми плечами он походил на человека, знакомого со скукой и растерянностью. Но в представительности Родни нельзя было отказать. Он был очень высок, тем более для уроженца Земли, и потому внушителен, хотя внушительности немного вредил возраст. Волосы у него были длинные, довольно редкие, где-то уже с проседью, где-то еще глянцево-черные. В его генеалогическом древе соединились, должно быть, все мыслимые расы, отчего его кожа имела оттенок карамели. Издали он казался симпатичным, но вблизи это впечатление улетучивалось. С четвертого и пятого взгляда, я отнес Родни к тем счастливчикам, в которых зритель может разглядеть все, что пожелает: и благородного героя, потрепанного судьбой, и умницу, сверхкомпетентного специалиста, и — это чаще — человека из толпы, угодившего в переделку.

Блондиночка позвала его, но было поздно: Родни уже спрыгнул со своего парящего катера, и его крупное тело надолго зависло, поддерживаемое слабой гравитацией и густым тропическим воздухом. Женщина грациозно прыгнула следом за ним. Я поступил так же, очень стараясь выглядеть поизящнее. Но мой опыт жизни при слабой гравитации был недолог, поэтому я слишком сильно оттолкнулся и взмыл высоко в знойное небо. Сверху я наблюдал, как они сблизились и обнялись. Потом их приняла в свое лоно зеленая вода океана, и я потерял их из виду. Одно из тысяч подводных солнц Энцелады било прямо в мои прищуренные глаза.

Вода оказалась теплой и солоноватой, покрытой невидимой, местами проницаемой пленкой, гасящей волны. Подо мной кружили очаровательные ручные рыбки несчетных разновидностей. Я медленно вошел ногами вперед в гостеприимно разомкнувшуюся океанскую толщу. Длинные руки плывущего Родни красиво скользили в воде, выдавая человека, с детства привыкшего к водным забавам. Разумеется, я попытался от него не отстать, и, разумеется, из этого ничего не вышло. Когда я вылез на сушу, Родни уже успел высохнуть и напялить на лицо улыбку. Я по земному правилу протянул ему руку, он потряс ее и, гаркнув «привет!», так стиснул, что я чуть не заскулил.

— Простите, — сказал он.

— Ничего страшного, — пробормотал я, все еще кривясь от боли.

— Никак не привыкну, как будто у меня протезы. Вы же знаете, как это бывает: говорят, что новые конечности будут ощущаться как мои собственные, но где там! Врачи — бессовестные лгуны.

У меня не было опыта в таких делах, тем не менее я вежливо согласился:

— Хорошо вас понимаю.

— А вообще-то я рад знакомству. Наконец-то!

Родни был выше меня, но ненамного. Главное, он был лет на десять, а то и на все двадцать старше, хотя операции и многочисленные шрамы повлияли на него странно: добавили одновременно и мальчишества, и потрепанности. По сравнению с последними съемками его речь немного изменилась: стала сердечнее и быстрее, к тому же он, как мне показалось, не был до конца уверен, о чем говорить, поэтому, скрывая колебания, выпаливал первое, что приходило в голову.

— Как вам нравится мой дом? — спросил он и тут же осведомился о нашем перелете, потом признался, что не любит разросшиеся мегаполисы, к которым принадлежит Титан, и подивился, как я могу там жить. Прежде чем я успел ответить, что рассказываю в своих программах о людях, а вблизи Сатурна люди обитают именно в такой обстановке, он уже принялся живописать свои достижения.

— Мы почти готовы к полету, — заверил он меня и, моментально меняя тему, указал на воду. — Это моя акула! Видите зарубку на спинном плавнике?

На Энцеладе люди держат рыб на правах домашних любимцев. Но мало кто осмеливается дружить со взрослыми белыми акулами, даже если им вживлены имплантанты, заставляющие вести себя прилично. Эта, впрочем, смиренно просила кусочки, по-дельфиньи балансируя на хвосте.

Неуемный поток вдохновенных речей хозяина дома меня настораживал. Почувствовав, наверное, мое настроение, Блондиночка крепко ухватила его заново выращенную руку.

— Как насчет экскурсии, Родни? Уверена, гость будет тебе очень благодарен.

— Действительно, — промурлыкал я.

Он был благодарен за возможность перейти к делу. С проворством давнего местного обитателя он повел нас в свое круглое жилище посередине плота и на протяжении получаса демонстрировал мне бесчисленные реликвии, накопившиеся за многие годы приключений на второй по степени непригодности для жизни планете Солнечной системы. Там хранились плоские фотографии, неподвижные и движущиеся голограммы; все до одного виды были захватывающе красивы, пусть их запечатлевали роботы и непрофессионалы. Каких только трофеев там не было: куски белых шкур, отщипнутые от живых облаков; огромные, невесомые, иссиня-черные снежинки; яичная скорлупа, превосходящая прочностью любую броню; даже шмат заряженного жира из мегафауны Южной Зоны.

— Заряд еще остается, — предостерег меня Родни, поглаживая изолирующий корпус и чуть усмехаясь. — Вы ведь знаете, как это опасно? Я смотрел вашу последнюю работу… сколько раз, Блондиночка? Целых двадцать! — И с неподдельным уважением качая тяжелой головой, добавил: — Отличная работа! Вы умудрились заснять все, что происходило с Калебом на его последнем задании…

Мне не хотелось говорить о Калебе, даже вспоминать беднягу. Помолчав, я с трудом выдавил:

— Большое спасибо.

Образец наэлектризованного жира был выставлен рядом с высоким окном, которое открывало вид ночи, встающей из океанских глубин. Солнца, плывущие под нами, готовились ко сну. Небо, прежде высокое и дымчато-голубое, почернело, приблизилось, усеялось звездами и маленькими зелеными лунами, среди которых царил сам Сатурн со своими ослепительными кольцами. Конечно, Родни поместил свой дом-плот там, откуда была видна планета, которой он посвятил всю жизнь. Поняв мой взгляд, он подошел ко мне, положил на плечо тяжелую руку и спросил:

— Разве не красота?

— Мои камеры беспристрастны, — предупредил я его тихо.

Какое-то время мы оба смущенно молчали.

— Другие колдуют над картинкой, — продолжил я, — но мне это чуждо. Я никогда не делаю цифровых подчисток, понимаете, никогда! То, что вы наблюдаете в моих программах, — это именно то, что происходило на самом деле.

Не знаю, озадачил ли я Родни. Старое и одновременно мальчишеское лицо улыбалось, голос звучал почти ободряюще.

— Другого я не ожидаю. Ведь мы этого хотим, правда, Блонди? Честной работы. Только об этом и твердим, уже язык отсох…

* * *

Сатурн полон жизни, но жизнь эта протекает лениво.

В отсутствие свободного кислорода химический метаболизм идет там в темпе брожения. Соблюсти такой темп могут только крохотные бактерии, но это существование очень хрупко. Чудовищные ветры разносят микробы повсюду, но они чаще попадают вместе со спорами в такие места, где слишком высокие температуры препятствуют органическим процессам. Немногим счастливчикам удается продержаться чуть дольше, и их потомство рассеивается при следующем порыве ветра. Если умудриться сложить вместе все микроскопические организмы Сатурна, то их живая масса сравняется с массой полновесной луны.

Не имея свободного кислорода, Сатурн вовсе не обделен энергией. Атмосферный гелий устремляется в направлении ядра, создавая по пути огромное количество тепла. Нутро планеты, подобное топке, питает ветры и прочие колебания погоды. Одна бесконечно терпеливая мелочь способна выносить сверхзвуковые шквалы, несущиеся вдоль экватора; зато у полюсов ветры стихают до безобидного шепота простых ураганов. Вертикальные потоки, проходя сквозь насыщенные влагой зоны, порождают чудовищные грозы. Электрические токи заменяют ферментное горение сахаров. Органические молнии сверкают не переставая, часть этой смеси засасывается в пласты органических батарей. Залог успеха здесь — масштаб. Своих мелких детей Сатурн изжарил бы, жукам и кондорам его условия сулили бы преждевременную гибель. Там не обойтись без гигантских крыльев и огромных пузырей с горячим газом, которым подавай огромные аккумуляторы…

Дорадо — главный хищник на южном полюсе Сатурна. С виду он смахивает на альбатроса — такое же стремительное тело промеж длинных крыльев, созданных для парения в восходящих потоках горячего воздуха. Правда, рот нормального альбатроса не набит зубами, предназначенными для убийства и раздирания жертвы, а брюхо не способно вместить живое облако. Глаза альбатроса не как окна, распахнутые в инфракрасный диапазон, когти не источают яда. А главное, я никогда не видел птицы с размахом крыльев в добрый километр и с ареалом, простирающимся, по сведениям Родни, на площади, превосходящей Индийский океан.

* * *

Наш корабль «Авангард» представлял собой легкий, совершенно прозрачный шар. Наполненный чистым водородом с давлением менее одного бара, он плыл в зоне повышенной влажности с давлением более десяти бар. Помещения команды и машинное отделение располагались на дне сферы; все вместе было накрыто плотным колпаком, и масса помогала удерживать корабль в равновесии посреди коварных воздушных рек. В Южной Зоне уже много лет длилось лето. Слабый солнечный свет с трудом просачивался сквозь плотные облака аммиака и серных соединений. Однако это был свет солнца, и ему не было конца. А в мире фотосинтеза даже тоненький золотой лучик способен вселить надежду.

«Авангард» был большим кораблем, но мы для экономии веса и денег ограничились минимальной командой. Помимо Родни, Блондиночки и Сверхзвукового Грома, в нее входили три техника, работавших с Родни раньше. Плюс я и Андерлол — вот и все. Прелесть самых лучших камер — в их автономности. Они крылатые, самонаводящиеся и очень прочные. От меня требовалось всего лишь поставить им задачу и задать стиль съемки; правда, мой ворчун-ассистент оспаривал все мои решения — и в отношении камер, и по любому другому поводу.

— Нужна большая глубина, — доказывал он. — Чтобы потом было, что редактировать.

— He хочу рисковать камерами, — возражал я. На Сатурне с погружением в атмосферу дружно выходила из строя любая техника. — Лучше подождем. Займемся съемкой по верхам — тоже неплохо.

Не знаю, согласился ли он с моим вердиктом. С физиономии Андерлола никогда не сходит скептическое выражение. Голосом, полным сомнения, он предупредил меня:

— До нашего дорадо еще тысяча кликов, к тому же он летит в противоположном направлении.

— Он следует стандартным маршрутом, — напомнил я. — Траектория полета кажется хаотичной, но, согласно модели Родни, через два дня мы сблизимся.

— Будем надеяться.

— Тем более, что нам больше ничего не остается. Пока что…

На самом деле его беспокоили не камеры и даже не дорадо. Андерлол — тугодум с минимумом творческих способностей, зато наделен двумя ценнейшими качествами: во-первых, умеет обслуживать и чинить мои камеры, во-вторых, сам напоминает хорошую камеру, замечая все, чем занимаются другие, и без зазрения совести за всеми подглядывая.

— В чем дело? — пристал я к нему.

Он откашлялся и с невыносимой серьезностью доложил:

— Она ходит к нему в каюту. По ночам.

— Ну и что?

— Они любовники.

— Да, любовники, — согласился я. — Мне это известно.

На короткое мгновение Андерлол смешался, потом глуповато хохотнул — очень редкий звук в его исполнении — и заявил с широкой улыбкой знатока:

— У нас маленький корабль.

Оспаривать этот тезис было бессмысленно, и я промолчал.

— Ты меня не понял, — продолжал он.

— Чего тут не понять?

На это Андерлол чеканно изрек:

— Я нервничаю, когда слишком много думаю. Придется разобраться, что к чему.

* * *

Родни всегда сам пилотировал свои корабли. Блондиночка предупреждала меня об этой его причуде, а Гром расхвастался, словно речь шла о нем самом.

— Старик в роли пилота заткнет за пояс Искусственный Интеллект, даже два! — трубил этот невежда. Впрочем, в его словах был резон: двум искусственным интеллектам ни за что не сработаться; это то же самое, что поручить управление кораблем сразу десяти пилотам, даже самым умелым — обязательно перессорятся и испортят простейший рейс.

Сам Родни не упоминал этого своего пристрастия. Он просто пригласил меня во флаер, затолкал в багажное отделение позади своего кресла, оторвался от «Авангарда» и учинил свободное падение, длившееся вечность — пока он, наконец, не удосужился включить реактор.

Поза «руки на штурвале» — для зрителя редкое блюдо. Я сделал себе пометку, чтобы камеры как следует зафиксировали это отклонение от нормы.

— Правда, красиво?

Ускорение от включившегося двигателя вдавило меня в и без того неудобное кресло.

— Что красиво? — выдавил я.

— Все, — последовал жизнерадостный ответ.

— Вот и хорошо, — прохрипел я.

Мы быстро набирали высоту. Как следует разогнавшись, Родни снова позволил летательному аппарату упасть, так что меня вытолкнуло из кресла, и я оживленно завертел головой, чтобы не испугаться. Ничего подобного нашему флаеру не существовало во всей Солнечной системе. Построенный для специфических задач, он имел узкий фюзеляж с пастью, как у усатого кита. Но у этого кита имелись крылышки, и когда главный двигатель стихал, крылышки резали облака, гнулись, даже извивались, подчиняясь какой-то сверхъестественной аэродинамической логике.

Родни сам управлял флаером — юной птицей, пожирающей планктон.

— Да, красиво, — согласился я с ним. — Все красиво.

Небеса походили на птичий глаз и еще лучше всякого глаза впитывали и усиливали льющийся со всех сторон слабый свет. Слева от меня находился грандиозный грозовой фронт, в спокойном состоянии коричневато-оранжевый, но то и дело наливавшийся бело-синим свечением от пронзающих его изнутри молний. Справа завис сонм тучек поменьше — тоненьких, кружевных, цепляющихся друг за дружку трогательными щупальцами и улавливающих одна другую паутиной статических зарядов. Это были знаменитые живые облака. Обычно они старались оставаться невидимыми, сливаясь окраской с фоном и стравливая лишнее тепло, чтобы их не приметили дорадо, парящие на большой высоте. Но пока что ближайшему дорадо было до них целых двадцать часов лету, и облака отъедались молниями. Главной их заботой было сейчас размножение, вот они и занимались крупномасштабным спариванием, демонстрируя себя друг другу во всем блеске и приманивая потенциальных партнеров. Подробности ухаживания и секса на Сатурне почти неизвестны: после десятилетий дистанционного изучения и редких автоматических прощупываний в наших представлениях все еще зияют прорехи с океан величиной. Но у меня создалось впечатление, что бегемоты облачного мира справа от меня — особи мужского пола, которые лезут из кожи вон и демонстрируют во всей красе оперение, лишь бы рассмешить девчонок.

Родни оторвал меня от размышлений биологического свойства.

— Простите?.. — не расслышал я его реплики.

— Паладин! — повторил он с нескрываемым обожанием, даже трепетом. Потом оглянулся, чтобы я видел его широкую улыбку. — Старое слово, означающее «герой-победитель».

— Оно мне знакомо, — заверил я его.

— Для меня это верх стремлений, идеал. — Он сообщал мне нечто важное — это было видно по тому, как он смотрит мне в глаза. Чем больше он заваливал голову вправо, тем сильнее кренился влево наш летательный аппарат. — Знаю, таким был ваш старый друг Калеб. Я дважды с ним встречался и сумел в нем это распознать. В вашем прославленном фильме это прекрасно видно.

— Мы с Калебом не были друзьями, — возразил я.

Родни прищурился и умолк, переваривая услышанное.

— С ним было нелегко — если не сказать покрепче. Вечно мы с ним воевали из-за проектов, вообще из-за всего на свете, — попытался объяснить я.

— Но вы его уважали, — с надеждой проговорил Родни.

— Наверное, уважал. Да, уважал.

— И не можете отрицать: он был смельчаком.

— Не могу, — признал я, думая про себя, что было бы правильнее назвать его отвагу безрассудством.

Наконец-то Родни перестал оглядываться и выправил флаер. После продолжительной паузы он сказал:

— Но героем вы его не считали. Это вы хотите до меня донести?

— Никаким героем он не был.

Теперь мне приходилось довольствоваться только зрелищем всклокоченных волос у Родни на затылке.

— Калеб совершал отважные поступки, — уступил я. И правда, он был первым пилотом, в одиночку пересекшим зону урагана на Сатурне. Его рекорд глубины удержится еще лет десять. Но друг у него был всего один — по имени Калеб.

— Надеюсь, обо мне вы будете лучшего мнения, — отозвался Родни. — Когда все это останется позади, конечно.

Я открыл было рот, но ничего не сказал. Родни опять оглянулся, улыбнувшись мне глазами, и проговорил негромко, но твердо:

— Вот что такое для меня героизм.

Я ждал завершения, ждал долго. Наконец, уже почти не скрывая нетерпения, спросил:

— Так что такое героизм?

— Вот это. — Он опять смотрел вперед, выправляя курс. — Когда обычный человек делает то, чего отчаянно хочется другому.

* * *

Наш лагерь был мал, но не настолько, чтобы двое не могли уединиться.

— Какая-то странная экспедиция, — пробурчал я. — Все говорят загадками.

— Может быть, это изъян твоего слуха — во всем слышать загадки, — сказала Блондиночка.

— Видишь? Вот о чем я толкую. — Я прикоснулся к экрану, меняя точку обзора. Перед нами голубели огромные, но примитивные внутренности дорадо, и помигивал красным зонд. Он непрерывно выдавал данные о биоаккумуляторах чудовища, функционировании его сложной нейронной системы и органов, о назначении которых нам оставалось догадываться. Наш план был прост: Родни предстояло высадиться поближе к зонду и, развернув несколько систем безопасности, прогуляться по спине чудовища и заменить прежний зонд новым комплексом приборов.

Комплекс дожидался своего часа в углу отсека. Его сконструировали и собрали подрядчики на другом спутнике Сатурна, Рее, и я знал о его возможностях только то, что мне полагалось знать. Для меня это был всего-навсего черный ящик размером немногим меньше человека, которому предстояло волочить его по спине чертового дракона.

Блондиночка коснулась экрана, меняя изображение.

— Такая мощь — и такая простота! — восхитился я.

— Это тоже загадка? — пошутила она.

Может быть, подумал я. На самом деле я имел в виду дорадо. Внутренним устройством эта гора плоти была не сложнее медузы. На то существовали весомые эволюционные причины, но оставался и простор для догадок, почему эволюция повернула именно в эту сторону. Для развития мегафауны нужен стабильный сгусток воздуха со всем необходимым для здешних микробов: водой, энергией, теплом. Возможно, эти условия возникли в эпицентре тайфуна, вращавшегося на краю южного полярного района. Тайфун просуществовал миллионы лет, микробы заполнили весь объем, где могли обитать. Там они сбились в первые примитивные живые облака, с разделением жизненных обязанностей, как в бактериальных колониях на Земле. Только здесь все происходило стремительнее, с креплением «на живую нитку». Образцы клеток издохших дорадо свидетельствовали: в одном теле умудрялись сожительствовать не менее восемнадцати разных биологических видов. Примерно то же происходило и с живыми облаками, и с крылатыми китами. То, что казалось нам единым существом, было на самом деле сообществом одной-двух дюжин микробов, не утративших идентичности, просто погруженных в одну здоровенную, но несложную емкость с грязной водой и нагретым воздухом.

— Вот, значит, каким тебе видится Родни? — спросила Блондиночка. — Мощным, но простым?

Вместо ответа я заставил себя сосредоточиться, опять потянулся к экрану, приказывая своим камерам, куда лететь и что искать.

Женщина вовсю гладила мою руку.

— Не надо! — взмолился я.

Но на нее не действовали мольбы. Она выразительно смотрела на меня, спрашивая своими голубыми глазами, что меня не устраивает.

— Мне многое не нравится, — признался я.

— Многое?

— Да. — И я вырвал руку.

Тогда она встала и удалилась, оставив меня одного в загроможденном, внезапно ставшем душным отсеке.

* * *

Неестественно громкий голос потребовал:

— Дистанция!

Вскоре Гром сообщил:

— Двадцать кликов по горизонтали, на полклика ниже тебя.

— Пока что ничего не вижу, — доложил Родни.

Гром снова обратился к приборам.

— Осталось девятнадцать с половиной. Если сможешь, увеличь высоту. В облаках образуется дыра.

Неподалеку сверкнула чудовищная молния. «Авангард» погасил взрывную волну, содрогнувшись всем туловищем, потом взмыл вверх, трясясь так, что у зрителей, должно быть, тоже ослабли коленки.

— Родни, я его вижу! — Гром пользовался кораблем-разведчиком на автопилоте, оснащенным моими глазастыми камерами. — Там, где ты находишься, уже можно уловить его тепловой отпечаток…

На меня работала дюжина камер, но главными были те три, которыми был оснащен аппарат Родни. Как и он, я только сейчас заметил тонкое, словно лезвие ножа, свечение, пробившееся сквозь черную облачную стену. Потом стали бить одна за одной молнии, нещадно шинкуя воздух, и тот, за кем мы гонялись, опустив одно длинное крыло, нырнул в грозу, охотясь за живыми облаками.

Я испытывал новые для себя ощущения. Дыхание стало затрудненным, сердце переместилось в глотку, как будто вознамерилось перекрыть мне кислород. Я перевел взгляд на Блондиночку.

— Черт! — сказал кто-то. Я догадался, что это Родни.

Гром и Блондиночка подскочили.

— Что случилось?

— Непорядок, — доложил наш персонаж. — Что-то с автопилотом. Барахлит ИИ!

Я впился взглядом в Блондиночку.

— Я думал, он обходится без…

— Родни! — крикнула она, не удостоив меня вниманием. — Это что, молнии? Я уже сбилась со счета…

— Не в том дело. — Я слышал, как тяжело он дышит. — Автопилот не отключается.

— Он теряет высоту, — сообщил нам Андерлол спокойно, с ноткой осуждения. — Если он не возьмет управление на себя…

— Родни, дорогой! — Блондиночка искала смысл в безумном потоке телеметрии. — Отключи ИИ!

— Я пытался. Не выходит. — Его дыхание стало еще более шумным. — Больше на это нет времени.

На нашем персонаже был тяжелый скафандр с отличной изоляцией. Крохотная камера на его прозрачном шлеме показывала, как он наклоняется, словно решил в самый неподходящий момент проверить обувь. Руки в огромных перчатках добрались до гладкого белого ящика. Первые две попытки открыть защелку оказались безуспешными. Пришлось сбивать крышку каблуком башмака с присосками.

— Теперь порядок, — доложил он удовлетворенно.

Но с содержимым ящика было так же трудно справиться, как с ним самим. Врагом стал искусственный мозг в виде сахарной головы, с ним и следовало покончить.

— Тебя тащит вниз, Родни! — Кажется, крик принадлежал Грому.

Блондиночка застонала, потом вскинула голову.

— Набор инструментов…

— Поздно! — отрезал Родни.

— Он уже пикирует, — доложил Андерлол и удостоверился, что виден его горящий взор. Дальше последовал приговор — удрученное покачивание головой. Точно так же он встретил гибель Калеба. Впрочем, на сей раз ему хватило такта, чтобы промямлить: — Время еще есть.

Маловато времени, подумал я.

Сверкнула ярко-синяя вспышка, потом раздался оглушительный рев. Я как раз оглядывался на свой банк изображений, когда вспышка на мгновение лишила меня зрения, заставив отчаянно моргать.

— Что это? — крикнула Блондиночка. — Молния?

Мы услышали надсадный хрип, а потом вздох — звуковое оформление из постановки совсем другого жанра. Потом наш персонаж рассмеялся. Синее марево у него в кабине рассеивалось. Первыми появились его перчатки, вцепившиеся в аварийный штурвал, раскрывшийся после испепеления первого штурвала. Я плохо понимал, что происходит. Словно читая мои замедленные мысли, Родни доложил, по-детски хихикая:

— Я взорвал сигнальную ракету.

Его сигнальные ракеты могли рассмотреть в телескоп с Титана — но что в этом толку? Его скафандр и мои камеры могли выдержать любой нагрев. Но я не догадывался, что его кораблик тоже способен выжить в таком пламени.

— С никчемным Искусственным Интеллектом покончено, — заключил он.

— Родни… — прошептала Блондиночка.

— Теперь все зависит от аварийных систем. Но я полон оптимизма!

Андерлол выразительно посмотрел на меня и глубоко задышал, как аквалангист, поднимающийся со дна морского.

— Ты в порядке, Родни? — твердил рядом со мной женский голос.

— Кресло изрядно поджарилось. — Можно было подумать, что он не просто рассчитывает выжить, а совершенно счастлив. — Зато моя драгоценная задница в тепле.

Я покосился на Блондиночку. Та скосила глаза на Грома, тот наблюдал за мной. И за всеми нами следил, замыкая кольцо, пессимист Андерлол.

* * *

— Даю тебе минуту, — сказал я. — Твое мнение?

Мы отошли в сторонку, притворившись, будто обсуждаем мелкие подробности записи предстоящей кульминации. Но мой ассистент, настоявший на этой беседе, теперь словно воды в рот набрал и разглядывал свои ладони с растопыренными пальцами. Наконец, обращаясь к ладоням, он начал:

— Как мог отказать Искусственный Интеллект? Модель стандартная, условия тоже…

— Саботаж, — заключил я.

На его физиономии расцвело изумление, но голос остался бесстрастным.

— Может быть. Или это тот случай, когда молодая машина, разумная, но неопытная, сходит с ума при первых признаках опасности. Так иногда случается. Могу припомнить двадцать три таких происшествия…

— Саботаж! — повторил я. — Ты же сам так думаешь. Вот и скажи.

Но он на это не отваживался, а просто качал головой и вращал глазами. Команда Родни планировала последний эпизод и проверяла системы наблюдения. Все, кроме нас двоих, были заняты полезным делом. Я же чувствовал себя наблюдателем. Что ж, им я в действительности и был. Зритель! Мои глаза и органы чувств наработают на миллиарды или принесут миллионные убытки — все зависело от того, насколько плодотворно я взлелею в себе сладостное ощущение присутствия при великих событиях.

— Знаешь, как он пострадал в своей последней экспедиции? — Я прислушался к словам Андерлола. — Его не просто сбросило с дорадо. Пять систем безопасности отказали, а последняя сработала не полностью.

— Опять саботаж? — И, не давая ему ответить, я продолжил: — Не ты один видел съемку. Одна страховка защелкнулась раньше времени, а последнюю Родни сам не успел развернуть. Если тебе мерещится заговор, изволь предоставить подозреваемого и его мотивы.

Мой ассистент тяжко вздохнул, сверля меня взглядом.

— Я уже тебе говорил.

— Что ты мне говорил?

Он взирал на меня, как на законченного болвана. Вздохнув еще разок для вящей убедительности, он сказал шепотом:

— Она пропадает в его каюте.

Я едва не ответил: «Без тебя знаю». Был наготове и другой ответ: «Не твое собачье дело». Но потом я проследил взгляд Андерлола, косящегося на смазливого юнца с дурацкой кличкой. Тот как раз наклонялся к хорошенькой женщине и что-то шептал, тыча пальцем в экран, а Блондиночка беззаботно хихикала.

— О!.. — На большее меня не хватило.

— Хотя, может, это и не он, — пошел на попятный мой ассистент. — Может быть, постарался кто-нибудь еще.

Он сжал кулаки и уставился на них, словно в одном из них заключался ответ и ему оставалось только догадаться, в каком именно.

— Глядите!!! — надрывался голос. Потом раздался вздох и крик: — Ого!

В моем распоряжении было полтора десятка точек обзора, но я смотрел только на картинку с камеры Родни, щурясь одновременно с ним и вместе с ним выхватывая из черной грозовой тучи бледную тень, прежде чем та, развернувшись, набросится на одинокое, обреченное живое облако. Мы наблюдали, как дорадо врезается в свою жертву, разинув пасть и щелкая челюстями, как резко захлопывает их, глотая добычу и поражая по меньшей мере одного из нас своей первобытной жестокостью.

Я тихо застонал.

Живое облако представляло собой неровное скопление, пузырь горячего водорода, наблюдаемый в инфракрасном диапазоне. В эпицентре бойни находились его жировые аккумуляторы, слизываемые и заглатываемые в мгновение ока. Я снова не сдержал возгласа удивления.

Громкий радостный голос объявил:

— Закладываю маневр. Пока он занят, подберусь к нему с хвоста.

— Осторожнее, Родни, — попросила Блондиночка.

Что это — инструкции или мысли вслух?

Словно отвечая на мой вопрос, Родни сказал:

— Детка, если бы я соблюдал осторожность, то плавал бы сейчас со своей акулой.

Гром тем временем сыпал цифрами: подробности, в которых не было нужды. Андерлол следил за картинками с разных камер, контролируя качество и при необходимости меняя планы и глубину. Как и ожидалось, трех камер мы уже лишились. Невелика потеря, чтобы заставить меня тревожиться. Мне не приходилось вносить редакторскую правку. Оставалось только сидеть и наблюдать, как Родни отправляет свой флаер в пике, положившись на его гибкие крылышки, справляющиеся с давлением лучше крыльев любой птицы, и повторяет низким, рокочущим голосом:

— Разве ты не прелесть? В целом свете не найти лучше!

Я инстинктивно оглянулся на Блондиночку. В волнении она была еще прелестней. Если ее и обидели слова Родни, это никак не повлияло на выражение ее лица и на позу перед нагромождением мониторов. С полных губ то и дело слетал шепот:

— Родни… Осторожнее…

Внезапно ее синие глаза широко раскрылись, на лице появилось не то удивление, не то страх — первый сигнал, что случилось нечто непредвиденное. Я опять сосредоточился на картинке с камеры Родни.

— Поворачивается! — крикнул Гром. — Видишь, хвост?!

— Вижу, — грозно ответил Родни. — А теперь? Где он?..

— Возвращается! — завизжала Блондиночка.

С проворством, вроде бы несовместимым с его размерами, дорадо вонзился в горячий восходящий поток, потом развернулся, уронив одно крыло на несколько сот метров, а в следующее мгновение снова ворвался в поток, расправив крылья, чтобы вместе с горячим воздухом стремительно рвануться вверх.

Огромное туловище то сжималось, как шарик, то снова разбухало, хватая облачка с такой прытью, что у меня от этого зрелища пересохло во рту, а горло перехватил спазм.

Дорадо был огромен, но при этом состоял из множества мелких существ. Подобно медузе «португальский кораблик», он был колонией примитивных созданий. Вспомнив эту странность, я вспомнил и сопутствующую подробность: чтобы совершать такие стремительные движения, он должен быть густо пронизан нервными волокнами.

А при следующей вспышке молнии дорадо показался блеклым и гладким…

Откуда-то донесся тихий мужской голос. Родни спокойно сообщал зрителям:

— Включаю двигатели и рву когти!

Эти деловитые, неподобающие моменту слова были тут же заглушены ревом, и на ближних ко мне экранах дорадо за мгновение вырос до невероятных размеров.

— Проклятие! — сказал Родни, на сей раз не так спокойно. Секунда — и он в ярости, все равно не соответствующей разворачивающейся у нас перед глазами трагедии, добавил: — Реактор не действует.

Блондиночка издала нечеловеческий визг.

Долго еще, удивляясь самому себе, я стоял в глупой озадаченности, почему ничего больше не вижу, хотя должен видеть все, и почему этот великолепный дорадо, наблюдаемый теперь с большой высоты, выглядит таким одиноким.

Красота осталась в одиночестве. Больше ничто не порхало с ним рядом в безумном воздушном океане.

* * *

— Он еще жив, — сказал кто-то, кажется, Гром. Сказал удивленно, с сомнением, сопровождая эти простые слова скрипучим дыханием. — Корабль у чудища в брюхе. Видите?

Гром обращался не ко мне, и я глядел не на него. Я снова и снова прокручивал момент заглатывания — с разных точек, применяя разные скорости воспроизведения. Родни снова и снова закладывал последний вираж и исчезал в чудовищной пасти вместе с флаером, отбросившим правое крылышко.

— Действительно, — раздался испуганный писк, наверное, Блондиночки.

Я наблюдал, как бронированный корпус на одном крыле проваливается в пасть к дорадо, как существо захлопывает, а потом раскрывает ее, пытаясь выплюнуть несъедобный кусок. Но Родни то ли слишком далеко забрался, то ли слишком прочно застрял. Челюсти снова сжались, мышцы и язык попытались протолкнуть стальную капсулу с царапающим крылом обратно в глотку…

Захватывающее получилось зрелище, почти невероятное! Даже человеку, зарабатывающему на жизнь съемкой причудливых зрелищ, нечасто выдается увидеть нечто по-настоящему новое, поистине превосходящее воображение. Но ничего не поделать — выдалось. Родни оказался современным Ионой — и я, презирая себя, радовался этой трагедии, ибо ни о чем лучшем не мог мечтать.

— Сделай же что-нибудь! — взмолился кто-то, кажется, Андерлол.

Я переключил экраны на синхронное воспроизведение, обернулся и поинтересовался:

— Откуда вы знаете, что он жив?

— Видите биомедицинские сигналы? — Блондиночка указала на совершенно не доступную мне цифирь. — Жуткие помехи, но сигнал прорывается. У Родни продолжает биться сердце.

Никогда бы не догадался, что эта барабанная дробь — биение человеческого сердца!

— Итак, что мы предпримем? — опять подал голос Андерлол. — Каковы наши возможности?

Непросто говорить о каких-то возможностях; даже задавать какие-то вопросы нелепо. Тем более нелепо на них отвечать. Впрочем, Гром уже все обдумал, потому что у него нашелся ответ:

— Дорадо не сможет переварить это блюдо и попытается от него избавиться. Видите? Он уже проталкивает корабль ближе к выходу.

Он сделал такой вывод, изучая интерполяцию звуковых сигналов старого зонда. Корабль Родни был на дисплее ярким инородным телом, путешествующим по сумрачному тоннелю. Я даже разглядел крыло и корпус и вообразил, что вижу кабину, а в ней нашего злосчастного героя, сидящего в кромешной тьме, зачем-то вцепившись в бесполезный штурвал.

— Оказавшись снаружи, он упадет вниз, — заметил я. — И очень быстро.

Это было очевидно. Они это поняли еще до того, как я это произнес.

— Если подлететь туда на челноке и ждать… — проговорила Блондиночка.

— Ждать? — бесстрастно повторил Гром и неприязненно поморщился. Окинув ее долгим взглядом, он закончил: — Несерьезно! Не заставите же вы меня подлететь прямо к его… Я хотел сказать, лететь без камуфляжа.

— Челноки очень быстро летают, — подсказал Андерлол.

— То есть мне придется ждать, пока дорадо облегчится? Это и есть ваш план?

Блондиночка сидела перед своими дисплеями. Гром стоял справа от нее, я — слева. Вытянув руку, я мог бы прикоснуться к ее плечу. Второй ее кавалер подошел к ней поближе, подчеркивая свою избранность, и объявил:

— Это можно. Подлететь поближе и ждать.

Кабина была полна осязаемых эмоций. Когда мне надоело глазеть на Блондиночку и Грома, я перевел взгляд на Андерлола. Тот таращился на нас троих с брезгливым выражением на лице. Мы внушали ему презрение. Я всерьез подумывал отступиться от этой женщины, отказаться от всяких притязаний на нее. Но стоило мне еще раз взглянуть на мужчину-ребенка, как я в очередной раз возмутился его смазливости, молодости, дурацкому прозвищу и решил не отступать. Не хватало стушеваться перед красавчиком-молокососом!

Он тоже разглядел в моем гневном взгляде нечто такое, что ему не слишком понравилось.

— Мне потребуется помощь, — спохватился он. — Лишняя пара глаз. Человек, умеющий обращаться с камерами, чтобы я ни на что не отвлекался.

Конечно, Андерлол счел наиболее подходящим кандидатом себя. Уголком глаза я заметил, как он выпрямляет спину, расправляет плечи, уговаривает себя не дрейфить, чтобы не опозориться, когда прозвучит его имя.

Однако хитрец Гром назвал меня. Указывая на меня пальцем, он тяжело возложил другую руку Блондиночке на плечо и спросил, едва скрывая злорадство:

— Неужели вы решили, что я лишу вас такого удовольствия?

* * *

Наш челнок представлял собой два крылышка, хрупкую конструкцию между ними и два новеньких реактора. Кабина и крохотный грузовой отсек были добавлены как будто в последний момент, словно нечто второстепенное. Однако могучая энергия, с которой мы рванулись вперед, вселяла уверенность — по крайней мере, я, не привыкший к рискованным полетам, облегченно перевел дух. Мы были так сильны и так маневренны, что сумели бы избежать любой опасности. Напряжение, чуть было не раздавившее всех нас на командном пункте, отсюда казалось пустяком.

Гром управлял челноком сам, не полагаясь на Искусственный Интеллект; он даже не позволил прозвучать напоминанию о необходимости надеть шлем.

— Посмотрите вниз, — посоветовал он, слегка косясь в мою сторону.

Мы описывали высокую дугу, сложив крылышки. В относительно разреженной атмосфере мы бодро пожирали километр за километром. Подчиняясь инструкции, я глянул вниз, соображая, где может находиться наш дорадо, и помогая своим камерам выбрать наилучшие точки обзора, чтобы запечатлеть всего прожорливого гада, миллиметр за миллиметром. Дракон описывал круги; то, под каким углом располагались его крылья, и неестественный наклон головы свидетельствовали, что ему, бедняге, сейчас очень худо. Обжорство ни для кого не проходит даром.

Я засмеялся нервным смехом.

— Молчание затянулось, — сказал Гром напряженно.

Я начал было живописать то, что вижу, но он резко оборвал:

— Не вы! Блонди! Он все еще жив?

— Жив, — ответила Блондиночка с чувством. — Сердце колотится чересчур быстро, но он еще дышит.

— А его корабль?

— Как раз выходит… Из задницы, прости за выражение.

— Целый?

— Как будто…

Задница у дорадо была будь здоров, размером с целый дом, и обслуживалась самой могучей мускулатурой во всей Солнечной системе, но даже ей было не под силу сокрушить броню, внутри которой томился Родни. Памятуя об этом, я проверил изображение, получаемое камерой в нашей кабине: двое с виду безмятежных мужчин, пристегнутых к мягким креслам так крепко, что нельзя шелохнуться…

По воле случая я как раз смотрел на Грома, когда он вдруг оторвал руку от штурвала и отвесил мне полновесную оплеуху.

— Не думай, что я ничего не знаю!

Я не разозлился, даже не удивился. Сначала я даже не обратил внимания на боль. Потому что меня мгновенно охватил жуткий страх.

Мне платили за то, чтобы улавливать мельчайшие детали в выражении чужих лиц, однако я ничего не предчувствовал, не предвидел, а значит, способен заблуждаться в очевиднейших вещах…

— Зачем ты это сделал? — прорычал юнец.

— Что сделал? — пробормотал я.

Он врезал мне снова, в этот раз сильнее, уже кулаком. И тут же был вынужден схватиться обеими руками за штурвал, чтобы удержать челнок от штопора.

— Не притворяйся! — Он определенно любовался тем, как у меня сочится из носа кровь и пылает от страха лицо. — Я же знаю, что это сделал ты! Искусственный Интеллект не выходит из строя просто так, сам по себе.

Я кашлянул, глотая кровь.

— Нас показывает камера, — предупредил я его.

— Отлично!

Теперь я собственными глазами, а не посредством объектива, увидел, как грозовую тучу снизу доверху пронзает молния.

— Я этого не делал, — ответил я хрипло.

— Тогда кто же? — крикнул он и опять занес кулак, но я тоже сжал кулаки и успел отразить новый удар.

— Не я. И не надейся заставить меня сознаться в том, чего я не совершал.

— А кто?

— Ты сам! И в последней экспедиции ты напакостил — испортил страховые ремни Родни. Только тогда это оказалось напрасно: ему повезло, и тебе пришлось взяться за дело еще раз. Разве не так все было?

Юнец смотрел на меня с ужасом, способным внушить доверие. Впрочем, меня ему было не провести.

— Зачем? — спросил он тихо, но гневно. — Я же его люблю!

— Его женщину ты любишь сильнее, — припечатал я.

Это возымело действие. Как ни был молод Гром и как ни были тяжелы его кулаки, я нащупал его слабое место. Мы стремительно проваливались во влажные глубины Сатурна, а он знай себе щурился, будто боролся со слезами.

— Ты ничего не знаешь. Ничего! — Теперь в его голосе слышалась ярость. Еще немного — и он бы у меня завертелся, как уж на сковородке.

Но тут ворвалась Блондиночка и испортила мне своим вмешательством всю игру.

— Что у вас там творится? — спросила она. — Вы сейчас пролетите мимо!

— Черт! — простонал мой пилот и принялся выводить челнок из пике.

Перекрывая надсадный вой моторов и преодолевая тошноту от перегрузки, я все же умудрился задать вопрос:

— Она помогала тебе пакостить?

Гром менял геометрию наших крыльев, колдовал с моторами. Это не помешало ему переспросить с непритворной болью:

— А тебе она помогала?

Вот негодяй! Он все еще надеялся выцарапать из меня признание…

— А теперь что?! — Я не сразу понял, кому принадлежит этот крик, потому что Андерлолу не были свойственны такие интонации. Потом, с крохотным, но все же опозданием, дорого нам обошедшимся, он завизжал: — Идиоты, он же переворачивается! Чего вы там ковыряетесь? Ослепли, что ли?

Я посмотрел вверх. То есть мы оба посмотрели вверх. На смену взаимной злобе пришла паника. Из черного завихрения бури высунулась разинутая пасть, в которую стремительно засасывало нас — маленьких и беспомощных.

* * *

Подсчитано, что эту сцену видели 20 миллиардов зрителей. Страстная ссора между двумя любовниками одной и той же женщины, прерванная катастрофическим столкновением; двое мужчин, повисших на ремнях, крутивших головами и корчивших немыслимые рожи. Гнев, ступор! И испепеляющий стыд, особенно у молодого пилота, допустившего этот позор. Почти все человечество любовалось выражением страха на лице мужчины постарше — дикие глаза, вылезшие из орбит, а потом бесславный приступ рвоты, отнявший у сцены всякую фотогеничность, зато придавший ей максимальную достоверность.

Зря я позавтракал перед вылетом!

А голос — мой голос, — кричавший никому конкретно не адресованные бранные слова!

И тогда Гром, бросив штурвал, приказал Искусственному Интеллекту:

— Включить управление! Экстренная ситуация.

Двигатели засвистели, затряслись и вдруг стихли. Зрителю оставалось внимать голосу Искусственного Интеллекта, который спокойно докладывал о трудностях и запрашивал инструкции. Камера на обшивке корабля показывала то, что видели мы, то есть практически ничего: чернильную черноту, разделенную надвое мерцающей оранжевой лентой света. Лента находилась в движении, становилась все ярче, приобретала глубину, обрастала подробностями — и зритель вдруг догадывался, что заглядывает в самую пасть дорадо, что ярко-оранжевое нечто — это язык, превосходящий размерами кита и с причмокиванием пробующий утлый челнок на вкус.

— Сейчас он нас раскусит, — предрек Гром.

Но нет, язык вдруг загорелся синим светом, а когда челюсти сомкнулись, обшивка выдержала напор, только отчаянно застонали деформирующиеся крылья. Гром успел прижать их к фюзеляжу, а потом повис на бесполезном штурвале.

— Блонди! — позвал он.

Ответа не последовало. Эфир был наглухо забит помехами. С тем же успехом мы могли бы сейчас попытаться докричаться до другой планеты.

— Проклятие! — простонал Гром.

Я отозвался какой-то совсем неподобающей, жалкой репликой — чем-то вроде «мне очень жаль». Точно не помню и, даже отредактировав звук, не могу разобрать собственных слов. Одно ясно: голос прозвучал виновато. Желая принести хоть какую-то пользу, я задумал вытереть свою рвоту, забрызгавшую всю кабину. Нашел, чем заняться!

Сбросив сгустки полупереваренной пищи на пол, я решился спросить:

— Что теперь?

— Понятия не имею, — сообщил Гром и еще раз неубедительно чертыхнулся, утирая со лба обильный пот и растерянно моргая.

— Может, попробуем стартовать? — предложил я. — С такими двигателями, за такой оболочкой…

— Ни за что! — отрезал он.

— Почему?

Но уже в следующую секунду я сам понял, почему.

— Если мы прикончим птичку, Родни грохнется вместе с ней. А его мне убивать не хочется.

— Мне тоже не хочется его убивать.

— Это хорошо. — И Гром, протирая глаза, уставился на огромный синий язык за прозрачным колпаком кабины. Синева бледнела у нас на глазах, но челюсти, судя по всему, не собирались размыкаться.

— Ну и влипли! — прокомментировал я.

— Что делать? — спросил Гром.

Я шевелил мозгами, надеясь на озарение.

— Ничего страшного, — резюмировал я наконец. — Мы в безопасности. Глотать нас целиком он не собирается, а разжевать нас ему, что называется, не по зубам…

— Надеюсь, что нет!

Какое-то время я сидел неподвижно, потом нашарил перчатку и опять взялся за уборку.

Внезапно пасть чудовища стиснула челнок, как леденец. Давление нарастало ежесекундно, но бронированная капсула пока что сопротивлялась, беспрерывно изменяя форму и источая энергию, сопровождая все это визгом, как на лесопилке в разгар рабочего дня.

— Нет! — простонал Гром.

Я сидел, как истукан, сожалея о своей загубленной жизни.

Вдруг раздался новый звук: не выдержал люк нашего грузового отсека. Потом была высажена дверца, и нас окатило тугой струей водорода и не слишком ароматного дыхания дорадо. Мы поспешно, как положено обреченным, вспоминали ключевые эпизоды своей жизни. Затем Гром взглянул на меня, и я, еще не повернувшись к нему, уже почувствовал этот взгляд, потому что тоже приготовился принести извинения за свою долю вины во всей этой истории.

Голографическая съемка не передает мыслей, но я собирался сделать именно это, клянусь!

А дальше отошла, обдав нас серной вонью, задвижка шлюза, и между нашими креслами протиснулось что-то огромное и страшное. От испуга мы оба подскочили. Но неведомое наклонилось, протянуло левую руку в перчатке, стиснуло Грому плечо и как ни в чем не бывало сказало:

— Ну, парни, как у вас тут делишки?

После этого сценического явления Родни без лишних церемоний запеленал Грома в страховочную сбрую, подхватил под мышки, оторвал от кресла и проговорил успокаивающим, как наркотик, голосом:

— Пора двигаться, ребятишки.

Все, кому это интересно, видели дальнейшее. По меньшей мере по одному разу этим любовался каждый, а чудаки, которым больше нечем заняться, раз по сто, а то и больше.

Но со мной даже им не сравняться. Я просматриваю эти кадры как минимум десять раз в день. Для меня это самые незабываемые события в жизни, наивысшая ее точка. Внезапное появление Родни стало величайшим, счастливейшим сюрпризом в моем существовании. Я помешался от возбуждения: хихикал, пел, издавал разные идиотские звуки. Потом стартовала сигнальная ракета, и черное жерло драконовой пасти опалило сине-белым огнем, на мгновение лишившим меня зрения. А когда я разлепил мокрые глаза, всхлипывая, задыхаясь от едкого дыма и сильно опасаясь за сохранность позвонков, по прозрачному колпаку нашей кабины уже хлестал горячий дождь.

— Как?.. — выдавил я.

— Какая разница? — поморщила Гром, приплюснутый ускорением к переборке. — Я просто чертовски благодарен тебе, старина, за своевременное появление!

Однако Родни не удержался от соблазна и пустился в объяснения. Держа обеими руками штурвал и не забывая про ножную педаль управления крыльями, он начал:

— Я догадывался, что вы за мной прилетите. А где вам было меня поджидать, кроме как у него… под кормой? Вот только момент моего появления оттуда вам было не рассчитать. Вот я и сказал себе: «Родни, от тебя не убудет, если ты подстегнешь события». Вылез я из своего корабля и побрел себе из желудка обратно в драконью глотку. Та еще вышла прогулочка: на каждом шагу — сюрпризы. Вы удивитесь, но у дорадо в утробе оказалось красиво. Даже роскошно! — Он похлопал себя по макушке шлема. — Ваша камера засняла много любопытного. Она цела, чего ей сделается? — Он заговорщически подмигнул мне. — Уж, наверное, вы найдете этому применение. Хотя я понятия не имею, как у вас делаются дела…

Это он поскромничал. Ни один кадр, снятый им внутри дорадо, не пропал даром. В ход пошел каждый нетвердый шаг Родни в булькающей кислоте желудка и склизкой преисподней глотки. При окончательном монтаже я любовно сохранил 200–300 метров безумия, оттенив небывалую отвагу одного позорной нерешительностью другого (Грома, естественно); впрочем, как честный человек, я явил миру и собственную нефотогеничную панику.

* * *

Премьера прошла на Энцеладе, в специально построенном для этого зале. Уже перед третьим коктейлем на послепремьерном приеме мне представили первые восторженные отзывы и прогнозы сборов. Один Титан окупал все затраты и обеспечивал спонсорам прибыль. Даже без колоссальной земной аудитории я прятал в карман добрую сотню миллионов. А в следующие два часа, когда поделка со скромным названием «Родни и дорадо» окажется в земной компьютерной сети, я мог надеяться на миллиард!

Понятное дело, мои спонсоры были в восторге. Они обступили знаменитость, похожие на школьниц, воспылавших влечением к звезде. Но зазнавшийся Родни не уделил им должного внимания, поэтому они перебежали ко мне — поодиночке и попарно, предлагая мне деньги и вдохновляя на новые проекты. Разумеется, с участием Родни — без него теперь никак. Как насчет экспедиции в Северную Зону? Или в эпицентр тайфуна? А лучше всего — опять в Южную Зону, в гости к нашему дорадо.

Чудище оправилось от ран: ротик заживал, на месте вырванного языка отрастал новый. Мы все про него знали, потому что Родни, выбравшись из своего погубленного флаера, нашел смелость и время установить новый зонд. Прибор работал превосходно, исправно сигнализируя нам из глубокой складки у дорадо в брюхе.

— Все просто! — твердили спонсоры, как будто сговорились, закатывая глаза в приступе вдохновения. — Родни, вы, Гром и Блондиночка. Снова выслеживаете дорадо, а дальше у вас полная свобода действий.

— Все так, — барабанил я в ответ, как заведенный. — За исключением Грома: он вручил Родни заявление об отставке. Об этом известно уже несколько недель.

— Неважно! — слышал я в ответ. — Главное — Родни. И вы, конечно. Мы ведь понимаем друг друга?

Еще бы не понимать!

— Скоро поговорим! — закруглялись триллионеры и торопились назад к Родни, стараясь протиснуться поближе к великому человеку, буквально вымаливая честь дотронуться до геройского плеча, подышать одним с ним воздухом, полным винных паров.

Признаться, Родни и впрямь был хорош. Сама доброжелательность, сама признательность за оказанное ему внимание. То душка, то воплощение каменной суровости. Сжимая лапищей только что опорожненный бокал, он удачно шутил, вызывая у слушателей счастливый смех. Вспоминая какое-то из своих старых приключений, он демонстрировал шрамы, перечислял, что у него свое, что искусственное, расписывал завороженным поклонникам ужасы, через которые был вынужден пройти, чтобы заслужить тот или другой болезненный знак отличия.

Я покинул толпу его почитателей незамеченным.

Андерлол блаженствовал в компании трех молоденьких женщин, внучек триллионеров. Каждая старалась соблазнить его своими видом и деньгами, и не без успеха. Мой чрезмерно подозрительный ассистент улыбался, как образцовый маньяк, пил все, что ему подносили, и едва удостоил меня взглядом, когда я прошествовал мимо него к двери.

* * *

Зал плавно покачивался посреди искусственного моря. Была ночь, вверху сиял Сатурн, но мне было не до него. Моим вниманием завладела женщина в длинном серебристом платье. Блондиночка стояла одна у перил, глядя на темную воду. При моем приближении она ласково произнесла мое имя.

— Поплаваем вместе, — предложил я.

— Когда? — только и спросила она.

— Прямо сейчас.

— Я не одета для заплыва.

— Раздевайся! — приказал я.

Она засмеялась, но ни голос, ни выражение ее лица не были веселы. Окинув меня задумчивым взглядом, она снова стала смотреть на воду, притворяясь, что ничего не слышала.

— Я знаю, как ты это сделала, — сказал я.

Она отлично владела собой: никак не отреагировала, даже не шелохнулась. Только спустя некоторое время чуть заметно кивнула и спросила:

— Ты о чем?

— Не здесь, — предостерег я.

Заплыв все же состоялся. Мне пришлось ее догонять. Ей ничего не стоило от меня улизнуть, но вскоре она смилостивилась и дождалась, чтобы спросить:

— Что я сделала?

— Первый зонд. Это ведь была штучка с секретом?

Она оттолкнулась руками и почти выпрыгнула из воды.

— Слишком все неестественно. Два раза подряд дорадо разворачивается и заглатывает летательные аппараты. Разве он принимает искусственную пищу?

— По-твоему, весь фокус в моем зонде?

— Мне остается только гадать. Хотя чего тут сложного? Родни проходил курс омолаживания, а ты все эти месяцы наблюдала за дорадо, его привычками. С высоты у тебя был лучший обзор, чем у него. Ты могла ему подсказывать, где охотиться, когда поворачиваться…

— Каким же это образом?

— Уж как-то ухитрялась. — Я забарахтался, чтобы удержаться на поверхности. — Управлять можно не только разумными существами. «Развернись и укуси» — чем не эффектный фокус?

— Предположим, — сказала она, словно не желая расходовать силы на борьбу с моей логикой. — Но зачем мне было науськивать дорадо?

— Чтобы превратить Родни в звезду первой величины.

— Между прочим, ты теперь тоже богат и знаменит. Только как я могла предусмотреть именно такой результат?

— Ты натравила нас с Громом друг на друга.

— Неужели? — Она не скрыла улыбки.

— Ты погнала нас за своим Родни, устроила эту несчастную спасательную вылазку, — сказал я и тут же справедливости ради добавил: — Дорадо легко поддается дрессировке, но мужчин дрессировать еще легче.

Эти слова вызвали у нее приступ смеха и желание посмотреть на меня сверху вниз, по пояс высунувшись из воды.

— Ты утверждаешь, что я все это подстроила?

— Может быть, при участии Родни, — уступил я. — Хотя сомнительно, чтобы у него возникли даже малейшие подозрения.

— А ему нечего было подозревать, — отрезала Блондиночка. — Просто у тебя паранойя.

Подплыв ближе, я схватил ее за руку:

— У меня всюду натыканы камеры. Всюду! Если как следует приглядеться к твоим рукам на пульте управления…

— Что тебе от меня нужно? — спросила она изменившимся голосом.

— Сам не знаю, — сознался я.

— Отыскав доказательства того, что тебя обвели вокруг пальца, ты загубишь собственную репутацию, — угрожающе прошипела она.

Я барахтался в воде, держась с ней рядом, и молчал. Она позволила мне прижать ее к себе.

— Еще понятно, зачем было подвергать таким испытаниям Родни, — пробормотал я. — Его ведь надо было изобразить героем! Но зачем превращать в марионеток еще двоих?

— Учти, я ни в чем не собираюсь признаваться, — сказала она. Но не прошло и нескольких секунд, как последовало продолжение: — Ты же понимаешь, из какого теста слеплены герои, чего им больше всего нужно…

И, запрокинув голову, доверив мне удерживать ее на воде, она закончила, глядя на сияющий Сатурн:

— Когда твой герой не вполне тянет на героя, надо окружить его дураками.

Я отпустил Блондиночку. К моему облегчению, плеск от сильных гребков заглушил ее презрительный смех.


Robert Reed. "Hero", 2001 г.

Перевел с английского Аркадий КАБАЛКИН


Кейдж Бейкер СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА!






Иллюстрация Сергея Шехова



Этот сочельник Ив Долливер встретил в пути. Точнее говоря, на дороге, к югу от автострады № 1. А еще точнее, пытаясь добраться автостопом до Сан-Франциско. Нечего и объяснять: настроение у него было хуже некуда. И к тому же он упорно пытался найти причину собственного падения, восстановить ход событий, ввергнувших его в нынешнее состояние. Приходилось признать, что решение прожить некоторое время на пособие по безработице было, мягко говоря, опрометчивым. Но неужели только из-за этого он оказался здесь?

Очевидно, да. И пока Долливер неспешно трусил по узкому двухрядному шоссе, вьющемуся над скалами, его осенила еще одна унылая мысль, вернее, открытие: движение в сочельник было не слишком оживленным, и даже те, кому не сиделось дома в праздник, вряд ли остановятся ради оборванца в убогом засаленном пальтишке. Облака с каждым часом сгущались, небо мрачнело, машин становилось все меньше, а сырость пробирала одинокого путника едва ли не до костей.

Его уже не радовали великолепные пейзажи, зеленеющие рощи красного дерева, источающие легкий пряный аромат. Долливер успел миновать пару примостившихся на вершинах скал захолустных «спальных» городишек, жители которых в упор его не видели, хотя у него хватило гордости не просить милостыню. Только собаки обращали на него внимание, радуясь возможности выслужиться перед хозяевами: лаяли, рычали, рвались укусить незваного гостя.

Постепенно неумолчный шум прибоя, лизавшего черные утесы, стал манить его. Завораживать. Только мысль о том, какой грех он совершит, покончив с собой в святой праздник, удерживала Ива от прыжка вниз.

Вскоре совсем стемнело, и Долливеру пришлось передвигаться почти ощупью, чтобы не полететь в пропасть. Оставалось ориентироваться на плеск волн и тусклые отблески на невидимом горизонте: очевидно, бортовые огни танкера или рыболовного траулера. Наверное, придется переночевать в ближайшем городке, даже если для этого потребуется разбить витрину, чтобы попасть в кутузку.

За первым же поворотом его ослепило море света. Подковыляв к краю дороги, он увидел под самым холмом узкую лощину, разрезанную серой лентой дороги. В том месте, где речушка впадала в море, были разбросаны домишки. Прямо внизу возвышалась двускатная крыша большого здания. На черепице чернели огромные неровные буквы: НАВАРРО ЛОДЖ.

Надсадно кряхтя, Ив стал спускаться по серпантину и наконец нашел боковую тропинку, усыпанную гравием, рассекавшую заросли ольхи, серебристыми призраками отмечавшие контуры речных берегов. Сзади послышался скрежет, тьму прорезали узкие лучи, и Долливер, оглянувшись, поспешно отскочил на обочину. К его удивлению, автомобиль оказался настоящим раритетом: прекрасно отреставрированный экземпляр, выпущенный, скорее всего, в двадцатые годы. Живут же люди! Зря он не бросился под колеса, вчинил бы потом иск и наверняка озолотился бы!

Долливер немедленно устыдился собственных мыслей, но на душе отчего-то стало легче.

Он спустился к самой реке, с ревом перекатывавшей белые булыжники, и вскоре оказался в круге праздничного сияния. На подъездной аллее выстроились машины, окна Наварро Лодж были украшены красными свечками и гирляндами бессмертника. Двухэтажное здание самой неопределенной архитектуры задним фасадом выходило на реку и ольховые заросли.

К удивлению Долливера, все авто можно было смело отнести к разряду антикварных. Сверкающая латунь, хром; круглые, выпяченные, словно глаза стрекоз, фары; зеленая, черная, горчичная окраска; никаких багажников, кожаные сундуки громоздятся на задних сиденьях. Наверное, тут встреча клуба любителей старых машин. Как мило!

Зависть вспыхнула с новой силой.

Он потоптался у крыльца, не решаясь войти. За окнами мелькали силуэты людей, должно быть, автомобилистов, поскольку все были одеты в соответствующем стиле. В ночном воздухе приятно тянуло дымком. К этому времени уже успело подморозить, небо очистилось, и звезды казались крошечными бриллиантовыми искрами, жалящими и одновременно холодными.

До Ива донесся пьяный смех и металлический тренькающий звук: наверное, работал телевизор.

Тут он сообразил, что, если снимет пальто, наверняка произведет более благоприятное впечатление. Поэтому он повесил пальто на низкую изгородь, тянувшуюся вдоль подъездной аллеи, и немедленно поежился от холода. Пришлось рысцой вбежать на крыльцо и ворваться в вестибюль. Времени хватило лишь на то, чтобы отрепетировать короткую речь:

«Прошу прощения, господа, боюсь, что я попал в крайне неприятное положение. Видите ли, мы с моей приятельницей немного поспорили, и тут она останавливает машину и просит меня выйти посмотреть переднее колесо. Я, разумеется, так и сделал, и стоило мне захлопнуть дверцу, как она умчалась вместе с моими пальто, бумажником, кредитными карточками и сотовым. Не мог бы я рассчитывать на ваше милосердие, тем более, что сегодня сочельник. Я согласен спать в прихожей, на кухне, где угодно…»

Долливер подошел к стойке из темного дерева, украшенной праздничными венками из остролиста. Портье сосредоточенно склонился над книгой регистрации. Долливер, откашлявшись, робко пробормотал:

— Простите…

Мужчина не поднял головы. Долливер подступил ближе и снова начал:

— Простите…

Тот по-прежнему игнорировал посетителя. Странно. На вид парню было не более двадцати пяти лет. И одет скромно: простой коричневый свитер поверх рубашки из «рогожки», на носу очки в стальной оправе, словом, ничего такого, что могло бы насторожить Долливера, и кроме того, люди и так весь день напролет делали вид, что не замечают его.

Непонятно одно: в руках портье была длинная деревянная ручка с металлическим пером, которое он окунал в маленькую бутылочку чернил Шефера. Ни компьютера, ни телефона. Пустая стойка.

Долливер решительно шагнул вперед, оперся ладонями о стойку и почти прокричал:

— ИЗВИНИТЕ, НЕ МОГЛИ БЫ ВЫ…

Мужчина продолжал писать, спокойно, чуть улыбаясь своим мыслям, ничем не показывая, что слышит.

— Ну что же, ясно, — пробормотал Ив, подождав несколько минут, и решительно направился в салон. Там в большом камине, сложенном из речной гальки, ярко горели ольховый хворост и ветви хлопкового дерева. Он подошел к камину, протянул руки к огню и, согревшись, наконец повернулся, чтобы начать очередную заготовленную речь.

— Э… простите, но, кажется, та личность за стойкой глуха, как тетерев. Я пытался добиться от него хоть слова…

Но, оглядев присутствующих, он понял, что никаких объяснений не потребуется. Собравшиеся никак не реагировали на его присутствие. Молодая брюнетка с напудренным лицом и прической «паж» сидела на диване рядом с юношей, что-то настойчиво шептавшим ей на ухо. Парочка престарелых джентльменов, устроившись под оленьими рогами, громко спорила о чем-то, попивая пунш из маленьких стеклянных чашечек. Еще один старик, восседавший в огромном кресле, читал книгу в сафьяновом переплете, время от времени сбрасывая пепел сигары в напольную пепельницу из толстого оранжевого стекла.

Долливер видел немало фантастических фильмов, в том числе «На краю Вселенной», и потому смог понять: он каким-то образом попал во временной сдвиг и очутился в начале века. Господи, ну почему ему так не везет? Уж лучше оказаться в лапах пришельцев: было бы, по крайней мере, что продать.

На девушке красовалось модное по тем временам платье. Мужчины словно сошли со страниц старого каталога Л.Л.Бина [6] — все, как один, надели фланелевые охотничьи костюмы. И обстановка вполне обычна для начала века: полированные панели темного дерева, обои с рисунком на спортивные темы, на обивке мебели изображены сцены утиной охоты. В углу — небольшая елка со старомодной гирляндой лампочек в виде фруктов из толстого стекла и электрошнуром в тканевой изоляции.

На каминной доске тикали часы, слышные Долливеру лишь потому, что он стоял совсем рядом, иначе их заглушали бы громкие звуки патефона. Черная поцарапанная пластинка вертелась на удивление быстро. Совсем как нынешний компакт-диск.

Песня кончилась, девушка отпрянула от молодого человека и поднялась, чтобы сменить пластинку. Поставив «Сент-Луи Блюз», она с вызывающим видом сделала несколько па в одиночестве, то и дело поглядывая на своего кавалера из-под пушистых ресниц. Долливер обратил внимание на ее пикантное личико и на удивление холодные глаза. Молодой человек задумчиво смотрел в огонь, прямо сквозь ноги Долливера.

Какой бы интересной ни представлялась ему сцена, бродягу, однако, куда больше манил запах еды, доносившийся из соседней комнаты, очевидно, столовой. Не привлекая ничьего внимания, он пересек зал. Один из мужчин, пьющих пунш, раздраженно выговаривал другому.

— Еще бы вы не захотели! Представьте, что можете поставить чертову радиомачту на том холме, который смотрит едва ли не на Китай! Он будет последним идиотом, если не сделает этого. Я сказал ему…

Столовая также была обставлена в спортивном стиле, только на полу то тут, то там стояли небольшие столики. У дальней стены был устроен буфет. За столами сидели несколько пар: девушки в ярких платьях, отделанных бусами и бисером, весело щебетали с мужчинами в неизменных клетчатых костюмах. Чей-то маленький фокстерьер бегал по комнате, выпрашивая подачки. У буфета стоял хмырь с типичной физиономией биржевого маклера, слушая официанта, монотонно бормотавшего:

— Да, сэр, все наше собственное. Лососину готовили в нашей коптильне, той, что на холме. И оленина местная, сэр, как и ростбиф. Нет, сэр, сливовый джем консервированный, но…

— Черт с ним, с джемом, — завопил другой тип, похожий на первого, как две капли воды, и ткнул пальцем в чашку с пуншем.

— Что там, в этой штуке? Надеюсь, горючего тут достаточно? Понял, о чем я?

Он залихватски подмигнул.

— Яблочная водка, что же еще? — вмешался первый маклер. — Они гонят свою собственную в подвале, верно, малыш?

— Да, сэр. Нам привозят яблоки специальным рейсом, — подтвердил юноша.

— Похоже, придется снять здесь постоянный номер, — фыркнул пьяница, осушив чашку. — И пропади пропадом этот их сухой закон!

У буфетного стола стоял еще один мужчина, энергично наполнявший тарелку всем, до чего мог дотянуться: мясом, устрицами, спаржей, стилтонским сыром, крекерами и горячими бисквитами. Заслышав шаги Долливера, он поднял голову и расплылся в улыбке.

— Привет, братец, — промычал он с полным ртом. В отличие от остальных он был одет в голубые джинсы, футболку со слоганом какой-то группы, кожаную жилетку, бейсболку и кроссовки. Эспаньолка, длинные волосы…

Сам Долливер тоже носил джинсы и кроссовки: именно по этим признакам другая мятущаяся душа из будущего разгадала собрата по путешествиям во времени.

Долливер ошеломленно уставился на него. Незнакомец поспешно сглотнул и произнес:

— Добро пожаловать в Сумеречную Зону. Тра-ля-ля, тра-ля-ля.

— Еда настоящая? — осведомился Долливер, почти подбегая к столу и потянувшись за тарелкой.

— Скорее всего, призрачная, зато вкусная, — сообщил сосед, засовывая за щеку кусок ростбифа.

Долливер поднял тарелку, взвесил на руке. Приятная тяжесть, ничего не скажешь. По бортику рисунок из ольховых шишек и листьев, с буквами «Наварро Лодж». Чтобы лишний раз убедиться в нереальности происходящего, он взмахнул тарелкой перед лицом ближайшего маклера, который даже глазом не моргнул, как, впрочем, и официант, ни на секунду не прервавший своей литании:

— …А ежевика для пирога собрана прямо с кустов перед отелем, наша кухарка сама варит ягоды…

— Но мы можем вторгнуться в их "реальность и повлиять на события, — пробормотал Долливер, пробуя кусочек индейки. Он совсем изголодался, а индейка оказалась на удивление вкусной, так что пришлось наполнить тарелку с верхом.

— По-моему, все вполне реально. Что тут происходит?

— Понятия не имею, приятель. Что-то вроде телешоу. Иисусе, до чего жаль, что у нас нет камеры! Могли бы пробиться на какую-нибудь программу и сколотить состояние.

Он снова прожевал, Сглотнул и критически оглядел Долливера:

— Добираешься автостопом, старина?

— Да, — кивнул Долливер, готовый побиться об заклад, что его собеседник всю жизнь провел в каком-нибудь ржавом трейлере.

— Ты откуда?

— Нью-Йорк.

— Bay!

Незнакомец жадно осушил чашку с пуншем.

— Попробуй-ка пойло! Шик!

— Согласен, — кивнул Ив и, наполнив чашку из крюшонницы, осторожно глотнул. Смесь обожгла пищевод и благополучно пролилась в желудок. Осторожно отставив чашку, Долливер принялся есть, серьезно, почти истово. Вот уже два дня, как во рту у него не было ни крошки.

— Сам я из Наварро, — сообщил сосед. — Это там, вверх по реке. Так каким ветром тебя сюда занесло?

Долливер представился и рассказал свою историю во всех унизительных деталях: разорение компании, ошибка с пособием по безработице, исчерпанный счет в сберегательном банке и последний удар судьбы: предложение старой приятельницы провести с ней Рождество. К тому времени, когда Долливер, истративший последние центы на автобусный билет, добрался до Мендосино, приятельница успела помириться с мужем и передумала насчет приглашения.

— Представляешь, парень, примерно то же стряслось и со мной, — восторженно выпалил незнакомец. — Моя старуха выставила меня сегодня из трейлера.

В точку! — подумал Долливер.

— Тот тип под елкой, что изображал из себя Санта-Клауса, не приготовил мне подарков, поэтому я пошел, куда глаза глядят, без цента в кармане, и оказался здесь. Вербал Суит, — без перерыва объявил сосед, и Долливер недоуменно заморгал глазами, но собеседник протянул руку, и он понял, что, должно быть, это имя такое.

— Рад познакомиться, Вербал, — промямлил он.

— Должно быть, ты и колледж закончил!

Долливер сознался, что так оно и есть, хотя особенного добра это ему не принесло. Суит прикрыл один глаз и удовлетворенно кивнул.

— Так я и думал. Уж больно кудряво выражаешься.

Тем временем брокеры уселись и принялись за еду. Официант вздохнул и сложил было руки на груди, но тут же встрепенулся: брюнетка с прической «паж» решительно приблизилась к нему. На этот раз она была одна.

— Привет Билли, — бросила девушка, взяв тарелку.

— А я уже думал, что ты и здороваться со мной не захочешь, — тихо ответил официант с вымученной улыбкой.

— По правде говоря, мне многое нужно тебе сказать, но сейчас не время и не место, — шепнула она, настороженно оглядываясь, и, наклонив голову набок, стала задумчиво рассматривать блюда с говядиной и олениной, словно не зная, что выбрать. Поводила пальцем над столом, и официант гордо сверкнул глазами:

— Если тебе вздумалось оскорблять меня… — Нет.

Девушка вскинула голову. Куда подевался игривый вид? Сейчас она выглядела очень серьезной.

— Не стоит воспринимать это именно так, Билли. Столько всего случилось… С тех пор я все время размышляю… Если бы мы могли спокойно поговорить…

Официант недоверчиво усмехнулся, обежал взглядом комнату и прошипел:

— Но что это даст, особенно сейчас?

И тут же громко добавил:

— Да, мэм, это тридцатифунтовая индейка. Мы откармливаем их в птичнике за коптильней. Одним яблочным пюре, так что у мяса особый аромат…

— Хелен!

В столовую ворвался молодой человек, перед этим сидевший с ней на диване. Он почти подбежал к девушке и положил руки ей на плечи.

— Дорогая, прости, но это так много значит для папы!

— Вот оно что! — догадался Суит. — Любовный треугольник! Хочешь побиться об заклад, что она наставляет ему рога?

Долливер равнодушно пожал плечами и продолжал жевать. Официант, бледный, как смерть, бесстрастно уставился куда-то в пространство. Девушка со вздохом прижалась к поклоннику и сварливо возразила:

— А для тебя? Что это значит для тебя, Эдгар?

— Ну… я, разумеется, тоже хочу этого, сама знаешь, — отбивался тот. Хелен презрительно поджала губы, снова встав перед проблемой: говядина или оленина.

— А теперь десерт! — жизнерадостно провозгласил Суит, откусывая пирог с ежевикой. — Знаешь, что подают в баре? Настоящее французское шампанское. Пойду налью бокальчик. Тебе принести?

— Еще бы! — кивнул Ив. — Спасибо.

— Эдгар, я не собираюсь обсуждать это прямо сейчас, — отрезала девушка, отступая и тыкая вилкой в ломтик говядины.

— Так и быть, — сдался Эдгар. — Но подумай о Рождестве! Представляешь, что будет через пару лет? Елочка, игрушки, маленький чулочек. Ну не чудесно ли?

— Сироп для сиропчика [7], — загадочно обронила девушка. Эдгар улыбнулся. Официант кашлянул и, поспешно извинившись, бросился к боковой двери, ведущей, скорее всего, в кухню.

— А вот и я! — воскликнул Суит, отходя от бара и вручая Долливеру бокал с шампанским. Тот отставил тарелку и с благодарностью припал губами к живительной влаге. Суит по-воровски огляделся и поднял к губам два пальца, словно держа невидимый косячок.

— Ну, если есть в загашнике…

До Ива не сразу дошло, что имеет в виду сосед.

— А, это… нет, мне очень жаль.

— Что же, ничего не поделаешь. Может, и не стоит ничего портить. Пока мы здесь, нужно держать ухо востро. Пусть мы попали в прошлое, но ведь и не торопимся вернуться обратно, верно?

Долливер неспешно потянулся к вазе с фруктами и выбрал апельсин, прежде чем ответить:

— Еще бы. Лично мне и здесь хорошо. Я там ничего не потерял.

— Я тоже, — согласился Суит. — Только жаль, что мы невидимы.

— Да мы вот уже много лет как невидимы, — ответил Долливер.

— Думаешь, там, в нашем времени, кто-то замечает таких людей, как мы с тобой? Даже в такой холод? Достаточно грязного пальто и черной полосы в жизни, чтобы ты навек превратился в привидение, старина.

Терпеливо выслушав его тираду, Суит продолжал настаивать на своем:

— Да, но представляешь, как было бы здорово, если бы мы могли уболтать этих типов? Расписали бы им, какая выгода от компьютеров и тому подобное. Представляешь, изобрели бы телевизор аж в начале века и разбогатели бы.

— А ты сможешь собрать телевизор? — осадил его Долливер. Сияющая улыбка на лице Суита мгновенно погасла.

— Нет…

— Вот видишь, это все бредни. Зато ты мог бы купить акции, которые потом поднимутся до небес. Вроде как «Интернешнл Бизнес Мешинз».

Суит недоуменно хлопнул глазами.

— Или «Кока-кола», — сжалился над ним Долливер.

— Точно! — воскликнул Суит, но фальшиво пропев несколько тактов последней песенки из рекламного ролика «Кока-колы», призадумался: — Погоди-ка… это те, что на бирже? Ни за какие коврижки! Я все время слышу, что так можно легко потерять денежки. У меня другая идея. Если все это будет продолжаться…

Но как раз в этот момент старики, что спорили о радиоприемниках, подошли к буфету и оттеснили Долливера, совершенно не подозревая о его присутствии.

— Нет, это самая поразительная штука из всего, что я когда-либо видел! — с энтузиазмом объявил один, наполняя тарелку. — На свете ничего не может сравниться с фильмами и к тому же цветными, представляете? А кроме того, для приема, кроме мачты, нужно еще много всего…

— Говорите, парня зовут Бейрд? — перебил собеседник. — Что же, это может иметь успех. Интересно, ему еще нужны инвесторы?

— Давай вернемся к камину, — предложил Суит. Они взяли десерт, бокалы с шампанским, направились обратно в салон и вольготно раскинулись на диване.

— Вот что мы сделаем, — предложил Суит, прожевав пирог. — Поднимемся наверх, где сложены чемоданы, пороемся там, выберем, что подороже, и никто ничего не узнает — совсем как с ужином.

— Воровать? — охнул Долливер, забывший об апельсине, но уже через несколько мгновений пальцы его снова задвигались, сдирая кожуру. — Почему бы нет? Все они — просто шайка ни на что не годных пьяниц, бездельников и к тому же давно мертвых… я хочу сказать, в нашем времени. Если они не заметили исчезновения еды, может, и драгоценностей не хватятся. При условии, конечно, что таковые имеются.

— У этих богачей? — презрительно фыркнул Суит. — Еще бы не имеются! Разве не видел старые картины? Леди носили колье и все такое куда чаще, чем теперь. Да и денежки у них водятся.

— Они нам ни к чему, — покачал головой Долливер, пригубив шампанское. — Давно вышли из обращения.

Суит недоуменно нахмурился, но тут один из маклеров встал перед ними, протягивая ладони к огню.

— Сейчас покажу, — пообещал Долливер и демонстративно вытащил бумажник из кармана бедняги.

— Класс, — рассмеялся Суит и зааплодировал. Долливер открыл бумажник и вытащил банкноты нестандартного размера. Не то что теперешние. Суит поморщился и покачал головой.

— Вот это простыни!

— Видишь? Попробуй потратить их в нашем времени! — пояснил Долливер, возвращая бумажник обратно. — А вот драгоценности — дело другое. Если они, конечно, есть.

Маклер отошел и его место занял Эдгар. Немного постояв, он вытащил из кармана красный кожаный футляр, открыл и заглянул внутрь.

— Ну, что я говорил! — ахнул Суит, подталкивая локтем Долливера. — Драгоценности! Ты на все руки мастер, попробуй их раздобыть!

— Ладно, — кивнул Ив и, осушив стакан, поднялся. Картинно сгибая кисти, он дождался, пока Эдгар со вздохом сунет футляр обратно в карман, и немедленно вытянул его за кончик. Эдгар не шелохнулся, глядя прямо сквозь Долливера, что крайне действовало тому на нервы. Раздраженно дернув плечом, он уселся и снова поднял крышку.

— Бриллианты или что-то в этом роде, — провозгласил Суит, наклонившись, чтобы разглядеть поближе. — Неплохо.

— Наверное, рождественский подарок, — решил Долливер, виновато глядя в замкнутое лицо Эдгара.

— Что же, счастливого Рождества вам и мне, — усмехнулся Суит. — Нам обоим не повезло куда больше, чем всем этим пижонам вместе взятым. Так что… ну, будем делить поровну или как?

Он подцепил колье и поднес к огню. Камни переливались, отбрасывая снопы радужных искр.

— Конечно, — кивнул Долливер, — если мы вернемся в свое время, а не застрянем здесь, как привидения.

Он захлопнул пустой футляр и положил в карман Эдгара.

— Сумей мы отыскать ключи, можно было бы взять одну из машин, — предложил Суит.

— А как мы зарегистрируем в полиции «паккард» или «модель Т»?

— Чертов ДСП [8]! — печально заключил Суит, спрятав колье в жилетку. — Но если мы вообще не вернемся, тоже ничего страшного.

Молодые люди один за другим возвращались из столовой. Кто-то завел патефон, и парочки принялись танцевать фокстрот. Какая-то девушка подняла на ноги старичка, и тот попытался неуклюже изобразить модные па. Суит возбужденно привстал:

— Эй, а что если и с бабами, как с едой? Может, никто ничего не заметит?

— На твоем месте я был бы поосторожнее, — покачал головой Долливер. — А вдруг подцепишь что-нибудь? Учти, пенициллин еще не изобрели.

— Неужели? — в ужасе охнул Суит. — Иисусе, как же они жили?

— Эй, мистер Уоллес, как насчет пересадки обезьяньих желез? — весело вскричала девушка, когда маклер, пошатываясь, вернулся к дивану.

— Бедняга, — констатировал Долливер. — Пойдем посмотрим, что там наверху.

На верхней площадке горела единственная свеча. Они взяли ее с собой, поскольку на втором этаже, похоже, не было электропроводки. Большинство дверей не были заперты. Долливер и Суит пошарили по темным комнатам и нашли множество сундуков и чемоданов, оклеенных таким количеством гостиничных и корабельных ярлыков, что в современных антикварных лавках за них могли бы дать целое состояние. Ожидания Суита не оправдались — драгоценностей оказалось совсем немного: несколько дорогих запонок и булавка для галстука, в которую, по убеждению Долливера, был вставлен неплохой бриллиант. Кроме этого, добычу их составила пара брошек в стиле «арт деко» и два браслета не слишком высокой стоимости.

— Дьявол, — пожаловался Суит, когда они вернулись вниз под заикающуюся мелодию «Я танцую блюз». Один из молодых людей пьяно заливался канарейкой, изображая швейцарский йодельн. Суит возбужденно сверкнул глазами.

— Слушай, если раздобыть машину, можно смотататься в Сан-Франциско, ограбить банк или ювелирный магазин. Что скажешь? Нас никто не увидит.

— Пожалуй, — согласился Долливер, решив, что спорить нет смысла.

Они немного отдохнули и вновь отправились ревизовать буфет. Вечер все тянулся. Молодые люди чарльстонили, извивались в шимми, томно изгибались в танго. Рождественские огни весело подмигивали. Те, кто постарше, расселись вдоль стен и бесконечно толковали о биржевом рынке, Герберте Гувере, назревающей распре между сербами и хорватами, ловле форели и торжественном завтраке, ожидавшем их утром.

После рождественского вина с пряностями и сахаром все принялись тянуть бутлегерское виски из привезенных фляжек. Долливер был поражен и возмущен их идиотской манерой мешать спиртное, не говоря уже о количествах, которые они оказались способны поглощать без особых последствий. Правда, ноги танцующих немного заплетались, девичий смех становился громче и пронзительнее, и когда поставили «Тихую ночь» в исполнении нежно воркующей мадам Шуман-Хайнк, многие плакали. Вскоре все по одному или по двое стали исчезать наверху.

Брюнетка с прической «паж» почти ничего не пила и не танцевала. Сидела в одиночестве на диване между Долливером и Суитом, которые в изумлении пялились на Эдгара, скорчившегося у ее ног.

— Хелен, нам необязательно жить с ними, — тихо заметил Эдгар.

— С кем? — удивился Суит.

— Вероятно, с его родителями, — пояснил Долливер.

— У тебя смелости не хватит им сказать, — отмахнулась Хелен, не сводя глаз с огня. Эдгар на миг оцепенел, но тут же поднялся и вышел.

— Кажется, у Эдгара дела не слишком, — зевнув, заметил Долливер. Суит ухмыльнулся и похлопал себя по колену.

— Пойди ко мне, крошка, я дам тебе хороший совет. Не связывайся с этим недотепой. Выходи за другого парня, слышишь? За беднягу Билли.

— А вот и он, — обрадовался Долливер. Билли направился прямо к камину и начал подбрасывать дрова в огонь, старательно избегая встречаться взглядом с Хелен. Но та подалась вперед.

— Тебе идет эта куртка, — шепнула она.

— Форма официанта? — вскинулся парень. — Я никто и ничего не добьюсь, помнишь? Ни на Востоке, ни в Европе, ни в Стенфорде, ни в городской конторе.

Хелен сжала ладонями виски.

— Верно, но не нужно терять надежды, Билли. У тебя есть внутренняя сила.

— Кому она нужна? — сухо бросил тот. — Главное — деньги, Хелен. Ты сумела научить меня этому.

— Я ошибалась, — почти всхлипнула девушка. — Мужество и сила значат куда больше, чем я предполагала.

Парень отвернулся от огня и невольно потянулся к Хелен, но предостерегающего взгляда оказалось достаточно, чтобы он поспешно отдернул руку.

— Плачешь? — осведомился он. — Или снова притворяешься, Хелен? Но теперь меня слезами не возьмешь: довольно я разыгрывал из себя идиота! Даже у таких, как я, есть гордость.

— Кому ты это говоришь, братец, — вмешался Суит, снова хлопнув себя по ноге.

В комнате появился Эдгар. Билли захлопнул рот мгновенно, с некоторым зубовным лязгом, словно мышеловку, и отвернулся от камина, будто не замечая Хелен.

— Надеюсь, вы всем довольны, мистер? — осведомился он у Эдгара преувеличенно подобострастным тоном. Эдгар понуро кивнул.

— Прекрасно. Великолепно! — объявил Билли с таким видом, словно сам был готов зарыдать, и, поджав губы, вылетел из комнаты. Эдгар нерешительно подступил к девушке.

— Эй! — воскликнул Суит, вскакивая. — Я знаю, почему в комнатах не нашлось драгоценностей. Все они заперты в гостиничном сейфе!

— Думаешь, в подобном месте имеется таковой? — усмехнулся Долливер, но все же последовал примеру Суита. Они поспешили в вестибюль. Тем временем Эдгар опустился на колени перед Хелен и стал невнятно бормотать что-то.

Портье уже не было, но торопливый обыск за стойкой ничего не дал. Суит опустился на четвереньки, чтобы обстукать панели у самых плинтусов. Внимание Долливера привлекла книга регистрации постояльцев. Наклонившись, он пробежал глазами список гостей.

— Может, он за картиной или чем-то в этом роде… я видел как-то в кино… — причитал Суит, но услышав тихое восклицание подельника, поднялся и встал у него за спиной.


— Что там? — поинтересовался он, и не дождавшись ответа, вытянул шею и стал было читать, но тут же ткнул дрожащим пальцем в третью строчку.

— Дьявол! Взгляни на это! — прохрипел он.

Мистер Эдгар Суит, Пало-Альто, Калифорния.

Следующая строчка гласила:

Мисс Хелен Тистлуайт, Санта-Роза, Калифорния.

— Ну и фамилия, — фыркнул Долливер.

— Не может быть! Так звали моего прадеда!

— Э… то есть как? Значит, Хелен — твоя бабка? Может, именно этим объясняется твое присутствие здесь. Если Хелен порвет с ним сегодня…

— Я так и не появлюсь на свет, — докончил Суит. — О, Господи!

Повернувшись, он метнулся в зал. Долливер неохотно последовал за ним. Эдгар по-прежнему стоял на коленях, протягивая Хелен маленький футляр.

— Клянусь, это не пустые обещания. Счастливого Рождества, Хелен.

— Нет! — прямо-таки взвыл Суит, ринувшись к парочке. Хелен, натянуто улыбаясь, взяла футляр и подняла крышку. И не увидела ничего, кроме белой шелковой подкладки. В глазах, устремленных на Эдгара, полыхнуло уничтожающее презрение.

И в этот миг Суит исчез. Просто исчез. Секунду назад он стоял тут, в ужасе взирая на происходящее, и вот теперь растворился в воздухе. Бриллиантовое колье, лежавшее в его кармане, бесшумно скользнуло на ковер блестящей змейкой. Долливер побелел. Впервые с минуты своего прихода сюда он по-настоящему испугался.

— Значит, не пустые обещания? — повторила Хелен, натянуто улыбаясь. Эдгар долго пялился на футляр, прежде чем лихорадочно обшарить все карманы, близлежащее пространство и даже заглянуть под диван.

— Хелен, я клянусь… — выдавил он, задыхаясь, — что там лежало колье!

Вскочив, бедняга выбежал в вестибюль. Долливер немного поколебался, прежде чем подхватить колье и сунуть в собственный карман.

— О-о, Господи, — в отчаянии возопил Эдгар, обыскав ковровую дорожку и принимаясь звонить в колокольчик. — Черт побери, Хелен, оно должно быть где-то здесь… сейчас вызову слуг, пусть помогут искать…

— Ты волен делать все, что угодно, Эдгар, — холодно отозвалась Хелен. — Я хочу кофе. Сообщишь, когда умудришься хоть что-то сделать, как полагается.

В вестибюле началась суматоха: портье и парочка официантов, среди которых не было Билли, выбежали из боковой двери и принялись за поиски. Трясущийся в ознобе Долливер спрятался в столовой. Хелен там не было. Немного погодя в вестибюле вновь воцарилась тишина, и Эдгар поднялся наверх. Долливер прокрался в салон и уселся на диван перед умирающим огнем. Он-то знал, где сейчас Хелен и что делает.

Официант, снова не Билли, прошелся по салону, собирая десертные тарелки и кофейные чашечки, оставленные гостями. Несколько минут спустя возник мужчина в коричневом свитере и принялся тушить лампы и гасить свечи. Сегодня ночью шум прибоя казался особенно громким.

* * *

Долливер был уверен, что после такого навеки лишится сна и отдыха, но перед рассветом все же сумел задремать. Проснулся он от леденящего холода. Все тело затекло и тупо ныло, словно от побоев. Кое-как обретя подвижность, он огляделся и обнаружил, что лежит на голом полу большого обветшалого помещения… чего, впрочем, и ожидал. Камин широко разевал черную пустую пасть, грязные доски пола поскрипывали, по углам скопились горы мусора. Ветки ежевики лезли в окна. Долливер выскочил наружу. Пальто так и висело на покосившихся перилах. Ни одной машины. Дорога заросла сорняками, верхние окна глядели на мир слепыми глазницами выбитых стекол. Долливер натянул пальто и пошел своей дорогой.

Ему удалось заложить одну из брошей в Сан-Франциско и получить достаточно денег, чтобы хватило на новый костюм. Это значительно облегчило ему сбыт остальных драгоценностей. Уже через неделю он нашел работу — очередная шутка судьбы, потому что теперь его обстоятельства не были столь отчаянными: одно колье сделало его состоятельным человеком.

Правда, угрызения совести по-прежнему донимали его, хотя он твердил себе, что ни сам он, ни Суит не могли повлиять на исход той ночи двадцать восьмого года. В конце концов, решение принадлежало не ему. И никому, кроме Хелен Тистлуайт, разорвавшей помолвку с молодым маклером и сбежавшей с официантом Юстасом Уильямом Долливером. По крайней мере, так гласила семейная легенда.



Kage Baker. "Merry Christmas from Navarro Lodge, 1928", 2000 г.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Критика

Евгений Харитонов ВЕК НЕРОЖДЕННЫХ


В «Если» № 6 за этот год мы рассказали читателям об истории зарубежной НФ-журналистики, утвердившей жанр на литературной сцене, и пообещали в ближайших номерах обратиться к родным пенатам. В ту пору пенаты мыслились достаточно скромно, однако по мере сбора материала выяснилось: и нам есть что вспомнить и чем гордиться. Поэтому подготовка данной публикации заняла больше времени, чем предполагалось. Будем надеяться, что это — к лучшему.

Все любители фантастики давно привыкли к мысли, что самое первое НФ-издание называлось «Amazing Stories» и создал его в 1926 году легендарный Хьюго Гернсбек. Это мнение серьезно поколебала статья Вл. Гакова «Создатели жанра» (см. «Если» № 6, 2001 г.), который выяснил, что все-таки первым журналом фантастики можно назвать шведский «Hugin» («Мысль»), выходивший под твердым редакторским надзором писателя-фантаста Отто Витта с 1916 по 1920 год! В конце концов, для истории не столь важно, кто посадил первый росток. Важно — у кого он принес плоды. И в качестве садовника Хьюго Гернсбек, конечно же, оказался успешнее своих предшественников. Но все же…

Все же прислушаемся к негромкому голосу исследователя фантастики В.И.Бугрова. Именно он отыскал пионера НФ-журналистики — и нашел его в России.

* * *

Первый номер журнала «Идеальная жизнь» увидел свет в октябре 1907 года — за девять лет до старта «Hugin» и за девятнадцать — до «Amazing Stories». Свои задачи журнал определил в редакционной статье: «Мы хотим наших читателей познакомить с наиболее выдающимися произведениями той литературы, которую главным образом интересует жизнь будущего. Мы хотим показ