загрузка...
Перескочить к меню

Дикарь (fb2)

- Дикарь (пер. В. Н. Матюшина) (а.с. де Монфоры-1) (и.с. Шарм) 557 Кб, 286с. (скачать fb2) - Данелла Хармон

Настройки текста:



Данелла Хармон Дикарь

Пролог

Ньюман-Хаус, 18 апреля 17 75 года

Дорогой брат Люсьен!

Я пишу тебе эти строки, когда на объятый тревогой город уже спустились сумерки. Генерал Гейдж, главнокомандующий нашими силами здесь, в Бостоне, приказал нескольким подразделениям, в том числе и моему, направиться ночью в Конкорд, чтобы захватить и уничтожить крупный склад оружия и боеприпасов, принадлежащий мятежникам.

Учитывая секретный характер операции, я приказал своему ординарцу Биллингсхерсту отложить отправку письма до завтра, когда операция завершится и утратит секретность.

Хотя я от всей души надеюсь, что во время этой вылазки удастся избежать кровопролития как с той, так и с другой стороны, на сердце у меня неспокойно. Я боюсь не за себя, меня беспокоит судьба другого человека. Как ты знаешь из моих предыдущих писем, я встретил здесь молодую женщину, которую полюбил всем сердцем. Почти уверен, что ты не одобришь моих нежных чувств к дочери лавочника, но здесь все видится по-другому, и поверь мне: когда человек находится в трех тысячах миль от дома, любовь для него куда предпочтительнее, чем чувство одиночества. Моя дорогая мисс Пейдж сделала меня счастливым, Люсьен, и сегодня дала согласие выйти за меня замуж. Умоляю тебя понять и простить, потому что я уверен: когда придет время и ты познакомишься с ней, ты полюбишь ее так же, как полюбил я.

Брат мой, в эти последние минуты перед боевой операцией меня успокаивает уверенность в том, что ты исполнишь мою единственную просьбу. Если что-то случится со мной — сегодня, завтра или в другое время, пока я нахожусь здесь, в Бостоне, — прояви милосердие и доброту к моему ангелу, к моей Джульет, потому что она для меня — все на свете. Я знаю, что если вдруг не смогу позаботиться о ней, ты это сделаешь за меня. Сделай это, и я буду счастлив, Люсьен.

Мне пора, наши уже собрались внизу и готовы в путь.

Спаси и сохрани Господь тебя, мой дорогой брат, а также Гарета, Эндрю и милую Нериссу.

Чарльз.

Вечерело. Люсьен де Монфор опустил руку, в которой держал письмо, и взглянул в окно на известковые холмы, стоявшие словно часовые в свете догорающего дня. На западе небо еще сохраняло розовый отсвет заката, но и он скоро исчезнет. Люсьен ненавидел это время суток, этот тихий, одинокий час после заката солнца, когда оживают призраки прошлого и события минувших дней обретают такую отчетливость, словно они происходили не далее как вчера. Но воспоминания остаются воспоминаниями, а это письмо существует реально. Слишком реально.

Он провел большим пальцем по плотному листу бумаги, на котором изящным, четким почерком было написано письмо. Деловитость и решительность были характерными чертами Чарльза и проявлялись не только в его почерке, но и в мыслях и в действиях на поле боя.

Даже чернила, которыми было написано письмо, не поблекли — как будто оно было написано только вчера, а не в апреле прошлого года. Письмо было адресовано ему: его светлости герцогу Блэкхитскому, замок Блэкхит, Беркшир, Англия.

Наверное, это были последние в жизни слова, написанные Чарльзом. Люсьен аккуратно сложил письмо, истершееся на сгибах. Края взломанной печати из красного воска, которой брат запечатал конверт, точно совпадали друг с другом, и печать напоминала теперь незажившую рану. Его взгляд против воли снова упал на надпись, которую кто-то, возможно Биллингсхерст, сделал на обратной стороне конверта: «Найдено на столе капитана лорда Чарльза Эдейра де Монфора 19 апреля 17 75 года, в тот день, когда его светлость был убит в сражении под Конкордом. Просьба доставить адресату».

Сердце его защемило от боли. Убит, мертв и почти забыт — вот так-то!

Герцог Блэкхитский осторожно положил письмо в ящик и запер ящик на ключ. Он снова посмотрел в окно: он был хозяином всего, что открывалось взору, но побороть горькое чувство одиночества было не в его власти. В миле отсюда, у подножия известковых холмов, мерцали огоньки деревни Рэйвенском. На ее окраине, на кладбище, где находили свой последний приют де Монфоры, стояла древняя церковь с норманнской часовней. Внутри часовни на каменной стене была прикреплена простая бронзовая дощечка с именем и годами рождения и смерти — все, что осталось от брата для будущих поколений.

Чарльз, второй сын.

И помоги им всем Господи, если что-нибудь случится с ним, Люсьеном, и герцогство перейдет в руки третьего сына!

Нет, только не это! Не может Господь проявить такую жестокость.

Он задул свечу и вышел из погрузившейся в темноту комнаты.

Глава 1

Англия, Беркшир, 1776 год

Почтовый дилижанс «Белая стрела», направлявшийся в Оксфорд, опаздывал. Пытаясь наверстать время, потраченное на починку сломанной оси, кучер нахлестывал лошадей, и дилижанс с грохотом несся в ночи под топот копыт и испуганные крики пассажиров, занимавших места на империале дилижанса, — жизнь их при такой гонке явно подвергалась опасности.

Мощные фонари, пробиваясь сквозь завесу дождя, высвечивали канавы, деревья и живые изгороди, а дилижанс несся вдоль холмов Лембурна на такой скорости, что у Джульет Пейдж сердце в груди сжималось от страха за свою шестимесячную дочь Шарлотту. Благодаря дочери Джульет посчастливилось заполучить место внутри дилижанса, но даже здесь она ударялась головой то о кожаную стенку сиденья, то о плечо пожилого джентльмена, сидевшего слева; от бесконечных бросков из стороны в сторону у нее разболелась шея. Сидевшая напротив нее еще одна молодая мамаша крепко прижимала к себе двоих испуганных детишек. В результате этой сумасшедшей гонки, начавшейся от самого Саутгемптона, Джульет укачало почти так же, как и во время утомительного путешествия по морю из Бостона.

Дилижанс налетел на ухаб, подпрыгнул и снова тяжело приземлился. Джульет с силой отбросило на соседа слева. Пассажиры, цепляясь за потолок и стены, в ужасе закричали. С крыши сорвался и полетел на дорогу чей-то чемодан, но кучер даже не замедлил бег коней.

— Господи, помоги нам, — пробормотала молодая женщина, сидевшая напротив и прижимавшая к себе детей.

Джульет ухватилась рукой за поручень и, прижимая к себе ребенка, опустила голову, борясь с приступом тошноты. Она прикоснулась губами к мягким золотистым кудряшкам и прошептала тихо, чтобы слышала только Шарлотта:

— Мы почти на месте. Почти добрались до дома твоего папы.

Неожиданно послышались крики, испуганное конское ржание и грубые проклятия кучера. На крыше громко взвизгнул кто-то из пассажиров. Дилижанс рискованно накренился, едва не завалившись на бок, проехал футов сорок — пятьдесят на двух колесах, заставив пассажиров в ужасе завопить, и наконец тяжело опустился на четыре колеса, отчего вдребезги разбилось оконное стекло, а пожилой джентльмен, сидевший слева от Джульет, рухнул на пол. На империале кто-то из пассажиров плакал навзрыд от страха и боли.

Внутри дилижанса царила мертвая тишина.

— На нас напали разбойники! — воскликнул старик; встав на колени, он пытался разглядеть сквозь залитое дождем оставшееся целым стекло то, что происходило снаружи.

Прогремели выстрелы. Сверху упало что-то тяжелое.

За зловеще темным окном началось какое-то движение, и вдруг стекло с грохотом разбилось, окатив пассажиров градом осколков.

До смерти напуганные люди увидели направленный на них тяжелый пистолет и физиономию в маске.

— Кошелек или жизнь! Быстро!


Тьма стояла — хоть выколи глаза: ни луны, ни звезд.

Лорд Гарет Фрэнсис де Монфор летел во весь опор на своем Крестоносце — на такую бешеную скорость мог решиться разве что самоубийца. Дождь сек лицо, мимо мелькали то дубовые, то березовые рощицы. Копыта коня вздымали фонтаны брызг из луж, попадавшихся на дороге, и топот эхом отдавался в густых зарослях, с обеих сторон обрамлявших дорогу. Гарет оглянулся через плечо и, убедившись, что дорога позади пуста и он далеко оторвался от остальных, издал торжественный крик. Он снова выиграл гонку! Опять обставил Перри, Чилкота и остальную компанию кутил и дебоширов! Им никогда за ним не угнаться!

Рассмеявшись, он похлопал Крестоносца по шее:

— Хорошая работа, приятель! Хорошая работа…

Заметив что-то, он резко осадил коня.

Ему потребовалось всего лишь мгновение, чтобы оценить ситуацию.

Разбойники. Судя по всему, грабят пассажиров «Белой стрелы» из Саутгемптона.

«Белая стрела»? Молодой джентльмен извлек из кармана часы и наклонился, чтобы разглядеть в темноте циферблат. Поздновато для «Белой стрелы»…

Он сунул часы обратно в карман и, успокоив разгоряченного Крестоносца, стал соображать, что ему делать.

Нет, это явно не «рыцари с большой дороги», а тройка отчаянных головорезов, безжалостных убийц. Кучер и охранник лежали на земле рядом с дилижансом. По-видимому, они были убиты. Где-то плакал ребенок. Один из бандитов со зверским выражением на физиономии разбил рукоятью пистолета стекло в окошке дилижанса. Гарет выхватил свой пистолет. Мысль о том, чтобы повернуть назад и скрыться, даже не пришла ему в голову. Не пришла ему в голову и мысль подождать своих приятелей, отставших от него мили на три благодаря необычайной резвости Крестоносца. Тем более что он увидел, как один из бандитов распахнул дверцу и принялся грубо вытаскивать из дилижанса упирающуюся молодую женщину.

Гарет едва успел взглянуть на ее испуганное, бледное красивое лицо, как другой бандит выстрелом загасил фонари дилижанса, и место действия окутала тьма. Кто-то вскрикнул. Еще один выстрел резко оборвал крик.

Помрачнев, молодой джентльмен связал узлом поводья и аккуратно, палец за пальцем, снял перчатки. Не спуская настороженного взгляда с бандитов, он высвободил ноги из стремян и легко спрыгнул на землю, причем его щегольские сапоги из испанской кожи по щиколотку погрузились в раскисшую от дождя известковую почву.

Конь даже не шевельнулся. Гарет снял новый сюртук и положил его на седло вместе с перчатками и треуголкой.

Потом заправил кружевные манжеты в рукава, чтобы обезопасить от сажи и искр, которые могут повредить их при выстреле. Затем он зарядил пистолет, пригнулся и стал крадучись пробираться сквозь густые заросли крапивы и вьющихся сорняков на обочине дороги, направляясь к подвергшемуся нападению дилижансу. Прежде чем они набросятся на него, у него будет время сделать всего один выстрел, так что промахнуться он не имеет права.


— Всем выйти! Быстро!

Крепко прижимая к себе Шарлотту, Джульет умудрилась сохранить спокойствие, когда разбойник, схватив за запястье, грубо вытащил ее из дилижанса. Она неуклюже приземлилась в жидкую белую грязь и упала бы, не удержи ее огромная лапища бандита. Лапа была похожа на медвежью, и, возможно, именно это сходство помогло Джульет сохранить самообладание, потому что она родилась и выросла в штате Мэн и знала не понаслышке о медведях, нападавших на колонистов. По сравнению с ними эти бандиты выглядели безобидными шалунами.

Однако их «шалости» имели ужасные последствия. Уткнувшись лицом в грязь, лежал убитый кучер. В траве неподалеку валялись трупы охранника и пассажира. Джульет вздрогнула. Хорошо еще, что темно. Случись это днем, бедным детишкам, которые все еще находились в дилижансе, пришлось бы увидеть ужасную картину.

С Шарлоттой на руках она встала рядом с другими пассажирами, которых выстроили перед дилижансом, а бандиты продолжали стаскивать вниз людей, оставшихся на империале. Рыдала какая-то женщина. Маленькая девочка в страхе прижалась к старику — очевидно, это был ее дедушка. Один из пассажиров, судя по одежде — джентльмен, гневно возмутился подобным обращением с женщинами и детьми, и бандит, не говоря ни слова, тут же убил его выстрелом в живот. Пассажиры застыли в ужасе. Наконец из дилижанса вытащили последних пассажиров: мать и двоих детей, которые цеплялись за ее юбки и жалобно плакали.

Теперь все они стояли в темноте под дождем и молча ждали, когда до них дойдет очередь и бандиты отберут все, что у них есть: деньги, драгоценности, часы.

Подошла очередь Джульет.

— Выкладывай деньги, милашка. Пошевеливайся!

Джульет подчинилась. Она без слов протянула бандиту ридикюль.

— Медальон тоже!

Она инстинктивно прикрыла медальон рукой и замерла. Бандит в нетерпении сорвал золотую цепочку с ее шеи и бросил в кожаный мешок миниатюру покойного отца Шарлотты.

— Драгоценности есть?

— Нет. — Джульет, не отрываясь, продолжала смотреть на его кожаный мешок.

— Кольца есть?

— Нет.

Но бандит схватил ее за руку и увидел кольцо: залог обещания, выполнить которое не позволила смерть. Это было кольцо с печаткой Чарльза — последнее, что подарил ей обожаемый жених перед тем, как погиб в бою под Конкордом.

— Ты вздумала врать мне, грязная сучка? Отдавай!

Джульет взглянула ему прямо в глаза и твердо повторила все то же единственное слово:

— Нет!

Он с размаху ударил ее по лицу тыльной стороной ладони. Она, не удержавшись на ногах, упала в грязь и, стараясь уберечь от ушиба ребенка, до крови разбила руку о камень. Шарлотта начала плакать. Подняв глаза, Джульет увидела в двух дюймах от себя дуло пистолета и ухмыляющуюся морду бандита.

В это мгновение откуда-то справа прогремел выстрел.

На груди у бандита расплылось темное пятно, словно распустилась черная роза, и он, качнувшись вперед, свалился замертво.


Всего один выстрел, но, черт возьми, в самое яблочко!

Два других бандита круто повернулись на звук выстрела из пистолета Гарета. Увидев его тонкую сорочку с кружевным жабо и манжетами, атласный жилет, дорогие сапоги и бриджи, они, кажется, глазам своим не поверили. Гарет понимал, что они видят в нем спелую сливу, готовую упасть к ним в руки, — им было чем поживиться.

Он вытащил саблю.

— Садитесь на коней и уезжайте — так вы избежите неприятностей.

На какое-то мгновение и бандиты, и пассажиры застыли на месте. Потом на физиономии одного бандита появилась гаденькая ухмылка. Другой бандит фыркнул.

— Быстро! — скомандовал Гарет, подходя ближе и пытаясь взять их на испуг властным тоном.

И тут поднялась адская суматоха.

Оба бандита выстрелили. Гарет слышал, как совсем рядом просвистели пули. Пассажиры с криками упали на землю, ища спасения. Лошади, запряженные в дилижанс, с испуганным ржанием подались назад. Гарет, обнажив шпагу, бросился к бандитам, пытаясь добраться до них, прежде чем они успеют перезарядить пистолеты, но поскользнулся в грязи и упал, сильно оцарапав щеку каким-то колючим растением. Один из бандитов, грязно ругаясь, подбежал к нему, чтобы прикончить. Но прежде чем прозвучал выстрел, Гарет, тяжело дыша, успел рывком повернуться на левый бок. Пуля, подняв в воздух фонтанчик грязи, попала в то место, где только что находилось его плечо.

Бандит с диким криком снова бросился к нему, держа в руке другой пистолет.

Гарет, не теряя присутствия духа, попытался подняться на ноги и дотянуться до шпаги. Бандитов было двое на одного, пистолет у него был не заряжен, а до шпаги ему было не дотянуться. Но он не сдавался.

Перекатившись на спину, он как-то ухитрился схватить шпагу и, собрав все силы, бросился на приближающихся бандитов.

Мощным ударом он чуть не обезглавил одного. Упав на спину, бандит схватился за горло и испустил предсмертный хрип.

Тут Гарет увидел, что к нему бежит один из детей, очевидно надеясь найти у него защиту в этом обезумевшем мире.

— Билли! — послышался крик матери мальчика. — Билли, вернись!

Последний оставшийся в живых бандит мгновенно повернулся на крик. Он увидел приближающегося ребенка, увидел бездыханные трупы своих дружков и, решив взять хоть какой-то реванш за неудачную ночь, прицелился в спину мальчика.

— Биллии-и-и!

Собрав последние силы, Гарет бросился к ребенку, сбил его на землю и прикрыл своим телом. Выстрел прозвучал совсем рядом, оглушив его. Ему как огнем обожгло ребра, но он успел перекатиться несколько раз по траве и колючкам, не выпуская ребенка из рук. Кровь хлынула из раны на боку; он лежал на спине, и капли дождя падали на его разгоряченное лицо.

Прежде чем сознание покинуло Гарета, ему вспомнились собственные слова, сказанные совсем недавно: «Хорошая работа, приятель! Хорошая работа…»

Мальчик вскочил и, всхлипывая, помчался назад к матери.

А лорд Гарет де Монфор провалился во тьму.

Глава 2

— Надо помочь ему! — воскликнула Джульет. Она сунула Шарлотту на руки другой матери, подобрала юбки и сломя голову бросилась через заросли травы к упавшему джентльмену. — Боже мой, ведь он спас всех нас!

Остальные пассажиры, все еще не оправившиеся от потрясения, топтались на месте, словно стадо овец, но слова Джульет постепенно дошли до их сознания. Связав последнего бандита, они бросились следом за ней.

— Он жив?

— Сохрани его Господь, ведь он спас этого ребенка, этого милого маленького мальчика…

Джульет первая подбежала к нему. Он лежал на спине, почти скрытый зарослями крапивы, — недвижимый, истекающий кровью. Опустившись рядом с ним на колени, она взяла его безжизненную руку и, откинув кружево манжеты, попыталась нащупать пульс.

Подбежали и другие пассажиры.

— Неужели он умер?

— Мне кажется, так оно и есть. Бедный юноша…

Джульет оглянулась на них через плечо:

— Он еще жив, но, боюсь, может умереть, если мы не поторопимся позвать кого-нибудь на помощь!

Она заметила, что его элегантная одежда сбоку совсем пропиталась кровью, а щеки, затененные полукружиями опущенных темных ресниц, белы как мел.

Осторожно отведя от его лица листья крапивы, она приподняла его голову и попросила:

— Дайте что-нибудь такое, что можно подложить под голову!

Он него попахивало спиртным. Его тяжелая голова оттягивала руки, влажные волосы выбились из косицы и мягкими волнами падали на ее пальцы. Кто-то бросил на землю камзол, и она осторожно подложила его под голову раненого.

— Давайте-ка перенесем его отсюда в дилижанс, — сказала Джульет, инстинктивно принимая на себя руководство ситуацией. Слава Богу, что она выросла в диком уголке штата Мэн: это научило ее не теряться в подобных случаях. — Вы берите его за ноги. А вы помогите мне поднять его плечи. Ну, пошли!

Их раненый спаситель был высок, худощав, но с хорошо развитой мускулатурой, так что поднять его было нелегко. Но они быстро перенесли его через дорогу. Двое пассажиров расстелили для него одеяло на траве, а третий спешно убирал из дилижанса осколки стекла. Молодая мать, бледная и молчаливая, старалась успокоить захныкавшую Шарлотту, а ее двое детишек, увидев раненого, испуганно спрятали мордашки в складках ее юбок.

Джульет не обратила внимания на плачущую дочь.

— Кладите сюда! Осторожнее! Не забудьте, что он тяжело ранен.

Пассажиры окружили их плотным кольцом. Этот любезный джентльмен спас их жизни, и каждому хотелось хоть чем-то помочь. Со всеми предосторожностями его уложили на одеяло, и Джульет, опустившись на колени, развязала безукоризненно завязанный кружевной галстук, потом принялась расстегивать жилет, и пальцы ее окрасились кровью из раны.

— Ты не можешь умереть, — приговаривала она. — После всего, что ты сделал для нас, я не допущу этого! — Обратившись к сгрудившимся вокруг людям, она попросила принести огня.

Кто-то притащил свечу и огниво. И вскоре слабое пламя осветило встревоженные лица. Когда она осторожно расстегивала последнюю пуговицу, голова раненого чуть двинулась на одеяле. Он застонал от боли, и ресницы его затрепетали.

— Ребенок… — невнятно произнес он.

— С ребенком все в порядке. Лежите спокойно. С вами тоже все будет в порядке, — сказала Джульет, украдкой наблюдая, как укладывают рядком и прикрывают одеялом трупы. «Господи, не дай бедному джентльмену присоединиться к ним», — подумала она.

Не обращая внимания на хнычущую дочь, на привязанного к ближайшему дереву бандита, изрыгавшего ругательства, на сгрудившихся вокруг пассажиров, которые дышали ей в затылок, Джульет сосредоточилась на своей работе.

— Мне нужен нож, — скомандовала она.

Кто-то услужливо протянул ей небольшой нож, и она на ощупь разрезала до пояса сорочку юноши, насквозь пропитавшуюся кровью. При слабом свете свечи было трудно разглядеть рану, из которой все еще шла кровь. Оторвав полоску ткани от своей нижней юбки, она попыталась сделать дренаж, чтобы остановить кровотечение.

— Его нельзя переносить. Боюсь, он может истечь кровью. Не знает ли кто-нибудь, как далеко отсюда до ближайшей деревни или города?

— Кажется, мы почти в Рэйвенскоме, — ответил кто-то.

— Там есть врач?

— Трудно сказать. Но если нет там, то, возможно, есть в Лембурне…

Джульет покачала головой:

— Мы не можем колесить с ним по всей Англии в поисках врача. Лучше пусть кто-нибудь из вас съездит за врачом. И поскорее!

Ее резкие слова возымели действие. Двое мужчин бросились к лошадям, впряженным в дилижанс, но тут откуда-то из темноты появился третий, держа под уздцы чистокровного гнедого жеребца.

— Вот, возьмите лучше его. Он уже оседлан и готов.

Выполнить это почетное задание нашлось много желающих. После непродолжительных споров один из мужчин вскочил в седло и ускакал.

Успокоилась Шарлотта, притих даже бандит, привязанный к дереву, и тишину нарушали только шелест листьев в кронах буков да шум дождя. Дождь усилился, и две женщины держали над раненым юношей пальто, чтобы уберечь от воды его лицо, а Джульет, оторвав еще полосу от нижней юбки, крепко перевязала его торс.

Пассажиры застыли в ожидании. Они не разговаривали между собой, но каждый заново переживал случившееся этой ночью выстрелы, нападение разбойников, смерти… и самоотверженный поступок этого неизвестного джентльмена, спасшего их жизни.

— Хокинсу потребуется не меньше пятнадцати минут, чтобы привезти врача, — тихо сказал кто-то.

— Да, минут пятнадцать. Если, конечно, там есть врач…

Раненый еле слышно застонал и попытался ощупать рану. Джульет перехватила его руку. Рука была изящной формы, мягкая, белая, как и окружавшая ее кружевная манжета, — одним словом, рука джентльмена. Хотя она явно умела искусно обращаться с оружием.

— Лежите спокойно, — тихо приказала Джульет. — Помощь уже близко. — Она поманила к себе мать с детьми. Уж если благородному спасителю маленького мальчика суждено умереть, то пусть он увидит ребенка и убедится, что не зря рисковал жизнью.

Раненый открыл глаза и обвел всех затуманенным взглядом. Его глаза, окаймленные длинными ресницами — мечтательные глаза романтика, — показались Джульет удивительно знакомыми.

— Скажите, что с ребенком?

— С ним все в порядке. — Она указала на мальчика, глядевшего на раненого огромными испуганными глазами. Его спаситель, успокоившись, улыбнулся. Джульет не возражала, когда он поднес ее руку к своей щеке. — Вы настоящий герой. Вы спасли ему жизнь.

— Едва ли. Просто я оказался в нужном месте в нужное время. — Он снова закрыл глаза и повернул голову так, что его губы оказались у ее ладони. — Бездельники и шалопаи вроде меня героями не бывают. — Его губы, мягко двигаясь, щекотали ладонь, отчего по ее спине неожиданно пробежали игривые мурашки.

— Позвольте нам всем не согласиться с вами, сэр, — решительно заявила Джульет, которую единодушно поддержали все пассажиры. — Скажите нам ваше имя. Где вы живете? Ваши родные наверняка о вас беспокоятся, и мы должны сообщить им о случившемся.

— Мои родные…

Его тихий голос заглушили приближающиеся крики, хохот и топот скачущих по дороге коней.

— Остановите их! — крикнула Джульет, увидев на дороге группу всадников, мчавшихся наперегонки с головокружительной скоростью.

— Стой! — крикнул преклонного возраста пассажир, выбежав на дорогу и размахивая руками. — У нас здесь раненый!

Ближайший всадник осадил взмыленного коня:

— Что тут происходит?

— Боже милосердный! — восклицали, подъезжая один за другим, остальные. Это была веселая компания подгулявших молодых повес, которые устроили состязание в скорости на ночной дороге. Все они спешились и подошли ближе, готовые оказать любую помощь.

— Черт побери, да ведь это Гарет! — воскликнул один, опускаясь на колени рядом с раненым так поспешно, что косица его роскошного парика «рамийи»[1] резко подпрыгнула. — Что с тобой случилось, старина? Проклятие! Я еще в жизни не видывал столько крови!

— Придержи язык, Чилкот… здесь женщины и дети.

— К чертям мой язык! Гарет, скажи нам, что произошло?

Джульет подняла голову и взглянула в глаза Чилкоту.

Судя по всему, он, как и раненый, был ее ровесником, хотя у нее, вне всякого сомнения, было несравненно больше здравого смысла, чем у этих разгоряченных молодых повес, вместе взятых.

— Разве вы не видите, что он в тяжелом состоянии?

Не заставляйте его говорить. А если хотите узнать, что произошло, то слушайте. — И она вкратце рассказала им о нападении разбойников, а остальные пассажиры дополнили рассказ подробностями.

Один из молодых людей достал из кармана фляжку и, приподняв голову раненого, приложил ее к его губам.

— Так вы хотите сказать, что Гарет своим телом защитил ребенка от пули?

— Так оно и было. Он спас жизни всем нам.

— Гарет?!

— Чему ты удивляешься, Кокем? — сказал, растягивая слова, самый высокий мужчина из их компании. Он достал табакерку, взял понюшку табаку и привычным движением пальцев снова закрыл крышку. — Разве не он всегда уходил с петушиных боев, спасал щенков, избегал пользоваться шпорами? Не стой как истукан. Поезжай за помощью! Быстро!

— Перестань, Перри, — пробормотал раненый, явно смутившись. Он попытался сесть, но не смог и, стиснув зубы, шумно втянул в себя воздух. — Лучше помоги мне сесть, ну!

Но Джульет решительным жестом положила руку ему на грудь:

— Вы останетесь лежать, мистер Гарет, пока вас не осмотрит врач.

— Слушайся леди, Гарет! Попал под каблучок, Гарет, а ведь она тебе даже не жена.

Джульет, теряя терпение, сердито посмотрела на говорившего:

— Вы, господа, кажется, считаете себя его друзьями?

— Мы из одной компании шалопаев, — фыркнув, сказал один.

Джульет взглянула на высокого надменного Перри — он единственный из всей компании, кажется, был трезв, — А вы, я полагаю, являетесь их предводителем?

— Нет, мадам. — Он указал кивком на раненого приятеля. — Предводитель у нас Гарет.

— Понятно. В таком случае, вместо того чтобы стоять здесь без дела и наблюдать, как ваш приятель истекает кровью, почему бы вам не помочь перенести его в дилижанс? Поскольку вы, видимо, знаете, где можно найти врача, вы могли бы сами отвезти нас к нему.

У Перри округлились глаза, и его дерзкое высокомерие исчезло. Он выпрямился и с уважением взглянул на хрупкую молодую женщину со странным акцентом, которая стояла на коленях рядом с его другом. Он улыбнулся и прикоснулся к полям своей шляпы, словно признавая ее право распоряжаться.

— Она права, — сказал Перри, обращаясь к приятелям. — Хью, скачи за доктором, и пусть он встретит нас в замке. Кокем, ты останешься здесь с этими людьми. Охраняй их, пока мы не пришлем кого-нибудь за ними. А я сяду за кучера и погоню дилижанс в замок. Мы повезем Гарета к герцогу, — помрачнев, добавил он.

— Послушайте, — вмешался старый пассажир, сердито хватая Перри за рукав. — Ему не нужен герцог. Ему, черт возьми, нужен врач!

Но Перри лишь усмехнулся и приподнял бровь.

— Как? Выходит, вы не знаете, кто такой ваш благородный спаситель?

В глазах Перри появился озорной блеск. Не обращая внимания на сердитый взгляд, которым одарил его раненый приятель, Перри театрально взмахнул рукой и произнес:

— Позвольте представить вам лорда Гарета де Монфора, предводителя печально известной компании шалопаев, третьего сына четвертого герцога Блэкхитского, а также ставшего позором семьи брата ныне здравствующего пятого герцога Люсьена. А теперь, — перестав паясничать, сказал Перри, — будьте предельно осторожны. Я, например, не имею ни малейшего желания держать ответ перед его светлостью, если с Гаретом что-нибудь случится.

Кто-то изумленно присвистнул.

Лорд Гарет де Монфор еле слышно выругался.

А Джульет Пэйдж побелела, как известняк под ее ногами.

Их благородный спаситель был не просто братом герцога.

Он был братом ее Чарльза, а также… приходился дядюшкой ее маленькой дочери.

Глава 3

Пока пассажиры спорили с друзьями Гарета о том, куда его везти, Джульет встала и отошла в сторонку, чтобы прийти в себя от потрясения.

Она провела ладонями по вспыхнувшим щекам. «Господи! Это, должно быть, брат Чарльза! Он так похож на него… как я сразу не догадалась?»

Она сделала несколько глубоких вдохов и на мгновение закрыла глаза, моля Бога дать ей силы. Потом она вернулась к остальным, взяла на руки Шарлотту и отыскала в кожаном мешке разбойника миниатюру Чарльза.

Перри, взяв ее под руку, настоял на том, чтобы она поехала в дилижансе вместе с Гаретом.

Закутав Шарлотту в одеяло, Джульет пристроила ее в углу на заднем сиденье и уселась рядом. Друзья Гарета внесли его и положили на сиденье так, чтобы его голова и плечи лежали у нее на коленях. Никто не заметил, что у нее дрожат руки. И не только руки, а все тело. Дверцу дилижанса закрыли. Перри взобрался на козлы, испустил громкий клич, щелкнул кнутом, и дилижанс тронулся, оставив позади встревоженных пассажиров.

Брат Чарльза.

Она ощущала тяжесть его головы у себя на коленях, видела, что он смотрит на нее неподвижными от боли глазами, но отвела взгляд, потому что говорить пока не могла. Прислонившись щекой к холодному стеклу, она вернулась мыслями в прошлое… в тот холодный зимний день в Бостоне, когда она впервые увидела капитана лорда Чарльза де Монфора.

Он был воплощением всего, о чем может мечтать любая молодая женщина.

Воспоминания не потускнели от времени. Она помнила все так же отчетливо, как будто это произошло вчера.


В то утро она осталась в лавке отчима за хозяйку и собиралась развести огонь в печурке, потому что на улице было морозно. День был как день, похожий на все остальные за последнее время: на оконных стеклах морозные узоры, два-три покупателя, у которых еще остались деньги, бродят вдоль полок, выбирая товары. И тут она услышала звонкий цокот копыт по обледеневшей булыжной мостовой, отрывистые команды.

За окном промелькнуло что-то красное. Бросив в печурку последнее полено, Джульет подбежала к окну и протерла ладонью замерзшее стекло. И тут она увидела его.

Он сидел верхом на коне, полы его мундира лежали на мощном крупе животного, белокурые волосы перетянуты сзади черной лентой, на голове треуголка — офицер королевской армии, умелый, бравый, производящий смотр своих войск на городской площади Бостона.

У нее затрепетало сердце. До сих пор она думала, что красивый мужчина в военном мундире — это всего лишь красивый мужчина в военном мундире. Но этот был не похож на всех прочих. Его мундир выделялся на свежевыпавшем снегу, словно красная мантия кардинала, и даже на расстоянии примерно тридцати футов она видела, что он хорошо воспитан, безупречен и вообще необыкновенный человек. Спина прямая, руки в перчатках уверенно держат поводья — твердо, но ласково. Человек, к которому не пристает никакая грязь, человек, неспособный совершать недостойные поступки. От блистающих белизной бриджей и сабли на бедре до зеркального блеска сапог он был джентльменом. Божеством. Ей было совершенно безразлично, солдат он или полковник. Ей было безразлично все. Она влюбилась. Влюбилась с первого взгляда…

— Только подумайте, войска устраивают парад прямо на нашей городской площади, как будто они здесь хозяева! Самодовольные индюки! Чурбаны неотесанные! — возмущался старый вдовец Мердок, один из их покупателей, который сразу же заметил, что привлекло внимание Джульет. — Джульет? Мне нужно полдюжины яиц. Да смотри, чтобы были темные, а не белые, как в прошлый раз!

И без трещин! Джульет! Ты меня слышишь?


Дилижанс проскочил колдобину, грубо вернув Джульет к реальности. Она снова закрыла глаза, пытаясь удержать милое сердцу воспоминание, но оно — увы! — ускользнуло, и она снова была в Англии, за три тысячи миль от дома, от воспоминаний, от Бостона, охваченного войной.

Три тысячи миль отделяли ее теперь от братской могилы близ Конкорда, где она оставила одну красную розу, которую, наверное, давно сдуло ветром.

Она смотрела в ночную тьму, и глаза жгли невыплаканные слезы. Сходство Гарета с ее возлюбленным Чарльзом пробудило все эти воспоминания, которые Джульет спрятала в самом дальнем уголке души после того ужасного дня в апреле прошлого года. Тяжелая голова Гарета лежала на сгибе ее руки, и его бледное лицо едва виднелось в мрачной полутьме дилижанса. Ей следовало бы давно догадаться. У братьев были одинаковые мечтательные глаза, одинаковая манера улыбаться, тот же овал лица, одинаковые рост, телосложение, осанка. Только цвет волос был разный. У Чарльза волосы были золотисто-белокурые, тогда как у его младшего брата — значительно темнее.

Дилижанс снова преодолел ухаб, и она услышала, как раненый судорожно втянул воздух от боли. Джульет осторожно положила руку на его грудь, чтобы хоть как-то уберечь от тряски. Его кровь, теплая и липкая, пропитала насквозь лиф платья и сужающийся книзу мысок корсажа. Глаза его были закрыты, но ей казалось, что он в сознании. Джульет очень хотелось поговорить с ним, расспросить о Чарльзе, сказать, кто она такая и кем приходится ему Шарлотта. Но она ничего не сказала, считая себя не вправе навязываться человеку, который, возможно, умирает. Она лишь нащупала в темноте его руку и взяла в свою, желая дать ему почувствовать, что он не один.

Его пальцы сразу же сжались на ее руке, и у нее защипало глаза от слез.

«Боже, как он напоминает мне моего дорого Чарльза…»

Она поморгала глазами, чтобы прогнать застилавшие глаза слезы, и заставила себя не думать о ласковой улыбке Чарльза, о его сильном теле, о его поцелуях. Все эти эмоции только расслабляли, тогда как ей нужно было сохранять хладнокровие и держать себя в руках.

Она перевела взгляд на спящую дочь, которую пристроила в уголке между головой Гарета и стеганой спинкой сиденья.

Дочь Чарльза…

Джульет даже не заметила, что по щекам покатились слезы, пока не услышала в темноте едва слышный шепот:

— Вы плачете обо мне?

Шмыгнув носом, она торопливо улыбнулась и покачала головой. Говорить она боялась, потому что, заговорив, дала бы волю слезам, а этого нельзя было допустить. Этот юноша и без того страдал, ей не следовало раскисать перед ним, наоборот, надо успокоить, поддержать, вселить в него надежду. Ей стало стыдно. Ведь даже плакала она не о нем, бедняге. Она плакала, вспоминая Чарльза.

— Я не плачу, — солгала она и, утерев глаза рукавом платья, отвернулась и стала смотреть в окошко.

— Вот как? — Его губы тронула слабая улыбка. — Позвольте-ка мне самому убедиться.

Она почувствовала, как к ее влажной щеке прикоснулись его пальцы. Прикосновение было таким ласковым, таким добрым, таким нежным.

Она замерла от неожиданности, потом отвела от своего лица его руку и закрыла глаза, боясь, что потеряет самообладание и разревется по-настоящему. Кое-как взяв себя в руки, она наконец взглянула на него.

— Могу ли я чем-нибудь помочь? — ласково спросил он.

Она покачала головой:

— Лорд Гарет, ведь это вы ранены, а не я. Со мной все в порядке!

Сама того не желая, она произнесла последние слова довольно резким тоном и тут же пожалела об этом, заметив смятение в его глазах. Ее гнев был направлен не на него, а на судьбу, которая вырвала из жизни сначала одного из этих по-рыцарски благородных братьев, а теперь угрожала вырвать и другого. Хорошо бы сейчас обхватить голову руками и разрыдаться во весь голос, чтобы выплакать накопившиеся горе и боль, ярость и чувство одиночества. Но она сдержала себя. Джульет глубоко вздохнула и, посмотрев на Гарета, встретилась с его озадаченным взглядом.

— Извините, — пробормотала она, покачав головой. — Я совсем не хотела грубить. Я очень сожалею…

— Не нужно извиняться, — тихо сказал он. — Кстати, если вы плакали обо мне, то напрасно, потому что я не умру. Мой брат Люсьен не допустит этого.

— Разве Люсьен — Бог, которому подчиняется даже смерть?

— Ну конечно. Он герцог Блэкхитский, а это, боюсь, равнозначно Богу…

Глаза его закрылись. Он слабел на глазах и говорил теперь едва слышным шепотом, но старался придать своему тону беспечность. Как он храбр! И абсолютно лишен эгоизма. Она в отчаянии покачала головой.

— Поберегите силы, милорд. Я понимаю, вы пытаетесь вселить в меня уверенность в том, что вы обязательно выживете.

— Возможно. Но я пытаюсь и в себя вселить эту уверенность. Что в этом плохого?

Она взяла его за руку, и они долго молчали.

— Почему вы сделали это? — спросила она наконец. — Почему бросились нам на помощь, вместо того чтобы спокойно ехать своей дорогой?

Он взглянул на нее с таким удивлением, как будто ее вопрос даже не заслуживал ответа.

— О чем вы спрашиваете? Это мой долг джентльмена.

Среди пассажиров были женщины и дети… Я не мог проехать мимо, словно трус, и бросить вас всех на произвол судьбы!

— Понимаю, — печально сказала она. — Наверное, не могли.

Джульет протянула руку, чтобы проверить, не соскользнула ли с раны положенная ею повязка. Поправив повязку, она увидела, что ее рука в крови. Вытерев пальцы о свой плащ, она попыталась придать лицу бесстрастное выражение, чтобы не встревожить раненого. Но улыбка ей не удалась, она поняла это по его взгляду. Заметив, что Джульет расстроена, Гарет не захотел расстраивать ее еще больше и сменил тему разговора.

— Среди пассажиров были дети, — сказал он и, чуть повернув голову, взглянул на Шарлотту, — в том числе, кажется, и ваш ребенок.

— Да, моя дочь. Ей недавно исполнилось шесть месяцев.

— Поднимите девочку немного, я хочу посмотреть на нее. Я обожаю детишек.

Джульет помедлила, потому что по опыту знала, что спящих малышей лучше не тревожить. Но она не могла отказать человеку, который может в любую минуту умереть. Она осторожно подняла малышку и показала ее Гарету. Шарлотта захныкала и открыла глаза. У Гарета сразу же разгладились страдальческие морщинки вокруг рта, на губах появилась слабая улыбка. Он провел пальцами по крошечным кулачкам, даже не догадываясь, что прикасается к собственной племяннице. У Джульет перехватило горло. Она представила, что это Чарльз прикасается к своей дочери.

— Ты такая же красавица, как твоя мама, — пробормотал Гарет. — Пройдет несколько лет… и все молодые повесы будут бегать за тобой… словно свора гончих за лисицей. Как ее зовут? — обратился он к Джульет.

— Шарлотта.

Малышка окончательно проснулась и заинтересовалась кружевом на его манжете.

— Шарлотта. Какое красивое имя… А где твой папа, малышка Чарли? Разве не следовало бы ему находиться здесь, чтобы защитить тебя и твою маму?

Джульет замерла в напряжении. Он даже не подозревал, что его слова острой болью отозвались в ее сердце.

Высвободив кружева манжеты из кулачка Шарлотты, она посадила девочку на место рядом с собой. Лишившись развлечения, малышка сморщила личико и громко заплакала, а Джульет, стиснув зубы, уставилась в окошко, пытаясь взять себя в руки.

— Извините. Я неумышленно чем-то обидел вас, — сказал он с трудом.

— Нет.

— Тогда в чем дело?

— Ее папы нет в живых.

— Вот как? Понимаю… — смущенно сказал он. Его глаза, повеселевшие после знакомства с Шарлоттой, снова погасли. — Простите меня, мадам. Я вечно говорю то, чего не следует говорить.

Шарлотта разревелась еще громче, размахивая кулачками и суча ножками. Одеяло сползло с нее на пол. Джульет и сама готова была расплакаться.

— Ну, будет, успокойтесь. Посадите ее на колени рядом с моей головой, — сказал Гарет. — Пусть она поиграет с жабо.

— Нельзя, вы ранены.

Он улыбнулся:

— Ваша дочь плачет. Сделайте, как я говорю, и она перестанет. — Он протянул девочке пальцы, но она оттолкнула их, продолжая кричать. — Мне говорили, что я умею обращаться с детьми.

Джульет, вздохнув, подчинилась. Разумеется, как только ее посадили рядом с Гаретом, Шарлотта успокоилась и принялась играть с его жабо. В дилижансе воцарилась тишина, нарушаемая лишь дребезжанием уцелевших стекол, скрипом пружин, криками Перри, понукающего лошадей, да топотом копыт по темной дороге.

Гарет поддерживал Шарлотту за спинку, чтобы она не упала.

— Вы так много сделали для меня, — сказал он, взглянув на Джульет. — Может, удостоите меня такой чести и назовете свое имя?

— Джульет.

— Как в «Ромео и Джульетте»? — улыбнувшись, сказал он.

— Да, пожалуй. — «Только мой Ромео лежит в могиле, далеко отсюда, за океаном». Она снова стала смотреть в окошко, лишь бы не встречаться взглядом с этими мечтательными глазами, обрамленными длинными ресницами, которые так напоминали ей глаза Чарльза, и не видеть на спинке Шарлотты его сильную, крепкую руку, которая своим изяществом так напоминала руку отца малышки. Теперь она понимала, что, приехав в Англию, совершила ошибку. Как ей справиться с болью, если ей постоянно напоминают о том, что она потеряла?

— У вас акцент, который я не узнаю, — сказал Гарет. — Он явно не местный…

— Ох, лорд Гарет, вам следует помолчать. Берегите силы.

— Дорогой мой ангел милосердия, уверяю вас, что мне гораздо полезнее разговаривать с вами, чем лежать молча и гадать, доживу ли я до рассвета. Я не хочу оставаться наедине со своими мыслями. Прошу вас, отвлеките меня от них.

Она вздохнула:

— Ладно. Уговорили. Я из Бостона.

— Графство Линкольншир?

— Колония Массачусетс.

Улыбка исчезла с его лица.

— Ах да… Бостон, — устало произнес он и закрыл глаза, будто эта фраза лишила его последних сил. — Вы оказались далековато от дома, не так ли?

— Возможно, дальше, чем следовало, — загадочно произнесла она.

Он, кажется, даже не слышал, что она сказала.

— В прошлом году у меня там погиб брат. Он был капитаном Четвертой армии, подавлял мятеж… Мне его страшно не хватает.

Джульет прижалась щекой к спинке сиденья и глубоко вздохнула. Если этот юноша умрет, он так и не узнает, кем ему приходится маленькая девочка, забавляющаяся с его кружевным галстуком. Он никогда не узнает, что незнакомка, ухаживавшая за ним в его последние минуты, — та женщина, которую любил его брат, и не узнает, почему, преодолев расстояние в несколько тысяч миль, она оказалась в Англии.

Сейчас или никогда. И она решилась.

— Мне тоже, — прошептала она.

— Простите, не понял?

— Я сказала: мне тоже его страшно не хватает.

— Прошу прощения, я не вполне понимаю… — пробормотал он и, побледнев, замер, начиная догадываться о правде. Широко раскрытыми глазами он пристально смотрел на Джульет, а в его сознании, затуманенном болью, отдельные элементы, как в головоломке, постепенно складывались в цельную картину.

Бостон.

Джульет.

Мне тоже его страшно не хватает.

— Не может быть, — сказал он, качая головой и глупо улыбаясь, как будто подозревал, что стал объектом глупейшего розыгрыша, или — еще хуже — как будто он знал, что женщина говорит правду, но его разум отказывается ее воспринять. Он подробнейшим образом обследовал взглядом каждую черточку ее лица. — Мы все думали… Я имею в виду, Люсьен сказал нам, что он пытался разыскать вас… Нет, у меня, должно быть, галлюцинация! Не может быть, что вы та самая Джульет.

Его Джульет…

— Но я и есть его Джульет, — прозвучал тихий ответ. — И теперь я приехала в Англию под защиту его семьи, потому что он просил меня сделать это в том случае, если с ним что-нибудь случится.

— Но это просто непостижимо, я не могу поверить…

— Значит, он рассказывал вам обо мне? — спросила Джульет, глядя в темноту за окошком.

— Рассказывал? Да в своих письмах домой он только и писал о своей любви к «колониальной деве», к своей «прекрасной Джульет». Он сообщил, что собирается жениться на вас. Я… вы… Господи, от потрясения я утратил дар речи, мисс Пэйдж! Не могу поверить, что вы здесь, собственной персоной!

— Поверьте, — сказала она печально. — Если бы Чарльз был жив, мы с вами были бы братом и сестрой. Не умирайте, лорд Гарет. Я не переживу, если еще один брат де Монфор безвременно уйдет в могилу.

Он вдруг закрыл лицо испачканной кровью рукой и затрясся всем телом. На какое-то мгновение ей показалось, что он умирает от потрясения, вызванного ее признанием, и что дрожь его тела — это агония. Она замерла от страха, но неожиданно заметила под кружевной манжетой его белозубую улыбку. Гарет буквально трясся от смеха.

Джульет даже растерялась, не понимая, чему тут можно смеяться.

— Значит, эта малышка, — пробормотал он, отводя от лица руку и глядя на собеседницу увлажнившимися глазами, — эта малышка…

— Ваша племянница.

Глава 4

«Моя племянница!»

В это самое мгновение Перри, щелкнув кнутом, галопом въехал в огромные ворота и на головокружительной скорости помчался по покрытой щебенкой длинной подъездной дороге к замку. Продолжать разговор было невозможно. В разбитом окошке появилась физиономия Чилкота, который скакал рядом с дилижансом; фалды его камзола развевались.

— Держись, Гарет! — кричал он. — Мы почти на месте!

Гарет закрыл глаза, придерживая руками ребенка. Голова его беспомощно моталась из стороны в сторону на коленях Джульет. Он все еще улыбался. Джульет наверняка подумает, что он спятил. Но теперь, когда он узнал эту чудесную новость, он не собирался ни впадать в благословенное забытье, ни тем более умирать. Как бы не так! Не мог он лишить себя удовольствия посмотреть, как будут развиваться события. Например, увидеть выражение лица Люсьена, когда тот узнает, что добродетельный, безупречный Чарльз стал отцом незаконнорожденного ребенка.

Глядя снизу вверх, Гарет мог видеть лишь решительный подбородок Джульет и мягкие очертания ее щеки.

Он уловил тот момент, когда она впервые увидела замок, потому что глаза ее округлились, и она наклонилась к окошку, чтобы разглядеть его получше. В результате Гарет тоже получил возможность рассмотреть ее. Чарльз не преувеличивал, описывая любимую, ибо она действительно была очень привлекательна. Кожу лилейной белизны оттеняли темные волосы, уложенные в высокую прическу.

У нее были очаровательное личико, аккуратный носик и чудесные темные глаза под тонко очерченными дугами бровей. Она была миниатюрна и грациозна, и тем не менее чувствовалось, что она смела, энергична и не пасует перед трудностями. Нетрудно догадаться, почему брат полюбил ее. Но не было в ней ни веселья, ни наивности, которые так превозносил Чарльз. Эта женщина казалась старше своих лет, как будто она пала духом под бременем печалей и невзгод.

Нет уж, так дело не пойдет! Если он выживет, то излечит ее от этой напасти. Она слишком молода и хороша собой, чтобы раньше времени становиться старухой!

Он закрыл глаза, радуясь тому, что его голова покоится на ее коленях и она заботливо и бережно придерживает ее. Подумать только: девушка, с которой был помолвлен Чарльз, здесь, в Англии! А ребенок, крошечное тельце которого прижимается к нему и сердечко бьется рядом с его сердцем, — это дочурка его брата…

— Тпру! — заорал Перри, останавливая упряжку. — Эй, кто-нибудь!

Джульет придержала руками Шарлотту и Гарета, чтобы те не упали. Дилижанс еще не успел остановиться, как его друзья настежь распахнули дверцу. Вместе с ними ворвался порыв холодного ветра с дождем. Джульет торопливо взяла на руки Шарлотту и почувствовала, как напряглось тело Гарета, когда его друзья ввалились внутрь дилижанса и, подсунув под него руки, подняли его с ее насквозь пропитавшихся кровью юбок.

— Есть, я держу его плечи!

— А я взял за ноги!

— Осторожнее с ним, слышите? Гарет! Гарет, нам нужно тебя перенести. Держись, старина!

Они вынесли его. Шарлотта снова раскричалась. Успокаивающе похлопывая по спинке дочь, Джульет с замиранием сердца наблюдала, как друзья Гарета торопливо несут его к внушительным средневековым дверям Блэкхитского замка. Когда Гарета вносили внутрь, он махнул ей рукой. Она так и не поняла, то ли этот жест был прощальным, то ли молодого лорда просто забавляло, что все так суетятся вокруг него.

Она поднялась с сиденья и разгладила ладонями измятую, окровавленную юбку, не зная, последовать ли ей за остальными или подождать в дилижансе, когда кто-нибудь придет за ней и Шарлоттой. Очень скоро в дилижанс заглянул мужчина и протянул ей руку:

— Мадам?

Это был Перри. Он отстал от остальных и, как подобает истинному джентльмену, сохранял самообладание среди всей этой кутерьмы.

Джульет улыбнулась ему благодарной улыбкой и, завернув в одеяльце Шарлотту, спустилась с помощью молодого человека по ступенькам дилижанса. На мгновение она остановилась на дорожке, потом Перри предложил ей руку и, ни слова не говоря, повел к замку.

Блэкхит оказался еще более величественным, чем его описывал Чарльз. Джульет во все глаза смотрела на дом, преисполненная благоговейного страха. Перед ней возвышались две башни с амбразурами, которые, казалось, уходили в ночное небо и были старше, чем само время.

Над одной из них смутно виднелся флагшток; полотнище флага, казалось, щелкало по черному своенравному небу при каждом порыве ветра, словно усмиряя его. Замок потрясал своим царственным величием. Джульет была ошеломлена, растеряна и вообще почувствовала себя здесь человеком из другого мира.

При мысли о встрече с герцогом она чуть было совсем не утратила присутствия духа. Огромный замок с собственным флагом, деревня, через которую они только что проехали, земельные угодья на многие мили вокруг — все это принадлежало одному человеку, который мог пожелать, а мог и не пожелать отнестись к ней благосклонно. В Бостоне мысль о том, чтобы поехать в Блэкхит и просить его о помощи, не вызывала у нее особого беспокойства. Но теперь, когда она своими глазами увидела все это пугающее величие, собственный поступок показался ей слишком дерзким. Хотя, с другой стороны, если бы судьба сложилась более счастливо, она стала бы членом этой семьи. Да и сам Чарльз просил ее поступить именно так.

Надо гнать прочь эти глупые мысли! Она в Англии, в семье Чарльза, и отступать теперь поздно. А что касается высоких каменных стен замка, которые приближались с каждым шагом, то их грозный вид почти заставил ее пожалеть о том, что она сюда приехала, — Джульет купила билет на судно, принадлежащее «лоялистам», когда началась массовая эвакуация после того, как месяц назад англичане оставили город.

«По правде говоря, и выбора у тебя не было никакого», — напомнила она себе. Ее отчим Закерайя еще в январе умер от пневмонии, и больше ей было некуда пойти.

Она была на подозрении как «лоялистка», поэтому в Бостоне ее жизни угрожала опасность. Как одинокая мать, отцом ребенка которой, по слухам, был ненавистный английский офицер, она подвергалась презрению, оскорблениям и угрозам. Хочешь не хочешь, а она была вынуждена сделать то, что сделала. Если не ради Чарльза, то ради его дочери «Крепись! Чарльз хотел, чтобы ты была сильной».

Они уже подошли к подножию каменной лестницы.

Дверь наверху, через которую внесли лорда Гарета, осталась открытой, и из нее на газон падал луч света. Деревянная дверь толщиной не менее двух футов была схвачена тяжелыми металлическими полосами, каждая из которых крепилась гвоздями с большой шляпкой. Перри, который, судя по всему, был здесь частым и желанным гостем, помог Джульет взойти по лестнице и провел мимо двух ливрейных лакеев, застывших по обе стороны двери, в огромный холл. Там она и остановилась, с изумлением разглядывая сводчатый потолок, украшенный лепниной, высота которого достигала высоты двухэтажного дома. Помещение было так велико, что небольшой домишко, в котором они с отчимом жили в Бостоне, мог без труда уместиться здесь целиком.

— Подождите тут, — сказал Перри и умчался, следуя по дорожке, оставленной капельками крови на блестящем мраморном полу. Распахнув несколько дверей, он исчез за одной из них, перед которой кровяная дорожка обрывалась.

Джульет осталась одна.


— Гарет! Черт тебя побери, старина, только не умирай! Хью поскакал за доктором, он вернется с минуты на минуту. Держись, только держись!

Пока друзья тащили его по каменным переходам и коридорам Блэкхита, Гарет проклинал всех святых, самого дьявола и вовсю костерил своих приятелей, суетившихся вокруг него из самых лучших побуждений. Каждая внезапная остановка, каждый крутой поворот причиняли ему невыносимую боль. Он стиснул зубы и прижал руку к ране в боку. Его взгляд сквозь полуопущенные веки выхватывал то свечи в подсвечниках, бросающие на стены оранжевые отсветы, то испуганное лицо какой-то служанки, то портреты на стене западного коридора — все это время от времени застилала сероватая дымка, но он храбро старался не терять сознания.

Чилкот неожиданно запнулся, и боль сразу же вернула Гарета к реальности: ему показалось, что у него сломался позвоночник.

— Черт бы тебя побрал, Чилкот! Если уж ты решил непременно споткнуться об этот проклятый ковер, то мог бы ради приличия не держаться за меня!

Потом с шумом распахнулась дверь, и он увидел мягкие ковры, массивную кровать темного резного дуба и окна со свинцовыми наличниками, выходящие на цепь холмов. Это была его комната. Засуетились слуги, отгибая простыни и взбивая подушки, но Гарет ничего не замечал и, как только Нейл Чилкот и Том Одлет уложили его на постель, погрузился в ощущение боли.

Он смутно слышал возбужденные голоса. Кто-то снял с него сапоги. Потом разрезали и стащили с него бриджи и остатки сорочки, а кто-то принялся обтирать восхитительно холодной водой его обожженную крапивой щеку.

Гарет лежал без движения. А потом Перри, старый верный друг Перри, приподнял его голову, чтобы Гарету было удобнее влить в себя чудесного ирландского виски. Виски обожгло горло и опустилось в желудок, а оттуда теплой волной растеклось по всему телу, достигнув каждого пальца на руках и ногах.

Почувствовав приятное головокружение, Гарет закрыл глаза.

— Еще, — прошептал он.

— Черт возьми, Гарет, убери с физиономии эту дурацкую ухмылку, — попросил Чилкот, снова поднося к губам флягу. — Это уже не смешно!

Но Гарет лишь сделал рукой непристойный жест и отхлебнул виски.

— Хорошо, что эта девушка сообразила сделать из-. тряпки дренаж. Рана скверная, — заметил Одлет. — Держись, Гарет. Доктор Хайворт сейчас будет здесь.

Гарет отстранил от себя флягу до того, как достиг критической точки.

— Позаботься о ней, — пробормотал он, хватая Чилкота за руку. — Не допусти, чтобы она осталась с Люсьеном наедине.

— Но, Гарет…

— Иди!

В этот момент все они услышали шаги в коридоре, которые эхом отражались от каменных стен. Шаги неумолимо приближались. Чилкот замер. Одлет затаил дыхание. Даже слуги, находившиеся в комнате, оцепенели.

И вот наконец на пороге появился он.

Люсьен.

Гарет даже с закрытыми глазами почувствовал присутствие брата. Тот сурово смотрел на него сверху вниз.

Этот взгляд был способен заморозить даже дьявола в пекле преисподней. Гарет, не открывая глаз, знал, что на холодном лице брата написано явное неодобрение. И ярость.

Он почувствовал прохладную руку Люсьена на своей щеке.

— Ах, Гарет, Гарет, — ласково сказал он, как будто его тон "мог одурачить кого-нибудь из присутствующих в комнате. — Вижу, ты снова влип в какую-то неприятную историю. Что это было на сей раз, а? Нет, позволь мне самому угадать. Наверное, ты изображал из себя живую мишень и держал пари, что никто из твоих приятелей не сможет попасть в тебя. Или, возможно, ты напился до чертиков и, свалившись с Крестоносца, напоролся на частокол? Прошу тебя, дорогой мальчик, расскажи мне, я готов слушать всю ночь.

— Иди к дьяволу, Люс!

— Я пойду туда, но сначала получу от тебя объяснение.

Мерзавец! Гарет решил не отвечать на его колкости.

Он ухватился за рукав Люсьена.

— Не прогоняй ее, Люс. Она нуждается в нашей помощи… Ради Чарльза мы должны позаботиться о ней и о ребенке.

В коридоре послышались торопливые шаги, и дверь снова распахнулась.

— Сюда, пожалуйста, доктор Хайворт! — крикнул Чилкот.

Люсьен и бровью не повел.

— О ком позаботиться, Гарет? — спросил он с явной угрозой в голосе.

Гарет с трудом повернул голову на подушке и, взглянув на брата затуманенным от боли и алкоголя взглядом, прошептал:

— О Джульет Пэйдж… о женщине, на которой собирался жениться Чарльз. Она здесь, внизу… с его ребенком. Не прогоняй ее, Люсьен, иначе, клянусь, я тебя убью.

— Мой дорогой мальчик, — тихо произнес Люсьен с холодной улыбочкой, — мне и в голову бы не пришло такое.

Он распрямил плечи и направился к двери.

Не обращая внимания на доктора, пытавшегося его удержать, Гарет приподнялся на локте и крикнул:

— Люсьен, черт тебя возьми… не делай этого!

Герцог не обратил на него внимания.

— Люсьен! — Собрав последние силы, Гарет поднялся с кровати, однако это усилие и, конечно, ирландское виски его доконали. Коснувшись ковра, его ноги подогнулись, и он тяжело рухнул на пол в глубоком обмороке.

Доктор, слуги, друзья бросились на помощь.

Герцог даже не оглянулся.


Джульет, все еще одна, стояла в огромном холле, изумленно оглядываясь вокруг. Детство ее прошло в лесном штате Мэн, а юность — в весьма провинциальном Бостоне, и она не только никогда не видела, но даже и представить себе не могла ничего похожего на это помещение.

Слева и справа от нее наверх поднимались витые каменные лестницы. Они, судя по всему, вели в башни, которые она уже видела снаружи. Всю стену целиком закрывал старинный гобелен с изображением сцен охоты. Окна, разделенные каменной кладкой, поднимались от пола до потолка, за ними была ночная тьма, а в стеклах отражались мерцающие огоньки огромной люстры, свисающей с потолка над ее головой. В люстре горело не меньше сотни свечей. Такое великолепие и такое… расточительство! В нишах вдоль каменных стен красовались средневековые рыцарские доспехи со зловещими прорезями в забралах; в простенках между ними были развешаны щиты, украшенные гербами, боевые топоры и другое старинное оружие.

Подумать только, ведь Чарльз здесь вырос… он прикасался к этим камням, проходил под этими окнами, возможно, сотню раз стоял на этом самом месте…

Ее неожиданно охватил благоговейный трепет, и впервые за последние двенадцать месяцев тяжелые переживания — не говоря уж о перенесенном за последние несколько часов — сменились чувством облегчения, оттого что она и Шарлотта наконец оказались в безопасности, под крышей дома, который некогда был домом Чарльза. Здесь, в этом незнакомом замке, в незнакомой стране, на нее вдруг повеяло чем-то родным. Она словно почувствовала присутствие Чарльза, который смотрит на них откуда-то с заоблачных высот и улыбается довольной улыбкой, зная, что теперь его новая семья не будет ни в чем нуждаться. У нее глаза наполнились слезами. Еще никогда после его гибели она не ощущала так сильно присутствие Чарльза рядом с собой.

Закусив предательски задрожавшую нижнюю губу, Джульет высоко подняла над головой Шарлотту, чтобы малышка могла получше разглядеть величественный дом, где родился и вырос ее отец.

— Посмотри, Шарлотта, — сказала она, указывая ручкой ребенка на рыцарские доспехи, — я уверена, что твой папа играл этой штукой, когда был маленьким мальчиком.

Но Шарлотту больше занимала сверкающая люстра над головой. Джульет, смеясь и плача одновременно, высоко подбросила дочь. Шарлотта взвизгнула от удовольствия и забила в воздухе ножками и кулачками.

О Чарльз! Здесь ли ты? Видишь ли меня и свою дочь?

Джульет, пребывая в эйфории от ощущения близости своего возлюбленного и от того, что, преодолев долгую и трудную дорогу, добралась наконец до своего места назначения, не услышала неумолимо приближающихся шагов.

Дверь распахнулась, и Джульет замерла, держа над головой дочь. Потом медленно опустила ребенка и крепко прижала к груди, как будто почувствовав опасность.

В тридцати футах от нее стоял высокий элегантный мужчина в черном бархатном халате. Его кружевное жабо было заколото булавкой с мерцающим рубином, бриджи плотно облегали длинные мускулистые ноги, обутые в туфли с серебряными пряжками, украшенными бриллиантами. В глубине его темных глаз мерцали огоньки. Волосы у него тоже были темные, как ночь за окнами. Выражение лица упрямое, жесткое. Он и бровью не повел, увидев грязные, пропитанные кровью юбки Джульет, и, элегантно поклонившись, представился:

— Я Люсьен, герцог Блэкхитский. Гарет сказал мне, что вы знали Чарльза… — Он бросил многозначительный взгляд на ребенка. — Очень близко знали.

Джульет, которую он застал врасплох, присела в реверансе. С Шарлоттой на руках это получилось у нее, наверное, не очень элегантно. Выпрямившись, она приподняла подбородок и храбро посмотрела на него.

Взгляд черных глаз герцога был холоден.

— Да. Мы должны были пожениться.

— В таком случае пойдемте в библиотеку. Уверен, нам есть о чем поговорить, — сказал он, жестом указывая на дверь, через которую вошел в холл.

Его сочный баритон звучал ровно, вежливо, без всяких эмоций. И, как успела заметить Джульет, он не спрашивал согласия, а скорее приказывал.

— Да, разумеется, — пробормотала она, мучительно переживая за свой невероятно неряшливый внешний вид, однако ей удалось взять себя в руки, и она с достоинством направилась к двери.

Они шли по длинному коридору, по обеим сторонам которого стояли навытяжку ливрейные лакеи. Они смотрели прямо перед собой, как будто вид молодой женщины в окровавленной одежде был самым заурядным явлением в Блэкхитском замке. И одна мысль упорно не покидала Джульет: Не умирайте, лорд Гарет. Прошу вас, не умирайте. Мне, кажется, очень потребуется ваша помощь.

Глава 5

— Простите, ваша светлость, я хотела бы переодеться, прежде чем начать этот разговор.

Он шел на несколько шагов впереди нее. Широкоплечий, высокий, он был похож на генерала. Язычки пламени свечей в настенных канделябрах как будто кланялись, приветствуя его, когда он проходил мимо; их свет отражался в его волосах.

— В этом нет необходимости, — сказал он, даже не оглянувшись.

Джульет ускорила шаг и поравнялась с ним.

— Но я неприлично выгляжу!

— По-моему, вы выглядите вполне прилично. Идемте. У меня мало времени.

— Но, ваша светлость…

— Дальше по коридору есть ниша в стене. Там имеется таз и кувшин. Умойтесь, если желаете, но не задерживайтесь. Эта ночь и без того слишком долго длится, чтобы терять время на всякие глупости, без которых женщины не осмеливаются показаться на глаза никому, кроме, разве что, своих болонок. Я не отличаюсь терпением, мисс Пэйдж.

Он указал на нишу, отделенную от коридора тяжелой темно-красной бархатной портьерой, и, не замедляя шаг, распахнул массивные двери комнаты, расположенной чуть дальше по коридору.

— Здесь находится библиотека. Даю вам пять минут.

Не заставляйте меня ждать.

Тяжелые двери захлопнулись за ним.

Боже милосердный, какая наглость! Какая грубость!

Если подобное поведение типично для представителей английской аристократии, то неудивительно, что Америка восстала против своей метрополии! Джульет резко отдернула портьеру, положила Шарлотту на стул, стоявший в углу, и, налив немного воды в таз, принялась оттирать кровь бедняги Гарета от своих рук.

Что там с Гаретом? Герцог не соизволил ни словом обмолвиться о его самочувствии.

Потом она взяла на руки Шарлотту и, расстегнув лиф, приложила ее к груди. Шарлотта принялась с жадностью сосать, а Джульет, придерживая ее головку, подумала: Бог знает, когда ей удастся теперь покормить ребенка, если герцог не выносит, когда теряют время на всякие «женские глупости»!

Она освободилась примерно через десять минут. К тому времени ее гнев немного поостыл, уступив место страху. Тем не менее она гордо вздернула подбородок, расправила плечи и храбро открыла дверь в библиотеку.

Он стоял, небрежно опираясь на каминную полку итальянского мрамора, со стаканом бренди в тонких аристократических пальцах. Он был похож на черного ангела, на какое-то божество, вершащее судьбы. Он взглянул на нее черными проницательными глазами, и Джульет почувствовала, что храбрость ее покидает.

— Садитесь.

— Я… мне не хотелось бы запачкать мебель.

— Мебель можно заменить.

«Дороговато менять такую мебель», — подумала Джульет. На бесценном восточном ковре, застилающем пол, располагалось несколько кресел, обтянутых бархатом сливового цвета, софа с парчовыми подушками из конского волоса, французское кресло на тонких ножках, а ближе всех к камину стояло большое, похожее на трон, кресло из резного дуба с сиденьем, обтянутым черной кожей.

Судя по всему, это был трон.

Джульет направилась к нему. Не потому, что ей захотелось насолить герцогу, не потому, что захотелось показать, будто она не считает его выше себя, а лишь потому, что присущее всем янки чувство разумной бережливости не позволило ей опуститься ни на одно из остальных дорогих кресел в испачканных кровью юбках. Она не была сторонницей пустого расточительства.

— Не возражаете, если я сяду сюда? — вежливо спросила она.

Он пожал плечами:

— Как вам будет угодно.

Держа на руках Шарлотту, Джульет опустилась в глубокое, очень мягкое кожаное кресло, мучительно сознавая, что выглядит крайне непрезентабельно. Еще только прошлым утром она тщательно выбирала для себя одежду в надежде произвести должное впечатление на человека, в расчете на помощь и милосердие которого она пересекла океан. А теперь ее юбка цвета зеленого яблока, из-под которой виднелась нижняя юбочка, с любовью вышитая милыми розочками, потемнела от крови. Ее туфли были испачканы в известковой грязи, мыс корсажа пропитался кровью, на нарядном темно-зеленом жакете, который так хорошо сочетался с рисунком в виде плюща, окаймляющим подол платья, тоже виднелись кровавые пятна. Вид у нее был ужасный.

Но герцог, кажется, не обратил на это никакого внимания. Не потрудившись проявить деликатность к чувствам Джульет и ее гордости и даже не подумав о том, что она гостья в этом доме и хотя бы поэтому заслуживает более внимательного к себе отношения, он, не теряя времени, перешел к делу. Не успела она сесть, как он спросил без обиняков, при каких обстоятельствах она познакомилась с Чарльзом. Она рассказала ему правду.

Пока она говорила, он с раздражением смотрел на нее, и от его мрачного взгляда Джульет стало не по себе. Она чувствовала: что-то не так.

— Значит, вы впервые увидели Чарльза, когда он производил смотр своих войск на городской площади Бостона. Говорите, это была любовь с первого взгляда, не так ли? — Он усмехнулся. — Не удивляйтесь, но мне трудно в это поверить.

— Чарльз был очень красивым мужчиной.

— Чарльз происходил из одной из древнейших и самых аристократических фамилий Англии и никогда не женился бы на женщине более низкого происхождения.

Будучи вторым сыном, он не мог себе этого позволить.

Да и что могло его привлечь в вас?

— Я считаю ваш вопрос оскорбительным, ваша светлость, — спокойно констатировала она.

— Тем не менее я хочу, чтобы вы на него ответили.

— Я не знаю, за что он меня полюбил.

— У вас вполне сносная фигура, хорошенькое личико, красивые карие глаза — наверное, этого вполне достаточно, чтобы заставить мужчину встать перед вами на колени… и оказаться в вашей постели.

— Вы оскорбляете память вашего брата подобными разговорами, ваша светлость. Чарльз был прекрасным человеком.

— Ну что ж, мало ли какие мысли могут прийти в голову человеку, которого забросило так далеко от дома в змеиное гнездо мятежников? Наверное, тут могла бы сойти любая.

— Чарльз и я любили друг друга. Он хотел жениться на мне.

— До или после того, как узнал о вашей беременности?

Она покраснела.

— После.

— Вам не приходило в голову, что он предлагает женитьбу из чувства долга, тогда как сердце его принадлежит другой?

— Нет, не приходило.

— А вам никогда не приходило в голову, что, как только он родился, ему было предначертано жениться на девушке своего круга, чье приданое позволило бы ему поддерживать тот образ жизни, к которому он привык?

— Он никогда не упоминал о такой девушке, ваша светлость. К тому же Чарльз не из тех людей, которые поклоняются золотому тельцу, — Вы не задумывались о том, что его семья, возможно, не пожелает принять в свое лоно плохо воспитанную провинциалку и не одобрит его союз с вами?

Она посмотрела ему прямо в глаза и спокойно сказала:

— Да, я об этом думала.

— Но тем не менее приехали сюда?

— У меня не было выбора.

— Ах, у вас не было выбора!..

Джульет сжала кулаки в складках одеяльца дочери, стараясь сдержать нарастающее возмущение. Она раскраснелась и понимала, что пылающее лицо выдает ее, но поклялась себе, что не позволит ему одержать над собой верх, как бы он ни старался. Если, заставив ее предстать перед ним в неряшливом виде, а потом задавая ей оскорбительные вопросы и намекая на то, чего в действительности не было, он вознамерился вывести ее из равновесия, то он сильно ошибся. Она сделана из более прочного материала, чем он думает.

— Боюсь, ваша светлость, — очень вежливо сказала она, — что вы принимаете меня за охотницу за богатыми женихами и подозреваете, что я соблазнила вашего брата, желая при помощи его имени и титула вскарабкаться вверх по социальной лестнице. Смею вас заверить, дело обстояло совсем не так. Чарльз был офицером королевской армии, я — простая девушка из Бостона. А девушкам из Бостона нельзя сближаться с королевскими офицерами, даже самыми высокородными, если они не хотят, чтобы от них отвернулось местное общество, которое не выносит самого присутствия там регулярных войск.

Он слушал Джульет, отхлебывая бренди и внимательно глядя на нее, но ничем не выдавал своих мыслей.

— Те, кто знал меня, относились ко мне с уважением, — храбро продолжала она. — Пусть во мне нет благородной крови и я не обладаю несметными богатствами, как вы, но мой отчим был уважаемым человеком, мы жили достаточно хорошо, работали и занимались благотворительностью. Мне не за что краснеть.

— Ваш отчим был «лоялистом».

— Мой отчим был шпионом и работал на мятежников.

— Чарльз писал нам другое.

— Первое впечатление бывает обманчиво. Разве можно быть шпионом, когда каждый знает, кто ты такой?

— Да уж. Значит, вы узнавали у моего брата все, что могли, и передавали информацию отчиму?

— Я этого не делала.

— Мятежник, «лоялист»… Ну а вы-то сами кому симпатизируете, мисс Пэйдж?

— Своей дочери, — заявила она, глядя ему прямо в глаза.

Он вопросительно приподнял бровь.

— Я не хочу жить здесь, — твердо сказала она, — я не знаю в Англии ни души и очень скучаю по дому. Мне совершенно очевидно, что мое присутствие в Блэкхите нежелательно, как я и предполагала. Больше всего мне хотелось бы вернуться в Америку и собрать по частям то, что осталось от моей жизни, но я дала обещание Чарльзу, а свои обещания я не нарушаю.

— Что за обещание?

— Разыскать в Англии вас, если с ним что-нибудь случится.

— Что, по мнению Чарльза, я мог бы для вас сделать?

— Он сказал, что вы примете нас и станете опекуном нашего ребенка. Он сказал, что вы дадите моей дочери свое имя. Я не хотела приезжать сюда, но в Бостоне дела обернулись плохо и у меня не осталось выбора. Благополучие дочери для меня важнее всего.

— Чарльз погиб год назад. Поправьте меня, если я ошибусь, — заметил он с некоторым сарказмом, — но, кажется, на то, чтобы пересечь океан, требуется всего месяц?

— Да, но…

— Почему в таком случае вам потребовался на это целый год?

— Я не хотела пускаться в дорогу, ваша светлость, потому что плохо переносила беременность.

— А после того, как родился ребенок?

— Я боялась подвергать новорожденную риску. К тому же отчиму требовалась моя помощь в лавке и в таверне, и я чувствовала, что обязана остаться.

— Опишите мне, пожалуйста, чем вы занимались в лавке и таверне, мисс Пэйдж. Полагаю, вам приходилось подавать эль здоровякам клиентам и отбиваться от их приставаний, чтобы сохранить себя для одного из королевских офицеров?

К ее щекам прилила кровь, а сердце гулко забилось от возмущения.

— Вы ошибаетесь, ваша светлость, — сказала она ровным тоном, не желая отвечать на его колкости. — Мой отчим ценил во мне здравый смысл и умение обращаться с цифрами. Он не хотел, чтобы я тратила время на беготню с подносом от кладовки к столам. Я вела бухгалтерию в лавке и таверне. Я открывала лавку утром и закрывала вечером, закупала товары для лавки, торговалась с поставщиками, улаживала ссоры между поваром и прислугой. — Она взглянула ему в глаза без малейшего смущения. — Я не боюсь тяжелой работы, ваша светлость.

— Это я понял. — В его глазах мелькнула загадочная искорка. — Любопытно, что думает ваш уважаемый отчим о вашей поездке в Англию?

— Он умер от пневмонии еще в январе.

— А как он относился к вашей интрижке с Чарльзом?

— Это была не интрижка, ваша светлость. Мы глубоко любили друг друга, были помолвлены и собирались пожениться.

— Прошу вас ответить на вопрос.

— Извините, но неужели обязательно быть таким грубым?

— Да. А теперь ответьте на вопрос.

Чтобы не наговорить ему резких слов, Джульет изо всех сил сжала руку в кулак, так что ногти врезались в ладонь.

— Чарльзу и мне приходилось хранить наши чувства друг к другу в тайне, чтобы не подвергнуть себя опасности. В Бостоне британское присутствие решительно не одобрялось.

— Да, я знаю. Вы, американцы, этого не скрывали.

— Я — не все американцы, — решительно заявила Джульет. — И я отдала бы все на свете, лишь бы вернуть Чарльза. И перестаньте меня дразнить!

Он приподнял брови и внимательно посмотрел на нее сверху вниз. Она храбро ответила ему твердым взглядом.

В камине потрескивал огонь. Где-то в коридоре слышались голоса. И вдруг на лице герцога появилась едва заметная улыбка, как будто он отдавал должное ее мужественному сопротивлению… или предвкушал удовольствие, которое он получит, вышвырнув ее из дома.

Выпрямившись, он подошел к боковому столику резного красного дерева и молча наполнил свой стакан из хрустального графина. Его чеканный профиль не выдавал никаких эмоций. Опершись на край стола, он задумчиво посмотрел на нее прищуренными глазами. Потягивая бренди, он наблюдал за ней. Просто наблюдал, оценивал, изучал, как ученый может изучать какой-нибудь особенно любопытный экземпляр живого существа.

Господи, это было ужасно.

— Теперь мне можно уйти? — спросила она, вставая.

— Уйти — куда?

— Куда угодно. Лишь бы подальше отсюда. Если потребуется, вернусь в Америку. Очевидно, Чарльз совершенно напрасно надеялся, что его семья позаботится о его ребенке. Меня и ребенка здесь не желают видеть.

— Не делайте глупостей!

— Я руководствуюсь здравым смыслом, — ответила она, потянувшись за одеяльцем Шарлотты.

— Здравый смысл — это качество, которое у меня никак не ассоциируется с известными мне представительницами женского пола.

— Я с уважением отношусь к известным вам представительницам женского пола, ваша светлость, но сама я родилась и выросла в лесном штате Мэн. Люди, лишенные здравого смысла, не обладающие предприимчивостью и не закаленные, там не выживают.

— В штате Мэн? Как же в таком случае вы оказались в Бостоне?

— Мой отец погиб, когда мне было шестнадцать лет.

Его задрала черная медведица, защищавшая своего медвежонка. В Бостоне у него был двоюродный брат, который всегда издали обожал мою мать. После смерти отца он приехал за мной и мамой, женился на ней и увез нас в Бостон. Мама умерла в семьсот семьдесят четвертом году. О своем отчиме я вам уже рассказывала. — Она взяла плащ, готовая без оглядки бежать из этого дома. — А теперь, ваша светлость, когда я ответила на ваши вопросы, мне лучше уйти. Доброй вам ночи. — С Шарлоттой на руках она торопливо прошла мимо него, направляясь к двери.

— Разве вы не хотите узнать, как себя чувствует лорд Гарет? — тихо спросил герцог, меняя тему разговора.

— Простите, ваша светлость, но вы не дали мне возможности задать этот вопрос.

— Наверное, ему хотелось бы поблагодарить вас за спасение его жизни.

Она остановилась на полпути к двери, мысленно отругав герцога за задержку. Что он задумал на сей раз? Не оборачиваясь, она проговорила сквозь зубы:

— Это он спас мою жизнь, а не наоборот.

— Лорд Брукгемптон говорит другое.

— Я не знаю никакого лорда Брукгемптона.

— Перри, — исправился он с возмутительным спокойствием. — Он рассказал мне все.

В этот момент дверь распахнулась.

— Эндрю, Нерисса, уходите немедленно!

— Мы только что разговаривали с Гаретом. Он сказал нам, кто она. И кто этот ребенок. Он говорит…

— Я сказал, чтобы вы ушли отсюда!

Джульет внимательно разглядывала юношу и девушку, которые вошли в комнату. Это были еще два отпрыска семейства де Монфор. Наверняка. Она узнавала Чарльза в овале их лиц, изгибе бровей и мечтательном взгляде глаз, окаймленных длинными ресницами. У них были такие же губы, носы, подбородки. Даже волосы у лорда Эндрю были такими же волнистыми, как у Чарльза, только у Эндрю они были темно-русые. Эндрю направился прямо к Джульет и, взяв ее за руку, склонил голову в поклоне.

— Вы, должно быть, Джульет, — ласково сказал он, взглянув на нее. Это был красивый юноша, глаза его светились острым умом, но в их глубине мерцала озорная искорка — очевидно, он был не прочь при случае и пошалить. — Я Эндрю, брат Чарльза, а это наша сестра Нерисса. Добро пожаловать в Англию и в замок Блэкхит.

Однако Нерисса ничего не слышала, совершенно завороженная видом Шарлотты, спящей на руках матери.

Она прикрыла ладонями рот, и ее прелестные голубые глаза наполнились слезами. Нерешительно шагнув к Джульет, она умоляющим жестом протянула к ней руки и прошептала:

— Можно мне подержать ее?

Джульет, смирившись с судьбой, передала малышку на руки ее тетушке. «Прощай попытка улизнуть от герцога», — раздраженно подумала Джульет. Но ее раздражение моментально испарилось, когда Нерисса, склонившись над завернутой в одеяльце Шарлоттой, понесла малышку в сторонку. Плечи девушки вздрагивали, она явно плакала.

— Это лорд Эндрю и леди Нерисса, — сообщил герцог и, обратившись к ним, добавил с раздражением:

— Если уж вы хотите представиться, то по крайней мере сделайте это как следует.

Эндрю отмахнулся от его слов и направился к графину.

— Перестань, Люсьен. Она приехала из колонии, и вся эта чушь ее не волнует.

— Я сказал, чтобы ты оставил нас, Эндрю. Немедленно уходи, пока я не рассердился.

— Называй меня «лорд Эндрю», если не возражаешь.

Герцог, потеряв терпение, с грохотом поставил стакан на стол. В комнате стало очень тихо. Джульет затаила дыхание, остро почувствовав враждебность в отношениях этих двух братьев: темноволосого и величественного старшего и младшего — пылкого, дерзкого и открыто демонстрирующего неповиновение. На какое-то мгновение ей даже показалось, что дело дойдет до тумаков, но нет. Герцог крепко держал в узде свои эмоции. Он не мог опуститься до драки с собственным братом, особенно в присутствии постороннего человека.

Она была права. Герцог наклонил голову, уступая победу в этой пустяковой битве Эндрю, хотя бы ради того, чтобы избежать сцены.

— В таком случае садись, — сказал он. — Садитесь оба.

Нерисса, которая все еще держала на руках Шарлотту, села, но Эндрю, видимо, не счел нужным подчиниться этому приказанию. Он не спеша налил себе бренди, уселся в одно из кресел и лениво закинул ногу на ногу.

Потом поднял стакан, взглянул на Джульет и, сделав большой глоток бренди, заявил:

— Да, вы выглядите именно так, как вас описывал Чарльз. Теперь я понимаю, почему он увлекся вами, мисс Пэйдж.

— И не только Чарльз, — добавила Нерисса. — Гарет тоже поет вам дифирамбы, и сейчас там, наверху, он и его друзья пьют за ваше здоровье. Он рассказал, что вы взяли контроль над ситуацией в свои руки, всех успокоили и спасли его жизнь. Мне кажется, он совершенно очарован вами.

— Боюсь, лорд Гарет переоценивает мои заслуги, — сказала Джульет, склонив голову и безуспешно пытаясь прикрыть руками кровавые пятна на юбке. — Не я, а он был героем дня.

— Нет, он прав, — сказал Эндрю, размахивая стаканом. — Гарет, конечно, гуляка, мот и дебошир, но он никогда не лжет.

— Что правда, то правда, — подтвердила его сестра.

Джульет взглянула на герцога. Он смотрел на нее, все еще наблюдая, изучая. На его губах играла все та же едва заметная усмешка, от которой ей становилось не по себе.

— Кстати, как себя чувствует лорд Гарет? — спросила Джульет, обращаясь к брату и сестре и пытаясь игнорировать загадочный взгляд герцога.

— Он немного ослаб от потери крови и порции ирландского виски, а в остальном чувствует себя вполне сносно. Таков уж он, наш Гарет, — сказал Эндрю, одним глотком допив остатки бренди. — Знаете ли, жители деревни называют его Дикарем. Представьте себе, не далее как на прошлой неделе он заставил своих приятелей из компании шалопаев изобразить живую пирамиду на деревенском лугу. Все, кто пришел поглазеть на это зрелище, сделали ставки, а он на своем Крестоносце перепрыгнул через пирамиду и выиграл в тот день кучу денег. А на позапрошлой неделе…

— Довольно, Эндрю, — прервал его герцог, расправляя плечи.

— Послушай, Люс, даже ты не можешь не признать, что было безумно весело, когда напоили допьяна поросенка миссис Доркин.

— Это было не безумно весело, а необычайно глупо.

Особенно если учесть то, что успел натворить поросенок.

Нерисса, склонив голову и стараясь не рассмеяться, внимательно разглядывала один за другим крошечные пальчики Шарлотты.

Эндрю не мог остановиться:

— Но то, что он сделал сегодня, превосходит все остальное. Кто бы мог подумать, что Гарет совершит героический поступок, а, Люс?

— И правда, кто бы мог подумать, что Гарет вообще совершит что-нибудь стоящее, — загадочно пробормотал герцог, допивая остатки бренди. — А теперь, с вашего позволения, я должен отправиться в Рэйвенском и позаботиться о несчастных пассажирах дилижанса, а также разобраться с разбойником, о котором должен был подумать ваш брат, но, к сожалению, не сделал этого. Предполагаю, что негодяя повесят. Ваш багаж в дилижансе, мисс Пэйдж?

— Да, но я думаю, мне пора уходить.

— А я думаю, что вы расстроены и вам следует отдохнуть, прежде чем принимать решение, — продолжал он с возмутительной доброжелательностью. — Уверен, что неожиданная встреча с младшим братом Чарльза, тем более при таких драматических обстоятельствах, не способствовала вашему душевному равновесию. — Он улыбался, но за улыбкой скрывалось что-то такое, чего она не понимала. Его черные глаза продолжали внимательно наблюдать за ней. Пожалуй, слишком внимательно. — Лорд Гарет чем-то похож на Чарльза, вам не кажется?

— Ваша светлость, не хотелось бы спорить с вами, но мне было бы удобнее остаться где-нибудь в деревне…

— Что?! — хором воскликнули Эндрю и Нерисса.

— Ваш багаж все еще в дилижансе, мисс Пэйдж? — повторил вопрос герцог.

— Да, конечно, но…

— На сундуках проставлено ваше имя или инициалы?

— Да, но…

— Паддифорд!

Дверь немедленно отворилась, и появился ливрейный лакей с непроницаемым выражением лица, готовый исполнить любое приказание.

— Паддифорд, у меня возникло дело в деревне. Позаботься о том, чтобы багаж мисс Пэйдж принесли в ее комнату. Нерисса, проследи за тем, чтобы нашей гостье было удобно, и пришли кого-нибудь ей прислуживать. — Он оценивающе посмотрел на Джульет. — Думаю, вам будет удобно в голубой комнате.

— Ваша светлость, я не хотела бы злоупотреблять вашим гостеприимством…

— Вздор, моя дорогая! Ваше поведение заслуживает восхищения, и ваши ответы меня вполне удовлетворили.

Не сердитесь на меня. Разве вы не поняли, что я просто проверял вас своим старым, испытанным методом?

Проверял… но зачем? Она чуть не заплакала то ли от возмущения, то ли от унижения. Но Джульет так ничего и не сказала. Герцог улыбнулся, поклонился и, не произнеся больше ни слова, вышел.

Она осталась стоять, уставившись на дверь, за которой скрылся Люсьен. К ней тотчас подбежали Эндрю и Нерисса и принялись успокаивать. Откуда было ей знать, что он был непревзойденным мастером манипулировать людьми? Откуда было ей знать, что в отношении ее у него имелись свои планы? Не знала она также и того, что, когда герцог Блэкхитский вышел в большой холл и потребовал шляпу, перчатки и своего коня по кличке Армагеддон, его глаза коварно и радостно поблескивали.

Но этого никто не видел, кроме слуг, а слуги будут молчать.

Да, у его светлости, несомненно, были свои секреты.

Глава 6

Если забыть о неприятной беседе с герцогом, то английское гостеприимство Джульет сразу же оценила на себе во всем великолепии.

Эндрю, отозвав слугу в сторонку и дав ему какие-то указания, куда-то исчез. Сквозь распахнутую дверь было видно, как лакеи торопливо тащили сундуки Джульет. Потом в комнату вошла дородная служанка и, подхватив на руки Шарлотту, унесла ее, чтобы искупать и переодеть.

Затем в библиотеку одна за другой впорхнули несколько миловидных быстроглазых горничных, которые выстроились перед леди Нериссой. Молодая леди улыбнулась и подозвала одну из девушек.

— Это Молли, — сказала она, представляя девушку Джульет, и приказала служанке приготовить ванну и зажечь камин для мисс Пэйдж. — Она будет нашей гостьей, — добавила Нерисса.

— В какой комнате, миледи?

Нерисса задумчиво постучала ноготком по зубу и взглянула на Джульет.

— Думаю, в комнате лорда Чарльза.

Джульет судорожно вздохнула. Если после нападения разбойников, встречи с лордом Гаретом и изнурительного допроса, которому ее подверг герцог, ей еще предстоит спать в постели Чарльза, она просто не вынесет этого. Нерисса не дала ей времени на раздумье.

Весело напевая, она кивком головы позвала Джульет следовать за собой.

— Вы не должны позволять Люсьену расстраивать себя, — сказала она, тронув Джульет за рукав, когда они шли бок о бок по коридору. — Он и в лучшие времена порой становился настоящим чудовищем, но после того как в прошлом месяце леди Хартфилд попыталась с помощью шантажа заставить его жениться, он стал совершенно невыносим. Понятно, что после этого случая мой брат не слишком высокого мнения о женщинах. Не обращайте внимания. Хотите пожелать Гарету спокойной ночи, прежде чем уйти в свою комнату?

Все еще не привыкнув к мысли о том, что ей предстоит спать в постели Чарльза, Джульет немного растерялась.

Нерисса, не правильно поняв причину ее нерешительности, тихо сказала:

— Я думаю, он будет очень доволен.

— Но удобно ли это?

— Конечно. Я пойду с вами.

Махнув Джульет рукой, чтобы та следовала за ней, Нерисса, шурша юбками по древним камням ступеней, начала подниматься по лестнице, которая была такой широкой, что пять человек, взявшись за руки, могли подниматься по ней — и еще осталось бы место.

Наверху был длинный коридор, стены которого были обшиты деревянными панелями. В коридор выходило несколько дверей. Из-за одной двери раздавались пьяные голоса, распевавшие песню. Им вторили взрывы смеха.

Нерисса не раздумывая открыла дверь, и грубый хохот немедленно прекратился.

— Джентльмены! — сказала она, выговорив это слово так, что не оставалось никаких сомнений: присутствующих в комнате она таковыми никак не считает. — Мы пришли навестить Гарета. Ведите себя подобающим образом.

Она широко распахнула дверь и позвала Джульет в комнату.

Джульет нерешительно остановилась на пороге. В комнате царила полутьма. Несколько почти догоревших свечных огарков, язычки пламени которых плясали на сквозняке, не могли осветить огромную комнату, лепной потолок которой был высотой не менее пятнадцати футов.

Джульет поморгала глазами, чтобы приспособиться к полумраку.

И тут она разглядела приятелей Гарета, расположившихся по всей комнате в самых непринужденных позах.

Чилкот устроился на диване у окна и, засунув указательный палец в горлышко пустой бутылки, размахивал ею.

Перри в расстегнутом жилете развалился в обитом парчой кресле. Его галстук съехал набок, по красивому лицу расплылась глупая улыбка. Имена других она забыла. Был там один с крупным носом и глазами, налитыми кровью, которые тупо смотрели из-под волнистых каштановых волос, неряшливо выбившихся из косицы; еще один — широкий и грузный, как ломовая лошадь, лежал на спине и храпел, его парик, словно дохлая крыса, валялся на полу рядом; третий — щуплый и задиристый, пьяно икая, приветствовал Джульет, подняв бутылку:

— За даму ...ик!.. За героиню сегодняшнего дня!

И еще она увидела Гарета де Монфора.

Он возлежал на массивной кровати резного дуба, обложенный множеством подушек. Волосы его растрепались, сорочка была натянута прямо на голое тело, на губах блуждала сонная улыбка. Он взглянул на Джульет, и второй раз за эту ночь ее сердце неожиданно учащенно забилось.

Она знала, что под простыней на нем ничего не было.

В комнате вдруг стало очень жарко. Даже дышать стало трудно. Джульет почувствовала, что некая часть ее тела — из тех, что отличают женщину от мужчины, — словно воспламенилась, отреагировав на него, лежавшего среди простыней и подушек. Она бы немедленно убежала из комнаты, если бы не Нерисса, стоявшая у нее за спиной.

Свет свечи окрашивал его кожу в самый теплый золотистый цвет, рельефно обрисовывал мускулатуру на груди и у основания шеи, обтекал твердые бицепсы. При ласковом свете свечи завитки каштановых волос на его груди отливали золотом, как и щетина, появившаяся на подбородке. Когда он взглянул на Джульет, у нее едва не подкосились ноги, потому что было в нем какое-то фатальное обаяние, которого не было даже у Чарльза. От этих мыслей, а также от своей реакции на соблазнительную картину, которую он представлял собой, лежа под простыней на подушках, она, как ни странно, почувствовала себя виноватой, словно предавала человека, которого любила. Она с трудом проглотила комок, образовавшийся в горле.

— Подойдите ближе, — негромко сказал он.

В комнате стало тихо. Джульет сделала несколько шагов вперед, чувствуя, что глаза всех присутствующих направлены на нее. Сердце у нее бешено колотилось, ладони увлажнились. Как только она подошла к кровати, лорд Гарет взял ее руку и поцеловал.

— Вы… ангел, — произнес он заплетающимся языком, нежно пожимая ее руку.

Она улыбнулась:

— А вы, лорд Гарет, пьяны.

— К стыду моему, это так. Но, учитывая обстоятельства, это полезно.

— Вам очень больно?

Он усмехнулся, все еще не выпуская ее руки:

— Если говорить честно, мисс Пэйдж, то я вообще ничего не чувствую.

Где-то за ее спиной хохотнул Чилкот, но она даже его не услышала. Когда Гарет взглянул на нее из-под растрепавшихся волос, которые так трогательно упали на лоб, она увидела наконец, что глаза у него светло-голубые и очень сонные.

— Думаю, вы все-таки были правы, — сказала она, отнимая у него свою руку и поправляя упавшие на лоб волосы. Рука у нее при этом дрожала. — Судя по всему, вы останетесь живы.

— Я и не подумаю умирать. Знаете, мне понравилось быть героем. Я, пожалуй, буду почаще спасать прекрасных дам, попавших в беду. — Он снова взглянул на нее, и теплый серьезный взгляд прекрасных голубых глаз проник в потаенные уголки ее сердца, о существовании которых она давно забыла. — Не позволяйте Люсьену запугивать себя, хорошо?

— Не позволю.

Он кивнул, удовлетворенный, и глаза его медленно закрылись.

— Спасибо, что пришли навестить меня, мисс Пэйдж.

— А я благодарю вас, лорд Гарет, за все, что вы сделали для меня сегодня, — сказала она, стараясь, чтобы не дрожал голос. Потом, поддавшись неожиданному импульсу, она наклонилась и сквозь спутанные пряди волос поцеловала его в лоб. — Я обязана вам жизнью.

Джульет шла рядом с Нериссой вдоль полутемного коридора, и их шаги были единственным звуком, нарушавшим тишину дома. Ей совсем не было холодно, но она поеживалась, как от озноба. Сердце все еще учащенно билось, и ей очень хотелось выбежать наружу и вволю надышаться холодным ночным воздухом. Что с ней происходит? Почему она так реагирует на лорда Гарета?

Она не испытывала ничего подобного с тех пор… с тех пор как была влюблена в Чарльза.

Она вздрогнула и попыталась выбросить из головы эти мысли. Конечно же, ее сердце бьется учащенно только потому, что они направляются в комнату Чарльза, и это ее заранее волнует. Конечно же, ее реакция на Гарета объяснялась лишь тем, что он был братом Чарльза. К самому Гарету это даже не имело отношения.

А если говорить правду? Именно сам Гарет вызывал у нее подобную реакцию.

— С вами все в порядке, Джульет? — спросила Нерисса.

Джульет заставила себя улыбнуться:

— Да, спасибо. Просто день был очень утомительный.

— Еще бы! — с сочувствием сказала Нерисса, окинув ее проницательным взглядом голубых глаз, и Джульет показалось, что молодая леди о многом догадывается, но молчит. Что может подумать о ней Нерисса, если она воспламеняется от вида одного брата, в то время как должна оплакивать другого?

Наконец Нерисса остановилась перед массивной резной дверью и взглянула на Джульет, которая насторожилась и замерла в ожидании.

— Чарльз гордился бы вами, — сказала Нерисса. — Вы нашли в себе силы проделать весь этот долгий путь и приехать в Англию ради того, чтобы дать своему ребенку имя и семью. И пусть вас не тревожит поведение Люсьена.

Если он вам не поможет, то это сделает один из нас. — Она приоткрыла дверь. — Марта, — крикнула она, — можешь отправляться спать! Я вижу, ты принесла колыбельку из детской. Молодец!

Из комнаты, позевывая, появилась та самая дородная женщина, которая ухаживала за Шарлоттой.

— Об этом позаботился лорд Эндрю, миледи. Он сказал, что, наверное, мать не захочет разлучаться с дочерью. И еще он сказал, что, пока не удастся найти в деревне кормилицу, придется некоторое время держать ребенка здесь, а не в детской. Малышка сейчас спит, но, наверное, скоро ее придется покормить.

— Ну и ну! Я и не подозревала, что Эндрю разбирается в таких вопросах, — удивленно сказала Нерисса.

— Спасибо за помощь. Марта, — поблагодарила Джульет и повернулась к сестре Чарльза:

— Благодарю и вас, леди Нерисса. Вы все так добры к нам.

Марта просияла:

— Не стоит благодарности, мадам. Давненько в этом доме не было младенцев, скажу я вам.

— Что правда, то правда, — улыбнувшись уголком губ, согласилась Нерисса. — А теперь иди. Марта. Уверена, что мисс Пэйдж хочет отдохнуть. А с Шарлоттой мы встретимся за завтраком.

Марта присела в книксене и неторопливо пошла к себе по длинному коридору.

Нерисса посмотрела ей вслед.

— Знаю, вы не привыкли к слугам, но если вам потребуется помощь Молли, то дерните за шнурок звонка у изголовья кровати. — Она торопливо обняла Джульет. — Я рада, что вы приехали. А теперь доброй ночи. Увидимся утром.

— Доброй ночи, леди Нерисса, — улыбнулась в ответ Джульет.

Сестра Чарльза удалилась по коридору, звук ее шагов постепенно затих. Джульет долго смотрела ей вслед. Ей не хотелось, чтобы она уходила. Однако придется решиться.

Глубоко вздохнув, она медленно открыла дверь. И вошла в комнату, которая некогда принадлежала Чарльзу.

Там было тихо. И темно. В камине тихо потрескивали горящие поленья, а перед камином стояла медная ванна рядом с напольной подставкой для полотенец. Чуть дальше виднелась колыбелька, в которой спала Шарлотта. Джульет осторожно закрыла за собой дверь и остановилась, опустив руки, вглядываясь в смутные очертания мебели. В углу стояла большая кровать с пологом, на комоде — единственная свеча, узкий лучик света которой прорезал темноту…

Чарльз.

Она ожидала, что здесь, в его комнате, почувствует его присутствие. Но нет. Здесь были только свеча, она сама да ее спящая дочь, и ничего больше. Не было никакого ощущения его присутствия, его запаха или каких-то воспоминаний. Это была просто комната — и все.

Джульет медленно обошла просторную комнату. Ее юбки касались пола, по которому он ходил, пальцы прикасались к вещам, которые некогда принадлежали ему.

Его самого здесь не было. Он был так же далеко от нее, как все эти одинокие месяцы в Бостоне.

О Чарльз! Я никогда еще не чувствовала себя такой одинокой.

Она прислонилась спиной к столбику, поддерживающему полог, и долго смотрела в огонь, чувствуя себя обманутой в ожиданиях.

— Чарльз?

В комнате по-прежнему стояла тишина.

Захныкала, проснувшись, Шарлотта. Джульет взяла ее на руки и крепко прижала к груди. «Девочка Чарли» — так назвал ее лорд Гарет. Как мило. Глаза у нее защипало от непролитых слез.

Он умер, Джульет. Он ушел навсегда. Разве безжизненная пустота этой комнаты не служит тому подтверждением ?

Она долго прижимала к себе Шарлотту, безуспешно пытаясь вызвать в себе ощущение того, что у нее было и чего никогда больше не будет: эйфорию первой любви, от которой кружилась голова и захватывало дух. Тогда при одной мысли о красивом британском офицере у нее замирало сердце. Какой молодой и наивной она была, если верила в то, что с Чарльзом они «навечно» вместе и что смерть не посмеет тронуть полного сил и энергии молодого человека, каким был Чарльз. Кажется, все это происходило так давно, что успело забыться.

Однако все-таки что-то в ней шевельнулось, когда она увидела его брата, лежавшего в постели, красивого, мускулистого, прикрытого лишь тонкой простыней. Она почувствовала что-то давным-давно забытое.

Желание.

Она покачала головой. Неудивительно, что она не чувствовала присутствия Чарльза в этой комнате. Как она могла бы это почувствовать, если все заслонил собой образ его великолепного младшего брата?

Шарлотта неожиданно больно дернула ее за прядь волос, вовремя напомнив, что, кроме себя, ей есть о ком подумать. Джульет осторожно высвободила волосы из кулачка малышки и, усевшись на стул, стала кормить девочку, глядя в угасающее пламя. Она думала о Чарльзе.

Она думала о своей реакции на Гарета и о том, что она ужасный человек, если способна так себя вести. В конце концов она так устала, что вообще перестала о чем-либо думать.

К тому времени, когда она кончила кормить Шарлотту, вода в ванне совсем остыла, но она, сбросив грязную одежду, все-таки залезла в воду. Наконец, дрожа от холода, она вышла из ванны, насухо вытерлась полотенцем, надела ночную сорочку и улеглась в постель, застеленную свежими простынями, положив щеку на мягкую подушку, на которой некогда спал ее возлюбленный.

Возможно, в этой постели после него никто не спал.

Наконец она закрыла глаза… и увидела Чарльза.

Она увидела снова блестящего британского офицера верхом на великолепном коне, производящего смотр своих войск, браво маршировавших по городской площади.

Она вновь пережила тот момент, когда он впервые заметил, как она наблюдает за ним из окна, и приветственно прикоснулся к своей треуголке. Потом она снова увидела тот день, когда он впервые зашел в их лавку… заговорил с ней. А две недели спустя встретился с ней за дровяным сараем, где они обменялись первым волшебным поцелуем, от которого она чуть не потеряла сознание и могла бы упасть, если бы ее не поддержали надежные руки Чарльза.

— О Чарльз, вернись, мой любимый… — тихо пробормотала она и, вздохнув, перевернулась на другой бок и снова заснула.

Но Чарльз ушел навсегда, а вместо него появился кто-то другой. Он возник в дождливой английской ночи, чтобы закрыть от пули ребенка, но сам получил пулю в бок.

Она подбежала к нему, приподняла его голову, и на нее взглянули мечтательные голубые глаза… но не Чарльза, а Гарета.

Глава 7

Гарет проснулся как от толчка, перед самым рассветом. Сквозь раздвинутые шторы в комнату проникал слабый свет, где-то за окном пел черный дрозд. Он поежился от холода и натянул на себя одеяло, прикрыв плечи. В комнате было пусто, огонь в камине догорел, приятели давно разошлись. «Наверное, после того как я заснул, их выставил Люсьен», — подумал Гарет, не уверенный, благодарить ли за это брата или возмущаться его поступком. Ему вдруг вспомнились слова, сказанные вчера доктором: «Вам повезло, чертовски повезло, милорд. Еще полдюйма — и вы лишились бы ребра, а попади пуля чуть выше — легкого и, вполне возможно, жизни».

Мысль об этом здорово отрезвляла.

Рана оказалась гораздо менее опасной, чем он думал сначала, но он потерял много крови. Да черт с ней, с этой раной, подумал он и застонал. Сейчас его мучила адская боль в голове. «Но виновата в этом скорее не рана, а ирландское виски», — преисполнившись раскаяния, подумал Гарет.

И все же, если бы ему вновь пришлось пережить схватку с разбойниками, он бы поступил так же. Несмотря на жестокое похмелье и пульсирующую боль в области задетого пулей ребра, он был вполне доволен собой. На его лице заиграла глупая улыбка. Приятно, черт возьми, быть героем дня… а уж удовольствие, которое он получил, когда мисс Джульет Пэйдж пришла к нему, чтобы пожелать доброй ночи, и, наклонившись, прикоснулась прохладными губками к его лбу, не описать словами. Он вздохнул, откинулся на подушку и снова улыбнулся довольной улыбкой. Такой знак внимания говорил о том, что его одобряют.

Гарет не привык, чтобы его кто-нибудь одобрял.

Он закрыл глаза. Черный дрозд все еще пел за окном, и он, начиная снова засыпать, представил себе, как Джульет Пэйдж с благоговением смотрит на него, словно он отважный герой, раненный на поле брани, а она — посланный небом ангел милосердия.

Когда час спустя к нему в комнату зашел Люсьен, Гарет крепко спал… и все еще улыбался.


Великий герой проспал завтрак. К тому времени весть о нападении разбойников и отважном поступке Гарета распространилась по всей округе, и в замок начали поступать цветы, записочки и даже стихи, восхваляющие его подвиг.

Дикарь и раньше пользовался успехом среди дам, но никогда еще их восторженное отношение не проявлялось столь бурно, как в то чудесное апрельское утро. Узнав о его подвиге, о том, что он рисковал жизнью, спасая людей, и был «тяжело ранен», все женское население Беркшира пришло в неистовое волнение. Группа краснеющих от робости и хихикающих девиц из деревни принесла ему букет свежей сирени. Полдюжины роз принесли от леди Джейн Сноу, а следом появилась целая дюжина роз от ее сестры леди Энн. Коробку конфет и сочные апельсины прислала мисс Эми Вудсайт. Письма и записочки сыпались десятками. Мисс Салли Чилкот, такая же безмозглая, как и ее братец Нейл, разразилась восторженными стихами.

Люсьена все это раздражало, и, когда в очередной раз лакей вошел с посланием на серебряном подносе в столовую, где все они сидели за завтраком, он потерял терпение.

— Будет ли этому конец? — пробормотал он и в сердцах швырнул послание в кучу писем, растущую на столе перед пустым стулом Гарета.

Взяв чашку с кофе, он снова погрузился в чтение «Джентлменз мэгэзин»[2].

— Ну вскрой его, Люс, — капризно растягивая слова, сказал Эндрю, намазывая маслом кусочек хлеба. Он вытянул шею, пытаясь разобрать замысловатый почерк. — Посмотрим… Ага! Поэма, посвященная отважному лорду Гарету де Монфору. — Он презрительно фыркнул.

— Что бы там ни было написано, это предназначено только для Гарета! — заявила Нерисса, державшая Шарлотту на коленях. — Ты просто завидуешь Гарету… ведь не тебе уделяют столько внимания.

— Ошибаешься, милая сестричка. У меня есть дела поважнее, чем отбиваться от внимания назойливых особ женского пола.

— Не потому ли это, что назойливые особы женского пола не балуют тебя своим вниманием? — огрызнулась в ответ Нерисса.

— Они просто как дети, — снисходительно пробормотал герцог, не отрываясь от журнала.

Чувствуя себя неуютно, Джульет молча размешивала сахар в чашке с чаем. Она так и не поняла, почему во время вчерашнего разговора герцог так странно обошелся с ней, и до сих пор не знала, намерен ли он принять ее в семью и стать опекуном Шарлотты. Он еще не сказал об этом ни слова, и пока Нерисса не привела ее сюда завтракать, она его больше не видела, а следовательно, не имела возможности спросить об этом. Джульет хотела поговорить с ним с глазу на глаз. Здесь, за столом, в присутствии двух препирающихся друг с другом юнцов, разговор на эту тему казался ей неуместным.

Может быть, после завтрака она попросит уделить ей немного времени.

— Не беспокойтесь, мисс Пэйдж, — дружелюбно сказал Эндрю, не правильно истолковав причину обеспокоенного выражения лица Джульет. — Мы с сестрой живем как кошка с собакой. Боюсь, в нашем доме это в порядке вещей. Со временем вы к нам привыкнете.

Джульет взглянула на герцога. Интересно, уделит ли он ей время? Но он не сказал ни слова, продолжая читать.

— За Эндрю тоже бегали бы девушки, если бы он не сидел, уткнув нос в книги, а обращал побольше внимания на окружающий мир, — сказала Нерисса и добавила, обращаясь к брату:

— Расскажи ей об изобретении, над которым работаешь, Эндрю.

— Это пустяки.

Но Джульет заметила, как у Эндрю зарделись щеки.

— О каком изобретении идет речь? — поинтересовалась она.

Он пожал плечами и, наклонив голову, принялся с особым усердием намазывать маслом второй кусок хлеба.

— Я пытаюсь построить летательный аппарат.

— Летательный аппарат? — Джульет от удивления чуть не уронила чашку с чаем.

— Да, — сказал он, не поднимая головы и краснея еще больше. — Я понимаю, что это кажется безумной затеей, но если летают птицы, летают воздушные змеи, летают даже листья на ветру, то почему нельзя его изготовить?

— Это невозможно, — тихо сказал герцог, не отрываясь от журнала.

— Я так не думаю, — сказал Эндрю.

— Если бы Господь хотел, чтобы мы летали, он дал бы нам крылья, — сказал герцог, перевертывая страницу.

— Да, а если бы он хотел, чтобы мы бороздили моря, то дал бы нам плавники, — подхватила Нерисса. — Но он этого не сделал, поэтому нам пришлось изобрести корабли. Так почему нельзя изобрести летательный аппарат? Я считаю идею Эндрю заслуживающей внимания.

— А я считаю, что она просто смехотворна! — сердито обрезал сестру герцог, даже не потрудившись взглянуть на нее. — Эндрю — один из немногих студентов Оксфорда за последние двадцать лет, которые не предавались бражничеству и распутству, а серьезно учились. И ради чего? Ради изобретения летательного аппарата! Какая пустая трата полученных знаний! Какое никчемное расходование энергии чертовски неплохого мозга!

Глаза Эндрю вспыхнули гневом.

— Люсьен, это жестоко и несправедливо! — воскликнула Нерисса.

— Я говорю правду.

— Если бы люди, подобные Эндрю, не изобретали то, что другие считают невозможным, на свете не появилось бы ничего нового!

Эндрю, с грохотом отодвинув стул, выскочил из столовой, чуть не сбив с ног входившего в дверь слугу. Слуга и бровью не повел, когда Нерисса вскочила и бросилась вслед за рассерженным братом. Герцог же с невозмутимым видом продолжал читать журнал, как будто ничего не произошло. Он даже не сразу заметил слугу, принесшего еще одно послание на серебряном подносе, который держал в одной руке, затянутой в перчатку.

— Для лорда Гарета, ваша светлость.

Ни слова не говоря, герцог бросил записку в растущую гору на столе, и слуга бесшумно выскользнул из комнаты.

Люсьен поднял глаза и увидел Джульет, лицо которой выражало неодобрение.

— Я вижу, вы тоже считаете, что я жесток и бессердечен, — сказал он с печальной улыбкой. — Но Эндрю не может сосредоточить внимание на одном проекте, он разбрасывается, у него есть нехорошая привычка не доводить дело до конца. — Он отхлебнул кофе и ласково взглянул на Джульет. — Если я не буду его поддразнивать и подзадоривать, он никогда не сконструирует свой аппарат.

— Вы умеете манипулировать людьми, ваша светлость.

Вы всегда пользуетесь такими методами, чтобы заставить других вести себя так, как вам желательно?

На его губах снова появилась насмешливая улыбка.

— Я делаю это только тогда, когда необходимо, мисс Пэйдж. А теперь сделайте одолжение, отнесите эти письма Гарету. От их запаха у меня начинает болеть голова.


Джульет удалось найти среди бесчисленных комнат и коридоров широкую лестницу, ведущую наверх. Поднявшись на верхнюю площадку, она остановилась. Дверь в комнату Гарета была приоткрыта. Она ухватилась рукой за резные перила и с некоторым удивлением заметила, что ее сердце бьется вдвое быстрее, чем следует. Почему она так нервничает от того, что предстоит войти в его комнату? У нее немало других причин для беспокойства, более серьезных, чем примитивная женская реакция на необычайно красивого лорда Гарета де Монфора.

Например, планы герцога Блэкхитского.

Странно, что он послал ее с этим поручением, когда было бы более разумно — и, разумеется, более прилично! — поручить это одному из слуг. Это ее тревожило, потому что она подозревала, что герцог что-то затевает, хотя и не знала, что именно. Она своими глазами видела, как герцог Блэкхит дергает за веревочки и как люди, сами того не желая, танцуют под его дудочку. Она видела, как он манипулирует Эндрю, умышленно поддразнивая его и заставляя рассердиться. И с ней он проделал почти то же самое во время их беседы прошлой ночью. Герцог сам сознался в этом, но какими соображениями он руководствовался, Джульет не знала, да, по правде говоря, и не хотела знать. У нее не было ничего, что могло бы представлять интерес для Люсьена, ничего, что он мог бы хотеть получить от нее…

Пройдя по коридору, она остановилась возле приоткрытой двери и прислушалась. Тихо. Джульет робко толкнула дверь, с облегчением заметив, что она не скрипнула на хорошо смазанных петлях. Что греха таить, она нервничала. Крепко держа пачку писем во взмокшей "ладони, Джульет собралась с духом и бесшумно скользнула в комнату.

В комнате было неестественно тихо. Она огляделась вокруг, отыскивая место, чтобы положить письма, и старательно избегая смотреть в сторону кровати. На полу валялась подушка, чуть подальше — другая, третья. Наверное, Гарет сбросил их в беспокойном сне. Видимо, у него были сильные боли. Подняв глаза чуть выше, она увидела переливающийся золотым блеском полог, перехваченный малиновым шнуром с кистями, резное изголовье кровати, а на подушке — голову мужчины со встрепанной шевелюрой. Гарет был прикрыт одной тонкой простыней.

У Джульет запылали щеки. Она поспешно отвела взгляд, чувствуя, что вторглась туда, куда не следует, — в спальню мужчины! Надо поскорее положить куда-нибудь эти письма, хотя бы на комод, и бежать отсюда без оглядки!

Она уже двинулась в направлении комода, но подумала, что раненому придется встать с постели, чтобы взять их. Нечего делать, придется положить корреспонденцию на столик возле кровати. Только бы он не проснулся!

Она была готова задушить герцога Блэкхитского собственными руками за то, что он поставил ее в такое неловкое положение.

Прикрыв глаза рукой, как будто заслоняясь от солнца, Джульет осторожно двинулась к кровати, глядя вниз на носки своих туфелек, чтобы не смотреть на мужчину, который лежал в постели.

Краешком глаза она уже видела покрывало на кровати и старалась не поднимать глаз, но, как Пандору, открывшую запретный ларец, ее одолело любопытство, и она украдкой взглянула туда, куда ей глядеть совсем не следовало. На расстоянии вытянутой руки она увидела изгиб мускулистого плеча, обнаженный торс, перевязанный чистым белым бинтом, и очертания бедер и ног, ясно видные под легкой простыней…

В это мгновение он вздохнул и перевернулся на другой бок. Джульет замерла на месте, моля Бога, чтобы он не проснулся и не обнаружил здесь непрошеную гостью, которая, широко раскрыв глаза, наблюдала за ним. О Господи, только бы он не проснулся!

Она на цыпочках подошла ближе и положила пачку писем на мраморную столешницу прикроватного столика. Но она так нервничала и спешила, что задела рукавом письма, и они с тихим шелестом разлетелись по полу.

Мужчина, лежавший на постели, открыл глаза.

Джульет судорожно глотнула воздух.

Лорд Гарет улыбнулся и, сразу же заметив ее смущение, дал ей время прийти в себя. Он преувеличенно громко зевнул и пробормотал:

— М-м-м… вы все еще здесь… Хорошо…

— Хорошо? — ошеломленно переспросила она, мучительно покраснев и в замешательстве попятившись от кровати.

— Да, хорошо. Видите ли, ночью мне приснилось что-то странное. Мне приснилось, будто у моего брата есть милая маленькая дочь, в которой он продолжает жить.

Что прекрасная молодая женщина пришла в мою спальню и наблюдала за мной, пока я спал. Что Люсьен ее не отослал отсюда. — Он улыбнулся, глядя на нее теплым взглядом. — Теперь я понимаю, что, возможно, мне это и не приснилось.

— Я… я должна идти, — прошептала смущенная Джульет.

— Уже? Но я только что проснулся. Если вы уйдете, я могу обидеться. — Он сел в постели, опираясь спиной на подушки, потянулся, разминая мускулы, и снова с неподдельным удовольствием громко зевнул.

Потом он улегся на подушку, заложив руки за голову и открыв взору Джульет тренированные мускулы, что окончательно смутило Джульет. Она, покраснев, отвела взгляд.

— Как вам показался Люсьен, а?

— Ну, как сказать… Он довольно… — замялась она.

— С ним трудно говорить?

Она улыбнулась и пожала плечами, не желая отзываться плохо о брате Гарета.

— Он деспотичен? Груб, жесток, вспыльчив, неприятен?

Она заметила озорные искорки в его глазах.

— Да, но мне не хотелось бы говорить это.

— Почему бы и нет? Ведь все это правда. — Остатки сна слетели с него, взгляд стал острее. — Что он сказал относительно Шарлотты? Он намерен стать ее опекуном?

— Я не знаю. Он даже не намекнул, каковы его планы.

Гарет выругался вполголоса.

— Во время завтрака он не сказал ни слова, а лишь поддразнивал лорда Эндрю, а потом попросил меня отнести вам эти письма. Я старалась не разбудить вас, но… — Она покачала головой. — Мне очень стыдно.

— Почему?

— У меня нет привычки прокрадываться в спальню мужчины, тем более когда он там спит!

— Прошу вас, мисс Пэйдж, не уходите. Мне так приятно ваше общество.

— Но это неприлично!

— Неужели? Мне скучно. Надоело лежать. И мне больше не с кем поговорить.

— Вам не следует разговаривать со мной. Особенно когда вы лежите голый под этой простыней и…

Он удивленно приподнял брови:

— Как вы узнали, что я голый, мисс Пэйдж?

— Я не смотрела на вас, если вы это подумали!

— Напротив, вы смотрели… я имею в виду — в моем сне.

— Лорд Гарет!

Он рассмеялся, в голубых, как небо за окном, глазах запрыгали озорные искорки. Джульет смутилась, заметив неприкрытое влечение в его взоре, и отвела взгляд, почувствовав, как по телу прокатилась приятная теплая волна. Сама того не желая, Джульет улыбнулась. Ей нравился лорд Гарет. И она нравилась ему. Ей было приятно и то, что он сказал правду, и пылкое влечение этого мужчины к ней, которое она почувствовала.

— Скажите, чем вы занимаетесь? — спросила она, чтобы сменить тему на более безопасную.

— Занимаюсь?

— Да. Я имею в виду, что Чарльз был офицером, Эндрю мечтает стать изобретателем, Люсьен — герцог, а вы?

— Я? — Он, кажется, на мгновение растерялся. Разве могла она знать, что он подумал: «Я бесполезный прожигатель жизни. Паршивая овца. Позор семьи. Чем я занимаюсь? Бездельничаю». — Я… развлекаюсь, — сказал он, взглянув на нее из-под густых ресниц таким невинным взглядом и одарив такой обезоруживающей улыбкой, что она не могла не рассмеяться.

— И это все, что вы обычно делаете?

— Пока да. Хотя должен признаться, лежать в постели мне, наверное, быстро наскучит. Поэтому вы просто обязаны ежедневно навещать меня, мисс Пэйдж. Клянусь, я не буду скучать, если вы пообещаете приходить и развлекать меня.

Она рассмеялась, взяла пачку писем и легонько постучала ими по его бесстыдно обнаженной груди.

— Держите. Если вам скучно, то, надеюсь, это поможет вам скоротать время.

— Но у меня нет настроения их читать. Думаю, они все похожи. Достаточно прочесть одно, чтобы знать, что написано во всех остальных.

— Вы прочитали хоть одно?

— По правде говоря, нет. Во сне я многое могу делать, но только не читать.

Он все еще лежал, заложив руки за голову, и с игривой улыбкой смотрел на нее.

Она отвела взгляд в сторону и увидела, что комната полна цветов. Цветы были на комоде, на подоконнике, на письменном столе. Взглянув на них и на пачку писем, оставивших запах духов на ее ладони, Джульет почувствовала то, что можно было назвать ревностью, если бы для такого чувства были причины. Она едва знала лорда Гарета. И то, что ее связывали близкие отношения с Чарльзом, еще не давало ей права претендовать на какие-то особые отношения с его братом.

— Красивые цветы, — сказала она, чтобы что-то сказать, и украдкой вытерла ладонь о юбку, чтобы избавиться от запаха духов. — Вы, кажется, весьма популярны у дам, лорд Гарет?

— Вы так думаете?

— А вы?

Он пожал плечами, скромно признавая, что, мол, да, так оно и есть, но в данный момент это не имеет никакого значения.

— А ваш брат тоже пользовался успехом у дам? — спросила она.

— Кто? Чарльз?

— Ну конечно.

Он обвел ее лицо еще более потеплевшим взглядом:

— Видимо, он пользовался успехом по крайней мере у одной прекрасной леди.

У нее вспыхнули щеки, и она опустила глаза, пряча улыбку.

— У Чарльза, конечно, были поклонницы. Но он был человеком честолюбивым, целиком отдавая себя сначала учебе, потом военной карьере, так что бегать за юбками ему было некогда. По крайней мере он так говорил. Все дело в том, что наши родители — и, конечно, Люсьен — безупречно организовали его жизнь, а он был не из тех, кто восстает из одного лишь духа противоречия.

— Понимаю… Герцог намекнул, что Чарльз был обещан кому-то другому.

— Он был обещан еще до того, как появился на свет.

., Но это, разумеется, не означает, что у него были какие-то чувства к этой девушке.

— А как насчет вас? Будучи предполагаемым престолонаследником, вы тоже связаны, каким-то обязательством?

Он усмехнулся:

— Дорогая мисс Пэйдж, я как раз отношусь к тем людям, которые восстают из одного лишь духа противоречия. Если я когда-нибудь женюсь, то это будет мой выбор, а не Люсьена.

— Понятно… Я почему-то не могу себе представить, что вы послушно следуете курсом, который проложил для вас Люсьен или кто-нибудь другой.

— Еще бы! Но это еще не значит, что он не пытается настоять на своем. — Гарет все еще нежно смотрел на нее, но улыбка постепенно угасла, сменившись выражением сочувствия и понимания. — Вы все еще тоскуете по нему, да?

Улыбка на ее лице тоже завяла. Она задумчиво посмотрела в окно на зеленые холмы.

— Мне кажется, я всегда буду горевать о нем, лорд Гарет. — Джульет помедлила, обратив взгляд к молочно-голубому горизонту, и унеслась мыслями в Бостон, к тому ужасному дню в апреле прошлого года. — Я все еще отчетливо помню ту ночь, когда в последний раз видела его живым. Какое радостное было у него лицо, когда я сообщила ему, что жду ребенка, а он опустился на одно колено и попросил меня выйти за него замуж! Я так и запомнила его стоящим передо мной на одном колене со склоненной головой при свете свечи, который отражался в его золотистых волосах.

— Приятно, что последнее воспоминание о нем так красиво.

— Я знаю. Иногда я даже благодарна судьбе за то, что мне не пришлось видеть его мертвым. Хотя иногда это тяжелее… понимаете, как будто не поставлена последняя точка. Мне так и не пришлось поплакать над его телом, попрощаться с ним. И это до сих пор вызывает боль.

Страшно тяжело утратить любимого человека, но еще тяжелее, когда теряешь его внезапно, даже не имея возможности попрощаться с ним.

— Да… я понимаю, что вы имеете в виду. — Он на мгновение замолчал, погрузившись в свои печальные мысли, созвучные ее воспоминаниям, горюя о брате, чего не смог, а возможно, не пожелал сделать ни один человек по другую сторону Атлантики.

Это неожиданно сблизило ее с ним. Сроднило.

— Вам тоже его не хватает…

— Постоянно.

— Вчера ваша сестра поместила меня в его комнате.

Вам, наверное, покажется глупым, но я думала… надеялась, что каким-нибудь образом почувствую его присутствие там.

— И почувствовали?

— Нет, — призналась она, задумчиво глядя в пол.

— Не знаю, утешит ли это вас, — помедлив, сказал он, — но я тоже никогда не чувствовал там его присутствия.

— Значит, и вы бывали там в надежде снова приблизиться к брату?

— Много раз, — ласково улыбнувшись, ответил он. — Должен сказать, мисс Пэйдж, я очень рад за своего брата, любившего женщину, которая и через год после его смерти остается верной его памяти. — Взгляд его погрустнел. — Это, конечно, хорошо для Чарльза, но не для женщины, которую он покинул. Вы должны продолжать жить, мисс Пэйдж. Уверен, что он сам хотел бы этого.

— Знаю… Мне это вполне удавалось, пока я не встретила вас, — призналась она. — Ваше необычайное сходство с ним всколыхнуло во мне воспоминания.

— Но между мной и Чарльзом существует только внешнее сходство, — сказал Гарет, снова одарив ее своей теплой улыбкой, от которой появлялись ямочки на щеках, а у нее замирало сердце. — Если вы узнаете меня получше, мисс Пэйдж, то поймете, что я совсем не похож на Чарльза.

Натянув на себя простыню, он попытался взять стакан и бутылку, стоявшие возле пачки писем на мраморной столешнице. Не дотянувшись до стакана примерно четырех-пяти дюймов, он поморщился и, побледнев, снова откинулся на подушку.

— Позвольте помочь вам, — сказала, испугавшись за него, Джульет.

— Со мной все в порядке, просто немного болит бок, — усмехнувшись, сказал Гарет. — Наверное, действие ирландского виски прошло. Все начинает болеть.

Она подобрала разбросанные по полу подушки.

— Вижу, вы провели беспокойную ночь.

— Бывало и хуже. Иногда случалось просыпаться и от более сильной боли, чем сейчас. Извините, мисс Пэйдж, не нальете ли вы мне немного виски? Мне самому трудно…

— Да, да, конечно, — засуетилась она, ругая себя за то, что не сообразила сделать это и ему пришлось тянуться самому. Она до краев наполнила стакан, пытаясь загладить оплошность, и подала ему. Их пальцы случайно соприкоснулись. Он улыбнулся, а Джульет непроизвольно вздрогнула, наблюдая, как он привычным движением опрокидывает в себя крепкий напиток. Допив до конца, он вернул ей стакан. Щеки его немного порозовели.

— Уже лучше. Спасибо.

Она снова наполнила стакан.

— Не хотите ли, чтобы я взбила подушки?

— Еще бы! Очень хочу.

Джульет собрала с пола остальные подушки и осторожно подсунула их под его левый бок. Гарет, стараясь помочь ей, наклонился вперед, чтобы она могла подложить пару подушек ему под спину. Взбивая подушки, она не могла удержаться и взглянула на его словно созданную скульптором спину с рельефными мускулами и широкими плечами. Как только он начал укладываться на подушки, она поспешно отдернула руку, опасаясь, что прикосновение к его теплой коже вызовет в ее теле вспышку возбуждения.

Опустившись на взбитые подушки, он глубоко вздохнул от удовольствия. Она протянула ему полный стакан, и глаза его вспыхнули благодарностью. Но было в его взгляде еще что-то такое, отчего Джульет покраснела.

Сейчас, когда уже не решался вопрос жизни и смерти, как прошлой ночью, когда закончился разговор о Чарльзе и внимание хочешь не хочешь сосредоточилось на них двоих, между ними возникла какая-то неловкость. Так случается, когда двоих людей влечет друг к другу, но они недостаточно хорошо знают друг друга, чтобы открыто признать это.

По крайней мере с ней все происходило именно так.

А вот Гарет, кажется, чувствовал себя совершенно свободно, и это не зависело от того, находился ли он под воздействием виски или нет.

— Мне, наверное, пора идти, — сказала Джульет.

— Очень жаль. — Он поднес к губам стакан и внимательно поглядел на нее поверх его края. — Нельзя ли уговорить вас остаться?

— Нет. Но, если хотите, я зайду к вам позднее. Принесу вам ужин или еще что-нибудь…

— Правда? Мне очень хотелось бы этого. Ведь скука может заставить меня читать эти письма, тогда как я, мисс Пэйдж, предпочел бы провести время с вами, — улыбнулся он, — и с Шарлоттой, если вы ее принесете.

— Я принесу ее.

— Отлично. Буду рад познакомиться поближе с моей племянницей и с ее очаровательной мамой. Когда придете, вы мне расскажете об Америке, о своем путешествии через океан и обо всем прочем. И еще я хочу получить подробный отчет о том, как обращается с вами Люсьен.

— Вы его получите, лорд Гарет. — Она отобрала у него пустой стакан и поставила на стол. — Но не сейчас.

Сейчас вам нужно отдохнуть.

— Да… боюсь, что у меня нет выбора, учитывая то, как на меня подействовало виски. Обычно, чтобы так развоеваться, мне недостаточно трех стаканов, но во всем виновата потеря крови. Я почти лишился сил…

— Откуда мне знать? — улыбнулась она и осторожно натянула простыню на его грудь. Он улыбнулся ей сонной улыбкой, довольный тем, что она суетится вокруг него, благодарный за внимание, как и подобает мужчине, чувствующему себя легко и свободно в компании женщины.

— Спасибо, — пробормотал он, закрывая глаза. — Надеюсь увидеть во сне… что-нибудь приятное.

Она покраснела, поняв, на что он намекает, и, не сказав больше ни слова, направилась к двери.

— И еще, мисс Пэйдж, — добавил он вслед, — в этом доме… довольно угнетающая атмосфера. Мне ли не знать, что за человек Люсьен и как одиноко вы себя, должно быть, чувствуете вдали от всех и всего, знакомого и любимого. Запомните, если вам вдруг станет здесь невыносимо и захочется бежать на край света от всего этого, вы знаете, где меня найти.

Его слова тронули ее до глубины души. Она поняла, что в этом странном чужом доме она нашла первого настоящего друга, и едва сдержалась, чтобы не расплакаться.

— Спасибо, лорд Гарет.

— М-м… не стоит благодарности, мадам, — засыпая, пробормотал он.


Гарет проспал время ужина, но не только потому, что отдых требовался раненому для восстановления сил, а прежде всего потому, что он влил в себя такое количество виски, которое могло бы уложить наповал любого привычного к попойкам английского джентльмена.

Вечером, когда он наконец открыл глаза, в полумраке комнаты было тихо и только одинокая фигура человека вырисовывалась на фоне опускающихся за окном сумерек.

— Ага. Вот и наш доблестный рыцарь просыпается.

Гарет чертыхнулся и протер глаза.

— Люсьен!..

— Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше?

— Я чувствую себя хорошо. — Он зевнул, лениво потянулся, но вдруг, что-то вспомнив, резко спросил:

— Где она?

Люсьен театральным жестом обвел комнату, где, казалось, каждая плоская поверхность, словно клумба, расцвела цветами.

— Где кто?

— Не играй со мной в свои игры. Ты, черт возьми, прекрасно знаешь, о ком я говорю.

— А-а, ты, наверное, имеешь в виду мисс Пэйдж. Она внизу, в Золотой гостиной с Нериссой и Эндрю. Они играют с Шарлоттой. Ай-ай-ай, Гарет! Неужели ты подумал, что я ее прогнал?

— Почему бы мне так не подумать? С тебя станется.

— Может быть, — кротко улыбнулся Люсьен.

— Что за дьявольскую игру ты затеял на сей раз? — пробормотал Гарет, садясь в постели и хватаясь руками за пульсирующие от боли виски. — Ты намерен напугать ее, чтобы она сама уехала? Чтобы она без оглядки бежала отсюда в Бостон? Или, может, ты задумал что-нибудь похуже?

Люсьен поднял брови, изобразив на физиономии святую невинность и удивление.

— Ах, Гарет, Гарет! Ты обижаешь меня недоверием.

Не такое уж я чудовище, как ты считаешь. Посмотри, я даже сам принес тебе чай.

— Ты играешь людьми, Люсьен. Я не позволю тебе проделать это с ней.

— Мой дорогой мальчик, я не планирую ничего подобного. — Герцог щелчком сбил пылинку с безупречно чистого черного бархата рукава. — К тому же эту девушку не так-то просто запугать. Ты это сам знаешь.

— Ты не можешь отослать ее отсюда.

— Если придется, я сделаю это.

— Я этого не допущу.

— У тебя не будет выбора. Я не слепой, Гарет. Я вижу, как ты бросаешься на ее защиту, и мне кажется, что ты уже наполовину влюблен в нее. Не пойми меня не правильно. Мне нравится эта девушка. Мисс Пэйдж природа одарила и красотой, и смелостью, но она провинциалка низкого происхождения, а ты — предполагаемый престолонаследник в герцогстве, хотя я и не перестаю горевать из-за этого. — Он испустил нарочито тяжелый вздох. — О, как бы было хорошо, если бы вместо тебя следующим претендентом на герцогский титул был Эндрю!

— Не читай мне нотаций, Люсьен. Я не в настроении их выслушивать.

— Ничего другого я и не ожидал. У тебя для этого никогда не бывает настроения. Но у тебя будет над чем поразмыслить, пока ты валяешься в постели со своей пустяковой царапиной и пожинаешь незаслуженные лавры героя, отличившегося на поле брани. — Он не обратил ни малейшего внимания на проклятия Гарета. — Отошлю ли я назад мисс Пэйдж, мой дорогой мальчик, зависит от тебя.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

Тон Люсьена утратил свою насмешливость и стал более жестким:

— Тебе известно, как я относился к намерению Чарльза жениться на женщине значительно ниже его по происхождению, и можешь догадаться, что я чувствую, когда вижу, что ты тоже готов влюбиться в эту девушку. Я позволю остаться в Блэкхите ей и ребенку. Но если я замечу, что ты провожаешь ее взглядом, когда она выходит из комнаты, или бегаешь за ней по пятам, словно какой-нибудь молокосос, я отошлю ее прочь. — На его губах снова появилась кроткая улыбка. — Разумеется, я сделаю это ради твоего же блага.

— Пропади ты пропадом, Люсьен, какое ты имеешь право указывать, что я могу, а что не могу делать! Мне уже двадцать три года, а не пятнадцать лет!

— Как раз с этим связана вторая часть моего условия, — невозмутимо продолжил герцог.

— Разве не достаточно первой?

— Не достаточно. — Герцог встал — собранный, возмутительно спокойный. — Как ты сам только что изволил заметить, дорогой мальчик, тебе двадцать три года.

Пора бы тебе вести себя в соответствии со своим возрастом. Я хочу, чтобы отныне ты вел себя как подобает образованному молодому джентльмену, основному претенденту на герцогский титул, — вкрадчиво продолжал он. — Больше не должно быть никаких дурацких выходок, никаких ребяческих проказ, пьяных дебошей или прочего вздора.

Стоит тебе сделать один неверный шаг, Гарет, и девушка уедет. Я предупреждаю тебя. Ты меня понял?

Люсьен впился взглядом своих черных глаз в помрачневшие глаза Гарета.

— Иди ты к дьяволу, — угрюмо пробормотал Гарет.

— Хорошо. Вижу, ты все понял. В таком случае доброй ночи.

Глава 8

Подходила к концу первая неделя ее пребывания в замке, и Джульет чувствовала себя здесь все более одинокой. Она встречалась с членами семьи в столовой, но всякий раз обстановка была напряженной и за столом царило молчание. Эндрю большую часть времени пропадал в своей лаборатории, Нерисса вставала поздно и часто уезжала со светскими визитами в соседние поместья, а герцог Блэкхитский своим ледяным равнодушием заставлял Джульет чувствовать себя досадной помехой, отнимающей его драгоценное время и внимание. Он все еще не дал ответа относительно своего согласия стать опекуном Шарлотты.

«Я еще не принял окончательного решения, мисс Пэйдж, и не надоедайте мне своими вопросами», — сказал он.

Неудивительно, что Джульет все больше и больше времени проводила у постели Гарета, смеялась над его забавными историями, краснела, когда он делал игривые замечания, сидела в кресле, наблюдая, как он играет с Шарлоттой. Новый друг помогал ей отогреться после ледяной английской корректности окружающих и от гнетущей суровости герцога, которая, казалось, пронизывала даже стены замка.

Джульет убеждала себя, что ее не влечет к Гарету, хотя было множество признаков, указывающих, что это не так.

К тому же Гарет — легкомысленный, беззаботный и иногда ребячливый — не был ее типом мужчины. Ей нравились такие, как Чарльз. Было бы просто неразумно относиться к Гарету не только как к другу.

Их дружба шла на пользу не только Джульет. Гарету тоже было легче переносить скучный период выздоровления, когда за ним ухаживала такая красивая женщина.

Она приносила ему подносы с едой, а также его племянницу, с которой он с удовольствием забавлялся, и, если уж говорить правду, Джульет давала ему хороший предлог досадить Люсьену. Он знал, что его брат осведомлен о посещениях Джульет и что это ему совсем не нравится.

Однако сам Люсьен не затрагивал эту тему, хотя Гарет был уверен, что слуги сообщают о каждом визите Джульет в его комнату своему всеведущему хозяину.

Через полторы недели после нападения разбойников Гарет, мышцы которого затекли от лежания, а швы недавно были сняты, решил, что с него довольно. Он решил прогуляться. Будучи совершенно уверенным в том, что у него хватит сил совершить прогулку самостоятельно, он тем не менее решил, что «слабость выздоравливающего» будет удобным предлогом, чтобы попросить Джульет сопровождать его на случай внезапного головокружения.

Когда она принесла к нему в комнату его и свой обед и они пообедали вместе, он предложил ей прогуляться до вершины ближайшего холма.

Он ожидал, что Джульет откажется, но, к его удивлению, она сказала, что свежий воздух наверняка пойдет ему на пользу. И вот час спустя они вдвоем, оставив Шарлотту на попечение Нериссы, уже пересекали газон, направляясь к холму.

Никто из них не заметил, как в окне библиотеки слегка шевельнулась штора. За ними наблюдал герцог Блэкхитский, по непроницаемому лицу которого нельзя было догадаться, какие мысли посещают его. Он, конечно, был осведомлен о частых визитах Джульет в комнату младшего брата. И уж конечно, от его бдительного ока не укрылась взаимная симпатия Джульет и Гарета. Однако это не только не раздражало его, а, совсем наоборот, соответствовало его планам, хотя он всячески демонстрировал Гарету обратное.

Довольная улыбка чуть тронула его губы, и он опустил штору.

Гарет намеренно бросает ему вызов.

Все идет в точном соответствии с его планом.

И когда через несколько часов он увидел, как они, хохоча словно дети, бегут к дому, спасаясь от весенней грозы, улыбка на его лице стала еще шире.


Однако к концу недели Гарету стало мало идиллических прогулок по Лембурнским холмам. Он соскучился по своим приятелям. Ему не хватало всего, чем они занимались вместе. К субботнему вечеру, когда появился Перри, а с ним остальная компания шалопаев. Дикарь уже жаждал каких-нибудь приключений.

— Вижу, ты здоров и бодр, — растягивая слова, произнес Перри, доставая из табакерки понюшку табаку. — Никогда бы не подумал, что ты так скоро оправишься и будешь готов поразмяться с нами вместе и учинить какой-нибудь скандальчик.

— Разве я похож на старую бабу? — спросил в ответ Гарет, который, стоя перед зеркалом, тщательно завязывал галстук. На нем был элегантный сюртук сливового цвета, который дополняли кремовые бриджи и жилет, расшитый золотой нитью. Волосы его были стянуты на затылке и слегка припудрены, на бедре пристегнута шпага. В отличие от приятелей он засиделся в четырех стенах, и ему не терпелось вырваться на волю. — Кстати, — насмешливо добавил он, — Люсьен считает, что у меня не рана, а пустяковая царапина. — Он встретил в зеркале взгляды друзей. — Ну, я готов. Куда отправимся сегодня?

— Может, к Кокему? — с надеждой в голосе предложил сэр Хью Рочестер.

— Там скучно, — сказал Гарет.

Нейл Чилкот достал полшиллинга и стал подбрасывать монетку в воздухе.

— Говорят, Бротон устраивает петушиный бой у себя в амбаре…

— Ненавижу петушиные бои, — заявил Гарет.

— Ходят слухи, что любовница лорда Пемберли исполняет сегодня свой знаменитый номер под названием «запретный плод». Можно пойти посмотреть, — пробормотал Том Одлет, ухмыляясь и подталкивая в бок Хью.

— Нет, только не это, — нетерпеливо отмел предложение Гарет. Он все еще стоял перед зеркалом, упорно добиваясь, чтобы кружевной галстук лег под нужным углом. Наконец он обернулся — красивый, элегантный и с самым невинным выражением лица.

Однако внешность обманчива. В лорде Гарете де Монфоре наивности не было.

— Мне наскучили бесконечные попойки, распутство и потехи, — заявил он. — Надо придумать что-то другое, волнующее, но где-нибудь поближе, чтобы не нужно было тащиться для этого в Лондон.

— Если уж речь зашла о волнующем, то как поживает та хорошенькая малышка, которая спасла тебе жизнь, а?

— Надеемся, ты уже успел на нее произвести должное впечатление?

— Я над этим работаю, — ухмыльнувшись, ответил Гарет.

— Ха! Могу себе представить, что думает по этому поводу твой деспотичный братец!

— Мне нет дела до того, что он думает. Люсьен, конечно, хозяин Блэкхита, но моим хозяином, черт возьми, ему не бывать! А теперь — вперед, друзья! Нас ждет вечер приключений, и я не желаю больше ни минуты задерживаться в этом доме!


Печально известной компании шалопаев, которая исключительно благодаря своим «подвигам» стала настоящим бичом Лембурнских холмов, не потребовалось много времени, чтобы дойти до состояния буйного веселья. Они все-таки побывали на петушином бою, потом у Пемберли и наконец, после трех бутылок ирландского виски, принесенных Чилкотом, заехали в «Петух и кружку», деревенскую пивную, где, собственно, и началась история, имевшая далеко идущие последствия. Ион Кокем затеял драку с одним из местных парней. Том Одлет отказался платить за эль, потому что у того был якобы неприятный привкус. Остальные шутили и заигрывали с двумя служанками, Тесе и Лорной, которые были рады посидеть на коленях у молодых повес, отличавшихся хорошим воспитанием, но плохим поведением, вместо того чтобы выполнять свою работу. В конце концов хозяин пивной, Фред Кроули, потерял терпение и вышвырнул за порог всю компанию, включая двух девиц.

— Черт возьми, Гарет… чем же нам заняться?

Они стояли посреди дороги, ворча и переругиваясь.

Все были изрядно пьяны. Две официантки, хихикая и кокетничая, не отказывались приложиться к горлышку бутылки с ирландским виски, с которой не расставался Чилкот. Одна из них уже была сильно навеселе. Прижавшись к Гарету, она обняла его за спину, тогда как вторая девица, просунув голову ему под локоть, запустила руку под жилет и начала поглаживать его грудь.

— Ну, лорд Гарет… чем нам теперь заняться? — призывно промурлыкала она.

Он усмехнулся, глядя на нее.

Еще две недели назад он принял бы приглашение, он бы своего не упустил. Как-никак провести ночь в любовных утехах с двумя женщинами сразу мечтает каждый мужчина, а у него эта мечта частенько воплощалась в жизнь. Но сегодня ему просто хотелось вернуться домой.

К Джульет Пэйдж.

— Я не знаю, — ответил он, несколько озадаченный своим странным настроением.

Тут подал голос Кокем:

— У меня есть идея, как отомстить наглому мерзавцу, который вышвырнул нас из пивной. Мы можем так испортить вид из окна столовой, что все постояльцы его гостиницы сбегут, — заявил он.

— А как?

Чилкот отхлебнул большой глоток виски, указывая бутылкой на деревенский луг. Наклонившись к девице, выглядывавшей из-под локтя Гарета, он спросил:

— Тесе, не знаешь ли, где нам раздобыть немного малиновой краски, которой Кроули покрасил входную дверь?


Король Генрих VIII верхом на вздыбленном коне был местной достопримечательностью и гордостью деревни с тех пор, как прапрапрадед Гарета, первый герцог, воздвиг эту статую в начале прошлого столетия. Она возвышалась на оживленном перекрестке дорог, ведущих в Ньюбери, Суиндон, Уонтейдж и Лембурн. Это была великолепная работа скульптора, которая радовала глаз и внушала уважение своим величественным видом. Великолепный каменный конь, вставший на дыбы и бьющий передними копытами в воздухе, был красив и горяч, а восседавший на нем монарх — властен и суров. Однако нынче ночью бедному старине Генриху, кажется, грозили не меньшие страдания, чем любой из его несчастных жен, потому что группа его самых высокородных верноподданных столпилась вокруг пьедестала статуи, явно замышляя что-то нехорошее.

Что-то совсем нехорошее.

Вокруг статуи стояли все, кроме одного. А предводитель компании, согласившийся совершить этот подвиг потому лишь, что все остальные спорили на деньги, осмелится ли он сделать это или нет (этот стимул мог заставить Гарета совершить практически все, что угодно), висел над их головами на высоте примерно десяти футов на веревке, перекинутой через шею коня. Он обхватил ногами пьедестал статуи и задрал руку куда-то под задние ноги коня.

— Ну как там, Гарет, приятно на ощупь? Ты что-то не торопишься!

— Я его понимаю. Не каждому удается пощупать каменного коня!

— Хотел бы я иметь инструмент хотя бы в половину такого размера.

— Ты хочешь сказать, что у тебя меньше, Чилкот?

— У лорда Гарета такой же! — воскликнула Тесе. — У него инструмент получше, чем у любого коня — хоть каменного, хоть живого!

Раздался взрыв пьяного смеха — мужского и женского, — и еще одна бутылка ирландского виски была пушена по кругу, переходя из рук в руки нетвердо державшихся на ногах гуляк. Они окружили статую бедняги Генри, восседавшего верхом на коне, которого с минуты на минуту должны были обесчестить.

— Эй, Гарет! Я и не подозревал, что у тебя склонность к скотоложству! О каких еще своих тайных пороках ты нам не поведал, а?

— Заткнитесь вы там, безмозглые курицы, — сказал Гарет. — Вы что, хотите разбудить всю эту чертову деревню? — Но он был так же пьян, как и все остальные, поэтому никто не воспринял его слова всерьез.

— Послушай, Гарет, не может быть, чтобы тебе требовалось больше пяти минут — ик!.. — чтобы покрасить его яйца в синий цвет!

— Не в синий, а в малиновый. Королевский пурпур.

Как приличествует королевскому коню.

Чилкот очень похоже изобразил ржание коня. Кокем всхрапнул по-лошадиному и ухватился за живот, пытаясь удержаться от смеха. Но он, как видно, перебрал виски и, не удержавшись на ногах, упал лицом в мокрую траву, не переставая давиться от хохота.

Гарет с самым невозмутимым видом обмакнул в ведро с краской кисть и стряхнул ее на напудренные парики своих приятелей.

Рев возмущенных голосов раздался в ночной тьме, а Гарет спокойно продолжил свою работу.

— Черт бы тебя побрал, Гарет, ты испортил мой лучший парик!

— Черт с ним, с твоим париком, Хью! Посмотри лучше, во что он превратил мой фрак!

Чилкот еще раз громко икнул и повалился на землю.

— О-о-о, меня, кажется, сейчас вывернет наизнанку…

— Уймитесь, придурки, или я опорожню на ваши головы целое ведро! — крикнул сверху Гарет. Держась за веревку, он подтянулся чуть выше и принялся наносить краску на второе яйцо коня. — Одно готово. Еще одно, и можете называть меня… Гейнсборо[3].

Хью фыркнул, испустив фонтанчик виски, и повалился на землю, помирая со смеху. Перри прикрыл рот рукой, стараясь не расхохотаться:

— Ну ты даешь, Гарет! С тобой не соскучишься!

Гарет ухмыльнулся, весьма довольный собственной шуткой:

— Я не поэт, конечно, но стараюсь. Тащите-ка еще краски, приятели. Да не пролейте, не то нам может не хватить.

Он швырнул вниз пустое ведерко, не особенно беспокоясь, куда оно шлепнется. Ведро упало на постамент статуи с грохотом, который, наверное, переполошил всю округу. Хью налил в ведро краски. Чилкот, который все еще лежал на земле, взял дужку ведра в зубы и, икая, обскакал легким галопом на четвереньках статую, причем ведерко болталось из стороны в сторону, расплескивая краску на элегантное кружевное жабо Чилкота и его щегольской жилет. Заржав, он стал на дыбы, остановившись как раз под Гаретом, где все общими усилиями прицепили ведро к концу длинного шеста и принялись поднимать наверх.

Ведро раскачивалось возле уха Гарета, угрожая опрокинуть содержимое на головы щеголей, стоявших внизу.

Он остановил ведро и обмакнул кисть в краску, собираясь покрыть вторым слоем свой шедевр.

— Мне ничего не видно, — проворчал он, просовывая руку с кистью в темное отверстие между задними ногами коня и надеясь попасть кистью в нужное место. — Хороши мы будем, если вместо яиц я покрашу ему живот!

— Хороши мы будем, если твой брат узнает, кто это сделал.

— Черт возьми, Гарет, поторапливайся!

Снова раздался хохот. Многострадальный король, силуэт которого выделялся на фоне серебристого ночного неба, пристально вглядывался в полоску неба над грядой дальних холмов, как будто искал сочувствия у Господа Бога. Однако Божий гнев едва ли мог обрушиться на их головы сию же минуту, тогда как карательные меры со стороны герцога вполне могли, и это было хорошо известно каждому из компании шалопаев.

Брат Гарета имел обыкновение появляться, когда его меньше всего ждали.

И меньше всего желали видеть.

— Готово! — объявил Гарет. — Я спускаюсь!

— А сам инструмент ты ему покрасил?

— Заткнись! Ну и похабник ты, Перри!

— Лорд Гарет! — громко крикнула Тесе. — Будет некрасиво, если яйца покрашены, а он не покрашен!

Раскачивающееся ведро шлепнуло Гарета по уху, и он охнул, чуть не свалившись со своего насеста. Разозлившись, он снова стряхнул краску на головы своих приятелей.

— Черт тебя возьми, Хью, держи шест крепче!

Внизу снова раздался хохот. Гарета это начало раздражать, и он подумал, что уж лучше было бы ему действительно остаться дома. Он попытался найти опору для ноги. Наверное, он уже перерос эти дурацкие забавы. Все это даже удовольствия ему не доставляет.

Несколько мгновений спустя он закончил работу и не глядя швырнул кисть через плечо, не заботясь о том, куда она упадет.

Шмяк! Кисть в кого-то угодила, — Мерзавец!

— Конец! Я спускаюсь, вот только ухвачусь за веревку.

Гарет стоял на узеньком уступе, одной рукой обнимая короля за бедро, а другой пытаясь дотянуться до петли, крепко затянутой узлом за ухом коня. Тупая боль напомнила ему о том, что рана еще не зажила. Он не обратил на нее внимания.

— Я не могу дотянуться. Подайте мне палку или что-нибудь такое, чтобы поддеть и снять петлю.

— Можно бы поджечь ее, — задумчиво предложил Перри.

— Или сделать из нее удавку, — добавил Одлет.

— А что, если тебе…

— Дайте мне палку! — огрызнулся Гарет, теряя терпение.

Кокем встал на четвереньки и, хрюкая как поросенок, принялся рыться носом в траве.

Одлет рыгнул.

Сэр Хью Рочестер, баронет, громко выпустил газы.

А две пьяные девицы затянули песню.

«Господи, помоги мне. Наверное, пора завести новых друзей. Этими я сыт по горло». Гарет подтянулся вверх и уселся на коня впереди короля. Он поджал под себя ноги, держась за веревку, встал во весь рост и, прижавшись к шее коня, снова попытался дотянуться до петли.

Нет, не получается. Еще бы немножко…

Он поднялся вперед еще на один дюйм, рана откликнулась острой болью, несмотря на большое количество выпитого виски. С сюртука посыпались пуговицы, сорочка разорвалась. Гарет лихорадочно отыскивал ногами какую-нибудь опору, но безуспешно. Он в отчаянии попытался еще раз ухватиться за петлю. Мимо. Внизу его приятели начали заключать пари.

— Ставлю две гинеи, что он не достанет петлю в следующие тридцать секунд!

— А я ставлю пять фунтов…

— Хрю, хрю, хрю…

И тут Гарет почувствовал, что соскальзывает назад.

Выругавшись, он врос коленями в холодный камень шеи… но продолжал скользить назад. Отчаянным рывком он снова попытался ухватиться за веревку и почти поймал петлю, но в этот момент Чилкот закричал:

— Черт побери, Гарет, кто-то скачет по дороге! Должно быть, Кроули позвал констебля или еще кого-то!

Проклятие!

Все произошло в одно мгновение. Кокем перестал изображать поросенка и с испуганным криком скрылся в ночи. Чилкот схватил ведро с краской, швырнул его в канаву и тоже бросился наутек, петляя, словно заяц. Перри метнулся к ближайшему десятинному амбару[4], обе пьяные девицы, хихикая, свалились с пьедестала, а Хью и Одлет разбежались: один в направлении деревни, а другой, спотыкаясь и крича во всю глотку, помчался следом за Кокемом. Один за другим все приятели покинули Гарета, который, вытянувшись во весь рост, стоял, прижавшись к шее каменного коня, с веревкой в руке и чувствовал, как его ноги неотвратимо соскальзывают в направлении ляжек короля Генри.

И тут он услышал топот копыт в темноте. Кто-то приближался, словно бог подземного царства за своей жертвой, бог, которому некуда спешить.

Гарет прижался щекой к холодному камню и выругался, зная, кто этот всадник, еще до того, как тот появился из ночной тьмы.

Всадник осадил вороного коня возле пьедестала, даже не взглянув вверх.

— Вечеринка закончилась. Можешь спускаться вниз, Гарет.

Это был его брат. Герцог Блэкхитский.


Утро. Вернее, послеполуденное время.

Гарет проснулся, услышав кукушку где-то за окном.

С трудом открыв глаза, он увидел полог своей кровати, который медленно вращался вокруг него. Погрузившись в состояние полудремотного отупения, которое всегда наступало после ночи беспробудного пьянства, он наблюдал за медленным кружением тяжелых складок штор и мельканием малинового шнура с кисточками, до тех пор, пока его желудок не ответил приступом тошноты.

Он застонал. Голова откликалась болью на каждый удар пульса, в горле пересохло, во рту — привкус какой-то кислятины. Чего еще можно было ожидать после ночи развлечений в компании шалопаев? Но в это утро болела не только голова. Болел каждый мускул его тела. Он выругался и натянул простыню на глаза, пытаясь укрыться от яркого дневного света и вспомнить, что он делал прошлой ночью.

Ку-ку, ку-ку, ку-ку…

Приложив к вискам пальцы, он напряг свою память.

Пурпурные яйца.

Ага, теперь он вспомнил. По крайней мере частично.

Вроде бы это была статуя, и они красили яйца коня в малиновый цвет.

А потом явился Люсьен и все испортил.

Гарет нерешительно сел в постели. Слабый луч света пробивался сквозь щель между шторами полога, и он поморщился, не желая — и не в состоянии — видеть даже этот робкий признак наступившего утра. Черт побери, как же ему плохо! Застонав, он смахнул с подушки какую-то веточку, которая, наверное, выпала из его волос. Ага! Теперь он вспомнил, почему у него болят все мускулы. Когда появился Люсьен, Гарет свалился со статуи, пав жертвой проклятого ирландского виски, которое принес с собой Чилкот. Бесценное средство, это виски. Он даже не помнил, как шмякнулся о землю. И уж конечно, не помнил возвращения в замок, хотя Люсьен, наверное, взвалил его поперек своего Армагеддона и доставил домой.

Он протер кулаками глаза и провел рукой по волосам, часть которых все еще была собрана в косицу, часть прилипла к шее, а остальные неряшливыми липкими прядями свешивались на глаза. Отодрав засохшую грязь, прилипшую возле уха, он застонал от усиливающейся головной боли, которую вызвало неосторожное прикосновение пальцев.

— Боже милосердный, — пробормотал Гарет и дернул шнур звонка. Слуги принесли и наполнили водой ванну.

Его камердинер Элисон стоял рядом в ожидании приказаний.

Гарет опустил глаза и окинул себя взглядом. Он был все еще одет в свой вчерашний элегантный костюм, вернее, в его остатки. Тонкая батистовая сорочка коробилась от засохшей грязи, на ней не хватало нескольких пуговиц. На бриджах отсутствовала одна пряжка, а на правом колене зияла дыра, сквозь которую проглядывала кожа. Фрак, который доставили от портного только на прошлой неделе, был безнадежно испорчен. Мало того, у него на ногах были все еще надеты туфли!

Добренький старина Люсьен. Он швырнул его на кровать, даже не потрудившись снять с него обувь, не говоря уже о том, чтобы раздеть. Гарета охватил гнев. Он рывком сбросил ноги с постели — и едва успел схватить ночной горшок, как у него начался жестокий приступ рвоты.

За окном продолжала куковать проклятая кукушка.

— Заткнись! — буркнул он, с трудом поднимаясь на ноги и позволяя Элисону освободить себя от испорченной одежды.

Однако его выводила из себя не птица, куковавшая где-то на дереве в полумиле отсюда, а Люсьен. Люсьен, который вечно вмешивался в его жизнь. Люсьен, который не умел веселиться, не желал веселиться сам и запрещал веселиться другим. Люсьен — такой могущественный, такой властный — герцог Блэкхитский. Гарет ступил в ванну и погрузился в воду. Было бы значительно лучше, если бы Чарльз был старшим и унаследовал герцогство.

Чарльз мог бы стать более приятным герцогом, тогда как Люсьену с его диктаторскими замашками больше подошел бы чин армейского офицера.

Чарльз по крайней мере был способен радоваться жизни.

А Люсьен никогда не допустил бы, чтобы его убили.

У Гарета, которому обычно была несвойственна грусть, защемило сердце. Брат был всего на год старше его, он был его другом, его союзником — и эталоном, в соответствии с которым оценивались поступки Гарета.

С Чарльзом можно было лазить по деревьям, устраивать гонки на лошадях. Чарльза, как и Гарета, одолевало беспокойство. Вернувшись из университета, он пробыл дома всего два месяца, а потом, получив младшее офицерское звание, ушел в армию и навсегда покинул замок.

Лучше не думать о Чарльзе. Сколько ни тоскуй по нему, его не вернешь.

И тут Гарет вспомнил о мисс Пэйдж.

Красивая женщина, которая завоевала сердце Чарльза. Которая была так дорога Чарльзу, что он просил ее руки. Которая растит родного ребенка Чарльза, тогда как он, Гарет, сидит здесь и мучается от последствий своего собственного недостойного поведения.

«Стоит тебе сделать один неверный шаг, Гарет, и девушка уедет. Я предупреждаю тебя», — вспомнилось ему.

Его охватил смертельный ужас. Люсьен!..

Гарет выругался и выскочил из ванны.

Глава 9

Задержавшись лишь на секунду, для того чтобы взять немного денег, Гарет бросился вниз по лестнице — с мокрыми волосами, в свежей сорочке, прилипшей к влажному телу, в незастегнутом жилете под роскошным светло-голубым халатом.

Навстречу ему по лестнице поднимался Эндрю.

— Гарет! Слава Богу, ты уже встал, я как раз шел к тебе…

— Что случилось?

— Люсьен, мерзавец! Он прогнал ее!

— Черт возьми, Эндрю, почему ты не пришел за мной раньше?

Эндрю повернул и помчался по лестнице вниз, следом за братом.

— Я сам только что узнал об этом. Нерисса пошла в комнату мисс Пэйдж и увидела, что ее нет, а служанка сказала, что Люсьен приказал ей уехать в Бостон на утреннем дилижансе! Ты должен отыскать ее, пока не поздно, Гарет!

«Я убью его!» — поклялся себе Гарет, стремительно проходя анфиладу комнат в поисках Люсьена.

— Где он?

— На западном газоне.

В утренней тишине раздался пистолетный выстрел.

Потом еще один. Никакие дополнительные разъяснения не требовались, потому что все знали, для чего Люсьен использует западный газон.

Он практиковался в стрельбе из дуэльных пистолетов.

Прозвучал еще один выстрел.

Гарет заметил ливрейного лакея, который стоял возле двери, делая вид, что не замечает драмы, разворачивающейся у него на глазах.

— Галлахер? Пошли кого-нибудь в конюшни. Пусть седлают Крестоносца. Мне он нужен немедленно.

— Слушаюсь, милорд.

— И пошли кого-нибудь к лорду Брукгемптону. Пусть соберет всю нашу компанию и пусть все ждут меня через двадцать минут на лугу. И пошевеливайся, любезный!

Еще один ливрейный слуга уже бежал к нему с треуголкой и сюртуком. Появился Элисон с его шпагой. Гарет сразу же пристегнул ее и направился к двери. Спустился по подземной дороге к мосту, перекинутому через ров, и через сторожевую башню вышел на западный газон. Там виднелась одинокая фигура человека в черном с пистолетом в руке. К бриджам герцога был прицеплен кнут, а бечева кнута прикреплена к пистолету в руке деревянного чучела. Как только Люсьен делал шаг назад, бечева натягивалась и спускала курок пистолета в руке чучела, который стрелял в Люсьена. Это была жестокая проверка способности стоять твердо, не дергаясь, когда в тебя стреляют. Герцог Блэкхитский, один из самых опасных дуэлянтов в стране, упражнялся в этом по крайней мере раз в неделю.

«Когда-нибудь ты сам себя убьешь, — подумал взбешенный Гарет, — и, по-моему, чем скорее это произойдет, тем лучше».

Он пересек бархатистый зеленый ковер газона. Люсьен перезарядил пистолет в руке чучела. Прицелившись в чучело, он отступил назад и одновременно выстрелил сам.

Пуля просвистела над его плечом, чуть не задев шею Гарета, и срезала кусок коры со ствола одного из буков, окаймлявших ров.

Гарет направился прямо к Люсьену, схватил за плечо и грубо повернул лицом к себе. Пистолет вылетел из деревянной руки чучела.

— В чем дело? — спросил Люсьен, удивленно подняв брови при виде открытой демонстрации враждебности со стороны Гарета.

— Где она?

Герцог снова повернулся к своей мишени и перезарядил пистолет.

— Наверное, уже на полпути к Ньюбери, — сказал он дружелюбным тоном. — Прошу тебя, уйди отсюда, дорогой мальчик. Это спорт не для детей вроде тебя, и я не хочу, чтобы ты пострадал.

Его снисходительный тон глубоко задел Гарета. Он обошел брата и остановился перед ним. Они были одинакового роста, одинакового телосложения. Грубо ухватившись за безупречно белый галстук герцога, Гарет рывком притянул к себе брата и с гневом посмотрел на него.

Люсьен побелел от ярости и железной рукой схватил Гарета за запястье. От его изысканных манер не осталось и следа.

— Не доводи меня до крайности! — угрожающе предупредил герцог. — Я слишком долго терпел твои выходки и твоих дегенератов-приятелей.

— Как ты смеешь называть меня ребенком?

— Смею и буду продолжать это делать до тех пор, пока ты не перестанешь вести себя как ребенок. Ты ленивый, безответственный, распущенный бездельник. Ты позоришь семью, особенно меня. Когда ты повзрослеешь и усвоишь значение слова «ответственность», Гарет, тогда, возможно, я буду относиться к тебе с уважением.

— Тебе ли говорить об ответственности, если ты выгоняешь вон молодую женщину, приехавшую искать у тебя защиты, со своей шестимесячной дочерью, которая, кстати, приходится тебе племянницей? Ты бессердечный, черствый, бесчувственный мерзавец!

Герцог оттолкнул его и, подняв подбородок, стал поправлять галстук.

— Я ей щедро заплатил. У нее сейчас более чем достаточно денег, чтобы возвратиться к себе в эти Богом забытые колонии, и более чем достаточно, чтобы и она, и ее незаконнорожденный ребенок прожили безбедно всю оставшуюся жизнь. Тебя не должна волновать ее судьба.

Ах, незаконнорожденный ребенок! Гарет с такой силой ударил Люсьена кулаком в челюсть, что чуть не снес ему голову. Герцог покачнулся, прикрыв рукой окровавленные губы, но не упал. Люсьен всегда твердо держался на ногах. И в этот момент Гарет ненавидел его больше, чем когда-либо.

— Я найду ее, — поклялся Гарет, в ярости глядя на Люсьена, который хладнокровно наблюдал за ним, прикладывая к губам носовой платок. — А когда найду, женюсь на ней и позабочусь о ее ребенке, как это сделал бы Чарльз — и как долг обязывал сделать нас. Тогда посмотрим, осмелишься ли ты называть меня ребенком, а ее дочь — незаконнорожденной!

Он круто повернулся и зашагал назад.

— Гарет!

Он даже не оглянулся.

— Гарет!

Он вскочил на Крестоносца и галопом умчался прочь.


Фред Кроули, хозяин постоялого двора «Петух и кружка», поднимал наверх из погреба бочонок эля, когда подъехали верхом на своих скакунах Дикарь и его компания шалопаев.

— Да, я видел ее, — проворчал он в ответ на посыпавшийся на него град вопросов. — Она купила билет до Лондона. Часа два или три назад. — Он окинул взглядом компанию праздных бездельников, не скрывая своей неприязни. Кроули был не намерен расточать свое обычное радушие на этих шалопаев. С того места, где сейчас стоял Гарет, были отчетливо видны малиновые яйца каменного коня, и он был совсем не в восторге от этого вида, который теперь открывался взорам его постояльцев из окна столовой. Хотя, по правде говоря, будь он лет на двадцать — тридцать помоложе, эта проказа, возможно, позабавила бы его не меньше, чем его соседей.

— Едем, Гарет, мы зря тратим время! — крикнул Нейл Чилкот, разворачивая коня. — Чем дольше мы задерживаемся, тем труднее будет разыскать ее!

— Подожди, Чилкот, — жестом остановил его Дикарь. — Она была расстроена? — снова обратился он к Кроули.

— Откуда мне знать? Но ваш приятель прав. Если хотите догнать ее, не теряйте времени. Некогда мне тут с вами болтать, меня ждет работа.

— Ты, однако, грубишь! — воскликнул лорд Брукгемптон, удивленно поднимая светлые брови. — Неужели ты не уважаешь людей высокого происхождения?

Кроули поставил бочонок на землю.

— Уважение, говорите? Ха! Вот когда люди высокого происхождения начнут делать добрые дела в этой деревне, вместо того чтобы проказить, устраивать потасовки да осквернять статуи, тогда я, возможно, буду их уважать.

— Гарет сделал доброе дело! Он спас пассажиров дилижанса от разбойников! — крикнул Чилкот, пытаясь оправдаться.

— Это чистая случайность. Наверное, он был пьян и не соображал, что делает.

— Не желаю тебя слушать! — выругавшись, заявил Чилкот и, пришпорив коня, поскакал прочь. Перри, лорд Брукгемптон, окинул Кроули уничтожающим взглядом и поскакал следом за приятелем. Том Одлет, Ион Кокем и сэр Хью Рочестер, хохоча и передразнивая деревенский говорок Кроули, последовали за ними.

Остался один Дикарь, конь которого нетерпеливо танцевал под ним, готовый сорваться с места следом за остальными.

Лорд Гарет, нахмурившись, глядел некоторое время на старого хозяина постоялого двора.

— Послушайте, Кроули… насчет этой статуи… я сожалею. Может быть, когда вернусь, я ее вам перекрашу. — Бросив старику монету за полученную информацию о мисс Пэйдж, он тронул коня и стрелой полетел догонять остальных.

Кроули, покачивая головой, поглядел ему вслед, потом поднял бочонок с зельем и понес его в дом.

Любимец уехал в Америку и был там убит.

Дерзкий пытается изобрести летательный аппарат.

А Дикарь оскверняет статуи и гоняется за ни в чем не повинными молодыми женщинами.

Да будь даже герцог сродни самому дьяволу, судьбе его светлости Коварного он, Кроули, не позавидует. Нет уж, не позавидует.

Глава 10

Она успела сесть в дилижанс в Рэйвенскоме.

Дилижанс шел по расписанию. Довольно ухабистая дорога пролегала мимо живописных меловых холмов и пастбищ, обнесенных живыми изгородями, через деревни и небольшие городишки, вдоль реки со спокойно текущими водами, про которую кто-то из пассажиров сказал, что это Темза. Но небо заволокло тучами и сразу же стемнело, а к тому времени, как они добрались до Хаунслоу, начал накрапывать дождь.

Джульет любовалась живописными пейзажами, проносившимися за окошком, упорно стараясь сохранить присутствие духа. Погода соответствовала ее настроению, хотя будущее не казалось ей таким же ярким, как зеленые поля, мимо которых они проезжали, лиловые граммофончики ипомеи, оплетавшей стены, веселые красные и желтые тюльпаны и тысячи маленьких маргариток и одуванчиков, усыпавших пастбища. В Англии весна полностью вступила в свои права, а в Бостоне, наверное, цветы еще только набирают бутоны и робко распустятся лишь позднее, как будто неуверенные, стоит ли вообще появляться после долгой и морозной зимы.

Бостон.

Город, раздираемый на части войной и раздорами. Сухими глазами, не мигая, она глядела в окно. Конечно, там не самая подходящая обстановка, чтобы молодой, незамужней матери растить дочь, и, безусловно, не самое безопасное для них место. Особенно если окружающие считают тебя «лоялисткой».

А отец твоей дочурки, по слухам, был одним из врагов.

Она расслабилась и стала раскачиваться в такт движению дилижанса. Уж лучше остаться в Англии. Отложить деньги, которые дал ей герцог, и найти в Лондоне работу в качестве сестры милосердия или еще какую-нибудь.

Кролики, подняв уши, испуганно застывали в траве на обочинах дороги, провожая взглядом грохочущий дилижанс.

Овцы мирно щипали траву на пастбищах, простиравшихся до горизонта, затянутого серой дымкой. Фазан с тревожным криком взлетал над полем, покрытым ярко-зелеными всходами пшеницы. У Джульет неожиданно защемило сердце. Она вспомнила Эндрю с его летательным аппаратом, Нериссу, бросающуюся на его защиту, Гарета с обольстительным взглядом мечтательных глаз.

И герцога.

Утром, едва проснувшись, она уже знала, что ночью что-то произошло. Она слышала, как хихикали служанки, проходя по коридору. Спускаясь к завтраку, она почувствовала напряженность обстановки. Напряженность можно было видеть и в выражении лица его светлости, когда он спокойно усаживался за стол.

Он не проронил ни слова, пока пил свой черный кофе и читал газету. Но настроение у него было такое, что даже Нерисса и Эндрю, обменявшись друг с другом озадаченными взглядами, погрузились в непривычное для них молчание. Его волнение выдавали только пальцы, выбивавшие дробь на крышке стола. Едва Нерисса и Эндрю, позавтракав, покинули столовую, он поднялся из-за стола.

— Пойдемте в библиотеку, — только и произнес он, но Джульет уже знала, что ее ждут плохие новости.

Она заметила, что вокруг его глаз залегли тени, а надменное, непроницаемое лицо выглядит усталым. Он жестом предложил ей сесть и спокойным тоном заявил, что не может стать опекуном Шарлотты.

И никаких объяснений относительно причин своего решения — ничего. Просто сказал, что не может, и все.

Джульет замерла на месте, словно судно, получившее пробоину и начинающее погружаться на дно. «Значит, все кончено. Так я и думала. Прощайте надежды. Прощайте де Монфоры, потому что я больше не смогу оставаться здесь…»

— Вы можете оставаться в Блэкхите сколько захотите, — добавил герцог с такой холодной любезностью, что было ясно: ему совершенно безразлично, останется она или нет. Но Джульет не могла остаться. Она была слишком горда, чтобы принимать подачки человека, который отверг ее маленькую дочь. Она не смогла бы жить под одной крышей с ним, зная, как он к ней относится, не могла допустить, чтобы ее дочь росла здесь, сознавая, что человек, который ее кормит и одевает, лишь терпит ее присутствие. Нет, никогда. Уж лучше увезти свою малышку куда-нибудь подальше отсюда, где материнская любовь защитит ее от людей, подобных ее бесчувственному дядюшке…

Она быстро сложила вещи. Герцог ждал ее в главном холле, стоя в одиночестве возле ниши со средневековыми рыцарскими доспехами.

— Я сообщу своим братьям и сестре о вашем решении после вашего отъезда, — сказал он. — Я думаю, лучше обойтись без сцены прощания.

Выражение лица этого человека было таким же загадочным, как и его поступки. Не говоря больше ни слова, он проводил ее до своего личного экипажа, стоявшего наготове на подъездной дорожке: экипаж должен был доставить ее в Рэйвенском. Он любезно подсадил ее в карету, передал ей в руки Шарлотту и, пока кучер привязывал ее сундук, внимательно смотрел на нее несколько мгновений. Потом достал из кармана толстый кошелек и вложил его в руки Джульет:

— Возьмите. Это вам и вашей дочери, хотя сам я не могу заботиться о вас.

Деньги. Много денег. Гордость призывала вернуть их герцогу. Здравый смысл, который он так ценил в ней, заставлял ее с благодарностью принять деньги.

Она взяла. И поблагодарила его. Прежде чем дверца экипажа захлопнулась, она успела заметить, как его загадочные черные глаза блеснули. Его светлость поклонился, и экипаж покатился по длинной подъездной дорожке, увозя ее навсегда.

И теперь, когда дилижанс мчал Джульет мимо зеленеющих молодой листвой рощиц английского дуба, боярышника, платанов и каштанов, между которыми время от времени мелькали серые воды Темзы, она сказала себе, что у нее нет причины горевать. Кстати, ее не удивило, что такой могущественный и высокородный человек, как герцог Блэкхитский, не снизошел до признания ребенка своего брата. Он не признал бы и собственного незаконнорожденного ребенка. Она всегда была уверена в том, что герцог ей не поможет.

Но как же лорд Гарет? Почему он ничего не предпринял? А она-то думала, что они стали друзьями.

При мысли о его предательстве глаза у Джульет защипало от слез.

Дилижанс остановился около придорожной гостиницы в Хаунслоу, и она сняла комнату на ночь, решив выехать в Лондон рано утром. С Шарлоттой на руках и маленьким сундучком она стояла возле конторки, ожидая хозяина гостиницы, который пошел за ключом от комнаты. Входная дверь была открыта настежь. Из-за дождя, который, кажется, зарядил надолго, ей стало особенно тоскливо и одиноко. Ветер доносил запахи влажной зелени, конского навоза и цветущих гиацинтов вперемежку с застоявшимся запахом пива и табачного дыма, который, как она успела заметить, был словно бы торговой маркой каждого английского питейного заведения.

Они поднялись в отведенную для них комнату, за окном которой ветер раскачивал темные силуэты деревьев на фоне затянутого тучами неба. Английский дождь, английские деревья на английском ветру. Какая она здесь чужая. И как далеко от дома. Она отдала бы все на свете, лишь бы Чарльз был здесь, рядом с ней…

Или хотя бы Гарет.

У нее снова защемило сердце. Нет, лучше не думать о де Монфорах. Лучше не оглядываться назад, а смотреть вперед. Она выстирала пеленки малышки и повесила их сохнуть перед камином, пытаясь отвлечься от грустных мыслей и убеждая себя, что она не так уж одинока. Положив кошелек с деньгами герцога под подушку, она покормила Шарлотту и сама поужинала тем, что любезно прислал ей наверх хозяин. Но ей все вспоминалась обаятельная улыбка Гарета и его мечтательные голубые глаза. Она вспоминала, как он забавлялся с Шарлоттой, как они смеялись, мчась домой, когда разразилась весенняя гроза. Джульет притворялась, что он ничего для нее не значит — абсолютно ничего. Она притворялась, что совершенно не задета тем, что он не пришел и не остановил ее, когда она уезжала. А ведь в глубине души она надеялась на это. А за окном все шел м шел дождь, и чувство одиночества стало совсем не выносимым. Джульет стало казаться, что она одна во всем огромном мире.

Полчаса спустя ее темные волосы были заплетены в косу, нижние юбки, платье и плащ перекинуты через спинку стула, а она сама, переодевшись в ночную сорочку, скользнула под холодные простыни, уложив рядом Шарлотту.

Я не сумела сделать то, что ты велел, Чарльз, а твои братья предали нас обоих. Прости меня, я старалась изо всех сил.

Глаза ее наполнились слезами.

Нет, я не буду плакать!

Слезы не завоюют ей расположения герцога. Слезы не помогут ей обрести дом, семью и обеспечить будущее для ее дочери. Слезы ничего не изменят. Стиснув зубы, она твердо решила больше не плакать. Слезы, как говорила когда-то мать, ничего не дадут, кроме преждевременных морщин на лице.

Но одна слезинка все-таки скатилась по щеке и капнула на подушку.

За ней другая.

В этот момент она почувствовала, как Шарлотта потянулась к ней в темноте. Джульет, судорожно сглотнув, дала малышке указательный палец и почувствовала, как маленькие пальчики ухватились за него.

Джульет подавила слезы. Она не одна, у нее дочь. И пусть она даже не сумела выполнить волю Чарльза, для дочери она сделает все.

С этой мыслью она закрыла глаза и к тому времени, как часы в гостиничном холле пробили десять, крепко спала.


— Остановимся здесь. Я хочу проверить каждую гостиницу по дороге от Рэйвенскома до Лондона!

Компания шалопаев остановила взмыленных коней возле еще одной гостиницы. Не успел Крестонорец остановиться, как Гарет уже спрыгнул на землю и, перескакивая через лужи, скрылся за входной дверью.

Мгновение спустя он вернулся, безумно расстроенный, и снова вскочил на усталого коня.

— Здесь ее нет, — крикнул он и, нахлобучив треуголку, пришпорил коня, — едем дальше!


Примерно в то время, когда Джульет готовилась лечь спать, а лорд Гарет де Монфор объезжал одну за другой придорожные гостиницы, герцог Блэкхитский спокойно заканчивал ужин.

Он был не один. Через несколько часов после того, как взбешенный Гарет, устроив скандал, умчался из дома, к герцогу заехал с неожиданным визитом его ближайший друг, сидевший сейчас за столом напротив него. Сэр Роджер Фокскот, адвокат, эсквайр, впервые встретился с герцогом в 1774 году, сразу же после того как получил наследственное дворянское звание за блестящую защиту видного члена парламента от партии вигов, которого обвиняли в убийстве его собственной жены. Леди Чессингтон была найдена в спальне их лондонского дома с ножом в сердце, а поскольку всем было известно, что супруги давно не ладят друг с другом, бедному сэру Алену грозила весьма реальная опасность быть приговоренным к казни через повешение. Ни один адвокат в стране не решался взять на себя его защиту. Чессингтон был близким другом короля, и если бы его повесили, то уж тому, кто не сумел его спасти, не видать было королевских милостей.

Однако Фокскот, которому в то время было двадцать пять лет и который жаждал проявить себя на адвокатском поприще и сделать карьеру, взялся защищать Чессингтона.

Он произнес сенсационную речь, разоблачив любовника леди Чессингтон как убийцу, и новость эта моментально облетела всю страну. Когда волнения улеглись, благодарный король, испытавший огромное облегчение, не теряя времени наградил своего Хитрого Лиса[5] наследственным дворянским званием за его труды.

Прозвище к нему пристало. Репутация тоже.

Фоке, второй сын из одной оксфордширской аристократической семьи, был не робкого десятка и не отличался излишним консерватизмом ни в своих мнениях, ни в манере одеваться. Он был красив, несколько щеголеват.

Но те, кто знал его — лично или понаслышке, — не обманывались его внешностью. Фоке и его друг герцог Блэкхитский были двумя самыми опасными людьми в Англии.

Сегодня они с Блэкхитом сидели в огромной столовой герцога, неторопливо потягивая портвейн и наслаждаясь звуками скрипичного концерта, который исполнял для них собственный квартет музыкантов герцога. Столовая была великолепна. Там были колонны, украшенные орнаментом из лепнины, картины итальянских мастеров на стенах, а высокий потолок, украшенный фризом, был расписан изображениями Бахуса и других богов. Фоксу очень нравилась эта комната, но не из-за ее богатого убранства. Он был влюблен в один из портретов, который висел над дверью, и, сидя за столом, обожал глядеть в озорные глаза изображенной на нем красавицы. Не имело значения, что леди Маргарет Сифорд жила и умерла почти два века назад. Фоке все равно любил смотреть на нее.

Он смотрел на нее и сейчас, пока слуги убирали со стола остатки их трапезы. Жаль, что таким изысканным ужином — жареным фазаном, фаршированным изюмом и абрикосами — смогли насладиться только он да Люсьен. Ужин был божественным. Но Гарет уехал, а Эндрю и Нерисса, которые не разговаривали с его светлостью, пожелали ужинать каждый в своей комнате.

В замке Блэкхит подобная ситуация была обычной.

— Послушай, Люсьен, положение весьма непростое, — задумчиво сказал Фоке, выбирая кусочек стилтона[6] с подноса с сырами, который предложил ему лакей.

Он рассеянно осмотрел его, прежде чем отправить в рот. — Ты позволил девушке оставаться здесь достаточно долго, чтобы Гарет успел влюбиться в нее, а потом, когда он в очередной раз рассердил тебя, что неизбежно должно было случиться, ты прогнал ее. Это жестоко, друг мой! Как можно использовать бедную девушку, чтобы наказать своего брата? Нет, такое бессердечие на тебя не похоже. Поэтому я могу лишь предполагать, что ты что-то затеваешь, хотя что именно, пока не догадываюсь. — Он искоса взглянул на Люсьена. — Ты уверен, что она и есть та самая девушка, от которой потерял голову Чарльз?

Люсьен, откинувшись на спинку стула, с улыбкой смотрел на музыкантов.

— В этом у меня нет ни малейшего сомнения.

— А как насчет ребенка?

— Девочка как две капли воды похожа на своего отца.

— И ты тем не менее отослал их прочь. — Фоке покачал головой. — О чем ты думал?

Герцог взглянул на друга и в притворном удивлении высоко поднял брови.

— Дорогой Роджер, ты должен бы лучше знать меня.

Неужели ты думаешь, что я мог бы действительно их выгнать?

— Но так сказала мне твоя сестра, когда я приехал.

— Это я хотел, чтобы она так думала, и оба моих брата тоже, особенно Гарет. — Он отхлебнул портвейна и покружил в руке бокал, задумчиво глядя на его содержимое. — Кстати, Роджер, если хочешь знать, то я не отсылал девушку отсюда. Я всего лишь сделал ее пребывание здесь таким неуютным, что у нее не было желания остаться.

Фоке любезно улыбнулся:

— Разве это что-то меняет?

— Несомненно. Она сама приняла решение уехать, а это означает, что не пострадает ее гордость и она сохранит ко мне если не любовь, то элементарное уважение.

Это мне может пригодиться в будущем. Гарет полагает, что я ее прогнал, а значит, страшно зол на меня. Что из этого следует? Она уезжает, он мчится за ней следом, то есть делает именно то, на что я рассчитывал. — Он усмехнулся. — Хотел бы я видеть их лица, когда он найдет ее и оба они поймут, что я все это подстроил…

— Люсьен, твои глаза горят таким коварным блеском, что я склонен думать, будто ты замышляешь что-то совершенно дьявольское.

— Правда? В таком случае мне надо научиться более искусно скрывать очевидное.

Фоке пристально посмотрел на друга:

— Все ужасно запутано, но, наверное, это тоже соответствует твоим намерениям. Ты знаешь, что это ребенок Чарльза, однако почему-то не признаешь девочку, несмотря на то что Чарльз настойчиво просил тебя стать ее опекуном.

— Все очень просто, Роджер. Мне нет необходимости быть ее опекуном, потому что Гарет, судя по всему, удочерит ее.

Адвокат прищурился.

— Но у тебя должен быть для этого какой-то скрытый мотив, недоступный пониманию простых смертных.

— Ну конечно, — тихо сказал Люсьен, поднимая бокал и лениво отхлебывая темную жидкость.

— Может быть, ты объяснишь это простому смертному?

— Дорогой Фоке, на самом деле все просто. Серьезные проблемы требуют решительных действий. Отослав отсюда девушку, я привел в действие свой план спасения Гарета. Если план сработает, то мой брат так разгневается на меня, что не только не раздумывая бросится спасать Джульет Пэйдж, но и женится на ней.

— Черт побери, Люсьен, но для него это совершенно неподходящая партия!

— Ошибаешься. Я наблюдал за ними, когда они вместе, Фоке. Они идеально дополняют друг друга. Что касается девушки, то отсутствие денег и низкое происхождение она с лихвой компенсирует смелостью, решительностью, здравым смыслом и зрелостью. Гарет — знает он это или нет — нуждается именно в такой жене, как она. Я надеюсь, что она… его перевоспитает.

Фоке покачал головой и отправил в рот аппетитный кусочек чешира[7].

— Ты рискуешь. Гарет, возможно, даже не найдет ее.

— Найдет. В этом я не сомневаюсь. — Люсьен жестом приказал слуге снова наполнить бокалы. — Он уже влюблен в нее. А в упрямстве Гарету не откажешь.

— Все это так, но ему, кроме того, свойственны склонность к необдуманным поступкам, неразборчивость в выборе приятелей, а также непомерная тяга к распутному образу жизни.

— Ты прав. Но я верю, что именно от этих слабостей его излечит эта девушка. — Герцог отхлебнул портвейна и улыбнулся. Он держал ситуацию под полным контролем. — Видишь ли, я убежден, что Гарет, которому пришлась по душе слава героя после истории с дилижансом, снова пожелает сыграть роль галантного спасителя. Спровоцировав его и мисс Пэйдж на определенные действия, я предоставил ему идеальную возможность сыграть эту роль. Тот факт, что он зол на меня, гарантирует, что он не приползет ко мне жаловаться, когда у него возникнут трудности. — Герцог посмотрел в бокал с задумчивой улыбкой. — А трудности у него непременно возникнут.

— Вот как? — Фоке вопросительно вскинул бровь.

— Гарет умчался отсюда, ничего не захватив с собой.

Кроме собственной одежды да коня, у него ничего нет. У него есть с собой небольшая сумма денег, а также деньги, которые я дал девушке, но уверяю тебя, он спустит все еще до конца недели. Но он не приползет ко мне за помощью. По крайней мере в этот раз.

Фоке снова вопросительно поднял брови.

— Пора моему братцу повзрослеть. — Блэкхит задумчиво покачал головой. — Прекрасная леди, попавшая в беду, ребенок, о котором следует заботиться, и весьма ограниченные средства, чтобы содержать молодую семью.

Уверен, что нет лучшего средства, чтобы повзрослеть, чем немного ответственности, не так ли, Роджер?

— А как насчет девушки? И ребенка? Что, если Гарет растеряется, не сумев справиться с ситуацией?

— Дорогой Роджер! Неужели ты думаешь, что я позволю ситуации выйти из-под контроля? Ай-ай-ай. Благодаря моему надежному информатору я осведомлен о всех его действиях и даже намерениях. С его маленьким семейством ничего не случится. Как тебе известно, я полностью контролирую ситуацию.

— Как всегда.

— Как всегда, — улыбнулся Люсьен, кивнув головой.

— Следует отдать тебе должное, Люсьен, — усмехнулся Фоке, салютуя другу своим бокалом, — ты мастерски манипулируешь людьми. И ты чертовски умен. Слишком умен.

— А у тебя, мой дорогой Фоке, хлебные крошки на галстуке. Что подумают окружающие?

Глава 11

Камень громко стукнул в оконный переплет.

— Черт тебя возьми, Чилкот, я ведь просил бросить камешек, а не разбить окно! Ладно, я сам сделаю это.

Они ее отыскали. Проверили каждую придорожную гостиницу на лондонской дороге. Мчались с бешеной скоростью, чтобы успеть перехватить ее, до того как она окажется в столице и затеряется там бесследно. И все-таки ее отыскали. Хозяин этой гостиницы на окраине Хаунслоу ответил утвердительно, когда они засыпали его нетерпеливыми вопросами. Да, красивая молодая женщина с темными волосами действительно сняла у него комнату на ночь. Да, она говорила с незнакомым акцентом. Да, с ней был ребенок.

— Я поместил ее наверху, вот так, — сказал словоохотливый хозяин. — Она хочет встать пораньше, поэтому я дал ей комнату с окнами на восток. Там солнце появляется рано, вот так. — Но Гарет не собирался ждать до утра. И теперь, стоя посреди грязной дороги возле гостиницы, он выковырял носком сапога камешек и бросил его в темный квадрат восточного окна на верхнем этаже.

Никаких результатов.

— Брось посильнее, — убеждал его Перри, который стоял чуть поодаль, держа в руке поводья Крестоносца и своей резвой кобылки.

— Если брошу сильнее, то разобью это проклятое окно.

— Может быть, это не то окно?

— Может, лучше просто попросить этого чертова хозяина разбудить ее?

— Правильно, это сэкономило бы время и силы, Гарет. Почему ты не хочешь?

Гарет обвел компанию сердитым взглядом. Сегодня он был явно не в духе.

— А вы подумали о том, что пострадает ее репутация, если я в три часа ночи буду стучать в дверь и просить ее вызвать, а?

Чилкот пожал плечами:

— Если уж говорить о репутации, то она сама ее подмочила, прижив ребенка с твоим братом…

Гарет без предупреждения ударил Чилкота кулаком в скулу с такой силой, что тот, не удержавшись на ногах, шлепнулся в грязь.

— Черт возьми, Гарет, не надо воспринимать это как личное оскорбление! — заорал Чилкот, потирая щеку.

— Она член семьи. И любое оскорбительное замечание в ее адрес я принимаю на свой счет. Понятно?

— Извини, — пробормотал Чилкот, осторожно ощупывая щеку. — Но не было необходимости бить так сильно.

— Еще одно подобное замечание, и я еще не так ударю! А теперь перестань скулить, не то разбудишь весь городишко, и мой братец быстро обо всем узнает.

Носком сапога он извлек из грязи еще один камешек и швырнул в окно.

Безрезультатно.

Дождь наконец перестал. Только ветер шелестел листвой деревьев.

— И что дальше? — спросил Перри, задумчиво постукивая себя по подбородку рукоятью плети. — Осмелюсь доложить, твоя прекрасная дама спит крепко, Гарет.

Гарет, уперев руки в бока, задумался. Потом взглянул на каштан, росший довольно близко от окна, и неожиданно широко улыбнулся.

— У меня идея, — заявил он. — Это дерево.

— Неужели ты намерен взобраться на него?

— А вы как думали? — Гарет сбросил с себя сюртук, отцепил шпагу, снял перчатки, треуголку и вручил все это Кокему. — Держи, я лезу наверх.

— Не упади и не сломай свою дурацкую шею, — лениво предупредил Перри.

Гарет в ответ лишь надменно улыбнулся. Потерев руки, он ухватился за самый низкий сук и, без труда подтянувшись на руках, оседлал толстую ветку. Рана в боку отозвалась резкой болью, но он не обратил на это внимания.

Потом он дюйм за дюймом стал осторожно продвигаться по ветке к темному окну.

Ветка начала гнуться.

— Проклятие!

— В чем дело?

— Ветка. Она не выдерживает моего веса.

Ветвь действительно медленно клонилась к земле, а вместе с ней и Гарет. Он вцепился в нее, как обезьяна, ругаясь вполголоса.

Внизу посмеивались его приятели.

И тут на расстоянии вытянутой руки от окна ветвь перестала опускаться.

— Подайте-ка мне мою плеть, я постучу в окно, — сказал Гарет.

Сэр Хью сделал шаг вперед и протянул ему короткий кнут.

— Бесполезно. Я не могу дотянуться. Кокем, ты у нас самый щуплый. Взбирайся на плечи Одлета и подай мне эту штуковину.

— Как, по-твоему, я смогу это сделать?

— Не знаю, сам сообрази.

— Твой Крестоносец очень высокий. Может, мне лучше влезть ему на спину?

— Не смей. Влезай на плечи Тома, и пусть остальные держат тебя за ноги. Мне нужен кнут. Быстро!

Ветка была скользкая и качалась. Гарет, медленно продвигаясь вперед, зацепился галстуком за сучок и, ругаясь, рывком высвободил его. Под деревом его приятели подсаживали Иона Кокема на плечи Тома Одлета. Том, весивший почти шестнадцать стоунов[8], даже не прогнулся под тяжестью легонького Кокема.

Кокем, у которого подгибались ноги, с трудом распрямился и принял вертикальное положение. Он был бледен как мел и цеплялся за голову Тома как за якорь спасения, но все-таки умудрился протянуть кнут Гарету.

Едва успели пальцы Гарета сомкнуться на рукояти, как Кокем потерял равновесие и начал яростно размахивать руками, пытаясь его восстановить.

— Спасите!

Заорав так, что можно было разбудить все население Хаунслоу, Кокем с раскинутыми руками откачнулся назад, но его подхватили Хью и Чилкот и, хохоча, упали с ним вместе;

— Заткнитесь, вы там! — рявкнул Гарет, теряя терпение.

— Не могу. Хью придавил коленкой мое причинное место!

Снова грохнул смех.

В это мгновение окно распахнулось, заскрипев разбухшей от воды рамой.

— Лорд Гарет?

Он замер.

Это была она. Смотрела на него с выражением крайнего удивления на миловидном личике. Гарет был застигнут врасплох. Наверное, он выглядел как полный придурок, по крайней мере таковым он себя чувствовал.

Но он вдруг осознал комизм ситуации, и губы его сами расплылись в улыбке. Он взглянул на нее с самым невинным выражением лица:

— Привет, Джульет.

Снизу раздался нестройный хор голосов:

— Ромео, о Ромео, как ты здесь оказался?

Гарет швырнул им кнут на головы. Кокем охнул, потом рассмеялся.

При виде этой сцены Джульет нахмурила высокий лоб.

Перри, держа коней, стоял в сторонке. Остальная компания шалопаев с глупыми улыбками на физиономиях глядела на нее снизу. Не исключая Гарета, который во весь рост растянулся на суку росшего под окном дерева.

— Да уж, сцена на балконе, ничего не скажешь, — пробормотала она со своим колониальным акцентом. Она закуталась в одеяло, чтобы прикрыть шею и плечи, но Гарет успел заметить, какие они нежные и белые. — Скажите ради всего святого, лорд Гарет, что вы здесь делаете?

Ее слова заставили его смутиться. Но он улыбнулся ей самой обворожительной улыбкой и с обезоруживающей прямотой заявил:

— Лишний вопрос. Конечно, я явился, чтобы спасти вас.

— Спасти меня?

— Неужели вы думаете, что я позволю Люсьену прогнать вас?

— По правде говоря, герцог не… — Она усмехнулась и, наклонившись, выглянула из окна, крепко придерживая рукой одеяло на груди. Темная коса соблазнительно свесилась на грудь. — Послушайте, лорд Гарет, но это неприлично!

— Вы правы, но было слишком поздно, чтобы просить хозяина гостиницы разбудить вас, а поскольку я потратил целый день, чтобы догнать вас, у меня кончилось терпение. Я искренне надеюсь, что вы простите меня за столь отчаянные меры. Прошу вас, позвольте мне войти, чтобы поговорить.

— Ни в коем случае! Я… я не могу принимать мужчину в своей спальне.

— Почему, моя радость? — Гарет отодвинул рукой листья, чтобы лучше видеть Джульет, и кокетливо улыбнулся ей. — Ведь я же принимал вас в своей.

Она покачала головой, не зная, что сказать, потому что ей хотелось сказать одно, а должна она была сказать совсем другое.

— Послушайте, лорд Гарет… ваш брат не одобрил бы то, что вы делаете. Вам следует вернуться домой. Не забывайте, что вы сын герцога, тогда как я лишь…

— ..красивая молодая женщина, которой некуда больше податься. Красивая молодая женщина, которая должна быть членом нашей семьи. А теперь забирайте поскорее Шарлотту и свои вещи, мисс Пэйдж. Боюсь, что нам следует поторапливаться. Надо успеть обвенчаться, прежде чем Люсьен появится на горизонте.

— Обвенчаться? — воскликнула она, забыв, что следует говорить шепотом.

Он взглянул на нее самым невинным взглядом.

— Ну конечно, само собой разумеется, — сказал он, слегка обескураженный ее резким тоном. Ему пришлось еще крепче ухватиться за ветку, которая снова начала клониться к земле. — Не думаете же вы, что я висел бы здесь ради чего-нибудь менее серьезного?

— Но…

Он улыбнулся обезоруживающей улыбкой:

— Вы должны понять, что у вас нет выбора. К тому же я не хочу, чтобы моя племянница росла без отца. Плохо же вы обо мне думаете! А теперь поскорее забирайте Шарлотту и вещи и выходите. Мне становится здесь совсем неуютно.

Джульет отошла от окна и в полном смятении потерла виски. Это уже слишком! Да, она расстроилась из-за того, что лорд Гарет не попытался остановить ее, когда она уезжала из замка, и даже втайне надеялась, что он поедет за ней следом, но это… это было бы чистым безумием!

А может быть, нет? Он предложил ей имя и защиту.

Он хотел позаботиться о них, хотел, чтобы восторжествовала справедливость по отношению к его покойному брату и женщине, которая должна была стать женой его брата.

Это, конечно, благородный жест, но… Джульет закусила губу, пытаясь разобраться в себе.

«Но я не люблю его! Правда, меня влечет к нему, но что, если это потому лишь, что он брат Чарльза и очень похож на него? Я должна любить человека за то, что он такой, какой есть, а не за его сходство и родство с человеком, за которого я желала бы выйти замуж!»

Ей стало страшно. Господи, что же делать? Ей нужен такой человек, как Чарльз, а не его брат — сумасшедший, бесшабашный, который висит сейчас на дереве за окном и с ветки делает ей предложение руки и сердца!

«Все это так, но мне с ним весело. И о Шарлотте следует подумать. Девочке нужен отец. — Джульет судорожно вздохнула. — Будь что будет. Я выйду за него замуж, но только ради своего ребенка».

Она оделась и уложила вещи. Заколов шпильками косу, она подобрала ее под простой белый чепец и, взяв Шарлотту на руки, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить других постояльцев.

Будущее представлялось ей весьма туманным. Ясно было одно: лорд Гарет де Монфор все-таки не разочаровал ее.

Глава 12

Решить жениться было нетрудно. Решить, где жениться, оказалось значительно труднее, потому что английскими законами предписывалось оглашение имен лиц, предполагающих вступить в брак, которое производилось в церкви три воскресенья подряд. Учитывая, что Люсьен, несомненно, уже послал за ними погоню, они не могли позволить себе потерять столько времени. Этот закон не распространялся на Шотландию, но, пока они стояли перед гостиницей, обсуждая этот вопрос, Гарет категорически отказался тащить свою невесту и малышку в Гретна-Грин[9], дорога до которой была неблизкая. Каждый высказывал свои предложения. Предложения обсуждались и отвергались. Наконец подал голос Кокем, у которого, как оказалось, есть кузен в Лондоне, который, наверное, смог бы их обвенчать, если, конечно, получит на это благословение своего архиепископа.

— Отлично, едем к нему, — заявил Гарет и шагнул к Крестоносцу, довольный тем, что дело наконец уладилось.

Его будущая жена стояла в нескольких шагах от него — какая-то притихшая. Нетрудно было догадаться, что у нее появились сомнения относительно того, правильно ли она поступает, и что чем дольше затягивается отъезд, тем сильнее будут одолевать ее сомнения.

Именно так оно и было. Чем дольше они спорили, тем серьезнее становились ее опасения. Гарет хотел повести ее к алтарю, но он даже не задумался над тем, как он это сделает. Будет ли он готов взять на себя ответственность за жену и ребенка?

В какую авантюру она ввязывается?

Приятели Гарета рассаживались по коням. Чилкот подал ее сундучок Тому Одлету, который примостил его перед собой на луку седла. Перри застегивал сюртук, лорд Гарет подвел к ней коня. Он одарил ее обворожительной монфоровской улыбкой, которая на сей раз оставила ее равнодушной.

Он прикоснулся к ее щеке.

— Вы чем-то встревожены, мисс Пэйдж?

— Все в порядке, — солгала она, не желая обижать его. — День был очень тяжелый, вот и все.

— Это я во всем виноват. Вчера я вернулся домой довольно поздно и проспал все утро, иначе нагнал бы вас значительно скорее.

— Наверное, похмелье мучило, а, Гарет?

— Заткнись, Чилкот.

— Похмелье? — переспросила Джульет, удивленно подняв брови.

— Последствия выпитого ирландского виски, которое ощущается на следующее утро, — язвительно пояснил Перри. — Должен признаться, я и сам их ощущал.

— Мы все ощущали, — пробормотал Одлет, придерживая рукой сундучок Джульет.

— Как бы то ни было, — продолжал Гарет, — но я готов был убить Люсьена, когда узнал о том, что произошло. Вы знаете, что мы с братом не ладим, мисс Пэйдас Никогда не ладили и никогда не будем. Я сожалею лишь, что наши разногласия отразились на вас.

— Вот как? Я этого не заметила, — сказала озадаченная Джульет. О чем, черт возьми, он толкует?

— Но ведь он заставил вас уехать из замка, не так ли?

— По правде говоря, нет. Я уехала по доброй воле.

— Не может быть!

— Да. Он сказал, что не станет опекуном Шарлотты, но что я могу, если пожелаю, остаться в Блэкхите сколько угодно. Он вовсе не заставлял меня уехать, я уехала сама.

Гарет выругался вполголоса:

— Он позволил мне думать, что заставил вас уехать!

— Зачем ему это делать?

— Да, объясни, зачем ему это, Гарет? — озадаченные не меньше Джульет, хором спросили приятели.

Лицо Гарета потемнело от гнева и смятения.

Перри деликатно кашлянул.

— Я подозреваю, что его светлость что-то замышляет, — задумчиво сказал он, — хотя одному дьяволу известно, что это может быть на сей раз.

— Да уж, действительно, это известно одному дьяволу, — сердито сказал Гарет и в сердцах поддал сапогом валявшийся под ногами камешек. — Я убью этого интригана! — Он стукнул кулаком по стволу ближайшего дерева и, ругаясь вполголоса, отошел на несколько шагов, чтобы взять себя в руки.

Джульет подошла сзади и прикоснулась к его локтю.

— Сожалею, лорд Гарет. Я знаю, вы вините своего брата, но, если бы не я, вы с вашими приятелями не стояли бы здесь посреди ночи так далеко от своих домов и постелей.

— Постелей? — ухмыльнулся Чилкот, обменявшись взглядом с сэром Хью. — Уверяю вас, мадам, что если бы кто-нибудь из нас был в постели в этот час, то наверняка не в своей…

— Уймись, Чилкот! — оборвал его Гарет. Он снова подошел к коню и раздраженно дернул стремена. — Ты разговариваешь с моей будущей женой. Прояви к ней уважение.

Чилкот опустил глаза, но Джульет успела заметить, как вся компания исподтишка обменялась взглядами. Она поняла, что друзья Гарета незаметно изучали ее, — наверное, определяя, достойна ли она их предводителя. Их можно было понять. Она была всего-навсего неотесанной провинциалкой из колонии, которая говорила, одевалась и думала не так, как они. Не мудрено, что они придирчиво отыскивают в ней недостатки.

— Извините меня, мисс Пэйдж, — сказал Чилкот с притворным раскаянием. — Иногда я веду себя как придурок с куриными мозгами.

— Ты всегда ведешь себя как придурок с куриными мозгами, — пробормотал Гарет. Рукавом сюртука он насухо вытер седло, похлопал коня по крупу, потом обхватил Джульет за талию и вместе с Шарлоттой легко поднял в седло. Мгновение спустя он вскочил в седло позади нее.

Его грудь прикасалась к ее спине, а руки, когда он взял поводья, сжимали ее с обеих сторон.

— Значит, ты все же намерен сделать то, что задумал? — небрежно бросил Перри.

Гарет сурово взглянул на приятеля:

— Разумеется, намерен. Если этот коварный мерзавец собирается играть в свои игры со мной, то у него ничего не выйдет. Пришло время проучить могущественного герцога Блэкхитского. — Он улыбнулся коварной улыбкой. — Люсьен приказал мне не иметь ничего общего с мисс Пэйдж.

Так что если я женюсь на ней, он лопнет от злости. Ну, живо, поехали! Нельзя терять времени.


В течение следующего часа Джульет немного подремала, убаюканная мерным покачиванием седла, теплом рук Гарета и усталостью. Открыв полусонные глаза, она увидела, что тучи уплывают к юго-западу, а на востоке встает заря, окрашивая небо в розовые и золотистые тона.

Ее голова уютно лежала на твердом, мускулистом мужском предплечье. Она вздрогнула и отстранилась, покраснев от смущения. От ее резкого движения проснулась и захныкала Шарлотта, требуя свой завтрак.

— Доброе утро! — раздался бодрый голос Гарета у нее над головой. — Надеюсь, вам удалось немного вздремнуть?

Джульет поморгала глазами и оглянулась вокруг. Поля и живые изгороди вдоль дороги уступили место зданиям, — все еще темным в этот предрассветный час. В воздухе сильно пахло угольным дымом.

— Я вздремнула, а вот вам этого не удалось, милорд.

Мы уже в Лондоне?

— Да. Хотя, чтобы добраться до Спитлфилдз, нам придется пересечь почти весь город.

Хныканье Шарлотты перешли в требовательный крик.

— Что с ней случилось? — озабоченно спросил он.

— Она проголодалась.

Он напряженно замер.

— Вот как?

Перри, ехавший впереди, оглянулся и насмешливо приподнял бровь. Сэр Хью ухмыльнулся.

Шарлотта заливалась пронзительным криком.

Гарет откашлялся.

— Гм-м… наверное, вам нужно заняться ею. Мы могли бы остановиться здесь, а вы устроились бы где-нибудь за деревом или еще как-нибудь…

Сэр Хью теперь хихикал не скрываясь.

— Думаю, я сумею покормить ее прямо здесь, лорд Гарет, — сказала Джульет.

— Прямо здесь?

— Ну конечно… — Подняв полы своего плаща, она закутала Шарлотту, оттянула лиф платья и приложила малышку к груди. Шарлотта сразу же успокоилась. Полы плаща надежно укрывали сцену кормления от посторонних взглядов, но тем не менее вся компания, пришпорив коней, обогнала их, отъехав на некоторое расстояние.

— Я… я в этом ничего не смыслю, — промямлил весьма смущенный Гарет.

— Если хотите стать отцом, то вам придется привыкнуть, милорд.

— Да, но… я хочу сказать… — пробормотал Гарет, красивое лицо которого заалелось и стало совсем красным, когда Шарлотта начала издавать громкие чмокающие звуки возле материнской груди. — Господи, помоги мне!..

«Господи, помоги мне», — подумала Джульет, ягодицами ощутив, как затвердела и напряглась его плоть, стимулированная, очевидно, картиной, возникшей в его воображении при громком чмоканье Шарлотты.

Неожиданно почувствовав, как по ее телу прокатилась ответная горячая волна желания, она мучительно покраснела и застыла в смятении и тревоге. Ситуация явно выходила из-под контроля и переставала быть забавной.

Ни он, ни она не проронили ни слова, хотя оба осознавали его возбужденное состояние, нараставшее по мере того, как малышка продолжала сосать грудь. Утолщение, которое она ощутила ягодицами, продолжало увеличиваться, становилось все тверже и, словно живя само по себе, настойчиво толкалось сзади. Джульет вдруг заерзала на месте, тело ее стало горячим и влажным, сердце бешено билось, отдаваясь в ушах, ей стало трудно дышать. К счастью, Шарлотта насытилась, и лорд Гарет, пришпорив коня, послал его рысцой, чтобы — от греха подальше — поскорее догнать своих приятелей.

— Отцовство тебе к лицу, старина, — насмешливо ухмыльнувшись, произнес Перри, которому тут же пришлось поспешно наклонить голову, чтобы увернуться от затрещины Гарета.

— Правда, Гарет, ты просто создан для этого. Выглядишь образцовым семьянином!

— Заткнитесь!

Приятели только расхохотались в ответ, однако все они были измучены многочасовой дорогой и в конце концов быстро утихомирились, покачиваясь в седлах. Громкое цоканье копыт по булыжной мостовой эхом отдавалось от стен темных домов, с обеих сторон обрамлявших улицу. Дома были высокие, кирпичные и каменные, а над их крышами плыли предрассветные перистые облака, казавшиеся сиреневыми на фоне ярко-оранжевого неба.

Джульет изумленно осмотрелась. Значит, вот он какой, Лондон. Великий город, откуда правили ее далекой родиной и довели до развала. Это здесь принимались законопроекты о городском управлении, о гербовом сборе и другие невыносимые законы, подогревавшие недовольство. Все это привело к восстанию, расколовшему бостонское общество. Трудно поверить, что она, маленькая Джульет Пэйдж из Мэна, находится сейчас здесь, в этом Огромном городе, откуда исходили законы, которые в конце концов привели к кровопролитию за три тысячи миль отсюда.

Погруженная в свои мысли, она не сразу поняла, что Гарет называет ей каждую улицу, по которой они проезжают. Они находились на Пиккадилли, потом свернули направо, на Сент-Джеймс-стрит… проехали вдоль Пэлл-Мэлл, пересекли Сент-Джеймс-сквер, там он показал ей пруд в парке, откуда в утренней тишине доносилось кряканье уток.

— Будем надеяться, что кузен Кокема любит рано вставать по утрам, — сказал, зевая во весь рот, подъехавший к Крестоносцу Перри. — Я, например, не отношусь к числу ранних пташек.

Глаза у Перри действительно были сонные, а рядом клевал носом в седле Хью.

— Сколько сейчас времени? — спросил Гарет.

— Около четырех, — ответил Перри и снова зевнул, прикрывая рот рукой. — Скажите, мисс Пэйдж, как вам нравится наш прославленный Лондон?

— Он рано просыпается, — ответила она, оглядываясь по сторонам, — как и ваше английское солнце.

Едва первые лучи солнца отразились в темных окнах окружающих зданий, улицы ожили. Фонарщик карабкался по лестнице, чтобы подправить фитиль в фонаре, и, заметив компанию хорошо одетых джентльменов верхом на конях, почтительно им поклонился. Какая-то женщина, стоя перед распахнутой дверью, стряхивала воду со швабры. На ее ногах были надеты толстые деревянные паттены, предохранявшие ее туфли от влаги на только что вымытом тротуаре. Проковылял мимо ночной сторож с фонарем, часами и колотушкой в руках. Свистнув в свисток, он повернул на боковую улицу. Они свернули на Стрэнд, потом на Флит-стрит, миновали собор Святого Павла, величественный купол которого был необычайно красив в розовато-золотистом свете первых лучей солнца.

Джульет еще долго оглядывалась через плечо, любуясь этим зрелищем.

Они уже добрались до Чипсайда — самого центра Лондона. По дороге Перри и Гарет по очереди показывали ей Королевскую биржу, Леденхолл-стрит и здание Ост-Индской компании. Она видела проституток, спящих в придорожных канавах, ватаги одетых в лохмотья карманных воришек. Изредка проезжали нарядные экипажи. В конце узенькой боковой улицы мелькнули серебристые воды Темзы и мачты больших океанских кораблей. На улицах появились молочницы, торговцы рыбой и булочники, выкрикивающие названия своих товаров. Небо посветлело.

Воздух был насыщен самыми разнообразными городскими запахами, но, перебивая даже запахи рыбы, сточных канав и конского навоза, господствовал едкий запах угольного дыма.

Они повернули от реки, направляясь на северо-восток, в сторону Уайтчепела.. Джульет удивили стеклянные крыши плохоньких жилых домов в этом районе. Гарет объяснил, что в Спитлфилдз находится центр ткацкого производства, где изготавливают шелка и бархат. Стеклянные крыши позволяют максимально использовать естественный солнечный свет, которому удается проникнуть сквозь угольный дым, и таким образом продлевается рабочий день ткачей.

Джульет вздрогнула, представив себе, что они с Шарлоттой могли бы оказаться здесь, если бы их не спас лорд Гарет. «Не знаю, права ли я, согласившись выйти за него замуж, но я всегда буду благодарна ему за то, что он избавил нас от подобной судьбы…» — подумала Джульет.

В этот момент Кокем остановил коня перед аккуратным кирпичным домиком рядом с каменной церковью, которую украшал изящный шпиль. Благодарность в сердце Джульет отступила перед реальностью, и ей стало страшно.

Она выходит замуж. Здесь. Сейчас.

За человека, который был так же далек от ее идеала, как Лондон от Бостона.

— Вот мы и приехали, — бодро объявил Кокем. — Идемте!

Приятели, перешучиваясь, спешивались один за другим. Шуточки были типично мужские и сводились к тому, что женитьба, мол, все равно что тюрьма или смерть, что жениться — это все равно что отдать себя на растерзание льву или позволить себе задохнуться, запутавшись в нижних юбках.

— Нервничаете, мисс Пэйдж? — поддразнивал невесту Гарет, наклонившись к самому ее уху.

— По правде говоря, нервничаю. Однако я уверена, что нам обоим станет лучше, после того как все закончится.

— Похоже, вы не в восторге от этой затеи?

Джульет видела, как Кокем открыл калитку и, подойдя к дому священника, принялся громко стучать в дверь висячим молотком. Одновременно он с усмешкой поглядывал через плечо на забавные проделки Чилкота, прыгавшего с самым дурацким видом на одной ноге.

— Извините. Это все потому, что…

…что ты так не похож на Чарльза. Это за него я должна бы была выйти замуж, а не за тебя.

— Почему же, мисс Пэйдж? Вам что-нибудь во мне не нравится?

— Нет, лорд Гарет. Все хорошо. Просто я нервничаю перед свадьбой.

В это мгновение дверь распахнулась и Кокем жестом пригласил их всех войти.

Глава 13

В ночной рубахе и колпаке, держа в руке свечу, в комнату вошел преподобный Гаролд Пэйн. Он был глубоко возмущен. Специальное разрешение? Срочное бракосочетание? Неужели нельзя подождать с этим до более урочного часа? Почему бы не подождать, пока состоятся установленные оглашения? Он продолжал ворчать и возмущаться до тех пор, пока Гарет не вытащил из кармана деньги. Взглянув на кошелек, викарий сразу же успокоился. Глаза у него округлились, рот приоткрылся в виде буквы "О", и он торопливо приказал зевающей экономке принести его гостям чаю, хлеба и масла.

— Садитесь, садитесь! — воскликнул он, источая улыбки.

Гарет усадил Джульет и, сев рядом с ней, принялся при свете свечи считать деньги. Для того чтобы убедить священника совершить обряд бракосочетания, потребовалась треть той суммы, которая у него имелась с собой.

Еще четверть от того, что осталось, пришлось заплатить, чтобы священник не отказался от обещания, узнав, что старшим братом жениха является не кто иной, как могущественный герцог Блэкхитский. Священник не сомневался, что Люсьен де Монфор будет недоволен «поспешной тайной женитьбой своего брата на каком-то ничтожестве из колоний». Но Гарет, проявив в этом сходство со своим братом, сразу же овладел ситуацией.

— В таком случае, приятель, придется нам поискать кого-нибудь другого, — с полным равнодушием сказал он. — В Лондоне есть множество викариев, которые с радостью обвенчают нас, если вы не пожелаете этого сделать.

Пэйн, терзаемый одновременно жадностью и страхом перед таким опасным человеком, как герцог Блэкхитский, не знал, на что и решиться. Гарет пожал плечами и стал засовывать деньги к себе в карман. Его расчет оказался правильным. Несколько мгновений спустя к архиепископу Кентерберийскому был послан нарочный. И когда взошло солнце и улицы города оживились, нарочный возвратился со специальным разрешением от архиепископа.

Все сразу же отправились в церковь.

Там было холодно и тихо. В нефе пахло влажным камнем, плесенью и свечами. Каждый их шаг, покашливание или сказанное шепотом слово гулко раздавались в просторном помещении. Гарет задержался на мгновение и, сняв с себя плащ, накинул его на плечи Джульет. Она взглянула на него с благодарной улыбкой, но он успел заметить страдальческое выражение ее глаз, плотно стиснутые губы и морщинки, набежавшие на лоб. Он удивленно поднял брови.

— Какое печальное выражение лица! — поддразнил он. — Взбодритесь, иначе все подумают, что вы не хотите выходить за меня замуж!

— Это не так, лорд Гарет.

— Тогда в чем дело?

— Не имеет значения. Давайте лучше продолжим то, зачем мы сюда пришли.

Обреченный вид Джульет встревожил и обидел Гарета. Чем она недовольна? Может быть, она сердится на него, полагая, что он женится только для того, чтобы насолить Люсьену? А может — нет, только не это! — она сравнивает его с Чарльзом, и сравнение это не в его пользу?

Его постоянно сравнивали с Чарльзом.

Он предложил ей руку, и она оперлась на нее.

— Может, священник прав, лорд Гарет, — тихо сказала она, чтобы, кроме него, никто не услышал. — Я всего лишь ничтожество из колоний, и вы могли бы найти себе более подходящую невесту.

— Подобное замечание даже не заслуживает ответа, — с нарочитой бодростью сказал он. — А кроме того, мне кажется, что нам пора перестать обращаться друг к другу «лорд Гарет» и «мисс Пэйдж». Как-никак мы скоро поженимся.

— Брак — это союз, в который не следует вступать необдуманно…

— Уверяю вас, дорогая, что мы вступаем в этот союз, все хорошо обдумав. Вам нужен муж. Шарлотте нужен отец. А я, — он усмехнулся и, театральным жестом приложив руку к груди, поклонился ей, — я в состоянии обеспечить вам и то и другое. Более серьезных оснований для вступления в брак не бывает, не так ли?

— Это не смешно, лорд Гарет.

— Но и не так ужасно.

— Не думаю, что Чарльз имел в виду это, когда умолял меня уехать в Англию.

— Послушай, Джульет. Чарльза нет в живых. И то, что он имел в виду, больше не имеет значения. Ты и я живы, и мы должны наилучшим образом позаботиться о будущем — твоем и Шарлотты. — Он приподнял одним пальцем ее подбородок и заглянул в глаза. — Ну же, прогони поскорее печаль из этих хорошеньких глазок, не то мои, друзья решат, что тебе не хочется выходить за меня замуж.

Джульет вздохнула. Несколько прядей светло-русых волос, выбившись из косицы, обрамляли его лицо. Он был божественно красив, а его озорная улыбка согревала душу сильнее, чем теплое августовское солнце. «Нет, — подумала Джульет, — разве можно чувствовать себя несчастной, выходя за него замуж? Дело не в этом».

И даже не в том, что они едва знали друг друга, не говоря уж о любви. Дело было в том, что она не представляла, каким он станет мужем и отцом, если неизвестно даже, где им придется ночевать в ближайшее время. К тому же он с такой небрежностью выбросил на ветер огромную сумму денег — денег, которые потребуются им на пищу и кров и на другие необходимые вещи, которые гораздо важнее, чем специальное разрешение на заключение брака.

Она в отчаянии взглянула на алтарь, вокруг которого уже собрались все остальные, потом с еще большим отчаянием оглянулась на дверь. Протестующий внутренний голос кричал ей, что она поступает опрометчиво, и ей хотелось зажать уши, чтобы не слышать его.

— Готова, Джульет?

Она вздрогнула всем телом и закрыла глаза.

— Да, лорд Га…

— Нет-нет, как нужно сказать?

— Да, Гарет.

— Так-то лучше. Теперь, кажется, ты готова, — сказал он с обворожительной улыбкой, от которой на щеках появились ямочки, а томные голубые глаза заискрились, как море. — Начнем?

Он уверенно повел ее к алтарю по проходу между скамьями. Шарлотта, крепко прижавшись к матери, смотрела на все вокруг широко раскрытыми любопытными глазенками.

Сердце у Джульет громко колотилось в груди. Дыхание участилось.

— Встаньте здесь, — распоряжался Пэйн, указывая им место у алтаря. — Невеста слева от жениха. Кто будет посаженым отцом?

— Никто, — сказала Джульет.

Пэйн нахмурился:

— Ладно. Кого вы выбираете свидетелями?

Гарет поманил пальцем своего лучшего друга, который стоял рядом, наблюдая за происходящим невозмутимым взглядом серых глаз.

— Перри… И ты тоже, Кокем. Как-никак это была твоя идея приехать сюда.

Кокем ухмыльнулся и, выпятив грудь от важности, шагнул вперед.

Пэйн не терял времени. Он зажег несколько свечей, однако их слабый мерцающий свет не мог разогнать глубокий сумрак церкви. Кто-то кашлянул. Захныкала Шарлотта. Джульет прижала к себе ребенка, вздрогнув под теплым дорогим плащом на шелковой подкладке, наброшенным ей на плечи женихом.

Она искоса взглянула на него. Гарет стоял в непринужденной позе и, обмениваясь какими-то шутливыми словами с Перри, заразительно хохотал, как будто находился на сельской ярмарке, а не на церемонии собственного бракосочетания. Он чувствовал себя совершенно свободно и был невероятно красив. Любая другая женщина была бы счастлива оказаться на месте Джульет.

— Будь другом, Перри, послужи мне зеркалом, — сказал он, на ощупь расправляя складки галстука, заколотого сапфировой брошью. — Ну как, я достаточно хорошо выгляжу?

— Ты выглядишь как картинка, Гарет, — фыркнув, сказал Одлет.

— Что правда, то правда, — добавил с ухмылкой Чилкот.

Перри, который, единственный из всей компании, понимал, подобно Джульет, что все идет не так уж гладко, улыбнулся уголком губ.

— Тебе не мешало бы побриться, — сухо сказал он.

— На это нет времени, — прервал его Пэйн, приказав Перри встать справа от Гарета. — Пусть кто-нибудь возьмет ребенка, чтобы можно было начать церемонию.

Джульет повернулась к сэру Хью, на лице которого отразился ужас. Когда же у него на руках оказался ребенок, он замер, не осмеливаясь даже дышать.

— Ну ладно. — Пэйн остановился перед ними. — Теперь мы, кажется, готовы.

Джульет сбросила с плеч плащ Гарета и положила его на скамью позади себя. Она сразу же почувствовала, как холодно в церкви. Заняв место рядом с женихом, она взглянула на него — красивого, романтичного, великолепного, такого, которого любая женщина была бы счастлива назвать своим мужем.

Любая, но не она. Ее охватило чувство вины, и глаза наполнились слезами. Пэйн, взяв в руки молитвенник, поправил на носу очки и откашлялся. Гарет смотрел на викария с сияющим лицом, как будто наступал момент, которого он ждал всю свою жизнь.

— Возлюбленные мои чада, мы собрались здесь, чтобы соединить священными узами брака этого мужчину и эту женщину. Брак — дело серьезное, богоугодное, и нельзя относиться к нему безответственно, легкомысленно или прикрывая этим распутство.

Безответственно… легкомысленно… Джульет задержала дыхание и крепко зажмурила глаза, пытаясь сдержать слезы.

— Брак предназначен для продолжения рода человеческого… чтобы уберечь людей от греха и от блуда… Мужу и жене предписывается жить в любви и согласии, помогать друг другу, служить друг для друга утешением как в радости, так и в беде… И если кто-нибудь может назвать причину, по которой этим мужчине и женщине нельзя сочетаться законным браком, то пусть скажет об этом сейчас или не говорит никогда.

Присутствующие молчали.

В церкви царила полная тишина, только с улицы доносился грохот экипажей по булыжной мостовой.

Пэйн разок-другой настороженно взглянул на входную дверь, будто опасаясь, что в церковь вот-вот ворвется разъяренный герцог Блэкхитский и положит конец этой безумной затее.

Разумеется, никто не появился. А Джульет, словно онемев, ощущала себя сторонним наблюдателем, перед глазами которого развертывалась какая-то ужасная драма. Она не чувствовала радости. Более того, глаза ее снова наполнились слезами, которые грозили хлынуть по щекам в любое мгновение.

— Согласен ли ты взять в жены эту женщину? Будешь ли ты любить ее, уважать и беречь ее в болезни и здравии? Будешь ли ты хранить ей верность, пока смерть не разлучит вас?

— Да, — громко произнес мужчина, стоявший рядом с ней.

Потом викарий обратился к Джульет и нахмурил лоб над очками, когда увидел выражение ее побледневшего лица.

— Согласна ли ты взять в мужья этого мужчину? Будешь ли ты подчиняться ему и служить ему, любить его, уважать и беречь в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас?

Она закусила губу, чтобы сдержать слезы, но, заметив встревоженный взгляд потемневших глаз Гарета, прошептала:

— Да.

Она снова взглянула на Гарета и поняла, что невольно обидела его. Радостное возбуждение ушло из его глаз, а когда священник соединил их руки и он почувствовал, как дрожат ее повлажневшие холодные пальцы, его светлые брови в недоумении сошлись на переносице.

— Повторяйте за мной, — сказал священник. — Я, Гарет, беру в жены тебя, Джульет…

Она слышала, как он повторяет слова, но теперь чего-то не хватало, и она поняла, что сама убила то, что пело в его сердце. Пэйн переменил их руки, и она, в свою очередь, послушно повторила за ним те же самые слова.

— Обменяйтесь кольцами.

Она видела, как Гарет наклонил голову и с трудом снял с пальца массивный золотой перстень-печатку. Она уже знала, как выглядит этот перстень с гербом де Монфоров и девизом: «Доблесть, мужество и победа». Она знала это, потому что носила на пальце точно такое же кольцо…

Господи! Она забыла снять его перед церемонией!

Слишком поздно. Гарет взял ее руку и замер на месте, почувствовав, что на пальце, на который он должен был надеть свое кольцо, уже имеется другое, надетое кем-то раньше. Кольцо было точно такое же, как у него, с тем же девизом и фамильным гербом де Монфоров.

Кольцо Чарльза.

Все присутствующие тоже видели это. Она слышала, как шумно втянул в себя воздух стоявший рядом Перри, как чертыхнулся удивленный Чилкот, слышала, как тихо перешептывались остальные присутствующие. Гарет поднял глаза, не зная, как поступить, чтобы не поставить ее в неловкое положение, но, ничего не придумав, надел свое кольцо вслед за кольцом Чарльза и стал повторять за священником слова, которые соединят их навеки во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…

В церкви воцарилась гнетущая тишина. Джульет хотелось умереть на месте. Молодому мужу, наверное, хотелось того же. Однако он нашел силы улыбнуться и, наклонившись к ней, сказал:

— Тебе, моя дорогая, придется сначала снять другое кольцо, чтобы я смог надеть свое.

Она послушно кивнула и протянула ему руку, потому что ни за что не смогла бы сама снять кольцо Чарльза.

«Прости меня», — хотелось ей сказать ему, хотя она понимала, что никакие слова не смогли бы загладить обиду, которую она только что нанесла Гарету. Его глаза были опущены, но она знала, что он наконец понял правду.

Правда заключалась в том, что она все еще любит Чарльза.

Не говоря ни слова, он снял кольцо погибшего брата с ее пальца. На какое-то мгновение Джульет показалось, что он в ярости отшвырнет кольцо Чарльза. Но нет. Он с благородной самоотверженностью снял это кольцо и надел его на указательный палец ее правой руки, а свое надел ей на левую руку — туда, где ему и надлежало находиться, По щеке Джульет скатилась слеза.

Увидев это, ее муж поднял руку к ее лицу, чтобы скрыть от взглядов посторонних эту слезинку, и, заглянув ему в глаза, она прочитала в них: «Я понимаю, что я не Чарльз, но приложу все силы, чтобы ты была счастлива, Джульет. Обещаю тебе».

Она с благодарностью пожала его руку, потрясенная деликатностью, самоотверженностью и душевной щедростью. Я тоже приложу все силы, чтобы ты был счастлив.

Ведь теперь мы с тобой — единое целое.

— Объявляю вас мужем и женой во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь, — услышала она слова священника.

Гарет наклонил к ней голову, смахнул пальцем слезинку с ее щеки и нежно поцеловал в губы.

Свершилось.

Глава 14

Чилкот издал радостный возглас, и все поспешно бросились к ним с поздравлениями, как будто стремились веселой суетой изгладить впечатление от возникшей неловкости из-за заминки с кольцом. Шарлотта тоже внесла свою лепту и отвлекла на себя всеобщее внимание.

Все еще находясь на руках у сэра Хью, она, сморщив личико, издала громкий пронзительный вопль, заставивший сэра Хью побледнеть. Он растерянно обернулся к Джульет, которая, торопливо утерев слезы, бросилась к ним.

— Откровенно говоря, я не умею обращаться с детьми, — пробормотал покрасневший как рак Хью, с радостью передавая малышку матери. — Надеюсь, я ее не расстроил…

— Ее нельзя винить. Глядя на такую физиономию, как у тебя, любой расстроился бы, — рассмеялся Чилкот.

— Да уж, он умеет заставить леди плакать!

Вся компания громко расхохоталась, а бедный Хью покраснел еще больше.

— Вы справились превосходно, сэр Хью, — пробормотала Джульет, прижимая к себе дочь. — Ей просто пора сменить пеленки.

— Гм-м, да… — Он скорчил гримасу. — Я это знаю.

Все снова расхохотались, в том числе и Гарет, которого каждый поздравлял, от души хлопая по спине. Но его веселая непринужденность была лишь маской. Из-под густых золотисто-каштановых ресниц он поглядывал на свою молодую жену.

Нет, не на свою жену.

На жену Чарльза.

У него защемило сердце. Значит, и теперь, после смерти брата, все будет так же, как было при его жизни. Пока они росли, люди постоянно сравнивали его и Чарльза.

Они были близки по возрасту и очень похожи внешне.

Однако по мнению взрослых, которые почему-то, видимо, считали, что у детей нет ушей, Чарльз был золотым мальчиком, любимцем. Безответственный, беспечный Гарет не выдерживал сравнения с серьезным, честолюбивым Чарльзом, стремившимся достичь совершенства во всем, за что бы ни брался. Чарльз был сообразительнее, умнее и серьезнее. Именно Чарльз мог бы стать уважаемым членом парламента или блестящим послом в каком-нибудь иноземном государстве. Чарльз был гордостью семьи. Тогда как он, Гарет… трудно сказать, что получится из бедного Гарета.

Чарльз никогда не злорадствовал и не подчеркивал свои достоинства, он не меньше, чем Гарет, не любил, когда их сравнивали. А Гарет со смехом соглашался со всем, что ему говорили, и потом прилагал все усилия, чтобы вести себя так, как от него ожидали. Почему бы и нет? Ему было нечего доказывать и незачем оправдывать чьи-либо ожидания. К тому же он не завидовал Чарльзу. Было бы чему завидовать! Чарльза приучали к мысли, что он унаследует герцогский титул, если Люсьен умрет, не оставив наследника, а Гарет, на которого не возлагали никаких надежд, мог сколько душе угодно развлекаться, носясь по Беркширу, Итону и Оксфорду. И за двадцать три года он не позволил себе позавидовать Чарльзу.

До того момента, когда он понял, что хочет единственную вещь, которую имел Чарльз и которой не было у него; любовь Джульет Пэйдж.

Он взглянул на нее. Она стояла в сторонке, пытаясь успокоить плачущую Шарлотту. Прижимая к себе малышку, она похлопывала ее по спинке. Гарет почувствовал себя посторонним в их жизни.

Жена Чарльза.

Дочь Чарльза.

О Господи!

Он понимал, что смотрит на них с отчаянием человека, обреченного на пребывание в аду и с тоской глядящего на небо. Он вспомнил выражение лица своей жены, когда снял кольцо Чарльза и надел его ей на правую руку. Гарет увидел в ее взгляде смесь чувства вины и благодарности за его благородный поступок, который стоил ему так мало, а для нее, очевидно, значил так много.

Что он может сделать, чтобы вновь заслужить такой взгляд, преисполненный обожания? Черт возьми, ведь она смотрела на него, пожалуй, так же, как смотрела бы на Чарльза!

Она все еще любит его брата. Брата любили все. Интересно, что могло бы заставить ее полюбить его, Гарета?

«Ей нужен не я, а он. Ох, пропади все пропадом, я не мог соперничать с Чарльзом, когда он был жив. Как же я смогу делать это теперь?»

В его ушах еще звучали беспощадные слова Люсьена:

«Ты ленивый, безответственный, распущенный бездельник».

Он глубоко вздохнул и поднял глаза к витражным церковным окнам.

«Ты позоришь семью, особенно меня».

Он был неудачник.

К Гарету подошел Перри, похлопал по спине.

— Прими мои поздравления, старина, — громко сказал он и, обняв друга за плечи, отвел в сторону. Потом, указав кивком головы на Джульет, спросил вполголоса:

— С ней все в порядке?

Гарет сразу же пришел в себя и, улыбнувшись Перри. пожалуй, слишком лучезарной улыбкой, попытался убедить его, что все идет как надо:

— Что за глупый вопрос, дружище! Конечно, с ней все в порядке. Просто у нее, как и у всех новобрачных, разыгрались нервы. Нечего тебе так беспокоиться. Не мы первые вступили в брак по расчету, не мы будем и последними. Все у нас уладится. — Он усмехнулся и легонько стукнул Перри по плечу. — Кто знает, возможно, я даже ее полюблю со временем.

Перри, прищурившись, задумчиво посмотрел на друга. Но Гарет, чтобы избежать дальнейших вопросов, взял со скамьи свой плащ и направился к молодой жене.

Кто знает, возможно, я даже ее полюблю со временем.

Уж в этом будьте уверены.

Но вот полюбит ли она меня?


Они расписались в приходской книге, поблагодарили викария и всей компанией вышли из церкви, болтая, пересмеиваясь и щурясь на ярком солнце. Утро было прекрасное, по ярко-синему небу плыли пушистые облачка.

Ветерок гнал по булыжной мостовой соломинки и всякий мусор, куда-то спешили прохожие, мимо сновали экипажи. Вся компания стояла на тротуаре, ожидая Чилкота и Одлета, которые отправились за конями.

Никто не заговаривал о неловком моменте с кольцом, но Джульет была уверена, что все об этом помнят.

— Поверьте моему слову, леди Гарет, из вас получилась очень красивая невеста! — сказал сэр Хью.

Она, набравшись храбрости, улыбнулась. Он назвал ее леди Гарет. Как странно это прозвучало!

— Спасибо, сэр Хью. Хотя я полагаю, что вы просто не разглядели мои недостатки в полутемной церкви.

— Вы только послушайте, о чем она говорит! Недостатки! — писклявым голосом воскликнул Чилкот и, вытащив из кармана монокль, сделал вид, что рассматривает Джульет с головы до пят, заставив ее улыбнуться и покраснеть от смущения. — Лично я не вижу никаких недостатков. Может быть, ты видишь, Перри?

— Ни одного.

— Право же, вы меня смущаете…

— Оставьте ее в покое, — проворчал молодой супруг, прикрывая ладонью глаза от солнца. — Вы ее просто ошеломили.

Он подошел к ней и по-хозяйски обнял рукой за талию. Джульет инстинктивно приблизилась к нему, но с его стороны это был всего лишь жест вежливости, и она поняла, что между ними никогда уже не будет таких отношений, как последние две недели в Блэкхите. Тогда он был для нее другом, с которым она чувствовала себя легко и просто.

Как нарочно, Шарлотта продолжала громко плакать.

— Я возьму ее, — сказал молодой супруг. Взяв девочку у Джульет, он пристроил ее у себя на груди. Крик немедленно прекратился. Шарлотта как завороженная уставилась на него широко раскрытыми глазенками.

Джульет смотрела на проезжающий экипаж, не решаясь встретиться взглядом с голубыми глазами Гарета, потому что ей было стыдно за свое поведение и противоречивые чувства, которые ее одолевали.

— Она мокрая, — предупредила она Гарета.

— Пустяки, у нас есть дела поважнее, не так ли, Шарлотта? — сказал он, поправляя чепчик с оборочками на голове девочки.

Джульет уловила двойной смысл в словах Гарета, поняла, что он имеет в виду. Она искоса бросила на него виноватый взгляд, но Гарет его не заметил. Он был слишком занят игрой с ребенком. Высоко подбросив малышку над головой, он радостно рассмеялся, когда наконец увидел на ее лице довольную улыбку, сияющую, как утреннее солнце над их головами. Джульет наблюдала за ними с некоторой завистью. Как бы она хотела быть такой же счастливой и беззаботной! Как бы она хотела, чтобы не было того ужасного момента в церкви, когда он увидел, что она все еще не сняла с пальца кольцо Чарльза! И почему она не сняла его раз и навсегда сегодня утром?

Она его обидела, глубоко обидела. Эта мысль угнетала Джульет.

— Тебе нравится, не так ли? — обратился Гарет к малышке.

Шарлотта радостно заворковала.

— В таком случае давай повторим, — весело сказал он.

Джульет краем глаза заметила, что Перри наблюдает за ним своими холодными серыми глазами, от которых было невозможно что-либо скрыть. Перри, несомненно, понимал, что все здесь не так уж безоблачно и что дурачество Гарета с малышкой прикрывает боль, которую он испытывает. Теперь Гарет снова подбрасывал малышку, строя дурацкие рожицы и издавая еще более дурацкие звуки, пока девочка не завизжала от удовольствия.

— А теперь взгляни на это… уи-и-и!

Наблюдавший за ним Перри лишь покачал головой:

— Если кто и умеет вести себя как малолетка, так это ты, Гарет.

— Да. А в тот день, когда человек забудет, как быть молодым, для него наступает старость. Хочешь взлететь еще разок, девочка Чарли? Готова? Раз, два, три!

Он снова подбросил Шарлотту, и она снова завизжала от удовольствия, отчего даже на лице Джульет появилась робкая улыбка. Веселое настроение Гарета, пусть даже притворное, оказалось заразительным. На лицах остальных приятелей появились ухмылки, они принялись подталкивать друг друга локтями, поглядывая на Гарета с таким видом, словно он вместе с холостяцким положением утратил разум.

— Я не верю своим глазам, — заявил Чилкот.


— Интересно, что сказали бы в «Уайтc»[10], если бы увидели такое?

Перри покачал головой.

— Что касается меня, то я благодарен судьбе за то, что в этой части города у меня нет знакомых, — растягивая слова, произнес он. — Осмелюсь заметить, что ты ведешь себя как законченный идиот, Гарет.

— Да, и мне это очень нравится. Поверь, дружище, когда-нибудь и ты будешь сходить с ума по ребенку, если не по женщине, и вот тогда мы посмотрим, кто будет смеяться последним!

Вся компания расхохоталась, а Перри, выругавшись, презрительно отмахнулся от такого абсурдного предположения. Джульет же молча стояла поодаль, наблюдая за беззаботным человеком, только что ставшим ее супругом.

Он со смехом подбрасывал ее дочь, и ей хотелось, чтобы на его месте был не такой ребячливый, а более зрелый мужчина.

Такой, например, как Чарльз.

У нее больно защемило сердце от сознания собственной вины. Каким бы ни был лорд Гарет де Монфор, но он заслуживал лучшей участи, чем та, которая выпала на его долю. И заслуживал лучшей супруги, чем она. Он дал ей и ее дочери свое имя и пожертвовал своим будущим ради того, чтобы она получила мужа, а Шарлотта — отца.

Не его вина, что он не Чарльз. Может, он тоже был не в восторге оттого, что пришлось жениться на ней. Может, он тоже любил кого-нибудь другого. Ведь об этом она даже не подумала!

Господи, что с ними будет сегодня, когда им впервые придется делить супружеское ложе?

Ее сентиментальные размышления были прерваны Томом Одлетом и Нейлом Чилкотом, которые привели из конюшни коней. Когда они приблизились, скакун Гарета навострил уши и, с любопытством взглянув темными влажными глазами на хозяина, игравшего с ребенком, тихо заржал.

— Что дальше? — спросил, останавливаясь, Чилкот.

— Наверное, пора ехать, — весело сказал Гарет. — Но сначала я хочу посмотреть, унаследовала ли Шарлотта свойственную всем де Монфорам фанатичную привязанность к лошадям. Хочу узнать, как относится к ней Крестоносец. — Он поднес малышку к мягкому бархатистому носу коня. Огромный жеребец выгнул шею и, не сводя с девочки глаз, осторожно принюхался. Шарлотта, которую щекотала струя выдыхаемого воздуха, радостно повизгивала. Гарет усмехнулся, посадил малышку в седло, и она некоторое время сидела там с довольной улыбкой, словно крошечная принцесса, надежно поддерживаемая руками своего дядюшки.

— Не надо! — крикнула встревоженная Джульет и бросилась к ней. — Сними ее, она слишком мала!

— Не беспокойся, Джульет. Я ее держу. Она де Монфор. А все де Монфоры — фанатичные лошадники. Это у нас в крови.

Но Джульет оттолкнула его и сняла дочь с коня. Шарлотта немедленно сморщила личико и заорала во все горло.

Кокем поморщился:

— Ну что ж, я, пожалуй, поеду домой спать. Увидимся позднее.

— Я тоже, — сказал Одлет, направляясь к своему коню. — Чертовски длинная была ночь. И утомительная. Надо отдышаться…

— Тогда я, наверное, тоже поеду, — сказал Чилкот, с притворным сочувствием глядя на Гарета. — Всего вам доброго, лорд и леди Гарет!

— Подождите! — крикнул им вслед Гарет, заметив, что громкий плач Шарлотты привлекает внимание прохожих.

Но трое приятелей, не оглядываясь, пустили коней сначала рысью, потом галопом. Даже Хью, извинившись, уехал. С ними остался только Перри, который делал вид, что не замечает воплей Шарлотты.

— Хороши друзья, нечего сказать! — сердито буркнул Гарет. — Бросают тебя именно в тот момент, когда ты больше всего в них нуждаешься!

— Но ведь это твоя брачная ночь, — протяжно произнес Перри. Он спокойно взял из табакерки понюшку табаку, будто не слышал крика Шарлотты всего в пяти футах от своего уха. — Наверняка тебе не захочется, чтобы все они присутствовали у тебя в спальне, не так ли?

— Очень остроумно! Ты, наверное, тоже собираешься покинуть меня?

— Напротив, дорогой друг. Тебе придется везти на коне жену и ребенка. Если я сейчас уеду, то кто же повезет ее сундучок?

— Премного благодарен, — пробормотал Гарет. Однако Джульет заметила, что ее молодой супруг пребывает в смятении. Он растерянно взъерошил рукой волосы и откашлялся.

— В чем дело? — спросил Перри, собираясь садиться на коня.

Гарет бесцельно потоптался на месте, улыбнулся, но Джульет заметила неуверенность в его глазах.

— Пустяки! Скажи, Перри, а твоя мама меня по-прежнему на дух не переносит?

— Ты еще спрашиваешь! — Перри прищурил глаза. — Почему тебя это интересует, Гарет?

Шарлотта продолжала кричать. Джульет тщетно пыталась развлечь ее погремушкой. Выбив из рук матери игрушку, она заплакала еще громче.

— Просто я хотел узнать, нельзя ли нам остановиться в вашем городском доме. — Заметив, что Перри замялся, он поспешил добавить:

— Конечно, всего на одну ночь. Я не хотел бы расстраивать твою маму еще больше, зная, что она считает, будто я оказываю на тебя дурное влияние.

Видя, как обескуражен Перри, Джульет совсем упала духом. Она поняла, что план «спасения», задуманный Гаретом, заканчивался на ступеньках церкви. Судя по всему, он совершенно не знал, что делать дальше.

— А почему бы вам не поехать в резиденцию де Монфоров? — спросил Перри, стараясь перекричать Шарлотту. — Разве герцог не держит свою лондонскую резиденцию наготове, когда его нет в городе?

— Конечно, дом не закрыт. Но мы не остановимся там, Перри.

— Почему? Ведь это твой дом.

— Нет. Это дом Люсьена, и будь я проклят, если когда-нибудь снова поселюсь один или с семьей под крышей одного из его домов.

Перри попытался урезонить приятеля. Но голубые глаза Гарета пылали яростью.

— Не пытайся меня уговорить, Перри. Я сказал «нет», значит, так и будет!

— Не делай глупостей.

— А ты не будь таким бесчувственным чурбаном. Ты думаешь, что я воспользуюсь так называемым гостеприимством брата, после того как он отказался стать опекуном собственной племянницы и позволил молодой женщине с ребенком покинуть Блэкхит без сопровождения, без защиты, без всего? Да мне даже стыдно, что мы одной крови с этим чудовищем! Забудь о моей просьбе, Перри!

— Вспомни, Гарет; гордыня до добра не доведет.

— Иди ты знаешь куда? Ты не лучше, чем все остальные. Иди сюда, Джульет. Ты поедешь на Крестоносце, а я понесу твой сундук.

— Подожди, Гарет… — сказал Перри, схватив приятеля за рукав. Но Гарет сердито стряхнул его руку.

Шарлотта продолжала вопить, из проезжавших экипажей высовывались люди, чтобы узнать, что происходит, из окон соседних домов кричали, чтобы они успокоили ребенка. Джульет перевела взгляд с кричащей Шарлотты на двух рассерженных мужчин и поняла, что пора вмешаться.

— Послушай, Гарет. Его светлость был добр ко мне.

Он дал мне много денег…

— Мне безразлично, что он тебе дал! Ты приехала сюда за три тысячи миль, а он, черт возьми, что делает? Откупается от тебя, словно ты какой-нибудь кредитор! От тебя, к которой мы должны относиться как к члену нашей семьи, а не как к обузе! Я не могу его простить, Джульет. И не проси меня!

— Я и не прошу тебя. Но неужели ты не можешь обуздать свою гордыню всего на одну ночь… хотя бы ради своей племянницы?

Он бросил на Джульет возмущенный взгляд.

— Я хотела сказать, ради дочери, — торопливо поправилась она.

— Мы не станем жить ни в лондонской резиденции де Монфоров, ни в замке Блэкхит, ни в каком-либо другом доме, принадлежащем Люсьену, и я больше слышать об этом не желаю! — прошипел он.

— Браво! — произнес Перри, выбравший для саркастического замечания самый неудачный момент. — Тебе только что удалось показать своей ничего не подозревающей супруге самую темную сторону своего характера. Вам, леди Гарет, наверное, до сих пор казалось, что ваш молодой супруг — сама доброта и нежность?

У Гарета лопнуло терпение, и он взялся за эфес шпаги. Джульет вовремя успела перехватить его руку.

— Прекратите немедленно, вы, оба! Послушайте, лорд Брукгемптон, зачем вы набрасываетесь на него?

— Я? — Перри удивленно приподнял брови.

— Да, вы! Вы оба ведете себя как драчливые школяры! — Она стряхнула руку Гарета с эфеса шпаги и сердито взглянула на мужа. — С меня и Шарлотты достаточно.

Или вы отвезете нас в резиденцию де Монфоров, или оставьте нас в покое и идите своей дорогой. Я не собираюсь стоять здесь и любоваться, как вы наскакиваете друг на друга, когда мой ребенок заходится от крика!

Гарет изумленно уставился на нее.

А Перри, пораженный столь неожиданной вспышкой гнева, полез в карман и вытащил кошелек.

— Держи, — сказал он, небрежно бросив кошелек Гарету. — Там хватит денег, чтобы оплатить стол и кров за неделю, а к тому времени, я надеюсь, к тебе вернется способность рассуждать здраво. Считай это моим свадебным подарком. — Он вскочил в седло и, прикоснувшись к полям шляпы, попрощался с Джульет:

— Всего доброго, леди Гарет. — Насмешливо взглянув на Гарета, он добавил:

— Желаю вам обоим долгих лет семейного счастья.

С этими словами он повернул коня и ускакал прочь, оставив Джульет стоять на тротуаре с плачущим ребенком на руках и мужем, который, как она теперь понимала, не представлял, как позаботиться о ней и о ее дочери,

Глава 15

Гарет в смятении смотрел вслед удаляющемуся Перри. Малышка продолжала кричать. Его молодая супруга стояла на тротуаре, пытаясь успокоить ребенка. Губы ее были плотно сжаты, глаза пылали гневом. Друзья его покинули, обращаться за помощью к Люсьену он категорически отказался…

И он не имел ни малейшего понятия, что делать дальше.

Он беспомощно сжимал в кулаке поводья Крестоносца. Ему очень хотелось вскочить на него и галопом помчаться следом за Перри и остальными шалопаями, оставив свалившуюся на него проблему позади.

Проблему, которую он необдуманно поторопился получить в наследство.

Готовеньких жену и дочь.

О чем ты только думал, старина?!

И он не имел понятия, что делать дальше. Он попал в переделку, и ему не на кого надеяться, кроме самого себя.

Пропади все пропадом.

Гарет взглянул на жену. Она стояла в нескольких шагах от него, повернувшись к нему спиной, возможно, смущенная тем, что потеряла контроль над собой, а может быть, просто давая ему возможность остыть. Она склонилась над девочкой, которая — слава Богу — кажется, начала успокаиваться. Гарет взъерошил пальцами волосы, пытаясь успокоиться. Потом, ведя за собой Крестоносца, он подошел к ней сзади.

— Джульет?

Она не оглянулась, и Гарету вдруг стало стыдно. Стыдно за свое поведение. Стыдно за то, что был не готов справиться с ситуацией. И особенно стыдно за то, что он на мгновение пожалел, что женился на Джульет и теперь нес полную ответственность за нее и Шарлотту.

Ответственность.

Черт побери, это было наихудшее слово во всем словаре!

— Джульет! — Она не оглянулась. Гарет судорожно глотнул воздух, потом, понурив голову, неуклюже сказал:

— Прости меня. Знаешь, Перри, пожалуй, прав. У меня вспыльчивый характер, и иногда я не могу с собой совладать.

Она обернулась и с укором посмотрела ему в глаза.

— Твой вспыльчивый характер меня не волнует, Гарет, а волнует меня то, что нам сегодня, кажется, негде будет ночевать. Подозреваю также, что нам будет негде жить завтра, послезавтра, не говоря уж о следующей неделе, следующем месяце или следующем годе.

Он пожал плечами:

— Мы можем снять комнату в отеле или придумать еще что-нибудь.

— Да, но надолго ли нам хватит денег при таком образе жизни?

Он покраснел и отвел взгляд.

— Неужели ты ни о чем не подумал, прежде чем предлагать мне выйти за тебя замуж?

— Джульет, прошу тебя…

— Нет, конечно, не подумал, — с отвращением сказала она усталым голосом. Она снова отошла от него, будто ей было невыносимо находиться рядом с ним, тем более глядеть на него.

— Джульет!

— Мне нужно несколько минут побыть одной. Я должна подумать.

— Все будет хорошо, вот увидишь.

— Рада, что хоть один из нас в это верит.

— Послушай, я знаю, что ты на меня сердишься, но я еще не научился быть мужем. Я постепенно научусь. Просто нужно немного практики. Наверное, даже Чарльз не обошелся бы без ошибок…

— Сомневаюсь, — сказала она, продолжая идти.

Он неожиданно остановился, и морда Крестоносца, которого он вел за собой, ткнулась ему под лопатки. Ее слова глубоко ранили его, и ему было нечего сказать в свое оправдание. Правда заключалась в том, что несравненный Чарльз, возможно, действительно не допустил бы никаких ошибок.

Она сделала еще несколько шагов и тоже остановилась. Тяжело вздохнула, стоя с устало опущенными плечами, как будто вела битву с собой, потом повернулась и взглянула на него печальными глазами.

— Извини, я была несправедлива.

Он, стиснув зубы, смотрел в сторону.

— Нет необходимости извиняться.

— Есть. Вы с Чарльзом были совершенно разными людьми, и мне не следовало сравнивать тебя с ним.

— Почему это? — Он хотел было обратить все в шутку, но из-за обиды не успел вовремя остановиться и сказал то, чего говорить не стоило:

— Все остальные всегда нас сравнивали.

Глаза у нее потемнели, в них отразились сочувствие, понимание и жалость. Она сделала шаг в его сторону.

Гарет предостерегающе поднял руку.

— Я говорил тебе, когда мы только встретились, что я большой мастер впутываться во всякие неприятности. И сейчас я здорово все испортил, не так ли?

Она подошла к нему еще на шаг и положила руку на его плечо.

— Не ты создал эту неприятную ситуацию, Гарет.

— Не я. Чарльз, не так ли? Мой брат был святым, который никогда не делал не правильного шага, никогда не давал повода краснеть за него, никогда не совершал ошибок.

Боже мой! Кто бы мог подумать, что все так обернется?

Джульет молча стояла рядом. Он ожидал, что она отреагирует на его слова, может быть, даже грубо оборвет его, наговорит дерзостей, тогда они смогли бы, выложив все начистоту, начать супружескую жизнь с чистой страницы.

Но она молчала.

— Ты не собираешься защищать его? — запальчиво спросил он. — Не собираешься перечислять его добродетели, его достоинства, превозносить чистоту его безгрешного образа?

— Нет, — тихо сказала она, печально глядя на него. — К тому же он не был безупречным.

— Неужели?

— Конечно, не был. Как говаривал мой дедушка, на земле был всего один безупречный человек, но Господь поспешил забрать его назад.

Они оба замолчали.

Прошла минута, потом другая.

— Ну что ж… — сказала Джульет наконец.

Он невесело рассмеялся:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Думаю, нам надо поискать место для ночлега.

— Пожалуй.

Они снова замолчали. Каждый из них хотел заделать трещину, образовавшуюся в их отношениях, но ни он, ни она не знали, что предпринять. Джульет закусила губу, ругая себя за необдуманные слова и за неспособность загладить обиду, которую нанесла мужу. Она взглянула на Шарлотту — малышка, накричавшись до изнеможения, теперь с несчастным видом лишь попискивала у нее на руках.

Она передала ребенка — словно трубку мира — новоиспеченному супругу.

Шарлотта тут же замолчала, сквозь слезы уставившись на Гарета голубыми глазенками, и потянулась к его подбородку.

Внимательно наблюдавшая за Гаретом Джульет без труда уловила тот момент, когда его доброе, израненное сердце растаяло, как снег под лучами солнца.

— Ну-ну, малышка, — пробормотал он и, когда девочка улыбнулась ему, пальцем стер с ее щечек следы слез. На его губах тоже появилась робкая улыбка. Глядя на эту нежную сцену, Джульет и сама растаяла. Какой большой и мощной казалась его рука по сравнению с крошечным личиком Шарлотты. И какой маленькой казалась девочка, уютно пристроившаяся на сгибе его сильной руки.

Каким превосходным отцом он уже стал, несмотря на все недостатки.

Взгляд Джульет потеплел. В этот момент муж посмотрел на нее и уловил на ее лице странное выражение. Он замер, и несмотря на то что они не сказали друг другу ни слова, между ними протянулась ниточка взаимопонимания.

— Ну что ж, наверное, нам пора идти, — сказал Гарет, поправляя одеяльце Шарлотты. — Скоро время вечернего чая.

— Значит, я прощена?

— Прощена? — переспросил он, и на губах его засияла улыбка, словно солнце пробилось сквозь грозовые облака. На щеках появились ямочки, а голубые глаза заискрились. Когда он улыбался такой улыбкой, сердиться на него было невозможно, что бы он ни натворил. Он взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. — Только при том условии, дорогая, если ты простишь меня за то, что я не Чарльз.

— Ox, Гарет, Гарет, — сказала она, покачав головой, — давай-ка лучше постараемся, чтобы у нас все получилось как надо.

И они пошли вдоль улицы, не обратив внимания на высокую фигуру человека, который, стараясь держаться в тени, следовал за ними по пятам.


В книгу регистрации пари, заключенных между членами клуба «Уайте», была должным образом внесена запись следующего содержания: граф Брукгемптонский держит пари с мистером Томом Одлетом на пятьдесят гиней, что лорд Гарет де Монфор вернется в замок Блэкхит не позднее чем через две недели.

— Что теперь будет с нами, ведь он бросил нас ради женщины?

— Нам придется сделать ее почетным членом компании шалопаев.

— Правильно. Я уже представляю себе, как она вместе с нами напивается и оскверняет статуи. Могу с уверенностью сказать, что этот брак продлится недолго.

— Надеюсь, что так и будет, иначе что мы будем делать без Гарета?

— Даю ему неделю, — сказал Кокем, приближаясь к столу под зеленым сукном, вокруг которого уже рассаживались его приятели, чтобы сыграть партию в «фараона».

Откинув фалды фрака, он уселся рядом с Перри. Глаза его поблескивали. — Я хочу повысить свою ставку до семидесяти гиней!

— Принято.

— Неделю? — воскликнул Одлет, с шумом отодвигая стул и вставая. — А я ставлю сто гиней, что он прибежит в Блэкхит через три дня!

— Сто двадцать!

— Сто пятьдесят!

Подошел слуга с новой бутылкой вина и наполнил их бокалы. Выражение его лица, несмотря на азарт, охвативший присутствующих, было абсолютно непроницаемым.

Как только он перешел к другому столу, Хью, наклонившись через стол, возмущенно сказал:

— Тебе должно быть стыдно, Перри.

— Это почему?

— Ты в трудную минуту бросил Гарета одного, к тому же с женщиной и ребенком!

— Ах, какая заботливость!

— Ты просто бессердечный мерзавец!

— Ну спасибо, Хью, принимаю это как комплимент. — Перри открыл табакерку и взял табаку. — Я что-то не заметил вас рядом с ним.

— Правильно. Мы уехали, чтобы дать ему возможность как следует провести брачную ночь.

— Черта с два! — воскликнул Кокем. — С ней у него не получится настоящей брачной ночи. Я глазам своим не поверил, когда увидел, что она устроила ему там, в церкви. Надо же — оставила на пальце то кольцо! Какая наглость с ее стороны!

— Уймись, Джонатан, едва ли она сделала это преднамеренно, — протяжно произнес Перри. — Более того, должен вам сказать, что молодая жена Гарета — женщина с огоньком, хотя по ее внешнему виду этого не скажешь. Когда она сердится, то выглядит совершенно потрясающе.

— Откуда ты это знаешь?

— Не забудьте, что я остался с ними, когда вы все удрали. — В серых глазах Перри плясали веселые искорки. — Поверьте, миловидная женушка Гарета отнюдь не скучна.

— И на том спасибо!

— Да уж, за последние двадцать четыре часа я так и не смог понять, что такое разглядел Гарет в ней, чего не заметили мы все.

— Возможно, счастье, — язвительно заметил Перри.

— Счастье?! Будем надеяться, она не нагонит на Гарета тоску!

— Хотите знать, что я думаю? — спросил Кокем, наклоняясь через стол.

— Откровенно говоря, не очень.

— Я думаю, что Гарет совершил большую ошибку.

Ему следовало жениться на деньгах. На больших деньгах.

Иначе как он сможет существовать в этом мире?

Одлет кивнул с умным видом:

— Да… и у него был большой выбор богатых невест: леди Истлей, мисс Беатрис Смит-Морган, даже Луиза Беллингтон, которая скоро станет самой богатой наследницей в Англии, и та бегала за ним без всякого стеснения.

Да она в мгновение ока выскочила бы за него замуж, если бы он предложил ей…

— Забавно, не правда ли? — пробормотал Перри с театральным вздохом. — К чертям деньги и титулы. Для того чтобы двери лучших домов Англии открылись перед тобой, нужны лишь обаяние да красивое лицо.

— Не говоря уж о красивых бедрах, — с некоторой завистью добавил Кокем.

— Похоже, тебе в последнее время такое не перепадало, старина? — заметил Перри, искоса взглянув на него.

— Чума на твою голову, Перри! — возмущенно прошипел Кокем.

Перри ухмыльнулся и отхлебнул вина.

— Скажите, кто-нибудь видел Чилкота?

— Мы не встречались с тех пор, как расстались перед входом в церковь, — сказал Одлет. И, передразнивая высокий гнусавый голос Чилкота, добавил:

— Он слишком устал и поехал выспаться для поддержания формы.

Все присутствующие расхохотались.

— Устал? Как будто все остальные не устали!

— Черт с ним, с Чилкотом, — задумчиво проговорил Хью. — Меня больше беспокоит другое: что предпримет Гарет, имея на руках молодую жену и ребенка, когда у него нет ни денег, ни крыши над головой…

Лица приятелей сразу же посерьезнели: их друг попал в трудное положение, и они это понимали.

— У герцога столько денег, что он может купить пол-Англии, — заявил Одлет. — Гарету не о чем беспокоиться.

— Не забывай, Гарет слишком горд, чтобы прибежать за помощью к старшему брату, особенно после ссоры, которая произошла между ними вчера, — возразил Хью. — Ему придется добывать деньги из какого-то другого источника.

— Из какого? — спросил Кокем.

— У него есть кредит.

— И мы.

Перри, уставившись в свой бокал, покачал головой:

— Кредит Гарета почти на нуле. Вы же знаете, что герцог отказался оплачивать его долги.

— Черт возьми! Где же выход?

— Ну что ж, ему поможем мы. Мы ведь его друзья!

— Правильно, — саркастически заметил Перри. — Не забудьте только, что финансовое положение у большинства из нас не лучше, чем у него.

— Где же выход, Перри? Как ты думаешь, что ему делать в такой ситуации?

Губы Перри дрогнули в улыбке.

— Возможно, ему придется самому зарабатывать на жизнь.

— Гарету? Работать? Что за абсурдная мысль!

— А как еще они смогут прокормиться? Или надо работать — или придется попрошайничать, занимать, красть, — задумчиво сказал Перри. — Но, откровенно говоря, я думаю, что наш друг слишком честен, чтобы прибегать к последнему способу. А теперь… не продолжить ли нам нашу игру? Чувствую, что мне сегодня должно повезти.

Глава 16

К счастью, вопрос о том, где молодой семье пристроиться на ночлег, решился вскоре после раннего обеда.

Они перекусили в кондитерской пирожными с малиновым вареньем и сахарной глазурью и пустились в обратный путь через весь Лондон. Их заметила проезжавшая мимо в изящном экипаже Лавиния Ботгомли. Она, естественно, остановилась, поскольку лорд Гарет был одним из ее клиентов, которого она была бы не прочь обслужить лично. Узнав, что Дикарь только что женился и что ему и его семье требуется место для ночлега, она предложила ему комнату в своем заведении.

— Для вас, разумеется, бесплатно, — любезно сказала она, окинув Джульет и малышку сочувственным взглядом. — Я могу вам предоставить Красную комнату на втором этаже. Это, как вам известно, одна из лучших комнат, и там вам никто не помешает.

— Боже упаси. Вин, разве я могу привести туда свою семью?! — в ужасе воскликнул Гарет.

— Не будь ханжой, Гарет. Если хочешь, можешь считать это моим свадебным подарком.

— Абсолютно исключено. Это немыслимо…

— Нет, Гарет, подожди… — Джульет, которая либо не знала, либо не желала знать, что означает чувственный запах духов, исходивший от Лавинии, и слишком глубокий вырез лифа ее платья, жестом остановила протесты своего супруга. Обернувшись к Лавинии, она сказала:

— Вы очень добры. Нам негде ночевать сегодня, и мы с радостью примем ваше предложение.

Гарет поперхнулся от неожиданности.

— Но, Джульет, мы не можем… я хочу сказать…

— Не будем ходить вокруг да около, — улыбнулась Лавиния. — Его светлость пытается сказать вам, что я содержательница борделя.

— Вот как? — пробормотала Джульет, мучительно покраснев от смущения.

— Но это очень хороший бордель, — продолжала Лавиния. — Я допускаю туда только избранных клиентов: богатых, остроумных, воспитанных. — Она подмигнула Джульет. — Знаете, это позволяет держать на расстоянии всякий сброд.

— Да, понимаю… — тихо сказала Джульет, умудрившись даже улыбнуться. — Простите мою растерянность, мадам Ботгомли, но я никогда не жила в борделе и, естественно, была немного смущена. Однако нам нужно где-то переночевать, а вы так любезны…

— Не надо извиняться, дорогая, я все прекрасно понимаю, — сказала Лавиния, погладив Джульет по руке. — Но комната есть комната, не так ли? Я сама позабочусь о том, чтобы вам было там удобно и чтобы никто вас не потревожил. Мало того, я думаю, что даже найду колыбельку для ребенка. Ну, каково? А теперь, если мы отправимся туда прямо сейчас, пока еще рано, никто даже не будет знать, что вы там находитесь.

Джульет, решившись, кивнула:

— Хорошо. Мы согласны.

— Позвольте, — вмешался Гарет, начиная сердиться. — Я не допущу, чтобы моя жена и дочь провели ночь в доме терпимости!

Джульет отвела его в сторону и прошептала на ухо:

— Гарет, мне этот вариант тоже не нравится, но ведь это всего на одну ночь, к тому же так мы сэкономим немного денег.

— У нас достаточно денег, и нам незачем экономить!

— Более абсурдного заявления я еще от тебя не слышала.

Он стиснул зубы.

— Ты отдал большую часть своих денег викарию, а то, что дали нам герцог и Перри, хотя это и весьма значительная сумма, нельзя растянуть на всю жизнь. Мы не можем себе позволить быть слишком разборчивыми, Гарет. А теперь прошу тебя спрятать подальше свою гордость и проявить практичность.

— К моей гордости это не имеет никакого отношения. Я хочу снять комнату в отеле. В хорошем отеле. Это наша брачная ночь, Джульет, а ты заслуживаешь самого лучшего.

— Брачная ночь ничем не отличается от всех других ночей, — сказала Джульет, не подумав о том, что ее слова глубоко ранили его. Заметив обиду в его глазах, она взяла его за руку и добавила:

— Мы не можем бросать деньги на ветер, Гарет.

Он пристально посмотрел на нее, потрясенный тем, что она придает так мало значения ритуалам и символам, знаменующим брак. Сам он относился к ним весьма трепетно, и, наверное, если бы она его любила, то разделила бы его отношение. Может, и к их браку она относится так же? Как к чему-то несущественному? Не заслуживающему особых усилий? Интересно, если бы она вышла замуж за Чарльза, то их брак тоже значил бы для нее так мало, что она, так же как сейчас, не задумываясь осквернила его, проведя брачную ночь в борделе?

Почему-то он в этом сомневался.

— Хорошо, мадам, — сказал он, стараясь скрыть обиду. — Будь по-вашему.


Гарету не хотелось, чтобы его жену видели в обществе самой известной в Лондоне проститутки, поэтому он попросил Лавинию ехать вперед, сказав, что они прибудут чуть позже. Он не спешил. Не торопясь нашел конюшню для Крестоносца. Аккуратно вычистил своего скакуна, накормил его, напоил и вообще всячески тянул время. Наконец, когда оттягивать неизбежное дольше было уже невозможно, они пустились в путь, пробираясь боковыми улицами, чтобы никто не увидел, что они направляются в бордель.

Джульет, очень спокойная, шла рядом с ним. Он чувствовал, что она расстроена. По-видимому, она понимала, что допустила какую-то ошибку, но не знала, какую именно. Она, наверное, думала, что он расстроился, потому что задета его гордость; все же ни один уважающий себя вельможа никогда не повел бы свою супругу в бордель, тем более для того, чтобы провести там брачную ночь. Но дело было не только в этом. Ведь если бы она вышла замуж за Чарльза, то никогда не опозорила бы их брак брачной ночью в борделе. Нет, она захотела бы, чтобы все было организовано так же безукоризненно, как хотел бы того Чарльз.

— Гарет, — наконец заговорила она.

— Да?

— Я не понимаю, что я такого сделала, но хотела бы, чтобы ты объяснил мне. Ты рассердился на меня из-за того, что я не пожелала зря тратить деньги?

Он поморщился. Зря.

— Нет.

— Или, может, тебе не понравилось, что я сама приняла решение, а ты считаешь это унизительным для мужчины?

— Нет.

— Тогда скажи, что я сделала не так.

Он покачал головой. Ему не хотелось говорить на эту тему. Не может же он сказать ей правду: его рассердило то, что его снова сравнивали с Чарльзом — хотя и косвенным образом — и что он снова оказался второсортным.

Нет, он не может сказать ей этого. Слишком уж это смахивало на жалость к себе.

— Ничего, Джульет. Переживу.

Она пристально посмотрела на него, пожала плечами и снова замолчала.

Впереди уже показался бордель, расположенный в неприметном угловом здании. Гарет, чтобы не показываться возле главного входа, незаметно обогнул дом и подвел свою семью к черному входу в ужасе оттого, что кто-нибудь может увидеть их. Если это произойдет, репутация его супруги будет безвозвратно загублена еще до того, как он сможет должным образом представить ее в обществе.

Господи, что за невообразимую кашу он опять заварил!

Он поднялся по ступеням и резко постучал в дверь висячим молотком. Дверь почти сразу же открылась, и на них с высоты своего почти двухметрового роста вопросительно уставился Марио, вышибала. Сверкающая золотом ливрея и напудренный парик Марио не могли скрыть грубой силы, за которую он и был нанят мадам. Ему полагалось спускать с лестницы клиентов, не соответствующих ее стандартам происхождения, воспитания и внешнего вида.

— Милорд?! — прохрипел он и, откашлявшись, повторил более четко:

— Милорд!

— Лавиния сказала, что мы можем остановиться здесь на ночь, Марио, — с невозмутимым видом произнес Гарет.

— Да, да, конечно. Входите, пожалуйста.

— В Красной комнате, — добавил Гарет, чувствуя себя крайне униженным. — И чтобы нас не беспокоили.

— Понимаю, милорд.

Марио почтительно пропустил их внутрь и закрыл за ними дверь. Откуда-то доносился женский смех. Гарет взглянул на жену. Она была очень бледна, но испуга или растерянности он не заметил.

А вот Гарет, наоборот, попав в знакомую обстановку, пришел в замешательство, ощутил неловкость и смущение. Над их головами простирался во всей красе знаменитый потолок — гордость Лавинии, — на котором весьма живописно, во всех мельчайших подробностях была изображена оргия, в которой участвовали восемь или девять полногрудых, абсолютно голых женщин. Они лакомились вишнями и виноградом, пили вино из золотых кубков.

Одна из женщин лила вино из кубка на соски другой, а мужчина, присевший с открытым ртом на корточки, ловил языком скатывавшиеся с пышной груди винные капли. У мужчины была сильнейшая эрекция. Под ним распласталась на спине еще одна женщина, непристойно ласкавшая его руками и языком.

Джульет ошеломленно посмотрела на потолок, но не сказала ни слова. Она лишь мучительно покраснела. Потом побледнела как полотно.

Гарету хотелось умереть на месте. Он окинул взглядом обшитые деревянными панелями стены под расписным потолком, зеркало в резной позолоченной раме, картины на стенах с изображением эротических сцен. Почувствовал под ногами ковер с длинным ворсом цвета бургундского вина, достаточно мягкий, чтобы ходить по нему босыми ногами, садиться на него голым задом, ложиться без одежды. Услышал долетавший откуда-то приглушенный женский смех, взрывы мужского хохота и визги. От смешанного запаха дорогих духов, благовоний и секса его слегка замутило, на ум пришли воспоминания, заставившие его покраснеть от стыда. Ох, пропади все пропадом! А рядом с ним стояла его милая добродетельная жена, прижимая к груди Шарлотту.

Откуда-то появились несколько самых отборных девушек Лавинии, которые смотрели на них с нескрываемым любопытством. Лицо Джульет словно окаменело, она будто ничего не видела.

Потом появилась и сама мадам — в бриллиантах и сиреневом атласном платье с таким глубоким декольте, что подкрашенные соски ее грудей грозили в любую минуту выскользнуть наружу. От нее исходил аромат терпких духов. Следом за ней вошли ее две знаменитые рыжеволосые проститутки Мелисса и Мелита.

Гарет хорошо знал обеих.

Слишком хорошо.

Под их похотливыми взглядами горячая волна прокатилась по его телу, и ему вспомнились уникальные чувственные наслаждения, которые каждая из них умела доставить. Одна губами, другая — с помощью пальцев ног.

Господи, помоги ему!

— А вот и вы, — промурлыкала мадам, излучая улыбки, как гостеприимная хозяйка. — Следуйте за мной. Мелита принесет вам ужин, а также мыло, бритву и несколько чистых простыней, которые можно разорвать на пеленки для ребенка. Уверяю вас, там вам будет вполне уютно.

— А как насчет колыбели? — спросила Джульет.

— Думаю, ее уже поставили туда.

Джульет кивнула:

— Наверное, это все, что нам требуется. — Она неуверенно взглянула на Гарета:

— Правильно, Гарет?

— Правильно, — пробормотал он и, не говоря больше ни слова, взял ее за руку и повел вверх по лестнице.


На Лондон опустились сумерки.

На улицах и возле парадных зажглись фонари, спешили по домам прохожие и экипажи. Находиться на улице после наступления темноты было небезопасно, потому что под покровом тьмы вылезали, словно крысы из нор, воры, взломщики, грабители, проститутки, нищие и всякий прочий сброд.

В боковых улочках и переулках, не освещенных фонарями, стало совсем темно. Именно в это время в узком пассаже между заведением мадам Боттомли и ломбардом появилась зловещая фигура человека, двигавшегося бесшумно, как призрак.

Он нащупал в кармане деньги, с помощью которых предстояло подкупить Марио. А если не сработают деньги, то сослужит свою службу шпага. Марио его не страшил. Не страшил его и Лондон после наступления темноты. Он не боялся ничего и никого, кроме человека, который заплатил ему за то, чтобы он следил за лордом Гаретом, а навлекать на себя гнев этого дьявола он не имел ни малейшего желания.

Человек трижды стукнул в дверь костяшками пальцев. Он сунул Марио деньги, задал кое-какие вопросы и получил желаемые ответы.

Да, они находятся здесь. Все трое.

Удовлетворенный полученной информацией, человек отступил в темноту, не позволив масляному фонарю, висевшему на кронштейне из кованого железа над входом в бордель, высветить свое лицо и фигуру. Весьма довольный собой, он на мгновение задержался перед борделем, ощущая сквозь тонкие подошвы дорогих туфель грубый булыжник мостовой. Задрав голову, он посмотрел на окно второго этажа, из которого сквозь щель между тяжелыми шторами пробивался свет.

Сегодня лорд Гарет и его маленькая семейка никуда больше не повдут.

Едва заметная улыбка тронула его губы, он повернулся и растаял в темноте.

Глава 17

Джульет, стоявшая возле умывальника и смывавшая пыль с лица, настолько устала, что едва держалась на ногах. Насухо вытирая полотенцем щеки, она наблюдала, как ее муж отстегивает шпагу и осторожно кладет ее поверх плаща. Темно-красный бархат, которым были обтянуты стены, служил идеальным фоном, подчеркивавшим изящество движений этого аристократа.

Он был не похож на себя: плечи напряжены, а выражение лица такое суровое, какое ей доводилось видеть только у герцога. Гарет был не просто недоволен, он был вне себя от ярости, хотя она, как ни старалась, не могла понять почему. Очевидно, будучи аристократом, он не понимал и не желал понимать, что означает разумная экономия. Может быть, ему не нравится, что его заставляют экономить деньги? Может, он с сожалением думает о том, что если бы ему не приходилось заботиться о ней и Шарлотте, то он мог бы по-прежнему вести тот роскошный образ жизни, к которому привык? А может, все-таки он рассердился из-за того, что она сама проявила инициативу и приняла предложение мадам?

Но у нее не было выбора. Джульет еще на ступеньках церкви с чувством обреченности поняла, что ответственность не только за себя и Шарлотту, но и за ее супруга-аристократа ляжет на ее плечи. Теперь это чувство усугублялось усталостью и поведением Гарета. Это ее раздражало. И сердило.

Надо было прислушаться к предупреждениям, а не пропускать их мимо ушей. Следовало обратить внимание на загадочные высказывания некоторых членов его семьи. Например, Эндрю: «Гарет, конечно, гуляка, мот и дебошир… жители деревни называют его Дикарем».

Или герцога: «Кто бы мог подумать, что Гарет вообще совершит что-нибудь стоящее…» Импульсивное предложение Гарета выйти за него замуж и легкомысленное отношение к деньгам говорили о его незрелости и испугали ее, как и утренний приступ транжирства, когда он выбросил на ветер столько денег, что у нее голова пошла кругом. Джульет приложила пальцы к вискам, вдруг запульсировавшим от боли. Очевидно, ей придется самой контролировать расходы. Ей придется самой принимать важные решения, найти жилье и, по всей вероятности, работу, чтобы у них были средства к существованию. Ведь невозможно представить себе, что лорд Гарет де Монфор с его холеными руками и голубой кровью унизится до работы. Обаятельный, избалованный, он был наивен и непредсказуем, как пятилетний ребенок.

Глупое создание, упрекала она себя. Она сама допустила, что отчаянное положение, в котором она оказалась, красивое лицо Гарета и тот факт, что он был братом Чарльза, заставили ее забыть обо всем. Если бы она не утратила здравый смысл, то никогда не позволила бы себе выйти замуж за человека, который делает предложение, сидя на ветке дерева. Если бы она не утратила контроль над собой, то не позволила бы его обаянию обезоружить ее. Она во всем сама виновата.

Испытывая отвращение к себе, она расстегнула булавки на пеленке Шарлотты. Ей некого обвинять, кроме себя. Гарет ничего не может поделать с тем, что он совершенно не похож на Чарльза. Она вышла за него замуж и теперь должна наилучшим образом устроить все, исходя из того, что имеется.

Ей не раз приходилось выдерживать бури, она справится и сейчас. Если потребуется работать белошвейкой где-нибудь в Спитлфилдзе, то так тому и быть. Если придется стать кормилицей ребенка какой-нибудь богатой женщины, то она и это может. У нее есть голова на плечах и две проворные руки, и она будет делать все, что понадобится, лишь бы обеспечить им средства к существованию.

Джульет уголком глаза заметила, что Гарет, порывшись в сундучке, достал чистую простынку. Он поднял глаза и встретился с ней взглядом.

На его лице появилась робкая улыбка. Он явно пытался ослабить возникшее между ними напряжение.

Джульет проигнорировала эту попытку и все внимание направила на Шарлотту. Вытащив из-под малышки мокрую и грязную пеленку, она бросила ее в ночной горшок, чтобы потом постирать. Малышка одарила ее лучезарной улыбкой. Джульет вдруг охватило чувство вины. И стыда. Ведь, выйдя замуж за непутевого брата Чарльза, она предала не только Чарльза, но и их бедняжку дочь.

Бедную малышку, которой следовало сменить пеленки уже несколько часов назад.

На глазах у Джульет выступили злые слезы. Щеки горели от подавляемого гнева, движения стали резкими. Сердито водворив на место упавшую на лицо прядь волос, она бросилась к умывальнику.

И столкнулась с мужем, который направлялся к ней с влажной тряпочкой в одной руке и тазом, наполовину наполненным водой. При столкновении немного воды выплеснулось на ковер, а также на его жилет. Но Гарет не обратил на это внимания. Он протянул ей влажную тряпку, словно трубку мира:

— Держи.

— Это еще зачем?

— Девочку нужно помыть, не так ли?

— Откуда тебе знать, что нужно ребенку?

— Перестань, Джульет. Не такой уж я болван.

— Сомневаюсь, — презрительно пробормотала она.

Он смущенно улыбнулся, вызвав у Джульет еще большее раздражение. Не хотела она никакого перемирия с ним, а желала высказать начистоту все, что она думает о нем, о его бесшабашном мотовстве, о безалаберном отношении к серьезным вопросам. Господи, ну почему она не вышла замуж за кого-нибудь вроде Чарльза — человека практичного, знающего и зрелого?

— Что тебя не устраивает, Джульет?

— Все! — в ярости выпалила она. Смочив в тазу тряпочку, она принялась мыть Шарлотту. — Пожалуй, Перри был прав. Нам следовало сразу вернуться к твоему брату герцогу.

— Не надо слушать Перри.

— Почему это? Он соображает значительно лучше, чем ты и все остальные, вместе взятые. Не прошло и дня, как мы поженились, а уже стало ясно, что ты не готов к новой роли. Ты и понятия не имеешь, что делать с женой и ребенком. Ты не представляешь, где и на какие средства мы будем жить. Ты не подумал ни о чем. Однако ты помчался за нами — благородный спаситель, которому не терпелось совершить подвиг. Ты всегда действуешь, не задумываясь о последствиях? Ведь так?

Он некоторое время молчал, ошеломленный яростью ее атаки. Потом сдержанно заметил:

— Дорогая моя, не забудь, что именно этот отрицательный тип недавно спас твою жизнь, а также жизни других пассажиров дилижанса.

— Так и было, но это не даст нам крышу над головой и не накормит нас. — Она приподняла Шарлотту, подстелила чистую пеленку и заколола булавкой. Потом вымыла руки с мылом. — Я все еще не могу смириться с тем, что ты потратил столько денег на специальное разрешение, вернее, на подкуп священника, а также с тем, что ты до сих пор, кажется, раздражен из-за того, что я не позволила потратить еще бог знает сколько денег на номер в отеле. Похоже, ты совсем не знаешь цену деньгам, и если будешь продолжать транжирить их, как сейчас, то мы скоро будем просить милостыню на пропитание!

— Не преувеличивай. Такого никогда не случится.

— Почему ты так уверен?

— Джульет, мой брат — герцог Блэкхитский. Моя семья — одна из старейших и самых богатых в Англии. Уверяю тебя, нам не придется голодать.

— Как ты собираешься зарабатывать на жизнь? Не боишься испачкать свои нежные белые ручки и нажить мозоли?

— Джульет, перестань! Ты испытываешь мое терпение.

— Какая польза от того, что у тебя есть богатый и могущественный брат, если ты не собираешься обращаться к нему за помощью? Это не игра! Это наша жизнь. Я молодая мать с ребенком на руках и должна знать, как ты намерен содержать нас!

— Пока не знаю. Но я что-нибудь придумаю. Прошу тебя, Джульет, верь мне хоть немного.

— Я пытаюсь, но… о Господи, это самый тяжелый день в моей жизни, и чем дальше, тем хуже становится. — В глазах ее стояли слезы, нижняя губа дрожала.

Он быстро подошел к ней, желая успокоить.

— Оставь меня в покое!

— Я не могу видеть твои страдания.

— В таком случае уходи. Прошу тебя…

Он подошел к ней ближе.

— Все так плохо?

— Да.

— Хуже, чем было в тот день, когда ты покинула Бостон, чтобы приехать сюда?

Она отмахнулась от него и отвернулась, чтобы он не заметил злых слез.

— Хуже, чем в тот день, когда на дилижанс напали разбойники?

Она глубоко вздохнула и закусила дрожащую нижнюю губу.

— Хуже, чем в тот день, когда погиб Чарльз? — тихо спросил он.

Она едва подавила рыдание.

— Ничего не может быть хуже, чем тот день, когда погиб Чарльз, — прошептала она, встретившись с его сочувственным взглядом, и немного отошла от него. — Ничего!

Он молча подошел к ней сзади, близко-близко. Она почувствовала, как он нежно прикоснулся рукой к ее щеке и заложил за ухо выбившуюся прядку волос.

— В таком случае можно считать, что это не самый худший день в твоей жизни, — мягко сказал он.

Ей очень хотелось откинуться назад на его сильную, мускулистую грудь и выплакаться. Но нет, она этого не сделает. Разве может он разделить с ней ее боль, страх и тревогу? Она чуть было не рассмеялась вслух горьким смехом. Он, который не способен даже сообразить, куда поселить их, что с ними делать и на какие средства содержать?

Джульет рывком отстранилась от него и, взяв дочь на руки, крепко прижала ее к себе.

— Ты все сказал, Гарет! — бросила она. — Теперь оставь меня в покое.

— Вы тоже высказали свои претензии, мадам, — устало сказал Гарет. — В дальнейшем я буду экономнее расходовать деньги.

Он произнес это вежливым, сдержанным тоном. Прижавшись щекой к пушистой головке дочери, Джульет наблюдала, как он пересек комнату и зажег еще одну свечу.

Оба молчали. Откуда-то снизу доносились взрывы смеха.

— Извини меня, Гарет, — наконец сказала она.

Он пожал плечами, но не повернулся к ней.

— И ты извини меня. Ты заслуживаешь лучшей доли.

Вы обе заслуживаете лучшего.

— Наверное, нам придется постараться сделать все как можно лучше, исходя из того, что имеется.

Он кивнул, не отрывая взгляда от пламени свечи.

— Я не хотела обижать тебя, — объяснила она, но тут же почувствовала, что ее слова звучат неубедительно. Она робко подошла к нему сзади и взяла за локоть. — Просто я устала и… боюсь. Ты же, наоборот, ничуть не обеспокоен, и твое безразличие к нашей судьбе меня разозлило. — Губы ее тронула улыбка. — Наверное, мне хотелось, чтобы тебя наши проблемы беспокоили не меньше, чем меня.

Он повернулся и, взял ее руку.

— Ах, Джульет, ну конечно, я тоже беспокоюсь, — признался он, — только какой толк, если я буду это показывать? Это не поможет нам найти жилье, не накормит нас и не обеспечит необходимым.

— Пожалуй, ты прав.

Оба замолчали, стоя близко друг к другу, и обоим очень хотелось утешить и успокоить друг друга. Он все еще держал ее руку, потом погладил ее по костяшкам пальцев, и она почувствовала легкую дрожь во всем теле.

Дрожь, которую она была твердо намерена игнорировать.

— Знаешь что, Джульет, — вдруг сказал он, и губы его дрогнули в улыбке, — я ведь очень разозлился на тебя, но теперь то, что случилось с нами, кажется мне довольно забавным.

— Забавным?

— Ну да, разве не забавно, что мы с тобой женаты и у нас первая ссора из-за денег? Мой брат, наверное, перевернул пол-Англии, разыскивая нас, а мы с тобой где в это время находимся? В самом фешенебельном борделе во всей Англии! Ну не забавное ли приключение?

Она покачала головой:

— Не вижу в этом ничего забавного, Гарет.

— Неужели? А я вижу, — с вызовом заявил он. Он явно поддразнивал ее, и, взглянув на него, она, сама того не желая, улыбнулась.

Высокий, широкоплечий красавец, он был великолепен. Де Монфор с головы до ног. Она залюбовалась им, и ее страхи за их будущее отодвинулись куда-то на задний план. Она понимала, что не должна поддаваться его обаянию. Ведь это не Чарльз, а лишь его непутевый брат!

Ее супруг не правильно истолковал причину ее молчания.

— Ладно, Джульет, если ты не видишь в нашем положении ничего забавного, то, может, Шарлотта думает по-другому, — сказал он и, взяв у нее малышку, положил ее на кровать. Он тормошил девочку до тех пор, пока та не начала попискивать от удовольствия. — Вот видишь, Шарлотте это тоже кажется забавным. Ведь правда, малышка Чарли?

Малышка, явно его обожавшая, радостно ворковала, пуская пузыри, и Джульет залюбовалась этой милой сценой: он — такой высокий, сильный, мужественный, и ее дочь такая крошечная и беспомощная. Было очень трогательно видеть в роли отца Гарета де Монфора, который в этой роли чувствовал себя так же свободно, как рыба в воде.

И тут она осознала то, в чем боялась признаться самой себе.

Ее влекло к нему. Влекло так сильно, что это ее пугало.

Он оглянулся через плечо и усмехнулся. Потом наклонился к Шарлотте и, чуть не касаясь ее носом, засунул пальцы в уголки рта и скорчил смешную рожицу, искоса поглядывая при этом на Джульет. Это было так забавно, что Джульет, сама того не желая, рассмеялась, вторя радостным возгласам Шарлотты. Гарет тоже расхохотался, и в комнате стало светлее от их дружного веселого смеха.

У Джульет вдруг защемило сердце. «С Чарльзом мне никогда не было так весело, — подумала она. — Он не нашел бы ничего забавного в том, что приходится провести ночь в борделе. Он отнесся бы к ситуации слишком серьезно и молча продолжал бы сердиться на меня».

Но Гарет не Чарльз. Он повел себя по-другому.

— Видишь, Джульет, твоя дочь считает, что это забавно. Хорошо бы нам с тобой, Шарлотта, заставить твою маму рассмеяться. Я имею в виду, рассмеяться от души.

Она такая красивая, когда улыбается, правда?

Джульет покраснела.

— Не пытайся подольститься ко мне, Гарет.

— Подольститься? Но я говорю чистую правду.

— И не улыбайся мне так.

— Почему?

— Потому что ты меня раздражаешь еще сильнее.

— Ты на меня не сердишься, Джульет. — Он сбросил с ног сапоги и улегся на кровать, откинувшись на подушки. Посадив Шарлотту себе на грудь, он улыбнулся Джульет. — Уже не сердишься. — Он закинул руки за голову и, положив одну ногу на другую, согнутую в колене, игриво покачивал ею вверх и вниз. Теплый, манящий взгляд голубых глаз словно приглашал ее устроиться рядом. Он самым бессовестным образом завлекал ее. Хуже было другое: сердце у нее сладко замерло, соски набухли и затвердели, а лоно… не стоит и говорить!

Господи, помоги ей…

— Ты будешь счастлива со мной, Джульет, — заявил он, весело поблескивая глазами. — Только отнесись ко мне с пониманием и наберись терпения, подожди, пока я превращусь из бесшабашного холостяка в любящего мужа. — Он усмехнулся. — Ведь я, как известно, непутевый.

— Я это знаю.

— Люсьен говорит, мне надо повзрослеть.

— Ты, кажется, гордишься этим?

— Горжусь? Нет. Видишь ли, Люсьена судьба лишила возможности побыть ребенком, и мне иногда кажется, что он завидует тому, что у меня полностью отсутствуют сдерживающие факторы. Бедняга! Он был подростком, когда унаследовал титул. Ему пришлось нелегко.

— Понимаю, Нелегко потерять родителя. — Она знала это по собственному опыту.

— Да, но мы потеряли сразу обоих родителей. Мама очень тяжело рожала Нериссу. А отец, чтобы не слышать, как она кричит от боли, поднялся наверх, в одну из башен. Но крики доносились и туда. Он, не выдержав, поспешил к ней и сорвался с лестницы. — Гарет на мгновение перестал качать ногой, и взгляд его стал задумчивым и печальным. — Его нашел Люсьен.

— Ох, Гарет… — Она с сочувствием посмотрела на мужа. — Чарльз мне об этом не рассказывал.

— Меня это не удивляет. Чарльз не любил распространяться о семейных делах. В душе Люсьена эти утраты — смерть отца, а потом и матери, которая вскоре умерла от послеродовой горячки, — оставили неизгладимый след. Другой бы на его месте стал пить, чтобы забыться. Но не таков Люсьен. Пережить горе ему помогало повышенное чувство ответственности не только за герцогство, но и за нас. Он серьезно относится к этой ответственности. Боюсь, даже слишком серьезно. Думаю, что жить с ним под одной крышей так же приятно, как в Ньюгейтской тюрьме. — Он печально усмехнулся. — Думаешь, почему Чарльз ушел в армию? Думаешь, почему у нас всех плохие отношения с Люсом? Да потому, что он так и не научился радоваться жизни. Ему никогда не приходилось подшутить над кем-нибудь, разыграть кого-нибудь, набедокурить — то есть пожить жизнью, которой живет большинство подрастающих сорванцов. Люсьен ко всему относится серьезно. Я бы, например, ни за что не смог так. Жизнь слишком коротка.

Она подошла ближе и примостилась на самом краешке кровати.

— И поэтому ты развлекаешься тем, что поишь допьяна чужих свиней?

— Значит, ты об этом слышала?

— Да, однажды за завтраком.

— Такое я проделываю только тогда, когда бываю пьян.

А о своих проделках в трезвом состоянии не решаюсь даже рассказывать.

— Мне не хочется о них знать.

— Признаюсь, и мне не хочется об этом рассказывать.

Она рассмеялась, он тоже, и на какое-то мгновение все их проблемы отступили на задний план, а в этой комнате остались только они втроем, беззаботные и счастливые. Потом выражение лица Гарета стало серьезным, шутливый тон исчез.

— Смотри, чтобы у тебя не получилось, как у Люсьена, — тихо сказал он. — Не растрачивай свою молодость, энергию и любовь на то, чего не вернешь, Джульет.

Она опустила голову, потрясенная неожиданной мудростью его слов. Он, конечно, говорил о Чарльзе. Он не сказал ей ни слова упрека в тот ужасный момент в церкви, он простил ей жестокие сравнения между ним и его братом, он ничего не сказал о миниатюре Чарльза, которую она демонстративно носила на шее! Гарет все это замечал, но никогда не выразил недовольства или ревности при виде этих залогов верности другому мужчине, понимая, что не он властитель ее сердца и, возможно, никогда им не будет. Джульет с трудом проглотила ком, образовавшийся в горле. Ее муж был не только щедр и благороден, он был гораздо более мудр, чем она полагала.

— Я ничего не могу поделать, Гарет, я все еще чувствую, что обязана хранить верность ему, хотя его нет в живых и хотя я вышла за тебя замуж. Я понимаю, это глупо… но у меня, наверное, слишком много воспоминаний.

— Воспоминания — это хорошо, но ведь они не согреют твою постель ночью.

— Он ушел из жизни в расцвете сил…

— Он закончил свой жизненный путь, Джульет. Хорошо зная своего брата, я думаю, что он не хотел, чтобы ты так о нем горевала, а предпочел бы, чтобы ты радовалась жизни.

«Гарет прав, конечно, — подумала Джульет, — но мне от этого не легче». Она прижалась щекой к головке Шарлотты и смахнула рукой слезы, выступившие на глазах от слов мужа, чувствуя на себе его взгляд — добрый, нежный, понимающий и терпеливый.

— Ты очень сердишься на меня? — спросила она жалобно.

— Уже нет, — улыбнулся он. — А ты?

— Нет. — Она покачала головой и, шмыгнув носом, утерла слезинку, скатившуюся по щеке из правого глаза. — Извини меня за то, что произошло сегодня в церкви… с кольцами…

— Давно извинил.

— Я до сих пор чувствую себя ужасно. Я поставила тебя в неловкое положение в присутствии твоих друзей, я обидела тебя…

Он покачал головой и улыбнулся:

— Иди сюда, Джульет.

— Нет… я не готова… я хочу сказать, что…

— Ш-ш-ш. Я знаю, что ты не готова, я просто хочу, чтобы ты посидела со мной рядом. Вот и все. Ты многое пережила одна, а тут еще и это хочешь пережить в одиночку.

Он чуть подвинулся, давая ей место.

Помедлив немного, она села рядом, сразу же ощутив тепло его крупного тела и исходящую от него спокойную силу. Сердце ее учащенно забилось, кровь прилила к щекам. Она была беспомощна перед его притягательной силой. И не могла больше притворяться, что не замечает его чувств к ней. На какое-то мгновение их взгляды встретились: его — теплый и милый и ее — смущенный и испуганный, потом он улыбнулся, обхватил рукой ее плечи и привлек к себе. Она напряглась, не решаясь положить голову ему на грудь и едва осмеливаясь дышать, ощущая его мощное тело под тонкой сорочкой и улавливая присущий ему одному мужской запах.

Верный своему слову, он лишь держал ее в объятиях, заставляя рассказывать о своих страхах, мечтах и, конечно, о Чарльзе. В какой-то момент этого задушевного разговора Гарет де Монфор перестал быть просто мужчиной, за которого она вышла замуж, а стал ее близким другом.

Глава 18

Принесли ужин. Пока Гарет накрывал для них элегантный французский столик, Джульет, удалившись за ширму, покормила Шарлотту. Закончив, она положила малышку в колыбель и тут почувствовала запах горячей пищи, на который сейчас же отозвался болью голодный желудок. Сколько времени прошло с тех пор, как они ели в последний раз?

Гарет стоял возле стула и ждал, когда она подойдет, чтобы усадить. Джульет, улыбнувшись, села за стол, наблюдая, как ее красавец супруг обошел стол и уселся напротив нее. Как положено безупречному джентльмену, он поднимал крышки с блюд, чтобы она могла взглянуть на содержимое, а затем собственноручно накладывал еду на ее тарелку.

Ужин превратился в настоящее празднество: заяц, фаршированный ароматными травами и корицей, утопающий в винном соусе; телячий пирог со сливами в сахарной пудре; пирожное со взбитыми сливками и малиновым джемом, разнообразные пирожки и булочки, а также свежеиспеченная пряная и сочная имбирная коврижка. Пиршество завершали сладкие вина и набор разнообразных сыров: стилтон, чеширский и чеддер. Они ели, запивая эти яства вином в хрустальных бокалах, и продолжали начатый разговор. И чем больше говорили, тем непринужденнее чувствовали себя в обществе друг друга. Чем больше пил Гарет, тем забавнее он становился.

После двух бокалов вина он рассмешил ее карикатурными словесными портретами лорда Норта и других министров, чьими стараниями Америка оказалась на грани революции. После трех он позабавил ее рассказами о коварных интригах, скандалах и причудах политических деятелей, чьих имен она никогда не слышала, и аристократов, которых она надеялась никогда не встретить, но все это отодвигало на задний план их собственные проблемы и в конце концов заставило ее весело смеяться вместе с мужем.

— Нет, я не шучу! — воскликнул он, смеясь и размахивая кусочком сыра, когда рассказывал ей байку о матери Перри. — Когда она с аппетитом поглощала всякие вкусности за свадебным столом своей дочери, у нее на корсете начали одна за другой с треском лопаться планшетки, и все присутствующие это слышали!

— О, Гарет, не может быть, чтобы ты говорил серьезно!

— Ну конечно, я серьезен. Видишь ли, я очаровал ее горничную, и та заранее принесла мне корсет, чтобы я мог над ним поработать.

Джульет зажала рукой рот, чтобы не расхохотаться.

— Ты хочешь сказать, что сам подстроил это?

— Само собой. Было так весело! Послушала бы ты, как одна за другой щелкали эти планшетки! Хорошо еще, что они находились под тканью, иначе могли бы разлететься, как стрелы, и попасть кому-нибудь в глаз.

— Но это совершенно невероятно, Гарет! — едва живая от смеха заявила она.

— Какая разница? Зато я заставил тебя рассмеяться. — Он отхлебнул вина. — А в другой раз, когда мама Перри давала бал, мы все проникли туда заранее и, выскоблив середину торта, положили туда дохлого лосося. Перри поймал его за три дня до этого, а был самый разгар лета, так что можешь себе представить, как воняла эта рыбина. Видела бы ты лица гостей, когда начали резать торт и запах вырвался наружу! Мама Хью потеряла сознание и упала лицом в торт.

Джульет хохотала до слез:

— Кажется, я теперь понимаю, почему мама Перри не позволяет тебе появляться у них в доме.

— Мама Перри? Ха! Мамаши всех моих приятелей не позволят мне и близко подойти к их домам, не то что переступить порог. Старые перечницы! Пора бы уж им простить мне за давностью лет те проделки. — Он усмехнулся с самым невинным видом. — Ведь я больше такого не допускаю!

— Разве что под мухой, — усмехнулась она.

— Разве что под мухой.

— Может, тебе следовало бы перестать пить?

— А тебе, может, следовало бы начать есть, дорогая моя женушка! Аппетит у тебя как у ласточки. Съешь-ка вот этот кусочек чеширского сыра. Он великолепен.

Гарет взял пальцами с блюда маленький кусочек сыра и, наклонившись через стол, поднес к ее губам. Джульет смутилась было, очень уж интимным был этот жест, однако вино сделало свое дело, она расслабилась и собственная робость показалась ей смешной. Особенно когда она заглянула в мечтательные голубые глаза и увидела улыбку, так похожую на улыбку Чарльза де Монфора. Она открыла рот и приняла сыр, вздрогнув от прикосновения к своим губам его теплых пальцев.

Не отводя от него взгляда, она разжевала и проглотила сыр, но тут же покраснела и крепко стиснула руки под столом.

— Понравилось? — спросил он, доливая вино в бокалы.

— Очень вкусно. — Каждая частичка ее тела отзывалась на этот интимный жест, губы ее горели. — Но я, пожалуй, предпочитаю чеддер.

— Я его еще не попробовал.

Господи, он бросал ей вызов, предлагал набраться храбрости и покормить его!

Он внимательно смотрел на нее. В его глазах плясали веселые искорки, уголки губ дрогнули в улыбке.

— Ты хочешь, чтобы я заставила тебя попробовать его? — спросила она предательски задрожавшим голосом.

— Милая Джульет, я никогда не стану принуждать тебя делать то, что ты не захочешь.

Она взглянула на него через стол. Господи, как же он красив при свете свечи! И при любом другом освещении тоже. На лице сияла улыбка, как будто его забавляли ее предрассудки. Какой, однако, наглец! И она тоже хороша! Ведет себя словно кисейная барышня. А ведь она не боялась ни индейцев, ни медведей в своем лесном штате Мэн! Выжила во время восстания в Бостоне и не испугалась бандитов с большой дороги! Неужели она позволит этому английскому аристократу, который сегодня стал ее мужем, смутить ее, словно какую-то робкую девчонку?

Твердо решив немедленно доказать ему и самой себе, что она не трусиха, Джульет выбрала кусочек светло-желтого чеддера. Осторожно, чтобы не задеть рукавом пламя свечи, она наклонилась через стол и поднесла сыр к губам Гарета.

К его чувственным губам, на которых играла ленивая улыбка.

Он смотрел ей прямо в глаза, но рта не открыл. Он просто окинул ее теплым одобрительным взглядом, от которого она совсем растаяла. Потом он раскрыл губы и обвел языком кусочек сыра.

Первобытное желание горячей волной прокатилось по телу Джульет. У нее задрожали руки, а сердце учащенно забилось. Не сводя с нее взгляда, он медленно взял в рот кусочек сыра, коснувшись теплыми, мягкими губами ее пальцев. Он начал жевать, и Джульет, вся дрожа, попыталась отстраниться от него, однако он остановил ее. Взяв за руку и пристально глядя ей в глаза, Гарет не спеша облизал каждый ее пальчик.

— Кажется, я уже сыта, — в замешательстве пробормотала Джульет, вырывая у него руку, и отодвинула свой стул от стола.

— Трусиха, — рассмеявшись, заявил он.

— И вовсе не трусиха. Просто это…

— Нехорошо?

— Ну да. Можно и так сказать.

— Неприлично?

— И это тоже…

— Джульет!

Она замерла. Сердце у нее бешено колотилось, в горле пересохло, колени дрожали так, что она, наверное, не смогла бы устоять на ногах.

— Что?

— Ты, моя милая, совсем не умеешь радоваться жизни. Ты похожа на Люсьена. И знаешь что? По-моему, пора научить тебя наслаждаться прелестями земного бытия. И я это сделаю. Можешь сколько угодно тревожиться о том, что будет с нами завтра, но сегодня я намерен заставить тебя смеяться и забыть о том, что ты меня боишься.

— Я тебя не боюсь.

— Еще как боишься! — С этими словами он обошел вокруг стола и подхватил ее на руки.

— Гарет! Немедленно поставь меня на пол!

Он только рассмеялся в ответ и понес ее к кровати.

— Гарет! Я не ребенок, а взрослая женщина.

— Ты взрослая женщина, которая ведет себя как старуха. Супруге одного из шалопаев не годится так себя вести.

— Гарет! Я не хочу… то есть я не готова для этого…

— Для этого? Разве я говорил что-нибудь об этом? — Он положил ее на кровать. — Нет, милая Джульет, я не собираюсь делать это…

— В таком случае что ты собираешься делать? — удивилась она, пытаясь отодвинуться подальше.

— Ну, например, я намерен прогнать печаль из твоих глаз хотя бы на эту ночь. Я собираюсь заставить тебя забыть о своих бедах, о своих страхах, забыть обо всем, кроме меня. И знаешь, как я намерен этого добиться, дражайшая моя супруга? — Он ухватился за ее нижние юбки. — Я намерен щекотать тебя до тех пор, покаты не расхохочешься на весь Лондон!

Он наклонился над ней, изображая хищную птицу, и Джульет беспомощно вскрикнула, ощутив у себя на ребрах его пальцы, принявшиеся безжалостно щекотать ее.

Мгновение спустя оба они хохотали как безумные. Хорошо еще, что измученная Шарлотта крепко спала.

— Перестань, Гарет! — умоляла Джульет, из глаз которой от смеха текли слезы. — Перестань, черт тебя возьми!

После долгих уговоров он наконец внял мольбам Джульет и отпустил ее. Она, с трудом переводя дыхание, лежала поперек кровати с задранными, разметавшимися в полном беспорядке юбками и растрепавшимися волосами. Гарет улыбался, глядя на нее сверху вниз. Волосы у него тоже растрепались; одно колено — на кровати рядом с ней, а рука — на ее ребрах, где-то под правой грудью.

Их взгляды встретились. В комнате стало жарко и очень тихо. Он улыбнулся еще шире. Улыбка была призывная, игривая — искушающая. Рука его скользнула выше и обхватила грудь, большой палец неторопливо прикоснулся к прикрытому тканью соску, как бы испрашивая разрешения на дальнейшие действия.

Джульет замерла в напряжении. Гарет тоже не двигался. Каждый из них словно ждал от другого первого шага, хотя в их взглядах явственно читалось желание, которое ни он, ни она не решались выразить словами.

— Так не щекотно? — наконец спросил он.

— Нет. Не щекотно, — с трудом переводя дыхание, ответила она.

— Гм-м… — Он обвел пальцем вокруг соска. — А так?

У нее гулко забилось сердце. Горячая волна желания прокатилась по всему ее телу в ответ на его заигрывания.

— Пока нет, — хриплым шепотом пробормотала она.

Рука его передвинулась выше, пальцы, ухватившись за кромку ворота платья, застыли на мгновение, затем принялись мучительно медленно спускать лиф платья, обнажая грудь. Джульет стало трудно дышать. Она не отрываясь, смотрела на мужа, рука которого скользила все ниже и ниже.

— А так не щекотно, Джульет?

Джульет робко подняла руку и, прикоснувшись к его щеке, медленно провела пальцами по скуле и тронула его губы.

— Нет. Чтобы было щекотно, надо, наверное, нажать посильнее.

У него потемнели глаза, став из голубых почти синими. Только теперь она заметила, что он тоже дышит тяжело, что тело его напряглось от едва сдерживаемого желания.

Он почти совсем стянул лиф платья, высвободив напрягшиеся, набухшие соски и залюбовавшись тем, что открылось его взгляду. Он приподнял на ладони грудь, ощутив ее тяжесть, ее форму, шелковистость и теплоту кожи; потом со стоном рухнул рядом с Джульет на кровать, так что матрац громко скрипнул под тяжестью тела.

Его руки скользнули по ее пылающим щекам, пальцы зарылись в ее волосах. Он не отрываясь смотрел в ее глаза, находившиеся всего в нескольких дюймах от его лица.

Джульет кончиком языка облизнула пересохшие вдруг губы.

— Кажется, мне нравится, когда меня щекочут, — прошептала она.

Он улыбнулся, опустил ресницы, его дыхание — свежее, теплое, с едва заметным терпким запахом вина — коснулось ее лица. Он медленно опустил голову, и его губы нежно прикоснулись к ее губам, а их сердца впервые забились в унисон. Джульет, вздохнув, обняла мужа, ее пальцы скользнули по твердым мускулам под его сорочкой и, добравшись до шеи, зарылись в шелковистых, блестящих волосах на затылке. Горячая волна желания прокатилась по ее телу, и она забыла обо всем, растворившись в его поцелуе.

Некоторое время спустя он оторвался от ее губ.

— Можно остановиться на этом, Джульет, — хрипло произнес он. — Я сказал тебе, что не буду тебя принуждать. Клянусь Богом, я не буду…

Но она покачала головой, не желая прерывать это временное приятное забытье. Она притянула к себе его голову, и их губы снова слились в поцелуе — ее губы, мягкие, влажные, податливые, с его — твердыми и все более требовательными. Он обвел ее губы кончиком языка, потом его язык игриво раскрыл их и начал эротический танец с ее языком. С тихим стоном она притянула его ближе и, отыскав на ощупь пуговицы на его жилете, расстегнула их, затрепетав от прикосновения к его твердым, мощным мускулам под тканью сорочки. Джульет почувствовала, что его сердце колотится так же сильно, как ее собственное.

— О, Джульет, ты такая красивая! У меня нет слов, чтобы выразить это. Ты и не подозреваешь, как сильно я хотел и ждал этого момента…

Она чувствовала его горячее дыхание на своей щеке, его поцелуй стал настойчивее, язык погрузился глубже в ее рот. Запустив пальцы в его густые волосы, она нащупала ленточку, которой была стянута косица, и развязала ее, позволив его шелковистым, золотисто-русым кудрям свободно рассыпаться по плечам. Сама того не желая, она вдруг вспомнила, как в другом месте и в другое время лежала вот так же с мужчиной, очень похожим на этого, однако не почувствовала ни стыда за то, что делает, ни сожаления. Образ того, другого мужчины померк в воспоминаниях, вытесненный новым чувством к тому, кто стал ее мужем. Его теплые пальцы нежно пощипывали ее набухшие соски. Ее тело радостно отзывалось на каждое его прикосновение, она со стоном потянулась к нему, отдаваясь его ласкам.

Сама она тоже знакомилась с его телом. Ее рука скользнула по твердым, как камень, плечам, спустилась по впадине позвоночника и по крутому склону ягодиц, переместилась на упругую мышцу бедра. От ее осторожных прикосновений у него участилось дыхание. Оторвав губы от ее рта, он зарылся лицом в горячее углубление возле горла, целуя ее нежную кремовую кожу, а его рука все гладила и сжимала ее обнаженную грудь. Джульет откинула назад голову, чувствуя на шее его горячее дыхание и его поцелуи, сменившиеся прикосновением проворного теплого языка.

Пальцы его тоже не оставались без дела, поглаживая напрягшиеся соски и беспредельно воспламеняя Джульет.

— О Гарет… — пробормотала она, не то застонав, не то всхлипнув.

Не отрывая лица от ее груди, он рассмеялся:

— Ах, Джульет, я тебя сильно недооценил. Должен признать, ты все-таки умеешь радоваться жизни!

Он слышал, как она постанывает от удовольствия под его поцелуями. Тогда рука его медленно заскользила вниз по животу, задержавшись на бедре, обрисовывавшемся под голубым атласом, и двинулась ниже. Как приятно было слышать свое имя, срывающееся с ее губ, и чувствовать, что ее тело страстно отзывается на каждое прикосновение! Сам он едва сдерживался, почти утратив способность мыслить от страстного желания.

Вцепившись пальцами в его волосы, она прижала его голову к своей груди, как бы прося его продолжать, безмолвно передавая ему свое желание. Она сводила его с ума. Она что-то бессвязно лепетала, тело ее вздрагивало.

Он тоже дрожал. Его рука спустилась по бедру и ноге, обтянутой шелковым чулком. Взявшись за край юбок, он поднял их до колена, обнажив очаровательные стройные щиколотки и икры, потом его дрожащие пальцы двинулись выше, медленно приближаясь к заветному месту — средоточию ее страсти.

Как он и ожидал, там было горячо и влажно. Продолжая целовать ее грудь, он принялся поглаживать большим пальцем средоточие ее женственности.

— О Гарет, — едва переводя дыхание, шептала она. — Гарет… прошу тебя…

Почувствовав ее нетерпение, он поднял ее юбки выше пояса и даже охнул от восторга, когда его взору открылись длинные, безумно соблазнительные ножки, стройные бедра, треугольник темных шелковистых волос, а под ними — самое нежное, самое интимное местечко. Не в силах удержаться, он прикоснулся к нему губами и языком, чтобы попробовать ее на вкус. Он медленно поднял голову, чтобы заглянуть ей в лицо, и тут его внимание неожиданно привлек какой-то шорох возле двери. Взглянув на дверь, он заметил, что сквозь овальную замочную скважину виден свет. Свет на мгновение исчез, затем появился вновь. За ними кто-то наблюдал.

Ярость затуманила его взор, в висках застучало, он задрожал, но все-таки нашел в себе силы прикрыть собой ее тело, когда она достигла кульминации, и поцелуем заглушить непроизвольно вырвавшиеся у нее страстные крики. Потом, опустив ее юбки и грубо выругавшись вполголоса, он поднялся с кровати, схватил свою шпагу и ринулся к двери.

— Гарет! — окликнула она его.

Но Гарет видел только проклятую замочную скважину.

Я убью мерзавца!

Глава 19

Он распахнул дверь с такой силой, что чуть не сорвал ее с петель. Так и есть! Попались, голубчики! На лестничной площадке толпились несколько незнакомых ему наглецов, которые по очереди подглядывали в замочную скважину в надежде увидеть ее обнаженное тело. Тело Джульет.

Тело его жены!

Гарет пришел в бешенство.

— Вонючие мерзавцы! — заорал он и, ослепленный яростью, бросился со шпагой на того, кто стоял ближе остальных.

Человек, более здравомыслящий, чем Гарет, не рискнул бы напасть на Джо Ламфорда, великана, который был значительно тяжелее и дюймов на семь выше его. Человек, более здравомыслящий, чем Гарет, не стал бы набрасываться на здоровенного мужчину, напоминающего телосложением жеребца-тяжеловоза. Человек, более здравомыслящий, чем Гарет, не полез бы в драку с признанным королем лондонских боксерских рингов.

Однако в тот момент лорда Гарета де Монфора нельзя было назвать здравомыслящим человеком.

Его кулак опустился на челюсть Ламфорда, и этот гигант, удивленно крякнув, рухнул навзничь, придавив мощным телом нескольких своих приятелей, как упавшее дерево давит травинки. На лестничной площадке было тесновато, и кто-то, потеряв равновесие, покатился кувырком вниз по лестнице, вопя во все горло от страха и боли.

Гарет даже внимания на него не обратил. Он видел только безобразную разбитую физиономию своего противника, сломанный нос и рот, в котором не хватало нескольких зубов и который в тот момент изрыгал площадную брань.

Рассвирепевший Гарет продолжал яростно обрабатывать его кулаками. Удар раздробил великану скуловую кость и вышиб коренной зуб. Тогда, взревев от боли, он изловчился подняться на ноги и всей своей огромной массой с размаху впечатал в стену насевшего ему на спину Гарета, едва не раскроив тому череп. Со стены сорвалась картина, которая чудом не пробила Гарету голову. Обезумев от ярости, он снова вскочил на ноги и ринулся в драку, безжалостно молотя кулаками противника. Он бил, защищался от ответных атак и снова бросался на противника, нанося быстрые, резкие удары. Из разбитой губы великана ручьем текла кровь, он ревел, как раненый зверь. Внизу собралась целая толпа; дерущимся что-то кричали, некоторые пытались взобраться вверх по лестнице. Впереди всех, словно флагманский корабль, спешила к месту происшествия пышущая гневом Лавиния Боттомли.

— Прекратите немедленно, вы, оба! Я не позволю устраивать побоище в моем доме! Ни за что!

Гарет, ловко блокировав удар противника, сам нанес ему удар справа. Гигант пошатнулся, но, развернувшись, ударил Гарета под ребра, так что у того перехватило дыхание. За спиной кто-то одобрительно взвизгнул, и Гарет, вне себя от гнева и все еще не оправившись от удара головой о стену, не раздумывая повернулся и нанес сокрушительный удар в скулу какому-то толстому зеваке. Толстяк, потеряв сознание, рухнул на руки своих приятелей.

— Получил, вонючий извращенец? — прохрипел Гарет, снова поворачиваясь к великану. — Я вас всех проучу! Я отобью у вас охоту подглядывать за леди!

Великан покачнулся, крики и возгласы со всех сторон слились в оглушительный нарастающий шум. Кулаки продолжали наносить безжалостные удары. Кровь лилась на ковер, забрызгивала стены. Великан явно терпел поражение. Гарет чувствовал, как чьи-то пальцы хватали его за плечи, пытаясь оттащить, но это вмешательство злило его еще больше. Лицо его было влажным от пота, пряди волос упали на глаза, дыхание стало хриплым и прерывистым. Кто-то, возможно Марио, попытался схватить его сзади, но, отведав мощного кулака Гарета, отказался от дальнейших попыток. Бой закончился полным поражением великана. Он в последний раз вяло взмахнул кулаком, глаза его закатились, он качнулся вперед и тяжело рухнул на ковер. Гарет успел заметить промелькнувшее в дверном проеме бледное лицо Джульет, которая в ужасе смотрела на него.

Было слышно, как, проснувшись, громко заплакала Шарлотта.

Толпа в замешательстве глазела на Гарета, некоторые даже в страхе попятились.

— Боже милосердный! Он нокаутировал самого Джо Ламфорда! — раздавался со всех сторон благоговейный шепот. И тут, перекрывая все прочие звуки, послышался пронзительный голос Лавинии, которая, перешагнув через тело поверженного великана, в воинственной позе остановилась перед Гаретом.

— Как вы посмели! — завопила она. — Я приютила вас, предоставила вам стол и кров, а вы отблагодарили меня тем, что испортили мой коридор, мою лестницу, мою картину! Будьте вы прокляты, лорд Гарет!

Гарет, у которого все еще кружилась голова, медленно огляделся вокруг. Он мало-помалу приходил в себя, и его постепенно охватывал ужас от содеянного.

Нельзя сказать, что он сожалел о своем поступке. Ведь он защищал честь жены! Но он умудрился лишиться единственного места, где им дали приют на ночь! Хуже всего то, что он поставил в крайне неловкое положение Джульет. Ведь к утру о том, что здесь произошло, узнает весь Лондон!

Ох, Джульет, Джульет. Я очень виноват перед тобой.

Прижав ко лбу кровоточащие кулаки, Гарет прислонился спиной к стене. Как будто откуда-то издали доносились до него гневные слова стоявшей перед ним Лавинии. Он видел, как все вокруг глазели на него, словно он был чудовищем, и пожалел, что кодекс чести позволял драться только с одним противником, иначе он с удовольствием вызвал бы на дуэль всю ораву сразу и скрестил бы с ними шпаги. Тем более что шпагой он владел гораздо лучше, чем приемами кулачного боя. По толпе пробежал шепот, кто-то попытался схватить его за плечо, но он сердито стряхнул с себя руку. Лавиния продолжала причитать об ущербе, причиненном ее картине, ее ковру.

Гарет почувствовал отвращение к себе за то, что поставил Джульет в неловкое положение, и, опустив голову, прижал к вискам окровавленные кулаки.

И тут он услышал легкие шаги по коридору.

Ее шаги.

Все притихли.

Она решительно подошла к нему, отвела от его лица израненные, кровоточащие руки и обняла своего ангела-воителя.

Потом, продолжая обнимать его одной рукой, она обернулась и обвела всех присутствующих жестким, сердитым взглядом.

Никто не шевельнулся.

— Вы заверили моего мужа, что нам здесь никто не помешает, — напомнила она разгневанной содержательнице борделя. — Он обладает не только горячим нравом, но и чувством чести, которым отличаются только настоящие рыцари. А ваше дурацкое развлечение у замочной скважины обострило оба эти качества, превратив их во взрывоопасную смесь. Так что все вы получили по заслугам. Стыд и позор всем вам!

— Но он сломал мою дверь! И моя картина испорчена! Я привезла ее из Франции. Знаете, сколько она стоила? Мой ковер испорчен, в стене трещина, а уж о репутации заведения и говорить нечего! Мне теперь никогда не удастся восстановить ее!

Гарет выпрямился, откинув с лица пряди волос.

— Послушай, Лавиния, я заплачу тебе за картину, — пробормотал он, стирая тыльной стороной ладони ручеек крови, сочившийся из уголка рта. — Скажи мне, сколько она стоит, и я заплачу.

Однако Лавинию Боттомли не так-то просто было урезонить.

— Картина бесценна! — твердила она. — Вы что, не понимаете? Бес-цен-на!

— Мой муж сказал вам, что заплатит, — осадила ее Джульет, которая твердо знала, что все имеет свою цену. Ее изящная ручка все еще обнимала Гарета, сдерживая его и придавая устойчивость, словно спасительный якорь. — Отправьте чек в резиденцию Монфоров, и его светлость, я уверена, возместит вам ваши потери.

— Уж будьте уверены, ему придется это сделать! А теперь выметайтесь отсюда вместе с вашим орущим отпрыском, пока я не приказала Марио вышвырнуть вас.

Эй, Марио!

Итальянец, смущенный и озадаченный таким поворотом событий, а также памятуя о сокрушительной силе кулаков Гарета, потоптался на месте и робко шагнул вперед.

— Не надо, — жестом остановил его Гарет. — Нет необходимости выгонять меня силой, любезный. На сегодня хватит и того, что было, — сказал он и крепко прижал к себе Джульет, бесконечно гордясь тем, что она встала на его защиту. Но когда он перевел взгляд на содержательницу борделя, любой, кто знал де Монфоров, заметил бы угрозу в этом безмятежном взгляде и содрогнулся от страха. — Мы уходим, Лавиния. Но если хоть кто-нибудь узнает от тебя о том, что мы были здесь, я сделаю так, что твое заведение будет посещать только самый мерзкий сброд. Уж я позабочусь о том, чтобы ни один человек из общества на пушечный выстрел не подошел к твоему заведению, и тебе придется закрыть дело из-за отсутствия подходящей клиентуры. Ты меня понимаешь, Лавиния?

Я тебя разорю.

Лавиния, побелевшая как мел, прижала руку к груди и попятилась.

Гарет медленно обвел всех присутствующих ледяным взглядом. Обняв жену за талию, он повел ее назад в комнату, где они молча собрали свои вещи и потеплее закутали в одеяло все еще не успокоившуюся Шарлотту. Потом так же молча они спустились вниз по лестнице, причем Гарет не снимал руку с эфеса шпаги на случай дальнейшего выяснения отношений.

Когда они уходили, никто не произнес ни слова.

И никто не заметил также, что следом за ними из заведения проворно выскользнул какой-то неприметный человек.

Глава 20

Дверь за ними закрылась, и они остались одни.

Выброшенные среди ночи на темную улицу со всеми подстерегающими там человека опасностями.

Лил сильный дождь. Холодный, пронизывающий ветер трепал на них одежду, лохматил волосы; с ветром доносились запахи дыма, уличной грязи, сточных канав, мокрого камня и навоза.

Отчаянное положение.

Стоя под дождем со своей маленькой семьей, Гарет чувствовал себя самым безнадежным неудачником в мире.

Чарльз никогда не подверг бы свою жену такому испытанию. Чарльз не допустил бы, чтобы их вышвырнули вон из теплого, сухого угла. Что о нем подумает теперь Джульет! Он был зол на себя за то, что не сдержал свой горячий нрав и сам лишил их вполне комфортабельного ночлега в безопасном месте. Однако злость на себя не шла ни в какое сравнение со стыдом за то, что он подверг их всех такому унижению.

Его жена вздрогнула от холода и плотнее закуталась в свой плащ, безуспешно пытаясь прикрыть от дождя ребенка. Гарет выругался вполголоса. К ночи сильно похолодало. В такую погоду женщине с ребенком не годится быть на улице. Гарет торопливо стащил с себя плащ и прикрыл Джульет с малышкой.

— Не надо, Гарет, ты промокнешь, — запротестовала она, стараясь перекричать дробный стук дождя по тротуару и мостовой. — На мне уже есть плащ, а если ты отдашь мне свой, у тебя ничего не останется.

Поделом, подумал он. Так мне и надо!

— Полно тебе. Я сегодня уже сыграл роль глупца, позволь мне теперь сыграть благородного спасителя, — сказал он, застегивая капюшон под ее подбородком. Застегнув доверху пуговицы плаща, он оставил лишь небольшое отверстие, сквозь которое виднелись носик и макушка Шарлотты. — Я не допущу, чтобы вы с девочкой простудились. А теперь — в путь. Эти негодяи так просто не успокоятся. Нам небезопасно задерживаться здесь.

Упакованный второпях сундучок Джульет так и стоял на ступеньках, где его оставил Марио. Гарет поднял его, вскинул на плечо, и они с Джульет зашагали под дождем по лужам, направляясь на юг. Дождь сек его лицо. Ныли плечи после удара о стену. Он ощущал тупую, пульсирующую боль в голове, хотя не смог бы сказать, была ли эта боль тоже следствием удара или же голова болела от злости на себя и, конечно, на эту ораву негодяев у Лавинии.

Они торопливо шли по темной улице. Оба молчали.

Гарет не имел ни малейшего понятия, что делать дальше.

Наверное, надо вернуться в конюшню, забрать Крестоносца, а потом… потом он что-нибудь придумает. Надо поскорее решить этот вопрос. Нельзя, чтобы его жена и ребенок находились на улице в такую ночь. Опасность подстерегала их в каждом узком переулке, в каждой темной подворотне, Тем временем дождь припустил еще сильнее; одежда Гарета промокла насквозь, ему стало холодно. Но это не охладило его гнев на Лавинию и всю ее компанию. Он украдкой взглянул на шагавшую рядом Джульет. Та склонилась над Шарлоттой, стараясь прикрыть дочь от дождя.

Гарет едва поборол в себе импульсивное желание вернуться к Лавинии и не просто сорвать свой гнев на первом, кто попадет под руку, а расправиться со всей оравой безмозглых лоботрясов, которые подглядывали за ними в замочную скважину. Если бы не они, ничего бы не случилось и Гарет с Джульет находились бы сейчас в удобной, теплой комнате, а не брели по опасным после полуночи лондонским улицам под проливным дождем.

Он снова искоса взглянул на Джульет. Она почти не разговаривала с ним, пока они одевались и складывали вещи. Он знал, что она не сердится на него ни за побоище, ни за то, что их вышвырнули из борделя. Нет, причина была не в этом. По тому, как она отводила глаза, стараясь не встречаться с ним взглядом, по тому, как она замкнулась в себе, спрятавшись от него, словно улитка в раковину, он понял: ее привела в полное смятение сцена, разыгравшаяся между ними в постели.

Черт возьми! Почему он сразу не догадался?

Конюшня находилась в нескольких минутах ходьбы от дома Лавинии. Он возьмет Крестоносца и отвезет свою семью в гостиницу — вот что он сделает. В самую лучшую в Лондоне гостиницу, чтобы изгладить из памяти то, что произошло в борделе. И если экономная Джульет примется ворчать, что он зря транжирит деньги, он пропустит это мимо ушей. Как-никак это их брачная ночь. Он ругал себя за то, что сразу не отвез ее в приличную гостиницу, ведь он намеревался сделать это с самого начала.

Когда они свернули на Нью-Бонд-стрит, Гарет почувствовал, что за ними кто-то идет.

Его рука привычным движением потянулась к шпаге.

— Что-нибудь не так? — спросила Джульет, бросив на мужа встревоженный взгляд.

— Не останавливайся, Джульет. Мне кажется, кто-то преследует нас.

Джульет отнюдь не относилась к числу изнеженных глупышек, которые впадают в истерику по любому поводу. Крепче прижав к себе Шарлотту, она подчинилась его приказанию.

Они ускорили шаг. Гарет оглянулся через плечо и увидел, что не ошибся. Кто-то шел за ними следом.

Ах, пропади все пропадом. До конюшни еще довольно далеко. Далеко и до Беркли-стрит, Пиккадилли или до его клуба на Сент-Джеймс. До какого-нибудь безопасного района.

— Прибавь шагу, Джульет.

Она подчинилась. Их преследователь тоже ускорил шаг. Почувствовав напряжение матери, захныкала Шарлотта.

— Джульет!

Она взглянула на мужа. В этих обстоятельствах лицо любой другой женщины выражало бы страх. Но не такова была Джульет. Ее овальное личико под темным капюшоном побледнело от гнева. Гнева, направленного на того, кто угрожал ее ребенку, ее мужу, всему, что было ей дорого.

— Ты умеешь стрелять из пистолета? — спросил он на ходу, низко склонившись к ее уху.

— Конечно, умею.

— Пистолет у меня за поясом. Раздвинь фалды фрака и достань его, постарайся сделать это по возможности незаметно. Если на нас нападут, я хочу, чтобы ты взяла пистолет и убежала, пока я буду задерживать бандита. Важно лишь, чтобы ты и Шарлотта спаслись, остальное — пустяки.

Она бросила на него возмущенный взгляд:

— Думаешь, я убегу и брошу тебя?

— Дорогая, я вполне способен позаботиться о себе. А теперь доставай пистолет.

Она ловко вытащила оружие и спрятала его в тяжелых складках плаща Гарета.

Их преследователь был теперь совсем близко. Он тоже почти бежал, шлепая по лужам. Гарет резко свернул на Братон-стрит, потянув за собой Джульет. Поставив на землю сундучок, он прислонился спиной к мокрой каменной стене углового здания. Как только их ничего не подозревающий преследователь тоже повернул за угол, Гарет схватил его за горло и швырнул спиной о стену дома с такой силой, что тот только охнул.

Гарет вытащил из ножен шпагу — кровь отхлынула от лица незнакомца.

— Мне не нравится, когда меня преследуют, — прохрипел Гарет, сжимая руку на горле мужчины и прижимая острие шпаги к его челюсти. Он рывком затянул галстук на горле незнакомца и не отпускал до тех пор, пока тот, хватая ртом воздух, не поднял руки, прося пощады. — Вы один или вас тут целая компания?

Человек закашлялся, жестами показывая, что ему не хватает воздуха.

Гарет дернул его вперед, потом снова швырнул к стене, держа шпагу в боевой готовности. Краем глаза он видел, что Джульет стоит под дождем с ребенком в одной руке и пистолетом в другой.

Незнакомец приложил руку к горлу и откашлялся.

— Клянусь вам, я был один, — наконец смог сказать он.

Гарет решил проверить. Отступив на шаг, он заглянул за угол, на Нью-Бонд-стрит, которая действительно была пустынна, если не считать пары экипажей, двигавшихся по мостовой. Потом, не выпуская из руки шпаги, он отвел падавшие на глаза волосы и гневно взглянул на незнакомца.

— Теперь я узнаю вас, — холодно произнес он. — Вы были у Лавинии, не так ли?

— Да, был, — спокойно сказал мужчина, поправляя галстук. Поняв, что Гарет не собирается его убивать, он мигом пришел в себя. — Правда, я удивлен, что вы меня заметили, лорд Гарет. Ведь вы были полностью поглощены тем, что делали. — Он вежливо улыбнулся. — Такого мастерского боя я еще никогда не видывал. Завтра об этом будет говорить весь Лондон.

— Обойдитесь без лести. Что вам нужно?

— Ничего. Просто я хотел поговорить с вами, милорд. Только не под дождем. Не могли бы мы поговорить где-нибудь в более сухом месте?

— Все зависит от того, о чем пойдет разговор.

— Об одной возможности, которая могла бы принести выгоду нам обоим. И немалую выгоду, сказал бы я.

Гарет, прищурив глаза, окинул незнакомца оценивающим взглядом. Это был высокий мужчина средних лет с узким продолговатым лицом и близко посаженными глазами. На нем был тщательно уложенный парик, локоны которого уже сильно пострадали от пребывания под дождем. Его одежда отличалась показным шиком, что свидетельствовало о дурном вкусе. Туфли украшали слишком броские пряжки, а на эфесе шпаги, которую он так и не вынул из ножен, красовался вычурный орнамент. Очевидно, он был довольно богат, но Гарету что-то подсказывало, что перед ним не джентльмен, а человек, который из, кожи вон лезет, стараясь сойти за джентльмена.

— Если вам нужно было поговорить со мной, то почему вы не сделали этого в заведении мадам Боттомли? — спросил Гарет.

— Согласитесь, время и место были неподходящими.

А потом, когда я хотел подойти к вам, вы уже ушли. Поэтому-то, простите, я и последовал за вами.

— Так и быть, я вас выслушаю, — сказал Гарет. — Идите впереди, чтобы я вас видел. Пошли.

И они отправились в путь по Братон-стрит. Незнакомец шел впереди, за ним следовал Гарет с обнаженной шпагой, острие которой находилось в нескольких дюймах от спины незнакомца. Джульет спокойно шествовала рядом с ним.

— Следующий поворот направо, затем налево к конюшням, — коротко скомандовал Гарет.

Незнакомец кивнул и подчинился.

Несколько минут спустя они добрались до конюшен, обнесенных каменными стенами, где пахло сеном и лошадьми. На улице лил дождь, а здесь, под крышей, животные, защищенные от непогоды, лениво жевали сено.

— Так, — сказал Гарет, вглядываясь в физиономию незнакомца в полумраке, — назовите свое имя и род занятий. Быстро!

Незнакомец отвесил низкий поклон, но что-то в его 1 манерах заставило Гарета насторожиться. Что-то выдавало в нем прощелыгу, плута, который хочет казаться более значительным, чем есть на самом деле, и претендует на место, которое ему не принадлежит.

— Я Джонатан Спеллинг, владелец Суонторпского поместья в Абингдоне, графство Беркшир, — сказал он, наблюдая за выражением лица Гарета. Взгляд у него был цепкий, колючий, хотя на лице застыла вежливая улыбка. — Возможно, вы о нем слышали, милорд?

Гарет постарался, чтобы потрясение от услышанного не отразилось на его лице. Суонторпское поместье. Еще бы ему не слышать о нем! Если бы не причуды судьбы, он, возможно, очень хорошо знал бы это поместье. Оно было некогда составной частью огромных герцогских земельных угодий, которыми владел теперь Люсьен, и занимало большую площадь прекрасных плодородных земель вдоль берега Темзы. Еще до рождения Гарета поместье проиграл за карточным столом его дед. Последний раз Гарет слышал о Суонторпе много лет назад. Недоверие, которое он уже испытывал к этому льстивому пройдохе, теперь только увеличилось.

— Вы знаете, что я о нем слышал, — процедил Гарет сквозь зубы. — Оно принадлежало моей семье, пока мой дед не проиграл его в карты.

— Так все и было. В ту ночь за карточным столом с вашим дедом играл мой дядюшка. После его смерти Суонторп перешел ко мне.

Гарет окинул Спеллинга неприязненным взглядом:

— Предположим. Но как вы узнали, кто я такой? Мы с вами никогда раньше не встречались.

Спеллинг пожал плечами:

— Каждый, кто что-нибудь собой представляет, знает де Монфоров, милорд. Вы и ваши братья, не говоря уж о ваших друзьях, не раз заставляли говорить о себе весь Лондон. К тому же если бы я сомневался, то у Лавинии можно было получить самые подробные сведения.

Гарет крепко сжал эфес шпаги и прищурился. Этот человек не вызывал у него доверия, и ему не хотелось, чтобы Спеллинг сшивался возле его жены и дочери.

— Продолжайте.

Спеллинг усмехнулся, и Гарет понял, что он, в свою очередь, пристально наблюдает за ним.

— Скажите, лорд Гарет, вы так же хорошо владеете шпагой, как и кулаками? — неожиданно спросил он.

Гарет приподнял бровь.

— Вы меня вызываете на дуэль?

Спеллинг рассмеялся:

— Нет, нет, милорд. Поверьте, я не горю желанием отведать ни вашей шпаги, ни вашего кулака. Я всего лишь подумал, что мог бы предоставить вам место, где можно было бы вашу ловкость и силу обратить в фунты стерлингов.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Два месяца назад я был свидетелем вашей дуэли с лордом Линдсеем в Гайд-парке. К тому же до меня дошли слухи, что вы сейчас оказались на мели.

— Вот как? — холодно проговорил Гарет, прикидывая, кто из его так называемых друзей мог об этом проболтаться.

— Полно вам, милорд! В Лондоне у каждого есть уши, и один наш общий знакомый — я имею в виду виконта Кэллоуфильда — случайно услышал, что ваши друзья в клубе не далее как сегодня вечером обсуждали вашу дальнейшую судьбу и даже заключали пари. Не надо сердиться, лорд Гарет. Вы же знаете, как быстро расползаются слухи!

Кстати, — продолжил Спеллинг, — человек, которого вы сегодня с такой ловкостью отправили в нокаут — не тот, кто по глупости подвернулся вам под горячую руку, а другой, огромный верзила, — работает у меня на договорной основе. Вы бывали на кулачных боях, лорд Гарет? Если бывали, то знаете, что это Джо Ламфорд, непобедимый король лондонских кулачных боев, — хихикнул Снеллинг. — То есть он был непобедимым, пока вы не уложили его на ковер у Лавинии. Интересно, что подумает бедняга Джо, когда придет в себя?

Гарет молчал, недоверчиво поглядывая на Снеллинга. А тот сказал:

— Вот я и подумал, не пожелаете ли вы провести несколько кулачных боев у меня. Ну, понимаете, несколько поединков на ярмарках. Вы собрали бы толпы зрителей.

И заработали бы немалые деньги. А я предложу вам такие выгодные условия, что вы не сможете отказаться: доходы пополам, так сказать, пятьдесят на пятьдесят, а кроме того, бесплатное жилье и стол в Суонторпе для вашей семьи.

Ну как, молодой человек? Звучит заманчиво, не так ли?

— Вы совсем спятили! — поразилась Джульет.

Но Гарет молчал. Возмущенный и оскорбленный этим предложением, он на мгновение лишился дара речи. Потом, презрительно усмехнувшись, бросил:

— Вы оскорбляете меня, сэр, подобным Предложением. Джентльмены не дерутся на шпагах ради денег, с помощью шпаги они лишь решают вопросы чести!

— Ладно, пусть будет шестьдесят на сорок плюс дом в Суонторпе в ваше пользование!

— Идите к дьяволу, я не унижусь до этого! — возмущенно воскликнул Гарет. — Если бы вы были джентльменом, я бы вас самого вызвал на дуэль за то лишь, что вы осмелились предложить мне подобное!

— Я только коммерсант. Но вы подумайте на досуге над моим предложением, — сказал, ничуть не смутившись, Снеллинг и похлопал Гарета по плечу. Потом вытащил из кармана визитную карточку и протянул ее Гарету:

— Вот, возьмите на всякий случай.

Гарет даже не взглянул на визитку. Окинув Снеллинга презрительным взглядом, он повернулся и вложил шпагу в ножны.

— Если вы сию же минуту не уберетесь отсюда, Спеллинг, я проделаю с вами такое, что случившееся с вашим непобедимым Ламфордом покажется детской забавой.

Спеллинг поднял руки, словно прося пощады, и бросил свою карточку в солому под ногами Гарета.

— Доброй вам ночи, — вежливо сказал он, ухмыльнулся и исчез в темноте, помахав через плечо рукой.

— Каков мерзавец! — негодовал Гарет. — Каков наглец! Может, он считает меня медведем, которого водят по ярмаркам и заставляют плясать за деньги на потеху толпы? Только этого не хватало!

Джульет возвратила ему пистолет.

— Не обращай внимания, — сказала как всегда практичная Джульет. Он заметил, правда, что лицо у нее побледнело, а губы напряженно сжались. — У нас возникла значительно более сложная проблема.

— Знаю, нам надо найти место для ночлега.

— Хуже. — Она протянула ему его плащ. — Исчез сверток с деньгами, которые нам дали герцог и Перри. Думаю, он выпал из кармана, когда мы убегали от Снеллинга.

Глава 21

— Как исчез?

— Я проверила оба кармана, Гарет. Его нигде нет.

Выругавшись вполголоса, он сам проверил карманы, даже вывернул их наизнанку. Она права, деньги исчезли.

Помрачневший Гарет взял Джульет за руку, и они снова отправились под дождем по улицам.

Они проделали весь путь, дошли даже до борделя, осматривая по дороге каждый булыжник, каждую лужу, заглядывая в подворотни.

Безрезультатно.

— Делать нечего. Деньги потеряны. Теперь мы действительно в безвыходном положении, — пробормотал Гарет. — Черт возьми, Джульет, почему ты не спрятала деньги ненадежнее?

— Я думала, что карман застегнут на пуговицу.

— Там нет никаких пуговиц!

— Откуда мне знать? К тому же ты сам положил их туда, так что нечего злиться на меня!

— А ты всегда так беспокоишься о деньгах, что могла бы быть повнимательнее!

Они стояли под проливным дождем — промокшие, растерянные, рассерженные.

Наконец Джульет, тяжело вздохнув, процедила сквозь зубы:

— Ничего не поделаешь, Гарет. Нравится тебе это или нет, но придется ехать в резиденцию де Монфоров.

— Нет.

— Рассуждай здраво, Гарет. У нас нет денег, нам некуда пойти, мы стоим под проливным дождем… У нас просто нет выбора!

— Нет, у тебя есть выбор. А я там жить не буду!

— Ладно. В таком случае я сделала свой выбор! Я хочу, чтобы ты немедленно отвез туда меня и Шарлотту!

Ноздри его затрепетали. Он пристально взглянул на жену, потом взял за руку и снова повел в конюшни. Там он оседлал Крестоносца, и все они снова пустились в путь под проливным дождем. Шарлотта, хотя и была плотно укутана, тоже промокла и принялась плакать.

Напряжение росло. Оба молчали, едва сдерживая гнев.

— Уже близко?

— Еще пять минут, — резко ответил Гарет. Видит Бог, он сыт по горло всем этим — ответственностью, проблемами, необходимостью обо всем думать. Короче, всем, что свалилось на его голову после того, как у алтаря он ответил «да» на вопрос священника. Неужели в этом и заключается супружеская жизнь?

Он отвез их в городской особняк Люсьена, горделиво возвышавшийся за высоким забором из кованого металла. Не задерживаясь, он проводил Джульет вверх по ступеням и кулаком постучал в дверь.

Дверь открыл Гаррис, вышколенный дворецкий герцога.

— Милорд?!

— Гаррис, это мои жена и дочь. Они останутся здесь, пока я не приеду за ними. Спокойной ночи.

— Гарет! — сердито воскликнула Джульет. — Ты не можешь бросить нас здесь!

— Ты хотела приехать сюда, вот я тебя сюда и привез.

Я не намерен спорить с тобой!

— А как же ты? Куда ты поедешь?

— Разве это имеет значение?

— Да!

— Я не знаю, — пробормотал он. Взяв у нее свой мокрый плащ, он резко повернулся и бросился к Крестоносцу, ожидавшему его у решетки забора.

Он так и не оглянулся.


Они были в безопасности.

Почувствовав большое облегчение, он чуть было не пустил Крестоносца галопом. Тяжкое бремя забот, хотя бы временно, свалилось с его плеч, он снова стал вольной птицей. Ни жены, ни ребенка, ни ответственности — ничего! Великолепно! Но как-то… странно. Чем дальше отъезжал от дома Гарет, тем сильнее охватывало его смятение, и он уже не знал, то ли ему праздновать вновь обретенную свободу — а Именно таков был его первый порыв, — то ли заглушить бутылкой виски охватившее его острое чувство утраты. Прежний Гарет радовался бы жизни. Но теперь… теперь, когда гнев его утих (возможно, все-таки он сам виноват, что они потеряли деньги, ведь это он положил их в карман), а Крестоносец уносил его все дальше и дальше от жены и дочери, ему почему-то не было радостно. Без них он почувствовал себя опустошенным, сбитым с толку и каким-то растерянным.

Что, черт возьми, с ним происходит?

Он замедлил ход коня и свернул на Ганноверскую площадь. Порыв ветра с дождем ударил ему в лицо. Он натянул поглубже треуголку и наклонил голову. В нос ударил терпкий запах влажной лошадиной шкуры. Что за проклятая, что за мерзкая ночь!

Он продвигался к югу, сам не зная, куда ехать и что делать. Он совсем приуныл, продрог, а его временное облегчение (которое даже и эйфорией-то не назовешь) от того, что ему теперь не о ком заботиться, кроме самого себя, уже испарилось. Он попробовал вернуть его. Не получилось. Он хотел было поехать в свой клуб на Сент-Джеймс, но, поразмыслив, решил не делать этого.

Насквозь промокший, небритый, он выглядел как последний бродяга, которому не место рядом с изысканными джентльменами в «Уайте». К тому же и денег у него не было.

Нет денег.

Ему вдруг стало страшно: он впервые осознал всю сложность создавшегося положения.

У него нет денег!

Что же ему делать?

Он мог бы попросить взаймы у своих приятелей, но тут были свои сложности. Во-первых, он понятия не имел, где сейчас находятся члены компании шалопаев. А во-вторых, финансовое положение большинства его приятелей было не лучше, чем у него, не считая, конечно, Перри, который — в отличие от всех прочих — получил наследство и был при деньгах.

Перри. Да, пожалуй, надо найти его. Старина Перри ему помог бы.

Он повернул к клубу «Уайте». Сквозь завесу дождя гостеприимно поблескивали его теплые огоньки. Хорошо бы сейчас зайти в клуб, сбросить промокшую одежду и отогреться возле камина, но в таком виде он не мог заявиться туда. Ему было неудобно даже подняться по ступеням и спросить, здесь ли его приятель.

Ответ, который он получил, не обнадеживал. Нет, лорда Брукгемптона в клубе нет, он уехал час назад вместе со своими друзьями. Гарет знал, с какими именно друзьями уехал Перри. И он поехал дальше, промокший, окончательно приунывший. Сейчас эти самые друзья были нужны ему, как никогда раньше.

Он отправился прямо в городскую резиденцию Брукгемптонов, где мать Перри заявила ему, что ее сын лег спать, и захлопнула дверь перед его носом. Он побывал в городских домах других своих друзей, где получил такой же прием от их мамаш, которые, наслушавшись рассказов матери Перри о его проделках, ополчились на него, считая, что он дурно влияет на их драгоценных сынков.

К часу ночи он продрог окончательно и проголодался. К двум часам у него разболелось горло. К трем, окончательно измучившись, он медленно ехал, сам не зная куда. Он бесцельно кружил по Ганноверской площади, Пэлл-Мэлл и Пиккадилли, но не встретил ни Кокема, ни Чилкота, ни Одлета — никого. Он снова повернул Крестоносца к северу и поехал вдоль Албемарл-стрит. Стук копыт эхом отдавался от стен темных домов, обрамлявших улицу с обеих сторон. Откуда-то из темноты появился уличный мальчишка и стал просить милостыню. Гарет, который чувствовал себя таким же несчастным, как и этот маленький оборванец, полез было в карман, чтобы достать монетку. Он совсем забыл о том, что в карманах у него пусто. Оборванец сердито обругал его, плюнул под ноги Крестоносцу и скрылся в ночи. Гарет снова остался один.

Делать нечего — он свернул на Братон-стрит, к конюшням. Здание было сырое и холодное, но там по крайней мере можно было укрыться от дождя. Дрожа от холода, Гарет снял мокрое седло с Крестоносца, обтер коня пучком соломы и устало побрел в угол, где и расположился, положив под голову седло, на холодном каменном полу.

От пола пахло конским навозом, и он был холоден как лед. Гарет натянул на плечи промокший насквозь плащ.

Холодные струйки воды стекали с волос на шею. Таких неудобств он еще не испытывал никогда в жизни.

Но усталость наконец одолела его. Глаза закрылись, и лорд Гарет де Монфор заснул неспокойным сном.

Глава 22

На Лембурнских холмах ночь тоже выдалась непогожая и неспокойная. Ветер гулял по долине, в которой приютилась деревня Рэйвенском: то сорвет плохо закрепленную черепицу с крыши, то сломает ветку медно-золотистого бука.

Погуляв среди высоких холмов, ветер проник на территорию Блэкхита, сильно потрепал розы в саду и заставил дребезжать стекла окон. Но замок стоял себе как ни в чем не бывало. Он противостоял врагам и стихиям в течение пяти сотен лет и собирался простоять так же незыблемо еще не меньше времени. Его величественные башни, словно часовые, вырисовывались на фоне черного неба. В окнах ни огонька, только в библиотеке мерцал свет, выдавая присутствие человека, который еще не ложился спать.

В кресле возле остывшего камина сидел герцог. Он хмурился, вскрывая послание, которое только что получил из Лондона от своего человека.

Ваша светлость!

Надеюсь, вы успокоитесь, узнав, что его светлость ваш брат женился на мисс Джульет Пэйдж сегодня утром, получив специальное разрешение (которое, смею доложить, обошлось ему недешево), и все прошло, как и предполагалось. Нынче вечером лорд Гарет привел свою семью к мадам Боттомли.

Я осторожно навел справки и убедился, что они получили там комнату на одну ночь. Убедившись, что они в безопасности, я ушел, чтобы возобновить свое тайное наблюдение утром, о чем сообщу вам в следующем отчете.

Люсьен положил письмо на стол и, нахмурив брови, задумался. Итак, он женился на ней. Хорошо. Однако когда он, прислушиваясь к завываниям ветра за окном, попробовал представить себе, каково им там, в Лондоне, успех его плана показался ему весьма сомнительным: Люсьен не испытывал ни малейшей радости. Как это похоже на Гарета!

Потащил свою семью ночевать в бордель! Одному Богу известно, что ему может взбрести в голову завтра!

Он поднялся на ноги и, сложив за спиной руки, медленно прошелся по библиотеке. Прав ли он был, понадеявшись на брата хотя бы в малой степени? Прав ли он был, понадеявшись, что невеста Чарльза сделает из Гарета человека? И почему она согласилась остановиться в борделе? Люсьен выругался сквозь зубы. Если бы не необузданная гордость Гарета — и не тлеющий в душе самого Люсьена огонек надежды на то, что, пройдя через тяжелые испытания, Гарет в конце концов исправится, — Люсьен приказал бы сейчас оседлать Армагеддона, поехал в Лондон и собственноручно приволок их всех сюда. Нерисса умоляла его сделать это. Эндрю, который с ним не разговаривал, грозился сам поехать за молодоженами в Лондон. А теперь вот он слышит, что Гарет, вместо того чтобы поселить семью в каком-нибудь респектабельном отеле, потащил их в вонючий бордель…

Он покачал головой. Нет. Он не станет вмешиваться, как бы велико ни было искушение и как бы низко ни пал его братец. Он обязан дать Гарету шанс показать, на что он способен. Шанс повзрослеть.

Он взял свечу, сунул в карман записку, медленно вышел из комнаты и, освещая путь слабым пламенем, отправился к себе по длинным коридорам старинного Блэкхитского замка. Заснуть ему, наверное, не удастся. Это часто бывало в те ночи, когда вокруг стен замка завывал ветер и ему вспоминалось, как он обнаружил мертвого отца на нижних ступенях башенной лестницы. Сейчас его успокаивало одно: какие бы выходки ни устраивал Гарет в Лондоне, а он, герцог Блэкхитский, через своего информатора бдительно следит за каждым его шагом.

Он уже потерял одного брата.

И будь он проклят, если потеряет другого!


В роскошной спальне особняка де Монфоров скромная молодая женщина из колоний дремала, удобно расположившись на мягких пуховых подушках. Теплое пушистое одеяло согревало ее тело, кожа стала шелковистой после ванны с лавандовой водой, огонь, потрескивающий в камине, наполнял комнату теплом и светом.

Неподалеку отсюда, на холодном каменном полу конюшни предполагаемый наследник одного английского герцогства тоже спал, подложив под голову вместо подушки твердое кожаное седло и укрыв продрогшее тело мокрым плащом вместо одеяла. Снаружи все еще шел дождь, и вода, капавшая сквозь прохудившуюся крышу конюшни, скапливалась в неровностях грязного каменного пола и ручейками подтекала под тело спящего.

Появился ночной сторож с фонарем в руке, ведя за собой усталую лошадь. Увидев спящего на полу, очевидно, пьяного джентльмена, он с полным равнодушием перешагнул через его тело и поставил лошадь в тесный денник. Пьяный в нескольких футах от него что-то пробормотал во сне и перевернулся на другой бок.

Но лорд Гарет де Монфор был не пьян. Ему снился сон…


— Ты ленивый, бесполезный, распущенный бездельник.

Ты позоришь нашу семью — особенно меня. Когда ты повзрослеешь и поймешь значение слова «ответственность», Гарет, тогда, возможно, я буду уважать тебя, как уважал твоего брата…

Гарет попытался убежать, но не мог вскочить в седло и умчаться подальше от упреков Люсьена, не мог расхохотаться ему в лицо и замыслить очередную проказу, потому что на сей раз это был сон и бежать ему было некуда. Вместо этого он попытался проснуться, но сон безжалостно удерживал его, словно кандалы на ногах узника.

А Люсьен, презрительно глядя на него сверху вниз, повторял и повторял обличительные слова:

— Ленивый, бесполезный, распущенный бездельник.

— Перестань, что ты пристал? — крикнул Гарет. — Оставь меня в покое!

И тут он увидел Чарльза.

— Привет, Гарет.

Гарет замер на месте, открыв рот от изумления. Потом сердце его учащенно забилось.

— Чарльз! — не веря глазам своим, хрипло воскликнул он.

Чарльз улыбнулся. Он был в своем военном мундире, при всех регалиях, с саблей на боку. Некоторое время он смотрел на Гарета добрым, полным братской любви взглядом, потом улыбнулся и, повернувшись, зашагал прочь.

Он не позвал его за собой, но Гарет понял его без слов и, бросив торжествующий взгляд на Люсьена, кинулся следом за Чарльзом.

Как ни странно, Люсьен доже не попытался его остановить.

Брат вел его через поля, не оглядываясь, чтобы посмотреть, идет ли за ним Гарет, и не останавливаясь. Он продвигался вперед с такой уверенностью, как будто вел в атаку свой батальон. Гарет не мог бы сказать, сколько времени они шли. Наконец Чарльз замедлил шаг, и когда Гарет оказался рядом с ним, он указал на что-то, постепенно вырисовывающееся из серой дымки. Гарет даже охнул от неожиданности, увидев их мать, которая пила чай в саду с матерью Перри. Она улыбалась своей нежной, любящей улыбкой, от которой стало тепло на сердце.

— Мама! — радостно воскликнул Гарет. Но она его не услышала и продолжала разговаривать с Ведьмой.

Дымка рассеялась еще больше, и он увидел, что стоит погожий летний день, вдали поблескивает на солнце пруд, а в зарослях на берегу прячутся два мальчишки — он и Перри.

Они довольно хихикают, замышляя очередную шалость.

Гарет возбужденно взглянул на Чарльза. Но брат кивком головы привлек его внимание к другому эпизоду давно минувших дней, который разворачивался перед ними…

— Послушай, Мэри, — язвительно заметила леди Брукгемптон, — не понимаю, почему ты его всегда защищаешь.

Мне, например, его выходки не кажутся такими уж милыми! Его озорство еще причинит тебе много неприятностей.

Ведь если что-нибудь случится с Люсьеном, наследником будет Чарльз. И именно на Чарльза ты должна тратить свое время и силы, а не на это исчадие ада!

Исчадие ада.

Чарльз, кажется, расстроился. Он взглянул на брата с сочувствием и любовью. Гарет знал, что Чарльз не меньше, чем он, а может быть, даже больше, не любил, когда их сравнивают. Он знал, что Чарльз всегда чувствовал себя виноватым, потому что сравнение было всегда в его пользу.

Он не считал себя лучше Гарета, просто знал, что они разные. В глазах брата он увидел такое сочувствие, что ему стало не по себе.

А Чарльз повернулся и снова пошел вперед, оставив позади сцену из далекого прошлого: двух женщин, беседующих в саду за чашкой чая. Гарет, словно послушный пес, побежал за ним следом.

— Куда мы идем? — спросил Гарет. — Скажи, ты привидение или воспоминание? Где мы находимся, Чарльз?

Воин в красном мундире не оглянулся и не ответил, а продолжал идти вперед. Солнце поблескивало на его регалиях, золотило его волосы. Когда он снова остановился, было темно. Они стояли на деревенском лугу перед статуей.

Гарет сразу понял, что он сейчас увидит. Чилкот скачет с ведром пурпурной краски в зубах, Кокем роет носом землю и визжит по-поросячьи, и все они безобразно пьяны.

Гарет непроизвольно хохотнул, так как сцена казалась действительно забавной.

Он взглянул на Чарльза.

Брат не смеялся. Он был бесконечно печален.

Гарет оборвал смех. Откашлявшись, он отвел взгляд, неожиданно устыдившись своего поведения. Пока он с остальными шалопаями носился по всему Беркширу в поисках приключений, его брат сражался за короля. Пока он устраивал пьяные дебоши, его брат умирал вдали от дома. Гарету стало стыдно смотреть в глаза Чарльзу. Он едва заставил себя снова взглянуть на то, что показывал ему брат. Он увидел себя висящим на веревке, переброшенной через шею статуи, с кистью в руке и идиотской пьяной ухмылкой на физиономии и поморщился от смущения. Он услышал свои дурацкие высказывания, увидел своих друзей, которые вели себя как полные придурки, и заметил, с каким отчаянием смотрит на все это Чарльз, спокойно стоявший рядом с ним.

«Прошу тебя, не надо больше, Чарльз! — взмолился Гарет, отворачиваясь от неприглядной сцены. — Ты совсем смутил меня».

Чарльз задумчиво посмотрел на него, повернулся и пошел дальше.

Когда он снова остановился, они уже находились в церкви, где Гарет прошлым утром обвенчался с Джульет. Его приятели хохотали и задирали друг друга, викарий выглядел испуганным, и все вели себя так, словно бракосочетание было очередной шуткой. Все, кроме Джульет. Она стояла одна, была печальна и выглядела старше своих лет. Она отдавала себя в руки человека, который не знал, что значит слово «ответственность». Она стояла спокойная и молчаливая, готовая стоически встретить такую уготованную ей судьбой напасть, как брак с лордом Гаретом де Монфором, как она, должно быть, встречала все другие напасти, выпавшие на ее долю за ее короткую жизнь. Она, не побоявшаяся пересечь океан ради будущего своего ребенка; она, которая вручила свою судьбу, свое будущее человеку, который, к сожалению, не заслуживал такой чести.

Гарет с трудом сглотнул и отвел взгляд. Он ее не заслуживает. Все, что говорил о нем Люсьен, было правдой, и он ее не заслуживал.

Он прикрыл глаза руками. Стыд и отвращение к себе — переполнили его душу.

— Ты ленивый, бесполезный, распущенный бездельник.

Ты позоришь свою семью, особенно меня.

О Господи… Гарет не знал, сколько времени простоял так, но когда он поднял взгляд, церковь уже исчезла и они с братом оказались в Лембурне. Небо над холмами было в звездах, жужжали какие-то насекомые.

Чарльз, орлиный профиль которого смутно вырисовывался на фоне ночного неба, заговорил впервые после того, как они пустились в это странное путешествие.

— У тебя есть две возможности на выбор, — тихо сказал он. — Либо ты обуздаешь свою гордыню и вернешься к Люсьену, либо станешь самостоятельным человеком. — Он пристально взглянул на Гарета своими умными чистыми глазами. — Но что бы ты ни выбрал, я верю, что ты не обидишь ее.

Они еще некоторое время молча смотрели друг на друга — два брата, два друга. Потом Чарльз повернулся и стал спускаться с холма. Гарет остался один. На сей раз он знал, что не может следовать за братом.

Он смотрел, как фигура в красном мундире уходила все дальше и дальше, пока совсем не исчезла в темноте. По щекам Гарета катились слезы, сердце щемила боль.

— Я стану человеком! — крикнул Гарет в темноту, поглотившую его брата. — Клянусь! Я буду достоин Джульет и оправдаю ее надежды. Я буду хорошим мужем и опорой семьи! Клянусь, я сделаю это, чего бы это мне ни стоило!


Открыв глаза, он не сразу оправился от сна, спокойные слова Чарльза еще звучали в его ушах. Он некоторое время лежал в темноте, не понимая, где находится. Потом услышал, как барабанит по крыше дождь, почувствовал под собой жесткий каменный пол, в нос ударил терпкий запах лошадей. Он вспомнил, что все еще находится в конюшне.

Но теперь Гарет знал, что ему делать. Сквозь приоткрытую дверь падал лучик света. Он высветил разбросанную по полу грязную солому, какой-то мусор и наконец упал на смятый белый прямоугольник, валявшийся в нескольких дюймах от лица Гарета.

У него гулко екнуло сердце. Протянув руку, он поднял кусочек картона.

Это была визитная карточка Спеллинга.

Глава 23

— Я думаю, что вам следует отправиться прямо к герцогу, — заявила вдовствующая графиня Брукгемптонская, со стуком поставив на стол чайную чашку. — Прошло почти два дня с тех пор, как этот негодяй, за которого вы вышли замуж, привез вас сюда, а от него до сих пор ни слуху ни духу! Возможно, валяется пьяный где-нибудь в игорном доме или в объятиях какой-нибудь блудницы. Вот увидите, он еще недели две не покажется вам на глаза!

Мать Перри зашла якобы с обычным визитом, но Джульет понимала, что это всего лишь предлог, ибо, подобно десяткам других светских сплетниц, зачастивших в резиденцию де Монфоров, как только распространилась весть о женитьбе Дикаря, леди Брукгемптон и ее дочь вознамерились заполучить из первых рук свеженькую информацию для сплетен. Им хотелось своими глазами увидеть женщину, на которой женился лорд Гарет, а заодно воспользоваться возможностью очернить его в глазах молодой жены.

Леди Брукгемптон была крайне неприятной особой, а ее дочь, леди Катарин Фарнсли, высокая самоуверенная блондинка, была такой же язвительной и, недоброжелательной, как и ее мамаша. Когда все они сидели за чаем, Джульет поняла, что у сестры Перри имелись матримониальные планы относительно Гарета и она, естественно, была обижена тем, что Джульет обошла ее.

— Думаю, это даже лучше, что за него вышли замуж вы, — задумчиво промолвила леди Катарин, помешивая чай в чашке и презрительно окидывая взглядом простенькое платье Джульет, сидевшей с Шарлоттой на коленях. — Лорд Гарет испортил жизнь многим молодым женщинам, и едва ли можно надеяться, что он изменится.

Пусть уж лучше это тревожит вас, чем меня, не так ли, мама?

— Да уж. Ты найдешь себе кого-нибудь получше, чем этот распутник.

— Кажется, в настоящее время у него в разгаре интрижка с женой лорда Пемберли?

— Уже закончилась, — с натянутой улыбкой сказала Джульет.

— На вашем месте я бы не была так уверена… он ведь сейчас не с вами, а где-то в другом месте, не так ли?

Джульет покачивала на коленях Шарлотту и отклонилась немного в сторону, чтобы малышка не смогла дотянуться до ее чашки. Она не была так наивна, и ей было совершенно ясно, что эти две возмутительницы спокойствия преследовали единственную цель: посеять семена раздора в отношениях между молодоженами. И все же было бы лучше, если бы они обошлись без своих мрачных прогнозов. Она не видела ни Гарета, ни его друзей с той самой дождливой ночи, когда он привез ее сюда, и она тревожилась за него и без намеков этих двух сплетниц. Но она была уверена, что мужчина, который так нежно занимался с ней любовью в их брачную ночь — она и сейчас покраснела при воспоминании об этом, — не может сейчас находиться в объятиях другой женщины. И уж наверняка он не бросил своих жену и дочь ради кого-то другого — ведь он прошел сквозь огонь и воду, чтобы жениться на ней.

— Вы ошибаетесь насчет моего мужа. Он порядочный человек, — сказала Джульет.

— Порядочный человек?! Ха! Ты слышала что-нибудь подобное, Катарин? Надо же, она говорит, что он порядочный человек! — Мать Перри высоко подняла брови и перевела взгляд на Джульет. — Позвольте сказать вам, милочка, я знаю Дикаря с тех пор, как он был ребенком, и он ничуть не изменился!

И леди Брукгемптон рассказала историю почти семнадцатилетней давности, когда лорд Гарет, в то время еще маленький голубоглазый озорник, позволил себе отнюдь не невинную шутку. Герцогиня пришла к ней на чашку чая, захватив с собой Чарльза и Гарета. Чарльз уселся, скрестив ноги, на одеяле рядом с ними, погрузившись в чтение книги, а Гарет с Перри убежали играть.

— Я прекрасно помню все это! — воскликнула леди Брукгемптон, протягивая чашку Джульет, чтобы та налила ей еще чаю. Потом продолжила рассказ:

— Герцогиня, беременная Нериссой, с улыбкой поглаживала округлившийся живот. Вдруг на газоне показалась нянюшка, которая бежала к ним, высоко задрав юбки, и кричала, что маленький лорд Гарет упал в пруд и исчез под водой.

Подняли тревогу. Началась суета, паника, слуги — даже те, кто не умел плавать, — прыгали в воду, надеясь спасти мальчика. Прибежал сам граф Брукгемптон. Сорвав с себя жилет, он прыгнул в пруд, отыскивая мальчика, а когда всплыл на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, все увидели лорда Гарета, а с ним и Перри, вышедших из-за старого тиса, промокших и очень довольных тем, что обманули почти пятьдесят человек, которые думали, что они утонули. Его следовало высечь кнутом! — возмущенно воскликнула леди Брукгемптон. — Но герцогиня и слышать об этом не хотела. Не удивлюсь, если его чуть-чуть пожурили и взяли обещание не делать так больше. Если бы она тогда наказала его, как он того заслуживал, то он, возможно, исправился бы, но куда там! Он был ее любимчиком, этот маленький дикарь. Ему все сходило с рук.

Она не наказала его даже тогда, когда в возрасте шести лет он шокировал всю деревню Рэйвенском, предлагая три пенса каждой деревенской девчонке, которая позволит заглянуть ей под юбку!

— А как Чарльз? Его когда-нибудь наказывали? — не без некоторого сарказма спросила Джульет.

— Ну что вы, никогда! Чарльз не делал ничего плохого, не то что Гарет, который вечно устраивал какие-нибудь ужасные проказы. Но вместо того чтобы примерно наказывать его, герцогиня только улыбалась снисходительно и говорила, что с годами он научится контролировать себя. Она ошибалась, он этому так и не научился.

Наоборот, его поведение стало еще более дерзким и вызывающим, особенно после смерти его матери.

— Возможно, он совершал все эти ужасные поступки, чтобы привлечь к себе внимание? — сказала Джульет. — Возможно, ему не хватало любви и заботы, потому что все внимание было направлено на его брата?

— Его брат заслуживал этого!

Чарльз, сказали ей, был прилежен, серьезен, неизменно вежлив, тогда как Гарет стал «паршивой овцой» в семье, настоящим бедствием для Лембурнских холмов и, к великому неудовольствию леди Брукгемптон, закадычным другом Перри.

— Перри, конечно, уже взрослый мужчина, и я не в силах вырвать его из-под тлетворного влияния вашего мужа.

Но я сочла своим долгом предупредить каждого, кто имеет вес в нашем обществе, о том, какой испорченный тип этот Гарет. «Крестовый поход» я начала после того, как узнала, что он вовлек моего дорогого Перри в какую-то компанию шалопаев, которые каждый субботний вечер устраивают дикие оргии и по крайней мере раз в две недели дерутся на дуэлях из-за местных шлюх. Знаете, как мне стало известно об этих дуэлях, милочка? Когда Перри участвовал в одной из них, я услышала об этом за чашкой чая у леди Уолгем. «С меня достаточно», — сказала я себе. И тут же поклялась, что необузданный сынок герцогини никогда больше не перешагнет порог моего дома. — Она с каким-то злорадным триумфом окинула взглядом Джульет. — И не смотрите на меня так. Я знаю, что он красив, и не сомневаюсь, что своим обаянием он может заставить любую девушку забыть о добродетели. Но если вы, выйдя за него замуж, решили, что получили в мужья порядочного человека, то вы будете сожалеть об этом до конца своей жизни. Вот увидите, он сделает вас несчастной!

— Вот Чарльз в отличие от брата был хорошим, не так ли, мама? — добавила Катарин.

— Несомненно. Он был гордостью семьи, гордостью армии, гордостью своей страны. Он всегда был готов помочь людям, был благороден и добр…

— Лорд Гарет так же благороден и добр, как и Чарльз, — начиная сердиться, сказала Джульет.

— Откуда вам знать? Вы ведь никогда не встречались с Чарльзом, тогда как моя дочь была обещана ему с момента рождения. Мы очень хорошо знаем их обоих. И что касается лорда Гарета, то каждому известно, что он никчемный повеса, распутник!

— Честно говоря, я знакома с Чарльзом, — сказала в ответ Джульет, подавив импульсивное желание добавить:

«Причем я знала его с той стороны, с какой вы никогда не знали». — А что касается лорда Гарета, то он мой муж, и мне не нравится, когда кто-то старается очернить его.

Это не правильно и несправедливо по отношению к ним обоим. Они были разными людьми.

— Разумеется, — подтвердила леди Брукгемптон, отхлебнув чаю и уставившись на голубей, которые разгуливали по соседней крыше. — Они отличались друг от друга как небо от земли. Иногда я думаю, почему Господь не взял одного вместо другого?

— Леди Брукгемптон! — воскликнула возмущенная Джульет. — Вы говорите ужасные вещи!

— Вот как? Но я говорю то, что думаю! — сердито обрезала она. — Ведь именно по вине Гарета мой бедный дорогой Перри связался с этой мерзкой компанией шалопаев. Это Гарет виноват в том, что Перри участвует в попойках и оргиях, в диких скачках по ночным дорогам и совращении добропорядочных женщин…

Джульет почувствовала, как в груди у нее закипает гнев.

— ..я, как и всякая любящая мать, старалась привить своему сыну нравственные принципы и внушить правила хорошего поведения, а Гарет свел на нет все мои усилия и превратил Перри в какого-то бродягу. Если бы не Гарет, Перри был бы сейчас дома, заботился о матери и сестре, как положено послушному сыну, а не носился бы по Лон, дону, ввязываясь во всякие гнусные истории в обществе распущенных негодяев. Мой сын был бы совсем другим, если бы не встретил этого… мерзавца!

Джульет едва удержалась от резкого замечания. Еще неизвестно, как сложилась бы жизнь Перри под влиянием такой мегеры, как его мать, не встреть он «этого мерзавца»!

Наклонившись к столу через голову Шарлотты, она взяла сахар.

— Вы говорите так, словно Перри, взрослый мужчина, выбрал свой образ жизни не по доброй воле, — сказала Джульет, прикинувшись наивной.

— Я хочу сказать, что из-за Гарета он перестал понимать, что — хорошо, а что — плохо. Гарет рос дурным ребенком и стал дурным мужчиной. А вам, милочка, наверное, придется убедиться, что он никогда не изменится.

— Леди Брукгемптон, — решительно заявила Джульет, — с тех пор как вы приехали сюда, вы и ваша дочь не переставая говорите ужасные вещи о моем муже. Извините, но я начинаю сомневаться в ваших мотивах.

— Мотивы?! — воскликнула, нервно хихикнув, леди Брукгемптон, не ожидавшая встретить столь яростное сопротивление. — Но у нас нет никаких мотивов, не так ли, Катарин?

— Именно так, мама. Мы просто хотели подготовить молодую жену Гарета к тому, что ей предстоит.

— Я не нуждаюсь ни в какой подготовке, — резко сказала Джульет.

— Нуждаетесь. Негодяй, за которого вы вышли замуж, разобьет вам сердце — в этом можете не сомневаться. Не так ли, мама?

— Конечно, Катарин.

Джульет, в которой давно закипал гнев, почувствовала, что с нее достаточно. Она со стуком опустила на стол чайную чашку, так что чуть не расколола блюдце.

— Человека, о котором вы говорите, я не знаю, но мужчина, за которого я вышла замуж, спас, рискуя своей жизнью, меня, а также нескольких других ни в чем не повинных людей. Он поставил на карту свое будущее, чтобы исправить то, что не успел его погибший брат, и он спас мою честь. Если вы не можете сказать о нем ничего хорошего, то, я думаю, вам обеим пора уходить.

— Какая наглость! — воскликнула леди Брукгемптон, оскорбленная ее словами.

— Мы, жители колоний, привыкли говорить то, что думаем.

— В таком случае я, пожалуй, тоже скажу то, что думаю, — заявила Катарин с высокомерной улыбкой и кивком головы указала на Шарлотту. — Вот вы, например, замужем меньше недели, а уже обзавелись ребеночком.

Лорд Гарет времени не теряет, не так ли, мама?

— Джульет не первая женщина, которую обесчестил лорд Гарет. Но она заявила, что не желает слышать ничего плохого о своем муже, Катарин.

Джульет мило улыбнулась:

— Но меня обесчестил не лорд Гарет.

Обе женщины воззрились на нее.

— Это сделал Чарльз.

— Не может быть! — вскричали в один голос леди Брукгемптон и ее дочь, широко открыв рты от удивления.

— Вы ведь знаете Чарльза? — продолжала Джульет. — Того самого, которого считаете во всем безупречным? — «Господи, неужели я защищаю Гарета в ущерб Чарльзу?» — Мы познакомились в Бостоне зимой семьсот семьдесят четвертого года. Мы были помолвлены и собирались пожениться, но Чарльз погиб в битве под Конкордом в прошлом году, и поэтому мы так и не оформили наши отношения официально. Я приехала в Англию, надеясь на помощь герцога Блэкхитского, поскольку Чарльз просил меня сделать это, если с ним что-нибудь случится. — Джульет не сводила твердого взгляда темно-зеленых глаз с женщин, злобно клеветавших на ее мужа. — Лорд Гарет — благородный и самоотверженный человек.

Он женился на мне, чтобы ребенок его брата носил фамилию де Монфор. Я считаю, что это очень благородный поступок. А как думаете вы?

Леди Брукгемптон открыла и закрыла рот, не находя слов.

— Ну что ж, я… полагаю, что так все и было.

Лицо ее дочери приобрело очень неприятный свекольный оттенок.

— Вы хотите сказать, что были помолвлены с… с моим Чарльзом?

— Разве это был ваш Чарльз? — Джульет, сладко улыбнувшись, поднялась на ноги. — Извините, но он никогда не упоминал о вас. Я считала его своим. А теперь прошу извинить. Меня ждут дела. Всего доброго.

Герцог Блэкхитский, раздвигая тростью колючки и крапиву, попадавшиеся на пути, возвращался домой после продолжительной прогулки по холмам. Рядом бежали две его охотничьи собаки. Издали донесся топот копыт. От замка к нему во весь опор скакал всадник. Герцог нахмурился и подозвал к себе собак. Прогулки в холмах составляли часть его утреннего ритуала, и в Блэкхите каждому было известно, что в это время его нельзя беспокоить.

Исключение составляло получение депеши из Лондона.

Всадник — раскрасневшийся и запыхавшийся слуга — резко остановил лошадь и спешился, прежде чем животное остановилось.

— Ваша светлость, вам послание — из Лондона!

Герцог повесил прогулочную трость на сгиб руки — на самом деле это была не обычная трость, а смертоносная рапира; спрятанная в футляр из сучковатой древесины. Он спокойно взял записку, сломал печать и начал читать.

Ваша светлость!

Спешу сообщить вам, что я потерял след вашего брата, лорда Гарета. Его вместе с женой и ребенком выгнали из заведения мадам Боттомли поздно вечером в понедельник после драки, во время которой несколько клиентов борделя пострадали от его руки. Я уже расспросил всех его приятелей, но никто из них не знает, где он может находиться. Я намерен сейчас отправиться к его молодой жене, которую он поселил в особняке де Монфоров до своего возвращения. Поиски во всех возможных местах его пребывания не дали результатов, и я начинаю опасаться худшего. Умоляю вас как можно скорее лично приехать в Лондон и помочь мне в поисках.

Ч.

Лицо Люсьена потемнело от гнева. «Черт возьми, что он еще выкинет? Не могу же я нанять няньку этому двадцатитрехлетнему шалопаю!»

— Ваша светлость?

Люсьен с силой скомкал записку. Глаза его горели таким гневом, что слуга невольно попятился.

— Поезжай вперед, Уилсон, передай, чтобы немедленно седлали Армагеддона. Я сейчас же отправляюсь в Лондон.

Глава 24

Ливрейный лакей де Монфоров, открывший дверь в ответ на настойчивый стук около девяти часов утра на следующее утро, не узнал человека, стоявшего на пороге.

— Извините, — сказал лакей, закрывая дверь перед носом высокого мужчины, одетого в скромный костюм из зеленого сукна, — но ее светлость не принимает посетителей.

— Ну, полагаю, меня она примет, — улыбнулся мужчина. — Я ее муж.

Ливрейный лакей, узнав посетителя, широко раскрыл рот от удивления.

— Господи, лорд Гарет! — забормотал он извиняющимся тоном. — Тут все с ума сходят от беспокойства за вас, думали уж…

— Могу себе представить, что они думали, — печально усмехнулся Гарет. — Но, как видишь, я все-таки не бросил своих жену и дочь. Позови-ка поскорее мою супругу, Джонсон.

Лакей поклонился и бросился исполнять приказание.

Он всегда симпатизировал лорду Гарету и не верил всяким домыслам о том, что он, дескать, бросил свою жену.

Мгновение спустя Джульет уже спешила вниз по лестнице.

— Гарет?

Она нерешительно остановилась на нижней ступеньке, Держа в руке шляпу, он перешагнул через порог. Улыбка на его лице едва ли могла выразить, как при виде ее дрогнуло его сердце и все внутри словно запело. За последние два дня он только и думал об этом моменте, то горя желанием поскорее увидеть ее, то опасаясь холодного приема: как-никак он с ней поссорился, бросил ее одну и исчез на целых три дня.

— Привет, Джульет, — с мальчишеской робостью сказал он.

Оперевшись о перила лестницы, она смотрела на него с некоторой опаской и одновременно с облегчением.

— Привет, Гарет.

И тут они оба в один голос сказали: «Прости меня!»

Она бросилась в его объятия; он подхватил ее на руки и закружил так, что юбки взлетели до колен, а ее радостное лицо оказалось в нескольких дюймах от его лица. Поставив Джульет на пол, он принялся жадно целовать ее.

Он вкладывал в поцелуи и просьбу о прощении, и желание убедиться, что он ей по-прежнему небезразличен. Она отвечала ему со всей страстью. И были в ее поцелуях и тоска по нему, и тревога за него, и — хочешь не хочешь — сомнение в нем.

— Ах, моя дорогая, — пробормотал он, вглядываясь в ее лицо, просиявшее от радости и облегчения. В этот момент он понял, что она, как и он, побаивалась этой встречи. — Прости, что я уехал и оставил тебя, а потом ничего не сообщал о себе.

— Прощу, если ты простишь меня за то, что потеряла деньги.

— В этом был виноват я, а не ты.

— Нет, не ты, а я…

— Ш-ш-ш… — Он заглушил ее протесты, закрыв рот поцелуем, от которого у обоих закружилась голова.

— Как я рада, что ты вернулся, Гарет! Я безумно беспокоилась о тебе.

— Я не стою твоего беспокойства, Джульет. Как-никак Чарльз бы никогда…

— Перестань! Я не хочу говорить о Чарльзе. Мне надоело, что все постоянно сравнивают тебя с ним. Я хочу быть с тобой, с человеком, за которого я вышла замуж.

Гарет удивленно вскинул брови. Ее слова так обрадовали его, что он на какое-то время лишился дара речи и лишь прижимался щекой к ее мягким волосам, с наслаждением ощущая ее тело, прижавшееся к нему, и ее хрупкие плечи под своими руками. «Я хочу быть с тобой, с человеком, за которого я вышла замуж», — сказала Джульет. Вкладывала ли она в эти слова тот смысл, который он хотел в них видеть? Неужели она наконец отодвинула на второй план в своем сердце его безупречного во всех отношениях брата, отдав предпочтение ему, Гарету?

Если это так, то он может считать себя самым счастливым человеком во всей Англии. Держа ее в объятиях, он почувствовал исходящий от нее соблазнительный запах туалетного мыла, прикосновение ее груди к своей и ее руки, поглаживающие его спину. Ему не терпелось продолжить то, что они начали в свою брачную ночь.

— Значит, ты не собираешься выпытывать у меня, где я был? — чуть отстранив ее и с улыбкой глядя ей в лицо, спросил он. — Не хочешь узнать, не загулял ли я?

— Перестань поддразнивать меня! — воскликнула она, слегка шлепнув его рукой. — Я тебе и так верю.

Ее слова согрели его больше, чем мог бы согреть какой-нибудь крепкий напиток.

— Это правда? Должен признаться, мне очень приятно, что кто-то в этом мире все-таки верит мне.

— Ты не давал мне повода не верить тебе. Хотя должна признаться, что каждая старая карга в Лондоне — в том числе мать Перри с дочерью, которую я, потеряв терпение, выгнала вон, — побывала здесь, чтобы всячески очернить тебя. — Она усмехнулась. — Но я им, конечно, не поверила.

— Ты их выгнала? Мать Перри и его сестру?!

— Ну да. Не могла же я бросить тебя на растерзание этим хищницам!

Он откинул назад голову и рассмеялся.

— Ух, какая ты храбрая, моя маленькая колонисточка! — Он неожиданно встревожился. — Мне, наверное, не следует спрашивать, что они обо мне наговорили, но, признаюсь, было бы весьма любопытно узнать.

— Ничего особенного. Просто они сказали, что ты обесчестил все женское население Англии и что в настоящее время у тебя интрижка с женой лорда Пемберли.

Гарет фыркнул:

— Не с женой, а с любовницей. Но все это закончилось три месяца назад! Какой вздор!

— Я так и подумала.

— О, Джульет, чем мне отблагодарить тебя за то, что ты мне веришь?

У нее потеплели глаза и вспыхнули щеки, и он понял, что она подумала об их первой брачной ночи.

— Я знаю один способ…

— Господи, ну почему я не пришел сюда два дня назад?

— Не знаю. Но знаю, что ты должен отблагодарить меня за то, что я тебе верю, — игриво сказала она. — Я уверена, что ты не провел последние несколько дней в объятиях другой женщины. Я с первого взгляда вижу, что ты не пьянствовал, потому что твое лицо гладко выбрито, а глаза ясные, к тому же на тебе новый скромный костюм. Чем ты занимался, Гарет?

— Мне приснился сон. Это был не просто сон, а знамение. — Ему не хотелось рассказывать о Чарльзе. Он боялся, что мысль о брате снова отвлечет ее от него, а ему было так приятно, что она последние дни беспокоилась о нем. Он не желал делить внимание жены даже со своим любимым погибшим братом. — Это был вещий сон. Я увидел, каким я был и что со мной будет, если я буду продолжать катиться по той же дорожке. Я понял, что могу потерять тебя, если не изменюсь. Поэтому я продал дорогую одежду, дорогие украшения и… — лицо его затуманилось печалью, — я продал Крестоносца.

— О, Гарет, только не это! Я знаю, как много он для тебя значил…

Он пожал плечами и в явном смущении добавил:

— Я нашел работу, так что с нами, думаю, все будет в порядке. Конечно, мы не будем купаться в роскоши, но…

— Работу?

— Да. Тебе, наверное, интересно узнать, где я пропадал эти несколько дней? Ну так вот, я проглотил свою гордость и пошел к этому типу по фамилии Спеллинг, к тому, который преследовал нас тогда ночью и предложил мне работу. Я хотел узнать, что это за работа, прежде чем везти тебя с Шарлоттой назад в Беркшир.

— Ты хочешь сказать, что провел эти два дня в поисках возможности содержать семью?

— Так и есть. — Он усмехнулся. — Ты гордишься мной?

— Да, но что он предлагает тебе делать?

Он пожал плечами:

— Ничего особенного. Немного подраться — вот и все.

— Гарет, мне это не нравится.

— Все будет хорошо, Джульет. Я могу за себя постоять.

— Когда он сделал тебе это предложение тогда ночью, ты пришел в ярость. Ты был оскорблен и готов убить его. А теперь говоришь мне, что все будет хорошо?

— Джульет, нам нужны деньги.

— Я думала, что джентльмены не дерутся на шпагах ради денег.

— Да, это так. Но это не имеет значения. Даже джентльменам приходится искать возможность содержать свои семьи, не так ли?

Он повернулся и поднял сверток, который оставил на ступеньках лестницы. Это был букет чудесных красных роз, перевязанный дорогой шелковой лентой.

— Это тебе подарок, — усмехнулся он. — Мы должны отпраздновать это событие.

— Гарет, — она покачала головой в притворном отчаянии, — вместо того чтобы быть экономным, ты тратишься на цветы. Деньги нужно тратить на самые необходимые вещи.

— Тебе нравятся цветы? — с улыбкой спросил он.

— Конечно, но это не значит…

— Это значит, что они и есть самое необходимое. А теперь ступай принеси Шарлотту. Мы уезжаем из Лондона, пока не проснулись все соседи. Я не хочу давать этим сплетницам лишнюю пищу для пересудов.


— Что значит — она уехала из Лондона?

Грозный голос подобно раскату грома прокатился по холлу и достиг гостиной леди Брукгемптон. Она испуганно отложила небольшой телескоп, сквозь который вела неусыпное наблюдение за особняком де Монфоров на противоположной стороне улицы. Из дверей особняка только что выбежал герцог Блэкхитский и поспешил к ее двери, которую открыл ливрейный лакей, побелевший как мел от страха при виде разгневанного герцога. Леди Брукгемптон тоже побледнела. Она еще никогда не видела герцога в таком гневе.

— Ваша светлость! Как я рада видеть…

Сорвав с головы треуголку, он последовал в гостиную.

— Вы знаете, что происходит в этом городе. Где она? И где мой проклятый братец?

Было бесполезно притворяться, будто она ничего не знает, потому что герцог отлично знал о существовании телескопа и понимал, что она может служить ценным источником информации. Леди Брукгемптон жестом удалила из гостиной лакея и храбро встретилась с гневным взглядом герцога де Монфора.

— Знаете, он бросил ее три дня назад. Женился, потом они потеряли все свои деньги и он бросил ее. — Прикрыв рукой рот для пущей конфиденциальности, она шепнула:

— Скажите, а правда, что это ребенок Чарльза?

— Это не имеет значения. Куда они уехали?

— Не сомневаюсь, ваша светлость, что ваши слуги лучше осведомлены об этом, чем я…

— Куда они уехали?! — прорычал герцог, на виске которого билась от напряжения жилка.

— По чистой случайности я действительно видела сегодня утром, как приехал лорд Гарет, который через некоторое время вышел из дома вместе с… этой женщиной.

Но куда они направились, я не имею ни малейшего понятия, ваша светлость. — Заметив, что он сердится все больше и больше, она предприняла попытку успокоить его и, заломив руки, сделала вид, что тоже очень встревожена. — Ах, Люсьен, мы с вами оба знаем, что ваш брат никогда не сможет позаботиться о ней и ребенке! Они будут вынуждены ночевать на улице и голодать! Он заставит их просить милостыню, словно нищих! Вы должны разыскать их!

— Где Перри?

— Не знаю. Теперь я никогда не знаю, где он, и все благодаря…

— А где вся орава их безмозглых приятелей?

— Извините, но и этого я не знаю…

Герцог сердито выругался и вышел из гостиной, на ходу натягивая на голову треуголку. Лицо его было темнее тучи. Вскочив на черного зверя, которого он называл своим конем, герцог, даже не оглянувшись, пустился галопом по улице.

Леди Брукгемптон, у которой дрожали колени, вздохнула с облегчением, прислонилась спиной к стене и промокнула платочком вспотевший лоб. Впервые за семнадцать лет ей стало жаль Дикаря. Одному Богу известно, что сделает с ним старший братец, когда отыщет.


Они успели на дилижанс, следовавший из Лондона.

На этот раз они ехали без приключений: разбойники на них не нападали, дорога не раскисла от дождя, да и дождя, который отравлял бы жизнь пассажирам, сидевшим на империале, тоже не было. Они и глазом не успели моргнуть, как были уже за пределами Лондона.

Джульет сидела с Шарлоттой на коленях, ее муж дремал на сиденье напротив. Наблюдая сквозь окошко, как по небу плывут облачка и меняется ландшафт местности, Джульет глубоко задумалась. Перспектива их дальнейшей семейной жизни была весьма туманной. Она верила, что муж хранил ей верность в течение трех дней своего отсутствия, но ей совсем не внушали доверия его планы на будущее, которые вызывали у него такой энтузиазм. Он был аристократом, рожденным для жизни легкой и утонченной. Он был вторым сыном герцога, несомненно, обладал обаянием, и она без труда могла бы представить себе его в роли члена парламента или посла в каком-нибудь заморском государстве, но никак не могла вообразить, что он унизится до такого вульгарного занятия, как поединок на шпагах на потеху толпе. В какую авантюру он их втягивает?

Хорошо еще, что Абингдон, расположенный к югу от университетского городка Оксфорда, находился не очень далеко от владений герцога Блэкхитского, к которому она могла бы обратиться за помощью в случае крайней необходимости.

Гарет, конечно, никогда не согласится на это. В ответ на ее расспросы он наконец признался — хотя и весьма неохотно и не вдаваясь в подробности, — где он провел остаток их брачной ночи. Она представила себе мужа спящим на голом полу в холодной сырой конюшне, и ей захотелось задушить его собственными руками. Его гордость их всех погубит, если она не будет контролировать его сама. Ведь это из-за своей гордости он дрожал на холодном полу в конюшне, вместо того чтобы провести ночь вместе с ними в особняке де Монфоров. Это гордость не позволила ему привезти их всех в замок Блэкхит под крылышко герцога. Вместо этого он решил принять предложение Спеллинга, словно обедневший аристократ, что было унизительно само по себе.

Почему он так поступил?

Она взглянула на его умиротворенное лицо, на которое падали пряди волос, выбившиеся из косицы. Его гордость, по-видимому, не страдала от того, что он намеревался работать на человека, значительно ниже себя и по положению, и по происхождению. Однако обратиться за помощью к Люсьену было выше его сил. Не была ли его гордость связана с его отношениями с властным старшим братом?

И с неизбежными, до смерти надоевшими сравнениями с Чарльзом? Как бы то ни было, но он явно хотел доказать, что он самостоятельная личность, если не ей, то Люсьену, и Джульет вдруг очень захотелось, чтобы ему удалось доказать это.

Они остановились у придорожной гостиницы, чтобы сменить лошадей. Несколько пассажиров, сидевших на империале, вышли, вошли трое новых. Сидевший напротив нее лорд Гарет вытянул длинные ноги, зевнул, сонно улыбнулся ей и, прислонившись щекой к спинке сиденья, снова погрузился в сон. Его колени касались ее колен, и только присутствие других пассажиров удерживало ее от того, чтобы наклониться над ним и поцеловать в приоткрытые губы. Лицо у него было таким милым, таким беззаботным. Она улыбнулась и покачала головой: по всей вероятности, заботы действительно не тяготили ее мужа.

Из всего вздора, который наплела леди Брукгемптон, одно было верно: они с Чарльзом отличались друг от друга как небо от земли. Она не могла представить себе, чтобы Чарльз вовлек их в подобную авантюру и спокойно задремал, совершенно уверенный в том, что все будет прекрасно. Она не могла себе представить, чтобы Чарльз согласился биться на шпагах ради денег.

Она вообще не могла себе представить Чарльза. И точка.

Она озадаченно нахмурила лоб. Она не видела лица Чарльза более года и теперь с изумлением осознала, что черты его вспоминаются не совсем отчетливо. Когда она попыталась представить себе строго сжатые губы Чарльза, перед ней возникала ленивая, озорная усмешка Гарета. Когда она попыталась вспомнить тембр его голоса, она услышала беззаботный смех Гарета. А когда попыталась вспомнить, как это было, когда они с Чарльзом занимались любовью, то в памяти возникала безумная ночь в заведении мадам Боттомли, когда Гарет заставил ее вознестись к таким вершинам наслаждения, о существовании которых она и не подозревала.

Ее взгляд невольно упал на аристократические руки с длинными пальцами, праздно лежащие на его коленях.

Она вдруг вспомнила, что он проделывал этими пальцами и этими губами, которые сейчас приоткрылись во сне, и смущенно поежилась, почувствовав, как по ее телу прокатилась горячая волна желания. Груди у нее напряглись, сердце учащенно забилось. И она с чувством вины вспомнила о человеке, который лежал в сырой земле за тысячи миль отсюда. О человеке, который был отцом ее маленькой дочери.

— Чарльз, — прошептала она, пытаясь оживить воспоминание о нем. Она взяла в руку медальон с его портретом, висевший на шее, и вгляделась в него. Миниатюра была сделана в Бостоне за два месяца до гибели Чарльза.

Художнику удалось мастерски уловить сходство. Она долго смотрела на его светлые волосы, припудренные перед тем, как позировать художнику, твердую, мужественную линию губ, целеустремленный взгляд обманчиво мечтательных голубых глаз.

И, как ни странно, не почувствовала ничего.

Она осторожно возвратила миниатюру на место, за лиф платья. Потом, прижав к себе дочь, стала снова глядеть в окно, размышляя о своем растущем чувстве к Гарету и убывающем — к Чарльзу.

Она даже не заметила, что с сиденья напротив за ней пристально наблюдает из-под полуопущенных ресниц Гарет.

Глава 25

Джульет никогда еще не видела ничего красивее господского дома в поместье Суонторп. Расположенный на плодородном берегу Темзы в окружении ухоженных газонов, лугов и полей, на которых зеленели молодые всходы пшеницы, он был построен из великолепного розового камня. Из его окон открывался вид на реку и гряду зеленых холмов, простиравшуюся к югу. Когда экипаж, нанятый ими в Абингдоне, повернул на дорогу, ведущую к дому, которую обрамляли набирающие бутоны кусты роз и аккуратно подстриженная живая изгородь из тиса, Джульет заметила возвышающийся над сливами, персиками и вишнями в цвету шпиль церкви Святой Елены, одной из двух древних церквей в городе, в миле отсюда. В ветвях сикомора неподалеку куковала кукушка, а немного подальше солнце поблескивало в водах пруда, по которому лениво плавали лебеди и дикие утки.

— Какой чудесный дом, — пробормотала она, когда экипаж остановился перед главным входом.

Гарет улыбнулся немного печальной улыбкой:

— Да. Какая жалость, что мой непутевый дед проиграл его в карты. Знаешь, говорят, я похож на него. Когда я думаю о том, что он имел и что так легко потерял, то начинаю понимать, как дорого обходится разгульная жизнь.

— Ах, Гарет… уж не такой ты пропащий, как думаешь.

— Иными словами: не такой уж пропащий, как мог бы стать, если бы не встретил тебя. — Он лукаво подмигнул ей. — И конечно, Шарлотту.

— Ты хочешь сказать, что мы уже повлияли на тебя?

— Дорогая моя, ты повлияла на меня с того самого момента, когда я увидел, как храбро ты стояла перед бандитом, державшим тебя на мушке.

Дверь в дом открылась, и Джульет заметила внутри красивую люстру и изящные деревянные перила лестницы, ведущей наверх. Лакей распахнул дверцу экипажа; по ступенькам лестницы к ним спускался сам Спеллинг все с той же фальшивой улыбкой на физиономии, которая так не понравилась ей, когда она видела его в прошлый раз.

— А-а, лорд Гарет, леди Гарет! Надеюсь, хорошо доехали? Уверен, что вам здесь понравится. Мы приготовили для вас флигелек. Пойдемте скорее, я горю нетерпением показать его вам.

Гарет чуть кивнул головой, что могло сойти за приветствие. Как положено истинному джентльмену, он вышел из экипажа и помог выйти Джульет с Шарлоттой.

Своей глубокой неприязни к Спеллингу он даже не пытался скрыть. Наверное, ему, сыну герцога, было унизительно то, что ему предоставили флигелек в поместье, некогда принадлежавшем его семейству, тогда как новый хозяин, этот выскочка низкого происхождения, будет спать в хозяйской спальне. Чарльз при всей его выдержке не стерпел бы такого унижения.

И уж конечно, этого не стерпели бы Люсьен и Эндрю.

Джульет была восхищена поведением своего мужа. Взяв Гарета под руку, она одарила его теплым, блестящим взглядом. Сердце у нее сладко замирало от его близости. Это было чудесное ощущение, придававшее упругость ее походке, заставлявшее пылать щеки и чувствовать себя снова молоденькой девушкой.

«Что это со мной происходит?» — подумала Джульет.

Но она знала ответ на этот вопрос. Впервые с тех пор, как она встретила Гарета, она позволила честно признаться себе самой в физическом влечении к этому мужчине, за которого она вышла замуж. И при этом она не испытывала ни чувства вины, ни сомнений, которые всегда омрачали радость от этого чувства к нему. И это было прекрасно. Это давало ощущение свободы.

— Вот мы и пришли, — сказал Спеллинг и, повернув в замке ключ, с победоносным видом распахнул дверь. — Ну, как вам здесь нравится, милорд?

Джульет поежилась. Такое обращение к более чем скромно одетому аристократу, попавшему в затруднительное положение, человеку, который привык жить в одном из самых великолепных домов Англии, звучало оскорбительно, и Спеллинг, судя по его отвратительной ухмылке и бегающим глазам, прекрасно знал это.

Кажется, он умышленно провоцирует ее мужа?

Но Гарет не перешагнул порог дома и не ответил грубостью. Он постоял мгновение, обводя дом равнодушным взглядом, и сказал:

— Сойдет. А теперь можете идти.

Рот Спеллинга, только что растянутый в противной ухмылке, теперь беспомощно открывался и закрывался, словно у рыбы, вытащенной из воды. Он не ожидал, что его, как слугу, властным тоном отправят вон в его собственном доме. Потом на губах его снова появилась улыбка и он демонстративно-дружеским жестом похлопал Гарета по плечу. В глазах Гарета загорелся огонек, не предвещающий ничего хорошего.

— Как скажете, милорд, как скажете. Понимаю, вы устали с дороги, вам надо отдохнуть. Всего хорошего, лорд Гарет, жду вас завтра в семь часов утра в амбаре за конюшнями.

— Ждите меня в девять часов, — небрежно сказал Гарет. — Я не привык вставать так рано.

Улыбка сползла с физиономии Спеллинга.

— Лорд Гарет, не забудьте, что вы теперь работаете у меня и должны делать, как я прикажу.

— Я буду делать так, как пожелаю. — Гарет улыбнулся обезоруживающей улыбкой. — Или вам придется искать другого участника состязания. Вы поняли меня, сэр?

Побагровевший Снеллинг едва удержался от резкого ответа. Но он быстро взял себя в руки, и на лице его снова появилась тошнотворно-приторная улыбка.

— Я все понял. Значит, в девять. До встречи. — Он поклонился Джульет и ушел, кипя злостью, как котел на огне.

Как только он скрылся из виду, Гарет расхохотался:

— Каков шут гороховый!

— Если ты будешь раздражать его, то лишишься работы, даже не начав ее.

— А если он будет раздражать меня, то лишится участника состязания раньше, чем я нанесу первый удар. Пойдем-ка лучше прогуляемся вокруг флигеля.

Джульет пристально взглянула на мужа, но он ответил беззаботной улыбкой, от которой на щеках появились ямочки, выхватил у нее из рук Шарлотту, взъерошил ее светлые кудряшки и пошел вниз по ступеням.

Снаружи флигель выглядел так же, как и главное здание. Он тоже был построен из розового камня, и из окон точно так же открывался чудесный вид на зеленеющие поля пшеницы, ячменя и ржи. Справа от домика был небольшой участок, отведенный под огород, а за домом — пышные заросли куманики, тростника и деревьев, густо увитых ярко-зеленым плющом. Кусты и деревья отделяли газон от берега ручья, ответвлявшегося в виде рукава от Темзы и до самого города текущего параллельно реке. Где-то пела птица, а солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, придавали этой картине особенно мирный вид.

— Даже не верится, что может быть так хорошо, — сказала Джульет. — Но, Гарет, мне что-то не по себе.

— Ну вот, ты опять тревожишься.

— Нет, просто мне не нравится этот тип. Я ему не верю.

— Я тоже. Но он пока не сделал ничего плохого, разве что попытался уколоть меня. Он предложил мне работу, Джульет. Легкую работу. В чем проблема? Если нам здесь не понравится, мы просто уедем, — успокоил он жену, целуя в губы. — Пойдем-ка посмотрим, как там внутри дома.

Но в доме их ждало разочарование. Там пахло плесенью и пылью. Шторы требовалось выстирать, полы — вымести, и вообще у помещения был нежилой, неухоженный вид. Спеллинг сказал, что флигелек приготовили к их приезду, но это было не так.

— Ладно, — сказал Гарет, — здесь все-таки получше, чем у мадам Боттомли. Если тут немного почистить, кое-что покрасить, положить на пол пару новых ковров, у нас будет миленький, уютный домик.

— Да… Тяжелой работы я не боюсь.

— Я тоже. Только мне никогда не приходилось ею заниматься, так что тебе придется указывать мне, что и как надо сделать, и клянусь, Джульет, я сделаю все.

Джульет тяжело вздохнула. Она не умела притворяться.

— Извини, Гарет, но ты не должен жить в таких условиях.

— О чем ты говоришь? Такой хорошенький домик…

Джульет печально покачала головой:

— Не о доме идет речь. А о Спеллинге. О тебе. Обо всей этой ситуации. Ты так стараешься заполучить эту работу, чтобы содержать нас с Шарлоттой, а я не могу не думать о замке Блэкхит и обо всем, что ты имел там, к чему привык с рождения. А теперь ты вынужден жить во флигельке, в том самом поместье, которое когда-то принадлежало твоему семейству… Это, должно быть, очень унизительно.

— Не так унизительно, как перспектива приползти с поджатым хвостом назад к Люсьену, а другого выбора у меня нет. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и она увидела в его взгляде решимость победить, доказать всему миру, что не такое уж никчемное он создание, как о нем думают. — Такого унижения я постараюсь избежать любой ценой.

Она взяла у него заснувшую Шарлотту и положила в ближайшее кресло. Потом подошла к мужу, взяла его за руки и, глядя прямо в глаза, тихо сказала:

— Я верю в тебя, Гарет.

— Я могу не оправдать доверия.

— Но вера в тебя — это все, что у нас с Шарлоттой осталось.

— А вы с Шарлоттой — все, что осталось у меня.

— Значит, мы должны поддерживать друг друга, — сказала она.

— Да. Знаешь что, Джульет? Если ты меня поддерживаешь, мне больше никого не нужно!

Они подошли совсем близко друг к другу.

— Ты еще докажешь, что Люсьен не прав. Я в этом уверена. Все наконец узнают, каков ты на самом деле.

— Я, наверное, не заслуживаю такой слепой веры в себя.

— Заслуживаешь. И если бы я думала по-другому, я бы бросила тебя и вернулась в Америку.

— Джульет! — воскликнул он в притворном ужасе. — А что, если я не оправдаю твоих надежд?

— Победишь ли ты или потерпишь поражение — не имеет значения. Важно, что ты пытаешься, и, пока ты не прекратишь попытки, я буду всегда поддерживать тебя. — Она приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. — Спасибо, Гарет. Спасибо за то, что ты снова показал себя героем.

Радость и благодарность, отразившиеся на его лице, заставили ее устыдиться того, что она одно время, хотя и недолго, сомневалась в нем.

— Спасибо тебе, Джульет. Должен признаться, я не привык к тому, чтобы кто-нибудь верил в меня.

«В этом-то и заключается твоя главная трудность», — подумала Джульет.

Его взгляд потемнел. Он глядел на нее с глубокой нежностью, и в этот момент Джульет поняла, как это понимали женщины во все времена, что он любит ее. Это вызвало у нее радостное возбуждение и одновременно испугало. Радостное возбуждение объяснялось тем, что на легкое прикосновение его губ к ее руке все ее тело отреагировало дрожью предвкушения. А испугало то, что он — и никто другой — мог заставить ее забыть Чарльза.

А забывать Чарльза она не хотела — и ради самого Чарльза, и ради его дочери.

Страсть и чувство вины вступили в противоборство.

А он медленно целовал ее пальцы, наблюдая за ней из-под полуопущенных ресниц. Она чувствовала его горячее дыхание на своей коже. От прикосновения его губ по телу пробегала дрожь, но она не отнимала руку.

Не могла. Потому что была совершенно заворожена призывом, явно читавшимся в его мечтательных голубых глазах.

Он перевернул ее руку и поцеловал ладонь, прикоснувшись языком к самому центру.

Джульет покраснела.

— Гарет!

Он лишь улыбнулся и, глядя ей в глаза, продолжал описывать языком круги на ее ладони. Ее охватил огонь желания.

— Г-гарет, — заикаясь, пробормотала она, — не лучше ли нам…

— Подняться наверх в спальню? — вкрадчиво прошептал он. — Хорошая мысль. Мне хочется овладеть тобой сию же минуту. Но может быть, ты не захочешь предать память человека, которого все еще любишь? — сказал он, проведя пальцами по цепочке, на которой висел медальон.

В его словах не было ни ревности, ни гнева. Это был простой и честный вопрос, заданный без каких бы то ни было эмоций.

Джульет поняла, что он не спал в дилижансе и видел, как она разглядывала портрет Чарльза и тихо разговаривала с ним.

— Ты видел, — сказала она, покраснев от стыда.

— Видел, — признался он, — но я тебя не осуждаю. Я не стану тебя торопить, Джульет.

— Знаю, Гарет. Но хотя ты мне очень, очень дорог, я, возможно, никогда не смогу полюбить никого другого так, как любила Чарльза. А это несправедливо по отношению к тебе.

— Дорогая Джульет, — тихо сказал он, ласково погладив ее по щеке. — Когда я попросил тебя выйти за меня замуж, я знал, что ты все еще любишь его. И я не питаю иллюзий, что ты когда-нибудь будешь относиться ко мне так же, как к Чарльзу. Я с этим согласен. Разве ты не видишь?

— Ох, Гарет… А как же ты? Как же твои чувства ко мне?

— Но, дорогая, мне кажется, что это видно невооруженным глазом.

Она судорожно вздохнула и отвела глаза, увидев, какой любовью светится его взгляд. Она почувствовала себя очень виноватой, потому что не могла ответить ему тем же. Однако ее тело было охвачено желанием, она тянулась к нему, словно цветок к весеннему солнцу. Что за странная раздвоенность в ней существует?

И, стоя в этой тесноватой, по-спартански обставленной комнате с человеком, который с такой самоотверженностью женился на ней, несмотря на то что она, возможно, никогда не полюбит его так же сильно, как его брата, она вдруг поняла, что должна сделать выбор: либо снова погрузиться в печальные воспоминания, либо очертя голову сделать рывок к освобождению от пут прошлого — к свободе, которая сулила в будущем любящую и счастливую семью для нее и Шарлотты.

Собрав всю свою храбрость, Джульет приняла решение.

— Тогда дай мне почувствовать свою любовь, Гарет. — Она прижалась к нему, заглядывая в глаза почти умоляющим взглядом.

— Ты уверена, что хочешь этого, Джульет?

— Я не могу ответить, пока не наберусь смелости и не узнаю, то ли это, чего я хочу. Я в полном смятении, Гарет, потому что, с одной стороны, хочу сохранить верность памяти Чарльза, но с другой… у меня появились супружеские чувства по отношению к тебе. Не к нему, а к тебе. Ты сможешь заставить меня забыть его, Гарет?

— Откровенно говоря, я не знаю, — улыбаясь, сказал он. — Но с удовольствием попытаюсь узнать.

Она кивнула и закрыла глаза, дрожа от предвкушения наслаждения. Он целовал ее пальцы, прикасаясь языком к ее коже при каждом поцелуе. Она чувствовала его горячее дыхание. Сердце у нее бешено колотилось.

— Джульет? — услышала она его голос. — Я уже пытаюсь, — игриво произнес он.

Она открыла глаза и увидела озорную улыбку на его лице. Глаза у него поблескивали. В это мгновение все страхи Джульет исчезли, потому что ужасно трудно воспринимать всерьез какие-то свои переживания, когда человек, которому ты веришь, которому ты небезразлична и который, может быть, даже любит тебя, поддразнивает тебя, как Гарет.

— О Гарет, — рассмеялась она.

— О Гарет! — улыбаясь, передразнил он. Он поднес ее руку к своему лицу и провел пальцами по щеке. — Прикоснись ко мне, Джульет.

Она робко провела рукой по его лицу. Кожа под ее пальцами была немного огрубевшая и очень теплая. Ей почему-то стало трудно дышать. Ее пальцы скользнули по шее к плечу, она почувствовала твердые мускулы, широкую, мускулистую грудь, плоский живот под тканью сорочки. Она закрыла глаза, понимая, что должна взять инициативу в свои руки хотя бы для того, чтобы доказать себе, что не боится расстаться с прошлым, что способна полюбить другого мужчину. Рука ее скользнула еще ниже.

Он напрягся и затаил дыхание. Ее пальцы нерешительно остановились на поясе его брюк: ей было страшновато, но желание продолжить исследование победило. И Джульет робко прикоснулась к нему сквозь ткань брюк.

Он резко втянул в себя воздух и замер.

А Джульет наклонила голову и поглядела туда, где находилась ее рука.

— Ты… не возражаешь? — спросила она, подумав: «Разве такие глупые вопросы задают мужу?»

— Мне приятно.

— Очень?

— М-м… очень.

Дрожащей рукой она снова провела по твердой плоти, ощущая ее напряженность сквозь ткань брюк. Желание горячей волной прокатилось по ее телу, щеки запылали. Она уже забыла, каким мощным бывает мужское естество, и теперь это ее возбуждало и придавало смелости. Ей хотелось большего.

Ей хотелось, чтобы он был внутри ее тела. Не Чарльз, а Гарет. И не потому что, он похож на Чарльза, а потому, что он — это он. Гарет.

Ее муж.

Она взглянула на него. Он ответил ей удовлетворенной улыбкой, вселяя в нее уверенность в том, что она все делает правильно. Она снова провела пальцами по утолщению, нажимая все сильнее. У него участилось дыхание. Он закрыл глаза и, отступив на шаг, прижался спиной к стене.

— Переложи малышку на диван, — произнес он охрипшим от напряжения голосом. — Положи ее так, чтобы она нас не видела.

— Но она спит, Гарет.

— Все равно… Не хочу, чтобы она, проснувшись, увидела…

Ее позабавила его застенчивость, и она, на мгновение оставив его, чтобы выполнить его просьбу, вернулась и продолжила то, что делала.

— Так лучше, — пробормотал он, стоя у стены с полузакрытыми глазами, а она продолжала трогать, исследовать и ласкать его сквозь ткань брюк.

Еще даже не поцеловав ее, он уже заставил ее забыть о прошлом тем, что просто позволил ей соблазнять себя своей женственностью. Сердце Джульет, медленно пробуждаясь, приводило все ее существо в радостное возбуждение.

Она забыла о том, какое это великолепное ощущение — соблазнять мужчину. Она забыла, как захватывает дух и кровь приливает к щекам, когда чувствуешь, как он возбуждается. Она и сама была так возбуждена, что уже не могла остановиться, продолжая дрожащими руками ласкать его сквозь брюки.

Потом она опустилась на колени и поцеловала его.

Он застонал от удовольствия. Джульет принялась лихорадочно расстегивать одну за другой пуговицы, пока наконец он не вырвался на свободу — огромный, горячий, нетерпеливый. Она взяла его в руки, прикоснулась щекой к теплой плоти и принялась покрывать нежными поцелуями по всей длине, потом раскрыла губы и легонько прикоснулась к нему языком.

— О, Джульет, остановись!

Но она уже взяла в рот набухшую головку, и он беспомощно прислонился к стене, постанывая, как бы признавая свое поражение. А она, прикасаясь к нему языком, продолжала самозабвенно ласкать его. Гарет долго сдерживал себя, но наконец, не выдержав больше, поставил ее на ноги и жадно прижался губами к ее губам, проникая языком между зубов.

— О Боже… Джульет, ты заставляешь меня терять голову…

Да. Она все сделала правильно. Она никогда не пожалеет об этом, никогда. Прижавшись к нему губами, она беспомощно терлась бедрами о его набухшую плоть. Тяжело дыша, он оторвался от ее губ, и его пальцы скользнули под отороченный кружевом ворот ее платья.

— О Гарет…

Так приятно было чувствовать его большую горячую руку на своей коже! Он сдвинул вниз лиф ее платья, взял в ладонь полную грудь и высвободил ее. И сразу же принялся жадно ласкать ее, любовно покусывая набухший сосок, проводя языком вокруг него.

У Джульет перехватило дыхание. Она почувствовала, как желание, нарастая, близится к кульминации. Она постанывала, терлась бедрами о его бедра, вцепившись пальцами в его густые волосы на затылке.

— О, Джульет, — пробормотал он, покрывая поцелуями ее грудь, — ты так прекрасна… Произнеси мое имя, дорогая, — хрипло прошептал он, не отрывая губ от ее груди. Тем временем его руки скользнули под юбки и принялись медленно поднимать их вверх. — Произнеси мое имя, чтобы я знал, что это я воспламеняю тебя.

— Гарет!

Он рассмеялся.

— Гарет. Гарет. Гарет!

На последнем слове у нее перехватило дыхание, потому что его руки обняли ее за бедра и приподняли над полом. От неожиданности она уцепилась за его плечи, чтобы удержать равновесие. Ощутив горячую головку его мужского естества, застывшую наготове у входа внутрь ее тела, она инстинктивно как можно шире раздвинула ноги, сгорая от страстного желания.

Но он застыл без движения, верный своему слову, не желая принуждать ее делать то, чего она, возможно, не хочет.

И Джульет, безумно желая как можно скорее почувствовать его внутри своего тела, взмолилась:

— О, Гарет… прошу тебя!

Он только этого и ждал. Гарет медленно опустил ее на себя, погружаясь в нее все глубже и глубже, заполняя ее целиком. Это было восхитительно. Она в восторге закинула голову назад. Последние шпильки, сдерживавшие ее прическу, упали на пол, и масса волос рассыпалась по плечам и спине. Придерживая ее за бедра, он опускал ее на себя до тех пор, пока она не поглотила его целиком, потом медленно приподнял снова. И снова опустил.

Снова вверх.

Снова вниз.

Дыхание у обоих стало хриплым, прерывистым, темп все ускорялся. Его брюки спускались по ногам все ниже и ниже, а ее волосы и юбки неистово хлестали ее по спине с каждым мощным рывком.

Наконец он повернул ее и опрокинул поперек стола, стоявшего за спиной. Его губы, горячие и жадные, не отрывались от ее губ, стол скрипел и качался под его напором. С каждым рывком она скользила все дальше и дальше к краю по гладкой поверхности стола. Достигнув кульминации, она вскрикнула как раз в тот момент, когда с его губ сорвалось ее имя и горячая струя его семени брызнула в нее. Она вздрогнула, выгнула спину, с мучительным наслаждением принимая ее. По щекам Джульет текли слезы радости и полного удовлетворения.

…Постепенно их дыхание восстановилось. Они вернулись к реальности и, обнаружив, что оба лежат на столе в самых нелепых позах, одновременно расхохотались. И Джульет поняла, что она теперь свободна и может радоваться жизни, потому что ее беззаботный, любящий муж, которого все считали пропащим, наконец освободил ее от призрака, целый год омрачавшего ее жизнь.

— Гарет!

— Что, дорогая?

— Я думаю, наша совместная жизнь не так уж безнадежна.

Глава 26

От приятелей своего брата герцог Блэкхитский узнал, что Гарета никто не видел, с тех пор как они расстались на пороге церкви, в которой он обвенчался с Джульет.

Лавиния Боттомли сообщила ему, что он должен заплатить ей несколько сотен фунтов за ущерб, причиненный Гаретом ее заведению во время поединка с лондонским чемпионом кулачного боя. А в придорожной гостинице, где продавались билеты на почтово-пассажирский дилижанс, он получил сведения о том, что человек, похожий по описанию на Гарета, с женой и ребенком, купил билеты и отправился куда-то в северном направлении.

Значит, Гарету все-таки ничего не удалось, и он, спасовав перед трудностями, возвращается домой. Этого Люсьен и опасался.

И предугадывал.

Лицо Люсьена помрачнело от разочарования. Он повернул Армагеддона к северу. Его преданный осведомитель скакал рядом с ним.


Джульет проснулась, услышав, как захныкала Шарлотта, требуя завтрак. Она открыла глаза, лениво потянулась и прищурилась от яркого солнца, светившего в окна.

За окном пел зяблик, ветерок шевелил старенькие выгоревшие занавески, которые оставил во флигельке предыдущий жилец. Она зевнула и протянула руку к мужчине, в объятиях которого провела ночь.

Кровать была пуста. Она оглянулась вокруг.

— Гарет?

Никто не ответил.

— Гарет? — снова окликнула она.

Молчание. Только требовательный плач Шарлотты нарушал тишину. Взглянув на часы, стоявшие на каминной полке, Джульет тихо охнула. Неужели уже половина десятого? Она еще никогда не просыпалась так поздно!

Но и никогда еще не проводила ночь в объятиях мужчины, подумала она, покраснев. Встречи с Чарльзом были всегда короткими и происходили украдкой за дровяным сараем ее отчима, куда блестящий британский офицер приходил в гражданской одежде, чтобы не вызывать подозрений. Но ночь с ним она никогда не проводила. Ее голова никогда не покоилась на его груди, она никогда не дремала под его рассказы о детстве, чувствуя, как он гладит ее волосы, никогда не засыпала в объятиях его надежных рук и не смеялась до слез, как это было прошлой ночью, когда Гарет рассказывал ей, что проделали со статуей в Рэйвенскоме он и его приятели из компании шалопаев.

Вспомнив об этом, она и сейчас не могла удержаться от смеха. Надо же было придумать такое: покрасить органы коня в пурпурный цвет!

Она встала с постели и сладко потянулась. И тут заметила записку, оставленную на столе возле кровати.

Моя дорогая Джульет!

Я ушел, чтобы начать работу у Спеллинга. Не знаю, когда вернусь домой, но, возможно, вернусь поздно, так что ложись спать и не жди меня.

Люблю, целую, Гарет.

P.S. Я уже по тебе скучаю. Целую много раз.

Сердце у нее сладко замерло от счастья. Он написал:

«Я уже по тебе скучаю».

Она прикоснулась к записке губами. Я тоже скучаю по тебе.

Проголодавшаяся Шарлотта раскричалась вовсю. Положив записку на стол, Джульет подошла к колыбельке и взяла дочь на руки. Гарет, добрая душа, съездил вчера вечером в Абингдон и раздобыл колыбельку у булочника, пообещав за нее дать несколько уроков фехтования его сыну.

— Что случилось, малышка? Ты проголодалась?

Пока дочка насыщалась, Джульет даже покраснела, потому что не могла не вспомнить о поцелуях мужа в эту самую грудь прошлой ночью. Как жаль, что он сейчас не здесь, а работает на Снеллинга. Как было бы хорошо проснуться в объятиях друг друга в это первое утро их совместной жизни!

Ее взгляд упал на столик возле кровати, где, прикрытая ее платком, лежала миниатюра Чарльза. Джульет задумчиво взяла ее в руки. Ей не хотелось надевать медальон на шею. Она просто положила портрет на ладонь, вглядываясь в черты изображенного на нем человека, который, как ей теперь казалось, принадлежал к другой жизни.

— Чарльз… я была значительно моложе, когда узнала тебя, — шептала она, пытаясь найти подходящие слова. — Я была впечатлительной девчонкой, а ты — божеством в блестящем офицерском мундире, верхом на великолепном коне. Я тогда влюбилась в тебя, но теперь понимаю, что мы не были бы счастливы вместе. Мы с тобой были очень похожи — оба слишком серьезные, слишком практичные, возможно, слишком… осторожные. Тогда ты был самым подходящим для меня человеком, и я тебя никогда не забуду, но сейчас я знаю, что самый подходящий для меня человек — твой брат.

Она с трудом сглотнула.

— Надеюсь, ты не в обиде на меня за то, что я сделала, — добавила Джульет, вглядываясь в голубые-голубые глаза на портрете, — но я знаю, ты не хотел, чтобы я была несчастна.

Конечно, никто ей не ответил, да она и не ждала ответа. Она знала, что ответ находится в ее сердце.


Полчаса спустя умытая, одетая Джульет была готова обследовать свой новый дом. Ему явно требовалась генеральная уборка, но она решила немножко отложить ее, а утром прогуляться в Абингдон и посмотреть, что это за город. Или, может быть, пройтись по поместью и спуститься к реке, чтобы показать Шарлотте лебедей и диких уток? Или побродить вокруг и поискать своего мужа, чтобы украдкой понаблюдать за ним? Вариантов было множество.

С Шарлоттой на руках она спустилась по лестнице и выглянула в окно. Стоял погожий весенний день, высоко в подернутом голубой дымкой небе плыли пушистые облака, на газоне распустились тысячи маргариток и одуванчиков. Войдя в гостиную, она очень удивилась, увидев молодую женщину, которая, стоя на четвереньках перед камином, собирала в совок старый уголь и ссыпала его в железное ведерко. Девушка, заметив Джульет, вскочила на ноги и торопливо присела в книксене.

— Миледи?

Джульет растерялась. Она была удивлена, обнаружив постороннего человека в своем доме; к тому же она не привыкла, чтобы ее называли «миледи».

— Извините… кто вы такая? — спросила она, глядя на девушку.

— Прошу прощения, мэм. Меня зовут Бекки. Хозяин сказал, что я буду вам прислуживать. Надеюсь, вы не будете возражать. Я принесла вам завтрак прямо из главного дома: холодная ветчина, хлеб, масло, кувшинчик свежего молока. Я знаю, что у вас ничего здесь нет. — Девушка кивком головы указала на стол. — Завтрак ждет вас на столе.

— Это очень любезно с твоей стороны, — сказала Джульет и покраснела. Взглянув на стол, она вспомнила, чем они с Гаретом занимались на нем менее суток назад. Слава Богу, Бекки не умела читать мысли. Джульет села за стол и налила кружку молока, почувствовав при виде пищи, что сильно проголодалась. — Ты позавтракаешь со мной?

Бекки взглянула на стол голодными глазами, но быстро покачала головой:

— О нет, мэм, я не могу.

— Не отказывайся, — настаивала Джульет, искоса окинув взглядом худенькую девушку. — Я все равно не смогу съесть все.

Бекки нервно передернула плечами и, вытерев пальцы о юбку, взяла кусочек ветчины. Джульет заметила, что девушка выбрала самый маленький кусочек, будто считала, что не заслуживает большего. Ей стоило большого труда убедить девушку взять еще кусочек, не говоря уже о кружке молока, но постепенно девушка расслабилась и, видимо, прониклась доверием к Джульет.

— А теперь расскажи-ка мне о мистере Спеллинге, — сказала Джульет, запивая завтрак молоком. — Ты сказала, что он прислал тебя сюда?

— Так и есть, мэм. И я этому очень рада. Видите ли, я работала в главном доме, но хозяин сказал, что я лентяйка и грязнуля, и хотел меня выгнать. Но я слышала, что вы должны приехать, и подумала: вам будет трудно обойтись без помощи с ребенком на руках и все такое. Поэтому я попросила Спеллинга разрешить мне работать у вас за половину платы. Понимаете, мне не хотелось уезжать из Суонторпа. — Она покраснела и прикрыла рукой рот. — Здесь работает мой парень.

— Значит, мы обе в одинаковом положении, — усмехнулась Джульет.

— О, я видела вашего мужчину! В Суонторпе все только и говорят о нем, особенно девчонки из города, которые здесь работают. Присматривайте за ним хорошенько, не то какая-нибудь попробует увести его у вас.

— Ox, Бекки, — рассмеялась Джульет, покачав головой. — Я так рада, что ты оказалась здесь. Видишь ли, я немного скучаю по дому… а с тобой так приятно поболтать. Я здесь никого не знаю и чувствую себя чужой, потому что приехала с другого конца света.

— Ничего, скоро вы поймете, что люди везде одинаковые, — с деревенской мудростью успокоила ее Бекки. — Уж я-то знаю, каково быть одной и не знать никого вокруг. Знаете что. Спеллинг всегда назначает большие поединки на вечер в пятницу и проводит их на Маркет-плейс. А сегодня как раз пятница. Посмотреть поединок съезжаются джентльмены из Оксфорда, там бывает весело, как на деревенской ярмарке. Можно попросить мою сестренку Бони присмотреть за вашей малышкой, у нее трое своих детишек. А мы с вами отправились бы туда вместе и посмотрели матч.

— Не знаю, что и сказать…

— Мы бы повеселились. Я слышала, что участвует Буйвол О'Рурк, а он всегда собирает толпы зрителей. Вы слышали о Буйволе? Он фермер из Ирландии. Такой здоровяк!

Руки у него размером с ведра, а бицепсы такие, что рубахи рвутся, когда он двигается. Я думаю, это будет хороший поединок. Буйвол еще никогда не проигрывал. Ну, что вы скажете?

— Я не любительница кровавых видов спорта, — нерешительно сказала Джульет.

— Но вы можете просто закрыть глаза, если не захотите смотреть. К тому же там будет столько народу, что нам едва ли удастся подойти близко к рингу, а может, даже и разглядеть ничего не удастся.

— Ну что ж… — Джульет могла найти тысячу других дел, которыми можно было бы заняться вечером, но Гарет предупредил, что может вернуться домой поздно. А ей полезно выйти из дома. — Ладно, ты меня уговорила, — наконец сказала она. — Во сколько я должна быть готова?


Он, конечно, не сказал ей.

Не сказал, чем он и другие, кто работал у Снеллинга, будут заниматься все утро в амбаре, пол которого был устлан сеном, а с балок на веревках свисали кожаные «груши», набитые опилками. Он не сказал ей, потому что знал: она рассердится, а Гарет и подумать не мог о том, чтобы разочаровать или рассердить ее, особенно теперь, когда она смотрела на него почти с обожанием.

К тому же ей и не нужно было об этом знать. Зачем?

Ведь это был всего-навсего способ заработать на жизнь.

Возможно, не самый благородный, но разве это важно?

Важно, что это позволит ему заработать деньги. Впервые в жизни он заработает деньги, а не получит их просто так, за то лишь, что его старший братец — один из пяти самых богатых людей Англии. Впервые в жизни — если не считать спасения жизни пассажиров дилижанса и спасения Джульет и Шарлотты с помощью обручального кольца, — он был доволен собой. Гордился собой. Не полагаясь ни на кого, он сам зарабатывал на жизнь. И не искал новых способов избавиться от скуки, не устраивал диких забав на потеху окружающим и не ввязывался в рискованные приключения, зная, что Люсьен всегда выручит его. Своим умом и своими руками он зарабатывал на жизнь жене и дочери — двоим людям, которых любил больше всего на свете.

Да, в этом он не сомневался. Малышку Чарли он полюбил сразу же, как только увидел ее глаза, так похожие на глаза его брата. А уж что касается Джульет, красивой темноволосой Джульет с ее гладкой кремовой кожей, нежными ручками и соблазнительными длинными ножками…

На его лице расплылась глуповатая улыбка. Он самый везучий человек во всей Англии и, видит Бог, не собирается потерять то, что имеет, открыв ей, для какой цели его нанял Спеллинг.

Весело попрощавшись с остальными, он вышел из амбара, накинув рубаху на все еще влажные от пота плечи.

Все его мускулы горели после продолжительной тренировки, и он чувствовал себя полным жизни и свободным.

Он понимал, что вид у него самодовольный, но ничего не мог поделать с собой. Ведь если он сегодня сумеет показать себя, то этот негодяй Спеллинг заплатит ему половину выручки за поединок — он так обещал.

Черт возьми, надеюсь, что Люсьен не пронюхает об этом.

Это было бы так же нежелательно, как если бы об этом узнала Джульет. Конечно, в конце концов ей все станет известно — и может быть, скоро, — но к тому времени он что-нибудь придумает.

Сквозь деревья виднелись розовые стены главного дома поместья, а чуть подальше — флигелек. Справа от него поблескивали на солнце воды Темзы, которые так и манили искупаться.

Гарет замедлил шаг. Ах, черт возьми, не может же он явиться домой пропахший потом, словно целый день работал в поле!

Она может догадаться. Она может спросить. А ему совсем не хотелось лгать ей. Он, конечно, кое о чем не договаривал в разговоре с ней, но лгать ей не желал.

Радостно насвистывая, Гарет свернул на луг и направился к берегу реки. В траве пестрели лютики, маргаритки, одуванчики, еще не отцвел шиповник, а плющ, увивавший стволы старых деревьев, ярко зеленел под лучами солнца. Гарет радовался жизни. И был доволен своей участью. Почва под ногами была черной, плодородной.

И не впервые за этот день он позавидовал Спеллингу, который владел этим поместьем.

Вот было бы здорово, если бы поместье принадлежало ему!

Но это были пустые мечты. Если он будет думать о том, как он презирает Спеллинга, или тем более завидовать ему, это только испортит его необычайно хорошее настроение. К тому же у него есть Джульет и Шарлотта, а это для него более ценно, чем сотня Суонторпов.

Отыскав тропинку, он пересек по мосту ручей, остановившись на мгновение на середине, чтобы взглянуть на выводок молодых лебедей, проплывавших внизу, потом оказался на другом берегу.

Как он и ожидал, вокруг не было ни души. Он повесил рубаху на нижнюю ветку дерева, сбросил сапоги, снял брюки и, поразмяв мускулы, бросился в холодную воду. Ледяная вода обожгла кожу, но он нырнул под воду, желая смыть с себя все свидетельства утренних тяжелых трудов.

Да, жизнь действительно прекрасна.

Глава 27

Бекки не преувеличивала, когда рассказывала об огромной популярности поединков, которые устраивал Спеллинг. Так думала Джульет, когда они вечером шли через поля в Абингдон. К центру города пешком, в экипажах, верхом со всех сторон стекался народ. Орали друг на друга кучера, требуя посторониться. Лаяли собаки, шныряя под ногами пешеходов и чуть ли не под копытами лошадей и колесами экипажей. На каждом углу улицы стояли торговцы, продававшие пирожки, пиво и другие прохладительные напитки. Вокруг царила шумная праздничная атмосфера.

— Как много народу! — воскликнула Джульет, оглядываясь вокруг.

— Когда выступает Буйвол, здесь всегда такое столпотворение, — пояснила Бекки. — Буйвола еще никому не удалось победить. Подумать только, однажды Снеллинг подзадорил его и заставил помериться силами с быком. Они столкнулись лбами, но Буйвол такой здоровяк, что бык не смог сдвинуть его с места.

— Не может быть, чтобы человек обладал такой силой!

— Некоторые сомневаются в том, что Буйвол человек.

Джульет только рассмеялась. Заразившись царящим вокруг весельем, она и сама развеселилась. Она почувствовала себя свободной и беззаботной. Неудивительно — она окончательно распрощалась с Чарльзом, он ушел из ее сердца. К тому же, если не считать сестры Гарета, она давненько не проводила время в обществе подружки. Она была целиком поглощена материнскими заботами и горевала по Чарльзу, что убивало всякое желание развлекаться. А сегодня благодаря Гарету она снова почувствовала себя такой, какой была когда-то.

Все благодаря ее дорогому Гарету.

При мысли о нем у нее потеплел взгляд. Сегодня она его почти не видела, если не считать нескольких минут, когда днем он забежал в их флигелек. В это время они с Бекки ползали на четвереньках, отскребая грязь с кухонного пола. Он появился на пороге — улыбка до ушей, волосы влажные, взлохмаченные. Когда он был рядом, никакой работой заниматься было невозможно. Он грыз яблоко и метался по кухне, словно тигр в клетке, натыкаясь то на одно, то на другое, чтобы рассмешить ее.

— Перестань! — наконец не выдержала она и рассмеялась.

— Не могу, — заявил он и, подмигнув Бекки, наклонился и поцеловал Джульет в губы. От него пахло яблоками и солнцем, и она вдруг почувствовала, как ее охватывает желание.

— Что привело тебя в такое хорошее настроение? — спросила она, когда он наконец оторвался от ее губ.

— Ничего особенного. Совсем ничего, дорогая.

— Ты ведешь себя так, словно сам сегодня участвуешь в поединке.

Он удивленно вскинул брови и рассмеялся.

— Может, и участвую, — весело сказал он и, отсалютовав ей яблоком, исчез за дверью.

Джульет долго смотрела, как он пересекает газон, направляясь к главному дому. Походка у него была такая самоуверенная и гордая, как будто весь мир был у него в кармане. Когда она повернулась к Бекки, та, сидя на корточках, покачала головой:

— Уж эти мужчины! Они никогда не становятся взрослыми, ведь правда?

— Знаешь, Бекки, я и не хочу, чтобы этот мужчина становился взрослым. Он умеет рассмешить, когда мне хочется плакать. Он помогает увидеть в жизни хорошее тогда, когда я вижу одно плохое. Он знает, когда жизнь следует воспринимать серьезно, а когда — нет. Он милый, он смешной, он умный и не боится выставить себя полным болваном. — Она улыбнулась и вздохнула. — Нет, я не хочу, чтобы он взрослел, если это означает, что он станет не таким, как сейчас.

Бекки, все еще сидя на корточках, искоса взглянула на нее:

— Вы его очень любите, это сразу видно. Вы не можете это скрыть. Неудивительно, ведь ваш мужчина обаятельный, добрый и красивый, его легко любить.

— Все это так, — вдруг смутившись, сказала Джульет и отвела взгляд. — Но признаться в своих чувствах довольно трудно даже самой себе.

Бекки понимающе рассмеялась:

— Лучше уж вам признаться, потому что совершенно ясно, что ваш мужчина влюблен в вас не меньше, чем вы в него.

— Бекки, ты меня смущаешь, — сказала Джульет, а девушка лишь фыркнула в ответ и снова принялась скрести пол.

К счастью, Бекки больше не возвращалась к этой теме, но Джульет целый день вспоминала ее слова. Вспомнила она об этом и сейчас, когда они шли по улице, направляясь к центру Абингдона.

Вы его любите, это сразу видно.

Она задумалась над их браком. Он любил повеселиться и позабавиться. Она была серьезной и практичной. Он был беспечен и импульсивен и обожал быть в центре внимания. Она была осторожной и сдержанной и не любила привлекать к себе внимания. Он был аристократом, который никогда в жизни не работал. Она была провинциалкой, которая терпеть не могла сидеть сложа руки. Что, черт возьми, могло быть между ними общего?

Когда погиб Чарльз, ей казалось, что в ее жизни никогда больше не будет светить солнце. Но оно засветило.

Благодаря Гарету, человеку, который, как она теперь поняла, подходил ей, как фигурная бородка ключа именно к этому сложному замку; человеку, который умел рассмешить ее, чего никогда не делал Чарльз; человеку, который сделал ее такой счастливой, какой никогда не смог бы сделать Чарльз. Чарльз был слишком серьезен и слишком рассудителен, и они с ним, наверное, со временем наскучили бы друг другу.

А что касается Дикаря, то в одном она могла быть совершенно уверена: с ним ей не будет скучно. Ни сегодня, ни завтра, никогда.

«Пурпурные органы!» — вспомнилось ей, и она тихо рассмеялась.

— Чему смеетесь, а? — спросила Бекки, когда они, влившись в толпу, свернули на Бридж-стрит.

— Да так… Вспомнила кое о чем, что сделал мой муж, — Вы много думаете о нем, не так ли?

— Ох, отцепись, Бекки! — сказала Джульет и рассмеялась. Бекки тоже рассмеялась и стала рассказывать о своем парне по имени Джек, одновременно указывая Джульет на разных горожан, которых она знала. Кривая улица, перетекая с горки на горку, вела к Маркетплейс, в центре которой возвышалось здание городской ратуши. Каменный постамент ратуши, возвышаясь над уровнем улицы на несколько ступеней, представлял собой своего рода театр на открытом воздухе, сцену которого со всех сторон окружали толпы зрителей. В центре открытой арены был устроен ринг, окруженный веревками. Там суетились какие-то люди, среди которых находился и Спеллинг.

— Значит, Спеллинг зарабатывает на жизнь, организуя поединки? — спросила Джульет.

— Чтобы заработать на жизнь, ему не нужно устраивать поединки. Суонторп приносит такой доход, что он просто купается в деньгах. Нет, он занимается этим, чтобы водить знакомство со знатью. Вот и все. Поединки привлекают многих людей — аристократов, государственных деятелей и других. Спеллинг по происхождению не лучше нас всех. Вот он и старается водить знакомство со знатью, щеголять в модной одежде и важничать, чтобы все подумали, что он тоже не из простолюдинов.

— Похоже, Спеллинг тебе не нравится?

— Его здесь никто не жалует. У меня он не вызывает доверия. Ой, смотрите, смотрите! Это Буйвол О'Рурк! — Бекки приподнялась на цыпочки и показывала куда-то пальцем. — Видите его, Джульет?

Джульет вытянула шею и увидела ринг. Буйвола было нетрудно узнать. Более безобразного человека ей еще никогда не доводилось видеть: сломанный нос, огромные, толстые губы, лоб, как кусок гранитной глыбы, и коротко остриженные ярко-рыжие волосы. Если на его физиономии первым делом бросались в глаза толстые губы, то в сложении явно доминировали мощные плечи.

— Боже милосердный, мне жаль того человека, которому придется драться с ним, — вздрогнув, пробормотала Джульет. — Ты была права, когда говорила, что кулаки у него размером с ведра!

— И он умеет ими пользоваться, — сказала Бекки. — Под его кулаками кости так и трещат.

— Что правда, то правда, — добавил хорошо одетый мужчина, дышавший в затылок Джульет в стремлении разглядеть ринг. — Я был здесь прошлым летом, когда он уложил наповал Дикого Кабана. Помнишь этот матч, Джим?

— Еще бы не помнить! — ответил его собеседник. — А он еще называл себя гордостью Ирландии! Буйвол ослепил его в первом же раунде.

— Во втором.

— Ты прав, во втором. На этом бой и закончился.

— И Дикому Кабану как боксеру тоже пришел конец.

— Кто-нибудь знает, кого сегодня подвергнет экзекуции Буйвол?

— Не знаю. Слышал, что это какой-то новичок. Говорят, он неплох. Спеллинг распустил слух, будто он уложил Джо Ламфорда.

— Вот это да! Ламфорд — чемпион Лондона, у него не было ни одного поражения. Спеллинг все выдумал, чтобы нас раззадорить. Новичок, говоришь? Да Буйвол за пять минут превратит его в отбивную!

— Спорим на гинею, что он это сделает за три минуты!

Вокруг раздались взрывы смеха, а Джульет вдруг стало не по себе.

Спеллинг поднял над головой руки, призывая к тишине. Буйвола не надо было представлять, толпа встретила его одобрительным ревом.

— А теперь я представляю вам его сегодняшнего противника, который приехал сюда с Лембурнских холмов.

Его зовут Дикарь!

Джульет побелела как полотно.

Этого не может быть!

Но нет, она не ошиблась.

Гарет.

Она на мгновение словно окаменела и даже не чувствовала, как ее толкают со всех сторон люди, пытающиеся получше разглядеть соперника О'Рурка. Она видела, как ее муж прошелся по подмосткам с самоуверенной улыбкой на лице, будто предупреждая собравшихся, что скоро им придется убрать с лиц презрительные усмешки.

— Откуда он взялся, черт возьми? — пробормотал явно разочарованный джентльмен за спиной Джульет.

— Не знаю, никогда о нем не слышал. Но уверен, Буйвол уложит его еще до конца первого раунда. Ставлю крону[11], что так и будет.

— Едва ли он столько продержится.

— О Господи, — пробормотала Джульет, увидев, как соперники начали снимать с себя рубахи, бросая друг на друга оценивающие взгляды из противоположных углов ринга. Она не могла больше видеть этого. Не могла стоять и наблюдать, как Гарета бьют и унижают, а возможно, судя по внешности Буйвола, и убивают. Значит, это и есть его так называемая работа? Значит, таким способом он собирался зарабатывать деньги, чтобы содержать их?

Чувствуя, что ее предали, Джульет повернулась и попыталась выбраться из толпы. Ее толкали, вслед ей неслась брань, кто-то даже пару раз больно ущипнул ее за зад.

Бекки едва поспевала за ней.

— Джульет! Клянусь, я ничего не знала!

— Он обманул меня!

— О чем вы говорите?

— Он заставил меня думать, что Спеллинг нанял его, чтобы драться на шпагах, а не для кулачных боев! Его убьют! Извини, Бекки, я не могу здесь оставаться и смотреть на все это, я просто умру.

— Джульет! — крикнула Бекки, но ее голос потонул в неистовом реве толпы, когда соперники обменялись первыми ударами. Джульет кое-как вырвалась из толпы и бросилась бежать во весь дух.

Она стрелой промчалась по Бридж-стрит, свернула на луг, пересекла ручей по мостику и, миновав главный дом поместья, влетела в свой флигелек. Там было полутемно и стояла зловещая тишина. Она все еще слышала безумный рев толпы в миле отсюда. Всхлипнув, она зажала уши руками и беспомощно опустилась на пол в углу. Но глаза ее уже лихорадочно отыскивали чернильницу, перо, бумагу.

Ваша светлость!

Извините за неразборчивый почерк, но у меня дрожат руки, потому что в эту минуту ваш брат, который нанялся на работу к Спеллингу в качестве кулачного бойца, участвует в боксерском матче, на который собралась добрая половина Беркшира и Оксфордшира. Прошу вас, приезжайте скорее, ваша светлость. Мы проживаем в поместье Суонторп, расположенном, как вам известно, в Абингдоне-на-Темзе.

Ради Бога, поспешите!

Джульет де Монфор.

Она выбежала из флигеля и поднялась по ступенькам в главный дом, где уговорила только что закончившего работу слугу доставить ее записку адресату. Десять минут спустя слуга уже был в пути, направляясь с запиской к единственному человеку, который, как полагала Джульет, сумеет быстро положить конец дурацкой затее ее мужа.

Глава 28

У Гарета кружилась голова, когда он, поддерживаемый с одной стороны Спеллингом, с другой — Вудфордом, его секундантом, спотыкаясь, брел в сумерках по тропинке, направляясь к дому.

Он не был избит. Он даже не устал. Он был опьянен победой — и половиной бутылки шампанского, выпитого в честь победы. Как ни странно, если не считать кровоподтека на левом боку, куда О'Рурк нанес удар, который он не успел блокировать, на его теле не было ни царапины. В некоторых местах тело побаливало, но снаружи ничего не было заметно. Ему здорово повезло.

Если даже Джульет слышала от кого-нибудь о матче, у нее не будет причин заподозрить, что он в нем участвовал.

— Если будете продолжать в том же духе, вы станете новым чемпионом Англии! — заявил Спеллинг с довольным смехом. Гарет подумал, что с большим удовольствием ударил бы сейчас кулаком по его отвратительной физиономии; по крайней мере от этого он получил бы удовлетворение, которого отнюдь не испытал от сегодняшнего матча, закончившегося, едва успев начаться. — Никому еще не удавалось послать в нокаут О'Рурка, тем более так быстро! Черт возьми, я уже подумал, что толпа обезумеет и потребует назад свои деньги.

— Да, было на что посмотреть, — проворчал Вудфорд, коренастый кривоногий фермер, который время от времени тоже работал у Спеллинга. — Прошло всего тридцать пять секунд третьего раунда — и с Буйволом было покончено.

Гарет нахмурился и покачал головой, пытаясь прогнать хмель, но оступился и чуть не свалил обоих своих спутников.

— Не понимаю, почему вы все так носитесь с этим Буйволом, — задумчиво произнес он, восстановив равновесие. — Он видит, что я сейчас нанесу удар, но так медленно блокирует, как будто у него руки связаны за спиной.

— Такие громадины, как он, всегда бывают неповоротливы, — объяснил Спеллинг. — Надо время, чтобы сдвинуть с места такую гору мускулов, не так ли, Вудфорд?

— Именно так.

— Я даже чувствовал, что это несправедливо, — настаивал на своем Гарет. — Черт возьми, всякий раз, когда я наносил удар, мне было жаль этого парня…

— А вот жалость тут совсем ни к чему. Ты будешь великим бойцом, Гарет. Ты будешь знаменитым, уж поверь моему слову…

«Черт возьми, — подумал Гарет, — что будет с Люсьеном, когда он узнает обо всем этом!»

— На твои матчи будут собираться толпы людей, даже из Лондона, это я тебе обещаю!

— Послушайте, я не хочу быть знаменитым. Я хочу лишь зарабатывать деньги, чтобы содержать свою семью, понятно?

— Ты со временем заработаешь столько денег, что сможешь украсить шейку своей жены бриллиантовым колье, а на ее головку водрузить бриллиантовую тиару!

— Да, хотя он не такой крупный и мясистый, как некоторые, но драться умеет, — пробормотал Вудфорд. — Хотел бы я посмотреть на его поединок с Ламфордом.

— Нет, лучше с Нейлсом Флемингом.

— Нет, мы его выставим против Мясника. Будет на что посмотреть…

Гарет даже не пытался уловить смысл их разговора и ругал себя за то, что выпил слишком много шампанского.

Его немного мутило, и он нетвердо держался на ногах.

Трудно поверить, что было время, когда он получал удовольствие от такого состояния. Теперь все было по-другому, и он предпочел бы иметь трезвую голову.

— Послушайте, — сказал он, — вы можете планировать все, что угодно, но больше не будет никаких поединков, пока я не получу свою долю за сегодняшний матч.

— Дома, дома расплатимся! Наберитесь терпения…

— Терпение тут ни при чем. И еще, пока я не забыл: я хочу, чтобы вставили разбитое стекло в спальне. Оттуда несет холодом, мы можем простудить ребенка.

Спеллинг фамильярно похлопал Гарета по спине:

— Послушай, старина, я не хочу, чтобы ты забивал себе голову мыслями о всяких стеклах. Я хочу, чтобы ты начал тренироваться перед матчем на следующей неделе…

Гарет резко остановился и повернулся к Спеллингу:

— Я не буду повторять дважды. Спеллинг. Я хочу, чтобы вставили стекло. Завтра к полудню. Понятно?

Спеллинг убрал руку со спины Гарета, глаза у него прищурились, стиснутые губы вытянулись в ниточку и физиономия приобрела весьма неприятное выражение. Он хотел было сказать что-то резкое, но вовремя опомнился и широко улыбнулся. Его улыбка отнюдь не обманула Гарета. Спеллинг явно недолюбливал его, но ведь и Гарет его не жаловал, так что чувство было взаимным.

— Как скажете, милорд, — напряженно произнес Спеллинг. — Хотите, чтобы починили окно? Я это сделаю. Хотите получить заработанные деньги сейчас? Вы их получите. От вас требуется только одно: чтобы вы готовились к матчу на следующей неделе — и все.

И они пошли дальше в полном молчании.

«Чтоб ты пропал, мерзавец», — думал Гарет.

Впереди сквозь листву деревьев светились огоньки Суонторпа. Глядя на главный дом усадьбы, Гарет почувствовал, как у него защемило сердце. Вот где должны были бы жить Джульет и маленькая Шарлотта, а не в жалком флигельке с выцветшими занавесками, пятнами сырости на стенах и разбитым стеклом в окне, откуда ночью несло таким холодом, что им пришлось взять Шарлотту к себе в кровать.

А когда Спеллинг привел его в богато обставленную гостиную хозяйского дома и принялся отсчитывать деньги, Гарет почувствовал, что они как-то странно поменялись ролями.

Сердце у него защемило еще сильнее.

Я хочу этот дом. Я хочу это поместье. Я должен вернуть его.

Почему бы и нет? Де Монфор построил его. Де Монфор всегда жил здесь, с любовью заботился о нем. А теперь здесь хозяйничает выскочка, не имеющий на это никакого права, и сам дом, казалось, тянулся к Гарету, словно преданный пес, поводок которого случайно оказался в руках незнакомца.

Если бы это был мой дом, я освободил бы эту комнату от всех этих дурацких статуэток, я покрасил бы стены в яркие, радостные тона, а пол застелил бы толстым пушистым ковром и устроил здесь детскую для моей малышки Чарли. Это была бы ее собственная комната. Здесь она сделала бы свои первые шаги, здесь могла бы возиться со щенками, которых я подарил бы ей, здесь она могла играть и устраивать для своих гостей первые чаепития. Ох, если бы только этот дом был нашим…

— Вот, получай, Гарет, — сказал Спеллинг, вручая ему увесистую пачку денег. — Можешь пересчитать.

Гарет не потрудился считать деньги. Если в пачке их не хватало, он знал, где найти Спеллинга. Засовывая пачку в карман, он вдруг обратил внимание на то, что Снеллинг уже не добавляет к его имени титул. Это ему не понравилось. Он не был снобом; просто ему претило панибратство Спеллинга. Оно его раздражало. Но он решил не выяснять отношения сейчас и пропустить очередную наглость мимо ушей.

До поры до времени.

Несколько мгновений спустя он уже шагал через газон, направляясь к флигельку. В домике было темно, только внизу светилось окно.

«Она ждет меня», — радостно подумал он.

Несколько раз вдохнув холодный воздух, чтобы прояснилось в голове, он поднялся по ступенькам и распахнул дверь.

— Джульет?

Он не сразу разглядел ее в полутьме комнаты. Она неподвижно сидела в кресле перед холодным камином.

При звуке его голоса она с трудом повернула голову.

— Значит, ты все-таки остался жив, — тупо сказала она.

Он насторожился:

— Как ты узнала о поединке?

— Я там была.

Он судорожно глотнул воздух от неожиданности, потом улыбнулся и попытался все обратить в шутку:

— Я был неплох, тебе так не кажется?

— Неплох? Чего не знаю, того не знаю. Я убежала оттуда, как только увидела, что твой соперник — Буйвол О'Рурк.

— Почему ты убежала?

— А ты как думаешь? Я не хотела видеть, как тебя избивают!

— Послушай, Джульет, неужели ты так мало веришь в меня, что думаешь, будто я не в состоянии выдержать обычный боксерский матч?

— Обычный боксерский матч, Гарет? Да твой соперник телосложением напоминал… средневековую крепость!

— Таким же был и тот громила у мадам Боттомли, однако тогда ты на это не обратила внимания.

— Гарет, я сейчас говорю не о твоих способностях — и ты знаешь это, — сказала она, и он увидел в ее глазах горечь и обиду.

Ведро ледяной воды, вылитое на голову, не отрезвило бы его скорее, чем ее слова. Чувство вины охватило его, он потупил взгляд, не зная, что сказать, что сделать, чтобы исправить положение. Она ждала.

— Прости меня, Джульет. Мне следовало обо всем рассказать тебе. Я был не прав.

— Да, Гарет, тебе следовало рассказать мне. Почему ты этого не сделал?

Он вздохнул, пересек комнату и опустился на колени перед ее креслом. Гарет взял ее руку, лежавшую на подлокотнике, и прижал к своему сердцу.

— Потому что я знал, что ты будешь беспокоиться. А у тебя и без того хватает забот, дорогая. Поэтому я и не сказал тебе ничего.

— Я думала, ты будешь давать уроки фехтования и изредка участвовать в показательных поединках на шпагах.

— И я так думал. Но на прошлой неделе, когда я пришел к Спеллингу, чтобы окончательно договориться, он спросил, не хочу ли я вместо этого заняться боксом, поскольку он видел, как ловко я разделался с Ламфордом в борделе. Я был в отчаянии, Джульет, потому что у нас не было денег, негде было жить, и это показалось мне единственным выходом, потому что я, кажется, ничего больше не умею делать. Прости меня, Джульет, я ведь просто хотел заработать денег для вас с Шарлоттой.

Она печально покачала головой и пригладила упавшие ему на лоб волосы.

— А если бы тебя изуродовали? Или убили?

— Можно убиться, даже упав с лошади.

— У тебя больше нет лошади.

— Джульет, мне нужна твоя поддержка, а не осуждение. Разве ты не понимаешь, как это важно для меня?! — воскликнул он, нежно целуя ее пальцы. — Впервые в жизни я действительно заработал деньги, а не получил их от кого-то. Я, ленивый, бесполезный, непутевый Гарет, действительно заработал деньги!

— Перестань! — сердито бросила она, но в глазах ее блеснули слезы. — Ты не бесполезный и никогда таким не был!

— Был, но больше не буду. — Все еще стоя на коленях, он выудил из кармана пачку денег и торжественно положил ее на ладонь Джульет. — Открой-ка и посмотри.

Увидишь, сколько заплатил мне Спеллинг за сегодняшний матч.

Она покачала головой и, не открывая пачки, вернула ему деньги.

— Ох, Гарет…

— Ох, Джульет, — сказал он, подражая ей, и скорчил смешную рожицу.

Она отвела взгляд — ей было не до смеха.

Он в смущении опустил голову — обиделся.

— Ты не бесполезный, — сказала наконец она, взъерошив ему волосы. — Но мне все еще хочется задушить тебя собственными руками.

— Понимаю.

— Если ты еще раз что-нибудь утаишь от меня, Гарет, я это сделаю.

— Клянусь, я никогда ничего не буду от тебя скрывать.

Снова последовало неловкое молчание. Наконец она робко спросила:

— Ты не ранен?

— Нет.

Он по глазам видел, что она все еще не верит ему.

— Ты, наверное, хорошо умеешь уходить от ударов, а?

— Моя дорогая Джульет, от ударов уклоняются только трусы. Это не по-мужски. Я никогда не уклоняюсь от ударов.

— А что же ты делаешь?

— Я блокирую удары. — Он встал в стойку и заслонился предплечьем, чтобы показать, как это делается. — Вот так.

— Понятно. — Она помедлила. — Значит, удар приходится в твое предплечье.

Он с облегчением рассмеялся, почувствовав, что она его прощает.

— Да, и это очень больно. Но если ты поцелуешь, мне сразу же станет легче.

Она слабо улыбнулась и прикоснулась губами к его предплечью. Потом, слегка повернувшись в кресле, она приложила ладонь к его щеке и осторожно провела по челюсти и вискам, желая, как он понял, убедиться, что у него нет травм. Не обнаружив ничего страшного, она явно успокоилась.

— Гарет… когда я сегодня прибежала оттуда домой, то была очень расстроена. Мне тоже нужно кое в чем признаться тебе, хотя я знаю, что тебе это не понравится.

— В чем же, любовь моя?

— Я послала записку Люсьену, — сказала она, глядя ему прямо в лицо.

Он не сразу поверил тому, что она сказала.

— Джульет… как ты могла?

— Прости, Гарет, я совсем потеряла голову от тревоги за тебя. Я поступила опрометчиво и сейчас сожалею об этом.

Выругавшись вполголоса, он вскочил на ноги и, прижав кулак ко лбу, принялся шагать из угла в угол.

— Наверное, ты подумала, что Люсьен примчится сюда, все уладит и заберет нас всех домой?

Она смущенно пожала плечами:

— Вроде того.

— Я туда не вернусь. Ты возьми Шарлотту и поезжай, если хочешь, но я, пропади все пропадом, туда не вернусь!

Они смотрели друг на друга с разных концов комнаты: он — с нескрываемой обидой, она — виноватым взглядом.

Потом она со вздохом поднялась с кресла, шелестя юбками, пересекла комнату и прижалась щекой к его груди.

— В таком случае и я не вернусь туда, Гарет. Если ты хочешь остаться здесь и доказать что-то самому себе и всему миру, я буду рядом с тобой. Мне не по душе твоя работа, но я не скажу ни слова. И хотя буду сходить с ума от тревоги за тебя, я останусь с тобой, если ты считаешь, что должен этим заниматься.

— И тебя не беспокоит то, что скажут окружающие? — помедлив, спросил он.

— Мнение матери Перри и других сплетниц вроде нее мне безразличны. Меня беспокоит моя дочь. Постарайся, чтобы тебя не убили.

— Или ты меня никогда не простишь?

— Или я тебя никогда не прощу.

Его гнев улетучился как не бывало. Он прижал ее к себе, бесконечно благодарный за ее поддержку, однако предчувствуя последствия того, что она сделала. Люсьен.

Черт возьми! Только этого ему не хватало! Но он не мог сердиться на нее за то, что она сделала, особенно после того, как она простила его за обман насчет работы у Снеллинга и пообещала остаться с ним, вместо того чтобы спокойно жить в Блэкхите под крылышком Люсьена.

— Джульет?

— Гарет? — отозвалась она.

Они посмотрели друг на друга.

— Ах, черт бы меня побрал! — рассмеявшись, пробормотал Гарет и, наклонившись, крепко поцеловал ее в подставленные с готовностью губы.

Глава 29

Светало. Джульет сладко спала, уютно пристроившись щекой на груди мужа, который во сне обнимал ее одной рукой, крепко прижимая к себе. Услышав сквозь сон какой-то шум, она открыла глаза. В предутренней тишине шум слышался откуда-то со стороны главного дома.

Нетрудно было догадаться, что происходит.

Прибыл Люсьен.

Она подняла голову. Гарет, лежа на спине, крепко спал, чуть похрапывая во сне. Он был такой теплый, сонный и милый, что Джульет очень не хотелось его будить.

Шум приближался. Слышался протестующий голос слуги… Потом вкрадчивый голос Спеллинга, пытающегося успокоить чей-то гнев.

И голос герцога:

— Прочь с дороги, Снеллинг, или мой конь с удовольствием растопчет тебя в лепешку. Пошел прочь!

— Но, ваша светлость, вам не кажется, что еще слишком рано, чтобы будить его, особенно после вчерашнего матча?

— Ты начинаешь меня раздражать, так что лучше уймись и не испытывай моего терпения. Я должен видеть своего брата, и немедленно.

— Но, ваша светлость, он работает у меня…

— Больше не работает.

Они находились уже возле флигеля. Еще минута, и герцог Блэкхитский вышибет дверь.

— Гарет! — Джульет потрясла его за плечо, мощные мышцы которого рельефно обрисовывались в мягком утреннем свете. — Гарет, проснись. Люсьен приехал.

— М-м… — Он открыл глаза и несколько мгновений смотрел в потолок. Снизу донесся громкий стук в дверь, и он, поморщившись, приложил руку ко лбу. — Черт возьми, как болит голова…

— Гарет, ты должен с ним встретиться. Если ты не выйдешь, он взломает дверь.

Но герцог не собирался воспользоваться таким варварским способом. Пока Гарет лениво сползал с кровати, ворча и протирая глаза, они оба услышали не терпящее возражений приказание Люсьена:

— Принеси ключи. Спеллинг!

— Черт возьми! — выругался Гарет, натягивая брюки.

Он подошел к окну и широко распахнул его. — Ради Бога, Люсьен, ты не забыл, сколько сейчас времени?

— Сию же минуту спустись, Гарет!

— Отцепись, я лучше пойду досыпать.

С этими словами Гарет захлопнул окно и, тяжело опустившись на край кровати, потер виски.

Джульет села рядом и обняла его за плечи. Она поцеловала его в ухо, потом в висок, потом в слежавшиеся во время сна шелковистые волосы.

— Пойди и поговори с ним, — спокойно сказала она, проводя рукой по его груди. — Ты потом почувствуешь себя лучше.

— Ты так полагаешь? — спросил он, целуя ее.

— Да. — Она улыбнулась и прижалась щекой к его щеке. — Ты ведь знаешь, что он не уйдет, не добившись своего. Он не оставит тебя, пока не убедится, что с тобой все в порядке. Так что лучше спустись вниз, успокой его и убеди, что у него нет причин за тебя беспокоиться. Он твой брат, Гарет. Он приехал, потому что любит тебя, а не для того, чтобы заставить тебя страдать.

— Этот мерзавец здесь потому, что ему хочется контролировать каждый мой шаг, Джульет. И только.

— Ошибаешься, Гарет, он здесь потому, что он твой брат и любит тебя.

Он молча сидел некоторое время. Целая гамма разнообразных эмоций попеременно отражалась на его лице. Потом он с тяжелым вздохом поднялся на ноги.

Взяв рубаху, висевшую на спинке стула, он стал натягивать ее на себя, и Джульет, заметив кровоподтек на боку, поморщилась, как от боли. Но он не обратил на кровоподтек никакого внимания. Заправив рубаху в брюки и пригладив рукой волосы, он, как был босиком, пошел к двери.

— Сохрани тепленькой мою сторону постели, ладно?

— Само собой, конечно, — тихо сказала она.

Он вышел из спальни и спустился вниз.


Он здесь потому, что любит тебя.

Гарет подошел к двери и, немного помедлив, сделал глубокий вздох. Потом отпер и распахнул дверь.

Его брат, повернувшись к нему спиной, стоял на газоне, держа под уздцы Армагеддона. По тропинке в направлении главного дома торопливо удалялись Спеллинг и слуга, которые, несомненно, отправились за ключом.

Потом Люсьен повернулся, и Гарет успел заметить тревогу в его глазах и напряженно сжатые губы, но это продолжалось всего мгновение. Лицо брата приобрело привычную суровость, а его черные глаза блеснули гневом.

Он здесь потому, что любит тебя.

— А-а, вот и ты, мой дорогой мальчик…

— Не смей разговаривать со мной свысока! — огрызнулся Гарет. — Я знаю, почему ты здесь. Я знаю, что ты от меня хочешь, знаю, что ты мне скажешь. Ну так знай: я не уеду отсюда, Люсьен. Я не уеду, и Джульет тоже не уедет, и если ты захочешь вернуть меня в замок, тебе придется тащить меня насильно.

Люсьен вопросительно поднял брови:

— О чем ты говоришь?

— Ты меня слышал. Впервые в жизни я действительно зарабатываю деньги, а не живу за счет твоей благотворительности, и мне это нравится. Очень нравится. Этого я не позволю тебе отобрать у меня, Люсьен.

— Дорогой мальчик! Нет никакой необходимости так огрызаться. У меня нет ни малейшего намерения что-нибудь у тебя отбирать. Но, согласись, есть множество других способов зарабатывать деньги, кроме кулачных боев.

— С чего-то надо начинать, не так ли?

Люсьен бросил взгляд на удаляющуюся спину Снеллинга и подвел Армагеддона к ступеням, на которых стоял Гарет. Строго взглянув в лицо младшему брату, он сказал сердитым шепотом:

— Ты болван, Гарет. Разве не понимаешь, с каким человеком ты связался?

— Могу себе представить.

— Он может себе представить! — с отвращением пробормотал герцог. — А теперь выслушай меня, и выслушай внимательно. Спеллинг опасен. Он мерзавец и мошенник, который пойдет на что угодно ради денег, и, если ему потребуется, он пройдет по трупам. Ты понимаешь меня, Гарет?

Гарет презрительно фыркнул.

— Ай-ай-ай, для человека, который водит компанию с королями, принцами, государственными деятелями и прочими сильными мира сего, ты хорошо осведомлен о таком неприметном простолюдине, как Джонатан Спеллинг, — насмешливо сказал он.

— Я знаю только то, что вчера вечером рассказал мне Фоке. А уж ему как барристеру[12] известно очень многое.

Гарет, смущенно переминаясь с ноги на ногу, отвел взгляд.

— Три года назад Снеллинга обвинили в том, что он жульничал на скачках, — возбужденно продолжал герцог. — Его спасло лишь знакомство с влиятельным членом «Жокей клуба»[13], которого, как считают многие, Спеллинг подкупил, чтобы тот молчал. А за год до этого его поймали на жульничестве за карточным столом в одном лондонском клубе. Сэр Моделей, который в тот вечер проиграл ему четыре тысячи фунтов, видел, как он жульничает, собственными глазами и тут же вызвал его на дуэль. Но дуэль так и не состоялась. И знаешь почему, Гарет? Потому что Спеллинг не явился. Он удрал из страны на континент и скрывался там, пока Моделей не умер!

— Значит, он трус с запятнанным прошлым, — сказал Гарет, пожимая плечами. Он сложил на груди руки и небрежно прислонился к дверному косяку. — Какое мне до этого дело? Он хорошо платит мне.

— Я буду платить тебе в пять раз больше, если ты вернешься домой.

Гарет горько рассмеялся:

— Зачем мне это делать? Зачем мне возвращаться к тебе? Чтобы снова выслушивать твои оскорбительные высказывания о том, что я никчемный бездельник, что я распущенный кутила, что тебе надоело без конца выручать меня из неприятных историй, в которые попадаю?

— Ты должен вернуться, потому что здесь ты в опасности — вот почему.

— Ты снова обращаешься со мной как с ребенком, Люсьен. Мне это не нравится.

— Возможно, ты прав. Извини. Но видит Бог, с тобой было легче справиться, когда ты вел себя как ребенок.

Гарет удивленно поднял брови и внимательно посмотрел на своего брата. Люсьен выдержал его взгляд, потом, стиснув зубы, посмотрел куда-то вдаль, за реку. Оба молчали. Наконец Гарет вздохнул и уселся на верхней ступеньке лестницы, запустив в волосы обе руки.

— Твои слова очень похожи на комплимент, такого я от тебя еще не слышал.

— Пожалуй. Если будешь продолжать в том же духе, то, возможно, дождешься от меня даже извинения.

— Это будет настоящий праздник.

Люсьен, все еще держа под уздцы Армагеддона, поднялся на несколько ступенек. Он тоже уселся на лестницу. Полы его фрака почти касались младшего брата. Оба долго молчали.

— Я обращался с тобой отвратительно, — сказал наконец Люсьен.

— Да уж, ты вел себя как настоящий мерзавец.

— Так ты вернешься в Блэкхит?

Гарет покачал головой:

— Не могу.

— Может, объяснишь почему?

— Я твердо решил начать новую жизнь. Я знаю, что тебя позвала сюда Джульет, хотя она сожалеет, что поспешила. Я знаю, ты приехал сюда, думая, что тебе придется выручать меня из очередной неприятной истории. Но для меня все это осталось далеко в прошлом. Теперь у меня есть жена и ребенок, о которых я должен заботиться. Они верят в меня, тогда как остальные считают, что я никудышный человек, который гроша ломаного не стоит. Я не могу обмануть их доверия.

— Понимаю, — тихо произнес герцог. — Скажи, тебе нужна помощь? Я мог бы прислать слугу…

— Нет. Я все хочу сделать сам. Я должен все сделать сам. Мне не нужна помощь старшего братца.

— Похоже, ты настроен очень решительно.

— Так оно и есть.

— Ну что ж, ладно. — Герцог поднялся. Он не улыбался. — Кажется, мне здесь нечего делать. — Он спустился вниз и на мгновение задержался, глядя на Гарета.

На его волевом лице появилось странное выражение — некая смесь восхищения, грусти и тревоги. — Обещай мне только одно.

Гарет вопросительно приподнял бровь.

— Обещай, что если ты попадешь в трудное положение, то обратишься ко мне. — Люсьен пристально посмотрел в глаза брату, и Гарет впервые в жизни почувствовал, что брат говорит с ним как с равным. — Иногда человеку требуется больше мужества, чтобы забыть о гордости и признать, что он нуждается в помощи, чем пытаться справиться с трудностями в одиночку.

— Я буду помнить об этом.

— Прошу тебя, — сказал Люсьен. Не оглядываясь больше, он вскочил на Армагеддона и ускакал прочь.

Глава 30

К тому времени как Гарет появился в амбаре, готовый приступить к утренней тренировке, головная боль у него давно прошла.

В то утро его партнером для тренировки был Дики Норинг, симпатичный молодой паренек, которого Спеллинг завербовал к себе на работу во время своей поездки в Бристоль. Большую часть восемнадцати лет своей жизни Дики работал на судах или на верфях и был скорее драчуном, чем боксером. Но он был сильным и не давал Гарету расслабиться, пока они ходили кругами, присматриваясь и нанося пробные удары. Гарет чувствовал себя в отличной форме и наслаждался тренировочным боем. Но как бы он ни старался сосредоточиться, в его голове без конца прокручивались эпизоды утреннего визита Люсьена.

Ты снова обращаешься со мной как с ребенком, Люсьен.

Мне это не нравится.

Возможно, ты прав. Извини. Но видит Бог, с тобой было легче справиться, когда ты вел себя, как ребенок.

— Прикрывай как следует лицо. Дики! — крикнул Спеллинг, когда кулак Гарета нанес скользящий удар по партнеру.

— Я стараюсь, мистер Спеллинг, но не успеваю увертываться, за ним не уследишь.

— Значит, тебе тоже надо двигаться побыстрее, понял?

Дики заработал с удвоенной энергией. Гарет блокировал удар и сам нанес удар в челюсть Дики.

— Сукин сын! Для вельможи ты слишком хорошо дерешься. Где это ты научился?

— У меня есть братья, — усмехнувшись, ответил Гарет, блокируя очередной меткий удар. Он не стал рассказывать, что деревенские мальчишки, с которыми он рос, тоже научили его всему, что умели сами, и что он со своими приятелями из компании шалопаев частенько практиковался в боксерских приемах, чтобы поразмяться, и что его не раз вышвыривали из пивных по причине его склонности разрешать споры с помощью кулаков. Он не стал распространяться на эту тему, потому что думал о другом. Он вспоминал, как Люсьен сидел рядом с ним на ступеньках флигелька и непривычно уважительно разговаривал с ним как со взрослым. Он вспомнил, как Люсьен, проглотив свою гордость, нехотя извинился и как странно поглядел он на него перед отъездом: в его взгляде сквозило даже что-то похожее на восхищение. Наверное, трудно было брату попросить его вернуться в Блэкхит вместо того, чтобы приказать ему сделать это? Наверное, ему было очень трудно смириться и позволить Гарету самому принимать решения, пусть даже, с его точки зрения, не правильные?

Он дает мне шанс доказать, на что я способен. И я не обману его надежды.

— Ладно, на сегодня хватит, — заявил Спеллинг. — Гарет! В пятницу ты будешь драться с Нейлсом Флемингом. Это будет великолепный матч, я уже кучу денег истратил на рекламу, так что на этой неделе постарайся хорошенько потренироваться. Если справишься с Нейлсом, мы выставим тебя против Мясника.

— Мясника? — усмехнувшись, переспросил Гарет. — Это его прозвище или профессия?

— И то и другое. И поверь моему слову, свое прозвище он оправдывает. Я только что выкупил его контракт, так что со следующей недели он работает у меня.

— Сюда приедет Мясник? — с каким-то благоговейным ужасом воскликнул Дики.

— Именно так. В Шотландии ему нет равных, он лучший. А наш Гарет, судя по его успехам, скоро будет лучшим во всей Англии. Это будет классный поединок:

Шотландия против Англии, Мясник против Дикаря!

— Ладно, я не прочь, — изображая шотландский акцент, весело прокартавил Гарет. — Подавайте его сюда!

Все расхохотались.

— Не спеши, — сказал Снеллинг, — тебе еще нужно сначала победить Нейлса.

Нейлс, который тоже работал у Спеллинга, сидел неподалеку на охапке сена и задумчиво наблюдал за Гаретом. Гарет уже видел его в деле, когда он тренировался в паре с другими боксерами из команды Снеллинга. Он был энергичен, вынослив и отличался быстротой реакции. У него были курчавые волосы кофейного цвета, срезанный подбородок, во рту не хватало нескольких зубов, а кулаки были непропорционально огромного размера по сравнению с телом. Он улыбнулся Гарету.

— Почему бы нам с ним не попробовать потренироваться сейчас? — спросил Гарет, дружески хлопнув по спине Дики, когда они закончили тренировку. Нерастраченная энергия переполняла его, и ему больше чем когда-либо хотелось немедленно доказать себе, на что он способен. — Что ты на это скажешь, Нейлс? Может, попробуем?

— Я не против. Надоело сидеть здесь и смотреть, как ты резвишься.

— Будь по-вашему, — сказал Снеллинг, жестом подзывая Нейлса к Гарету. — Валяйте. Об одном прошу: не убейте друг друга. Отложите это до пятницы.

Нейлс стянул с себя рубаху и, вскинув кулаки, подошел к Гарету. Он нанес первый удар и, не дав Гарету опомниться, снова ударил его в подбородок. Следующий удар Гарету удалось блокировать, но Нейлс поспевал везде, словно москит. Он был умным, закаленным и сильным противником, так что Гарету пришлось сосредоточить на нем внимание, сразу же позабыв о Люсьене. Он понял, что в пятницу ему предстоит нелегкая схватка.

И это его радовало.

Ведь еще одна такая легкая победа, как над О'Рурком, и он умрет от скуки!


Вокруг все напоминало о предстоящем матче. Афиши, извещающие о нем, Джульет видела на углу Хай-стрит, на Маркет-плейс и вдоль всей улицы Святой Елены. Когда они с Бекки ходили в город за покупками, люди на улице останавливались и указывали на нее пальцами; «Это жена Дикаря». Уже начали заключать пари, причем предпочтение отдавали Нейлсу в пропорции 10:1.

Такое явное предпочтение противника ничуть не уменьшало энтузиазма Гарета перед предстоящим матчем.

Он с увлечением тренировался, возбужденно говорил о том, сколько ему заплатит Спеллинг, и с нетерпением ждал назначенного на следующую неделю поединка с каким-то страшным шотландцем по прозвищу Мясник.

Появившаяся у мужа уверенность в своих силах нравилась Джульет, хотя его участие в кулачных боях и разговоры о них ее расстраивали. Она помалкивала, когда он с энтузиазмом говорил о назначенном на пятницу поединке с Нейлсом. Она панически боялась потерять его. У нее больно защемило сердце, когда однажды, возвратившись домой, она увидела, что Гарет растянулся на животе на полу, а Шарлотта, радостно повизгивая, ползает по его спине. Оба веселились вовсю. Но ведь хватит одного смертельного удара на ринге, чтобы ее малышке пришлось расти без этого самого нежного, самого внимательного из отцов.

Ее Дикарь оказался настоящим сокровищем. Так думала она, наблюдая, как он дурачится с Шарлоттой. Ей даже не верилось, что она когда-то предпочитала ему Чарльза.

Дни шли, и матч с Нейлсом приближался.


В пятницу Гарет без особых усилий победил Нейлса Флеминга во втором раунде. Толпа неистовствовала. Болельщики несли на руках своего нового героя до самого Суонторпа, превознося его до небес и предрекая славную будущность новому чемпиону Англии.

— Разделайся с Мясником! Разделайся с Мясником!

У шотландца кишка тонка тягаться с англичанином! — орала разгоряченная толпа в сотни глоток. Они оставили его у ворот Суонторпа, и через час после окончания матча Гарет, целый и невредимый, если не считать царапины на правой щеке, был уже дома.

Джульет, которая ждала его, пытаясь читать при свете свечи, чуть не расплакалась от облегчения, когда он открыл дверь.

Благодарю тебя. Господи, за то, что сохранил ему жизнь.

Отложив книгу, она взяла свечу и спустилась вниз, остановившись на мгновение перед дверью на кухню, чтобы взять себя в руки. Не нужно Гарету знать, что она плотно закрыла все окна, чтобы не слышать доносившийся издали рев толпы. Не нужно ему знать, что она не могла съесть ни крошки за ужином, что она не помнит ни строчки из книги, которую пыталась читать, что она протоптала тропинку в полу гостиной, пока металась по комнате из угла в угол, не находя себе места.

Но она, кажется, беспокоилась напрасно. Он стоял у камина целый и невредимый и усталый не больше, чем после прогулки по полям. Она заметила лишь царапину на его щеке, но ничего больше. Она бросилась к нему.

— Гарет!

— Привет, моя милая. — Он обнял ее и поцеловал. — М-м-м, ты выглядишь очень аппетитно, — сказал он, пожимая ее грудь сквозь ткань платья, и снова поцеловал ее. — А на вкус ты еще лучше!

— А ты выглядишь так, словно и не участвовал ни в каком матче, — сказала она, вглядываясь в него.

— Фактически так все и было, — нахмурившись, сказал он, но по его тону она сразу поняла: его что-то беспокоит.

— Гарет, в чем дело?

— Я пока не уверен, Джульет, но здесь что-то не так.

Происходит что-то такое, чего я не понимаю. — Он прошелся туда-сюда перед камином и уселся в кресло. — В начале недели я провел тренировочный поединок с Нейлсом. Он такой ловкий и подвижный, что заставил меня попотеть. Но сегодня… он дрался словно вполсилы. Так странно…

— Может, он заболел?

— Нет, не думаю. Когда он начал бой, он находился в отличной форме. Хороший удар нанес мне вот сюда. — Гарет указал на щеку. — Но к концу первого раунда он спекся. Как будто его чем-то опоили.

— Может, он был пьян?

— Нет. Перед матчем он сделал несколько глотков эля, но от этого не опьянеешь. Нет, здесь что-то другое.

Джульет насторожилась. Закусив нижнюю губу, она подошла к мужу, уселась на подлокотник кресла и стала слушать, что он скажет дальше.

— Он был похож на О'Рурка в матче на прошлой неделе, — продолжал Гарет, притянув Джульет поближе к себе, так чтобы ее голова оказалась у него на плече. — Такой же медлительный, неповоротливый, а это на него не похоже. Возможно, толпа этого не заметила, но я-то видел все. Моя сегодняшняя победа над ним не имеет никакого отношения к спорту. Ему наносят удар, а он просто стоит и даже не защищается…

— Как ты поступил?

— Я сделал единственное, что мог, — сказал он с горечью. — Я закончил поединок. Я размахнулся, но, увидев, что он просто смотрит на меня отсутствующим взглядом, не стал наносить удар. Я толкнул его, и он упал на колени. Толпа ревела и требовала продолжения, но я не мог просто избивать его раунд за раундом. Это непорядочно. И теперь я не знаю, что делать. Я хотел было сказать Спеллингу, но побоялся подставить Нейлса и Буйвола, если у них зависимость от опиума или еще какой-нибудь дряни. А вдруг это нужно им, чтобы взбодриться перед поединком? И я, черт возьми, не знаю, что делать.

Джульет встала, подошла к нему сзади и принялась массировать его плечи.

— Гарет… если этим боксерам нужен опиум, чтобы взбодриться перед матчем, они давно бы утратили и скорость, и остроту реакции.

— Я это знаю.

— Более того, если бы они накурились опиума, то они уже перед началом матча находились бы в таком состоянии, а они становятся медлительными и неповоротливыми после того, как матч начался.

— Да. Те же вопросы приходили в голову и мне. Но если это не так, то напрашивается совершенно чудовищное предположение…

— Мошенничество?

— Да. Кажется, все указывает на это, Джульет. Кто-то умышленно накачивает наркотиками моих противников перед началом матча, чтобы обеспечить мне победу.

— О Господи… — Джульет сделала глубокий вдох и стиснула зубы, чтобы не произнести слова, которые так и рвались с языка: Увези нас отсюда, Гарет. Увези подальше от этих ужасных кулачных боев и от зла, которое их окружает. Увези нас, пока не поздно…

Куда? В замок Блэкхит, под защиту герцога? Но ее тут же возмутили собственные мысли. Гарет старается развить в себе чувство ответственности, повзрослеть, приобрести чувство собственного достоинства. Если он вернется в Блэкхит, то все, что он открыл в себе за последнее время, пропадет напрасно.

Гарет, наверное, догадался, о чем думает его жена. Он встал с кресла, подойдя к Джульет, нежно приподнял ее лицо руками — сильными, мускулистыми руками, которые теперь не были белыми и холеными, но могли не самых слабых мужчин отправить в нокаут, — и приблизил к своему лицу.

— Любовь моя, мы не останемся здесь навсегда. Поверь мне.

— Но, Гарет, если ты прав и здесь орудуют мошенники? Твоя жизнь может оказаться под угрозой!

— Тот факт, что я уже кое-что подозреваю, дает мне преимущество. — Он наклонился и поцеловал ее в лоб. — Мне придется продолжать эту игру, притворяясь, что не замечаю ничего странного. Если мне чуть-чуть повезет, я узнаю, кто стоит за всем этим, и выведу его на чистую воду, прежде чем кто-нибудь пострадает. — Он вздохнул и заглянул в ее встревоженные глаза. — Я понимаю, тебе хочется, чтобы мы уехали как можно дальше отсюда, но я не смогу пройти мимо этого, как не мог пройти мимо, когда увидел однажды ночью, что бандиты грабят пассажиров дилижанса. Пойми, любовь моя. Я должен это сделать.

Она закрыла глаза, пытаясь найти успокоение в его силе, его уверенности в себе и тепле обнимающих ее рук.

Она не хотела, чтобы он снова играл роль героя. Она боялась за него, боялась за них всех. У нее замирало от страха сердце при мысли о том, что он подвергает себя опасности, однако она знала, что именно за это она еще сильнее любит его и уважает. Возможно, другой человек на его месте прошел бы мимо, но не таков ее Дикарь. Этот не успокоится до тех пор, пока не восторжествует справедливость.

Я люблю тебя, милый Гарет. Я люблю тебя всем сердцем.

Неожиданно на ее глаза навернулись слезы.

— Не тревожься, — сказал он ей, не правильно поняв причину ее слез. — Завтра я поговорю с Нейлсом. И с О'Рурком тоже. Посмотрим, что они обо всем этом скажут. Они профессиональные боксеры, Джульет. Я не должен был победить ни в том, ни в другом матче. Но если тут ведется нечестная игра, я не уеду, пока не докопаюсь до истины.

Она заглянула в его мечтательные голубые глаза, вгляделась в бесконечно дорогое лицо. Как он благороден!

Как справедлив и решителен! Она поняла, что настал момент сказать ему то, что ей следовало бы сказать уже давно. Глубоко вздохнув, она прикоснулась к его щеке.

— Гарет… Я люблю тебя.

Он даже покраснел, обрадовавшись ее долгожданному признанию.

— Ах, Джульет! Ты выбрала самый подходящий момент, чтобы сказать мне об этом.

— Я должна была сказать это давно, как только сама поняла свои чувства. Но я тогда не могла признаться в них даже себе самой.

— Когда это случилось?

— Когда ты своим телом защитил от пули маленького мальчика. Когда сам чуть не погиб, защищая пассажиров дилижанса, и меня в том числе, от бандитов. Думаю, я полюбила тебя тогда и люблю до сих пор. Просто… я не говорила тебе об этом.

— А как же Чарльз?

— Скажу тебе честно, Гарет. Было время, когда я, как и все остальные, постоянно сравнивала вас. Но когда я узнала тебя лучше, я делала это все реже и реже, а если все-таки сравнивала, то сравнение оказывалось в твою пользу. — По его лицу медленно расплылась улыбка, и она поцеловала его. — Потом я поняла, что мы с Чарльзом никогда не были бы счастливы вместе. Мы с ним были слишком похожи. Ты же, наоборот… мне еще никогда и ни с кем не было так весело, как с тобой.

— А вот я, — сказал он, — в отличие от тебя был всегда уверен.

— В чем?

— В том, что люблю тебя.

— И сейчас? — Она попыталась улыбнуться, смахнув выкатившуюся из глаза слезинку.

— А сейчас, моя маленькая женушка, я отнесу тебя наверх и докажу тебе это на деле.

Рассмеявшись, он подхватил ее на руки, отнес в их комнату и там заставил напрочь забыть и о кулачных боях, и о всяких мошенничествах, связанных с ними.

Глава 31

Неудивительно, что после бурной ночи любви с Джульет у Гарета наутро слипались глаза. Он с любовью взглянул на спящую жену, и ему больше всего на свете хотелось бы сейчас остаться с ней и провести вместе не только утро, но и целый день.

Но это, конечно, было невозможно. К девяти часам ему следовало быть на тренировке, а он еще собирался сходить в город и осторожно порасспросить там кое-кого, но так, чтобы никто не заподозрил, что он о чем-то догадывается.

Осторожно, чтобы не потревожить Джульет, он встал босыми ногами на холодный пол, затем поспешно шагнул к креслу, где лежали носки, и, дрожа от холода, натянул их. Несмотря на усталость и тревожные предположения, которыми он вчера поделился с Джульет, у него было хорошее настроение. Почему бы и нет? Те три слова, которые она сказала ему, когда он пришел домой, все еще звучали в его ушах.

Я люблю тебя.

Он улыбнулся и взглянул на лежащую под одеялом жену, темные волосы которой рассыпались по подушке, как испанский веер. Бог свидетель, он тоже ее любил. Он любил ее блестящие волосы и шелковистую кожу, ее темно-зеленые глаза и задорный носик, он любил даже ее мягкий акцент, услышав который люди терялись в догадках, откуда она родом. Он любил ее стройное, сильное тело, полную грудь и крутой изгиб ее талии, ее женственные бедра и живот, который, он надеялся, выносит еще много детишек. Ее здравомыслие и практичность оказывали отрезвляющее воздействие на его горячую голову и импульсивность. Он любил в ней смелость, рассудительность и преданность. А больше всего он любил ее за то, что она беззаветно верила в него, поддерживала его решения и оставалась рядом с ним в таких обстоятельствах, в каких любая другая женщина на ее месте потребовала бы немедленно отвезти ее с ребенком в Блэкхит, под защиту могущественного герцога.

Конечно, она нервничала, он видел это по ее глазам. Но она не впадала в истерику, а, подобно Люсьену, положилась на него. И Гарет знал, что сделает все, лишь бы не обмануть их надежд. Раньше ему было бы все равно. Но теперь он знал, что скорее умрет, чем обманет их ожидания.

За окном, приветствуя наступающее утро, пели черные дрозды, с реки доносилось кряканье уток. Он взглянул на каминные часы. Было всего пять часов утра. Рановато, черт возьми, но у него по крайней мере оставалось в запасе несколько часов до начала тренировки — за это время он успеет разыскать Нейлса и Буйвола О'Рурка.

Собравшись, он задержался возле кровати, наклонился, осторожно отвел прядь волос с лица Джульет и нежно поцеловал ее в мягкую, как лепесток магнолии, щеку. Он задержался возле колыбельки и поцеловал свою спящую дочь. Потом осторожно, чтобы не разбудить их, вышел из комнаты.

Десять минут спустя, дожевывая на ходу бутерброд, он уже шел по тропинке, направляясь в город. Солнце светило сквозь кроны деревьев, поблескивая на поверхности ручья. Он не знал, как будут дальше развиваться события, но одно он мог сказать с уверенностью: день обещает быть чудесным.


Когда он проходил мимо церкви Святого Николая, его окликнул Дики Норинг.

— Лорд Гарет! Лорд Гарет! Вы слышали новость? Такой ужасный случай… ведь у него семья и все такое!

Гарет, насторожившись, нырнул под сводчатую арку церкви. К нему, запыхавшись, подбежал парнишка.

— О чем ты говоришь, Дики?

— Вчера вечером умер Нейлс! Он так и не пришел в себя после того, как упал! Некоторые поговаривают, что вы убили его слишком сильным ударом, но доктор считает, что Нейлс, упав, ударился головой. Завтра его будут хоронить!

Гарет некоторое время глядел на парнишку, не сразу уловив смысл сказанного.

— Не может быть!

— Говорю вам, он умер вчера вечером!

Гарет не поверил своим ушам. Нейлс мертв? Но ведь я ударил его совсем не сильно!

— С вами все в порядке, милорд? Вы очень побледнели…

— Извини, просто для меня это большая неожиданность. — Он помотал головой, пытаясь прийти в себя.

Прислонился спиной к холодной каменной стене. У него появились страшные подозрения, от которых по спине побежали мурашки. — Ты знаешь, где жил Нейлс, Дики?

Я должен… я должен зайти и выразить соболезнование его вдове…

Несколько мгновений спустя он стоял перед обнесенным террасой маленьким домом на улице Святой Елены.

Он видел аккуратные белые занавески на окнах, черный креп, уже повешенный над дверью. Он стоял в полном смятении с треуголкой в руке, и одна мысль тревожила его: Но ведь я ударил его совсем не сильно… Но ведь я ударил его совсем не сильно…

Какое слабое утешение для вдовы Нейлса!

Тяжело вздохнув, он поднял руку к дверному молотку.

Он был уверен, что, несмотря на ранний час, жена Нейлса будет на ногах, ведь все деревенские жители встают рано.

Кроме того, он сомневался, что женщина, только что потерявшая супруга, будет спать в первую ночь после такой утраты. Однако он не решался постучать в дверь, подумывая, не уйти ли ему. Наверное, сейчас оплакивающая усопшего семья меньше всего хочет видеть его.

Трус.

Он постучал в дверь.

За дверью послышалось какое-то движение. Он откашлялся, не зная, что сказать этим людям. Дверь открылась, и на пороге появилась худенькая женщина с покрасневшими от слез глазами; за ее юбки цеплялись двое маленьких детишек. Она тихонько охнула от неожиданности, увидев Гарета, и ее глаза снова наполнились слезами.

При виде ее у Гарета защемило сердце от жалости.

— Я с прискорбием узнал о смерти вашего мужа, — тихо сказал он. — Я просто решил зайти и выразить вам соболезнования.

Он повернулся и хотел уйти, но она его остановила.

— Подождите, милорд. — Она стояла на пороге — маленькая, потерянная, печальная. — Не уходите, — прошептала она дрожащими губами. — Я знаю, вы думаете, будто вы убили моего мужа… но это не так.

— Спасибо, миссис Флеминг, но я чувствую свою ответственность за то, что случилось. Если бы я был секундантом Нейлса, то остановил бы поединок. Но поскольку я был его противником, я лишь сделал то, что мог…

— Милорд, вы не понимаете. Я не пропускала ни одного матча, в котором участвовал Нейлс. — В ее глазах мелькнуло отчаяние. — Вчера я тоже была там и видела, в каком состоянии был мой муж. Вы ударили его не сильно. А упал он на колени, так что головой о пол не ударился, что бы ни говорил доктор.

Гарет, наморщив лоб, внимательно смотрел на нее.

— Разве вы не понимаете? Мой муж умер не от вашего удара. Он умер оттого, что кто-то дал ему лауданум как раз перед началом матча!


Примерно в то же время, когда миссис Флеминг рассказывала Гарету о том, что у Нейлса была сильная аллергическая реакция на лауданум, осведомитель Люсьена, стоя у окна, читал записку, которую только что получил от герцога.

Мой брат находится в поместье Суонторп в Абингдоне, Беркшир. Меня беспокоит создавшаяся там ситуация. Поезжайте туда немедленно и ежедневно информируйте меня о том, как там обстоят дела. В случае каких-либо осложнений немедленно известите меня. На этот раз не вздумайте потерять его из виду.


Блэкхит.

Последняя фраза была дважды подчеркнута. Значит, это серьезно. Очень серьезно.

Чилкот сложил записку, сунул ее в карман и приказал седлать коня. Он решил отправиться в Абингдон немедленно, но постараться «не светиться» там, пока не подъедут остальные приятели из компании шалопаев.

Судя по тону записки Блэкхита, нельзя было терять время.

Спеллинг в знак почтения памяти Нейлса предоставил всем боксерам свободный день. Большинство воспользовалось этим, чтобы напиться. Только не Гарет.

Он нашел Буйвола О'Рурка в гостинице «Старый колокол». Тот пребывал в самом мрачном настроении и сидел за пинтой эля. Судя по всему, Буйвол «не просыхал» с тех самых пор, как потерпел унизительное поражение от более молодого и менее опытного Гарета, а поэтому на расспросы Гарета о событиях, предшествовавших их матчу, был не в состоянии дать вразумительные ответы. Он сказал лишь, что почувствовал себя «чертовски странно» после обмена первыми ударами, но отнес это на счет необычайно сильных ударов Гарета. Гарет слушал, закусив губу, и постарался запомнить все, что узнал.

В понедельник после утренней тренировки он зашел к местному аптекарю. Ему ничего не удалось выяснить, но он и не ожидал, что злоумышленник настолько глуп, чтобы покупать лекарственное средство в Абингдоне. Во вторник днем Гарет одолжил коня у Тома, брата Бекки, и отправился в Уоллингфорт к местному аптекарю. Никаких результатов. В среду он с той же целью побывал в Уонтейдже. Никаких результатов.

Он начал было думать, что взялся за дело не с того конца, когда наконец нашел то, что искал. В четверг, ближе к вечеру, он заглянул в маленькую аптеку в Оксфорде, задал аптекарю те же вопросы, которые задавал другим, и получил нужные ответы: да, недавно человек с узким лицом и близко посаженными глазами действительно купил у него большое количество лауданума. Нет, этого покупателя он не знает.

Зато его знал Гарет.

Возвращаясь поздно вечером домой, он вспомнил слова Люсьена: Обещай, что если ты попадешь в трудное положение, то обратишься ко мне.

Брат прав. Иногда человеку требуется больше мужества, чтобы забыть о гордости и признать, что он нуждается в помощи, чем пытаться справиться с трудностями в одиночку.

Приехав домой, он немедленно написал Люсьену.

Глава 32

Пятница, после полудня.

До поединка со страшным Мясником осталось всего шесть часов.

А Люсьена нет.

Гарет целое утро метался по комнате, вздрагивая каждый раз при звуке голосов, долетавших с улицы. Может, он проявляет излишнюю мнительность? Ведь у него нет веских доказательств, одни подозрения. Было бы крайне неловко, если бы Люсьен примчался к нему на помощь и обнаружил, что Гарет принял кучу земли у кротовой норы за высокую гору.

Он подошел к окну и выглянул наружу. В огороде он увидел Джульет, которая бросала семена в только что вскопанную грядку; он с облегчением вздохнул. За последние пять минут он, наверное, десять раз проверял, здесь ли она. А в комнате ли Шарлотта, которая ползала по полу, забавляясь погремушкой, в которой позвякивали монетки, он проверял в десять раз чаще.

Он снова зашагал от стены к стене, словно обитатель Бедлама[14], а Шарлотта наблюдала за ним широко раскрытыми голубыми глазами. Заметив это, Гарет остановился.

Что тебя беспокоит? — спрашивали, казалось, эти глаза, так похожие на глаза Чарльза. И он вдруг понял, что ведет себя как настоящий болван. Двое одурманенных наркотиком боксеров и слова, сказанные аптекарем, — это все, что у него имеется, а он уже готов не оставить здесь камня на камне. Выругав себя за излишнюю горячность, он вздохнул и уселся на пол рядом со своей малышкой.

Шарлотта немедленно подползла к нему и радостно вскарабкалась на колени. Само ее присутствие действовало как успокоительный бальзам на его взвинченные нервы, напоминая ему, что если на свете существует такая чистота и невинность, то все не так уж и плохо, хотя за последнее время ему казалось, что в мире господствуют лишь зло и жестокость.

Однако Шарлотте, видимо, требовалось сейчас не только его внимание. Судя по выражению ее личика, она готова была расплакаться.

— Ты проголодалась, малышка Чарли?

Поднявшись на колени, он взял со стола миску с овощным пюре, которое на этот случай собственноручно приготовил некоторое время назад. Шарлотте недавно начали давать каши и овощи, и Гарета это безумно радовало, потому что теперь он тоже мог участвовать в ее кормлении.

Час назад Джульет давала ему подробные наставления, словно двухлетнему ребенку: тщательно перемешай пюре, чтобы не было комочков. И не заставляй ее доедать все, если она не захочет.

Зачерпнув первую ложку, он сразу же понял, что совершил ошибку.

— Пожалуй, следовало размять зеленый горошек с морковкой и не добавлять туда оставшуюся от вчерашнего ужина свеклу, — вслух сказал он себе. Вскоре было трудно сказать, кто из них пострадал больше от этой новой забавы — дочь, у которой свекольного цвета пюре было размазано вокруг рта и испачкало перед нового платьица, только что сшитого Джульет, или ее папа, у которого пальцы и даже колени были тоже испачканы свеклой. Ладно, это все пустяки. Главное, что им обоим было очень весело.

Миска была уже наполовину пуста, когда раздался громкий стук в дверь. Гарет так и подскочил. Это Люсьен. Схватив в охапку малышку, он бросился открывать дверь. На пороге стояли Перри и остальная компания шалопаев.

При виде Гарета с ребенком, измазанных свеклой, Перри широко раскрыл рот от изумления.

— Тысяча чертей! — воскликнул наконец он. — Что ты сделал с ребенком?

Гарет взглянул на Шарлотту и только теперь заметил, как они оба перепачкались. «Ну и ну, — подумал он, — Джульет убьет меня за это!»

Схватив со стола салфетку, он принялся оттирать личико дочери, но безуспешно.

— Проклятие! — выругался он, очень позабавив этим Перри и развеселив остальную компанию.

— Вживаешься в роль папочки, а, Гарет?

— Да, прощайте, беззаботные деньки!

— Он скоро, пожалуй, научится и пеленки менять, а?

— Отстаньте! — сказал Гарет, поняв, что вовсе не соскучился по их ребяческой дурашливости, по их глупым шуточкам, поддразниванию, по выходкам Чилкота, который схватил погремушку Шарлотты и тряс ею возле уха с самым дурацким выражением лица. Гарет схватил его за запястье и сердито отобрал у него погремушку.

— Что вы здесь делаете?

— Разве не ясно? Мы приехали посмотреть, как ты сегодня будешь драться!

— Да. Афиши расклеены по всему Рэйвенскому: «Шотландец Мясник против Дикаря». Все только и говорят об этом матче. Ты стал знаменитостью, Гарет!

Гарет досадливо выругался.

— Послушайте, — сказал он. — Я рад, что вы здесь, и мне, возможно, потребуется ваша помощь.

— Что ты имеешь в виду?

Он торопливо рассказал им о том, что узнал и что подозревает.

— Но, Гарет, у тебя нет никаких доказательств…

— Пока нет. Но я их получу. Умер человек, и я не успокоюсь, пока не разоблачу того гада, который его убил.

Компания шалопаев вскоре отбыла: им не терпелось познакомиться с городом. Но Гарет, зная, что они в Абингдоне, почувствовал себя увереннее. Чилкот, конечно, болван, все остальные считают это очередным приключением, и только Перри, кажется, отнесся к его словам серьезно. Славный старина Перри. Гарет знал, что может положиться на своего лучшего друга.

Но черт возьми, где же Люсьен?

Было уже четыре часа, а матч назначен на шесть. Гарет ожидал, что Люсьен примчится сюда как демон на своем черном коне, но от него не было даже записки, и, хуже того, не было самого Люсьена. Что-то было не так.

Что-то случилось.

Раздался стук в дверь. Джульет, которая все-таки решила, что не стоит убивать его из-за свекольных пятен, открыла дверь. Мгновение спустя он услышал расстроенный голос Бекки.

— Гарет! — крикнула Джульет. — Скорее спускайся сюда!

Прыгая через три ступеньки, он мигом спустился вниз.

В прихожей стояли Бекки и ее младший брат Том. Глаза у Бекки покраснели от слез, лицо побледнело.

— Ну, что случилось? — спросил он и, обняв обоих за плечи, повел их в гостиную. — Садитесь и рассказывайте, что произошло.

— О, лорд Гарет, Том должен сказать вам что-то ужасное.

И Том, потирая затылок, начал говорить. Вскоре стало понятно, почему не приехал Люсьен. Не успел Том выехать из Абингдона со срочным посланием Гарета, как что-то — или кто-то — испугало его лошадь. Он помнил, как упал с лошади, как кто-то навалился на него в темноте, а больше ничего не помнил. Когда он пришел в себя, то обнаружил, что лежит связанный, с кляпом во рту и головой, гудевшей хуже, чем с похмелья, где-то на окраине Оксфорда. Ему потребовалось полдня, чтобы освободиться от пут и добраться до дома.

— А что с письмом, которое я тебе дал? — спросил Гарет.

— Оно исчезло, милорд. Моя кобыла ждала меня дома, но седельная сумка, в которой находилось письмо, исчезла.

Гарет выругался, запустил пальцы в волосы и встретился взглядом с Джульет. Ее застывшее лицо было белее накрахмаленного чепца на ее голове.

Она медленно покачала головой:

— Гарет, ты не можешь сегодня драться. Теперь кто-то знает, что ты о многом догадываешься, и твоей жизни может угрожать опасность.

— Но, Джульет, я должен участвовать в этом бою.

— Нет, ты не должен этого делать.

— На матч съедутся люди со всей Англии! Ставки достигают нескольких тысяч фунтов! Если я не выйду на ринг, то не переживу такого позора и никогда уже не смогу ходить с гордо поднятой головой, потому что все будут считать меня трусом. Нам даже, возможно, придется бежать из страны!

Джульет упрямо вздернула подбородок:

— Гарет, я умоляю тебя не участвовать сегодня в матче!

— А я умоляю понять меня.

— Понимать нечего. Твоя жизнь под угрозой. И я не хочу, чтобы ты сегодня выходил на ринг.

Гарет оглянулся через плечо на Бекки и Тома, и они, без слов поняв его, поспешно удалились. Сменив тактику, Гарет пересек комнату и, подойдя к жене, попытался обнять ее. Попытка оказалась безрезультатной. Он словно наткнулся на запертую дверь. Он попытался поцеловать ее, но ее губы были сердито стиснуты.

Э — Дорогая моя, обещаю, что со мной сегодня ничего не случится.

— А я обещаю тебе, Гарет, что, если ты будешь участвовать в этом поединке, я уеду!

Он растерялся:

— Что ты сказала?

— То, что слышал!

— А я-то думал, что ты будешь поддерживать меня.

Ведь ты сама говорила, что веришь в меня. Сейчас ты как раз можешь доказать это!

— Я не намерена стать свидетельницей твоей смерти. У меня есть дочь, о которой надо заботиться. Иди и дерись с этим Мясником, Гарет, если считаешь, что так нужно. Но предупреждаю, что вернешься ты в пустой дом — если вообще вернешься домой!

— Джульет!

— Выбирай, Гарет. Или твоя гордость, или твоя семья. — С этими словами она круто повернулась и вышла из комнаты.

Гарет остался один. Он был в полной растерянности.


— Как это ты не будешь сегодня драться с Мясником? — в панике воскликнул Спеллинг, жестом приглашая Гарета пройти в роскошно обставленную гостиную и жестом же приказывая слуге принести графин вина и два стакана. — В городе только и разговоров что об этом матче! На матч съезжаются люди из трех графств! Ты не можешь подвести меня, толпа просто разорвет меня на куски!

Молодой боксер был непреклонен:

— Забудьте об этом. Спеллинг. Я не участвую в матче.

Сердце у Спеллинга бухало так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Он лихорадочно искал выход из этой чрезвычайной ситуации. «Успокойся, — сказал он себе, вытирая о брюки вспотевшие ладони. — Выясни, в чем проблема, а потом приложи все усилия, чтобы наставить его на путь истинный».

— А теперь сядьте и расскажите мне, что случилось, — сказал он отеческим тоном, который частенько помогал ему успокоить других молодых боксеров, нервничавших перед матчем. Однако, поймав холодный взгляд голубых глаз Гарета, он сразу понял, что в данном случае выбрал не правильный подход. Этот парень был в смятении, возможно, даже испуган, но обращаться с ним как с мальчишкой было ошибкой.

Черт возьми, неужели он знает? Нет, этого не может быть, ведь об этом известно только нам с Вудфордом. У него просто нервы расшатались — вот и все.

Подумав о том, сколько денег он поставил на шотландца, Спеллинг даже вспотел от страха. Если он не встретится сегодня с Мясником на ринге, я потеряю все, что у меня есть!

— Я сыт по горло — вот что случилось, — просто сказал лорд Гарет. — Какие еще вам нужны объяснения?

Холодные голубые глаза смотрели на него в упор.

Спеллинг испуганно заерзал. На лбу его выступили капельки пота, и он обрадовался, когда слуга принес вино.

Дрожащей рукой он наполнил два стакана и поставил один перед лордом Гаретом. Но тот, как заметил Спеллинг, посмотрел на стакан, как будто вино отравлено, и даже не прикоснулся к нему. Неужели он знает? Неужели?

— А-а, понятно. У вас не хватает смелости, так? — сказал Спеллинг. Он вытер вспотевший лоб и попытался улыбнуться снисходительной улыбкой. — Это с каждым боксером может случиться, даже с самым лучшим. А вы, Гарет, самый лучший — возможно, даже во всей Англии.

Я сразу это понял, когда впервые увидел, как вы деретесь. — Он отхлебнул вина. — Понятно, почему вы немного нервничаете. Мясник может нагнать страху на любого, но, черт возьми, вы не должны его бояться. В Лондоне не сыщется человека, у которого такой сильный удар, как у вас! Вы нокаутируете Мясника к третьему раунду. Могу поспорить!

Лорд Гарет на мгновение остановил на нем взгляд, потом равнодушно посмотрел в сторону.

— Знаю, знаю, это из-за того, что произошло с Нейлсом, не так ли? Но, Гарет, это был несчастный случай.

Вы не можете винить себя в том, что произошло…

— Я и не виню. — Голубые глаза Гарета смотрели на него осуждающе. — Я не хочу драться сегодня с Мясником. И вообще не хочу больше драться. Все. Я утратил к этому интерес. Спеллинг. — Лорд Гарет встал. — Я забираю свою семью и уезжаю домой.

Слепая, неукротимая ярость охватила Спеллинга. Руки у него дрожали, и он знал, что, будь у него сейчас при себе пистолет, он нажал бы на спусковой крючок и застрелил этого молодого наглеца. Но у него не было пистолета. Зато он отлично знал, что поставил на Мясника в сегодняшнем матче ужасающе огромную сумму денег, которую рисковал потерять, если лорд Гарет откажется участвовать в поединке.

— Вы не можете вот так просто бросить меня! — заорал Спеллинг. — Черт бы вас побрал, де — Монфор, ведь у нас есть соглашение!

— А у меня есть жена и дочь. И я не хочу, чтобы они разделили судьбу семьи Нейлса, если со мной что-нибудь случится. Я не желаю, чтобы моя жена оплакивала меня, а моя дочь росла без отца. — Взяв свою треуголку, он направился к двери. — Прощайте, Спеллинг.

Спеллинг вскочил.

— Какой позор! — завопил он, напрочь забыв о присущей ему осторожности. — Никогда не думал, что именно вы окажетесь таким трусливым слабаком! Ведь вы — де Монфор!

Лорд Гарет остановился, и Спеллинг словно впервые увидел, какой красивый, высокий, великолепно сложенный молодой человек стоит перед ним, какую мощную мускулатуру скрывает его одежда, и понял, что очень глупо провоцировать его. Он затаил дыхание, опасаясь, что будет следующим олухом, который отведает кулаков лорда Гарета. Но нет, Дикарь держал себя в руках, он уже не был тем вспыльчивым сорвиголовой, которого Спеллинг видел у мадам Боттомли.

— За такие слова я вызвал бы вас на дуэль, — сказал молодой человек с высокомерной улыбкой, от которой его слова зазвучали как оскорбление. — Но я дерусь на дуэли только с джентльменами, а не с теми, кто из кожи вон лезет, притворяясь таковыми. Всего доброго. Спеллинг.

— Постойте! — Спеллинг бросился к двери и прижался к ней спиной, глядя на Гарета испуганными глазами. Лорд Гарет, глядя на него как на пустое место, продолжал идти, и Спеллингу на мгновение показалось, что он сейчас возьмет его за шиворот и отшвырнет прочь с дороги. — Я потратил уйму денег на рекламу этого матча! Я дал вам жилье, средства к существованию, я создал вам имя! И как вы мне за это отплатили?

— Я вам ничего не должен, Спеллинг. Прочь с дороги! — Лорд Гарет обошел его, взялся за ручку и распахнул дверь. Спеллинг, потеряв равновесие, чуть не упал. Лорд Гарет прошел мимо него по коридору, и звук его шагов эхом отдавался от стен и высокого потолка.

— Подождите! — взмолился Спеллинг, понимая, что отдал бы десять лет своей жизни, чтобы обладать этим врожденным изяществом, и еще десять лет — за холодное, аристократическое высокомерие… И еще он отдал бы все, что имеет, лишь бы заставить этого молодого повесу выступить в сегодняшнем матче. — Лорд Гарет!

Высокая фигура приближалась к выходу в холл.

— Лорд Гарет! Что мне сделать, чтобы вы участвовали в матче? Хотите тысячу фунтов? Две тысячи? Назовите цену, Гарет, и, если вы победите, вы это получите!

Его слова эхом отдались в коридоре.

Молодой человек задержался на пороге открытой двери, окинув взглядом сотни акров самых плодородных земель в Беркшире, засеянных пшеницей, рожью, ячменем.

Над его головой было великолепное веерообразное окно со свинцовыми переплетами, а под ним — навечно выбитый в камне герб де Монфоров.

При взгляде на свой фамильный герб лорд Гарет гордо вскинул голову. Он медленно обернулся. Его лицо было абсолютно спокойным, а взгляд почти торжествующим.

— Ладно, Спеллинг, — сказал он. — В таком случае я хочу поместье Суонторп.


После ухода лорда Гарета Спеллинг почувствовал, что ему необходимо выпить чего-нибудь покрепче. Сердце у него все еще бешено колотилось, но он уже почувствовал некоторое облегчение. Он налил себе бренди и рухнул на диван. Слава Богу, он все-таки нашел способ заставить этого парня драться в сегодняшнем матче. Ведь на какое-то мгновение ему показалось, что все пропало;

Ладно, Спеллинг… В таком случае я хочу поместье Суонторп.

Вспомнив слова лорда Гарета, Спеллинг громко выругался. Это еще не все, чего потребовал этот наглец. Он потребовал, чтобы секундантом на матче вместо Вудфорда был его друг лорд Брукгемптон. Он потребовал также, чтобы Снеллинг дал вдове Нейлса достаточно денег, чтобы она могла безбедно прожить всю оставшуюся жизнь.

Мало того, не доверяя Снеллингу на слово, он пожелал, чтобы лорд Брукгемптон был свидетелем устного соглашения между ними относительно условий матча.

— В противном случае я не стану драться.

Черт бы его побрал! Снеллинг едва успел налить себе еще стаканчик, как дворецкий объявил о приходе посетителя.

— Вудфорд! — улыбнувшись с облегчением, воскликнул Спеллинг. — Где тебя черти носили?

— Де Монфор.

Улыбка сразу исчезла с физиономии Спеллинга.

— Закрой дверь!

Вудфорд вернулся к двери и плотно закрыл ее, потом уселся на стул напротив Спеллинга.

— Он идет по нашему следу.

— О чем ты говоришь?

Вместо ответа Вудфорд вытащил из кармана сложенный листок бумаги.

— Кридон, садовник, поймал вчера поздним вечером Тома Хьютона, который вез это герцогу Блэкхитскому. — Он бросил записку на стол перед своим хозяином. — Этот идиот принес мне ее только сейчас. Я подумал, что надо ее немедленно показать вам.

Снеллинг торопливо прочел записку, и лицо его побагровело от гнева.

— Черт бы побрал этого де Монфора! Хитрый. Ишь что сумел разнюхать, — прохрипел он, скомкав записку. Ведь попади она в руки герцога Блэкхитского, качаться бы Спеллингу на ближайшем суку, потому что написанное в ней изобличало его в тяжком преступлении. — Он все знает!

— Да. Я догадался об этом, когда аптекарь рассказал мне, что он задавал ему странные вопросы. Тогда я заплатил садовнику, чтобы тот не спускал с него глаз. Когда садовник подслушал, как он просит Тома Хьютона отвезти записку герцогу, он сразу понял: тут что-то затевается.

Он последовал за парнишкой, стукнул его по голове и забрал седельную сумку, в которой лежало письмо.

— Почему же, черт возьми, он не принес его нам сразу?

— В сумке была еще фляга с джином.

— Пропади все пропадом!

Вудфорд, опасливо оглянулся через плечо, наклонился к Спеллингу и тихо спросил:

— Что будем делать, Джон?

Спеллинг поднес обличительную записку к пламени свечи и наблюдал, как бумага, скручиваясь в огне, обращается в пепел.

— Разве не ясно? — Он стряхнул с пальцев пепел. — Лорд Гарет слишком много знает. С ним надо покончить, пока он не рассказал обо всем Блэкхиту. Ведь если это случится, мне конец.

Вудфорд поднялся.

— Ладно. Я займусь им прямо сейчас. Вы, кажется, сказали, что он отправился в город за лордом Брукгемптоном? Я его подстерегу, когда он будет возвращаться через луга, всажу ему нож в спину и сброшу тело в Темзу…

— Нет, нет, так дело не пойдет. Я вложил слишком много денег в де Монфора и не хочу их потерять, выбросив его в реку. — Он поднялся, налил себе еще стаканчик, отхлебнул, прополоскал рот и проглотил обжигающую жидкость. Потом обернулся к Вудфорду:

— Нет, Вудфорд, я уже заработал на нем целую кучу денег, но это не идет ни в какое сравнение с тем, что мы с тобой заработаем на нем сегодня вечером.

— Как вы собираетесь это сделать? Он нас подозревает. Он будет ждать, что мы одурманим наркотиком шотландца, чтобы снова обеспечить ему победу, а потом ему останется только разоблачить нас перед всеми собравшимися…

— Не будь таким простофилей, Вудфорд, я не собираюсь давать наркотик шотландцу. Не для того я поставил все свои деньги на Мясника, чтобы допустить его поражение.

Вудфорд озадаченно поднял косматые брови.

— Лорд Гарет — англичанин, — продолжал Снеллинг, — и я могу с уверенностью сказать, что каждый англичанин, присутствующий на этом матче, будет ставить на него, как бы ни был страшен огромный шотландец. Пусть даже будет ясно, что он сделает из Дикаря отбивную к концу первого раунда. Англичанин сделает это из чувства патриотизма.

Вудфорд внимательно слушал его, потирая подбородок.

— Все будут ставить на лорда Гарета, — сказал Спеллинг, и глаза его заблестели. — Но мои деньги, все до последнего пенса — поставлены на шотландца. И знаешь почему? А потому, что лорд Гарет потерпит поражение.

Вудфорд покачал головой:

— Послушай, Джон, неужели, по-твоему, он настолько глуп, что станет пить что-то перед началом поединка?

Особенно если ты ему предложишь…

— Мне не придется ничего ему предлагать, Вудфорд.

Ты видел когда-нибудь, как дерется шотландец? У Лорда Гарета нет ни малейшего шанса победить его. Он хорошо дерется, но не настолько хорошо, чтобы справиться с этим противником. — Спеллинг встал. Лицо его пылало ненавистью и гневом. — Нет, Вудфорд, на этот раз его противник не будет находиться под воздействием наркотика.

На этот раз из нашего Дикаря вышибут дух. Видишь ли, Вудфорд, на карту поставлено не только мое состояние, но и Суонторп. Мне пришлось пойти на это, лишь бы заставить лорда Гарета участвовать в матче. Если он выиграет, поместье перейдет к нему, значит, он должен проиграть, ты меня понимаешь? — Спеллинг стукнул кулаком по столу. — Он должен потерпеть поражение! А чтобы он никогда не открыл рот и не рассказал о том, что ему известно, мы предложим шотландцу кругленькую сумму за выполнение кое-какой особой просьбы…

— А именно?

— Не просто нокаутировать лорда Гарета, а убить его.

Глава 33

Такого столпотворения в Абингдоне не бывало с прошлогодней осенней ярмарки в Михайлов день[15]. Все дороги, ведущие в город, были забиты толпами народа. Шли пешком, ехали верхом, сидя в роскошных экипажах или крестьянских телегах. Из окон домов свешивались красно-белые флаги с крестом Святого Георгия[16], такие же флаги украшали витрины магазинов. Люди приветствовали Гарета громкими криками, когда он и Перри в окружении всей компании шалопаев проходили по Бридж-стрит. Следом шли Спеллинг, Вудфорд и Энпос Кэмпбелл по прозвищу Мясник. Патриотические настроения толпы перехлестывали через край. Гарет и думать не хотел о том, что может не оправдать столь пылкого поклонения. Его мысли были заняты сценой, разыгравшейся не более двадцати минут назад, когда он, готовый к матчу, спустился вниз и обнаружил, что заплаканная Джульет укладывает свой дорожный сундучок.

Ему казалось, что это происходит не с ним. Она не могла бросить его, когда между ними все было так хорошо, когда она только что сказала, что любит его, когда он, рискуя всем — здоровьем, репутацией и даже жизнью, — вознамерился вернуть фамильное поместье Суонторп, чтобы обеспечить дом для двоих людей, которых любил больше всего на свете. Ты нужна мне, Джульет.

Ради Бога, образумься, верь в меня и, пожалуйста, будь дома, когда я вернусь после матча.

Он боялся потерять свою жену.

Свою дорогую Джульет, которую любил больше жизни.

— Клянусь, Гарет, — крикнул ему на ухо Одлет, стараясь перекрыть шум, — ни одна из твоих экстравагантных выходок не может сравниться с тем, что ты затеял сейчас. Тут потребуется настоящее удальство.

— Я бы не назвал это «выходкой», — ответил Гарет, едва успев уклониться от букета алых роз, брошенного откуда-то сверху. Взглянув вверх, он заметил несколько хорошеньких девушек, которые, выглядывая из окна, неистово махали ему руками и посылали воздушные поцелуи. Он поднял с мостовой розы, пока их не затоптали, и, выбрав одну, с улыбкой бросил букет назад девушкам, которые восторженно завизжали.

— Если Перри будет твоим секундантом, — прокричал ему на ухо Кокем, — то кто будет держать твою бутылку с элем, Гарет?

Гарет искоса взглянул на Спеллинга, который шел в нескольких шагах от него.

— Не имеет значения, кто будет держать мою бутылку с элем, лишь бы он не спускал с нее глаз. Кстати, у кого она сейчас?

— У меня, — сказал Чилкот, подъезжая к нему.

— Ладно. Только не спускай с нее глаз, понял?

Чилкот с дурацкой ухмылкой на лице отсалютовал ему:

— Слушаюсь, сэр!

— Перестань, черт бы тебя побрал, — пробормотал Гарет, подумав, что, наверное, было бы разумнее поручить это Кокему.

Они с трудом прокладывали путь по Бридж-стрит. Из ©кон верхних этажей на их головы дождем сыпались разноцветные лепестки роз — красные, розовые, белые, кремовые, а крики Спеллинга «Посторонись!» и «Дай дорогу!» тонули в общем оживленном шуме. Впереди уже виднелось здание ратуши. Улицы, выходящие на площадь, были забиты толпами людей. Увидев это людское море, Гарет впервые ощутил нервную дрожь. Но ему ли бояться внимания толпы? Он должен бы к этому привыкнуть.

Сколько раз в своей жизни он оказывался в центре всеобщего внимания, начиная с того случая в гостях у леди Брукгемптон, когда он сделал вид, что утонул в пруду, и кончая недавним случаем, когда все население Рэйвенскома высыпало из домов, чтобы посмотреть, как он на спор перепрыгивает на своем Крестоносце через живую пирамиду. Он вспомнил и о других своих разудалых выходках и, успокаивая себя, решил, что и сейчас произойдет нечто подобное. Нет, он не боялся внимания толпы. Ему было не по себе совсем не от этого.

А оттого, что он понял: даже если он победит Мясника, дома его ждет горькое поражение.

— Эй, Гарет, взбодрись, старина! — услышал он голос Чилкота. — Ты, надеюсь, не нервничаешь?

— Не будь болваном, — огрызнулся Гарет, отмахнувшись от приятеля.

— Я знаю, что ты опасаешься, как бы Спеллинг не сделал чего-нибудь Джульет. Не волнуйся, мы оставили с ней Хью, он не даст ее в обиду.

— Знаю, — ответил он и подумал: жаль, что Хью не сможет помешать ей уехать от него.

Снеллинг, опередив всех, уже взбирался по ступеням на помост возле городской ратуши. Толпа возбужденно взревела.

— А теперь, — прокричал он, — позвольте представить вам Энгюса Кэмпбелла по прозвищу Мясник, который прибыл к нам из Эдинбурга, Шотландия!

Шотландец, пробравшись через толпу, вышел на ринг, где стояли Спеллинг и Вудфорд, которого назначили секундантом Мясника. Толпа снова взревела, с нетерпением ожидая начала матча. Мясник с самоуверенной ухмылкой на физиономии потряс в воздухе кулаком и басом пророкотал:

— Я быстренько отправлю вашего Дикаря в страну грез, а после этого приглашаю любого желающего из толпы продолжить поединок со мной!

— Ну и страшилище! — выдохнул Кокем. Остальные члены компании шалопаев непривычно притихли.

Гарет почувствовал, как по спине пробежали мурашки.

И неудивительно, потому что при росте шесть футов и три дюйма Мясник возвышался над всеми, словно крепость над полем боя. Природа, словно на заказ, изготовила его тело для ринга: бычья шея, мощная грудь, длинные руки и кулаки размером с копыта тяжеловоза. Массивная верхняя часть тела переходила в тонкую талию, а затем в мощные бедра, похожие на пару дубовых стволов.

— Вот это да! — пробормотал Одлет, обретая голос.

— Может, не стоит, Гарет… — неуверенно пробормотал Кокем.

— Заткнись! — прошипел Чилкот, впервые в жизни высказавшись вразумительно. — Гарет собьет с него спесь, — не так ли, Гарет?

— Пусть даже умру, но попытаюсь это сделать, — отшутился Гарет, внимательно изучая противника.

Спеллинг жестом пригласил его на ринг, и толпа взревела, приветствуя своего любимца, заглушив слова Снеллинга, который пытался его представить.

— Мне кое-что удалось узнать об этом кельте, Гарет, — тем временем говорил Гарету Перри. — Он решительный, напористый, у него очень тяжелая рука. Он одинаково хорошо действует и левой, и правой, удары у него на редкость точные. Не расслабляйся, понял? Он попытается нокаутировать тебя в первом раунде.

Гарет размял мышцы, поиграл бицепсами и сосредоточился на предстоявшем поединке.

— Перестань волноваться, Перри. Я не дам ему спуску.

— Надеюсь. Просто будь осторожен — это все, о чем я тебя прошу. Помни, я буду рядом.

— Ладно. — Гарет, улыбнувшись, помахал толпе, которой явно хотелось, чтобы он отреагировал на ее приветственные крики. — У меня к тебе единственная просьба.

— Какая?

— Не останавливай поединок. Как бы он ни измолотил меня, не останавливай поединок.

— Гарет, как твой друг и секундант, я остановлю поединок, если сочту нужным.

— Ладно. В таком случае поменяйся местами с Чилкотом, пусть он будет моим секундантом.

Перри в отчаянии выругался и отвел взгляд.

— Спасибо, старина, — сказал Гарет, дружески хлопнув его по спине. — Я знал, что ты меня поймешь.

Он видел, как в противоположном углу ринга шотландец, разминая мускулы, с нескрываемой злобой поглядывал на него.

Пока монотонно зачитывали правила поединка, Гарет, теряя терпение, только и думал о том, чтобы поскорее начался бой.

Наконец противники в сопровождении своих секундантов вышли на ринг и стали снимать рубахи. Гарет, еще не успевший раздеться, услышал, как взревела толпа, и почувствовал, как Кэмпбелл врезался в него, словно пушечное ядро, отбросив его на веревки, ограждавшие ринг.

Гарет, перелетев через ограждение, приземлился на плечи и головы зрителей, а потом упал в уличную грязь, распластавшись в самой унизительной позе. Он слышал, как ревела и бесновалась толпа, требуя, чтобы он поднялся.

Вставай, вставай, вставай!

Разъярившись, как бойцовый петух, Гарет вскочил и, одним махом преодолев несколько ступеней, снова выбежал на ринг, налетев на ухмыляющегося шотландца.

Толпа пришла в неистовство.

А Кэмпбелл, казалось, наслаждался происходящим.

Когда Гарет обрушил на него серию ударов — в челюсть, по торсу, по лицу, — он с усмешкой позволял ему обрабатывать себя, чтобы позабавить ревущую толпу. И только когда удар Гарета пришелся Мяснику в живот и заставил его слегка согнуться, ухмылка исчезла с его физиономии, а Гарет, заметив злобный блеск, появившийся в глазах противника, понял, что разминка окончена. Мясник приступает к делу.

Да уж, он знал свое дело. Гарет даже не заметил, как получил удар огромного кулака. Он сам только нацелился нанести хороший удар правой, но в этот момент ему чуть не снесло голову, и он оказался на четвереньках, плохо соображая, как получилось, что он упал, и слыша, будто сквозь туман, как рефери над его головой отсчитывает: пять… шесть… семь…

— Вставай! — орала толпа.

Перри грубо встряхнул его, заставляя подняться на ноги, пока не истекли тридцать секунд. Теперь Гарет разозлился по-настоящему и, когда Перри вытолкнул его на ринг, двинулся на ухмыляющегося шотландца. «Успокойся, — говорил он себе. — Не торопись, не размахивай зря кулаками. У него против тебя только звериная силища, а ты противопоставь ей ловкость и расчет».

На него обрушилась серия жестоких ударов — в челюсть, в подбородок, в предплечье. Следующий удар был нацелен прямо в лицо. Гарет ловко блокировал его, хотя удар встряхнул его, как здание при землетрясении. Он ударил еще раз, не очень удачно, и на него снова посыпались удары — в глаза, в скулу. Шотландец снова гнал его к веревочному ограждению. Получив удар в живот, Гарет согнулся, почувствовав сильнейший приступ тошноты.

Толпа бесновалась. Шотландец, ухватив его за волосы, прижал к мощному плечу и принялся обрабатывать его голову тяжелыми, как кирпичи, кулаками. Гарет изо всех сил пытался освободиться, изворачивался, брыкался, колотил шотландца локтем под ребра, но тот крепко держал его, преисполненный решимости задать ему хорошую трепку. Сквозь звон в ушах Гарет слышал то нарастающий, то отдаляющийся рев толпы, а Кэмпбелл продолжал молотить его железными кулаками — еще, еще и еще.

По лицу Гарета текла кровь, он чувствовал, как его покидают силы, как туманится сознание, и в его голове без конца прокручивалась одна мысль: Хорошо, что этого не видит Джульет… хорошо, что этого не видит Джулъет… хорошо, что…

Кэмпбелл отпустил Гарета, и тот, обессиленный, рухнул на каменный пол. Кэмпбелл, торжествуя победу, заплясал вокруг него, а энтузиазм толпы, поддерживающей своего соотечественника, который не оправдал их ожиданий, сменился насмешками и презрением.

— Поднимайся, жалкий слабак, не позорь Англию!

Поднимайся и задай ему перцу!

Поднимайся, поднимайся, поднимайся!

Десять… одиннадцать… двенадцать…

— Гарет! — Это был Перри, склонившийся над ним. — Гарет, он убьет тебя. Позволь мне остановить это безумие…

— Черта с два! — прохрипел Гарет, откашливаясь и выплевывая кровь. Ни в коем случае, Перри. Лучше помоги мне подняться, или я тебя прокляну… Воды… Где там мой эль, Чилкот?

Перри подхватил его под мышки, пытаясь поставить на ноги, и прогнулся под его весом, когда Гарет повис на нем.

Пятнадцать… шестнадцать… семнадцать…

— Держись, черт возьми, — прошипел ему на ухо Перри и звонко шлепнул его ладонью сначала по одной, потом по другой щеке. Гарет чуть не ответил ему ударом кулака, не сразу поняв, что это его друг, а не мерзавец Кэмпбелл.

О Господи, почему меня не держат ноги ?

Двадцать один… двадцать два… двадцать три…

Чуть не попав ему в лицо, пролетело яйцо и разбилось о стену.

— Вставай и держись, жалкий аристократ!

Поставив Гарета на ноги, Перри подтолкнул его в спину к Кэмпбеллу. Гарет успел заметить Спеллинга, который стоял возле ринга, скрестив на груди руки, с торжествующей улыбкой на физиономии.

Этого было достаточно.

Гарет, взревев, бросился на Кэмпбелла и, сделав обманное движение левой рукой, нанес ему удар правой.

Толстая, как ствол дерева, рука шотландца блокировала удар. Гарет, придя в себя, подлез под эту руку, нанес зверский удар по ребрам противника, в кровь ободрав костяшки пальцев, и был вознагражден громким треском ломающихся ребер. «Давно пора», — подумал он с неожиданным злорадством, и обмен ударами пошел не на жизнь, а на смерть. Болельщики, совсем обезумев, взбегали по лестнице и прижимались к веревкам, крича до хрипоты. Когда Гарет прижал противника спиной к веревочному ограждению, с лица Спеллинга сползла самоуверенная улыбка. Гарет так разгорячился, что не давал противнику передышки. Тот только защищался и блокировал удары. Перри прилежно следовал за Гаретом по рингу, довольный, как кот, поймавший воробья. Мясник больше не ухмылялся. Оба противника тяжело дышали, обливались потом, их мускулы напряглись, на руках вздулись вены.

— Давай, бей, мерзкий поедатель картошки! — дразнил его Гарет, подстерегая момент, когда шотландец выбросит в ударе мощную руку и ему удастся снова обработать кулаками незащищенное место на его торсе.

Р-раз! Мясник выбросил вперед смертоносный кулачище, целясь в лицо. Гарет прикрылся рукой, и жестокий удар пришелся ему в предплечье. Острая боль пронзила руку, Гарет отшатнулся назад. Правая рука беспомощно повисла, неспособная больше ни защищаться, ни ударить.

Когда шотландец бросился на него, как бык на матадора, у Гарета для защиты оставалась только одна левая рука.

Ну, похоже, мне придется туго.

Мясник ударил его изо всех сил. Гарет инстинктивно вскинул раненую руку, чтобы защититься от следующего удара, и хрипло вскрикнул, когда кулак Мясника угодил в место перелома. Его замутило. Пот струился по лицу, и, приготовившись ударить все еще действующей левой, он, взглянув поверх плеча шотландца, заметил нечто возвышающееся над толпой. Восседая верхом на могучем черном звере, на него мрачно смотрел чудовищно рассерженный Люсьен.

Рядом с ним был Фоке, верхом на… не может быть!

Неужели это Крестоносец?

Кулачище Мясника обрушился на его подбородок, и Гарет, у которого из глаз посыпались искры, отшатнулся назад. Проклятие! Он пришел в ярость. Он был зол на Люсьена за то, что тот не поторопился явиться сюда, он злился на брата, восседавшего, как на троне, на своем Армагеддоне, за его холодный взгляд, словно говоривший: «Не я ли говорил тебе, что ты балбес?» Он был зол на Кэмпбелла, на Джульет, на толпу — на всех и каждого. Черт побери, он еще им всем покажет, на что способен! И Спеллингу, который уже прыгает от радости, и Кэмпбеллу, который молотит его кулаками, как дятел дерево, и своему братцу, который смотрит на него с пренебрежением и жалостью.

Не может он проиграть, когда на карту поставлен Суонторп! А победить этого ничтожного поедателя овсяной каши он сможет, только призвав на помощь свой интеллект.

Он может послать меня в нокдаун, но нокаутировать — никогда!

Прижав к груди ставшую беспомощной правую руку, Гарет нацелился левой в глаз Кэмпбеллу, но попал в надбровную дугу. Если мне удастся ослепить его, залив кровью глаза, я еще смогу выиграть этот поединок! Из разбитой надбровной дуги Кэмпбелла хлынула кровь, залив косматую бровь и ресницы. Толпа неистовствовала. Кэмпбелл, взревев, схватился за глаз и затряс головой, а Гарет, воспользовавшись моментом, принялся наносить ему удары в нос, в глаз и снова в кровоточащее надбровье. Кровь текла по лицу шотландца, глаз уже начал закрываться, и Гарет понимал, что, если ему удастся «закрыть» противнику оба глаза, он выиграет поединок. Вдохновленный успехом, он с молниеносной скоростью наносил удары в лицо шотландца, с каждым ударом открывая все больше и больше рану над глазом, пока огромный кельт не поднял обе руки, чтобы защитить лицо. Этот жест вызвал яростное неодобрение толпы, презрительно относившейся к такому трусливому способу защиты.

Обрабатывая левой рукой противника, Гарет взглянул на толпу и увидел Люсьена.

Брат улыбался.

Теперь Гарет гнал Мясника к веревочному ограждению. Вокруг бесновалась толпа, кричали, подбадривая его, приятели из компании шалопаев, ругался на чем свет стоит Спеллинг. Он должен победить! Нокаутировать этого мерзкого шотландца — и Суонторп будет принадлежать ему…

Но Кэмпбелл оправился, собрался с силами. Наклонив голову, он с рычанием двинулся прямо на Гарета. Он обхватил его за пояс, прижав к грудной клетке его сломанную руку, и, подняв высоко в воздух, с силой швырнул на каменный пол. Гарет сильно ударился головой и, когда Кэмпбелл навалился на него всем телом, потерял сознание.


— Проклятие!

Рефери начал отсчет секунд. Перри бросился к Гарету, и они вместе с Вудфордом безуспешно пытались поднять Кэмпбелла с неподвижного тела Гарета.

Четыре… пять… шесть…

— Он не очнется. Остановите поединок, — проворчал Вудфорд.

— Черта с два!

Семь… восемь… девять…

Перри в отчаянии пытался привести Гарета в чувство.

Он хлопал его по щекам, тряс, наклонившись, кричал ему в ухо. Никаких результатов.

Одиннадцать… двенадцать… тринадцать…

Перри был в панике, не зная, что делать: остановить поединок или… Он снова похлопал Гарета по щекам, но тот лежал без движения, даже не стонал от боли. Глаза его, закатившиеся под лоб, были полузакрыты.

Он поднял взгляд и увидел жестикулирующих и машущих руками приятелей, а также возвышающегося над морем голов герцога Блэкхитского на Армагеддоне, который приближался, рассекая толпу, как корабль рассекает волны.

Семнадцать… восемнадцать… девятнадцать…

— Черт возьми, Гарет, очнись!

Мясник, залитый кровью, с самодовольным видом ходил вокруг павшего соперника, подняв над головой руки и торжествуя победу. Компания шалопаев орала что есть мочи, герцог медленно приближался. Перри в отчаянии поднял Гарета на руки и взвалил на плечо, прогнувшись под его весом. Он оттащил его в их угол, сбросил на холодный каменный пол и, выхватив бутылку из рук ошалевшего Чилкота, принялся поливать из нее лицо Гарета.

Двадцать два… двадцать три… двадцать четыре…

На сей раз его усилия увенчались успехом. Ресницы Гарета дрогнули, он резко мотнул головой и застонал от боли. Он попытался подняться, но со вздохом упал на руки Перри.

Двадцать пять… двадцать шесть… двадцать семь…

Оставалось всего три секунды. Перри, выругавшись, схватил Гарета за сломанную руку и заломил ее за спину.

Его друг, дико вскрикнув от боли, вскочил на ноги и, выбросив вперед кулак, чуть не снес с плеч светловолосую голову Перри. Но главное, Гарет поднялся, хотя и не вполне пришел в себя, и Перри, не теряя времени, снова вытолкнул его навстречу Мяснику.

Голова у Гарета кружилась, ноги едва держали его.

Он смутно видел окровавленную физиономию Кэмпбелла, которая то попадала в поле его зрения, то исчезала вновь. Толпа орала, требуя, чтобы он собрался с силами, а он чувствовал только боль… пульсирующую острую боль в сломанной руке. Боль в затылке. Кэмпбелл снова осыпал его ударами, но ему даже не хотелось защищаться. Он стоял, покачиваясь на ослабевших ногах, и только бессмысленно моргал при каждом ударе. В той части мозга, которая еще функционировала, теплилась надежда, что Джульет никогда не узнает о том, что случилось. Кэмпбелл все еще нещадно молотил его, и он услышал голос Перри, оравшего: «Это запрещенный удар!» — и повелительный голос Люсьена — черт возьми, неужели это Люсьен? — кричавшего:

— Перри! Останови этот проклятый поединок! Останови немедленно или, клянусь, я отправлю тебя на виселицу за преднамеренное убийство!

— Нет! — закричал Гарет, тряся головой.

И тут началось настоящее столпотворение: Люсьен, пришпорив Армагеддона, въехал на нем по пологим ступеням лестницы прямо на помост, не обращая внимания на возмущенный рев толпы. Орали рефери, орал Спеллинг. Толпа бросилась к самому веревочному ограждению, Кэмпбелл набросился на Гарета, как хищник на свою жертву, и Гарет понял в это мгновение, что если он не предпримет ответных мер, то умрет.

Он собрался с силами, сделал глубокий вдох и остановил Кэмпбелла одним ударом между глаз. Кэмпбелл камнем рухнул на пол. Толпа взревела. Гарет, пошатываясь, отошел к веревочному ограждению, стараясь удержаться на ногах, пока рефери отсчитывает секунды его противнику.

Двадцать восемь… двадцать девять… тридцать. Он схватил кровоточащий кулак Гарета и поднял вверх.

— Победитель!

Зрители бросились вверх по ступеням, приятели мчались к Гарету, перескакивая через веревочное ограждение, Люсьен с грозным видом направлялся прямо к Гарету, который стоял, покачиваясь, с глупой улыбкой на физиономии.

— Знаешь что, Люс… а ведь я стал теперь землевладельцем!

Увидев, как, обогнав его брата, к нему кто-то мчится в развевающихся юбках и с заплаканным лицом, Гарет озадаченно заморгал глазами.

— Джульет? Глазам своим не верю! — только и успел сказать он.

Он долго крепился, но силы иссякли, и он снова потерял сознание, упав на руки Джульет. Она поддерживала его, пока не подошел Люсьен; взвалив брата на плечо, он направился к поджидавшему его Армагеддону. Джульет молча следовала за братьями. Тем временем сэр Роджер Фокскот в сопровождении констебля подошел к трясущемуся от страха Спеллингу.

— Вы арестованы, сэр.

Глава 34

Люсьен клялся, что если Кэмпбеллу и не удалось убить его брата, то он мог бы сделать это собственными руками.

Гарет почти два часа не приходил в сознание. Пока помрачневший Люсьен, погрузив бесчувственное тело брата на Армагеддона, вез его в Суонторп в сопровождении нескольких сотен ликующих болельщиков, он печально думал, что ему скоро придется оплакивать и второго брата.

Победа, усталость и сотрясение мозга, вместе взятые, оказались мощным успокоительным средством для Гарета. Только поздно ночью, когда доктор, обработав и уложив в гипс его сломанную руку, ушел, а Джульет, сидя на краешке кровати, прикладывала холодные компрессы к опухшему лицу мужа, тот наконец открыл глаза. Голова у него кружилась, мир виделся будто сквозь завесу тумана, а в довершение всего у него начался мучительный приступ рвоты.

— Так тебе и надо, — ворчал Люсьен. Взяв салфетку из рук Джульет, он швырнул ее на оголенную грудь брата. — Приложи это к голове, будет не так больно.

Но Гарет даже внимания на него не обратил. Он не отрываясь смотрел на свою жену, самое дорогое для него существо в мире, как будто не надеялся, что увидит ее опять. Что ж, по мнению Люсьена, это вполне могло бы произойти. Люсьен прибыл во флигель чуть позднее шести часов, когда Гарет уже ушел на матч, и застал там свою невестку, которая, обливаясь слезами, укладывала вещи в дорожный сундучок.

Плачущих женщин Люсьен не выносил. Сопливые байки о гордых мужьях его не трогали. Он терпеливо слушал весь этот дурацкий вздор в течение ровно двух минут, потом, не обращая внимания на сердитые протестующие крики Джульет, взял из ее рук Шарлотту, вручил ее ошалевшему сэру Хью, взвалил сопротивляющуюся Джульет на плечо, вынес ее из дома к поджидавшему Армагеддону и лично доставил на матч. Там, увидев, как Мясник избивает ее мужа, Джульет совсем приуныла. Она наконец осознала, что Гарет пошел на это не ради себя, а ради нее и Шарлотты.

И теперь, когда Люсьен наблюдал приторную до тошноты сцену любви и прощения, он почувствовал, что пора прочесть брату очередное нравоучение. Чтобы тот не расслаблялся.

— Ну, будет, будет! Довольно этих слащавых глупостей, — проворчал он и, подойдя к кровати, пристально посмотрел сверху вниз на брата. — Слушай меня, Гарет, и слушай внимательно. Твои кулачные бои закончились раз и навсегда. И если я когда-нибудь услышу, что ты снова вознамерился стать чемпионом по боксу…

Гарет отмахнулся от него:

— Неужели ты до сих пор не веришь в мои силы? Я все-таки действительно победил этого парня.

Люсьен поджал губы. Да, победил. А кроме того, выиграл процветающее поместье, разоблачил убийцу и мошенника Спеллинга, завоевал сердца всего населения Абингдона мужеством, проявленным в поединке с Мясником.

— Пока они ждали, когда очнется Гарет, Джульет рассказала Люсьену все, что ей было известно. Ее рассказ подтвердил Фоке, который заехал к ним после того, как, применив некоторое… давление, получил признания не только от Спеллинга, но и от Вудфорда, садовника Кридона и даже от Энгюса Кэмпбелла по прозвищу Мясник.

Последний признался, что Спеллинг обещал заплатить ему дополнительно две сотни фунтов, если он во время поединка убьет противника.

После того как дали показания овдовевшая миссис Флеминг, аптекарь из Оксфорда и даже протрезвевший Буйвол О'Рурк, было уже нетрудно воссоздать всю ужасающую картину.

Как оказалось. Спеллинг набрал команду крепких, опытных боксеров, считавшихся одними из самых лучших в Англии, и каждую пятницу устраивал между ними поединки. После того как он случайно увидел, как Гарет расправился с Джо Ламфордом у мадам Боттомли, в голове Снеллинга созрел план, с помощью которого можно было заработать целое состояние. Поскольку Гарета никто не знал как боксера, можно было с уверенностью сказать, что никому из собравшихся на матч болельщиков и в голову не придет, что он сможет выстоять в поединке с такими опытными боксерами, как Нейлс Флеминг, Буйвол О'Рурк или Энгюс Кэмпбелл, тем более одержать над ними победу. И ставки свои они делали соответственно.

В каждом матче Спеллинг выставлял против Гарета одного из фаворитов, на которого болельщики и ставили огромные суммы. А Спеллингу оставалось лишь сделать большую ставку на Гарета, подсыпать в питье фаворита дозу лауданума, достаточную для того, чтобы несколько замедлить его реакцию, а потом положить в карман громадные деньги.

К несчастью, в результате умер ни в чем не повинный человек. Однако смерть Нейлса не останется неотмщен ной, сказал Фоке. Он позаботится о том, чтобы Спеллинг и его подручные были приговорены к казни через повешение за убийство человека.

«А также за то, что замышляли убить моего брата», — злобно подумал Люсьен.

Слава Богу, его верный осведомитель был отнюдь не таким безмозглым, каким его все считали. Если бы не расторопность Чилкота, пославшего ему весточку, Люсьен не попал бы в Абингдон вовремя.

Правда, это не имело большого значения. Как оказалось, его брат прекрасно справился с ситуацией и без его помощи.

Люсьен все еще хмурился, помогая Джульет поудобнее уложить Гарета на подушках, чтобы облегчить его головную боль. Как ни странно, она не сердилась на него за то, что он так грубо приволок ее на матч. Правда, ему было совершенно безразлично, сердится она или нет. Она слышала, как он проклинал Спеллинга на чем свет стоит, пока доктор накладывал гипс на руку Гарета. Она видела, как он переживал и шагал туда-сюда по комнате, пока они в тревоге ожидали, когда очнется Гарет. О, она видела его насквозь, раскусила с самого начала и понимала, что на самом деле он всего-навсего старший брат, который трясется над оставшимися на его попечении, младшими, который любит их и старается оградить и защитить от любых неприятностей. Она видела, какое облегчение испытал Люсьен, когда Гарет открыл наконец свои прекрасные голубые глаза.

— Черт бы тебя побрал, считай, тебе здорово повезло, что ты остался жив, — проворчал Люсьен и, схватив свечу, наклонился над Гаретом, пристально вглядываясь в его глаза.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — возмутился Гарет.

— Ничего.

— Доктор велел нам наблюдать за твоими зрачками, — объяснила Джульет. — Если окажется, что они разного размера, это может означать, что у тебя поврежден мозг.

Гарет расхохотался.

— Вижу, с тобой все в порядке, — пробормотал Люсьен, распрямляясь, и со стуком поставил подсвечник на ночной столик.

— Не цепляйся ко мне, и с тобой тоже будет все в порядке, — пошутил Гарет и тихо вздохнул от счастья, когда Джульет натянула ему одеяло повыше. Люсьен увидел, как они обменялись нежными взглядами. Он возвел глаза к потолку, покачал головой и отвернулся.

Кто бы мог подумать, что Дикарь, которого убийца намеревался прикончить, выйдет победителем из той ситуации да еще заработает себе одно из самых лучших поместий в Беркшире? Ему повезло, что остался в живых.

Но видит Бог, я им горжусь!

Он гордился, это правда. Но и был страшно зол на него. Больше всего его разозлило то, что Гарет не обратился к нему за помощью, как только узнал о проделках Спеллинга. Страшно подумать, что произошло бы, если бы Спеллинг узнал чуть раньше о том, что Гарет обо всем догадывается. Наверняка Гарет, как и Чарльз, уже лежал бы в могиле, сраженный пулей. Люсьен выругался сквозь зубы. Он был зол, но при этом восхищался мужеством и сообразительностью брата.

— Люс?

Люсьен взглянул на брата.

— Ты так и не рассказал мне, как тебе удалось заполучить назад Крестоносца.

— Фоке увидел его на аукционе «Таттерсоллз»[17] и сразу купил для тебя. А теперь постарайся заснуть. Отдохни, наберись сил. Я хочу, чтобы ты был здоров и я смог бы задать тебе хорошую трепку, понятно?

— Только попробуй! — прошептал Гарет, усмехнувшись. — Как-никак я теперь чемпион.

Люсьен покачал головой, даже не пытаясь сдерживать улыбку, которая так редко появлялась на его лице.

— Что правда, то правда, — тихо сказал он.

Гарет удивленно вскинул бровь.

— Хочешь верь, хочешь не верь, но ты оправдал мои ожидания и стал таким человеком, каким я хотел тебя видеть. — Улыбка на лице Люсьена расплылась еще шире. — Ты повзрослел, маленький братец, и я горжусь тобой.

С этими словами он повернулся и вышел из комнаты, оставив Гарета и Джульет в полном изумлении.


В комнате, освещенной двумя свечами, было тихо. В колыбельке, придвинутой к кровати, мирно посапывала Шарлотта.

Подождав, пока в коридоре стихнут шаги герцога, Джульет, взглянув на мужа, сказала:

— Ну и ну! Оказывается, и у чудовищ есть сердце. И еще, Гарет, запомни: если ты еще когда-нибудь выкинешь нечто подобное, то у Люсьена не будет шанса убить тебя, потому что я опережу его.

Он рассмеялся, притянул ее к себе здоровой рукой и, не обращая внимания на слабые протесты, поцеловал ее так, как может целовать только здоровый мужчина. Вскоре голова у нее кружилась так же, как у него.

Она прилегла на краешке кровати, но он придвинул ее поближе к себе. Они лежали лицом друг к другу, положив головы на одну подушку.

— Я люблю тебя, Гарет.

— Ах, Джульет, я тоже люблю тебя! Не могу передать, как я обрадовался, когда увидел, как ты бежишь ко мне по помосту, когда понял, что ты все-таки не бросила меня. Я почувствовал себя победителем не тогда, когда нокаутировал Мясника, а когда, очнувшись, увидел тебя здесь, со мной.

— Ох, Гарет, простишь ли ты меня когда-нибудь за то, что сомневалась в тебе?

— Я прощу тебе что угодно, любовь моя. А теперь задуй свечи и возвращайся ко мне под одеяло. В этой постели слишком просторно и одиноко без тебя.

Эпилог

За три недели до Рождества Люсьен, задержавшийся в столовой за завтраком после того, как все остальные ушли, неторопливо прихлебывал кофе и обдумывал, с какой стороны взяться за Эндрю, чтобы исправить его так же удачно, как удалось исправить Гарета. Лакей принес на серебряном подносе почту для его светлости.

Он равнодушно просмотрел ее. Ничего интересного. Счета, предложения об инвестициях, просьбы о предоставлении займов от друзей и благотворительных организаций, приглашения на различные мероприятия и — это уже что-то интересное! — два письма. Отложив в сторону остальную почту, он вскрыл первое. Письмо было от Гарета и Джульет и содержало множество новостей: о Шарлотте, которая начала ходить; о Гарете, который был недавно избран членом парламента; о Джульет, которая ждет второго ребенка. Письмо заканчивалось приглашением для всех членов семьи провести Рождество в Суонторпе.

Герцог откинулся на спинку стула, задумчиво потирая подбородок.

Рождество в Суонторпе. Он улыбнулся. Черт возьми, а почему бы и нет?

Он сложил письмо. На лице его появилось довольное выражение. Так бывало всегда, когда он вспоминал, как ловко удалось ему сблизить Гарета с Джульет. Это была одна из его удачных комбинаций, которая завершилась счастливым финалом.

Еще бы!

Дикарь совсем исправился. Пора приниматься за Эндрю. За Дерзкого.

Пора. Но тут возникает проблема…

Все еще улыбаясь, он взял второе письмо. На нем стоял почтовый штемпель какого-то американского города, о котором он никогда не слышал. Адрес на конверте был написан странно знакомым почерком. Нахмурив брови, Люсьен вскрыл письмо и начал читать.

26 октября 1776 года Дорогой брат Люсьен…

Не может быть!!! Люсьен вскочил со стула, чуть не перевернув стол. Боже мой! Он жив!


Проклиная свои глаза за то, что не могли быстрее скользить по строчкам, он взволнованно дочитал письмо до конца.

…не знаю даже, как начать это письмо, потому что трудно представить себе, что вы будете думать обо мне, когда дочитаете его до конца. Надеюсь, моя семья не оплакивала меня слишком долго, потому что я не заслуживаю ни ваших слез, ни вашего прощения. Мне многое нужно рассказать вам, объяснить свое отсутствие и тот печальный факт, что все, кажется, поверили в мою смерть. Но думаю, лучше сделать это не в письме, а при личной встрече; к тому же есть вещи, о которых я хочу поговорить с тобой с глазу на глаз, когда вернусь домой.

С этой целью я буду в Англии через две недели и надеюсь провести с вами Рождество.

Прошу вас, выбросьте из головы все воспоминания о том человеке, каким вы меня знали. Болезнь и обстоятельства превратили меня в бледную тень того, кем я был, так что при встрече не ожидайте от меня слишком многого.

С нетерпением жду встречи с вами всеми. Храни вас Господь.

Чарльз.

Люсьен некоторое время сидел не двигаясь, совершенно ошеломленный. Потом с письмом в руке он торопливо вышел из столовой и громко позвал Нериссу и Эндрю.

Как видно, перевоспитание Дерзкого придется отложить.

Домой возвращался Любимец.

Примечания

1

Такие парики носили офицеры армии под командованием герцога Мальборо, победившей французов в сражении при Рамийи в 1706 г.

(обратно)

2

Ежемесячный литературно-политический журнал консервативного направления, выходивший с 1731 по 1914 г.

(обратно)

3

Томас Гейнсборо, великий английский художник (1727 — 1788 гг.).

(обратно)

4

Амбар для хранения зерна, которое выплачивалось приходскому священнику в качестве церковной десятины.

(обратно)

5

Fox (англ.) — лиса.

(обратно)

6

Полутвердый сыр с синими прожилками плесени, который первоначально производился в местечке Стилтон, графство Хантингдоншир.

(обратно)

7

Сорт твердого сыра, который первоначально производился в графстве Чешир.

(обратно)

8

Мера веса. При измерении веса человека 1 стоун = 14 фунтов, или 6, 35 кг.

(обратно)

9

Пограничная шотландская деревня, где заключались браки между специально приезжавшими из Англии молодыми парами, так как в Гретна-Грин бракосочетание совершалось без соблюдения установленных английским законом формальностей.

(обратно)

10

Старейший лондонский клуб консерваторов, основанный в 1693 г.

(обратно)

11

Монета в 5 шиллингов, на которой была изображена корона.

(обратно)

12

Адвокат, имеющий право выступать в высших судах.

(обратно)

13

Организация, руководящая конным спортом и контролирующая проведение скачек.

(обратно)

14

Лондонская психиатрическая больница.

(обратно)

15

29 сентября.

(обратно)

16

Крест Святого Георгия, флаг Англии, представляет собой красный крест на белом фоне и входит в государственный флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии.

(обратно)

17

Лондонский аукцион чистокровных лошадей.

(обратно)

Оглавление

  • Пролог
  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Эпилог


  • Загрузка...

    Вход в систему

    Навигация

    Поиск книг

    Последние комментарии