Четвертый Рейх [Алексей Гравицкий] (fb2) читать онлайн

- Четвертый Рейх (а.с. Романы ) 1.27 Мб, 333с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Алексей Андреевич Гравицкий - Виктор Викторович Косенков

Настройки текста:



Алексей Гравицкий, Виктор Косенков ЧЕТВЕРТЫЙ РЕЙХ

Авторы благодарят Льва Тулубьева, Петра Тюленева, Сергея Палия, Ольгу Хосаинову, Анастасию Колосову, Дарью Возовую, Алексея Шепелева, V. Rudovich’a за помощь в поиске и переводе документальных материалов, использованных при создании романа. Без вашего участия эта книга могла выглядеть иначе.

ПРОЛОГ

1944 год, сентябрь. Германия
Йозеф Шульц свою работу презирал. И себя презирал тоже. Не потому что он был склонен к самобичеванию, просто когда ты работаешь в тюрьме, где большинство заключенных женщины и дети, очень трудно себя уважать. Но некоторым удавалось. Например, напарник Шульца, Густав Кранке, собой гордился. Он утверждал, что все они делают важное дело. Охраняют фюрера от «грязных предателей». Кранке так и говорил, со вкусом смакуя слово «грязный».

— Грязные предатели…

Шульц молчал. Чего тут скажешь?

Ему было сорок, жизнь прошла стороной. Веймарская республика, голод, смерть семьи, Рейх, война, снова голод… Ничего хорошего Шульц не видел. Разве только семья? Краткий миг счастья. Жена и две дочки. Которые умерли в двадцать пятом от тифа.

Нет. Ничего хорошего…

Оба надзирателя делали ежевечерний обход камер. Это была рутина. Опасных заключенных в их блоке не было. Жены заговорщиков и их дети. Поэтому Густав демонстративно читал газету, иногда зачитывая избранные отрывки вслух.

— Как это стало известно из Стокгольма, североамериканское информационное агентство Associated Press сообщило, что в ночь на воскресенье с паузами в несколько минут «беспилотные самолеты» бомбили юг Англии. Associated Press также сообщает: «В воскресенье заново была произведена бомбежка новыми бомбами, так называемыми самолетами-роботами над Ла-Маншем, на юге Англии. Это уже четвертый день непрерывных наступлений».[1] Слышишь Шульц? Роботы-самолеты! А?! Каково! Достанется этим грязным англичанам под их толстые зады! Роботы. Скоро солдатам и воевать не надо будет.

Он восхищенно поцокал языком.

Шульц ничего не ответил. Он гремел ключами, открывая очередную камеру.

Отворил дверь, вошел.

Кранке остался снаружи. Чуть ли не демонстративно отвернувшись, громко читал:

— Из Стокгольма также сообщается, что Англия полностью находится под обстрелом новыми немецкими средствами поражения, новым видом оружия, против которого, если ознакомиться со сводками, английская ПВО бессильна. Это оружие — «сенсация», если это слово здесь вообще применимо. Сенсация, Шульц!

В камере сидели трое. Женщина, две девочки и младенец, тоже девочка, родившаяся уже в тюрьме.

— Жалобы, просьбы? — Устало спросил Шульц. Этот вопрос тоже был рутиной, необходимой для недельного отчета. Кого волновали жалобы заключенных?..

Женщина устало покачала головой. Ее звали фон Кальнайн. Графиня. Жена фон Лендорффа, офицера, которого несколько месяцев назад повесили на струне от рояля, по обвинению в покушении на фюрера.

Грязные заговорщики, как сказал бы Кранке.

Нужно было уходить, но Шульц почему-то задержался.

В коридоре бубнил напарник:

— Один из очевидцев сравнивает это огромное количество снарядов, которое было сброшено над Ла-Маншем и побережьем Англии, с длинной вереницей комет. Но больше всего в сообщениях указывается на небывалую скорость снарядов, а также их поразительно прямой курс. Очевидцы рассказывают, что сзади аппаратов они видели искрящийся хвост, очевидно следствие от выходящего газа.

Шульцу было глубоко плевать на Англию, на чудо-снаряды, на странные сообщения о роботах в небе. Он остро вдруг ощутил, что все сделанное им в жизни не значит вообще ничего. Совершенно ничего! Будто и не жил он вовсе, а занимался неизвестно чем, а все важное, что случилось с ним когда-то, уже кончилось. Как-то незаметно.

— Девочка, — неожиданно севшим голосом произнес Шульц. — Девочка…

Он сунул руку в карман, вынул круглую коробку Scho-Ka-Kola, шоколадку, которая входила в рацион летчиков.

— На. Бери! — Он протянул красную коробку девочке. — Бери, не бойся.

Худенькая, высокая девчушка робко подошла. Осторожно протянула руку и, словно опасаясь, что он обманет, схватила шоколад. Но не отошла, а смело и чуть удивленно посмотрела Шульцу в глаза.

— Как тебя зовут? — спросил Йозеф.

— Вера, — ответила девочка. И только тут, будто спохватившись, убежала обратно к матери.

Не зная, что еще сказать, Шульц неловко отвернулся и вышел.

— Спасибо! — крикнула в закрывающуюся дверь девочка с совершенно не немецким именем.

— Что кричит эта грязная крыса? — спросил Кранке.

— Ничего, — ответил Шульц. — Что там еще пишут?

— Главнокомандующий британской ПВО, генерал Сэр Фредерих Пайл провел выходные где-то в районе побережья Англии, где он с высокопоставленными офицерами и учеными в соответствующей области занимался поиском новейших методов ПВО против беспилотного самолета. Ха! Слышал, Шульц, новейших методов? Глупцы. — Кранке постучал себя по лбу. — Все новейшие методы у нас, в Германии. Остальным народам не осталось ничего!

— Ну да, ну да… — Шульц рассеянно кивал головой, гремя ключами, и все думал о маленькой девочке, которой отдал весь свой шоколад.

Через несколько месяцев семью фон Лендорфф без гроша в кармане выпустят на свободу. Сработают связи матери. А через пару десятков лет Верушка фон Лендорфф станет знаменитой на весь мир моделью и актрисой.

Йозеф Шульц об этом никогда не узнает. Он погибнет в феврале сорок пятого, в Дрездене, во время налета Королевских военно-воздушных сил Великобритании.

1961 год, апрель. СССР
Вера Ивановна не любила свою работу. И газет не читала. Но в этом она не призналась бы никому. Да и некому было. Соседке по коммуналке или начальству такого не скажешь, а близких людей у Веры Ивановны не было. Потому на работу в газетный киоск, что возле станции метро «Ново-Кузнецкая», она шла с широкой улыбкой, как на праздник. А на душе кошки скребли.

Не было радости. Откуда ей взяться, когда тебе тридцать семь, а у тебя ни семьи, ни мужчины? Да еще зима затянулась. Дней пять тому, правда, пригрело. Казалось уже все, совсем весна. Но не тут-то было. По ночам снова стало примораживать, и днем столбик термометра едва переваливал за ноль, несмотря на середину апреля.

А за окошком газетного киоска кипела жизнь. И Вера Ивановна с тоской смотрела, как она протекает мимо.

Старушка у метро крошила голубям хлебный мякиш.

По Толкучему проезду полз трамвай. Тренькнул на повороте, словно приветствуя, и покатил дальше.

Молодой совсем паренек тащил куда-то девчонку за руку.

Этих молодых и счастливых Вера Ивановна не любила. Хуже, пожалуй, были только дети. Чужое счастье вызывало зависть, чужие дети — тоску.

А мелкие сорванцы как назло целыми днями носились мимо киоска, мелькали перед окошком, в котором, будто в телевизоре, показывали чужую жизнь.

— Человек в космосе!

Стайка пацанов бежала, перепрыгивая через трамвайные рельсы в сторону ротонды метро. Глаза у мальчишек сияли.

«А ведь должны быть в школе», — с тоской подумала Вера Ивановна.

Пацаны неслись мимо и орали на всю улицу.

— Человек в космосе! Советский человек полетел в космос!

Досмотреть эту сцену Вера Ивановна не успела. Окошко закрыл мужской силуэт.

— Будьте добры «Известия» пожалуйста, — вежливо попросил вкрадчивый голос.

Вера Иванова не глядя взяла свежую газету и пихнула в окошко. Приняла деньги и стала отсчитывать сдачу. Невидимый мужик по ту сторону уже терзал газету.

— Подумать только! «Советский человек в космосе!» — прочитал он. — Юрий Гагарин: «Прошу доложить партии, правительству и лично Никите Сергеевичу Хрущеву, что приземление прошло нормально, чувствую себя хорошо».

— Угу, — отозвалась Вера Ивановна и протянула сдачу.

— Благодарю, — донеслось из окошка, и силуэт отступил, снова являя взору Веры Ивановны чужие страсти.

На прилавке лежали свежие «Известия». С первой страницы широко и открыто улыбался Юрий Гагарин. Мелькали буквы.

ВЕЛИЧАЙШАЯ ПОБЕДА нашего строя, нашей науки, нашей техники, нашего мужества. 12 апреля 1961 года в 10 часов 55 минут космический корабль-спутник «Восток» благополучно вернулся на священную землю нашей Родины…

Весь номер был посвящен этому полету. Веру Ивановну не интересовал космос.

Нет на земном шаре человека, который не хотел бы сейчас побывать в комнате, откуда мы ведем репортаж. Мы в квартире Юрия Алексеевича Гагарина. Она скромно обставлена. Этажерка с книгами, диван, телевизор. На нем крошечный спутник и белая игрушечная собачка. Белка или Стрелка? На календаре дата, ставшая сегодня эпохальной: 12 апреля 1961 года. Телевизор включен. Только что передали сообщение об успешном возвращении на землю хозяина этой квартиры. На экране — его молодое, мужественное, улыбающееся лицо. А у хозяйки дома — Валентины Ивановны — на глазах слезы радости. У нее сегодня много хлопот, приходят одна за другой соседки, подруги, поздравляют, помогают украсить квартиру. Здесь все готовятся к волнующей встрече…

А между тем, как минимум один человек на земле, который не хотел бы побывать в этой комнате существовал. Вере Ивановне был до лампочки и Гагарин с широкой улыбкой, и его комната, и выход человечества в космос.

Она не мечтала о дальних планетах. Ей нужно было куда меньше и вместе с тем значительно больше. Она хотела простого человеческого счастья.

1969 год, июль. США
Кевин утопал в счастье. С его свадьбы не прошло и двух недель. Жизнь казалась легкой, светлой и беззаботной. Свадебное путешествие вышло экстравагантным. Они не поехали под пальмы, в Европу или какие-то экзотические восточные страны. Они сели в его машину и покатили по старым добрым Штатам, останавливаясь в недорогих отелях. Каждая ночь в новом отеле. Это было правило.

Правило нарушилось в Городе Ангелов. Они остановились в Andaz West Hollywood и задержались на трое суток. Отель имел скандальную известность, не редко его именовали «Домом мятежника». И не зря. Список завсегдатаев изобиловал «плохими мальчиками» от Кита Ричардса до Роберта Планта. А Джима Моррисона, по слухам, вовсе попросили съехать отсюда, после того как он повисел за окном своего номера.

Отель казался местом необыкновенным. А как фрагмент свадебного путешествия просто сводил с ума. Музыкантов молодожены правда не видели, но в окно с верхнего этажа вчера кто-то выбросил телевизор. «Дом мятежника» показывал бунтарский характер.

Впрочем, все это было неважно само по себе, а лишь дополняло их любовь. Они любили друг друга, днями и ночами. Неистово, ненасытно, страстно. И за этой страстью не замечали ничего.

Остался незамеченным и ворох свежей прессы на журнальном столике, где из газеты в газету перепечатывалось одно и то же сообщение агентства UPI.

16 июля 1969 года, Мыс Кеннеди. «Аполлон 11» стартовал с 3 астронавтами на борту в историческое путешествие к Луне, чтобы оставить след человека в пыли чужого мира…

Поверх этой кипы покоился номер Daily Perspective.

…После двух часов и 10 минут пребывания на поверхности Луны Армстронг и Олдрин вернулись в лунный модуль. Вместе с американским флагом они оставили после себя некоторые научные приборы и памятную табличку. На ней было изображение Земли, подписи астронавтов и президента Никсона и надпись: «Здесь люди с планеты Земля впервые шагнули на Луну, в июле 1969-го н. э. мы пришли с миром от имени всего человечества»…

Газеты несли миру фантастическую весть громко и пафосно. Как представитель человечества Кевин не подписывался под этим. Он грезил о вечном счастье с любимой женой. О детях, внуках и спокойной мирной старости.

СССР
Нет в жизни счастья. Семен пил третьи сутки. Его семейная жизнь длилась девять лет, и он давно уже не пребывал в эйфории. Если бы кто-то начал мечтать при нем о вечном счастье, он бы рассказал. Много рассказал.

О детях, которые не только цветы и отрада, но еще и изрядная доля проблем. О мегере теще. О жене, которая мила только первое время, а потом превращается в такую же тещу и жужжит хлеще бензопилы «дружба», используя те же обороты, что и ее мать.

Он бы рассказал. И тут же покаялся. Потому что эта мегера, которая жена, забрала этих оболтусов, которые дети, и ушла от него к той гарпии, которая теща. В итоге Семену было плохо и он пил. Пил, пока не проваливался в забытье. А потом просыпался и пил снова.

Пить одному в тишине наедине со своим горем было совсем страшно. Потому Семен нещадно жег электричество, врубив свет в обеих комнатах и на кухне и телевизор.

Была полночь. Шел выпуск новостей.

«Сегодня в 23 часа 17 минут 43 секунды по московскому времени лунная кабина американского космического корабля „Аполлон-11“ совершила успешную посадку на поверхность Луны в районе моря Спокойствия», — хорошо поставленным голосом говорил диктор.

Сообщение вышло коротким, делать из него громкую сенсацию в стране советов не торопились.

Под умиротворяющий бубнеж диктора Семен сложил на столе руки, уронил на них голову и забылся чутким коротким сном.

Канада
Телевизор орал, словно пытался докричаться до своего хозяина через стену, но старик Маклин не слышал его. Он был глуховат, оттого и надрывался так несчастный телеящик.

На экране мелькала картинка канала СВС. Что-то актуальное на сегодня бубнил ведущий в студии…

Старому Маклину было теперь не до того. Он бурно обсуждал с соседом ключевую новость последних дней. Причем точки зрения на проблему у престарелых джентльменов расходились, а потому беседа переросла в спор, достигла градуса закипания и норовила закончиться откровенной ссорой. И даже если бы по СВС сейчас объявили о конце света, двое пожилых спорщиков ничего бы не заметили.

А телевизор между тем работал, рассказывая о последних событиях стенам, подремывающей на диване кошке да вялому фикусу.

Студию сменила лужайка. За спиной у облаченного в костюм корреспондента с ярко наметившимися залысинами играли дети.

«Много слов было сказано о значении полета „Аполлона-11“. Мы решили поговорить с теми, для кого этот полет значит, возможно, куда больше, чем для вас или для меня».

Экран моргнул, кадр заполнил аккуратно причесанный мальчишка в вязаном свитерке.

«Я думаю, что это было очень важно для человечества», — мальчишка говорил легко и ровно.

Так рассказывают хорошо выученный урок в классе. Так делятся с друзьями тем, что много раз слышали от отца, а теперь пересказывают уверенно и с гордостью, как свое взрослое мнение.

«Как сказал Нил Армстронг, — продолжал он, — это маленький шажок для человека, но громадный шаг для человечества».

Снова моргнул кадр и перед микрофоном возник взлохмаченный паренек. Смуглый, лет восьми, без рубашки. Он волновался, немного запинался и теребил какую-то побрякушку, что висела на шнурке на шее.

«Очень здорово, что американцы опередили русских, высадились на Луне…»

Если бы старый Маклин слышал бы сейчас это, он сказал бы своему оппоненту что-то вроде: «вот, устами младенца глаголит истина», — и закончил бы на этом спор. Но старик был на улице и ничего не слышал. Продолжал переругиваться с соседом через забор.

В отличие от этого старого упертого осла за забором, Маклин свято верил, что сам по себе космос никому не интересен. И высадка на Луну нужна была лишь для того, чтобы забить русским баки.

Многие в это верили. И тогда, и потом. Возможно, так и было на самом деле. Во всяком случае, для старика Маклина это точно было так. Ну, зачем ему космос, Луна и прочие выдумки? В его возрасте у людей другие интересы. Да и не только в его возрасте.

А американский флаг на Луне всего лишь тема для разговоров, да возможность утереть русским нос.

Экран моргнул еще несколько раз, меняя экспозицию и давая еще трем-четырем юным канадцам высказаться на животрепещущую тему. Наконец, детские мордашки сменились знакомыми залысинами ведущего.

— Что ж, дети всегда остаются детьми. Будьте с нами на СиБиСи.

2158 год
Ракета.

Огромная, подпирающая небо серебряным телом. Надежная и опасная одновременно. Тяжелая, но способная летать.

Ракета.

С жидким огнем вместо крови. Холодным разумом микросхем постигающая пространство. Готовая объять его. Сжать. Скрутить внутри себя и исторгнуть, оттолкнувшись от него далеко-далеко. В пустоту.

Ракета.

Помнящая тепло человеческих рук тонкая скорлупка из самой прочной на свете стали.

Очередное чудо света. Колосс, прочно стоящий на земле четырьмя железными ногами. Да не один! Сотни таких колоссов разлетались в разные стороны от обедневшей Земли, в поисках новых ресурсов!

И человечество, подобно шелестящей саранче, что застилает солнце, летело через изломанное пространство. Исчерпав родную планету, задавив ее, выжав все возможные соки.

Люди летели сквозь холод, заполненный промерзшими метеоритами. Сквозь яростный огонь солнц. Через излучение, что подобно струнам, натянутым на колки звезд, пронизывало вселенную.

Человечество не боялось больше ничего!

Пришло такое время.

Две тысячи сто пятьдесят восьмой год.

Год, когда люди раздвинули пространство. Когда искривили его и подчинили себе.

Не важно, что преобразователь Хольдермана был придуман столетие назад. Ерунда! Сто лет пролетели как один день, один большой День Труда. Когда все силы Земли были брошены на то, чтобы заставить таинственную машинку преобразователя служить людям. Служить покорно, честно и без обмана.

Две тысячи сто пятьдесят восьмой год.

И человечество двинулось к звездам.

Не сразу. Постепенно. Шаг за шагом. Теряя людей и корабли. Строя базы, теряя базы и снова отвоевывая себе место у непокорного космоса.

Земляне искали планеты-кубышки. Планеты-клады. Частички Великого Взрыва доверху наполненные полезными ископаемыми, которые только и ждут, чтобы их взяли, использовали, превратили в топливо, в звонкую монету, в быстрое электричество. Увы! Солнечная система оказалась не самой богатой в космосе. К тому же, ползать на досвете от Плутона до Венеры оказалось невероятно дорого. В несколько раз дороже, чем запуск корабля с преобразователем Хольдермана на борту к далекой звезде. После первых удачных экспериментов, опьяневшие от успеха ученые, решили использовать преобразователь для полетов внутри Солнечной системы. В результате поверхность Марса была изуродована, планета лишилась спутника Деймоса, а человечество огромной полюсной марсианской базы. Демоны заключенные в черную коробочку хитроумным Хольдерманом, сумели отомстить. Теперь огромные ракеты волокли межзвездный корабль к Юпитеру, вокруг которого вращалась титаническая планетарная станция, служившая перевалочной точкой и торговым центром всей Солнечной системы.

С этой базы и делали свой прыжок корабли. Сюда же они должны были вернуться.

Но не вернулся ни один.

Где их искать? Вселенная огромна и безжалостна. Что можно найти на другом конце траектории прыжка? Обломки? Взорвавшиеся изнутри тела? Смерть и разрушение?

И только черные похоронки, отпечатанные на жестком дорогом пластике, летели к домам, что затаились в ожидании…

Вселенная велика.

Все вокруг стало в один миг огромным!

Корабли. Межпланетные базы. Дома. Орбитальные платформы.

Человека окружали колоссы из стали! Древние гиганты, из легенд и сказок, вдруг ставшие явью. Послушные джинны, присмиревшие демоны.

И человек чувствовал себя маленьким. Ничтожным, в сравнении с величием, навалившимся на него.

Покоряемая Вселенная сжала людей в своих холодных ладонях, наполняя сердца слабых — страхом, а сердца смелых — храбростью. Космос обрисовывал людские характеры твердым карандашом, подчеркивая, выявляя все, что в них было. Как дурное, так и хорошее.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Навстречу будущему

2158 год, 12 мая, 13:45. Время Московское
Над столом висел портрет — из тех, что висят по всем серьезным учреждениям. По рамке портрета задумчиво ползала муха. Замирала, словно прислушиваясь, к монотонному голосу шефа, и, не поняв ни слова, ползла дальше. В отличие от насекомого Александр ничего нового, неожиданного или непонятного пока не услышал. Он подавил зевок и перевел взгляд с мухи на большого начальника.

Когда четверть часа назад они входили в кабинет шефа, Александр чувствовал непривычную смесь возбуждения и опаски. Опасение вскоре улетучилось, а возбуждение возросло, как только шеф заговорил о предстоящей работе. Потом большое начальство переключилось на прописные истины, отпечатавшиеся в башке, как устав, инструкции, и от адреналина, накатившего при входе в кабинет, не осталось и следа.

Шеф говорил уже четверть часа. Голос его звучал монотонно настолько, что мог убаюкать кого угодно. А шарить глазами по аскетичной обстановке начальственного кабинета Александру порядком наскучило.

Взгляд зацепился за майора. Тот сидел и слушал с должным почтением и сдержанным интересом на лице. Вот только глаза застыли, словно у стеклянной статуэтки. Умение майора спать с открытыми глазами всегда поражало Александра.

— …это понятно? — неожиданно резко закончил очередную тираду шеф и воззрился на майора и его подчиненного.

Майор вздрогнул, словно просыпаясь. Посмотрел как-то воровато на начальство, потом на Александра. «Очканул майор, — отметил Саша, — видать совсем отключился». Взгляд майора, словно в отместку за крамольную мысль подчиненного, налился свинцом, припечатал.

— Вам все ясно, Погребняк?

— Так точно, — кивнул Александр и преданно посмотрел на майора.

Майор с чувством выполненного долга перевел взгляд на шефа. Игра в гляделки закончилась.

— Хорошо, — подытожил начальник. — Вернемся к нашим баранам. Александр Алексеевич, мы выбрали вас по совокупности характеристик и личной рекомендации генерала Гомеля. Надеюсь, вы понимаете степень ответственности и степень риска?

— Я знаю статистику, — пожал плечами Погребняк. — Из восемнадцати экспедиций ведь не вернулся никто.

Шеф вопрошающе глянул на майора:

— Он не в курсе подробностей?

— Вы не давали мне полномочий вводить его в курс дела, — пожал плечами майор.

— Хорошо, — шеф снова развернулся к Александру. — Вы вполне соответствуете характеристикам, Александр Алексеевич. Умеете слушать. Умеете слышать. Причем не все подряд, а то, что нужно. Достаточно уравновешены.

Шеф замолчал, выдержал паузу. На какое-то время установилась тишина. Наконец начальник благосклонно усмехнулся:

— Умеете выжидать и не задавать глупых вопросов, — закончил шеф. — Теперь я жду от вас вопросов умных.

— Мне хотелось бы узнать подробности, — послушно произнес Погребняк, хотя прекрасно понимал, что все это балаган.

Лишней информации ему никто не дал, потому что начальство до текущего момента не утвердило его кандидатуру. Да и сейчас еще вопрос утвердило ли. Если да, то эти самые «подробности» ему позже выдаст майор. Начальство тратить время на объяснения с ним не станет.

— Полет стал управляемым, — неспешно заговорил шеф, и Александр понял, что решение по поводу него принято. — В отличие от предыдущих восемнадцати экспедиций этот корабль полетит не наобум Лазаря, а по заданному маршруту.

— Но это же… — Александр поперхнулся. — Это прорыв.

— А я хвалил его за сдержанность, — усмехнулся большой начальник. — Прорыв. Но степень риска это вряд ли снижает.

— Но это дает возможность вернуться.

— Дает. Шимпанзе, которых запускали в экспериментальном режиме, вернулись. Но то обезьянки, а то хомо сапиенс. Степень риска не уменьшилась, понимаешь? — подался вперед шеф, неожиданно переходя на «ты». — Если есть техническая возможность возвращения, то это не значит, что будет и практическая. Никто не знает что там и кто там. Понимаешь? И я хочу, чтобы ты это усек сейчас, а не осмыслил потом. Иди. Детали майор расскажет.

Погребняк встал. Майор уперся руками в столешницу, оторвал зад от стула.

— А вы задержитесь, — одернул шеф.

— Жди в машине, — бросил майор Александру.

Тот щелкнул каблуками и вышел.


Огромные стеклянные двери распахнулись беззвучно. Улица встретила непривычной тишиной и легким ветерком. Впрочем, здесь всегда было тихо — закрытая территория. Александр сделал десяток шагов, оглянулся. Высокое светлое здание Агентства устремлялось блестящим на солнце шпилем в небо. В пасмурную погоду терялось верхней частью среди низких облаков. Оно словно уносилось к Богу, или в космическое пространство, скрывающее в себе нечто столь же могучее и загадочное. В таком доме могли жить ангелы. Но люди попавшие в подвалы этого здания, как рассказывали, ангелов там не находили, зато проходили все круги ада.

Погребняк усмехнулся этой мысли и зашагал к стоянке. Он не был склонен верить слухам, рисующим членов Агентства монстрами сродни мифическим полузабытым ССовцам или НКВДшникам, у которых руки по локоть в крови невинных, но и идеализировать тоже не собирался. Он знал правду. А правда на вкус была такой же, как и многие другие правды — не горькая, не сладкая — на любителя.

Агентство возникло тогда, когда человечество порушило последние границы, и мир стал однополярным. Многие идеалисты прошлого рисовали себе этот мир в розовых тонах, но идеального «нашего нового», который все-таки удалось построить, не получилось.

Человечность, любовь к ближнему, мир во всем мире — чушь собачья. Мироустройство видоизменилось, но человек-то остался прежним. А даже в самом кротком человеке сидит дикий зверь. Тот, кто со стороны кажется белой пушистой наивной овцой, не растерял когти и зубы. Может он не умеет ими пользоваться, но они есть, от природы. От нее матушки человек зубаст, дик и агрессивен. И никакая цивилизация не сделает его чище и светлее. И если мир вокруг не научит пользоваться зубами, то рано или поздно человек сам задумается, зачем они ему даны природой. А может, не задумается, а придет к этому на инстинктах. Ребенок, даже если ему не объяснить назначение половых органов, рано или поздно разберется, зачем они нужны. Природа взыграет и возьмет свое. Так же и здесь.

Машина пискнула сигнализацией, узнавая хозяина, впустила Александра в свои мягкие уютные недра. Мысли текли неспешно.

Как ни странно, но в новом однополярном мире человеческая агрессия стала большей проблемой, чем прежде. Двести лет назад злость на систему можно было переключить на внешних врагов. На эту удочку покупались все и всегда. Любой правитель, царь, президент, император, вождь становился хорошим, когда из-за моря, океана, леса, бугра или какой другой границы возникала угроза. И пусть чужие правители и системы правления изначально казались во сто раз круче своих, при столкновении свои плохие власти набирали вес пропорционально тому, как чужие хорошие этот вес теряли. Глубинных причин в этом не было, все лежало на поверхности и укладывалось в два слова «свои» и «чужие». Сложности возникли позже, когда все стали своими. И справляться с агрессией нет-нет, да просыпающейся среди этих своих оказалось совершенно невозможным. Тогда и возникло Агентство.

Это был выход. Агентство нашло врага вне системы. Нашло «чужих» в космосе. В огромном черном с проблесками звезд абсолютно неизученном пространстве. Эти «чужие» были эфемерны. Их никто никогда не видел. Но неизвестность пугает куда больше любого видимого врага. Особенно если ее правильно подать. Не справляющиеся со вспышками агрессии власти подали этих неведомых «чужих» наилучшим образом. Инопланетные твари стали не просто реальными, они поселились на Земле. Среди своих. Тогда-то для борьбы, а вернее для «контактов» с «чужими» было создано Агентство по внеземным контактам. Единственная, помимо Армии и Службы безопасности и охраны порядка, система, сохранившая жесткую иерархию, устав и силовые методы в арсенале. И если Служба безопасности в своих операциях руководствовалась демократическими принципами, которые вязали по рукам, то Агентство работало с «чужими», а значит, имело полное право наплевать на любые принципы, лишь бы населению голубой планеты было комфортно.

Чем занимается Агентство, доподлинно не знал никто. Но все знали, что оно может найти и поймать инопланетное существо, как бы то не мимикрировало под землянина. И больше этого существа никто уже никогда не видел. А самое страшное, что по слухам инопланетянином мог оказаться кто угодно: хоть твой сосед, хоть родная мать, хоть ты сам. Это пугало и заставляло воздерживаться от многих глупостей, по которым «выявляли чужих».

По слухам…

Александр улыбнулся. Он не верил слухам. Он знал, чем занимается Агентство. Он был одним из.


Майор появился минут через пятнадцать. Побарабанил пальцами по тонированному стеклу. Увидев физиономию начальства, Александр дал команду открыть дверь. Майор грузно плюхнулся на сидение:

— Поехали.

— Куда?

— Тренировочная база Центра дальних космических перелетов. Вот адрес. И поставь на авто. Есть разговор.

Александр нехотя включил автопилот, задал координаты. В отличие от девяноста девяти процентов населения, Погребняк не только владел ручным управлением, но и любил это дело. И управлять машиной мог одновременно с любым разговором. Впрочем, спорить с майором он не стал.

Машина, повинуясь программе, развернулась, выехала со стоянки и взяла разгон. Майор уже колдовал с коммуникатором. В воздухе парила голографическая рамка экрана.

— Как уже было сказано, это первый перелет, которым мы можем управлять, — без предисловий начал майор.

— Я ничего не слышал о подобных разработках.

— Никто не слышал. Кроме узкого круга тех, кто с этим работает. Обкатают на людях, поставят на поток, тогда пойдет информация. Придумают, как продать обывателям, тогда информация станет общедоступной. Лет через пять-десять, не раньше. Как обычно. Все, что касается самого перелета, тебе расскажут на месте. Натаскают по полной. А теперь сиди и слушай.

Погребняк откинулся на спинку сидения так, чтобы перед глазами был экран, а не лицо майора. Расслабился. Эластичность и податливость приобрели не только мышцы, но и мозги. Готовые к восприятию информации.

— Твои функции — стандартные для подобных проектов. Инструкции знаешь без меня. Летишь как специалист по контактам с внеземными цивилизациями. Естественно, в первую очередь, на контроле держишь команду. Прямым воздействием на членов команды не злоупотреблять. Себя и Агентство не раскрывать. Прямое воздействие возможно только в случае форс-мажоров.

— Форс-мажор? — перебил Погребняк. — Контакты с внеземной цивилизацией?

— Не просто контакт, а выход из-под контроля ситуации, или членов команды. Только учти, что вероятность подобного хода событий практически равна нулю. Так что держи себя в руках. В противном случае сам знаешь, чем может кончиться.

Александр кивнул. Любое распространение информации об Агентстве, любая утечка информации заканчивалась ликвидацией. Причем Агентство свои тайны хранило на совесть, а потому зачищались все хвосты. Убирали и того, через кого информация ушла, и любого, до кого она могла дойти.

— Вот и славно, — подвел итог майор. — Теперь по команде. Их четверо. С тобой пятеро.

На экране возник могучий мужик с квадратной челюстью. Огромный, ростом под два метра. С широченными плечами и закаченными до невероятного, нечеловеческого состояния мускулами. Рядом замелькал текст с подробными характеристиками.

— Кларк Баркер, — зачем-то пояснил майор, хотя это было понятно из текста. — Тридцать восемь лет. Инструктор по рукопашному бою. Специалист по выживанию в любых условиях. На узкий лоб не покупайся. Бакалавр геологии и истории. Доктор медицины. Тема связана с экстремальной хирургией. Так что этот кабан не только знает, как тебя разобрать на запчасти, но и как собрать по запчастям.

Изображение на экране сменилось миниатюрным японцем. Или это после Баркера он казался миниатюрным.

— Его зовут Кадзусе. Фамилию я не выговорю, — честно признался майор. — Сорок один год. Степени по биологии, медицине, органической и неорганической химии.

Экран моргнул, меняя изображение. Текст побежал новый, но картинка, кажется, не изменилась. В первый момент Александру показалось, что сбойнул коммуникатор.

— Мацуме, — пояснил майор и добавил, отметив удивление на лице подчиненного. — Они братья.

— Близнецы?

— Нет. Просто похожи. Тридцать пять лет. Инженер. Физик. Компьютерщик. На «ты» с любой техникой. Сорок восемь патентов на изобретения в самых разных отраслях.

— Гений, — брезгливо поморщился Александр.

Зашкаливающие способности он не любил. Чем способнее человек, тем сложнее с ним работать. С гениями особенно, так как они непредсказуемы.

— Возможно, — кивнул майор. — Сложности с ним будут в любом случае. Часто несамостоятелен.

— Младший ребенок в семье, — согласился Александр. — А четвертый?

— Игорь Богданов. Капитан корабля, — сообщил майор. И на экране возникло новое лицо.

Александр подался вперед. Слушал бубнеж майора, читал характеристики, а лицо Игоря Богданова никак не выпадало из поля зрения. Оно будто цеплялось за взгляд. В голове мелькнула не мысль даже — ощущение, что именно с капитаном будет труднее всего.

2158 год, 17 мая, 08:00. Время Московское. Космодром «Ахтарск»
Командующий полетами, Исмагиллов Илларион Феклистович, напоминал моржа. Старого, унылого, с мохнатыми усами и давным-давно выпавшими клыками.

Морж, то есть командующий полетами, был небрит, с обвисшими бульдожьими щеками и плешивой головой.

При всем этом убожестве, человек он был удивительно мягкий и приятный в общении. С первых часов их знакомства Феклистыч, как прозвала его команда, старался угодить новоприбывшим. Он поселил их в лучшие комнаты космодромовской общаги, выделил каждому по электрокару, при встрече здоровался и каждый раз интересовался всем подряд: здоровьем, аппетитом, настроением и прочей ерундой.

Его можно было понять. «Ахтарск» не был первостепенным космодромом, как например, «Ангара-3», с которого уходили в небо блестящие, точеные пассажирские лайнеры и стояли на отдельной полосе дорогущие, малогабаритные чартеры. Нет. «Ахтарск» был площадкой для неуклюжих трудяг грузовиков. Отсюда уходили в небо транспорты на Луну, сюда же они возвращались, набитые под завязку гелием-3. Сгружали его через жужжащие ребристые трубы в хранилище, и снова становились в очередь. «Рубин», «Монолит» и непривычных очертаний «Дженезис». Вот и весь модельный ряд космических грузовиков базирующихся на «Ахтарске». Рутина. Работа. За год — пара-тройка научных запусков, если какому-нибудь институту срочно потребуется вывести спутник на орбиту или, скажем, продырявить атмосферу Венеры очередным зондом. Всё.

Даже все серьезные пуски по международной программе, к торчащей на орбите Юпитера базе, производились с «Полюса-18» или же с номерных, безымянных космодромов на Аляске.

Контингент «Ахтарска» составляли дальнобойщики. Они пили в местном кабаке какое-то дешевое пойло. Дрались. Мочились на ворота космодрома. И надсадно храпели в недорогом мотеле, бараки которого располагались сразу за кабаком.

За какие такие грехи был сослан Феклистыч в эти дали, не знал никто.

Семьи у него не было. Так что по нормальному общению командующий полетами соскучился страшно.

И совершенно не поверил своим глазам, когда тяжелые, огромные грузовики подкатили к его обшарпанным и зассанным дальнобойщиками воротам блестящее, разукрашенное в цвета Содружества чудо. Ракету. Межзвездку. Настоящую. С преобразователем Хольдермана на борту.

Исмагиллов сначала подумал, что кто-то ошибся. Но бумаги были в порядке. И в его сердце затаилась надежда. Которая переросла в тихое ликование, когда вслед за кораблем прибыла и команда. Феклистыч был счастлив! Предвкушение сакрального «Ключ на старт!» грело его сердце.

Команда, к слову сказать, подобралась интеллигентная, культурная. Ученые. И если с японцами общего языка Исмагиллов не нашел, как-то не срослось, то с капитаном все сложилось прекрасно.

Исмагиллов часто заходил к нему в комнату, где они пили чай. Выпили бы чего покрепче, но… до старта было нельзя.

Впрочем, как и после него.

Сам капитан обществом Исмагиллова не тяготился. Даже скорее наоборот: измотанный постоянным тестированием корабельных систем, провести которые без его, капитана, участия не представлялось возможным, Богданов с удовольствием болтал с Феклистычем обо всем и ни о чем, лишь бы не вспоминать про дальний космос, ракету, предстоящий старт и генератор Хольдермана, который упорно не желал выдавать штатные графики.

Мацуме, молчаливый японец, впрочем, утверждал, что генераторы Хольдермана никогда не давали штатных графиков. Это невозможно по самой природе этого хитроумного устройства. И за «штатные» были приняты графики проверок, которые генератор давал чаще всего. От этого знания легче не становилось, потому что произвести старт можно было, только если данные всех проверок укладывались в строгие стандарты. Все тот же японец намекал, что вывести графики сможет.

И теперь торчал в чреве звездолета сутками, получая от этого, впрочем, искреннее удовольствие.

Запуск был назначен на завтра.

Графики — не сходились. Мацуме на поверхности не появлялся.

Богданов проснулся в дурном настроении.

Солнечный «Ахтарск» за окнами раздражал.

Уютная комната вызывала отвращение.

«Докатился», — подумал Богданов, глядя на себя в зеркало и растирая крем для бритья в ладонях.

Игорь тяжело вздохнул, зажмурился и начал аккуратно покрывать щеки зеленоватой, фисташкового оттенка, пеной. Кожу лица защипало.

Реклама обещала тонизирующий эффект, ощущение свежести и приятный аромат весь день. Крем, и правда, чуть холодил и бодрил. Но не дай бог, эта пена, полная свежести и тонизирующего эффекта, попадет в глаза! Визит к офтальмологу обеспечен.

Аккуратно соскоблив бритвой пену вместе со щетиной, Игорь вытер лицо.

Настроение особо не улучшилось, но хотя бы выглядеть капитан стал не как горилла.

— Нельзя себя так запускать… — пробурчал Богданов. — Особенно в небе.

Предстоящий полет в дальний космос его не страшил. За свою летную карьеру Игорь Богданов побывал в разных точках Солнечной системы. Занимался исследованиями пояса астероидов: дважды проходил его насквозь и умудрился вернуться живым из этой каменной мешанины. Три года парился в тесноте приемной базы на орбите Венеры, где пытался управлять кучей яйцеголовых очкариков, ненавидящих друг друга. Проект «Венера-18» тогда с треском провалился, и прежде всего из-за того, что кто-то не удосужился согласовать психопрофили участников. Дошло до того, что два доктора подрались в лаборатории. В результате была повреждена гидропоника, и Богданов передал сигнал SOS.

Больше он с «очкариками» старался не вязаться, занимаясь разведкой и транспортными рейсами. Несколько раз участвовал в спасательных операциях. Эвакуировал марсианскую базу и снимал с орбиты красной планеты партию геологов-работяг. Тогда геологическая перевалочная платформа повредила стабилизаторы и крепко просела к поверхности. Пристыковаться к ней смог только Богданов. На флоте сказали — повезло. Однако Игорь точно знал, что везение тут не при чем.

Одним словом, Богданов репутацию имел. Был, что называется, молодой да ранний.

Про таких на флоте говорили — космос любит. Не уточняя, то ли капитан любит космос, то ли космос капитана. Любит и все!

Когда в «Большом Кабинете» совета директоров корпорации «Космос», ему предложили принять участие в спецпроекте, Игорь согласился легко и сразу. Во-первых, такой шанс выпадает раз в жизни. Во-вторых, такой рейс, в случае успеха, мог обеспечить Богданова на всю оставшуюся жизнь. Хочешь — работай. Не хочешь — просто прожигай жизнь. А в-третьих, отказ означал бы, скорее всего, вечное прозябание в какой-нибудь грузовой флотилии, что мотается между Сатурном и базой на Юпитере. А то и вообще… штамп в личном деле: «Медкомиссия не пройдена» и прощай космос. Таких ребят, упустивших в свое время Шанс, Богданов насмотрелся. И уж лучше болтаться где-нибудь в вакууме с выпученными глазами, нежели жить так. Собственно, что такое смерть? Вселенная безжалостна, но милосердна. Удар, толчок, испуг. Секунда. И тебя нет. В лучшем случае окоченевший труп, в один миг разорванный изнутри собственным давлением.

А так… горстка атомов, бывшая когда-то человеком, улетает в пустоту.

Смерти, как таковой, Богданов не боялся. Жизнь на помойке была куда страшнее.

Игорь встряхнулся.

Если сегодня днем генератор не выдаст штатных графиков, то к вечеру он обязан доложить в Центр, о том, что полет необходимо отложить. Паршиво, конечно, но не фатально.

На неисправном корабле его никто не выпустит. Слишком это ценная игрушка, космический корабль.

В дверь постучали.

— Открыто, — крикнул Игорь. На кодовую фразу сработал замок. Дверь отворилась.

На пороге стоял командующий полетами.

— Доброе утро, Игорь Васильевич. — Исмагиллов широко улыбнулся и сразу стал напоминать какого-то мультипликационного персонажа. Какого точно Богданов сказать затруднился, потому что Феклистыч напоминал всех сразу. — А я к вам с хорошей новостью.

— Здравствуйте, Илларион Феклистович, — натужно растянул губы Игорь. — Какой же?

— У вас последняя увольнительная. Как полагается. Перед стартом.

И он снова заулыбался.

— Какая же увольнительная? — Богданов неприятно напрягся, он ненавидел сюрпризы и особенно терпеть не мог розыгрыши. — У нас же преобразователь барахлит.

— А вот и нет, а вот и нет, — командующий полетами даже заплясал на месте. — Ваш этот… Муслима…

— Мацуме, — поправил Феклистыча Богданов.

— Во-во, он! Наладил-таки черную коробочку, чертяка узкоглазый! Приходил утром, отчитался…

— А мне почему не доложили?

— Вот и докладываю! Все, завтра ровно в полдень, р-раз! — Феклистыч лихо взмахнул рукой. — Жаль вас даже отпускать.

— Вот это да… — Богданов потряс головой. Он нутром чуял, что не все чисто с генератором, но копаться в этом деле не хотел. Не было ни сил, ни желания. — Спасибо, Илларион Феклистович!

Игорь энергично потряс вялую ласту Исмагиллова.

— Надо команду собрать… — И он кинулся по коридору.

«А еще надо Катьке звякнуть. Обязательно надо! Увольнительная!» — Спустя минуту он уже стучался в дверь комнаты японцев.

Открыл Кадзусе и сразу приложил палец к губам. Молча указал на кровать.

Там, подложив под щеку какие-то листики со стрелочками, полосками и цифрами, спал Мацуме. Улыбался во сне.

Он был единственным, кто продрых все увольнение.

Как показали дальнейшие события, он был не так уж и неправ.


Катю Игорь встретил на вокзале.

Он соскучился.

Обтекаемый, вытянутый как стрела, поезд медленно, будто бы осторожно, подошел к перрону. Вздрогнул. Где-то далеко, в хвосте, лязгнул отстреливаемый тормоз. Состав зашипел и опустился на стояночные фиксаторы. Где-то Богданов читал, что эти поезда, стремительные и бесшумные, оказывают влияние на магнитное поле Земли. Может быть, так оно и было. Но зато они никогда не опаздывали и пересекали континенты за считанные часы.

Вагон, в котором должна была находиться Катерина, был десятым от головы состава.

Игорь пересек линию заграждения, столбики которого послушно втянулись в бетон, когда поезд отключил магнитное поле.

Навстречу уже валил народ.

Игорь лавировал из стороны в сторону, вытягивал шею, чтобы не пропустить любимый силуэт.

Катя была моделью.

Точнее, могла бы ей стать. Что помешало? Сказать было трудно.

Может быть, личные амбиции, может быть, лень, может быть, еще что-то…

Как бы то ни было, факт оставался фактом: ни одно модельное агентство за Катерину не бралось. Несмотря на рост, ноги от ушей и соответствующий всем нужным стандартам бюст.

После того, как ее карьера в мире духов, подиумов, показов и кутюр, не задалась, Катерина вплотную занялась личным счастьем. Брак с молодым капитаном-космонавтом — казался ей, что называется «вариантом». Все «спейсмены» были людьми обеспеченными. Если доживали до пенсии…

Катя шла в толпе, как шла бы, наверное, по самому модному подиуму мира. Гордо задранная головка, взгляд в никуда, длинные красивые ноги идут «от бедра».

Богданова она увидела сразу.

— Игоре-е-ек! — Катя растянула губы в улыбке. — Ми-и-илый!

«Как все-таки хороша!» — Подумал Богданов, прежде чем погрузиться в облако ее духов.

— Пойдем, пойдем… — он потащил ее к стоянке такси.

— Ты разве не на машине?

— Кать, ну, ты ж знаешь. Какая тут машина? Машина в Москве, а тут работа… Я улетаю завтра…

Она надула губки.

— Опя-я-ять?

— Не опять, а снова. Работа у меня такая. Лечу далеко-далеко! Расскажу — закачаешься.

— А чего же я приехала? — Катя остановилась.

— Разве ты не рада меня видеть? — Игорь потянул ее за руку.

— Рада, конечно… — Катя сделала несколько шагов. — Но у меня там дела были… С Машкой мы должны были зайти кое-куда… И вообще. Поезд этот дурацкий. Народу — толпы. Что мы вообще тут делать будем?

— Ну, как что… — Игорь привлек ее к себе вплотную. Прижал, чувствуя, как податливо упирается в него ее грудь. Опустил руки ниже, к талии. — Все будем…

— Ах, вот ты как! — В ее глазах он увидел озорной огонек, который так любил и из-за которого они, фактически, познакомились. — Тогда другое дело! Куда поедем? К тебе?

— Нет тут у меня ничего, Катька! Все мое в Москве. Так что давай в гостиницу, а?

— Ну, давай, — она хотела было снова надуться, но передумала. В жизни Катя любила себя, деньги и секс. Последнее — очень.

Целоваться они начали уже на заднем сидении такси. Все повидавший шофер только хмыкнул, увидев в зеркале заднего вида мелькнувшую шикарную грудь.


Потом они долго лежали, разглядывая потолок.

Катерина курила. А Игорь блаженно вдыхал запах ее красивых, рыжих волос.

— Игоре-е-еша… А когда мы уже поженимся?

— Ну, — Богданов удивленно поднял брови. — Ну… Вот если вернусь из полета, то поженимся.

— Что значит «если»?

— То и значит. Нет, нет. Вернусь. Обязательно. Ты не переживай.

В голову Кате пришла неожиданная мысль.

— А можешь и не вернуться?

— Ну… Всякое бывает. Знаешь, куда мы летим…

— Да черт с ним, куда, бы не летели, — она перевернулась и посмотрела на него внимательно. — Я совершенно об этом не подумала! Ты же можешь не вернуться!

— Кать! Давай не будем! — сказал Игорь строго.

— Нет-нет. Погоди… Это важно. Мне уже двадцать пять. А ты можешь не вернуться! Ты вообще понимаешь, что это значит?

— Ну… Не фонтан, конечно, — Богданов пожал плечами. — Давай лучше погуляем. Или в ресторан пойдем. Вернусь — не вернусь, чего загадывать. Лучше давай думать, что будет потом!

— Ага… — Катя уже думала.

2158 год, 17 мая, 16:47. Время Московское. Кафе-клуб «Кьеркегор»
Командир появился через полчаса после звонка, и не один. С собой он приволок молодую смазливую особу, представленную Катей. После чего Катя присела на игристое вино, а Богданов — на уши подруге. Общение между ними напоминало семейные разборки. На повышенных тонах, но шепотом, чтоб не привлекать внимания. Впрочем, выяснения отношений остались незамеченными. Кадзусе деликатно «ничего не слышал», Кларк разборок и вправду, казалось, не замечал, полностью отдавшись игре на бильярде. Погребняк же действовал профессионально: вел себя так, словно ему плевать с высокой колокольни и на капитана и на его пассию, — но ловил при этом каждое движение, каждый взгляд.

— Седьмой номер в угол.

Костяной шар соприкоснулся с другим, прокатился по сукну, мягко ткнулся в зеленый борт и с легким стуком подтолкнул своего собрата с цифрой семь на гладком боку. Кларк оторвался от стола и победно поглядел на остальных. Кадзусе с хрюкающим звуком елозил коктейльной соломинкой по дну стакана, пытаясь вобрать в себя все до капли. Только капитан оставался мрачен и переглядывался со своей девицей.

Глупая была затея притащить ее сюда. Но свое мнение Погребняк благоразумно решил придержать при себе. «А девочка капитану не пара. Жена она ему, подруга или еще кто — не важно. Девочка-стервочка. Ее в первую очередь волнует она, во вторую она, в третью, в четвертую, в пятую… до капитана ей дела нет. Он рассматривается как объект, как вещь, деталь способная поддержать имидж. А капитану нужна жена, боевая подруга способная обеспечить крепкий тыл, растить детей, готовить ужин и ждать. Эта ждать не будет. Такие вообще не подходят на роль жены, — Александр кинул оценивающий взгляд на округлые бедра девушки, — с такими трахаться прикольно».

— Партия.

Кларк улыбался открытой детской улыбкой, какой улыбались, наверное, его американские предки.

— Еще разок? — поинтересовался он.

— Я пас. — Кадзусе сплюнул соломинку и отставил стакан.

— С тобой не интересно играть, Кларк, — перехватил вопрошающий взгляд Баркера Александр. — Ты не оставляешь шансов. Тебе везет.

Кларк хмыкнул.

— Везет? Ничего подобного. Чистая физика и никакого везения.

— У него в голове сидит зенитная батарея, — подначил Кадзусе и сделал знак официанту повторить коктейль.

Клуб был в старых традициях. С бильярдом, боулингом, живыми официантами и интерьером в стиле ретро. И хотя Погребняк терпеть не мог эти допотопные забавы, он отдал должное хозяину клуба и вкусу, с которым все здесь было исполнено. Вот только название с содержанием как-то плохо монтировалось. Интересно, хозяин заведения знает, кто такой Сёрен Кьеркегор? Или просто слово понравилось? Баркер-то, который их сюда затащил, знает наверняка, хотя этот пригласил в клуб не ради названия и ретро антуража, а ради дурацкой игры в катание шариков кием по сукну.

— Это у твоего брата в голове зенитная батарея, — огрызнулся Кларк. — И логарифмическая линейка вместо музы. А я просто учил физику в школе. И руки у меня тем концом прикручены.

— Угу, но не к тому месту, — отозвался Кадзусе.

Баркер налился краской, надулся. Плечи раздвинулись. Во взгляде появилась угроза. Со стороны могло показаться, что потомок американцев сейчас подскочит и свернет японца в бараний рог, но вместо этого оба вдруг дружно и весело расхохотались.

Погребняк не обратил на них внимания. К подначкам и угрожающим позам этой парочки он уже привык. Так происходило изо дня в день. Баркер и Кадзусе подначивали друг друга, пока не доходили, кажется, до крайней черты. А когда казалось, что все, дело кончится дракой, вдруг начинали дико реготать.

Мацуме, в отличие от брата, острым языком не отличался, да и общительностью тоже. В голове у него и вправду словно бы работал процессор. А конструкторские электронные, технические или еще какие решения были ему, казалось, ближе живых людей.

Александр перевел взгляд на капитана. Богданов сидел в стороне и шепотом ругался со своей пассией. Погребняк нахмурился. Если два узкоглазых братца и американец-мордоворот были ему предельно понятны, то капитан продолжал выкидывать коленца. Причем коленца неожиданные. Зачем он приволок сюда свою девку? И зачем приперся сам, ведь еще утром у него были совсем другие планы. Кларку хотелось шары покатать, японцу коктейль пососать и музыку послушать. Мацуме отсыпаться завалился. А капитан сперва свинтил, со словами «увидимся вечером», а потом вдруг объявился неожиданно. Да еще в такой компании. Решил девочкой похвастаться? Или это девочка его сюда подтолкнула? Тогда что же, капитаном вертит девка? Час от часу не легче. Или?.. И кто она ему, интересно знать?

Вариантов много, а ответ один. И непонимание этого единственно верного ответа бесило. Он должен знать о них все. Он должен понимать их. Причем ему не нужны дежурные отмазки психоаналитиков, ему нужно четкое понимание. А его нет. Погребняк зло стиснул кий.

— Шура, еще партию, — побелевшие на кие пальцы не укрылись от внимания Баркера, и хоть Кларк воспринял это по-своему, Погребняк мысленно отругал себя за несдержанность.

— Нет уж, — небрежно отмахнулся Александр. — С тобой играть я не буду.

— А со мной?

Голос прозвучал неожиданно. Баркер присвистнул. Александр повернулся к Кате, та поднялась из-за столика, отмахнулась от попытавшегося удержать ее капитана и двинулась к бильярдному столу. Погребняк улыбнулся. На него шла самка. Призывно покачивающая бедрами, но знающая себе цену. В глазах блестела задавленная злость на оставленного за столиком кавалера, плясали черти и пузырилось игристое вино.

— Кто же сможет отказать даме? — улыбнулся Александр.

Катерина подошла к столу. Взяла кий и подмигнула Погребняку. Александра кольнуло. Нет, не от банальной, хоть и действенной женской уловки. Краем глаза он ухватил недобрый взгляд капитана. Так смотрит зверь, у которого пытаются увести самку. И зверь не думает о том, что делает самка. В такой момент зверь видит только конкурента. Ну что же, пришло в голову азартное, давай кэп, прояви себя.

И Погребняк шагнул к столу, сверкая улыбкой.

— Вот это дело, — жизнерадостно забасил Кларк, собирая в кучу шары и выкладывая их треугольником. — Ставлю десять к одному на даму.

— Ставлю десять к одному против, — подошел Кадзусе с новым коктейлем. — Если быть рациональным до конца, то шансов у вас, леди, нет.

— Вечно вы узкоглазые со своим рационализмом, — усмехнулся Кларк. — Я вот смотрю на вещи как джентльмен. И надеюсь, что Саша тоже окажется джентльменом.

— Конечно, — улыбнулся Погребняк. — Разбивайте, сударыня. Уступаю.

Кадзусе нахмурился.

— Надеюсь, играть ты будешь не в поддавки. А то плакали мои денежки.

Погребняк кивнул. На раскатившиеся по столу шары кинул небрежный взгляд и пошел вокруг, выходя на позицию.

— На бильярде, как в бане, — сообщил он.

— В смысле?

— Все равны, — пояснил Александр. — Третий от борта.

Расчет оказался не верным. Богданов никак не проявил себя ни после первой партии, ни после третьей бутылки игристого, которую заказал раздухарившейся девочке-стервочке Погребняк. Он был предельно мил, и даже улыбался. Только желваками играл, когда, как ему казалось, его никто не видит. Но Саша видел. Он привык смотреть на людей не только в упор, хотя в гляделки переиграть его было практически невозможно. Он умел видеть и то, что происходит за спиной. Хорошо развитое боковое зрение дополняло умение находить отражающие поверхности везде. А уж в клубе найти отражение не составило бы большого труда.

Даже когда Катерина, прощаясь повисла у него на шее и облобызала совсем не по-дружески, капитан лишь улыбнулся. «Значит она ему до фонаря, — решил Погребняк, шагая в туалет смыть мел с рук, когда за капитаном и его пассией закрылась дверь, а оставшаяся троица попросила счет. — Или она ему никто, или он не питает к ней чувств. Тогда зачем приволок? Тоже проверяет экипаж на вшивость? Может быть его, Погребняка, проверяет».

Он быстро намылил руки и принялся тщательно, как хирург перед операцией смывать пену. Туалет тут был тоже оборудован в духе столетней древности. Когда оторвал взгляд от раковины и поглядел на себя в зеркало, чуть не вздрогнул от неожиданности. За плечом стоял Богданов.

— Ты чего вернулся, капитан? — бодро поинтересовался Погребняк, сам чуя фальшь в голосе.

— Поговорить.

Рука Богданова молнией метнулась к двери, повернув замок. Щелкнуло. Мысли в голове Александра понеслись паническим галопом. Чего делать? Драться с капитаном? Если затеет драку, то можно руки поднять, а можно в рыло свистнуть. А где гарантии, что получив по роже Богданов не вышвырнет его из команды? Тогда плакала его карьера. И не только полет обломится, а еще и пинка из Агентства дадут.

Игорь встал спиной к двери и хватанул Погребняка за грудки.

— Спокойно, капитан, — решение пришло мгновенно, и Александр поднял руки, давая понять, что драться не намерен. — В чем проблема?

— Дурочку валяешь? — рыкнул Игорь. — Проблема в тебе. Это моя женщина.

— Так и играл бы с ней сам, мне, что ли, больше всех надо?

Ткань на груди натянулась и затрещала. Александр медленно выдохнул, гася ярость и желание сжать кулак и свистнуть Богданову по физиономии.

— Игорь, нам завтра лететь сам знаешь куда. Когда вернемся, вряд ли еще увидимся. С тобой. А с ней и подавно. Это если вообще вернемся. О чем ты думаешь?

Лицо капитана сделалось рельефным, глаза стали маленькими острыми и злыми, словно смотрели на Александра через прицел.

— Вне зависимости от того, кто когда куда вернется, пока я жив не смей даже смотреть в сторону этой женщины. Ты меня понял?

Пальцы капитана побелели, ворот врезался Погребняку в горло, перекрывая кровоток.

— Игорь успокойся, иначе придушишь спеца по инопланетянам.

Конец фразы вышел совсем хриплым и Богданов брезгливо разжал пальцы. Александр не смог сдержаться и потер горло. Капитан смотрел по-прежнему зло.

— Спец по инопланетянам? Вот и занимайся инопланетянами, а не женщинами.

— А бабы и есть инопланетяне с сиськами, — хрипло усмехнулся Погребняк.

— Занимайся бабами и инопланетянами, — не заметил плосковатой шутки Игорь. — И не суйся к женщине. К чужой женщине.

— И в мыслях не было, — соврал Александр.

— Ты меня понял.

Игорь резко развернулся спиной к Погребняку. Щелкнул замок, пахнуло сквозняком и дверь снова тихо захлопнулась. Александр провел рукой по горлу. Вот значит ты какой, капитан. Знаешь, когда прыгнуть.

А еще подумалось, что ему не составит никакого труда выставить капитана Игоря Богданова инопланетной мразью и укатать его так глубоко, что никогда никто не вспомнит о его существовании. А потом в один присест обработать его Катерину и через пару часов кувыркаться с ней на каком-нибудь необъятном сексодроме, пробуя на практике все изыски камасутры в картинках. От этой поганой мыслишки стало удивительно сладко на душе, и Александр рассмеялся своему отражению.

Назад возвращались втроем. Капитан поперся провожать девчушку-потаскушку. И, кажется, Кларк с Кадзусе исчезновения капитана не заметили. Богданов вернулся на «Ахтарск» поздно, нарушив все ограничения. И вид у капитана был мрачным.

«Дурак-романтик», — сделал для себя вывод Погребняк. Вывод, которого не хватало последние дни. И заснул с чувством успешно выполненного долга.

2158 год, 18 мая, 12:00. Время Московское. Космодром «Ахтарск»
Земля. Пыльные чертики по выжженной площади космодрома. Где-то вдалеке тайга поднимается бескрайней зеленью. Да баранка диспетчерской, под толстыми пластинами бронелистов. Вот и все что видишь, когда решетчатая ферма лифта поднимает тебя к последней площадке. Там над головой ракета упирается серебряным шпилем в небо. Но смотреть в него почему-то не хочется. Бесконечная глубина, которая так манит к себе, зовет долгими ночами, сейчас не нужна. Не интересна. Сейчас хочется смотреть вниз, туда, где пыль, трава и лес… где Земля.

А в груди тянет, жмет как-то по-особому. То ли в предчувствии старта, то ли просто не хочет человеческая натура покидать то, что всегда было самым надежным домом. И только сейчас где-то внутри приходит понимание, что рай, который так безуспешно искало человечество — всегда был рядом. На Земле.

Стальные фермы сменяются одна за другой. Промежуточные площадки. Первая, вторая, третья… И зреет в душе, пробивается. Растет! Вот уже дрожь по спине. И кажется, что каждый волосок встает дыбом. Последняя площадка.

Прощай Земля.

Мелькает ажурная решетка комингса. И люк захлопывается за спиной. В кабине тесно. Экипаж молча рассаживается в компенсаторные кресла.

— Ключ на старт.

Как сотни лет назад. Маленький железный ключик.

— Центр управления дает добро, — на мониторах унылая, но торжественная физиономия Феклистыча.

— Предстартовая проверка. Пусковые системы?

— Норма.

— Двигатели.

— Норма.

— Стартовая площадка.

— Готовность.

— Системы стабилизации.

— Норма.

— Центр управления, предстартовая проверка пройдена. Прошу разрешения на старт.

— Центр управления, — голос Феклистыча предательски дрогнул. — Дает разрешение на старт!

— Первичное зажигание!

— Есть первичное зажигание.

— Прогрев!

— Прогрев пошел.

— Обратный отсчет.

И в этот момент у каждого человека сидящего в кабине управления ёкает сердце. Вздрагивают медицинские датчики, бесстрастно фиксируя скачок давления, прыжок сердечного ритма. Но уже ничего нельзя отменить! Старт или смерть!

— Десять! Девять! Восемь! Семь! Шесть! Пять!

А где-то внизу уже грохочет! Уже рычит могучий зверь!

И по телу бегут мурашки. И дрожит стальной корпус!

— Четыре! Три! Два! Один!

— Старт!

Оглушительно ревет пламя! Рушатся решетчатые фермы. Сноп пламени бьет из отводных туннелей.

Но сквозь шипение и рев, сквозь грохот и взрывы слышится, как сотни лет назад, победное:

— Поехали!

Здравствуй, Небо!


Когда у тела исчез вес и осталась лишь масса, Богданов отстегнул ремни и выплыл из компенсаторного кресла.

— Капитан команде. — Лепесток микрофона, прилепленный к щеке, отозвался легкой вибрацией. — Четыре часа на подготовку к разгону. Бортинженера прошу доложить о готовности. От медика хочу услышать отчет о физическом состоянии команды после старта.

— Так точно, — отозвался Мацуме, а его брат добавил:

— Прошу всех вернуться в кресла для прохождения медицинского освидетельствования.

Богданов вздохнул. Все это было чисто формальной рутиной. Ежу понятно, что корабль готов к тому, что бы сорваться с орбиты, а здоровье экипажа близко к идеалу. Но есть такая штука, как формуляры, следовать которым обязан, обязан и еще раз обязан каждый капитан! Потому что космос не то, что шуток не любит, а даже намека на иронию не понимает. Потому Богданов послушно забрался обратно в кресло и пристегнул ремни. Скорее интуитивно, нежели физически ощутил, как заработали скрытые датчики.

Колко стрельнуло в руку у локтя. Сотни микроскопических сенсоров сейчас собирали о нем данные: от банального пульса, до биоэнергетических показателей. Было в этом процессе что-то от колдовства. Игорь знал, что при необходимости маленький японец Кадзусе может отдать команду и ему, Богданову станет весело или грустно, а может быть повысится работоспособность или наоборот, захочется спать. Через иголки, сенсоры, излучатели медик настраивал каждого человека, будто механизм, музыкальный инструмент. Может быть, скучные формуляры были в чем-то и правы…

Пока работала медицинская техника, Богданов вывел на экран предварительные результаты обследования экипажа.

Как и следовало ожидать, стартовые перегрузки команда перенесла отлично. Даже несимпатичный капитану Погребняк. Богданов еще раз прокрутил в голове события прошлого вечера. Холодное прощание с Катериной, то, как он посадил ее на последний поезд. Она чмокнула, по столичной моде, воздух у его щеки. Поезд зашипел, втягивая тормозные крючья, просел на магнитной подушке, и, глядя на исчезающие в темноте красные габариты, Игорь понял, что больше Катерину уже не увидит. Дурной это был знак, разругаться с подругой перед стартом. Не хорошо, конечно. Но сделанного не воротишь. И дело было, конечно не в Погребняке, хотя он был Богданову неприятен. Дело было черт его знает в чем. Стоя на вокзале, Игорь с превеликим трудом подавил естественное мужское желание напиться, хотя это было бы сейчас ой как кстати.

Но на утро его ждало небо.

И черт с ней, с этой дурной бабой. В конце концов, он капитан. Его любят звезды! Как на земле, так и на небе…

Но, как говорится, осадочек остался.

Теперь, летя через пустоту, на самом краешке стратосферы, и рассматривая физиономии своих подчиненных, Богданов в очередной раз размышлял о том, на кой черт ему подсунули этого Погребняка?

Таких «главных по тарелочкам» в космофлоте никто не любил. Прежде всего, потому, что ни с одной внеземной цивилизацией прямого контакта наладить не удалось. И все, с чем земляне имели дело, это развалины на Марсе да странные «инопланетные диверсанты», которых Агентство регулярно отлавливало на Земле. А на Марсе?.. Да очень впечатляющие, но все же просто развалины, каких и на родной Земле навалом.

Когда прошла первая эйфория от освоения Солнечной системы и стало ясно, что жизнь в ней существует только в виде разнообразных бактерий да и то, только под толщей льда одного из спутников Юпитера, на специалистов по внеземным цивилизациям стали смотреть как на очень ловких шарлатанов, которые на волне ажиотажа сумели урвать несколько крупных грантов. Развивать науку о Контакте стало невыгодно, да и упоминать о «тарелочках» считалось дурным тоном. Будто человечеству было обидно. Оно столько времени ломилось в космические ворота, а обнаружило только пустоту, хаос, пыль и куски камня.

Загадочная Вселенная снова отодвинулась куда-то, теперь за пределы Солнечной системы, утащив с собой все загадки, богатства и другие манящие игрушки. И если бы не обнаружение следов инопланетян на Земле, Агентство вообще перестало бы существовать. Хотя, кто их видел, тех злокозненных пришельцев? Кому оно нужно?

Так зачем же нужен специалист по контактам?

Ответ лежал на поверхности. На этот старт возлагались большие надежды. Корабль должен был вернуться. А значит, это был не просто полет, а первый рывок человечества в ту часть Вселенной, где могла быть… жизнь. Но у Богданова сложилось стойкое впечатление, что Погребняк не то, что с инопланетными цивилизациями не сумеет наладить контакта, но и с людьми-то не слишком ладит. К чему он тут? Присматривать за полетом? Паранойя у космического Агентства разыгралась?

— Можете покинуть кресла, — прозвучал голос Кадзусе. — Капитан, можете получить отчет.

Как и ожидал Богданов, окончательный отчет ничего не выявил. У Мацуме было немного повышено давление. И все.

Ну, что ж. Еще одна галочка в бесконечных предписаниях бюрократического космоса, который нужно покорить, что бы вырваться в космос настоящий. Богданов связался с Землей.

— «Дальний-17» Земле. Старт прошел в штатном режиме. Нарушений нет. Сбоев в работе бортовых систем не обнаружено.

— Земля «Дальнему-17», — голос Феклистыча предательски дрогнул. Сколько раз он говорил эти слова какому-нибудь дальнобойщику, но сейчас все было по-особенному. — Стартовая площадка «Ахтарск» подтверждает: удаленное наблюдение неполадок не выявило. Подпрыгнули мягко.

Последнее было уже на сленге. Подпрыгнуть, значит стартовать, оторваться от планеты.

— Стартовая площадка «Ахтарск» передает управление ЦУПу. — Было слышно, как Феклистыч тихо вздохнул. — Спасибо, ребята…

— И тебе Феклистыч. — Богданов улыбнулся. Связь проходила не совсем по уложениям, но на орбите это было допустимо. Вот за каждое лишнее слово с орбиты Юпитера уже приходится расплачиваться едва ли не золотом. — «Дальний-17» ЦУПу, прошу подтвердить передачу управления полетом.

В динамиках зашипело.

— ЦУП подтверждает. Доклад стартовой площадки «Ахтарск» принят. Данные получены. «Дальний-17», придерживайтесь полетного графика, — голос был знакомый, Богданов напряг память.

— Есть придерживаться полетного графика, — Игорь помедлил и спросил: — Даниил ты?

— Я, Игорь, буду вести вас до Юпитера, — оператор ЦУП Даниил Строгонов хмыкнул. — Параметры орбиты совпадают с расчетными на девяносто семь процентов. Ты в своем стиле, Игорь.

— Еще есть куда стремиться.

Богданов со Строгоновым были знакомы, что называется заочно. Среди пилотов не было принято лично знакомиться с операторами ЦУПа. Считалось дурной приметой увидеть человека, который «ведет» твой корабль. Но всех наиболее ярких специалистов пилоты знали по именам. Строгонов считался в неофициальной табели о рангах номером два. Сразу после легендарного Мико Китадзава. Японец, обладавший поистине железными нервами, как-то раз вывел пассажирский лихтер, шедший на одном двигателе, из пояса астероидов. При этом Китадзава пожертвовал двумя беспилотными грузовиками с ценным грузом лантана. Но сто пятьдесят три научных работника исследовательской станции на орбите Сатурна были спасены и благополучно вернулись домой. Несмотря на это, Богданов предпочитал работать именно со Строгоновым. Бездушная математическая точность Китадзавы была Игорю неприятна. То, что полет будет курировать именно Даниил, Богданов расценил как добрый знак.

— Хочу заметить, — снова ожили динамики, — что сейчас вы пройдете мимо станции «Заря-120». Должно быть впечатляющее зрелище.

— Спасибо Даниил, — Игорь улыбнулся и выбрался из кресла. — Конец связи.

Он распахнул люки вылетел в коридор, а затем, через пару толчков, в большое помещение кают-компании.

Как и следовало ожидать, вся команда уже собралась. На большом мониторе внешнего обзора проплавал огромный сияющий пузырь «Зари». Знаменитая исследовательская станция была своеобразной достопримечательностью орбиты. Огромный жилой комплекс, в котором располагались лаборатории. Тут работали, наверное, самые светлые люди на Земле. На этих колоссальных площадях бились над решением проблем бедности и голода, пытались преодолеть верхний возрастной барьер, улучшить природу человека. Именно на «Заре-120» было найдено решение проблемы загрязненных территорий, нефтяные и масляные пятна исчезли благодаря этой станции навсегда.

Сама станция была по-настоящему огромна. Это единственное искусственное небесное тело, которое с Земли можно было заметить даже днем. «Заря» была настолько массивной, что даже вызывала небольшие приливные волны.

— Красиво, — резюмировал Баркер.

— А я когда-то хотел там работать, — сказал Кадзусе.

— И что же случилось? — поинтересовался Кларк, переворачиваясь вверх ногами, хотя в невесомости это было весьма относительно.

— Не взяли, — Кадзусе пожал плечами.

— Что? Индекс гуманности подкачал? — Кларк засмеялся.

— Ты знал, — скривился Кадзусе.

Баркер выпучил глаза:

— Ну ты даешь! Ты же доктор! Куда уж дальше-то?

— А вот, я, видишь ли, в юности изучал карате, видимо проникся идеями насилия над личностью.

— Но то ж когда было…

— Истинных причин я не знаю, — Кадзусе с некоторым сожалением проводил уплывающую дальше по орбите станцию. — Просто предположил.

— И далеко ты продвинулся в изучении карате? — В глазах Баркера зажегся специфический огонек.

— Коричневый пояс кёкусинкай, — не без определенной гордости заметил Кадзусе.

Богданов заметил огонек интереса, мелькнувший в глазах у Погребняка.

Баркер радостно потер руки и произнес:

— А я вот считаю, что карате в невесомости — бездарный балет.

— На многих кораблях есть искусственная гравитация, — скромно заметил японец и уже более плотоядно добавил: — На нашем тоже будет…

— Аха! — Баркер прижал кулаки к поясу и попробовал отвесить ритуальный поклон, но перевернулся через голову и отлетел к противоположенной стене.

— Что у нас с железом? — отворачиваясь от монитора, поинтересовался Богданов у Мацуме.

Тот невозмутимо кивнул на раскрытую книжку персонального монитора.

— Вы хотите, чтобы я разбирался в этом? А на что мне гениальный бортинженер?

— Чтобы понимать цвета не нужно быть гением. Зеленый цвет — хорошо. Желтый — не очень. Красный — плохо. Черный… не работает.

Богданов снова заглянул в монитор.

Большинство индикаторов горело зеленым. Пять показателей были в процессе обработки данных. Один горел желтым.

— А что это у нас? — Игорь ткнул пальцем в желтый столбик. Система уловила движение и развернулась в сложную диаграмму с множеством цифр и бегущих строк.

К ним подплыл Погребняк и тоже заинтересованно уставился на картинку.

— Это преобразователь Хольдермана, — меланхолично ответил Мацуме.

— И что же с ним не так?

Японец посмотрел на Богданова, как на идиота.

— Никто не знает, капитан. Из всех преобразователей, которые я знаю, этот самый капризный. Но он работает. Могу поручиться здоровьем своего брата.

— Но показатели же желтые…

Мацуме вздохнул.

— Желтые. Капитан, до окончания всех тестов еще два часа. Давайте подождем.

Богданов сухо кивнул и посмотрел на Погребняка.

Отвечая на невысказанный вопрос, специалист по внеземным цивилизациям заявил:

— У меня все в порядке. Никаких посторонних лиц на корабле не обнаружено, пришельцев в околоземном пространстве не наблюдал. С собой никого не приволок…

Баркер засмеялся. С чувством юмора у американца все было в порядке.

«Какая же сволочь свесила мне на шею этого шутника?» — подумал Богданов.

Он понимал, что Погребняк пошутил скорее над ним, чем над ситуацией, но подкопаться было не к чему.

«И кой черт я прицепился к японцу? — Досадливо поморщился Игорь, отвернувшись к обзорному монитору. — Пусть возится с железками сколько нужно… В конце концов, он же специалист, а не я».

На матово-черную плоскую поверхность медленно выползала жестоко изгрызенная кратерами Луна.

Первый день полета, 18:22. Относительное бортовое время. «Дальний-17»
Гравитацию включили не сразу — сперва несколько часов кувыркались. Александр этого не любил. Сто лет назад, когда выход в космос был доступен только состоятельным людям, поболтаться в невесомости, наверное, хотелось каждому первому. Теперь это развлекало разве что малых детей. Погребняк давно вышел из того возраста, когда нехитрые открытия и новые впечатления вызывают восторг и доводят до экстаза. Он с удовольствием встал бы на ноги, но на орбите притяжение врубать было не принято. Дескать, там оно только мешает. Другое дело — полет.

В технические нюансы Александр не вдавался, но знал, что для человеческой физиологии в полете включать гравитационную систему, нагнетающую силу тяжести было просто необходимо. И это радовало.

Вообще для физиологии необходимо было много чего включать. Человеческий организм оказался на удивление непригоден для жизни где-либо, кроме поверхности Земли. И если высоту он еще как-то худо-бедно переносил, то на глубине, например, начинал сбоить, ловить галлюцинации или просто отключаться. А в безвоздушном пространстве и вовсе происходили вещи несуразные, рядом с которыми глубоководные галлюцинации казались сущей ерундой.

Проблемы всевозможных перегрузок всплыли с первыми межпланетными перелетами. Нагрузки и перегрузки способны были покалечить даже подготовленных космолетчиков, а освоение космоса требовало перемещения на другие планеты не только астронавтов, но и простых смертных, специалистов в своих областях, не имеющих ни опыта ни подготовки.

Тема физических, психических и психологических перегрузок мгновенно обрела популярность. Развлекательная индустрия с присущим фанатизмом развела вокруг нее истерию. Появилась куча фильмов, игрушек, перфомансов, герои которых оказывались на борту крошечного космолета, летящего сквозь черную холодную недружелюбную вселенную. Эти герои, как правило, либо сталкивались с неведомыми науке ужасами, которые должны были уничтожить если не все человечество, то команду астронавтов, либо сходили с ума, кидались друг на друга и на стены, накладывали на себя руки, или устраивали резню.

На волне популярности повсплывали какие-то допотопные книги. Беллетристические романчики, в которых авторами вовсе ничего не знавшими о космосе, все проблемы решались просто: команда в полете спала в специальных капсулах, спасающих от скуки, безделья, шизофрении и перегрузок.

Находились даже приверженцы такого подхода, пытающиеся реализовать фантазию в жизни. Не вышло. Во-первых, никто не рискнул перекладывать сложные задачи полностью на компьютер. Каким бы совершенным он ни был. Выходило, что как минимум три человека на борту: командир, врач и бортинженер — должны иметь возможность мгновенно включиться в работу. Естественно никто не требовал от них круглосуточной вахты, но спящий человек просыпается и приводит организм в рабочее состояние за секунды, а спящему в какой-нибудь криогенной капсуле понадобится время. Серьезное время, за которое бестолковый компьютер похоронит и космолет и команду. Во-вторых, сделать комфортным для перелетов все пространство корабля казалось более логичным и интересным для пассажиров. А на Земле уже более ста лет во главу угла ставился интерес конечного пользователя.

И официальная наука пошла другим путем. Цели было всего две. Человек должен лететь максимально комфортно и максимально быстро. Над комфортом поработали на славу. Со скоростью перелетов до недавнего времени дело обстояло много хуже. Ходили на досвете. Пока не появился Хольдерман со своим преобразователем.

Изобретение хитрого еврея перевернуло само понимание преодоления расстояний. Вот только работал преобразователь невесть как. А довести свою разработку до ума гений не успел. Склеил ласты. С гениями это случается.

Наследие Хольдермана подхватили все, кто хоть что-то смыслил в теме. Но новых гениев не нашлось, и с преобразователем возились еще годы, прежде чем что-то получилось.

Собственно еще не получилось. Как раз сейчас Александр находился на первом в мире космолете с доведенным до ума преобразователем, который должен был не просто зашвырнуть их в глубокий космос, куда бог пошлет, а забросить в определенную точку с заданными координатами. А потом еще вернуть обратно, чего прежде не случалось ни разу.

Предполагалось, что теперь все сложится, и Погребняк на это очень рассчитывал. Вот только преобразователь о возложенных на него надеждах не знал и вел себя как обычно — дурил.

Думать об этом не хотелось. Александр поднялся с кресла, потянулся с хрустом и поглядел на подопечных. В рубке ему сейчас делать было абсолютно нечего. Погребняк кашлянул, привлекая внимание.

Баркер и Кадзусе повернули головы. Капитан зыркнул исподлобья. Мацуме не услышал, а может, услышал, но пропустил мимо ушей. Младший носитель японской культурной традиции был полностью поглощен скачущими по экрану графиками, диаграммами и пульсирующими столбиками меняющихся показателей.

— Ну, коллеги, раз инопланетной угрозы по-прежнему не наблюдается, значит, я могу идти спать. Конечно, если я никому не нужен.

— Мне будешь нужен, — сообщил Кадзусе. — Но немного позже. Я зайду к тебе.

— Всех излечит, исцелит добрый доктор Айболит, — ухмыльнулся Баркер.

— Кстати, Кларк, — повернулся к Баркеру Кадзусе, — у тебя учащенный пульс. Есть хорошее средство. Успокаивает. При этом не сказывается на работе мозга и не дает сонливости. Таблетка под язык, рассасываешь и через пять минут спокоен как удав. Правда есть побочный эффект — язык немеет.

— Я и без таблеток спокойнее удава.

— Тогда просто прикуси язык, — желчно подытожил японец и добавил уже Погребняку: — так я загляну к тебе позже, Алекс.

Александр кивнул и направился к двери.

— И я, — догнал голос Игоря.

Погребняк обернулся, с интересом посмотрел на капитана. Тот мотнул головой, разрешая выйти.


В каюте думалось спокойнее. Четыре стены, мягкий свет, все статично и предсказуемо. Никаких отвлекающих моментов, цепляющих глаз деталей. Не мелькали картинкой экраны, не было иллюминаторов, в которые так или иначе тянет заглянуть, даже если заранее известно, что ничего не увидишь. Не подтрунивали друг над другом спец по безопасности с доктором. Не приходилось следить за каждым своим движением, думая о том, как выглядишь со стороны. И ловить на себе неприятный взгляд Богданова тоже не приходилось.

Капитан был предельно вежлив, обращался, как и прежде, исключительно на «вы», но смотрел волком, и взгляд этот касался не окружающей действительности вообще, а его, Погребняка, персонально. Александр заметил это сразу и достаточно наблюдал за Богдановым, чтобы увериться в своей правоте.

Игорь мог восторженно пялиться на «Зарю-120» или с улыбкой наблюдать, как подкалывают друг друга Баркер с Кадзусе, но стоило ему только посмотреть на Погребняка, как взгляд становился злым, лицо каменело, а губы вытягивались в тонкую нитку.

Обижен капитан. В руках себя держит, конечно, но обида внутри кипит и выхода просит. Интересно, сорвется или нет?

По большому счету, Александру было наплевать, какие отношения у него сложатся с капитаном. Инструкция в его случае рекомендовала наладить доверительные отношения с членами экипажа, но не требовала этого напрямую.

Подлизываться и заигрывать с капитаном не хотелось категорически. Вообще Богданов со своей, абсолютно лишенной прагматизма романтизацией всего от космической пустоты до отношений с бабами его злил. Человечество слезло с дерева, развилось и продвинулось в космос благодаря рациональному взгляду на вещи, здоровому цинизму и полному наплевательству на то, что приносится в жертву прогрессу. В этом Погребняк был уверен. И Богданову, по его мнению, в космосе делать было нечего. Таких надо держать под замком, давая пописывать стихи, пускать розовые сопли, счастливо страдать и рефлексировать. И если б не профессиональные качества капитана…

Впрочем, если б не они, он не был бы капитаном, и на «Дальний-17» его бы не поставили. Значит, придется терпеть. А доверительные отношения… Лучше уважение через неприязнь, чем симпатия без уважения. Тем более, в случае не слишком успешного исхода операции, ему придется ломать капитана через колено и отбирать у него власть. Так что пусть лучше уважает, чем симпатизирует.

«Отмазка», — мысленно ухмыльнулся себе Погребняк.

Ну и бог с ним. В конце концов, у него приятельские отношения с Кадзусе. Во всяком случае, случись нештатная ситуация доктор не выступит открыто против него.

А с Баркером и вовсе все чудесно. Общие темы с этим костоломом нашлись сразу. Как-никак служили в одной части. Правда, это было давно, в разное время и недолго.

После учебки Кларк остался делать карьеру военного, а Александру сделали предложение, от которого нельзя отказаться. Он прошел спецподготовку и попер по карьерной лестнице в Агентстве.

Убивать он умел не многим хуже Баркера, но знать об этом Кларку было не обязательно, как и другим. Для них Александр застрял офисным планктоном в отделе с сомнительной проблематикой. И пусть. Тем более, что учебки это не отменяет. А воспоминания о первой воинской части роднят кого угодно. Так что с Баркером отношения выходили более чем доверительные.

Оставался Мацуме, но нормально контактировать с молчаливым узкоглазым не получалось. Причем не только у него. Гениальный бортинженер выглядел вещью в себе. Нет, он жил. Даже улыбнуться мог, причем глядя в глаза. Но наивно было полагать, что он улыбается при этом тому на кого смотрит.

Япошка мог быть самым неудобным членом команды, если бы не Богданов. Этот побивал все рекорды, хотя у него была в этом фора — он активно не нравился Александру.

— В этом и проблема, — пробормотал Погребняк себе под нос.

С другой стороны, проблемы нет. У капитана свои задачи, у Александра свои. Согласно инструкции, они не пересекаются. Пересечение интересов возможно разве что в случае форс-мажора. А на этот случай у капитана есть специальный пакет, запертый в сейфе. Богданов никогда не откроет его без надобности. И не узнает о содержимом. Он даже не догадывается, что там может быть. Более того, капитан молиться будет, чтобы не случилось той нештатной ситуации, при которой пакет придется вскрыть.

И никто, кроме капитана, не знает о существовании пакета. А Погребняк знает. Более того, он знает и то, о чем не догадывается даже капитан. Например, что внутри лежит совершенно безобидная бумага с гербом Агентства. На этой бумаге значится, что…

В дверь постучали. Грубо, как будто не было других средств оповещения и надо было обязательно молотить по створке кулаком, как сотни лет назад. Погребняк недовольно поморщился, но спохватился и поспешно натянул налицо непроницаемое выражение.

— Войдите.

Створка отъехала, и в каюту вошел Кадзусе с небольшим металлическим кейсом. Японец чуть заметно поклонился и прошел внутрь. Дверь с едва различимым пшиком вернулась на место.

Кадзусе деловито подошел к столу, поставил кейс. Щелкнули хромированные запоры.

— А что, звонок не работает? — полюбопытствовал Погребняк.

— Не люблю пользоваться электроникой там, где она не нужна, — поделился японец. — Присядь к столу, закатай рукав.

Александр присел рядом, расстегнул застежку и принялся педантично подворачивать ткань.

— А сигнал оповещения, значит, лишний?

— Абсолютно, — серьезно кивнул Кадзусе. — Наши предки прекрасно справлялись без этого. Я понимаю, что есть руками некрасиво и негигиенично. Но постучать рукой в дверь, спрашивая разрешения войти… Напротив, в этом есть что-то интимное. Я не просто нажал кнопку, я протянул тебе навстречу руку. Разве нет?

Погребняк пожал плечами и опустил оголенную до плеча руку на столешницу. Кадзусе набросил ему на предплечье синтетическую манжету и принялся химичить с кнопками и дисплеем.

— Посмотри на нашу молодежь, — продолжал он между делом. — Они разучились писать руками. Мои предки владели искусством иероглифа, мои современники пользуются кнопками, либо наговаривают, используя голосовой модуль. И то редко. Они разучились пользоваться речью. В комнате сидят двое молодых людей, общаются. Нет, они не говорят, они сидят каждый перед своим дисплеем и выплескивают себя в сеть.

— Мир меняется, — снова пожал плечами Погребняк.

— Не дергайся, пожалуйста, Алекс, — осадил японец. — Мир меняется слишком стремительно. И я думаю, не все изменения идут ему на пользу. Костыль полезен тому, кто потерял ногу. Но когда здорового человека ставят на костыли, хорошо ли это?

— К чему ты?

— К тому. Техника, позволяющая нам лететь к звездам — это хорошо. А насколько нужна техника, отучающая нас стучать в дверь, писать, рисовать, спускать воду в сортире, разговаривать друг с другом? Мы становимся придатком кнопок, сенсорных и голографических дисплеев. Хорошо ли это?

— Это прогресс.

— А мне кажется, что это прогресс лишь отчасти, а отчасти регресс. Как инь и ян. Понимаешь?

И Кадзусе впервые посмотрел на Александра открыто. Настолько, что тот едва не опешил. Да, доверительный контакт со старшим японцем явно налаживался.

— Вы с братом не очень-то похожи.

— Это с детства. Так получилось. У нас всего шесть лет разницы, но я родился в одну эпоху, а он уже в другую. Хотя казалось бы — всего шесть лет.

Кадзусе вздохнул, пискнул кнопкой, запоминая показания, и снял манжету. Принялся убирать оборудование в кейс.

— Рукав можешь опустить, — сказал, не глядя на Погребняка, — и вот еще что…

Японец споткнулся. Александр спокойно опустил рукав, застегнул. Кадзусе закрыл кейс и решительно щелкнул запорами.

— Что у вас с капитаном, Алекс?

— Спроси у него, — беспечно отозвался Александр.

— Он не ответит.

— А я отвечу? — Погребняк внимательно поглядел на доктора.

— Надеюсь, — тот больше не прятал взгляд и тоже смотрел на Александра.

— У нас все в порядке.

— Но вы с ним…

— Только друзья. Никакого секса, — улыбнулся Погребняк.

Японец коротко ухмыльнулся, давая понять, что оценил шутку.

— Я серьезно.

«Да, — промелькнуло в голове, это не Баркер. Тот бы поржал и забыл, о чем была речь, или сделал бы вид, что забыл, и принялся травить байки. С японцем нужна другая схема».

— Почему тебя это интересует?

— Я врач. Меня заботит не только здоровье каждого члена экипажа, но и здоровье команды.

«В психолога, значит, доктор решил поиграть. Хорошо».

Александр встал из-за стола и прошелся по каюте.

— Хорошо. Знаешь что такое спортивный интерес?

Погребняк резко остановился и посмотрел на Кадзусе сверху вниз.

— Тебе может быть не интересно прыгнуть выше забора, но тут приходит некто и прыгает выше него. Или даже не прыгает, а смотрит на тебя и говорит: «а мой брат выше забора сигает, а ты никогда так не прыгнешь». Говорит и уходит. И тебе может быть плевать на этого говоруна. И на его брата. И на возможность прыгать выше забора. Тебе это не интересно по определению. Это не твоя тема. Но тут задет спортивный интерес. И вот ты начинаешь прыгать. Не потому что тебе надо. Не потому что что-то угрожает твоей жизни, авторитету, благосостоянию, положению — нет. Всем наплевать. Прыгнешь ты или нет — не важно. И для тебя это не важно. То есть, если прыгнешь, то ничего в жизни не изменится. Но ты будешь прыгать, просто для того, чтобы сказать: «да, я могу». Спортивный интерес. И так не только с забором. Так во всем.

— И что вы не поделили с капитаном?

— Не важно. — Александр быстро облизнул губы. Ему показалось, что по ситуации этот жест будет верным. А там пусть японец его расшифровывает. Хотел быть психологом, пусть будет. — Важно другое. Капитан не спортсмен.

Кадзусе покачал головой:

— Ему не надо быть спортсменом.

— А это не важно, — улыбнулся Александр. — Я же не про олимпийские игры, а про характер.

— Ему и по характеру не нужно быть спортсменом, Алекс, — упорно повторил японец. — Он уже лидер. У него другие задачи.

— Поживем, увидим.


Японец ушел задумчивым. Пусть думает.

Александр тоже думал. Дверь за японцем закрылась, а Погребняк все стоял у входа в каюту, прислонившись к стене, и размышлял.

Кадзусе, конечно, откровенен, и отношения у них складываются теплыми, но доктор непредсказуем. Если утром Погребняк готов был делать ставку на то, что в случае форс-мажора японец окажется на его стороне, то сейчас он в этом усомнился.

На фоне брата рациональнее теперь выглядел скорее Мацуме, но тот гений. А от гениев никогда не знаешь чего ждать. Выходит, наиболее надежен и понятен только Баркер.

Набрали же команду, черт их дери!

Александр с силой вжарил кулаком по стене. Словно поддаваясь всплеску человеческой агрессии, дверь пшикнула и поползла в сторону. Погребняк отпрянул от неожиданности. И тут же мысленно отругал себя за это.

На пороге стоял Богданов. Взгляд капитана не казался дружелюбным, но и волчьего оттенка в нем не осталось.

— Чем обязан, капитан?

— Александр, я хотел извиниться, — спокойно, взвешенно проговорил Богданов.

Видно было, что говорил он не спонтанно. Заранее все продумал, подготовился, но даже не смотря на это запнулся. Погребняк не торопил. Во-первых, незачем, во-вторых, визит капитана стал для него неожиданностью.

— Я хотел извиниться, — повторил Игорь, — за непрофессиональное поведение и проецирование личных отношений на работу членов команды. Предлагаю все вопросы, не касающиеся экспедиции, а так же личные симпатии и антипатии, вызванные этими вопросами, оставить до возвращения на Землю.

«Перемирие?» — чуть не ляпнул Погребняк, но вовремя прикусил язык.

Богданов стоял перед ним в дверях. Спокойный, уверенный. Он взял себя в руки и предлагал сделать то же самое Александру. Не для себя, для дела.

А капитан молодец. Пока он сидел в каюте, трепался с японцем и размышлял, о чем надо и не надо, Игорь сделал ход. И ход грамотный. Вряд ли, конечно, сработает. Слишком эмоционален капитан и так просто обиду не вычеркнет. Случись чего, все вспомнит. Но попытку сделал, попытка засчитана и требует ответного шага.

Погребняк отступил в сторону и кивнул, приглашая капитана войти в каюту.

Первый день полета, 21:12. Относительное бортовое время. «Дальний-17»
Разговор с Погребняком вышел мутный. Большей частью он состоял из пауз, словно собеседники никак не могли найти слов для того, чтобы хоть как-то объяснить свои позиции. Впрочем, Богданову показалось, что слова мучительно подбирал он один. Специалист по тарелочкам, как про себя называл Погребняка капитан, больше ждал, что скажет Игорь и реагировал, что называется, по ситуации. Впрочем, делал он это весьма неплохо. Умел слушать, умел, когда надо, вставить слово. Наверное, в другой ситуации с ним было бы хорошо пропустить рюмочку-другую, в веселой компании под хорошую закуску и ни к чему не обязывающую болтовню. Но на корабле, увы, должна быть выстроена система отношений, которая весьма далека от панибратских.

Возвращаясь в свою каюту, Богданов думал, что с Погребняком придется еще не один раз разговаривать, чтобы наладить хоть какой-то контакт. Пока специалист по тарелочкам казался совершенно чужим и даже лишним на корабле. Было вообще непонятно, каким образом такой человек попал в космос. По мнению Богданова в космосе не приживались прагматики. Эта мысль была на грани парадокса, но все же… Все более-менее заметные фигуры в космофлоте, которых знал Игорь, были романтиками. Да и сам капитан «Дальнего-17» обладал этим качеством изрядно. Других космос не держит. Даже самый распоследний дальнобойщик, трудяга, гоняющий свой забитый рудой грузовик через пояс астероидов, замирает, когда острые грани замерзшего льда нет-нет да вспыхнут отраженным светом далекого солнца, заиграют, полыхнут спектром. И этот свет не раз еще разбудит его ночью, колко замрет и снова забьется сердце. Потянет из теплой земной кровати на улицу, на воздух. И еще долго будет дальнобойщик-трудяга стоять и смотреть в ночное небо, пытаясь поймать тот отблеск, ту острую тоску по неизвестно чему. А может, пойдет бродить по спящему городу, напьется в круглосуточном кабаке. Да непонятно с чего… Потому что космос черствых прозаиков не любит. Не держит он их, не носит их вакуум. Почему так? Богданов не смог бы точно сказать. Более того, точно сформулировать все это он смог только после беседы с Погребняком. Раньше было только ощущение, чувство, о котором в среде спейсменов говорить было как-то не принято. Оно и понятно, ведь речь шла о чем-то очень личном.

Погруженный в свои мысли, Игорь шел подлинному коридору, пронизывающему весь корабль. Кончиками пальцев он касался стены, отстранено и чуть завороженно чувствуя, как тихо вибрирует корпус «Дальнего», как могуче отталкиваются от пустоты его двигатели.

В какой-то момент рука провалилась в пустоту.

Богданов вздрогнул и очнулся.

Он находился около кают-компании, дверь в которую была почему-то распахнута.

Игорь осторожно сделал шаг внутрь.

Проекционный экран внешнего обзора был растянут на все четыре стены, свет притушен и оттого казалось, что комната выдвинута прямо в космос. Посреди всего этого сидел, подобно маленькому Будде, Кадзусе. Богданову стало неудобно, будто подсмотрел за чем-то очень интимным, особенным. Он решил осторожно выйти, но японец услышал его шаги.

— Входите капитан.

— Я не хотел мешать.

— Это же кают-компания. Тут нельзя помешать, но это единственное место, где экран можно развернуть на все стены и даже потолок.

Богданов молча огляделся. Справа сиял серп Земли. Родная планета неощутимо, как большая стрелка часов, удалялась в темноту, сдвигаясь куда-то за спину. Становилась меньше. Корабль двигался по сложной орбите, выходя на маршевую гиперболу. Тут, вблизи Земли, нужно было соблюдать осторожность. Человечество, осваивая Солнечную систему, уже столкнулось с тем, что для безопасного движения в космосе нужно соблюдать определенные правила. Случаи столкновения были не такой уж редкостью. Странным образом, в бесконечности космоса корабли умудрялись сходиться до критических расстояний. Был даже специальный термин — человеческое притяжение. Словно люди тянулись друг к другу через пустоту и сталкивали корабли… Что бы предотвратить эти случайности была разработана целая система подлетных и отправных орбит.

— Впереди Марс, — ни к кому не обращаясь, сказал Богданов.

— А помните, капитан, аварию на биологической станции в долине Маринер?

— Это было, кажется, лет десять назад…

— Одиннадцать, если быть точным. Там, в пределах Лабиринта Ночи, проходили крупные археологические раскопы. Огромную площадь накрыли биокуполом. Работы шли и днем и ночью. Столько открытий. Надежд. До сих пор музей Марса в Берлине самый посещаемый, хотя экспансия уже давно закончилась. Большая часть экспонатов как раз из Лабиринта Ночи. Все эти странные коробочки, черепки, золотистые фигурки из стекла и песка с удивительными голубыми глазами… Я каждый год хожу туда. На Марсе я провел три года. Работал лаборантом.

— Я не знал.

— Это есть в моем деле, — голос Кадзусе был непроницаем.

— Я читал, но…

— Объект 872-6. Участвовал в проекте.

— Да, кажется, что-то было.

— Информация не закрытая, но, как говорится, без объяснений. Лаборатория ставила опыты над бактериями, которые жили только там, под куполом. Когда случилась авария, я был в жилом блоке. Это меня и спасло.

— Метеорит?

— Так говорили. Но я думаю было что-то еще. Что-то другое. За неделю до катастрофы некоторые помещения были законсервированы. Без объяснения причин. А люди стали запираться в своих боксах. Ночью коридоры пустели.

— Почему?

— Это невозможно объяснить. Беспричинный страх. Именно с приходом ночи. Даже десантники, обеспечивавшие охрану, очень неохотно выходили на обходы. Один раз я видел их… Это не объяснить. Было видно, что они готовы… Готовы убивать.

— Разве были случаи…

— Нет-нет. Никто не был убит, никто не пропал. Ничего такого. Но кто-то слышал шаги. Кто-то непонятные голоса. Видел неведомо что… Чувствовал.

— Галлюцинации?

Кадзусе кивнул.

— Если бы это была небольшая полярная станция, не было бы ничего необычного. Но в огромном куполе Лабиринта Ночи, массовое навязчивое состояние выглядело ненормально.

— И что же это было?

Японец посмотрел на Богданова очень странным взглядом.

— Я не знаю. Но моя лаборатория работала с очень интересными микроорганизмами. Профессор Сервантес носился с результатами, как курица, снесшая золотое яйцо. Прорыв в науке. Радужные перспективы. Удивительные открытия. Но ночью… Капитан, как было нам всем страшно ночью! Эти бесконечные коридоры, лампы, двери. И что-то невидимое, заполняющее станцию каждую ночь. Проникающее через засовы, двери, жалюзи, вакуумные шлюзы! Повсюду!

— Что же это было? — снова спросил Игорь.

Кадзусе пожал плечами.

— Потом был взрыв. Всех выживших эвакуировали. А остатки станции подвергли бомбардировке. Будто бы для того, чтобы уничтожить реактор, который обеспечивал станцию электричеством.

Японец замолчал.

— Зачем вы это мне рассказали?

— Тогда на Марсе мы столкнулись с чем-то необъяснимым. Чужим. И то, как была обставлена эвакуация, только убеждает меня в этом. Я хочу сказать, что инопланетяне это не просто зеленые человечки с большими грустными глазами. Это нечто внутри нас самих. Это то, как мы реагируем, столкнувшись с неизведанным. И я думаю, хорошо, что есть люди и ведомства, которые пытаются осмыслить эти возможные контакты.

— Вы про Погребняка, Кадзусе?

— Может быть, про него. А может быть, про нас. Будь жив сейчас профессор Сервантес, он бы, наверное, объяснил лучше. Но, к сожалению, он погиб.

Японец замолчал. Богданов некоторое время молчал, а потом вышел в коридор.

— Спокойной ночи, Кадзусе…

— Вы не хотите спросить, как погиб профессор?

Богданов остановился.

— Как же?

— При бомбардировке.

— Вы хотите сказать от взрыва?

— Нет. — Кадзусе смотрел на звезды. — При бомбардировке. Прямо там, на станции.

Второй день полета, 08:00. Относительное бортовое время. «Дальний-17»
Когда-то давно, во времена, когда люди только-только начали осваивать околопланетное пространство, вышли на орбиту, сделали несколько высадок на Луне и обратили свой взор к соседним планетам, перед учеными встала одна немаловажная проблема. Интересно, что первоначально подобные трудности в расчет не принимались. Во главу угла ставилось преодоление чисто физических неудобств. Перегрузки, длительная невесомость. Психологические проблемы всплыли не сразу, а только когда полеты приобрели достаточную длительность. Человеку по его природе чуждо замкнутое пространство. Тем более если космический корабль небольших размеров… Тут-то и полезли наружу скрытые под культурными слоями первобытные фобии и страхи. Исследователи только диву давались, обученные, матерые летчики-испытатели, люди с, казалось бы, железными нервами, будучи помещенными в стальную банку через некоторое время превращались в пауков, готовых сожрать друг друга при первой же возможности. Переставали общаться. Взаимодействовали только по делу, а то и вообще начинали общаться через записки, исполненные злобы и ненависти. Эксперименты сыпались один за другим, результаты были один хуже другого.

Прекрасно сбалансированный, собранный экипаж корабля «Мангуст-9» сошел с ума. Бортинженер по невыясненной причине устроил кровавую бойню. «Мангуст» достиг цели, вышел на орбиту Венеры и обратно уже не вернулся. К моменту гибели корабля весь экипаж был уже мертв. Земной ЦУП мог только бессильно наблюдать за агонией. Возможность управлять кораблем была потеряна. Рабочие на первой лунной станции взбунтовались, взяли в заложники руководителей станции и, шантажируя корпорацию, которая занималась разработкой гелия-3, вернулись на Землю, где спокойно сдались властям. На вопрос, что же сподвигло простых горняков пойти на преступление, работяги ответили, мол, им в какой-то момент показалось, что Земля про них забыла, и что возвращать их никто не собирается. Парадокс был в том, что бунт случился за неделю до официальной отправки горняцкой партии домой. Дело замяли, но выводы сделали.

После того, как были достигнуты совсем другие скорости, и освоение Солнечной системы пошло семимильными шагами, посылать в космос людей со сверхкрепкой психикой стало невозможно. Таких уникумов было и в обычное-то время — поискать, а тут… В космос пошли все те, кто не имел жестких фобий, тяжелых комплексов или каких-то других серьезных искажений. Пошли обычные люди.

Тут ученых ждал сюрприз.

Даже на какой-то момент показалось, что вопрос решился сам собой. Возросшие скорости, с которыми корабли перемещались через пространство, резко сократили время пребывания людей в замкнутом пространстве. А увеличившаяся мощность двигателей, позволила сделать это пространство максимально большим и комфортным. Выделить каждому космонавту по отдельной, пусть и небольшой, каюте, сделать общую кают-компанию, чуть-чуть поднять потолки, удлинить коридоры. Мелочь, казалось бы, но именно эти незначительные нюансы, значительно улучшили психологический комфорт.

Однако проблема все еще сохранялась. И на помощь пришел старый, но действенный рецепт. Работа очищает мозг. Космонавт, как и солдат, все время должен быть занят. Поэтому земные службы старались максимально загрузить спейсменов работой. Дежурства, проверки, сверки, уточнения, профилактические работы и снова проверки, уточнения, сверки…

Утро начиналось с зарядки.

— Подъем, подъем! — Загудело переговорное устройство голосом Баркера. — Всех вас жду в кают-компании. Зарядка начинается через пятнадцать минут!

Американец был бодр и даже весел. Но Богданов знал, к концу досветового полета, к выходу на орбиту Юпитера, зарядка превратится в надоевшую тошнотворную рутину. А голос Баркера будет восприниматься как неизбежное зло.

Однако сейчас это было даже интересно.

Экипаж споро выбрался из кают и собрался в кают-компании. Кларк был одет в новенький полетный комбинезон кремового цвета с широкими синими полосами. Чем-то он напоминал тихоокеанскую рыбку с барьерного рифа, куда Богданов летал в отпуск.

— Все собрались, молодцы, — радостно сообщил Баркер. — Начнем с разминки. И раз…

Он раскинул руки в стороны и легко, будто резиновый, сложился пополам, ладонь правой руки на миг плотно обхватила ступню левой. Богданов послушно сделал то же самое, но с некоторой натугой. Мышцы ног остро заныли. У Кларка похоже таких проблем не существовало. Он сгибался легко, будто был напрочь лишен костей, а вместо мышц имел резиновые жгуты.

Упражнения сменялись одно за другим.

— Теперь на одной ноге! — бодро крикнул Баркер и начал выкручивать какие-то совершенно немыслимые, едва ли не акробатические пируэты.

Первым сдался бортинженер, за ним Богданов и доктор. Тяжело дыша, они отошли в сторону, в центре кают-компании остались только Погребняк и Баркер.

Теперь американец отжимался, каждый раз подпрыгивая на руках и делая хлопок ладонями. Главный по тарелочкам не отставал.

— А ну, посмотрим, что ты помнишь из учебки! — Богданов с некоторым удовлетворением услышал в голосе Кларка усталость.

Погребняк не ответил. Ему тоже было тяжело, пот градом катился по его лицу.

— И р-раз! И р-раз!

Синхронные хлопки ладонями становились все реже и реже. Погребняк и Баркер, казалось, выкладывались изо всех сил.

— Полет, конечно, долгий. Но если вы так будете делать каждый день, то я не гарантирую оптимальной трудоспособности к моменту прыжка, — меланхолично вытирая лицо полотенцем, заметил Кадзусе. Его брат с интересом наблюдал за спортивным поединком.

— И р-р-раз!

Происходило что-то странное. Два взрослых, внешне вполне состоявшихся человека, с упоением соревновались друг с другом в какой-то глупости, в отжиманиях истощая свои силы… Зачем? И, что не менее важно, почему? Игорь чувствовал, что тут есть что-то важное. Будто бы в самой ситуации он должен был увидеть… но что?

— Кто-нибудь считает?

— Двести десять… — в голосе Мацуме прорезалась нотка азарта.

«Что же тут неправильно? — с раздражением на самого себя подумал Богданов. — Что?»

На двести пятидесятом жиме сдался Погребняк. Он рухнул на пол и с хрипом втянул воздух. Баркер сделал еще один толчок. Качнулся на ослабевших локтях, но выпрямился. Затем подогнул колени и встал.

Кадзусе с кислой физиономией зааплодировал:

— Мо-ло-дец! Ну, просто молодец. Микроразрывы мышц, жесткое обеднение кислородом, повышенное давление. Но зато избыток молочной кислоты, безусловно, вымывает из твоего организма свободные радикалы.

— Это ты с кем сейчас говоришь? — Баркер, отдуваясь плюхнулся на стул. С пола тяжело поднимался Погребняк. Богданов протянул ему руку, но Александр только помотал головой.

— Это я так объясняю боль в мышцах, — ответил доктор американцу. — А вы, дорогой специалист по внеземным цивилизациям, кажется слишком большой спортсмен. Даже больше чем требуется.

Погребняк хмыкнул. Было видно, что каждое движение дается ему с большим трудом.

Кадзусе удовлетворенно усмехнулся.

— Зато теперь у меня есть работа.

Седьмой день полета, 13:58. Относительное бортовое время. «Дальний-17»
Александр лежал на койке и смотрел в подсвеченный мягким светом серебристый потолок. Мысли текли неспешно. Тело приятно ныло. Не ломило, как к концу второго дня, а напоминало о своем существовании. Еще пара дней и не останется даже этого ощущения. Хотя следовало признаться: Баркер его загонял.

Прошла неделя с момента старта и шесть дней, начинавшихся утренней разминкой, а Александр так и не смог сделать Кларка. Инструктор по рукопашному бою и специалист по выживанию всегда был на шаг впереди.

В детстве, в ночных кошмарах Погребняк иногда видел один и тот же сон. Перед ним было нечто важное, необходимое. Иногда оно принимало черты какой-то определенной вещи, иногда было абсолютно абстрактным, но всегда сохранялось понимание того, что без этого Александру дальше никак не жить. А главное вещь была рядом — сделай шаг, да руку протяни. Во сне он протягивал руку и делал шаг, но расстояние между ним и жизненно важным фетишем чудесным образом сохранялось. Можно было идти, бежать, ползти. Двигаться на пределе сил или едва заметно приближаться — все было бесполезно, расстояние оставалось прежним. С Баркером выходило то же самое.

Утром второго дня он сделал на один жим больше и даже поднялся. Но Александр видел, что сделал он это на пределе сил. На другой день Погребняк дожал и даже пережал прошлый результат, но чертов Баркер опять оказался чуть впереди. И когда Саша валялся на полу, пытаясь восстановить дыхание, Кларк сам поднялся на ноги. И так повторялось изо дня в день.

Александр никогда не жаловался на свою физическую форму, но здесь ощутил ее несовершенство. До кучи — за неделю скинул около двух килограммов веса. Впрочем, тело понемногу привыкало к постоянным нагрузкам, а открытое соперничество с Баркером приостановилось на четвертый день. Погребняк решил больше не доводить себя до совсем уж обессиленного состояния. Чувствуя, что на пределе — останавливался. Кларк делал то же самое секундой позже, но Александр уже знал соперника, чувствовал его. И по дыханию, по выражению лица понимал, что по-прежнему уступает Баркеру.

Других развлечений, кроме утренних состязаний с Кларком, не было. Александр наблюдал за командой, поддерживал ничего не значащие беседы и штудировал личные дела.

Документы, подготовленные Агентством, впечатляли и удивляли одновременно. С одной стороны в них была масса фактического материала. В них всплывали такие подробности жизни членов команды «Дальнего-17», о каких они должно быть сами не всегда помнили. Материал был подан сухо и характеристики из него выходили сухими.

В жизни что японцы, что Баркер, что командир разительно отличались от своих характеристик. Нет, они не противоречили им, но были настолько полнее, насколько живой человек может быть полнее и ярче своей анкеты. И если бы речь шла о личном деле, пылящемся, скажем, по месту работы или учебы, Александр не удивился бы такому контрасту. Но тут была не просто какая-то рядовая анкетка, перед ним были максимально полные личные дела, собранные Агентством.

Пискнуло. Напоминание. Александр глянул на часы и поднялся с койки. Время обедать. Надо только зайти в рубку и подцепить кого-нибудь, чтобы обед прошел не так уныло, а заодно и с пользой для дела. Разговоры в неформальной обстановке дают многое.

Дверь в рубку отъехала в сторону. Шуршащий звук, с которым это происходило, понемногу начинал утомлять. Если в первые дни Погребняк практически не обращал на него внимания, то теперь шуршание напрягало. И ведь никуда не денешься. Это на земле все давно работает совершенно беззвучно. В космосе другие нагрузки и другие конструкторские решения.

Он нацепил на лицо улыбку и шагнул внутрь.

— Ну что, господа астронавты. Как успехи? Посторонних на борту не замечено?

Богданов вежливо улыбнулся в ответ. Вышло с натяжкой.

Зато Кадзусе повернулся с абсолютно серьезным видом:

— Знаешь, Алекс, — задумчиво выдал доктор, — у меня страсть к хорошему шоколаду. Я на днях вот здесь, возле пульта оставил шоколадку. Отошел буквально на четверть часа, а когда вернулся, от нее осталась половина. Как думаешь, это Баркер приложился? Или на борту представитель внеземной цивилизации?

Александр краем глаза отметил, как поежился Мацуме.

— Шутник, — усмехнулся Погребняк доктору.

— А я вот думаю, — сохраняя непроницаемое лицо, продолжил Кадзусе, — что это инопланетное вмешательство. Уж точно не Баркер. Это не может быть Баркер, он всегда говорил, что не любит шоколад.

Вид у японца был совершенно серьезным, только глаза предательски сияли, выдавая юмориста. Александр посмотрел на Баркера, Кларк расхохотался.

— Я не говорил, что не люблю шоколад.

— Ты говорил, что не любишь сладкое, — упорствовал доктор.

— Какое сладкое, там девяносто процентов какао бобов!

Кадзусе с тоской поглядел на Александра.

— Извини, Алекс, значит, шоколад обгрызли не чужие, а свои. А я-то надеялся… Вечно ты все портишь, Кларк.

— Пришел специалист по тарелочкам, и работа встала, — вклинился в общее веселье капитан.

— Хватит работать, — легко отозвался Погребняк. — Обедать пора.

Богданов стрельнул взглядом по часам и посерьезнел.

— Весельчаки. С вашими шутками весь распорядок прахом пойдет. Идем обедать.

Услыхав про обед, первым подскочил Баркер.

— Надеюсь, мне не придется тут опять сидеть и ждать, пока вы пожрете?

— Воспитанные люди, Кларк, не жрут, а кушают, — не упустил случая поддеть Кадзусе.

— Те, которые кушают, могут и без обеда обойтись. А я голодный и не хочу кушать. Я хочу жрать.

— Хватит, — оборвал Богданов и обвел взглядом экипаж. — Сегодня дежурит Мацуме.

Погребняк почувствовал, как сердце выдало пару лишних ударов. Младший из япошек, несмотря на свою замкнутость, все время находился среди людей. За семь дней полета у Александра не было ни единой возможности поговорить с ним тет-а-тет. Он уже практически махнул рукой, отчаявшись побеседовать с Мацуме наедине, и теперь не собирался упускать неожиданно подвернувшийся шанс.

— Хорошо, — сдавленно произнес японец, не поворачивая головы.

Бортинженер чуть ссутулился, голову едва заметно втянул в плечи. В фигуре его появилось напряжение.

Кадзусе и Баркер уже выходили из рубки. Капитан посмотрел на замешкавшегося Погребняка.

— Идешь?

— Я останусь, — улыбнулся Александр. — Составлю компанию бортинженеру, чтоб не скучал. А потом вы нас отпустите.

— Окей, — кивнул Богданов и вышел.

Дверь тихо встала на место. Погребняк повернулся к японцу.

Мацуме сидел, уткнувшись в экран. Напряжение, что наметилось было в его фигуре, спало. На Александра он бросил короткий благодарный взгляд, но болтать за жизнь с ним не торопился.

Погребняк приблизился, заглянул на дисплей через плечо японца. Датчики на экране подрагивали в пределах нормы, но другой темы, чтобы завязать разговор не нашлось.

— Судя по зеленому цвету, у нас все в порядке, — мягко начал Александр.

Японец кивнул.

— И ничего не сломалось?

— Когда сломается, я скажу, — обнадежил Мацуме. — Всем по громкой связи. Если кто-то вдруг этого раньше не заметит.

— А что, обычно заметно?

Японец снова кивнул.

«Чертова кукла, что ж ты все в молчанку играешь!» — мысленно выругался Погребняк.

— А это? — как в спасение ткнул он пальцем в темный датчик. — Сломано?

— Это «Хольдерман». Он не сломан, он выключен, — меланхолично произнес Мацуме и поинтересовался: — Тебе всё это, правда, интересно?

Вопрос был задан так, что врать показалось неуместным.

— Нет, — честно признался Александр.

— Тогда зачем спрашивать?

— Молчать как-то… неуютно, что ли.

Александр быстро облизнул губы.

Мацуме в ответ молча пожал плечами.

— Ты не очень-то разговорчив, особенно если сравнивать с братом.

— Не надо сравнивать.

У Мацуме была странная привычка, он не смотрел на собеседника. Вообще. Даже если поворачивал голову, взгляд его пробегал мимо. Всегда. Отвечал японец коротко, лаконично. Говорил все больше простыми фразами, а иногда и вовсе ограничивался жестом. И смотрел на дисплей, хоть даже там ничего не происходило и не менялось.

Создавалось впечатление, что с пульсирующими столбиками датчиков японец чувствует себя комфортнее, чем с родным братом. Вот только с этим никак не монтировалась его манера постоянно находиться среди людей.

— Мне показалось, или ты боишься оставаться один? — наобум шарахнул Александр.

Мацуме едва заметно напрягся.

— Нет, — ответил суше, чем требовалось.

Погребняк мысленно усмехнулся, чувствуя, что нащупал брешь в защите. Японец снова сосредоточенно таращился на экран, делая вид, что его ничто больше не трогает. Александр повернулся к выходу.

— Я думал, тебе одному будет скучно. Но раз я не нужен, пойду, пожалуй.

И он не спеша направился к двери. Если расчет верный, японец остановит его шагов через десять.

Мацуме боится. Вот только чего? По данным личного дела, он летает с детства. Ни в какие аварии не попадал. Критических ситуаций тоже не было. Все предельно гладко. Тогда что же?

Или он ошибся?

«Восемь, девять», — мысленно сосчитал Александр, приближаясь к двери.

— Погоди, — окликнул бортинженер.

Погребняк выдохнул и обернулся. Мацуме развернулся в его сторону, но смотрел все равно мимо. Не то на дверь за спиной Александра, не то вообще в никуда.

— Не уходи. Ты прав. Я опасаюсь.

Александр сделал шаг навстречу и, добавив в голос заботы, поинтересовался:

— Боишься космоса?

— Нет. — Мацуме снова развернул кресло и уткнулся в дисплей. — Нет, не космоса. У меня детство прошло в космосе.

— Как это? — заинтересовался Погребняк, хотя прекрасно знал «как это»: благо, все это было подробно расписано в личном деле.

— Мама работала на Юпитере. Станция «Амальтея-3». Кадзусе уже пошел в школу, учился. А меня мама брала с собой.

— Удивительная мама, — хмыкнул Александр. — Тогда ведь еще считали, что космические перелеты вредны для здоровья. Брать ребенка даже на орбиту было страшно. Или я путаю?

Мацуме помотал головой.

— Люди всегда чего-то пугаются. А бояться космоса очень просто. Он необъятен, огромен и непостижим. Из него может совершенно неожиданно выскочить кто угодно. А мы и не заметим, как он подбирается к нам. Жутко.

Японец нервно передернул плечами. После такой тирады, Александр уже обрадовался, что разговорил бортинженера. Но тот вдруг снова неожиданно замолк.

Погребняк ждал, боясь повести себя неверно, сказать что-то лишнее и спугнуть. Мацуме молчал. Заговорил он сам, так же неожиданно, как и смолк.

— Мама была ученым. Она не боялась ничего. Она была далека от обывательских страхов. У нее на все было абсолютно логичное объяснение. Даже на страхи. Страх космоса это, в первую очередь, страх перед неизвестностью.

— Это она тебе объяснила? — осторожно поинтересовался Александр.

Бортинженер качнул головой.

— Мне она объяснила мои страхи. А я не боялся космоса. Я боялся их. Я и сейчас их боюсь.

Последние слова прозвучали так, что в рубке на самом деле повеяло страхом. Александру стало не по себе.

— Кого «их»? — спросил он и снова напряженно облизнул губы.

— Пришельцев. Их было трое. Женщина, старик и девочка. Сначала стала приходить девочка. Наверное, это логично. Я сам был мальчишкой. Это было во второй мой полет. Мы летели на Землю. Мне было три с половиной года. Я играл в кают-компании. Она просто приходила и смотрела, как я играю. Мы не разговаривали. Когда я спросил кто она, девочка ушла. И уходила всегда, когда я спрашивал.

Он говорил тихо и совсем без эмоции. Фразы выходили какими-то бесцветными, обтекаемыми. И голос звучал монотонно. Под такой голос хорошо было бы засыпать.

— А потом она пришла и заговорила сама. Она спрашивала. Она никогда не рассказывала ничего. Только спрашивала. А когда спрашивал я, уходила. Меня это пугало, и я рассказал маме. Мама провела меня по всем отсекам. Показала, что на корабле никого нет. Объяснила, что мне это только кажется. Это галлюцинации. Она была убедительна.

— Ты поверил?

— Она была убедительна, — повторил Мацуме. — И на корабле на самом деле никого не было. Но от этого я не стал бояться меньше. С мамой мы больше об этом не говорили.

Бортинженер снова завис, стеклянно глядя в экран. Пауза тянулась. На этот раз не выдержал Александр.

— А остальные?

— Что? — японец чуть повернул голову. На мгновение показалось, что он сейчас посмотрит на Александра, но взгляд скользнул Погребняку лишь по коленкам.

— Ты сказал, их трое.

— Женщина пришла, когда мне было девять. В семье были проблемы. Я учился в школе. До летних каникул оставалось еще три месяца, но мама освободила меня от занятий и забрала с собой в очередную экспедицию. Мы летели к Юпитеру. Женщина пришла в каюту, когда не было мамы. Вошла, закрыла дверь и молча разделась. Догола.

Мацуме судорожно сглотнул. Голос его изменился, вибрировал от напряжения.

— Мне было девять лет. Я никогда не видел голой женщины. Если это галлюцинации, то как? Как я мог увидеть то, о чем представления не имел?

Он спрашивал, глядя в монитор, потому Александр предпочел промолчать, отнеся вопрос к риторическим.

— Старик появился еще позже. Они никогда не приходили вместе. Только по одному. И они никогда не приходят, когда я с кем-то. Потому я не люблю оставаться один. Пусть даже они галлюцинации. Я говорил с врачом.

— С братом?

— Нет, брат не знает. Я больше не хочу говорить об этом с родственниками. Думал, шизофрения. Врач сказал, нет. Никаких патологий, никаких ярко-выраженных отклонений. Врач говорит, космос так влияет. А что еще он может сказать? Он ведь и сам ничего не знает. Никто не знает. А они приходят до сих пор. И я не хочу этого.

Мацуме совсем сбился и замолчал.

Сумасшедший? Но если психиатр не выявил патологий… Хотя, в самом деле, что знают эти врачи о том, что происходит с человеком вне Земли? Да и гении все сумасшедшие.

— Извини, — сказал Александр.

— Ничего, — голос японца снова звучал ровно и бесцветно. — Все чего-то боятся. Кадзусе, например, боится внештатных ситуаций. После того случая с профессором Сервантесом. Ну, ты знаешь.

— Знаю, — с разгону ляпнул Погребняк и прикусил язык, но было поздно.

— А откуда ты это знаешь? — спросил Мацуме.

Даже теперь он не повернулся и не посмотрел собеседнику в лицо. И эта отстраненность действовала на нервы куда сильнее, чем если бы японец стал играть в гляделки.

— Он рассказывал, — соврал Александр.

Голос не дрогнул, и фальши в нем не было, но бортинженер помотал головой.

— Нет, он тебе не рассказывал. Но ты знаешь. Ты все про всех знаешь. Кто ты на самом деле и зачем ты здесь?

— Я офицер Агентства. Специалист по контакту с внеземными цивилизациями. Я не с «ними», — попытался пошутить Погребняк.

— Не с ними, — согласился Мацуме. — Но ты врешь. Даже если у тебя действительно такая должность, как ты сказал.

Александр напрягся. Надо же было так проколоться. Хотя прокол ничего не изменил, только подтвердил что-то, что давно уже зрело в голове инженера-гения.

— Не бойся. Я никому не скажу, — тихо сказал Мацуме экрану.

— Я не боюсь. И я тоже ничего никому не скажу.

— Боишься, — покачал головой японец. — Все боятся. У каждого свои «галлюцинации».

На этот раз Погребняк смолчал. Пусть даже Мацуме ему доверяет, пусть догадывается о нем больше чем надо и держит это при себе, пусть даже симпатизирует, но находиться в одном помещении с сумасшедшим, было неуютно.

— Можно спросить?

— Спрашивай, — разрешил Александр.

— Ты специалист по контактам с внеземными цивилизациями. Ты хоть раз видел пришельца?

Вопрос рубанул как серпом по горлу. Александр собирался ответить, но ответ застрял где-то на подходе и не шел секунду или даже две. Этого оказалось достаточно.

— Я так и думал, — непонятно сказал Мацуме и повернулся к двери.

Секундой позже пшикнуло, створка отползла в сторону. В рубку ввалился довольный жизнью Баркер.

Мацуме впервые посмотрел на Погребняка. Не в лицо, но все-таки где-то рядом, уж точно выше коленок:

— Пойдем обедать? — спросил он и поднялся с кресла.

Девятнадцатый день полета, 10:32. Относительное бортовое время. «Дальний-17»
Области, прилегающие к астероидному поясу, всегда считались опасными. Не потому, что, как показывали в фантастическом кино прошлого века, тут было не протолкнуться из-за огромных глыб, а прежде всего потому, что глыбы эти часто было очень трудно обнаружить. Среди пилотов-дальнобойщиков ходили слухи о черных астероидах, совершенно невидимой для радаров мелкой шрапнели, которая в считанные секунды могла нашпиговать корпус корабля, превратив его в дуршлаг. Истории эти, обильно украшенные различными подробностями, ходили из кабака в кабак и хорошо действовали на восторженных молодых дурочек, всегда падких на романтику дальних странствий. А какая же романтика без опасностей? Никакая.

Однако статистика говорила о том, что большую часть катастроф можно объяснить только человеческим фактором.

Но это было не романтично, совсем не романтично.

Однако все та же статистика говорила, что корабли гробились как раз в поясе. А погибший корабль это огромный экономический удар. Недополученная прибыль, расходы на строительство, топливный запас, обучение экипажа, компенсации семьям, страховые обязательства. Много всего.

Ну и люди, конечно. Мертвые тела.

Правда промышленные корпорации, которым на откуп были отданы крупные рудники Марса, Европы и Ганимеда, вспоминали о людях в последнюю очередь. Увы, мир больших барышей еще более чужд человеческой природе, чем открытый космос.

Корпорации так же вели широчайшие изыскания в самом астероидном поясе. Все, конечно, под патронажем государственного аппарата, но на деньги коммерческих предприятий. Условия для бизнеса, может быть, не совсем справедливые, зато очень выгодные.

Тут среди рыхлых астероидов, среди колких льдинок и огромных глыб работали большие исследовательские станции. Бурильные роботы, ученый корпус, транспортные корабли. Попасть на «Астероид-Дельта» было большой удачей для каждого научника. Высокие зарплаты, хорошие условия для работы. Правда, Богданов слыхал, что на таких «счастливчиков» коллеги смотрели косо. Как, собственно, на всех, кто погнался за длинным рублем, смотрят те, кто двигает науку из бескорыстных побуждений.

«Астероид-Дельта» выполнял так же еще одну, чрезвычайно важную работу. Станция поддерживала безопасный проход через пояс, контролировала расположение наиболее крупных и опасных каменюк, и изменяла их орбиты в случае необходимости.

Согласно полетному расписанию, «Дальний-17» вошел в коридор безопасности вчера, в ноль часов.

Богданов безвылазно сидел в рубке управления. Команда находилась на своих местах. Скучал только Погребняк. Специалисту по внеземным цивилизациям, согласно полетному расписанию, полагалось не вмешиваться. То есть, сиди и не мешай. Даже Баркер был при деле. На нем и на Кадзусе была проверка систем жизнеобеспечения и экстренной эвакуации. Последние должны были находиться в стопроцентной готовности. Бортмеханик держал на контроле всю электронику корабля, а Богданов в контакте с «Астероидом-Дельта» совершал маневрирование внутри коридора безопасности. Все его действия страховались автоматикой, а ее, в свою очередь, страховал Мацуме.

— «Дельта» «Дальнему», — прозвучало в наушниках. — Примите корректировки по курсу. Объект АГ-45/980 пройдет близко к нынешней траектории. Вам лучше уйти на два градуса по пятнадцатой гауссиане из предложенного пакета. Потом можно будет откорректировать движение и вернуться на старую траекторию.

— «Дальний» «Дельте», — ответил Богданов. — Выполняем предложенный маневр.

Он толкнул тумблер маневровых двигателей. Скорее разумом, нежели телом, ощутил тонкую вибрацию. Огромный корабль легко послушался. Числа на экране изменились. Веер траекторий в соседнем окне дрогнул. Наименее вероятные кривые побледнели, сделались прозрачными. Красным горела текущая гауссиана, бледно-синим наиболее вероятные, близкие. Желтым, тревожным цветом подсвечивались возможные аварийные траектории.

Когда-то управление кораблями было сенсорным. Пилот управлял кораблем, просто касаясь каких-то точек на специальном, трехмерном мониторе. Потом последовала череда катастроф, и в результате расследования стало ясно, что сенсорное управление крайне чувствительно к атмосферным показателям внутри корабля. Влажность, давление, задымленность. В экстренной ситуации управление становилось крайне затруднительно.

— «Дельта» «Дальнему», — снова отозвался диспетчер. — Объект АГ-45/980 пройдет в прямой видимости на восемьдесят два градуса по продольной оси. Расстояние…

Богданов вывел проектор внешнего обзора, выставил ориентиры и послал изображение на все мониторы корабля. В относительной пустоте коридора безопасности встреча с метеоритом, да еще, судя по номеру, крупным, зрелище редкостное. По крайней мере, сам Игорь не мог смотреть на него без внутреннего трепета.

Подсвеченный далеким, но все же ярким Солнцем, огромный перекрученный смерзшийся кусок камня, тяжело вращаясь, выплыл из темноты. Было видно, как какой-то транспортник проходит сильно в стороне, буквально прижавшись к границе коридора. Богданов знал, что там безопасней, но так позориться на виду у научной станции не стал. Вот еще! Он ведет не какую-то баржу. А настоящий межзвездный крейсер!

Тени, стремительно перемещаясь по астероиду, создавали иллюзию движения на его поверхности. Но Богданов знал, исследовать каменюку в пределах коридора никто не станет. Слишком легко можно было изменить его траекторию, и тогда жди беды.

— Капитан, — послышался голос Мацуме. — Я тут посмотрел на показатели… Камешек не из простых.

— Что там?

— Редкоземье, судя по всему.

Насыщенность астероида редкоземельными элементами объясняло его появление в коридоре. Научники, видимо, хотели заполучить ценный экспонат в свои лапы, потому и вытащили объект АГ-45/980 в зону, где могли легко контролировать его перемещения.

Неожиданно для самого себя Игорь вспомнил Катерину. Видела бы она сейчас все это дивное великолепие. Что бы сказала? Как отреагировала?

Нет, конечно, огромное количество видеоматериалов было посвящено космосу. Учебные программы позволяли в деталях рассмотреть и дальние планеты, и астероиды, и кометы. Все, что угодно пытливому уму. Но много ли желающих? Да и никакая трехмерная картинка не передает этого ощущения, когда огромный, невероятно древний камень проплывает от тебя в каком-то десятке километров. Конечно, через вакуум вибрации не передаются, но у каждого, и Богданов это точно знал, по телу бежали мурашки и, казалось, весь корпус корабля содрогается от неслышимого гула издаваемого каменюкой. Игорь даже приложил ладонь к переборке, чтобы унять разыгравшееся воображение.

Холод железа подействовал успокаивающе.

— «Дельта» «Дальнему», вы можете выполнить корректировку траектории и встать на прежний эшелон. Необходимости для маневра нет.

Это означало, что коридор безопасности практически пуст, и они могли идти по той гауссиане, в пределах которой находились. Богданов без нужды тратить топливо не стал.

— «Дальний» «Дельте», остаемся на текущей траектории.

— «Дельта» «Дальнему», вас поняли. Рекомендуем обратить особое внимание на сектор семь относительной сферы. Там возможно появление небольших объектов. Уровень опасности ниже среднего. Ведем вас по маршруту.

— Спасибо, «Дельта».

На этом контакт с научной базой прервался.

Предупреждение относительно седьмого сектора было не лишним. Небольшие астероиды научники держать под контролем не могли, но могли со значительной долей вероятности предсказывать их появление. То, что уровень опасности был ниже среднего, означало, скорее всего, остатки кометного тела, раздробленного в поясе. Лед, смерзшиеся газы, движущиеся хаотично. Весьма малая угроза для корабля, но все же стоило проявить осторожность.

Богданов немного поработал с двигателями ориентировки.

В принципе, на случай контакта с небольшими астероидами была предусмотрена нехитрая защита. Разгерметизация специальных капсул должна была отклонить траекторию камней в сторону. Надеяться только на это, впрочем, не стоило. Корабль хорошо защищен лишь тогда, когда все системы работают нормально.

Игорь вызвал команду.

— Мы проходим коридор в штатном режиме. Разрешаю покинуть свои места. Дежурства по обычному расписанию.

Он сам снял с себя датчики, отлепил ниточку микрофона от щеки. Напряжение, охватившее его на подходе к поясу астероидов, отступило. В каком-то смысле Игорь был даже раздосадован. За долгие дни безделья он успел соскучиться по настоящей работе.

Игорь потянулся. Неведомо зачем вытащил из небольшой папки пластиковые карточки с полетными инструкциями и заданием. Пробежал глазами заученное наизусть, будто искал что-то незамеченное ранее. Пустое. Все по-прежнему.

Радовало только то, что до Юпитера оставалось уже совсем немного. Скоро начнется суета с вычислением причальных орбит. Слалом между многочисленными спутниками планеты-гиганта. Торможение.

Он уже совсем было развернулся, чтобы покинуть рубку, как вдруг ожил динамик.

— «Дельта» «Дальнему», внимание!

— «Дальний» на связи. — Игорь вздрогнул и от неожиданно накатившего волнения не сразу справился с микрофоном.

— Грузовой корабль «Эрц пинсель» подал сигнал бедствия.

«Как вы судно назовете…» — некстати всплыло у Богданова в голове.

— Ближе вас никого нет. Связь с кораблем потеряна. Чтобы снарядить спасательную экспедицию у нас уйдет время.

Диспетчер продолжил после паузы.

— Я знаю, что согласно особому предписанию, вы не можете привлекаться к каким-либо процедурам… Но просто ближе вас…

— «Дальний» «Дельте», — отозвался Богданов. — Тормозить корабль не представляется возможным. Возможностей к стыковке в космосе не имеем.

Тут Игорь немного слукавил, возможности были. Но не в середине астероидного пояса, с неведомо как и кем управляемым грузовиком.

— «Дельта» «Дальнему», все понимаем. Но боюсь, что времени нет совсем. У вас есть челнок…

Снова повисла неловкая пауза.

«Они там совсем с ума посходили! — раздраженно подумал Игорь. — Я им что, Служба Спасения?»

Вообще спасательными экспедициями в своей зоне ответственности должны были заниматься именно научники. Для этого они и были тут поставлены, для этого и пользовались всеми возможными льготами. И шаттлы у них на «Астероиде-Дельта» имелись свои, никак не хуже тех, что были у Богданова.

Словно прочитав мысли капитана, снова ожил динамик. Голос изменился.

— Ах, оставьте, говорю вам! — Это было сказано куда-то в сторону от микрофона. — Алло! Кто там?

— Капитан Игорь Богданов, «Дальний-17». Спец-миссия. С кем я говорю?

— Это профессор Валуев. Аркадий Сергеевич, — воображение мигом нарисовало эдакого седого Курчатова, почему-то в криво сидящих очках. — У нас ЧП, понимаете? Мы никак не можем послать шаттл. Это совершенно невозможно. Я не могу говорить, видите ли… Но это ЧП.

— У вас один челнок?

— Нет, но это чрезвычайная ситуация. Очень сложная. Мы никак не можем послать шаттл…

Судя по звукам, у профессора отобрали микрофон. Вернулся прежний голос:

— Грузовое судно потеряло управление. Сейчас дрейфует в сторону границы коридора.

Это меняло дело. Круто меняло. Если «Астероид-Дельта» не в состоянии помочь гибнущему грузовику, что бы ни было тому виной, разбираться сейчас получалось не с руки.

Богданов переключился на внутреннюю связь.

— Внимание экипажу. Поступил сигнал бедствия с грузовика… — Игорь замялся, пытаясь вспомнить дурное название, но потом плюнул. — Мы находимся ближе остальных. Диспетчер «Дельты» обратился к нам за помощью. Ваше мнение?

— Надо идти. Это космос, — ответил Баркер.

— Поддерживаю, — лаконично отозвался Кадзусе.

— Шаттл будет готов к старту через десять минут, — вместо ответа сказал Мацуме. — Но запас топлива только для орбитальных маневров. Судя по тому, что я вижу, на миссию хватит. Но не больше.

— Топливо мы получим на Юпитере, — сказал Богданов.

— Тогда, я не против. — В голосе японца Игорь уловил некоторую неуверенность.

— Бортинженер остается на корабле. Мне понадобится уверенный контроль со стороны…

— А мое мнение никого не интересует? — подал голос Погребняк.

«Черт!» — ругнулся про себя Игорь и ответил:

— Прошу прощения, Александр. Что вы думаете на этот счет?

— Спасать грузовики не наша миссия, господа. Это дело «Дельты». И я категорически против.

— Может быть, вы не поняли, Александр, — как можно мягче сказал Богданов. — Это не автоматический грузовик. Там есть экипаж. Возможно, им нужна медицинская помощь. Корабль дрейфует в опасную зону. Управления нет. Они могут погибнуть.

— Я не идиот. Я все прекрасно понимаю, Игорь. Но наша экспедиция не подразумевает игры в Супермена. Хочу вам напомнить об ответственности…

— Спасибо за напоминание, — перебил его Богданов. — Но капитан корабля я, и ответственность лежит на мне. Большинство голосов экипажа за спасательную экспедицию, как я понимаю. Бортинженер, приказываю подготовить челнок.

— Уже, — коротко отозвался японец.

— Баркер и Кадзусе, скафандры.

— Есть…

— Управление челноком беру на себя.

— Капитан, я буду вынужден подать рапорт, — холодно отозвался Погребняк.

— Это ваше право. Тем более, что в мое отсутствие замещать меня будете вы, Александр. — Богданов говорил быстро, переключившись на мобильную связь. — Мацуме, на вас причальные процедуры. Возможно, у нас не будет возможности думать об этом.

— Так точно. — Игорь буквально увидел, как маленький японец делает короткий поклон в своей рубке. Традиции…

— Готовность номер один.

На бегу застегивая комбинезон, Игорь понял, что не сообщил на «Дельту», о своем решении.

— Мацуме, отправьте сообщение базе о том, что мы…

— Сделано, — ответил бортинженер.

В выходной блок капитан влетел, слегка запыхавшись. Поймал на себе неодобрительный взгляд Баркера.

Кадзусе уже закрывал прозрачный колпак скафандра.

Стараясь унять сердцебиение, Богданов выдвинул стойку со своим скафандром. Новенький «Орлан-312М» приятно зашелестел серебристой тканью.

— Торопливость важна только при ловле блох, — напомнил ему американец. — Шаттл будет готов через две минуты. А без проверки костюмов я вас отсюда не выпущу… Так что делаем все аккуратно.

Игорь не ответил.

Вскоре они уже пристегивались к креслам челнока. В шаттле искусственная гравитация не действовала. Переход к невесомости был несколько неожиданным, но Богданов быстро адаптировался.

В ушах зазвучал голос бортинженера.

— Створ герметизирован. Размыкание прошло успешно. Тормоз створа снят. Отстрел через три, два, одну.

Пиропатроны упруго толкнули челнок в пустоту. Игорь увидел сквозь смотровой иллюминатор, как поплыло в сторону облако замерзшего сжатого воздуха. Громада «Дальнего-17» ушла куда-то вверх и в сторону. Богданов положил руки на панель управления. Мягкий «Орлан» позволял легко управлять шаттлом. Скафандр скорее планетарный, такой лучше не использовать в открытом космосе, нахватаешься рентген. Защита была принесена в жертву мобильности. Но для спасательной экспедиции — лучше не придумаешь.

Челнок ожил, нырнул вниз. Далекая звездочка грузовика, того самого, что испуганно шарахнулся от объекта АГ-45/980, крутанулась, сделала пируэт, остановилась по центру обзорной панели и стала приближаться.

Богданов начал торможение загодя. Несколько коротких импульсов и чужой корабль прекратил стремительно увеличиваться в размерах. Еще один удар маневровых, и шаттл сместился в сторону. Вышло до того лихо, что Баркер аж крякнул. Работая только маневровыми двигателями, Игорь выровнял вращение челнока и грузовика, отдал приказ автоматике на стыковку.

Шаттл легко пристал к причальному комингсу. Лязгнули стыковочные тормоза. Но шипения пневматики, выравнивающей давление в шлюзе, не было слышно.

Кадзусе поморщился и нехорошо посмотрел на Богданова.

Оба молча проверили соединение шлема. Неработающая пневматика могла означать только одно. Внутри грузовик разгерметизирован.

Игорь отдал приказ, открыть люк. Однако автоматика корабля никак не отреагировала.

— Придется вручную…

Они перешли в тамбур. Втроем, да еще в скафандрах, тут было тесно.

— Капитан, это Мацуме, — через шипение помех донесся голос бортинженера. — У вас очень мало времени. Грузовик уходит из коридора.

— Сколько?

— Думаю, минут пять, максимум десять.

Богданов взмок. Пять минут это мало! Очень мало.

— Открываем!

Баркер с Игорем ухватились за рычаги, потянули вниз. Кадзусе уперся в люк ладонями. Здоровенная створка нехотя распахнулась.

Первое, что бросилось в глаза — ужасная теснота. И без того узкий коридор был плотно заставлен синими большими ящиками, накрепко зафиксированными в стойках. Через коридор, потревоженная ворвавшимся внутрь коридора воздухом из переходного шлюза, кувыркалась маленькая игрушечная кукла. Барби или что-то подобное. Длинные гладкие ноги, расставленные в разные стороны руки, прическа как со страниц модного журнала…

Увидев куклу, Кадзусе окаменел. Через прозрачный колпак шлема Богданов разглядел его глаза…

Детей на грузовике быть не могло! Но игрушка была детская.

— Вперед, у нас мало времени, быстро осмотреть все отсеки…

В шлемофоне снова зашуршал Мацуме.

— Капитан, мне удалось подключиться к автоматике грузовика. Судно быстро теряет атмосферу. Четырнадцать процентов от нормы. Разгерметизация, я уверен. Но вряд ли ударная. Экипаж мог успеть со скафандрами…

— Слышали? — крикнул Игорь Баркеру и Кадзусе. — Поторопимся! Я в рубку, Кадзусе в жилые отсеки, Кларк грузовые…

Они двинулись по коридору настолько быстро, насколько это позволяла невесомость. Кларк быстрее всех добрался до переходной шахты и нырнул куда-то вниз. Кадзусе свернул по коридору направо, а Богданов попытался подняться в рубку управления, но дорогу ему преградил застрявший подъемник. Игорь оттолкнулся ногами и точно уложился в распахнутый створ винтовой лестницы, габариты которой едва-едва позволяли протиснуться человеку в скафандре. Со свободным местом на грузовике было туго. Все возможное пространство отводилось под груз. Экономия в первую очередь сказывалась на экипаже.

Дверь, ведущая в пилотную, была наполовину закрыта и чуть перекошена.

«Да что тут случилось-то?» — взволнованно подумал Игорь, упираясь в створку плечом. Надавил. От напряжения, тревожно мигнул оранжевым индикатор усиленного экзоскелета в скафандре. Дверь подалась, завибрировала и ушла в паз.

Богданов забрался в рубку.

Капитана он увидел сразу. Тот безвольно парил в облаке маленьких красных шариков. Седая борода острым клином смотрела куда-то вверх. Жестко выпотрошенное кресло торчало в разные стороны пружинами и рваным пластиком. Большая часть мониторов погасла, уцелевшие мигали тревожным красным. Проверять было уже нечего, но Игорь все же подплыл ближе, тронул тело. Мертвец, словно только этого и ждал, тряпичной куклой сложился пополам и поплыл к противоположенной стене. Это движение было таким резким, таким неожиданным, что Игорь вздрогнул. На мгновение ему показалось… Но нет, капитан был мертв. Из развороченной грудной клетки обильно посыпались, отмечая траекторию покойника, кровяные шарики.

— Мацуме, это капитан. Сколько людей зарегистрировано на борту?

— Трое, — через помехи ответил японец. — Напоминаю о том, что грузовик уходит из коридора.

— Спасибо… Баркер, Кадзусе где-то на корабле должно быть еще двое.

— В грузовом пусто, — отозвался Кларк. — Груз сильно поврежден. Такое ощущение, что тут что-то рвануло.

— В жилых отсеках очень трудно что-либо найти. Сильные разрушения и очень много посторонних предметов.

— Времени мало, поторопитесь.

— Направляюсь на помощь к доктору, — отрапортовал Баркер.

— Подтверждаю, — сказал Богданов и подплыл к пульту.

Скорбная обязанность капитана спасательной команды — забрать бортовой журнал. Игорь откинул прозрачный лючок служебной панели. Ударил кулаком в стеклянный предохранительный колпак и нажал красную кнопку, что располагалась под ним. Из щелей в нижней части пульта управления дунул дымок, и панель укрывавшая блоки основного компьютера отлетела в сторону. Игорь дернул на себя два синих держателя и плоская оранжевая коробочка бортового журнала выпала на ладонь. Протискиваясь через дверь, Богданов обернулся. Мертвый капитан смотрел вслед.

Игорь на миг прижал ладонь к колпаку скафандра, отдавая честь.

Выбравшись в главный коридор, он встретил Кадзусе.

— Ну что?

— Двое мужчин, — ответил тот. — У одного сломана шея. Другой успел забраться в скафандр. Но это не помогло…

— То есть?

— Не могу сказать точно. — Кадзусе отвел глаза в сторону. — Но скафандр был испорчен.

— Как это?

Из проема подъемной шахты вынырнул Баркер и сухо пояснил:

— Скафандр взрезан. Рабочим ножом. Жилой отсек разгромлен. Они дрались…

— Дрались?

— Да. За скафандр.

Вероятно, у Богданова были совсем уж шальные глаза. Кадзусе вздохнул и кивнул: да, мол, все подтверждаю.

— Сначала один завладел скафандром, потом другой ему его вскрыл. Тогда первый сломал парню шею. Экзоскелет, сам понимаешь… А потом и сам задохнулся.

Игорь зажмурился и стиснул зубы.

«Что б вам провалиться! — подумал он про диспетчера „Дельты“. — Что б вам всем сгореть!»

— На челнок…

Они молча вошли в шлюз. На выходе Богданов обернулся и снова увидел летящую через коридор Барби. Длинные ноги, прическа, миленькое личико. Кукла до неприятного остро напомнила ему Катерину. Это сходство, неуместное и нелепое, неожиданно больно царапнуло по сердцу.

Люк закрылся.

Шаттл отстыковался от грузовика на самой границе безопасной зоны.

«Эрц пинсель», медленно вращаясь, уходил во тьму, в мешанину астероидов и льда, становясь навеки частью Пояса… Летящий в пустоте склеп.

«Дурной знак, — нехотя признал Игорь. — Дурной».

Девятнадцатый день полета, 18:27. Относительное бортовое время. «Дальний-17»
С мертвого грузовика капитан вернулся со стеклянными глазами. И хотя, надо отдать ему должное, распоряжения давал четко, по делу, а управление кораблем взял на себя, как ни в чем не бывало, бодаться с ним в таком состоянии Александру не хотелось. Да и опасно это. Пояс астероидов — не лучшее место для выяснения отношений. Тут от капитана требуется сосредоточенность, а не нервозность. Не то, неровен час, еще одной мертвой грудой железа станет больше.

Обедать ходили поодиночке. Слишком напряженным оказался маршрут. К вечеру стало легче. И хотя довериться автопилоту Богданов не рискнул, на ужин он совершенно спокойно отпустил Александра, Кадзусе и Баркера разом.

Впрочем, разговор не клеился. Кларк с доктором, вопреки обыкновению, даже не перешучивались. Баркер был мрачен. С лица японца не сходила задумчивость, даже когда он извлек фляжку.

— Я смотрю, ты не только шоколад любишь, — впервые ухмыльнулся Кларк.

Кадзусе пожал плечами. Тонкие пальцы японца свернули пробку. Из фляжки в стакан полилось прозрачное.

— Будете?

Баркер кивнул. Александр тоже не стал сопротивляться, когда доктор и ему подставил стакан, плеснул на два пальца. Лишь повел ноздрями, ловя резкий запах.

— Что это? — спросил отстраненно.

— Саке.

— Распитие алкогольных напитков на борту корабля запрещено установленными правилами, — казенно пробубнил Александр.

— Знаешь, Алекс, правила не предписывают мне выходить в безвоздушное пространство, чтобы понаблюдать за трупами.

— Вот уж не думал, что вид мертвеца может шокировать врача.

— Во-первых, я не патологоанатом, — задумчиво произнес Кадзусе. — Во-вторых, меня не шокирует вид трупа. Но знать, что ты мог сохранить человеку жизнь и опоздал…

Японец замолчал и приложился к стакану. Александр наблюдал, как доктор проглатывает половину его прозрачного содержимого, как набрасывается затем на еду.

Баркер последовал его примеру. Несмотря на нехилые габариты, пил он как-то неумело, пригубляя маленькими глоточками.

«Сколько не объединяй народы, не рушь границы, не снимай языковые барьеры, а менталитет так просто не вытравишь, — пришла мысль. — Все равно мы разные. Есть особенности культуры, восприятия. Есть традиции. Вон, даже пьем по-разному».

Александр поднял стакан и осушил залпом. Выдохнул. Саке он раньше никогда не пил. Как-то не довелось. Хваленый рисовый напиток на вкус оказался отвратительным. Больше всего походил на теплую, разбавленную водку.

— Никому бы вы ничего не спасли, — буркнул Александр, принимаясь за еду. — Заранее было ясно, что это бесполезно. Научники накосячили, искали с кем вину распополамить. Вот и нашли нашего капитана. Только тут они дважды промахнулись. За то, что нас с курса сдернули, у них проблем только прибавится.

Баркер поглядел на Погребняка, хмыкнул:

— Тебя как будто это радует?

— Мне как будто это безразлично, — в тон ему отозвался Александр. — Меня другое волнует.

И он замолчал, покручивая в пальцах пустой стакан. Пауза получилась долгой. Кларк спокойно вернулся к еде, будто его ничего больше и не трогало. Кадзусе тоже пытался сохранить отстраненный вид, но все же сдался.

— И что же, позволь спросить?

— Здоровье экипажа. Мы как-то говорили с тобой об этом. Так вот оно волнует не только тебя.

Японец склонил голову в полупоклоне.

— Сегодня, как мне кажется, экипаж показал здоровую сплоченность и сработал как единый организм.

Александр покачал головой.

— Если сегодня всем членам экипажа можно было ставить одинаковый диагноз, это не значит, что все здоровы.

— О чем ты?

По глазам японца было видно, что он обо всем догадывается, но боится признаться в этом даже себе. Баркер тоже отвлекся от тарелки, сидел и смотрел поочередно, то на Кадзусе, то на Погребняка, но влезать в разговор не спешил. Они ждали.

Можно было пожалеть обоих и сыграть в дипломатию, но Александр решил бить наотмашь.

— Я о сегодняшней выходке, — жестко произнес он. — Я о капитане, который вместо того, чтобы принимать решение, играет в демократию и устраивает голосование. Я об экипаже, который единодушно поддерживает и реализовывает бредовую, бесполезную и совершенно иррациональную идею.

— Люди были в опасности, — упрямо отрезал Кадзусе.

— Люди были мертвы.

— Мы не могли знать это наверняка, Алекс. А человеческая жизнь бесценна.

Кровь прилила к голове. Александр стиснул челюсти, чтобы не сорваться. Мысленно сосчитал до пяти. Попытался продолжить так же твердо и холодно, но в голос все равно просочился сарказм.

— Бесценна? Полно тебе. Я слышал эту туфту еще в школе. Давай не будем про слезинки ребенка. Каждая жизнь имеет цену. Тебе нужны доказательства? Пожалуйста. Ты знаешь, сколько стоит корабль, на котором мы летим? Ты знаешь, сколько стоит преобразователь Хольдермана? А если учесть, что это преобразователь последней модификации — по всей видимости, единственной рабочей модификации, что таких преобразователей всего два…

— К чему ты это?

— Ты знаешь, сколько стоит сопровождение нашей экспедиции? Сколько стоит подготовка экипажа? Ты знаешь, что только над подбором экипажа, над тем, чтобы собрать нас пятерых на этой посудине, полгода работал отдел в полсотни человек. И это не тетки из кадрового агентства, это специалисты высочайшего уровня. Ты представляешь масштабы затрат на наш полет?

— Я представляю, — вклинился Баркер, оттесняя японца. — Дальше что?

— Хорошо, — злорадно процедил Александр. — Тогда второй вопрос: тебе известна цель нашей экспедиции?

— Как всем.

— Великолепно. И что мы получаем в итоге? В нас пятерых, в нашу экспедицию вложены миллиарды. От результатов нашей экспедиции будет зависеть будущее человечества. А мы, не успев выполнить еще ни одной из поставленных задач, рискуем всем по обоюдному согласию. И ради чего?

— Саша, разреши поинтересоваться, в который раз ты участвуешь в подобного рода экспедиции? — набычился Баркер.

— Это имеет значение?

— И все же?

— В подобного рода экспедиции, — отчеканил Александр, — я участвую первый раз. Как и любой другой из членов нашей экспедиции. По той простой причине, что это первая в истории человечества экспедиция подобного рода.

«Не так, — пронеслось в голове. — Он военный, с ним надо иначе».

— Я не об этом, Саша. Здесь космос и…

Александр зло шарахнул пустым стаканом по столу, обрывая Баркера на полуслове.

— И я не об этом, Кларк. Ты знаешь, что такое устав. Не мне тебе это объяснять. Устав предполагает принятие решения командиром и беспрекословное следование этому решению подчиненных. Устав не предполагает демократии.

Баркер, хотевший было что-то сказать, запнулся.

— Далее, — продолжил Александр. — Командир отряда несет ответственность за свой отряд. И силами этого отряда выполняет задачи, поставленные высшим руководством. Что получится, если каждый командир начнет плевать на поставленные задачи и бежать спасать мир, который, кстати говоря, об этом не просит?

Александр поймал себя на том, что голос его звучит чеканно, будто он вбивает каждое слово в голову Кларка. Да, наверное, с ним так и надо.

— Скажи мне, в чем я не прав, Кларк? Только не говори про бесценность жизни. Мы уже посчитали, сколько мы стоим. Если хочешь, можно прикинуть, сколько стоит старое грузовое судно вместе с грузом и тремя обормотами, которые его транспортируют.

Баркер молча, фильтровал сказанное. В нем явно боролись две правды.

— И все же, Алекс, — снова подал голос японец. — Жизнь бесценна. Как бы ты не вдавался в арифметику. С точки зрения родных этих бедолаг…

— А с точки зрения твоих родных, твоя жизнь чего-то стоит? — парировал Погребняк. — Только те, как ты выразился, бедолаги уже мертвы, и с их близкими все понятно. А ты сегодня имел все шансы точно так же отправиться на тот свет. Причем ни за что, за сиюминутную иллюзию нужности. Что бы сказали на это твои близкие?

Доктор не ответил. Лишь покачал головой.

— Ты не прав. Чисто по-человечески.

— А мне плевать. У нас есть задачи, которым мы следуем, приказы, которым подчиняемся. Мы можем подвинуть человечество на новую ступень истории, а вы рискуете всем непонятно ради чего.

Японец грустно улыбался и качал головой, все больше напоминая китайского болванчика.

— Это гордыня. Ради того, чтобы наши имена вписали в историю…

— Не подгоняй все под свое мировосприятие, док. Не ради того, чтобы наши имена вписали в историю. А ради этой истории. Ради того, чтобы население Земли завтра шагнуло в завтра, а не топталось во вчера.

Александр резко поднялся и вышел. Сзади донесся лишь пшик закрывающейся двери и тишина.

В коридоре, казалось, было прохладно. Только казалось. Он знал, что, на самом деле, это невозможно: бортовые компьютеры поддерживают единую температуру во всех жилых отсеках. Но ощущение не покидало. Видимо, спор вышел более чем жарким.

Зато он достиг своего. Зерно сомнения посеяно. Во всяком случае, он очень на это надеялся. А что из него прорастет… Посмотрим, когда капитан в другой раз решит устроить голосование, разделив свою ответственность с командой.

Александр хищно ухмыльнулся и направился в каюту.

Двадцать восьмой день полета, 20:03. Относительное бортовое время. «Дальний-17»
Настроение не задалось с самого утра, и к вечеру Александр смотрел на сокамерников с тщательно скрываемой ненавистью.

«Сокамерники». Это слово возникло где-то на третью неделю полета, кажется, уже после прохода через пояс астероидов. Спонтанно появившееся, оно плотно застряло в голове, сделав ненужными все другие определения. Зачем?

Конечно «Дальний-17» можно было расценивать как временное прибежище или транспортное средство, но Александр отчетливо видел в нем тюрьму. А как еще назвать полый кусок железа, в котором на определенный срок заперто несколько человек? Замкнутую систему, из которой нет выхода?

В этом свете остальные члены экипажа могли превратиться либо в сокамерников, либо в надсмотрщиков. Но на надсмотрщика не тянул даже капитан. Этот вызывал отдельные вспышки ярости.

По счастью Александр контролировал свою злость и ни на кого не кидался. Даже виду не подавал, только мило улыбался сквозь зубы. Вот как теперь. Хотя желание возникало не просто броситься и наорать, а, в некоторых случаях, свернуть шею.

Погребняк поглядел на Богданова и почувствовал, как покалывает в подушечках пальцев. Идея свернуть шею стала почти материальной. Александр быстро облизнул губы.

Интересно, по каким критериям их подбирали? Почему экипажем «Дальнего» стали именно эти четверо? И кто и по какой причине решил, что курировать экспедицию от Агентства должен именно он?

Александр никогда не жаловался на выдержку, но сейчас чувствовал: еще немного и она его подведет.

Месяц в замкнутом пространстве.

Месяц одни и те же рожи. Четыре опостылевшие физиономии, про каждую из которых он знал почти все. И если в первые дни полета за каждым виделась загадка, характер, то теперь они превратились для Погребняка в маски, застывшие в своей предсказуемости.

Месяц практически никакого общения с внешним миром. Только голос невидимого Даниила из ЦУПа в динамике, да говнюки-научники, на которых их переключили для прохождения пояса астероидов.

Месяц отсутствия земли под ногами и неба над головой.

Лишь холодная чернота в иллюминаторе.

И можно сколько угодно вбивать себе в голову, что рядом Солнце и родная Земля, а там, дальше, необъятный космос. Все это абстракция, даже если и правда. Реально только то, что видит и ощущает человек. А он видит черную пустоту, в которой нет ничего, даже воздуха. Какая к чертовой бабушке бесконечность, если там даже низа и верха нет.

Сегодня Александр ощущал эту пустоту особенно остро. И мрак космоса, кажется, затекал через переборки внутрь корабля, блуждал незамеченным по коридорам, втекал внутрь Погребняка, заставляя ненавидеть тех, кто все это время болтались рядом.

Он снова поспешно облизнул губы. Может, при подборе команды все же была допущена ошибка, и ему здесь просто не место?

С другой стороны, он ведь никого не убил и даже не покалечил. Внешне он абсолютно спокоен и адекватен. Хотя понимание того, как можно убить кого-то, например, за скафандр, уже есть. Но ведь это только понимание. Те, бедолаги с погибшего товарняка в поясе астероидов, их ведь тоже гоняли на совместимость. Долго подбирали, тестировали, прежде чем свести вместе. И когда их сажали в лохань под название «Эрц пинсель» никто не думал, что они перегрызут друг другу глотки.

Можно конечно сослаться на инопланетян, но ведь он, Погребняк, как никто другой знает, что инопланетян нет. Уж в пределах Солнечной системы их точно не существует. И внутри того, кого Агентство назвало инопланетянином, живет не чахоточный гуманоид с огромными лобными долями и глазами, как у приговоренного к казни еврея. В нем живет обычный человек, у которого просто сорвало крышу. От стабильности, от спокойствия, от сытого постоянства.

Инопланетян нет. Есть люди, даже если они ведут себя, как звери.

И внутри него просто человек. Готовый сорваться, но человек. Вот только звереет он здесь, в безвоздушной черноте, не от стабильности. Нет. И команда «Эрц пинселя» вряд ли могла пожаловаться на спокойную работу и размеренную жизнь. Тут другие причины.

Просто у людей в космосе съезжают крыши. Не на орбите, где руку протяни — Земля, а в настоящем космосе. Хотя по-честному они в нем пока и не были. Это еще предстоит.

Погребняк зябко повел плечами и посмотрел на центральный иллюминатор, по которому расползался полосатый бок Юпитера. Только руку протяни…

Александр ухмыльнулся. Иллюзия. На орбиту Юпитера «Дальний» еще не вышел, но планета находилась гораздо ближе, чем могло показаться при взгляде в иллюминатор. Просто капитан погасил его прозрачность и проецировал на него, как на экран, планету.

Впрочем, догадаться о том, что это проекция, а не живое изображение, было несложно. Помимо Юпитера там светились координаты ключевых точек траектории захода на орбиту, чего в реальной жизни точно быть не могло.

— ЦУП «Дальнему-17», — ожил динамик. — Ответьте.

Александр поглядел на Богданова. Капитан выводил голос оператора на трансляцию в исключительных случаях. По большинству вопросов общался с Даниилом сам, без лишних ушей.

— «Дальний-17», — отозвался Игорь. — Богданов.

— Доложите обстановку.

Игорь бросил беглый взгляд на экран. Координаты мерцали зеленым. Под каждым столбиком цифр светилась надпись auto.

— Подходим к Юпитеру согласно летному графику. Траектория захода на орбиту выстроена, координаты захвачены. Управление автоматическое. Бортовое время двадцать часов одиннадцать минут. Ориентировочное время начала захода на орбиту двадцать один час пятьдесят три минуты по бортовому.

Богданов чеканил фразы как по написанному. А может по написанному и чеканил. Во всяком случае, шпаргалка, описывающая порядок действий пилота при взлете, посадке, выходе на орбиту над приборной панелью висела.

Позаимствованные у земных летчиков чек-листы в космосе выглядели жутким атавизмом, но пилотами активно использовались. Возможно, эти памятки и вправду кому-то помогали. А быть может, это была просто дань традиции. Александр слышал как-то от одного астронавта, что такая бумажка приносит удачу. Пёс его знает. Глубже Погребняк в пилотский фольклор не забирался.

— Контрольное время до выхода на орбиту — час пятьдесят две. Состояние экипажа… — Капитан сделал паузу и посмотрел почему-то на Александра. Тот сверкнул приклеенной улыбкой. — Удовлетворительное. Экипаж «Дальнего-17» благодарит ЦУП за проделанную работу, — закончил чеканить Богданов и добавил уже совсем другим тоном: — Спасибо, Даниил.

Последняя фраза выбивалась из протокола, как и последовавшие за ней аплодисменты. Первым захлопал Кадзусе, удивительно интеллигентно с благодарной улыбкой. Его поддержал Баркер. Кларк хлопал мощно, ладони сшибались с таким звуком, что можно было бы только его аплодисментами покрыть зал Большого театра. Мацуме хлопал на порядок тише, словно шелестел ветер, заблудившийся в ветвях. Команда не просто благодарила ЦУП, астронавты прощались с Землей.

Александр нехотя хлопнул пару раз в ладоши, поддерживая всеобщий выплеск эмоций. Слава богу, аплодисменты пошли на спад, и долго фиглярствовать не пришлось.

По протоколу, ЦУП проболтается на связи еще час в фоновом режиме. Потом «Дальний» подцепят ребята с одной из орбитальных станций Юпитера и будут контролировать до тех пор, пока корабль осуществит прогрев и стартанет за пределы Солнечной системы. Что будет дальше, не знает никто. Но Даниил на связь, скорее всего, уже не выйдет, так что «голос Земли» экипаж слышит последний раз.

Никаких сантиментов по этому поводу Александр не испытывал. В отличие от сокамерников.

Баркер в свое время был неправ, предположив, что в космической экспедиции Погребняк участвует впервые. Не впервые. Но чутье Кларка не подвело, чувствовал потомок американцев, что все традиции и романтизация космоса Александру отвратительны. Не такой он толстокожий, этот инструктор по выживанию, каким кажется.

Что будет дальше, Александр знал. Последняя почта с земли, как и способ ее «прочтения», тоже были традицией. И эта традиция, на взгляд Александра, отдавала розовыми соплями примерно так же, как традиция встречать человека в его день рождения толпой в темной комнате с воплем «сюрприз!» или петь на устаревшем уже полсотни лет языке happy birthday to you.

— Спасибо, «Дальний», — мягко сообщил динамик. — Ваша почта доставлена. А я прощаюсь с вами. Счастливого пути.

Тихо щелкнуло. ЦУП отключился. Теперь уже, вероятнее всего, до возвращения «Дальнего» домой.

Богданов колдовал над приборной панелью. С экрана иллюминатора исчезло полосатое брюхо Юпитера и цифры координат.

— Экипаж, — бодро сказал Игорь, — последняя почта с Земли доставлена. Если кто-то хочет, вопреки традиции, ознакомиться со своей почтой лично, пусть скажет сейчас.

— Мне от вас скрывать нечего, — прогудел Баркер.

В голосе Кларка засквозили вдруг задорные нотки.

Словно ему было лет восемь, и он сгорал от нетерпения, собираясь распотрошить новогодний подарок.

— Мы не против, — подал голос Кадзусе.

Мацуме только кивнул.

Богданов повернулся к Погребняку.

— Запускайте уже, — отмахнулся Александр.

Капитан щелкнул клавишей. Первое послание оказалось адресовано Погребняку. Экран осветился, с него смотрел майор. Александр улыбнулся. В жизни майор так не выглядел никогда. Парадный китель был увешан наградными планками. Погоны сверкали звездами. Лицо было настолько одухотворенным, будто майор узнал, что ему после смерти поставят памятник, и решил заранее попозировать.

— Александр Алексеевич, — торжественно начал он. — Мы поздравляем вас с началом экспедиции и возлагаем большие надежды…

Александр не слушал бубнеж начальства. И майор, записывая послание, и сам Погребняк, слушая его теперь, прекрасно знали цену всему этому словоблудию. Но избежать клоунады было нельзя. Это сразу вызвало бы непонимание и неприятие со стороны других членов экипажа.

Слушать майора было невыносимо. Слушать чужую почту не хотелось вовсе. Но и уйти сейчас к себе в каюту было бы верхом неприличия.

Глядя на начальство, Александр вдруг подумал, что сейчас неплохо бы перенять умение майора спать с открытыми глазами.

Погребняк попытался отключиться, но вышло не очень. Сквозь отстраненные мысли все равно пробивался смысл сказанного.

Майор добубнил, уступая место куче наперебой галдящих японцев. Мацуме и Кадзусе письмо пришло одно на двоих, но наговаривали его должно быть все друзья и родственники разом. Послание вышло объемным, путаным и многоголосым.

Доктор, слушая весь этот галдеж, улыбался. Пару походя отпущенных подначек Баркера, он даже не заметил, просто пропустил мимо ушей.

Самому Баркеру шлепнулось три депеши. Одинаково короткие, бодрые и напористые. Первое послание оказалось от родителей, второе от сослуживцев. На третьем Кларк потупился и засмущался. И было от чего. Пышногрудая, вызывающе одетая, а вернее сказать полураздетая блондинка с придыханием поведала, что ее цыпочки будут ждать малыша Кларки.

На этом месте ядовитый комментарий отвесил Кадзусе. Отчего Баркер налился кровью, становясь похожим на вареную свеклу.

Последнее послание было адресовано капитану. На экране возникло знакомое девичье лицо. Богданов заулыбался так, словно в иллюминатор заглянуло солнышко.

Почти уже научившийся спать с открытыми глазами Александр мгновенно проснулся. Напрягая память, попытался вернуться на месяц назад и сообразить, как же звали подружку капитана. Вроде бы Катя.

Девушка на экране молчала. Пауза затягивалась. Катерина смотрела в сторону, будто умышленно пряча глаза. Наконец, решительно повернулась, хотя на экипаж «Дальнего» так и не посмотрела. Взгляд ушел мимо.

— Игорь, здравствуй, — выжала она. — Я хочу тебе сказать… Я должна тебе сказать…

Катя запнулась. Богданов смотрел на экран с щенячьей преданностью, ожидая неизвестно чего. Может, признания в любви? Хотя тон девчонки к этому не располагал, скорее наоборот.

— Между нами все кончено, — выпалила Катерина с экрана. — Прости.

Игорь вздрогнул, как от пощечины. Девушка на экране еще какое-то время смотрела мимо него, словно боясь прямого взгляда. Потом экран померк, и в рубке наступила такая тишина, какой не было, наверное, ни разу за все время полета.

Александр с интересом разглядывал сокамерников. Мацуме моментально нашел себе какое-то занятие. Баркер с доктором прятали взгляды, стараясь не смотреть ни на капитана, ни друг на друга.

Богданов сидел как громом пораженный. В глазах его металась обида и отчаяние. Капитан молчал.

— М-да, — прервал гнетущую тишину Александр. — Надо было вам, кэп, нарушить традицию и в каюте это смотреть.

Игорь не ответил, лишь хлестнул по Погребняку таким яростным взглядом, что другой бы на месте Александра должен был ощутить полную неуместность своего существования не только на этом корабле, но и вообще в жизни.

«Переборщил, — мелькнула мысль. — Надо было чуть осторожнее. С другой стороны, плевать и на капитана и на его обиды. На правду не обижаются. Да и ответить может, не мальчик».

Но Богданов не ответил. На автомате защелкал какими-то клавишами. В иллюминаторе снова появился Юпитер.

— Экипажу приготовиться к заходу на орбиту, — голос капитана прозвучал сипло. — До начала маневра осталось сорок восемь минут.

И он снова посмотрел на Александра, на этот раз с неприкрытой ненавистью.

Тридцатый день полета, 15:12. Относительное бортовое время. «Дальний-17», орбита Юпитера
Человечество, вырвавшись за пределы Земли, вопреки надеждам философов и идеалистов, не изменилось. По крайней мере, в лучшую сторону. А может быть, для заметных перемен еще не пришло время.

Как бы то ни было, человек по-прежнему относился к окружающей его Вселенной исключительно потребительски. Хотя, может быть, тут стоило бы говорить о человеке в широком смысле этого слова, подразумевая все человечество.

Землян интересовало только то, что можно было взять.

И с этой целью люди перестраивали мир вокруг себя.

Пространство возле Юпитера чем-то напоминало осиное гнездо. Плотность движения тут была колоссальная. По разным орбитам вокруг этой несостоявшейся звезды вращалось около пятнадцати официальных станций и пяток частных, полностью принадлежавших корпорациям. А еще нужно было прибавить к этому действующие шахты на двух спутниках и постоянные изыскания на остальных планетоидах. Вся эта суета требовала серьезной координации, чем и занималась станция слежения «Юпитер-49».

Эта сложнейшая конструкция могла своими габаритами поспорить с теми невеликого размера каменюками, что притянула к себе планета-гигант. Постоянно на «Юпитере-49» в несколько смен работало около сотни человек. Был свой оздоровительный комплекс с бассейном, сложная система оранжерей и даже единственный в Солнечной системе бар! Место паломничества всех космонавтов, что вырвались в дальнее внеземелье. Это была достопримечательность номер один.

Попасть на станцию можно было разными путями. Например, со спутников, где располагались шахты, к станции ходил регулярный лихтер, который местные спейсмены называли автобусом. Корабли, имеющие посадочные шаттлы, использовали их, чтобы добраться до «Юпитера-49». Конечно, это удовольствие обходилось недешево. Топливо, потраченное на маневр причаливания, надо было пополнить, к слову сказать, на той же станции. Но многие компании планировали расходы заранее, зная, какую психологическую разрядку дает экипажу посещение этого удивительного места.

Экипажу «Дальнего-17» была оказана особая честь. Их спустили на станцию с помощью штатного челнока-дозаправщика.

Богданов остался на корабле.

Во-первых, он не хотел оставлять «Дальний» без присмотра, хоть и не зависело сейчас ничего от капитана, а все же… Во-вторых, и, наверное, это была главная причина, видеть Погребняка ему сейчас не хотелось до крайнего предела. Тошно было! Специалист по тарелочкам встал у Игоря поперек глотки! И чтобы окончательно не сорваться, Богданов остался один.

Корабль будто бы спал.

Освещение коридоров и палуб было притушено. Не работала искусственная гравитация. Сонно шуршала вентиляция, и моргали огоньками датчики.

Пользуясь затишьем, Игорь еще раз прочел все те скудные вводные данные, которые ему выдали перед полетом.

Звездная система Глизе 581, она же Вольф 562. Собственного имени не имеет, чаще всего в официальных бумагах именуется просто — система Глизе. Звезда — красный карлик. Одна из ста ближайших к Солнцу.

Всего у Глизе шесть планет. Интерес представляют все, но особенно следует обратить внимание на систему Глизе 581-с и Глизе 581-g, которые находятся в Обитаемой зоне. При мысли о том, что на этих планетах может быть жизнь, Игорь неприязненно подумал, что тут-то и пригодится Погребняк. В то, что их посылают искать внеземные цивилизации, Богданов не верил. Конечно, красивая версия… Но в короткой пояснительной записке к полетному заданию четко значилось: «Обратить особое внимание на геологические пробы, наличие редкоземельных элементов, возможности для бурения и выработки. Произвести анализ возможных рисков, атмосферных явлений и вулканической активности». Об инопланетянах не было написано ни слова. Вероятно, наличие живых организмов было включено в возможные риски при разработке природных ископаемых.

От этого чтения стало совсем уж тошно. Проза жизни.

Игорь понимал, что без экономической, сухой и скучной выгоды, не будет ни межзвездных перелетов, ни колоний на далеких планетах. Но все же, звезды тянули его, да и многих других, по совсем другой причине. Дух первопроходцев, новых миров, открытий… Героика в чистом виде.

Игорь вздохнул и отложил задание в сторону.

Посмотрел на пульт управления. Все знакомо до последней заклепки, до последней кнопочки. Придирчиво провел пальцем по холодному пластику. Ни пылинки.

Система вентиляции и фильтрации работала нормально, однако пыль снова и снова возникала, неведомо откуда. Этому Богданов был даже рад. Каждый день команда старательно протирала, дезинфицировала и убирала отсеки. Хорошее и, главное, реальное дело. Не выдуманная ЦУПом рутина.

Ему вспомнилось, как однажды, еще стажером, он участвовал в снятии с высокой орбиты древней станции принадлежавшей Вирджин Галактик. На платформе вышла из строя вся электроника. Заклинило шлюзы и пробраться внутрь удалось только вырезав дыру в обшивке. Игорь тогда поразился, насколько плотно и яростно разрослась на необитаемой станции плесень. Длинные, белесые волоконца протянулись от стены к стене, проникли под все панели и переборки. Жутковатое зрелище. Инженеры, прибывшие для демонтажа уцелевшего оборудования, сунулись, было, в отсеки, да только рукой махнули. Нечего демонтировать. В конечном итоге станцию законопатили и скинули с орбиты. Но не на Землю. А в сторону Солнца.

Общественность поначалу шумела, а потом поуспокоилась.

Богданов же воспринял это происшествие за урок. Теперь на его кораблях всегда первым делом была уборка.

Космос. Тут чуть зазевался и все… Если не метеорит под двигательный блок получишь, так плесенью обрастешь.

Игорь выплыл из рубки управления, спустился по темной шахте, легко толкнулся ногами и полетел вдоль длинного коридора. Возле кают-компании ухватился за торчащие из стены перила и одним движением нырнул внутрь.

Включил проекционный экран и растянул его во всю стену.

Корабль медленно вращался вокруг продольной оси. Вот-вот должен был взойти Юпитер.

Богданов очень любил смотреть на пейзажи космоса. С самого первого своего выхода за пределы земной атмосферы. Эта любовь не приедалась, не уходила. Тут, посреди пустоты и тишины, он чувствовал себя как дома. Хотя, наверное, правильно было бы сказать, что у Игоря было два дома. Космос и Земля. И любил он их одинаково сильно. И голубое небо, суету городов, и тишину бесконечной пустоты, неяркий свет звезд.

Затаив дыхание он ждал, когда из-за кромки экрана появится сначала сияние, а затем и он, Его Величество Юпитер, во всем своем великолепии.

Звезды медленно двигались через стену, куда-то вверх, вверх.

«Вот Катьке бы точно понравилось… — некстати подумал Игорь. — Она любит все блестящее…»

Он вспомнил, как она радовалась тем безделушкам, которые он покупал у кустарей, что занимались обработкой камней, привезенных с внеземелья. Нетронутые эрозией, не видевшие земного солнца и разрушительного кислорода, самые простые камушки, те, что обычно валяются у нас под ногами, в руках мастеров становились удивительными драгоценностями. Носить «космические украшения» было модно. Цену этим предметам поднимало, конечно, их заатмосферное происхождение.

Как-то раз Игорь привез Катерине кусок цитрина в бронзовой оправе. Продавец, хитрый индус, утверждал, что бронза «ракетная». То есть, снята с отработавшей ракетной ступени или какого-нибудь другого списанного космического металлолома. Но безделушка получилась красивая. Цитрин переливался золотом. Хорошо отполированная бронза сияла.

Помнится, Игорь тогда что-то втирал Катерине, мол, символ радости и хорошего настроения.

Настроение в те дни у них действительно было хорошее. Лучше и пожелать сложно. После трудной экспедиции к Венере Богданов хотел только одного — как следует отдохнуть. Желательно так, чтобы дым коромыслом и брызги в разные стороны.

Катя подходила для этой цели лучше всего. У них как раз был чуть затянувшийся конфетно-цветочный период. И возвращение из экспедиции было поводом перейти на новый уровень. Цитрин в бронзе способствовал этому как нельзя лучше.

Буквально в первый же вечер Катерина наотрез отказалась уходить домой, и они завалились в гостиничный номер Богданова далеко за полночь, пьяные и хохочущие. От одежды избавлялись походя, да так яростно, что утром оба, глупо хихикая, ползали по полу в поисках катиного лифчика. Эту деталь гардероба они так и не нашли, смотреть на обнаженную девушку, ползающую на четвереньках было совершенно невыносимо…

Из номера они выбрались только на следующий день, к вечеру. Катерина, кажется, куда-то опоздала, то ли на самолет, то ли на поезд. Но о таких пустяках никто не задумывался. Они взяли машину и поехали за город, неслись по ночным дорогам. Фары выхватывали из темноты то куст, то дерево. Потом трасса вильнула вправо, впереди блеснула серебром река. Игорь свернул с шоссе на проселок. Машина нырнула на едва приметную поляну.

Потом Катя танцевала голышом в свете фар. Они купались. Валялись на траве. Любили друг друга…

Там было хорошо. Там было все, что Игорю было так дорого. И ночной прохладный воздух. И огромное черное небо над головой. И звезды. И трава, река… И Катерина.

От нее пахло сладким женским потом и цветами.

Ради той Катерины Богданов отдал бы, наверное, очень много. Может быть, даже отдал бы весь космос вместе взятый. Но он совершенно не знал, что ему делать с той женщиной, которая приехала «проводить» его в «Ахтарск». В голове царила сумятица. И две Катерины никак не желали совмещаться в одну. Иногда Игорю казалось, что он знает ответ, и ему буквально нет жизни без этой женщины… Но в следующий момент он вспоминал ее поведение в том злополучном баре, последующий омерзительный вечер и холодное прощание.

Что ему делать с ней?

Что делать с собой?

Игорь никак не ожидал от себя такой подлянки. Запутаться в бабьей юбке! Как в трех соснах заплутать! Удел идиота!

Но правда была именно такова, и Богданов это понимал. Забыть Катерину он не мог, прощать не хотел, понять не получалось. А тут еще Погребняк!

Где-то в глубине Игорь понимал, что специалист по тарелочкам прав. Не дело в полете предаваться душевным терзаниям! Да и вообще, с точки зрения нормального мужика, все это выглядело не очень…

Но ведь то — со стороны. Чужую беду, как известно, рукой разведу… Богданов и сам бывал неоднократно в положении того самого стороннего советчика. Когда здоровые и, казалось, благополучные парни вдруг размякали и теряли себя «из-за бабы». Тогда Игорь не мог и подумать, что сам когда-то окажется в такой дурной ситуации. И вот тебе на…

Над краем экрана появилась светлая яркая полоска.

Она расширилась, выросла, вспучилась… И вот уже огромный газовый гигант радужным пузырем поднимается над искусственным горизонтом.

Юпитер заполнил собой всю стену, разноцветный и беспокойный, он давил на человека, напоминая ему о величии Вселенной и мелочности того, что люди называют делами и проблемами. Рядом с ним особо остро ощущалось то непомерное одиночество, в которое погружен, на самом деле, каждый человек на Земле.

Богданов еще долго вглядывался в переливы бешеной атмосферы, пытаясь что-то понять в самом себе.

Тридцать первый день полета, 10:00. Относительное сортовое время. «Дальний-17», орбита Юпитера
— Бортинженер, показания! — Богданов чувствовал, как что-то подрагивает внутри.

— Все приборы норма. Зеленая зона, — коротко ответил Мацуме.

— Преобразователь Хольдермана.

— Зеленая зона.

В голосе японца Игорю послышалось некоторое скрытое торжество. Весь полет чертов ящик желтел как клен осенью. И вот на тебе! Точно перед стартом вышел в штатный режим. Мацуме, казалось, записывал этот технический фортель себе в заслугу. Очень может быть, что так оно и было.

— Капитан экипажу, готовность один. Начинаю разгон.

Из динамика прозвучало подтверждение. Последовательно от каждого члена команды. Игорь плавно толкнул вперед гашетку управления двигателем разгона. Веер траекторий мигом изменился, зашевелился разбуженным осьминогом, все больше и больше спрямляя кривизну. В эфире царила тишина. «Юпитер-49» объявила экстренное радиомолчание, все каналы были выделены только для связи с «Дальним». Богданов чувствовал это невероятно напряжение человеческих эмоций, тех, что передаются даже через пустоту. Он понимал, что сейчас глаза всего внеземелья устремлены на него! На его корабль!

Скорость достигла расчетной величины. Игорь взялся за маневровые двигатели, выравнивая траекторию. Веер кривых на мониторе сдвинулся, развернулся и изрядно поредел. Но неохотно, очень неохотно.

— Капитан бортинженеру, что с компенсаторными блоками?

— Влияние Юпитера. Мощности по номиналу явно недостаточно. Повышаю.

— Подтверждаю.

Что там сделал Мацуме неизвестно, но «Дальний» заметно более устойчиво встал на гауссиану.

Игорь увеличил скорость…

Со стороны, наверное, казалось, что корабль с огромной скоростью валится на планету. На деле «Дальнему» предстояло пройти сквозь гравитационное поле Юпитера в самой нижней точке, там, где бывали только спутники да исследовательские зонды. И именно там, в этой жуткой точке, где приливные силы будут рвать корпус, сработает преобразователь Хольдермана. Что будет дальше, Игорь не знал. Были только предположения и целый набор теорий. Радовало только то, что обезьяна из полета вернулась. Живой. Значит, если корабль не взорвется, если они не столкнутся со случайным осколком кометы, если выдержит корпус, двигатели и нервы команды… если, если, если!

Юпитер рос на глазах. Теперь он уже не был величественным, казался пугающим, страшным шевелящимся адом! Во всех деталях Богданов видел, как мечутся в этой невероятной атмосфере вихри, как рождаются бури из водоворотов цветной глазури случайно разлитой в космосе кем-то могучим. Вспышки молний! Некстати вспомнилось, что никто еще не видел поверхности планеты-гиганта, ни один спутник не смог проникнуть под эту яростную круговерть! Любые попытки кончались катастрофой.

Усилием воли Игорь оторвал взгляд от заполнившего весь экран Юпитера.

Впереди на траектории горела красная точка. Невозврат!

До нее у «Дальнего» еще была призрачная возможность уйти в сторону, выйти на низкую орбиту, погасить скорость. Но за маленькой красной точечкой такого шанса уже не было. После нее либо смерть, либо…

— Капитан команде, готовность ноль! Бортинженер, подтвердить данные преобразователя!

— Преобразователь норма! Зеленая зона! — японец буквально выкрикнул эти слова.

— Запуск преобразователя!

— Есть запуск…

На миг зеленая точка обозначавшая корабль совместилась с красной. У Богданова екнуло в груди. Вот оно! Сейчас где-то в стальных внутренностях «Дальнего-17» разворачивались неведомо как заключенные в черную коробку могучие демоны. Остановиться уже невозможно!

По спине Игоря пробежали мурашки, ладони немедленно вспотели.

— Готовность к прыжку подтверждаю! — чуть ли не взвизгнул Мацуме.

— Прыжок на десять…

Богданов, вопреки инструкциям, закрыл глаза.

— На девять…

Огромный Юпитер сдвинулся в сторону и вверх.

— На восемь…

Из-за горизонта выползло Великое красное пятно, но всем было на него плевать.

— На семь…

«Дальний-17», окруженный полем Хольдермана, жестко трясло, будто в припадке. Где-то коротко ухнула и заткнулась сирена. Но все равно, уже все равно…

— На шесть…

Что-то кричал по-японски Мацуме. Остальные молчали.

— На пять…

Толкнувшись ногами в грубых сандалиях, двое ныряют в пропасть. Но за спиной уже шелестят крылья.

— На четыре…

И надувается воздухом огромный воздушный шар.

— На три…

Это один маленький шаг для человека, один гигантский прыжок для человечества.

— На два…

Облетев Землю на корабле-спутнике, я увидел, как прекрасна наша планета.

— На один…

Игорь открыл глаза и шепнул:

— Ну, поехали.

Прыжок!

Погас свет. Монитор. Системы управления.

Все погрузилось во тьму. И даже сердце запнулось где-то на полутакте. Игорь понял, что не дышит, что кровь в его жилах не движется. И только разум еще жив и заставляет жить тело.

А потом все вокруг затопил свет. Невероятный, слепящий, всепроникающий! От него невозможно было скрыться, он пробивался сквозь закрытые веки, сквозь черепную коробку!

И Игорь почувствовал, что падает, рушится, проваливается куда-то вниз, хотя этих понятий и нет вовсе. Ни верха, ни низа, ничего нет в этом странном пространстве, залитом ярчайшим светом!

Обжигающее понимание собственного несовершенства, ущербности и позора вдруг охватило его. Не в силах терпеть, Богданов закричал, пряча лицо в ладонях, и вдруг понял, что лишен тела.

И только тогда свет сжалился над ним. Погас. Исчез. Втянулся в микроскопическую точку.

Остро кольнуло в груди. Сердце забилось снова, будто ничего и не случилось. Богданов с хрипом втянул воздух. Закашлялся. Перед глазами плавали цветные круги. И только одна, мигающая зеленым надпись успокаивающе пробивалась через это мельтешение: «Автопилот включен». Значит… Значит получилось…

Болело всё. Каждая клеточка.

Подняв руки, что бы прикоснуться к лицу, Богданов застонал. Кожа казалась обожженной и очень чувствительной.

— Капитан экипажу… — прохрипел Игорь, зная, что микрофон должен быть включен и отреагирует на его слова. — Капитан экипажу… Доложить…

Первым отозвался Кларк.

— Баркер на связи, — голос американца был надсажен, будто он долго гонял новобранцев на плацу. — Самочувствие паршивое.

— Бортинженер на связи, — шепотом ответил Мацуме.

— Погребняк на связи, — специалист по тарелочкам был на удивление бодр. Видимо, он перенес прыжок лучше других. Почему? Неизвестно…

— Кадзусе? — спросил Богданов.

В динамиках было тихо.

— Кадзусе!

Через несколько тревожных секунд послышался голос Погребняка.

— Капитан, наш доктор, судя по всему, в отключке.

Игорь, бегло посмотрел на приборы. Убедился, что кораблю не угрожает никакой опасности и выбежал из рубки.

Кадзусе они нашли лежащим на полу. Ремни, пристегивавшие его к компенсационному креслу, были жестко разорваны в нескольких местах. Медик лежал с закрытыми глазами и вяло постанывал. Лицо его побледнело.

Богданов не успел толком сориентироваться, как его вместе с Погребняком оттеснил Баркер.

— Переложим в кресло. Переломов нет, — быстро ощупав доктора, констатировал Кларк. И странно посмотрел на Игоря. Не зная, что от него хотят, капитан кивнул.

Они с Погребняком аккуратно перенесли Кадзусе в кресло, когда в комнату ворвался Мацуме.

— Тихо, тихо… — Кларк перехватил бортинженера за локоть. — Главное, без шума.

— Что с ним?!

Баркер достал персональную аптечку.

— Если б я знал…

Он прижал коробочку полевого детектора к запястью доктора. Детектор мигнул лампочкой и высветил что-то на мониторчике. Кларк, сверяясь с кодами, выбрал из лекарственного набора тюбик с тонкой, с волос толщиной, иглой.

— Что там? — спросил Погребняк.

— Смесь номер пять. Более точно можешь прочесть в спецификации. — Баркер был спокоен. Наверное, он сейчас чувствовал себя в прифронтовой полосе. Солдат ранен, солдата надо привести в чувство. Для этого необходимо совершить такие и такие действия. Если солдат не приходит в чувство, надо… Далее все по инструкции.

И Богданов испытал за это безмерную благодарность к Кларку. Самого Игоря мутило, перед глазами плавали какие-то белесые хлопья.

Тюбик быстро опустел. Мацуме лез под руку и заглядывал брату в лицо.

Кадзусе на глазах порозовел, задышал чаще и, наконец, открыл глаза.

Спросил что-то по-японски. Ему ответил Мацуме.

— Как ваше самочувствие? — Богданов говорил с усилием. В голове шумело.

— Хорошо, капитан. Спасибо, — голос Кадзусе был еще слабоват. — Коктейль номер пять?

— Так точно, — отозвался Баркер. — Пришлось влить в тебя пару кубиков.

— Ты коновал, Кларк. Судя по всему, ты вкатил мне не пару, а целых пять. — Японец прислушался к своему организму. — Многовато на массу тела.

— Как-то времени тебя взвешивать не было.

— О-о-о… — Кадзусе ухмыльнулся. — Да ты, я вижу, разволновался, мой друг? Да-да.

Баркер хмыкнул и неожиданно покраснел. Богданов подумал, что дружба между этими двумя значительно сильнее, чем он мог подумать. В душе даже шевельнулась легкая зависть.

— У вас ожог, капитан, — продолжил тем временем Кадзусе.

— Да уж, — подтвердил Баркер. — Вся рожа красная. Как у рака.

Игорь потрогал лицо: кожа горела. Все тело зудело.

— Что с нами произошло? — спросил Погребняк.

Богданов несколько раздраженно покачал головой.

«Нашел время спрашивать…»

— Пока не знаю. Все системы выключились. Работают только базовые. Нужно немного времени на перезагрузку, тогда можно будет провести анализ.

— Но мы прыгнули?

Игорь нашел в себе силы посмотреть Погребняку в глаза.

— Сто процентов.

Тридцать первый день полета, 21:43. Относительное бортовое время. «Дальний-17», после прыжка
Пришедший в себя Кадзусе быстро взял врачебную инициативу в свои руки. Прыжок не причинил экипажу большого вреда, но кое-какие неприятности все же были. По какой-то причине Богданову не повезло больше других. Он неведомо как умудрился получить ожог первой степени всей поверхности тела. Доктор долго гонял Игоря по всяким тестам, колол иглами, брал анализы. Но никаких отклонений не обнаружил.

— Просто ожог, — заключил Кадзусе. — Складывается впечатление, что вас, капитан, ненадолго окунули в кипяток. Макнули и вынули. Где вы нашли ванну?

— Мне с доставкой оформили. — Игорь прикрыл глаза.

— А что со зрением?

— Не знаю. Во время прыжка был свет, много света.

— Ага. — Кадзусе оттянул Богданову веко. Посветил фонариком. Потом вытащил жуткого вида прибор и предупредил: — Не шевелимся и не моргаем.

Жутким прибором он нацелился Игорю точно в глаз. Богданов ощутил легкое касание. Что-то пискнуло.

— Ага, — снова сказал Кадзусе. — Давление в норме.

— Моргать можно?

— Сколько угодно. Думаю, что глаза просто устали. Постарайтесь не сильно концентрироваться на ярких предметах. Не смотреть на источники света. Не работать с мониторами.

— Как это возможно сделать в наших условиях?

— Никак. — Японец улыбнулся и пожал плечами. — Все равно пройдет.

Кадзусе положил перед Игорем тюбик с кремом.

— Вам нужно намазаться. Все обожженные участки. И постарайтесь, чтобы одежда не соприкасалась с телом…

— Кадзусе, вы предлагаете мне ходить по кораблю нагишом?

Доктор вздохнул.

— На корабле каждый выполняет свою работу. Моя забота — лечить экипаж. Если вы не будете выполнять мои рекомендации… я все равно буду вас лечить. В конечном итоге, я буду мазать вас этим кремом сам. Возможно, с помощью Баркера. Так что смотрите сами, что вам больше по вкусу.

Игорь Хмыкнул и взял тюбик.

Кадзусе остановил его в дверях.

— Капитан… Вы сказали, что видели свет?

— Да. Много света. — Игорь поморщился. — Довольно неприятное ощущение. Мне на какой-то момент показалось, что у меня нет тела. И свет проходит сквозь меня. Очень яркий, очень…

— Довольно странно. Я беседовал со всеми членами экипажа. — Кадзусе сделал паузу, словно ожидал, что капитан что-то спросит. — Так вот, у всех были разные ощущения. Например, у Баркера было ощущение, что его растягивают и сдавливают. В результате мышечное перенапряжение, потянуты связки, сухожилия. Мне казалось, что корабль взорвался. Очень сильный удар снизу. Вы видели, даже ремни порвал. Отделался синяками, легким сотрясением. Мой брат… — Тут доктор снова сделал паузу. — Видел что-то совсем уж непередаваемое.

— Что?

— Он не сказал, но его это очень сильно напугало. Все, так или иначе, пострадали. Только…

Он замолчал. Игорь терпеливо ждал. Чувствовал: Кадзусе хочет что-то сказать. Наконец, доктор не выдержал:

— Знаете, что интересно? Наш специалист по контактам не видел ничего. С ним ничего не произошло. Просто закрыл глаза, открыл глаза. Всё. Странно, правда?

Богданов пожал плечами.

— Чем это может быть вызвано?

Кадзусе ухмыльнулся.

— Капитан, хочу вам напомнить: это мой первый гиперпространственный прыжок. Я еще не набрал достаточно опыта, чтобы делать выводы.

— Понимаю.

Богданов кивнул и вышел из медицинского блока, взглянул на транслируемый по всем помещениям статус проверки оборудования. Времени оставалось немного, надо было еще намазаться кремом. Кожа горела немилосердно.


Когда камеры внешнего наблюдения дали, наконец, картинку, сердце Богданова часто забилось. Конечно, он внутренне готовился к тому, что увидит. Но все же…

Это были совсем другие звезды!

— Капитан команде! — Игорь чувствовал, как от волнения сжимается горло. — Всем собраться в кают-компании!

Когда он влетел в общий отсек, экипаж ждал в полном составе.

Игорь включил проектор и растянул картинку во всю стену.

— Это не наши звезды! — не в силах сдерживать радость, закричал Богданов.

И его крик потонул в воплях и аплодисментах.

Баркер сгреб всех, до кого смог дотянуться, и что-то восторженно орал, Кадзусе хлопал в ладоши, даже его брат, сжатый в могучих объятиях Кларка, радостно улыбался. Погребняк ухмылялся, привалившись к стене. Он смотрел вверх, в черноту космоса, будто старался разглядеть там что-то знакомое.

Наконец, он подал голос:

— А Земля где?

— Земля? Погодите-погодите…

Игорь тут же сел за клавиатуру терминала. Настучал на клавишах координаты. За спиной замерли члены команды. И хотя он не видел их, но мог поклясться, что четыре пары глаз прикованы к экрану. Звезды чуть сдвинулись, огромная черная сфера повернулась.

— Вот! Вот…

Тонкая синяя рамочка очертила квадратик звездного неба. Где-то в его центре едва-едва заметно поблескивала маленькая искорка.

— Вот она. Земля…

Баркер отвернулся, отошел к стене. Игорь заметил, что американец поднес ладонь к глазам. Мацуме пробормотал что-то ритмичное по-японски. Кадзусе согласно кивнул.

«Танки, поди, какие-нибудь сообразные случаю прочитал», — подумал Игорь. Ему и самому хотелось что-то сказать, значительное, важное, но без напускной торжественности. Но в голову ничего не приходило. А жаль.

— Сейчас я вам еще покажу… — И Богданов снова взялся за клавиатуру.

Звезды дрогнули, поплыли в сторону. На какой-то момент легко закружилась голова. А потом кают-компанию затопило красным светом.

— Прошу знакомиться, — чуть театрально сказал Игорь. — Глизе 581. Красный карлик. Созвездие Весов. Планетарная система из шести планет, включает в себя две планеты, на которых возможна жизнь!

Баркер присвистнул, остальные смотрели молча.

Игорь кашлянул и неловко напомнил о служебных обязанностях. В такой момент не хотелось говорить о работе.

— Завтра утром мы становимся на траекторию. Бортинженера прошу запустить полную проверку двигателей. Хочу получить отчет к десяти часам.

— Вас понял, — ответил посерьезневший Мацуме.

— Через пять дней по графику, мы выходим на орбиту Глизе 581-с, имя по каталогу «Келено». Высадка и геологоразведка. Прошу всех быть в готовности…

— Спать всех сейчас по кроватям отправите? — поинтересовался Погребняк и добавил с кривой усмешкой: — Шучу.

Игорь не ответил. Он смотрел на далекую и одновременно близкую красную звезду и будто бы грелся в ее свете. В кают-компании царила тишина.

«А ведь я имею право давать планетам названия… Плевать на каталоги! — некстати вспомнил Богданов. — Может быть… Катерина?»

Мысль была глупой и бесплодной. Возможные названия планет были заранее утверждены и согласованы. Право, конечно, капитан имел, но возможности его реализовать — нет. Может быть, и к лучшему.

Но мысль о Кате не отпускала.

«Если бы она видела… Если бы она только знала…»

Ему вдруг показалось, что Катерина просто не разобралась в своих чувствах, что она просто не до конца понимала то, чем он занимался. Чего добился. Может быть, если бы она знала, куда он летит, то поступила бы иначе?

Тридцать седьмой день полета, 07:47. Относительное бортовое время по «Дальнему-17». Глизе 581-с
Скафандр казался тяжелым и неудобным. Нет, умом Александр, конечно, понимал, что современные скафандры невероятно комфортны, легки и продуманы. Благо, было с чем сравнивать.

Еще школьником Погребняк несколько раз попадал в центральный музей космонавтики, где было собрано множество допотопного хлама. Среди прочего выставлялась там и коллекция скафандров. Жемчужинами ее считались выцветший мутно-оранжевый СК-1, в котором летал Гагарин, и ветхий Apollo A7L, в котором Базз Олдрин ступил на Луну. А рядом болтался так и не коснувшийся лунного грунта «Кречет» и более поздний, но не менее забавный «Орлан».

На контрасте с современными, они выглядели смешно и нелепо. Как телега рядом с автомобилем. Так что настоящее неудобство было тогда, на заре космонавтики, когда человечество робко выползало на орбиту Земли. Но Александра это почему-то не утешало.

— Алекс, у тебя все в порядке? — голос Кадзусе прозвучал так, словно заботливый доктор стоял за плечом.

Погребняк невольно обернулся. Система связи в скафандрах была великолепной. Как и следовало ожидать, японца рядом не было. Его фигура маячила в двух десятках шагов позади, возле самого трапа.

— Порядок, — отозвался Александр. — А что? Что-то не так?

— Да нет, — в голосе доктора озабоченность сменилась озадаченностью. — Просто ты двигался странно, потом застыл.

— Странно, — проворчал Александр. — Да я заново ходить учусь.

Если он и кривил душой, то совсем немного. Двигаться было, мягко говоря, неудобно. Гравитация в один и шесть десятых джи, скафандр с тонким экзоскелетом — все это не добавляло ни уюта, ни уверенности.

В скафандре вообще все было по-другому. Тело не просто непривычно ощущалось в окружающем пространстве. Двигаться приходилось иначе, мир вокруг виделся иначе, звучал даже по-другому.

— Ты что, на тренажере не отрабатывал? — усмехнулся с другой стороны Баркер.

Этот вышел первым и ушел вперед примерно на те же двадцать шагов. Лица Александр не видел, но смешок у Кларка получился напряженным. Видно и ему первые шаги по неизвестной планете давались не так легко.

— Отрабатывал, — буркнул Погребняк. — Все тренажеры с отличием прошел. И что? Это как на велосипед сесть после велотренажера. Педали крутить ты умеешь прекрасно, но толку от этого никакого. Да еще этот намордник!

Александр хлопнул ладонью по забралу шлема.

— Мешает — сними, — неожиданно развеселился Баркер.

— Я вам сейчас сниму, — вмешался Кадзусе без тени иронии. — Атмосфера для дыхания непригодна.

— Доктор пугает, — продолжил подзуживать Кларк. — Это его работа. Он когда пробы атмосферы брал, сказал что просто процентная доля азота и кислорода не соответствует. Зато местный воздух богат благородными газами. Слышишь? Благородными, а не какими-то там.

— Да хрен с вами, — помягчел японец, сообразив видимо, что шутку никто всерьез не воспринял. — Хоть до трусов разденьтесь. Здесь и останетесь.

— Хватит паясничать, — вклинился голос Богданова.

— Извините, капитан, больше не повторится, — пообещал Баркер таким тоном, что идиоту стало бы ясно: повторится и еще не раз.

Александру же было не до смеха. Он снова потопал вперед, но каждый шаг выходил если не маленьким достижением, то действием, требующим сосредоточенности.

— Позволю дать маленький совет, — снова заговорил динамик голосом капитана. — Включите автоматику, будет легче.

Погребняк обернулся, поглядел на гладкий борт шаттла.

Встроенный в скафандр компьютер в самом деле помогал весьма и весьма серьезно. Программа ловила желания человека, при этом сглаживая неловкие движения. Где надо притормаживая, где надо ускоряясь, где надо удерживая равновесие. Со включенным компьютером нормально двигаться в скафандре смог бы даже ребенок не умеющий ходить вовсе. В девяноста девяти случаях из ста программа работала четко. Но оставался один процент непопаданий, когда компьютер выполнял не совсем то действие, которое требовалось человеку. И этот момент для Александра был решающим.

— Сам справлюсь, — пробормотал он себе под нос.

Но капитан услышал. В динамике хмыкнуло. Погребняк не обратил внимания, сосредоточившись на ходьбе.

Через полсотни метров каждый новый шаг стал даваться ощутимо легче, а метров через сто Александр нагнал Баркера. Впрочем, Кларк сам остановился, поджидая коллег.

Еще через полминуты подошел Кадзусе.

— Как самочувствие? — поинтересовался он.

— Если ты решил продать нас на органы, — не упустил случая подколоть Баркер, — то самочувствие хуже не придумаешь. А печенка у меня вообще убитая.

— Не старайся, я все знаю про твою печенку.

— Как с похмелья, — признался Александр, не дожидаясь очередной шутки от Баркера. — Мутит и шатает.

— Хорошо, Алекс, — непонятно чему обрадовался доктор. — Следи за дыханием. Кларк, тебя тоже касается.

— Держу руку на пульсе, — отрапортовал Баркер. — Можем идти?

Кадзусе кивнул. В шлеме жест вышел не особо выразительным, скорее вовсе незаметным, но Кларк заметил. Или же вопрос был чисто риторическим, и Баркер с самого начала плевать хотел на принципиальное согласие доктора.

Выдержав небольшое расстояние, Александр зашагал следом. Японец потопал замыкающим.

Тело постепенно привыкало к скафандру. Двигаться стало проще. Идти пришлось недалеко, благо, для первого выхода программу наметили минимальную. Метров через семьсот Баркер остановился, огляделся.

— Что-то не так? — мгновенно возник голос доктора в динамике.

— Все так, — спокойно отозвался Кларк. — Все даже лучше чем так.

Он снял с пояса геокапсулу и опустился на колено. От того напряжения, которое виделось в его фигуре сразу после высадки, не осталось и следа. Баркер был спокоен. Движения его выходили четкими, лаконичными, уверенными.

Капсула закрепилась с первого раза, с легким щелчком выпуская в грунт ножки зацепов. Негромко зашипело, забурлило, и пустота прозрачной части стала заполняться красноватой породой.

Кларк подождал, пока капсула наполнится под завязку, нажал кнопку. Хитрое приспособление снова щелкнуло, отстреливая ненужные зацепы. Баркер поднялся, одновременно цепляя потяжелевшую емкость к поясу.

— Вперед. — Голос его был довольным, будто он только что выиграл суперприз межкорпоративной лотереи. — Мне нужна вон та скала.

Александр оценил расстояния и невольно вздохнул. Надежда на то, что первый выход пройдет в щадящем режиме, рассыпалась в прах.

— Ты бы сразу сказал, что тебе нужно, — словно прочитав его мысли, проворчал японец, — мы бы приземлились поближе.

— Пешие прогулки способствуют пищеварению, — бодро отозвался Кларк и зашагал вперед.

На этот раз идти пришлось долго. На полпути Погребняк припомнил очередное утреннее соревнование с Баркером и мысленно отругал себя за мальчишество. Не стоило так нагружать организм с утра, теперь было бы легче.

Чертов Кларк шел так, словно утренней нагрузки не было вовсе. Хорошо еще, что по дороге к обозначенной скале он дважды останавливался, чтобы наполнить еще пару геокапсул.

К тому моменту, когда троица добралась до скалы, Александр сбил дыхание, зато окончательно приноровился к скафандру. Двигаться в нем теперь было настолько просто, что искренне удивлялся, почему сразу возникли такие трудности.

Он привалился плечом к скальной породе и тяжело выдохнул.

— Алекс?

— Умотали сивку крутые горки, — отозвался Александр.

— Что? — не понял японец.

— Устал, — честно признался Погребняк.

Доктор и сам устал. Уселся на корточки и наблюдал, как Кларк прилаживает последние две капсулы.

Глядя на Баркера, Александр с облегчением подумал, что через десять минут они пойдут обратно. И хотя возвращаться было довольно далеко, радовало уже то, что больше никуда идти не надо. Без свободных капсул это было бессмысленно.

— А это что? — Кадзусе резко поднялся на ноги. Настолько резко, что у Александра екнуло в груди.

— Где? — завертел головой Баркер.

— Что там у вас? — мгновенно ожил динамик голосом Богданова. Капитан молчал так долго, что, казалось, отключился. Выходит, нет.

— Все в порядке, — поспешно ответил Кадзусе.

Он уже был на полпути к цели, которую теперь видел и Александр. Отвесный кусок скалы был испещрен тонкими линиями, будто кто-то выцарапывал на скальной породе послание в вечность.

Александр отвалился от скалы и поспешил за японцем. Баркер метнулся было следом, но тут же качнулся обратно. Застыл, как человек пытающийся разорваться между двух целей. Но долг победил любопытство, и Кларк остался с капсулами.

Доктор у скалы оказался первым.

— Капитан, кажется тут кое-что для нашего специалиста по внеземным цивилизациям.

Тридцать седьмой день полета, 12:04. Относительное бортовое время. «Дальний-17». Орбита Глизе 581-с
Семь самостоятельных рисунков складывались в единую картину. А в том, что это были рисунки, никто не сомневался. Даже не смотря на то, что часть образов была вовсе незнакомой и непонятной.

Отснятые и выведенные на экран, картинки казались совсем уже нереальными. Если бы кто-то показал ему эти снимки на Земле, Александр, скорее всего, сказал бы, что это фальсификация. Здесь шутить было некому. Разве что члены первых пропавших экспедиций все же добрались сюда и оставили собратьям пламенный привет. Но такое объяснение было натянутым до глупости.

— Что это? — коротко спросил Богданов.

— Наскальная живопись, — ответил Кадзусе.

— Скорее графика, — поправил Баркер.

Погребняк усмехнулся. Капитан очевидность, две штуки.

— Напоминает рисунки Наска, — небрежно обронил он. — По стилистике, во всяком случае. Видите, каждое изображение выполнено одной линией. Без отрыва.

— Что за рисунки? — оживился Кадзусе.

— Наска это в Перу? — поддержал Богданов.

«Еще бы вы знали», — подумал Александр.

— Пустыня Наска, — заговорил он, — литосферная плита на юге Перу. Примечательна своими геоглифами. Линии и трапеции нанесенные прямо на поверхность плато, а так же изображения птиц и животных. Рисунки, выполненные в такой же стилистике, что эти наскальные картинки. Только в Наска они нанесены на поверхность пустыни, и самая большая картинка достигает без малого двухсот метров.

Баркер присвистнул.

— Ничего себе! Странно, что я об этом ничего не слышал.

— Ничего странного, — пожал плечами Александр. — Геоглифы охраняются, их существование давно уже… мягко говоря, не афишируется. В двадцатом — начале двадцать первого века им сильно досталось от наплыва туристов. И доступ к ним ограничили, а потом и вовсе закрыли. Тогда еще ЮНЕСКО. Объект всемирного наследия № 700. Сейчас, разумеется, и ЮНЕСКО нет, и списки другие, и номер у насканских рисунков другой.

— Любопытно, — произнес капитан. — А кто автор?

— Геоглифов? До сих пор неизвестно. Предположений была масса. От представителей внеземной цивилизации до европейских фальсификаторов. Кроме того, те же образы прослеживаются и в декоративной живописи местных индейцев.

— Ну, индейцы здесь точно не могли рисовать, — хохотнул Баркер.

— Здесь никто не мог этого нарисовать, — задумчиво проговорил Кадзусе. — Сила притяжения, состав атмосферы и масса других аспектов делают планету непригодной для разумной жизни. Я составил отчет.

— Ты неправ.

Это прозвучало отстраненно и очень тихо, но услышали все. Баркер и Богданов повернулись на голос. Кадзусе закатил глаза. Александр усмехнулся.

— Неправ, — повторил Мацуме.

— В нашем представлении о разумной жизни… — начал было доктор.

Но бортинженер перебил брата неожиданно резко.

— Вот именно. Вы все судите о разумной жизни и о жизни вообще в рамках известной вам флоры и фауны. Кто сказал, что в другом мире жизнь должна возникать и развиваться по земной схеме, земным законам? Кто сказал, что наш путь развития единственно возможный?

Мацуме говорил непривычно резко и непривычно много. В какой-то момент Александру показалось, что младший японец боится. Как тогда, раньше, когда боялся остаться наедине с самим собой и готов был даже говорить, только бы не быть одному. Так и сейчас он, похоже, болтал, пытаясь заговорить свой страх.

— Ты судишь о том, чего не знаешь, — не менее резко ответил Кадзусе. — Это не твоя тема. Нафантазировать можно все что угодно, но фантазии надо чем-то подкреплять. Нужен фундамент. Нужны факты. А других данных для анализа, кроме опыта Земли, у нас нет.

Богданов наблюдал за спором в молчаливой растерянности. Даже Кларк притих, не ожидая такого напора ни от Кадзусе, ни уж тем более от Мацуме.

— Тише, — примирительно вскинул руку Александр. — Этому спору лет двести, не меньше.

— Пусть, — упрямо повторил доктор. — Но иной жизни мы не знаем, равно как и возможности ее возникновения. А человек или любое подобное ему существо не может существовать на этой планете.

— Откуда тебе знать? — взвился Мацуме. — А кого тогда ловит Агентство?

— Это отдельная тема, — кашлянул Погребняк, но Мацуме его не слушал.

— А если я скажу, что человек может жить в безвоздушном пространстве, — продолжал давить он.

— На чем основано это заявление?

— А если я скажу, что я видел живого человека в открытом космосе. Без скафандра.

Кадзусе посмотрел на брата. Тот, казалось, тоже глядит на доктора, но взгляд Мацуме скользил куда-то в сторону, через плечо старшего.

— А ты видел? — озадаченно спросил Кадзусе.

Мацуме поспешно опустил взгляд. О том, кого и где он мог видеть, Александру оставалось только догадываться. Кадзусе ждал. Мацуме молчал. Надо было что-то делать.

— Посмотрите на рисунки, — поспешно проговорил Александр, отводя разговор в сторону от скользкой темы.

Кларк послушно повернулся к экрану. Богданов, напротив, неотрывно смотрел на бортинженера. Видимо, сейчас, месяц спустя, этот несчастный романтик начал узнавать о своих подчиненных что-то новое.

— А с ними что не так? — нарушил тишину Кларк.

— Вы видите в них что-то знакомое? Характерное для земной фауны?

— Я не понимаю твоего намека, Алекс. — Кадзусе, наконец, перестал сверлить взглядом брата.

Погребняк пожал плечами: мол, чего тут понимать? Включи логику, и все само встанет на свои места.

— Саша, а в этой твоей Наске кто нарисован? — заинтересовался Баркер.

Видимо, Кларк первым уловил мысль.

— Кондор, обезьяна, колибри, паук, — начал перечислять Александр.

— Представители земного животного мира, — в голосе Мацуме проскользнули ликующие нотки.

— Еще странная фигура, похожая на космонавта в скафандре, — припомнил Александр.

— Что тоже вполне вписывается в картину нашего мира, — окончательно успокоился бортинженер.

Александр встал и прошел к экрану, присмотрелся к изображению.

— В этих рисунках земные реалии не сильно угадываются. Какие выводы из этого можно сделать?

Он посмотрел на доктора. Кадзусе сидел молча, стиснув челюсти. Видимо, намек не просто уловил. Богданов тоже верно оценил ситуацию и, пытаясь вернуть контроль над происходящим, мрачно хлопнул пару раз в ладоши.

— Блестяще! Специалист по тарелкам и инженер спорят с биологом о биологии.

«Специалист по тарелкам» резанул ухо. Внутри снова колыхнулась злость на капитана. Следом в который раз проскочила подленькая мыслишка, что ему стоит только пальцем шевельнуть, и Богданов по возвращении отправится в подвалы Агентства, откуда не выйдет уже никогда. Погребняк быстро облизнул губы.

— Мы не спорим, а дискутируем, — сказал он как можно спокойнее. — И диспут не о биологии.

— Хорошо, — снова заговорил Кадзусе. — Тогда обратимся к изображениям. Рисунок три похож на стилизованного ископаемого ящера. Динозавры вполне вписываются в земную схему эволюции.

— Тупиковая ветвь, — отрезал Александр. — Вымершая ветвь. И были ли зачатки разума у этих ящеров, никто не знает.

— Рисунок четыре. Что-то вроде сухопутного осьминога.

— Тоже явно не гуманоид.

— Рисунок семь. Если мы сделаем ссылку на стилизацию, и повернем рисунок на сто десять градусов против часовой стрелки, — японец щелкнул парой клавиш, изображение задвигалось вокруг собственной оси, — мы увидим в этой пиктограмме женскую фигуру. Нет?

Он поглядел на брата. Мацуме снова замкнулся.

— Да, — признал Баркер.

— На этом спор можно закрыть? — язвительно поинтересовался капитан у Погребняка.

— Можно, — нехотя согласился тот. — Вынужден признать, что эта картинка в самом деле похожа на вашу подружку.

Александр говорил совершенно спокойно, зная, куда бьет. Прогнозируемая реакция не заставила себя ждать. Капитан едва заметно вздрогнул, молниеносно меняясь в лице. Уши Игоря вспыхнули красным, в глазах метнулась ярость.

Погребняк жестко ухмыльнулся. Баркер, чувствуя грядущую бурю, подскочил с места, оказываясь четко между капитаном и Александром. Его могучая фигура казалась сейчас несокрушимой скалой.

— Я думаю, всем стоит успокоиться, — примирительно заговорил он. — Мы летели сюда не для того, чтобы устраивать детсадовские свары.

— Вы забываетесь, Александр, — не обращая внимания на Баркера, процедил сквозь зубы Богданов.

— Я прекрасно знаю свое место, — в тон ему, с той же спокойной угрозой ответил Погребняк. — Как и ваше.

— В таком случае, не забывайте, что я в интересах экспедиции имею право в любой момент закрыть вас под арестом.

— И остаться без специалиста по контакту в момент возможного контакта? Вам надоела карьера спейсмена и вы решили ее столь феерически закончить?

Богданов стиснул зубы, подался вперед, собираясь сказать что-то. Но перед ним возник Баркер.

— Капитан.

— Алекс, перестань, — в свою очередь подал голос Кадзусе. — Это на вас так безвоздушное пространство действует? Сегодня же обоих прогоню через полный курс тестирования.

Александр обвел глазами кают-компанию. Бортинженер сидел с отсутствующим видом. Капитан был мрачен, едва сдерживался, чтобы не взорваться. Баркер замер перед Игорем и сверлил его взглядом. Напротив Погребняка в такой же позе застыл Кадзусе.

Спасатели недоделанные. Александр расслабил мышцы лица.

— Простите, капитан, — сказал без всякого сожаления. — Погорячился.

Кадзусе облегченно выдохнул.

— Принято, — мрачно отозвался Богданов. И Александр отметил как, подобно японцу, выдыхает Баркер.

— Детский сад, — натянуто усмехнулся Кларк.

Напряжение спадало. Будто грозовая туча, порокотав и посверкав молниями, но так и не пролившись дождем, уходила в сторону.

— А разумной жизни тут все равно нет. — Богданов щелкнул кнопкой. Рисунки на экране сменились видом планеты.

Глизе 581-с повернулась темной стороной. Капитан приблизил картинку, двинул ее в сторону, давая ночную панораму.

Там внизу стояла кромешная тьма без единого намека хоть на какой-то огонек.

Тридцать девятый день полета, 09:18. Относительное бортовое время по «Дальнему-17». Глизе 581-с
Могучий экзоскелет делал и без того массивного Баркера просто необъятным. Детали скелета металлически поблескивали, превращая человека едва ли не в робота. А огромный бур, что Кларк держал наперевес подобно плазменной пушке, довершал сюрреалистичность картины.

«Экзокостюм геологический усиленный „Бур-1702В“», гласил штамп на плечевой пластине. Великолепное ретро. Так представляли космогеологов в фантастических фильмах прошлого века. Сейчас такой костюм был устаревшей реальностью. Актуальную же действительность представлял широкий спектр робототехники, способной решать самые разные задачи.

Еще в шаттле, когда Баркер только облачался в это безобразие, Александр поинтересовался, почему бы не воспользоваться роботом. В ответ Кларк фыркнул, выказывая тотальное пренебрежение к современному роботостроению, и сообщил, что пока способен что-то делать сам, доверять электронике он не станет.

Компьютер экзокостюма, по мнению Баркера, вероятно, к электронике никак не относился.

Александр улыбнулся такой избирательности, но спорить не стал. В конечном счете, ведущую роль в этой высадке играл не он.

Вопреки ожиданиям, на этот раз далеко идти не пришлось. Правда, сегодня они сели совсем близко к скалам. Кларк отошел от шаттла не больше чем на километр. Остановился, огляделся по сторонам, прошелся вдоль ближней скалы, поводив по ней зачем-то рукой, хотя сквозь перчатку вряд ли что-то можно было почувствовать.

Баркер тем не менее остался доволен, отошел на пару метров и принялся устанавливать бур. Прибор щелкнул ножками зацепов. Кларк выровнял конструкцию, завозился с кнопками предохранителей. Аппарат задрожал, вгрызаясь в породу. Под ногами завибрировало.

Звука слышно не было. Звукоизоляция у скафандра была идеальной, а внешние микрофоны Александр отключил, оставив только внутреннюю связь с шаттлом и Баркером.

— Что, ноги не трясутся? — мгновенно напомнил Кларк о своем существовании.

— Ты меня с юной институткой не перепутал? С какого перепуга у меня при виде мужика в железе должны ноги трястись.

Кларк весело рассмеялся. Бур вгрызался в грунт с упорством озверевшего кладоискателя.

— Как думаешь, найдем что-то неожиданное? — поинтересовался Александр.

— Скорее, ожиданное, — охотно отозвался Баркер. — Я же брал пробы сверху. Зачастую этого достаточно, чтобы судить о том, что под землей.

— Есть предположения?

— Скорее, уверенность процентов в девяносто.

— Тогда зачем мы тут время тратим?

— Чтобы догнать уверенность до знания.

— Хватит болтать, — вклинился в разговор капитан.

В голосе Богданова сквозило недовольство.

— Прошу не засорять эфир и пользоваться рабочими частотами.

— Принято, — за обоих ответил Баркер.

Какое-то время не было слышно ничего, только улавливалась вибрация. Александр глазел на голые скалы и откровенно скучал. Чужая безжизненная планета радостных эмоций не вызывала.

Время ползло. Ничего не происходило.

— Говорит капитан, — спустя минут десять снова ожил динамик. — Что у вас?

— Сверлим, — сказал Погребняк.

— Попал в твердый пласт. Пытаюсь забуриться. Контрольное время до выхода на нужный пласт и забора пробы — четверть часа.

— Принято, — отрезал Богданов. — До связи.

Снова возникла скучная тишина, а затем сухо, едва ощутимо щелкнуло в ухо. С таким звуком отключается внутренняя связь. Александр напрягся, чуя недоброе.

— Прием, — хрипло позвал он.

— Прием-прием, — отозвался Баркер насмешливо.

От сердца отлегло. Если с напарником связь есть, это уже хорошо.

— Что происходит? — спросил Александр.

— Ничего. Нарушаю инструкцию. Я их отключил. У нас связь сейчас только с тобой.

Погребняк снова почувствовал подступающее напряжение.

— Зачем?

— Поговорить хотел. Без свидетелей. Хорош болтать, у нас не так много времени. Если кэп выйдет на связь по графику, то осталось меньше десяти минут. А если ему припрет поговорить с нами раньше, то и того меньше. Наткнется на отсутствие связи, забьет тревогу. Сразу, конечно, к нам не ломанется, благо, мы на виду, но наладка связи будет приоритетной, так что у нас, в любом случае, не больше десяти минут.

— Хорошо, — ответил Погребняк, успокаиваясь. — Говори.

— Сейчас послушай, сделаешь потом, — заговорил Баркер. — Повернись к скале. Далее налево вдоль скалы шагов пятнадцать. Смотри на высоте плеча.

— Твоего плеча? Или моего? — уточнил Александр, оценивая взглядом экзокостюм Баркера, благодаря которому нос Погребняка был тому не выше груди.

— Моего. Только не торопись и не привлекай внимания. Капитан чуткий, реагирует на каждый чих. Я пока включу связь. Пройдешься туда-обратно. Потом поговорим. Я сам скажу, когда можно говорить.

Александр хотел сказать: «хорошо», — но услышал новый едва различимый щелчок и благоразумно заткнулся. Капитан на связь выйдет вовремя. Значит, на проходки и разговор осталось минут восемь. Но торопиться нельзя.

С чего вдруг Кларк решил поиграть в шпионов, было совершенно непонятно, но раз решил, значит, причины были.

Погребняк неторопливо переступил с ноги на ногу, потянулся. Словно разминаясь, неспешно пошел в сторону, считая одновременно шаги и уплывающие секунды.

На шестом шаге, не поворачивая головы, начал буравить взглядом скальную породу на уровне плеча Баркера, значит — практически у него перед глазами.

Седьмой шаг, восьмой…

Ничего не было. Может, не там смотрит?

На двенадцатой секунде и девятом шаге он развернулся, мысленно готовясь уже ко второму заходу, но не спуская глаз со скалы.

Шаг, второй…

Сердце заколотилось. То, о чем говорил Баркер, бросилось в глаза сразу. Он и не мог увидеть этого раньше. Ракурс был не тот. А с нового ракурса не заметить рисунок мог только слепой.

Картинка резко отличалась от тех, что они нашли позавчера. Если прошлые рисунки были примитивными и сложными одновременно, то новая пиктограмма была проста до безобразия.

Все также неторопливо Александр вернулся к Баркеру и остановился на прежнем месте в пол-оборота к шаттлу. Земля вибрировала под ногами, заставляя трястись поджилки.

Уже привычно тихо щелкнуло. И тут же заговорил Кларк.

— Видел?

— Да, — кивнул Александр.

— Знаешь, что это?

— Свастика. Один из древнейших графических символов. Известен со времен палеолита, позднее унаследован многими народами. Встречался в культурах Египта, Ирана, Индии, Китая, Армении, Грузии, России и прочих, включая культуру индейцев Майя. У большинства древних светлый символ. Олицетворял движение, жизнь, солнце, свет, удачу, благополучие. Само слово в основе имеет два санскритских корня «су» — добро и «асти» — жизнь. Использовался буддистами и джайнистами.

Александр быстро облизнул губы.

— Неплохо. А еще этой символикой пользовались немцы в первой половине двадцатого века. В тысяча девятьсот двадцатом году свастика была утверждена как символ национал-социалистической немецкой рабочей партии и символизировала борьбу за торжество арийской расы. С этим крестиком связана вторая мировая война, концентрационные лагеря, геноцид и еще куча всяких прелестей. Закрытый курс специальной истории. А вопрос тот же, что и в прошлый раз: откуда здесь эта дрянь, и кто ее нарисовал?

Александр слушал задумчиво. Услышанное было в новинку. История, как и любые другие знания, подавалась избирательно и дозировано. Доступ ко всему, что могло быть вредно или провокационно, не ограничивался, но интерес к такого рода знаниям последние лет сто усиленно размывался. Историку Баркеру было известно то, о чем Погребняк лишь смутно догадывался.

— Почему ты это сделал? — спросил Александр, наконец.

— О чем ты?

— Почему ты пошел на нарушение, отключил связь, показал это мне втайне от остальных? От капитана? Почему?

— Потому что я не уверен, насколько капитану нужно это знать. Капитан крепкий профессионал и хороший человек… Очень хороший. Потому на некоторые вещи он реагирует не как командир, а как человек. А этого нельзя.

Голос Кларка сорвался на хрип и оборвался. Баркер хрипло откашлялся.

— И поэтому ты идешь на нарушение?

— У меня в жизни уже была похожая ситуация, — заговорил Кларк. — В пятьдесят четвертом. Тот капитан тоже был больше хорошим человеком, чем хорошим командиром, Саша. Он погиб. Все погибли. Я выжил только чудом и имел потом массу проблем.

— Что за история?

— Откроешь досье и посмотришь, — отрезал Баркер.

Александр поперхнулся.

— Я военный, — добавил Кларк. — Я кое-что знаю об Агентстве. И могу догадываться, зачем нам специалист по внеземным цивилизациям. Ты ведь нас изначально должен был от нас самих охранять?

Погребняк не ответил. От простоватого Баркера, даже зная всю его биографию, он такого откровения не ожидал точно. Под ногами дрожала земля, рвался в недра бур.

— Я могу расценивать это так, что ты на моей стороне, Кларк? — спросил, наконец, Александр вместо ответа.

— Нет, — коротко ответил Баркер.

— Но, если ты все так оцениваешь, логично предположить, что…

— Саша, я сказал нет. Ты более логичен, более четок, более рационален. Но наша экспедиция не переживет двух лидеров. Поэтому командир он. И выполнять я стану его распоряжения, согласно инструкции.

— Ты уже ее нарушил.

— Не делай исключение правилом.

Земля дрогнула, вибрация прекратилась. Бур медленно подхватил пробу и пополз обратно.

— Инструкции могут меняться, Кларк, как и правила.

Баркер не ответил. Вместо этого тихонько щелкнуло, давая понять, что они снова не одни в эфире. А еще секунд пятнадцать спустя динамик ожил голосом капитана:

— Богданов. Что там у вас?

— Все в штатном режиме, — бодро отозвался Кларк. — Взяли пробу, идем на вторую точку.

Сорок второй день полета, 12:09. Относительное бортовое время по «Дальнему-17». Орбита Глизе 581-с
Находки на 581-с Богданова изрядно смутили. И хотя земляне уже встречались со свидетельством того, что в Солнечной системе когда-то была жизнь, обнаружить ее следы так далеко от дома казалось чем-то из области фантастики. Игорь не верил в жизнь на других планетах. Вопреки заголовкам газет, вопреки козырным должностям в Агентстве. Не верил. Это выглядело слишком сказочно, слишком невероятно. Так же невероятно, как намеки Мацуме о людях в вакууме. Человек одновременно хотел найти собратьев по разуму и страшился этого. Потому, наверное, с таким облегчением Игорь воспринял результаты геологических анализов, подтвердивших выводы доктора — планета непригодна для жизни и никогда не была заселена.

Вот так вот. И атмосфера есть, и даже вода, а планета — пустышка. Бесплодный кусок кремния. Будто божья искра, зажигающая пламя жизни, минула эту планету, прошла мимо. Казалось бы, радоваться нечему, но Богданову казалось, что одной головной болью стало меньше.

Но был еще один момент, превращавший сенсационные находки на планете в сущую занозу — Погребняк. Получалось, что должность специалиста по контактам с внеземными цивилизациями была оправдана. Нет, контакта не было, но следы чужой жизни, пусть и очень странные, будто привнесенные извне, имелись. Так что находки чертовых рисунков на Келено прибавляли Погребняку веса. Хотя Игорю показалось, что Александр и сам обескуражен местной наскальной живописью.

Из последней высадки Погребняк вернулся задумчивым и молчаливым. Игорь видел, как тот ползал вокруг исчирканных каменюк, будто кот вокруг сметаны. Насмотреться не мог. Богданову было очень интересно узнать, что же там такого увидел специалист по тарелочкам, но спрашивать не хотелось. Поэтому Игорь с интересом взялся за отчет Погребняка, но был разочарован.

Отчет выглядел странно скомканным. Казалось, что Александр пользуется каким-то шифром, будто старается сказать что-то важное так, чтобы никто не понял. Игорь долго вчитывался, но придраться было не к чему, и капитан укорил себя в лишней подозрительности.

Теперь, получив все данные, Богданову предстояло составить отчет и выстрелить им в сторону Земли по спецканалу. Это не был полноценный сеанс связи, а именно выстрел, где вместо снаряда был инфопакет. Один из самых дорогих видов связи. Радиоволны летели бы к земле долгие годы, «Дальний-17» уже успел бы вернуться обратно, а его радиограмма еще не прошла и половины пути. Поэтому для передачи данных необходимо было воспользоваться спецканалом. Принцип работы этой сложной конструкции был известен Богданову только в общих чертах. Точнее о ней мог бы, наверное, рассказать только Мацуме, но бортинженер ограничивался объяснениями в стиле: «Зеленая зона — хорошо, красная — нет связи». Впрочем, Игорь был благодарен немногословному японцу за то, что тот не вдавался в совершенно лишние детали. Главное, в его хозяйстве все работало. А значит, еще одной головной болью становилось меньше.

Богданов слышал когда-то, что спецканал работает на каком-то побочном уравнении, выведенном из вороха формул, которые оставил после себя Хольдерман. Главная трудность этого космического телеграфа заключалась в том, что прием информационного пакета обходился чрезвычайно дорого. В этом, наверное, и проявилась парадоксальная сущность Хольдермана. В обычной связи отправка стоила денег. Но в случае со спецканалом все было наоборот. Что бы перевести информационный пакет в удобоваримый вид, нужно было изрядно потратиться и попотеть. В учебных фильмах Игорь видел огромный вычислительный центр, который занимался только одной проблемой — дешифровкой пакетов приходящих через эти невероятные пространственные проколы, предсказанные покойным математиком.

Чтобы облегчить процесс дешифровки, для написания отчета была придумана специальная форма, где каждому параметру соответствовало свое поле. Чем-то этот процесс напоминал заполнение бланка анкеты при поступлении на работу. Поля, вопросы, иногда варианты ответов. Одновременно удобно, как может быть удобен любой шаблон, и вместе с тем необходима большая, даже огромная работа с источниками. То есть с теми отчетами, которые были составлены на планете. Геохимия, геофизика, минералогия, микробиология, геодинамика, тектоника, экспресс-картография… Масса параметров, множество данных. Свести все это в одну форму было задачей не из легких. И именно поэтому этим должен был заниматься капитан. Работа экипажа заключалась в том, чтобы предоставить командиру всю требуемую информацию. Теперь — дело за ним.

И все бы ничего… И все бы осталось простой рутиной… Если бы не этот чертов рисунок на чертовой скале! Хотя причем тут рисунок? Если бы не долбаный Погребняк с его подколками…

«…эта картинка в самом деле похожа на вашу подружку…» Кретин!

Игорь чувствовал, что его тоска по Катерине достигла апогея. Теперь любое воспоминание о любимой женщине причиняло почти физическую боль. Дальше некуда! Все! Край! Приехали! Богданов понимал, что теряет способность рассуждать, думать, работать! Космос, новая планета, другая звезда — все померкло, потускнело. Как же так вышло? Откуда эта страшная, сжирающая изнутри страсть? Ведь не было ничего такого, не было! Да, любил. Да, желал. Но не она же одна на свете! И на других девок засматривался. Ножки, попа… Идет, крутит, нет-нет, а обернешься, сглотнешь набежавшую слюну. На то и самец…

Но стоило Катерине уйти, все перевернулось в голове Игоря. Все стало с ног на голову. И вот уже на других смотреть тошно. И жизнь не в жизнь. И радость не в радость! Вон как Кадзусе скачет над показателями по микробиологии. Аж чуть не светится! И Погребняк ходит бодрячком. И Баркер что-то там про опорные станции вещает, мол, планета самое то. А уж когда образцы приволок, так чуть ли не звезду героя себе потребовал. Даже молчун Мацуме как-то просветлел лицом.

И только Богданову было тошно на себя в зеркало глядеть.

Противно.

И как некстати!

Понять себя Игорь не мог. Откуда в нем взялось это дикое, совершенно необузданное чувство? Из каких глубин подсознания? Ненужное, лишнее…

Ему страшно хотелось выпить. И не просто, а в слякоть, в пьяные сопли и грязь! Но этого делать было нельзя, да и что пить в полете? В какой-то момент Игорь поймал себя на смутном желании поплакаться кому-нибудь в жилетку. Теоретически на эту роль хорошо подходил Кадзусе. В конце концов, врач…

Богданов едва не отправился к нему, так сказать «на прием». Но в последний момент сдержался. Доктор что-то, видимо, уловил и даже подошел к Игорю перед отбоем. Спросил деликатно:

— Вы меня не искали, капитан?

Может быть, обратись он к Богданову как-то иначе, тот рассказал бы ему. И полегчало бы… Но это слово «капитан», оно остро напомнило Игорю о его собственном месте в экипаже.

И он ответил:

— Нет, Кадзусе. Вам показалось.

Японец ушел — едва заметно нахмурившись, словно размышляя о чем-то. А Богданов остался один на один с раздирающими его чувствами, сожалея, что не смог переступить через себя и выговориться.

В какой-то момент он понял, что так мучает его. Недосказанность! Они недоговорили с Катериной. Их развод вышел односторонним. Без приличествующих случаю скандалов, пьяных примирений, новых разрывов. Рана должна была отболеть! А она будто законсервировалась, закрылась и стала нарывать, отравлять весь остальной организм грязью и гноем. Катерина отправила ему сообщение в спину. Когда он не имел возможности даже ответить, даже сказать что-то в ответ! Это было подло! Это было нечестно! А эти две вещи всегда претили Игорю. Ему мучительно хотелось объясниться. Высказать все, что наболело. Но как? Как?!

И вдруг ему на ум пришла показавшаяся удачной идея…

Сорок второй день полета, 18:12. Относительное бортовое время по «Дальнему-17». Орбита Глизе 581-с
Составив отчет, Игорь показал его экипажу. Это было предписано инструкцией, все данные, которые предоставлялись капитану специалистами, должны были пройти проверку у людей, которые за эту информацию несли ответственность. Кадзусе с видимым удовлетворением пробежался по микробиологии, Баркер обнаружил две маленькие неточности в своем же отчете. И только Погребняк принялся читать весь пакет!

Игорь почувствовал, как напрягаются скулы. Отступать было поздно.

— А это что?

Палец Александра уперся в строку «Примечания».

— А что там? — поинтересовался Кадзусе.

— Сообщение для СП «Ахтарск». Прошу передать частное сообщение… Катерина… Ты не должна принимать так близко к сердцу наше расставание. Прошу тебя… — Погребняк сморщился, будто лимон разжевал: — Что это за муть?

Кадзусе хмыкнул, кинул на Игоря косой взгляд и отвернулся.

Остальные молчали.

— Что это за муть, Богданов? — Погребняк впервые назвал Игоря по фамилии. Это прозвучало как ругательство. — Официальный отчет?

— Это частная просьба, — спокойно, чувствуя, как коченеет лицо, ответил Игорь. — Частная просьба руководству СП «Ахтарск».

— Ну еще бы! — Погребняк всплеснул руками. — Феклистыч, старый дурак, не выбросит эту бумажонку, как положено, а потащится искать эту… Эту…

— Ну-ну… — Богданов сделал шаг вперед.

Но между ними снова вклинился Баркер. Игорь почувствовал, как ему в грудь упирается крепкая, как камень, ладонь.

— Ребята… — начал Кларк, но Погребняк не дал ему закончить.

— А чего вы за него беспокоитесь? Вы что, не поняли ничего? Наш капитан решает свои личные проблемы за чужой счет. И не малый счет-то! Не догоняете? Он экспедицию в балаган решил превратить. В мыльную оперу! Мелодраму «Капитан и его возлюбленная или слова любви через десяток световых лет!» Что ни у кого не возникло вопросов?

— В моей части отчета все в порядке, — спокойно сказал Кадзусе.

— У меня тоже все хорошо, — отозвался Баркер, при этом глядя куда-то в сторону.

— Это все, что вас волнует? — сдавленным голосом спросил Погребняк. Игорь чувствовал, что специалисту по контактам нужно совсем немного, чтобы взорваться. — А то, что все это, — он потряс над головой распечаткой, — стоит невероятных денег, вас не волнует? Вы хотя бы себе представляете, сколько будет потрачено на то, чтобы просто расшифровать эти розовые сопли?!

Он уже кричал.

— Представляете, сколько людей будут сидеть и вычищать помехи? Сколько людей будет работать только над тем, что бы свести все пакеты в один? Сколько машинного и людского времени будет потрачено, на перевод? Они там, — Погребняк ткнул пальцем куда-то в небо, — они там ждут, что мы пришлем им информацию о планете, о полете, о космосе этом сраном! А тут, простите, что: «Катенька попробуй понять…» Вы в каком мире живете? Или кто-то хочет из своего кармана оплачивать любовные письма нашего капитана? А? Баркер, ты хочешь платить за капитана?

Кларк неожиданно посмотрел на Богданова и буркнул:

— Не знаю, как покажется остальным, но меня в отчете смутили только мои же опечатки.

— Меня тоже они смутили, — сказал Кадзусе и на всякий случай добавил: — А больше ничего.

Его брат молча смотрел в мониторы, а когда пауза стала невыносимой, пробормотал, опустив голову:

— Подготовка к передаче идет в штатном режиме. Выход на расчетную мощность через десять минут стандартного корабельного времени.

— Да вы обалдели все, что ли? — Погребняк опустил руки и удивленно посмотрел вокруг. — Сдурели? Не понимаете? Совсем ничего не понимаете? Это же идиотизм. Это растрата государственного имущества! Это статья! Преступление!

Богданов вдруг почувствовал, как отпускает впившаяся в виски боль. Кровь, до того яростно бившаяся в голове, вдруг отхлынула. И кулак Баркера стал не преградой, а чем-то вроде дружеского толчка в бок. Мол, держись, ничего… Кларк не удерживал его, капитана, а закрывал, вроде как защищал.

Игорь кашлянул, возвращая себе голос. Аккуратно отодвинул Баркера в сторону.

— Александр Погребняк, напоминаю вам о том, что капитаном экспедиции по-прежнему являюсь именно я. А также делаю вам официальное предупреждение о неподобающем поведении. Это предупреждение будет отражено в отчете по возвращении корабля на Землю. После второго предупреждения вы будете арестованы. Вам понятны мои слова?

— Так точно. — Погребняк так скрипнул зубами, что Кадзусе поморщился. — Но я должен донести до вашего сведения, что по возвращению на Землю, буду вынужден подать на вас жалобу о полном или частичном профессиональном несоответствии.

— Это ваше право.

— Разрешите удалиться?

— Разрешаю…

Погребняк крутанулся на каблуках и вышел из кают-компании. Дверь за ним тихо закрылась.

Остальные члены экипажа вдруг резко потеряли интерес к происходящему, Кадзусе и Баркер вернулись к обсуждению какой-то там истории с двумя китаянками и одной кенийкой. Причем Баркер настаивал, что это была именно кенийка, а Кадзусе утверждал, что эфиопка.

Богданов поднял разлетевшиеся во время конфликта бумажки и ушел в рубку.

Он не увидел того сочувственного взгляда, который кинул ему в спину Кадзусе.

Вернувшись в кабину управления, Игорь бросил отчет на стол и прижал ладони к лицу. Потом вытянул руки… Пальцы мелко и противно подрагивали.

— Докатился… До чего я докатился?..

Он вынул из кармана маленький голопроектор, в котором обычно хранили фотоальбомы. Ткнул в кнопку на крышке. Где-то внутри устройства загорелся светодиод, над столом возникла небольшая картинка.

Это лицо Игорь знал до мельчайших подробностей. Иногда, засыпая, он разговаривал с ней, что-то доказывал или вспоминал.

Катерина.

Она улыбалась, откуда-то из прошлого. Игорь помнил ее смех, голос… Все было таким живым, близким, настоящим.

Может быть, она точно так же сейчас улыбается кому-то еще.

Эта мысль была резкой, как удар в живот. Игорь зажмурился, не желая думать, но мысли, словно нарочно, крутились вокруг одного и того же. Кто-то другой… Кто-то другой… Кто-то другой… Не он, не Игорь, а кто-то другой!

Забыть ее! Забыть!

«А ведь и забыл бы, — неожиданно подумал Богданов. — Если бы кое-кто мне любезно не напомнил… Но зачем?»

Теперь подколки Погребняка выглядели уже иначе.

«К чему он подталкивает меня? Для чего ему все это? Просто дурак? Но нет, не похож, да и не держат дураков там… Неужели подсадной? Но кому понадобилось?»

Игорь встал, прошелся по рубке. Бесцельно провел ладонями по панели управления. Та откликнулась, перемигнулась огоньками датчиков. Со стола ехидно и озорно скалилась Катерина.

— Что происходит? — спросил сам себя Игорь. — Что происходит на моем корабле?

«А в твоей голове? — прозвучал в голове словно бы чужой голос. — А в твоей голове что происходит?»

Резко пискнула связь.

— Бортинженер капитану. Мы достигли расчетной мощности для передачи на Землю.

— Понял вас, спасибо. — Богданов отключил связь и вывел на экран текст отчета. Машинально подправил баркеровские опечатки. Подошел к примечаниям. Покосился на фотографию Катерины. — Хватит, пожалуй… Хватит!

Он рывком дотянулся до проектора и раздавил плоскую коробочку в ладонях. Пластмасса жалобно хрустнула. Лицо Катерины заморгало и исчезло. В душе стало пусто и глухо. Но уже не больно.

Направленная на Землю антенна выстрелила через подпространство пакет данных о геологии новой планеты, о здоровье экипажа и о том, что полет проходит успешно. И никаких примечаний. Никаких.

Пятьдесят восьмой день полета, 12:39. Относительное бортовое время по «Дальнему-17»
Глизе 581-g в обзорный экран выглядела как черный диск, подсвеченный красноватым светом местного солнца. «Дальний-17» заходил к планете с ее ночной стороны. Если с 581-с проблем не было, то подступы к ее соседке оказались не так просты, как хотелось бы.

Звездная система Глизе 581 была небольшой. Шесть планет около тускловатого красного карлика невеликой массы и остатки строительного материала, астероиды, беспорядочно рассыпанные по системе внутри так называемой зоны Златовласки, области вокруг звезды, где шансы на зарождение жизни достаточно высоки.

Романтически настроенный Кадзусе заметил, что на планетах должны быть очень красивые метеоритные дожди.

Богданов на этот раз красоты не оценил. Для него перемещение с орбиты на орбиту стало сущим наказанием. Двигаться внутри системы приходилось с большой оглядкой. Игорь то и дело менял траекторию, спал, не покидая рубки. Кадзусе хмурился, но ничего не мог поделать. Капитан нарушал все правила распорядка, однако другого выхода у него не было. То же самое делал бортинженер.

Мацуме, казалось, вообще не спал. Маленький японец осунулся, подурнел, перестал бриться, отчего щетина на его лице росла какими-то неопрятными клочками. Но зато вся автоматика слушалась капитана с одного касания. Ни сбоев, ни проседаний по мощности.

Остальные маялись бездельем, выполняли рутинные обязанности и, по старой морской традиции, драили корабль. Баркер каждый день проверял персональные спасательные капсулы и систему эвакуации, а также пытался составить каталог местных астероидов класса М по Моррисону-Чапмену с поправкой на спектральный класс местного солнца. Задача была не простая, но выполнимая. И у Кларка к концу перелета, накопилось достаточно информации для толстого справочника.

— Каталог Баркера, — гордо улыбался он, толкая Кадзусе в бок. — Хочешь, и твое имя впишу? Есть у меня на примете карликовая планета. Будет астероид Кадзусе, хочешь?

Японец неизменно корчил кислую мину и отвечал, что со стороны Баркера намекать на разницу в росте — полная бестактность.

Чем занимался Погребняк, Богданов не интересовался, но, наверное, не скучал. Может, рапорт строчил, так сказать, чтобы потом не потеть.

Как бы то ни было, к заходу на орбиту Глизе 581-g «Дальний-17» подошел по графику, чем Богданов очень гордился.

Радарная карта была чистой. За время своего существования планета уже сгребла все возможные астероиды в своей плоскости, и опасаться стоило только редких залетных каменюк. Только окончательно убедившись, что кораблю ничего не грозит, Игорь позволил себе выбраться из рубки, и принять душ.

Добравшись до кабинки, он обнаружил стоящего рядом с дверью хмурого Кадзусе.

— Что-то случилось?

— Нет, — доктор покачал головой. — Все хорошо. Просто я засунул туда своего брата.

В душевой шумела вода и кто-то подвывал.

— Зачем?

— Капитан, мои родители очень гордятся тем, что я и мой брат стали космонавтами. Этим мы доказали свою чистоту. Доказали, что мы достойны.

— Чистоту?

— Да. Вы же знаете, какой отбор проходит каждый курсант? Вплоть до генетической экспертизы. В космосе нет людей с отклонениями. Спейсмены — это лучшие представители человеческой расы.

— Я никогда об этом не задумывался.

— А я часто об этом думаю, капитан. И многие японцы считают так. Мы — чистые. Это особенность японского сознания. Эдакая странность. Вещь вполне себе обычная среди японцев. Для моих родителей это большая честь, что их сыновья вышли в космос. Вы знаете, каков процент японцев среди прочих спейсменов?

— Нет.

— Менее двух процентов. А знаете, почему?

Игорь покачал головой.

— Генетические ошибки, капитан. Генетические ошибки. Иногда тяжелые, иногда незначительные, но все же… чистоты уже нет. Это плата за технический прогресс. Вам может показаться, что все это предрассудки, но мы живем ими. Они часть нашей культуры. Так же, как ваши березки… — Кадзусе улыбнулся. — Мои родители из городка Тамура. Там очень мало чистых. Грязные территории. Рождается слишком много больных детей. А я и мой брат…

Игорь почувствовал, что доктор действительно гордится и решил пошутить:

— Так вы решили привести внешнюю чистоту в соответствие с внутренней и засунули Мацуме в душ?

— Очень точно подмечено, — без улыбки ответил Кадзусе. — Мои родители бы сильно огорчились, если бы увидели, до чего довел себя их сын. Это недопустимо.

Завывания за дверью стали громче и вроде бы тоскливей.

— Мне кажется, он не совсем доволен…

— Ну, поначалу ему, конечно, эта идея пришлась не по нраву. Пришлось прибегнуть к силе. Мне очень неудобно, но иначе было невозможно. — Кадзусе пожал плечами. — Сейчас все хорошо.

Богданов с некоторой тревогой прислушался к доносящимся из-за двери звукам.

— Мне кажется, ему плохо.

Кадзусе вздохнул и терпеливо ответил:

— Нет. Это он поет. Детская песенка о том, что если ты ушибся о косяк и набил большую шишку, то научи нас как не плакать и не охать, что бы мы могли делать, как ты.

— Да? — с сомнением спросил Игорь.

— Да. Просто у моего брата нет слуха.

Богданов что-то неопределенно промычал.

Лицо Кадзусе было непроницаемо.

— Я тогда потом зайду… — Игорь кивнул доктору и удалился.

Семейная сцена настроила его на веселый лад.

Но хорошее настроение улетучилось, когда, направляясь по коридору к своей каюте, Игорь наткнулся на Погребняка.

Специалист по тарелочкам стоял, раскачиваясь на каблуках, засунув руки в карманы полетного комбинезона.

Игорь решил Александра «не заметить». Но Погребняк заступил дорогу.

— Капитан…

— Я вас слушаю. — Игорь добавил в голос холода.

— Тут вот что… — Погребняк неприятно смотрел Богданову куда-то в переносицу. — Вы мне не нравитесь совершенно. Я считаю вас слишком сентиментальным для той должности, которую вы занимаете. Эта черта вполне сгодилась бы на рейсах внутри системы, но наша экспедиция слишком ответственна…

— Вы мне тоже не нравитесь, — перебил его Богданов.

— Не сомневаюсь. Но мы с вами вынуждены делить одно, довольно небольшое пространство.

— Вы что, хотите извиниться?

— А что, похоже?

— Нет.

— И в мыслях не держал. Я не считаю свою позицию ошибочной. Так что мириться и не предлагаю, все равно не получится. Но вот прекратить огонь…

— Поддерживаю.

— Хорошо. — Погребняк кивнул и отошел в сторону, пропуская капитана.

Когда Богданов прошел мимо Александр вдруг окликнул его:

— И еще одно…

Игорь обернулся.

— Мне бы не хотелось, что бы наши с вами разногласия коснулись профессиональных вопросов.

— То есть? Не понимаю.

— Поймите, мы можем попасть в сложную ситуацию. И мне бы не хотелось, что бы те решения, которые предложу вам я, рассматривались предвзято.

— Этого не будет. Я вполне могу контролировать собственные эмоции.

Погребняк вздохнул, будто хотел что-то сказать, но потом передумал. Только облизнул губы, развел руки в стороны и наклеил на лицо улыбочку. Гадкую такую, будто говорил: «Видел я, как ты справляешься. Посмотрим, посмотрим…»

На том и разошлись.

«А ведь он что-то приготовил для меня, — подумал Игорь, возвращаясь в каюту. — Что-то приготовил, а я и не знаю. Плохо это. Дурно».

Пятьдесят девятый день полета, 12:15. Относительное бортовое время по «Дальнему-17». Орбита Глизе 581-g
Два зонда, посланные к планете, потерялись в плотной атмосфере. Они не могли потеряться, но, тем не менее, исчезли. Первый растворился в экваториальной зоне почти сразу же, второй сделал виток и тоже замолчал.

Использование зондов было частью исследовательской программы по использованию беспилотных средств разведки дальних планет. Теперь, судя по всему, благополучно провалившейся, чему Богданов был в душе даже рад. Его опыт общения с автоматическими зондами был скорее негативным. В этих устройствах вечно что-то ломалось, получаемые данные были весьма неточны, а возможности оперативного управления зондами практически не имелось. Игорь даже как-то раз участвовал в десанте, который должен был привести в чувство застрявший между льдинами вездеход. Работа, с которой человек мог справиться за полчаса, для автоматики оказалась непосильной.

Так что замолчавшие зонды Игоря не сильно удивили. Баркер и Кадзусе вообще этого не заметили. Расстроился только Мацуме, который к любой технике относился как к родной, и почему-то Погребняк.

— Может, что-то со связью?

Богданов пожал плечами.

— Может, со связью. А может, с двигателями. Или солнечные батареи не раскрылись. Или микрометеорит.

— Хорошо если… — непонятно пробормотал Александр. Игорь удивленно покосился на специалиста по тарелочками. Казалось, Погребняк нервничает.

— Что-то не так?

Александр нервно пожал плечами и отвернулся.

— А что передал второй зонд? — спросил Кадзусе.

— Только подтверждение уже известных фактов. Планета интересная, прежде всего, с точки зрения геологии.

— Да-а? — Баркер оторвался от своего каталога астероидов, уже оформляющегося в приличный томик.

— Да, а уж климатологи будут в полном экстазе. Таких планет в нашей системе нет. Синхронная орбита, к звезде повернута только одна сторона, вторая в вечном мраке.

— Ну, для Солнечной системы это не новость…

— Да, но тут есть атмосфера. И вода.

При этих словах Погребняк тяжело вздохнул. Игорь удивленно посмотрел в его сторону, но специалист по контактам снова промолчал. Он вообще выглядел очень странно, будто съел что-то не то и теперь маялся желудком.

Богданову показалось, что он понял причину такого поведения Погребняка.

— Предчувствуете работу, Александр?

Тот молча сел в кресло и только потом откликнулся, едва ли не шепотом:

— Предчувствую.

— Почему так печально? Тебя разве не переполняет охотничий азарт? — спросил Баркер.

Александр кинул в сторону Кларка многозначительный взгляд и снова ничего не ответил.

— А что еще? — Баркеру азарта было не занимать.

— Атмосфера, влажность. — Игорь протянул Баркеру листок с данными, которые передал исчезнувший зонд. — Там могут быть очень любопытные климатические аномалии.

Баркер посмотрел данные, присвистнул.

— Тропики.

Погребняк закрыл глаза и покачал головой.

— Да что такое с вами? Нездоровы? — обратился к нему Богданов.

— Вы в самом деле не понимаете? — Александр посмотрел на капитана, потом на остальных.

— Может быть, вы все же объясните?

— Тропики, вода, кислородно-азотная смесь. На этой планете обязана быть жизнь, понимаете? Обязана! Хоть какая-то.

— И?

— Человечество никогда не сталкивалось с инопланетной жизнью на другой планете. Бактерии на Титане и Европе не в счет. Хотя и с ними проблем выше крыши. Поймите, инопланетная жизнь — это, прежде всего, проблема, затем угроза и только после всего этого, великое открытие.

— Ну, для того и есть в нашем экипаже должность специалиста по контактам, не правда ли?

— Время для подначек самое верное. — Погребняк встал и направился к дверям. — Когда сдохнет и третий зонд, позовите.

Словно дождавшись этих слов, Мацуме поднял руку:

— Третий зонд готов к запуску.

— Отложить запуск, — приказал Богданов.

Странное поведение Погребняка встревожило его.

Да, конечно, специалист по тарелочкам был весьма неприятным человеком. Но сейчас он не хамил, не выдавал сомнительных шуточек, а был действительно обеспокоен. Планетой ли? Перспективой найти на ней жизнь?

«Дальний-17» успешно гасил скорость и по спиральной орбите подходил все ближе и ближе к планете. Потребности тратить третий зонд не было никакой. Во-первых, данных для предварительного анализа было достаточно, а во-вторых, скоро можно будет самим во всем убедиться. До выхода на опорную орбиту оставалось чуть более часа. Уже сейчас можно было разглядеть суетливый ток облаков на полюсах, красный кипящий котел на солнечной стороне и светлые пятна вулканов на ночной.

Планета не выглядела уютным и спокойным миром. Может быть, отчасти поэтому Игорь не разделял страхов Погребняка относительно жизни в звездной системе Глизе 581. Ураганы, шторма и вулканы не лучшие соседи. Бактерии, может быть. Но высокоорганизованная жизнь… вряд ли.

«Хотя, — сам себе напомнил Игорь, — специалистом по контактам является именно Погребняк, ему может быть виднее».

И все же смутное беспокойство поселилось в душе капитана.

Теперь близкая уже планета казалась совсем не такой уж интересной, скорее пугающей. Это настроение передалось команде. Баркер отложил в сторону свой каталог, Кадзусе что-то молча изучал в медицинских картах. И только чисто выбритый и аккуратный Мацуме со странной блуждающей улыбкой смотрел на экран. Что там видел этот японец? Игорь не знал, и спрашивать было неудобно. Гений должен иметь странности. А Мацуме был несомненно гением от механики.

Этот гений и обратил внимание капитана на показания радарной системы.

— Капитан… — Мацуме ткнул в свой монитор. — Капитан.

Блаженная улыбка медленно сползла с его лица, сменившись растерянностью.

— Что там?

Игорь заглянул через плечо японца и обомлел.

Со стороны планеты к «Дальнему» приближались три объекта. Компьютер однозначно не мог определить их как астероиды, поэтому сигнал оповещения об опасности прозвучал не сразу.

— Прогрев двигателей! Общая тревога!

Игорь метнулся в рубку.

Тут все было спокойно. Синие траектории «Дальнего» и приближающихся объектов не пересекались, но…

Игорь тронул рычаги маневровых двигателей, чуть переориентировался в пространстве и дал несколько сильных импульсов. Обращаться с «главным калибром» так близко от планеты надо было с большой осторожностью. Траектория «Дальнего-17» распрямилась. Богданов плавно выводил корабль на эллипс с возможностью уйти от планеты в пространство на первом же витке. Это был непростой маневр. Учитывая астероидное облако окружавшее 581-g, вернуться обратно будет сложно. До точки принятия решения оставалось совсем немного времени. После нее надо будет либо гасить скорость, чтобы остаться на орбите, либо давать разгон и убираться от планеты к чертовой матери.

— Капитан бортинженеру, прошу расчет плотности астероидного поля по сегменту выхода.

— Принято, — отозвался Мацуме.

— Капитан, это Погребняк, что происходит?

— К нам приближаются три объекта.

— Каких объекта?

— Неопознанных! — Не удержался Богданов, благо, грешить против истины не пришлось.

— То есть? Искусственные или нет? Управляемые? Дайте мне параметры на монитор!

Игорь выполнил требуемое и ответил:

— У них минута на то, что бы изменить траекторию. Если они этого не сделают, то проскочат мимо. Вот и узнаем…

Словно услыхав его слова, три точки на мониторе резко и синхронно изменили параметры траектории.

В динамике селектора зло выматерился Погребняк.

— Вот и ответ, — прошептал Богданов, а потом вызвал Баркера: — Кларк, что вы думаете об этом?

— Что вы хотите знать, капитан?

— Могут ли это быть торпеды?

От слова «торпеды» во рту мигом стало сухо. Но Баркер ответил сразу:

— Нет. Показатели массы не соответствуют. Разве что в этих краях принято делать торпеды габаритами с хороший шаттл.

— Уже легче.

— Ни черта не легче! — почти крикнул Погребняк. — Что вы намерены делать?

— Держите себя в руках, Александр, — эта фраза была отсрочкой, Погребняк должен был взорваться и дать Игорю хотя бы несколько минут на то, чтобы принять решение.

Но Погребняк не взорвался.

Он неожиданно спокойно ответил:

— Я в порядке, капитан. Просто я должен знать, что произойдет дальше. Это часть моей работы.

— Мы сойдем с орбиты на перигее. Наберем скорость… И уйдем.

— Поддерживаю, — отозвался Погребняк.

Игорь не стал его разочаровывать, расчеты показывали, что неизвестные объекты значительно превосходят «Дальний» в маневренности и, уступая по массе, могут нагнать его еще до выхода на параболу. А что будет потом, не знал никто. Абордаж? В космическом пространстве? Бой?

У «Дальнего» была одна противометеоритная пушка ближнего радиуса действия. После Орбитального Кризиса двадцать седьмого года, космос был объявлен демилитаризованной зоной. Оружие на корабли не ставилось. Ни один регион или корпорация не желали брать на себя ответственность за возможные последствия. Однако это оружие было. Его даже изучали на специальном курсе в учебном центре имени Королева.

Голос подал Мацуме:

— Бортинженер капитану, плотность астероидного поля в секторе выхода восемьдесят два процента.

Игорь только зубами скрипнул. Стена!

Они пробирались сюда черепашьим шагом и постоянными маневрами через поле плотностью в шестьдесят процентов. А через восемьдесят им не пройти.

Приплыли.

До точки принятия решения оставались минуты.

На мониторе стремительно бежали цифры. Кривые траекторий постепенно сходились. «Дальний-17» неожиданно легко проигрывал эту схватку.

Игорь толкнул от себя рычаги управления двигателями. Дал тормозной импульс.

Все. Приехали.

— Всем собраться в кают-компании. Бортинженеру приготовить противометеоритную пушку.

В общей комнате на большом экране виднелись точки приближающихся кораблей. Мацуме дал увеличение. Стальные корпуса, чем-то напоминающие земную технику, но совершенно другие, странные, выпуклые будто большой диск распирало изнутри что-то угловатое. Игорь оценил обтекаемость линий.

— Что происходит? — В кают-компанию влетел Погребняк. — Капитан, вы с ума сошли?

— Боюсь, Александр, что контакт неизбежен. Так что на вас вся надежда.

— Капитан, вы понимаете, что это захват?

Игорь пожал плечами.

— А как вы думали, это будет происходить? Посольство с белыми флагами? Теперь все зависит от того, есть ли у них оружие. Если есть, наша роль — пассивная. Если нет… по ситуации.

— Мы можем столкнуть один из них пушкой в сторону дюз. И дать большой импульс, — неожиданно предложил Мацуме. Японец как завороженный смотрел на приближающиеся корабли. Игорь и подумать не мог, что бортинженер просчитывает возможности уничтожения чужой техники. — Потом выровняемся.

— Это хорошо против одного… А их трое.

— Почему вы остановили корабль? — вдруг гаркнул Погребняк.

— Не кричите… Нет нужды. Мы не сможем уйти от них.

— Почему? У нас достаточно мощности!

— Они легче. На прямой, да, мы легко уйдем. Долгую гонку, почти наверняка, они не выдержат… Но в астероидном поле, они нас нагонят. — Игорь усмехнулся. — Хотя откуда я знаю, что они могут? Может им до другой звезды — раз плюнуть.

— Капитан, — голос Погребняка вдруг сделался опасно тихим, — почему вы остановили корабль?

— Я же говорю…

— Почему?

— Расчет не в нашу пользу. К тому же, есть опасность… Помните грузовик в астероидном поясе? Хотите получить шрапнель в борт? Это космос, а не теоретический полигон.

Богданов посмотрел на бегущую рядом с инопланетными кораблями строку параметров. «Какой же я дурак! Какой дурак! Устроил погоню, чуть ли не со стрельбой, пушку велел подготовить… Идиот! — Игорь едва не хлопнул себя по лбу. — Надо было всю мощность направить на спецканал, Земля должна знать. Теперь уже поздно. Не успеем… Простая радиограмма будет идти двадцать лет… Что же делать?»

Он даже глаза закрыл, что бы хоть чуть-чуть успокоиться.

— Бортинженер, срочно, записи бортового журнала в третий зонд. Программируйте геоцентрическую орбиту с высоким перигеем. И маяк. Запуск по моей команде.

Пальцы Мацуме забарабанили по клавиатуре.

— Готовность через десять секунд.

Игорь оценил траектории. Выждал момент, когда пусковая панель оказалась на противоположенной от приближающихся кораблей стороне и скомандовал:

— Пуск!

Дальний чуть тряхнуло. Маневр удался. Пиропатроны отстрелили зонд. Капсула провалилась вниз, на момент вспыхнула точкой двигателя и ушла к планете. Рано или поздно, чем бы не закончилась экспедиция «Дальнего-17», земляне снова появятся в этих краях. Земля должна знать.

— Одобряю ваши действия, капитан, — сказал Погребняк, подходя совсем близко к Богданову. — Но не считаете ли вы, что пора вскрыть известный вам конверт в сейфе?

До Игоря не сразу дошел смысл сказанного.

— Простите?

— Внештатная ситуация. Конверт, — словно ребенку разъяснял Погребняк.

— Откуда вы знаете про…

— Капитан, у нас нет времени, нужно вскрыть конверт. Вы должны вскрыть его, слышите? Должны вскрыть. — Погребняк подходил все ближе и ближе, буквально вплотную.

— Что за конверт? — спросил Баркер.

Погребняк резко повернул голову в его сторону.

Игорь даже удивился, какими жуткими стали глаза Александра.

— Помните, Кларк, я говорил, что ситуация может измениться? Сейчас самое время для этого. Капитан…

Одним длинным движение Баркер вдруг оказался за спиной Погребняка. Его большая ладонь легла на плечо Александра. Тот так же стремительно накрыл ее своей, сделал движение в сторону. Баркер присел, потянул Погребняка на себя.

Все произошло так быстро, что Игорь не успел ничего сделать и даже понять.

Баркер и Погребняк замерли на мгновение. Потом разошлись. Дистанция между Александром и Игорем увеличилась до безопасной.

— У меня есть командир, — тихо произнес Кларк. — И я буду выполнять его распоряжения.

Он сделал усиление на слове «его». Это услышал и Александр.

— Откуда вы знаете про конверт? — повторил свой вопрос Богданов.

Погребняк открыл было рот, но его перебил Мацуме:

— Капитан…

Он ткнул какую-то кнопку на клавиатуре. Ожили динамики.

Игорь ожидал услышать что угодно, но только не это. Правильный, хотя и несколько архаичный немецкий. Это было окончание предложения, начало которого они пропустили:

— …оружие. Предлагаем вам совершить приземление в зоне, координаты которой мы обозначим. Пожалуйста, внимательно отнеситесь к этому предупреждению.

— Что он говорил про оружие? — поинтересовался Кадзусе.

— Что они не хотят его применять, — ответил побледневший Мацуме.

— Капитан, вы отстраняетесь от командования кораблем властью данной мне Агентством. — Погребняк пошел вперед. — Вскройте конверт, и вы все поймете!

На его пути встал Баркер. Американец выглядел так, что становилось ясно, шутки с захватами кончились.

Погребняк смерил его взглядом. Потом покосился на подтянувшегося к месту предполагаемой драки Кадзусе.

— Идиоты! — зарычал Александр.

Богданов, играя желваками, отвернулся и холодно приказал:

— Мацуме, внешнюю связь.

Пятьдесят девятый день полета. Глизе 581-g. Высадка
В первом приближении космопорт напоминал большую выжженную в джунглях площадку. С высоты «Дальнего-17» можно было разглядеть врытый в землю ЦУП, более всего похожий на бункер, несколько вышек охраны периметра и пару больших ангаров. Неподалеку от «Дальнего» стояли похожие на диски корабли «аборигенов».

Сразу же после посадки на летное поле высыпали люди. Гуманоиды. Окружили корабль.

Поскольку причальной вышки тут не было, Игорь вместе с остальной командой вышел на широкую аппарель аварийного нижнего трапа. Задержался на мгновение, буркнул за спину:

— И где Погребняк, когда он так нужен?

— Не знаю, капитан, в каюте пусто. Не нашли. — В голосе Кадзусе слышалось напряжение. Доктор нес с собой «тревожный чемоданчик» с красным крестом. Лекарства, перевязочный материал. Игорю показалось, что этот врачебный атрибут нужен ему скорее для самоуспокоения.

— Ладно, пошли. — Богданов первым спустился с трапа.

Люк за спиной зашипел и закрылся, наглухо блокируя корабль. Теперь без кода внутрь «Дальнего» не зайти.

В груди гулко бухало сердце. С верхних ступенек трапа, в местных сумерках, Игорь видел только темные фигуры. Сильный, порывистый, но теплый ветер рвал полы плащей и резко хлопал двумя небольшими флажками, закрепленными на флагштоках у границы периметра.

— Кто-нибудь видит, что там на флагах? — вполголоса спросил Баркер.

— Я ничего не вижу. — Кадзусе прокашлялся. — Но волнуюсь.

— От чего бы это? — деланно удивился Кларк.

Богданов неожиданно для себя фыркнул, сдерживая нервный смех. Следом за ним захихикал Кадзусе.

— Прекратите, идиоты, — простонал Баркер, тоже с трудом сдерживаясь. — Это же первый официальный контакт!

— Нам можно, мы же не специалисты, — еще больше веселясь, ответил Богданов.

С трапа они сходили, вытирая слезы. Смех был безусловно истеричный, зато дал хорошую разрядку. Как ни крути, а ситуация была дурацкая.

Во-первых, принимающую сторону инопланетянами назвать язык не поворачивался. Они были, мягко говоря, гуманоидами, а если называть вещи своими именами — просто людьми. По крайней мере, внешне.

Во-вторых, проблем языкового барьера не возникало. Немецкий — один из многочисленных мировых языков, обязательных к изучению.

В-третьих, специалист по контактам, доставший капитана за время полета до самых почек, в самый ответственный момент исчез.

Идиотизм.

Но так или иначе, а контакт нужно было завязывать. И, ступив на твердую поверхность космодрома, Игорь улыбнулся, развел руки в стороны и произнес извечную, и, по большому счету, ничего не значащую фразу:

— Мы пришли с миром.

Из группы встречающих вперед вышел человек в фуражке. Черный кожаный плащ и красная нарукавная повязка смутно что-то напомнили. В голове Богданова закрутились символы, образы, картины. Где же он это видел? Где?

Вокруг них стояли неплотным кольцом люди, судя по всему — солдаты. Каски, приталенная форма, ремни, оружие. Какие-то автоматы?

— Мы рады приветствовать вас. Просим пройти с нами. Для официальной встречи.

— Если это возможно, мы бы хотели остаться у корабля.

— С ним ничего не случится. На этой планете нет существ, которые могли бы повредить его.

«На этой планете, — отметил про себя Богданов. — Не „на нашей“, а „на этой“… Значит не какие-нибудь параллельные вселенные. Они такие же пришельцы, как и мы?»

— Это будет встреча с руководством?

— Да. Официальная встреча. Прошу пройти с нами. — Человек в плаще качнул головой. На дороге, что вела к космопорту, загорелись фары, и громко зарычал двигатель.

— Не слишком вежливо, везти гостей на грузовике, — прокомментировал вполголоса Баркер.

— Я думаю, мы для них такая же неожиданность, как и они для нас, — ответил Кадзусе. — Скажи спасибо, что не на лошадях. Хотя тебе как потомственному ковбою, это было бы привычней.

— По-прежнему боишься лошадей?

Кадзусе хмыкнул.

Игорь обратил внимание, что встречавший их человек внимательно прислушивается к их разговору, но, видимо, не понимает ни слова.

— Меня зовут Игорь Богданов, я капитан корабля. — Он сделал паузу, ожидая, что встречающий тоже представится. Но тот молчал.

Наконец, видимо теряя терпение, он снова показал на грузовик. Сопровождавшие его солдаты — а это однозначно были солдаты — беспокойно зашевелились, кто-то мотнул стволом в сторону машины. Идите, мол, сколько можно?

Поняв, что больше из принимающей стороны не выкачать, Игорь снова улыбнулся и не торопясь пошел вперед. Следом двинулся встречавший их безымянный человек. Когда Богданов подошел близко к грузовику, деревянный борт с грохотом опрокинулся, а налетевший ветер рванул ворот сопровождавшего. Тускло блеснули серебром петлицы.

И Богданова вдруг как током ударило!

Он вспомнил, где видел этот красный флаг с белым кругом и черной раскорячкой свастики в середине! Он вспомнил, где видел эту черную форму и эти кожаные плащи, и серебряные петлицы у воротника, и красные нарукавные повязки!

Только все это было невозможно за двадцать световых лет от Земли! Это было невозможно тут, в системе Глизе! Невозможно, невозможно, невозможно!

У Игоря едва заметно подогнулись колени, он замешкался у грузовика. Один из солдат сделал шаг в его сторону… И Богданова окатил с ног до головы неожиданный, невозможный страх! Он приостановился. Глянул пристально на солдата. Но серые глаза ничего не выражали. Подоспевший офицер, теперь Игорь не сомневался, что это именно офицер, снова указал на грузовик и повторил терпеливо:

— Прошу пройти с нами.

Солдат незаметно отодвинулся в сторону.

Позади Богданова подпер Баркер.

— Не волнуйтесь, капитан. Все будет хорошо.

«И действительно, — отрешенно подумал Игорь. — Чего это я?»

Он легко запрыгнул в кузов, сел посередине простой деревянной лавки. По бокам пристроились остальные члены экипажа.

Солдаты сопровождения и офицер тоже забрались в кузов.

Лязгнул запорами борт. Машина взревела двигателем, выплюнула зловонный дым и тяжелыми рывками пошла вперед по летному полю. От рывка Мацуме едва не упал, в последний момент ухватившись за Баркера. Офицер невозмутимо держался за край лавки.

Пока машина шла по прямой, Игорь в проем кузова видел удаляющийся «Дальний-17». Надежный дом. Звездолет, преодолевший миллионы километров, чтобы попасть… куда? Где они оказались? Откуда тут?..

Богданов поймал себя на том, что упорно не хочет называть вещи своими именами, предпочитая «они» или «эти».

Потом дорога вильнула, «Дальний» пропал из виду. И на какой-то момент Игорю показалось, что он очутился в совершенно другом времени, известном ему только по страшным экспозициям музеев, пугающим историческим хроникам…

Пятьдесят девятый день полета. Глизе 581-g. Высадка 2
Сквозь густые ветви видно было немного — лишь небольшой участок летного поля. Покрытие его выглядело ровным и твердым, но попробовать определить материл, которым укатали поле, Александр не рискнул бы. От противоположного конца поля, сквозь просеку, разрезающую буйную зеленую поросль, убегала тонкая лента дороги. Отсюда она выглядела, как усыпанная щебнем грунтовка, но ручаться, что это на самом деле так, Погребняк не стал бы.

Продолжительного торжественного контакта двух цивилизаций, на который рассчитывал капитан, не вышло. Люди в черном подошли к экипажу «Дальнего», окружили. И хотя с такого расстояния Александр не мог разобрать ни единого слова, интонации говорили о многом.

Богданов держался предельно вежливо. Местные тоже не грубили, но движения их были решительными, голоса звучали настойчиво. А оружие в руках людей в черном, хоть и примитивное, отметало все иллюзии о миролюбивом настрое аборигенов. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: нарываться на конфликт не стоит.

Понял ли это капитан, или все еще на что-то рассчитывал?

— Мудак, — пробормотал Александр себе под нос и быстро облизнул губы.

Он имел в виду капитана, но тут же пришла мысль, что сам ничуть не лучше. Фактически, он завалил работу, раз позволил ситуации выйти из-под контроля. Да, капитан должен был вскрыть конверт, но он его не вскрыл, и в этом была ошибка Погребняка. Его просчет. Он не должен был допустить такой ситуации. Если в механизме разбалтывается какое-то соединение, слетает шестеренка, или идет в разнос двигатель, виноват не двигатель и уж тем более не шестеренка. Виноват тот, кто приставлен следить за механизмом.

Александр снова выругался. Вдалеке утробно заурчало. Рык приблизился, заглушая и без того едва различимые голоса. По звуку Погребняк готов был увидеть взлет местной ракеты, не меньше. Но расчет оказался неверным.

По летному полю к людям подкатился странного вида автомобиль на четырех колесах. Впереди располагалась кабина, сзади — крытый какой-то тканью фургон. Машина выглядела так, словно ее угнали не то из музея Транспорта и машиностроения, не то из Политехнического, не то вовсе из музея Истории.

Корпус автомобиля был угловатым и грубым. Колеса массивными, посадка высокой. Узкие окна скорее походили на бойницы. Выглядел монстр не лучше, чем рычал, но в этой убогой угловатости чувствовалась простота, продуманность и надежность.

Автомобиль рычал двигателем, и теперь не было слышно даже интонаций. Оставалось наблюдать за происходящим, как за пантомимой.

Люди в черном пригласили землян в фургон. Богданов, по всей вероятности, попытался отказаться. Аборигены настояли, убедительно пошевелив оружейными стволами. Судя по жестам, они не угрожали, а лишь объясняли что-то, указывая дулами направления и убеждая в необходимости ехать. Но все же это убеждение можно было трактовать двояко.

Богданов кивнул и первым полез в фургон. Следом двинулись японцы. Баркер был последним, перед тем как залезть в машину он с усмешкой поглядел на аборигенов, а потом коротко стрельнул взглядом по зарослям, в которых затаился Погребняк.

На секунду Александру показалось, что Кларк видит его, но в следующее мгновение наваждение прошло. Никто с такого расстояния не смог бы его разглядеть да еще сквозь буйную растительность.

Люди в черном погрузились следом. Металлически лязгнули захлопывающиеся дверцы. Автомобиль взрыкнул двигателем и, развернувшись, неторопливо покатил через летное поле к грунтовой дороге.

Александр снова услышал свой голос, и сорвавшиеся с языка слова были неприличными.

Ладно, поздно ругаться, действовать надо.

Он отступил на несколько шагов назад — так, чтобы сквозь беснующуюся тропическую растительность был виден край летного поля — и как мог быстро ломанулся сквозь джунгли вдоль кромки.

Джунгли. Это определение всплыло само собой, ассоциативно. Но к местным реалиям, во всяком случае, тем, что он пока видел, оно подходило как нельзя лучше.

Растительность была разнообразной и настолько плотной, что приходилось именно продираться. Тропинок здесь не было. Даже намека на что-то похожее. Только стволы, ветки, листья, лианы и вьюны. Создавалось впечатление, что площадку летного поля аборигены буквально выгрызли у местной природы. Та же, вынужденная уступить, не сдавалась и собирала силы, чтобы однажды отвоевать у людей свое.

Погребняк почувствовал себя диким зверем. Частью природы. Существом, которое ходит там, куда человек идти не решается.

С руки сорвалась отведенная в сторону ветка и ощутимо хлестнула по лицу, выбивая ненужные мысли.

«Господи, какая чушь в голову лезет».

Он обогнул летное поле и оказался уже на полпути к дороге. Сквозь зелень просвечивал лишь край площадки, было слышно, как урчит автомобиль.

Александр вильнул к полю, окинул беглым взглядом происходящее, насколько позволяла видимость. Машина притормозила далеко впереди, возле самой дороги. Высунувшийся из кабины абориген говорил о чем-то со вторым, стоящим у съезда на грунтовку.

Рычащая колесная конструкция, словно нарочно, дожидалась его.

Погребняк оценил расстояние и взял в другую сторону. Если машина уйдет на грунтовку, проще срезать угол и попробовать перехватить ее чуть дальше от космодрома. Во всяком случае, так шансов догнать машину больше.

Через два десятка шагов Александр прибавил темпа и перешел на бег. Здесь уже можно было не бояться, что кто-то услышит треск кустов. Судя по всему, люди в черном в джунгли не лезли, значит, со стороны космодрома опасаться нечего. О другой опасности, как и о том, почему люди не выходят за край площадки, он старался сейчас не думать.

Ветки, вьюны и листья наваливались непролазной зеленой массой. Двигаться становилось все труднее. Александр ломился сквозь лес, не думая уже ни о чем, кроме цели. Сколько времени прошло в этом рывке, он не знал. Минута, пять, двадцать?

В какой-то момент показалось, что он двигается уже целую вечность и, видимо, сбился с пути, заблудился.

Сердце сжалось, пропуская удар, но тут же забилось с новой силой. Впереди послышалось урчание мотора.

Александр сбавил темп и едва не вывалился на грунтовку. Мимо прокатился угловатый силуэт. Один. И тут же второй. Из-под колес брызнуло щебнем. Хоть с этим угадал.

Урчание прокатило в сторону, стало тише, постепенно отдалилось.

Погребняк осторожно развел в стороны ветви и вышел на обочину. Слева осталось летное поле космодрома. Справа, покачиваясь, терялись в зеленой дали две странных машины.

Расчет был верным, но ничего не менял.

Ладно, хотя бы направление известно.

Александр быстро облизнул губы. Еще с минуту стоял, приводя в порядок сбитое дыхание, выравнивая пульс.

Что дальше? По инструкции, при возникновении опасности, опасность уничтожается. Сразу после этого на Землю отправляется отчет. Дальше думают там, на Земле, в Агентстве. Но это по инструкции. На деле вышло иначе.

Капитан и команда теперь неизвестно где. Корабль рядом, но доступен вероятному противнику. Или недоступен? Успел капитан блокировать доступ и выставить защиту или нет?

Дыхание восстановилось. Сердце тоже уже не слишком частило.

Приоритет целей очевиден. «Дальний-17». Убедиться, что начинка корабля со всей находящейся на борту информацией и автоматикой недоступна потенциальному врагу. Далее по обстоятельствам.

От понимания задач стало спокойнее. Голова заработала четче, включились привычные схемы. Александр выудил браслет с индикаторами, застегнул на запястье.

Старый, но надежный прибор. В нем есть все: компас, барометр, термометр, часы, календарь, секундомер…

Усмехнулся. Какой толк от компаса с календарем на незнакомой планете? А вот секундомер показался наиболее полезным применительно к ситуации.

Погребняк нажал кнопку, выставляя таймер на ноль, и запустил отсчет. Циферки забегали, с беспощадным равнодушием отщелкивая убегающие в вечность секунды и минуты.

Александр развернулся обратно к летному полю и нырнул в яркую зелень.

1943 год, 07 июля. Берлин. Вечер
Танковые дивизии «Адольф Гитлер», «Великая Германия», «Райх» и «Мертвая голова», а также семь пехотных дивизий медленно перемалывались под Курском. В труху. Берлинское радио в семь голосов тиражировало выдумку Геббельса о том, что никаких крупных германских сил в бой не втянуто, а вместо этого русские вводят в сражение новые и новые танковые части, которые уничтожаются на хорошо эшелонированных немецких плацдармах. Однако все, кому было положено, знали, что наступление, начатое пятого июля, к седьмому числу начало пробуксовывать, если не сказать больше…

От этого жутко болела голова и остро билась жилка под правым глазом.

— Бездари. Жалкие бездари! — шипел Адольф Гитлер, сжимая кулаки.

В его резиденции свет был притушен. Горела только настольная лампа. По стенам ползали тени.

— Весь Рейх погубят только бездари.

На столе лежала карта далекой России, где недочеловеки уверенно ломали хребет могущественной империи арийцев.

Но не это раздражало фюрера. Возможное поражение, не так страшит, если ты можешь действовать. А именно этой возможности у него не было. И это выводило из себя! От него сейчас ничего не зависело. От солдат, от командиров, от генералов, даже от толстяков маршалов зависело, а от него — нет. Но они были бездари! И от этого хотелось выть.

А еще эта проклятая дрожь в пальцах… Руки так тряслись по утрам, что бриться стало совершенно невозможно. Приходилось просить слугу… Унизительно.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите, — раздраженно сказал Адольф.

Он точно знал, что кабинет совершенно звуконепроницаем. Так же как и двери. Так же как и окна. И никто никогда не мог войти сюда без разрешения, но… Но двери приоткрылись, словно тот, кто стоял снаружи услышал Гитлера. Это было невозможно, но тем не менее…

В проеме показалось лицо, в котором было что-то неуловимо обезьянье.

— Шпеер… Входите, да побыстрей.

Министр протиснулся через щелку.

— Что у вас за дурная манера, открывать дверь на одну треть. Вы же министр, Альберт. Неужели так и не научились распахивать перед собой двери?

— Есть двери и двери, мой фюрер. Некоторые я открываю сам, некоторые открывают передо мной другие, а в некоторые я не вхожу без робости.

— Льстец. — Адольф усмехнулся. Разговоры со Шпеером успокаивали. Наверное, можно было сказать, что рейхсминистр вооружений был единственным человеком, к которому Гитлер испытывал какие-то чувства. С Альбертом он беседовал…

В молодости Шпеер был хорош. Деловой красавец. Хороший организатор, архитектор не лишенный вкуса, именно такого, какой нравился Гитлеру. С возрастом черты лица его изменились, в них проглянуло что-то животное, над чем Адольф частенько подшучивал, но по-доброму, без злобы.

— Сегодня я открыт для хороших новостей, — сообщил Гитлер. — Если вы с дурными вестями, то придержите их до утра. День был не самый радостный.

— Один молодой инженер просит вашей аудиенции, мой фюрер.

— Я не удивлен. Если он из ведомства Гиммлера, то пусть катится к черту. Искать какую-нибудь полую Землю или другую дурь в этом же стиле. К сожалению, никакие мистические пляски с бубном не могут остановить проклятые русские танки.

Шпеер уклончиво пожал плечами.

— Этот молодой человек — материалист.

— Рад за него. Как его имя?

— Вернер фон Браун.

Гитлер задумался.

— Припоминаю. — Он нахмурился. — Опять Гиммлер? Гоните в шею! Я слышать не хочу ни о каких прожектах! Очередной бездарь? Они погубят Германию! Погубят Рейх! Бездари! Запомните, Шпеер, нет ничего хуже бездарей. Эти хитрые лжецы пролезают во все дыры, во все щели. Как мыши. Их род такой же огромный, как у крыс. Плодятся, плодятся, плодятся. Бездари! Это единственное, что они могут — размножаться! Пф!

Фюрер встал и нервно прошелся по комнате.

Шпеер прокашлялся. Ему очень не хотелось идти наперекор Гитлеру. Но империя стояла на глиняных ногах. Колосс готовился рухнуть! Нужно было цепляться за любую возможность, чтобы устоять. А еще лучше, избегнуть печальной участи.

— Мой фюрер, фон Браун не имеет отношения к Гиммлеру. Скорее наоборот.

— То есть?

— Рейхсляйтер сам заинтересован в работах этого инженера.

— Если вы хотели отрекомендовать мне этого специалиста, то это не лучший метод. Список интересов Генриха не внушает уважения.

— Но фон Браун ракетчик, мой фюрер. Он работает над А-4. Есть информация, что успехами в этой области мы обязаны именно ему.

Гитлер фыркнул. Но уже, скорее, для проформы. Проект А-4 имел большую перспективу.

— И что же хочет этот инженер?

— Аудиенции. — Шпеер пожал плечами. — У него есть какой-то фильм. Хотел показать. Но если вы, мой фюрер, твердо убеждены, что он ротозей, то я велю гнать его в шею.

Гитлер погрозил ему пальцем, и Шпеер понял, что аудиенция состоится. На ее результаты он возлагал большие надежды. Которым, впрочем, не суждено было сбыться.

— Вы хитрец, Альберт. Хитрец. За это вы мне и нравитесь. Ладно! Пусть показывает свой фильм. Через пятнадцать минут в просмотровом зале. И пусть туда принесут ромашковый чай.

После этого киносеанса простой инженер Вернер фон Браун вышел из просмотровой профессором. А у Третьего Рейха появилась определенная надежда. Альберту Шпееру, увы, встреча, которую он организовал, впрок не пошла. У него впереди были двадцать лет тюрьмы Шпандау. Но он не жаловался, ведь с другой стороны, многим участникам тех событий повезло значительно меньше.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Встреча с прошлым

Глизе 581-g. 00:37 с момента высадки
Возле «Дальнего» толпилось с десяток черных кителей. Люди о чем-то переговаривались. На корабль не лезли, но и не отходили от него. Не то уткнулись в невозможность проникнуть внутрь, не то ждали чего-то. Или кого-то, кто принимает решения.

Александр сидел в кустах и зло стискивал зубы. Все шло не так. Когда возвращался к летному полю, рассчитывал незаметно добраться до корабля и, если не попасть на борт и закрыться внутри, то хотя бы проверить заблокировал ли капитан доступ к отсекам.

Сделать это под пристальным наблюдением собравшихся возле трапа аборигенов было невозможно. Оставалось ждать.

Ветер подул сильнее. От влажных его порывов затрещали ветви где-то высоко над головой. Кажется, ветер дул здесь постоянно. Иногда усиливался, иногда слабел, но движение воздуха не прекращалось.

Наросло, приблизилось знакомое уже урчание. К группе в черных кителях подкатил автомобиль. Этот выглядел изящнее, чем его предшественники, на которых увезли команду «Дальнего». Посадка ниже. Меньше угловатости. Какие-то утрированно-гнутые, округлые линии. Не иначе, начальство привезли.

Александр быстро облизнул губы. Значит, внутрь еще не лезли, ждали.

Машина остановилась. Люди в черных кителях засуетились, приосанились. Кто-то открыл дверцу автомобиля, и из салона вальяжно вылез солидного вида человек. Одного взгляда на происходящее хватило, чтобы Погребняк убедился в верности предположений.

Приехавший был спокоен. В фигуре, жестах, виделись размеренность, чинность, уверенность. Так ведет себя человек, давно получивший власть, знающий цену окружающим, себе и своей власти. Ожидавшие, напротив, растеряли всю свою суровость и откровенно лебезили перед ним. Не просто как перед начальником, а как перед большим начальством, от одного слова которого зависит карьера, судьба.

Походя слушая короткие объяснения, начальник решительно двинулся к трапу «Дальнего». Вот сейчас будет откровение.

Александр молча сидел в кустах и ждал. По трапу начальник поднимался с одним из черных кителей. Тот продолжал что-то говорить, но слов было не слышно. Расстояние, плюс с новой силой взбесившийся ветер, относящий голоса в другую сторону.

Двое добрались до верхней площадки. Погребняк замер. Секунда, другая, третья… Сколько их прошло? Кажется, прошла маленькая вечность. Лоб покрылся испариной, или это из-за влажного воздуха…

Наконец, начальник и его сопровождающий снова появились на трапе. Вниз шли быстро. Рожа начальника сделалась задумчиво-недовольной, и Александр выдохнул с облегчением. Хоть что-то Богданов сделал по уму.

Выходит, местные на борт не попадут. Если, конечно, кто-то из команды «Дальнего» их туда не запустит. Значит, надо найти команду. Один он все равно в воздух корабль не поднимет, даже если и залезет каким-то чудом на борт. И до Земли не долетит.

Двое в черном спустились по трапу, смешались с толпой внизу. Снова заговорили. Начальник растерял вальяжность, хотя и скрывал раздражение.

Нет, не добраться им до нутра корабля.

Ветер заметался в ветвях. Треск сверху усилился. Кусты накренило так резко, что Александр не успел среагировать и получил ветвями по физиономии.

Выматерился. Тихо. Готов был поклясться, что тихо. Что те, в черном не могли его услышать…

Но в фигурах появилось напряжение. Разговор оборвался. Аборигены спешно развернулись к стене джунглей, беря оружие наизготовку.

Черт!

На этот раз Погребняк даже не прошептал, только подумал. Он замер, стараясь не шевелиться. Люди с оружием смотрели в его сторону, и по виду их было ясно: настроены решительно.

Не могли, не могли они его услышать. Даже если ветер с его стороны. Не могли.

Снова налетел сырой, теплый порыв. Закачало деревья, пригнуло кусты. Защелкало, как ломающимися ветвями, где-то сбоку…

А потом застрекотало. Не в джунглях, а впереди, на летном поле.

Задергало отдачей оружие. Люди в черном палили яростно, решительно, не жалея боеприпаса. Словно пытались сказать не то джунглям, не то Погребняку, что это их территория. Они доказали на нее свое право и никому теперь не уступят ни пяди.

Очередь прошла совсем рядом, срезая свинцом кусты.

Застывший на мгновение Александр, уже не таясь, трехэтажно выругался и кинулся назад в чащу.

Оружие было если не допотопным, то старомодным. Не сами винтовки, а технология. По прикидкам Александра, на Земле таким оружием пользовались лет сто назад. Но менее смертоносным оно от этого не становилось.

Александр мчался через джунгли, не разбирая ни дороги, ни направления. Сейчас это казалось неважным. Важно было уйти от тех, которые стреляли в него, хотели его смерти.

Сзади трещали выстрелы. В висках стучала кровь. По щекам хлестали ветки. А он рвался вперед, зная только одно: сейчас надо спастись. Выжить. Это единственная цель, потому что все другие цели, если не достичь этой, уже не будут актуальны.

Ноги подгибались. Мышцы дрожали от перенапряжения. В ушах колотило, как из древней штурмовой винтовки… Силы кончились неожиданно, и он резко остановился, жадно хватая ртом воздух и сплевывая тягучую слюну. Не сразу сообразил, что никто не стреляет. Лишь сердце стучит, норовя выскочить наружу.

Александр посмотрел на браслет с индикаторами. Судя по компасу, бежал он по прямой. То есть летное поле осталось за спиной, а грунтовка, по которой увозили Богданова с экипажем, где-то слева.

Ноги подкосились, и он опустился на траву. Ветер здесь ощущался не так, как у космодрома. И тишины не было. Джунгли жили своей жизнью, но, по крайней мере, в этой жизни не было места чужакам со штурмовыми винтовками. Преследовать его никто не стал.

Погребняк привалился к стволу дерева. Дыхание медленно приходило в норму. Странно, что он так быстро устал. Хотя… Нет, ничего странного. Гравитация здесь, насколько он помнил, на одну десятую превышала земную. Да еще экзокостюм. В работающем состоянии он сильно облегчал жизнь и снижал нагрузки, позволяя делать вещи, которые человеческий организм делать не мог по определению. Но батарея, от которой костюм питался, была не вечной, и Александр твердо решил не расходовать энергию без необходимости. А без батарейки костюм превращался в балласт. Причем весьма немалый. Выходило, что он долго бегал по пересеченной местности с хорошей нагрузкой. Как в учебке — с полной выкладкой.

Ладно, привыкнет. Человек ко всему привыкает. Привыкнет и к лишнему весу.

Сердце почти успокоилось. Зато мысли путались. Александр знал, что такое жизнь и что такое смерть. Он сталкивался и с тем и с другим. Более того, сам не единожды бывал на волосок от гибели. И чужими жизнями ему распоряжаться приходилось. Но никогда, ни один человек до сегодняшнего дня не смел посягнуть на него, сотрудника Агентства. На земле стрелять в офицера Агентства стал бы только сумасшедший. Но для чужаков его офицерство ничего не значило. Так что стреляли они по-настоящему, обеспечив хороший впрыск адреналина.

Ощущение было новым. Опасным, малоприятным и немного обескураживающим. Как с этим жить, Погребняк не знал. Надо было приспосабливаться.

— Ничего, — повторил он вслух. — Ничего, человек ко всему привыкает.

Шагов сзади он не услышал. Вообще ничего не услышал. Просто вдруг возникло ощущение, что кто-то положил руку на затылок и тихо сказал: «Здравствуй».

Уже оборачиваясь, Александр сообразил, что прикосновение в самом деле было, а голоса не было. Только ощущение.

Быстро повернулся или нет… Субъективно. Ему показалось, что поворачивался медленно. Как было на самом деле — трудно сказать. То, что предстало взгляду, выглядело как минимум необычно. Крупное, ему по грудь, существо больше всего напоминало осьминога за каким-то лешим вылезшего на сушу.

У «осьминога» были большие печальные глаза и крепкие гибкие щупальца. Это все, что запомнилось в первый момент. Одно из щупалец покоилось у Погребняка на макушке. Прикосновение было ласковым, почти нежным. Словно существо гладило по голове собственного сына.

«Покой и свет тебе», — возникло в голове.

Не то слова, не то образ.

И тогда Александр впервые в жизни заорал страшно и бессвязно.

Глизе 581-g. 01:03 с момента высадки
Постепенно глаза адаптировались к вечному сумраку планеты. Игорь начал различать детали и даже цвета. Он вспомнил, что планета не вращается и только чуть колеблется в пределах своей оси. На солнечной стороне немыслимая жара и система морей, на ночной стороне холодно, сыро и вечный дождь. Реки текут к морю, на дневную сторону, чтобы выпариться и вернуться обратно, в темноту, выпасть дождем… И так без конца. Жизнь теплилась на линии терминатора, на границе между светом и тенью. В вечном рассвете.

Растерянность после первого знакомства с «местными жителями» постепенно прошла, и Богданов начал вспоминать то, что слышал и видел о фашистах. Информации набиралось удивительно немного. История не была коньком Игоря. Он никогда не увлекался изучением древних битв и сражений. То, что полагалось знать в рамках школьной и институтской программы, он, конечно, знал. Но, как и у всех студентов, непрофильные предметы вылетали у него из головы на следующий день после сдачи экзамена.

Конечно, для общего образования все это нужно, но когда вам предстоит пилотировать корабль, становится не до истории. Объем информации, который курсант должен держать в голове, огромен! Поэтому нет ничего удивительного в том, что Игорь смог вспомнить только что-то про войну, какие-то нечеткие цифры потерь и еще что-то, виденное в юности на музейных экспозициях.

Но тогда все это казалось несущественным. Да, ужасным, как ужасно всякая глобальная катастрофа, но выглядело все это несколько отстранено. Игорь хорошо помнил то ощущение. Война, фашисты, лагеря все это было где-то там. Далеко-далеко. Преподаватели особого внимания на сложных моментах не заостряли, музеи удивляли пустыми и гулкими залами. История, дело прошлое. А удел космонавта — будущее.

Сейчас же это прошлое однозначно выплыло откуда-то из небытия и сидело перед ним, со спокойствием механизма, качаясь на жесткой лавке грузовика, только тускло поблескивали серебром листики в петлицах, да поскрипывал кожей плащ. В качестве кокарды у офицера на фуражке был закреплен серебряный череп.

«Почему такой символ?»

Игорь попробовал вспомнить что-то из курса истории, но быстро осознал тщетность попытки. И не из-за своей памяти, на которую ему жаловаться не приходилось, а потому что этого, скорее всего, не давали. Череп и кости в качестве пиратского знамени вспоминались легко, а вот тут…

При этом осознание того, что на неизведанной планете его встретили люди, одетые именно так, почему-то пугало. И Богданов никак не мог понять — чем? Откуда взялся страх и чувство обреченности, когда из вида исчез «Дальний»?

Да, конечно, совершенно непонятно как тут, на Глизе, оказались люди. Загадкой было и то, почему они носили именно такую форму. Экипажи прежних, неудачных попыток вырваться в дальний космос? Нет, эту мысль Игорь отмел сразу. На Глизе их встретила развившаяся цивилизация, а не выживающие остатки уцелевших экипажей. Машина, на которой они ехали, была произведена здесь! Одежда, в которую были одеты солдаты и офицер — тоже. Дорогу, пусть и отвратительно разбитую, также кто-то мостил. А значит, люди жили в этих краях давно. Очень давно. Ведь нужно значительное время, чтобы наладить производство механизмов и оружия. Последнее, кстати, хоть и было похоже на то, что использовалось на Земле, но совершенно точно разрабатывалось в отрыве от земной оружейной мысли.

«Тут все одновременно знакомо и отличается. Даже язык. Немцы так не говорят. Очень архаично. Это не современный хохдойч».

Постепенно Игорь успокоился. Прежние страхи показались ему едва ли не забавными. Фашисты, немцы, инопланетяне… Театр абсурда? Нет, просто они еще не подобрали ключик к этой загадке. Но подберут, обязательно подберут. И тогда все станет ясно.

За этими размышлениями он пропустил момент, когда кончились джунгли, и машина пошла ровнее. Рядом завозился Баркер, пытаясь хоть что-то разглядеть в просвет матерчатого кузова. Офицер, сопровождавших их, заметно напрягся. Кларк улыбнулся ему, как старому знакомому, но елозить не прекратил.

— Дорогу запоминай, — услышал Игорь сдавленный, сквозь зубы и широкую американскую улыбку, шепот Баркера. — Пригодится…

Богданов многозначительно хмыкнул и с деликатным удивлением попытался выглянуть за борт. Офицер тут же оказался рядом и дотронулся до руки Игоря.

— Пожалуйста, осторожно. Так приближаться к борту опасно.

Но Богданов успел заметить высокие с узкими стрельчатыми, как будто готическими, окнами дома и широкую мостовую.

— Мне интересно посмотреть на город…

— После официальной встречи, вам все покажут, — по лицу немца промелькнула тень вежливой улыбки. Глаза при этом не изменили своего холодного, внимательного выражения.

Игорь нехотя сел на место.

Баркер по-прежнему внимательно смотрел в проем кузова.

Вскоре грузовик остановился. Двое солдат лихо выпрыгнули наружу, лязгнули замками. Борт с грохотом открылся.

— Прошу вас… — Офицер приподнялся и сделал приглашающий жест.

Игорь встал, и, не торопясь, делая вид, что затекли ноги, выбрался из машины.

Пока вылезали остальные, Богданов быстро огляделся и удивленно вытаращил глаза. Их привезли на огромную булыжную площадь. Места тут не жалели. Все делалось с размахом. Дома не выше трех-четырех этажей, но потолки, судя по окнам, высоченные. Аркообразные двери, стрельчатые оконные проемы, серый, подсвеченный багровым светом местного солнца, камень. Узкие, резные башенки на крышах, колонны. Устрашающее величие готики. Все здесь стремилось вверх, ввысь!

По всей видимости, город располагался на холме. Площадь, на которую их привезли, находилась на его вершине. Игорь видел, как расходятся в стороны и вниз улицы. Автомобилей он не увидел, но зато разглядел людей. Обычных людей, что удивленно рассматривали грузовик. Солдат, оцепивших часть площади.

— Вот это да, — пробормотал за спиной Баркер.

Игорь обернулся и понял: слона-то он и не приметил…

Над площадью и городом, над джунглями и далеким космодромом возвышался замок.

Огромный, он напоминал нацеленную в небо стрелу и поражал своим масштабом. С этой точки Богданову было трудно судить, но ему показалось, что замок мог легко соперничать со зданием космической Академии на Земле. А Академия была одной из самых значительных построек современности.

Мацуме, выбравшийся из грузовика последним, при виде замка охнул и замотал головой. Его брат только вздохнул.

— Гигантомания…

— Прошу вас пройти за мной, — забеспокоился офицер.

К оцеплению начали подтягиваться зеваки. Игорь с интересом разглядывал их. Простые люди, не военные, были одеты небогато, но и не бедно. Средний класс. Одежда темных тонов, прямого очень простого покроя. На мужчинах видны длинные плащи или классические пиджаки. Немногочисленные женщины были одеты немного ярче, но все также скромно. Узкие приталенные юбки, короткие пиджачки или плащики — вероятно, подражание какой-то моде.

— Прошу вас… — Офицер дотронулся до руки Богданова. — Нас уже ждут.

— Да, конечно. — Игорь повернулся, но потом, подчиняясь какой-то непонятной мысли, остановился и махнул собравшимся рукой.

Этот простой жест вызвал в толпе смятение. Зеваки заволновались, многие развернулись и отошли назад, но было все же несколько человек, которые откликнулись, нерешительно подняв руку, в странном то ли приветствии, то ли жесте скрытого символа которого Игорь не уловил.

Потом их провели через ворота замка. Богданов успел подивиться, какими толстыми сделаны стены, будто эту махину строили из расчета на осаду. Но во внутреннем дворе сопровождавший их офицер не стал задерживаться. Игорь успел заметить высокие деревья, разбитые на подобие то ли сада, то ли большого огорода.

Мелькнуло на краю зрения. Взгляд среагировал на движение. Игорь повернулся.

От деревьев, наперерез им кинулось нечто, похожее на клубень, покрытый шевелящимися не то щупальцами, не то отростками. Большое, в рост человека существо рванулось к шедшему впереди Баркеру. Кларк инстинктивно сделал шаг назад и выставил руки перед собой в какой-то оборонительной стойке. На лице его метнулась растерянность.

Зато охрана среагировала очень четко. Вскинулись стволы, автоматы грохнули выстрелами. Мацуме обхватил голову руками и присел. В воздухе мерзко запахло гарью.

Клубень осел, щупальца усохли, сжались. Теперь он выглядел не таким уж и большим. Тускло стекленели два грустных глаза. В саду послышалось шуршание, Игорь заметил еще пару таких же клубней, с треском уходящих за деревья. На них охранники не обратили внимания.

— Что это? — обратился Богданов к офицеру.

— Не важно, — лицо офицера было непроницаемо. — Пройдемте дальше.

— Я не пойду пока не узнаю, что тут произошло! Что это за существо? Почему оно нападало на нас?

— Это животные. Неопасные, — офицер говорил нехотя, — но у них есть дурные привычки.

— Они живут с вами?

— Они… — офицер отвел глаза. — Ухаживают за садом. Их присутствие хорошо сказывается на росте растений. Это животное.

Баркер шумно втянул воздух, вдыхая дымок, оставшийся после стрельбы. Потом присел у трупа странного клубня со щупальцами.

— Девять миллиметров, — непонятно кому прокомментировал Кларк. — А крепка эта штуковина. Семь пуль и даже не покачнулась.

— Нам нужно идти! — резко сказал офицер. — Прошу, не задерживайтесь. Тут совершенно не на что смотреть! Прошу.

И их едва ли не толчками препроводили в замок.

А вот дальше все пошло уж совсем не так, как предполагал Богданов.

Сопровождение осталось у ворот. Офицер прошел вместе со всеми внутрь.

Зал, в который они попали, был чем-то средним между преддверием храма и приемной. Тут не было уличных сумерек, свет проникал через закрытые витражной мозаикой оконные проемы, хотя снаружи Игорь этих окон и не заметил. Под высоким-высоким стеклянным потолком плавал легкий туман, будто где-то курился ладан.

Длинный коридор, разделенный колоннами и ажурными, удивительно воздушными арками, уходил вдаль. В боковых стенах виднелось множество дверей, которые вели неизвестно куда. Но там, в самом конце невероятной резной колоннады, высилась над всем этим огромная, едва ли не под самый потолок, дверь. И на ней ярче местного солнца сияла желтым металлом огромная свастика.

Справа и слева от колоссальной двери стояло правильным неподвижным квадратом по десятку человек стражи, одетой во что-то серебристое… Впервые за время пребывания на планете, Игорь увидел яркую одежду.

Однако космонавтов не повели к этим дверям.

Офицер, явно торопясь, с некоторым страхом поглядывая в сторону серебряного караула, повел их к одной из боковых дверей, которая почти сразу же открылась. Навстречу Игорю высыпало человек пятнадцать в серых мундирах, перепоясанных портупеями. Все при оружии. Космонавтов быстро и бесшумно окружили и разделили. Богданов оказался вместе с Кадзусе, Мацуме с Баркером.

— Так, погодите… — начал было Игорь.

— Это необходимо, — перебил его офицер. — Это очень важно для вашей безопасности. Прошу вас, это ненадолго. Важно пройти карантин. Простая формальность. Вот сюда, прошу…

Люди в сером оттеснили Богданова в сторону. Он увидел, как Кларк уже прихватывает одного из них за шею, пригибает к земле и норовит кинуть под ноги остальным. У мужчины, попавшего под лапищу американца, глаза вылезли на лоб, а лицо покраснело.

Еще чуть-чуть и начнется!

— Баркер! — крикнул Игорь. — Баркер, не надо! Оставь, Баркер!

Щелкнул затвор. Офицер выдернул пистолет и прицелился Кларку в голову.

Все замерли.

— Не нужно сопротивляться, — отчетливо произнес в тишине офицер. — Это для вашей безопасности. Прошу вас.

С видимым сожалением Баркер выпустил хрипящего немца и заложил руки за спину. На лице американца рельефно проступили желваки.

— Я заявляю протест, — холодно сказал Богданов. — Передайте это, пожалуйста, вашему руководству.

— Прошу вас. — Офицер спрятал пистолет и указал на дверь.

Игорь внимательно поглядел на немца. На лбу офицера выступили капли пота.

Глизе 581-g. 01:04 с момента высадки
От вопля существо не отступило. Не испугалось, как могло бы испугаться от крика животное. Не шарахнулось в сторону, не бросилось наутек. Только отвело назад три щупальца и захлопало ими с громким ломким звуком.

Так трещали ветви на ветру возле космодрома. Или не ветви?

Александр вдруг отчетливо понял, что там, возле летного поля, стреляли не в него, а вот в этого, со щупальцами. Мысль метнулась в агонии и исчезла, уступая место другим агонизирующим мыслям.

Крик, длившейся считанные секунды, окончательно сошел на нет. Существо тоже перестало щелкать. Посмотрело косо, как собака, разве что язык на сторону не свесило. Александр окончательно взял себя в руки, тихо выматерился.

«Шуметь нет, — снова возникло в голове. — Сначала шуметь. Потом чуждые уничтожать тело».

Погребняк тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями. Вернее хотел тряхнуть — щупальце не позволило.

— Ты кто? — сказал он хрипло и не узнал собственного голоса. Облизнул губы.

«Жизнь», — шевельнулось в голове.

Нет, все же это были не слова. Скорее от существа приходили мысли, чувства, образы. Импульс, который мозг Александра сам уже перекладывал на знакомый язык. Перекладывал грубо, коряво, не всегда понятно.

— Кто? — переспросил он озадаченно.

«Жизнь», — повторило существо. И в этом образе Погребняку почудилось невообразимо большее число оттенков, чем вмещало слово.

— Они ведь не в меня стреляли? — невпопад спросил Александр.

«Чуждые жаждать уничтожить Жизнь».

Под «жизнью» в данном случае подразумевалось само существо. Александр понял это вполне отчетливо. Значит, он был прав, и охотились не за ним, а за осьминогом.

Вопрос: насколько опасен осьминог?

Не говоря уже о том, насколько опасны люди в черном?

Местные гуманоиды пока выглядели явно опаснее и неприветливее, чем многоногое существо с грустными глазами.

Щупальце на макушке раздражало и мешало думать.

— Убери эту свою хрень с башки, — сердито пробормотал Погребняк.

«Жажда прервать контакт?» — пришла удивленно-обиженная мысль.

Щупальце едва заметно напряглось, будто существо намеревалось убрать его. Прерывать контакт Александр пока не собирался. Его никто не жрет и не пытается покалечить. Значит, надо понять как можно больше, выжать из этого всю возможную информацию.

— Ладно, хрен с тобой, — сдался он. — Как тебя зовут?

«Нет понимания», — в глазах существа проявилась озадаченность.

— Меня зовут Александр. А тебя?

«Нет понимания».

— Ладно, — проворчал Погребняк. — Пес с тобой, будешь Осьминогом.

«Нет понимания».

— Понимай, как хочешь, а я буду звать тебя Осьминог. Надо же тебя как-то называть. Мне надо идти искать своих.

Александр говорил размеренно.

Ему казалось, что разговаривает с Осьминогом, как с ребенком. На практике выходило иначе — как с идиотом, но рядом не было никого, кто бы обратил на это внимание.

— Искать своих, понимаешь? Ты видел, как нас посадили на планету?

Существо неожиданно отвело назад несколько щупалец и снова возбужденно защелкало. Что бы это значило? Смех? Радость? Гнев? Или просто выплеск эмоций? Так или иначе, в сгустившихся сумерках выглядело это жутковато.

«Воспринимал, — пришло в голову, и Погребняк отметил появившееся в речи существа время. Впрочем, оно тут же и пропало: — Чуждые вниз. Вы вниз. Вы вниз».

Между последними посылами была разница. Первое «вы» касалось экипажа «Дальнего», второе «вы» — персонально Погребняка. И Александр запоздало подумал, что это было скорее «ты». Но зацепило его другое.

Между людьми в черном и людьми с «Дальнего» существо видело разницу. Это показалось странным.

«Вы сейчас. Они раньше», — пояснило существо, будто прочитав его мысли.

А может, и в самом деле прочитало их. Кто знает?

— Мне надо найти своих. — Александр поспешно облизнул губы. — Своих, понимаешь?

Существо согласилось. Здесь не понадобилось даже переводить пришедшие импульсы в слова. Согласие было понятно в чистом виде.

— Знаешь, где они?

И снова согласие.

— Проводишь?

На этот раз существо не ответило. Александр почувствовал, как от макушки отлепляется щупальце. Контакт оборвался.

Затылок неприятно похолодило. Александр поежился. Оказывается, он уже привык к ощущению теплого на макушке и чужого присутствия у себя в голове. Невольно коснулся пальцами головы: волосы оказались неприятно влажными, но не склизкими.

Осьминог смотрел на человека странно. Потом вскинул сразу пять щупалец над головой и пронзительно затрещал. Опустил конечности, качнулся в сторону, будто приглашая идти следом, и вперевалочку покатился через джунгли.

Погребняк замялся. Вариантов было немного. Либо довериться странному существу и идти за ним следом, либо выйти к дороге и топать в надежде, что она выведет туда, куда увезли Богданова, либо вернуться к космодрому и сдаться черным кителям.

Последний вариант привлекал мало. Это ведь еще надо успеть сдаться, а то как откроют огонь и изрешетят, только он нос из кустов высунет.

Идти в сумерках по дороге или идти по джунглям за головоногим существом? Что хуже, Александр не знал. Вводных данных не хватало. И то и другое могло быть одинаково опасно. Но Осьминог не проявлял агрессии и мог выдать хоть какую-то информацию. А дорога бессловесна и никуда не денется.

Погребняк зашагал вслед за существом.

Осьминог двигался очень смешно. Именно двигался. Назвать это каким-то другим словом было бы неверно. Он словно перекатывался с щупальца на щупальце, заваливаясь на левую сторону, затем переваливался на другую и в ход шла правая группа конечностей. Происходило это медленно и потешно.

Таким макаром головоногий преодолел шагов полста. Потом замер возле дерева, неторопливо обхватил передними щупальцами ствол. Снова замер. Оттолкнулся задними конечностями от земли и скользнул вверх по стволу, оказавшись на уровне головы Александра.

На Погребняка скосился огромный тоскливый глаз. Коротко щелкнуло отлипшей от ствола парой щупалец.

— Чего? — не понял Александр. — На дерево лезем?

Осьминог отвернулся, застыл. Выше не лез, но и ниже не спускался. Тело головоногого накренилось, выгнулось под странным углом. Одна группа щупалец напряженно сжалась, словно собранная пружина. Другие едва держались за ствол, натянутые до предела, удерживали тело.

Так продолжалось несколько секунд, потом напряжение спало, и существо молниеносно отлетело в сторону, словно им выстрелили. Рывок был настолько резким, что Александр не сразу понял, что произошло.

Осьминога он приметил тоже не сразу. Тот сидел на стволе соседнего дерева в знакомой уже напряженной позе и косил на Погребняка умным глазом. Выжидал.

Убедившись, что человек его увидел, отвернулся и снова выстрелил. На этот раз Александр был готов к прыжку и траекторию полета до следующего ствола отследил.

Существо снова застыло на секунду, оглядываясь на человека, и тут же сделало еще три прыжка. От ствола к стволу, от дерева к дереву.

Движения Осьминога были четкими, быстрыми, едва заметными. Он метался между деревьев с неприметностью тени и быстротой молнии.

Теперь существо не казалось забавным, вызывало уважение и опаску.

Александр зашагал вперед. Быстро. Осьминог ждал. Как только расстояние между ними сократилось практически до нуля, существо снова щелкнуло щупальцами и заметалось между стволами. Погребняк перешел на бег.

Двигались быстро. Осьминог иногда задерживался, проверяя, не отстал ли человек. Александр не отставал. Очень скоро приноровился следить за скачками проводника и бежать следом, не задерживаясь.

Через какое-то время мышцы снова налились свинцом, сердце зачастило, и он понял, что устал. Существо, вероятно, тоже это заприметило, или само выдохлось. Притормозило. Поднялось чуть выше по стволу и зависло.

Александр был благодарен за передышку.

Отдых вышел кратким. Едва он выровнял дыхание, как сверху знакомо защелкало. Погребняк поглядел на проводника. Осьминог будто того только и ждал: снова сиганул в сторону и запрыгал от дерева к дереву, вперед.

Александр бросился следом. Шуршали листья и ветви. Гулял влажный теплый ветер, обдувал лицо, не давая понять, не то он вспотел от долгого бега, не то промок от влажного тропического воздуха.

Останавливались еще трижды. То ли Осьминог ощущал необходимость передышки одновременно с Погребняком, то ли настолько тонко чувствовал потребности человека. Отдыхали. И тут же снова продолжали движение.

Несколько раз Александр поглядывал на индикаторы. Если верить прибору, двигались они все это время параллельно дороге. И времени прошло довольно много.

О том, что за это время могло произойти с дурным экипажем «Дальнего», он старался не думать. Догадки в такой ситуации ни к чему не ведут и цели не отменяют, только на нервы действуют. А нервы и без того были напряжены до предела. Да и мыслей хватало.

Осьминог сказал не много, но достаточно, чтобы задуматься. Черные кители он называл чуждыми, поминал, что они — тоже сверху, только раньше. Следовало ли из этого набора образов, криво укладывавшихся в слова, что люди в черном пришли сюда с другой планеты? Если так, то осьминог мог быть представителем местной фауны. То есть аборигены не гуманоиды, которые приняли их на орбите. Аборигены головоногие. Откуда тогда взялись гуманоиды? Не с Земли же!

Не могли они прилететь с Земли. Даже если предположить, что пропавшие экспедиции, отправленные на кораблях с преобразователями Хольдермана прошлого поколения, не погибли, а добрались сюда, все равно ничего не склеивается. Не так давно эти экспедиции пропали. Не могли они успеть крепко здесь обосноваться. Не могли успеть построить космодром, новые корабли, пусть и примитивную, но технику и оружие. Расплодиться не могли. И зачем им выряжаться в черное? Ни на одну из форм земных служб последнего века эти черные кители похожи не были.

Кто эти люди? Откуда здесь взялись? Почему говорят на доступном землянам языке? Что вообще происходит?

И почему чертово головоногое чучело, если гуманоиды для этой планеты чуждые, делает различие между ними? Почему те, что в черном — чуждые, а для него, Богданова, Баркера и японцев нашлось другое определение?

К чуждым осьминог относился явно без симпатии, скорее, со скрытым если не страхом, то опасением. Погребняка он не боялся. В чем разница?

Ксенофобия тонких различий не знает — в этом Александр был уверен более чем на сто процентов. Работа в Агентстве не просто учила этому. Ксенофобия была одним из основных методов манипулирования. Одним из китов, на которых держался мир.

Чтобы не грызться со своими, нужны чужие. Страшные, опасные или гадкие, второсортные, но чужие. Только тогда есть зачем объединяться с соседом. Если чужих нет, чужим становится ближний. Найти врага извне, чтобы объединиться. Иначе человека не отучить видеть врага в любом другом человеке. Что поделать, если человечеству для развития нужна борьба?

Потому инопланетяне — миф, придуманный Агентством, — были ложью во спасение. Вот только мифом они оставались до сегодняшнего дня.

Теперь чужие были вполне осязаемы. И как человек, не понаслышке знающий, что такое ксенофобия, Александр мог уверенно сказать, что для любого землянина два поставленных рядом головоногих существа выглядели бы одинаково мерзкими и опасными. Вызывали бы одинаковые эмоции.

Осьминог же каким-то образом гуманоидов различал. Можно ли было сделать из этого вывод, что аборигенам ксенофобия неведома? Возможно, но…

Плавный поток мыслей оборвался.

Осьминог прыгнул в очередной раз, но не вперед к следующему стволу, а свалился вниз по косой дуге. Поднялся. Перекатами, в развалку побрел к отставшему Александру.

Ухмылки теперь головоногий не вызывал. Видимо Погребняк устал настолько, что забавности окружающего мира его уже не трогали.

Существо приблизилось, щелкнуло пару раз, словно спрашивая разрешения на что-то.

— Чего хочешь? — пробормотал Александр. — Говори уже, не трещи.

Будто того и ждал, Осьминог выпростал вперед щупальце и мягко опустил его Погребняку на макушку.

Он снова ощутил присутствие. Не просто прикосновение, а контакт. Вернее, возможность контакта. Объяснить разницу Александр не рискнул бы. Но отличие имелось. Как если бы в комнате находилось, помимо него, два человека. Только один спал, а второй просто сидел молча. Отстраненный Осьминог походил на спящего. Когда касался головы, превращался в молча сидящего рядом.

Впрочем, молчало существо недолго.

«Надо остаться на месте».

— Пришли уже? — не понял Александр.

«Не ты, — шевельнулось в голове. — Тебе ждать. Я буду обратно».

— И долго ждать?

В голове заворочался импульс, но образ так и не возник. Видимо, местное определение времени сильно отличалось от привычного.

«Нет понимания», — грустно подвел итог неудачной попытке Осьминог.

— Ладно, — отмахнулся Александр. — Иди себе. Я подожду.

«Только тебе оставаться на месте», — предупредил тот.

Александр кивнул, и щупальце покинуло его макушку.

Осьминог покатился в сторону. На какое-то мгновение возник соблазн проследить за ним, но Погребняк отмел эту идею.

Головоногий тем временем скользнул по стволу. Выше, еще выше. Александру стало ясно, что на уровне глаз Осьминог скакал только ради него. На высоте примерно в два с половиной человеческих роста существо замерло и выпулило, отлетая от деревьев с такой скоростью, что уже через пару секунд Александр потерял его из виду.

Погребняк удивленно присвистнул. Оставшись в одиночестве, он мог себе это позволить. Да, даже если б он и захотел проследить за аборигеном, догнать его не получилось бы ни при каких обстоятельствах.

Полностью отданный во власть компьютера экзокостюм — и тот не смог бы развить такой скорости в условиях джунглей.

Александр подошел к дереву, вяло опустился на землю и откинулся головой к стволу. От усталости и непроходящих сумерек хотелось спать, но позволить себе такую роскошь он сейчас не мог.

Специалист по контактам с внеземными цивилизациями провел ладонью по влажному лицу, проморгался и выудил записную книжку. Крохотная электронная игрушка не только создавала пометки, но и хранила в себе терабайты самой разнообразной информации, закачанной хозяином. Не все знания человечества, но достаточно, чтобы восполнить некоторые пробелы в собственных познаниях.

Александр включил гаджет и приготовился долго, много и нудно читать. Других функций, помимо работы с текстом, у примитивной электроники не было.

Глизе 581-g. 02:00 с момента высадки
Назвать это камерой было нельзя. Если бы не витражные окна, забранные решеткой, и узкие нары вдоль стен, это походило бы на комнату в эксцентричной гостинице.

Высокий сводчатый потолок с небольшими контрфорсами, маскирующими вентиляционные отверстия, мозаичный пол со странными угловатыми рисунками, не то буквами, не то геометрическими символами. Каменные стены.

Около выхода был оборудован небольшой сантехнический узел, стеснительно огороженный невысокой перегородкой с красивой, но немного неуместной горгулией, сидящей на самом краю стенки. Над дверью красными, неизвестными Игорю камнями было выложено какое-то изречение, но Богданов не смог разобраться в закрученном готическом шрифте. Судя по всему, в тексте говорилось что-то про народ.

— Вот тебе и встреча двух цивилизаций… — вздохнул Игорь.

Кадзусе грустно посмотрел на капитана.

— Вы про эту медузу со щупальцами?

— Какую медузу?

— Ну, ту, что скакала в саду. Ее еще застрелили.

— А, клубень… — сообразил Богданов. — Нет, я про этих… А почему вы про нее вспомнили?

— Если говорить о двух цивилизациях, то, пожалуй, только применительно к этой медузе. В остальном — тут только одна цивилизация. Наша и еще одна наша.

— Вы все же думаете, что они с Земли?

— А вы думаете иначе? — Кадзусе удивленно посмотрел на Богданова.

Тот вздохнул.

— Просто не понимаю… Оттого, наверное, и ищу какое-то фантастическое допущение. В конце концов, может быть, это просто галлюцинация или предсмертный бред?

— Ну, капитан. — Кадзусе поморщился. — Зачем же опускаться до пошлостей.

— Согласен. — Игорь прошелся по комнате. Повернул рукоятку крана в санузле. Зажурчала вода. — Только холодная.

Он чувствовал себя слегка оглушенным. Будто рыба, которая из жадности ухватилась за приманку, но вместо вкусного червяка, получила крючок в губу. Игорь понимал, что инициатива начисто уплыла из его рук. И теперь от него, фактически, ничего не зависит. Потому в суждениях чувствовалась необычная, глупая легковесность. Думать и решать не хотелось. Да что тут решишь, когда тебя заперли в каменном мешке.

Кстати, о запорах.

Богданов подошел к двери, провел ладонью по гладкому отполированному дереву. Нет ручек, нет замочных скважин. Открывается снаружи. Есть только небольшое оконце на уровне глаз. К тому же, забранное толстой решеткой. Ее, конечно, можно выломать, но что толку?

— Странно другое, — Кадзусе сидел как прилежный ученик, положив ладони на колени и держа спину прямо. — Они не забрали мой чемодан.

Игорь покосился на чемоданчик с красным крестом.

— Действительно странно. А там что-нибудь есть?

— Вы имеете в виду оружие? Нет. Но некоторые препараты могут быть весьма опасны. Это расширенная аптечка. Знаете расположение препаратов?

— Да. — Богданов вспомнил как старательно в них, молодых курсантов, вдалбливали порядок расположения медикаментов в таких вот чемоданчиках. До автоматизма.

— Так вот бокс 4Д. В автоматическом инъекторе. Шесть капсул в магазине, три капсулы подряд — кома. — Кадзусе посмотрел на Игоря. — Это я на всякий случай.

Игорь промолчал.

— Знаете, я ни о чем не жалею, — вдруг сказал японец. — Мы вырвались в дальний космос. У нас получилось. Мы первые ступили на планету в другой звездной системе. Я ни о чем не жалею.

— Кадзусе?

— Что? — Доктор посмотрел на Богданова. В раскосых, черных глазах не читалось ничего.

— Мне как-то не нравится ваш настрой. Я по-прежнему верю, что контакт состоится.

Японец только хмыкнул в ответ.

— Все может быть. Но на всякий случай: я ни о чем не жалею.

И он снова положил ладони на колени.

— Как вы считаете, Кадзусе, откуда они тут?

— Вы про людей?

— Конечно.

— С Земли.

Игорь вздохнул. Доктор явно устал.

— Поспите, Кадзусе. Я подежурю.

Удивительно, но тот послушался. Улегся на нары, обхватив чемоданчик, как ребенок обхватывает любимую игрушку.

«А ведь ни у кого из нас нет детей… — вдруг подумал Богданов. — Кадзусе, Мацуме… Нет. Один слишком занят наукой, чтобы заводить семью, второй слишком погружен в себя. Может быть, у Баркера?»

Игорь вспомнил ту знойную блондинку, что обещала ждать Кларка на Земле. Нет, вряд ли у американца есть дети. Скорее всего, Баркер такой же, как и Богданов, только более удачливый. По крайней мере, его девушка — ждет.

«А моя? — Игорь присел на край койки. — А моя ищет лучшей жизни. Впрочем, она и не моя уже… Хотя, может быть, это и хорошо, что не ждет. Кто его знает, как тут сложится. Не будет ни страданий, ни слез… Больно не будет. А если вернусь, так тоже ничего страшного. Всегда можно будет сказать, вот, смотрите от какого я ушла… Как ни крути, а Катерина — в выигрыше».

Он усмехнулся. Мысли о бывшей женщине теперь не приносили боли, только легкую грусть. Будто баламутили какой-то осадок в душе. И ничего больше.

«Получается, что рыдать по нам будет особо некому. Родителям разве что. Вот у японцев они есть. Я сирота, Баркер тоже. Интересно, может, у Погребняка дети имеются? А родители? Я ведь про него почти ничего и не знаю. Где он сейчас?»

Исчезновение специалиста по контактам было одним из самых загадочных моментов во всей этой нелепой истории. Круче было только наличие немцев, живущих по укладу бог знает какого, забытого века, на расстоянии двадцати световых лет от Земли.

Куда можно деться из космического корабля, за несколько секунд до высадки? Или он остался внутри? Но где? Между переборками застрял?

По всему выходило, что Погребняк, как джокер в карточной колоде: то ли сыграет, то ли нет. Никому не известно. Где и кому выпадет, тоже. Нужная карта или бесполезная? Это уж как игрок распорядится. А кто у нас игрок?

Игорь вздохнул. Уж точно не он…

Спящий Кадзусе вдруг жалобно застонал, заворочался.

Богданов встал, прислушался. Но доктор успокоился, вздохнул чему-то своему и затих. Игорь снова прошелся по камере. Потрогал запертую дверь.

Бездействие раздражало.

Сейчас бы очень пригодился экзоскелет. И чувствовал бы себя увереннее, и любые двери с решетками — не преграда.

Но существовала внятная инструкция, согласно которой следовало полностью предотвратить возможность попадания земных технологий особой важности, в руки представителей иной цивилизации. Экзоскелеты вместе с множеством других полезностей как раз к такой технологии и относились. Поскольку человечество еще не сталкивалось с этими самыми иными цивилизациями, то инструкции, как думал Игорь, составлялись чиновниками из Агентства, что называется, от балды. А жаль.

Богданов поднял голову и в сотый раз попытался разобрать готический шрифт над дверью. Безуспешно.

«Красиво… Непонятно, но красиво. Тут все красиво, внушительно так. Дома, город. Про замок и говорить нечего. Только мрачновато. Но красиво. И непонятно».

Мысленно он снова припоминал все, что знает о том периоде истории в котором, казалось, очутился.

Политическая раздробленность, ставшая результатом нескольких мировых войн. Имперская политика некоторых национальных правительств. Неизбежные издержки становления глобального общества. Все по учебнику.

Музейные экспозиции. Солдаты, плакаты. Стратегия и тактика. Стрелочки на картах. Но было что-то еще, что-то такое особое, что колыхнуло сознание тогда, когда их грузили в машину с крытым верхом. Что-то было в том жесте, которым солдат указал им на грузовик. Идите мол… и стволом так, раз… Чтобы точно было ясно, куда идти и кому.

Было что-то в этом. Такое, что выплыло на мгновение в голове, и снова кануло в темноту, словно затаилось до поры до времени. Напугало и исчезло.

Хотя, с чего бы?

Ну, немцы, ну, фашисты.

Солдаты, плакаты. Стрелочки, крестики. Политическая раздробленность, имперская политика. Глобальное общество, финансовая свобода. Учебник.

Чего бояться? Ведь было в истории всякое.

А до того был феодализм, тоже штука, наверное, не сладкая… Но почему-то Игорю казалось, что встреть они на этой планете развитый или не очень феодальный строй, это испугало бы значительно меньше. Глядишь, и Погребняк бы никуда не пропал. А вот как вышло…

«Но почему здесь? Почему немцы, а не, скажем, китайцы? Откуда?» — Игорь почувствовал, что ему в какой-то степени обидно. Будто у него как-то особенно ловко отобрали победу. Не он первым в истории человечества достиг далекой звезды. Оказывается, это уже кто-то сделал. И этот кто-то не только достиг звезды, а колонизировал планету и живет тут себе…

В сложившихся условиях обида была, конечно, очень смешная. Будто других проблем не было.

В то же время…
Баркер лежал на нарах, закинув руки за голову, и рассматривал потолок. Камера, а Кларк ни минуты не сомневался, что это была именно камера, им досталась просторная. На стенах виднелись следы крепления других нар. Был стол и две скамьи. Все прикручено к полу и сработано добротно, на сварке, чтобы нельзя было ни разобрать, ни отодрать. Туалет был отгорожен стенкой, и на ней Кларк обнаружил выцарапанные чем-то металлическим слова. Обычные в такой ситуации скабрезности. И еще имена. «Густав. 12.34.102», «Альбрехт. 23.01.90». Были и еще какие-то надписи, но в камере было темновато, и Баркер их не разобрал.

Что означали цифры, сказать было невозможно. Может быть, странные местные даты, может быть номера статей, по которым шли местные заключенные. Или вообще какие-нибудь экзотические параметры, вроде того, как женщины пишут о себе: «90/60/90».

Кларк вздохнул.

У той, что осталась на Земле, все так и было. Ну, разве что нижние 90 были чуточку больше, на целых семь сантиметров…

Баркер встряхнул головой, чтобы выгнать ненужные мысли.

В остальном, если сделать поправку на местную архитектуру, камера была самой обычной. Потолок, пол, нары, параша. Что еще можно придумать? Человеческая мысль в этом смысле на удивление консервативна.

— Как ты думаешь, что с нами будет? — спросил Мацуме.

Он сидел на самом краешке лежанки и грустно смотрел в одну точку.

Баркер пожал плечами.

— Да кто его знает… Не от нас зависит. Хотя, можно предположить, конечно. Сначала помаринуют как следует. Пока там начальники разберутся, кто такие, почему и откуда. Потом они будут соображать, кто из них за что отвечает. Затем — кому надо с нами общаться, вопросы задавать и все такое…

— Откуда ты знаешь?

— Бюрократия везде одинаковая. Да и люди, одни и те же. С некоторыми, конечно, отличиями. — Баркер вздохнул.

— Ты про что?

— Да так… — Кларк повернулся в сторону Мацуме. — Ты, и правда, не понимаешь?

— Нет. — Японец испуганно мотнул головой.

— А ведь вы с ними в союзе были.

— С кем? Кто?

— Японцы. — Баркер оскалился. — Мир завоевывали. А?

— Мир? Мы? — У Мацуме отвисла челюсть.

— Ну да. — Кларк снова повернулся на спину. — Историю надо учить, Мацуме. Историю. Полезная штука. Так что, смотри. Может, к тебе они хорошо отнесутся. Еще нас всех вытащишь.

— Куда мне?..

— Главное, не паникуй. Все будет хорошо.

— Так ты думаешь, что нас потом будут допрашивать?

— Обязательно. Как полагается. Но ты все равно не волнуйся. Это они сейчас волнуются, бегают, поди, по лестницам, из кабинета в кабинет. Что такое? Откуда? Так что ты для них, сам по себе, событие небывалое. Одно меня только волнует…

— Что?

— Как бы Погребняк им чего не устроил. Он мужик решительный. Иногда даже слишком. Хотя, может это и хорошо.

— Он, наверное, на корабле остался, — предположил Мацуме, но Баркер покачал головой.

— Нет. Саша Погребняк не на корабле. Это я тебе точно говорю.

Глизе 581-g. 04:57 с момента высадки
Осьминога не было долго. Настолько долго, что Александр успел перерыть гору информации, кое-что накопать, кое-что сопоставить и сделать кое-какие выводы.

Самым сложным вышло начало поиска. Что искать, когда не знаешь, что искать? Александр размышлял недолго, затем ввел в строку поиска «дубовые листья». В энциклопедических текстах значилось, что это один из символов Германии и США, использовался в геральдике, одежде, чеканился на орденах и монетах, печатался на деньгах. Других файлов высыпало столько, что ковыряться в них было бессмысленно.

Погребняк пропустил никчемный поток информации и снова задумался. Нужен другой запрос, или уточнение. Он напряг память.

У начальственного типа с космодрома на форме выделялись только эти листья. Хотя нет, не только. Что-то там еще поблескивало. Поблескивало на форме… Звезды?

Чувствуя, что цепляет удачу за хвост, он задал новый запрос «дубовые листья и звезды». На этот раз сработало четко. Три листа, две звезды. Знаки различия обергруппенфюрера СС и СА.

Александр принялся шлепать новые запросы, присвистнул. Организации на букву «С» выходили далеко не военными и давно не существовали. Звание же приравнивалось к генералу армии. Понятно теперь, чего те в черном так лебезили. От таких шишек в самом деле может зависеть и карьера, и судьба, и жизнь. Вот только не могло здесь быть этой шишки, как и других в черной форме.

Так, стоп! Глазам своим Погребняк доверял, а потому слюнявые «не может быть» решил отбросить сразу. Может быть, не может — какая разница, если в реальности оно есть?

Откуда? Как? Каким образом? Это вопросы, но и их стоило отложить. Сейчас важнее было понять, с чем именно они столкнулись. И Александр стал мурыжить электронку дальше.

Работал быстро. Хоть записная книжка не экзокостюм, батарейки хватит надолго, но и ее ресурс небезграничен. А насколько они здесь застряли, и когда еще может понадобиться записнушка, трудно было даже предполагать. Кроме того, в любой момент мог вернуться Осьминог.

Через несколько минут всплыла другая атрибутика, уже знакомая свастика. По спине пробежал холодок. Погребняк быстро облизнул губы.

Ответы рождали новые вопросы, но он старался не заострять на них внимание. Штудировал самые разные материалы и сопоставлял, благо, информация была доступна. Она была доступна не только ему, сотруднику Агентства. Власти Объединенной Земли ничего не прятали от своих граждан. Зачем? Запретный плод сладок. Любой запрет рождает желание, любая загадка подталкивает к поиску разгадки, любая тайна заставляет искать ответы. Те, кто управлял сегодня человечеством, не создавали запретного плода, напротив, сделали его настолько доступным всем, что сама ценность его потерялась.

То, что известно всем, не интересно никому. А в истории — тем более. Зачем ковырять тему, если скандала все равно не раскопать? Разве что ты специалист, но военная история в мире, не ведущем войн, опять-таки не привлекала особого внимания. Специалистов было ничтожно мало. И то, что они знали, другим казалось заумью.

История вообще была скучна. Цифры, имена, даты и никакой практической выгоды. Ее начитывали в школе и институтах, но делали это бегло, к облегчению учащихся. С древнейших времен до наших дней. Не заостряя внимания на нюансах.

Погребняк знал о Второй мировой, как все. Знал, что победил некий союз, включающий в себя Россию. Знал, что позднее история начала размываться и появился спор, кто именно выиграл войну. В этом споре Россия и США тянули на себя одеяло первенства единоличной победы. А потом мир объединился, границы рухнули, знаменуя торжество глобализации, и спор этот потерял актуальность.

Но само наличие спора говорило о том, что история начала размываться задолго до того, как ее размыли искусственно. А искусственная амнезия в этой области была отработана великолепно. Хватило всего-то двух-трех поколений, и всё. О Второй мировой войне, Гитлере, Сталине, Черчилле современный обыватель знал не больше, чем о нашествии монголо-татар с перепутавшимися именами их ханов. И больше знать не хотел, потому как не было в этом знании никакой практической ценности. Во всяком случае, так считалось.

По роду службы Погребняк знал, как вытравливали историю и интерес к ней, и сколько было потрачено ресурсов, чтобы стало принято так считать.

Сам он, впрочем, историей не интересовался, даже зная подноготную. Полезна была история Объединения Земли и история Агентства. А от знания подробностей бестолковых войн его клонило в сон. По большому счету, и сейчас интереса не добавилось. Просто возникла необходимость.

Через несколько часов познания расширились, и из разрозненных кусочков стала складываться картинка. Бредовая, оставляющая тучу вопросов, строящаяся на невероятных допущениях — и все же картинка.

По всему выходило, что черные кители могли попасть сюда только с Земли. Александр готов был поверить в то, что где-то, возможно, есть разумная жизнь, похожая, как две капли воды, на жителей Земли. Но поверить в то, что эти разумные создали язык, аналогичный одному из земных, достигли аналогичного земному уровня технологий, пользовались схожей символикой и создавали аналогичные земным организации, копируя все, включая форму, повязки на рукавах и офицерские лычки… Нет, в такие совпадения он не верил.

Значит, эти черные кители с Земли. А если учесть, что на Земле не только их организацию, но и их страну с правящим режимом разгромили еще в двадцатом веке, можно предположить, что родную планету они покинули лет двести назад.

Нет, не они конечно. Не те, которые его сегодня едва не пристрелили, а их предки.

Бред, но получается так. И то, что здесь были не солдаты вермахта, а ССовцы, тоже вполне вписывалось в сюрреалистическую картину. Армия нужна была Германии на Земле. К звездам могли отправиться те, кто понимал, что война проиграна. Те, кто считался пропавшим без вести и те, чьи смерти оспаривались историками еще много лет. А этим людям не нужна была армия, скорее личная охрана, которой и была по изначальной сути своей СС.

Единственное, что не вписывалось в картину это сама возможность такого полета. У немцев первой половины двадцатого века не было и не могло быть Хольдермана и его хитрого преобразователя. Даже не доведенный до ума, способный на неуправляемый скачок преобразователь появился через полтора столетия.

Значит, у немцев был свой Хольдерман, жестко оборвал поток сомнений Александр. А следом оборвалась и эта мысль.

На макушку мягко шлепнулось щупальце. Погребняк скосил взгляд чуть вверх. Осьминог висел на стволе дерева над его головой в своей обычной позе.

«Писец подкрался незаметно. Зараза!» — подумал Александр, и это была последняя самостоятельная мысль, потому что в следующее мгновение мозгу снова пришлось работать дешифратором.

«Готов идти-бежать? Быстро двигаться?» — спросил Осьминог.

Погребняк с хрустом расправил плечи, стараясь приободриться.

— Быстро не готов, — трезво оценил он свои силы.

«Надо быстро. Нас жаждут», — мысль Александр понял, но прозвучало настолько двусмысленно, что стало не по себе.

— Хорошо, хоть не вожделеют, — фыркнул он.

«Нет понима… — Импульс оборвался и тут же пришел новый: — Есть понимание. Игра определений. Ваше общение особенность перелгать суть, поменять смысл, поменять понятия».

— Ничего не перелгать, — огрызнулся Александр, тут же спохватился: — Кто ждет?

«Свои».

— Ты их видел? Что с ними?

«Быстро двигаться», — отозвался Осьминог и резко убрал щупальце.

— Твою мать! Я не закончил, — рыкнул Погребняк.

Он подскочил на ноги и со злости хотел было ухватить существо за щупальце, но то подобрало конечности. Два щупальца взмыли вверх и угрожающе защелкали.

— Зараза, — пробормотал Александр.

Что ж за пруха такая?

Сперва экипаж ни в звезду, ни в действующую армию. Один гений, один психолог, один служака. Вроде бы с мозгами все, но у первого они хитро вывернуты, у второго направлены вечно не на то, а третий их успешно подменяет уставом, когда не надо. И романтик с комплексом первооткрывателя во главе команды.

Потом фашисты, от которых не знаешь чего ждать. И самих-то их здесь никто не ждал.

Теперь вот еще строптивое животное.

Осьминог отклонился и отстрельнул к соседнему дереву. Снова пощелкал, пошли мол, чего стоишь.

Александр выругался, ловя себя на том, что за эти сутки матом ругался, наверное, больше, чем за последний год жизни. Пошел за проводником. Шел не быстро, на бег переходить даже не пытался. Решил, что гнать некуда и незачем. Почему он вообще должен слушаться это чучело, из-за которого его чуть не пристрелили?

Будто понимая его, Осьминог тоже не торопился. Прыгал себе с дерева на дерево, поджидая пока человек догонит. Почему он так мирно настроен? И почему люди в черных кителях хотели его убить?

Куда они вообще идут?

Погребняк поймал себя на том, что доверился не пойми кому, не человеку даже. Доверился без единого для того повода. Это было абсолютно нелогично, абсолютно нерационально. С другой стороны, иного выхода все равно не было. Или был?

Вот как заведет его сейчас эта штука в лес и сожрет.

Да нет, хотела бы съесть, уже съела бы. Сто возможностей было. Зачем по лесу бегать?

Впрочем, откуда знать, какие у осьминогов привычки. Может, аппетит нагуливает. А может, гоняет Александра по джунглям, потому что ему избыток молочной кислоты в мясе нравится.

Погребняк тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и облизнул губы. Джунгли загустели, стали непролазными, как у космодрома. Только теперь он заметил, что раньше идти было в разы проще. Зато ветер здесь почти не ощущался.

Осьминог прыгал от дерева к дереву. В загустевших сумерках он выглядел нелепым, тяжелым, темным пятном. По всем законам природы, это пятно летать не могло, должно было плюхнуться вниз.

По законам земной природы, поправил себя Александр. Здесь не Земля, здесь все иначе, не это ли он совсем недавно доказывал доктору? А доктор, должно быть, сейчас в шоке. Если вообще жив.

При мысли о смерти японца он не испытал ничего. Только легкую досаду. Обидно будет, если его спасательная миссия закончится эпическим провалом. Собственно, на этом закончится все. Потому как инструкции предписывали избегать любого контакта. В случае невозможности или столкновения, сделать все возможное, чтобы оградить оборудование и информацию землян от попадания к инопланетянам. И при первой же возможности увести корабль и команду, вернуть на Землю, постаравшись свести потери к минимуму. В сложившейся ситуации потери могли быть тотальными. И если он не вытащит экипаж, то «Дальний» останется здесь навсегда. А это полный крах.

Александр споткнулся, замер. Осьминог завис прямо перед носом. Смотрел как-то странно. Будто монах на пороге храма, который долго вел сюда избранного, а сейчас поглядел ему в глаза и усомнился, достоин ли тот войти в святая святых.

— Чего висишь, таращишься? — спросил у существа.

Осьминог повел печальным глазом, тихо коротко щелкнул и, не поднимаясь выше, сиганул за кусты.

— Попрыгунья стрекоза лето красное пропела, — пробормотал Погребняк себе под нос, раздвигая ветви кустарника, продираясь и… замер.

На Земле он много слышал о реликтовых лесах. Особенно защитники природы трещали об этом на каждом углу. Дескать, надо спасать. Александр только улыбался, слыша это. Знал, что такое «зеленые». Кричали они действительно громко, но никого не спасали, деньги зарабатывали. Тем более что никаких реликтовых лесов на Земле давно не осталось.

Здесь же, сейчас, прямо перед ним был если не такой лес, то что-то похожее.

Диких зарослей сорной травы и кустов здесь не было. Землю устилал мягкий ковер буро-зеленого мха. К закатному небу устремлялись высоченные, гладкие, как у корабельных сосен, стволы. Только были они не меньше чем в четыре обхвата. Величественные, благородные, сходящиеся где-то высоко-высоко непышными кронами. По стволам струились могучие змеистые вьюны. И эти стволы-колонны, и мшистый ковер уходили вдаль, насколько хватало глаз.

Зрелище было завораживающим. Александр хотел что-то сказать, но только выдохнул. Молча, с благоговеньем, которого наверное никогда прежде не испытывал, шагнул вперед, чувствуя себя и впрямь на пороге храма.

На мгновение он забыл обо всем. Мох, густой и мягкий, проминался под ногами.

«Пришел, увидел, наследил», — подумалось некстати.

Сзади привычно щелкнуло. Недовольно, кажется. Да и пес с ним, пусть щелкает.

На второй щелчок, более резкий и требовательный, Александр все же обернулся. И мгновенно вернулся к реальности.

Голова очистилась от всяческой восторженной ерунды. Сама мысль о том, чтобы любоваться вьюночками-цветочками, рассыпалась в прах. По спине пробежал холодок. Паники не было, но Александр почувствовал себя как минимум неуютно.

По стволам реликтовых деревьев вниз гигантскими набухшими каплями неторопливо сползали осьминоги.

Десятки осьминогов.


Контакта не было. Никто даже не пытался выйти на контакт.

Александр стоял, окруженный плотным кольцом осьминогов, и чувствовал себя довольно глупо. Головоногие трещали щупальцами, общаясь, видимо, между собой. На человека не обращали никакого внимания, словно его здесь и не было.

«Как на табуретку», — подумалось Александру.

Внутри бушевала злость. Злость на все и всех.

На кучу глупых человечков с научными степенями и званиями, посчитавших, что они могут спрогнозировать и смоделировать любую внештатную ситуацию. Их отработки, игры эти деловые и инструкции бестолковые касались только того, что они знали. Происходящее здесь и сейчас не вписывалось ни в одну штатную или внештатную ситуацию.

Он злился на гребаного Богданова с его неуместной романтикой и на чертова Баркера с его дисциплиной и принципами. Если б не идиотизм этой парочки, все сейчас могло быть иначе.

Злился на Осьминога, затащившего в ловушку. И ведь не соврал, зараза! Сказал, что ведет к своим, к своим и привел.

Но больше всего Александр злился на самого себя. Он считал себя готовым ко всему. Видел в себе специалиста, хорошо тренированную боевую единицу, человека, способного отключить внутри все человеческое и трезво, без эмоций реагировать на любой поворот. Уверенность сложилась не на пустом месте. На этих умениях он не раз и не два выруливал из самых сложных ситуаций.

Выруливал. Там, дома. В Солнечной системе.

Межзвездная экспедиция, разметала в клочья не только представление о мире, но и представление о себе. Оказывалось, что ничто человеческое ему не чуждо. И орать с перепугу может, и злиться, и ненавидеть, и на поводу у эмоций идти. И логика у него может сбоить, как у любого другого человека. И удивляться не разучился, и ошибки совершать.

Треск усилился до оглушающего предела, а потом вдруг резко стих. Как отрезало.

Александр отбросил эмоции и хмуро посмотрел на своего Осьминога. Все-таки они были не все на одно лицо, как показалось вначале. И своего он вроде даже узнал. Тот спустился на землю и стоял, словно бросая вызов, один перед всеми.

Щупальца он не вскидывал. В наступившей тишине защелкал тихо и быстро, будто пытаясь донести что-то до остальных. Трещал долго, все тише и тише, пока совсем не перестал. И все стоял. Будто бы один против всех. Во всяком случае, так это выглядело.

Хотя это было, скорее, человеческим восприятием. А на самом деле…

— Эй, головоногие, что происходит? — спросил Александр.

Ему не ответили. На него никто даже не посмотрел.

Один из осьминогов щелкнул что-то резко и уверенно. Толкнулся и по изящной длинной дуге перепрыгнул на ствол ближе к Александру. Тягучей каплей сполз ниже.

Погребняк повернулся нему, посмотрел без страха. Хотя понимания того, что происходит, не было. Понятно сейчас было только одно: перед ним не его Осьминог. В этом Александр готов был поклясться.

— Чего надо? — спросил небрежно.

Чужое щупальце потянулось к его голове. Но макушки коснулось не сразу. Сперва медленно прошло по дуге вокруг головы, нагнетая что-то, похожее на статическое электричество, от чего Александр почувствовал, как волосы на темени поднимаются дыбом.

Контакт с чужим существом был жестким. Вроде бы физически прикосновение вышло мягким, но в нем чувствовалось отторжение, неприязнь, брезгливость. Погребняк не мог определить точно. Да и какая тут точность, если вовсе не ясно, как у этих сухопутных головоногих мозги работают? Но жесткость в этом касании была.

Чужое существо молчало.

— Что? — повторил Александр.

«Ты не он», — пронзило мозг холодным образом.

— Что? — глупо повторил Погребняк.

Существо не обратило на него внимания, повернулось к Осьминогу и коротко щелкнуло. Затем снова глянуло искоса на Александра.

«Уходи», — резко дернулось в голове, и конечность головоногого соскользнула с затылка.

Это была не просьба, не требование, не приказ. Скорее — констатация факта: сейчас ты уйдешь отсюда и больше не вернешься. Ты чужак. Тебе здесь не место. Уходи.

Александр развернулся туда, откуда пришел. В глаза бросился примятый его ногами мох. Дорожка чужих, ненужных здесь следов убегала к кустам.

«Уходи!» — сидело в голове, хотя никакого контакта уже давно не было.

И он пошел. На негнущихся ногах, стараясь попадать в свои собственные следы, чтоб не нарушить здесь ничего больше. Почему-то это показалось важным. Чеканя шаги, добрался до зарослей и обернулся напоследок.

Существа поднимались вверх, терялись в кронах. Лишь его Осьминог стоял на земле, будто оплеванный.

Поднимался примятый мох. Лес снова становился пустым, девственным и величественным. Только ощущения храмовости больше не было.

Александр повернулся и с шумом вломился в кусты.

Если судить по компасу, он шел в сторону дороги. Но дороги пока не было. Видно, еще не дошел. Или же она свернула куда-то в сторону значительно раньше. Надо было метки, что ли, ставить. Или включить батарею экзокостюма. Не только идти было бы легче, но еще и маршрут записался бы. Можно было бы хоть к космодрому вернуться. Так нет, батарейку пожалел. Теперь плутай здесь.

На этой мысли силы покинули его окончательно, и Александр остановился, сел на землю не глядя. Думать не хотелось. Вообще.

О чем тут думать, если его вышвырнули, как мальчишку, какие-то непонятные твари. Да, они могут общаться без слов, и что? Кто они? Чего достигли? Ничего.

В то время, как человечество освоило гиперпрыжки и сигает через пространство на двадцать световых лет, эти головастики прыгают по деревьям.

«А ведь это обида, — подумалось вдруг. — Пустая обида».

— Да плевать, — сказал он вслух. Просто для того, чтобы услышать человеческую речь.

Легче не стало. Злости и усталости скопилось столько, что хватило бы уже на десяток нервных срывов. А он до сих пор не сорвался. Внутри кипит, наружу не пускает.

«Все-таки подготовка дает о себе знать», — подумал Александр, ложась и вытягиваясь в полный рост.

Жарко и влажно. И ветра почти нет.

Правда, спать посреди леса может быть опасно. Ну и черт с ним. Пусть. Все равно другого выхода нет. Инструкции, предписания, отработанные схемы не работают. Ничего не работает. Да и цель уже пошатнулась.

Нет, она осталась, конечно. Но не как цель. Просто хорошо было бы сейчас найти своих, а не скитаться одному в чужих джунглях.

Он закрыл глаза и отрубился. Мгновенно, без мыслей, образов и сновидений. Как выключателем щелкнули. Раз, и глухая темнота.

Глизе 581-g. 10:05 с момента высадки
Когда двери открылись, Игорь еще ел.

Кадзусе справился с едой, как пылесос с пылью. Миг — и миска пуста. У Богданова так не получалось. Еда, которую принесли молчаливые немцы, была не то что бы невкусная, нет, она была странная. Это было что-то среднее между кашей, неизвестным Игорю мясом и острой приправой из тонко нарезанных побегов какой-то ярко зеленой травы, есть которую Богданов отказался.

У Кадзусе таких проблем не возникло. Он потыкал в тарелку экспресс-анализатором, тот мигнул зеленым светодиодом: мол, съедобно. Этого доктору вполне хватило.

Сон пошел Кадзусе на пользу. Японец был бодр, от былой меланхолии не осталось и следа. Он долго и с наслаждением умывался холодной водой. Фыркал и даже что-то напевал. Выйдя из санузла, он с сожалением потер подбородок, покрывшийся клочковатой, черной щетиной.

— Не хватает бритвы.

А потом принесли еду.

В камеру вошли двое. Женщина и мужчина, оба в возрасте, с непроницаемыми лицами. Оба одеты в серого цвета форму, с наглухо застегнутым воротом. Мужчина нес поднос с тарелками, женщина — чистые полотенца, которые она сразу же повесила в санузле на лапы горгульи. Мужчина был невысокого роста и имел тонкие черты лица. Женщина, в отличие от него, была, что называется, в теле. Волосы она заплела в две косы и уложила аккуратными кругами по бокам головы. Эта прическа почему-то напомнила Игорю шлемофон.

Мужчина подошел к столику, женщина помогла ему снять с подноса тарелки. Затем оба отошли к двери и встали там с бесстрастными лицами.

— Добрый день… — запоздало поздоровался Богданов.

Мужчина нервно моргнул, но ничего не ответил.

— Вряд ли они ответят, — покачал головой Кадзусе. — К тому же, нервничают.

— Почему вы так думаете?

— А вы бы не нервничали, если бы заносили еду в клетку к какому-нибудь зеленому человечку? — Кадзусе ткнул анализатором в тарелку. — Кушайте, капитан. Это можно, не опасно.

И доктор подал пример.

Повторить его подвиг у Богданова не получилось.

Кадзусе уже выпил странного темно-зеленого цвета жидкость, которая чем-то напоминала земной кофе, а Игорь все валандался со своим… рагу?

Но официальные власти, видимо, ждать не хотели.

Дверь отворилась. На пороге стоял давешний офицер, который сопровождал их от самого космопорта.

— Доброе утро, — поздоровался он.

— Здравствуйте. — Игорь заметил за плечом немца вооруженных амбалов.

— Вижу вы еще не совсем освоились с нашей едой. Странно. Говорят, что этот рецепт наиболее близок к айнтопф с капустой.

— Я ел айнтопф, — ответил Богданов. — Не очень похоже. Особенно капуста.

— Да? — На лице офицера мелькнуло любопытство. — Я никогда не пробовал.

В дверях возникла какая-то суета.

— Да отойди ты, здоровяк! — прорычал знакомый голос, и в камеру вошел Баркер. Из-за его широкой спины высовывался Мацуме. — Что, капитан, вы тоже не можете это есть? Нет, ну мясо еще ничего, но все остальное…

— Ваши друзья, — вздохнул офицер, констатируя факт.

Баркер тут же полез обниматься. Мацуме поздоровался с братом. В камере стало тесно.

Офицер, которого как-то естественным образом оттерли к стене, наконец, подал голос:

— Прошу вас, если вы готовы, проследовать за мной. Извините за такую длительную задержку. Это было необходимо. Сейчас, я думаю, вы готовы встретиться с официальными лицами?

— Мы-то и вчера были готовы. А вы готовы? — грубовато ответил Богданов. Офицер без взвода охраны и автоматов утратил былую надменность.

— Мы тоже готовы. — Лицо немца «похолодело».

— Тогда пойдемте… — Игорь сделал хозяйский приглашающий жест к выходу из камеры, окончательно дезориентируя офицера.

Впрочем, тот быстро пришел в себя, когда вывел космонавтов в длинную анфиладу комнат, где у каждой двери стояло по часовому. Охрана взяла команду Богданова в коробочку и, четко печатая шаг, повела куда-то.

Отделка комнат, через которые они проходили, не радовала разнообразием. Более всего это напоминало фамильную картинную галерею. Неизвестные рыцари в готическом доспехе, поражающие дракона фигуры, дамы с надменными лицами. Очень мало пейзажей, но на тех, которые отметил Игорь, была изображена именно Глизе 581-g. Красное солнце и джунгли, ветер и сумерки. Часто среди джунглей рисовался город, гордо поднимающиеся вверх шпили и множество знамен. Но около одной картины Богданов остановился. Конвой споткнулся и замер. Офицер удивленно обернулся.

На картине была изображена не Глизе 581 — g, а ее ближайшая соседка, та планета, на которой «Дальний-17» уже побывал. Глизе 581-с.

— Узнаете, Баркер?

— А как же, — кивнул Кларк. — И точка приземления та же. Один в один.

— Она… — подал голос офицер, — непригодна для жизни. Это Вольф 562-2.

— Вольф?

— Да, планета по каталогу Макса Вольфа. Немецкий астроном, он составил свой каталог звезд… Его портрет вы могли видеть в одной из комнат.

Богданов неопределенно хмыкнул.

— Вы пользуетесь каталогом Вольфа?

— Э-э-э… — Впервые офицер действительно занервничал, видимо у него был четкий приказ не давать пришельцам никакой лишней информации, но какая информация лишняя — не уточнили. — Вы сможете это обсудить на официальной встрече. Пойдемте дальше, прошу вас.

Заострять Игорь не стал, и они снова двинулись вперед, под печатный шаг конвоиров.

Вскоре они вышли в приемную. Тут, помимо картин и портретов, был огромный, резной с позолотой стол, на котором лежали бумаги, а в специальном стаканчике торчали карандаши. За столом сидел худощавый мужчина, о котором трудно было сказать что-либо определенное. Форма сидела на нем плотно, но без особого лоска, понятного только людям военным. Лицо было не запоминающееся, серое.

Секретарь.

Шедший с космонавтами офицер щелкнул каблуками и подал секретарю какие-то бумаги. Тот стрельнул по ним взглядом, не глядя открыл ящик стола и спрятал их.

— Прошу вас, фюрер ждет вас!

Секретарь подошел к последней в этой анфиладе двери и распахнул ее.

— Прошу-прошу, проходите.

Богданов шагнул первым, чувствуя неожиданное беспокойство. Все это нисколько не походило на официальный прием, на контакт цивилизаций… По крайней мере, в представлении Игоря, все должно было проходить несколько иначе. А тут — секретарь, приемная, которая по случайности оказалась в музейной галерее. Ерунда какая-то.

Это был кабинет.

Только большой, очень большой. Игорь в свои годы повидал разные официальные помещения. Как капитан корабля бывал и на приемах в самых высоких кругах. Но такого варварского отношения к полезной площади не видел ни разу. Огромные атланты, высеченные из незнакомого Богданову синеватого камня, подпирали потолок, в этих статуях не было ничего от тех античных статуй, что в герметичных капсулах с инертным газом, хранились на Земле. У здешних атлантов не было бороды или усов. Не было гипертрофированных мышц, только изящество хорошо развитого тела. И каменное небо сводчатого потолка не давило на плечи, наваливаясь неподъемным грузом, а легко держалось на поднятых руках. Статуи смотрели куда-то вдаль, туда, где за огромным — в три высоченных проема — окном теплилась заря.

Большую часть кабинета занимал стол. Такой же значительный, как и все вокруг, в форме стрелы. Всякий человек, казался маленьким, в этом невероятном помещении, со стен которого смотрели не портреты, а… фотографии. Черно-белые, огромного размера. Лица тех, кто был изображен на фотографиях, показались Игорю смутно знакомыми.

В кабинете было тихо.

Экипаж молчал, удивленный увиденным.

— Добро пожаловать! — раздалось неожиданно громко.

Из-за стола поднялся человек, которого Игорь сначала не заметил.

Мужчина был одет в обычный серый костюм-тройку, очень аккуратный, но чуточку старомодный.

— Добро пожаловать! — повторил он, подходя к космонавтам.

Игорь кивнул.

— Добрый день. Мы… — Богданов почувствовал, что фраза прозвучит фальшиво, но решил все же закончить: — Мы пришли с миром.

Человек улыбнулся и протянул руку.

— Дитрих Мюллер.

— Игорь Богданов. Я — капитан корабля, а это мой экипаж. Кларк Баркер, Кадзусе и Мацуме Томидзава.

— Близнецы?

— Нет, просто похожи, — ответил Кадзусе.

— Прекрасно.

Дитрих снова широко улыбнулся. Он был не молод, но и не стар. Хотя точно определить его возраст Игорь бы не взялся. Жизнь на другой планете могла старить людей совсем иначе, нежели на Земле. Он был несколько более коренаст, чем кто-либо из землян, и поэтому Богданов решил, что господин Мюллер уроженец этой планеты. Сила тяжести должна была сказываться на костяке местных жителей. Еще у Дитриха был цепкий взгляд и крепкий, мужественный подбородок. С такой внешностью Мюллер, наверное, очень нравился женщинам.

Интересно то, что у Кларка Баркера этот подбородок вызвал совсем другие чувства. Во всяком случае, взгляд у американца был таким, будто ему страшно захотелось приложиться к этому подбородку кулаком.

— Я фюрер немецкого народа живущего здесь, в Четвертом Рейхе. Рад вас приветствовать на нашей планете.

— Четвертый Рейх это город? Страна? — поинтересовался Богданов.

— Это наш мир, — улыбнулся фюрер и широким жестом указал на стол. — Прошу, садитесь. У вас множество вопросов, у меня тоже. Так что мы можем побеседовать. Вы ведь русский?

Игорь отодвинул стул, сел. Дитрих Мюллер сел напротив, оставив свое официальное кресло пустым.

— Да, — ответил Богданов. — А почему вас это интересует?

При этих словах Баркер чуть заметно вздохнул.

— Просто любопытство. У вас очень чистое лицо. Я изучал антропологию. Но фактического материала у нас очень мало.

Игорь не понял сказанного, но виду не подал.

— Прежде чем мы начнем разговор, я хотел бы поинтересоваться, почему нас содержат раздельно, в камерах?

— Ну, я бы это так не назвал, — фюрер смотрел в лицо. Спокойно, ровно.

— Смею вас заверить, это камеры.

— Тюремные, — добавил Баркер.

— Это недоразумение. — Дитрих Мюллер вздохнул. — Оно скоро разрешится. Поймите, мы не были готовы к такому контакту. Поиски разумной жизни, конечно, ведутся постоянно, но в нашей системе жизни нет.

— А… — Игорь замялся. — То существо, которое я видел, когда нас… конвоировали в замок? По-моему, это местная форма жизни.

— Что вы имеете в виду?

— В саду. Ну, такие… Будто проросшая картошка. Глазастые клубни со щупальцами.

— Ах, это… Это местные жители, — тонкие губы фюрера расплылись в улыбке. — Но разумными их назвать никак нельзя. Мне жаль, что произошел этот инцидент. Это просто ошибка.

— Вы их… употребляете в пищу? — спросил Богданов, припомнив странное мясо, которое им дали на завтрак.

— Нет. Они совершенно непригодны в еду. Но есть другие… — Дитрих замялся на мгновение. — Животные. Вполне годные для кулинарии.

— Но скажите…

Однако фюрер неожиданно хлопнул в ладоши.

Игорь удивленно замолчал.

Открылись двери, в проем всунулась мордочка секретаря.

— Чай. — Мордочка кивнула и исчезла. Фюрер улыбнулся: — Простите, я вас перебил…

— Я хотел спросить, каким образом… — Игорь попробовал подыскать дипломатически верные слова, но ничего в голову не приходило. — Откуда вы?

— А как вам кажется? На кого я похож? У вас есть доктор в команде?

Игорь кивнул Кадзусе.

Японец пожал плечами и ответил:

— На человека, безусловно. Конечно, без полного обследования, осмотра, анализа тканей и костной структуры, я не могу утверждать на сто процентов. Но первичный осмотр указывает на вашу принадлежность к роду хомо сапиенс.

«Хорошо завернул, сразу видно — доктор, — подумал Богданов и мило улыбнулся фюреру. — Особенно про анализ костной структуры».

Дитрих Мюллер юмор, видимо, оценил, потому что заулыбался еще шире.

— Японцы. Многие говорят, что немцы — педанты. Я считаю это ерундой. Знали бы вы, сколько сил нам пришлось потратить, чтобы приучить людей к порядку. Уверен, что с японцами все было бы проще.

Что-то было в его словах такое… Особое. Неприятное. Какой-то душок был. Но какой и в чем он выражался, Игорь понять не мог.

Дверь бесшумно открылась, и появился секретарь с двумя официантками. Белые чайные чашечки с темной жидкостью, сахарница с какими-то прозрачными кристаллами, блюдо с небольшими бутербродами на сером хлебе. Все вроде бы знакомое, но другое. Словно в старую обертку завернули какой-то совершенно иной продукт.

— Прошу вас.

Когда секретарь удалился, фюрер продолжил:

— Смею вас заверить, даже без осмотра, что под костюмом у меня нет никаких щупалец, а цвет кожи — белый. Я человек. Почти такой же, как и вы.

«Интересно, почему почти?» — удивился про себя Игорь.

— Но эта планета стала нашим домом. Четвертый Рейх, это место, где арийцы могут жить так, как всегда хотели. Не побоюсь этого слова, мы достигли очень высокой степени социальной справедливости и государственного устройства. Это был долгий путь. Тяжелый. Как видите, планеты системы Вольф-562 — не самое гостеприимное место. Но небеса были к нам благосклонны. В прямом и переносном смысле слова.

«Кто такие арийцы? Это что-то древнее… — Игорь и покосился на Баркера. — Вот с кем надо бы перекинуться парой слов. Ох, некстати нас по разным камерам развели».

— Но я бы хотел и вам адресовать этот вопрос. — Фюрер взял двумя пальцами чашечку, осторожно отпил, откидываясь на спинку стула. Игорь заметил, как на донышке мелькнул черным жучком знакомый уже символ — свастика. — Откуда вы прибыли на нашу планету? Каковы цели? Что ищете, или, может быть, уже нашли?

«А он сам, собственно, ничего прямо и не сказал…» — отметил Богданов.

— Наш дом — Земля. Видимо, как и ваш… — Игорь вопрошающе посмотрел на фюрера, но тот только вежливо улыбнулся. — Мы представители объединенного человечества, протягиваем руку дружбы всем цивилизациям во Вселенной.

После этих слов Кларк Баркер вытаращил глаза, но промолчал.

— Мы прибыли с научными целями. Наша задача — изучать планеты дальних звезд.

— Вы сказали — объединенное человечество?

— Да…

— То есть планета Земля сейчас находится под властью единого правительства? Границы стерты?

— До определенной степени, — уклончиво ответил Игорь.

— Как любопытно…

— А позвольте узнать, — вмешался Баркер. — Как вам удалось построить такой большой город в джунглях? Тяжело было?

— Да. Тяжело, — фюрер посмотрел Кларку в глаза. — До определенной степени.

— Вы вышли в космос, освоили ближайшие планеты. С какими целями? — продолжал гнуть американец.

— Странно слышать такой вопрос от человека, который преодолел столько световых лет, чтобы ступить на поверхность другого мира. Мы — немцы, для нас немыслимо сидеть на одном месте. Мы должны двигаться вперед. Это в нашей крови.

Он говорил громко, будто бы с трибуны.

— Исследования? — спокойно переспросил Кларк.

— Конечно, — в тон ему ответил Дитрих.

— У вас, должно быть, имеется богатый материал по флоре и фауне этой планеты. Было бы очень интересно взглянуть на ваши научные достижения, — вернул инициативу Богданов.

— О, обменяться научными познаниями, я думаю, мы успеем, — в словах фюрера послышалось легкое ударение на слове «обменяться». — Эта планета словно создана для пришествия человека. У местных даже была определенная легенда, если так можно сказать, о пришествии человека со звезд.

— Легенда? — удивился Богданов. — Очень интересно.

Лицо Дитриха неожиданно окаменело.

«Что это с ним?» — встревожился Игорь.

— Ну что ж, — фюрер поднялся. Стул тяжело скрипнул по каменному полу. Космонавты последовали его примеру. — Я рад, что между нами установились доверительные отношения. К сожалению, государственные дела не позволяют мне уделить общению с вами достаточно времени. Но обещаю, мы еще увидимся. Мы подготовим вам очень интересную… — он пошевелил пальцами, будто подбирая слова, — экскурсию, к следующему разу.

Фюрер коротко кивнул, давая понять, что аудиенция окончена.

Глизе 581-g. 12:40 с момента высадки
Пробуждение было таким же молниеносным. Как по щелчку.

Александр проснулся в воздухе. Что-то опутало запястья и лодыжки и резко вздернуло вверх, перехватывая, поворачивая в вертикальное положение.

На понимание происходящего ушла секунда.

Он болтался в воздухе возле ствола дерева. Крепкие щупальца держали его теперь подмышки, обхватывали за талию. Еще несколько конечностей вцепились в ствол. Одного взгляда в глаза держащего его существа, оказалось достаточным для узнавания.

Это был его Осьминог.

Щупальца дико напряглись, Александр чувствовал, что мышцы Осьминога наливаются свинцом, каменеют. Контакта не было, никто не трогал его голову, но он почти услышал грозное:

«Опасность!»

Еще секунду висел, словно тряпичная кукла перед физиономией с огромными тоскливыми глазами. Затем одно из щупалец отклеилось от талии и скользнуло на затылок.

«Переместиться на дерево. Удерживать трудно. Возможность уронить. Нельзя упасть», — хаотично защелкало в голове.

Не вдаваясь в подробности, Александр схватился рукой, как за перила, за конечность головоногого. Другое щупальце скользнуло под ногу, подтолкнуло.

Погребняк почувствовал себя, как в детстве, за городом, когда приятель подсаживал, чтобы перелезть через соседский забор. Тогда в этом было что-то запретно-хулиганское и маняще-приключенческое, хотя зачем они лезли через чужой забор он, хоть убей, не помнил.

Осьминог на ощупь оказался теплым и бархатным, как лысая кошка. Породу Александр вспомнить не смог.

Под плюшевой шкурой перекатывались тугие мышцы. Силища у Осьминога была невероятная, но не безграничная.

Александр рукой дотянулся до ствола. Под ноги толкнуло. Он вцепился в дерево, обхватил его всеми четырьмя конечностями. Снизу чувствовалось тепло чужого тела. Секунду, две. Потом ощущение пропало.

В сторону метнулась массивная тень. Осьминог отстрелил в ствол напротив, молниеносно развернулся и сиганул обратно. Завис, вцепившись в дерево прямо над головой Александра.

Ствол дрогнул, на голову посыпалась мелкая древесная труха. На макушку снова легло щупальце.

«Опасность. Вниз нельзя. Ждать».

Погребняк опомнился впервые с момента пробуждения. Облизнул губы, сплюнул горькую, налипшую труху.

— Что случилось? — поморщился он брезгливо.

Во рту стояла горечь, стало ясно: кора местных деревьев не съедобна.

Образ пришел смутный. Дрожащая земля, яркое ощущение опасности. Но ясной картинки не получилось.

«Нет понимания», — огорчился Осьминог.

— Да понял я, — без особой радости откликнулся Александр. — Трандец там какой-то идет.

Ответа не пришло. Дерево снова начало вибрировать. Контакт оборвался. На мгновение показалось, что Осьминог опять куда-то упрыгал. Но существо сидело на прежнем месте. А вибрация нарастала.

Погребняк покосился на головоногого. Тот коротко щелкнул щупальцами. Огромные черные глазища неотрывно смотрели вниз, на землю. Александр проследил направление.

Вибрировало не дерево. Дрожала земля, вспучиваясь и опускаясь, словно где-то под верхним слоем грунта, пробуравливался сквозь ее толщи гигантский крот. Наружу неведомая землеройка не вылезала, просто ползла где-то там под землей, ползла, судя по всему, мимо.

Дрожь возросла до максимума. Почва взбугрилась совсем рядом с деревом. На мгновение землеройка застыла. Или это только показалось? Так или иначе, бугор двинулся дальше, продолжая вздыбливать грунт, отдаляясь.

Руки и ноги устали, мышцы начинали ныть. Тело затекло от неудобной позы.

Вибрация пошла на убыль, пока совсем не прекратилась.

Александр скосил взгляд наверх. Макушку тронуло щупальце.

«Вниз нельзя. Сидеть. Ждать».

— Эта штука уже ушла, — предположил Александр, прислушиваясь.

«Еще нет. Слышит далеко. Ждать».

Александр вслушался, но вибрации не было. Совсем, как не старался ее себе придумать. Так прошло еще какое-то время, пока, наконец, в голове не возникло спокойное:

«Всё».

А следом на землю по дуге спикировал Осьминог. Шлепнулся, распрямился.

Сколько они просидели на дереве, Погребняк не знал. Он собрался было вниз, но ноги дрожали, а руки плохо слушались. Так что спуск оказался более проблематичным, чем он предполагал.

Осьминог ждал, бодро пощелкивая. Стоило только Александру ступить на землю, как головоногий бросился к нему. Щупальце потянулось к макушке уже без попытки спросить разрешения.

— Кто это был? — поинтересовался Александр прежде, чем Осьминог успел что-то сказать.

Снова пришел мутный образ, не имеющий определения.

«Охотится, — добавился новый образ. — Может уничтожить тело, если не спрятаться. Мог уничтожить твое тело, если бы я не найти тебя».

— Значит, ты меня спас?

«Спас. Нельзя спать здесь на земле. Опасно».

— Спасибо, — поблагодарил Погребняк искренне. — А ты стал лучше говорить.

«Нет, — ответил Осьминог категорично. — Я не говорю. Я передаю сигнал. Твоя голова переводит на твой язык. Не я лучше говорить. Это неправильно. Правильно: ты лучше понимать».

Александр запнулся и посмотрел на головоногого. Мысли запрыгали в другом направлении. Да, конечно, Осьминог его спас, но… В памяти пронесся реликтовый лес, стадо существ со щупальцами. Сухая констатация: «Уходи!» Мысли, чувства… Зачем все это? На кой вообще Осьминогу его спасать?

«Потому что ты…»

На ум пришло сразу несколько не связанных между собой слов. Пророк, бог, дитя неба, спаситель. Хотя то, что говорил Осьминог, звучало иначе. Полнее и многограннее, что ли, чем все определения вместе взятые.

«Страсть к определениям вас погубит, — вздохнуло существо. — Вы придумать определение. Сделать его жестким. У вас это не получается. Вы жаждите дополнять, уточнять. Итог: путаетесь в словах. Есть вещи, не нужные определять. Нужные понимать».

Существо не занималось морализаторством, просто делилось наблюдениями. Погребняк уловил это, а следом поймал себя на другой мысли, от которой стало зябко и неуютно: он не сказал ни слова! Вообще. Молчал все время, только размышлял про себя. Но Осьминог каким-то образом вступил с ним в диалог. Значит, эта зараза все-таки читает мысли! Значит, существо знало о нем больше, чем могло показаться. Слышало его мысли, ковырялось у него в мозгах. А сам он ничего не знал про Осьминога.

Забравшись к человеку в голову, им легко манипулировать. Вот, например, чудесное спасение. Может, и угрозы никакой не было, просто головоногий решил сыграть на его чувствах и устроил маленький спектакль. Спас его, чтобы втереться в доверие. Александр мог бы такое провернуть для дела.

Логика расшаталась и вихляла. Вместо нее перло что-то субъективное, и уже поднимала голову паранойя. Но Александр этого сейчас не заметил.

Он отступил на шаг, резко вскинул руку, сбрасывая с головы чужую конечность. Щупальце поддалось на удивление легко. Словно было абсолютно расслаблено.

Погребняк отступил еще на пару шагов. Осьминог не двигался, стоял на том же месте и смотрел большими грустными глазами.

— Отстань от меня, — рявкнул Александр, развернулся и бегом помчался прочь. Куда угодно, лишь бы подальше от этого, копошащегося у него в голове.

Глизе 581-g. В это же время
Обед принесла все та же пара. Женщина в прическе-шлемофоне и мужчина, напряженный как струна.

На стол поставили три блюда. Суп, более всего похожий на куриный, но, на вкус Богданова, слишком перченый, длинные белесые сосиски с какой-то массой в качестве гарнира, которая должна была заменить людям картофельное пюре. И компот — единственное блюдо, которое почти полностью соответствовало своему земному аналогу. Ко всему этому прилагалось три кусочка серого хлеба. Положенные на отдельную тарелочку, эти кусочки казались отдельным блюдом. Видимо, с зерновыми в Четвертом Рейхе было не очень.

Доктор, как всегда, проглотил еду, как птенец принесенного ему червяка. Миг! И тарелки пустые.

Игорь копался дольше.

— У вас отменный аппетит, Кадзусе.

— Не жалуюсь. Это дело привычки. Я рос в небогатой семье. Родители были учеными, но тогда это не приносило дохода. Впрочем, как и сейчас. Они откладывали на наше с братом образование. Поэтому еда, была одним из тех удовольствий, которые мы быстро научились ценить. Мацуме, например, везде таскал с собой ложку.

— Зачем?

— Ну, никогда не знаешь, где случится поесть. Однажды мальчишки отобрали у него ложку. У брата случился приступ. Начались конвульсии. Изменился голос. Обидчики испугались, а я бросился на них с кулаками. За это нас потом чуть из школы не исключили.

— Почему вас? Они же первые начали…

— Да, но одному я выдавил глаз, — невозмутимо ответил доктор. — А другому сильно повредил мошонку.

У Богданова отвисла челюсть.

— Скандала удалось избежать. Мы с братом имели очень хорошую успеваемость и шли на медали. А школе в те годы это было очень важно. Но, чтобы оплатить наложенные на нас штрафы, мы пошли работать. Я устроился в местную лабораторию, мыть пробирки. Наверное, это определило мое будущее, — голос Кадзусе был совершенно спокоен. — Брат тогда улетел вместе с мамой на «Амальтею-3».

— Понимаю, — выдавил Игорь. — У меня все было проще. Я из интерната. Родителей не помню. Но кормили нас всегда хорошо…

Доктор покивал понимающе.

— Тогда вам будет трудно адаптироваться к местной кухне. Да еще с поправкой на национальные традиции.

Богданов улыбнулся.

— Значит, вы тоже считаете, что она несколько… странновата?

— Не то слово, — с совершенно серьезной миной ответил Кадзусе. — Но вот компот хороший.

Они засмеялись.

— А скажите, Кадзусе, то, что ваш брат говорил о каких-то людях без скафандра и в вакууме… Что это?

Доктор помрачнел.

— Если вы спрашиваете меня как медицинского работника, то ничего путного ответить я не смогу. Увы. Мы научились определять практически любые патологии.

— Да, но ваш брат гений, как не крути.

— Будь он сто раз гений, его бы не взяли в эту экспедицию, будь у него хоть вот столечко каких-нибудь проблем. — Кадзусе показал на пальцах, сколько должно быть проблем у человека, чтобы его не пустили в космос. — Вы и сами это знаете.

— То есть, люди могут жить в вакууме?

— В вакууме? Нет, — доктор покачал головой. — В пустоте люди не живут. Они там лопаются. Разница в давлении…

— Я знаю, — поспешил прервать его Богданов. — Но как тогда объяснить то, что Мацуме сказал? Вранье?

— Нет. Это было бы слишком просто. Да и зачем? Ложь всегда должна иметь выгоду, иначе она теряет смысл. А тут я не вижу мотива.

— А что тогда?

— Видите ли, Мацуме с детства был… странным. Но поймите меня правильно, Игорь. Я уже сказал, что никаких патологий обнаружено не было. С ним работали лучше доктора, психиатры, и их выводы вы можете увидеть в его личном деле. Все чисто. Но говорить он начал сравнительно поздно. Не из-за задержек в развитии. Нет. Просто… не хотел.

— Почему?

— Бывает, что вы чего-то не хотите?

— Конечно.

— Вот и он так же. Как-то раз, проходя мимо его двери, я услышал голос. Его голос. Мы все думали, что Мацуме не говорит. Что это болезнь. И тут я слышу, как он говорит, причем хорошо говорит. Я открыл дверь. Брат стоял посреди комнаты и о чем-то беседовал со своим игрушечным медвежонком. Мне даже показалось, что он слышит, как медвежонок отвечает ему. Знаете, есть такое расстройство психики… когда появляются выдуманные друзья. Некоторые дети их не только слышат, но и видят, и даже чувствуют.

— И что же дальше?

— Дальше он замолчал. А я спросил его, почему же он не говорит с нами. И знаете, что он ответил?

— Что он не хочет? — попытался угадать Богданов.

Кадзусе кивнул.

— Именно так. Не хочет. Я тогда на него обиделся и поколотил.

— А вы, доктор, оказывается, любили подраться в детстве.

— И до сих пор люблю. На чем, вы думаете, мы сошлись с Баркером?

— С первого взгляда, не скажешь. Брат на вас не обиделся?

— Нет. — Кадзусе улыбнулся чему-то своему. — Но зато стал говорить со всеми. Иногда, знаете, хорошая трепка заменяет тысячу докторов.

— Хорошенький рецепт, из уст врача.

— Пользуйтесь на здоровье. — Японец чуть поклонился.

— А что же было дальше?

— С Мацуме? Мы поступили в разные институты. Потом я начал практику. Потом был Марс.

— А у него что было?

Кадзусе ухмыльнулся.

— Капитан, у нас у всех что-то да было. Даже у Погребняка была наверняка какая-нибудь история… с душком. И, может быть, не одна. Это совсем не потому, что мы такие уникальные. Нет. У всех спейсменов есть что-то эдакое за душой. Китайцы говорят, нет такого печенья, где не лежало бы предсказание. У меня этим предсказанием был Марс, и профессор Сервантес, убитый в собственной лаборатории.

— Вы сказали, что он погиб…

— Да. Когда на твою голову падают бомбы, выжить трудно. Его убили, Игорь. Неужели вы не поняли. Мне кажется, я достаточно прозрачно намекнул вам. Его убили те, на кого он работал. Из-за всего того, что он нарыл там, в своем раскопе.

— Но зачем?

— А вы как думаете, капитан. Что он там нарыл?

— Не знаю. — Игорь покачал головой. — Меня там не было. Вам виднее.

— Профессор Сервантес был великим ученым. Но он слишком доверял правительству. И я рад, какая бы участь нас не ждала, что вы, Игорь, не стали вскрывать тот конверт на борту «Дальнего». Я уверен, что ничего хорошего из этого бы не вышло. Помните гиперпереход? Погребняк единственный, кто не пострадал. А почему?

Богданов молчал.

— Как-то раз Мацуме рассказал мне о рыбке, которая очень хотела узнать, что там, с той стороны аквариума. И как-то раз она выпрыгнула из воды и упала на ковер. Знаете, что было дальше?

— Она умерла.

— Нет, в истории Мацуме рыбка долго страдала, но научилась ходить на плавниках. Спряталась под шкаф. Когда люди пришли, они не нашли хитрую рыбку. И она так с тех пор и живет на суше… Не то рыбка, не то зверь. Понимаете? Научилась ходить на плавниках. Эту сказку брат рассказал мне, когда вернулся с «Амальтеи-3», и мы снова стали ходить в одну школу. Так что не спрашивайте меня, что там видел Мацуме. Людей в вакууме или еще чего. У каждого печенья свое предсказание.

Глизе 581-g. 14:14 с момента высадки
Им воспользовались.

Для каких-то своих, непонятных целей.

К нему присмотрелись, разглядели пристально, как под микроскопом, а потом, поняв, что он такое и с чем его едят, стали манипулировать. Обычный прием. Он сам отрабатывал его много раз. Но он же не лез в чужие мысли.

Последняя утверждение было фальшивым. Лез и неоднократно. И в мысли, и в душу. Если это было надо для дела. Пусть без щупалец, но…

Александр отбросил всякие размышления, хотел зашагать быстрее, но быстрее было трудно. Посмотрел на таймер. Судя по всему, топал уже верных полтора часа. И направление выдерживал. Но почему-то несчастная грунтовка все не появлялась. Неужели она все-таки свернула раньше и его путь с ней не пересекается?

Сколько еще ходить одному в чужих джунглях, на чужой планете?

Жутко хотелось есть и пить. Вода закончилась. Еды толком и не было. Что можно съесть в незнакомом лесу, он не знал и проверять съедобность местной растительности эмпирически не хотел. Организм был натренирован, мог обходиться без еды не один день. Так что была надежда найти людей и доступную им пищу раньше, чем начнутся голодные обмороки.

Бесконечные сумерки и ветер действовали на нервы. Но заставить вертеться планету с другой скоростью или по другой орбите он точно не мог, поэтому оставалось молча скрипеть зубами.

Существо назвало его спасителем, сыном неба. Что это могло означать? Чего вообще хотел Осьминог? Зачем тащил его к своим соплеменникам?

По большому счету, Александр совершил еще одну ошибку. Вместо того чтобы манипулировать и вытягивать нужные сведения, повел себя по-человечески. Поддался страху, закатил истерику. А еще на Богданова ругался. Сам-то хорош!

Это все стресс. Психологическая перегрузка при длительном перелете — уже стресс. От этого сходят с ума, лепят ошибки, приводящие к разгерметизации, убивают за скафандр. От этого приходят видения, являются люди, которых нет и быть не может на корабле. Космос калечит человеческую психику. Межпланетные перелеты, это вам не на орбите кувыркаться. Там можно хоть полгода висеть и не париться. Тоже стресс, но совсем другого рода.

А что в них надломилось после пространственного прыжка к Глизе, не знает вообще никто. Потому что никто никогда не прыгал. Больше других может предполагать Кадзусе. В распоряжение доктора попали живые люди после прыжка: можно обследовать, анализировать. Он и анализировал, как мог. Правда, не всегда получалось. Вот предположить, почему Погребняк безболезненно преодолел скачок, японец так и не смог.

На этот счет у Александра имелась своя теория. Может быть, ему было проще понять это, потому что, в отличие от доктора, он работал не с медицинскими картами, а с личными делами экипажа?

Так или иначе, ему все виделось очень просто. У каждого члена команды был свой скелет в шкафу. Что-то, что мешало жить, утяжеляло совесть, толкало на самокопания. А Погребняк был чист. Идеальная анкета, железные нервы, инструкция вместо моральных терзаний, отметающая саму необходимость терзаться. Там, где он действовал, как предписано, моральные нормы уже не работали. Цель оправдывала средство.

Погребняк поймал себя на том, что думает об этом в прошедшем времени. А о себе в третьем лице. Именно так. Инструкции кончились, обстоятельства изменились, понимание пропало, и он с ужасом осознал себя простым человеком с простыми человеческими слабостями и потребностями. А себя прежнего воспринимал как нечто чужеродное. Но признаваться в этом было страшно даже себе.

И все-таки, чего хотел Осьминог? Если Александр был так ему нужен, почему так просто отстал? Или головоногое существо обиделось?

Нет, это неверно. Нельзя его очеловечивать. Даже в мыслях нельзя. В этом ошибка. Нельзя проецировать на него свои страхи, симпатии, антипатии, желания, образ мыслей. Нельзя думать, что он, как человек. Он не может быть человеком. Надо искать, нащупывать общее, отталкиваться от того, что это общее есть. А он спроецировал на существо какие-то свои поведенческие модели и сбежал от них.

А Осьминог не побежал следом, хотя мог догнать и перегнать. Все-таки обиделся?

Сверху зашуршало. Зашелестело. Зашлепало. Погребняк не сразу понял, что просто пошел дождь. Крупные капли пробивались сквозь густые кроны, стекали вниз. Вскоре наверху зашумело так яростно, что Александр решил остановиться и переждать.

Уселся под дерево с кроной погуще. Вяло подумал о том, что вот она, чистая вода. Падает с неба. Бери и пей.

Крупные капли молотили по широким листьям, скапливались, сбегали ручьями с мясистых листовых пластин.

Александр отцепил флягу, приладил ее на подходящую ветку соседнего куста, так чтобы влага стекала не на землю, а в горловину. Вернулся под дерево и сел.

Это просто усталость. Нервный срыв. Надо собраться. Надо взять себя в руки.

Он поспешно облизнул губы. Поймал себя на том, что придуманный жест привязался невероятно, стал привычкой. Хотя сам-то знал, что это не его, это наносное, театр. И в этом лесу нет ни одного человека из тех, для кого этот спектакль был затеян. Тогда зачем? Или это уже на самом деле его жест? Но не меняется же он. В его возрасте уже не меняются.

Нет, это усталость.

Погребняк закрыл глаза, перед внутренним взором возникло давно забытое красное лицо прапорщика…


— …Соберись, тряпка! — рычал над головой прапор. — Здесь армия, сукины дети. Армии слюнтяи не нужны. Рраз-два! Рраз… спину прямее! В другой раз будете знать, как в самоволку дергать.

Погребняк держал дыхание и отжимался уже незнамо, в какой раз. Счет он потерял где-то в районе сотни.

Прапорщик не считал вовсе, только ругался и топтал самолюбие. Рядом пыхтел Серж, из-за которого они, собственно, и нарвались.

Руки дрожали. Каждый новый жим казался последним, но просто лечь на пол, признать свою слабость было нельзя. И, не смотря на рвущиеся мышцы, он продолжал двигаться в заданном ритме. Лучше надорваться, чем позволить прапору его унизить. Прапорщик это умел очень хорошо. В смысле, ломать личности.

В груди болезненно клокотало. Жилы, кажется, были на пределе.

Надо собраться, надо взять себя в руки. Ни о чем не думать, только двигаться. Выполнять задачу. Идти к цели. Все остальное не важно.

— Рраз-два! — надрывался прапор. — Спину держать, я сказал!

Александр кинул косой взгляд на Сержа. Они дружили с самого детства. После школы вместе решали, куда пойти. Александру было все равно. Серж раздумывал об армии. Его привлекала высокая зарплата и, конечно, форма. Лычки, шильдики, погоны, медальки — все это казалось атрибутом мужественности. И не только Сержу. Известно было, что на военных девчонки клюют лучше, чем на артистов. Еще бы, артист это известность и только. Артист изображает настоящего мужчину. А военный — сам по себе мужик. Конкуренцию им составляли разве что спейсмены, но дорога в астронавты Сержу была заказана, а в армию взяли.

Погребняк взглядов друга не разделял, но пошел за компанию. Какая разница, куда идти. Впереди жизнь длинная, она сама все решит.

Жизнь решила. Пока Александр с другом выбивали пыль из плаца, учились выживать и уничтожать, пока становились настоящими мужиками, подруга Сержа не стала дожидаться метаморфозы и нашла себе другого мужика, пусть и не совсем настоящего.

Для Сержа это стало ударом. Александр сочувствовал другу. Серж решил бежать домой и расстроить свадьбу своей половины.

В увольнение не отпустили. Тогда Серж решил действовать самостоятельно. Александр поддержал друга словом и делом. Сбежали.

На свадьбу попали к успешному ее завершению. Молодые улетели в путешествие, Серж плакал, потом надрался в стельку. Александр утешал, потом тащил пьяного товарища, хотя сам едва держался на ногах. На другой день оба протрезвели и унылые вернулись в часть.

Теперь вот отжимались.

— Рраз! — рычал прапорщик, будто умел считать только до одного, максимум до двух.

Серж сдался первым. Руки подломились, и он без сил шлепнулся на живот.

— Поднимайся, сученок. Здесь армия, армии не нужны слабаки.

Александр продолжал отжиматься не понятно на каком резерве. Жилы трещали. В ушах звучало привычное «рраз-два!», хотя прапорщик уже не командовал.

Серж попытался подняться, но не смог, лишь повернулся чуть на бок и как-то по-детски подтянул ноги к животу.

— Тряпка, — брезгливо бросил прапорщик, плюнул и, развернувшись на каблуках, вышел.

Только бросил через плечо:

— Погребняк, отставить отжиматься. Обоим неделя гауптвахты.

Александр подобрал под себя ноги, присел на корточки. С трудом поднялся. Серж лежал рядом, по щеке его размазался влажный ручеек. Под взглядом Александра он отвернулся, спрятал лицо, но не встал.

Потом была неделя гауптвахты и еще почти неделя ада. Прапорщик не упускал ни одной возможности, чтобы задеть, пнуть, ударить побольнее. Убивал морально. Делал это расчетливо, цинично. В этом он был профессионалом.

«Армии не нужны слюнтяи», — так говорил он. И не просто говорил, а свято в это верил, считая своей задачей убирать ненужных армии людей на ранних этапах.

На шестой день Серж сломался окончательно. Написал рапорт, собрал чемодан, послал прапора на три известных литеры, будучи уже гражданским лицом, и уехал.

Александр остался. Не захотел сломаться и не сломался. Спустя пару дней издевки со стороны прапорщика прекратились, все вернулось на круги своя. Все, если не считать нескольких потерь.

Погребняк потерял друга. Он готов был ради Сержа на все, поддерживал его в любых дурацких затеях. Следом за ним пришел сюда, вместе с ним и для него нарушил все писаные правила. На равных получал наказание. А Серж его бросил. Сломался, струсил и бросил. Предал. Александр понял это абсолютно точно и принял как-то отстраненно. Почему?

Возможно, потому что вторая потеря почувствовалась немного раньше. Он потерял себя. Потерял того юного Погребняка, который умел дружить и любить, который верил в простые искренние истины, на поверку оказавшиеся пустым звуком.

Тогда тоже был нервный срыв, опустошение. Потом он сказал себе: «Надо собраться, надо взять себя в руки». И все прошло.

Все стало проще и понятнее, когда ушли симпатии, а место морального аспекта занял устав, инструкции и поставленная задача. Прапор стал понятнее. Система стала понятнее. И то, что Серж в ней удержаться не мог, тоже было теперь ясно, как день.

В части он провел еще два года. Друзей больше не заводил. Приятелей тоже. Всем улыбался, ни с кем не делился ничем. Все свое существование подчинял поставленным задачам. Заработал погоны.

Затем его как-то дернули на ковер и познакомили с человеком из Агентства. И человек сделал Александру предложение из разряда тех, от которых не отказываются.

А дальше была карьера в Агентстве, серьезные задания, капитанские погоны, первая межзвездная экспедиция. Просто надо было один раз взять себя в руки…


…Дождь барабанил по незнакомым джунглям, шлепал по листьям, скапливался, стекал ручьями. Фляга набралась доверху, из нее уже текло через край. Пусть. Вставать было лень. Хотя… надо взять себя в руки.

Александр собрался подняться, но не успел. Сверху свесилось что-то большое, яркое, закачалось перед носом.

Понимание пришло не сразу. Яркое было каким-то плодом, похожим на небольшую дыню. Плод покачивался, обвитый знакомым щупальцем.

Погребняк повернул голову и посмотрел наверх. На стволе, чуть выше, сидел Осьминог. Отметив внимание к своей персоне, отвел назад два щупальца и щелкнул тихо, просительно.

Головоногий подсунул неизвестный плод под самый нос, словно предлагая угощаться. Александр молча принял «дыню». Щупальце вспорхнуло над головой, застыло в нерешительности.

«Нужен контакт», — почти услышал Александр, хотя прикосновения не было.

Надо взять себя в руки.

Он посмотрел в грустные глаза Осьминога и, не говоря ни слова, едва заметно кивнул. Щупальце благодарно скользнуло по волосам.

«Ешь. Это можно. Это насытить тело», — тут же возникли образы.

Александр повертел в руках плод.

— Как это едят-то хоть, — спросил беззлобно и сам порадовался тому, как ровно прозвучал голос.

Он был спокоен. И, кажется, впервые за много лет не играл.

Глизе 581-g. 23:21 с момента высадки
Когда дверь отворилась, на пороге показался уже знакомый Богданову офицер. Вообще, персонал замка, общавшийся с космонавтами, был не велик. Игорь знал в лицо почти всех. Офицера, который так и не представился, двух официантов, каждый раз жутко волновавшихся, когда кто-либо из землян обращался к ним, и солдат. Причем конвой всегда был один и тот же. И хотя люди в форме обычно похожи один на другого, Богданов не сомневался, их стерегли именно те парни, которые присутствовали при посадке и тряслись с ними в грузовике. Видимо, это делалось из соображений секретности.

— Доброе утро, — поздоровался офицер, как всегда спокойный и равнодушный. — Фюрер ждет капитана Игоря Богданова для беседы.

— Только меня? Я хотел бы взять с собой экипаж.

— Это неофициальная беседа. Прошу вас проследовать за мной.

И он вышел.

— Идите, потом расскажете. — Кадзусе спокойно лежал на нарах.

Игорь вышел за дверь, где попал в привычную компанию. Трое вооруженных солдат и офицер.

— Пойдемте.

Богданов сделал несколько шагов в сторону, но его придержали.

— Нет-нет, не туда. Сегодня мы пойдем другой дорогой.

Судя по всему, до этого они перемещались по официальной части замка. Сейчас Игоря повели через специальные коридоры, предназначенные, видимо, для прислуги. Или для каких-то других, особых целей.

Это была своего рода оборотная сторона замковых анфилад. Тут не было колонн и картин. Серые стены, камень под ногами. Но при этом элементы готического декора все же присутствовали и здесь. Потолки неизменно были стрельчатыми, стены делились на ровные промежутки полуколоннами. Только ниши для освещения тут были иными, без вездесущих витражей. Просто отверстия в стенах, из которых лился неровный, но яркий свет. Игорь заглянул в одну из таких дыр, увидел что-то вроде древней лампы накаливания и потом еще долго тер глаза, перед которыми плавали огненные гусеницы.

Пару раз им навстречу попадались люди, судя по одежде — прислуга. Они испуганно прижимались к стенам и опускали глаза. Один раз Игорь успел заметить на себе заинтересованный взгляд девушки в белом передничке. Богданов оглянулся и увидел, как она поспешно исчезает в боковом ответвлении коридора.

— Куда мы идем? И почему такими путями? — спросил Игорь у офицера.

— Это служебные помещения, — ответил тот, широко шагая. — Бывает, что через них пройти легче и быстрее, чем по официальным коридорам. Иногда мы пользуемся этими переходами, чтобы не тревожить высоких гостей замка.

— Сейчас как раз такой случай?

— Почти.

— Настоящий средневековый замок, — уже ни к кому не обращаясь, сказал Богданов. — Тайные коридоры, стража, темницы, только призраков не хватает.

Офицер посмотрел на него как-то странно, то ли призраки все же были, то ли еще чего… Мысль о привидениях посетила Игоря еще раз, когда из затемненного бокового коридора неслышно вынырнула фигура и остановилась перед конвоем.

— Герр Бруннер! — Голос был довольно приятный, даже музыкальный, однако в нем слышались такие нотки, от которых волосы невольно становились дыбом. — Куда же вы так торопитесь?

Офицер, а именно к нему обращался незнакомец, резко остановился. Его рука метнулась к кобуре.

Человек, увидев этот жест, миролюбиво развел руки в стороны.

— Я вас напугал?

Из-за спины незнакомца вышли двое в серебристой форме, той самой, которую Игорь видел мельком, когда их разводили по камерам. Солдаты, шедшие за Богдановым, тоже сделали шаг вперед. Игоря отодвинули к стене. Офицер молчал.

— Тише, тише, господа, — снова заговорил незнакомец. — Мы тут по делу.

— Мы тоже, — ответил офицер, которого, как оказалось, звали Бруннер.

— По какому же?

— Это дело касается только фюрера.

— А кого вы сопровождаете, герр Бруннер?

— Это дело касается только фюрера, герр Клейнерман.

— Кто вам сказал? Сам фюрер?

— Не ваше дело.

— Не забывайтесь, герр Бруннер. Я выше вас по званию. И, к тому же, старше.

— Мы работаем в разных ведомствах, герр Клейнерман. Дайте нам пройти. Я выполняю приказ.

Клейнерман подошел ближе, свет упал на его лицо. Игорь увидел немолодого человека, один глаз которого был закрыт черным платком. Из-под повязки змеился по лицу глубокий жутковатый шрам. Уцелевший глаз смотрел цепко, внимательно.

— Чей приказ? — Клейнерман повторил вопрос, не глядя на Бруннера. — Это фюрер приказал прятать этих людей от Великого Учителя?

— Не в моей компетенции — обсуждать приказы руководства. Это дело касается только великого фюрера. Не думаю, что он заинтересован в том, чтобы что-либо скрывать, — сухо ответил офицер.

— Вот это верно, герр Бруннер. — Клейнерман обернулся к нему. — Шила в мешке не утаишь.

— Позвольте нам пройти.

В коридоре позади Богданова затопали чьи-то сапоги.

Лицо Клейнермана осветилось улыбкой, которая вскоре угасла.

Игорь обернулся.

Позади него стояло еще пять солдат в черной форме и при оружии. Явно не их рассчитывал увидеть здесь мужик со шрамом. Он отошел назад и коротко отсалютовал Бруннеру.

— Хайль.

Офицер ответил тем же, и конвой пошел дальше. Теперь в усиленном режиме.

— Что это было? Кто это? — спросил Игорь.

— Это мелкое недоразумение, герр Богданов. Прошу вас не обращайте на него внимания. — Голос Бруннера звенел от волнения.

Вскоре они вышли из служебных переходов в большое помещение, более всего похожее на лазарет. Белые халаты, занавески, кровати. В больших шкафах с застекленными дверями — склянки, коробочки.

«Лаборатория, — сообразил Богданов. — Как бы опыты ставить не начали…»

Из-за белой занавеси вышел улыбающийся фюрер.

— Господин Богданов, добрый день. Простите, что заставил вас совершить такое длительное путешествие.

Бруннер вышел вперед и что-то шепнул Дитриху на ухо. Тот, не теряя улыбки, вздохнул.

— Спасибо.

И офицер, вскинув руку, удалился.

Фюрер подошел к Игорю вплотную, аккуратно взял его под руку.

— Знаете, господин Богданов, я хотел вам кое-что показать. Так сказать, поделиться нашими достижениями.

— Похвастаться? — принял фамильярную игру Игорь.

Дитрих Мюллер засмеялся.

— Ну, что-то в этом роде. Знаете, мой учитель говорил, что для того, чтобы расположить к себе человека, нужно что-то ему подарить. Дать, так сказать, в подарок. Я запомнил этот его совет и, знаете, могу совершенно точно вам сказать, что это работает. — Фюрер вел Богданова по проходу между пустыми больничными койками. — Но сначала, как это ни странно, я хочу попросить вас о небольшом одолжении.

— Вот тебе раз. — Игорь улыбнулся. — Еще ничего не дали, а уже одолжение.

— Ну, не бойтесь. Это не обременительно. Знаете, о чем мечтают все дети?

— О чем же?

— Они хотят стать космонавтами. Полететь к далеким звездам. Найти там других существ… Вот вы, например, реализовали свою мечту. А я хочу вас кое с кем познакомить.

Фюрер отдернул занавеску.

На большой белой кровати лежала маленькая девочка. Она была очень худенькая, и от этого кровать казалась огромной.

Когда Игорь и Дитрих подошли к ней, лицо девочки озарилось улыбкой, она резво подскочила, встала на кровати и обхватила фюрера худенькими ручками.

— Папа!

«Вот тебе раз…» — ошеломленно подумал Игорь.

— Да, Гретхен, я пришел. Извини, что не смог прийти раньше, ты же знаешь, у папы много дел.

— Я знаю, — улыбаясь, ответила девочка. — Сестра Лиза мне говорила. Она всегда обо мне заботится, а сестра Марта не дает мне леденцы.

— Ну, тебе нельзя много сладкого. Можно только чуть-чуть, — Дитрих достал из кармана яркую конфетку. Девочка радостно подпрыгнула и захлопала в ладоши. Потом взяла угощение, развернула и засунула леденец за щеку. Села на край кровати, аккуратно разгладив подол длинной больничной рубахи, и посмотрела на Игоря с нескрываемым любопытством. — А это кто?

— А это, Гретхен, Игорь Богданов. Он русский.

— Русский? — Девочка округлила глаза.

— Да, и еще он космонавт. Самый настоящий. Он прилетел с далеких звезд. Так что, можно сказать, что он инопланетянин.

Только сейчас Игорь увидел на прикроватном столике стопку детских рисунков. Звезды, хвостатые кометы со свастикой в центре, ракеты похожие на сигары и странные зеленые человечки… И еще принцессы. Все, что так интересовало девочку в ее возрасте.

— Ух ты! — Гретхен соскочила с кровати. Фюрер открыл было рот, но девочка шустро одела на ноги тапочки и Дитрих промолчал. Она взяла Игоря за руку. — Вы, правда, космонавт?

— Правда, — кивнул Богданов, не зная, как себя вести.

— И вы русский?

— Да… — Игорь снова кивнул, а про себя подумал: «Что они на этом, зациклились?»

— И видели другие звезды?

— Видел.

— А там живут инопланетяне? Ну, такие зеленые и с рожками?

— С рожками? — Богданов покосился на фюрера. То едва заметно моргнул. — Да. Я видел настоящих инопланетян. Зеленых, с рожками. И с большими такими глазами.

— Как у меня? — показала девочка на рисунки.

Игорь взял несколько листков, с серьезным видом посмотрел на них. Ткнул пальцем в какого-то лягушонка в скафандре.

— Вот этот не очень похож.

— Почему? — Девочка обеспокоенно засуетилась.

— Нужно добавить рожек. У них три такие антеннки. И еще глаза синие.

— Ой, так я перерисую…

Игорь посмотрел на Дитриха. В глазах фюрера мелькнуло что-то. Мелькнуло и пропало.

— Рисуй-рисуй, Гретхен, а нам с дядей космонавтом надо пойти по делам.

Девочка кивнула, сосредоточенно малюя карандашами по бумаге.

Дитрих Мюллер кивнул Игорю. Тот аккуратно встал, и они вышли. Белая занавесь задернулась.

— Это ваша дочь? — спросил Богданов.

— Да, ее зовут Гретхен Мюллер. Маленькая девочка, к сожалению, больна.

— Чем?

— Это неизлечимо. Мы не можем вылечить. — Дитрих и Игорь шли по коридору, фюрер смотрел в пол. — Болезнь крови. Довольно распространенный случай, но, увы, тяжелый.

— Мне жаль…

— Да. Мне тоже. Так же, как и других детей, их родителей. До конца мы не смогли приспособиться к этой планете. Хотя и достигли в этом определенных успехов.

— Процесс адаптации может быть очень длительным, — осторожно ответил Богданов. — Может, наш доктор посмотрит ее? Наша медицина шла, возможно, разными путями.

— Если вы не против.

— Тогда нам надо вернуться.

— Мы успеем, — непонятно вздохнул фюрер. Он повернулся к Богданову. — Спасибо вам. Вы выполнили мою маленькую просьбу. Я хотел показать дочке настоящего звездного путешественника. И показал.

— Ну что вы… — Игорь неловко пожал плечами.

— Будучи государственным деятелем, очень трудно оставаться хорошим отцом. А теперь я вам покажу кое-что совершенно иное. Так сказать, в виде платы за вашу небольшую услугу.

И он повел Богданова дальше по коридору.

Они спустились на несколько этажей вниз. Навстречу им часто попадались люди в белых халатах. Охрана у дверей регулярно щелкала каблуками и вскидывала руку вверх. Поначалу Игорь пытался запоминать все повороты и переходы между этажами, но вскоре понял, что окончательно запутался.

Наконец, они миновали последние двери. Это помещение охранялось сильнее, чем остальные. Солдаты, стоявшие у входа, были вооружены и одеты в некое подобие бронежилетов. Для чего это было сделано, и от кого предполагалось защищаться, Игорь не понял.

Пройдя через вполне современный воздушный шлюз, Богданов и Дитрих попали в лабораторию, которая смотрелась невероятным диссонансом по сравнению с остальными комнатами. Белые стены, никакой отделки. Обычный серый потолок, электрические кабели, системы вентиляции.

Игорь замер на пороге.

— Впечатляет? — поинтересовался фюрер. — Признайтесь, вы не ожидали? Вся эта архитектура, колонны, портики, орлы и горгульи, все это несколько архаично и настраивает на определенный лад, не так ли? Патриархальное общество, застывшее средневековье. Красиво, но… Мы не смогли бы добиться тех успехов, которым мы обязаны жизнью, если бы не верили в науку. А наука чужда сантиментов, так же как и политика. Украшательства — не ее конек. Мы умеем оптимизировать, умеем добиваться успеха там, где, кажется, нет для этого никаких предпосылок. Конечно, нам приходится многим жертвовать ради этого. Ради движения вперед. И знаете, что я вам скажу, мы готовы и дальше идти этим путем. Немцы всегда были на передовом крае. Науки или войны, не важно!

Фюрер что называется — завелся. Глаза его горели, голос дрожал. Этот человек умел говорить с трибуны и, видимо, часто это делал.

— Мы вышли в космос, раньше, чем все остальные народы. Мы освоили другую звездную систему. Мы живем в условиях, которые чужды обычному человеку. Из ничего, из дикой, безумной планеты мы подняли город, мы развернули производство, машиностроение. Науку! Это наше предназначение, наша судьба. И в этом величие истинно арийского духа!

Игорь молчал. В речи был какой-то особый подтекст, как и во всей этой прогулке. В больной дочери, в современной лаборатории… Фюрер мастерски вел пришельца-капитана к чему-то важному. Но к чему? Готовил к тому, что у его народа есть еще сюрпризы?

— То, что я хочу показать вам, капитан, результат многолетней работы. Фактически, наши ученые и политики предвосхитили ваше появление на нашей планете. Мы знали, что рано или поздно, придет время для того, чтоб германская нация сделала следующий шаг. Вперед и вверх. И мы, достигнув звезд, должны… вернуться. Чтобы распространить свои идеи, свои достижения по всей Вселенной. Да-да. Это амбициозно, но возможно! С вашей помощью, капитан.

— С моей? Чем же я могу вам помочь… — Игорь смотрел на глухую, бронированную дверь, которая вела из лаборатории в соседнее помещение.

Люди в белых халатах суетились у столов, стараясь держаться подальше от высокого руководства. Неподалеку торчал, обливаясь потом, мужчина. Судя по всему, профессор или какой-то другой начальник всей этой научной кухни. Он заметно волновался, не зная, что делать. С одной стороны его не приглашали, с другой — положение обязывало встретить начальство.

— Можете, Игорь. И я надеюсь, мы найдем общий язык. Первые шаги в этом направлении мы уже сделали, я очень рад, что вы предложили услуги вашего врача. И я верю в вас! Верю в то, что ваш визит не случаен! — Фюрер сделал широкий жест, будто отмахиваясь от чего-то. — Да, конечно, это может показаться каким-то суеверием, но вера — это традиция, а традиция — это основа культуры. Мы, немцы, культурный народ. И мы верим в судьбу! Я искренне считаю, что наша встреча не простое совпадение, а событие, исполненное смысла. Надеюсь, что со временем вы разделите мое мнение.

— Как знать, — уклончиво ответил Богданов. Он понимал, что его к чему-то готовят, подводят к неведомой пока цели.

— Я вижу ваш скепсис, — фюрер почувствовал сопротивление Игоря и тут же дал откат. — Ничего, это наверняка пройдет со временем. Наше общество не так просто устроено, как вам может показаться. Мы умеем удивлять.

При этих словах Игорь вспомнил о странной встрече в служебных коридорах.

— Думаю, что вы скоро познакомитесь и с другими сторонами нашей жизни. Я не собираюсь ничего скрывать от вас. — Дитрих поманил к себе профессора. Тот кинулся к ним со всех ног. — Вы умный человек, во всем сможете разобраться сами. А сейчас хочу вам представить моего друга, профессора Андреаса Цукермана. Прошу.

Фюрер покровительственно похлопал профессора по плечу, тот смущенно заулыбался, протянул руку Игорю. Ладонь его была мокрой.

— Очень рад, очень рад, — затараторил Цукерман. — Наш великий фюрер оказал мне великую честь, познакомив меня с таким великим человеком. Я очень рад, очень рад.

— Ну, ну, Андреас! Не нужно выставлять меня таким уж монстром. — Мюллер широко улыбнулся. — Видите, капитан, в моей работе есть свои недостатки, очень трудно заставить людей поверить в искренность моих чувств. Так и норовят назвать великим.

Он хохотнул, потом сделался серьезен, сжал Игорю предплечье.

— Но вы, Игорь, запомните мои слова и то, о чем мы с вами говорили. Я поручил дорогому профессору показать вам все. Он ответит на интересующие вас вопросы… А я, увы-увы, удаляюсь. Государственная служба требует моего внимания.

И он покинул помещение лаборатории решительным шагом.

— Ну, что же вам показать? Что бы вы хотели узнать? — Цукерман сквозь очки заглянул Богданову в глаза. Игорь обратил внимание, что профессор немного косит.

— Показывайте все, что сочтете необходимым, — пожал он плечами. — Я ничего не знаю о вашем научном уровне. Конечно, как астронавту мне было бы интересно узнать о ваших достижениях в области космических полетов. Но я не настаиваю.

— О, как жаль, как жаль, увы, я занимаюсь немного другими вопросами. Но уверен, что фюрер обязательно покажет вам и космодром, и наши промышленные площадки. А я покажу вам нашу жемчужину. Пожалуйста, вот сюда. Пожалуйста.

И он повел Игоря к большим бронированным дверям. После долгих манипуляций с замками Цукерман отворил тяжелые створки. Богданов оценил толщину бронепластин, расположенных как изнутри помещения, так и снаружи. Чего ради такая безопасность?

Но он позабыл о вопросах, когда вошел внутрь.

Там, в огромной, длинной галерее, которая, казалось, была просто высечена в скале, стояли вдоль стен высокие, метра под два с половиной и метра полтора в поперечнике, колбы. И, будто в ночном кошмаре, Игорь разглядел в этих колбах чудовищ. Они висели недвижно в мутноватой жидкости, опутанные шлангами. Тихо гудела невидимая вентиляция. Жужжало электричество. Профессор Цукерман хитрой лисой поглядывал на Игоря снизу вверх.

1944 год, август. Страсбург
Гауптштурмфюрер СС находился в задумчивости. Пальцы доктора Августа Хирта нежно поглаживали детский череп. Почему-то именно этот экземпляр коллекции сейчас приятнее других ласкал руку. Быть может потому, что был столь же хрупок, как теперешнее положение доктора.

Что делать? Вопрос был чисто риторическим. Что делать он знал: бежать, пока не поздно. Но бросить все было нельзя. Погибнет великий рейх или будет жить — сейчас не так важно. Важно, что его наработки могут попасть в руки врага. Это кому-то они союзники, а для него враги. Потому что приходят к нему домой, вламываются в его кабинет и угрожают его работе. А вовсе не потому, что они придут и сметут рейх. Не сметут. Если кто-то и сможет надрать Шикльгруберу задницу, то русские. Русские злые. Русские отчаянные. По русским прошли ногами, их жен и детей втоптали в грязь, об их отцов и матерей вытерли сапоги. А союзники лишь имеют свои интересы. Потому им ничего и не светит. Победу, конечно, можно и купить, но не такую и не той ценой. Настоящие Победы вершат боль и ярость. У союзников есть расчет, русские прошли через унижение и не опустили голову. У кого шансы на победу? Все предельно ясно.

— Все предельно ясно, — повторил вслух гауптштурмфюрер.

Голос неожиданно громко прокатился по пустому кабинету, и Август вздрогнул. Тут же усмехнулся самому себе.

— Нервишки-то шалят, шалят, — поведал он черепу, глядя в пустые глазницы.

Гладкое лицо с поломанным носом преобразилось в улыбке. Мало кто мог похвастаться, что видел эту улыбку. Доктор не часто позволял себе улыбаться. Когда есть цель и цель оправдывает средства, улыбаться некогда. Надо двигаться. Вперед. Всегда вперед. Без остановок. Любое промедление — смерть. Смерть не физическая, смерть как ученого. Давно известно, что идеи витают в воздухе. Не успеешь ты, подхватят другие. Потому нельзя останавливаться, надо двигаться, двигаться, двигаться…

И он двигался. Медицинское образование в Гейдельбергском университете. Не останавливаться. Преподавание там же. Не останавливаться. Профессорское звание там же. Не останавливаться!

В 1936-м Август познакомился с Гиммлером. Сколько ему тогда было? Тридцать семь? Тридцать восемь? Нет, год своего рождения Хирт помнил, как и дату. А вот, когда они познакомились с Гиммлером, вспомнить не мог. Слякоть была. Весна? Осень? Если весна, то ему, наверное, было еще тридцать семь. Впрочем, не важно. Тридцать семь или тридцать восемь. Возраст, когда уже есть на что оглянуться и есть возможность трезво оценивать, как сделанное, так и перспективы. Сделано было не так много. На место в истории явно не хватало. А перспективы…

Гиммлер был на два года младше Августа. Но это лицо с узкими глазками, спрятанными за круглыми стеклами очков, было известно всем. Как и имя четвертого рейхсфюрера СС Гиммлера знала не только вся Германия. Гиммлера знал весь мир.

Новое знакомство открывало Хирту новые горизонты. Заоблачные горизонты. И амбициозный доктор трезво рассудил, что ради достижения этих горизонтов можно наплевать и на мораль и на прочие сомнительные ограничения. Рамки придумывают для общества. Общество — это стадо. Он личность и хочет оставаться личностью, а раз так, то рамки не для него.

И он снова зашагал вперед. Не останавливаясь. Он видел цель, и не считался ни с чем ради ее достижения. Первый блин, однако, по законам жанра, имел форму идеального шара. Противоядия от иприта, которое он рьяно бросился искать по приказу Гиммлера, доктор Хирт так и не нашел. Зато похоронил не одну стаю подопытных собак, и сам оказался в больнице с кровоизлиянием в легкие.

Лежа на больничной койке и глядя в белый потолок, напоминающий о плывущих по небу, на которое едва не отправился, облаках, думалось особенно трезво и хладнокровно.

Полководцу не место на поле боя. Бойцов много, каждого можно заменить. Полководец один. Если погибнет лидер, погибнет все дело. Эта нехитрая мысль прекрасно проецировалась и на его работу. Он один. Если он загнется после очередного эксперимента, кто завершит за него начатое? Его гибель равносильна гибели его дела. Никто никогда не сделает того, что может и должен сделать он. А значит, собой рисковать нельзя. Но опыты необходимы!

Осмыслив это, Хирт перешел с собак и самого себя на заключенных концлагерей. Кому-то это могло показаться жестоким, циничным. Сам Август так не считал. Если он не жалел ради науки самого себя, почему он должен жалеть кого-то еще? Тем более что человеческий материал из концентрационных лагерей особенной ценностью не отличался.

А Гиммлер продолжал подбрасывать новые проекты. Так, в сорок первом доктор Хирт, два года как будучи гауптштурмфюрером СС, получил в свое распоряжение анатомический институт СС в Страсбурге. Институт был построен специально под Августа. Здесь Хирт занимался научным обоснованием расовых теорий. Тесно сотрудничал с Аненербе. Имел плотные контакты с «бельзенским зверем» Йозефом Крамером и управляющим делами Аненербе Вольфрамом Зиверсом.

Официально.

Формулировка «научное обоснование расовой теории» была слишком расплывчата для того, чтобы этой абстракцией занимался целый институт под руководством любимца Гиммлера. Третий рейх поощрял множество разных абстракций, но только тогда, когда они работали на конкретику, давали вполне осязаемые результаты. В научные обоснования расовой теории попадало множество прожектов.

«Август встал, кресло жалко скрипнуло. Все расшаталось, все скрипит и трещит по швам», — пришла некстати мысль.

Великий рейх скрипит как старое кресло. Его институт не сегодня — завтра развалится под массой союзников. Значит надо спасать работу, а главное себя. Его голова ценнее бумажек, на которых покоятся результаты исследований. Потому голову надо спасать в первую голову.

— Договорился до тавтологий, — упрекнул себя доктор и прошелся по кабинету.

Голову он спасет, на это ума хватит. Вопрос в том, что уносить отсюда, помимо головы. Эвакуировать весь институт уже поздно. А со всеми наработками далеко не убежишь. Только самое важное. И только по одному проекту. Лучше максимум по одному, чем огрызки от десятка. Но что спасать?

С этим вопросом он обратился к Гиммлеру. Что делать? Гиммлер посоветовал уничтожить коллекцию черепов. Чертов шутник. Патрон прекрасно понимал, что речь идет об ответственности, и легко свалил ее на Хирта. На что рассчитывал четвертый рейхсфюрер СС? На то, что доктор не жилец, и на его труп можно списать все потери, которые неизбежно вытекают из угробленного института? Или рассчитывал спихнуть ответственность на доктора, если тот вдруг вернется в Берлин, порождая своим появлением массу ненужных вопросов?

Так или иначе, решение теперь было за Августом. И он выбрал.

Папка была довольно упитанной, чуть меньше половины ее занимали документы и копии документов на русском. Эту радость, как и многие другие наработки, подкинул Гиммлер. Кто переснял часть документов, и выкрал вторую их половину у русских? Для Августа это навсегда осталось загадкой. Хирт знал только, что документы привезли из Тюмени. Именно туда русские перевезли тело Ленина со всей документацией по проекту. По немыслимому проекту!

Страна Советов, как и Великий Рейх, не чуралась вкладываться в абстракции. Но, как и Рейх, делала это только тогда, когда с абстракции могли капнуть солидные дивиденды.

Гауптштурмфюрер СС доктор Август Хирт понятия не имел, сколько советских граждан было прислонено к стенке за то, что в руки Гиммлера, а следом за тем и в его руки попала документация по проекту «ВИЛ». А кому-то пришлось очень напрячься, чтобы в отчете от 14 июля 1942 года было написано нижеследующее:

1. При осмотре комиссией тела В. И. Ленина на операционном столе обнаружено:

Цвет кожи, по сравнению с тем, что нами было установлено в акте от 19 января 1939 года, изменился к лучшему. Появившиеся тогда на закрытых частях тела пятна отсутствуют.

Эластичность тканей, а также подвижность больших и малых суставов улучшились.

Складки, отмечавшиеся ранее, особенно в области сгибов конечностей, в подмышечной области, морщинистость у углов рта и глаз — сгладились.

Небольшое усыхание век и крыльев носа, отмечавшееся ранее, равно как некоторая пергаментность кожи обеих стоп, особенно пяток, совершенно устранены.

Потеря веса тела, достигшая в 1940–1941 годах почти 2 килограммов, восполнена за счет лучшего пропитывания тела бальзамическим раствором, и опасность высыхания в дальнейшем устранена.

Волосы сохранили цвет и прочность укрепления в коже.

Какие-либо признаки высыхания или, тем более, разложения отсутствуют.

2. Тело, особенно лицо и руки, В. И. Ленина, несмотря на новые условия хранения, в настоящее время имеют значительно лучший вид, чем это было даже в Москве. Одновременно не пострадало и сходство.

3. Все это необходимо поставить в связь с большой работой по перебальзамированию тела В. И. Ленина, проведенной профессором Б. И. Збарским и коллективом его сотрудников (Р. Д. Синельников, С. Р. Мардашев, И. Б. Збарский).

А. И. Абрикосов, Н. Н. Бурденко, А. Д. Сперанский
Тюмень, 14 июля 1942 г.
Этот документ к Хирту уже не попал. Ему осталось довольствоваться актом специальной комиссии Наркомздрава по осмотру тела Ленина от 19 января 1939 года. Зато к этому акту добавилась еще пачка документов под грифом «Сов. секретно». Из этих документов следовало, что хитроумные русские сумели не только сохранить тело вождя мирового пролетариата, но и мозг. Причем в рабочем состоянии.

Об этом знал, если верить документам, узкий круг лиц. Сталин, Молотов, Берия, бессменный кадровик отца народов Маленков. И еще группа врачей и ученых, непосредственно работавших над проектом «ВИЛ», большая часть которых была похоронена после того, как документы утекли у Советов и притекли в Рейх.

Хотя, возможно, об этом знал или догадывался кто-то еще. Иначе откуда среди прочей документации возникла эта записка?

В ЦК ВКП(б) — тов. Поскребышеву.

Во время прохождения публики в Мавзолей неизвестный гр-н, оказавшийся впоследствии Никитиным Митрофаном Михайловичем, пытался выстрелить в тело В. И. Ленина.

Замеченный часовыми и проходившей публикой, неизвестный мгновенно выстрелил в себя. Смерть наступила моментально. Из найденных документов устанавливается, что Никитин Митрофан Михайлович, 1888 г.р., ур. Западной области, Брянского р-на, Жиздринского с/совета, проживал в Куркинском р-не Московской области, состоял на службе в совхозе «Прогресс» ответственным агентом.

Среди найденных документов имеются письма к.р. содержания. Следствие по делу продолжается.

Нач. оперода ОГПУ Паукер
19 марта 1934 г. 19 ч. 50 м.
Разумеется, у Никитина Митрофана Михайловича даже мысли о жизнеспособности великого революционера-мыслителя не возникло. Но не сам же он додумался идти стрелять в тело вождя посреди бела дня.

Русские почти сумели воскресить мертвого. Почти! Получив доступ к документам, и имея возможность экспериментировать с человеческим материалом, Хирт продвинулся в этом деле дальше русских. Папка обросла новыми документами, новыми данными и выводами. Август был почти уверен, что еще чуть, еще самая малость, и он сделает то, чего не смогли сделать ни ученые и философы древности, ни русские с шилом коммунизма в заднице.

Доктор Хирт приблизился к секрету вечной жизни.

А автор дурацкой фразы, ставшей лозунгом «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!», поди, не догадывался о том, насколько он близок к истине.

Хирт захлопнул папку. Сомнений больше не было. С этим проектом он будет жить если не вечно, то до глубокой старости. Вне зависимости от того, попадет он к американским капиталистам, русским коммунистам или сумеет добраться до своих. Обещание вечной жизни сохранит ему жизнь и сделает ее обеспеченной. А если все удастся, то зарезервирует и место в истории.


Вступившие в Страсбург союзники не нашли в институте доктора Хирта. И многих чудес, в исследовании которых принимал участие амбициозный хозяин института, тоже. Все, что им досталось — следы поспешного бегства.

Доктор Август Хирт остался в земной истории не как победитель смерти, а как ССовский эскулап. Большей частью благодаря своей коллекции черепов и знакомствам с Гиммлером, Зиверсом и Крамером. Тогда, в сорок четвертом, его посчитали пропавшим без вести. Потом нашлись даже очевидцы, утверждавшие, что доктор Хирт якобы пустил себе пулю в лоб. Но тела так и не нашли.

Может быть, потому, что тело доктора Хирта, пребывающее в добром здравии, и безо всяких следов пули на лбу, успешно добралось до растерявшего величие Рейха. Правда, случилось это много позже и с очень большими трудностями.

Глизе 581-g. 23:32 с момента высадки
Далеко уйти они не успели. Притихший было дождь зарядил с новой силой, поливая джунгли столь щедро, что разыскать место посуше оказалось не так просто.

Прибежище они нашли под старым деревом. Дерево росло на пригорке, и бугристые корни его вылезали из земли, вспучиваясь уродливыми змеями. Так что Погребняк с Осьминогом расположились выше струящейся воды и ниже дождя, от которого защищала могучая крона. Впрочем, Осьминог при желании мог залезть и выше.

Влажный ветер сделался холоднее. Александр ежился. Хотел развести костер, но так и не сообразил, из чего и как можно добыть огонь на незнакомой планете с незнакомой флорой, под проливным дождем. Приходилось сидеть и ежится. Оставался, правда, вариант плюнуть на все и включить подогрев костюма, но расходовать батарею впустую было жалко.

Стало зябко, потому, когда на затылок легло щупальце, Александр не стал артачиться. Разговор мог хотя бы отвлечь от холода. Тем более головоногий, вернувшись с «дынькой», объяснил, что мысли не читает, а ловит только тот сигнал, который обращен к нему.

Врал или нет? Хотелось верить, что он в самом деле не ковыряется в голове, а способен лишь поддержать мысленный диалог. Впрочем, и это было немного слишком.

«Ты трясется. — Осьминог звучал озабоченно. — Это норма?»

— Нет, это холодно.

Сравнивать температуру тела и метаболизм не хотелось, как и дискутировать на эту тему. Александр с хрустом потянулся, расправил плечи и справился с ознобом.

— Ты лучше объясни, что это было?

Осьминог не переспросил, но смотрел удивленно.

— Там, на поляне с твоими сородичами, — пояснил Погребняк. — Вы вроде как обсуждали что-то, а потом меня послали. Нет, я к вам и не напрашивался. Но, когда тебя посылают, это обидно.

Головоногий резко вскинул щупальца и щелкнул, словно дрессировщик хлыстом.

«Это принимающий решения», — пришел образ.

— Начальник, что ли?

«Нет понимания».

— Ну, вождь, президент, старейшина. Директор. Руководитель.

«Не старый и не руководящий, — понял Осьминог. — Решающий. Много понимания в его разуме. Его путь духа дольше других».

«Значит, начальник», — подумал Александр.

«Нет. Принимает решения. Предлагает решения. Но не диктует решения».

— Тогда чего ж ты с ним ругался? — фыркнул Погребняк.

«Он ошибся и не понял».

— А как же его путь духа, который длиннее? — усмехнулся Александр.

Образ, переведенный в слова, прозвучал коряво. Смешно прозвучал. Осьминог даже поморщился. Или это Погребняк снова пытался наделить его человеческими качествами?

«Путь духа решающего дольше других. Но здесь он ошибается».

— А ты, значит, не ошибаешься?

«Есть знание вперед, — не заметил издевки Осьминог, — оно говорит, что сверху спустится сын неба. Он выглядит как чуждые, но он другой. Он будет контактировать с Жизнью, и он определит Жизнь».

— Чего-чего? — запутался Погребняк.

«Даст определение, — пояснил головоногий и добавил без всякого перехода: — Ты — сын неба».

— Бред, — вырвалось у Александра.

Но Осьминог смотрел так, будто не просто был уверен в своей правоте, а знал.

«Ты спустился сверху. Ты, как чуждые, но другой. Ты дал мне определение. Ты — сын неба. Ты ошибся, считая иначе. Решающий ошибся, считая иначе. Я знаю».

В пророчества Александр не верил вовсе. В легенды, мифы и сказки — лишь как в некую квинтэссенцию народной мудрости. В религиозные притчи — только как в диктат морали и рычаги внушения.

Становиться центральным персонажем местного мифа, мессией… Бред! Нелепость!

— И что мне теперь, сильно радоваться по этому поводу?

«Нет понимания. Ты пришел, чтобы увести чуждых. Это знание вперед».

— Стоп! — оборвал Погребняк.

Шутка затягивалась и переставала забавлять. Осьминог затих. На человека смотрел внимательно. Ждал.

— Иначе говоря, у вас есть легенда, что должен явиться кто-то сверху и забрать этих ваших фашистов.

«Нет понимания», — уточнил Осьминог.

— Забрать ваших чуждых, — поправился Александр. — И ты решил, что этот кто-то — я. А твой начальник… то есть этот, который решает, считает, что ты ошибаешься. Знаешь, мне не понравился твой решающий, но я с ним, наверно, соглашусь. На роль сына неба я не гожусь.

«Решающий ошибся. Ты ошибся. Я знаю».

— Откуда тебе это знать?

«Мой путь духа знать это и делиться знанием. Твой путь духа — стать сыном неба».

Осьминог смотрел открыто, и грустные глаза его лучились изнутри.

Блаженный. Если это определение вообще подходит к негуманоидному разуму и сухопутным головоногим.

— Какой путь духа? — попытался вразумить Осьминога Погребняк. — У меня его никогда не было и быть не может. Я с другой планеты. Я родился за двадцать световых лет отсюда. Ты же ничего о нас не знаешь.

«Я не знаю о твоей земле. Но я знаю о пути духа и о тебе».

— Хрена с два! — разозлился Александр. — У меня нет никакого пути духа.

«У всех есть. — Осьминог был спокоен, уверен и настойчив. — Твой путь стать сыном неба и увести чуждых».

— Господи, да чем они вам помешали?

«Они уничтожают тело».

Александр снова услышал это именно так. Не «убивают», а «уничтожают тело». Как будто была разница между этими словами.

То есть, по ощущениям от образа разница была, но понять ее Погребняк не мог.

— Это плохо, — сказал он тупо, просто для того, чтобы что-то ответить, заполнить паузу.

Осьминог поглядел озадаченно.

«Нет понимания».

— Ну, они вас убивают, это нехорошо.

«Нет понимания».

На этот раз уже Александр посмотрел на собеседника с непониманием.

— Хорошо, плохо. Черное, белое. Добро, зло.

«Нет понимания».

— Ну, они в вас стреляют. Уничтожают тело. Так?

Осьминог согласился.

— И?..

«Тело умирает. Дух умирает. Путь обрывается».

— Так это плохо?

«Нет понимания. Это обрыв пути. Рвать путь духа неправильно. Нельзя».

— А путь духа без тела заканчивается? — заинтересовался Александр.

В местных верованиях было что-то нестандартное, что-то такое, что могло подтолкнуть к пониманию образа мысли этих головоногих. Он чувствовал, что вот-вот зацепится, поймает ту ниточку, потянув за которую можно распутать всю паутину.

«Тело удобно, чтобы ограничить дух. Когда дух ограничивают, он растет. Когда дух не растет, все умирает. Тело умирает. Дух умирает. Нельзя жить и не расти. Жить и не расти — это смерть».

— Но ведь не вечные же вы?

Отрицание пришло без слов, как и согласие до того.

— Значит, все равно умираете. И как же тогда?

«Когда дух перерастает тело, он уходит. Тело без духа умирает. Дух идет дальше. Другой этап».

— Куда уходит? В рай? В ад? В космос, чтобы примкнуть к вселенскому разуму?

«Нет понимания. Дух уходит».

— Куда?

«Никто не знает. Это другой этап. Перейдя на новый этап, дух не возвращается».

— Это свинство с его стороны, — усмехнулся Александр. — Мог бы вернуться и облегчить жизнь окружающим, объяснить.

«Нельзя. Каждый проходит свой путь. Каждый сам переходит на другой этап. Твое тело от рождения растет. Оно ведь не может вырасти за другого. Твой дух тоже не может».

— Мой дух, — раздумчиво протянул Александр. — А чем мой дух отличается от духа чуждых?

«Их дух не растет. Тело не умерло, но путь остановился. Твой дух еще может вырасти. Ты замер от непонимания, но еще можешь продолжить путь. Чуждые остановились. Умышленно. У них нет пути, он им не нужен. Это неправильно. Но так сказал их принимающий решения, и они согласились».

— А у них тоже есть принимающий решения? Как они вообще здесь оказались?

«Как и ты. Только давно. Их принесла чуждая утроба».

Образ возник именно такой, хотя Александр понял, что речь о корабле. В их случае о «Дальнем», в случае немцев…

— Этого не может быть, — пробормотал он, хотя зарекался отбросить подобную мысль как факт.

«Только они не могли улететь обратно, а ты можешь. Потому что ты — сын неба», — добил Осьминог.

1928 год, Восточная Фризия, остров Шпикерог. Интернат имени Германа Литца
Ракета.

Огромная, подпирающая небо своим серебряным телом…

Вернер фон Браун бредил ею. Она снилась ему, кажется, всю недолгую жизнь.

Кажется.

На самом деле, сначала была другая страсть. Ему исполнилось двенадцать, когда в голову пришла блестящая и простая в исполнении идея создания модели автомобиля с ракетным двигателем. Однажды возникнув, мысль прочно поселилась в голове, превращаясь во что-то почти маниакальное. Она не давала покоя, требовала выхода.

И юный Вернер дал ей выход. Моделью автомобиля стал поставленный на колеса фруктовый ящик. Ракетный двигатель заменили прикрепленные к ящику фейерверочные шашки. А экспериментальный запуск изобретения прошел прямо посреди Берлина, где и жила тогда семья барона Магнуса фон Брауна…

Спустя несколько лет Макс Валье, заручившись финансовой поддержкой Фрица фон Опеля, построит гоночный автомобиль с пороховыми стартовой и маршевой ракетами в качестве двигателя. А еще спустя год — новый автомобиль с двадцатью четырьмя твердотопливными ракетами. Поставленный рекорд скорости в двести тридцать километров в час заставит многих рукоплескать, захлебываясь от восторга.

Четырьмя годами раньше запущенная Вернером посреди Берлина модель вызвала меньшую шумиху. Ни денег, ни славы эти испытания малолетнему изобретателю не принесли. Зато взрыв на оживленной улице привлек внимание полиции.

Из участка его забирал отец. Барон был сердит на сына и не скрывал этого. Но отцовского недовольства оказалось недостаточно, чтобы потушить вспыхнувшую в мальчишеском сердце страсть.

Идея не отпускала, становилась все более навязчивой. Ей в угоду жертвовалось буквально все. Отец злился, но поделать ничего не мог. В результате французская гимназия в Берлине сменилась школой-интернатом в замке Эттерсбург, а оттуда уже в этом, тысяча девятьсот двадцать восьмом году Вернер попал сюда, на Шпикерог.

За эти годы он вырос, но идеи не бросил. Скорее, она росла вместе с ним. Неудачные эксперименты привели молодого фон Брауна к двум простым практическим выводам. Во-первых, проведение экспериментов требовало тщательного выбора места и времени. Во-вторых, пришло понимание необходимости не создавать модель на глаз, а все тщательно просчитывать.

Перевод в новый интернат нежданно разрешил оба вопроса. Во всяком случае, с неприметным местом для проведения экспериментов на острове проблем не было. А вот с проектными расчетами все оказалось куда сложнее.

Математика и физика Вернеру не давались. И если в двенадцать лет из-за неудовлетворительных оценок по этим дисциплинам он остался на второй год, то к шестнадцати годам юный изобретатель худо-бедно подтянул знания, но до высшего бала ему было примерно так же, как его моделям до Луны.

И тут судьба послала ему Карла…

При мысли об однокашнике Вернер остановился и оглянулся. Карл Кляйн семенил следом. Не отставал, хоть и порядком запыхался. Вечно немытые волосы выглядели сейчас, кажется, еще более сальными. Очки, которые неряшливый приятель не снимал никогда, слегка сползли на сторону, добавляя внешности Карла еще больше нелепости.

— Что? — затравленно озираясь, пропыхтел он.

Вернер покачал, головой. Не объяснять же в самом деле, что задумался и опомнившись спохватился не потерял ли гения по дороге.

Карл действительно был гением. Господь бог обделил его массой достоинств, начиная с чистоплотности и аккуратности и заканчивая чувством юмора, но взамен наградил небывалым качеством, вложив в черепную коробку совершенный по части точных наук мозг.

Карл Кляйн не обладал ни смелостью, ни фантазией для того, чтобы пробовать пискнуть новое слово в науке. Но смелости и фантазии у Вернера и без него хватило бы на десятерых. А вот найти лучшего математика, чем Кляйн, он не смог бы даже среди интернатских педагогов.

Задружиться с забитым очкариком оказалось не трудно. Карл не был избалован чьим-либо вниманием, потому на контакт пошел легко. В первый момент, правда, напрягся, чуя что-то странное в неожиданном интересе к собственной персоне, но подвоха не заметил и очень скоро стал считать фон Брауна своим лучшим и единственным другом.

Вернер держался с ним мило и приветливо. За глаза использовал, но без цинизма. Даже питал некую смесь жалости, брезгливости и симпатии.

Через пару недель после знакомства Карл уже доверял ему настолько безгранично, что по секрету начал делиться скучными подробностями своей ущербной биографии. Вернер, в свою очередь, охотно, хоть и избирательно, откровенничал в ответ. Среди прочего с улыбкой подкинул несколько историй о своих изобретениях. Начиная с фруктового ящика на колесах с ракетным двигателем и заканчивая идеями ракеты.

Рассказывал без фанатизма, скорее с самоиронией. Не забывая при этом вставлять важные технические подробности. Надеялся подцепить Кляйна, заинтересовать его.

Подцепил. Карл задумался.

Спустя еще некоторое время очкарик сам вернулся к разговору о модели ракеты и вывалил такие выкладки, что у фон Брауна в глазах потемнело от забрезживших впереди перспектив.

Карл Кляйн оказался самородком. Вернер готов был поклясться, что вместе они свернут горы. И теперь, продираясь через кусты к их пусковой площадке, он был уверен в успехе предстоящего опыта.

Вернер снова остановился. На этот раз не оглядывался, Карл надсадно хрипел за спиной. Дыхание у гения сбилось. Фон Браун прислушался к своему. Ничего, в порядке. Только сердце колотится, как бешеное. Но это не от быстрой ходьбы, а в волнительном предвкушении.

Он выбросил вперед руку и отвел в сторону ветви кустов, открывая вид на небольшую поляну.

Ракета.

Надежная и опасная одновременно. Тяжелая, но способная летать.

Еще не настоящая, но уже нечто большее, чем ящик от фруктов с пачкой петард.

На поляну они вышли вместе. И оба верили, что их детище взлетит. И потомок министра продовольствия Веймарской республики, имя которого навсегда свяжется с ракетостроением, хоть и останется в тени других имен. И его рано осиротевший затюканный однокашник, имя которого никто никогда не вспомнит, да и узнают о его участии в проектах фон Брауна всего несколько человек.

Но все это потом. А тогда они просто вышли на поляну. Просто подошли к ракете. И просто запустили ее. Грохот взрыва, должно быть, слышала половина острова.

Ракета не взлетела.

Вернер фон Браун попал под домашний арест.

Карл Кляйн — в реанимацию.

Дело кое-как удалось замять.


Карл лежал на узкой койке и держал в руках зачитанную до дыр «Ракету для межпланетного пространства» Германа Оберта. Эту книгу Вернер узнал бы не глядя. За последние месяцы она стала для него настольной. И Кляйну этот уже порядком истрепанный томик принес именно он.

Фон Браун вошел в комнату и прикрыл дверь. Карл отложил книгу и посмотрел на лучшего и единственного друга.

Вернер долго пытался придумать начало для разговора, но ничего, кроме дежурной вежливости, родить не смог:

— Как ты?

Кляйн кисло улыбнулся.

— Все в порядке. Доктор сказал, жить буду…

Он замолчал. Странно, словно оборвав себя на полуфразе. Будто раздумывал, продолжать или смолчать. Наконец, обронил тихо:

— Ходить больше не смогу.

И отвернулся. Вернер подошел ближе, неловко подставил стул. Сел.

Ощущение было странным. При некоторой симпатии близким человеком он Карла никогда не считал. Но именно сейчас ушла брезгливость и заострилась жалость. Наверное, надо было сказать что-то ободряющее, но слова не шли.

Вернер поднял отложенную Кляйном книгу. Посмотрел на заложенную страницу.

— Не торопишься читать, — заметил он, пытаясь увести разговор в другое русло.

— Первый раз проглотил, теперь перечитываю более вдумчиво, — не поворачиваясь, пробормотал очкарик.

Фон Браун вернул книгу, обвел взглядом комнату. В меру уютно. В меру мрачно. В меру тоскливо. В такой атмосфере можно тихо болеть и незаметно умирать.

Взгляд переместился обратно на Кляйна. Вернер вздрогнул. Карл смотрел на него не мигая, покрасневшими глазами.

— Я нашел ошибку, — без эмоции произнес гений. — Книга подтолкнула. В тумбочке тетрадь, там расчеты.

Браун коротко стрельнул взглядом на прикроватную тумбу. Кивнул с опаской.

— Хорошо.

— Посмотри, — потребовал Кляйн.

Именно потребовал. Как равный от равного. Вернер поежился. Очкарик никогда ни с кем не разговаривал в таком тоне. И моргал. Сейчас Вернер вспомнил, что тот моргал даже чаще, чем положено человеку. Особенно, когда волновался.

Теперь Карл не моргал вовсе. Смотрел немигающим взглядом, словно змея.

«Не может человек так долго не моргать, — промелькнуло в голове. — Не может. Никакой. Не способен».

— Я посмотрю, — пообещал Вернер. — Потом.

— Сейчас.

Фон Браун не стал спорить. Потянулся к ящику, выудил тетрадь. Краем глаза заметил, как Кляйн моргнул, и выдохнул с облегчением.

Тетрадь была исписана аккуратным, убористым почерком. Почти каллиграфическим. Цифры замелькали перед глазами, сливаясь в завораживающую картинку, как стеклышки в калейдоскопе.

Вернер задохнулся от накативших чувств.

— Хочу сам так же, — проговорил он не совсем понятно. — Научишь?

Поглядел на Карла. Тот снова не мигал. Лицо калеки сделалось пугающим, превратилось в мертвенную маску. Фон Браун вздрогнул. Рука Кляйна взметнулась над койкой, пальцы вцепились в руку чуть ниже локтя, стиснули.

— Обещай мне, Вернер, — заговорил Карл быстро и глухо, словно уже умер и торопился сказать что-то прежде, чем душа покинет тело. — Обещай, что не бросишь меня.

В горле пересохло. Фон Браун судорожно сглотнул.

— Обещаю, — произнес он.

Почувствовал, как слабеет хватка. И увидел, как из под толстых стекол очков Кляйна текут слезы.

— Обещаю, — повторил тверже.

— Спасибо, — улыбнулся Карл, потер вспотевшие руки и противно хрустнул костяшками. — У меня ведь, кроме тебя, никого нет. И ног больше нет… Я научу тебя. Научу.

И неожиданно для себя Вернер вдруг приобнял приятеля и похлопал по спине. Совсем по-дружески.

Надеялся ли он тогда, что Карл в самом деле сможет передать ему свои способности? Что фон Браун сможет обойтись без Кляйна? Кто знает… Так или иначе, дотянуться до уровня Карла Вернер так и не смог. Никогда. Так что обещание научить осталось невыполненным.

Свое обещание Вернер фон Браун сдержал, и Карла не бросил. Таскал его за собой везде еще семнадцать лет, вплоть до сорок пятого года.

Весной сорок пятого Карл Кляйн и Вернер фон Браун расстались навсегда. Но и тогда обещание нарушено не было.

Глизе 581-g. 29:54 с момента высадки
Теперь они обедали в общем зале. Это подавалось как шаг навстречу со стороны фюрера. Однако Игорь понимал, что их свели вместе для того, чтобы они обменялись информацией, чтобы вся команда знала то, что видел их капитан.

Что-либо утаивать Богданов не стал. Во-первых, не имело смысла, во-вторых, команде было полезно знать, что происходит вокруг.

Информация о монстрах вызвала интерес у всех, особенно у Кадзусе.

— Технологии производства я не знаю. — Богданов пожал плечами. — Маловероятно, чтобы они посвятили меня в тонкости этого дела. Да и, к тому же, я не специалист. Тут что-то генетическое. А генная инженерия у нас к человеку не применяется. Значит, они пошли дальше нас. Цукерман что-то говорил про эксперименты с местными животными.

— Неужели им удалось скрестить местных жителей с людьми? Это само по себе невероятно! — Кадзусе был возбужден. — Разные виды не сходятся… Как они подавили сопротивление генного материала?

— Так на что они похожи? — хмуро спросил Баркер.

— Выглядят мерзко. Очень высокие, хорошо развитый костяк. Двойной набор конечностей. Есть щупальца. И рожи такие… В общем, знаете, в страшном сне не привидится. Профессор показывал мне киноматериалы. Работа с первыми образцами.

— Что там?

— Существа очень быстрые. Легко двигаются по любым поверхностям, даже по стенам. Судя по некоторым кадрам, наделены немалой силой. Показывали анатомическое строение тела, сердце прочие важные органы хорошо защищены костями и мышцами. Они неплохо маршируют. Перестроения. Съемки сверху, такие правильные прямоугольники.

— Значит, у них хорошая управляемость, — вздохнул Баркер.

— Ну да, у меня тоже сложилось впечатление, что мне демонстрировали именно солдат. Только не понимаю, чего ради.

— Это как раз совершенно ясно. — Кларк с некоторой жалостью посмотрел на Богданова. — Вы, капитан, человек сугубо мирный.

— Возможно. Но все же, не думаете же вы, что они предполагают?..

— Думаю, — прервал его Баркер. — Неужели вы не изучали историю в школе?

— Изучал, конечно. Классовая борьба, национальная разобщенность… Все это мы проходили. Я помню. Но какое это имеет отношение к чудовищам из пробирки?

— Никакого. — Баркер откинулся на стуле и с отвращением поковырялся в тарелке с местной капустой. — К чудовищам классовая борьба не имеет никакого отношения, тут вы совершенно правы. А вот к нацистам, самое прямое. Как вы думаете, Игорь, когда они сорвались с Земли?

— Не могу себе даже представить. Никаких упоминаний в истории космонавтики нет. Уж что-что, а это я знаю точно.

— А я могу предположить. И весьма точно. Вот, исходя из этого, — кларк кивнул на стену, где висел огромный красно-белый флаг с черной свастикой, — где-то середина двадцатого века. Они спасались от уничтожения. Война, которую развязали нацисты, была проиграна по всем фронтам. Мир, который они хотели переделать под себя, опрокинул их и уже готовился затоптать, но… каким-то образом, я не знаю каким, кому-то удалось сбежать. От наказания, от позора, от смерти. Сбежать и найти себе новый дом.

— Это должна была быть довольно большая группа, — подал голос Кадзусе. — Иначе они бы не смогли выжить. Должны быть женщины, для продолжения рода. Большая работа. Как они смогли скрыть ее?

Баркер пожал плечами.

— Я не знаю. Может быть, среди них нашелся какой-то гений. В конце концов, шла война. Очень легко прятать концы в воду во время больших конфликтов. Может быть, они развязали войну, только для того, что бы скрыть эти манипуляции и эксперименты.

— Нелогично.

Баркер пожал плечами.

— Ну, хорошо, сбежала какая-то группа, но причем тут… чудовища и угрозы? — Богданов никак не мог уловить, к чему клонит Баркер.

— Ничего-то вы не поняли… А я не знаю, как вам объяснить. Это было так давно, что все уже подзабылось. Стерлось. Я не знаю, как донести до вас всех этот ужас. Наверное, потому, что я служил, видел многое… мне легче было понять. К тому же, я историк.

— Что понять?

— Статистику. — Баркер тяжело вздохнул и повторил: — Статистику. Для вас это цифры. А я вижу за ними живых солдат. Хотя, может быть, дело как раз и не в этом.

— А в чем, Баркер? — Игорь видел, что Кларк чем-то мучается. Его взволнованность передавалась другим.

— Знаете, я думаю, что у Земли нет шансов. Если они… нападут. То есть, конечно, наша технология, космические переходы, ракеты, торпеды… Колонии на других планетах. Но это, так сказать, внешнее. А если дело дойдет до десанта. Понимаете? Вы знаете, что такое десант? Сбрасывать бомбы с высокой орбиты на лабораторию, это одно, а десант…

Игорь увидел, как побледнел Кадзусе. Некстати вспомнилось, что Баркер ранее служил в объединенном военном космофлоте. Уж не его ли ребята сбрасывали на долину Маринер термоядерные бомбы?

Богданов встряхнул головой.

— Черт побери, Кларк. Но это разные величины! Поймите, даже количественно Земля превосходит Четвертый Рейх на несколько порядков. И технически!

— Тогда, в двадцатом веке, маленькая Германия едва не покорила мир. Который тоже превосходил ее количественно на несколько порядков.

— Это было совсем другое. Национальная раздробленность… — Игорь понял, что повторяется и запнулся. — Ладно… Оставим прогнозы. Кадзусе, что с девочкой, вы осматривали ее?

Кадзусе кивнул.

— Лейкемия на последней стадии. Она не жилец. Может быть, на Земле, в каком-нибудь медицинском центре… Но вряд ли. Мы изобрели преобразователь Хольдермана, но мы не научились лечить такие заболевания. Странно, что она протянула так долго. И держится очень хорошо. Это, кстати, к вопросу о нашем техническом превосходстве, которое лично мне кажется весьма сомнительным. Их медицина тоже весьма недурна. Если честно, у меня сложилось впечатление, что отстаем как раз мы. А они шли вперед в экспансивном темпе, жертвуя многим ради этого движения.

— Именно, — поддержал его Баркер. — Всем этим людям пришлось постоянно бороться за свое существование. Они приучены к порядку. Они выжили в черт знает каких условиях. Они…

Он замолчал и покачал головой.

— Не знаю…

Игорь повернулся к молчавшему Мацуме.

— Скажите, воссоздать преобразователь Хольдермана возможно?

— Без чертежей? Нет.

— А с чертежами?

Мацуме некоторое время молчал, а потом пожал плечами.

— И с чертежами — нет.

— Как это?

— Понятия не имею.

Игорь ухмыльнулся, но маленький японец тут же испортил ему настроение.

— Они убрались с нашей планеты без всякого преобразователя. Хольдерман — не единственный гений на Земле.

Глизе 581-g. 31:03 с момента высадки
Александр не заметил, как заснул под шум ливня. Когда его разбудил Осьминог, дождя уже не было. И они пошли.

Они двигались уже несколько часов, а проклятые джунгли все не кончались.

Влажность была дикая. Ветер поутих. Под ногами хлюпало, от земли после ливня парило с невероятной силой. Только освещение не менялось. Вечные сумерки.

Может быть, в этом главное отличие мировоззрения, мировосприятия? У головоногих нет дня и ночи. Свет и тьма не меняются местами. Сам мир не дуален. А если нет дуальности в окружающей среде, то откуда ей взяться в мифе, в отношении к окружающему?

Кто знает, может быть, если бы Земля не подкидывала человечеству каждый день борьбу дня и ночи, возможно, он тоже не понимал бы разницы между добром и злом. Не отличал хорошее от плохого и искал какой-то путь. Вечный путь в вечных сумерках.

«Впрочем, будем честными, — одернул себя мысленно Александр, — плохое от хорошего большинство землян и так не отличает. Иногда не видит разницы. А порой просто подменяет понятия. Но у людей хотя бы есть такие категории, а у Осьминога их нет».

Александр завертел головой в поисках проводника. Осьминог явно расслабился. Больше не вел его, выжидая каждый шаг. Просто задал направление и носился теперь вокруг с неимоверной скоростью. То ускакивал вперед, то отставал, но все время был где-то рядом.

Как спущенная с поводка и опьяневшая от воли собака.

Головоногий проводник просвистел справа смазанной тенью. Притормозил впереди метрах в двадцати от Погребняка и, бодро прощелкав щупальцами что-то удивительно ритмичное и абсолютно непонятное, снова скрылся за деревьями.

«Как собака, — вновь поймал себя на мысли Александр. — А ведь это тоже в человеческой природе: при виде любого существа, хоть человека, хоть кого сравнивать его с собой. Причем человек никогда не смотрит, как на равного. Первый порыв либо поставить себя в позицию над, либо прогнуться. Либо подчинить, либо подчиниться. И не важно, по какому критерию. С одинаковым успехом соподчинение может строиться на грубой силе, интеллекте, социальном статусе. Главное — с первого взгляда выстроить иерархию».

Он неприятно удивился этому умозаключению и начал перебирать в памяти лица, с которыми сталкивала жизнь, пытаясь опровергнуть теорию, но лишь утвердился в неприятном выводе. Никто и никогда не смотрел на него, как на равного. Либо подчиняли, либо подчинялись. Либо шла борьба за подчинение. И ни одного мирного взгляда, как на равного.

Разве что Осьминог. Хотя для Осьминога он был сыном неба, мессией. Нет, все не так просто. Для Осьминога и этот его… принимающий решения вроде начальник. Но это не помешало уронить авторитет начальника и заявить, что он заблуждается и чего-то не понимает. Выходит, у головоногих вовсе нет авторитетов?

«А почему они должны быть? Сам же все время отталкивается от мысли, что они разные. Другая жизнь, другое представление. Все-таки человеческая натура неисправима. Люди готовы очеловечивать все: от ветра в лесу до домашних питомцев, от богов до инопланетян. Хомоцентризм какой-то».

Осознавать себя типичным представителем человечества, не смотря на всю продвинутость в попытке подняться над ситуацией, было одновременно забавно и противно.

Александр грустно усмехнулся. Впрочем, эмоция тут же потерялась, уступая место сухому анализу, поводов для которого было более чем достаточно. Густые заросли расступились, кончились внезапно, как возле космодрома, только взгляду здесь предстало не искусственно созданное взлетное поле, а огромный сад.

Под ногами, как и прежде, шуршала трава. Только если в джунглях она росла разносортицей, как попало, то здесь, скорее, напоминала отборный коротко стриженый газон. Деревья в саду тоже росли одинаково, будто их подбирали одно к одному, сажали по линейке и стригли, поддерживая форму. Даже количество плодов на них казалось было равным.

Стройные ряды деревьев убегали вдаль на сотни метров, отбрасывая причудливые тени в рассветно-закатных лучах Глизе. Под багряными сполохами местной звезды сад казался окропленным кровью. В этом напряженном пейзаже что-то шевелилось. Александр пригляделся.

На дальнем краю сада вперевалку двигались по земле странные фигуры. Осьминоги! Выходит, местные живут не только в лесах.

«Эти деревья расти, как угодно чуждым».

Александр едва заметно вздрогнул. Момент, когда щупальце коснулось затылка, он успешно прозевал. Осьминог, оказывается, мог быть совершенно незаметен. Или он сам расслабился?

— То есть это сад немцев? — тихо спросил Погребняк. — А как же твои сородичи? Вон там? Почему в них не стреляют?

«Их пути переплетены с путями чуждых. Они заблудились в плен, — пришел не совсем внятный, но, в общем, понятный образ. — Они работают с деревьями и с растениями там дальше».

— Они нас не выдадут?

«Они не чуждые. Они не станут нарушать чужой путь».

— Уже что-то, — пробормотал Александр. — Ладно, а мои… Те люди, что прилетели со мной, они здесь?

«Здесь деревья, — охотно принялся объяснять Осьминог. — Потом растения. Дальше жилища чуждых, потом многие жилища чуждых. Дальше Жизни нет. Известно, что там жилище чуждых, принимающих решения. Те, что пришли с тобой — там».

Мысли мелькали, как вспугнутые белки. Деревья — сад. Растения — огород? Поле? Дальше жилища чуждых. С этим вроде понятно. Какие-то дома. Потом многие жилища. А это что? Город? Возможно. И в центре его место, куда осьминогам хода нет, и где обитает местное правительство. Видимо, туда отвезли Богданова с экипажем.

Вроде сходится. Если их куда бы и поволокли, то к начальству. Межпланетные столкновения местечковыми шишками вряд ли решаются. И что дальше? Что делать с этим знанием, если он толком не знает законов, по которым живут чуждые… то есть местные люди?

«Надо идти в жилище, брать принадлежащее чуждым, чтобы ты выглядеть как чуждый», — снова прорезался в голове Осьминог.

Не то прочитал мысли, не то просто продолжил тираду.

«Если сын неба станет как чуждый, он сможет быть незаметен, сможет добраться туда, где не бывает Жизнь. Тут, где деревья и растения, чуждых мало. Можно попасть в жилище тихо-тайно».

— Можно, — согласился Александр. — Идем.

«Двигаться прямо. Осьминог будет ждать впереди, где конец деревьев».

Щупальце отклеилось от затылка. Головоногий приятель скользнул вверх по стволу и исчез в густой кроне дерева. Все произошло мгновенно, но последний образ вышел настолько четким, что ошибиться, сославшись на поспешность, было просто невозможно. Погребняк поперхнулся, осмыслив его до конца, поглядел вслед проводнику, но тот уже исчез из вида.

Головоногий впервые назвал себя «Осьминогом». Не «Жизнью», не как-то иначе, а именно тем именем, которое прицепил ему Александр. В этом вроде бы не было ничего сногсшибательного. Но почему-то такой поворот производил впечатление. Будто Осьминог сократил дистанцию, добавил в отношения некую почти интимную дружескую симпатию. Подтвердил право человека называть его так, как тому удобно.

В душе шевельнулось что-то давно забытое. Вычеркнутое из жизни…

«Еще не хватало тут сантименты разводить». — Александр резко оборвал себя на середине мысли, облизнул губы и зашагал вперед.

Главное, идти ближе к деревьям, чтобы издалека сливаться с вереницей стволов. Не бросаться в глаза, но и не прятаться — такая стратегия казалась наиболее здравой.

Александр шел уверенно, почти спокойно. Стараясь не вертеть головой и выглядеть так, словно идет по знакомым, тысячу раз хоженым местам. Насколько у него получалось, судить было сложно, людей, которые могли бы это оценить, на глаза не попалось. Но он не сильно расстроился.

Головоногих на другом конце сада было три. Они кособоко топтались между деревьев и перещелкивались о чем-то. Отличить одного от другого казалось невозможным, но своего Осьминога он узнал сразу.

В отличие от собратьев он выглядел как-то… контактнее, что ли? Или Александр просто к нему привык.

Погребняк остановился под деревом на краю сада, прислонился спиной к стволу и посмотрел вперед. Там в кроваво-красных лучах раскинулось широкое поле.

Александр огляделся. Левее и правее тоже были поля. Впереди за полем краснели черепичными крышами редкие невысокие, в пару этажей домики. Где-то там, жили люди. Только сейчас они казались более далекими, чем коснувшийся головы Осьминог.

— О чем трещали? — спросил Александр.

Осьминог мотнул щупальцем куда-то вперед, в сторону поля.

«В том жилище сейчас никого нет. Чуждый ушел туда, где много жилищ. Надо двигаться».

— А он не вернется?

«Нет понимания, — озадаченно посмотрел Осьминог. — Вернется».

— Когда вернется? — поспешил исправиться Александр, сообразив, что головоногому нужно четче ставить вопрос.

«Нет знания. Надо двигаться. Двигаться отдельно».

— Хорошо, — согласился Александр.

В конце концов, здесь явно живет фермер, а не военный. Так что, даже если он вернется не вовремя, ничего страшного не случится.

И они задвигались через поле. Порознь, как и хотел Осьминог.

Головоногий отошел в сторону и вышел на поле шагов за двадцать от того места, где стоял Погребняк. На земле он выглядел неповоротливым и кособоким. Смешно перекатывался, заваливаясь то на одну, то на другую сторону.

Александр выждал пару минут и зашагал к указанному дому. Шел неторопливо, как бредущий по своим делам, ушедший в мысли человек, не особенно обращающий внимание на окружающее. Но блуждающим взглядом отметил и отсутствие людей, и присутствие еще нескольких осьминогов.

Те тоже заметили его, но смотрели как-то странно. В их огромных тоскливых глазах не было ни симпатии, ни неприязни. Скорее — некое безразличие с легким оттенком надежды. Так смотрят на старый стул с отломанной ножкой. Сидеть на нем нельзя, но он зачем-то продолжает оставаться в доме. Как знать, может быть, когда-то для чего-то и сгодится?

Александр отвел взгляд и, сосредоточив внимание на фермерском доме, зашагал быстрее.

Глизе 581-g. 33:12 с момента высадки
На этот раз их вывели всех. Кадзусе только-только вернулся после очередного осмотра дочери фюрера. Девочка пережила очередной кризис и была очень плоха. Доктор вернулся в глубокой задумчивости. На вопросы Богданова отвечал односложно и только после того, как Игорь потребовал подробного отчета, ответил раздраженно:

— Тяжело. Я не специализировался по детям. Это тяжело, как вы не понимаете?

— Чем же?

Кадзусе посмотрел на Богданова с сожалением.

— Она мне верит. Ей очень нравится, что я космонавт. Она считает, что у меня смешные глаза. Это очень хорошая и добрая девочка, Игорь. Я не могу ей помочь. В этом страшная правда, которую любой врач всегда носит с собой. Такой груз нельзя откинуть. Невозможно. — Он потер лицо ладонями и продолжил уже тише. — Спросила сегодня, когда она сможет гулять. Тот сад, который мы видели, он, оказывается, был разбит специально для нее. Когда она там гуляет, ей становится лучше.

— А садовники?

— Какие садовники?

— Ну, твари эти, клубни. Местные жители, что кинулись на нас. Как она к ним относится?

Кадзусе вздохнул.

— Гретхен рассказала мне, что с ними ей интересно. Эти медузы или, как вы выразились, клубни, с ней… играют.

— Вы уверены?

— С ее слов. Со слов больной девочки. Играют… Но, если честно, мне кажется, что она не врет. Даже животные реагируют на больного человека, кошки или собаки… А уровень разумности местных жителей нам не известен. — Кадзусе устало опустился на постель. — Нам вообще ничего не известно. Ни о чем. Мы даже о себе ничего не знаем.

Он закрыл глаза.

Богданов не нашелся, что ответить.

А потом дверь распахнулась, и вошел уже хорошо известный им офицер Бруннер.

— Вас хотят видеть.

— Кто же на этот раз? — спросил Богданов. Кадзусе сел на кровати.

— Прошу вас. — Бруннер вышел из камеры.

Игорь поправил одежду — слава богу ткань костюма не мялась — и последовал за ним. В коридоре уже ждали Баркер и Мацуме.

— Официальный прием? — с улыбкой спросил Игорь.

Бруннер ничего не ответил, отвел глаза в сторону.

— Хорошо если не расстрел, — негромко сказал Баркер.

Офицер дернулся и посмотрел на американца. Тот взгляда не отвел.

Когда Кадзусе вышел из дверей, конвой привычно взял землян в коробочку и повел по коридору.

— Вы каждый раз водите нас разными дорогами. Боитесь, что мы сбежим? — поинтересовался Богданов.

— Отсюда невозможно сбежать, — равнодушно ответил Бруннер.

Баркер многозначительно хмыкнул.

— Сегодня вас ждет встреча с Великим Учителем. — Офицер говорил будто бы себе под нос, не громко, но так, чтобы космонавты хорошо его слышали. — Пожалуйста, будьте внимательны в разговоре с ним.

— Что вы имеете в виду?

Но Бруннер не ответил. Им навстречу двигался небольшой отряд людей, одетых в серебряное. Возглавлял его уже знакомый Богданову Клейнерман.

Оба офицера остановились и вскинули руки.

— Герр Бруннер.

— Герр Клейнерман. Это господин Богданов и его спутники. — Бруннер повернулся к Игорю. — Сейчас вас будет сопровождать герр Клейнерман. Он проведет вас к Великому Учителю. Увидимся снова после визита. На этом месте.

Солдаты расступились, как показалось Игорю, нехотя, и отступили назад. Их место заняли серебряные здоровяки. Все та же униформа, похоже, но знаки в петлицах были совершенно иными. К тому же, новая стража отличалась ростом, все как на подбор верзилы.

Клейнерман подошел ближе.

— Рад с вами познакомиться, так сказать, официально. — Он коротко кивнул и улыбнулся.

Игорь покосился в сторону застывшего статуей Бруннера и молча кивнул.

— Ну что ж, — Клейнерман заулыбался еще пуще, — мы можем двигаться дальше.

— Как вам будет угодно, — тактично ответил Богданов.

Серебряный конвой вывел землян в центральный зал, с бесконечной колоннадой, которая вела к огромным дверям со свастикой.

— Это что, рота почетного караула? — спросил Баркер у Клейнермана, указывая на несколько десятков человек стражи, что стояли у ворот.

— Это солдаты полка личной гвардии Великого Учителя. — Клейнерман окинул Кларка взглядом. — Лучшие из лучших. Немцы чистейшей крови. Арийцы. Настоящие арийцы. Именно такими они и были…

Тема явно ему нравилась, но он не был оратором. Говорил коротко, будто телеграфировал.

— Их отбирали с рождения. Их родители прошли все проверки. Генетическая чистота. Лучшие по всем критериям. Цвет волос, кожи, умственные показатели, физическое развитие. Рост не менее двух метров. Спецшкола. Спецкурс.

— Спец-всё-на-свете, — буркнул Баркер.

Клейнерман сделал вид, что не заметил реплики.

— Учитывая увеличенное тяготение нашей планеты, мы считаем сохранение роста очень важным. Немецкий солдат не имеет права на вырождение! Немецкий солдат — это квинтэссенция воинского духа. И чем выше в нем дух, тем выше он сам.

Богданов понял, что Клейнерман гордится последним каламбуром, и вежливо улыбнулся. Баркер хмыкнул и нагло добавил:

— У нас говорят, что чем выше шкаф, тем громче он падает.

Клейнерман остановился и обернулся к нему всем корпусом. Стража тоже замерла на месте. Вышколены солдаты были идеально.

— Типично плебейская точка зрения, — сквозь зубы, не теряя ухмылки, прошипел Клейнерман.

— Могу при случае ее доказать, — с американской улыбкой во все тридцать два зуба ответил Баркер.

— Вряд ли вам представится такой случай. Каждый из этих солдат в совершенстве владеет стрелковым оружием.

— По мишеням каждый может…

— Я с удовольствием бы посмотрел, как вы обращаетесь с оружием. Хотя бы в тире. Хотя бы где угодно.

— Всегда к вашим услугам.

Клейнерман уже без улыбки кивнул и ушел вперед.

— Что узнали? — вполголоса поинтересовался Богданов.

— Они никогда не воевали, — ответил Баркер. — Колонизация планеты проходила мирно. Разве что постреляли немного по местным и все.

— Это хорошо…

— Это плохо. — Кларк покачал головой. — Будь они вот теми медузами…

— Кем?

— Ну, медузами… Штуковину с щупальцами помните, скакала там, снаружи…

— А, клубни.

— Кто?

— Не важно. — Богданов махнул рукой. — Я понял, о ком вы.

— Так вот, будь они этими, ну вы поняли… Я бы подумал, что это хорошо. Но мы имеем дело с людьми. А для человека отсутствие насилия — очень дурной фактор. В обществе накапливается напряженность. Как котел под плотно подогнанной крышкой. Что-то должно произойти.

— Я понял… — Игорь замолчал.

— Клубни, — хмыкнул себе под нос Баркер. — Надо же.

Тем временем конвой подвел их к воротам.

Вблизи эта конструкция поражала воображение. Казалось, что створки подпирают небеса. И действительно, часть потолочного свода была расписана таким образом, что бы складывалось впечатление, что смотришь на небо! Но не местное, а то, далекое земное голубое небо, по которому бегут легкие облака…

Ощущение было таким живым, что Игорь потряс головой.

Не может быть!

Клейнерман наслаждался произведенным эффектом так, будто лично расписывал потолок.

— Прошу! Великий Учитель примет вас! — сказал он с максимальной торжественностью.

И двери стронулись с места.

Все! Целиком! Две огромные двадцатиметровые створки легко, без скрипа пошли внутрь. По затылку пробежал прохладный ветерок. Игорь успел оценить толщину дверей, где-то с локоть, и удивиться тому механизму, который двигал всю эту махину. Тут, в средневековом готическом замке, с примитивным, хорошо не свечным, освещением, механика такого уровня поражала. Даже ехидный Баркер стоял, раскрыв рот.

Но Богданов помнил лабораторию, огромные колбы и профессора Цукермана.

Четвертый Рейх был совсем не таким простым, патриархальным мирком, каким хотел казаться.

— Прошу вас! — Клейнерман театральным жестом пригласил землян войти. — Великий Учитель ждет!

Игорь шагнул через порог, за ним последовали остальные.

Глизе 581-g. Примерно в то же время
Входная дверь была заперта, но первым добравшийся до дома Осьминог воспользовался открытой форточкой высокого окна. Ловко запрыгнул туда, куда вряд ли бы добрался человек, грузно покачиваясь, завис на несколько секунд на раме, и провалился внутрь.

Когда Александр подошел к крыльцу, в замке что-то щелкнуло, дверь распахнулась. Головоногий отступил в сторону, придерживая дверную створку с видом заправского дворецкого. Забавный и трогательный.

Погребняк благодарно кивнул и переступил порог. Дверь тихо захлопнулась. Воцарился полумрак. Даже не смотря на кровавые сумерки снаружи, пришлось выждать несколько секунд, приучая глаза к сумраку внутри. Наконец, Александр проморгался и огляделся.

Дом выглядел скромно, но все, до чего дотягивался взгляд, было сделано с обстоятельностью и продуманностью, которую приписывали немцам. Александр всегда полагал, что этакая педантичность во всем как отличительная черта целого народа — придумка.

Конечно, существуют различные культурные традиции, но считать по этому поводу всех русских алкашами, или всех французов бабниками, казалось ему весьма наивным. Такая же штука была и с немцами. Но видя сейчас ту дотошность, с которой здешний хозяин организовывал свое жизненное пространство, Погребняк подумал, что немного ошибался. Какая-то доля истины в выделении «чисто немецких качеств» все же была.

Походя включая искусственное освещение, Александр принялся методично обследовать дом.

На первом этаже, помимо просторного коридора, обнаружилась кухня и необъятных размеров столовая. Еще за одной дверью расположилась кладовка. И везде был образцовый порядок.

Смазанные петли не скрипели, двери открывались легко и беззвучно. Массивная мебель была расставлена с какой-то геометрической точностью. Окна наглухо закрывали плотные кремовые шторы, на столе в столовой лежала белая скатерть, комоды и тумбочки укрывали такие же белоснежные салфетки. Диван и стулья с полотняной обивкой. Куча пылесборников, от которых на Земле давно отказались, и при этом — ни пылинки.

Кастрюли и сковороды начищены до блеска. В шкафах идеальный порядок. Каждая банка на своем месте. Посуда ровными рядами. И на кухне, и в столовой, даже в открытом серванте. Расставлено не так, чтобы красиво смотрелось, а так, чтобы удобно было взять.

Еще на кухне обнаружилась старомодная плита. Никаких универсальных варок или других приборов для приготовления пищи. Александр ухмыльнулся. Хорошо хоть не на огне готовят.

Задняя дверь оказалась не заперта. Она вела в гараж. Там стоял странного вида автомобиль с открытой кабиной на два сидения и открытым же кузовом, в котором при желании можно было перевезти пару здоровенных шкафов вроде того, что стоял в столовой.

Вот только того, за чем пришли, нигде не было. Погребняк вернулся в дом. Осьминог по-прежнему сидел под дверью, как оберегающая покой хозяина собака, лишь сухо щелкнул конечностями.

Александр подмигнул ему и направился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Узкий коридорчик наверху не выдерживал сравнения со своим собратом с первого этажа. Зато дверей здесь было значительно больше. Погребняк толкнул ближайшую. Наудачу. Повезло.

Небольшую спальню заливал красноватый свет из широкого окна. Легкие, полупрозрачные алые шторы и розоватые стены усугубляли эффект и спальня буквально тонула в красном.

Не включая освещения, благо, света здесь было достаточно, Александр обогнул внушительную кровать с коваными спинками и подобрался к гардеробу. Дверь шкафа была заперта, но ключ искать не пришлось. Он торчал прямо в замке, наводя на сомнение в собственной необходимости.

Александр взялся за ключ. Повернул, потянул. Дверь открылась так же беззвучно, как и все прочие. Гардероб только внешне казался древним. На поверку он либо был новым, либо имел постоянный уход и от нового не отличался. Хотя в музеях на Земле такие штуки хранились тоже с должным уходом, что не мешало им быть скрипучими и перекошенными.

Внутри ископаемого шкафа обнаружился весьма солидный мужской гардероб. Погребняк провел рукой по висящим на вешалках костюмам и хмыкнул. Оригинальностью и разнообразием стиля одежда не блистала, и, тем не менее, сказать, что вся она была одинакова, язык не поворачивался.

Так или иначе, надо было что-то выбрать, и этот выбор озадачивал. Надевать, что попало, было нельзя. Кто знает, какие тут традиции? Это для него тряпки из шкафа похожи, а для местных… Вот напялит он этот костюм, а тот окажется свадебным или наоборот траурным — то есть не на каждый день. И такая тряпка обязательно привлечет внимание. А лишнее внимание ему не нужно.

— И спросить не у кого, — пробормотал Александр.

«Опасность!» — взорвалось в голове.

Погребняк вздрогнул от неожиданности. Резко обернулся, ожидая увидеть незаметно подкравшегося Осьминога, но того не было. Ни за спиной, ни в комнате, ни на втором этаже. Просто импульс был настолько могучим, что достал на расстоянии сквозь балки и переборки.

Александр закрыл шкаф и вылетел из комнаты. Прикрыл дверь, бросился к лестнице и уже на верхней площадке замер, слыша через стук сердца легкий щелчок отпираемого замка.

Распахнулась и закрылась, судя по красному отсвету, входная дверь. Возникли и оборвались шаги. На мгновение установилась тишина и тут же разорвалась грубоватым человеческим голосом.

— Ах ты ж тварь! Совсем распоясались.

Внизу сухо щелкнуло.

Осьминог!

Не спрятался, не убежал…

Опережая мысли, Александр качнулся вперед, вылетая на верхние ступени.

Следующей мгновение растянулось на целую вечность, навсегда оттискиваясь в памяти трехмерной картинкой.

Осьминог возле лестницы у задней двери. Хотел спрятаться в гараже? Не успел?

Огромные грустные иконописные глаза смотрят с невероятным пониманием. Такое понимание не увидишь, оно случается в лучшем случае один раз в жизни. На мгновение.

Коридор, залитый желтоватым светом искусственной лампочки.

Мужчина посреди коридора. Невысокий, крепкий, коренастый, словно вросший в землю. Похожий на гнома-переростка. Лицо сердитое.

Ружье в руках мужчины. Старинное. Невозможное в реальном мире ружье. Два ствола, деревянный приклад. Только бирки музейной не хватает.

И щелчок.

Щелкал не Осьминог, как показалось вначале, щелкал взведенный курок.

«Нет!» — закричал Александр. Хотел закричать, но связки отказали, и он просто с тихим сипением сиганул через перила.

Поздно.

— Тварь, — повторил коренастый.

Толстый палец нажал на спуск. Оглушительно грохнуло. Осьминога откинуло назад. Тело головоногого ударилось о дверь и сползло на пол оставляя на двери влажные темные разводы.

Александр рухнул сверху на человека с ружьем. Хотел завалить, не вышло. Коренастый оказался невероятно крепок и равновесие удержал. Хотя явно не ожидал такого поворота.

Подчиняясь рефлексам, Погребняк ухватил рукой за ствол, выворачивая ружье в сторону, второй вцепился ближе к прикладу. Попытался вывернуть, вырвать оружие. Не тут-то было.

Опомнившийся мужик не говорил больше ничего, он сопел и с натугой тянул ружье на себя, норовя стряхнуть с него Александра.

Погребняк не жаловался на физическую форму, но мелкий коренастый фермер с Глизе оказался сильнее офицера Агентства с Земли.

Мужик рванул, тряхнул сильнее. Александр почувствовал, как разжимаются пальцы, упуская ружье. Затем последовал еще один толчок, в грудь. На этот раз пихали Александра. И, в отличие от коренастого, он на ногах не удержался. Отлетел на пол, стукнулся затылком. Дернулся было подняться одним рывком, но не смог. В грудь смотрело двумя стволами ружье. И если один из них отстрелялся, то второй по-прежнему оставался опасен.

— Ты кто? — голос немца звучал теперь не так грубо, скорее ошалело.

Что делать? Решение пришло само собой. Александр тяжело приподнялся на локте, включая экзосистему костюма, благодаря себя за предусмотрительность.

— Что молчишь? Говори, или стреляю.

— Я… — слово далось с трудом, — человек.

И Александр рванул вперед. Встроенный в костюм компьютер, предугадывая желание человека, сделал все как надо. Увеличенной подвижности хватило, чтобы успеть. Увеличенной силы — чтобы вырубить коренастого.

Погребняк подскочил, схватил противника за руку, выворачивая. Второй выстрел грохнул запоздало, свинец ушел в стену. Александр с хрустом вырвал из рук фермера ружье, видимо, сломав коренастому палец. Но тот не успел даже вскрикнуть.

Приклад с неприятным звуком врезался хозяину в челюсть. Немец пошатнулся и рухнул на пол. Александр остервенело пнул под ребра бесчувственное тело и кинулся к Осьминогу.

Тот лежал возле задней двери в темной луже и смотрел огромными своими глазюками, чуть ли не в самую душу заглядывал. Лежал без движения, лишь оттопыренное вверх щупальце чуть подрагивало, требуя контакта.

Александр упал на колени, посмотрел на рану. Смертельна она или нет? Как Осьминог устроен внутри Погребняк даже не догадывался, потому ставить диагноз не мог. Но выглядело существо паршиво.

— Что сделать? — спросил он. — Что надо делать? Чем помочь?

Щупальце обняло ласково, по-отечески коснулось затылка.

«Ничего».

— С тобой все в порядке?

В это хотелось верить, но веры не было. Ни в душе, ни в голосе.

«Да. Мой путь закончен. Понимание, сын неба. Новый этап».

Поперек горла встал ком, которого никогда там не было. Почти никогда. С юности. Александру казалось, что от года к году он становится жестче. Так откуда эта сентиментальность?

— Что ты несешь, сволочь головоногая? — проговорил он хрипло.

«Нет понимания».

Осьминог смотрел на человека с нежностью. Повинуясь неведомо откуда взявшемуся чувству, Александр сгреб существо в охапку, взял на руки, словно ребенка.

— Нет понимания? — бормотал он под нос, чувствуя накатившую жалость и отчаяние, чувствуя то, чего чувствовать не должен. — Ты же все понимаешь. Ты же путь прошел. Как же у тебя понимания не хватает?

Говорил, зная, что между пониманием и Пониманием пропасть, и образы, приходящие от Осьминога разные. Просто слово у людей на эти образы одно.

«Не надо болеть. Умирает только тело, но дух уходит. Новый этап. У Осьминога новый этап. У сына неба путь продолжается. Не надо болеть».

Щупальце соскользнуло с затылка, будто погладило. Крепко, по-мужски вцепилось в плечо. Будто подбадривая. Вцепилось с такой силой, что Александр с удивлением осознал: даже умирающий Осьминог сильнее обезоруженного человека, что валялся теперь без сознания в нескольких шагах от него.

— Почему же вы сами их не переломаете? Вы же можете. Физически вы сильнее. Сильнее и быстрее. Почему вы их просто не перебили? Еще тогда, когда они прилетели сюда? Почему не перебьете теперь? Вы же можете!

Конечность снова заняла привычное место.

«Ты все еще не понял. Нельзя обрывать путь. Ничей. Неправильно».

И в этом «неправильно» было столько силы и бессилия одновременно. Александр закусил губу и взвыл.

— Гуманист хренов!

«Нет понимания», — пришло еле различимо.

Щупальце безвольно сползло с затылка, скользнуло по спине. Глаза Осьминога еще казались живыми, но тело совсем обмякло.

— Сами не можете по лбу дать, потому сына неба придумали! — взревел Погребняк, чувствуя непоправимое. — Сволочи головоногие. Сволочи! Сволочи. Сволочи…

И он отчаянно сжал ставшее мягким и легким тело.

Тело, в котором не осталось жизни.

Тело, из которого, если верить местным приданиям, ушел куда-то вечно находящийся в пути дух.

1945 год, 14 февраля. Где-то в 50 километрах от Берлина
Шаги гулким эхом разлетались по коридору. Впереди маячила спина проводника. Хирт не знал его имени и не мог определить звания — человек был в штатском. Потому Август просто молча окрестил его проводником. Для себя. Проводник, оправдывая кличку, петлял коридорами, которые должны были вывести к кабинету фюрера.

Хирт сделал правильный выбор. Он понял это неделю назад, когда его, озябшего и измотанного, взяли свои же. Он не скрывал своего имени и звания, и потребовал кого-то из старших чинов СС. Говорить с кем попало, он отказывался. В результате, путем странного пинг-понга вместо старших чинов СС Хирт попал к шефу Гестапо.

Генрих узнал его, хотя видел всего раз. Август поразился и порадовался памяти Мюллера на лица.

Генрих выслушал его. И это решило судьбу доктора. Сейчас его вели на встречу с фюрером. Не с тем господином без имени, который занял место фюрера в Берлине, а с настоящим вождем Великого Рейха.

Коридор окончился неожиданно. Спина проводника просто еще раз завернула за угол и резко остановилась перед массивными дубовыми дверями.

— Подождите здесь, доктор, — попросил проводник таким тоном, что спорить стал бы лишь самоубийца.

Хирт молча кивнул и отступил к стене. Проводник скрылся за дубовой дверью. Его не было всего минуту, но Август почувствовал, как потеют руки, стискивающие заветную папку.

Проводник появился неслышно, как и исчез.

— Пройдите, фюрер ждет вас.

Проводник толкнул дверь, пропуская Хирта внутрь. Доктор переступил порог, чувствуя, как закрывается за спиной дверь, отрезая пути к отступлению. Не особо соображая, что делает, щелкнул каблуками, вскидывая руку.

— Хайль.

Вышло без особого энтузиазма, но с дрожью. Гитлер поднял на доктора уставшие глаза. Кивнул.

— Садитесь, гауптштурмфюрер.

Хирт прошел к столу и сел. Фюрер, напротив, поднялся из-за стола и сделал несколько шагов, заложив руки за спину. Август попытался встать, но был остановлен властным жестом.

— Скажите, гауптштурмфюрер, вы действительно можете сделать это?

— Что, мой фюрер? — глупо спросил Хирт, чувствуя непонятно откуда взявшуюся неловкость.

Гитлер замер и посмотрел на доктора, как на идиота.

— Вы действительно можете сделать человека бессмертным?

— Мы работали над этим, мой фюрер. Результаты исследований не достаточны для того, чтобы добиться бессмертия прямо сейчас, но несколько лет работы над этой темой, и я гарантирую результат.

Гитлер снова пошел вдоль стола. Добравшись до его края, развернулся в обратную сторону.

— Почему таких результатов не добились русские?

— Русские двигали исследования в ином направлении. — Август не заметил, как уходит неловкость, уступая место азарту ученого. — Кроме того, после прокола с Лениным… думаю, они просто боятся продолжать. Проект «ВИЛ» — провальный проект. Ленин никогда не выйдет из своего саркофага своими ногами. Он сохранит живость ума, но он лишен восприятия и возможности двигаться. Возможно, он уже свихнулся. Кто знает.

Гитлер замер и пристально посмотрел на Августа. Хирт почувствовал себя так, словно ему в душу заглянуло древнее чудовище.

— Значит, русские не способны?

— Да, мой фюрер.

— А вы можете?

— Дайте время, мой фюрер, и я гарантирую результат.

— У вас будет время, гауптштурмфюрер. — Гитлер нехорошо прищурился и вдруг усмехнулся. — Великие времена настают. Вскоре мы вознесемся над планетой, поднимемся выше богов и станем вечными. Дети Ариев сами станут Ариями.

Глаза фюрера блеснули.

— Оставьте доктора, — распорядился он. И Хирт понял, что их уже трое. За плечом стоял проводник.

По спине пробежал липкий холодок.

— Оставьте доктора, — повторил фюрер.

Проводник щелкнул каблуками.

«Оставьте». Этот вердикт Гитлер выдавал почти всем, кого приводили к нему. А абы кого к нему не приводили. Лишь два раза он сказал «нет». Лишь двух людей, за которых просил кто-то, он не взял с собой в вечность за пределами этой планеты.

Первым был Гиммлер, которому он не смог простить предательства. Второй стала Ева. «Она спит с клоуном», — сердито объяснит фюрер, давая понять, что разговор закончен. Клоуном Адольф называл того самого господина без имени, который был как две капли воды похож на него. Того самого господина, который заменял его теперь для всего мира, упиваясь рухнувшей хоть и ненадолго властью. Двойник заменил его не только для всего мира, для всей Германии и для всего рейха. Клоун заменил его и для жены. Почувствовала ли Ева подмену и решила, что альтернатива ее устраивает? Или попросту не заметила, что рядом с ней другой человек? Так или иначе, Адольф ее не простил. И Ева вместе с «клоуном» встретила старуху с косой в недрах бункера. Это было позже. В мае. Когда Адольф и те, кто удостоился вердикта «Оставить», поднялись над землей, облаками, богами и понеслись прочь от Земли. В вечную жизнь и богоподобие. Как оказалось позднее, богами сумели стать далеко не все. Бессмертие не так сладко, как его рисуют романтики.

Глизе 581-g. 33:52 с момента высадки
В огромном, удивительном зале с невероятно голубым небом, нарисованным на своде потолка, который подпирали десятки колонн, выполненных в виде множества рук, сидел маленький, в сравнении с этим величием, человек. Он сидел в большом, резном и внешне не слишком удобном кресле, которое больше всего походило на трон. Кресло это располагалось на возвышении, и от этого зал казался чем-то вроде храма, но бог в нем был не в виде икон, а самый настоящий, живой. Очень грустный. Но живой.

Адольф Гитлер сидел на троне и с печальным любопытством рассматривал людей, которые перешагнули порог его святилища. Он уже давно перестал чувствовать себя богом. Он просто перерос это понятие.

Но люди, пришедшие с Земли, с той самой Земли, на которой его постигло самое жестокое разочарование, и с которой ему пришлось бежать, все же заслуживали определенного интереса.

Нет, скучно ему не было. За столетия Адольф не растерял былой хватки. Ему хватало энергии, чтобы по-прежнему вникать во все сферы жизни своего Четвертого Рейха, двигать общество вперед. Именно вокруг него вращалась эта гигантская машина. Но только одно мучило Гитлера: он разучился удивляться. Все меньше сюрпризов приносила жизнь. Позади было столько всего… Столько борьбы, побед, поражений. И впереди их было еще не мало… Но, увы, какими предсказуемыми казались Адольфу все те события, которых любому другому человеку хватило бы на несколько лет беспокойных воспоминаний…

Сами по себе земляне мало волновали Великого Учителя. Этот визит тоже можно было предсказать. В конце концов, то, что сделал один, рано или поздно, сделает другой. Неразрешимых задач не существует. Кому, как ни ему, отцу своего народа, не знать этого. Немцы привыкли идти впереди, обгонять время. Вот и остальное человечество подтянулось к далеким звездам. Что же в этом странного?

Однако то движение, неясная суета и ажиотаж, которые возникли вокруг их появления, заинтересовали Гитлера. От этого повеяло… ах, чем-то таким знакомым, таким удивительно родным, что Адольф сознательно ослабил удила и позволил событиям идти своим чередом.

Пусть все идет, как идет! Пусть!

Интриги, это то, что делало Великого Учителя еще более живым!

У вечной жизни появлялся вкус только тогда, когда возникал риск ее потерять.

Великий Учитель смотрел на землян. Земляне смотрели на Великого Учителя.

У Баркера глаза вылезли на лоб. Боевой задор куда-то пропал. Конечно, встретить за двадцать световых лет от Земли — фашистское государство, это само по себе шок, но стоять лицом к лицу с таким привидением… слишком большое испытание для человека, хорошо знающего историю.

Японцы отреагировали на живого Гитлера по-разному.

Тут было больше профессионального интереса. Кадзусе рассматривал Адольфа с медицинской точки зрения. Человек, живущий несколько сотен лет, это феномен. Мацуме интересовал трон Гитлера, бортмеханик нутром почуял сложную аппаратуру. Да, Адольф Шикльгрубер был жив, но жил он вместе со своим креслом, подключенный к множеству особых и гениальных устройств, заменивших ему некоторые органы. Август Хирт в свое время отказался от бессмертия. И это то, о чем Великий Учитель сильно жалел… Гении рождаются не так часто, как бы этого хотелось.

Богданов перенес встречу легче остальных.

Он видел перед собой старого человека, но не воспринимал его как чудовище, подобно Баркеру, или как хитроумную головоломку, подобно братьям японцам. Гитлер был для Игоря чем-то вроде странного, невероятного экспоната. Пугающего, но… Богданов никак не мог справиться с ощущением, что между ним и Адольфом есть стекло, как в музее. Всю абсурдность ситуации, в которую они попали, Игорь воспринимал как-то отстранено, будто бы с позиции наблюдателя или игрока в какой-то странной игре, где ведущий дает ему вводную, рассказывает очень долгую предысторию. И только потом, после сигнала гонга, надо будет принимать решение. Вот тогда и начнется все самое интересное и сложное.

— У вас интересное лицо, — сказал Гитлер Игорю. — Подойдите ближе. Я не кусаюсь.

Космонавты подошли. Перед троном Адольфа стояли невысокие стулья.

— Садитесь. — Великий Учитель махнул рукой. Тонкая пергаментная кожа, через которую будто просвечивают кости, синие вены. Но при этом Гитлер не производил впечатления дряхлости.

— Очень интересное лицо. Я иногда рисую, правда, меньше, чем хотелось бы. Когда-нибудь я попробую написать ваш портрет. Все-таки вы первый пришелец на моей планете.

— Спасибо, если нужно позировать, я готов, — ответил Игорь, совершенно не зная как себя вести и что говорить. Да еще предупреждение офицера Бруннера…

— Не нужно. У меня хорошая зрительная память. Портреты, что висят в галерее у нашего фюрера, мои…

Баркер громко икнул, а потом спохватился и зажал рот ладонью.

Сухая бледная рука Гитлера взяла с небольшого столика, что стоял рядом, колокольчик. Мелодичный звон разнесся по огромному залу.

Тотчас, неведомо откуда, появился слуга. Возле каждого землянина возникла чашка с местным чаем.

— Люблю этот отвар. Местная травка, которая заменяет кипрей. Но не полностью, увы. На Земле осталось кое-что, по чему я скучаю.

— Что же?

— О, — Гитлер улыбнулся, — ничего сентиментального. Но кое-каких трав не хватает. Например, крапивы. Суп из свежих ростков этого растения невероятно полезен. Вы не пробовали?

— Когда-то давно. В детстве.

— Да-да. В детстве. Знаете, я, несмотря на возраст, помню все. Даже тот вкус, тот запах, который стоял на кухне, когда мама готовила этот весенний суп. Тут не растет крапива. Это, наверное, то немногое, что меня не устраивает в этом мире. В остальном, все в порядке.

Гитлер говорил спокойно. Неторопливо, как говорят все старики.

— Расскажите, как там Земля? Мне было интересно, до Берлина дошли американцы? — Адольф посмотрел на Баркера. — Вы же американец?

— Да… — Кларк в этот момент пробовал пить любимый отвар Гитлера и едва не поперхнулся, со звоном поставил чашечку на блюдце. — Но вошли не они… То есть не мы.

— А кто?

— Они. — Баркер покосился на Богданова. Потом непонятно смутился и покраснел. Японцы невозмутимо созерцали Великого Учителя.

— Значит все-таки русские. Да… — Гитлер на мгновение прикрыл глаза. — Как там Берлин?

— Берлин — это столица Германии, — как на уроке, ответил Игорь.

«Что я несу?..» — промелькнуло у Богданова в голове.

— Германии? — Адольф снова улыбнулся. — А как там Германия? Бросьте этот официоз, капитан. Расслабьтесь. Это просто частный визит. Думайте обо мне, как об обычном любопытном старике. Ролью Великого Учителя я уже насытился. Расскажите о своей Земле. О Германии. Что там… происходило, что происходит? Кто у власти? Кто в Рейхстаге?.. Если он, конечно, еще цел.

— Президентом Германии сейчас является Генрих Али-Масур. Но национальные правительства не играют такой роли в мировой политике, как раньше. Сейчас все самые важные решения принимаются в ООН.

— ООН? Что это?

— Организация Объединенных Наций.

— Кажется, припоминаю. Об этом говорили еще в сорок втором. Абсурдная идея. Неужели она работает? А этот Али-Масур? Араб?

— Ну… — Игорь пожал плечами. — Да. Но, кажется, по отцовской линии… Он гражданин Германии.

— Моя бедная страна, бедная страна… — Гитлер покачал головой. — Бедная, бедная…

Он надолго замолчал, глядя в сторону большого окна. Такого же, как в кабинете фюрера.

— Могу я спросить? — поинтересовался Богданов.

— Да, конечно… Что угодно.

— Полет… То есть, как вы оказались на этой планете? У нас не сохранилось никаких данных о том, что Германия имела свою космическую программу. Первые полеты начались только в шестидесятых годах двадцатого века.

— В шестидесятых? — Гитлер хмыкнул. — Надо же… Даже тут мы были впереди. Вы хотите знать, как это было? Я расскажу. Его звали Вернер фон Браун…

1939 год, март. Остров Узедом. Центр разработки ракет. Военная база Пеенемюнде
Ракета.

С жидким огнем вместо крови. Холодным разумом микросхем постигающая пространство. Готовая объять его. Сжать. Скрутить внутри себя и исторгнуть, оттолкнувшись от него далеко-далеко. В пустоту.

Глубокую, зияющую, бездонную пустоту.

Такую, как он ощущал сейчас.

Вернер фон Браун стоял у окна и смотрел сквозь стекло, не видя пейзажа по ту сторону.

В душе была пустота. В пустоте металось отчаяние.

Не будет никакой ракеты. Никто не полетит к звездам. Все напрасно.

Напрасны эксперименты, начиная от неумелых детских попыток в Берлине, и на острове Шпикерог. Напрасно Карл лишился возможности ходить, лишился нормальной жизни. Пусть даже у несуразного гения в нелепых очках и с вечно засаленными волосами никогда не было шансов на нормальную жизнь, но, по крайней мере, он мог бы ходить, а не вертеть колеса инвалидной коляски. И все это зря.

Зря Вернер грыз неподдающуюся физику и математику, вытягивая ничего не значащие оценки. Зря учился с абсолютно фанатичным рвением. Зря вступил в СС, чтобы защитить докторскую без обсуждения.

Стоило ли становиться самым молодым доктором технических наук в Германии, рваться вперед, строить карьеру, возглавлять лабораторию, запускать с Риделем «Макса и Морица»… Смешная шутка — две убийственные ракеты, прозванные в честь двух комиков. Обхохочешься.

Стоило ли производить впечатление на фон Фрича, получать гранд в двадцать миллионов на новые разработки? Стоило ли достигать поста технического директора, чтобы в конечном итоге все рухнуло?

К чему? Чтобы в один злосчастный день к нему пришел один ничего не смыслящий в его работе человек и волевым решением сломал крылья и скрутил руки?

Один человек. Казалось бы — пустяк… но человека звали Адольф Гитлер, и одним словом он урезал бюджеты и закрыл половину проектов.

Видимо, детской мечте не суждено было сбыться. Вернер всеми силами рвался в космос, а фюреру нужны были ракеты для войны. Да и в их надобности после довольно резкого разговора Гитлер усомнился. А разговор вышел резким. Браун играл с огнем, шел по краю, рискуя потерять не только финансовую поддержку и пост.

— Вернер.

Фон Браун обернулся. Курт сидел в инвалидном кресле, в нескольких шагах от него. Коляска была хорошо смазана, и Кляйн умел подкатывать абсолютно тихо. Интересно, как давно он здесь?

Вернер посмотрел на соратника. Спокойно, ровно. Это он умел. Какой бы апокалипсис не грохотал внутри, внешне фон Браун оставался абсолютно спокоен и непроницаем. Железный человек. Для других, не для самого себя. Что происходит с ним на самом деле могли догадываться лишь близкие.

Кляйн мог. Да и тот терялся под ничего не выражающим взглядом и спокойным лицом.

Карл не выдержал, растерянно отвел взгляд, потер ладони и хрустнул костяшками пальцев. Невзрачный гений делал так всегда, когда волновался или чувствовал неловкость. Вернер не помнил, был ли этот жест у Кляйна с самого начала, или он приобрел его позже, после того как потерял возможность ходить.

— Что-то случилось? — осторожно поинтересовался соратник.

— Случилось, — не стал скрывать фон Браун. — Сегодня я имел честь познакомиться с первым человеком страны. И этот человек закрыл наши программы.

В голос просочилась злость и едкие нотки. Вернер замолчал, стиснув зубы.

— Ну, это же не конец света, — попытался подбодрить Карл. — Ничего, все как-нибудь образуется.

Попытка не помогла, только разозлила еще больше.

— Как-нибудь! — Вернер постарался подавить ярость, но вышло не лучше, чем у Кляйна его успокоить. — Как-нибудь. Тебе легко рассуждать, сидишь тут как у Христа за пазухой: жрешь, пьешь и работаешь в тишине, в свое удовольствие. Ни забот, ни хлопот.

Он осекся. Кляйн потер ладони и хрустнул костяшками.

— Ни забот, ни хлопот, — глухо повторил он. — Все верно. Сижу здесь, как… Знаешь, я бы с удовольствием встал и побегал.

Карл отвернулся. Вернер почувствовал себя еще паршивее.

Они не расставались с тех пор, как неудачно запустили ракету на Шпикероге. Поправившись, Кляйн какое-то время пытался встать. Врачи говорили, что это невозможно, но Карл не оставлял надежды. Старался. Долго. Пока не сдался.

Медики оказались правы. Научиться ходить заново калечный гений так и не смог. Осознав всю тщету попыток, Карл замкнулся еще больше, хотя казалось больше уже некуда. Вернер переживал за приятеля, утешая себя лишь мыслью о том, что время лечит.

Мысль была верной. Со временем прошло и это. Кляйн смирился, немного ожил. Достаточно для того, чтобы существовать и плыть по течению. Не достаточно для того, чтобы жить в полную силу, самостоятельной жизнью. Карл Кляйн превратился в тень Вернера фон Брауна.

Вернер таскал его за собой всюду. Кляйн был посвящен во все его проекты. Более того, участвовал во всех этих проектах. Но прав никаких не имел. Для окружающих, он либо не существовал, либо существовал в жизни Вернера как любимая собака. Всегда рядом, при этом не фигурируя ни в одном документе. Впрочем, о реальном положении дел знали единицы.

Такой расклад всех устраивал, но напоминать об этом Кляйну — было ударом ниже пояса. Жестоко и низко.

— Прости, — извинился Вернер. — Не хотел тебя обидеть.

— Все в порядке, — робко улыбнулся Карл, снова поворачиваясь к другу. — Я тот, кто я есть. Чего уж…

— Я, правда, не хотел.

— Забыли. Давай лучше о деле.

— О деле. — Вернер провел рукой по лицу. — О деле… Приехал фюрер, посмотрел на разработки и не впечатлился. Не знаю, что ему рассказали о нашей работе, чего он ждал здесь увидеть, но он не впечатлился. А от его впечатления зависит все.

— Не стоит так, Вернер. Он думает о стране, о народе, обо всем. Мы с тобой мыслим в рамках нашей узкой области. Он — значительно шире. Лучше подумай о другом пути.

— Другой путь? В этой стране я попробовал единственный возможный путь и уперся в тупик, Карл.

— Ты шел в лоб, попробуй в обход.

— Что? — опешил фон Браун.

Кляйн потер ладони и привычно захрустел пальцами. Вернер вдруг, напротив, успокоился. Мысль, посеянная Карлом, уже двигалась вперед, обрастая подробностями.

Он пошел в обход. Крупномасштабные работы по ракетной тематике продолжались полулегально, под прикрытием Шпеера вплоть до сорок третьего года. В сорок третьем фюрер вновь заинтересовался ракетчиками, и ему предоставили такие результаты, что Пеенемюнде мгновенно получил статус самого важного объекта.

Многие шептались про секретное оружие Гитлера. Разговоры были не беспочвенными. Вот только Фау-2 по сравнению с настоящей секретной разработкой выглядела новогодней шутихой.

Вернер фон Браун не разменивался на мелочи и оставался верен себе и своей мечте. Он все еще хотел полететь к звездам. «Оружие возмездия» было для него второстепенным проектом. Мелкой костью, которой можно было отмахнуться от сильных мира.

Подачка была рассчитана на не самых умных людей. И тот же Шпеер, покрывавший ракетчиков, заглотнул эту подачку, счастливо брызнув слюной. Можно было предположить, что ее схватит и фюрер, особенно если учесть, кто и как будет преподносить ему информацию. Но Гитлер был далеко не глуп. Заинтересовавшись Фау-2, он копнул глубже и разузнал все. И о проектах фон Брауна, и о реальных достижениях, и о его гениальном приятеле-калеке.

На фон Брауна было составлено настолько подробное досье, что родная мать, должно быть, знала о нем меньше. Фюрер теперь знал больше и сделал определенные выводы. Неприятные для фон Брауна и фатальные для самого Гитлера. Впрочем, тогда об этом никто не догадывался.

Глизе 581-g. 33:05 с момента высадки
Немец застонал и пошевелился. Грубоватое лицо исказила гримаса боли.

Александр не без удовольствия смотрел, как тот открывает глаза, видит перед собой вырубившего его человека, осознает, что руки и ноги связаны.

Коренастый увидел и осознал. Переменился в лице. Глаза стали растерянными, испуганными, наполнились непониманием. Александр сидел на притащенном из столовой стуле и наблюдал.

Пленник выглядел паршиво. Удар прикладом получился удачным: челюсть, скула, висок — половина лица у фермера посинела и отекла. На губах темнела запекшаяся кровь. Пальцы перетянутых веревкой рук слушались плохо.

Но жалости к нему Погребняк не испытывал, скорее наоборот.

— Кто вы? Что вам нужно? — выговор у немца был странный.

Язык отличался от знакомого немецкого, отдавал какой-то архаикой. Да и поврежденная челюсть давала о себе знать.

— Вопросы буду задавать я, — спокойно отозвался Александр.

Внутри все кипело, тем приятнее было сохранять внешнее хладнокровие. Он поднялся со стула, подхватил связанного подмышки, помог подняться и усадил на стул. Сам встал напротив.

— А ты будешь отвечать, — закончил он. — Понятно?

Фермер кивнул и снова сморщился. Да, удачно прилетел приклад.

— Как зовут?

— Гюнтер.

— Хорошо, Гюнтер. Для начала неплохо. — Погребняк с хрустом размял пальцы.

Немец заерзал, напрягся, словно хотел порвать веревки.

— Зря стараешься: веревка из твоего гаража. По-моему, очень неплохая.

Александр подошел ближе, медленно склонился к коренастому. Фермер дернулся и затих. Он не понимал, Александр точно видел это, не понимал, что происходит и почему это происходит с ним, в его доме.

— Страшно? — шепнул Погребняк в самое ухо. — Не бойся. Если будешь слушаться, больно не будет.

— Что вы хотите от меня? — голос немца по-прежнему звучал грубовато, но теперь в нем на самом деле сквозил страх.

И этот напуганный, ничего непонимающий мужик застрелил его Осьминога. Зачем? Тоже от непонимания или из страха? Александр сжал кулаки, чувствуя, что хочет убить немца.

— Сначала ответишь на пару вопросов, — сухо произнес он. — Потом посмотрим. Возможно, поможешь. Потом я тебя отпущу.

Пленник снова кивнул. Видимо, понимание перспектив его немного успокоило. Скотина.

— Зачем ты его убил? — спросил Погребняк как можно мягче.

— Кого? — пленник удивился. Кажется, вполне искренне.

— Осьминога.

Александр посмотрел за спину пленнику. Туда, где все еще лежал мертвый Осьминог. Как их хоронят и хоронят ли, он не знал, потому просто укрыл тело скатертью. Немец видеть труп не мог, но понял, о чем речь.

— Это животное. Дикое животное, и оно забралось ко мне в дом.

— Он не животное. Они разумны. Они не убивают вас. Почему же вы?..

— Нет у них никакого разума, — замотал головой Гюнтер. — Да они что-то лопочут, даже поддаются дрессировке, но причем же здесь разум?

Погребняк посмотрел на немца со злостью. Тот в самом деле не понимал. Или очень хорошо прикидывался.

— Они животные, — уверенно повторил немец. — Есть хорошие животные, которых приручили. Есть даже очень хорошие. А есть дикие. Дикое животное проникло в мой дом, я его застрелил. Что в этом такого?

— Кто из вас животное, мы еще разберемся.

— Вы не можете так говорить, — возмущение Гюнтера было настолько сильным, что он, кажется, даже забыл про страх. Приосанился. — Я сын ариев.

— Арии? — Погребняк театрально вскинул бровь.

— Арии — высшая раса. Дети богов. Те, что спустились с неба с Великим Учителем и построили Четвертый Рейх. — Немец говорил, словно учитель, вдалбливающий нерадивому школяру прописные истины. — Мы, родившиеся здесь, их дети.

— Выродки, значит, — нехорошо улыбнулся Александр.

Гюнтер подавился словами, на Погребняка поглядел совсем напугано, ничего не понимая.

— Кто вы?

— Человек, — уверенно ответил Александр. — Уроженец Земли. Офицер Агентства. Специалист по контактам с внеземными цивилизациями.

Александр чеканил пугающе холодно, слова отлетали, как срывающиеся с крыши сосульки. И каждое такое слово-сосулька попадало в цель.

Он снова улыбнулся.

— Это прикрытие. На самом деле, никаких специалистов по контактам не существует. Даже батальон эфемерных инопланетян меньшее зло, чем один возомнивший о себе что-то человек. Возомнивший, что он, например, сын каких-нибудь древних гигантов. Или что он может изменить мир. Или что мир, вокруг него, несовершенен… Много разных «или»…

«Не раскрывать себя и Агентство, — вспомнил он инструкции майора. — А пошли бы вы, дорогой майор, в жопу вместе со своим Агентством и всем человечеством. Инструкции у них. Что вы знаете кроме своего кабинета? Ничего. А даже если и знаете, то на бумаге или в голографии».

Того, что здесь происходит, не знал никто. Никто не мог даже угадать в самых смелых фантазиях.

Так что все инструкции закономерно летят к чертовой матери. А если кто-то хочет побороться за чистоту выполнения приказа — милости просим на Глизе.

Александр жестоко оскалился.

— Видите, я вполне искренен. Надеюсь получить от вас столь же искренний ответ.

Немец на искренний ответ был, кажется, не способен. Он сидел с открытым ртом и таращил на Александра ставшие круглыми, как у совы, глаза.

— Это вторжение? — спросил он, наконец.

— Дружеский визит.

— Я не буду ничего говорить.

— Будешь, — спокойно и уверенно сказал Александр. — Я знаю кто вы и откуда. Теперь я хочу знать, когда вы сюда прилетели. Чего хотите. Чем живете. Я хочу знать, где мои коллеги, которых увезли прямо с корабля. Или хотя бы, где они могут быть. Хочу знать, как устроен ваш город. Он один, или их несколько? Хочу знать, чего от вас ждать.

— Я не стану отвечать, — перебил Гюнтер.

Погребняк опасно улыбнулся, пожал плечами.

Говорить ничего не стал, просто обошел связанного и пошел по коридору. В гараже щелкнул выключателем и приступил к осмотру. На поиски ушло немного времени. Минут семь, не больше. Александр вернулся в дом с молотком, плоскогубцами и клещами.

Он был обстоятелен и неспешен. Зачем торопиться? Болевой порог у каждого свой, а вот страх в ожидании боли у всех одинаковый. Ожидание, что будет больно, порой невыносимее, чем сама боль.

Александр сложил инструмент прямо на пол, предварительно погремев им за спиной у Гюнтера. Зашел в гостиную, взял там второй стул и вернулся к немцу. Тот сидел с непроницаемой физиономией, но в глазах метался страх. Очень хорошо.

Погребняк поставил стул напротив пленника, улыбнулся связанному и снова ушел, не сказав ни слова.

С кухни вернулся с табуреткой. Чуть отодвинул пустой стул, установив табуретку между ним и тем, на котором сидел Гюнтер. Аккуратно, словно от этого зависела вся дальнейшая жизнь, выложил на табурет молоток, клещи и плоскогубцы. Полюбовался на железяки, улыбнулся немцу мягко и открыто.

— Ты у меня заговоришь, — протянул ласково. — Кстати, у тебя ножовки нет? А то я не нашел.

Немец судорожно сглотнул, но не ответил.

— Жаль, это ускорило бы процесс. А то времени нет.

Александр потянул пленника за связанные руки, уложил кисти на край табуретки и взял плоскогубцы.

Гюнтер дернулся. Погребняк придержал его за запястье. Металлические губки плоскогубцев сомкнулись на мизинце правой руки. Александр медленно с извращенным удовольствием поднажал на ручки.

— Этот толстый поросенок целый день хвостом вилял, — напел он. — Этот толстый поросенок спинку об забор чесал. Гюнтер, у вас есть дети?

Губки сжались сильнее. Немец не выдержал и заорал. Грубое лицо его побледнело.

— Ля-ля-ля-ля-ля-ля-лю, поросяток я люблю. Подпевайте, текст не сложный.

Плоскогубцы разжались, выпуская изувеченный палец. Немец сидел белый, как скатерть. В глазах бушевали боль и страх. Истинно арийский дух, значит. Посмотрим.

Погребняк перехватил инструмент.

— Ну что, будем разучивать песню дальше, или вы мне что-то хотите сказать?

Немец смотрел зло и молчал. На лбу его выступили капли пота.

— Вы думаете, Гюнтер, у меня не было практики? Вы ошибаетесь. Мне признания подписывали. «Я такой-то, такой-то, сим удостоверяю, что являюсь пришельцем с планеты тра-па-та-па-та…» Думаете, они были пришельцами?

«Не раскрывать себя и Агентство», — снова возник в голове голос майора. Александр усмехнулся, продолжил:

— Нет, это миф. Не было на Земле никаких пришельцев. Никогда. Просто людям друг с другом тесно, просто людям приходят в голову вредные идеи, потому нужны, очень нужны инопланетяне. А где их взять, а, Гюнтер? А я вам скажу честно: я их сам делал. При помощи нехитрого инструмента.

Металлические губки обхватили безымянный палец. Александр надавил. Пока не сильно, но болезненно. Не надо резкой боли. Боль должна приходить медленно, постепенно. И оставаться надолго.

— Из вас, так и быть, инопланетянина делать не будем. Но вы мне все расскажете. Да?

Немец мотнул головой. Погребняк сжал ручки инструмента.

— Этот толстый поросенок носом землю ковырял, — напел он. — Этот толстый поросенок… что-то там нарисовал… Черт, слова забыл.

Гюнтер изгибался, стиснув зубы. На этот раз сдержался. Крика не было, только стон сквозь стиснутые челюсти. Сын ариев либо имел невероятный болевой порог, либо железную волю. Впрочем, ломалось и то, и другое. Вопрос времени.

«Открой!»

Образ пришел извне. Резкий, неожиданный. Александр вздрогнул и посмотрел на накрытого скатертью Осьминога. Тело лежало все там же, все так же. Мертвее мертвого. Погребняк перевел взгляд на немца, но тот, кажется, ничего не слышал кроме боли и страха.

— Ля-ля-лю, — пробормотал он, откладывая плоскогубцы и поднимаясь.

Неторопливо подошел к двери. Прислушался. Никто не стучал и образы больше не приходили, но по ту сторону явно стояло что-то живое. Знало, что Александр его слышал, ожидало чего-то.

Погребняк отпер замок и распахнул дверь, впуская в дом вечный закат и влажный ветер.

На пороге стоял головоногий. Еще двое ждали у него за спиной, на ступенях крыльца. Вроде бы именно этих он видел там, на краю сада. Существо смотрело огромными, тоскливыми, как у идущей на бойню коровы, глазюками.

Александр чуть наклонился вперед, предлагая контакт.

Существо поколебалось. Затем вскинуло щупальце и обхватило его затылок. Не так как Осьминог. Жестче, грубее.

«Здесь уничтожили Жизнь. Оборвали путь. Мы забираем тело».

— Хорошо, — кивнул Александр, отступая в сторону.

Существо, что стояло впереди тоже качнулось, освобождая дорогу. Двое других поспешно вошли в дом. В развалку двинулись по коридору. Александр запоздало вспомнил, что коридор перегорожен стульями и пленником, но головоногих это, кажется, совсем не трогало. По балкам они скакали не хуже чем по деревьям.

Через минуту они вернулись обратно к выходу. Унося с собой тело Осьминога. Скатерть, которой Александр укрыл труп, осталась лежать у задней двери.

Немец наблюдал за происходящим с возросшим ужасом.

«Ты сын неба?» — спросил головоногий.

Вопрос прозвучал нейтрально, но ответ был важен. Александр чувствовал это.

— Я не знаю, — сказал он.

«Нельзя обрывать путь. Неправильно», — констатировало существо.

— Я знаю, — тихо ответил Александр. — Его путь не был прерван. Его путь закончился. Дух ушел.

«Ты не можешь знать».

— Я знаю. Он сам мне сказал.

Головоногий поглядел на связанного немца. Гюнтер растерял остатки понимания, на лице его читалась паника.

«Нельзя обрывать путь. Ничей. Неправильно», — повторило существо.

— Хорошо, — кивнул Александр. — Я не стану.

В глазах существа появилось что-то, будто потеплело, будто лед растаял. Двое с телом Осьминога уже стояли внизу у крыльца.

«До свидания, сын неба», — возникло в голове.

Щупальце соскользнуло с затылка. Мягче, чем легло. Александр не успел ни спросить, ни ответить. Головоногий вперевалку скатился по ступеням, и троица смешно заковыляла прочь. Через поле, через сад. Туда, куда не ходили люди.

«Хорошие прирученные животные» возвращались в «дикий» лес. Зачем? Александр не знал, но это незнание не пугало.

Он закрыл дверь и повернулся к немцу. Гюнтер был напуган едва не до мокрых штанов.

— Может, вернуть их? — спросил Александр, прекрасно зная, что говорит ерунду, что никто не вернется и никого никуда не утащит. — Пусть они и тебя заберут. Или поговорим?

Немец дернулся, как от удара.

— Я простой фермер, — жалко пробормотал Гюнтер. — Я же не знаю того, что вам нужно.

— Расскажи то, что знаешь. Остальное додумаем. Мне же ничего не нужно. Я просто заберу своих людей, и мы улетим. Навсегда.

Гюнтер с ужасом посмотрел на дверь.

— Спрашивайте.

Глизе 581-g. 36:45 с момента высадки
Беседа была долгой. Адольф много спрашивал, и точно так же многое рассказывал. После того, как стало ясно, что технических подробностей их космической индустрии Гитлер не знает, а может быть, не хочет раскрывать, японцы заскучали.

— А как вы преодолели проблему психологического давления в полете? — спросил Богданов.

Двое парней перегрызли друг-другу глотки из-за скафандра в нескольких астрономических единицах от Земли, а фашисты сумели на допотопной технологии улететь за двадцать световых лет и уцелеть. Каким образом?

— Что? — Гитлер удивленно поднял седые брови. — Проблему чего?

— Давления на человеческую психику. Вокруг пустота. Замкнутое пространство корабля. Одни и те же лица. Полет же очень долгий…

— Долгий, — согласился Гитлер. — Это был очень долгий полет. Многие умерли, так и не увидев нашей новой родины. Но то, о чем вы говорите, было лишь одной из множества трудностей, которые нам предстояло преодолеть. И мы были готовы!

Адольф привстал, сервоприводы кресла опасно скрипнули.

— Давление, вы говорите? Жаль, многие из моих генералов не дожили до нашего разговора. — Гитлер развел руки в стороны, словно поддерживая невидимую огромную сферу. Теперь он смотрел куда-то вверх, но не на потолок, нет, выше. И Богданов понял, как человек такой заурядной внешности стал одним из могущественнейших мировых лидеров. — Жаль, мои солдаты не смогут рассказать вам, что такое настоящее давление. Когда самолеты врага сбрасывают на вас многотонные бомбы, мешая с землей живых и мертвых. Когда вы дрожите в окопе, ожидая, что с первыми лучами солнца прозвучит сигнал к атаке и все, что у вас есть, это пять выстрелов из Г-98 и блестящий штык! Или когда после метеоритной шрапнели надо заделывать дыры в отсеках, из которых со свистом выходит драгоценный воздух. Вот что такое давление! Когда вы знаете, что должны войти в двигательный отсек, с которого сорвало защитный кожух, получить свою дозу радиации и умереть от лучевой болезни! Но сделать, сделать свое дело! Вот что такое давление! А те пятеро слабаков, которые застрелились в своих каютах, просто не были немцами. Мы знали, что впереди нас ждет новая вершина. Мы верили! Верили в наш Рейх. И в душах не было места страху, слабости и истерике! Вот оно, воздаяние за лишения, вот оно! — Он резким, рваным жестом указал на окно, где над горизонтом поднимался красный диск Глизе 581. — Вечный восход Четвертого Рейха!

Было видно, что эта вспышка эмоций тяжело далась Великому Учителю.

Гитлер сел обратно в кресло. Выдохнул разочарованно:

— Ваше человечество погрязло в удобствах. Мягко спит. Сытно ест. Нет, я не хочу сказать, что народ должен голодать и спать на соломе. Я слишком хорошо помню Веймарскую республику, чтобы быть таким наивным. Нет, нет. Обязанность лидера, обеспечить свой народ всем необходимым. Иначе он не достоин править. Но долг, великий долг лидера, состоит в том, чтобы пинками и розгами гнать людей вперед! Ибо они слишком легко превращаются в ленивых свиней. В свиней.

— Мы не превратились в свиней, мы вышли к звездам, — ответил Богданов тихо.

— Да? А мы сделали это несколько веков назад.

— Вы просто бежали…

— Да, — Адольф кивнул. — Бежали. Бежали с Земли, которая не смогла принять величия нашего духа.

— Это концлагеря-то? — неожиданно зло спросил Баркер.

Великий Учитель смерил его долгим взглядом, а потом ответил жестко:

— И это тоже. Вы сказали, человечество объединилось и благодаря этому освоило Солнечную систему? Вышло к звездам? Вы всего лишь развили те идеи, которые были озвучены еще в мое время. Вся ваша медицина обязана такому мяснику, каким был доктор Менгеле! Вы говорите, что теперь ваше общество свободно? Вы стерли все границы? Не есть ни эллина, ни иудея? Как похвально. Клерикалы должны быть в восторге! Но я думаю, что даже им не было дано торжествовать достаточно долго. Религия ведь не играет главенствующей роли в вашем мире? Не так ли? Вы еще не превратили ее в балаган? Может быть, показываете таинство души, как каких-нибудь девок с Флюндерштрассе? Попы еще не освещают деревенские сортиры? А что с третьим полом? Вы уже разрешили этим мужеложцам жить друг с другом по закону? Воистину, торжество свободы. Воистину, ради этого, наверное, стоило жить и бороться с такими, как я. Где те достижения, которыми вы могли бы гордиться? Звезды? Планеты? Для чего? Где города, где сады? Выгребли Землю и теперь вгрызаетесь в Марс? Жрете Венеру? О! Человечество превратилось в банду землероек! Какой успех! Земляные черви вышли к звездам! Свобода, говорите? Объединенные Нации? Я слишком долго живу на свете, чтобы поверить в эту выдумку! Свобода? Что это? — Гитлер дунул на ладони. — Вот она, дым, иллюзия, которой, как ослика морковкой, поманили всех тех, кто считает себя победителем! Но для чего? Чтобы окунуть в грязь! Нет, нет! Я слишком старомоден и подозрителен. Никто не окунал вас в дерьмо. Вы сами с превеликой радостью забрались в него! Человечество, подобно сытой свинье, стоит в загоне и жрет, и гадит! Но кто-то придет и зарежет ее. Так поступают со всеми свиньями.

Он откинулся на спинку кресла. Тяжело вытер мокрый лоб.

— Да, я не прячусь. Мы гнали людей на убой. Но мое время было временем титанов! Героев, а не жирных хрюшек и трусливых землероек! Что вы сказали? Психологическое давление? В мое время не знали такого слова. В мое время знали слово — приказ! Долг! Подвиг! Где ваш героизм? Где ваш подвиг? Ткнуть в нужную кнопку, когда прозвенит звонок? Нажать на рычажок, чтобы получить еду? Крысы в вольере у Цукермана могут больше. Мы гнали людей перед собой, через ужас и страх. Но впереди были вершины истинного духа… А теперь…

Гитлер махнул рукой на землян и замолчал. Было видно, что ему трудно говорить.

— Концлагеря, — тихо и упрямо повторил Баркер. — Все, что вы говорите, было бы верно, если бы за вами не стояли штурмовики с закатанными рукавами. Если бы по улицам Берлина не ездили душегубки. Если бы не было коллекций из черепов и абажуров из кожи замученных людей. Вершины духа невозможно даже разглядеть, из-за того, что их застилает дым сожженных деревень и копоть крематориев. За вами стоят чудовища, Адольф. Чудовища!

Наступила тишина.

Гитлер довольно легко перенес эту тираду, он, подперев подбородок ладонью, смотрел на вскочившего и покрасневшего Баркера. Тот чуть смущенно кашлянул и сел на место.

— Чудовища? — переспросил Гитлер. — А вы смеете думать, что за вашими спинами они не стоят?

Он выжидающе посмотрел на американца, но Кларк, видимо, израсходовал свой запас ораторских способностей и промолчал. К тому же, придумать достойный ответ на эту странную фразу было довольно трудно.

— Ну что ж. Спасибо за интересную беседу, господа. Не смею вас больше задерживать. Мне было любопытно поспорить с вами, герр Баркер. Всего хорошего… — Адольф отвернулся к окну.

За спиной космонавтов неслышно распахивались огромные створки.

— Сколько нас еще будут держать в заключении? — спросил Игорь.

Гитлер озадаченно покосился на Богданова.

— Это не в моей компетенции, капитан. С такими вопросами вполне может разобраться наш фюрер.

Когда они вышли Баркер придержал Богданова за рукав.

— Игорь, все, что сказал я, должны были сказать ему вы…

И он пошел дальше, оставив капитана в растерянности.

Глизе 581-g. 38:10 с момента высадки
В огромном, удивительном зале с невероятно голубым небом, нарисованным на своде потолка, который подпирали десятки колонн, выполненных в виде множества рук, сидел маленький, в сравнении с этим величием, человек. Гитлер чувствовал себя прескверно. На улице собирался дождь, и дышать было трудно. Он смотрел в большое окно, подкатившись на своем подвижном троне вплотную к толстому стеклу. Отсюда, с высоты, он хорошо видел город и далекие джунгли. На горизонте вскипали черные облака, сквозь просветы прорывалось темно-красное солнце.

— Вагнер… — прошептал Адольф. — Это Вагнер…

— Что? — Стоявший позади фюрер не расслышал.

— Там. — Гитлер кивнул в сторону горизонта. — Это настоящий Вагнер. Настоящий. Смешение красок, приближение бури. Чувства. Знаете, Дитрих, я не спросил у них одну интересную штуку.

— Какую же? — По лицу фюрера пробежала едва заметная гримаса.

— Мне интересно знать, похоронили они Ленина или нет?

— Это… Если не ошибаюсь, политик Земли?

— Не только… — Гитлер вздохнул.

— Ваша встреча была продуктивной?

— В каком-то смысле, — Адольф поднял сухую тонкую руку, посмотрел на свет. Пальцы заметно подрагивали. — Я убедился в справедливости своих опасений. Это тоже результат.

— То есть?

— Мы совершенно справедливо покинули Землю. Жалею я только об одном, что мы не смогли забрать с собой всю Германию, чтобы не оставлять ее в этом свинарнике. Не обрекать ее на позор. Как же мне хочется взять ее, всю, целиком. — Адольф вытянул перед собой руки, словно держа что-то большое и тяжелое. — Взять всю Германию и перенести сюда. Эти леса, поля и реки… Рейн весной. Озера Баварии. Как мне не хватает ее. Моя бедная страна.

Фюрер деликатно кашлянул. Старик делался все сентиментальнее и сентиментальнее. Понять это Дитрих, конечно, мог, но все же такая черта сильно мешает политику.

— Земля под властью жидов и арабов, — после некоторой паузы грубовато сказал Гитлер, иногда ефрейтор просыпался в нем. — Там правит бал жажда наживы, алчность. Люди позабыли о своем предназначении. Возятся в грязи, как животные. Жрать, гадить и предаваться похоти. Вот все, что они могут. Больше ничего. Думаете, они прилетели сюда, потому что тянулись к звездам? Нет. Они ищут природные минералы. Матушка Земля уже больше не удовлетворяет их жадного брюха. Скоты, скоты…

Гитлер снова замолчал, но ненадолго.

— То, что мы покинули Землю, есть великое благо для нашего народа. Мы должны быть счастливы здесь!

Фюрер подошел ближе.

— Но нет ли в их визите некоего знака?

Гитлер удивленно покосился в его сторону.

— Я не впадаю в мистику, — поспешно заверил его Дитрих. — Но…

— Это очень отрадно, — перебил его Адольф. — А то я уж подумал, что рядом со мной стоит Гиммлер.

И Великий Учитель засмеялся трескучим старческим смехом.

Фюрер сдержанно улыбнулся.

— И все же… Не кажется ли вам, что мы должны, — фюрер выдержал паузу. — Вернуться.

Теперь Гитлер молча смотрел на Дитриха. Тот почувствовал себя неудобно под этим пристальным взглядом и поспешно добавил:

— Вернуться, чтобы принести освобождение Земле.

— На остриях штыков? Неужели ты, мой мальчик, полагаешь, что я не думал об этом?

— И что же?

— И ничего, Дитрих. Ни-че-го! Из этой затеи не выйдет ничего хорошего. Я не боюсь войны, но мне жаль мой народ. Я не хочу посылать их в помойку, разгребать чужой навоз. Мы построили здесь идеальный мир! В нашем распоряжении вся планета. И еще много планет, если этой нам покажется мало. К чему нам Земля с ее гнилью? Кто помнит о ней? Только я…

— Но разве вам не хочется взять реванш? Нам это по силам, поймите! Я сумею взойти на ступени Рейхстага и поднять наше знамя! Мои солдаты сметут разжиревших землян. Германская нация снова будет править миром. И не одним! Все, что нам нужно, это возможность управляемого полета между звезд. Все, что нам нужно есть у землян на корабле. Мы сможем!

Гитлер молча смерил фюрера взглядом, потом отвернулся к окну.

— Не терпится поиметь лавры властелина мира, а? — тихо поинтересовался Адольф.

Фюрер выпрямился.

— Я говорил о другом, — ответил он холодно.

— Я прекрасно слышал, о чем ты говорил. Мой ответ — нет.

— Что делать с землянами?

— Уничтожить. А их корабль… если не получится его вскрыть, как консервную банку, то сдайте на металлолом. Или зашвырните подальше в джунгли.

— Они прилетят снова.

— Пусть. — Гитлер равнодушно махнул рукой. — На это уйдут годы. Они подумают, что произошла катастрофа. Будут гадать, думать, анализировать. Они будут бояться. Земляне стали трусливы. Они уже не те, какими были раньше. Не нужно было их сажать, Дитрих. Торпедная атака на орбите, лишила бы вас всяких сомнений и избавила бы от ненужных фантазий.

Наступила тишина.

Фюрер молча смотрел в седой затылок Великого Учителя.

— Идите, Дитрих. Идите. Вы знаете, что делать… — пробормотал Гитлер. Казалось, что он засыпает.

Дитрих вскинул руку вверх, лихо щелкнул каблуками и вышел.

— Позовите ко мне Клейнермана, — громко сказал Гитлер, когда за фюрером закрылась дверь.

Он тяжело вздохнул. Последний раз глянул на черно-красное клубящееся небо и отвернулся.

— Вагнер, чистый Вагнер… — прошептал Адольф Гитлер отъезжая от окна.

Глизе 581-g. 48:11 с момента высадки
После завтрака, к которому Игорь уже начал привыкать, в камеру вошел фон Бруннер. Этому визиту Богданов даже обрадовался. Видеть его антипода, фон Клейнермана, после беседы с Гитлером не хотелось. Игорь чувствовал, что ничего хорошего от старика Адольфа исходить не может. Было совершенно ясно, что если у фюрера к землянам имелся какой-то интерес, то Великий Учитель в них заинтересован не был. А понять, куда вырулит мысль двухсотлетнего политика…

— Прошу вас, за мной, — фон Бруннер не стал отходить от установившегося порядка.

— Как всегда… — буркнул Игорь. — Но наш доктор…

— Господин Кадзусе сейчас у дочери великого фюрера. — Бруннер отодвинулся, чтобы пропустить Богданова. — Он догонит нас позже.

— Где догонит?

— В дороге, — офицер был непроницаем.

— Мы куда-то поедем?

— Вам все объяснят. Прошу.

Игоря снова повели через какие-то коридоры, комнаты и галереи. К картинам и портретам, висящим на стенах, Богданов присматривался теперь с особым ощущением, зная, чьей кисти они принадлежат.

Он ожидал, что его приведут на встречу с очередным местным чином, может быть премьер-министром или еще кем-то, но нет. По длинным каменным лестницам они спустились на несколько этажей вниз, и очутились в большом гараже. Там уже их ждали Мацуме и Баркер. Американец выглядел плохо, создавалось ощущение, что он совсем не спал. Круги под глазами, бледное лицо. Мацуме со сдержанным интересом рассматривал стоящий в гараже большой автомобиль.

— Кларк, у вас больной вид…

Баркер пожал плечами, как показалось Богданову слегка раздраженно.

— Не знаю. Спал плохо.

— Почему?

— Дурные мысли, — коротко ответил американец. — Дурные мысли и дурные предчувствия.

Богданов не нашелся, что ответить.

— Мы подождем. Скоро должен подойти ваш товарищ, — подал голос фон Бруннер.

— Знаете, капитан, — вдруг сказал Мацуме. — А у них автомобили не на бензине.

— А на чем?

— Я уже залез под капот. Это какая-то очень остроумная версия двигателя внутреннего сгорания. Альтернативная, так сказать.

— На чем же она работает, эта ваша версия?

— Не моя. — Мацуме на мгновение запнулся. — Это их версия. Смесь турбины и обычного двигателя. Работает на какой-то газо-воздушной смеси. Очень остроумно. Очень. Наши разработки шли в разных направлениях. Или не так. В одном направлении, но разными путями. Тут, видимо, довольно плохо с сырой нефтью…

— На Земле, можно подумать, хорошо, — буркнул Баркер.

— Да, но у нас так было не всегда. А тут инженеры решили вопрос значительно раньше нашего… Знаете капитан, — Мацуме посмотрел на Игоря как-то очень наивно. Богданов даже не понял, японец шутит или действительно считает так, — когда мы вернемся, я обязательно пойду в патентное бюро. Хорошо, капитан?

Почему-то у Богданова перехватило горло, и он не смог ответить. Только кивнул. Баркер хмуро отвернулся.

Наконец, в дверях показались Кадзусе и Мюллер. Оба шли быстрым шагом, следом едва поспевала охрана. Японец и фюрер о чем-то разговаривали. Мюллер хмурился.

— Здравствуйте, капитан. — Дитрих пожал руку Богданову. — Как прошла ваша встреча со стариком? Сложно?

— Мы любопытно побеседовали, — ушел Игорь от прямого ответа.

— Прошу садиться. Я хочу кое-что вам показать. — Фюрер решительно нырнул в распахнутую дверцу автомобиля.

Игорь встретился глазами с Кадзусе, коротко вопросительно кивнул: что, мол?

Доктор поморщился и качнул головой. У Богданова сложилось впечатление, что хороших новостей у Кадзусе не было.

Внутри автомобиля было просторно. Большой салон, пурпурная обивка кресел и хорошая звукоизоляция. Рыка двигателя почти не было слышно.

— Чем вы хотите нас удивить сегодня? — спросил Игорь у фюрера, когда они тронулись. Окна в машине были предусмотрительно забраны специальными жалюзи, закрывающимися снаружи. Богданов едва успел заметить большой кортеж, что пошел следом за машиной Мюллера.

Фюрер улыбнулся.

— Я рад, капитан, что наши встречи вас удивляют. Это очень хорошо. Сотрудничество, как мне кажется, часто начинается с удивления. И определенного доверия. Я, кажется, говорил о том, что все чего мы добились, мы развивали почти с нуля, обладая только знанием и желанием жить, строить совершенное общество. Сегодня мы с вами посмотрим один из наших машиностроительных заводов. Видите, я стараюсь быть очень откровенным с вами. — Дитрих Мюллер развел руки в стороны и широко улыбнулся.

— Даже и не знаю чем смогу вам за это отплатить.

— Будущее покажет.

Они ехали довольно долго.

— Скажите, а вот эти существа, местные жители… Вы сказали, они не обладают разумом.

— Да. Можно так сказать.

— Но вы упомянули некую легенду… Разве это возможно, чтобы у неразумных существ была развитая мифология.

Фюрер вздохнул.

— Назвать ее развитой можно с большой натяжкой. Видимо, это одна из трагических страниц развития этой планеты. Наши культурологи долго занимались исследованиями, но… — он развел руками, — ничего не обнаружили. Однако на побережье океана, на дневной стороне, есть интересные камни. Судя по рисункам, у этой цивилизации были шансы стать на определенную ступень эволюции. По крайней мере, они развились до стадии наскальной живописи. Но дальше почему-то не пошли. Может быть… деградировали по какой-то причине, нам не известной. Печальная история. Наши ученые не обнаружили у этих животных средств коммуникации. Нет языка — нет возможности развиваться.

Чувствовалось, что фюрер чего-то недоговаривает, но придраться было не к чему.

— А Земля установила какие-либо отношения с другими цивилизациями?

Богданов вспомнил регулярные газетные сводки Агентства, Погребняка и замялся.

— Полноценного контакта, нет. Но… Но свидетельства деятельности инопланетян мы обнаруживаем регулярно.

Игорь покосился на Кадзусе, но тот равнодушно молчал.

Вскоре они почувствовали, что машина замедляет ход.

Легко толкнуло, Игорь скорее почувствовал, чем услышал, как скрипнули тормоза.

— Ну вот, прошу. — Фюрер улыбнулся. — Тут куется космическая мощь Четвертого Рейха.


Фюрер действительно был достаточно откровенен с землянами. Огромный завод, на котором космические корабли собирались, как говорится, «с нуля», производил впечатление. Это был действительно колоссальный труд. И снова Богданов поразился тому, какой длинный путь сумели пройти люди, колонизировавшие эту планету. Их корабли не были похожи на земные. Они больше напоминали огромные шаттлы. И на каждом стояло вооружение.

Конструктора завода уделили особое внимание этой детали. Корабли были вооружены чем-то вроде торпед и странными устройствами, которые напоминали древние шрапнельные пушки. Просто, но, как заметил Баркер, довольно эффективно.

Настоящее удовольствие от этой демонстрации получил Мацуме. Немцам даже пришлось несколько раз вытаскивать любознательного японца из тех мест, куда ему попадать совсем не следовало. Мацуме светился счастьем. Постоянно задавал вопросы, что-то искал, исследовал устройство станков. Глядя на него, Баркер только вздохнул. Интерес японца был бескорыстен. Он не искал тонких мест, не запоминал особенностей вооружения. Его будоражила сама возможность прикосновения к чужой технической мысли. Конечно, Мацуме мог бы при тщательном анализе найти слабые места немецких кораблей, но специально он их не искал.

После экскурсии землян отвели в большой зал, где в их честь был дан торжественный обед. Тут собрались инженеры, конструкторы, какие-то политические деятели, несколько военных чинов. Фюрер всем улыбался, хлопал Игоря по плечу, представлял всем и каждому. Как-то незаметно Баркера и остальных оттерли в сторону.

— Тут собралась почти вся элита Четвертого Рейха, господин Богданов.

— Понимаю… — Игорь чувствовал какую-то натянутость всего этого вечера. Словно все ждали чего-то. — Но я не вижу фон Клейнермана… Он не вхож в эти круги?

— Он, — глаза фюрера чуть прищурились, — вхож в другие круги, так скажем.

— То есть люди Гитлера тут не представлены?

— Не совсем так. — Мюллер деликатно указал бокалом на мужчину у стены. — Вот, например, министр обороны. А вот там, дальше, главный казначей… Все это политики. Нельзя назвать их чьими-то людьми.

— Интересно…

— Мне кажется, что вы чем-то недовольны?

— Знаете, если бы этот обед случился в первые дни нашего пребывания, я, наверное, был бы доволен всем. Хорошая еда, высшее общество. Наверное, так и должно быть, но пробыв у вас столько времени, я понимаю так же, что вы чего-то хотите от меня. И эта встреча она тоже… неспроста. — Игорь посмотрел на фюрера и добавил: — Вы извините, я слишком прямолинеен для политической элиты.

— Это очень скромный недостаток, смею вас заверить. — Мюллер улыбнулся. — Хотите откровенно?

— Да.

— Тогда пойдемте.

Он решительно направился к одной из дверей, которая услужливо распахнулась, стоило ему приблизиться.

Игорь сделал знак своему экипажу и двинулся следом.

Это была небольшая квадратная комнатка, начисто лишенная всяких готических украшательств. Стол для совещаний, стулья. Портрет Великого Учителя. Впервые Богданов увидел его на портрете. Странно, но при том обилии картин, Адольф Гитлер не был запечатлен ни на одной из них.

— Тут можно говорить спокойно, — фюрер сел за стол.

Игорь последовал его примеру.

— Вы уже много видели, Игорь. Что выдумаете о нашей планете?

— Я еще видел недостаточно, чтобы судить.

— Бросьте. Посмотрите в окно. Что там, по-вашему?

— Солнце…

— Хм. Нет. Там закат, Игорь. Вечный, черт его дери, закат Рейха! Медленное угасание. Мы тщательно откладываем неизбежный конец. Мы, немцы, старательный народ и мы будем так жить еще долго! Но не бесконечно же… Бесконечен только наш Великий Учитель.

В голосе фюрера прорезался сарказм.

— Мы перестояли в этом стойле, Игорь. Мы устали ждать того величия, что было нам обещано. Еще чуть-чуть, и от арийского духа останется только запашок.

— Зачем вы мне это говорите? Что я могу сделать?

— Можете, Игорь. Можете и много! Наши люди сильны, наши солдаты верны делу арийской расы. Но им… — фюрер сжал руки так, будто хотел задавить что-то в ладонях. — Им нечего делать здесь! Мы подняли эту планету из дикого состояния, мы построили на ней заводы, вышли, снова вышли в космос. Но и это тупик, Игорь. Мы можем помочь друг другу.

— Чем же?

— Поймите. Такое положение вещей не может продолжаться вечно. И Четвертый Рейх, и Земля… находятся в одинаковом положении. Стагнация. Капитал, который правит Землей, находится в тупике. Невозможно потреблять больше. Если человечеству мало своей Солнечной системы, значит крах уже близко. По вашим словам, Земля истощена. Это кризис, Игорь. Кризис. И не возражайте. Мне нет нужды видеть больного, чтобы сказать, чем он болен. Есть признаки, есть законы развития общества. Все это не ново. Над ними работали мыслители еще в те годы, когда они были нашими общими. Понимаете? Мы можем помочь друг другу! Немецкий дух способен оплодотворить земную цивилизацию! Влить в нее свежую кровь! Отбросить всю накипь и грязь, дать новое направление! Мы можем сделать это. Альтернатива — смерть. Мы умрем, раньше вас, но и вы не продержитесь долго. Вы искали только минералы, а не новые миры. Идеи покинули Землю, может быть, вместе с нами. Но и нам, увы, душно в этих пыльных догмах, без вашего практицизма.

— Не совсем понимаю вас…

Фюрер, казалось, не слышал.

— Такое большое дело не может делаться в перчатках! Да, будет кровь! Да будет война! Но то, чем станет конечный расплав — перевернет Вселенную! Мы достигнем небывалых высот! Покорим галактику, выйдем за ее пределы! Мы сможем!

— Боже… Дитрих… — Богданов встал. — Вы… Объявляете Земле войну?

— Я объявляю войну капиталу, который правит на Земле! Если вас коробит националистическая риторика. Капиталу! Тому, что давит в вас дух первооткрывателя, героя. Я же вижу это! Этот материализм вам претит, не так ли? Я хочу бороться за высшее будущее для всего человечества, для наших обеих цивилизаций! Это будущее при нынешнем положении дел, невозможно. Я предлагаю вам стать у начала великих перемен!

— Дитрих, у вас… у вас нет шансов, поймите. Бороться против объединенной Земли. Это утопия. Я уважаю ваш народ. И те усилия, которые вы приложили, чтобы… чтобы выжить и… Это же поразительно, вы вышли в космос, начали осваивать вашу систему. Из ничего! Без огромной ресурсной базы! Я поражен! Но Дитрих, у вас нет шансов против Земли.

— Разве? — Мюллер ухмыльнулся и в этой улыбке Игорь увидел что-то от звериного оскала. — Разве? В моем распоряжении есть армия. Огромная армия существ, которые превосходят человека по всем параметрам. Они могут жить там, где жить нельзя. Под водой, высоко в горах. Это идеальные солдаты, идеальные диверсанты. У меня есть… скоро будет… боевой космический флот. Вы же все видели, Игорь. Все видели! Когда-то давным-давно, мои предки, имея значительно меньше нашего, едва не покорили весь мир.

— Но все же не покорили, — спокойно ответил Богданов.

— Только для того, что бы это сделали их потомки. Поймите, Игорь. Война — неизбежность. Вы можете только облегчить участь Земли.

— Чем же?

— Управление полетом. Прыжок! Возможность быстро и стремительно развивать наступление. И главное — управление прыжком! Откройте корабль. Пришло время делиться знаниями. Я показал вам все, теперь ваш ход.

Богданов помолчал, а потом ответил.

— Моему бортмеханику это было бы интересно. Он все время утверждает, что наша технологическая мысль развивалась в одном направлении, но разными дорогами. Однако получается, что уперлись мы в один и тот же барьер. Забавно.

— Так давайте вместе преодолеем его. И шагнем значительно дальше!

— Я вынужден отказаться. Боюсь, что это не пойдет ни вам, ни нам на пользу…

— А вы подумайте, Игорь. — Улыбка фюрера слегка потускнела и сделалась «всепонимающей». — Вы подумайте. Время пока есть.

Игорь встал.

— Я так понимаю, что аудиенция окончена. Но у меня есть вопрос…

— Да, конечно.

— Этот разговор был поручен вам Гитлером?

— Почему вы так решили? — Мюллер округлил глаза в искреннем удивлении.

— Мне показалось, что вы развиваете его идеи.

— Как вы все же наивны, капитан. Адольф Гитлер это, увы, прошлое. А мы с вами должны смотреть в будущее. И никак иначе.

1945 год, 3 апреля. Где-то на территории Германии
Ракета.

Помнящая тепло человеческих рук тонкая скорлупка из самой прочной на свете стали.

Теперь она не была мечтой, она стала нереальной реальностью. Очередное чудо света. Колосс, прочно стоящий на земле четырьмя железными ногами. Все наладки, доводки, подготовки были окончены. Через несколько часов это чудо взмоет в небо и растворится где-то там, в чернеющей вселенной. А он, ее создатель, останется на земле. Будет контролировать пуск, а потом смотреть, как огоньки сопел превращаются в ничто, теряются среди звезд.

Вернер фон Браун посмотрел на стену. Это уже вошло в привычку. Там за стеной была пусковая площадка, а дальше можно было рассмотреть изящные контуры его детища. Можно, если выйти на улицу.

Ему выходить было не обязательно. Он чувствовал ракету. Должно быть, так мать чувствует новорожденного ребенка. Вернер сел к столу и опустил голову.

Скрипнуло.

Он обернулся. За спиной остановилась коляска. Застыли колеса, замерла рука на колесе. Вторая упокоилась на плюшевом пледе. Счастливый и грустный Карл виновато улыбнулся.

Вернер отвернулся. Последние дни Кляйн раздражал его. Если честно, в этом не было вины хромого гения. Просто он стал постоянным напоминанием о том, что все точки расставлены, все решения приняты, и все кончено. Долгая, кропотливая работа, которая никогда бы не началась без него, Вернера фон Брауна, подходила к своему логическому завершению. И в этом завершении места ему не оказалось.

От этого в груди возникало щемящее чувство. Фон Браун снова подумал о том, что он как мать, что родила и тут же лишилась ребенка. И забирали этого «ребенка» при участии его «отца», что сидел теперь за спиной, виновато растягивая губы, как нашкодивший школьник.

— Что? — спросил не оглядываясь.

Голос прозвучал глухо и недовольно. Карл засопел, противно хрустнули костяшки пальцев.

— Я пришел попрощаться, — проговорил он.

— Прощай, — коротко отозвался Вернер. Говорить не хотелось совершенно.

— И еще…

Кляйн запнулся, костяшки снова защелкали.

«Господи, как у него получается так мерзко и так долго хрустеть», — нервно подумал фон Браун.

— Вернер, — позвал Карл как-то просительно.

Он взял себя в руки и обернулся. Калека выглядел жалко, и в душе даже шевельнулось давно забытое чувство к этому человеку. Чувство из детства. Как в интернате на острове Шпикерог. Когда он нашел в затюканном очкарике с сальными волосами еще не друга, но то, чего так не хватало для реализации безумных идей.

В отрочестве он начал общаться с Кляйном вовсе не как с человеком, а как с необходимым для работы ресурсом. Человеческие отношения пришли позднее. Отношение невероятным бумерангом вернулось к нему теперь.

Вернер видел в Кляйне соратника, а его использовали как необходимый ресурс.

— Что? — повторил он устало, без злости.

— Я не хотел так. И… и мне будет тебя не хватать. Но так надо. Так надо Рейху. Так надо фюреру.

Фон Браун пристально поглядел на Карла. Издевается? Или…

Нет, Кляйн, кажется, в самом деле верил в то, что сейчас говорил. Такой гениальный в своем деле и такой наивный до глупости по жизни.

Злости не осталось вовсе. Вернер запрокинул голову и расхохотался. Калека смотрел на него непонимающе. Он в самом деле не понимал и верил.

— Какой рейх? Какой фюрер? Все кончено. Уже давно. И Адольф прекрасно знал об этом. Знал заранее.

— Все кончено здесь, — с мягкой настойчивостью в голосе не согласился Кляйн. — Не там.

— А там, — Вернер стрельнул глазами в потолок, — меня не будет. Туда вы летите без меня. Знаешь, как я себя теперь чувствую, Карл? Как Ной, который вопреки всем трудностям, насмешкам и издевкам, построивший ковчег, и которого вышвырнули с этого ковчега.

Он встал и подошел к стене, за которой была — он не просто это знал — пусковая площадка. И ему не надо было видеть ракету, возвышающуюся в отдалении. Он чувствовал ее.

Вернер провел ладонью по стене, словно гладя стоящее за ней детище по металлическому боку.

— Зверье собралось в кучу, Карл, — произнес он. — Каждой твари по паре. И эти твари уплывают без меня. И ты вместе с ними. А Ной остается на земле, которая давно тонет и скоро окончательно скроется под водой.

Хрустнули костяшки. Фон Браун стиснул зубы, давя желание развернуться и крепко вмазать калеке.

— Мне больно слышать, что ты так отзываешься о фюрере, обо мне и о других. Но я понимаю тебя…

— Не понимаешь! — отрезал Вернер.

— Но у Ноя, — словно не слыша его, продолжил Карл Кляйн, — осталась вся информация и знания, необходимые для того, чтобы построить новый ковчег. Я хотел сказать тебе: до свидания, Вернер. Я верю, ты нас догонишь. Ты сможешь.

Вернер не ответил и не обернулся.

Болезненно скрипнули колеса инвалидного кресла. Жалобно попискивая, коляска прокатилась к двери. И фон Браун остался один.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Спустя несколько часов «Ноев ковчег» Вернера фон Брауна был загружен и готов к старту.

А потом дрогнуло небо, содрогнулась опаленная земля, и горстка важных немцев впервые в истории человечества устремилась к звездам.

Догнать их получилось лишь спустя двести лет. Большую часть документации по проекту Гитлер забрал у него вместе с Кляйном. Производство и оставшаяся документация оказались уничтожены. Все, что осталось в наследство Вернеру и человечеству, наработки по ракетному оружию. Немало, но в сравнении с потерянным — ничто.

Впрочем, американцы были рады и этому. Именно им в начале мая сорок пятого года Вернер фон Браун сдался вместе со всей сохранившейся документацией и горсткой своих людей.

Последующие пять лет немецкие ракетчики учили янки запускать А-4. Пока другие, отталкиваясь от его разработок, двигались дальше, фон Браун топтался на месте. Но даже конец застоя и новые проекты вплоть до сверхприоритетных проектов NASA не помогли ему «догнать» Кляйна. Без самого Кляйна это было невозможно.

Гитлер сделал ставку на гения, посчитав Брауна никчемным продавцом чужих талантов. Это была ошибка. Очень скоро фюрер осознал весь масштаб этой оплошности, но было поздно. Без Вернера Кляйн не смог подарить Адольфу ни управляемый полет, ни ракет нового поколения. Фантазии и смелости не хватило.

Американцы сделали ставку на фон Брауна. Впрочем, их трудно было в чем-то упрекнуть. О существовании «второго номера» они даже не догадывались. Вернер дал им лишь часть того, что обещал. Даже полностью воспроизвести то, что было наработано вместе с Карлом, оказалось выше его сил. Не говоря уже о том, чтобы двигаться дальше.

Те расчеты Кляйна, что чудом сохранились у фон Брауна в личных бумагах, были осколочными. Более того, местами они оказывались настолько запредельными для понимания, что Вернер восстанавливал какие-то фрагменты работы бездумно, просто полагаясь на память. А на расспросы подозрительных янки лишь загадочно улыбался: «Чистая наука — это то, что я делаю, когда не знаю, что делаю».

Гениальный дуэт распался. Создатель первой ракеты совершившей первый неуправляемый космический перелет умер.

Умер значительно раньше, чем скончался на далекой планете замурзанный, калечный гений Карл Кляйн.

Умер даже раньше, чем в июне тысяча девятьсот семьдесят седьмого года в Хантсвилле торжественно, хоть и без лишней пышности, опустили в землю гроб с телом «ракетного барона» фон Брауна.

Чего могли достичь эти двое, не окажись между ними непреодолимое расстояние, можно только предположить. Останься Кляйн вместе с Вернером на Земле, полети ли фон Браун вместе с Карлом к звездам… Так или иначе, история имела все шансы пойти совсем по иному пути.

Лучшему? Худшему? Теперь уже не разобрать. Другому.

Глизе 581-g. 52:02 с момента высадки
Фургон Гюнтера бежал по грунтовке, весело подпрыгивая на ухабах. Даже на небольшой скорости машину безбожно трясло. Александра подбрасывало, незнакомое управление, хоть и походило на управление земными машинами, было непривычным и неудобным.

Дорога была крайне паршивой, и все же это была дорога. Само ее наличие, как и наличие огромного города, замка в его сердце, фермерских хозяйств, налаженных производств — поражало.

Глядя на все это, Александр начинал верить в арийский дух и великую волю народа Четвертого Рейха, о которых восторженно и пафосно распинался Гюнтер. Да, немцы бежали, прихватив с собой лучших ученых, блестящих инженеров, конструкторов, архитекторов. Да, у них имелись какие-то ресурсы. Да, их вел незаурядный руководитель и жестокие идеи. Все это было так, и все же начинали они с нуля. Сравнительно небольшая группа, на незнакомой планете, в непривычных условиях — робинзоны.

И за какие-то несколько столетий эти робинзоны не просто выстроили цивилизацию того уровня, который был на Земле на момент их отлета. Они пошли дальше. Причем своим, самостоятельным путем. И результаты, достигнутые на этом пути, поражали. Как?

Может, всему причиной жесткость, с которой правила верхушка Рейха?

Погребняк думал об этом не переставая, сравнивал. Четвертый Рейх, каким описал его Гюнтер, был понятен Александру. Наверное, понятнее даже, чем самому фермеру. Гюнтер был одной из низших ступенек общества. Он жил по законам этого общества и не очень задумывался о том, откуда они берутся, почему и как работают. Ему это было не нужно. Александр же смотрел на механизмы Рейха и узнавал схемы, методы, приемы.

Основа Четвертого Рейха когда-то называлась фашизмом. Это название возникло далеко, за двадцать световых лет отсюда. Здесь, на Глизе, само слово было не в ходу. Но слово ведь ничего не значит. Как говорил Осьминог, человечество погубит страсть к определениям? А ведь так и есть. Во всяком случае, каким словом это не назови, суть не меняется.

По сути, все то же, что и два с лишним века назад. Национальная идея, расовые теории, ксенофобия. Борьба с внешним врагом во избежание внутренних конфликтов. Великие цели и подчинение всего и вся этим целям. Карательные органы. Общество, поделенное на высших и низших, с озвученной возможностью низу стать верхом. При определенных условиях, разумеется. Условия, конечно, таковы, что тот же Гюнтер, например, никогда не попадет в замок. Хоть из кожи вон выпрыгнет. А чтобы гюнтерам не было обидно и они не вздумали раскачивать устоявшуюся пирамиду, есть животные. Еще более низшие, своим существованием поднимающие гюнтеров на ступеньку выше к небожителям. Раньше евреи, теперь осьминоги — не важно. Главное, животные.

Как ни крути, не повезло местным жителям. Слишком много функций они выполняют для стабилизации человеческого общества, чтобы к ним прислушиваться и считаться с ними.

Основу Земного общества когда-то называли глобализацией, но потом от термина тоже отказались. Слишком многих он раздражал, вызывая ненужные ассоциации. Вычеркнув слово, процесс, тем не менее, не остановили. Результат назвали Объединенной Землей. И что это изменило? Слова разные, понятия разные, оттенки разные. Суть одна.

Да и чем Объединенная Земля отличается от Четвертого Рейха? На Земле такое же разделение на высших и низших. И такая же сказка для низов о неограниченных возможностях. Сказка про Золушку, в которую верят много веков взрослые, казалось бы, дяди и тети. И такая же ксенофобия как катализатор развития общества. И такие же карательные органы. И всеподчиняющие цели. Разве что национальной идеи нет. Но она и не нужна. У Объединенного Человечества другая «светлая» идея, скрепляющая не хуже национальной.

Все узнаваемо. И не потому, что система одинаковая или идеи схожи. Просто люди везде одни и те же. И здесь, и на Земле. И сейчас, и двести лет назад. И желания у них одинаковые.

В чем разница между его коллегами и местными карателями с дубовыми листьями на кителях? В чем разница между обществом, породившим СС, и тем, что создало Агентство? Ну да, можно сравнивать. Как в детской забаве «найди десять отличий». Отличий можно наковырять и больше. Но есть ли на самом деле разница между двумя картинками? Или все-таки они одинаковы?

Основатель Четвертого Рейха, который не мог жить, но если верить Гюнтеру был здоров и невредим, действовал прямолинейно, в лоб, шагая по трупам и гордясь этим. Агентство работало изящнее. Трупы прятало. Но было ли их меньше — вот вопрос.

Впрочем, вопрос этот был риторическим. Александр работал в Агентстве не первый год и занимал там не последнее место. Знал и схемы работы, и статистику, и методы, и приемы. Знал, как подавляется инакомыслие, как люди, способные раскачать систему, становятся инопланетянами… Потому и здесь все казалось понятным. Только легче от этого не становилось.

Тошно было.

Машину тряхнуло. Погребняк выматерился.

— Впереди перекресток. Нам направо в город.

Гюнтер выглядел несчастным. После того, как они поговорили начистоту, Александр покормил пленника и завалился спать. Проснувшись, соорудил что-то вроде легкого перекуса и даже развязал фермера, пригласив его к столу. После этого импровизированного завтрака немец стал немного раскованнее, но симпатии к пришельцу с Земли у него явно не прибавилось.

— А слева что? — спросил Александр, притормаживая.

— Космодром.

Вот, значит, где потерянная грунтовка. Интересно, сколько бы он еще кружил по джунглям, если бы не Осьминог? Головоногий приятель вспоминался часто. И каждый раз в груди болезненно сжималось. Александр молча злился на себя за это, но сделать ничего не мог: Осьминога не хватало.

Он повернул и прибавил газа. Фургон затрясло сильнее.

— И все-таки я приеду не в свое время, — пробурчал Гюнтер.

— Это все, что тебя беспокоит? — усмехнулся Погребняк. — Я бы на твоем месте думал о чем угодно, только не о графике поставок. Или у тебя там бумажку на въезде спросят?

— Бумажку не спросят, — проворчал Гюнтер. — Они только груз проверяют. На нашу очередность им плевать.

— Вот и ты плюнь, — посоветовал Погребняк.

Дома по краям дороги стали появляться чаще, пока не уплотнились до такой степени, что стало ясно — они в городе.

Если фермер не врал, то Богданова с Баркером и японцами могли привезти только в замок, если конечно не пристрелили на месте. Гюнтер в замке бывал не часто, привозил овощи и фрукты. Строго по расписанию. И хотя до его очереди оставалось еще довольно много времени, Александр решил этим пренебречь.

Искать другую возможность попасть в замок, когда эта сама шла в руки, он не стал. Перевязал Гюнтеру изувеченную кисть, помог погрузить урожай в кузов фургона. Еще какое-то время ушло на подбор костюма. Фермер был ниже, но шире в плечах. Наконец Александр нашел что-то типа робы и напялил ее поверх экзокостюма, застегнувшись доверху. Выглядел он в этом наряде вполне сносно, если не вылезать из фургона.

Главное не вылезать из фургона. И как-то объяснить, откуда он взялся, охране замка, которая знает фермеров, но не знает его. И наплести что-то правдоподобное, чтобы разбитая рожа и забинтованная рука Гюнтера не вызвала подозрения.

Погребняк бился над легендой и прикидывал, как прорываться в замок, если охрана их все-таки не пропустит, а чертового немца только и заботило, что он припрется с урожаем не в свою смену. Бред.

— Тормозите, — недовольно буркнул фермер.

Александр сбавил скорость.

— Если ты будешь изображать из себя обиженного, нас точно заподозрят.

— А вы думаете, что если я стану глупо улыбаться с разбитой физиономией, это будет выглядеть естественней? Перестаньте. Охрана в замке — формальность. На задний двор нас пустят, а там… Сейчас направо, на мост.

Александр повернул, перекатил через горбатый мостик. Под мостом был овраг, на дне его что-то журчало, но назвать это можно было разве что ручьем. И то с натяжкой. Хотя… Он припомнил недавний ливень. Должно быть, в дождь воды здесь больше.

Дорога за мостом стала уже, но лучше. В центре города улица была мощеная. Интересно, почему здесь булыжник, а на космодроме нечто похожее на бетон? Или здесь дороги делали раньше, чем разработали ту технологию, по которой укатывалось взлетное поле?

Или сама технология была слишком затратна и использовать ее без крайней нужды не стали бы?

Он спросил об этом Гюнтера. Немец лишь пожал плечами.

— Не знаю. Я никогда не был на космодроме.

— И не интересно? — полюбопытствовал Погребняк.

— Зачем? У меня есть свое дело, своя жизнь. Я фермер. Зачем мне интересоваться космодромом?

Александр скривился в усмешке. Гюнтер был по-своему прав, по-своему скучен, по-своему понятен. Ничего нового.

— Сейчас направо. Вон там — налево и прямо до ворот.

Погребняк кивнул, вырулил согласно инструкциям и выкатился почти к самым воротам.

Замок напоминал здание Агентства. Нет, не стилем, не архитектурой — они были совершенно разными. Ощущением. Перед ним стоял гигант, устремляющийся в небо, давящий своим величием, намекающий на человеческую ничтожность любому, кто не допущен внутрь. Те, кто живет и работает внутри, должно быть, относятся к замку иначе. Они сопричастны, они часть его. Остальные чужие, приходящие на поклон.

Забавная иллюзия. Ведь это всего лишь камни, как всего лишь груды камней — десятки таких же махин на земле. Но прием верный. Эта иллюзия работает тысячелетиями, потому, должно быть, ее и используют с завидным постоянством.

Огромные залы, высокие потолки, купола и шпили, устремляющиеся в небо. Здесь величие, ты ничтожество. Букашка. Ничто.

— Остановите.

Погребняк выжал тормоз. Фургон дернулся и задрожал в такт работы мотора. Что-что, а автомобили здесь были шумными, медленными и неудобными. Впрочем, они хотя бы были.

Створка ворот отползла в сторону. К машине вальяжно вышел человек в форме, вооруженный штурмовой винтовкой. Александр оценил оружие: сродни тому, из которого по нему палили в джунглях у космодрома. Кинул взгляд на хозяина винтовки.

На плечах погоны. Судя по всему, младший офицер. При некоторой приземистости и коренастости выглядел охранник изящнее Гюнтера. В нем чувствовалась порода.

«Чушь, — одернул себя Александр. — Влияние расовых теорий. Наслушался, вот и мерещится черт знает что. Или не чушь?»

— Что там? — спросил офицер.

— Как обычно, — вяло отозвался фермер.

Охранник прошел к кузову и принялся лениво ворошить мешки.

— С рожей что?

— Крышу чинил. Упал.

— А с рукой?

— Крышу чинил.

Офицер отошел от кузова и подошел к кабине. Глядя на Гюнтера, кивнул на Александра.

— А это кто?

— Племянник мой. С южной окраины. Помочь приехал, пока у меня рука не работает.

— Тоже грядки копает?

— Нет, — со странным оттенком произнес Гюнтер. — Он офицер космофлота. Гордость семьи.

«Сдал сволочь», — метнулось в голове. Александр незаметно включил экзосистему, прикидывая дальнейшие действия. Но делать ничего не пришлось.

Офицер повернулся к воротам и махнул рукой. Вторая створка поползла в сторону. Охранник отступил с дороги.

— Проезжайте.

Александр не стал дожидаться повторного приглашения, тронулся и добавил газа.

— Ты что творишь, гад? — прошипел он сквозь зубы, когда охрана и ворота остались за спиной. — Какой офицер космофлота?

— Да какая разница, — мстительно ухмыльнулся Гюнтер. — Им все равно. Они скучают, я скучаю. Подъехал, поговорили ни о чем, проехал. Потом назад. Я ж говорил: охрана — формальность.

Тем не менее, в голосе немца звучал азарт, будто сам он не верил до конца, что смогут проехать.

— И что же выходит, — удивился Александр, — заходи кто хочешь? И зачем такая охрана?

— В замке фюрер и Великий учитель. Им полагается охрана.

— Но ведь это бутафория, а не охрана, а если нападение?

— А кому здесь нападать? — пожал плечами Гюнтер. — Животные так далеко не заходят, кроме специально завезенных, а граждане рейха знают порядок. Никто не станет нарушать. Мне можно на задний двор, но нельзя внутрь замка. Охрана пропускает меня на задний двор.

— И не следит? А вдруг ты войдешь в замок?

— Я не войду.

— Но ведь можешь.

— Зачем?

Александр не нашелся что сказать. Дорога обогнула какую-то пристройку и уперлась в небольшую площадку.

— Все. Останавливайтесь, приехали.

Погребняк затормозил. Фургон привычно дернулся.

— Можно заглушить, — расчетливо посоветовал немец.

— Подожди пока.

Гюнтер вздохнул с сожалением. Он явно приходил в себя, осваиваясь в новых условиях.

— Где их могут держать?

— Там, — махнул немец рукой вдаль, — в восточном секторе. Здесь технические помещения, в том крыле вроде бы лаборатории. Там апартаменты Великого Учителя, там фюрера. Остается восточный сектор.

Александр поглядел на фермера.

— Откуда ты знаешь, если внутри никогда не был?

— Люди рассказывают. У Фрица, моего соседа, дочка работает на кухне. Что будем делать дальше?

В голосе немца совершенно отчетливо слышался азарт.

— Дальше? — Александр улыбнулся. — Дальше я тебя отпущу.

На грубом лице возникло что-то похожее на разочарование. Впрочем, долго оно там не задержалось. Погребняк резко выбросил руку, схватил немца за волосы и с силой приложил лбом о ветровое стекло.

Гюнтер обмяк. Глаза немца закатились. Александр выпрыгнул из кабины, обогнул фургон и выволок немца. Оттащил бесчувственное тело назад и забросил его в фургон на мешки. Со стороны никто не заметит, а в чужой фургон, если верить забодавшему стекло фермеру, не полезут. Не принято.

Александр быстро облизнул губы и посмотрел на возвышающийся рядом замок. Могучее здание поражало размахом. И где искать в такой громаде четырех маленьких человечков? Задача.

Он вдруг понял, что пришел сюда не по инструкции. Не выполнять поставленную задачу, нет. Пришел просто потому, что так было надо. Знание это было совершенно нерациональным и ненужным, но от него потеплело на душе. Глупость.

— Попробуем в восточном секторе, — тихо сказал он себе под нос и, скользнув под тень замка, зашагал вдоль стены.

Глизе 581-g. 54:12 с момента высадки
После возвращения в замок, землянам была предоставлена большая свобода. Теперь им отвели одну общую камеру более похожую на квартиру. Тут имелся душ, и туалет располагался в отдельной, хоть и крохотной комнатенке. Космонавты с наслаждением помылись. К сожалению, бритвенных принадлежностей им не дали. Кадзусе с сожалением потрогал ладонью клочковатую щетину.

— Вся земная цивилизация ничего не стоит.

— Почему вы так думаете? — Игорь выбрался из душа последним. Он яростно растирал волосы, с наслаждением чувствуя чистоту собственного тела.

— Сколько столетий мы говорим о научно-технической революции?

— Если это не риторический вопрос, то много. Не смогу ответить…

— Почти триста лет, — подал голос Баркер. — С середины девятнадцатого века.

— Вот! — Кадзусе довольно поднял палец. — А до сих пор не найдено способа удалять с лица растительность.

Он подумал и добавил:

— И не с лица — тоже не придумано. Бритвы, крема. Все это неэффективно, убого, больно, наконец. У меня кожа чувствительная, так дерет…

Богданов усмехнулся.

— У женщин в этом смысле больший прогресс… — неожиданно для всех заявил Мацуме.

— То же самое. — Кадзусе махнул рукой.

Игорь переглянулся с Баркером. «Наверное, у меня такой же обалделый видок…»

— Мацуме. — Кларк откашлялся. — Так ты, оказывается, ходок?

Бортмеханик потупился.

— В Японии очень много несчастных женщин.

Глаза у Баркера стали круглыми, как пятаки.

— А причина их несчастья, прости, тоже ты?

Мацуме окончательно смутился.

— Нет, — в разговор вмешался его брат. — В Японии самый высокий процент разводов. По статистике, причиной разводов являются женщины. Есть особый клуб, для женщин, которые несчастливы в браке. Чтобы у них было меньше причин для развода. Мацуме один из… Один из очень популярных работников, нет, точнее будет сказать, сотрудников, этого клуба.

— Уважаю, — прошептал Баркер. — Не ожидал.

Мацуме пожал плечами.

— Я просто помогаю.

Игорь сел на нары, пятерней растрепал сырые волосы.

— Хорошо, что вы вспомнили о доме. Не слишком ли мы задержались в этих гостях, а?

Баркер мигом перестал скалиться и подсел к Богданову поближе.

— Ну, капитан, вы, наконец, выдали здравую мысль. Кстати, нас наверняка слушают…

— Спасибо за сомнительный комплимент. Прослушивание меня заботит мало. Наши планы и так яснее некуда.

Баркер хмыкнул.

— А мы уж думали, что вы решили тут остаться насовсем. Что там говорят наши дорогие нацисты?

— Ничего хорошего, как и можно было предположить. Мы им нужны для того, чтобы осуществить вторжение.

— Куда? — не понял Мацуме.

— На Землю. Они столкнулись с той же проблемой, что и мы, в свое время. Управляемость полетов. Я не знаю, что у них за технология для преодоления таких расстояний…

— Очень похожая на нашу, — ответил бортинженер.

— Но чуть-чуть другая. Будто бы я смотрю на чертежи Хольдермана столетней давности.

— То есть?

— В научной среде ходили слухи о том, что преобразователь совсем не такая новаторская идея, как о ней говорили. Судя по тому, что немцы как-то сюда добрались, эти слухи не такая уж и нелепость.

— В общем, как бы то ни было, до управляемых полетов им еще сто лет раком. А мы — их шанс на то, чтобы сделать технологический прорыв. От нас хотят допуск к «Дальнему».

— Вот им. — Баркер оттопырил средний палец.

— Приблизительно это я и ответил фюреру.

— Старый козел… — Кларк сплюнул.

— Баркер…

— Простите капитан.

— Баркер, эта идея принадлежит не Гитлеру.

— А кому? — спросил Кадзусе.

— Фюреру, — ответил Игорь. — Видимо, старику мы не нужны. Он тут хорошо устроился. Он живет в лучшем мире, по его представлениям. Так что Гитлер не лукавил с нами. А вот Дитриха Мюллера распирает от желания прославиться в веках. И, кажется, его страшно раздражает вечный старик на троне. Так что фюрер хочет власти и славы. И тут мы удачно подвернулись. Видели, какой пышный обед он закатил. Почему?

— Показывал своим козырную карту, — кивнул Баркер.

— То есть нас, — заключил Богданов. — Только не своим, а, скорее всего, сомневающимся.

— Готовит переворот? — предположил Кадзусе.

— Как пить дать, — ответил за Игоря Баркер.

— Тогда его следует ждать со дня на день.

— Почему? — удивился Богданов.

— Его дочь при смерти. — Кадзусе поморщился. Тема была ему неприятна. — Когда мы были на приеме, у нее начался кризис. Я хотел остаться, но меня не пустили. Видимо он и сам знает, что дело идет к концу.

Космонавты замолчали.

— Ему это только на руку. Отец, потерявший дочь. Это сильный образ.

— Не слишком ли цинично? — спросил Игорь.

Кадзусе пожал плечами.

— Я врач. Все медики в известной степени циничны. Этим они похожи на политиков. Так что мои рассуждения вполне могут прийти и ему в голову… — Он развел руками. — Политика.

— Тогда, это нам на руку. Переворот, это неразбериха. Шум, гам, стрельба… Поправьте меня, если я не прав.

— Все так, — кивнул Баркер. — По-другому не делается.

— А значит, для нас это шанс. Резюмируем… Что у кого в запаснике?

— В аптечке есть лекарства, которые можно использовать в качестве оружия, — сказал Кадзусе.

— Я смогу найти дорогу к выходу, — поднял руку Баркер.

— А я… — Мацуме задумался. — Я еще не думал, простите.

— Пока есть время. Подумайте над проблемой дверей, бортмеханик.

— Хорошо. — Мацуме отошел в сторону.

Глизе 581-g. 60:01 с момента высадки
Все началось, когда все, кому положено, должны были спать. Самое лучшее время.

За дверями кабинета Вольфганга Клейнермана раздались шаги. Торопливо, но решительно прогрохотали сапоги по паркету. Послышался протестующий голос секретаря, потом кто-то вскрикнул, раздался грохот падающего тела. Как-то безнадежно тренькнул телефонный звонок. Тут же задергалась ручка двери.

— Герр Клейнерман, откройте именем фюрера!

— Началось, — прошептал Вольфганг и метнулся к тайной двери. Потянул огромного, вырезанного из дерева орла за крыло. Где-то за стеной сработали простенькие противовесы. Часть стены отодвинулась в сторону. Клейнерман нырнул в проем, толкнул створку за спиной. Уже убегая по узким тайным ходам, он обернулся и увидел, буквально мельком, в щелку закрывающейся двери, как вламываются в его кабинет штурмовики, фигуру секретаря на полу в луже крови.

Переворот!

Протискиваясь между стенами, Клейнерман услышал, как грохнул выстрел в кабинете. Пистолет. То ли кого-то пристрелили, то ли просто не выдержали нервишки.

И тот час, будто дожидаясь этого резкого звука, забегали люди в замке, затопали сапоги, поднялся крик, суета. И не понятно стало, где хлопают двери, а где уже гремят выстрелы.

Впрочем, нет. До выстрелов было еще далеко. Серьезная стрельба начнется позже, когда штурмовики выйдут на личную гвардию Гитлера. И тогда пойдет дело!

Клейнерман рывком распахнул дверь, перескочил коридор, и снова нырнул в лаз. Этот замок, как кротовинами, изрыт тайными ходами, переходами, мостками, балконами. Тут у каждого был с