загрузка...

Кладезь Погибших Сюжетов, или Марш генератов (fb2)

- Кладезь Погибших Сюжетов, или Марш генератов (пер. Наталия Некрасова, ...) (а.с. Четверг Нонетот-3) 2.05 Мб, 352с. (скачать fb2) - Джаспер Ффорде

Настройки текста:



Джаспер Ффорде Кладезь Погибших Сюжетов, или Марш генератов

Посвящается Мэри, в присутствии которой все светильники вспыхивают ярче.


Книга оптимизирована при помощи программы СуперСлово™.

Высшая читабельность!

По обстоятельствам, от нас независящим, программа СуперСлово™ в настоящее время изъята из употребления. Эту книгу можно прочесть при помощи стандартной программы КНИГА 83. Необходима операционная система ТрансВымысел. Приносим извинения за возможные неудобства.

Указ Совета жанров DOP/0710849

Мудрецу довольно тарелки щей, и больше ничего ему не надобно. Разве что, может быть, поджаристый тост.

Из учения святого Звлкикса™
Права на изречения святого Звлкикса™ являются исключительной собственностью совета по продаже тостов

Содержание

Четверг Нонетот: предыстория

Глава 1. Отсутствие завтрака

Глава 2. В «Кэвершемских высотах»

Глава 3. Три ведьмы, множественность выбора и сарказм

Глава 4. Лондэн Парк-Лейн

Глава 5. Кладезь Погибших Сюжетов

Глава 6. Ночь граммазитов

Глава 7. Кормление Минотавра

Глава 8. Гонки на А 419

Глава 9. Яблоки «Бенедикт», еж и командор Брэдшоу

Глава 10. Заседание беллетриции номер 40319

Глава 11. Презентация СуперСлова™

Глава 12. Грозовой перевал

Глава 13. Резервуар возле церкви Святого Стефана

Глава 14. Как обучать генератов

Глава 15. Лондэн Парк-как-его-бишь-там

Глава 16. Капитан Немо

Глава 17. Страсти по Минотавру

Глава 18. Упакуй, Господи, душу Ньюхена и очередная Люси Дин

Глава 19. Тень — пастуший пес

Глава 20. Ибб и Обб получают имена. И снова «Кэвершемские высоты»

Глава 21. Кто украл пирожки?

Глава 22. Крымские кошмары

Глава 23. Заседание беллетриции номер 40320

Глава 24. Присяга, Совет жанров и поиски Дина

Глава 25. Хэвишем: Прощальный поклон

Глава 26. Пост-Хэвишем блюз

Глава 27. Маяк на краю моего сознания

Глава 28. Лола уходит, и снова «Кэвершемские высоты»

Глава 29. Мистер Брэдшоу и «Соломонов суд инкорпорейтед»

Глава 30. Откровения

Глава 31. Неожиданный поворот

Глава 32. 923-е вручение ежегодной Букверовской премии

Глава 33. СуперСлово™

Глава 34. Развязки

Благодарности

Четверг Нонетот: предыстория…

Суиндон, Уэссекс, Англия, где-то 1985 год.

ТИПА — тективно-интрузивное правительственное агентство по надзору за сферами слишком специфическими, чтобы туда совали нос регулярные силы правопорядка. Четверг Нонетот — литтектив из отдела ТИПА-27. После успешного возвращения Джен Эйр в одноименный роман, уничтожения преступного гения Ахерона Аида и установления мира на Крымском полуострове мисс Нонетот обретает некоторую известность.

Во время расследования «чудесного» обнаружения утраченной пьесы Шекспира «Карденио» Четверг вступает в бой с Хоули Ганом, книгобежцем и политиком неофашистского толка. Также ее шантажирует обширная международная организация, известная как корпорация «Голиаф», желающая извлечь своего агента Джека Дэррмо из стихотворения Эдгара Аллана По «Ворон», в котором тот застрял. Для этого они обращаются к Лавуазье, продажному офицеру Хроностражи — способной перемещаться во времени элиты ТИПА. Они поручают ему устранить мужа Четверг. Отправившись на тридцать восемь лет в прошлое, Лавуазье устраивает катастрофу, в которой двухлетний Лондэн погибает, но у Четверг сохраняются воспоминания о муже, и теперь она единственная, кто знает, что он вообще когда-либо существовал.

Пытаясь вернуть своего вычеркнутого из жизни супруга, Четверг находит способ проникать внутрь литературных произведений. При этом она не только обнаруживает, что в Книгомирье существует агентство, именуемое беллетрицией, но и сама становится оперативником-практикантом при мисс Хэвишем из «Больших надежд». По мере того как под суровым и зачастую неординарным руководством мисс Хэвишем ее мастерство в книгопрыгании совершенствуется, Четверг удается освободить Джека Дэррмо, и тут выясняется, что ее надули. «Голиаф» вовсе не собирался возвращать ее мужа к существованию, а просто желал найти способ проникать в беллетристику, поскольку считал ее «богатейшим нетронутым рынком» для своей разносторонней, но совершенно бесполезной продукции и услуг.

Четверг, беременная ребенком Лондэна, преследуемая «Голиафом» и младшей сестрой Ахерона Аорнидой, злым гением со склонностью к модному шопингу и модификации воспоминаний, решает проникнуть в Книгомирье и на время затаиться в источнике всех литературных произведений — Кладезе Погибших Сюжетов. Найдя по Программе по обмену персонажами убежище в неопубликованном романе сомнительного качества, она надеется получить передышку.



~~~

Эта книга снабжена Специальными приложениями, включающими: словоментарий «исходников», сцены, вырезанные изо всех трех книг, дополнительные материалы и многое другое.


Чтобы получить все три бонусных приложения, обращайтесь nawww.jasperfforde.com/specialfeatures.html и введите кодовое слово.

Глава 1 Отсутствие завтрака

Кладезь Погибших Сюжетов: Дабы понять, что такое Кладезь, необходимо знать, что такое Великая библиотека. В этой библиотеке хранятся все опубликованные литературные произведения, и собраны они таким образом, чтобы их могли прочесть читатели с Той Стороны. В ней тридцать этажей — по одному на каждую букву алфавита (исключая, естественно, Ы, а также мягкий и твердый знаки). Библиотека в плане напоминает крест — от точки пересечения отходят четыре коридора. Вдоль стен тянутся бесконечные полки с книгами. Сотни, тысячи, миллионы книг. В твердых переплетах и мягких обложках, обтянутые кожей — всевозможные. Но под Великой библиотекой находятся еще тридцать довольно неопрятных, бурлящих деловой активностью этажей, известных как Кладезь Погибших Сюжетов. Именно там конструируют, шлифуют и доводят до читабельности книги для библиотеки наверху. Однако сходства у этих книг с теми экземплярами, которые мы читаем у себя дома, не больше, чем у фотографии с живым оригиналом, ведь эти книги тоже живые.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Беллетрицейские хроники

Житье в неопубликованном романе не лишено своих приятностей. Все рутинные мелочи повседневной жизни, которые надоедают до чертиков в реальном мире, уходят в повествование и, таким образом, по большей части остаются на заднем плане. Не надо заправлять машину, никогда не ошибешься с набором номера, всегда хватает горячей воды, а мешки для пыли вынимаются из пылесоса только через верх или сбоку. Имеются и другие, более тонкие отличия. Например, никому не приходится дважды повторять свои слова, если вы вдруг их не расслышали (потому что слышно всё и всегда), не бывает тезок, никто не говорит одновременно, и ни у кого ничего не вертится на языке. А главное, всегда узнаешь плохих парней с первого взгляда, и — если вы не в книге Чосера — никто особенно не портит воздух. Однако имеется и обратная сторона. Самым первым и самым заметным отличием в этом отношении является почти полное отсутствие завтраков. В книгах часто и со вкусом описываются обеды, ланчи и чаепития — может, потому, что они дают больше возможностей для развития сюжета. Завтрак не единственное, чего очень не хватает. В особенности недостает кинотеатров, обоев, туалетов, разноцветья, книг, животных, белья, запахов, стрижек и, как ни странно, легких недомоганий. Если уж в книге кто заболевает, так обязательно чем-нибудь смертельным, ужасно неприятным, или персонаж подхватывает безобидный насморк, а между этими полюсами почти ничего и нет.

Мне удалось поселиться в романе благодаря Программе по обмену персонажами. Из-за наплыва озверевшего от скуки книжного люда, покинувшего свои романы и ставшего, как мы говорим, «книгобежцами», власти разработали схему, позволяющую персонажам менять ход повествования. Ежегодно набирается до десяти тысяч изменений, но очень немногие из них заканчиваются радикальной перестройкой основной сюжетной линии или нарушениями диалогов — читатель вряд ли вообще что-либо замечает. Поскольку я из реального мира, а вовсе не персонаж, Глашатай и мисс Хэвишем согласились впустить меня в Книгомирье во плоти в обмен на сотрудничество с беллетрицией, по крайней мере пока будет позволять беременность.

Выбор книги для моей добровольной ссылки был не случаен. Когда мисс Хэвишем спросила, в каком произведении мне хотелось бы поселиться, пришлось основательно подумать. «Робинзон Крузо» идеально подошел бы в смысле климата, но в нем отсутствовали женские персонажи для обмена. Мне предлагали отправиться в «Гордость и предубеждение», но я не фанатка высоких воротников, беретов, корсетов и изысканных манер. Нет уж. Дабы избежать сложностей и снизить вероятность переезда в другую книгу, я решила поселиться в опусе такого сомнительного качества и так неровно написанном, что его публикация и мое вынужденное переселение были бы чрезвычайно маловероятны. В недрах Кладезя я отыскала себе нужную книгу среди неудачных романов и недописанных эпопей такой феерической абсурдности, что они вряд ли когда-нибудь увидят свет. Мой выбор пал на жуткий криминальный триллер, действие которого разворачивалось в Рединге. Роман назывался «Кэвершемские высоты». Я намеревалась задержаться там не дольше чем на год, но вышло иначе. С моими планами всегда получается как в романах Мильона де Роза: как ни старайся, ни за что не узнаешь, чем все в конце концов обернется.


Я прочла себе дорогу в «Кэвершемские высоты». После зимней непогоды дома здешний воздух казался теплым. Я оказалась на деревянном причале, на берегу озера. Передо мной стоял большой и с виду заброшенный гидросамолет вроде тех, что до сих пор валяются на обочинах прибрежных трасс в моем родном мире. На одном из таких я сама летала всего-то с полгода назад, когда висела на хвосте у одного типа, заявлявшего, что он якобы нашел какое-то неопубликованное стихотворение Бернса. Но это было в другой жизни, тогда я служила в Суиндонском отделении ТИПА, в том мире, который на время покинула.

Я надела темные очки и принялась рассматривать старинный летательный аппарат, который чуть покачивался на ветерке, натягивая крепежные канаты и тихонько поскрипывая. Пока я изучала старую воздушную посудину, раздумывая, сколько еще эта развалина продержится на плаву, овальная дверь в обшивке крутого бока отворилась и оттуда выпорхнула элегантно одетая молодая женщина с небольшим чемоданчиком в руке. Я читала «Кэвершемские высоты», так что была хорошо знакома с Мэри, хотя та меня не знала.

— Привет! — крикнула она, быстро подходя ко мне и протягивая руку. — Я Мэри. А вы, наверное, Четверг. Господи! Это еще кто?

— Дронт. Ее зовут Пиквик.

Пиквик защелкала клювом и подозрительно уставилась на Мэри.

— Правда? — удивилась девушка, с любопытством разглядывая птицу. — Конечно, я не специалист, но… мне казалось, дронты все повымерли.

— Там, откуда я родом, от них проходу нет.

— Да? — изумилась Мэри. — Боюсь, я не слышала о книге, в которой живут дронты.

— А я не книжный персонаж, — сказала я. — Я настоящая.

— Ух ты! — воскликнула Мэри, округлив глаза. — Потусторонница!

Она осторожно потрогала меня тонким указательным пальцем, словно боялась, что я растаю.

— Я никогда прежде не встречала никого с Той Стороны! — заявила она, не скрывая облегчения, когда убедилась, что я не собираюсь рассыпаться в прах. — Слушайте, а это правда, что вы регулярно стрижетесь? То есть у вас волосы действительно растут?

— И ногти тоже, — улыбнулась я.

— Да? — задумчиво откликнулась Мэри. — Я слышала об этом, но полагала, что это очередная потусторонняя байка. Значит, и есть вам тоже приходится? Ну, чтобы не умереть, а не только тогда, когда это нужно для повествования?

— Это одно из величайших удовольствий в нашей жизни, — заверила я ее.

Не стоило рассказывать ей о таких неприятных сторонах жизни в реальном мире, как кариес, сексуальные маньяки или старость. Мэри обитала во временном «окне» длиной в три года и потому не старела, не умирала, не имела детей, не болела — словом, вообще не менялась. Она казалась решительной и здравомыслящей, но лишь потому, что ее такой написали. При всех своих положительных чертах Мэри являлась всего лишь фоном для Джека Шпротта, детектива из «Кэвершемских высот», просто типажом примерного сержанта, которому Джек объяснял всякое разное, дабы читатель ориентировался в происходящем. Она была тем, кого писатели называют объяснительным персонажем, но у меня хватило такта не ляпнуть ей этого в лицо.

— Значит, мне предстоит жить здесь? — показала я на дряхлый гидросамолет.

— Понимаю, о чем вы, — гордо улыбнулась Мэри. — Разве он не самое прекрасное создание в мире? Это «сандерленд» сорок третьего года выпуска, а в воздух поднимался в последний раз в пятьдесят четвертом. Я уже почти переделала его в плавучий дом, но не стану возражать, если вы поможете. Просто не забывайте откачивать воду из трюма, а если сможете раз в месяц запускать третий мотор, я буду очень вам благодарна. График прогонов на приборной доске.

— Ну… ладно, — проблеяла я.

— Вот и хорошо. Краткое содержание романа приклеено скотчем к дверце холодильника, примерные наметки реплик там же, но вы не особенно беспокойтесь насчет точных слов: нас ведь не опубликовали, так что можете говорить что угодно, в пределах разумного, конечно.

— Да-да.

Я минутку подумала.

— Мне впервые довелось воспользоваться Программой по обмену персонажами. А если придется что-то делать?

— Внутрикнижный контакт-агент по Программе — Уайетт, он вам сообщит, если что. Сам Джек на первый взгляд может показаться грубоватым парнем, — продолжала Мэри, — но сердце у него просто золотое. Если он попросит вас сесть за руль его «аллегро», то прежде, чем сменить передачу, полностью выжмите сцепление. Он пьет черный кофе, а любовный интерес инспектора Бейкера ко мне — без взаимности, понятно?

— Так точно! — ответила я, радуясь, что не придется участвовать в любовных сценах.

— Отлично. Вы получили все необходимые документы: удостоверение и все такое?

Я похлопала себя по карману, и она передала мне клочок бумаги и связку ключей.

— Хорошо. Вот номер моего комментофона на всякий пожарный, это ключи от гидросамолета и моего БМВ. Если позвонит идиот по имени Арнольд, велите ему убираться к соответствующей матери. Вопросы есть?

— Какие уж тут вопросы.

Мэри улыбнулась.

— Тогда все. Вам здесь понравится. Встретимся примерно через годик. Пока!

Она весело помахала мне рукой и зашагала прочь по пыльной дорожке. Я подождала, пока она скроется из виду, затем присела на шаткую скамеечку около вазона с давно скончавшимися цветами и вытряхнула Пиквик из сумки. Моя любимица возмущенно встопорщила перья и заморгала на солнечном свету. Я окинула взглядом водную гладь и снующие по ней взад-вперед прогулочные лодки, казавшиеся с такого расстояния всего лишь яркими цветными треугольничками. Ближе к берегу два лебедя отчаянно били крыльями и шлепали лапами по воде, пытаясь взлететь, но почти сразу же снова садились, разбрасывая во все стороны длинные цепочки брызг и баламутя спокойную воду. Казалось, им приходится прилагать огромные усилия, чтобы преодолеть несколько сотен ярдов.

Я переключила внимание на гидросамолет. Внешний слой краски, покрывавший клепаную обшивку, частично облез, обнажив аляповатую эмблему давно почившей в бозе авиалинии. Плексигласовые иллюминаторы помутнели от времени, и высоко на массивном крыле, выползая из-под заляпанного маслом кожуха над тремя пустыми гондолами двигателей, лениво болтались спутанные провода. Теперь безопасная пустота сделалась пристанищем для птичьих гнезд. «Голиаф», Аорниду и ТИПА отделяли от меня миллионы миль — но и Лондэна тоже. Лондэн. Память о муже никогда не покидала меня. Я постоянно думала о том времени, когда мы были вместе, и о том, чего никогда на самом деле не было. Обо всех местах, которые мы не посетили, обо всем, чего мы не сделали. Пусть его и устранили в двухлетнем возрасте, но я все равно сохранила наши общие воспоминания, только вот поделиться ими было не с кем.

Меня оторвал от раздумий звук приближающегося мотоцикла. Всадник не особенно хорошо справлялся со своим «конем», однако, к моему облегчению, затормозил, не доезжая до причала, иначе влетел бы прямо в озеро.

— Привет! — весело крикнул он, снимая шлем и демонстрируя мальчишеское лицо средиземноморской смуглоты с глубоко посаженными глазами. — Меня зовут Арнольд. Я вроде бы прежде тебя не видел.

Я встала и коротко кивнула ему.

— Нонетот. Четверг Нонетот. Я тут по Программе обмена персонажами.

— Ой, блин! — тихо ругнулся он. — Японский городовой! Получается, я ее упустил?

Я кивнула, и он уставился на дорогу, печально качая головой.

— Она никакой весточки мне не оставила?

— Д-да, — неуверенно ответила я, — она сказала, что… что встретится с тобой, когда вернется.

— Правда? — просиял Арнольд. — Это добрый знак! Обычно она обзывает меня неудачником и посылает к чертовой матери.

— Ее, похоже, некоторое время не будет, — добавила я, стремясь загладить вину за искажение истинных слов Мэри. — Год, а то и дольше.

— Понятно, — пробормотал он, глубоко вздыхая и глядя через озеро. Тут он заметил Пиквик, которая пыталась переиграть в гляделки странную водоплавающую птицу с округлым клювом. — Это кто?

— Думаю, утка, но не уверена — там, откуда я родом, они не водятся.

— Да нет, другая!

— А, это дронт.{1}

— В чем дело? — спросил Арнольд.

Заработал мой комментофон. Обычно в Книгомирье народ именно так общается.

— Комментофон звонит, — ответила я, — но это почему-то не сообщение, а вроде радиопередачи, как у нас дома.{2}

Арнольд уставился на меня.

— Так ты не отсюда?

— Я из того места, которое вы зовете Той Стороной.{3}

Он выкатил глаза.

— Ты хочешь сказать… что ты — настоящая?!

— Боюсь, так и есть, — ответила я, несколько обескураженная вопросом.

— Господи! А правда потусторонники не могут несколько раз подряд быстро повторить «на дворе трава, на траве дрова»?

— Правда. Мы называем такие штуки скороговорками.

— Обалдеть! — восхитился он. — Тут, понимаешь ли, ничего подобного нет. Я могу повторять «от топота копыт пыль по полю летит» сколько угодно!

И повторил — три раза кряду.

— А теперь давай ты.

Я набрала в грудь побольше воздуху.

— От тотопа копык пып пополю летит…

Арнольд утробно расхохотался, словно в жизни не слыхал ничего забавнее. Я улыбнулась.

— Давай еще разок! — воскликнул он.

— Нет, спасибо.{4} Слушай, как мне заткнуть этот комментофон, чтобы он не болтал у меня в голове?

— Просто сосредоточься на мысли «отключить».

Так я и сделала, и треп в мозгах прекратился.

— Что, полегчало?

Я кивнула.

— Привыкнешь.

Он на секунду задумался, окинул озеро совершенно невинным взглядом и сказал:

— А ты не хочешь прикупить немного глаголов? Конечно, не дрянь какую, а свеженькие, качественные, полезные, правильные, прямо из Текстового моря. У меня есть приятель на каракулере.

Я улыбнулась.

— Вряд ли, Арнольд. И в другой раз мне таких предложений не делай — я из беллетриции.

— Ой, — сказал Арнольд, резко побледнев.

Он закусил губу и состроил такую умоляющую рожицу, что я едва не рассмеялась.

— Не парься, — успокоила я его. — Доносить не побегу.

Молодой человек испустил облегченный вздох, пробормотал извинения, снова взгромоздился на мотоцикл и зигзагами поехал прочь, едва не налетев на почтовый ящик у начала трассы.


Внутри гидросамолета оказалось светлее и просторнее, чем я представляла, но воздух отдавал затхлостью. Мэри ошибалась: она еще не переделала старую посудину даже наполовину. В лучшем случае на одну десятую. Стены были до середины обшиты сосновыми шпунтованными досками, из-под которых неопрятными клочьями торчала минеральная вата и ненужные электрические провода. Здесь вполне хватало места для двух этажей. На нижнем располагалась большая, во всю ширину корпуса, гостиная с парой старых диванов, развернутых к телевизору. Я попыталась его включить, но безуспешно — в Книгомирье нет телевидения, если только не требуется по сюжету. В основном меня окружал реквизит, необходимый для той главы, где Джек Шпротт появляется в «сандерленде», чтобы обсудить с Мэри преступление. На полке над маленькой дровяной печкой висели фотографии хозяйки времен учебы в полицейском колледже, и еще одна, на которой улыбалась Мэри — свежеиспеченный сержант полиции.

Я открыла дверь в маленькую кухоньку. На холодильнике висел листок с кратким изложением сюжета «Кэвершемских высот». Я просмотрела его. Последовательность событий осталась по большей части той же, что на момент моего первого прочтения книги в Кладезе, хотя Мэри, как мне показалось, слишком уж преувеличивала свою роль в некоторых эпизодах, касавшихся распутывания загадок. Я отложила листок, нашла миску и наполнила ее водой для Пиквик, достала из сумки яйцо и положила на диван, и дронтиха тут же принялась его переворачивать и легонько простукивать клювом. Я двинулась дальше и обнаружила спальню — там, где прежде стояла носовая турель. Узкая алюминиевая лестница вела на летную палубу прямо над головой. Отсюда сквозь оранжерейные плексигласовые окна открывался лучший во всем доме вид на озеро. Перед двумя удобными креслами располагались два штурвала, а дальше, за лесом рычагов управления, находилась замысловатая приборная доска, погасшая и сломанная. Справа я увидела единственный мотор. Вид он имел заброшенный, а лопасти винта были разводами птичьего помета.

За креслами пилотов, где обычно сидит бортинженер, притулился стол с лампой для чтения, комментофон и печатная машинка. На полках теснились в основном полицейские журналы и множество учебников по юриспруденции. Я протиснулась в узкую дверь и попала в премилую спаленку. Потолок оказался низковат, но там было уютно и сухо, стены обшиты сосновыми досками, а над двуспальной кроватью располагался иллюминатор. За спальней помещались чулан, водонагреватель, запас дров и винтовая лестница. Я уже хотела спуститься, когда услышала, как в гостиной внизу кто-то разговаривает.

— Как по-твоему, что это?

Голос был какой-то глухой, бесцветный и бесполый.

Я застыла и инстинктивно потянула пистолет из наплечной кобуры. Мэри жила одна — по крайней мере, так говорилось в книге. Медленно спускаясь по лестнице, я услышала второй голос:

— Думаю, это какая-то птица.

Второй голос также не отличался индивидуальностью. Действительно, не отвечай первый второму, я бы решила, что говорит один человек.

Спустившись с лестницы, я увидела две фигуры. Двое незнакомцев стояли в гостиной и разглядывали Пиквик, которая отважно таращилась на них из-за дивана, защищая свое яйцо.

— Эй! — сказала я, направив на них пистолет. — Стоять!

Оба повернулись ко мне и уставились на меня без всякого выражения. Лица их оказались такими же блеклыми и бесцветными, как и голоса. Из-за этого их трудно было различить. Руки у непрошеных гостей безвольно свисали вдоль тела, так что даже телодвижений и мимики никакой не наблюдалось. Злятся они, заинтригованы, обеспокоены или преисполнены энтузиазма — этого мне определить по их лицам не удалось.

— Кто вы такие? — спросила я.

— Никто, — ответил тот, что слева.

— Все кем-нибудь да являются, — возразила я.

— Это не всегда так, — сказал правый. — У нас есть только код, и все. Я ТСИ-1404912-А. А он ТСИ-1404912-С.

— А где же В?

— Его в прошлый четверг граммазит сожрал.

Я опустила пистолет. Мисс Хэвишем рассказывала мне о генератах. Их создавали в Кладезе для населения пишущихся книг. В момент создания они представляли собой человеческие шаблоны без черт — вроде кругляков для монет. На них потом штамповали индивидуальные особенности. Они не имели ни личной истории, ни противоречий, ни слабостей — ничего, что сделало бы их читабельными или хоть в чем-то интересными. Различным учреждениям предстояло сделать из них полезных членов беллетристики. Они классифицировались от A до D, от единицы до десятки. Все D-генераты служили рабочими пчелами — статистами в толпе и на оживленных улицах. У С-генератов имелись небольшие реплики, В-генераты обычно становились живыми, но не главными персонажами. Эта роль, как правило, — но не всегда — доставалась А-генератам, которые обрабатывались вручную для объемности и многомерности. Гекльберри Финн, Тесс и Анна Каренина являлись А-генератами, но к этой же категории принадлежали мистер Хайд, Ганнибал Лектер и профессор Мориарти. Я снова посмотрела на безликих генератов. Убийцы или герои? Невозможно было предугадать, чем они обернутся. И все же на данной стадии развития они не представляли угрозы. Я сунула пистолет в кобуру.

— Вы генераты?

— Ага, — хором ответили они.

— Что вы тут делаете?

— Помните манию минимализма? — спросил правый.

— Ну? — ответила я, подходя ближе, дабы лучше рассмотреть их бесцветные лица.

В Кладезе водилось много такого, к чему мне еще предстояло привыкнуть. Эти двое были довольно безобидны, но вид имели жутковатый. Пиквик по-прежнему пряталась за диваном.

— Она была вызвана приключившейся в восемьдесят втором году нехваткой персонажей, — сказал левый. — Викрам Сет[1] планирует написать в ближайшие несколько лет большой роман, и Кладезь вряд ли захочет снова попасть в неприятное положение. Потому нас сделали и отправили на хранение в неопубликованный роман, пока не понадобимся.

— То есть как бы складировали?

— Я бы предпочел «отправили на постой», — ответил левый, и легкое недовольство в его голосе показало, что он не навек останется бесхарактерным.

— И сколько уже вы здесь?

— Два месяца, — ответил правый. — Мы ждем размещения в генеративном колледже Святого Табула-раса для обучения на основных персонажей. Я живу в пустой спальне в хвосте самолета.

— И я тоже, — добавил левый.

Я призадумалась.

— Ладно. Поскольку нам предстоит делить квартиру, лучше я дам вам какие-нибудь имена. Ты, — показала я на правого, — будешь обб, а ты, повернулась я к левому, — ибб.

Я еще раз ткнула пальцем в каждого, на случай если они не поняли, поскольку уяснить по их лицам, слышали ли они меня и поняли ли, не представлялось возможным.

— Ты обб, а ты — ибб.

Я помолчала. На слух с их именами было что-то не так, но я не могла понять, что именно.

— обб, — сказала я себе. Затем повторила: — обб, ибб. обб-ибб. Как-то странно звучит, вам не кажется?

— Заглавных нет, — подсказал обб. — Нас не озаглавят, пока мы не начнем обучение. Но мы и не ожидали, что так скоро получим имена. Можно оставить их себе?

— Дарю, — ответила я.

— Я обб, — подчеркнуто произнес обб.

— А я ибб, — сказал другой.

— А я Четверг.

Я протянула им руку. Они по очереди медленно и без эмоций пожали ее. Стало ясно, что эта парочка не особенно меня развлечет.

— А это Пиквик.

Они посмотрели на дронтиху, которая спокойно щелкнула клювом, выходя из-за дивана, уселась на яйцо и притворилась спящей.

— Ладно, — хлопнула я в ладоши. — Кто-нибудь из вас умеет готовить? Кухарка из меня не очень, и если вы не хотите питаться в течение всего следующего года фасолью с тостами, то давайте-ка начинайте учиться. Я тут остаюсь вместо Мэри, и если вы не будете путаться у меня под ногами, то я тоже не стану вам мешать. Ложусь я поздно, а встаю рано. У меня есть муж, которого не существует, и к концу этого года я намерена родить ребенка, так что скоро могу сделаться несколько эксцентричной… и толстой. Вопросы есть?

— Да, — подал голос левый. — Так кто же из нас, по вашим словам, обб?


Я распаковала свои небогатые пожитки в маленькой комнатке за летной палубой. Набросала по памяти портрет Лондэна, поставила на тумбочку рядом с кроватью и некоторое время смотрела на него. Мне смертельно не хватало мужа, и я уже в тысячный раз подумала: может, стоило не прятаться здесь, а остаться в моем собственном мире и попробовать вернуть его? Беда в том, что я уже пыталась это проделать и с треском провалилась. Если бы мисс Хэвишем вовремя не подоспела на помощь, я до сих пор сидела бы где-нибудь в голиафовском подземелье. Но по мере того как наш ребенок рос во мне, я стала понимать, что мое бегство было не трусостью, но разумным решением: я останусь здесь до рождения малыша, подготовлю свое возвращение, а потом подумаю, как вернуть Лондэна.

Я спустилась вниз и объяснила оббу и иббу азы кулинарии, что было для них так же ново, как и обладание именем. К счастью, мне удалось отыскать старое «Домоводство» миссис Битон,[2] которое я в шутку приказала оббу изучить. Через три часа он приготовил замечательную баранью ножку со всеми приправами и гарниром. Одну вещь насчет генератов я уже успела понять: пусть они тупые и скучные, но обучаются быстро.

Глава 2 В «Кэвершемских высотах»

Книга/YGIO/1204961/: Название: «Кэвершемские высоты», UK, 1976, 90000 слов. Жанр: Детектив.

Книжная операционная система: КНИГА 7.2. Зараженность граммазитами: 1 (одна) угнездившаяся пара скобкусов (защищено). Сюжет: Обычный детектив со стереотипным главным персонажем Джеком Шпроттом. Место действия — Рединг (Англия). Сюжет (по состоянию на данный момент) развивается вокруг наркобарона, который намерен вторгнуться в стабильный подпольный мир Рединга. Стандартный и ничем не примечательный роман. В «Кавершемских высотах» представлены все худшие стороны графоманства. Ходульные персонажи, неубедительное описание работы полиции и развитие сюжета со скоростью улитки. Рекомендации: Непубликабелен. Предлагается разобрать книгу на запчасти при первой же возможности. Текущее состояние: Ожидается отчет инспекции Совета жанров с последующим уничтожением романа.

Подвальный справочник Великой библиотеки, 1982, том CLXI

Утром я объяснила иббу и оббу основы приготовления завтрака. Мне удалось втолковать им, что хлопья обычно подают до бекона с яйцом, но тосты и кофе определенной очередности не имеют. Они никак не могли взять в толк, почему джем подают почти исключительно к утренней трапезе. Только я принялась расписывать, что бывает, если заляпать пальцы яйцом, как на коврик упал номер «ЖАБа». Единственной новостью была статья о какой-то связанной с наркотиками бандитской войне в Рединге. Это являлось частью сюжета «Кэвершемских высот» и напомнило мне о необходимости рано или поздно, и скорее раньше, чем позже, надеть маску Мэри, поскольку это предусматривалось Программой по обмену персонажами. Я еще раз внимательно прочла краткое содержание, хорошенько усвоив разбивку сюжета по главам, хотя никакого намека на диалоги или последовательность моих действий там не содержалось. Мне недолго пришлось это обдумывать, поскольку в дверь постучали и внутрь ворвался очень возбужденный человек с папкой в руках.

— Мисс Нонетот?

— Да?

— Моя фамилия Уайетт.

— Уайт?

— Да не Уайт, а Уайетт! У-АЙ-Е-ТТ!

— Чем могу быть полезна?

— Вы можете перестать просиживать штаны и двинуться в Рединг, вот что вы можете!

— Так я и…

— Не понимаю, какого черта типы из Программы по обмену считают, будто это каникулы такие! — с неприкрытым раздражением выпалил он. — По-вашему, из-за того, что над нами последние десять лет висит приказ об упразднении, здесь можно баклуши бить?

— Уверяю вас, мне подобное и в голову не приходило! — ответила я, пытаясь утихомирить второстепенного персонажа, который взялся меня застроить. Из книги я знала, что на самом деле он не представляет собой ничего, кроме голоса в телефонной трубке.

— Я тотчас же берусь за дело, — сказала я, надевая плащ и направляясь к машине Мэри. — Адрес вызова?

Он протянул мне листок бумаги и еще раз напомнил об опоздании.

— И никакой отсебятины! — напоследок добавил он.

Я пообещала блюсти чистоту авторского замысла и порысила по зеленой лужайке к машине Мэри.

Неторопливо въезжая в Рединг, я пересекла трассу М4, такую же загруженную, как и дома. Мне постоянно приходилось ездить по этому шоссе из Суиндона в Лондон. И только на развилке у Барфилд-роуд до меня дошло, что на дороге-то всего с полдюжины марок автомобилей. Первой машиной, привлекшей мое внимание к этому странному феномену, оказался большой белый фургон с надписью «Пемзс — средства по уходу за ногами». За минуту их набралось целых три, все с одинаковыми водителями в синих комбинезонах и кепках. Другим наиболее распространенным автомобилем был красный «фольксваген-жук» с молодой женщиной за рулем, затем потрепанный «моррис-марина», управляемый пожилым джентльменом. По дороге к месту первого в «Кэвершемских высотах» убийства я успела насчитать сорок три белых фургона, двадцать два красных «жука» и шестнадцать абсолютно одинаково потрепанных «моррисов», не считая нескольких зеленых «форд-эскортов» и парочки белых «шевроле». Это свидетельствовало о явной внутритекстовой ограниченности, но не более того, поэтому я быстренько припарковалась и пробежала глазами указания Мэри, дабы еще раз убедиться, что запомнила все как надо. Затем глубоко вздохнула и направилась к обтянутому стоп-лентой месту преступления. Несколько полицейских в форме уже слонялись поблизости. Я показала им свое удостоверение и поднырнула под надпись: «Полиция. Проход закрыт».

Прямоугольный двор — пятнадцать футов в ширину и около двадцати в длину — окружала кирпичная стена, покрытая растрескавшейся и местами осыпавшейся штукатуркой. Всю сцену осенял большой белый тент с надписью «УБОП», а рядом с любовно выписанным трупом стоял на коленях судмедэксперт и что-то наговаривал в диктофон.

— Привет! — послышался рядом веселый голос.

Я обернулась и увидела крупного мужчину в макинтоше. Он улыбнулся мне.

— Сержант уголовной полиции Мэри, — послушно отрапортовала я. — Переведена сюда из Бэйсингстока.

— Пока можете вообще не напрягаться, — улыбнулся он. — Сейчас повествование касается только Джека. Он встречается с офицером Тиббит. Я инспектор Бриггс, ваш добрый и давно страдающий от безответной любви босс. Раздражительный и вспыльчивый, но в душе всегда готовый помочь. Я как минимум разок отстраню Джека от расследования, прежде чем роман закончится.

— Как поживаете? — пролепетала я.

— Замечательно! — воскликнул Бриггс, с благодарностью пожимая мне руку. — Мэри сказала мне, что вы из беллетриции. Это правда?

— Да.

— А нет ли каких известий насчет того, когда к нам нагрянет инспекция Совета жанров? Хорошо бы узнать заранее.

— Совет жанров? — переспросила я, не желая обнаружить прискорбное невежество. — Прошу прощения, я в Книгомирье недавно.

— Так вы потусторонница? — изумленно вытаращился на меня Бриггс. — Здесь, в «Кэвершемских высотах»?

— Да, — призналась я, — мне…

— Расскажите, — перебил меня Бриггс, — а на что похожи волны, когда они разбиваются о берег?

— Кто тут потусторонник? — эхом отозвалась судмедэксперт, индианка средних лет, внезапно вскочив на ноги и внимательно уставившись на меня. — Вы?

— Д-да.

— Я доктор Сингх, — представилась женщина, горячо пожимая мне руку. — Прозаична, начисто лишена чувства юмора, люблю кошек и котофилов, не терплю идиотов, но порой меня пробивает на теплые чувства. Скажите, я хоть чуточку похожа на настоящего судмедэксперта?

— Конечно, — ответила я, припоминая ее краткое книжное описание.

— Понимаете, — объяснила она, — я никогда в жизни не видела настоящего судмедэксперта и не очень понимаю, что мне делать.

— Вы прекрасно справляетесь, — заверила я ее.

— А я? — подхватил Бриггс. — Как думаете, мне следует и дальше развиваться как персонажу? Я похож на настоящих людей, с которыми вы дружите? Или я немного… плоский?

— Н-ну… — замялась я.

— Так я и знал! — горестно воскликнул он. — Все дело в волосах, да? Думаете, надо покороче? Или подлиннее? А как насчет какой-нибудь причуды? Я учился играть на тромбоне — ведь это необычно, правда?

— Тут говорят, что в книге потусторонник? — вмешался полицейский, один из двух только что вошедших во двор. — Я безымянный полицейский номер один, а это мой напарник, безымянный полицейский номер два. Я могу спросить насчет Той Стороны?

— Конечно.

— В чем соль «супа с буковками»?

— Не знаю.

— А вы уверены, что вы с Той Стороны? — с подозрением спросил он. — Тогда скажите мне, почему нет единственного числа у слова «скампи»?[3]

— В точности сказать не могу.

— Вы не с Той Стороны, — печально резюмировал безымянный полицейский номер один. — Стыдитесь, вы ведь подаете нам ложные надежды!

— Ладно, — ответила я, прикрывая рукой глаза, — я докажу вам. Говорите со мной по очереди, но без авторских ремарок.

— Отлично, — воодушевился безымянный полицейский номер один. — Кто это говорит?

— А кто сейчас говорит? — добавила доктор Сингх.

— Я же сказала — без ремарок! Еще раз.

— Это труднее, чем вы думаете, — вздохнул безымянный полицейский номер один. — Ладно, поехали.

Воцарилось молчание.

— Кто это говорит?

— А кто это говорит?

— Сначала говорила миссис Сингх, потом безымянный полицейский номер один. Я угадала?

— Невероятно! — прошептала миссис Сингх. — Как вы это делаете?

— Я различаю вас по голосам.

— Правда? А вы знакомы с кем-нибудь из издателей?

— Ни с кем полезным. Мой муж писатель, точнее, был писателем, но его знакомые сейчас даже не узнают меня. Я офицер ТИПА и мало что понимаю в современной беллетристике.

— ТИПА? — заинтересовался безымянный полицейский номер два. — Это еще что?

— Видите ли, нас хотят разобрать на запчасти, — перебил его Бриггс. — Если мы не найдем издателя, нам конец.

— Нас разберут по буквам, — шепотом добавил безымянный полицейский номер один, — и бросят в Текстовое море, а у меня жена и двое детей — по крайней мере, в предыстории моего персонажа они есть.

— Не в моих силах помочь вам, — сказала я, — я ведь даже не…

— Быстро по местам! — вдруг рявкнул Бриггс.

Меня аж подбросило от неожиданности. Судмедэксперт и безымянные стражи порядка поспешили занять свои места в ожидании Джека, который, как я слышала, разговаривал с кем-то в доме.

— Удачи, — уголком рта пожелал Бриггс и знаком велел мне присесть на низкую оградку. — Если что забудете, я подскажу.

— Спасибо.


Инспектор Бриггс сидел на низкой ограде рядом с женщиной-полицейским в штатском, которая, не поднимая головы, деловито строчила что-то в блокноте. При появлении Джека Бриггс встал и откровенно посмотрел на часы. Джек сразу принялся оправдываться. Как он вскоре понял, это было ошибкой.

— Простите, сэр. Явился, как только смог.

Бриггс что-то проворчал и показал на труп.

— Похоже, огнестрел, — мрачно сказал он. — Нашли сегодня в восемь сорок семь утра.

— Что-нибудь еще? — спросил Шпротт.

— Пара зацепок. Во-первых, убитый — племянник криминального босса Анджело де Фаблио, так что мне нужен кто-то на короткой ноге с прессой, на случай если писаки захотят наварить на этом бабки. Во-вторых, я делаю тебе одолжение, поручая это дело. Сейчас ты вообще пятый лебедь у воды. И кое-кто заинтересован, чтобы ты утонул и не всплыл. А я этого не хочу.

— А в-третьих?

— Да просто никого под рукой нет.

— Мне и первых двух пунктов хватило бы.

— Слушай, Джек, — продолжал Бриггс, — ты хороший полицейский, если тебе вовремя хвост накрутить, и я хочу, чтобы ты оставался в моей команде, но без неприятностей.

— Мне следует сказать спасибо?

— Следует. Заруби это себе на носу и сделай для меня первоначальный отчет как можно скорее. Усек?

Бриггс кивнул на молодую женщину, которая терпеливо ждала их.

— Джек, познакомься с мисс Чет… то есть сержантом Мэри Джонс.

— Привет, — сказал Джек.

— Рада познакомиться, сэр, — откликнулась женщина.

— Взаимно. С кем вы работаете?

— Ноне… то есть Джонс ваш новый сержант, — сказал Бриггс, почему-то начиная потеть. — Переведена с первоклассной характеристикой из Суиндона.

— Бэйсингстока, — поправила Мэри.

— Прошу прощения. Из Бэйсингстока.

— Я ничего не имею против сержанта Джонс, сэр, но я надеялся на Мяснейка, Глупера или…

— Невозможно, Джек, — отрезал Бриггс. — Ладно, я пошел. Оставляю вас с мисс…

— Джонс.

— Да, Джонс. Значит, познакомились. Помни, мне этот отчет нужен как можно быстрее. Усек?

Джек вполне усек, и Бриггс удалился.

Шпротт поежился от холода и снова взглянул на молоденькую напарницу.

— Значит, Мэри Джонс?

— Да, сэр.

— И что вам удалось обнаружить?

Она полезла в карман за блокнотом, не нашла его и потому начала загибать пальцы.

— Имя убитого — Сонни де Фаблио.

Воцарилось молчание. Джек ничего не говорил, и Джонс, немного испугавшись, продолжала так, словно он ответил ей:

— Время смерти? Пока сказать не могу. Вероятно, три пополуночи, плюс-минус час. Узнаем больше, когда нам передадут тело. Пистолет? Узнаем когда…


— Джек, с вами все в порядке?

Он устало сел и уставился в землю, подперев голову руками.

Я огляделась по сторонам, но доктор Сингх, ее ассистенты и безымянные офицеры деловито играли свои роли, явно не желая вмешиваться. А может, просто стеснялись.

— Не могу больше, — прошептал Джек.

— Сэр, — не отступала я, пытаясь внести немного отсебятины, — хотите осмотреть труп или мы можем его забрать?

— А смысл? — всхлипнул откровенно павший духом главный герой. — Нас никто не читает, чего ради стараться?

Я положила руку ему на плечо.

— Я пытался сделать роман интереснее, — продолжал он срывающимся голосом, — но все напрасно! Жена не хочет со мной разговаривать, меня, того и гляди, уволят, наркотики просто наводняют Рединг, и если я не сделаю повествование хотя бы относительно читабельным, его уничтожат. Останется от нас только дырка на книжной полке да память в голове автора о том, что могло бы получиться!

— Супруга бросила вас только потому, что у всех детективов-одиночек проблемы в личной жизни, — объяснила я. — Уверена, на самом деле она вас любит.

— Нет-нет, не любит! — снова всхлипнул он. — Все пропало. Разве вы не видите? Детективы обычно ездят в необычных машинах, а у меня был замечательный «дилейдж-тальбот суперспорт» двадцать седьмого года. Но эту идею украли и заменили на чудовищный «остин-аллегро». Если удалить хоть какие-то сцены, мы точно пропали.

Он поднял глаза и посмотрел на меня.

— Как вас зовут?

— Четверг Нонетот.

Он внезапно оживился.

— Четверг Нонетот? Потусторонний агент беллетриции, ученица мисс Хэвишем Четверг Нонетот?

Я кивнула. В Кладезе новости расходятся быстро.

Его глаза возбужденно засверкали.

— Я читал о вас в «Слове». Скажите, а вы не могли бы как-нибудь выяснить, когда Книжная инспекция собирается прочесть нашу книгу? Я нашел семь трехмерных генератов-добровольцев класса В2, готовых в нужный момент вступить и придать книге немного остроты, хотя бы на пару часов. С их помощью мы сумели бы продержаться, но для этого надо знать когда.

— Мне очень жаль, мистер Шпротт, — вздохнула я. — Я тут новичок. Что такое Совет жанров?

— Они следят за исполнением литзаконности, — ответил он. — В основном драматических конвенций. В Совете заседает по представителю от каждого жанра, и именно они определяют рамки правильности повествования, и именно они — посредством Книжной инспекции — решают, сохранить неопубликованную книгу или уничтожить.

— О, — откликнулась я, осознав, что Книгомирье руководствуется почти таким же огромным количеством законов и правил, как и мой собственный мир, — тогда я не смогу вам помочь.

— А Главное текстораспределительное управление? Там у вас никого нет?

Я только слышала о ГТУ: они проводят мониторинг книг Великой библиотеки и сваливают все текстуальные проблемы на беллетрицию, которая является всего лишь полицейским управлением. Больше я ничего не знала и снова покачала головой.

— Черт, — ругнулся он, уставившись обратно в землю. — Я обращался в Совет насчет кросс-жанровой переработки, но с тем же успехом можно взывать к самой Великой Шишке.

— А почему бы вам не переделать книгу изнутри? — спросила я.

— Без разрешения?! — выдохнул он, потрясенный моим предложением. — Это же бунт! Я хочу привлечь внимание Совета, но не таким же способом! Главы не пройдет, как нас уничтожат!

— Но коль скоро инспекция до вас еще не добралась, — медленно проговорила я, — то как они смогут узнать о произведенных изменениях?

Он некоторое время обдумывал мои слова.

— Легче сказать, чем сделать. Если я примусь мухлевать с повествованием, оно сложится, как карточный домик!

— Так начните с малого, — предложила я. — Изменитесь в первую очередь сами. Если это сработает, начнете помаленьку и сюжет перекраивать.

— Д-да-а, — протянул Джек. — И что вы предлагаете?

— Бросить пить.

— Откуда вы знаете о моих алкогольных проблемах?

— Да все детективы-одиночки с проблемами в личной жизни закладывают за воротник, — ответила я. — Распроститесь с выпивкой и поезжайте домой к жене.

— Но меня не так написали, — недоверчиво ответил Джек. — Я просто не могу так поступить… это же выбивается из рамок типажа… читатели…

— Джек, нет у вас читателей! И если вы хотя бы не попытаетесь сделать, как я вам предлагаю, их и не будет никогда. И никакого Джека Шпротта тоже. Но если все пойдет хорошо, то у вас, возможно, даже появится… продолжение.

— Продолжение? — повторил Джек с мечтательным выражением в глазах. — Вы хотите сказать, целая серия книг о Джеке Шпротте?

— Кто знает, — подлила я масла в огонь. — Вдруг однажды даже подарочное издание «Приключений Джека Шпротта» выйдет…

Глаза его засверкали. Он встал.

— Подарочное издание, — прошептал он, глядя куда-то вдаль. — И дело только за мной? — медленно произнес он.

— Да. Изменитесь сами, измените книгу — и рано или поздно роман станет таким, что Книжная инспекция действительно захочет его прочесть.

— Ладно, — сказал он наконец. — Со следующей главы и начнем. Вместо того чтобы ругаться с Бриггсом по поводу подозреваемых, отпущенных без предъявления обвинения, я поеду к своей бывшей жене на обед.

— Нет.

— Нет?

— Нет, — отрезала я. — Не завтра, не в следующей главе, не даже на следующей странице или в следующем абзаце. Прямо сейчас.

— Но так нельзя! — запротестовал он. — Мы же еще по меньшей мере девять страниц обсуждаем труп с доктором Сингх и излагаем всю это судебно-медицинскую белиберду…

— Предоставьте это мне, — сказала я. — Перепрыгнем назад на пару абзацев. Готовы?

Он кивнул, и мы вернулись в начало предыдущей страницы, как раз к тому месту, где Бриггс уходит.


Джек вполне усек, и Бриггс удалился.

Джек поежился от холода и снова взглянул на молоденькую напарницу.

— Значит, Мэри Джонс?

— Да, сэр.

— И что вам удалось обнаружить?

Она полезла в карман за блокнотом, не нашла его и потому начала загибать пальцы.

— Имя убитого — Сонни де Фаблио.

— Что еще?

— Звонила ваша жена.

— Она… правда звонила?

— Да. Сказала, что это важно.

— Я заеду к ней вечером.

— Она сказала, что это очень срочно, — подчеркнула Джонс.

— Тогда побудьте пока вместо меня, ладно?

— Конечно, сэр.

Джек пошел прочь от места убийства, оставив Джонс наедине с доктором Сингх.

— Так, — сказала Мэри, — что тут у нас?


Мы прошли этот эпизод вместе. Доктор Сингх излагала мне всю ту информацию, которую обычно выдавала Джеку. Она вывалила на меня кучу подробностей о времени смерти и более чем живописное описание того, что, по ее мнению, произошло. Баллистика, траектории, расположение пятен крови и все в таком духе. Я была просто счастлива, когда она закончила и глава перешла к неожиданной встрече Джека с бывшей женой. Как только мы закончили, доктор Сингх повернулась ко мне и озабоченно произнесла:

— Надеюсь, вы знаете, что делаете.

— Без малейшего понятия.

— И я тоже, — ответила квазисудмедэксперт. — Знаете, в лекции, которую я вам только что прочла насчет трупных пятен, углов пулевого канала, изменения цвета тканей…

— Ну?

Она наклонилась ближе.

— Я ни слова не понимаю. Восемь страниц технического диалога, а я не понимаю, о чем говорю. Меня ведь в генеративном колледже обучали всего лишь на материнский персонаж в халтурных пописках для домохозяек. Знай я, что меня вот так перекроят, провела бы несколько часов в каком-нибудь романе Корнуэлл.[4] А вы не знаете, что мне положено делать в действительности?

Я порылась в ее сумке и достала здоровенный термометр.

— Попробуйте применить эту штуку.

— А что с ней надо делать?

Я показала.

— Шутите? — ужаснулась доктор Сингх.

Глава 3 Три ведьмы, множественность выбора и сарказм

Беллетрицией называется полицейское агентство, действующее внутри книг. Работая под эгидой Совета жанров и располагая информационными ресурсами Главного текстораспределительного управления, оперативники беллетриции представляют собой смешанный набор персонажей, призванных в основном из литературных рядов, но некоторые, вроде Харриса Твида и меня самой, попали сюда из реального мира. Проблемы Книгомирья подмечаются наблюдателями ГТУ, а оттуда передаются Глашатаю — персонажу, выбираемому сроком на десять лет, который руководит беллетрицией строго в русле осуществляемой Советом жанров политики. У беллетриции имеются своя профессиональная этика, технический отдел, столовая и постоянная уборщица.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Беллетрицейские хроники

Мисс Сингх воспользовалась шансом и собрала несколько судмедэкспертов-стажеров, знакомых ей по Кладезю, на импровизированный семинар. Они все сидели как завороженные, пока я излагала имеющиеся у меня ограниченные сведения по их профилю. Спустя четыре часа мне, донельзя измученной, удалось смыться. Домой я попала уже вечером. Я открыла дверь в гидросамолет и сбросила туфли. Пиквик кинулась приветствовать меня и принялась возбужденно дергать за штанину. Я проследовала за ней в гостиную и затем была вынуждена ждать, пока она припомнит, где оставила яйцо. Наконец мы обнаружили пропажу под стойкой с аппаратурой, и я поздравила свою любимицу, несмотря на отсутствие каких-либо внешних изменений в предмете восхищения.

Наконец меня отпустили на кухню. ибб и обб весь день изучали пособие миссис Битон, и теперь ибб пытался приготовить стейк «Диана» с картофелем-фри. Лондэн не раз готовил его для меня, и я внезапно почувствовала себя очень маленькой и одинокой, заброшенной так далеко от дома, что с тем же успехом могла бы находиться на Плутоне. обб наносил последние штрихи на четырехъярусный свадебный торт.

— Привет, ибб, — сказала я, — как дела?

— Какие дела? — переспросил генерат, как всегда понявший мой вопрос буквально. — И я обб.

— Извини… обб.

— Почему ты извиняешься? Ты что-то натворила?

— Не важно.

Я уселась за стол и открыла доставленный пакет. Мисс Хэвишем прислала мне текст «Стандартного беллетрицейского вступительного экзамена». Беллетриция являлась полицейским агентством внутри литературы, и попала я туда почти случайно: мне надо было извлечь Джека Дэррмо из «Ворона», и поступление в агентство казалось лучшим способом овладеть необходимыми для этого навыками. Но беллетриция запала мне в душу, и теперь я очень серьезно относилась к поддержанию незыблемости печатного слова. В ТИПА мне приходилось заниматься тем же самым, только с другой стороны. Но в данном случае меня поразило, что мисс Хэвишем оказалась не права: я не была готова к полноправному членству.

Пухлый том содержал пять сотен вопросов, причем почти на каждый имелось несколько вариантов ответа. Я заметила, что экзаменационный материал оснащен устройством автоматического контроля времени: стоило открыть книгу, как стрелки в верхнем левом углу начали отсчитывать минуты от положенных двух часов. Вопросы были в основном по литературе, и с ними у меня трудностей не возникло. С законами беллетриции дело обстояло хуже, тут мне могла потребоваться консультация мисс Хэвишем. Я приступила и десять минут спустя добралась до вопроса номер сорок пять: «Какой из нижепоименованных поэтов никогда не использовал запрещенное слово „величавый“ в своем творчестве?» — когда раздался стук в дверь, сопровождаемый раскатом грома.

Я захлопнула экзаменационную книжку и открыла дверь. На пирсе топтались три облаченные в грязное рубище уродливые старые карги. Их костлявые физиономии покрывала грубая бородавчатая кожа. Как только дверь отворилась, они тут же начали хорошо отрепетированное действо.

— Когда все трое мы сойдемся вновь, — произнесла первая ведьма, — у Тарбера,[5] Вудхауза[6] иль Грина?[7]

— Когда уляжется переполох, — откликнулась вторая, — когда сплетем рассказа паутину!

Повисла пауза, пока вторая ведьма не ткнула локтем третью.

— Когда на Эйр закат сойдет, — произнесла та поспешно.

— А где?

— Сюжетный поворот.

— Там ждет нас встреча с Нонетот!

Они умолкли, а я уставилась на них, не понимая толком, чего от меня ждут.

— Спасибо большое, — произнесла я наконец, но первая ведьма пренебрежительно фыркнула и сунула ногу в дверь, когда я попыталась закрыться.

— Погадать вам, милая барышня? — спросила она, а остальные две омерзительно закудахтали.

— Честно говоря, не думаю, — ответила я, выпихивая ее ногу. — Может быть, в другой раз.

— Привет тебе, мисс Нонетот! Привет тебе, Суиндона гражданин!

— Честно, мне очень жаль… да и мелочь закончилась.

— Привет тебе, мисс Нонетот, беллетрицейский полноправный, — ты скоро станешь им!

— Если вы не уйдете, — сказала я, начиная раздражаться, — то…

— Привет тебе, мисс Нонетот! И быть тебе Глашатаем самим!

— Конечно быть. Давайте убирайтесь, вы, убогие болтуньи! Доставайте своей чепухой кого-нибудь другого!

— Шиллинг! — сказала первая. — И мы скажем тебе больше… или меньше, как захочешь.

Я закрыла дверь, невзирая на их ворчание, и вернулась к своим вопросам. Но только я покончила с сорок девятым: «Какая из нижеприведенных словоформ не является герундием?» — как раздался новый стук в дверь.

— Проклятье! — пробормотала я, поднимаясь и стукаясь лодыжкой о ножку стола.

Это снова были три ведьмы.

— По-моему, я вам сказала…

— Тогда шесть пенсов, — произнесла главная карга, протягивая костлявую руку.

— Нет, — твердо ответила я, потирая лодыжку. — Я никогда не покупаю ничего с рук.

Тогда они затянули втроем:

— Трижды раз, да два, да три, получается…

Я опять захлопнула дверь. Суеверностью я не отличалась, и у меня имелись более важные предметы для беспокойства. Едва я села, отхлебнула чаю и ответила на следующий вопрос: «Кто написал „Жаб из Жабхолла“?» — как в дверь снова забарабанили.

— Так, — сказала я себе, шагая через комнату, — эта троица меня достала.

Я распахнула дверь и произнесла:

— Слушай сюда, старая хрычовка, меня не интересовали, не интересуют и не будут интересовать твои… Ой.

Я вытаращила глаза. Бабушка Нонетот. Думаю, явление адмирала Нельсона собственной персоной не потрясло бы меня сильнее.

— Ба?!! — воскликнула я. — Ради бога, что ты здесь делаешь?

На ней был эффектный наряд из синей в полоску ткани, от платья до пальто и даже шляпки, туфель и сумки. Я обняла ее. От бабушки пахло одеколоном «Бодмин для женщин». Она ответила мне хрупким объятием, как это свойственно очень старым людям. Да она и была очень старой — последний раз мы насчитали сто восемь лет.

— Явилась присматривать за тобой, малышка Четверг, — заявила она.

— Э… спасибо, ба, — ответила я, гадая, каким образом она сюда попала.

— У тебя родится ребенок, и тебе понадобится помощь, — пояснила бабушка величественно. — Мой саквояж на пирсе, и тебе придется заплатить за такси.

— Разумеется, — пробормотала я, выходя на пристань и обнаруживая там желтое такси с надписью на двери «Трансжанровые перевозки». — Сколько? — спросила я водителя.

— Семнадцать и шесть.

— Да ну? — язвительно откликнулась я. — Долго катались?

— Поездки в Кладезь по двойному тарифу, — отрезал таксист. — Платите, а не то я позабочусь, чтобы об этом узнали в беллетриции.

Я протянула ему фунт, и он захлопал себя по карманам.

— Извините, а помельче у вас нет? У меня столько сдачи не будет.

— Оставьте себе, — сказала я, когда его комментофон забормотал что-то насчет группы из десяти человек, желающих выбраться из Флоренции в «Декамероне».

Он выдал мне чек и пропал из глаз. Я взяла бабушкин саквояж и поволокла его в «сандерленд».

— Это ибб и обб, — объяснила я, — их прислали ко мне на постой. Слева — это ибб.

— Я обб.

— Извини. Этот — обб, а тот — ибб.

— Привет, — сказала бабушка Нонетот, разглядывая моих постояльцев.

— Вы очень старая, — заметил ибб.

— Мне сто восемь, — гордо сообщила бабушка. — А вы двое что-нибудь еще умеете, кроме как таращиться?

— Вообще-то нет, — сказал ибб.

— Плок, — сказала Пиквик, высовывая голову из-за двери.

Она возбужденно встопорщила перья и помчалась приветствовать бабушку, у которой, похоже, всегда имелось при себе несколько лишних зефиринок.

— А каково это, быть старой? — спросил ибб, пристально разглядывая мягкие розовые складки на бабушкиной коже.

— Отрочество смерти, — ответила бабушка. — Но знаете, что хуже всего?

ибб и обб помотали головами.

— Я на три дня опоздаю на собственные похороны.

— Ба, — проворчала я, — ты их запутаешь: они склонны понимать все буквально.

Поздно.

— Опоздаете на собственные похороны? — пробормотал ибб, усиленно думая. — Как такое возможно?

— Подумай, ибб, — сказал обб. — Если она проживет на три дня дольше, то сможет выступить на собственных похоронах, улавливаешь?

— Конечно, — обрадовался ибб, — как глупо с моей стороны.

И они удалились в кухню, обсуждая произведение миссис Битон и наилучший способ разобраться с любовными связями между судомойкой и чистильщиком обуви — видимо, им досталось старое издание.[8]

— Когда ужин? — спросила бабушка, презрительно оглядывая внутреннее убранство гидросамолета. — Я умираю от голода, но, имей в виду, ничего тверже нутряного сала. Жевалки уже не те.

Я осторожно помогла ей выбраться из пальто и усадила за стол. Стейк «Диана» был для ее зубов все равно что железнодорожная шпала, поэтому я принялась сооружать омлет.

— А теперь, ба, — произнесла я, разбивая яйца в миску, — расскажи-ка мне, что ты тут делаешь.

— Мне следует находиться здесь, чтобы напоминать тебе о вещах, которые ты можешь забыть, малышка Четверг.

— Например?

— Например о Лондэне. Моего мужа тоже устранили, и мне был очень нужен кто-то, способный помочь мне пройти через это. Посему я здесь — чтобы сделать то же самое для тебя.

— Я не собираюсь забывать его, ба!

— Да, — согласилась она немного странным тоном, — я здесь, чтобы позаботиться об этом.

— Это касательно «почему», — не отставала я, — но как насчет «каким образом»?

— В свое время мне тоже случалось работать на беллетрицию, — объяснила бабушка. — Давным-давно, правда, но это был всего лишь один из многих подрядов в моей жизни, и не самый странный, кстати.

— А какой самый? — спросила я, в глубине души понимая, что спрашивать не стоило.

— Ну, однажды я побывала богом-императором Вселенной, — ответила она тем же тоном, каким могла бы принять приглашение сходить на выставку, — и, скажу тебе, оставаться мужчиной двадцать четыре часа в сутки очень стрёмно.

— Да, — откликнулась я. — Мне тоже так кажется.


Спустя десять минут ибб накрыл на стол, и мы сели обедать. Пока бабушка посасывала свой омлет, я пыталась завязать беседу с иббом и оббом. Трудность заключалась в том, что ни один из них не обладал навыками светского общения, требуемыми для восприятия чего-либо, помимо голых фактов. Для затравки я рассказала слышанный от моего ТИПА-напарника Безотказэна анекдот про осьминога и волынки. Но когда я произнесла ключевую фразу, оба генерата тупо уставились на меня.

— Почему волынки были одеты в пижамы? — спросил ибб.

— Не в пижамы, — ответила я, — а в шотландские пледы. Просто осьминог принял одно за другое.

— Понимаю, — сказал обб, не понимая ничего. — А можно еще раз?

— Так, — решительно сказала я, — вы обретете личность, сдохнуть мне на этом месте.

— Сдохнуть? — переспросил ибб со всей серьезностью. — Почему ты должна сдохнуть?

Я глубоко задумалась. С чего-то же надо начинать. Я щелкнула пальцами.

— Сарказм, — сказала я. — Начнем с него.

Оба собеседника непонимающе смотрели на меня.

— Итак, — начала я, — сарказм тесно связан с иронией и предполагает двойственный взгляд: то, что говорится, диаметрально противоположно тому, что подразумевается. Например, если бы вы солгали мне, заявив, что не вы съели все анчоусы, оставленные мной в буфете, а на самом деле вы, то вы могли бы сказать: «Это не я», а я бы согласилась: «Конечно, не вы», подразумевая, что уверена в обратном, но в саркастической, или ироничной, манере.

— Что такое анчоус? — спросил ибб.

— Маленькая и очень соленая рыбка.

— Понятно, — ответил ибб. — Сарказм применим и к другим вещам или только по отношению к рыбе?

— Нет, украденные анчоусы просто подвернулись в качестве примера. А теперь попробуйте сами.

— Анчоус?

— Нет, сарказм.

Они продолжали таращиться на меня. Я вздохнула.

— Как об стенку горох, — пробормотала я вполголоса.

— Плок, — сказала во сне Пиквик, мягко опрокидываясь. — Плокети-плок.

— Сарказм лучше объясняется через юмор, — вставила бабушка, с интересом наблюдавшая за моими усилиями. — Вы в курсе, что Пиквик не очень умна?

Пиквик завозилась во сне, лежа вверх тормашками там, куда упала.

— Да, мы это знаем, — ответили ибб с оббом, единственным достоинством которых являлась старательность.

— Итак, если бы я сказала, что проще дрожжи заставить выделывать трюки, чем добиться того же от Пиквик, я бы использовала мягкий сарказм с целью пошутить.

— Дрожжи? — засомневался ибб. — Но дрожжи не обладают разумом.

— Именно, — подхватила бабушка. Получается, я сделала саркастическое замечание, что у Пиквик ума меньше, чем у дрожжей. Теперь вы.

Генерат думал долго и упорно.

— Ну а если, — медленно произнес ибб, — что-то вроде: «Пиквик так умна, что сидит на телевизоре и смотрит на диван»?

— Для начала неплохо, — одобрила бабушка.

— И, — добавил ибб, с каждой секундой набираясь уверенности, — задумай Пиквик написать диссертацию, она выбрала бы в качестве темы «Яйца дронтов».

обб тоже начал улавливать.

— Если бы мысль пересекла ее сознание, это было бы рекордно короткое путешествие…

— Пиквик вызвала бы сенсацию в Оксфорде — но только в рамках внутривидового конфликта…

— Хорошо, на сегодня сарказма достаточно, — быстро вклинилась я. — Признаю, звание «Мозг Книгомирья» Пиквик не светит, но она верный товарищ.

Я оглянулась на дронтиху, которая соскользнула с дивана и с глухим стуком приземлилась на пол. Она проснулась и принялась громко плокать на диван, на кофейный столик, на коврик — практически на все, что оказалось поблизости, прежде чем успокоиться, усесться на яйцо и заснуть обратно.

— Вы хорошо справились, ребята, — сказала я. — В следующий раз займемся подтекстом.

Вскоре после этого ибб с оббом отправились к себе в комнату, обсуждая, как сарказм соотносится с иронией и возможно ли выделить чистую иронию в лабораторных условиях. Мы с бабушкой болтали о доме. Мама, похоже, чувствовала себя прекрасно, а Джоффи, Уилбур и Орвил пребывали в обычном безумии. Будучи в курсе моих дел с Ганом, бабушка доложила, что вскоре после эпизода с Бет Глатисант в Скокки-Тауэрс этот тип объявился, лишился места в парламенте и снова встал у руля своей газетно-издательской компании. Я знала, что он вымышленный и представляет угрозу моему миру, но не могла придумать, как разобраться с этой проблемой отсюда. Мы допоздна проговорили о Книгомирье, Лондэне, устранениях и деторождении. Бабушка сама выносила троих, поэтому она рассказала мне все, о чем не предупреждают, когда ты подписываешься на это дело.

— Подумай о награде в виде распухших лодыжек, — произнесла она как-то беспомощно.


В ту ночь я уложила бабушку в своей комнате, а сама устроилась в спальне под летной палубой. Я умылась, разделась и залезла в постель, усталая от дневных трудов. Глядя на пляшущие по потолку узоры отраженного света, я размышляла об отце, Эмме Гамильтон, Джеке Шпротте, глазури «Мечта» и детях. Мне полагалось здесь отдыхать, но я не могла игнорировать угрозу разрушения «Кэвершемских высот». В случае чего можно, конечно, переехать, но мне здесь нравилось, и, кроме того, хватит с меня побегов. Появление бабушки было странным, но, поскольку странностей в Кладезе хватало, они сделались общим местом. Если и дальше так пойдет, скучное и бессмысленное начнет вызывать нездоровый интерес.

Глава 4 Лондэн Парк-Лейн

Говорят, по-настоящему человек умирает только тогда, когда о нем забывают. В случае с Лондэном это особенно верно. Поскольку его устранили, я могла воскрешать любимого только в памяти и сновидениях и потому с нетерпением ждала ночей, когда ко мне, пусть и на краткое время, возвращались драгоценные мгновения нашей совместной жизни.

Он потерял ногу, подорвавшись на противопехотной мине, и друга — в результате военной ошибки. Другом был мой брат Антон, и Лондэн дал против него показания во время расследования последствий катастрофической «атаки легкой танковой бригады» в тысяча девятьсот семьдесят третьем. Моего брата обвинили в провале операции, Лондэна с почестями отправили в отставку, а я получила Крымскую звезду за отвагу. Мы десять лет не разговаривали, а два месяца назад поженились. Кое-кто считает наш роман несколько странным, но мне самой так не кажется.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Беллетрицейские хроники

В ту ночь я вновь очутилась в Крыму. Не думайте, будто я спала и видела, как бы туда попасть. Наяву воспоминания о полуострове мучили меня неотступно: то было время потрясений, страданий и жестокой смерти. Но в Крыму я встретила Лондэна, и мы полюбили друг друга. Память об этом теперь сделалась мне особенно дорога, поскольку наяву этого никогда не происходило, и именно потому крымские — подчас болезненные — воспоминания постоянно возвращались ко мне. Я расслабилась и пала в объятия Морфея, который перенес меня на черноморское побережье двенадцатилетней давности.

Когда я прибыла на позиции в мае 1973 года, минуло десять лет без единого выстрела с обеих сторон, хотя сам конфликт тянулся уже больше века. Меня прикомандировали к третьей Уэссекской легкой танковой бригаде в качестве водителя. В двадцать три года я водила тринадцатитонную бронированную самоходку под началом майора Фелпса, впоследствии потерявшего кисть руки и рассудок в ходе неверно спланированной атаки, приведшей подразделение прямо под массированный огонь русской артиллерии. По своей юношеской наивности я думала, будто Крым — сплошное развлечение. Очень скоро мнение мое радикально переменилось.

— Явись в транспортный парк в четырнадцать ноль-ноль, — велел мне как-то утром наш сержант, добрый, но грубоватый мужик по фамилии Тозер.

Он переживет ту атаку, но погибнет спустя восемь лет из-за несчастного случая на учениях. Я присутствовала на его похоронах. Он был хорошим человеком.

— А вы не знаете, что им от меня нужно, сержант? — спросила я.

Тозер пожал плечами.

— Особое поручение. Мне приказали найти кого-нибудь поумнее, но поскольку никого нету, то и ты сгодишься.

Я рассмеялась.

— Спасибо, сержант.

Теперь эта сцена снилась мне все чаще, и понятно почему: тогда мы с Лондэном впервые провели вместе хоть какое-то время. Мой брат Антон служил там же и за несколько недель до того познакомил нас… но довольно об Антоне. Сегодня мне предстояло везти Лондэна к наблюдательному пункту над долиной, где, судя по донесениям, в последнее время скапливалась русская имперская артиллерия. Мы называли тот рейд «нашим первым свиданием».

Я явилась за назначением, и мне велели расписаться за «динго», маленький двухместный броневичок, достаточно мощный, чтобы в случае чего быстро смыться — или вляпаться, в зависимости от способностей. Я придирчиво выбрала машину и еще около часа простояла под навесом в компании других водителей. Мы смеялись, болтали, попивали чай и травили байки. День выдался холодный, но я радовалась, что торчу здесь, а не отрабатываю ежедневные наряды, состоявшие в основном из уборки лагеря и прочей нудятины.

— Капрал Нонетот? — сунул голову в палатку знакомый офицер. — Кончайте чаи гонять, едем!

Не красавчик, но интересный мужчина, и, в отличие от многих офицеров, держался он довольно непринужденно.

— Доброе утро, сэр, — поздоровалась я, не уверенная, помнит ли он меня.

Зря беспокоилась. Тогда мне было еще невдомек, что он специально попросил сержанта Тозера назначить к нему водителем именно меня. Я тоже его интересовала, но неуставные отношения при исполнении — дело тонкое. За это может крепко влететь.

Я отвела его туда, где стоял «динго», и села за руль. Нажала стартер, мотор ожил и заурчал. Лондэн забрался на командирское место.

— Антона давно видели?

— Его на несколько недель отправили на побережье, — ответила я.

— А, — отозвался он. — Знаете, я заработал пятнадцать фунтов, когда вы в прошлые выходные выиграли женский турнир по боксу! Большое вам спасибо.

Я улыбнулась и поблагодарила его в ответ, но он не заметил — его вниманием завладела карта.

— Мы едем вот сюда, капрал.

Я посмотрела на разворот планшетки. Мне пока не доводилось подбираться так близко к передовой. К стыду моему, опасность вызвала у меня азарт. Лондэн почувствовал это.

— На переднем крае вовсе не так весело, как вам кажется, Нонетот. Я там бывал раз двадцать и всего-то единожды угодил под обстрел.

— И как?

— Страшно шумно. Держите на Балаклаву, я скажу, когда свернуть.

Мы тряслись по ухабам, а мимо проплывали картины безмятежного деревенского покоя, и невозможно было представить, что всего в десяти милях отсюда стоят друг против друга две армии, чья совокупная огневая мощь способна превратить полуостров в пустыню.

— Видели когда-нибудь русских? — спросил он, пока мы обгоняли военные грузовики, подвозившие снаряды к батареям на передовой.

Единственной задачей этих батарей было давать залп-другой в сторону противника, дабы показать, что мы еще здесь.

— Ни разу, сэр.

— Они, как сами понимаете, похожи на нас с вами.

— Вы хотите сказать, что они не носят ушанок и плечи у них не засыпаны снегом?

Сарказм даром не пропал.

— Извините, — сказал он. — Я вовсе не хотел показаться снисходительным. Сколько вы уже здесь?

— Две недели.

— А я два года, — сообщил Лондэн. — Но что два года, что две недели — без разницы. Направо, вон к тому домику впереди.

Я сбросила скорость и выкрутила баранку вправо, чтобы съехать на пыльную проселочную дорогу. У «динго» очень жесткие рессоры, и мы запрыгали по дороге мимо заброшенных сельских построек с отметинами давних боев. Повсюду валялись ржавые обломки и прочий военный хлам, напоминавшие, как давно тянется эта застойная война. Ходили слухи, что в глубине ничейной полосы попадаются артиллерийские снаряды еще девятнадцатого века. Остановились у КПП, Лондэн показал пропуск, и мы поехали дальше, а сверху на броню к нам подсел еще один солдат «на всякий случай». У него был запасной магазин, примотанный изолентой поверх первого, вставленного в автомат, явный признак человека, который ожидает неприятностей, а за голенищем торчал нож. Ему оставалось всего четырнадцать слов и двадцать одна минута до смерти в небольшой рощице, которая в лучшие времена могла бы послужить отличным местом для пикника. Пуля войдет у него под левой лопаткой, ударится о позвоночник, пробьет сердце и выйдет тремя дюймами ниже подмышки, упокоившись под конец в бензобаке «динго». Он умрет мгновенно, и спустя восемнадцать месяцев я буду рассказывать его родителям, как погиб их сын. Мать заплачет, а отец поблагодарит меня пересохшими губами. Но солдат этого не знал. Это были мои воспоминания, не его.

— Русский самолет! — прошептал обреченный солдат.

Лондэн приказал мне свернуть в рощу. Солдату осталось двенадцать слов. Его смерть станет первой увиденной мною на этой войне, но никак не последней. Гражданские избавлены от сего неприятного зрелища, но в армии это обычное дело, и привыкнуть к нему невозможно.

Я резко вывернула руль и как можно быстрее понеслась к роще. Мы остановились под прикрытием деревьев, следя из пятнистой тени за маленьким разведывательным самолетом. Тогда мы еще не знали, что к нашим позициям двигался передовой отряд русских коммандос. Наблюдательный пункт, куда мы направлялись, был уже полчаса как захвачен, а замеченный нами самолет поддерживал наступление с воздуха. Следом шли двадцать русских танков и пехота. Конечно, атака провалится, но лишь благодаря рации «динго». Я вывезу нас из-под огня, и Лондэн вызовет воздушную подмогу. Так и произошло. Так это происходило всегда. Нас свела вместе раскаленная степь и страх перед боем. Но мы сидели в тени берез, съежившись в чреве машины, и до нашего слуха доносилось лишь воркование куропатки да тихое гудение мотора «динго». Мы ничего не знали, нас заботил только разведсамолет, который кружил над рощицей, мешая нам добраться до наблюдательного пункта.

— Что творится? — прошептал Лондэн, прикрывая глаза рукой, чтобы лучше видеть.

— Похож на ЯК-двенадцать, — ответил солдат.

Ему осталось восемь слов. Я, как и они, смотрела вверх, но сейчас выглянула в передний люк. Сердце у меня упало: я увидела русского, который нырнул в какую-то ямку в сотне ярдов перед «динго».

— Русские! — ахнула я. — В ста ярдах прямо по курсу!

Лондэн перехватил меня за запястье, когда я потянулась захлопнуть смотровой люк.

— Рано! — прошептал он. — Заводи мотор.

Я сделала, как он велел, а Лондэн с солдатом развернулись посмотреть.

— Сколько их там? — прошипел Лондэн.

— Пятеро, может, шестеро, — ответил так же шепотом солдат. — Прямо на нас прут, гады.

— Я насчитал столько же, — ответил Лондэн. — Давайте, капрал!

Врубив мотор на полную мощь, я выжала сцепление, и «динго» рванул вперед. Почти сразу же воздух разорвали автоматные очереди. Мы испортили русским сюрприз. Застрекотало совсем рядом — наш солдат тоже открыл огонь. Его прерывал треск отдельных выстрелов Лондэнова пистолета. Я не закрыла окно бронированным щитком — мне требовался максимальный обзор. Броневичок поскакал по колеям и свернул прежде, чем набрать скорость. Пули с металлическим звоном отскакивали от брони. На спину мне навалилась какая-то тяжесть, и в поле моего зрения возникла окровавленная рука.

— Гони! — крикнул солдат. — И не останавливайся, пока не скажу!

Он еще раз дал очередь, выбросил пустой магазин, стукнул новый о свой шлем, перезарядил и снова выстрелил.

— Но ведь было не так! — пробормотала я.

Солдат уже выбрал отведенное ему время и слова! Внутри медленно закопошился ужас. Бензобак по-прежнему оставался цел… но разве его не разнесло, когда убили солдата? И тут я поняла все.

Рядовой выжил. Погиб офицер.


Я резко села в постели, тяжело дыша и обливаясь потом. Яркость воспоминаний с годами поблекла, но сейчас в них присутствовало что-то новое, неожиданное. Прокручивая картинку у себя в голове, я снова и снова смотрела, как падает окровавленная рука. Все казалось чудовищно реальным. Но было еще нечто такое, чего я никак не могла ухватить — вроде должна знать, а вспомнить не получается. Какая-то необъяснимая потеря, отсутствие чего-то неуловимого…

— Лондэн, — послышался голос во мраке. — Его звали Лондэн.

— Лондэн! — воскликнула я. — Да-да, его звали Лондэн!

— И он не погиб в Крыму. Погиб солдат.

— Нет-нет. Я только что вспомнила, как он погиб!

— Ты неверно вспомнила.

В своей синей ночной сорочке рядом сидела бабушка и крепко держала меня за руку, глядя мне в глаза поверх очков. Волосы у нее растрепались и торчали седыми кудельками. Ее слова подтолкнули мою память. Лондэн и правда выжил — он должен был выжить, иначе не смог бы вызвать авиационное подкрепление. Но даже и сейчас, проснувшись, я видела возле себя его мертвое тело. Ерунда какая-то.

— Он не погиб?

— Нет.

Со столика у кровати я взяла портрет Лондэна, который сама же и нарисовала.

— Я когда-нибудь еще видела его? — спросила я, вглядываясь в незнакомое лицо.

— О да, — ответила бабушка. — Много раз. Вообще-то ты за него замуж вышла.

— Замуж? — Память вернулась, и я разревелась. — Мы венчались в храме Божьей Матери Омаров в Суиндоне! Ты там была?

— Да, — сказала бабушка. — Ни за что на свете не пропустила бы такое событие.

Я все еще пребывала в растерянности.

— Что с ним случилось? Почему его нет со мной?

— Его устранили, — тихо ответила бабушка. — Лавуазье и «Голиаф».

— Я помню, — кивнула я. Туман в голове начал рассеиваться: словно отодвинули штору, и все случившееся хлынуло внутрь. — Джек Дэррмо. «Голиаф». Они устранили Лондэна, чтобы шантажировать меня. Но я проиграла. Мне не удалось его вернуть — и потому я здесь.

Я осеклась.

— Но как я могла о нем забыть? Я же только вчера о нем думала! Что со мной?

— Это все Аорнида, дорогая моя, — объяснила бабушка. — Она мнемоморф. Злодейка меняет воспоминания. Помнишь, сколько неприятностей она доставила тебе дома?

Теперь, когда она об этом упомянула, я и сама вспомнила. Бабушкины подсказки сломали тонкий ледок забвения, скрывавший присутствие Аорниды в моем разуме, и все касавшееся младшей сестры Аида вернулось ко мне, словно вынырнуло из подсознания. Аорнида поклялась отомстить мне за гибель брата. Аорнида умела манипулировать воспоминаниями по собственной прихоти. Аорнида чуть не устроила Армагеддон при помощи глазури с сентиментальным названием «Мечта». Но Аорнида была не отсюда. Она жила в…

— В настоящем мире, — громко прошептала я. — Но как она могла очутиться здесь, в Книгомирье? Причем именно в «Кэвершемских высотах»?

— А ее тут и нет, — ответила бабушка. — Она только у тебя в голове. Да и не совсем она — своего рода вирус, живущий в памяти. Она решительная, злобная и легко приспосабливается. Я не знаю никого, кто мог бы вести независимую жизнь в чужом сознании.

— Но как мне от нее отделаться?

— Когда-то в юности мне довелось иметь дело с мнемоморфами, — ответила бабушка, — но с некоторыми вещами тебе придется справляться самостоятельно. Главное, будь начеку, а я буду часто и подолгу разговаривать с тобой обо всем.

— Значит, еще не конечно?

— Нет, — печально покачала головой бабушка. — Если бы. Готовься к потрясениям, малышка Четверг. Назови-ка мне фамилию Лондэна.

— Не смеши меня! — фыркнула я. — Лондэн Парк…

Я осеклась, и холодный ужас зашевелился у меня в груди. Не могла же я забыть фамилию собственного мужа! Но, несмотря на все старания, у меня ничего не получалось. Я посмотрела на бабушку.

— Да, я знаю, — ответила она. — Но тебе не скажу. Вот вспомнишь — тогда и поймешь, что победила.

Глава 5 Кладезь Погибших Сюжетов

Комментофон: Хотя использовать сноски и комментарии в качестве средства общения предложил еще доктор Фауст в 1622 году, первый действующий комментофон был продемонстрирован только в 1856 году. К 1895 году опытный образец установили в «Тяжелых временах», и в течение трех последующих лет к сети подключили большую часть романов Диккенса. Система быстро расширялась, кульминацией стало создание трансжанровой магистральной линии. Она была открыта со всей помпой в 1915 году, связав «Человеческую Комедию» и «Преступление и наказание». С тех пор сеть продолжала расширяться и улучшаться, но совсем недавно появился массовый халявофон, и отсутствие координации между рекламными и новостными каналами практически парализовало систему. Мобильный комментофон был введен в 1985 году.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ
Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке (глоссарий)

Бабушка встала пораньше, чтобы приготовить мне завтрак. Я нашла ее спящей в кресле возле плиты, на которой уже почти досуха выкипел чайник, а Пиквик намертво запуталась в незаконченном вязании. Я сварила кофе и приготовила кое-какую еду, хотя меня и мутило. ибб с оббом пришли чуть позже и заявили, что «спали как мертвые» и так проголодались, что «готовы сапог сожрать». Они только-только принялись за мой завтрак, как в дверь постучали. Это был Острей Ньюхен, половина неразлучной парочки Перкинс и Ньюхен из бесконечного детективного сериала. Лет около сорока, одет в остромодную коричневую пару, на голове мягкая шляпа под стать костюму, а еще у него имелись роскошные рыжие усы. Он был одним из юристов беллетриции, и его назначили представлять меня в суде: на мне до сих пор висело обвинение в незаконном вторжении в сюжет из-за изменений, внесенных мной в финал «Джен Эйр».

— Привет! — сказал он. — Добро пожаловать в Книгомирье!

— Спасибо. Как вы?

— Прекрасно! — ответил он. — Недавно отмазал Эдипа от обвинения в инцесте. Формально, конечно же. Он ведь тогда не знал, что это его мать.

— Конечно, — согласилась я. — А Феджин?[9]

— Боюсь, от петли ему не отвертеться, — погрустнел адвокат. — Но за дело взялся Грифон. Уверен, он найдет способ вытащить старика.

По ходу дела гость осматривал убогий гидросамолет.

— Ладно, — сказал он наконец. — Странный вы все же сделали выбор. Я слышал, полкой ниже собирают последний роман Дафны Фаркитт. Действие происходит в восемнадцатом веке, и там наверняка уютнее, чем здесь. Вы видели рецензию на мою последнюю книгу?

Разумеется, он имел в виду книгу про него. Выдуманный от подметок грубых башмаков до тульи мягкой фетровой шляпы, Ньюхен, как и большинство вымышленных персонажей, относился к себе довольно трепетно. Я читала совершенно разгромную рецензию на «Трогательный до смерти». В подобных ситуациях вести себя следует чрезвычайно тактично.

— Нет, боюсь, я ее пропустила.

— О! — воскликнул он. — Ну, на самом деле… ну, она весьма положительна. Меня ярко охарактеризовали как «целостного» и «довольно щедро прорисованного», а саму книгу назвали самым большим достижением восемьдесят шестого года. Поговаривают о многотомнике. Да, я хотел сказать, что слушание по вашему делу о незаконном вторжении в текст состоится, видимо, на следующей неделе. Я пытался выбить еще одну отсрочку, но Хопкинс вцепился как клещ. Место и время пока уточняются.

— Мне следует испугаться? — спросила я, вспоминая последний раз, когда мне довелось предстать перед судом в Книгомирье.

Дело слушалось в «Процессе» Кафки, и, как нетрудно догадаться, исход оказался совершенно неожиданным.

— Да нет, — сказал Ньюхен. — Наше «горячее одобрение читательской аудитории» кое-что да значит. В конце концов, вы и правда вторглись в сюжет, так что прямое вранье не поможет. Знаете, — без остановки продолжил он, — мисс Хэвишем просила меня познакомить вас с чудесами Кладезя. Она собиралась подъехать с утра лично, но сегодня ее черед проводить антиграммазитную зачистку.

— Мы видели граммазита в «Больших надеждах», — похвасталась я.

— Да, я слышал. В том, что касается граммазитов, лишняя предосторожность никогда не помешает. — Он посмотрел на ибба и обба, которые как раз приканчивали мою яичницу с грудинкой. — Это и есть завтрак?

Я кивнула.

— Потрясающе! Мне всегда было интересно увидеть завтрак. В нашей книге двадцать три обеда, двенадцать ланчей и восемнадцать полдников, но ни одного завтрака. — Он на мгновение умолк. — А почему апельсиновое варенье называют джемом, как вы думаете?

Я сказала, что понятия не имею, и подала ему кружку кофе.

— У вас в книге встречаются генераты? — спросила я.

— Да по полдюжины на каждом шагу, — ответил он, размешивая ложкой сахар и глядя на ибба и обба, которые, верные себе, пялились на него в ответ. — Зануды страшные, пока не обретут личности, а вот тогда становятся очень забавными. Беда в том, что они имеют обыкновение развиваться в сильные ведущие персонажи, и это поветрие распространяется среди них, как чума. Обычно их заселяют в романы в массовом порядке, но все изменилось, когда мы направили шесть тысяч генератов в «Ребекку». Через месяц все, кроме восьми, стали мисс Дэнверс. Слушайте, а вам не требуется парочка домработниц, а?

— Спасибо, не надо, — отказалась я, памятуя довольно ершистый характер миссис Дэнверс.

— Я вас понимаю, — со смехом ответил Ньюхен.

— Значит, теперь в романе их только ограниченное количество?

— Вы быстро схватываете. Такая же проблема у нас с Мерлинами. Типажи «старый бородатый маг-наставник» уже который год в печенках сидят.

Он наклонился поближе.

— Знаете, сколько Мерлинов было размещено в Кладезе Погибших Сюжетов за последние полсотни лет?

— А сколько?

— Девять тысяч! — выдохнул он. — Мы даже изменяли сюжетные линии, чтобы ввести в них фигуры старых магов-наставников! Думаете, мы поступали неправильно?

— Не уверена, — ответила я с некоторым смущением.

— Мерлин хотя бы популярный персонаж, — добавил Ньюхен. — Надень на него новую шляпу — и он еще много где сгодится. А вот попытайтесь-ка избавиться от миссис Дэнверс. На устрашающих домработниц лет эдак пятидесяти с гаком спрос невелик. Даже акции «купи две и получи третью бесплатно» не помогают. Но мы посылаем их на исправление орфографии. Это нечто вроде армейской службы.

— А каково это?

— То есть?

— Быть вымышленным?

— А-а! — протянул Ньюхен. — Это… да. Прозаично.

Слишком поздно я сообразила, что зашла чересчур далеко: наверное, так чувствует себя пес, если вдруг в светской беседе поднять тему о чумке.

— Я прощаю вашу любознательность, мисс Нонетот, и, поскольку вы человек потусторонний, не обижаюсь. Но на вашем месте я не стал бы чересчур усердно расспрашивать персонажей об их прошлом. Мы все жаждем быть яркими, ни на кого не похожими персонажами, но среди такого моря романов это практически невозможно, и мы это понимаем. После базового обучения в колледже Святого Табулараса я перешел в Дурлинскую школу детективов. Я выезжал на полевую практику в романы Хэммета,[10] Чандлера[11] и Сэйерс,[12] потом прошел аспирантуру в Высшей Школе Агаты Кристи. Мне так хотелось быть оригинальным, но я опоздал на семьдесят лет.

Он умолк и задумался. Я пожалела, что затронула эту тему. Непросто быть сплавом всего написанного до тебя.

— Ладно! — сказал он, приканчивая кофе. — Хватит обо мне. Вы готовы?

Я кивнула.

— Тогда идемте.

И, взяв меня за руку, он перенес нас обоих из «Кэвершемских высот» в бесконечные коридоры Кладезя Погибших Сюжетов.


Внутренним убранством Кладезь напоминал Библиотеку: темное дерево, толстые ковры, бесконечные шкафы, — но на этом сходство и заканчивалось. Во-первых, тут было шумно. Торговцы, мастеровые, техники и генераты сновали по широким коридорам, возникая и исчезая при перемещении из книги в книгу, собирая, меняя и уничтожая замыслы авторов. Повсюду валялись ящики и картонные коробки, и люди ели, спали и вели дела в лавках и крохотных домишках, лепившихся друг к другу наподобие неряшливых трущоб. Повсюду висели плакаты и торчали рекламные щиты, кричавшие о всевозможных товарах и услугах для литбизнеса.{5}

— Похоже, мне сообщение по халявофону, Ньюхен, — сказала я, перекрывая шум. — Посмотреть?

— Да они все время падают, — ответил он. — Плюньте и никогда не ходите по ссылкам.{6}

К нам привязался коренастый мужичок, обвешанный рекламными щитами спереди и сзади. Щиты призывали «знающих словоделов» заказывать сюжетные повороты.

— Нет, спасибо, — прокричал Ньюхен.

Он схватил меня за руку и потащил к более спокойному местечку между Универмагом главозавершений доктора Прямолинеаса и Главным менторским колледжем.

— В Кладезе тридцать этажей, — сообщил мой гид, махнув рукой в сторону суетливой толпы. — По большей части они представляют собой хаотическое нагромождение цехов по производству прозы вроде вон того, но на тридцатом цокольном находится вход в Текстовое море. Как-нибудь вечером спустимся вниз посмотреть на разгрузку каракулеров.

— А что с них сгружают?

— Слова, — улыбнулся Ньюхен. — Слова, слова, слова. Кирпичики беллетристики, ДНК сюжета.

— Но я не вижу, чтобы здесь писалась хоть одна книга, — заметила я, оглядываясь по сторонам.

Он хихикнул.

— Вы же потусторонница! Книги кажутся вам всего лишь словами на странице, но они являются продуктом чрезвычайно сложной трансвымыслительной технологии, которая преобразует странные чернильные закорючки в картины у вас в голове. Сейчас мы используем операционную систему КНИГА 8.3. Правда, это ненадолго — Главное текстораспределительное управление намерено улучшить систему.

— Вчера в новостях говорили что-то о СуперСлове™, — заметила я.

— Дурацкое название. Для нас с вами это КНИГА 9.0. Словомагистр Либрис скоро устроит презентацию. Пока мы разговариваем, идет проверка СуперСлова™, и если программа действительно так хороша, как говорят, то книги уже никогда не будут прежними!

— Ну, — вздохнула я, пытаясь уложить в голове эту мысль, — я всегда полагала, что романы, это, как сказать, пишут.

— «Писать» — это только слово, с помощью которого мы обозначаем процесс перенесения слов на бумагу от руки, — ответил Ньюхен, когда мы продолжили путь. — Кладезь Погибших Сюжетов — место, где стыкуются воображение писателя, персонажи и сюжет, чтобы все это обрело смысл в сознании читателя. В конце концов, чтение, бесспорно, более творческий процесс, чем писание. Ведь это читатель вызывает чувства в своей душе, рисует в воображении цвета закатного неба, ощущает дуновение теплого летнего ветерка на лице, поэтому вклад читателей в книгу не меньше, чем вклад самого писателя, а может, и больше.

Это был новый подход. Я прокрутила эту мысль в голове.

— Серьезно?

— Конечно! — рассмеялся Ньюхен. — «Волны шуршали галькой» — эти слова останутся сущей абракадаброй, если сам не увидишь бурунов, не ощутишь, как от прибоя подрагивает земля у тебя под ногами.

— Полагаю, вы правы.

— Книги, — пояснил Ньюхен, — это нечто вроде магии.

Я немного подумала об этом, оглядывая хаос прозодельческой фабрики. Мой муж был — или есть — романист. Мне всегда хотелось получить хотя бы отдаленное представление о том, что происходит у него в голове, и увиденное оказалось, наверное, ближе всего.{7} Мы пошли дальше, миновали магазин «Минувшая минута». Там продавались устройства для описания хода времени — на этой неделе торговали сменами времен года.

— А что случается с неопубликованными книгами? — поинтересовалась я в надежде выяснить, действительно ли у персонажей «Кэвершемских высот» имеются основания для беспокойства.

— Вероятность провала довольно высока, — признал Ньюхен, — и дело не в сомнительном качестве. Например, «Баньян Косолап» Джона Максурда — одна из самых лучших книг, вообще когда-либо написанных, но она так и не вышла. Большинство литературного хлама, брака и всякой прочей неопубликованной нетленки просто томится в Кладезе, пока все это не пускают на слом. Некоторые тексты такая дрянь, что разлагаются без посторонней помощи — слова вытаскивают из страниц и бросают в Текстовое море.

— А всех персонажей пускают на переработку, как бумагу?

Ньюхен замолчал и вежливо кашлянул.

— Не стал бы я тратить симпатии на одномерков, Четверг. Вы только изведетесь понапрасну, а ведь у нас нет ни средств, ни времени на переперсонификацию их во что-то более интересное.

— Мистер Ньюхен?

Перед нами стоял молодой человек в дорогом костюме. В руке он держал страшно замызганную наволочку, в которой лежало нечто тяжелое размером с арбуз.

— Привет, Альфред! — сказал Ньюхен, пожимая ему руку. — Четверг, это Гарсия, он уже более десяти лет поставляет сериалу «Перкинс и Ньюхен» завлекательные сюжетные повороты. Помнишь неопознанный труп без головы, который выловили в Хамбере в «Мертвом среди живых»? Или труп двадцатилетней давности, найденный рядом с мешком денег, замурованным в пустой комнате из «Реквиема по медвежатнику»?

— Конечно! — воскликнула я, пожимая руку инженера. — Весьма интригующе, только успевай перелистывать страницы. Как поживаете?

— Спасибо, неплохо. — Гарсия вежливо улыбнулся и снова повернулся к Ньюхену. — Как я понимаю, на подходе очередной роман серии «Перкинс и Ньюхен», и у меня есть одна штучка, которая может вас заинтересовать.

Он открыл мешок, и мы заглянули внутрь. Там лежала голова. Что еще важнее, отрубленная голова.

— Голова в мешке? — нахмурился Ньюхен, внимательнее присматриваясь к ней.

— Ага, — горделиво изрек Гарсия, — но не просто голова в мешке. У этой на затылке интересная татуировка. Вы сможете обнаружить ее в вагонетке, неподалеку от своего офиса, в морозильнике убитого подозреваемого — возможностей море.

Глаза Ньюхена возбужденно сверкнули. После того как критика разнесла в пух и прах «Трогательный до смерти», для следующей книги такие штуки ему требовались позарез.

— Сколько? — спросил он.

— Три сотни, — рискнул Гарсия.

— Три сотни? — воскликнул Ньюхен. — Да я десяток сюжетов с головой в мешке куплю за такие деньги, да еще останется мелочь на партию «пропавшего золота нацистов»!

Гарсия рассмеялся.

— Да «пропавшее золото нацистов» уже никто не покупает! Не хотите голову, так я в другом месте ее продам. Я просто хотел предложить вам первому, потому что мы вели дела и прежде и вы мне нравитесь.

Ньюхен немного подумал.

— Сто пятьдесят.

— Двести.

— Сто семьдесят пять.

— Двести, и я добавлю еще и дело об ошибке при опознании, очаровательную двойную агентессу и пропавшую микропленку.

— Идет!

— С вами приятно иметь дело, — сказал Гарсия, протягивая Ньюхену голову и забирая деньги. — Передайте мое почтение мистеру Перкинсу, ладно?

— Ох, парень! — воскликнул Ньюхен, обрадованный как мальчишка, которому купили велосипед. — Подожди, пока это Перкинс увидит! Как думаешь, где нам ее найти?

Честно говоря, на мой взгляд, все сюжетные повороты с головой в мешке малость хромают, но, поскольку мне не хватало наглости так прямо и сказать, я промямлила:

— Мне лично нравится идея с морозильником.

— Мне тоже! — с воодушевлением ответил он, поравнявшись с витриной маленького магазинчика, на вывеске которого было написано: «Предыстории под ключ. Никакой тяжелой работы. Специализируемся на трудном детстве».

— Предыстории?

— Конечно. У каждого мало-мальски стоящего персонажа есть своя предыстория. Зайдем посмотрим.

Мы нырнули под низкую притолоку. Внутри помещалась крохотная душная лаборатория. Середину комнаты занимал лабораторный стол, щедро заставленный ретортами, пробирками и прочей химической посудой. Стены, как я заметила, были увешаны полками, на которых теснились плотно закупоренные бутылки с разноцветными жидкостями и с наклейками различных предыстории — от «идиллического детства» до «героизма в бою».

— Эта почти пустая, — показала я на большую бутыль с маркировкой «ложное чувство вины из-за смерти возлюбленного/спутника жизни десять лет назад».

— Да, — сказал человечек в плисовом костюме, таком обвислом, что казалось, будто внутри до сих пор сидит портной и что-то постоянно перешивает. — Недавно это было очень популярно. А некоторые вообще почти не пользуются спросом. Посмотрите у себя над головой.

Я глянула на полные бутыли, собиравшие пыль на самой верхней полке. На одной красовалась наклейка «Изучение головоногих моллюсков на Шри-Ланке», а на другой — «Ученик валлийского кротолова».

— Так чем могу помочь? — спросил предысторик, с радостью глядя на нас и потирая руки. — Что-нибудь для дамы? Жестокое обращение сводных сестер-садисток? Рана от зубов дикого животного? На этой неделе нам завезли партию несчастных Любовей. Купите — и получите в подарок младшего брата-наркомана.

Ньюхен показал продавцу свой беллетрицейский жетон.

— Мы тут но делу, мистер Грнксти. Это стажер Нонетот.

— А! — немного сбавил обороты продавец. — Закон, значит.

— Мистер Грнксти в свое время писал предыстории для сестер Бронте и Томаса Гарди, — пояснил Ньюхен, кладя мешок на пол и присаживаясь на краешек стола.

— О да! — отозвался человечек, глядя на меня поверх очков-полумесяцев. — Но сколько воды утекло с тех пор. Шарлотта Бронте, вот это был писатель. Сколько прекрасных заготовок для нее накоплено, многое почти не употреблялось…

— Да, это я, — перебил Ньюхен, рассеянно глядя на стеклянную посуду на столе. — Мы с Четверг спустились в Кладезь… Что такое?

Заметив, что мы оба уставились на него, он объяснил:

— Комментофон. Мисс Хэвишем.

— Какая невоспитанность, — пробурчал мистер Грнксти. — Почему бы не выйти, если собираешься говорить по этой штуке?

— Может, и пустяк, но все же я схожу и посмотрю, — произнес Ньюхен, глядя в никуда.

Он повернулся к нам, увидел сердитого мистера Грнксти и, не прерывая беседы по комментофону, рассеянно махнул рукой и вышел из магазинчика.

— Итак, на чем мы остановились, барышня?

— Вы рассказывали, как Шарлотта Бронте заказала предыстории, но не использовала их.

— О да. — Человечек заулыбался, осторожно повернул краник на установке и посмотрел, как маслянистая капля цветной жидкости падает в приемную колбу. — Я сделал потрясающую предысторию для Эдварда и Берты Рочестер, но знаете, она задействовала только малую ее часть.

— Наверное, вы были весьма разочарованы.

— Да. — Он вздохнул. — Я творец, а не ремесленник. Но кому это интересно? Я продал ее целой и нетронутой несколько лет назад для «Бескрайнего Саргассова моря».[13] Та же судьба постигла и Гарри Флэшмена из «Школьных лет Тома Брауна».[14] У меня много лет пролежала предыстория мистера Пиквика, но сбыть ее так и не удалось, поэтому я подарил ее Музею беллетриции.

— А из чего вы делаете предыстории, мистер Грнксти?

— В основном из патоки, — ответил он, встряхивая колбу и наблюдая за превращением маслянистой жидкости в газ, — и воспоминаний. Множества воспоминаний. На самом деле патока — только связующее вещество. Скажите, а что вы думаете насчет перехода на СуперСлово™?

— Я толком еще и не слышала об этом, — созналась я.

— А мне лично нравится БыстроЧит™, — задумчиво проговорил человечек, добавляя каплю красной жидкости и с большим интересом рассматривая результат. — Говорят, эта программа способна ужать «Войну и мир» до восьмидесяти шести слов и все равно сохранить размах и величие оригинала.

— Поживем — увидим, — ответила я.

— Только не здесь, — поправил меня предысторик. — У нас внизу говорят: «Прочтем — увидим».

Повисло молчание, и я воспользовалась этим.

— Мистер Грнксти?

— Да?

— А как все же произносится ваше имя?

Тут вернулся Ньюхен.

— Мисс Хэвишем звонила, — сообщил он, забирая свою голову. — Спасибо, что не пожалели на нас времени, мистер Грнксти. Идем, нам пора.

Ньюхен повел меня по коридору мимо других магазинчиков и лотков, и наконец мы подошли к лифтам из бронзы и дерева. Двери открылись, и наружу высыпала стайка уличных мальчишек, держащих в руках расщепленные палки, в которые были всунуты листки бумаги.

— А, это идеи для книг, находящихся в процессе написания, — объяснил Ньюхен, входя в просторный лифт. — Торги, наверное, только начались. Департамент продаж и аренды идей расположен на семнадцатом этаже.

Лифт быстро пошел вниз.

— Вас по-прежнему раздражают халявофоны?

— Есть немного.{8}

— Привыкнете не обращать внимания.


Прозвенел звонок, и двери лифта открылись, впуская внутрь холодный ветер. Здесь было темнее, чем на том этаже, откуда мы только что приехали, и несколько персонажей сомнительного вида уставились на нас из мрака. Я хотела выйти, но Ньюхен меня остановил. Он огляделся по сторонам и прошептал:

— Это тридцатый цокольный. Самое опасное место в Кладезе. Пристанище головорезов, браконьеров, убийц, воров, жуликов, перевертышей, сценокрадов, наемников и плагиаторов.

— Дома мы не допускаем существования подобных мест, — прошептала я.

— А мы даже поощряем, — объяснил Ньюхен. — Без подлецов повествование будет неинтересным, а им ведь тоже надо где-то жить.

Я ощутила присутствие зла сразу же, как только вышла из лифта.

Поблизости маячили какие-то фигуры в плащах с капюшонами и перешептывались. Их лица скрывала тень, а костлявые руки отливали неестественной белизной. Мы прошли мимо двух огромных котов, в глазах которых плясало пламя. Они проводили нас голодными взглядами и облизнулись.

— Обед, — произнес один. — Обоих сразу съедим или по очереди?

— По очереди, — отозвался второй кот, который был немного побольше и гораздо страшнее, — но лучше подождем Большого Мартина.

— Да-да, — спохватился первый, быстро втягивая когти, — так будет лучше.

Ньюхен не обратил на котов никакого внимания. Он глянул на часы и сказал:

— Мы направляемся на встречу с моим информатором в «Убиенного агнца». Кто-то на скорую руку варганил сюжетные повороты из полуразложившихся книг, предназначенных к уничтожению. Это не просто незаконно — это опасно. Не хватало еще, чтобы поворот «режем синий провод или красный?» вышел из-под контроля на час раньше и уничтожил подозреваемого. Сколько вы читали романов, где бомбу разряжают за час до взрыва?

— Думаю, немного.

— Правильно думаете. Мы пришли.

Внутри «Убиенного агнца» было мрачно, грязно и воняло пивом. Три вентилятора на потолке перемалывали дым. В углу какая-то группа наигрывала меланхоличный мотив. Столики разделялись темными перегородками, между которыми тоже царил мрак, и единственным светлым местом оставался бар в центре зала. Туда, словно мотыльки на огонек, слетелось самое странное общество людей и чудовищ. Все они негромко переговаривались. От словесных штампов воздух был настолько спертым, что хоть топор вешай.

— Вон там, видите? — сказал Ньюхсн, показывая на двух мужчин, увлеченных беседой.

— Да.

— Это мистер Хайд[15] разговаривает с мистером Блофильдом.[16] В другом закутке фон Штальхайн[17] и Уэкфорд Сквирс.[18] Высокий парень в плаще — император Зарк,[19] тиран, правитель всей известной части галактики. Вон та, в иголках, миссис Ухти-Тухти, она тут тоже по поводу стажировки, как и мы.

— Миссис Ухти-Тухти — стажер? — недоверчиво спросила я, глядя на огромную ежиху, которая деликатно потягивала сухой шерри, не выпуская из лап корзину с бельем.

— Нет, стажер — Зарк. Ухти — агент. Она курирует детскую литературу, возглавляет Ежовое общество и стирает нам белье.

— Ежовое общество? — повторила я. — Это как это?

— Они продвигают ежей во все отрасли литературы. Миссис Ухти-Тухти первой попала в звездный рейтинг и с тех пор использует свое положение для продвижения соплеменников. Она добилась упоминаний у Киплинга, Кэрролла, Эзопа и четырех — у Шекспира. Она также хорошо справляется с трудновыводимыми пятнами и никогда не подпаливает утюгом манжеты.

— «Буря», «Сон в летнюю ночь», «Макбет», — загибала я пальцы. — А четвертая?

— «Генрих Четвертый», акт второй, сцена четвертая. Про ежевику на кустах.

— А ежи тут при чем? — удивилась я. — Ежи и ежевика — две большие разницы.

Ньюхен вздохнул.

— Ну, мы истолковали сомнение в пользу ответчика, чтобы она сняла обвинение в унижении видового достоинства при употреблении ежа в качестве крокетного шара в «Алисе». Не упоминайте о Толстом и Берлине, если она окажется рядом. Разговаривать с Ухти проще, когда избегаешь теоретической социологии и говоришь только о температуре стирки шерстяных вещей.

— Запомню, — пробормотала я. — А эти растения в горшках у стойки смотрятся весьма неплохо.

Ньюхен снова вздохнул.

— Четверг, это не растения, это триффиды. Большая шаровидная штука, что отрабатывает подачу в гольфе вместе с Бармаглотом — это крель,[20] а вон тот носорог — Ратаксис.[21] Значит, так. Бери под арест всякого, кто попытается продать тебе таблетки сомы, не покупай джиннов в бутылке, какой бы выгодной ни казалась сделка, и, самое главное, не смотри на Медузу. Если придет Большой Мартин или Искомая Зверь, делай ноги. Возьми мне выпивку, а я через пять минут вернусь.

— Ладно.

Он исчез во тьме, оставив меня одну. Чувствуя себя немного не в своей тарелке, я подошла к бару и заказала два стакана. По ту сторону стойки к двум котам, которых я видела раньше, присоединился третий. Новоприбывший показал на меня, но остальные два замотали головами и что-то зашептали ему на ухо. Я повернулась в другую сторону и даже подскочила от неожиданности, поскольку нос к носу столкнулась с существом, словно сбежавшим из дурного научно-фантастического романа. Оно целиком состояло из щупалец и глаз. Наверное, на моем лице промелькнула улыбка, потому как существо довольно резко сказало:

— Что уставилась? Никогда трааля раньше не видела?

Я не поняла. Похоже, он говорил на каком-то диалекте Courier Bold, но я не была уверена и промолчала, надеясь, что все уляжется само собой.

— Эй! — сказало оно. — Я ведь с тобой говорю, двуглазая!

Препирательство привлекло внимание другого человека, который выглядел как продукт безнадежно неудачного генетического эксперимента.

— Он говорит, что ты ему не нравишься.

— Увы.

— Мне ты тоже не нравишься, — угрожающим тоном добавил человек, словно мне требовались подтверждения. — У меня в семи жанрах смертный приговор.

— Очень жаль, — сказала я, но это, похоже, не помогло.

— Это тебя жаль будет!

— Ну-ну, Найджел, — произнес знакомый голос. — Давай я лучше тебя угощу.

Жертве генетического эксперимента предложение не понравилось, и урод потянулся за оружием. Затем все словно размазалось, и в одно мгновение мой пистолет оказался у самой головы Найджела, в то время как его пистолет по-прежнему оставался в кобуре.

— А ты шустрая девочка, — заметил Найджел. — Уважаю.

— Она со мной, — сказал новый гость. — Давай-ка успокоимся.

Я опустила пистолет и поставила его на предохранитель. Найджел уважительно кивнул и вернулся к своему месту у стойки рядом со странного вида инопланетянином.

— С тобой все в порядке?

Это был Харрис Твид. Вольнонаемный агент беллетриции, потусторонник, как и я. Последний раз мы виделись три дня назад в библиотеке лорда Скокки-Мауса, когда накрыли книгобежца Хоули Гана после того, как он вызвал Искомую Зверь, чтобы уничтожить нас. Твид исчез вместе с отчаянно лаявшей книгончей, и с тех пор я его не видела.

— Спасибо, Твид, — сказала я. — Чего хотела эта тварь?

— Это трааль, Четверг, он разговаривает Courier Bold, традиционным языком Кладезя. Траали не только глаза да щупальца, но еще и рты — в основном. Он не причинил бы тебе вреда. А вот Найджела порой заносит, это всем известно. А ты-то что делаешь одна на тридцатом цокольном?

— Я не одна. Хэвишем занята, так что Ньюхен проводит мне обзорную экскурсию.

— А, — оглядываясь по сторонам, сказал Твид. — Стало быть, ты проходишь вступительные экзамены?

— Уже сделала треть письменного. А ты тогда накрыл Гана?

— Нет. Мы преследовали его до самого Лондона и там потеряли след. Книгончие не так хороши По Ту Сторону, к тому же нам пришлось добывать специальное разрешение на преследование книгобежца в реальном мире.

— А что говорит Глашатай?

— Он держит руку на пульсе, конечно же, — ответил Твид, — но Совет почти все время тратит на обсуждение СуперСлова™. Ничего, в свой черед и до Гана доберемся.

Это меня порадовало. Ган являлся не только книгобежцем, но и опасным политиком правого толка в реальном мире. Я была бы просто счастлива, окажись он наконец заперт в книге, из которой он сбежал, причем заперт раз и навсегда.

В этот момент вернулся Ньюхен, кивнул Твиду, который вежливо ответил тем же.

— Доброе утро, мистер Твид, — поздоровался Ньюхен. — Выпьете с нами?

— Увы, не могу, — ответил Харрис. — Встретимся завтра на поверке, ладно?

— Странный тип, — заметил Ньюхен, когда Твид ушел. — Что он тут делал?

Я протянула Ньюхену заказанный стакан, и мы расположились в свободном закутке. Неподалеку пристроились трое котов и плотоядно посматривали на нас, сверяясь с большой поваренной книгой.

— В баре возникла небольшая заваруха, и Твид помог мне.

— Это хорошо. Вы когда-нибудь видели такое?

Он прокатил по столу маленький шарик. Я поймала игрушку. Шарик слегка напоминал елочный, но был гораздо крепче. На боку имелась небольшая надпись со штрих-кодом и идентификатором.

— «Внезапно раздался выстрел!» FAD/167945, — прочла я вслух. — Что это значит?

— Это краденый быстрозамороженный сюжетный поворот. Открываете его, и — бац! — повествование делает поворот.

— А откуда известно, что он краденый?

— А на нем нет печати Совета жанров. Без нее эта штука ничего не стоит. По возвращении в контору заприходуйте его как вещественное доказательство.

Он отпил, закашлялся и уставился в стакан.

— Э-это что?

— Не уверена, но у меня такое же пойло.

— Невозможно. Привет, император. Вы знакомы с Четверг Нонетот? Четверг, это император Зарк.

Возле нашего стола возник высокий мужчина в плаще со стоячим воротом. Маленькая, очень аккуратная эспаньолка оттеняла бледное лицо с высокими скулами.

Он смерил меня взглядом холодных темных глаз и надменно приподнял бровь.

— Приветствую, — безразлично произнес он. — Передайте мое почтение мисс Хэвишем. Ньюхен, как моя защита?

— Не очень, ваша безжалостность, — ответил тот. — Уничтожение всех планет в созвездии Лебедя — не самый удачный демарш.

— Это все чертовы рамбозийцы! — с ходу завелся Зарк. — Они угрожали моей империи! Если бы я не уничтожил целую звездную систему, никто не стал бы меня уважать! Это ведь все ради мира в Галактике, ради стабильности, как вы не понимаете?! Да и зачем мне разрушительные лучи смерти, если их нельзя использовать?

— Ну, этот довод лучше держать при себе. А вы не можете сказать, что просто чистили, к примеру, это оружие и случайно на что-то нажали?

— Могу, наверное, — проворчал Зарк. — А в этом мешке что, голова?

— Да, — ответил Ньюхен. — Хотите посмотреть?

— Нет, спасибо. Специальное предложение?

— Что?

— Специальное предложение. Ну, полная распродажа. Сколько заплатили?

— Всего лишь… сотню, — сказал он, глядя на меня. — На самом деле даже меньше.

— Прогадали, — рассмеялся Зарк. — В «Криминал Инкорпорейтед» дают полдюжины за сорок, да еще с двойной печатью.

Ньюхен побагровел от злости и вскочил.

— Вот гаденыш! — прошипел он. — Встречу — самого в мешок засуну!

Он повернулся ко мне.

— Вы самостоятельно выберетесь?

— Конечно.

— Отлично, — ответил он, скрипнув зубами. — Увидимся!

— Эй, заберите! — крикнула я, но поздно: он исчез.

— Проблемы? — сказал Зарк.

— Нет, — медленно ответила я, подбирая грязную наволочку. — Он просто голову потерял. И будьте осторожнее, император, к вам сзади подкрадывается триффид.

Зарк обернулся к триффиду, тот остановился, затем передумал нападать и вернулся к своим сородичам, проветривавшим корни у стойки.


Зарк ушел, и я огляделась по сторонам. За соседним столом к трем котам присоединился четвертый. Этот котяра был крупнее остальных и явно имел гораздо больше боевого опыта: у него остался только один глаз, и оба уха были разодраны в лапшу. Все четверо облизнулись, и четвертый кот тихо сказал:

— Съедим?

— Пока не будем, — ответил первый кот. — Мы ждем Большого Мартина.

Они вернулись к своему пойлу, но глаз с меня не сводили. Я в полной мере ощутила себя мышью. Спустя десять минут я решила, что котам-переросткам меня не запугать, и собралась уходить, забрав с собой голову Ньюхена. Коты тоже встали и двинулись за мной по грязному коридору. Здесь продавалось оружие, коварные планы по завоеванию мира и свежие замыслы убийств, мести, вымогательства и прочих основных безобразий. Я заметила, что генератов можно быстро натаскать на законченных злодеев. Коты возбужденно подвывали, я ускорила шаги и тут же наткнулась на свободный пятачок пространства среди покосившихся деревянных хибар. Происхождение прогалины не вызывало сомнений: на старом упаковочном ящике сидел еще один кот. Кот, да не тот. Не домашний переросток, а тварюга раза в четыре больше тигра, и смотрел он на меня с плохо скрываемой злобой. Он выпустил когти, оскалил клыки, слегка поблескивавшие в плотоядном ожидании. Я остановилась, обернулась туда, где рядком уселись четыре кота, нетерпеливо поглядывая на меня и хлеща себя по бокам хвостами. Глянув по сторонам, я увидела, что поблизости нет никого, кто мог бы прийти мне на помощь: наоборот, все свидетели словно бы ожидали представления. Я достала пистолет, когда один из преследователей подскочил к гиганту и взмолился:

— Можно мы ее прямо сейчас съедим, а?

Гигантский кот положил лапу на ящик, и когти вошли в дерево, словно бритвенно-острая стамеска в мягкую глину. Он воззрился на меня огромными зелеными глазищами и пророкотал басом:

— Может, подождем Большого Мартина?

— Конечно, — вздохнул самый маленький кот с чрезвычайно разочарованным видом. — Наверное, надо подождать.

Внезапно гигантский кот прижал уши и спрыгнул с ящика в темноту. Я прицелилась, но он не собирался нападать на меня. Тигр-переросток в панике удирал. Остальные коты быстро покинули сцену и зеваки тоже. Через несколько мгновений я осталась в коридоре совсем одна, в обществе собственного быстро колотящегося сердца и отрубленной головы в мешке.

Глава 6 Ночь граммазитов

Граммазиты: Генеративный термин для паразитной формы жизни, обитающей внутри книг и питающейся грамматикой. Известные специалистам как герундиты или флексоеды, они являются продуктом древних экспериментов по преобразованию существительных (имевшихся тогда в избытке) в глаголы (коих в то время не хватало) путем добавления суффикса и окончания. Катастрофическая ошибка руководства глагольными ресурсами привела к тому, что твари сбежали из-под замка и теперь свободно разгуливают в цокольных помещениях. Хотя их, слава богу, очень мало в самой Библиотеке, отдельные очаги размножения граммазитов до сих пор время от времени обнаруживают и беспощадно уничтожают.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ
Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке (глоссарий)

Я обернулась и торопливо направилась к лифтам. От сильного ощущения надвигающихся неприятностей у меня зашевелились волосы на затылке. Кнопка вызова на нажатие не отреагировала. Пробежав по коридору, я попыталась вызвать второй лифт, но с тем же успехом. Я уже подумала рвануть к лестнице, когда услышала какой-то шум — отдаленное тихое подвывание, не похожее на все прочие тихие подвывания, которые мне доводилось слышать в жизни и отнюдь не улыбалось услышать еще раз. Я выпустила мешок с головой — ладони у меня вспотели — и, повторяя про себя «я спокойна, я спокойна», продолжала давить на кнопку вызова, а когда в глубине коридора возникла какая-то тень, схватилась за пистолет. Тень летела впритирку к книжным шкафам и представляла собой гибрид нетопыря, ящерицы и стервятника. Неравномерно обросшая серым мехом тварь носила полосатые носки и яркий вульгарный жилет. Я уже встречала таких прежде. Это был граммазит, и хотя он не походил на прилагательноядного из «Больших надежд», наверняка представлял не меньшую опасность. Немудрено, что обитатели Кладезя попрятались кто куда. Граммазит прошмыгнул мимо, не заметив меня, и вскоре исчез вдали с ворчанием, напоминавшим гул отдаленной канонады. У меня чуть отлегло от сердца. Я надеялась, что Кладезь снова оживет, но вокруг ничто не шелохнулось. Мой напряженный слух уловил возбужденное бормотание, доносившееся откуда-то из-за «Убиенного агнца». Я снова нажала кнопку вызова, бормотание сделалось громче, и лица моего коснулся маслянисто подванивавший ветерок, похожий на волну воздуха перед приближающимся поездом в метро. Я вздрогнула. Там, откуда я пришла, слышались очереди чеканных рифм Браунинга, но я понятия не имела, как он действует на граммаядных паразитов, и не считала, что сейчас подходящий случай это выяснять. Я уже приготовилась сделать ноги, но тут послышался мелодичный звон, кнопка вызова снова загорелась, и указатель движения в окошечке медленно пополз вниз. Я подбежала к лифту, прижалась спиной к двери и сняла пистолет с предохранителя. Ветер и шум усиливались. Кабина была всего в четырех этажах от меня, когда появились первые граммазиты. Они на лету осматривали коридор, обнюхивали книги своими длинными носами и возбужденно верещали. Это был авангард. Через пару секунд с оглушительным ревом появились основные силы. Двое-трое граммазитов дергали книги, пока те не падали с полок, а остальные с возбужденными воплями набрасывались на незаконченные творения. Персонажи пытались выбраться со страниц, но после короткой потасовки граммазиты обездвиживали несчастных, обгладывая их до нескольких описательных фраз, которые потом доедали падальщики, поджидавшие на полях. Мне этого зрелища хватило. Я открыла огонь и пристрелила троих, которых тут же сожрали те же самые падальщики: граммазиты явно не слишком чтили павших и не скорбели о потере. Их соплеменники деловито протискивались на места погибших. Я прикончила пару тех, кто скреб книжные полки, чтобы выцарапать из них новые книги, а потом мне пришлось перезарядить пистолет. И тут коридор вдруг объяла неестественная тишина. Я вставила новую обойму и подняла голову. Около сотни граммазитов таращились на меня маленькими черными глазками, и взгляд этот никак нельзя было назвать дружелюбным. Я вздохнула. Какой поганый конец. У меня перед глазами возникло видение моей собственной могильной плиты:

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ

1950–1986

Агент ТИПА и любимая жена человека,

который никогда не существовал.

Убита по непонятной причине

в абстрактном месте абстрактным врагом

Я подняла пистолет, и граммазиты зашевелились, словно препираясь, кто первым пойдет под огонь, позволив остальным завалить меня. Надеясь оттянуть неизбежное, я направляла пистолет на всякого, кто рисковал шелохнуться. Тот, кто казался их вожаком — на нем был самый яркий жилет, — шагнул вперед, и я прицелилась в него, но тут другой граммазит воспользовался возможностью и внезапно прыгнул на меня, метя острым клювом в грудь. Я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как в его глазках замелькали тысячи свежепереваренных глаголов, но тут чья-то рука ухватила меня за плечо и рывком втащила в лифт. Граммазит по инерции врезался клювом в деревянный косяк. Я потянулась к кнопке, но мою руку ловко перехватил по-прежнему невидимый спаситель.

— От граммазитов никогда нельзя бегать.

Этот сварливый тон нельзя было не узнать. Мисс Хэвишем. Облаченная в свое полуистлевшее подвенечное платье с фатой, она смотрела на меня с отчаянием. Наверное, ей в жизни не попадалось стажера хуже. Или мне так показалось.

— Нам некого бояться, кроме самих себя, — продекламировала она, выхватывая крупнокалиберный карманный пистолет и срезая двух граммазитов, сунувшихся к открытой двери лифта. — Похоже, я просыпаюсь только за тем, чтобы вытащить тебя из очередной заварушки, девочка моя!

Граммазиты медленно наступали. Их набралось уже не менее трех сотен, и новые все прибывали. Мы были в абсолютном меньшинстве.

— Извините, — торопливо произнесла я, приседая в реверансе и, по ходу дела, стреляя, — но вам не кажется, что пора уносить ноги?

— Я боюсь только Искомой Звери, — величественно провозгласила мисс Хэвишем, — Искомой Звери, Большого Мартина… и манной каши.

Не переставая вещать, она сбила еще одного граммазита в особенно выпендрежном жилете.

— Если бы ты дала себе труд выполнить домашнее задание, то знала бы, что это вербофаги или глаголожорки и отбиться от них, пожалуй, проще всего.

И мисс Хэвишем почти без паузы на вдох принялась хрипло и очень немелодично спрягать нараспев слово «победить» во всех временах, лицах и числах. Граммазиты тут же затормозили и уставились друг на друга. Когда я присоединилась к ней на «побеждаем», они в страхе попятились. Мы запели громче, и на «победила» они начали разбегаться, а когда мы дошли до «победим», рассеялись окончательно.

— Быстро хватай жилетки! — велела мисс Хэвишем. — За каждую полагается нехилая премия.

Мы собрали жилеты погибших граммазитов. Не самое приятное занятие: от трупов так сильно воняло чернилами, что я даже закашлялась. Трупы подберут падализаторы и выварят из них все глаголы, какие только возможно. Даром в Кладезе не пропадает ничего.

— А самые маленькие — это кто?

— Не помню, — ответила Хэвишем, связывая жилеты в узел. — Вот, возьми, пригодится. Изучи как следует, если хочешь сдать экзамены.

Она протянула мне Путеводитель, тот самый, что отобрали у меня голиафовцы. На его страницах содержались почти все инструкции и снаряжение, какие могли понадобиться мне в Книгомирье.

— Как вам это удалось?

Мисс Хэвишем не ответила. Она фыркнула и снова подтолкнула меня к лифту. Тридцатый цокольный явно не относился к числу ее любимых мест. И я не могла ее за это упрекнуть.


У мисс Хэвишем явно полегчало на сердце, пока мы поднимались из подвалов в более упорядоченный мир самой Библиотеки.

— Почему граммазиты носят полосатые носки? — спросила я, разглядывая цветастый узел на полу.

— Вероятно, потому, что носки в горошек вышли из моды, — пожала плечами моя наставница, перезаряжая пистолет. — Что в мешке?

— Э… ну… покупка Ньюхена.

Мисс Хэвишем напоминала строгую мамашу, самого ненавистного учителя и только что захватившего власть южноамериканского диктатора в одном флаконе. Нельзя сказать, что я не любила или не уважала ее, просто, когда она обращалась ко мне, мне начинало казаться, будто я снова девятилетняя малявка.

— Так почему мы не побежали, а побеждали, чтобы отделаться от них?

— Как я уже сказала, эти граммазиты относились к разряду вербофагов, — ответила она, не поднимая головы, — а вербофаги, как и многие студенты-филологи, не переваривают глаголов, которые хоть чуть выбиваются из рамок правил, например глаголы с чередующимися согласными и глаголы-исключения. Им куда больше по вкусу те, где нет чередования и которые не выпадают из спряжения, как «гнать, держать, дышать, зависеть», и так далее. А уж глагол «победить» в первом лице единственного числа будущего времени им вовсе не по зубам.

— Их отпугивают все глагольные исключения? — поинтересовалась я.

— Очень многие. Но некоторые глаголы легче осуществлять, чем другие, — например, мы можем резать и даже быть, но при этом рискуешь увязнуть в безнадежной игре в шарады. Куда проще просто побеждать, и все.

— А что если бы мы пошли? — продолжила я, в кои-то веки рассуждая практически. — Хитрее глагол еще поискать надо.

— А вот что, — ответила мисс Хэвишем, в мгновение ока теряя терпение. — Они могли бы перевести его в синоним «шагать», а в нем корень не меняется. Ясно?

— Если бы мы побежали, то все было бы нормально, — не желала сдаваться я. — Тут корень с чередованием.

Мисс Хэвишем смерила меня ледяным взглядом.

— Конечно. Но «бежать» можно заменить на «мчаться», «нестись», «спешить», «торопиться» или даже «удаляться».

— А, — сникла я, поняв, что пытаться подловить мисс Хэвишем все равно что пробовать пришпилить призрак Банко[22] к кофейному столику. — И правда можно.

— Слушай, — сказала мисс Хэвишем, чуть смягчившись, — если бы бегство убивало граммазитов, уже ни одного бы не осталось. Побеждай — и не ошибешься. Только не пытайся таким образом отгонять прилагательноядных или союзоглотов: они, скорее всего, прицепятся к глаголу и сожрут тебя.

Лифт остановился на одиннадцатом цокольном. Дверь открылась, и в кабину вошла огромная Расписная Ягуариха с сыном, у которого вся подушечка правой передней лапы была утыкана иголками. Он горько жаловался на ежа и черепаху, которые обманули его и сбежали. Мамаша Ягуариха в расстройстве только качала головой и возводила очи горе. Затем она повернулась к сыну.

— Ах, сыночек, сыночек, — заговорила она, изящно помахивая грациозным хвостом. — По-моему, ты делал то, чего тебе не следовало делать.[23]

— Ну, — поинтересовалась мисс Хэвишем, когда лифт снова поехал вверх, — и как тебе в этих ужасных «Кэвершемских высотах»?

— Ничего, спасибо, мисс Хэвишем, — промямлила я. — Там народ опасается, что у них вырвут книгу из-под ног.

— Не зря опасаются, — проворчала моя наставница. — Читала. Такие книги пускают в расход по сотне в день. Если станешь их жалеть, совсем с ума сойдешь, так что забудь. В Кладезе человек человеку волк. Я держусь только за самое себя и не завожу слишком много друзей: они имеют обыкновение умирать, как только привяжешься к ним. Так всегда бывает. Это все сюжет.

— Жить в «Высотах» не так уж плохо, — несмело возразила я, надеясь добиться хоть капли сочувствия.

— Несомненно, — пробормотала она, глядя куда-то в пространство. — Я еще помню Кладезь времен строительства «Больших надежд». Не было девушки счастливее меня, когда мне сообщили, что меня направляют работать с Чарльзом Диккенсом. Я была лучшей в своем классе в Генеративном колледже и, не хочу показаться нескромной, слыла красавицей. Мне казалось, что из меня получится восхитительная юная Эстелла: утонченная, красивая, гордая и надменная, но в конце концов преодолевающая препятствие в виде своего брюзгливого, властного, вздорного благодетеля ради обретения истинной любви.

— И… что случилось?

— Роста не хватило.

— Роста? Для книги? Прямо как влияние пения на зрение!

— Они отдали эту роль шлюшке, оставшейся не у дел после разборки одного из романов Теккерея. Телка безмозглая… Немудрено, что я так шпыняла ее, ведь роль должна была достаться мне!

Она замолчала.

— Давай разберемся, — сказал Расписной Ягуар, которому было трудновато понять разницу между ежом и черепахой. — Если медлительный и твердый, то я должен бросить его в воду, а потом выцарапать из панциря…

— Ах, сыночек, сыночек! — повторила Ягуариха, изящно помахивая грациозным хвостом. — Слушай внимательно и запомни, что я скажу. Еж свертывается в клубок, и его колючки торчат во все стороны…[24]

— Ты получила текст экзамена, который я тебе послала? — спросила мисс Хэвишем. — Я записала тебя на послезавтра на практику.

— Ой!

— Проблемы? — окинула она меня подозрительным взглядом.

— Нет, мэм, просто я, по-моему, еще не совсем готова. Боюсь провалиться.

— Не согласна, — ответила она, глядя на индикатор этажа. — Я уверена, что ты провалишься. Но здесь дело тонкое. Я прошу одного: не перемудри и не погуби себя. Сейчас это было бы очень некстати.

— Значит, — сказал Расписной Ягуар, почесывая голову, — значит, тот, кто сворачивается клубком, это черепаха, и…

— Ах-х! — вскричала Мамаша Ягуариха, сердито хлеща себя хвостом по бокам. — Совершенно неверно. Мисс Хэвишем, ну что мне делать с этим мальчишкой?

— Понятия не имею, — ответила моя наставница. — На мой взгляд, все мужчины — олухи.

Расписной Ягуар удрученно уставился в пол.

— Можно выдвинуть предложение? — спросила я.

— Какое угодно! — воскликнула Мамаша Ягуариха.

— Если вы уложите это в стишок, ему будет легче запомнить.

Мамаша Ягуариха вздохнула.

— Не поможет. Вчера он забыл, что он Расписной Ягуар. У меня от него пятна болят, право слово.

— А как насчет этого? — не отставала я и с ходу выдала:

Кто свернется клубком,
Тот зовется ежом.
Кто в воде поплывет —
Черепахой слывет.[25]

Мамаша Ягуариха перестала бить хвостом и попросила меня записать стишок. Она все еще пыталась заставить сынка выучить его, когда двери лифта открылись на пятом этаже, и мы вышли.

— Я думала, мы едем в штаб беллетриции, — сказала я, пока мы шли по коридорам Великой библиотеки, книжные полки которой прогибались под грузом художественного вымысла, накопленного почти за две тысячи лет.

— Очередная поверка завтра, — ответила мисс Хэвишем, останавливаясь у книжного шкафа и бросая на пол узел с граммазитскими жилетками, прежде чем снять с полки грубо переплетенный манускрипт, — и я обещала Перкинсу, что ты поможешь ему покормить Минотавра.

— Правда? — с опаской спросила я.

— Конечно. Литзоология — занимательнейший предмет, и поверь мне, в этой области тебе следует покопаться побольше.

Она протянула мне книгу, причем рукописную.

— Она защищена кодовым словом, — заявила Хэвишем. — Прежде чем вчитываться, произнеси шепотом «сапфир».

Она снова подхватила жилетки.

— Я заберу тебя где-то через час. На том конце тебя встретит Перкинс. Пожалуйста, будь внимательна и не дай ему уговорить себя искать кролика. Не забудь пароль — без него тебе ни туда ни сюда.

— Сапфир, — повторила я.

— Очень хорошо, — сказала она и исчезла.

Я положила книгу на стол и села. Мраморные бюсты писателей, во множестве разбросанные по Библиотеке, казалось, разом воззрились на меня. Уже начав читать, я заметила высоко на ближайшем шкафу переливающееся туманное облачко. Дома подобное сочли бы великим моментом истины, но здесь это было всего-навсего очередное явление Чеширского Кота.

— Привет! — сказал он, как только появился рот. — Как дела?

Чеширский Кот служил здесь библиотекарем. Кроме того, он был первым, кого я встретила в Книгомирье. При его непоследовательности и склонности к тупым комментариям трудно было его не любить.

— Не могу сказать, — ответила я. — На меня напали граммазиты, мне угрожали дружки Большого Мартина и трааль. Ко мне подселили двух генератов, персонажи «Кэвершемских высот» думают, что я сумею спасти их книгу, а прямо сейчас мне предстоит кормить завтраком Минотавра.

— Ну, в этом ничего особенного не вижу. Еще что-то?

— Давно это у вас?{9}

Я похлопала себя по ушам.

— Что с тобой?

— У меня в голове сплетничают две русские дамы.

— Наверное, помехи на комментофонных линиях, — определил Кот.

Он спрыгнул вниз, прижался к моему уху мягкой щекой и внимательно прислушался.

— Ты их слышишь? — спросила я спустя минуту.

— Совсем не слышу, — ответил Кот, — но у тебя такие теплые уши! Ты любишь китайскую кухню?

— Да, очень. — Давненько я не ела.

— Я тоже, — задумчиво проговорил Кот. — Жаль, здесь нет ни кусочка… А что в мешке?

— Кое-какое имущество Ньюхена.

— А. А что ты думаешь об этой игрушечке СуперСлово™?

— Толком не знаю, — честно ответила я. — А ты?

— Что — я?

— Что ты думаешь о новой операционной системе?

— Когда ее введут, я посвящу ей все мое внимание, — уклончиво ответил он и добавил: — Правда, смех один?

— Что смех?

— Смех — это шум, который вы производите в глубине горла, когда слышите нечто забавное. Если тебе что-то понадобится — скажи. Пока.

И он очень медленно растаял, начиная с кончика хвоста и кончая кончиком носа. Его улыбка, как всегда, некоторое время еще висела в воздухе, когда все остальное уже исчезло.

Я вернулась к книге, шепнула «сапфир» и прочла вслух несколько первых абзацев.

Глава 7 Кормление Минотавра

Имя: Перкинс Дэвид (Мизинчик)

Номер удостоверения: AGD136-323

Адрес: до востребования, детективный сериал о Перкинсе и Ньюхене

Дата поступления на службу: сентябрь 1957 г.

Примечания: с момента поступления на службу Перкинс являлся примером для всех. По истечении двадцатилетнего контракта в 1977 году продлил его еще на двадцать лет. В течение пяти лет руководил Антиочепяточной группой быстрого реагирования, затем переведен в отдел выявления и уничтожения граммазитов; в 1983 году принял руководство отделом граммазитных расследований.

Выписки из беллетрицейского послужного списка (сокр.)

Я оказалась на лугу у журчащего ручья. В кристально-чистую воду смотрелись ивы и лиственницы, в отдалении виднелись вековые дубы. Было тепло и сухо и вообще очень мило — прямо как хорошим летним днем в Англии, и внезапно мне остро захотелось домой.

— И я когда-то подолгу любовался этими красотами, — послышался голос рядом. — А нынче времени не хватает.

Я обернулась и увидела высокого мужчину, прислонившегося к серебристой березе. В руках он держал номер беллетрицейской профессиональной газеты «Подвижная литера». Хотя мы и не были представлены, я узнала его. Это был Перкинс, напарник Острея Ньюхена по беллетриции, а также по детективному сериалу «Перкинс и Ньюхен».

— Привет. — Он протянул руку и широко улыбнулся. — Зовите меня просто Перкинс. По рассказам Острея, вы уделали Хопкинса вчистую.

— Спасибо, — ответила я. — Острей очень мил, но дело еще далеко не закончено.

Он показал на горизонт.

— Что скажете?

Я окинула взглядом открывающийся вид. Вдалеке над зеленой цветущей равниной поднимались пики заснеженных гор. У подножия их простирались леса, и огромная река пролагала себе путь по долине.

— Прекрасно.

— Мы реквизировали его из отдела фэнтези в Кладезе Погибших Сюжетов. Это сам по себе готовый мир, написанный для романа в жанре «меча и магии» под названием «Меч зеновийцев». За горами — ледяные просторы, глубокие фьорды и останки давно забытой цивилизации, замки и все такое. Мир был продан с аукциона, когда от идеи книги отказались. В ней не было еще ни персонажей, ни событий, что обидно. Судя по работе, проделанной автором только на этапе описания мира, мог бы получиться бестселлер. Но что потеря для Той Стороны, то нам прибыток. Мы обычно держим тут граммазитов и прочих странных тварей, которые по той или иной причине не в состоянии тихо-спокойно обитать в собственных книгах.

— То есть как бы убежище?

— Да. А также тюрьма и заповедник — отсюда и пароль.

— Кроликов тут развелось — ужас, — заметила я, оглядываясь по сторонам.

— О да, — ответил Перкинс, переходя по каменному арочному мосту небольшую речку, — нам так и не удалось наложить запрет на размножение в «Обитателях холмов». Если пустить там все на самотек, книга окажется настолько переполнена пожирателями одуванчиков, что не пройдет и года, как там каждым вторым словом станет «кролик». И все же Ленни[26] с удовольствием бывает здесь, когда ему удается выкроить время.

Мы двинулись по тропе к полуразрушенному замку. Груды упавших со стен камней поросли травой, деревянный подъемный мост сгнил и обрушился в высохший ров, заросший ежевикой. В вышине над уцелевшими еще башнями кружили птицы, напоминавшие ворон.

— Это не птицы, — сказал Перкинс, протягивая мне бинокль. — Посмотрите.

Я пригляделась к большим кожистым крыльям тварей, описывавших широкие круги над замком.

— Скобкусы?

— Отлично. У меня тут шесть пар — исключительно для исследований, спешу пояснить. Большинство книг могут отдать штук по сорок без особого вреда. Мы вмешиваемся, только когда их численность выходит из-под контроля. Нашествие граммазитов может оказаться просто опустошительным.

— Знаю, — ответила я. — Меня чуть не…

— Осторожнее!

Он отпихнул меня в сторону, и на то место, где я только что стояла, плюхнулась кучка дерьма. Я посмотрела на стену и увидела покрытую грубой темной шерстью человекообразную тварь, которая злобно пялилась вниз и издавала гортанные крики.

— Йеху, — с отвращением пояснил Перкинс. — Они не только гнусно себя ведут, но и совершенно необучаемы.

— Те самые, из «Путешествий Гулливера»?

— В точку. Когда переделывают такие оригинальные произведения, как роман Джонатана Свифта, персонажей обычно дублируют для оценки и консультативных целей. Людей можно переобучить, но твари, как правило, остаются в исходном виде. Я не особенно люблю йеху, но они относительно безобидны, так что лучше просто не обращать на них внимания.

Мы торопливо проскочили под башней, чтобы избежать других снарядов, и вошли во внутренний двор, где мирно паслись два кентавра. Они подняли головы, улыбнулись, сделали нам ручкой и продолжили кормежку. Я заметила, что один из них слушает плеер.

— У вас тут и кентавры есть?

— А также сатиры, троглодиты, химеры, эльфы, феи, дриады, сирены, марсиане, лепреконы, гоблины, гарпии, инопланетяне, далексы,[27] тролли — все, что угодно. — Перкинс улыбнулся. — Большая часть неопубликованных романов относится к жанру научной и ненаучной фантастики, в большинстве из них присутствуют мифические существа. Когда одна из таких книг идет в утиль, я обычно спешу на свалку. Ведь жалко разбирать их на текст, правда?

— А единороги у вас есть?

— Да, — вздохнул Перкинс. — В огромном количестве. Ума не приложу, что с ними делать. Хотелось бы, чтобы потенциальные писатели относились к своим созданиям с большей ответственностью. Я понимаю, когда про них пишут дети, но взрослые-то! Все единороги из утилизированных романов оказываются здесь. Прямо хоть лозунг пиши: «Единорог не для страницы номер двадцать семь. Он — для вечности». Как по-вашему?

— По-моему, о них все равно будут писать. А что, если отпиливать им рога, а самих отправлять в книги о пони?

— Я этого не слышал, — с каменным лицом ответил Перкинс. — У нас тут имеются и драконы. Иногда по ночам их слышно, когда ветер с их стороны. Когда — если — Пеллинор поймает Искомую Зверь, ее тоже определят сюда. Надеюсь, куда-нибудь в глушь. Осторожно, не вляпайтесь в орочье дерьмо. Вы ведь потусторонница?

— До мозга костей.

— Кто-нибудь догадывается, что утконосы и морские коньки — вымышленные?

— Правда?

— Конечно. Не думаете же вы, что такие странные животные получились случайно? Кстати, как вам мисс Хэвишем?

— Она мне очень нравится.

— Как и всем нам. Сдается мне, мы ей тоже нравимся, только она виду не подает.

Мы подошли к одной из башен во внутреннем дворе замка, и Перкинс толкнул дверь. За ней оказались кабинет и лаборатория. Одна стенка была сплошь заставлена стеклянными банками с заключенными в них существами всех форм и размеров, а на столе лежал частично препарированный граммазит. В желудке у него находились полупереваренные слова, почти разложившиеся на буквы.

— Не могу до конца понять, как это у них получается, — сказал Перкинс, тыкая в труп шпателем. — Вы знакомы с Матиасом?

Я огляделась, но не увидела никого, кроме гнедого коня с лоснящимися боками. Конь смотрел на меня, я — на него, но в комнате больше никого не было. И тут до меня дошло.

— Доброе утро, Матиас, — сказала я как можно вежливее. — Я — Четверг Нонетот.

Перкинс громко рассмеялся, конь ржанул и ответил глубоким баритоном:

— Счастлив познакомиться с вами, мадам. Позвольте мне еще некоторое время отягощать вас своим присутствием?

Я кивнула, и конь вернулся к каким-то замысловатым заметкам, которые он делал в гроссбухе, лежавшем на полу. То и дело он останавливался, погружал перо, прикрепленное к копыту, в чернильницу и писал крупным каллиграфическим почерком.

— Это гуигнгнм? — спросила я. — Тоже из «Путешествий Гулливера»?

Перкинс кивнул.

— В шестьдесят третьем Матиас, его кобыла и двое йеху привлекались в качестве консультантов для ремейка Пьера Булле «Планета обезьян».

— Луи Арагон некогда сказал, — заявил Матиас, — что воображение гения обеспечивает кретинов идеями на двадцать лет вперед.

— Вряд ли можно считать Булле кретином, Матиас, — возразил Перкинс, — и к тому же ты опять в своем репертуаре: «Вольтер сказал так-то, Бодлер заметил то-то…» Иногда мне кажется, что ты просто… просто…

Он осекся, подыскивая нужное слово.

— Не да Винчи ли говорил, — услужливо подсказал конь, — что любой, кто цитирует авторов, использует их память, но не интеллект?

— Именно, — ответил сокрушенный Перкинс. — Именно это я и собирался сказать.

— Tempora mutantur, et nos mutamur in illis,[28] — пробормотал конь, задумчиво глядя в потолок.

— Это лишний раз доказывает, до какой степени ты работаешь на публику, — не сдавался Перкинс. — Как кто ни придет, всегда одно и то же!

— Должен же кто-то возвысить голос в этой ничтожной дыре, — ответил Матиас. — А если ты еще раз назовешь меня псевдоэрудированным непарнокопытным, я больно укушу тебя за задницу.

Перкинс и конь гневно уставились друг на друга.

— Вы сказали, что здесь есть пара гуингнгмов? — встряла я, надеясь разрядить обстановку.

— Моя партнерша, моя любовь, моя кобыла сейчас в Оксфорде, — объяснил конь. — Изучает политологию в колледже Олл-Соулз и подрабатывает изложением устных преданий.

— Что? — переспросила я, не понимая, где может найти работу говорящая лошадь.

— Рассказывает анекдоты о говорящих лошадях, — объяснил Матиас, передернувшись от возмущения. — Надеюсь, вы слышали анекдот о говорящей лошади в пабе?

— Давно, — ответила я.

— Неудивительно, — надменно ответил конь. — Она очень занята своими исследованиями. Когда у нее кончаются деньги, она выдает новый анекдот. Думаю, сейчас она представляет анекдот о говорящей лошади и волкодаве.

Это было правдой. Безотказэн щегольнул упомянутым опусом на конкурсе талантов в «Счастливом кальмаре». Понятно, почему анекдоты ходят кругами: это просто персонажи делают очередной обход со своей устной традицией. Мне в голову пришла еще одна мысль.

— А вы не думаете, что она слишком заметна? Лошадь-то в Оксфорде?

— Вы не представляете, насколько рассеянны некоторые преподаватели, — фыркнул Перкинс. — Где, по-вашему, хряк Наполеон[29] изучал марксизм? На беконной фабрике Харриса?

— А другие студенты не жалуются?

— Разумеется! Наполеона исключили.

— За вонь?

— Нет. За мошенничество. Ладно, идемте. Я держу Минотавра в подземелье. Вы хорошо знаете легенду?

— Конечно, — ответила я. — Это получеловек-полубык, сын жены царя Миноса, Пасифаи.

— В точку, — хихикнул он. — У таблоидов был радостный день: «Критская царица и бык! Дитя тайной любви!» Мы построили копию Лабиринта, чтобы содержать его, но Общество чудовищного гуманизма настояло на предварительном его обследовании двумя их представителями.

— И что?

— Это было больше двенадцати лет назад. Думаю, они до сих пор там бродят. Минотавра я держу вот здесь.

Он открыл дверь, которая вела в сводчатую комнату под старым залом. Там было темно, воняло гнилыми костями и потом.

— Эй, а вы ее запираете? — спросила я, пока мои глаза привыкали к полумраку.

— Естественно! — ответил Перкинс, кивая в сторону висящего на крюке большого ключа. — Я что, по-вашему, идиот?

Когда мои зрачки адаптировались к недостатку света, я разглядела ржавую железную решетку, отгораживавшую заднюю часть комнаты. В центре помещалась дверь, запертая на нелепо огромный висячий замок.

— Не подходите слишком близко, — предупредил Перкинс, снимая с полки большое стальное ведро. — Я почти пять лет кормил его йогуртом, и, честно говоря, такая диета ему поднадоела.

— Йогуртом?

— С отрубями. Знаете ли, кормить его древнегреческими девственницами слишком дорого.

— Но разве Тесей не убил его? — спросила я, когда в глубине подвала зашевелилась какая-то темная тень и послышался глухой рык.

Мне сделалось очень неуютно, даже несмотря на решетку.

— В общем, да — ответил Перкинс, наливая в ведро йогурт, — но злонамеренные генераты вытащили его из издания сорок четвертого года «Греческих мифов» Грейвза и сбросили на Сталинград. Хорошо, один бдительный агент беллетриции сообразил, что творится, и мы забрали чудовище. С тех пор оно здесь и сидит.

Перкинс наполнил ведро йогуртом, подмешал к нему отрубей из большого мусорного ящика, затем поставил ведро на пол в добрых пяти футах от решетки. Дальше он подталкивал его рукояткой швабры.

В это время из темного угла клетки появился Минотавр, и у меня волосы на затылке дыбом встали. Громадное мускулистое тело покрывала грязь, на бычьей голове торчали острые рога. Он двигался, пригнувшись как обезьяна, опираясь на пол руками. Просунув сквозь решетку когтистые лапы, он подтянул к себе ведро и убрался обратно в темный угол. В полумраке блеснули его клыки и пара желтых глаз, зыркнувших на меня с голодной злобой.

— Я подумываю окрестить его Норманом, — прошептал Перкинс. — Идемте, я хочу кое-что вам показать.

Мы покинули темный вонючий подвал под старым залом и вернулись в лабораторию, где Перкинс раскрыл лежащую на столе большую книгу в кожаном переплете.

— Это беллетрицейский бестиарий, — сказал он, листая ее в поисках изображения граммазита, встреченного нами с мисс Хэвишем в «Больших надеждах».

— Прилагательноядный, — прошептала я.

— Молодец, — похвалил меня Перкинс. — В Кладезе их полно, но в целом по литературе они под контролем.

Он перевернул страницу, открыв рисунок с чем-то вроде морского черта, но на усике, растущем у него на голове, вместо огонька болтался неопределенный артикль.

— Это существень, — объяснил Перкинс. — Они водятся на дальних отмелях Текстового моря. Стараются привлечь и сожрать бродячее существительное, готовое зачать зародыш предложения.

На следующем рисунке был изображен маленький червячок.

— Книжный червь? — предположила я, поскольку видела таких в мастерской у дяди Майкрофта.

— Действительно, — ответил Перкинс. — Не совсем паразит, и притом совершенно необходимый для существования Книгомирья. Они едят слова и выделяют альтернативные значения, как батарея парового отопления — тепло. Думаю, ближайший аналог в Потустороннем мире — земляные черви. Они ведь аэрируют почву, да?

Я кивнула.

— А книжные черви делают подобную работу здесь. Без них слова имели бы только одно значение, а у каждого значения было бы только одно слово. Они живут в словарях, но их польза ощутима по всей литературе.

— Так почему тогда их рассматривают как вредителей?

— Они полезны, но не без своих недостатков. Если в роман запустить слишком много книжных червей, язык становится непереносимо цветистым.

— Читала я такие книги, — кивнула я.

Перкинс открыл новый разворот, и я узнала граммазитов, которые недавно налетели на меня в Кладезе.

— Глаголожорки, — вздохнул он. — Их надо уничтожать без всякой жалости. Как только вербофаг выгрызает из предложения глагол, оно обычно разваливается. Если такое будет происходить слишком часто, все повествование расползется, как хлеб в луже.

— Почему они носят жилетки и полосатые носки?

— Думаю, для тепла.

— А это кто? — спросила я, когда он снова перевернул страницу. — Еще одна глаголожорка?

— Да, что-то в этом роде, — ответил Перкинс. — Это конвербилятор. Обычно делает глаголы из существительных и прочих частей речи. По большей части добавлением окончания «-ть» с различными суффиксами, но иногда прибегает к прямой конверсии, внося ужасную путаницу. Например, чем не глагол слово «кровать»? Или «гать»? Во время засухи они создавали глаголы типа «кондиционировать», «водоснабжать». Они необходимы, как и книжные черви, но их нельзя выпускать из-под контроля.

— Кое-кто считает, что глаголов и так уже многовато, — заметила я.

— А вот кто так считает, — запальчиво ответил Перкинс, — пусть поработает немножко на беллетрицию и попытается их остановить!

— А что с очепяточным вирусом? — спросила я.

— Speltificarious Molesworlian, — пробормотал Перкинс, подходя к стопке словарей, сложенных вокруг небольшой стеклянной банки.

Он достал из банки маленький контейнер и показал мне. Внутри, казалось, клубился тонкий пурпурный дымок. Он напомнил мне одну из ПВЗ «Кола» Стокера.

— Ето паследнай вирус, — объяснил Перкинс. — Осталных прешлос унечтожеть. Он очинь сильнай. Чуствуете, даже сквось стикло?

— Нннепримено, — сказала я, пробуя слова на вкус. — Нисамненно, прафесор, панос, накиджима. Вы правы, сильная штука.

Он снова сунул контейнер в диктосейф.

— Свирепствовал до издания в тысяча семьсот семьдесят четвертом году словаря агента Джонсона, — отметил Перкинс. — Словари Лавиния-Уэбстер и Оксфордский покончили с ним, но все равно надо соблюдать осторожность. Раньше мы подавляли очередную вспышку и сваливали их в романчики КРОТкой серии, где их все равно никто не замечает. Сейчас мы уничтожаем все новые вирусы при помощи словарных батарей, которые держим на семнадцатом этаже Библиотеки. Но лишняя предосторожность не помешает. О любой опечатке, которую вы заметите, надо обязательно доложить Коту по форме С-12.

Снаружи послышался клаксон.

— Пора! — улыбнулся Перкинс. — Это мисс Хэвишем.


Мисс Хэвишем была не одна. Она сидела в большом автомобиле, капот которого выдавался на десять футов вперед. Большие колеса со спицами и тощими на вид шинами были лишены крыльев, с каждой стороны капота торчали по восемь выхлопных патрубков, которые соединялись в один, еще сильнее удлиняя корпус. Хвост у машины сделали заостренным, как нос корабля, и прямо перед задними колесами находились две огромные ведущие «звездочки», передававшие усилие на задний ведущий мост при помощи большой цепи. Жуткая тварь. Двадцатисемилитровый «хайэм спешиал».

Глава 8 Гонки на А 419

Богатый сын польского графа и американки, Луис Зборовски проживал в Хайэм-плейс близ Кентербери, где построил три автомобиля с авиационными двигателями, все три назывались «читти-бунц-бенц», а четвертый монстр, «хайэм спешиал», был построен вместе с Клайвом Галлопом. Они сумели впихнуть двадцатисемилитровый авиационный двигатель в корпус «рубери оуэн» и присоединили к ней коробку передач от «бенца». Когда Зборовски погиб в Монце под колесами «мерседеса», «спешиал» прошел круг на мотогонках в Брукленде на скорости 116 миль в час, но каков предел его возможностей — не выяснено до сих пор. После короткой службы у владелицы, имя которой до сих пор неизвестно, «спешиал» был продан Перри Томасу, который после небольших модификаций довел рекорд его скорости до 170,624 мили в час в Пендин-Сэндс, Южный Уэльс, в 1924 году.

ОЧЕНЬ ПРЕПОДОБНЫЙ ПУНКТИРУС
Гоночные рекорды

— Она вам не надоела, мистер Перкинс? — крикнула Хэвишем.

— Вовсе нет, — ответил Перкинс, подмигивая. — Это самый внимательный стажер, каких я только видел.

— Хм-м, — протянула мисс Хэвишем. — Надежда умирает последней. Садись, девочка, едем!

Я помедлила. Мне уже как-то раз довелось прокатиться с мисс Хэвишем. Тогда она тоже сидела за рулем, но в машине, которая казалась мне хотя бы относительно безопасной. А это автомобильное чудовище выглядело так, словно успеет грохнуть тебя дважды, прежде чем ты переключишься на вторую передачу.

— Чего ждешь, девочка? — нетерпеливо сказала Хэвишем. — Если «спешиал» будет простаивать слишком долго, прокладки сгорят! Кроме того, нам понадобится максимум топлива, чтобы смыться!

— Смыться?

— Не бойся! — крикнула мисс Хэвишем и завела мотор. Сооружение дернулось, его повело, и оно издало утробный рык. — К тому времени тебя в машине уже не будет, ты мне для другого нужна.

Я глубоко вздохнула и втиснулась в маленькую двухместную кабину. Автомобиль, похоже, был недавно переделан и выглядел почти как гоночный, но с некоторыми излишествами, чтобы хоть как-то смотреться на шоссе. Мисс Хэвишем несколько мгновений давила на сцепление и сражалась с рычагом передач. Огромные цепные трансмиссии с легким рывком передали инерцию — ощущение было такое, словно чистокровный рысак ощутил азарт стипльчеза.

— Куда мы? — спросила я.

— Домой! — ответила мисс Хэвишем, двигая ручной акселератор.

Машина рванулась с места и понеслась по заросшему травой двору, набирая скорость.

— В «Большие надежды»? — спросила я, когда мисс Хэвишем описала широкий круг, играя рычагами в центре массивного рулевого колеса.

— Да не ко мне домой! — ответила она. — К тебе!

Взревев еще раз и сделав рывок, машина быстро разогналась и полетела вперед — но куда? Я не была в этом уверена. Впереди лежал полуразрушенный перекидной мост и крепкие стены замка.

— Не бойся! — прокричала Хэвишем, перекрывая рев мотора. — Я прочту нам путь на Ту Сторону в мгновение ока!

Мы все разгонялись и разгонялись. Я думала, что мы перескочим через ров, но вышло не так. Мы неслись прямо к несокрушимой стене замка на скорости, несовместимой с жизнью.

— Мисс Хэвишем! — с некоторым страхом окликнула я.

— Я просто пытаюсь подобрать наиболее подходящее слово для прыжка туда, девочка! — весело ответила она.

— Стоп! — взвыла я, когда мы проскочили точку возврата.

— Дай-ка подумать… — пробормотала Хэвишем, напряженно работая мозгами и по-прежнему давя на акселератор.

Я закрыла лицо руками. Машина летела слишком быстро, чтобы успеть выскочить, и столкновение казалось неизбежным. Я вцепилась в борт и напряглась всем телом, когда мисс Хэвишем перенесла меня, себя и две тонны железа через барьеры фантазии в реальный мир. В мой мир.


Я снова открыла глаза. Пока мисс Хэвишем изучала карту автомобильных дорог, «хайэм спешиал» вынесло на середину трассы. Встречный молоковоз врезался в придорожные кусты, а я судорожно вцепилась в руль.

— Не хочу светиться на М4, вдруг Совет пронюхает, — сказала моя наставница, оглядываясь по сторонам. — Поедем по А419. Интересно, это далеко?

Я сразу же узнала места, где мы находились. Прямо к северу от Суиндона, рядом с городишком под названием Хайворт.

— Едем дальше до кольцевой развязки и затем вверх по холму прямо в город, — сказала я. — Но не забывайте: тут вы должны уступать дорогу.

Поздно. Мисс Хэвишем полагала, что все и всегда должны уступать дорогу ей. Первая машина успела затормозить, но следующей повезло меньше. Она с треском въехала в зад первой. Я вцепилась в кресло, когда мисс Хэвишем прибавила газу и помчалась вверх по холму в Хайворт. Меня вдавило в спинку сиденья, и в какое-то мгновение, восседая верхом на двух тоннах грохочущего железа, я вдруг поняла, почему Хэвишем нравится такое: это было в буквальном смысле головокружительно.

— Я взяла этот «спешиал» у графа только напрокат, — объяснила она. — Перри Томас[30] заберет машину на следующей неделе и приспособит для установления личного скоростного рекорда. Я работала над новой топливной смесью. А419 — прямое и ровное шоссе, на нем я смогу разогнаться минимум до ста восьмидесяти.

— Сверните направо на В4019 у Джесмонда, — сказала я ей, — когда светофор переключится на зелеееееныыыыииий!

Грузовик промелькнул в каких-то шести дюймах от нас.

— Ты что?

— Ничего!

— Четверг, тебе надо просто расслабиться и получать от жизни удовольствие. Порой ты такой тормоз!

Я погрузилась в молчание.

— И не дуйся, — добавила мисс Хэвишем. — Не переношу надутых стажеров.

Мы неслись по дороге, едва не вылетев в кювет на повороте, пока каким-то чудом не оказались на главной магистрали Суиндон — Сиренчестер. Поворота направо тут не было, но мы все равно туда свернули под хор скрежещущих тормозов и вой клаксонов. Хэвишем снова дала газу, и только мы выехали на вершину холма, как наткнулись на огромный знак «объезд», перекрывавший дорогу. Моя наставница сердито стукнула по рулю.

— Глазам своим не верю! — прорычала она.

— Дорога перекрыта? — спросила я, пытаясь скрыть облегчение. — Слава бо… То есть, сладчайший боже, какая жалость!

Хэвишем переключилась на первую передачу, мы развернулись у знака и покатили с холма вниз.

— Это все он, нюхом чую! — ворчала она. — Пытается увести у меня из-под носа рекорд скорости!

— Кто? — спросила я.

Словно в ответ, мимо нас, громко сигналя, пронеслась другая машина.

— Он, — прошипела Хэвишем, когда мы съехали с дороги возле камеры слежения за скоростным режимом. — Он такой никудышный водитель, что опасен и для себя самого, и для всех разумных существ на дороге.

Наверняка этот самый «он» действительно был страшен, коль скоро даже моя наставница так говорила. Через несколько минут та машина вернулась и припарковалась рядом.

— Привет, Хэвишем! — крикнул водитель, снимая с выпученных глаз очки и ухмыляясь во весь рот. — Все еще ползаешь на старой развалюхе Улитки Зборовского?

— Добрый день, мистер Жаб, — холодно поздоровалась Хэвишем. — А Глашатай знает, что вы на Той Стороне?

— Конечно нет! — расхохотался мистер Жаб. — И вы, голубушка, ему не скажете, потому что и вас тут быть не должно!

Хэвишем молча глядела прямо перед собой, стараясь его не замечать.

— А в ней авиационный двигатель «либерти»? — спросил мистер Жаб, тыча пальцем в капот «спешиал», который дрожал и трясся, пока громадный мотор работал вхолостую.

— Возможно, — ответила Хэвишем.

— Ха! — с нехорошей улыбкой сказал Жаб. — В мой драндулет втиснут роллс-ройсовский «мерлин»!

Я с интересом наблюдала за своей наставницей. Она по-прежнему смотрела прямо перед собой, но глаз у нее еле заметно дернулся, когда мистер Жаб завел мотор. В конце концов она не выдержала и любопытство пересилило презрение.

— И как она бегает? — спросила мисс Хэвишем, сверкая глазами.

— Как ракета! — ответил мистер Жаб, подпрыгивая от возбуждения. — Больше тысячи лошадиных сил на заднем приводе. Ваш «хайэм спешиал» по сравнению с ним все равно что мопед!

— А вот это мы еще посмотрим! — ответила, прищурившись, Хэвишем. — На том же месте в тот же час, те же ставки?

— Идет! — ответил мистер Жаб.

Он завел мотор, надел очки и исчез в облаке воняющего резиной дыма. Эхо его клаксона висело в воздухе еще несколько секунд.

— Склизкая гадина, — пробормотала Хэвишем.

— Ни то ни другое, если уж быть точным, — возразила я. — Скорее, сухокожая амфибия.

Я дерзила без зазрения совести, поскольку она все равно меня не слушала.

— На его счету больше аварий, чем у тебя горячих завтраков!

— И вы собираетесь устроить с ним гонки? — с некоторым трепетом спросила я.

— Мало того, я намерена сделать его, — ответила она, протягивая мне кусачки.

— Чего вы от меня хотите? — спросила я.

— Открой камеру и вытащи оттуда пленку, как только я проеду мимо.

Я выбралась из машины. Она надела очки и исчезла под рев мотора, взвизгнув напоследок шинами. Я нервно оглядывалась по сторонам, пока ее машина неслась прочь. Рычание двигателя превратилось в гудение, порой прерываемое приглушенным треском выхлопа. Взошло солнце, и я увидела в небе по крайней мере три дирижабля. Интересно, как там поживает ТИПА? Я оставила Виктору записку, что меня не будет где-то с год, а то и больше, и подала прошение об отставке. Внезапно что-то резко выдернуло меня из воспоминаний. Нечто темное и неуловимое. Что-то несделанное или забытое. Я вздрогнула, и тут в голове у меня щелкнуло. Вчерашняя ночь. Бабушка. Мозгоед Аорнида. Что она выгрызла из моего разума? Я вздохнула. Осколки мозаики у меня в мозгу медленно становились на места. Бабушка наказывала мне постоянно обращаться к воспоминаниям, дабы обновлять знакомые картины, которые Аорнида пыталась стереть. Но откуда начинать выяснение, что ты уже позабыл? Я сосредоточилась… ЛОНДЭН. Я не думала о нем весь день, и это было необычно. Я помнила, где мы встретились и что с ним случилось, тут ничего не потерялось. Что же еще? Его полное имя. Черт, черт! Лондэн Парк-как-его-бишь-там. Кажется, на букву «Б»? Вспомнить не получалось. Я вздохнула и положила руку на живот, где, по моим представлениям, находился сейчас наш будущий ребенок, пока всего с полмонетки величиной. Я помнила достаточно много, чтобы понимать, что люблю Лондэна и ужасно по нему скучаю. Наверное, это хороший знак. При воспоминании о предательстве Лавуазье и о братцах Дэррмо в душе у меня закипел гнев. Я закрыла глаза и попыталась успокоиться. У обочины стояла телефонная будка, и, поддавшись порыву, я позвонила матери.

— Привет, мам, — сказала я. — Это Четверг.

— Четверг! — воскликнула она. — Минуточку, духовка горит!

— Духовка?

— Нет, кухня это… минутку!

Раздался грохот, и через несколько секунд я снова услышала ее голос.

— Ну все. Дорогая, ты в порядке?

— Да, мам.

— А ребеночек?

— И с ним все хорошо. Ты-то как?

— Жуть! — воскликнула она. — Стоило тебе уехать, как «Голиаф» и ТИПА прямо-таки окопались возле дома, а Эмма Гамильтон поселилась в свободной комнате и жрет, как лошадь!

Послышался сердитый рык и громкий свист, когда Хэвишем размытым пятном пронеслась мимо меня. Камера дважды быстро мигнула, затем послышалось еще несколько громких ударов — моя наставница сбрасывала газ.

— Что это за шум? — спросила мать.

— Если скажу, все равно не поверишь. А мой… ну, муж… он меня не разыскивал?

— Боюсь, нет, малышка, — сказала она своим самым понимающим тоном. Моя родительница знала про Лондэна и понимала меня едва ли не лучше всех: ее собственный муж, мой отец, сам был устранен семнадцать лет назад. — Может, заскочишь поболтать? Сегодня в восемь вечера встреча Анонимных утратотерпцев, ты окажешься среди друзей.

— Вряд ли, мам.

— Ты регулярно питаешься?

— Да, мам.

— Мне удалось обучить DX-82 кое-каким трюкам.

DX-82 — это мамин клонированный тасманийский волк. Обучить тилацина делать по команде что-нибудь, кроме как есть и спать, было при его чудовищной апатичности почти невозможным делом.

— Это хорошо. Послушай, я звоню тебе просто сообщить, что со мной все хорошо и чтобы ты обо мне не беспокоилась…

— Я собираюсь сгонять еще раз! — крикнула, подъезжая, мисс Хэвишем.

Я махнула ей рукой, и она отъехала.

— Ты держишь яйцо Пиквик в тепле?

Я сказала маме, что это дело Пиквик, пообещала звонить еще, как только смогу, и повесила трубку. Мелькнула мысль брякнуть Безотказэну, но я сочла ее не слишком удачной. Мамин телефон наверняка прослушивается, а я и так уже много наговорила. Вернувшись к дороге, я стала смотреть, как стремительно увеличивается в размерах серое пятнышко, пока «спешиал» не пронесся мимо с пронзительным воем. Камера снова мигнула, а из выхлопной трубы вырвалась струя пламени. Мисс Хэвишем сумела сбросить скорость только где-то через милю, так что я спокойно сидела на ограде и ждала ее возвращения. Всего в четверти мили от нас вдруг обнаружился небольшой четырехместный дирижабль. Наверное, дорожный патруль ТИПА. А в мои намерения отнюдь не входило обнаруживать себя и попадаться им в руки. Я нетерпеливо посмотрела на подъезжавшую ко мне мисс Хэвишем.

— Ну же, — прошептала я себе под нос, — быстрее, ради бога!

Хэвишем притормозила рядом и грустно покачала головой.

— Слишком насыщенная смесь, — объяснила она. — Давай, вынимай пленку.

Я показала на приближавшийся к нам дирижабль. Как-то уж очень быстро он летел.

Мисс Хэвишем зыркнула вверх, что-то проворчала, выпрыгнула из кабины, подняла огромный капот и заглянула внутрь. Я срезала замок, сняла камеру и как можно быстрее вытащила пленку.

— Стоять! — рявкнул громкоговоритель с дирижабля, когда тот был в нескольких сотнях ярдов от нас. — Вы арестованы! Ждите у машины!

— Пора делать ноги, — нетерпеливо сказала я.

— Чушь! — ответила мисс Хэвишем.

— Руки на капот! — снова заорал громкоговоритель, и дирижабль снизился до верхушек деревьев. — Вас предупреждали!

— Мисс Хэвишем, — сказала я, — если они узнают, кто я, у меня будут очень большие неприятности!

— Чушь собачья, девочка. Зачем им такое ничтожество, как ты?

Дирижабль развернулся на маневровых двигателях. Когда меня начнут допрашивать, разговор выйдет долгий.

— Нам надо уходить, мисс Хэвишем!

Она уловила отчаяние в моем голосе и знаком велела мне садиться в машину. В мгновение ока мы вместе с машиной перенеслись с этого места в вестибюль Великой библиотеки.


— Значит, По Ту Сторону ты не в большом фаворе? — спросила Хэвишем, глуша мотор.

Двигатель захлебнулся, затрясся, и воцарилась блаженная тишина.

— Можно и так сказать.

— Нарушила закон?

— Не совсем.

Она несколько мгновений не сводила с меня взгляда.

— Мне показалось немного странным, что «Голиаф» засадил тебя в свой самый глубокий и охраняемый подвал. Пленка у тебя?

Я протянула ей катушку.

— Сделаю двойной отпечаток, — пробормотала она. — Спасибо за помощь. Встретимся завтра на поверке. Не опаздывай!

Я подождала, пока она уедет, затем вернулась к тому столу, где оставила купленный Ньюхеном сюжетный поворот с головой в мешке, и направилась домой. Я не стала прыгать напрямую, а поехала на лифте. Книгопрыганье, может, и быстрее, но очень утомляет.

Глава 9 Яблоки «Бенедикт», еж и командор Брэдшоу

Устройство записи/передачи вымысла (Вымыслопередатчик): механизм, использующийся для написания книг в Кладезе. УЗПВ представляет собой большую трубу (обычно латунную, восьми футов в поперечнике), присоединенную к смесительной коробке красного дерева, немного напоминающей церковный орган со множеством регистров и рычажков. Когда повествование вводится в трубу коллектора, действия, диалоги, юмор, пафос и т. д. собираются, перемешиваются и передаются в виде неструктурированных данных в Главное текстораспределительное управление, где словоделы переводят их в читабельную повествовательную кодировку. После этого они направленно передаются в перо или пишущую машинку писателя, а потом по прямой комментофонной линии поступают обратно в Кладезь в виде открытого текста. Страница считывается и, если все в порядке, добавляется к рукописи, и персонажи продвигаются дальше. Красота системы в том, что авторы ничего не подозревают — они полагают, что делают всю работу сами.

КОМАНДОР ТРАФФОРД БРЭДШОУ
Путеводитель по Книгомирью Брэдшоу

— Я дома! — крикнула я, входя в дверь.

Пиквик заклацала клювом и радостно кинулась ко мне, обнаружила, что зефира у меня нет, и обиженно отвернулась. Затем откопала в мусорной корзине клочок бумаги и торжественно преподнесла его мне. Я долго рассыпалась в благодарностях, и она пошла заниматься своим яйцом.

— Привет, — сказал ибб, который колдовал на кухне в духе миссис Битон. — Что в мешке?

— Тебе не понравится.

— Хм, — задумчиво ответил ибб. — Поскольку я не спрашивал тебя, понравится ли мне это, твой ответ иносказательно подразумевает: «Я не собираюсь тебе рассказывать, так что отвяжись». Я прав?

— Более-менее, — ответила я, убирая мешок в шкаф для хозяйственных принадлежностей. — Бабушка здесь?

— Вряд ли.

Чуть позже, не отрывая глаз от учебника «Личности для начинающих», вошел обб.

— Привет, Четверг, — сказал он. — Тебя сегодня искали ежик и черепаха.

— Чего им было надо?

— Они не выразили.

— А бабушка?

— Она на Той Стороне. Велела ее не дожидаться. У тебя очень усталый вид. С тобой все в порядке?

Да, я устала, но не до конца понимала почему. Стресс?

Конечно, не каждый день приходится сражаться с ордой граммазитов, ездить с Хэвишем, разбираться с йеху, траалями, дружками Большого Мартина, левыми сюжетными поворотами и отрезанными головами. А может, просто ребенок развлекается с моими гормонами.

— Что у нас на ужин? — спросила я, падая в кресло и закрывая глаза.

— Я экспериментировал с альтернативными рецептами, — заявил ибб, — так что у нас яблоки «Бенедикт».

— Яблоки «Бенедикт»?

— Да. Это похоже на яйца «Бенедикт», но с…

— Я поняла. Альтернативы есть?

— Конечно. Можешь попробовать макароны с заварным кремом или репу а-ля оранж. Вместо пудинга я сделал анчоусовое печенье и селедочное пюре. Чего желаешь?

— Бобов с тостами.

Я вздохнула. Прямо как у мамы дома.


Снов мне в ту ночь не показывали. Лондэн не приходил, но не было также и… как ее там? Спала я крепко и не услышала будильника. Проснулась в жутком состоянии. Я просто лежала на спине, глубоко дыша и пытаясь справиться с тошнотой. В дверь постучали.

— ибб! — крикнула я. — Откроешь?

У меня гудела голова, но ответа я не дождалась. На часах было почти девять, и обоим генератам полагалось уже находиться в колледже Святого Табулараса на практикуме по второстепенным событиям или чему-то в этом роде. Я выползла из постели, выждала, пока перестанет кружиться голова, закуталась в халат и стала спускаться по лестнице. Когда я открыла дверь, там никого не оказалось. Я уже собралась захлопнуть ее, как вдруг услышала голосок:

— Мы тут, внизу.

Передо мной стояли ежик и черепаха. Но ежик не походил на миссис Ухти-Тухти, не уступавшую мне ростом. Эти ежик и черепаха были такого размера, какого им и положено.

— Четверг Нонетот? — спросил ежик.

— Да, — ответила я, — чем могу служить?

— Тем, что перестанете совать свой нос туда, куда не надо, — высокомерно заявил еж, — вот чем!

— Не понимаю.

— А Расписной Ягуар? — встряла черепаха. — А «кто свернется клубком»? Ничего не напоминает, всезнайка самоуверенная?

— О! — сказала я. — Значит, вы — Злючка-Колючка и Неспешная![31]

— Они самые. И стишок, которым вы так великодушно одарили Расписного Ягуара, создает нам проблемы: этот тупой представитель семейства кошачьих его никогда не забудет!

Я вздохнула. Жить в Книгомирье оказалось куда сложнее, чем я думала.

— Почему бы вам тогда не научиться плавать или еще чему-нибудь?

— Кому, мне? — сказал Злючка-Колючка. — Глупости говорите! Когда это ежи плавали?

— А вы могли бы научиться сворачиваться клубком, — сказала я Неспешной.

— Сворачиваться? — буркнула черепаха. — Спасибо, не надо.

— А вы попробуйте, — настаивала я. — Распустите шнуровку на панцире и коснитесь пальцев ног.

Повисло молчание. Ежик с черепахой переглянулись и захихикали.

— Вот Расписной Ягуар удивится-то! — зафыркали они, поблагодарили меня и удалились.

Я закрыла дверь, заглянула в холодильник, пожала плечами и съела большую порцию яблок «Бенедикт», перед тем как надолго забраться в душ.


В коридорах Кладезя царило такое же оживление, как и вчера. Торговцы ругались с покупателями, заключались сделки, принимались заказы, разбивались пари. То и дело у меня на глазах возникали и исчезали персонажи, когда их перекупали из одной книги в другую. По дороге я рассматривала вывески магазинов и пыталась понять, каким образом они делают то, что делают. Здесь были латальщики, граммаправы, местоописатели, настроенщики, постраничники — всех и не перечесть.{10}

У меня снова ожил комментофон. Я попыталась заткнуть его, но сумела только приглушить. По дороге я заметила среди дельцов знакомую фигуру в обычном костюме путешественника — в куртке-сафари и пробковом шлеме, с револьвером в кожаной кобуре. Это был командор Брэдшоу, звезда тридцати четырех увлекательных приключенческих романов для детей, изданных в твердом переплете. Оказавшись в тридцатых годах не у дел, Брэдшоу вступил в беллетрицию, сделавшись там чем-то вроде серого кардинала. Он все видел и всем двигал — по крайней мере, так он сам утверждал.

— Сто! — язвительно восклицал он, когда я подошла ближе. — Это лучшее, что вы можете предложить?

Продавец цепочек событий, с которым он разговаривал, пожал плечами.

— Сейчас на нападение львов спрос невысокий.

— Но это же потрясающе, вы понимаете, потрясающе! — восклицал Брэдшоу. — Вы на самом деле ощущаете горячее дыхание на затылке! Дети просто тащатся от такого, готов поспорить, это же такая отдушина после званых вечеров и тесных платьев!

— Ладно, сто двадцать. Это последняя цена.

— Кровопийца! — пробормотал Брэдшоу, забирая деньги и отдавая маленький стеклянный шарик с нападением льва, которое, как я предположила, было подвергнуто сухой заморозке и помещено внутрь.

Командор отвернулся от торговца и заметил мой взгляд. Он быстро спрятал выручку и вежливо приподнял шлем.

— Доброе утро!

— Доброе утро, — ответила я.

— Вы — стажер Хэвишем, да? Напомните мне ваше имя.

— Четверг Нонетот.

— Да что вы? — воскликнул он. — Впервые слышу.

Как я заметила, он был на добрый фут выше, чем когда мы с ним встречались в прошлый раз. Сейчас знаменитый путешественник почти доставал мне до плеча.

— Вы намного… — начала я, затем спохватилась.

— Выше? — догадался он. — Именно, девочка. Люблю женщин, которых не стесняют хорошие манеры. Мелани — моя жена, ну, вы знаете, — она тоже грубовата. «Траффорд, — говорит она мне, это зовут меня так, Траффорд, — Траффорд, ты просто никчемная куча слоновьего дерьма». Все так неожиданно: я только что вернулся домой после ужасных приключений в Центральной Африке, где меня взяли в плен дикари и чуть не поджарили на вертеле. Два шведских золотоискателя украли священный изумруд Умпопо, и…

— Командор Брэдшоу, — перебила я его, поскольку иным путем остановить его излияния по поводу совершенно невероятных приключений не представлялось возможным. — Вы сегодня не видели мисс Хэвишем?

— О, хорошо, что вы меня перебили, — весело сказал он. — Люблю женщин, которые умеют вовремя намекнуть занудному старому пердуну, что пора заткнуться. Вы очень похожи на миссис Брэдшоу. Вам надо познакомиться.

Мы двинулись дальше по шумному коридору.{11}

Я заткнула уши.

— Проблемы? — поинтересовался Брэдшоу.

— Да, — ответила я. — У меня в голове опять сплетничают две русские дамы.

— Линии перемкнуло? Дьявольское изобретение. Если будет продолжаться, поговорю с Плюмом из литтехников. Я вот что хочу сказать, — понизил он голос, — вы ведь никому не расскажете об этой сделке с нападением льва, а? Если пойдут слухи, что старик Брэдшоу продает свои цепочки событий, не видать мне их больше как своих ушей.

— Могила, — заверила я его, когда мы обогнули торговца, пытавшегося всучить нам избыточных клонов Дарси класса D, — но мне интересно, многие ли распродают по частям свои книги?

— О да, — ответил Брэдшоу. — Но только если они уже не переиздаются и их можно списать. Беда в том, что у меня туговато с бабками. Приближается церемония вручения Букверовской премии, а миссис Брэдшоу немного стесняется на публике, и я подумываю купить ей новое платье, а цены на одежду здорово подскочили, сами знаете.

— По Ту Сторону точно так же.

— Господи, неужто? — заржал он. — Мне Кладезь всегда напоминал базар в Найроби, а вам?

— Тут чудовищное засилье бюрократии, — заметила я. — Мне казалось, что фабрика по производству литературы по определению должна быть более свободной и незашоренной.

— Если вам кажется, что тут плохо, загляните в цеха документальной прозы. Там одних правил, регулирующих употребление точки с запятой, на несколько томов. Все, что придумали люди, по природе своей всегда связано с бюрократией, продажностью и ошибками, девочка. Я удивлен, что вы до сих пор этого не поняли. Так что вы думаете о Кладезе?

— Никак не привыкну, — призналась я.

— Серьезно? — удивился он. — Позвольте вам помочь.

Он остановился и несколько мгновений оглядывался по сторонам, затем показал на мужчину лет двадцати с небольшим, который направлялся в нашу сторону. Облаченный в длинный редингот незнакомец держал в руке помятый кожаный чемодан, украшенный наклейками книг и пьес, в которых побывал по долгу службы его хозяин.

— Видите его?

— Да.

— Это мастеровой, латальщик.

— Штукатур?

— Нет, он латает дыры в повествовании, сюжете и устраняет нестыковки в описаниях, то есть заделывает авторские ляпы. Если писатель говорит что-то вроде: «Нарциссы расцвели летом» или: «Они посмотрели данные баллистической экспертизы по пистолету», то ремесленники вроде этого парня должны такие фразы отгладить. Это одна из последних стадий отделки, после нее за роман берутся граммаправы, эхолокаторы и орфоверители, чтобы причесать все окончательно.

Молодой человек поравнялся с нами.

— Привет, мистер Праворуль! — поздоровался мистер Брэдшоу с латальщиком, который слабо улыбнулся в ответ.

— Командор Брэдшоу! — с некоторой заминкой проговорил он. — Как приятно снова встретить вас. В добром ли здравии миссис Брэдшоу?

— Прекрасно, спасибо. Это мисс Нонетот, она здесь новенькая. Я хочу показать ей, как тут все работает.

Латальщик поклонился, пожал мне руку и что-то приветственно пробормотал.

— Мне однажды довелось латать дыроляп в «Больших надеждах», — сказала я ему. — Вы не работали в этом романе?

— Боже упаси! — воскликнул молодой человек. — Со времен Диккенса латание ушло очень далеко. Сейчас не найти мастера, который бы взялся за старье вроде: «Двери открываются, и входит пропавшая тетка/отец/торговый партнер/друг и так далее», чтобы объяснить, каким это образом они снова взялись в повествовании, когда двумястами страницами раньше чудесным образом оттуда исчезли. Сегодня у нас другая методология: мы просто отправляемся назад и латаем дыру в зародыше или, что еще проще, маскируем ее.

— Понятно.

— Да-да, — продолжал молодой человек, оживляясь при виде моего острого интереса, — я работаю по системе, которая скрывает дыры путем их освещения для читателя. Дырка словно сама говорит: «Эй, я дыра, не обращай на меня внимания», — но это немного чревато. Мне так кажется, — легкомысленно добавил мастер, — что в Кладезе вы не найдете более опытного латальщика. Я уже больше сорока лет этим занимаюсь.

— И когда же вы начали? — спросила я, с любопытством разглядывая юношу. — С пеленок, что ли?

Молодой человек начал стариться прямо на глазах, поседел и ссутулился, пока передо мной не оказался дядька лет шестидесяти с гаком. Он развел руками и эффектно провозгласил:

— Уа-уа!

— Никто не любит хвастунов, Ллистер, — заметил Брэдшоу, поглядывая на часы. — Не хочу подгонять вас, Четверг, старушка, но нам пора на поверку в Норленд-парк.

Он галантно подставил локоть, и я взяла его под руку.

— Спасибо, командор.

— Всегда к вашим услугам! — рассмеялся Брэдшоу и вчитал нас обоих в «Разум и чувство».

Глава 10 Заседание беллетриции номер 40319

Литтехи: распространенное сокращенное название технического отдела беллетриции. Это конструкторское бюро работает исключительно на беллетрицию и финансируется Советом жанров через Главное текстораспределительное управление. Благодаря зачастую жестким и узкоспециализированным акциям, предпринимаемым оперативниками прозоресурса, литтехам разрешается создавать устройства, не укладывающиеся в рамки обычных законов физики, и это единственный отдел (кроме отдела научной фантастики), имеющий лицензию на подобные вещи. Стандартным снаряжением литтеха является Путеводитель (в четверть листа), который содержит прочие литтехнические изобретения вроде шляпапульты Мартина-Бикона, антиочепяточновирусный респиратор, текстовый маркер, Строка™ и текстуальные сита различной пористости, не говоря уже об остальном.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ
Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке (глоссарий)

Офис беллетриции располагался в Норленд-парке, в доме Дэшвудов из «Разума и чувства». Семейство милостиво предоставило беллетриции бальную залу на условиях устной договоренности об особой защите книг Джейн Остин.

Поместье Норленд-парк раскинулось по пологим зеленым холмам, поросшим древними дубами. Близился вечер, как обычно в час нашего приезда, и на голубятне ворковали лесные голуби. Трава казалась теплой и мягкой, словно толстый ковер, и в воздухе стоял тонкий аромат хвои.

Но не все так ладно было в саду из прозы девятнадцатого столетия. Подходя к дому, мы заметили какую-то суматоху. Это оказалась настоящая демонстрация, к каким я привыкла у себя дома. Но митинг собрался не по поводу повышения цен на сыр или опасности правого уклона и антиваллийских настроений в партии вигов, даже не по вопросу о наличии у «Голиафа» права проталкивать закон, обязывающий всех есть шизбургеры по крайней мере два раза в неделю. Нет, такую демонстрацию можно увидеть только в вымышленном мире.

Глашатай, выборный глава беллетриции, одетый в платье городского вестника, сердито звенел колокольчиком, пытаясь утихомирить толпу.

— Опять! Только не это, — пробормотал Брэдшоу, когда мы приблизились. — Интересно, чего на сей раз хотят устники?

Термин был незнакомый, и, поскольку мне не хотелось показаться невеждой, я попыталась сама понять, о чем кричит толпа. Ближе всего стояла пастушка, хотя я лишь догадывалась, что она пастушка, потому как ни одной овцы при ней не наблюдалось, только огромный пастуший посох. Мальчик в голубом костюмчике с рожком топтался рядом с ней и обсуждал падение цен на ягнят, а дальше маячила дряхлая старуха с небольшой собачкой, которая скулила, прикидывалась мертвой, курила трубку и проделывала другие трюки. Рядом с ней громко зевал маленький человечек в длинной ночной сорочке и ночном колпаке. Может, я и тормоз, но кто они такие, я поняла, только когда увидела трех мышек, сидевших кружком и нервно поглядывавших на жену фермера, беседовавшую неподалеку с большим яйцом, у которого имелись ручки и ножки.

— Да это же персонажи из детских стишков! — воскликнула я.

— Шило в заднице, вот кто они, — пробормотал Брэдшоу, когда из толпы выскочил маленький мальчик, схватил поросенка и пустился наутек. Бо-Пип[32] подцепила его крюком пастушьего посоха за ногу, и шалопай проехался носом по траве. Поросенок с испуганным визгом укатился в клумбу, а затем поспешно дал деру, когда здоровенный мужчина принялся вправлять мальчишке мозги самым традиционным способом.

— Мы всего лишь хотим равных прав с остальными персонажами Книгомирья, — говорил Шалтай-Болтай, и его яйцевидное лицо багровело. — Если мы работаем для детей и принадлежим устной традиции, это не значит, что нас можно задвигать!

Толпа одобрительно загудела и заворчала. Шалтай-Болтай продолжал, а я смотрела на него и не могла понять, пояс на нем или галстук. Как тут разобраться, если и шея, и талия отсутствуют как таковые?

— Нашу петицию подписали более тысячи устников, которые не смогли прийти сегодня сами, — говорило огромное яйцо, размахивая под крики толпы пачкой бумаг.

— На сей раз мы не шутим, мистер Глашатай, — добавил пекарь, который вместе с мясником и свечником стоял в деревянном бочонке. — Если наши требования не будут удовлетворены, мы готовы вообще изъять наши стишки!

Из толпы персонажей послышались одобрительные возгласы.

— Как хорошо было прежде, пока они не образовали собственный профсоюз, — прошептал мне на ухо Брэдшоу. — Пойдемте-ка с черного хода.

Мы обошли дом. Под ногами похрустывал гравий.

— Но почему героев устной традиции нельзя включить в Программу по обмену персонажами? — спросила я.

— И кто их заменит? — фыркнул Брэдшоу. — Вы?

— А нельзя ли, например, обучить генератов на временных заместителей? — предложила я.

— Давайте лучше оставим производственные вопросы тем, у кого все карты на руках, — ответил Брэдшоу. — Мы едва справляемся с томами новых материалов. Я не стал бы волноваться насчет мистера Болтая: он бузит уже не первый век. Не наша вина, что он и его дурно рифмующиеся друзья по-прежнему подпадают под старое соглашение по ТрадУстПлюс… Господи, мисс Дэшвуд! А ваша матушка знает, что вы курите?

За углом, куда мы свернули, стояла Марианна Дэшвуд и втихую дымила крохотной самокруткой. Она быстро выбросила бычок и изо всех сил задержала дыхание, но скоро закашлялась, выпустив большой клуб дыма.

— Командор! — засопела она, и в глазах ее блеснули слезы. — Обещайте, что никому не скажете!

— На устах моих замок, — сурово пообещал Брэдшоу, — но только на этот раз.

Марианна облегченно выдохнула и повернулась ко мне.

— Мисс Нонетот! — восторженно воскликнула она. — Добро пожаловать снова в нашу книжечку. Надеюсь, вы в добром здравии!

— В добром, — заверила я, протягивая ей маргарин «Мармайт», ментоловые конфеты и батарейки, обещанные еще в прошлый раз. — Пожалуйста, передайте это вашей сестре и матери.

Она радостно захлопала в ладоши и схватила подарки.

— Вы просто лапочка! — счастливым голосом воскликнула она. — Как мне вас отблагодарить?

— Не допустите, чтобы в фильме вас играла Лола Вавум.

— Увы, это не в моих силах, — горестно ответила барышня, — но если вам что-нибудь понадобится, я к вашим услугам!


Мы поднялись по черной лестнице и попали в зал, где нас встретил сильно помятый Глашатай. Он качал головой, держа в руках требования, насильно всунутые ему в руки Шалтаем-Болтаем.

— Эти устники наглеют с каждым днем, — пропыхтел он. — На завтра они планируют сорокавосьмичасовую забастовку.

— И что мы в результате получим? — спросила я.

— Понятно что, — проворчал Глашатай. — Никто не сможет вспомнить детские стишки. На Той Стороне многие подумают, что их подвела память. Но это делу не поможет — всегда можно найти книгу сказок, где эти стишки есть.

— А, — отозвалась я.

— Самая большая проблема заключается в том, — продолжал Глашатай, утирая лоб, — что если мы уравняем персонажей детских стишков в правах с остальными, то ведь и все прочие захотят пересмотреть свои соглашения — от персонажей народных сказок до анекдотов! Иногда я рад, что мне скоро в отставку: тогда на мое место сядет кто-то другой, вроде вас, командор Брэдшоу.

— Только не я! — мрачно ответил тот. — По второму разу я не пойду в Глашатаи за все «др-тр» в «на дворе трава, на траве дрова», хоть трижды подряд произнеси!

Глашатай рассмеялся, и мы вошли в танцевальный зал Норленд-парка.

— Вы слышали? — с тревогой в голосе обратился к нам молодой человек. — Красная Королева была вынуждена пойти на ампутацию ноги! Доктор сказал мне, что у нее артериальный тромбоз.

— Неужели? — удивилась я. — Когда?

— На прошлой неделе. И это еще не все! — Он понизил голос. — Глашатай отравился!

— Да мы только что говорили с ним! — ответила я.

— Ой. — Молодой человек лихорадочно соображал. — Я хотел сказать, что Перкинс отравился.

К нам подошла мисс Хэвишем.

— Билли! — сварливо крикнула она. — Хватит! Отвали, или схлопочешь по уху!

Молодой человек на мгновение сник, затем снова взбодрился, надменно заявил, что его попросили написать дополнительный диалог для Джона Стейнбека, и зашагал прочь. Мисс Хэвишем печально покачала головой.

— Никогда не верь ему, даже если он просто говорит «доброе утро», — сказала она. — Все в порядке, Траффорд?

— Все прекрасно, Эстелла, старушка, все прекрасно. Я наткнулся в Кладезе на Четверг.

— Уж не книгу ли свою по частям распродавал? — коварно подкусила она.

— Господи ты боже мой, нет! — ответил Брэдшоу, изображая искреннее потрясение и удивление. — Бог мой, — добавил он, оглядывая зал в поисках какого-нибудь предлога смыться. — Мне надо поговорить с Чеширским Котом! Всего хорошего!

И, вежливо приподняв свой пробковый шлем, он удалился.

— Брэдшоу, Брэдшоу, — вздохнула мисс Хэвишем, печально покачав головой. — Скоро в «Брэдшоу против кайзера» окажется столько дырок, что он сгодится вместо дуршлага.

— Он хотел купить платье для миссис Брэдшоу, — объяснила я.

— Ты еще с ней не знакома?

— Пока нет.

— Ну, когда встретишься, не пяль на нее глаза, это очень невежливо.

— А почему…

— Идем! — перебила меня наставница. — Поверка вот-вот начнется!


Бальный зал в Норленд-парке уже давно использовался только для нужд беллетриции. Пол был заставлен столами и картотечными шкафами, а на столах громоздились перехваченные бечевкой стопки бумаг. С одной стороны зала располагался накрытый стол, и нас ждал — точнее, не нас, а Глашатая — штат беллетриции. В списке значилось около тридцати оперативников, но, поскольку человек десять обычно находились на задании и еще около пяти были заняты в активном действии в собственных книгах, в офисе одновременно никогда не собиралось больше пятнадцати человек.

Вернхэм Дин весело махнул мне рукой, когда мы вошли. В романе Дафны Фаркитт «Сквайр из Хай-Поттерньюс» он представал хамом и развратником, но при разговоре с ним этого никак нельзя было заподозрить: со мной Верн всегда вел себя галантно. Рядом с ним стоял Харрис Твид, который только вчера помог мне в «Убиенном агнце».

— Мисс Хэвишем! — воскликнул он, выходя вперед и разводя руки, чтобы обнять нас обеих. — У меня ваша премия за убитых граммазитов. Делить пополам?

Он подмигнул мне и ушел прежде, чем Хэвишем успела что-нибудь ответить.

— Четверг! — воскликнул Острей Ньюхен. — Извини, что мне пришлось вчера вот так сорваться. Привет, мисс Хэвишем. Я слышал, вы прикончили немало граммазитов. Еще никто не укладывал по шесть вербофагов за раз!

— Это было сплошное удовольствие, — ответила я. — Кстати, Острей, у меня до сих пор лежит… э… ваша покупка.

— Покупка? Какая еще покупка?

— Вспомните, — настаивала я, понимая, что попытки влиять на собственное повествование находятся под строжайшим запретом. — Покупка. В мешке. Сами знаете.

— О! Ах да, — сказал он, сообразив наконец, о чем я. — Та штука. Я заберу ее после работы, ладно?

— Острей снова покупает из-под полы? — тихонько спросила Хэвишем, как только он ушел.

— Боюсь, что так.

— Живи я в таком же поганом романе, как у него, делала бы то же самое.


Я окинула помещение взглядом, чтобы увидеть, кто еще пришел. Присутствовали сэр Джон Фальстаф, король Пеллинор, Дин, леди Кэвендиш, миссис Ухти-Тухти вместе с императором Зарком, Гулли Фойл[33] и Перкинс.

— Кто это, — спросила я у мисс Хэвишем, указывая на двух незнакомых агентов.

— Вон тот, с тыквой, слева, Икабод Крейн,[34] — объяснила она. — Дальше Беатриче. На мой взгляд чересчур шумлива, но дело свое знает хорошо.

Я поблагодарила ее и поискала взглядом Красную Королеву, чья откровенная неприязнь к Хэвишем составляла наименее скрываемый секрет беллетриции. Монархини нигде не было видно.

— Привет вам, мисс Нонетот! — пророкотал Фальстаф, ковыляя к нам и глядя на меня мутным взглядом из клубов винных паров.

Он пил, крал и волочился за юбками первую и вторую части «Генриха IV», затем перебрался в «Виндзорских насмешниц». Некоторые видят в нем симпатичного жулика, а мне он был попросту отвратителен, хотя действительно являлся образцом симпатичных дебоширов для всей литературы. И я решила немного сбить с него спесь.

— Доброе утро, сэр Джон.

Вежливость прежде всего.

— Это тебе доброе утро, прелестница, — радостно воскликнул он. — Ты ездишь верхом?

— Немного.

— Тогда, может, не откажешься прокатиться вдоль и поперек по моей старой доброй Англии? Я бы много чего тебе показал…

— Увы, вынуждена почтительнейше отказаться, сэр Джон.

Он заржал мне прямо в лицо. Я ощутила, как внутри поднимается волна гнева, но, к счастью, Глашатай, не желая попусту тратить время, поднялся на свою маленькую кафедру и позвонил в колокольчик.

— Прошу прощения, что заставил вас ждать, — пробормотал он. — Как вы сами заметили, снаружи имеет место небольшая заварушка. Но я рад увидеть здесь столь многих. Кто-нибудь еще будет?

— Может, подождем Годо?[35] — спросил Дин.

— А кто-нибудь знает, где он? — спросил Глашатай. — Беатриче, разве не вы с ним работаете?

— Не я, — ответила девушка. — Можете спросить об этом Бенедикта,[36] если он удосужится прийти, но это будет все равно что говорить с козлом, причем с тупым козлом, попомните мое слово.

— Язычок милой леди режет наши уши, — сказал Бенедикт, который сидел так, что нам его не было видно. Теперь он встал и гневно воззрился на Беатриче. — Когда источник вашего разума прояснится, сударыня, я смогу напоить из него осла.

— Ах! — засмеялась в ответ Беатриче. — Смотрите, он заводит будильник своего остроумия! Теперь все время будет трезвонить!

— Дражайшая Беатриче, — низко поклонился Бенедикт, — я искал дуру — и вот встретил вас.

— О, Бенедикт, неужели у вас мозгов не больше, чем серы в ушах?

Сузив глаза, они уставились друг на друга, а затем разошлись с вежливо-враждебными улыбками.

— Ладно-ладно, — перебил их Глашатай. — Тихо вы оба. Вы знаете, где агент Годо, или нет?

Беатриче ответила отрицательно.

— Хорошо, — сказал Глашатай. — Приступим. Заседание беллетриции номер сорок тысяч триста девятнадцать объявляю открытым.

Он снова позвонил в колокольчик, кашлянул и сверился с папкой.

— Пункт первый. Наши поздравления мистеру Дину и леди Кэвендиш за то, что они выследили выхоластов в Чосере.

Послышались отдельные одобрительные возгласы и хлопанье по плечам.

— Сектанты успели нанести вред, но небольшой, так что следует присматривать за ними в будущем. Пункт второй. — Он положил папку и оперся руками на кафедру. — Помните то безумие, охватившее Книгомирье несколько лет назад, когда по цепочке рассылались буквы? «Получите и отошлите десяти друзьям»? Ну, кое-кто переборщил с буквой «е». Я получил послание от Агентства по охране окружающей Текстовое море среды. Они говорят, что запасы буквы «е» упали до опасного уровня — нам придется снизить потребление этой буквы, пока популяция снова не увеличится. Есть предложения?

— А как насчет использования положенной набок «ш»? — подал голос Бенедикт.

— Мы пытались проделывать подобное с цифрой три и «з» во время Великой миграции «ш» тысяча девятьсот шестьдесят второго года. Переворачивали их на спину. Не помогло.

— А если изменить правописание? — высказался король Пеллинор, дергая себя за длинный белый ус. — Любое слово с «е» писать через «и» — как слышится, так и пишется.

— То есть «зиленый» вместо «зеленый»?

— Неплохая идея, — сказал Ньюхен. — Бириговой, раниный, кирамика, диталь — таких слов наберутся сотни. А если мы ограничимся одним географическим регионом, то вообще сойдет за местное произношение.

— Хм-м, — протянул Глашатай, крепко задумавшись. — А знаете, ведь может сработать.

Он снова заглянул в папку.

— Пункт третий. Твид, вы здесь?

Харрис Твид поднял руку, показывая, где он сидит.

— Хорошо, — продолжил Глашатай. — Я понял так, что вы преследовали книгобежца, который поселился По Ту Сторону?

Твид глянул на меня и встал.

— Тип по имени Хоули Ган. По Ту Сторону он важная шишка. Возглавляет «Ган паблишинг» и завел себе собственную политическую партию…

— Да-да, — нетерпеливо сказал Глашатай, — и еще он украл «Карденио». Я знаю. Но вот в чем вопрос — где он сейчас?

— Он вернулся на Ту Сторону, там я его и потерял, — ответил Твид.

— Совет жанров не слишком охотно дает санкции на работу в реальном мире, — медленно проговорил Глашатай. — Слишком уж это рискованно. Мы даже не знаем, из какой книги взялся этот Ган, и поскольку он не сделал пока ничего против нас, думаю, пусть он По Ту Сторону и остается.

— Но Ган реально угрожает нашему миру, — воскликнула я.

Учитывая ультраправую политику Гана, формулировка более чем сдержанная.

— Он уже раз совершил кражу из Великой библиотеки, — продолжала я. — Откуда нам знать, что он не повторит этого? Разве в наши обязанности не входит защита читателей от одержимых текстонавтов…

— Мисс Нонетот, — перебил меня Глашатай, — я понимаю вас, но не собираюсь санкционировать операции на Той Стороне. Увы, но так и должно быть. Он в списке книгобежцев. Мы установили текстуальные сита на всех этажах Библиотеки на случай, если он вознамерится вернуться. По Ту Сторону делайте, что хотите, но здесь будете делать, что вам скажут.

Я мгновенно ощетинилась, но мисс Хэвишем стиснула мою руку, и я промолчала.

— Хорошо, — кивнул Глашатай, снова сверяясь с папкой. — Пункт четвертый. Главное текстораспределительное управление сигнализирует о нескольких попытках вторжения с Той Стороны. Ничего серьезного, но достаточно, чтобы создать небольшое возмущение на фазовой границе между Книгомирьем и Той Стороной. Мисс Хэвишем, это ведь вы докладывали о том, что некая потусторонняя компания проводит какие-то исследования по проникновению в литературу?

Это соответствовало истине. «Голиаф» много лет пытался проникнуть в Книгомирье, но без особого успеха. Им удалось только извлечь вязкий осадок из девяти томов «Мира сыра». Дядя Майкрофт спрятался от них в «Записках о Шерлоке Холмсе».

— Она называлась «Корпорация „Как-ее-там“», — задумчиво ответила Хэвишем.

— «Голиаф» она называлась, — сказала я. — Корпорация «Голиаф».

— «Голиаф». Именно. Я заглядывала туда, когда выручала Путеводитель мисс Нонетот.

— По-вашему, потусторонняя технология продвинулась настолько далеко? — спросил Глашатай.

— Нет. Им еще начать и кончить. Они пытаются запустить управляемый зонд в «Слушателей», но, судя по тому, что я видела, безуспешно.

— Отлично, — ответил Глашатай, — мы понаблюдаем за ними. Еще раз, как они себя называют?

— «Голиаф», — ответила я. Он сделал пометку.

— Пункт пятый. Из заключительной главы «Улисса» украдены все знаки препинания. Около пяти сотен отборных точек, запятых, апострофов и двоеточий. — Он на мгновение умолк. — Верн, не вы ли с этим разбирались?

— Действительно, я, — ответил сквайр, выступая вперед и открывая записную книжку. — Мы засекли кражу два дня назад. Я поговорил с Котом, и он заверил, что никто в книгу не входил, следовательно, остается допустить проникновение в литературную интерпретацию Дублина, а это дает нам несколько тысяч подозреваемых. Мне думается, вор считал, что никто не обратит на это внимания, поскольку большинство читателей так далеко в «Улиссе» не заходят: помните, как была украдена шестьдесят вторая глава «Моби Дика», чего никто не заметил? Но нынешнюю кражу мы обнаружили, хотя, судя по первичным отчетам, читатели сочли отсутствие знаков препинания не катастрофической ошибкой, а печатью великой гениальности, так что у нас образовалась фора по времени.

— А это точно вор? — усомнилась Беатриче. — Вдруг это просто граммазиты?

— Не думаю, — ответил Перкинс, который довел литзоологию почти до уровня науки. — Пунктуазавры очень редки, а сожрать такую прорву знаков препинания — это целое стадо понадобится. К тому же вряд ли они оставили бы последнюю точку. Это, скорее, похоже на издевательство со стороны вора.

— Понятно, — сказал Глашатай. — Так что делать-то будем?

— Единственный рынок краденых знаков препинания находится в Кладезе.

— Беллетрицейский агент там будет светиться, как духовой оркестр на похоронах, — задумчиво проговорил председатель. — Нам нужен кто-то под прикрытием. Добровольцы есть?

— Это как раз для меня, — ответил Вернхэм Дин. — Я пойду. Если, конечно, никто не считает свою кандидатуру более подходящей.

Молчание было ему ответом.

— Похоже, тебе и придется! — радостно воскликнул Глашатай и сделал пометку в папке. — Пункт шестой. Как вы помните, Дэвид и Катриона Бальфур были несколько недель назад убуджумлены. Поскольку от «Похищенного» и «Катрионы» без них мало что осталось, а Роберт Льюис Стивенсон по-прежнему является популярным автором, Совет жанров выдал двум А-генератам четвертого класса лицензию на их замену. Они получат неограниченный доступ к книгам Стивенсона, и я надеюсь, мы все постараемся, чтобы они чувствовали себя уютно.

Агенты зашептались.

— Да, — решительно сказал Глашатай, — я знаю, они никогда не станут в точности такими же, но если повезет, все обойдется. Никто на Той Стороне не заметил, когда заменили Дэвида Копперфильда.

Присутствующие не стали ничего говорить.

— Хорошо. Пункт седьмой. Все знают, что я через две недели ухожу в отставку, и Совету жанров понадобится другой Глашатай. Кандидатуры следует направлять для рассмотрения прямо в Совет.

Он снова помолчал.

— Пункт восьмой. Как вам известно, Главное текстораспределительное управление последние пятьдесят лет работало над усовершенствованием книжной операционной системы…

Агенты застонали. Эта тема явно была болезненной. Ньюхен в целом объяснил мне технологию передачи вымысла, но как именно это работает, я понятия не имела. И, честно говоря, до сих пор не в курсе.

— А вы знаете, что случилось, когда попытались усовершенствовать программу СВИТОК? — подал голос Брэдшоу. — Сбой системы уничтожил всю библиотеку в Александрии — пришлось сжечь ее, чтобы предотвратить распространение вируса!

— С тех пор мы гораздо больше узнали об операционных системах, командор, — примирительно сказал Глашатай. — Хочу вас успокоить: ранние проблемы усовершенствования не остались без внимания. Многие из нас питают сомнения насчет стандартной версии системы КНИГА, в которой записаны все наши любимые произведения, и, я думаю, мы должны радоваться последнему усовершенствованию — КНИГЕ 9.0.

Мы молча слушали его.

— Хорошо. Я мог бы разглагольствовать тут целый день, но, по-моему, лучше передать слово магистру Либрису, который прибыл прямо из Главного текстораспределительного управления. Он сам вам все расскажет. Ксавье, прошу!

Глава 11 Презентация СуперСлова™

Сначала появилась система ТрадУст, которая через десять тысяч лет была усовершенствована путем введения рифмы (для облегчения запоминания) в систему ТрадУстПлюс. На протяжении многих тысячелетий существовала только Повествовательная операционная система, которая дожила и до наших дней. Она распалась надвое около двадцати тысяч лет назад: первая ветвь представляла собой Настеннопись (предшественник РисПлюс 2.3, ГрекАмфора 1.2, МрамоРез 1.4 и позднейшая всеобъемлющая СуперИзоХуд 5.0). Вторая ветвь, Пиктофонная повествовательная система, началась с КлиноПис 2.1 и развилась в группу конкурирующих систем (ВоскоПис, Папирус, ПергамПлюс), которые потом слились во всемирно признанную СВИТОК. Последняя усовершенствовалась восемь раз до версии 3.5, прежде чем ее вытеснила совершенно новая и явно превосходящая ее КНИГА 1. Стабильная, удобная для создания и передачи повествования, компактная, с удобным указателем, КНИГА открыла себе путь около восемнадцати столетий назад.

СЛОВОМАГИСТР Э. КС. ЛИБРИС
Повествовательная операционная система. Ранние годы

Маленький и довольно бледный человечек занял место на кафедре. Он был в белой рубашке с коротким рукавом, которую оттягивал набок набитый ручками нагрудный карман. Все мы снова уселись и с интересом уставились на него. СуперСлово™ уже много сотен лет служило в Кладезе излюбленной темой для пересудов, и всем очень хотелось узнать, верны ли слухи о его технической виртуозности.

— Всем доброго утра, — нервно начал Либрис. — В течение следующих тридцати минут я постараюсь рассказать вам о нашей новейшей операционной системе КНИГА, версия 9, которой мы присвоили кодовое имя СуперСлово™.

Повисла тишина. Агенты переваривали услышанное. Я кожей почувствовала, что это не просто важно, а очень важно. Как подписание мирного договора или что-то в этом роде. Даже Брэдшоу, отнюдь не фанат высоких технологий, подался вперед и с интересом слушал, нахмурив лоб.

Либрис вытащил из папки первый лист с изображением старой книги.

— Итак, — начал он, — когда мы впервые столкнулись с концепцией страницы при разработке КНИГИ 1, то подумали, что достигли потолка вместительности повествования — создали компактную, легкую для чтения модель и при помощи встроенных программ Нумератор и Заголовок получили систему индексирования, намного превосходящую все, что мог предложить СВИТОК. Много лет, — он перевернул лист, показав нам различные варианты книг, появлявшиеся в течение столетий, — мы совершенствовали систему КНИГА. Первым нововведением в версии 1.1 были иллюстрации, в 3.1 — стандартизация правописания, в 4.2 — стабилизация употребления гласных и неправильных глаголов. Сегодня мы используем систему КНИГА 8.3, одну из наиболее стабильных и сложных в истории технологий вымыслопередачи — никогда прежде написанное слово не передавалось в воображение читателя столь быстро и равномерно.

Он на мгновение остановился. Мы все знали, что КНИГА 8.3 превосходна. Если не считать попадающихся иногда опечаток и неровного качества повествования (что не относилось к системным ошибкам), система была действительно хороша.

— Сборка книг в подвальных этажах, хотя и требует времени, идет хорошо, пусть и несколько хаотично.

Агенты одобрительно зашептались: внизу, понятное дело, никому особенно не нравилось.

— Но, — говорил Либрис, — бесконечная переработка старых идей больше не может удерживать внимание читателя. Маркетинговые исследования Совета жанров показывают, что читателям надоедает схожесть сюжетных линий.

— По-моему, такое и прежде бывало, — вклинился Глашатай, но быстренько спохватился, извинился за то, что перебил выступающего, и позволил Либрису продолжать.

— Для того чтобы понять проблему, — развивал свою мысль словомагистр, — нам нужно обратиться к истории. Когда восемнадцать столетий назад мы впервые ввели систему КНИГА, то разработали ее прежде всего для записи реальных событий. Мы никогда и не думали, что появится такой спрос на беллетристику. В десятом веке выдуманные истории встречались так редко, что нам хватило сюжетов на целую тысячу лет. В семнадцатом столетии количество сюжетов снизилось до шестисот, но по-прежнему не подавало поводов для беспокойства. Затем произошло событие, которое исчерпало возможности операционной системы.

— Появилась массовая грамотность, — вставила мисс Хэвишем.

— Именно, — подхватил Либрис — Спрос на литературу в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях вырос экспоненциально. За десять лет до публикации «Памелы» в тысяча семьсот сороковом у нас хватало новых идей, чтобы продержаться еще несколько сотен лет. Но ко времени Диккенса почти все идеи оказались использованы не по разу. Начиная с тринадцатого столетия мы время от времени прибегали к подобной практике, стремясь отсрочить неизбежное. Однако к тысяча восемьсот восемьдесят четвертому году, несмотря на все наши старания, запас оригинальных историй полностью истощился.

Агенты беллетриции зашептались.

— «Плоский мир», — выдал Брэдшоу после короткого размышления. — Это была последняя оригинальная идея, да?

— Именно так. Остатки поглотило движение научной фантастики в пятидесятых годах двадцатого века, но последние чистые идеи закончились в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом. Мы ожидали худшего — полного растворения Книгомирья и массового оттока читателей. И все же этого не произошло. Вопреки всем ожиданиям, повторяемые истории работали!

— А разве не так происходит при их изложении? — спросила Хэвишем своим непререкаемым тоном. — Пермутации рассказа беспредельны!

— Пределы эти огромны, но не бесконечны, мисс Хэвишем. Я пытаюсь донести до вас, что, когда все пермутации окажутся исчерпаны, нам окажется некуда двигаться. В двадцатом столетии книги писались и печатались в огромном объеме. Даже появление потусторонних вирусов Тормоз 1.3 и Стоп-писатель 2.4 не смогли остановить авторов. По Ту Сторону появились законы об авторском праве: авторы начали писать одинаковые книги! По моим прикидкам, нам остается год — в лучшем случае восемнадцать месяцев — до того, как литература иссякнет.

Либрис умолк, чтобы дошло до всех.

— Вот потому нам пришлось снова сесть за чертежную доску и пересмотреть всю ситуацию.

Он достал новый лист, и раздались ахи и охи. На чертеже была представлена тридцатидвухсюжетная система.

— Как вы знаете, — продолжал словомагистр, — любая Книжная операционная система построена на восьмисюжетной основе, унаследованной еще от системы ТрадУст. Мы обычно говорим: «Никому не понадобится более восьми сюжетов».

— Девяти, если учесть «взросление», — пискнула Беатриче.

— Разве это не «путешествие и приключение»? — возразил Твид.

— А что тогда «Макбет»? — спросил Бенедикт.

— Это сюжет «жестокое соперничество/месть», дорогуша, — просветила его Хэвишем.

— Мне казалось, что это скорее «соблазн», — задумчиво проговорила Беатриче, которая по возможности всегда и все делала в пику Бенедикту.

— Прошу вас! — воскликнул Глашатай. — Мы весь день можем об этом спорить! Дайте Либрису закончить, а потом, пожалуйста, ругайтесь на здоровье!

Агенты замолчали. Я поняла, что этот спор у них вечен.

— Итак, единственным путем для поступательного развития, — продолжил словомагистр, — является полная перестройка операционной системы. В результате перехода на тридцатидвухсюжетную базу появится куда больше идей, чем мы в силах применить. Книгомирье не знало такого прорыва со дня изобретения наборного шрифта!

— Я всегда была сторонницей новых технологий, мистер Либрис, — искренне сказала леди Кэвендиш, — но разве популярность книг не является объективным показателем работы системы?

— Это зависит от того смысла, который вы вкладываете в понятие «популярность». Только тридцать процентов потусторонников читают книги регулярно, а при помощи СуперСлова™ мы намерены радикально изменить эту ситуацию. Но я забежал вперед. Обилие новых идей лишь половина дела. Позвольте мне рассказать, какие еще преимущества дает новая система.

Он достал следующий лист. На сей раз заголовок гласил: «Улучшенные характеристики».

— Во-первых, СуперСлово™ полностью совместима со всей существующей прозой, драматургией и поэзией. Более того, книги, написанные при помощи этой системы, будут снабжены всевозможными бонусами.

— Интересно, — медленно произнес Брэдшоу, — как вы намерены улучшить книгу?

— Позвольте привести пример, — с энтузиазмом сказал Либрис. — В книгах, которые известны сейчас, диалог надо приписывать конкретным персонажам, поскольку иначе читатель не поймет, кто что сказал. При описании разговора многих людей задача многократно усложняется: очень легко увязнуть в «сказал Джордж», «ответил Майкл», «добавил Пол» и так далее. С помощью Улучшенных Речевых Характеристик™ СуперСлова™ читатель без труда поймет, кто говорит, будучи при этом избавлен от утомительных речевых указателей. К тому же к СуперСлову™ будет прилагаться СиноПлюс™, который предоставит читателю сжатый конспект на случай, если тот запутается или оставит книгу на несколько месяцев, не дочитав. Есть и другие опции — БыстроЧит™, СветоТекст™ и три музыкальные дорожки.

— А как читатель сумеет задействовать эти функции? — поинтересовалась леди Кэвендиш.

— Сразу же за фронтисписом будут находиться три страницы для выбора опций.

— Срабатывающие от прикосновения? — уточнила я.

— Нет, — восторженно отозвался Либрис, — от прочтения! Слова знают, когда их читают. На этих страницах также можно будет выбрать СловоВерт™, который приспосабливает словарь к читателю: никаких заумных слов или, если вы как раз любите заумные слова, повышение словарной заковыристости.

Воцарилось молчание. Все переваривали сказанное.

— Но, возвращаясь к вашему замечанию, леди Кэвендиш, могу сказать следующее: многие не читают именно потому, что чтение им кажется скучным и медленным. На сегодняшний день максимальная скорость вымыслопередачи составляет около шести слов в секунду. При помощи СуперСлова™ мы сможем увеличить скорость ввода в четыре раза, и это очень понравится современному читателю.

— А теперь карты на стол, Либрис, — громко сказал Брэдшоу. — Технология — это прекрасно, но если она не является абсолютно правильной, то может обернуться величайшим провалом.

— Вам и прежняя навигационная система не нравилась, командор, — ответил Либрис, — но никогда книжная навигация не была проще!

Они уставились друг на друга, пока тишину не разорвало громкое рыганье. Это был Фальстаф.

— В свое время, — произнес он, с большим усилием вставая на ноги, — я повидал немало и хорошего, и дурного. Я был свидетелем Великого чередования гласных и с теплотой в душе вспоминаю славные деньки, когда каламбуры, толстяки и чужестранцы были смешнее всего. Я видел возвышение романа и падение эпической поэмы, я помню те времена, когда на шесть пенсов можно было упиться до белой горячки, обожраться до смерти, и при этом в кармане оставалась еще мелочь на шлюх. Я помню времена, когда можно было отдать концы от воды и ожить от хмельного, я помню…

— Вы к чему это ведете? — с опаской спросил Либрис.

— А! — ответил Фальстаф, пытаясь припомнить, что он хотел сказать. — О да. Я видел это хваленое усовершенствование — четвертую версию в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году. «Навеки изменит наше чтение» — так говорил Совет жанров. И что получили? Великий Абзац. Почти все произведения Еврипида, Эсхила и Софокла исчезли с концами, и мы создали граммазитов.

— Не доказано, что именно четвертая версия привела к появлению граммазитов, сэр Джон…

— Да ладно, Либрис, у вас что, мозги усохли? Я же был там. Я видел. Я — знаю.

Либрис воздел руки.

— Я пришел сюда не спорить, сэр Джон. Я просто излагаю факты. В любом случае граммазиты несовместимы с СуперСловом™. Текст будет запечатан — им просто нечего станет есть.

— Ну, надейтесь-надейтесь, сэр.

— Мы это знаем, — твердо ответил Либрис и добавил уже медленнее: — Послушайте, КНИГА 4 действительно была большой ошибкой, и мы откровенно в этом признаемся, именно потому мы так долго разрабатывали и жестко тестировали СуперСлово™. Она не ради рекламы называется высшечитабельной. — Он на мгновение умолк. — Она неизбежна, леди и джентльмены, — так что привыкайте.

Он ожидал очередных нападок со стороны Фальстафа, но старый приятель короля Хэла[37] сел и печально покачал головой. Больше никто ничего не сказал.

Либрис отступил на шаг и посмотрел на Глашатая, который позвонил в колокольчик.

— Ну-с, спасибо, что выслушали словомагистра Либриса, и я, со своей стороны, хотел бы поблагодарить его за то, что он пришел к нам и обо всем рассказал.

Он начал аплодировать, и мы присоединились — за заметным исключением Фальстафа и Брэдшоу.

— Презентационные буклеты вскоре доставят, — сказал Глашатай. — Через десять минут получите личные задания. И помните: осторожность и еще раз осторожность. Все. Заседание закрыто.

И он снова позвонил в колокольчик.


Либрис спустился с кафедры и затерялся в толпе прежде, чем Брэдшоу успел его еще о чем-нибудь спросить. Мисс Хэвишем положила руку командору на плечо. Брэдшоу был единственным мужчиной, к которому мисс Хэвишем питала хоть какие-то дружеские чувства. Наверное, это было следствием долгого сотрудничества по работе.

— Я уже слишком стар для таких игр, малышка, — прошептал он.

— Я тоже, Траффорд. Но кто будет учить молодежь?

Она кивнула в мою сторону. Меня уже десять лет как не относили к категории молодежи.

— Устал я, Эстелла, — грустно сказал Брэдшоу. — Хватит с меня новых технологий. Я возвращаюсь в свою книгу. По крайней мере, не придется терпеть всю эту чушь в «Брэдшоу из Конго». Прощай, старушка.

— До свидания, командор. Кланяйтесь от меня миссис Брэдшоу.

— Спасибо. А вам, мисс… простите, напомните мне ваше имя?

— Четверг Нонетот.

— Да, конечно. Ну что же, удачи вам.

Он улыбнулся, приподнял шлем и удалился.

— Старый добрый Брэдшоу, — усмехнулась мисс Хэвишем. — Начиная с тридцать восьмого года он уходил на покой раз десять. Думаю, мы его увидим на следующей неделе.

— А! — воскликнул, подходя к нам Глашатай. — Хэвишем и Нонетот! — Он сверился со своими заметками. — Вы ведь не пытались поставить рекорд скорости По Ту Сторону или в ином мире?

— Я?! — возмутилась Хэвишем. — Конечно нет!

— Ладно, — пробормотал Глашатай, ни на йоту ей не поверив. — Совет жанров извещает, что любой агент беллетриции, злоупотребляющий своими привилегиями, будет подвергнут суровому наказанию.

— Насколько суровому?

— Очень суровому.

— Не посмеют, — отмахнулась Хэвишем. — Так что вы там для нас припасли?

— Вы председательствуете на разбирательстве по поводу напряженности в «Грозовом перевале».

— Я уже отсидела свои шесть разбирательств. Теперь очередь Фальстафа, — возразила Хэвишем.

— А вот это неправда, — ответил Глашатай. — У вас только третье разбирательство. Менять адвокатов каждую неделю не лучший способ уладить дело. Все должны отработать свое, мисс Хэвишем. Даже вы.

— Ладно, — вздохнула она.

— Вот и хорошо. И лучше не затягивайте!

И Глашатай быстренько ретировался, прежде чем мисс Хэвишем успела ответить. Она несколько мгновений стояла молча, словно вулкан, который думает, взорваться ему или нет. Потом сверкнула глазами на меня.

— Ухмыляемся? — рявкнула она.

— Никак нет, мисс Хэвишем, — ответила я, старательно пряча веселье по поводу того, что персонаж вроде нее станет консультировать кого бы то ни было по какому-либо вопросу — особенно по части ярости.

— Пожалуйста, объясни, что тебе показалось таким забавным, — наступала на меня она. — Мне очень интересно!

— Я улыбнулась от удивления, — сказала я.

— Да? — не поверила она. — Что ж, прежде чем ты придешь к ошибочному выводу, будто меня хоть в малейшей степени волнуют чувства кучки напыщенных идиотов, заруби себе на носу: мне просто приказали сделать эту работу, все равно как если бы меня призвали на службу в Защиту Хитклифа. По мне, лучше б он сдох, но приказ есть приказ. Принеси мне чаю, и встретимся у меня за столом.


Споры по поводу усовершенствования СуперСлова™ не утихали долго. Я улавливала обрывки разговоров, в которых оценка варьировалась по всей шкале от полного неприятия до горячего одобрения. Это не играло роли: беллетриция — единственное полицейское агентство, которое не имеет никакого веса в политике. Все решали высшие силы в Совете жанров. Прямо как в ТИПА. У стола с закусками я наткнулась на Вернхэма Дина.

— Ну, — спросил Дин, накладывая себе пирожных, — что думаете?

— Брэдшоу и Фальстаф немного выбиты из колеи.

— Осторожность — преимущество, которое порой недооценивают, — взвешенно заметил он. — А какого мнения Хэвишем?

— Точно не знаю.

— Верн! — окликнула Беатриче, подходя к нам вместе с леди Кэвендиш. — Итак, какой сюжет в «Винни Пухе»?

— «Триумф неудачника»? — предположил мой собеседник.

— Я же тебе говорила! — повернулась Беатриче к Кэвендиш. — Медвежонок с опилками в голове побеждает превратности судьбы! Ну, убедилась?

— Нет, — ответила та. — Это исключительно «путешествие и приключение».

— Да у тебя все «путешествие и приключение»!

— Именно.

Они продолжали пикироваться, а я взяла чашку и блюдце.

— Вы еще не знакомы с миссис Брэдшоу? — спросил Дин.

Я сказала, что нет.

— Когда познакомитесь, не смейтесь и не хихикайте.

— Почему?

— Увидите.

Я налила чаю для мисс Хэвишем, не забыв добавить молока. Дин съел канапе и спросил:

— Как вы поживали эти дни? На момент нашей последней встречи у вас дома были неприятности.

— Я сейчас живу в Кладезе, — сообщила я, — благодаря Программе по обмену персонажами.

— Правда? — удивился он. — Забавно. Как идет последний роман Фаркитт?

— Думаю, неплохо, — ответила я, помня об испытываемой Верном неловкости по поводу его роли картонного злодея. — Рабочее название — «Бесстыдная любовь».

— Вполне в духе Фаркитт, — вздохнул Дин. — И там наверняка будет кто-нибудь вроде меня — как обычно. И деревенская служанка, которую изнасиловал кто-то вроде меня, а потом жестоко вышвырнул, чтобы она родила в лачуге и отомстила десять глав спустя.

— Ну, я не знаю…

— Это несправедливо, — продолжал он, мрачнея. — Почему я при каждом прочтении должен всегда спиваться и скатываться до ничтожества и умирать в одиночестве за одиннадцать страниц до конца?

— Потому что вы — отрицательный персонаж, а они в романах Фаркитт всегда должны получать заслуженное возмездие.

— Все равно нечестно. — Он нахмурился. — Я тысячи раз обращался в отдел внутренней регулировки сюжета, но они мне все время отказывают. Вы не замолвите словечко мисс Хэвишем? Говорят, она входит в подкомитет регулировки сюжета при Совете жанров.

— А это будет корректно? — усомнилась я. — В смысле, обращаться к ней через меня? Может, лучше по обычным каналам?

— Ход конечно сомнительный, — ответил он, — но я хочу испробовать все. Поговорите с ней, ладно?

Я обещала попытаться, но про себя решила, что вряд ли стану это делать. В беллетриции Дин был весьма приятным человеком, но в «Сквайре из Хай-Поттерньюс» представал сущим чудовищем, и одинокая смерть в нищете и пьянстве являлась для него самым правильным концом — в рамках повествования, конечно же.


Я передала чай мисс Хэвишем, которая резко прервала беседу с Перкинсом, как только я подошла. Наставница скорчила мне рожицу и исчезла. Я отправилась за ней на второй этаж Великой библиотеки, где и обнаружила ее в секторе Бронте, уже с экземпляром «Грозового перевала» в руках. Мне подумалось, что, возможно, она и правда неравнодушна к Хитклифу: скорее всего, страстно жаждет узреть его в трясине под Пенистон-Крейг.

— А ты, кстати, не встречала трех ведьм? — спросила она.

— Да, — ответила я. — Они мне сказали…

— Пропускай мимо ушей все, что они тебе скажут. Вспомни о неприятностях, в которые они вовлекли Макбета.

— Но они сказали…

— Слушать не хочу. Чепуха и шарлатанство. Они просто смутьянки и ничего больше. Понятно?

— Конечно.

— Никогда не говори «конечно»! Это слишком по-плебейски! Чем тебя не устраивает: «Да, мисс Хэвишем»?

— Да, мисс Хэвишем.

— Ну вот, уже лучше. Идем, нам надо в Бронте!

И мы вчитались в «Грозовой перевал».

Глава 12 Грозовой перевал

«Грозовой перевал» — единственный роман, написанный Эмили Бронте. Одни называют его великолепным произведением, а другие — вопиющим безобразием. Остается только догадываться, что еще могло бы выйти из-под ее пера, проживи она дольше. Судя по сильному и пылкому характеру Эмили, ей было под силу создать еще несколько подобных романов. Но какие бы чувства ни возбуждал роман в душах читателей, как бы они ни сожалели о неподходящих друг другу любовниках, ни злились на капризный характер Кэтрин или даже на тупость жертв Хитклифа, которые ведут себя как робкие овечки, одно можно сказать точно: описание пустынного и продуваемого ветрами пейзажа отражает разрушительную страсть двух центральных персонажей просто великолепно. Можно сказать, непревзойденно.

МИЛЬОН ДЕ РОЗ
«Грозовой перевал»: шедевр или напыщенная дрянь?

Когда мы прибыли на место, шел снег, и сбиваемые ветром снежные хлопья напоминали большое облако пугливых зимних мотыльков. Дом оказался куда меньше, чем мне представлялось, а ветхость его бросалась в глаза даже под мягким покровом снега. Ставни висели криво, изнутри пробивался слабый свет. Было ясно, что мы посещаем дом не в славные времена мистера Эрншо, но в период владения Хитклифа, чья варварская хватка отражалась в угрюмом и бесприютном виде жилища, к которому мы приближались.

Под нашими ногами скрипел свежий снег. Мы подошли к передней двери и постучали по изъеденному временем дереву. После очень долгой паузы нам открыл жилистый мужик, смерил нас недовольным взглядом, но затем на его усталом лице отразилось узнавание, и он тотчас же возбужденно зачастил:

— Куда как достойно — слоняться в полях за полночь с богомерзким чертовым цыганом Хитклифом! Они думают, я слеп. Но я не слеп! Ни чуточки! Я видел, как молодой Линтон пришел и ушел, и видел, как ты — ты, подлая, шкодливая ведьма! — прошмыгнула в дом, едва заслышала на дороге стук копыт хозяйского коня![38]

— А ну, кончай! — рявкнула мисс Хэвишем, не знакомая с таким понятием, как терпение. — Впускай нас, Джозеф, иначе твой зад познакомится с моим ботинком!

Слуга что-то проворчал, но дверь открыл. Мы вошли внутрь в облаке ворвавшихся следом снежинок и потопали ногами по коврику у порога, а Джозеф запер за нами дверь.

— Что он там бормочет? — спросила я, слушая, как ворчит себе под нос старик.

— Понятия не имею, — ответила мисс Хэвишем, стряхивая снег с поблекшей подвенечной фаты. — Да и никто не знает. Идем, познакомишься с остальными. Раз уж разбираем дело о взаимной ненависти, надо, чтобы все главные персонажи присутствовали.

Прихожей или коридоров тут не водилось. Передняя дверь открывалась сразу в большую гостиную, где у очага собрались шестеро. Один из мужчин вежливо кивнул в знак приветствия. Как я позднее узнала, это был Эдгар Линтон, супруг Кэтрин Эрншо, которая сидела рядом с ним на деревянной скамье с высокой спинкой и задумчиво смотрела на огонь. Дальше развалился неопрятного вида человек, не то сонный, не то пьяный, или, вполне вероятно, и то и другое сразу. Они явно ждали нас и так же явно не испытывали энтузиазма по поводу заседания, со всей очевидностью не представлявшего для них первостепенного интереса.

— Добрый вечер всем, — произнесла мисс Хэвишем. — Хочу поблагодарить вас за то, что вы все пришли на заседание беллетриции по урегулированию взаимной ненависти.

Она говорила почти дружелюбно. Это настолько выбивалось из характера моей наставницы, что я с интересом прикидывала, на сколько ее хватит.

— Это мисс Нонетот, на сегодняшней встрече она будет наблюдателем, — представила она меня. — А теперь давайте возьмемся за руки и образуем круг доверия, дабы включить ее в группу. Где Хитклиф?

— Понятия не имею, где носит этого мерзавца! — сердито заявил Линтон. — Да хоть бы в болоте утонул, дьявол его забери, — самое время!

— О! — воскликнула Кэтрин, отнимая руку у Эдгара. — Почему вы так ненавидите его? Его, который любил меня так, как вам и не снилось?

— Ну-ну, — примирительным тоном перебила ее Хэвишем. — Помните, что мы говорили прошлый раз по поводу ругани? Эдгар, думаю, вам следует извиниться перед Кэтрин за то, что вы обозвали Хитклифа мерзавцем, а вы, Кэтрин, на прошлой неделе обещали не говорить в присутствии своего мужа о том, как сильно вы любили Хитклифа.

Они оба неохотно извинились друг перед другом.

— Хитклиф может прийти в любой момент, — сказала служанка, которую я определила как Нелли Дин. — Его агент передал мне, что у них сейчас рекламная акция. Может, начнем без него?

Мисс Хэвишем глянула на часы.

— Думаю, вводную часть можно опустить, — ответила она, явно желая поскорее покончить с делом и вернуться домой. — Давайте представимся мисс Нонетот и одновременно сформулируем свои чувства. Эдгар, начнете?

— Я? Да, конечно. Меня зовут Эдгар Линтон, я настоящий владелец мызы «Скворцы». Я ненавижу и презираю Хитклифа, потому что, несмотря на все мои усилия, Кэтрин до сих пор его любит.

— Мое имя Хиндли Эрншо, — невнятно пробормотал пьяный, — я старший сын старика Эрншо. Я ненавижу и презираю Хитклифа потому, что мой отец предпочел Хитклифа мне, а еще потому, что этот мерзавец обманом лишил меня моих природных прав.

— Хорошо, Хиндли, — сказала мисс Хэвишем, — пока ни одного нецензурного слова. Мы делаем успехи. Кто дальше?

— Я Гэртон Эрншо, — произнес мрачный молодой человек, глядя в стол. Это собрание, очевидно, раздражало его больше всех. — Я сын Хиндли и Фрэнсис. Я ненавижу и презираю Хитклифа за то, что он обращается со мной немногим лучше, чем с собакой, а ведь я ему ничего не сделал. Он унижает меня потому, что мой отец обращался с ним как со слугой.

— Я Изабелла, сестра Эдгара, — сказала приятной внешности женщина. — Я ненавижу и презираю Хитклифа потому, что он лгал мне, оскорблял меня, бил и пытался извести. Затем, после моей смерти, он выкрал нашего сына и использовал его для того, чтобы захватить наследство Линтонов.

— Эту прямо распирает от злости, — прошептала мне мисс Хэвишем. — Видишь? Дело начинает вырисовываться.

— Они все терпеть не могут Хитклифа, — прошептала я в ответ.

— Неужели это так очевидно? — удивилась моя наставница, несколько обескураженная тем, что ее примирительные попытки оказались не столь плодотворны, как она надеялась.

— Я Кэтрин Линтон, дочь Эдгара и Кэтрин, — представилась самоуверенная и упрямая молодая девушка лет шестнадцати. — Я ненавижу и презираю Хитклифа потому, что он не отпустил меня к умирающему отцу и продержал под замком пять дней, чтобы заставить меня выйти за Линтона только ради получения «Скворцов», имения настоящих Линтонов.

— Я Линтон, сын Хитклифа и Изабеллы, — кашляя в платок, подал голос очень болезненного вида юноша. — Я ненавижу и презираю Хитклифа потому, что он лишил меня возможности быть счастливым и уморил, держа под замком и сделав пешкой в своей игре ради того, чтобы всем отомстить.

— Вот-вот, — прошептала Кэтрин Линтон.

— Я Кэтрин Эрншо, — произнесла последняя из присутствующих дам, с отвращением обводя взглядом остальных, — и я люблю Хитклифа больше жизни!

Раздался всеобщий стон, некоторые печально закачали головой, и младшая Кэтрин демонстративно сунула два пальца в рот.

— Никто из вас не знал его так, как я, и если бы вы относились к нему с лаской вместо ненависти, всего бы этого не произошло!

— Лживая шлюха! — вскричал Хиндли, вскакивая на ноги. — Не выскочи ты за Эдгара ради положения и денег, у Хитклифа не поехала бы крыша! Нет, ты сама все это на свою голову навлекла, самовлюбленная дрянь!

Все зааплодировали, несмотря на попытки Хэвишем навести порядок.

— Он настоящий мужчина! — продолжала Кэтрин под улюлюканье прочих. — Он байронический герой, который выше морали и общественных законов! Моя любовь к Хитклифу крепче вечных скал! Слушайте, вы! Хитклиф — это я! Он всегда, всегда в моем сердце. Не как любовь — он больше, чем моя любовь к себе самой. Он — моя суть!

Изабелла стукнула по столу и сердито погрозила Кэтрин пальчиком.

— Настоящий мужчина любил бы ту, на ком женился, и заботился бы о ней! — крикнула она. — Он не стал бы бросать в нее мясницкий нож и не осыпал бы бранью всех вокруг в бесконечном своем стремлении отомстить за то, что двадцать лет назад к нему отнеслись неуважительно! Что с того, что Хиндли обращался с ним плохо? Добрый христианин давно простил бы и научился бы жить в мире со всеми!

— Ах! — воскликнула младшая Кэтрин, также вскакивая с места и перекрывая вал обвинений и всплеск дотоле сдерживаемых чувств. — Вот в чем суть дела! Хитклиф настолько далек от христианина, насколько это возможно! Это дьявол в человеческом обличье, который стремится разрушать все вокруг себя!

— Я согласен с Кэтрин, — вяло протянул Линтон. — Этот человек порочен и испорчен, он прогнил насквозь!

— А ну выйдем поговорим! — вскричала старшая Кэтрин, размахивая кулаком.

— Хочешь, чтобы он простудился и умер? — строптиво ответила младшая Кэтрин, гневно глядя на мать, умершую при ее рождении. — Эта идиотская неразбериха — в первую очередь результат твоего высокомерия и испорченности! Если ты любила его так, как говоришь, то почему не вышла за него замуж?

— МОЖЕТ, МЫ ВСЕ ЖЕ БУДЕМ СОБЛЮДАТЬ ПОРЯДОК? — прокричала мисс Хэвишем так громко, что все аж подпрыгнули.

Спорщики расселись по местам с несколько сконфуженным видом, ворча себе под нос.

— Спасибо. Итак, вопли делу не помогут, и если мы нацелены хоть немного снизить накал страстей в «Грозовом перевале», давайте вести себя как цивилизованные люди и обсуждать наши чувства благоразумно.

— Ну-ну, — послышался голос из темноты.

Все замолчали и повернулись к новоприбывшему, который вышел на свет вместе с двумя телохранителями и еще кем-то, судя по виду агентом. Новоприбывший был смугл, черноволос и очень красив. До этого я никак не могла взять в толк, почему персонажи «Грозового перевала» ведут себя порой столь иррационально, но, узрев воочию эту сногсшибательную красоту, эти пронзительные черные глаза, я поняла, в чем дело. Хитклиф обладал почти электризующей харизмой: он мог очаровать даже кобру и заставить ее завязаться узлом.

— Хитклиф! — вскричала Кэтрин, бросаясь к нему и крепко обнимая. — О Хитклиф, дорогой мой, как мне тебя не хватало!

— Ха! — воскликнул Эдгар, взмахнув тростью так, что она свистнула в воздухе. — Немедленно отпусти мою жену, или, Богом клянусь, я…

— Что — ты? — насмешливо спросил Хитклиф. — Ты, хлыщ бесхребетный! У моего пса в члене больше твердости, чем у тебя во всем теле! А ты, слабак Линтон, ты что там говорил насчет моей порочности и испорченности?

— Ничего, — тихо ответил Линтон.

— Мистер Хитклиф, — сурово сказала мисс Хэвишем, — мало того, что вы опоздали на заседание, вы еще и задираете ваших соперсонажей.

— Да пошли они к черту, ваши заседания, мисс Хэвишем, — огрызнулся он. — Кто звезда этого романа? Я. Кого жаждут прочесть читатели, когда берут эту книгу? Меня. Кто получил Букверовскую премию в номинации «Самый волнительный романтический мужской персонаж» семьдесят семь раз подряд? Я. Без меня «Перевал» остался бы нудной и затянутой провинциальной халтурой. Я звезда этого романа и потому буду делать, что захочу, сударыня, и можете передать это Глашатаю, всему Совету и всем важным шишкам, какие только вам попадутся!

Он выудил из нагрудного кармана свою глянцевую фотографию с автографом и, подмигнув, протянул мне. Как ни странно, я действительно узнала его. Он с большим успехом снимался в Голливуде под именем Сам Ецц-Мачо, что, видимо, и объясняло, откуда у него деньги. На свои гонорары он мог трижды купить и «Скворцов», и «Перевал».

— Совет жанров постановил, что вы должны присутствовать, Хитклиф, — холодно ответила Хэвишем. — Если мы хотим, чтобы книга выжила, нам следует удерживать под контролем эмоции внутри ее. Роман и так сейчас в три раза более жесток, чем когда впервые вышел из-под пера, и если пустить дело на самотек, то вскоре тут волной пойдут убийства и драки. Помните, что случилось с некогда изящной комедией манер «Тит Андроник»? Нынче это самая тупая, самая кровавая и человеконенавистническая пьеса Шекспира. Вот и с «Перевалом» случится то же самое, если вы не сумеете справиться со своей злобой и обидами!

— Я не хочу, чтобы меня в это втягивали! — простонал Линтон.

— Ох, как храбро сказано! — насмешливо отозвался Хитклиф. — Очень храбро. — Он наклонился к мисс Хэвишем, явно не намеренной отступать. — Позвольте мне кое-что сказать вам и вашей группе. «Грозовой перевал» вместе со всеми его обитателями может катиться к черту. Он сыграл свою роль, научил меня тонкому искусству коварства и отмщения, но я перерос и эту книгу, и всех вас. Меня ждут романы получше, которые знают, как правильно служить обрамлением такому глубокому персонажу, как я!

Все ахнули, когда до них дошла суть дела. Без Хитклифа книги не будет, а значит, и всех их тоже.

— Вы не сможете попасть в «День рождения Крохи» без разрешения Совета, — прорычала мисс Хэвишем. — Попробуйте только уйти из «Перевала», и вы пожалеете, что вообще были написаны!

Хитклиф рассмеялся.

— Чушь! Совету не хватает персонажей вроде меня. Оставлять меня в классике, где меня читают только скучающие английские студенты, — значит впустую расходовать способности одного из лучших романтических персонажей, когда-либо написанных. Попомните мои слова, Совет сделает все, чтобы привлечь побольше читателей. Он не станет возражать против моего перевода, и никто другой тоже, уж будьте покойны!

— Но как же мы? — взвыл Линтон, давясь кашлем и рыданиями. — От нас один текст останется!

— А вы большего и не достойны! — прорычал Хитклиф. — И я постою на берегу Текстового моря и порадуюсь вашим последним воплям, когда волны сомкнутся над вашими головами!

— А я? — спросила Кэтрин.

— Ты пойдешь со мной, — улыбнулся, смягчаясь, Хитклиф. — Мы поселимся в современном романе, без всех этих викторианских условностей. Думаю, мы осядем в каком-нибудь шпионском триллере и заведем вислоухого боксера…

Раздался глухой взрыв, и дверь вылетела, осыпав нас всех щепками и пылью. Хэвишем немедленно сшибла Хитклифа на пол и прикрыла собой, выкрикнув:

— Все в укрытие!

Сквозь дым через порог в комнату ворвался человек в маске, поливая все вокруг из автомата. Хэвишем ответила выстрелами из «дерринджера». Ее пуля попала в цель, и незнакомец упал. Один из телохранителей Хитклифа получил очередь в грудь и шею от нападавшего, но второй вскинул свой автомат и открыл огонь, когда в дом ворвались остальные убийцы. Линтон тут же обмяк в обмороке, за ним Изабелла и Эдгар. По крайней мере, они хоть орать перестали. Я выхватила свой пистолет и принялась стрелять вместе с телохранителем и Хэвишем по очередной ворвавшейся в дверь фигуре в маске. Мы завалили налетчика, но одна из его пуль пришлась второму телохранителю в голову, и тот рухнул на каменные плиты. Я подползла к Хэвишем и тоже упала поперек Хитклифа, который дрожащим голосом скулил:

— Помогите! Не дайте им убить меня! Я не хочу умирать!

— Заткнись! — рявкнула Хэвишем, и герой тут же затих.

Его агент прикрывал голову портфелем, а остальные спрятались под дубовый стол. Возникла пауза.

— Что происходит? — прошептала я.

— Нападение кэтринистов, — также шепотом ответила Хэвишем, перезаряжая пистолет во внезапной тишине. — Видать, сочувствие к младшей Кэтрин и ненависть к Хитклифу распространились в Книгомирье слишком широко. Обычно заявлялся какой-нибудь одиночка с ружьем. Никогда прежде не видела такой хорошо скоординированной атаки. Я собираюсь прыгать вместе с Хитклифом. Вернусь сразу же.

Она прошептала несколько слов, но ничего не случилось. Она повторила текст громче, но с тем же успехом.

— Черт их всех побери! — прошептала моя наставница, вытаскивая из складок подвенечного платья мобильный комментофон. — Они наверняка использовали текстуальное сито!

— Что такое текстуальное сито?

— Не знаю. Этого никто до конца так и не знает. — Она посмотрела на комментофон и в отчаянии встряхнула его. — Черт! Сигнала нет. Где ближайший комментофон?

— На кухне, — ответила Нелли Дин, — рядом с хлебницей.

— Нам надо связаться с Глашатаем. Четверг, я хочу, чтобы ты пробралась на кухню…

Не успела она договорить, как на дом обрушился град пуль, разнося окна и ставни. Занавески плясали в воздухе под выстрелами, рвавшими их в клочья, со стен летела штукатурка. Мы пригнулись, Кэтрин завизжала, Линтон очнулся, чтобы снова хлопнуться в обморок, Хиндли глотнул из фляги, а Хитклиф снова затрясся от ужаса под нами. Минут через десять пальба прекратилась. В воздухе лениво плавала пыль, все мы были с головы до ног в штукатурке, осколках стекла и щепках.

— Хэвишем! — раздался снаружи голос из громкоговорителя. — Мы не причиним вам вреда! Просто выдайте Хитклифа, и мы оставим вас в покое!

— Нет! — вскричала старшая Кэтрин, которая подползла к нам и попыталась обхватить голову Хитклифа руками. — Хитклиф, не бросай меня!

— Я и не собирался, — придушенным голосом ответил он, лежа носом в обломках, придавленный нами с Хэвишем. — Хэвишем, я надеюсь, вы помните ваш приказ.

— Отдайте нам Хитклифа, и мы отпустим и вас, и вашего стажера! — снова проревел мегафон. — Не стойте у нас на дороге, иначе уничтожим обеих!

— Они что, серьезно? — спросила я.

— Да, — мрачно ответила Хэвишем. — Группа кэтринистов пыталась в прошлом году похитить мадам Бовари, чтобы заставить Совет выдать Хитклифа.

— И?

— Оставшийся в живых был разобран на текст, — ответила Хэвишем, — но это не остановило фанатиков. Как думаешь, доберешься до комментофона?

— Конечно… то есть да, мисс Хэвишем.

Я поползла на кухню.

— Даю вам две минуты, — снова проговорил голос из мегафона. — Потом мы войдем.

— У меня есть другое предложение! — крикнула Хэвишем.

Повисло молчание.

— Какое? — спросил мегафон.

— Уходите, и я вас помилую, когда накрою.

— Думаю, — ответил мегафон, — я предпочту свой план. У вас одна минута сорок пять секунд.

Я доползла до двери кухни, такой же разгромленной, как и гостиная. По полу были рассыпаны мука и бобы из разбитых банок, в окна летели снежные хлопья. Я отыскала изрешеченный пулями комментофон, выругалась и быстро поползла назад в гостиную. Добравшись туда, я поймала взгляд Хэвишем и отрицательно покачала головой. Она знаком велела мне разведать обстановку позади дома, что я и сделала, забившись в темный чулан и выглянув наружу. На снегу топтались двое с оружием наготове. Я бросилась назад, к Хэвишем.

— И как?

— Двое.

— И не меньше троих спереди, — добавила она. — Готова выслушать твои предложения.

— А может, выдать им Хитклифа? — послышался хор голосов.

— Другие предложения?

— Я могу зайти с тыла, — прошептала я, — если вы сумеете удерживать их на месте…

Меня прервал вопль дикого ужаса снаружи, за которым последовал какой-то хруст, затем снова вопль и беспорядочные автоматные очереди. Раздался глухой удар, снова выстрелы, крик, а потом кэтринисты за домом тоже открыли огонь, но не по находившимся внутри, а по какой-то невидимой нам цели. Мы с Хэвишем переглянулись, пожали плечами, и тут в комнату в панике влетел какой-то мужчина. Он по-прежнему сжимал в руке пистолет, и это решило его участь. Хэвишем всадила в него две пули, и он рухнул замертво рядом с нами. На лице налетчика застыл животный ужас. Донеслись новые выстрелы, еще один полный ужаса крик, затем воцарилась тишина. Я вздрогнула и осторожно выглянула из-за двери. Снаружи был только мягкий снег, кое-где примятый большими ногами.

Мы нашли всего один труп, заброшенный на крышу сарая, но зато было много крови и следы, очень большие и очень кошачьи. Я смотрела, как снег медленно засыпает отпечаток лапы размером с тарелку. Хэвишем подошла и положила мне руку на плечо.

— Большой Мартин, — тихо сказала она. — Наверное, он преследовал тебя.

— До сих пор? — спросила я.

Мне было не по себе, и понятно почему.

— Кто знает? — ответила мисс Хэвишем. — Большой Мартин сам себе закон. Давай внутрь.

Мы вернулись в дом, где все персонажи поднимались, отряхиваясь от пыли. Джозеф ругался себе под нос и пытался завесить окна одеялами.

— Да, веселенькое выдалось заседание, — проворчала мисс Хэвишем.

— Я все равно уйду из этой жуткой книги, — вскинулся Хитклиф, который снова обрел прежнюю наглость и самоуверенность.

— Нет, не уйдете, — ответила Хэвишем.

— Только попытайтесь остановить меня…

Мисс Хэвишем, которой до чертиков надоело вилять и которая до смерти ненавидела мужчин вроде Хитклифа, схватила нахала за шиворот и ткнула мордой в стол, приставив к его затылку дуло пистолета.

— Слушай, ты, подонок пошлый, — произнесла она дрожащим от гнева голосом. — Благодари свою счастливую звезду, что я подчиняюсь законам беллетриции. Многие на моем месте сдали бы тебя. Я могу пристрелить тебя прямо сейчас, и свидетелей не найдется.

Хитклиф с мольбой посмотрел на меня.

— Я была снаружи, когда услышала выстрел, — сказала я ему.

— И мы тоже! — с готовностью подхватили остальные, кроме Кэтрин Эрншо, которая просто насупилась.

— Может, мне и правда следует тебя прикончить! — прорычала Хэвишем. — Наверное, это было бы милосерднее. Я представила бы все как несчастный случай.

— Нет! — покаянным голосом вскричал Хитклиф. — Я передумал! Я останусь здесь и вовек пребуду старым добрым мистером Хитклифом!

Хэвишем внимательно посмотрела на него и медленно убрала пистолет.

— Хорошо же, — сказала она, ставя пистолет на предохранитель и переводя дух. — Мне кажется, что беллетрицейское заседание по урегулированию взаимной ненависти закончено. Что мы уяснили?

Соперсонажи тупо уставились на нее.

— Ладно. До встречи через неделю.

Глава 14 Как обучать генератов

Генераты — хамелеоны Кладезя. Как правило, их обучают для определенных работ, но в случае необходимости их можно усовершенствовать. Порой какой-нибудь генерат спонтанно продвигается в рамках своего класса, но перейти в другой, более высокий класс без помощи извне считается невозможным. Насколько я понимаю, «невозможно» — это слово, которое в Кладезе следует употреблять, предварительно хорошенько подумав. Когда дело касается воображения, случиться может что угодно — и обычно случается.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Беллетрицейские хроники

Я отправилась домой своим ходом, когда в «Грозовом перевале» окончилась зачистка. Глава ячейки кэтринистов был хорошо известен беллетриции и предпочел наши пистолеты внутри дома клыкам Большого Мартина снаружи. Дом отремонтировали парой новых строк, а поскольку Хэвишем проводила заседание между главами, никто из читателей ничего не заметил. Единственным свидетельством нападения в книге остался дробовик Гэртона, который случайно выстрелил в тридцать второй главе — видимо, из-за того, что рикошетная пуля повредила механизм затвора.

— Как прошел день? — спросила бабушка.

— Началось все очень… описательно, — сказала я, падая на диван и щекоча Пиквик, которая воспринимала жизнь серьезно и степенно, — но кончилось весьма драматично.

— Снова тебя кто-нибудь спасал?

— В этот раз — нет.

— Первые дни на новой работе всегда немного выбивают из колеи, — заметила бабушка. — Почему ты снова должна работать на беллетрицию?

— Это часть сделки по Программе обмена.

— Ах да, — ответила она. — Омлет тебе сделать?

— Да, что-нибудь поесть!

— Хорошо. Разбей мне несколько яиц и смешай, а еще дай сковородку…

Я с трудом поднялась и пошла на кухоньку, где стоял как всегда набитый холодильник.

— А где ибб с оббом? — спросила я.

— Думаю, ушли, — ответила бабушка. — Не сделаешь нам по чашечке чаю, раз уж встала?

— Конечно. Никак не могу вспомнить фамилию Лондэна, ба. Весь день пыталась.

Бабушка вошла в кухоньку и села на стул, который стоял так, что я постоянно натыкалась на него. От бабушки пахло шерри, но я, ей-богу, не понимала, где она его прячет.

— Но хоть как он выглядит, ты помнишь?

Я замерла и уставилась в иллюминатор кухоньки.

— Да, — медленно проговорила я. — Каждую черточку, каждую родинку, даже каждое выражение его лица, — но я все равно помню, что он погиб в Крыму.

— Этого никогда не было, дорогая! — воскликнула она. — Но на самом деле — на твоем месте я взяла бы миску побольше — то, что ты можешь вспомнить его лицо, говорит о том, что со вчерашнего дня он не поблек в твоей памяти. Я взяла бы сливочное масло, а не растительное, и если у тебя есть грибы, почему бы не покрошить их с луком и беконом… у тебя есть бекон?

— Возможно. Но ты так и не рассказала мне, как находишь дорогу сюда, ба.

— Это просто объяснить, — отозвалась бабушка. — Скажи, ты не составила мне список самых нудных книг, какие только можно достать?

Бабушке Нонетот было сто восемь лет, и она пребывала в уверенности, что не умрет, пока не прочтет десять самых занудных классиков. Некоторое время назад я предложила ей «Королеву фей», «Потерянный рай», «Айвенго», «Моби Дика», «В поисках утраченного времени», «Памелу» и «Странствие пилигрима». Она прочла их все и еще множество других, но все еще не покинула нас. Беда в том, что «занудный» — такая же размытая категория, как и «очаровательный», так что мне и правда придется вспомнить еще десяток книг, которые она сочла бы скучными.

— Как насчет «Сайлеса Марнера»?

— Душен только местами, как и «Тяжелые времена». Тебе придется поискать что понуднее — я бы взяла сковородку побольше, а огонь сделала поменьше.

— Ладно, — сказала я, начиная раздражаться, — может, сама сготовишь? Ты ведь уже сделала почти всю работу.

— Нет-нет, — ответила бабушка, нимало не обидевшись. — У тебя прекрасно получается.

В дверях послышалась толкотня, и вошел Ибб, а по пятам за ним — Обб.

— Поздравляю! — воскликнула я.

— С чем? — спросил Ибб, который теперь разительно отличался от Обба.

Для начала, Обб был дюйма на четыре выше Ибба, и волосы у него были темнее, а Ибб постепенно превращался в блондина.

— Вы получили заглавную букву.

— Да! — радостно ответил Ибб. — Просто невероятно, как один день в Святом Табуларасе может изменить тебя! Завтра мы закончим наше половое обучение и к концу недели вольемся в группы персонажей.

— Я хочу быть мужчиной-воспитателем, — сказал Обб. — Наш учитель говорит, что иногда мы можем выбирать, что делать и куда идти. Ты готовишь ужин?

— Нет, — ответила я, испытывая их способность к юмору. — Я провожу термотерапию яиц моей дронтихи.

Ибб рассмеялся, что было, на мой взгляд, добрым знаком, и пошел вместе с Оббом практиковаться в причудливых ответах на случай, если оба получат назначение на должность закадычного друга с чувством юмора.

— Подростки, — проворчала бабушка Нонетот и прицокнула языком. — Лучше сделать омлет попышнее. Последи, ладно? Я хочу прилечь.

Через двадцать минут мы все уселись за стол. Обб расчесал волосы на прямой пробор, Ибб надел одно из бабушкиных платьев в синюю клеточку.

— Надеешься стать женщиной? — спросила я, передавая Иббу тарелку.

— Да, — ответил Ибб, — но не такой, как ты. Я бы хотела быть поженственнее и чуть беспомощнее — из тех, кто громко визжит, попадая в переделку, и которых приходится спасать.

— Правда? — спросила я, передавая бабушке салат. — Почему?

Ибб пожал плечами.

— Не знаю. Мне просто нравится воображать, как меня спасают, носят на сильных руках — это как-то… греет. Я мечтаю попасть в сюжет, который многое во мне объяснит, но хотелось бы иметь и несколько собственных сильных строчек. Чтобы я, вся такая уязвимая, в конце концов спасала бы ситуацию благодаря озарению дурочки, обладающей выраженными способностями в узкой области.

— Думаю, у тебя не возникнет сложностей с распределением, — вздохнула я. — Но ты, похоже, четко определился. Ты кого-то брал в качестве модели?

— Ее! — воскликнул Ибб, вытаскивая из-под стола захватанный потусторонний экземпляр «Голубого экрана».

На обложке красовалась Лола Вавум собственной персоной, которую энный раз интервьюировали насчет ее мужей, отказов от пластической хирургии и последнего фильма — как обычно, именно в таком порядке.

— Бабушка! — сурово сказала я. — Это ты дала Иббу журнал?

— Ну.

— Ты же знаешь, насколько генераты впечатлительны! Почему ты не подсунула ему номер с Дженни Карасик? Она играет нормальных женщин и вести себя умеет!

— А ты видела мисс Вавум в «Моя сестра пасла гусей»? — возмутилась бабушка. — Ты бы поразилась, какой высокий уровень игры она демонстрирует!

Я вспомнила Корделию Торпеддер и ее бойфренда-продюсера Гарри Гибкинсона, мечтавших, чтобы меня в фильме играла Лола. При одной мысли об этом мне делалось дурно.

— Ты обещала рассказать нам про подтекст, — напомнил Ибб, кладя себе добавку салата.

— Ах да, — обрадовалась я поводу отвлечься от мыслей о Вавум. — Подтекст — это предполагаемое действие, скрытое за написанным словом. Текст сообщает читателю о том, что персонаж делает и говорит, а подтекст показывает, что он чувствует и имеет в виду. Самое замечательное в подтексте то, что он является грамматическим выражением человеческого опыта — вы не поймете подтекста без хорошего знания людей и их взаимоотношений. Уловили?

Ибб и Обб переглянулись.

— Нет.

— Хорошо, приведем простой пример. На вечеринке мужчина подает женщине бокал с вином, и она берет его, ничего не говоря. Что это значит?

— Она не очень вежлива? — предположил Ибб.

— Возможно, — ответила я. — Но обычно это рассматривается как некоторый намек на их отношения.

Обб почесал голову и сказал:

— Она не может говорить потому, что… ну… она потеряла язык в результате производственной травмы, вызванной халатностью мужчины?

— Слишком загнул. В каких случаях людям не обязательно говорить друг другу «спасибо»?

— Когда они знакомы? — медленно проговорил Ибб.

— Очень хорошо! Когда вам подает на вечеринке вино ваш муж, жена, девушка или парень, вы можете просто взять бокал, а вот если вино подносит хозяин, вам следует его поблагодарить. Еще пример: пара идет по дороге, она — на восемь шагов впереди него.

— У нее ноги длиннее? — спросил Ибб.

— Нет.

— Они расстались?

— Они поссорились, — возбужденно затараторил Обб, — и они живут неподалеку, иначе взяли бы машину.

— Вполне возможно, — согласилась я. — Подтекст способен донести многое. Ибб, это ты взял последнюю плитку шоколада из холодильника?

Повисло молчание.

— Нет.

— Ну, поскольку ты замешкался с ответом, я почти уверена, что это твоя работа.

— Ой! — воскликнул Ибб. — Я это запомню!

В дверь постучали.

Я отворила и увидела бывшего приятеля Мэри, Арнольда, весьма франтовато смотревшегося в костюме и с маленьким букетиком цветов в руке. Прежде чем он успел открыть рот, я захлопнула дверь.

— Вот! — сказала я, оборачиваясь к Оббу. — Прекрасный случай попрактиковаться в подтексте. Понимаете, если вы усвоите, что стоит за словами… Ибб, пожалуйста, не надо кормить Пиквик со стола.

Я снова открыла дверь, и Арнольд, который уже двинулся прочь, бегом бросился назад.

— Ой! — воскликнул он с притворным удивлением. — А Мэри еще не вернулась?

— Нет, — ответила я. — Ее не будет некоторое время. Что ей передать?

И я снова закрыла перед ним дверь.

— Итак, — сказала я Иббу и Оббу, — что, по-вашему, происходит?

— Он ищет Мэри? — предположил Ибб.

— Но он знает, что она уехала, — сказал Обб. — Наверняка хотел поговорить с тобой, Четверг.

— По поводу?

— Свидание?

— Хорошо. Что я ему сказала?

Ибб и Обб глубоко задумались.

— Если бы ты не хотела, чтобы он снова приходил, ты сказала бы, чтобы он убирался, значит, он тебе не совсем безразличен.

— Великолепно! — сказала я. — Посмотрим, что будет дальше.

Я снова открыла дверь и увидела смущенного Арнольда, который тут же расплылся в широкой улыбке.

— Ладно, — сказал он. — Ничего не надо передавать Мэри. Просто… мы же с тобой хотели сегодня вечером скататься в Уиллоу-лодж и Лаймс…

Я повернулась к Иббу и Оббу, которые покачали головами. Они тоже не поверили ни единому слову.

— Ну-у, — протянул Арнольд, — может, ты согласишься пойти со мной на концерт?

Я снова захлопнула дверь.

— Он делает вид, что ему в голову пришла идея прогуляться в Уиллоу-лодж, — медленно, но более уверенно проговорил Ибб, — хотя на самом деле, мне кажется, он все это спланировал заранее. По-моему, он считает тебя очень даже ничего.

Я снова отворила дверь и торопливо бросила бедняге:

— Извини, нет. Я замужем и счастлива.

— Так я же не на свидание! — тут же воскликнул Арнольд. — Просто на концерт! Кстати, вот билет. Мне больше некому его отдать, не хочешь — просто выкини.

Я захлопнула дверь.

— Ибб ошибается, — сказал Обб. — Ты и правда ему нравишься, но он все профукал, потому как надежды у него нет — тебе трудно уважать человека, который едва ли не в ногах валяется.

— Неплохо, — ответила я. — Посмотрим, как все обернется.

Я открыла дверь и уставилась в преданные глаза Арнольда.

— Тебе ее не хватает, правда?

— Кого? — с напускной небрежностью ответил Арнольд.

— Отрицает влюбленность! — в один голос заорали у меня за спиной Ибб и Обб. — На самом деле ты ему совсем не интересна, он очень любит Мэри и хочет свидания с тобой из-за разочарования в ней!

Арнольд что-то заподозрил.

— Что тут происходит?

— Учимся читать подтекст, — объяснила я. — Извини за грубость. Хочешь кофе?

— Ну, вообще-то мне надо идти…

— Очень хочет войти! — заголосил Ибб, а Обб быстро добавил:

— Равновесие качнулось в его сторону, потому что ты была с ним слишком груба, когда хулиганила с дверью, и теперь намерена настоять, чтобы он вошел и выпил кофе, пусть даже придется обойтись с ним ласковее, чем ты планировала с самого начала!

— Они что, всегда так? — спросил Арнольд, входя в дом.

— Они быстро учатся, — успокоила его я. — Это Ибб, а это Обб. Ибб и Обб, это Арнольд.

— Привет! — сказал Арнольд после мгновенного замешательства. — Генераты, а вы не хотели бы прогуляться в Уиллоу-лодж и Лаймс?

Они переглянулись, осознали, что сидят слишком близко друг к другу, и отодвинулись.

— Ты хочешь? — спросил Ибб.

— Ну, если ты хочешь…

— Мне все равно, ты решай.

— Ну, д-да, мне и правда хотелось бы.

— Тогда пошли, если у тебя других планов нет…

— Нет-нет, никаких планов!

Они встали, взяли билеты у Арнольда и мгновенно исчезли за дверью.

Я рассмеялась и направилась в кухоньку.

— А кто эта пожилая женщина? — спросил Арнольд.

— Моя бабушка, — ответила я, включая чайник и доставая кофе.

— А она не… ну, ты понимаешь?

— Да нет же, господи! — воскликнула я. — Просто спит. Ей сто восемь лет.

— Правда? Тогда почему она в этой ужасной синей тряпке?

— Сколько себя помню, ба всегда такое носила. Она здесь для того, чтобы я не забыла своего мужа. Извини, я, похоже, вдаюсь в ненужные подробности.

— Слушай, — сказал Арнольд, — не беспокойся. Я вовсе не хотел появляться весь такой влюбленный. Просто Мэри, понимаешь, она вся из себя, а я не то чтобы в нее влюблен, просто меня так написали, ну, ради правдоподобия. Как Нельсон и Эмма,[39] Богарт и Бэколл…[40]

— …Финч-Хаттон и Бликсен.[41] Да, знаю. Я там бывала.

— Деннис был влюблен в барона Бликсена?!

— В Карен Бликсен.

— О.

Он сел, и я поставила перед ним чашечку кофе.

— Так расскажи мне о своем муже.

— Ха! — улыбнулась я. — Ты вовсе не хочешь, чтобы я рассказывала тебе скучную историю о Лондэне.

— Это вовсе не скучно. Ты же слушала меня, когда я тут ошивался в поисках Мэри.

Я рассеянно помешивала кофе, перебирая воспоминания о Лондэне с целью проверить, все ли они на месте. Бабушка во сне пробормотала что-то об омарах.

— Наверное, непросто было решиться спрятаться здесь, — тихо сказал Арнольд. — Не могу представить, чтобы Четверги такое делали.

— Ты прав, — ответила я. — Они так не поступают. Но отступление и перегруппировка не то же самое, что бегство.

— Тактическое отступление?

— Именно. На что бы ты пошел, чтобы вернуть Мэри?

— На что угодно.

— Так и я ради Лондэна. Я обязательно верну его, пусть и не прямо сейчас. Но самое странное, — чуть запнувшись, проговорила я, — когда он вернется, то даже не будет знать, что его не было. Он ведь не сидит и не ждет, когда я снова воплощу его.

Мы проболтали около часа. Он рассказывал мне о Кладезе, а я ему — о Той Стороне. Он как раз пытался научить меня повторять «от топота копыт пыль по полю летит», когда бабушка проснулась с воплем:

— Француз! Француз!

Мне пришлось успокоить ее, налив ей подогретого виски, и уложить в постель.

— Пойду-ка я, — сказал Арнольд. — Ты не против, если я как-нибудь еще загляну?

— Вовсе нет, — ответила я. — Это будет очень мило с твоей стороны.


После этого я отправилась на боковую, но еще не заснула к тому времени, как Ибб и Обб вернулись с концерта. Они хихикали и очень шумно готовили себе чай, прежде чем отойти ко сну. Я легла обратно и попыталась заснуть, надеясь увидеть во сне дом, в котором мы с Лондэном жили после свадьбы. Или как мы вдвоем проводим выходные. Если и это не выйдет, тогда нашу первую встречу, а если уж и это невозможно, то ссору — или хоть что-то, где будет Лондэн. Однако у Аорниды имелись свои планы.

Глава 15 Лондэн Парк-как-его-бишь-там

До появления Аорниды Аид существование мнемоморфов только предполагалось пятым отделом ТИПА, который из-за режима секретности, а то и просто по собственной безалаберности или забывчивости никогда никого не ставил об этом в известность. Файлы по мнемоморфам находились в восьми разных местах и автоматически пополнялись и обновлялись каждую неделю. Способность контролировать энтропию не обязательно связана со свойством изменять память. На самом деле Аорнида была единственной (насколько нам известно), кто обладал обеими способностями. Как показала между 1986 и 1987 годами мисс Нонетот, у мнемоморфов наличествует своя ахиллесова пята. Существует один вопрос, касающийся Аорниды, который всем нам хотелось бы прояснить, поскольку физических свидетельств ее существования не осталось: а был ли мальчик вообще? Или это просто дурные воспоминания?

БЛЕЙК ХРОМУС (бывший сотрудник ТИПА-5)
Помните их? Изучение мнемоморфов

— Милая, дорогая Четверг! — пробормотал до ужаса знакомый снисходительный голос.

Я открыла глаза и оказалась на крыше Торнфильд-холла, поместья Рочестера из «Джен Эйр». На месте последнего нашего поединка с Ахероном Аидом, причем в процессе оного. Старый дом горел, крыша у меня под ногами накалялась. В горле запершило от дыма, глаза начали слезиться. Рядом со мной стоял Эдвард Рочестер. Он прижимал к груди сильно покалеченную руку. Ахерон уже сбросил с крыши несчастную жену Рочестера, Берту, и теперь готовился расправиться с нами.

— Значит, «сладостное безумие», а? — расхохотался он. — Джен у своих кузенов, повествование с ней, а я заполучил инструкцию!

Он помахал перед моим носом бумажкой, сунул ее в карман и достал пистолет.

— Кто первый?

Не обращая внимания на Аида, я огляделась по сторонам. Покровительственное «милая, дорогая Четверг» исходило не от него — голос принадлежал Аорниде. Она была в том же ультрамодном платье, что и в последний раз, — в конце концов, она являлась всего лишь воспоминанием.

— Эй! — возмутился Ахерон. — Я к тебе обращаюсь!

Я повернулась и послушно выстрелила, Аид поймал летящую пулю — как и тогда. Он разжал кулак — пуля сплющилась в маленький свинцовый диск. Злодей улыбнулся, и за спиной у него веером рассыпались искры.

Но на сей раз Ахерон меня не интересовал.

— Аорнида! — воскликнула я. — Выходи, трусливая тварь!

— Я не трусливая тварь! — ответила Аорнида, появляясь из-за широкой печной трубы.

— Чего ты от меня хочешь? — зло спросила я, направляя на нее пистолет. Ее, казалось, это не волновало. Она куда больше заботилась, как бы не запачкать сажей замшевые туфельки.

— Добро пожаловать в музей твоей памяти! — рассмеялась сестра Ахерона.

Крыша Торнфильд-холла исчезла, и мы оказались в заброшенной церкви, где вместе с Колом готовились схватиться с Персонификацией высшего зла, внедрившейся в его мозг. Это случилось несколько недель назад, воспоминания были еще свежи, и зрелище оказалось пугающе правдоподобным.

— А я смотритель этого музея, — сказала Аорнида, когда мы переместились в столовую дома, где я, не по годам серьезная восьмилетняя девочка с тоненькими косичками, в свое время жила.

Мой отец — до его устранения, конечно же, — нарезал в этот момент жареное мясо и говорил, что если я буду продолжать приставать, то меня отправят в мою комнату.

— Знакомо? — спросила Аорнида. — Я могу вызвать любую экспозицию, какую захочу. А это помнишь?

И мы снова оказались на берегах Темзы в момент папиной неудачной попытки спасти двухлетнего Лондэна. Страх и безнадежность с такой силой сдавили грудь, что и вдохнуть удалось не сразу. Я всхлипнула.

— Хочешь, повторим? Могу показывать тебе это каждую ночь. Или полностью уничтожить это воспоминание. А как тебе это?

Наступила ночь, и мы оказались в окрестностях Суиндона, куда в поисках уединения приезжают на машинах парочки. Я приехала туда с Дарреном, к которому я очень вряд ли пылала страстью. Он наклонился ко мне на заднем сиденье своего «морриса-8» и раскрыл объятия. Семнадцатилетняя я была пылкой, а восемнадцатилетний Даррен — омерзительным. От него несло пивным перегаром и запахом подросткового тела, и вонь эта была такой густой, что хоть топор вешай. Я увидела снаружи ухмыляющуюся Аорниду и заорала, перекрывая пыхтение Даррена.

— Но это еще не самое лучшее местечко, — ухмыльнулась в окно моя мучительница. — Хочешь вернуться в Крым и воскресить воспоминания, которых так боишься? Подавленные воспоминания, те, которые ты блокируешь, чтобы не сходить с ума днем.

— Нет! — воскликнула я. — Аорнида, только не та атака!

Но мы уже оказались там, где я меньше всего хотела бы находиться. Я вела свой броневичок под массированный огонь русской артиллерии тем самым августовским полуднем 1973 года. Из восьмидесяти четырех БМП и легких танков, пошедших в атаку, уцелело всего две машины. Из пятисот тридцати четырех солдат выжил пятьдесят один.

Это было за мгновение до начала обстрела. Мой командир, майор Фелпс, отважный идиот, по своему обыкновению ехал на броне. Справа и слева, вздымая огромные клубы летней пыли, перепахивали выжженную почву другие бронемашины. Нас было видно за много миль. Первые два залпа застали отряд врасплох, я даже подумала, что в легких танках по какой-то случайности взорвались боеприпасы, но вой пролетевших мимо снарядов раскрыл нам глаза. Я сразу же сменила направление и пошла зигзагом. Я ждала приказов от Фелпса, но он ввалился внутрь через люк — ему оторвало предплечье — и потерял сознание. Огонь был таким плотным, что слился в сплошной громовой рев, взрывные волны сотрясали нашу БМП, и мне оставалось только держаться за руль.

Двумя годами позже я прочла официальное донесение: по нам с расстояния в тысячу ярдов били сорок два орудия, выпустив по нашим танкам восемьдесят снарядов с высоковзрывчатым веществом — по четыре на каждую машину. Все равно как стрелять по рыбам в садке.

Сержант Тозер принял командование и приказал мне подъехать к машине, которая потеряла гусеницу и перевернулась. Я остановилась за покалеченным транспортом, а Тозер с отделением выскочил наружу, чтобы вытащить раненых.

— Но о чем ты думала на самом деле? — спросила Аорнида, которая оказалась рядом со мной в машине, с отвращением глядя на пыль и машинное масло.

— О спасении, — ответила я. — Я боялась. Все мы боялись.

— Нонетот! — крикнул Тозер. — Кончай трепаться с Аорнидой и подгони к следующей машине!

Мы тронулась вперед, когда раздался очередной взрыв. Перед глазами прокувыркалась орудийная башня со свисающими из нее ногами.

Я подъехала к следующей машине. Шрапнель хлестала по нашей обшивке почти непрерывно, словно град по жестяной крыше. Уцелевшие отчаянно отстреливались, но это вряд ли помогало. Броневик был под завязку набит ранеными, и когда я обернулась, что-то садануло по корпусу. Неразорвавшийся снаряд попал в нас и отскочил — на другой день я нашла на броне выбоину в ярд длиной. Через сотню ярдов мы оказались в относительной безопасности, поскольку наше отступление прикрывали пыль и дым. Очень скоро мы миновали передовой командный пункт, где все офицеры орали в полевые телефоны и в окружающее их раскуроченное пространство. Я понимала, что это сон, но страх ощущался так же реально, как в тот день, и в душе закипали слезы бессильного гнева. Мне казалось, Аорнида станет прокручивать эти воспоминания до момента возвращения под обстрел, но в ее жестокой игре присутствовала определенная схема — в мгновение ока мы снова оказались на крыше Торнфильд-холла.

Ахерон продолжил с того места, где мы с ним расстались. Он с торжествующим видом смотрел на меня.

— Мы могли бы стать коллегами, — говорил он. — Я намеревался оказать вам честь, сделав Феликсом-девять… А ты кто?

Он смотрел на Аорниду.

— Аорнида, — робко сказала она.

Ахерон улыбнулся, что случалось редко, и опустил пистолет.

— Аорнида? — повторил он. — Малышка Аорнида?

Она кивнула и бросилась по крыше к нему, чтобы обнять.

— Господи! — сказал он, внимательно глядя на нее. — Как же ты выросла! Когда я видел тебя в последний раз, ты была вот такого роста и только-только начала мучить животных. Скажи, ты тоже следуешь нашему семейному делу или оказалась выродком вроде нашего неудачника Стикса?

— Я мнемоморф! — гордо заявила младшая сестра, жаждая услышать от брата похвалу.

— Ну конечно! — воскликнул он. — Мне следовало бы догадаться. Мы же сейчас в воспоминаниях этой бабы, Нонетот, да?

Она закивала.

— Что за девка! Слушай, она и правда прикончила меня? И я существую только в ее воспоминаниях?

— Боюсь, да, — мрачно сказала Аорнида. — Она прикончила тебя раз и навсегда.

— Посредством предательства? Я умер, как подобает Аиду?

— Боюсь, нет. Это была честная победа.

— Вот сука!

— Согласна. Но я достойно отомстила за тебя, братишка, уж будь покоен.

Такое воссоединение семьи растрогало бы кого угодно, но о себе я этого сказать не могла. Что ж, по крайней мере, мы не возвращались в Крым.

— Ты очень расстроил маму, — сказала Аорнида, которая, как и Ахерон, говорила все напрямик.

— Почему?

— А ты как думаешь? Ты же прикончил Стикса.

— Стикс был дурак и опозорил наше имя. Будь папа жив, он сам бы его прикончил.

— Мама весьма огорчена и полагает, что тебе следует извиниться.

— Ладно, в другой раз. Подожди-ка. Я ведь мертв и не могу ни перед кем извиниться! Так что извинись за меня.

— Я же мнемоморф, не забывай, и здесь я только как мозгоед, паразит вроде тебя. Знай я, где Четверг прячется, уже бы замочила ее. Нет, когда я смогу передать это с настоящей Аорнидой, мы сделаем вот что…

— Тсс! — прошептал мне кто-то прямо в ухо.

Это была бабушка Нонетот.

— Бабушка! — воскликнула я шепотом. — Как я рада тебя видеть!

— Давай, — сказала она. — Пока Аорнида отвлеклась.

Она взяла меня за руку и повела через крышу к окну. Там мы проникли в дом. Но оказались не в пылающем чреве Торнфильд-холла, а в первом ряду среди зрителей крокетного матча. И не на какой-нибудь рядовой игре — на финале Федерации крокета, на «Суперкольце». Я довольно серьезно занималась крокетом, пока все мое свободное время не поглотило ТИПА. Назначили тайм-аут, и две команды в спортивных доспехах стояли, опираясь на деревянные молотки, и обсуждали стратегию.

— Отлично, — сказал Обри Буженэн, на котором красовался свитер капитана. — Биффо проводит красный мяч с сорокаярдовой линии через кусты рододендрона, через итальянский террасный сад в близкую позицию на пятом кольце. Кол, ты перехватываешь его там и крокируешь их желтый, Стиг тебя прикроет. Джордж, я хочу, чтобы ты обратил внимание на их пятый номер. Он неандерталец, поэтому крути, как хочешь. Пачкун, ты будешь сбивать с толку герцогиню — когда викарий покажет тебе красную карточку, я вызову Четверг. Понятно?

Все они посмотрели на меня. На мне тоже оказалась форма. Я была в запасе. Запястье охватывал ремень деревянного молотка, а в другой руке я держала шлем.

— Четверг! — повторил Обри. — Ты что? Спишь, что ли?

— Все в порядке, — медленно проговорила я. — Жду твоей команды.

— Хорошо.

Прозвучал сигнал, показывая, что тайм-аут закончился. Я посмотрела на табло. Суиндон проигрывал: 12 против 21.

— Бабушка, — протянула я, глядя, как команда бросилась в игру. — Я такого не помню.

— Конечно не помнишь! — воскликнула она так, словно я сморозила глупость. — Это мои воспоминания. Аорнида никогда нас тут не найдет.

— Минуточку, — удивилась я. — А как я могу видеть во сне твои воспоминания?

— Тсс, — нахмурилась бабушка, — столько вопросов! В свое время объясню все. А теперь, хочешь погрузиться в глубокий сон без сновидений и отдохнуть?

— Разумеется!

— Вот и хорошо. Сегодня ночью Аорнида тебя не потревожит, я позабочусь.


Бабушка подошла к одноухому коренастому игроку, сказала ему несколько слов и показала на меня. Я окинула взглядом стадион. Он походил на суиндонское крокетное поле, но несколько изменившееся. В ложе для особо важных персон я с удивлением заметила Хоули Гана, занятого беседой с одним из своих помощников. Рядом с ним восседал президент Формби, который с улыбкой помахал мне рукой. Я обернулась, мои глаза обшарили толпу и остановились на человеке, увидеть которого мне хотелось больше всего на свете. Это был Лондэн, и на коленях у него прыгал маленький ребенок.

— Лондэн! — воскликнула я, но мой возглас потонул в гуле толпы. И все же он увидел меня и улыбнулся. Он взял малыша за ручку, и они помахали мне вместе. Бабушка схватила меня за наплечник, чтобы привлечь мое внимание.

— Ба, — сказала я, — там Лон…


И тут мне дали по голове молотком. Тьма и беспамятство. Как всегда, когда я крепко получаю по башке.

Глава 16 Капитан Немо

Склады Уэммика: Дабы агенты беллетриции могли свободно и незаметно перемещаться внутри литературы, в кулуарах Великой библиотеки организованы склады Уэммика. Там есть почти все, поскольку мистеру Уэммику было позволено создавать все, что он захочет, при помощи маленького трансглюкатора, запатентованного Главным текстораспределительным управлением. Чтобы снизить уровень мелкого воровства среди самих оперативников, все предметы учитываются и переучитываются, пока должным образом не сводятся до простого текста.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ
Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке (глоссарий)

Наутро я проснулась поздно. Моя кровать стояла у иллюминатора, поэтому я просто перевернулась на живот, сложила подушку пополам и принялась смотреть в окно на сверкающие на поверхности озера солнечные блики. Я слушала, как мягко плещет об обшивку гидросамолета вода, и от этого на душе сделалось так легко и спокойно, как никогда не бывало, даже после десятилетних усилий лучших ТИПА-стресспертов.

Я медленно выбралась из постели и ощутила внезапную тошноту. Комната побежала вокруг меня, мне стало жарко. После короткого и неприятного похода в уборную я почувствовала себя немного лучше и спустилась в кухню.

Делая себе тост в надежде приглушить тошноту, я заметила свое отражение на хромированном боку тостера. Вид у меня был жуткий. Я взяла тостер в руки и высунула язык, чтобы посмотреть, нет ли налета, и тут вошли генераты.

— Что ты делаешь? — изумился Ибб.

— Ничего, — ответила я, торопливо ставя тостер на место. — Идете в колледж?

Оба кивнули. Что приятно, они не просто приготовили себе завтрак, но и убрали за собой. Явная внимательность по отношению к другим — хороший признак для генерата. Это свидетельствует о зарождении личности.

— Вы не знаете, где бабушка?

— Она просила передать, что отправится на несколько дней ко двору Медичи, — ответил Обб. — Там тебе записка от нее.

Я нашла записку на кухонном столе. Она состояла из одного-единственного слова, на которое я воззрилась в некоторой растерянности.

— Мы вернемся к пяти, — сказал Ибб. — Тебе ничего не нужно?

— Что? Нет, спасибо, — ответила я, снова перечитывая бабушкину записку. — До встречи.


Я весьма плотно позавтракала и одолела большой кусок экзаменационного теста. После получасового сражения с вопросами вроде «В какой книге живет коридорный Сэм Уэллер?»[42] и «Кто сказал: „Когда она вошла, показалось, будто после тоскливой зимы настала весна“?» я остановилась и в десятый раз посмотрела на бабушкину записку. Она смущала меня. На клочке бумаги мелким неровным почерком было написано лишь одно слово: «ПОМНИ!»

Спустившись к берегу озера, я двинулась по тропинке через березовую рощу у самой воды. Нырнула под низкую ветку и пошла куда глаза глядят — к пестрому сборищу лодок, качавшихся на привязи за старым «Сандерлендом». Первое суденышко представляло собой переделанный армейский катер с покрытой пластиком палубой и, видимо, пребывало в состоянии перманентного ремонта. Дальше стоял на вечном приколе лихтер «хамбер», заброшенный и постепенно заполняющийся водой. Я уже хотела подойти поближе, но тут грянул гром, раздался демонический хохот, и порыв ледяного ветра принес запах серы. Меня мгновенно окутал зеленоватый дым, и я принялась моргать и кашлять. Когда дым рассеялся, у меня обнаружилась компания. Три старые карги с крючковатыми носами, острыми подбородками и нечистой кожей хихикали и потирали грязные ручонки, неуклюже, вразвалку приплясывая.

— Трижды пес слепой пролаял, — сказала первая ведьма, откуда-то извлекая котел и ставя его у меня на дороге.

— Трижды еж себя прогладил, — сказала вторая и зажгла огонь, сунув под котел какие-то листья.

— И прохожая «Пора» трижды крикнула с утра! — взвизгнула третья, кидая в котел что-то, от чего тот зловеще забулькал.

— У меня мало времени, — отрезала я. — Почему бы вам не заняться кем-нибудь другим?

Хека жирного филе, песий лай — варись в котле!
Шляпа, пульты и туман, переполох — в единый чан!
Край спитфайрова крыла мы бросаем в глубь котла!
Пламя, взвейся и гори, заваруху нам вари!

— Прошу прощения, что перебиваю вас, — сказала я раздраженно, — но я правда очень занята! И ни одно из ваших пророчеств не сбылось, за исключением принадлежности к жителям Суиндона, но это может выяснить любой, у кого есть доступ к телефонной книге. Послушайте, вы знаете, что я стажер, так что мне все равно придется рано или поздно пройти экзамены в беллетриции!

Они перестали хихикать и переглянулись. Первая вытащила из складок своего обтерханного плаща большие карманные часы и внимательно на них посмотрела.

— Погоди же, нетерпеливая! — вскричала она. — Привет тебе, о Нонетот, страшись закона трех прочтений!

— Привет тебе, о Нонетот, учи таблицу исключений! — хихикнула вторая.

— Привет тебе, о Нонетот! — добавила третья, которая явно не желала оставаться в стороне. — Король навстречу, но не тот; прочтешь ты Кинга, но…

— Брысь! — раздался у меня за спиной громкий голос.

Три ведьмы застыли и сердито уставились на новоприбывшего — сурового старика, чье обветренное лицо источили годы, проведенные в странствиях вокруг света. Он носил синий блейзер поверх аранского шерстяного свитера с воротником поло, лоб закрывала капитанская фуражка, а из-под околыша выбивались седые пряди. Глаза его ярко сверкали, в паутине морщин пряталась ухмылка. Это мог быть только капитан Немо.

— Пошли вон, клячи старые! — гаркнул он. — Побирайтесь в другом месте!

Он, наверное, поколотил бы их своей крепкой палкой, но ведьмы перепугались и исчезли в громовых раскатах вместе с котлом и остальными причиндалами.

— Ха! — сказал Немо, грозя им вслед тростью. — В другой раз вас в капусту покрошу, грязные обманщицы, вместе с вашими «привет-тому» и «привет-сему»!

Он укоризненно посмотрел на меня.

— Вы давали им деньги?

— Нет, сэр.

— А теперь — правду! Вы хоть что-то им давали?

— Нет.

— Хорошо, — ответил он. — Никогда не давайте им денег. Они от этого только наглеют. Улестят вас своими фантастическими предсказаниями, пообещают новую машину, и как только вы начнете думать, что неплохо бы вам ее заиметь, — БАЦ! — они тут же впарят вам кредит, страховку и прочие финансовые услуги, которые вам вовсе не нужны. Бедняга Макбет принял их чересчур всерьез, а ведь они всего-навсего пытались всучить ему кредит и страховку на замок побольше его собственного. Когда Бирнамский лес «и никто, из женщиной рожденных» вдруг взяли да случились, ведьмы были ошарашены не меньше остальных. Так что никогда не поддавайтесь на их посулы: они выпотрошат ваш кошелек прежде, чем вы сообразите, что к чему. Кстати, вас как зовут?

— Четверг Нонетот, — ответила я. — Я заменяю…

— А-а, — задумчиво протянул он. — Потусторонница. Расскажите, как работает эскалатор? Это правда, что он представляет собой длинную лестницу, которая наматывается на огромный барабан и разматывается каждую ночь, или это просто замкнутая лента, которая постоянно прокручивается?

— А… хм… лента.

— Правда? — задумчиво ответил он. — Меня это всегда интересовало. Добро пожаловать в «Кэвершемские высоты». Я капитан Немо. У меня есть горячий кофе. Не окажете ли честь составить мне компанию?

Я с благодарностью согласилась, и мы вместе пошли вдоль озера.

— Прекрасное утро, не правда ли? — заметил он, обводя рукой озеро и пухлые облачка.

— Да, наверное, — откликнулась я.

— Для сухопутного вида это почти сносно, — быстро добавил Немо. — Но не идет ни в какое сравнение с красотами подводного мира. Впрочем, когда тебя списывают на пенсию, приходится чем-то жертвовать.

— Я много раз перечитывала вашу книгу, — сказала я как можно учтивее, — и мне она очень нравилась.

— Жюль Верн был не просто моим автором, но и добрым другом, — печально сказал он. — Я очень горевал, когда он ушел от нас, а я ведь мало по кому даже из своих книжных друзей тосковал.

Мы пришли к дому Немо. Подводная лодка из «Двадцати тысяч лье под водой» уже утратила хищный лоск. Теперь ее траченную временем клепаную железную обшивку украшали потеки ржавчины, а два больших смотровых иллюминатора окаймляли зеленые водоросли. Она принадлежала прекрасному веку надежд на высокие технологии. Это был «Наутилус».

Мы подошли к трапу, и Немо помог мне взойти на борт.

— Спасибо, — сказала я, спускаясь в маленькую боевую рубку, где хозяин разместил кресло и стол, на котором стоял стеклянный кальян.

Капитан принес еще одно складное кресло и пригласил меня сесть.

— Вы здесь, как и я, — отдыхаете в ожидании очередного задания? — спросил он.

— Да нет, я вроде как в отпуске по беременности, — объяснила я.

— Об этом мне ничего не известно, — весомо сказал он, наливая мне кофе. Фарфор был со знаком «Белой звезды».[43]

Я отпила и взяла предложенное печенье. Кофе оказался великолепным.

— Хорош, правда? — спросил Немо, улыбаясь.

— Прекрасен! — ответила я. — Никогда такого не пробовала. Что это за сорт?

— Из Гвианского залива, — ответил он. — В этом районе моря по дну разбросаны подводные горы и холмы, прекрасные, как Анды. Там в глубоких долинах я нашел подводное растение, чьи высушенные и растертые зерна превращаются в кофе, способный дать фору любому сухопутному.

На мгновение он помрачнел, посмотрел в свою чашечку, вращая в ней коричневый напиток.

— Как только мы допьем этот кофе, его больше не останется. Уже почти сто лет меня бесцельно болтает по Кладезю Погибших Сюжетов. Знаете, должно было выйти продолжение — Жюль Берн написал половину, но умер. Увы, после его смерти рукопись выбросили и уничтожили. Я обратился в Совет жанров с протестом против вынужденного приказа об уничтожении, и мы с «Наутилусом» получили отсрочку.

Он вздохнул.

— Мы пережили несколько перебросок из книги в книгу внутри Кладезя. А теперь, как видите, я встал на мертвую стоянку. Гальванические батареи, источник энергии «Наутилуса», почти изношены. Натрий, который я добывал из морской воды, кончился. Много лет я был охраняемым объектом, но сохранение при отсутствии употребления не имеет смысла. «Наутилусу» на ремонт надо всего-то несколько тысяч слов, но у меня нет денег, нет влияния. Я просто эксцентричный одиночка, ожидающий продолжения, которое, боюсь, никогда не будет написано.

— Я… я хотела бы вам чем-нибудь помочь, — ответила я, — но беллетриция всего лишь поддерживает порядок в Книгомирье, она не определяет политику, не выбирает, какую книгу писать. Надеюсь, вы давали объявления?

— Много лет. Да сами вот посмотрите.

Он протянул мне номер «Слова». «Поиск работы» занимал половину газеты. Немо ткнул пальцем, и я прочла следующее:

«Эксцентричный и властный морской волк (экс-верновский) ищет увлекательную и морально выдержанную историю, чтобы показать свое знание океана и обсудить место человека в природе. Франкоговорящий, имеет личную подводную лодку. Обращаться к Капитану Немо, „Кэвершемские высоты“, шестой цокольный этаж, КПС».

— Каждую неделю в течение ста лет, — проворчал он, — но ни одного стоящего предложения.

Мне подумалось, что его понимание стоящего предложения вряд ли совпадает с общепринятым: трудновато удержаться на уровне «Двадцати тысяч лье под водой».

— Вы читали «Кэвершемские высоты»? — спросил он.

Я кивнула.

— Тогда вы должны понимать, что уничтожение книги не просто неизбежно, но необходимо. Когда роман пойдет на слом, я не стану просить о переводе в другое место. Мы с «Наутилусом» будем разобраны на текст, и, честно говоря, я давно этого жду.

Он нахмурился и уставился в пол. Затем налил себе еще кофе.

— Разве что, — добавил он, вскидывая голову, — подать объявление в рамке, с картинкой, как думаете? Дорого, но лучше привлекает внимание.

— Конечно, стоит попытаться, — ответила я.

Немо встал и, не сказав ни слова, отправился вниз. Я думала, он вернется, но через двадцать минут решила идти домой. Когда я уже неторопливо шла к дому по тропке вдоль берега озера, мне по комментофону позвонила Хэвишем.{12}

— Как всегда, мисс Хэвишем.{13}

— Перкинс наверняка вне себя, — сказала я, думая, что жизнь в бестиарии со всеми этими граммазитами, Минотавром, йеху и парой миллионов кроликов — это что-то с чем-то.{14}

— Иду.

Глава 17 Страсти по Минотавру

Путеводитель: Типовое снаряжение всех агентов беллетриции. Амбивалентный относительно измерений Путеводитель содержит информацию, полезные советы, карты, рецепты и выдержки из популярных или скандальных романов для обеспечения ускоренного межкнижного перемещения. В нем также содержатся многочисленные литтехнические новинки для более специфических задач, такие как антиочепяточновирусный респиратор, текстовый маркер и шляпапульта. Обложка Путеводителя снабжена индивидуальным для каждого оперативника кодовым чит-замком и в стандартной комплектации содержит сигнал тревоги и механизм саморазрушения.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ
Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке (глоссарий)

Я вчиталась в Кладезь и вскоре оказалась в лифте, поднимавшемся в Библиотеку. Передовица прихваченного по дороге свежего номера «Слова» гласила: «Персонажи детских стишков устраивают забастовку на неопределенное время». Чуть ниже шел репортаж о недавнем ночном нападении на Хитклифа. Еще там говорилось, что террористическая группировка «Великие датчане» также угрожает его убить: они желают, чтобы на следующей церемонии вручения Букверовской премии в номинации «Самый романтический персонаж (мужской)» победил Гамлет, и ради этого пойдут на все. Я перевернула страницу и обнаружила большую статью, превозносившую достоинства СуперСлова™, а также открытое письмо Главного текстораспределительного управления, объясняющее, что все привилегии сохранятся и все останется как прежде.

Лифт остановился на первом этаже. Я быстро добралась до «Разума и чувства» и вчиталась в роман. У дверей Норленд-парка по-прежнему маячила толпа. На сей раз здесь раскинулись палатки, играл духовой оркестр и стояла металлическая жаровня, в которой горели щепки. Увидев меня, толпа начала скандировать:

— ОТПУСК, ОТПУСК!

Усталая женщина с неопределенным количеством детей протянула мне листовку.

— Я триста двадцать пять лет выполняю эту работу, — сказала она, — и у меня за все это время даже выходного не было!

— Мне жаль.

— Нам не жалость нужна, — встрял Соломон Гранди,[44] который по случаю субботы выглядел не слишком здоровым. — Нам нужно действие. Мы, устники, должны получить те же права, что и прочие персонажи.

— Верно, — сказал парень с ведром и головой, обернутой коричневой бумагой. — Никакие деньги не компенсируют неудобств, связанных с постоянным повторением! И тем не менее мы хотим сделать следующие заявления. Первое: все персонажи детских стишков должны немедленно получить двухнедельный отпуск. Второе…

— Поймите, — перебила его я, — вы не к тому человеку обращаетесь. Я ведь только стажер, беллетриция в любом случае не может никому навязывать политику. Вам надо обратиться в Совет жанров.

— Совет послал нас на переговоры с ГТУ, которое отправило нас к Большой Шишке, — сказал Шалтай-Болтай под общее согласное кивание, — но никто не знает, существует ли он — или она — на самом деле.

— Если вы никогда ее не видели, то она, возможно, и не существует, — сказал Джек. — Пирожка хотите?

— Я никогда не видела Винсента Прайса, — заметила я, — но я знаю, что он существует.

— Кто это?

— Актер, — объяснила я, чувствуя себя немного идиоткой. — Там, у меня дома.

Шалтай-Болтай с подозрением прищурил глаза.

— Вы меня полным Лиром считаете, а, мисс Нонетот?

— Королем?

— Эдвардом![45]

— Ой.

— МАНГУСТ! — воскликнул Шалтай, выхватывая крохотный револьверчик и бросаясь наземь, где, на его беду, как раз оказалась грязная лужа.

— Ты ошибся, — осторожно объяснил Гранди, — это собака-поводырь. Убери револьвер, а то поранишься.

— Собака-поводырь? — переспросил Шалтай, медленно поднимаясь на ноги. — Ты уверен?

— А вы говорили со словомагистром Либрисом? — спросила я. — Уж он-то точно существует.

— Он не стал разговаривать с нами, — сказал Шалтай-Болтай, вытирая лицо огромным носовым платком. — Устная традиция не подпадает под юрисдикцию СуперСлова™, так что мы в его глазах ничего не значим. Если мы не выбьем себе хоть какие-то права до того, как новая система вступит в действие, то вообще ничего не получим!

— Либрис не захотел даже разговаривать с вами? — удивилась я.

— Он посылает нам письменные уведомления, — пропищала старшая из трех слепых бесхвостых мышек, держа в одной руке белую трость, а в другой — поводок золотистого ретривера. — Он пишет, что очень занят, но рассмотрит наши требования со всем вниманием.

— Что там происходит? — пропищала вторая мышка. — Это мисс Нонетот?

— Все это отписки, — сказал Гранди. — Если мы не получим ответа в кратчайшие сроки, детские стишки перестанут существовать как в устном, так и в печатном виде! С полуночи мы объявляем сорокавосьмичасовую забастовку. Когда родители не смогут припомнить стишков, уж точно пойдут клочки по закоулочкам, поверьте мне!

— Мне очень жаль, — снова начала я, — но у меня нет никакого влияния, я ничего не могу сделать…

— Но вы хотя бы передадите это агенту Либрису?

Шалтай-Болтай протянул мне список требований, аккуратно написанный на стандартном листе писчей бумаги. Толпа внезапно смолкла. Море внимательных глаз уставилось на меня.

— Я ничего не обещаю, — сказала я, беря листок бумаги, — но если увижу Либриса, передам это ему. Ладно?

— Большое вам спасибо, — сказал Шалтай. — Хоть кто-то из беллетриции нас выслушает!


Я отвернулась и услышала, как за спиной у меня Шалтай сказал Барабеку:

— Ну-с, по-моему, все идет неплохо. Что скажешь?

Я быстро поднялась по парадной лестнице Норленд-парка, где меня встретил тот же жабообразный лакей, что и в первый мой визит сюда. Я миновала вестибюль и вступила в бальный зал. Мисс Хэвишем сидела за своим столом, рядом Острей Ньюхен разговаривал с кем-то по комментофону. Тут же стоял Брэдшоу, который, вопреки своему обещанию, вовсе не ушел на покой. Он вместе с очень мрачным Глашатаем заполнял какой-то бланк. В помещении кроме них присутствовал только Харрис Твид, изучавший чей-то отчет. Когда я вошла, он поднял взгляд, но ничего не сказал и снова углубился в чтение. Мисс Хэвишем рассматривала фотографии.

— Черт! — выругалась моя наставница, швыряя один из снимков через плечо и принимаясь за следующий. — Безнадега, — пробормотала она. — Курам на смех!

— Перкинс? — спросила я, садясь рядом.

— Да нет, кадры с камеры контроля скорости после проявки, — ответила она, протягивая их мне. — Я думала, что разгонюсь до ста шестидесяти, но посмотри только — чушь полнейшая!

Я посмотрела. Электроника засекла «хайэм спешиал», но показала максимальную скорость всего сто пятьдесят две целых семьдесят шесть сотых мили в час. Что еще хуже, согласно данным радара, мистер Жаб несся со скоростью сто восемьдесят! И даже приподнял шляпу, проезжая мимо камеры!

— Я ведь на М4 до ста семидесяти разогналась, — печально сказала она. — Беда в том, что мне требуется больший разгон — или полоса мокрого песка. Ладно, тут уж ничем не поможешь. Машину я продала. Придется идти на поклон к мистеру Малкольму, если хочу еще раз попытаться побить Жаба.

— Норленд-парк — Перкинсу, — повторял Острей в комментофон. — Ответь, пожалуйста. Отбой.

Я посмотрела на Хэвишем.

— Не отвечает почти шесть часов, — сказала она. — Матиас тоже молчит. Один раз напоролись на йеху, но это все равно что говорить с миссис Беннет.[46] Что это у тебя?

— Список требований от персонажей детских стишков, что митингуют снаружи, — сказала я.

— Быдло, — фыркнула Хэвишем. — Все они вполне заменимы. Сложно, что ли, появиться в паре строф? Если не успокоятся, их заменят штрейкбрехерами из генератов Кладезя. Такое уже бывало, когда в тридцать втором забастовал Объединенный профсоюз привратников. Так ничему и не научились.

— Они только выходных хотят…

— Мне наплевать на хотения устников, мисс Нонетот, — сказала мисс Хэвишем так резко, что я аж подскочила.

— Вы хорошо отбили атаку кэтринистов, — сказал, подходя к нам, Твид. — Я говорил с Плюмом из литтехников. Он собирается расширить комментофонную сеть, чтобы охватить «Грозовой перевал». Больше у нас не должно быть трудностей с мобильной связью.

— Хорошо бы, — сухо ответила мисс Хэвишем. — Если мы потеряем Хитклифа, Совет жанров нам кишки выпустит. Ладно, к делу. Мы не знаем, чего ожидать от Минотавра, так что надо быть наготове.

— Как бойскауты?

— Терпеть их не могу, но почти в точку. Открой страницу семьсот восемьдесят девять в своем Путеводителе.

Я повиновалась. Страница находилась в той части книги, где в нишах глубже толщины книги содержались технические новинки. На одной странице имелось устройство, похожее на ракетницу с надписью «Текстовый маркер MK-IV». На другой странице поблескивала стеклянная панель, закрывавшая рукоятку вроде автоматического пожарного сигнала. Поверх шла надпись: «В СЛУЧАЕ ЧРЕЗВЫЧАЙНЕЙШЕЙ ОПАСНОСТИ РАЗБИТЬ СТЕКЛО». Но Хэвишем указывала на другую страницу. На семьсот восемьдесят девятой красовалась мужская фетровая шляпа цвета корицы. С полей свисала большая красная бирка с надписью: «В случае опасности резко дернуть вниз». На шляпе также присутствовала резинка, чего я никогда прежде не видела на классических мужских шляпах, равно как и на беретах или «пирожках», если уж на то пошло.

Хэвишем взяла у меня шляпу и кратко ввела меня в курс дела.

— Это шляпапульта Мартина-Бикона MK-VII для скоростной эвакуации из книги. В случае опасности переносит тебя в мгновение ока.

— Куда?

— В малоизвестный роман под названием «Середина следующей недели». Оттуда добраться до Библиотеки — как нечего делать. Но будь осторожна: прыжок может оказаться болезненным, даже фатальным, так что используй шляпу лишь в ситуации, когда другого выхода не остается. Не забудь надеть резинку, иначе во время шляпультирования рискуешь без ушей остаться. Я скажу «ПРЫГ!» дважды — и на третий раз исчезну. Вопросы есть?

— Как она работает?

— Перефразирую: есть вопросы, на которые я могу ответить?

— Значит ли это, что мы увидим Брэдшоу без пробкового шлема?

— Ха-ха! — рассмеялся командор, трогая свисающую с козырька бирку. — У меня уменьшенная версия МК-ХП, ее можно по желанию встраивать хоть в берет или шляпку с вуалью.

Я взяла со стола шляпу и надела ее.

— Чего нам ожидать? — спросила я, прилаживая резинку под подбородком и немного волнуясь.

— Мы думаем, что Минотавр сбежал, — мрачно ответила моя наставница. — Если это действительно так и мы с ним столкнемся, просто дерни за веревочку посильнее. Перед прыжком обычно проходит десять-двенадцать слов, а за это время Минотавр вполне успеет тебя сожрать.

Я вытащила пистолет, чтобы проверить, но Брэдшоу покачал головой:

— Потусторонней пули будет недостаточно.

Он показал мне коробку с патронами.

— С буждум-головками, — объяснил он, заряжая свою огромную охотничью винтовку. — Для полного уничтожения. Разносят на текст меньше чем за секунду. Мы называем их пуластиками. Ньюхен, ты готов?

У Ньюхена на голове красовалась мягкая фетровая версия шляпапульты, которая лучше подходила к его пальто полувоенного покроя. Он проворчал что-то, но не поднял взгляда. Перкинс был его напарником — не только по беллетриции, но и по сериалу о Перкинсе и Ньюхене. Если Перкинс пострадал, то будущее моего адвоката представало в самом мрачном свете. Конечно, можно обучить на замену Перкинсу генерата, но все равно это будет уже не то.

— Отлично, — сказала Хэвишем, поправляя на голове жесткую мужскую шляпу. — Пошли. Держись поближе ко мне, Нонетот. Если по пути разделимся, то встречаемся у врат, и без Брэдшоу никто в замок не входит. Ясно?

Все закивали. Хэвишем пробормотала себе под нос кодовое слово и отрывок из «Меча зеновийцев».


Очень скоро Норленд-парк пропал из виду, и нас встретило яркое солнце Зеновии. Под ногами пружинила трава, стада единорогов мирно паслись у реки. В лазурных небесах кружили граммазиты, паря в восходящих тепловых потоках, поднимающихся от нагретых солнцем пастбищ.

— Все тут? — спросила Хэвишем.

Мы с Брэдшоу и Ньюхеном кивнули. Молча пересекли реку, подошли к старым вратам и миновали подъемный мост. Из-за угла покинутой кордегардии выскочила какая-то тень, но прежде чем Брэдшоу успел выстрелить, Хэвишем крикнула: «Стой!» — и он остановился. Тень оказалась йеху, но на сей раз он не собирался кидаться дерьмом, а в ужасе улепетывал со всех ног.

Брэдшоу и Хэвишем нервно переглянулись, и мы подошли ближе к тому месту, где работали Перкинс и Матиас. Дверь была выломана, а на месте петель чернели выжженные пятна.

— Гляньте! — сказал Брэдшоу, указывая туда, где прежде находились петли. — Перкинс тут нигде вируса не хранил?

Я не сразу поняла, почему Брэдшоу спрашивает об этом, но в конце концов сообразила, в чем дело. Командор имел в виду очепяточный вирус. Где были петли — там пекли. Вирус оказался куда сильнее, чем я думала. И сбои в произношении были лишь началом.

— Да, — ответила я. — В маленькой колбе, хорошо защищенной словарями.

Повисла странная зловещая пауза. Опасность была реальной и очевидной, и даже закаленным асам вроде Брэдшоу и Хэвишем следовало дважды подумать, прежде чем входить в лабораторию.

— Что скажете? — спросил Брэдшоу.

— Вирус плюс Минотавр, — вздохнула Хэвишем. — Нас четверых не хватит.

— Я вхожу, — сказал Ньюхен, доставая из Путеводителя респиратор.

Маска была резиновой и походила на наши, с Той Стороны, только в качестве фильтра стоял словарь. Но не просто словарь, а Уэбстеровский, скрепленный корка к корке с Оксфордским.

— Не забудь кабель, — сказала Хэвишем, втыкая кусок провода в нагрудный карман его пальто.

— Мне понадобится винтовка, — сказал Ньюхен.

— Не дам, — ответил Брэдшоу. — Я за нее расписку давал, потому из рук не выпущу.

— Не время цепляться за правила, Брэдшоу, там мой напарник!

— Вот именно сейчас нам как раз и надо придерживаться правил, Ньюхен.

Они уставились друг на друга.

— Тогда я один пойду, — решительно заявил Ньюхен, натянул респиратор и снял пистолет с предохранителя.

Хэвишем схватила его за локоть и стала рыться в своем Путеводителе в поисках респиратора.

— Или вместе, или никак, Ньюхен.

Я отыскала нужную страницу с респиратором, вытащила маску из паза и надела под шляпапульту. Мисс Хэвишем прикрепила кабель и к моей куртке.

— Кабель — лучший тест на очепяточный вирус, — пояснила она. — При малейшем контакте с вирусом он сразу же начинает превращаться в кобеля. Надо выскочить прежде, чем он залает. У нас есть поговорка: «Услышал лай — деру давай».

Она потрогала бирку на шляпапульте.

— Поняла?

Я кивнула.

— Хорошо. Брэдшоу, идите первым!

Мы осторожно вошли в дверь с ее заочепятанными петлями и попали в лабораторию. Там все было перевернуто вверх дном. Опечатки для потустороннего читателя — мелкий раздражающий фактор, но внутри книги они — страшное зло. Опечатка — следствие искажения восприятия, а не причина: как только внутренний смысл слова начинает искажаться, так сразу возникает и опечатка. Возвратить слово к исходному написанию через ГТУ удается только в том случае, если вирус не сильно укоренился. Но обычно это бесполезно — все равно что застилать постели в горящем доме.

Лаборатория серьезно пострадала. Шкафы у дальней стены поросли изнутри толстыми ломами, мы пошли пока вру и увидели, что внушительный стол в центре комнаты превратился в огромный стул, колбы и бюретки стали кобрами и беретками и, что хуже всего, конь Матиас превратился в ком. Мисс Хэвишем посмотрела на меня и показала на свой кусок кабеля. Он уже начал менять цвет — я заметила пятнышки рыжего, белого и черного.

— Осторожно, — сказал Ньюхен. — Смотрите!

На полу рядом с осколками разбитой кобры клубился у самого пола тот же пурпурный туман, который я видела здесь в прошлый раз. Та часть пола, которую уже затронул вирус, постоянно менялась по мере того, как менялся смысл слов.

— Где он держал Минотавра? — спросила Хэвишем, когда у ее кабеля начали появляться мохнатые ушки.

Я показала, и Брэдшоу возглавил отряд. Несмотря на заверения знаменитого охотника о бесполезности потустороннего оружия, пистолет я все-таки достала. Командор осторожно отворил дверь в подвал за старым залом. Ньюхен включил фонарик и обвел подвал лучом. Дверь в клетку Минотавра была открыта, а чудовища и след простыл. Хотелось думать, что и Перкинса тоже, но он — или то, что от него осталось, — лежал на каменном полу. Минотавр сожрал его вплоть до грудной клетки. Позвоночник был обглодан дочиста, оторванные ноги валялись в стороне. От этого зрелища у меня перехватило дыхание, к горлу подступила тошнота. Брэдшоу выругался и отвернулся закрыть дверь. Ньюхен опустился на колени, чтобы прикрыть Перкинсу глаза, которые слепо таращились в потолок. На лице убитого застыл ужас. Мисс Хэвишем положила детективу руку на плечо.

— Мне так жаль, Ньюхен. Перкинс был хорошим человеком.

— Не могу поверить, что он сделал такую глупость, — гневно пробормотал Ньюхен.

— Надо уходить, — сказал Брэдшоу. — Теперь мы точно знаем, что Минотавр вырвался на волю, и нам надо вернуться лучше вооруженными и в большем количестве!

Ньюхен встал. Сквозь респиратор я заметила у него на глазах слезы. Мисс Хэвишем посмотрела на меня и показала на свой кабель, который начал обрастать мехом. Здесь потребуется мощная команда зачистки. Ньюхен прикрыл останки Перкинса своим пальто и вместе с нами двинулся следом за Брэдшоу.

— Возвращаемся в Норленд?

— Я уже охотился на Минотавра, — сказал Брэдшоу, ни на секунду не ослабляя бдительности. — В сорок четвертом году в Сталинграде. Он никогда не остановится перед убийством.

— Брэдшоу! — прикрикнула мисс Хэвишем, но командор был не из тех, кто подчиняется чужим приказам, даже приказам таких решительных людей, как Хэвишем.

— Не понимаю, — прошептал Ньюхен, останавливаясь на мгновение и глядя на перевернутую вверх дном лабораторию и облачко лилового дыма на полу. — Здесь просто нет столько вируса, чтобы устроить такой погром.

— Что вы сказали? — переспросила я.

Брэдшоу осторожно выглянул из-за двери, удостоверился, что все спокойно, и махнул нам рукой.

— Значит, поблизости может оказаться еще колония вирусов, — продолжал Ньюхен. — Что в том шкафу?

Он шагнул к небольшому деревянному шкафчику, обклеенному страничками телефонного справочника.

— Погодите! — крикнул Брэдшоу, подходя с другой стороны комнаты. — Позвольте мне.

Он схватился за ручку, и тут меня осенило. Телефонной книгой тут и не пахло. Листки некогда принадлежали словарю. Дверца была защищена.

— Стойте! — воскликнула я, но опоздала.

Брэдшоу открыл дверцу, и его окутало слабое лиловое свечение. В шкафчике валялось около двух десятков разбитых колб, и изо всех струился тлетворный вирус.

— Ах-х! — воскликнул командор, отшатываясь и роняя журье, в то время как его кабель превратился в очень брехливого кобеля.

Брэдшоу, чьи инстинкты были отточены годами, дернул за бирку шляпанульты и исчез с громким хлопком.

Комната менялась на глазах. Пол пошел волнами и стал рассыпаться в пыль, косяки начали разбегаться мелкими кусаками. Я глянула на Хэвишем. Ее кабель тоже затявкал и вспрыгнул ей на плечо, зыркая на меня черными глазками.

— БЕЖИМ! — завопила моя наставница, дергая шнурок на своей шляпе и исчезая следом за Брэдшоу.

Я схватилась за собственную бирку, но на ее месте оказалась дырка.

— Эй, — Ньюхен снял свою шляпапульту и протянул мне. — Бирите мой.

— А какжи вирус?

— Хренс вирусам, Данитот, биги!

Больше он не смотрел на меня. Он просто пошел к шкафу с разбитыми колбами и медленно закрыл дверцу. При контакте с мощным вирусом у него в рукавах вместо рук зашевелили клешнями раки. Я рванула наружу, бросив бесполезный головной убор и на бегу пытаясь закрепить под подбородком резинку шляпы Ньюхена. Это оказалось непросто, я споткнулась о кирпич и упала носом вперед — и тут увидела в трех футах перед собой пару огромных раздвоенных копыт.

Я подняла голову. Минотавр присел на могучих ногах, готовый прянуть вперед. Бычья голова росла прямо из плеч, шея не просматривалась, в слюнявой пасти блестели острые зубы. Зверь наклонил смертоносные рога, готовясь броситься на меня. Пять лет питаться одним йогуртом! Все равно что тигра кормить заварным кремом.

— Милый Минотаврик, — тихонько начала успокаивать его я, стараясь незаметно дотянуться до выпавшего на траву пистолета. — Хороший Минотаврик…

Жуткий отпрыск Миноса сделал еще шаг ко мне, оставляя на траве глубокие отпечатки копыт. Он смотрел на меня и сопел, широко раздувая ноздри. В воздухе стоял острый запах мускуса. Еще шаг. Глубоко посаженные желтые глазки с ненавистью уставились на меня. Когда Минотавр подался вперед, я сжала рукоять пистолета и медленно подтянула его к себе. И тут ко мне метнулась когтистая лапа и… сцапала шляпу Ньюхена. Монстр повертел ее так и сяк и лизнул языком размером с мое предплечье. С меня хватило. Я прицелилась и спустила курок в то самое мгновение, когда Минотавр задел бирку и активировал шляпапульту. Мифический зверочеловек с громким хлопком исчез, а мой выстрел ушел в никуда.

Я облегченно выдохнула и тут же проворно откатилась в сторону, поскольку с неба прямо на то место, где я только что находилась, плюхнулся большой мешок с надписью: «Собственность беллетриции». От удара он лопнул, и из него посыпались… словари. Рядом шлепнулся еще один мешок, потом второй и третий… Прежде чем я успела разобраться в происходящем, снова появился Брэдшоу.

— Почему вы не шляпапультировались, дурочка?

— Шляпа отказала!

— А Ньюхен?

— Внутри.

Брэдшоу натянул респиратор и бросился в здание, а я продолжила уворачиваться от мешков со словарями, которые так и сыпались с неба. Появился Харрис Твид во главе небольшой армии миссис Дэнверс, материализовавшихся у него за спиной. Он отрывисто раздавал приказы. Все миссис Дэнверс были одеты в одинаковые наглухо застегнутые черные платья, отчего их бледная кожа казалась еще бледнее, а глубоко посаженные глаза — еще злее. Они двигались медленно, но целеустремленно и начали возводить из словарей стену напротив замкового вала.

— Где Минотавр? — спросила Хэвишем, внезапно материализуясь рядом со мной.

Я доложила, что он шляпапультировался с помощью шляпы Ньюхена, и моя наставница, не говоря ни слова, исчезла.

Из замка показался Брэдшоу, волочащий за собой Ньюхена. Его респиратор превратился в распиратор, волосы стояли дубом. Командор забрал его из «Меча зеновийцев» в беллетрицейский госпиталь, как раз когда вернулась мисс Хэвишем. Мы вместе с ней смотрели, как вокруг остатков лаборатории Перкинса растет стена из словарей толщиной двенадцать футов в основании. Саркофаг поднимался над лабораторией, будто сахарная голова. Стройка могла бы занять много времени, но миссис Дэнверс были хорошо организованы и располагали неиссякаемым источником словарей.

— Нашли Минотавра? — спросила я Хэвишем.

— След простыл, — ответила она. — Тут уж головы полетят, поверь мне.

Когда наши песики снова превратились в куски толстого изолированного провода и последние следы кобелячества исчезли, мы с Хэвишем сняли респираторы и бросили их в кучу — словофильтры были почти забиты.

— Что теперь? — спросила я.

— Все сожгут, — ответил Твид, стоявший поблизости. — От вируса только так и можно избавиться.

— А как же свидетельства?

— Свидетельства? — переспросил Твид. — Какие еще свидетельства?

— Свидетельства с места смерти Перкинса, — ответила я. — Мы не знаем всех подробностей его гибели.

— По-моему, можно с уверенностью сказать, что он был убит и съеден Минотавром, — подчеркнуто произнес Твид. — Слишком опасно возвращаться, даже если бы мы и захотели. Я скорее сожгу тут все дотла, чем позволю вирусу распространиться и уничтожить книгу вместе со всеми ее обитателями. Вы знаете, сколько здесь живет разных существ?

Он взял ракетницу.

— Отойдите подальше.

Клоны Дэнверс с легким хлопком начали исчезать, возвращаясь туда, откуда пришли. Мы с Брэдшоу попятились, и Твид всадил зажигательную ракету в кучу словарей. Они вспыхнули с таким жаром, что нам пришлось отступить аж к самым воротам. Черный дым взвился к небесам, унося с собой остатки вируса и свидетельства убийства Перкинса. Я не сомневалась, что это убийство. Когда мы входили в подземелье, я заметила, что с крюка исчез ключ. Минотавра кто-то выпустил.

Глава 18 Упакуй, Господи, душу Ньюхена и очередная Люси Дин

Я не сразу заметила, но Вернхэм, Нелли и Люси носили одну и ту же фамилию — Дин. Они не были родственниками. По Ту Сторону подобное встречается сплошь и рядом, но в беллетристике такое бывает нечасто. На эту проблему очень агрессивно реагируют эхолокаторы, которые настаивают на том, что два человека в одной книге не имеют права носить одинаковые фамилии. Несколькими годами позже я узнала, что однажды Хемингуэй написал книгу, уничтоженную из-за того, что в ней все восемь персонажей носили имя Джефф.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Беллетрицейские хроники

От Хэвишем Минотавр ускользнул. В последний раз его видели на пути в роман Зейна Грея.[47] Этот полубык дураком не был — он понимал, что среди перегоняемых стад его вряд ли легко отыщут. Ньюхен прожил еще три часа. Его держали в изоляторе из пластиковых листов, покрытых выдержками из Оксфордского словаря. Мы сидели в лазарете Антиочепяточной группы быстрого реагирования. При первом же признаке отклонения от нормы правописания в зараженную книгу поставлялись тысячи томов словаря, и все главы подвергались ковровой бомбардировке. Потом бомбили уже поабзацно, пока вирус не загоняли в единственное предложение, затем в одно слово, где и уничтожали окончательно. Для опубликованных книг такой метод не годился: однажды попытались такое проделать в дневнике Сэмюэля Пеписа[48] и спалили половину Лондона.

— У него есть родственники? — спросила я.

— Ньюхен был одиноким детективом, мисс Нонетот, — объяснил доктор. — Его семьей был Перкинс.

— К нему можно?

— Да, но приготовьтесь к некоторым отклонениям в произношении.

Я сидела у его постели, пока Хэвишем тихо разговаривала с врачом. Ньюхен лежал на спине и дышал быстро и неглубоко. Жилка у него на шее бешено пульсировала: скоро вирус убьет его, и он это знал. Я наклонилась и взяла его за накрытую простыней руку. Он был бледнай, дыхал с трудом, кожа пакрылась болезеными и пративными зельоными пятнушками. Он папытался чтота сказать сухими губами, но выхадила адна чуш.

— Дайтонет! — выдохнул он. — Водокан… сперснова… невдверях!

Он вцыпился пальцоми в маю ругу, паследный рас глуххо взкрикнул и омбяк. Жисть ушла из него перекореженава произнашениим тела.

— Он был отличным оперативником, — сказала Хэвишем, когда доктор накрыл его прустоней.

— И что теперь будет с романами о Перкинсе и Ньюхене?

— Не знаю, — тихо сказала она. — Либо разберут, либо вставят туда новых генератов — не знаю.

— Что такое? — воскликнул, появляясь из ниоткуда, Брэдшоу. — Он…

— Боюсь, да, — ответила Хэвишем.

— Перкинс был одним из лучших, — грустно пробормотал командор. — Острей ничего не сказал перед смертью?

— Ничего связного.

— Хм. Глашатай хочет получить отчет о его гибели как можно скорее. Что скажете?

Он протянул Хэвишем лист бумаги, и она прочла:

— Минотавр сбегает, находит тюремщика, съедает тюремщика, тюремщик умирает. Конь разлагается в процессе схватки. Сотрудник погибает при попытке спасения. Минотавр сбегает.

Она перевернула листок бумаги, но там ничего не было.

— Это все?

— Я не хотел писать скучно, — ответил Брэдшоу, — а Глашатай просил как можно короче. По-моему, Либрис дышит ему в затылок. Расследование гибели агента беллетриции накануне ввода в действие СуперСлова™ поставит Совет жанров на уши.

Мисс Хэвишем передала отчет Брэдшоу.

— Возможно, командор, вам стоит положить этот отчет в долгий ящик.

— Такие вещи то и дело происходят в литературе, — ответил он. — У вас есть хоть какие-то доказательства того, что его гибель не была несчастным случаем?

— Ключа от клетки не было на крючке, — пробормотала я.

— Верно подмечено, — одобрительно кивнула мисс Хэвишем.

— Значит, подстава? — возбужденно прошептал Брэдшоу.

— Очень надеюсь, что нет, — ответила она. — Мы просто отложим выводы на несколько дней — посмотрим, насколько наблюдательность мисс Нонетот поможет нам в расследовании.

— Отлично! — согласился Брэдшоу. — Я посмотрю, что можно сделать.

С этими словами он исчез. Мы остались в коридоре одни. В обе стороны, насколько хватало глаз, тянулись двухъярусные нары с клонами Дэнверс.

— Может, это ничего не значит, мисс Хэвишем, но…

Она приложила палец к губам. В ее глазах, обычно жестких и решительных, промелькнула тревога. До сих пор я думала, что Хэвишем не боится ничего на свете.

Моя наставница взглянула на часы.

— Сходи в булочную в «Крошке Доррит», ладно? Я буду пончики и кофе. Запиши их на мой счет и себе тоже что-нибудь возьми.

— Спасибо. Где встречаемся?

— В «Мельнице на Флоссе», страница двадцать три, через двадцать минут.

— У нас задание?

— Да, — ответила она, глубоко задумавшись. — Какой-то идиот сказал Люси Дин, что с Мэгги на лодке поплывет Стивен, а не Филип. Она может попытаться их остановить. Двадцать минут, только бери пончики не с джемом, а с розовой глазурью, ладно?


Через тридцать две минуты я уже стояла на берегу реки в «Мельнице на Флоссе» вместе с мисс Хэвишем, которая следила за парочкой в лодке. Смуглая женщина с короной иссиня-черных волос возлежала на плаще под солнечным зонтиком, а мужчина лет двадцати пяти на вид осторожно греб по течению. Он был весьма хорош собой, короткие темные волосы стояли щеточкой, как колоски на скошенном поле. Парочка оживленно беседовала. Я передала мисс Хэвишем чашку кофе и пакет с пончиками, и мы стали спускаться по тропинке к реке.

— Это Стивен и Мэгги? — спросила я, показывая на людей в лодке.

— Да, — ответила моя наставница. — Насколько тебе известно, Люси и Стивен того гляди обручатся. Опрометчивое пребывание Стивена в лодке с Мэгги причиняет Люси Дин бесконечные страдания. — Она заглянула в пакет. — Я же просила пончиков с розовой глазурью.

— Они кончились.

— А.

Мы внимательно наблюдали за парочкой в лодке, а я пыталась припомнить, что там на самом деле случилось в «Мельнице на Флоссе».

— Они договариваются о побеге?

— Договариваются, но не сбегут. Стивен идиот, да и Мэгги следовало бы соображать получше. Они думают, что Люси сейчас уехала за покупками в Линдем вместе с отцом и тетей Толливер, но она уже час как улизнула.

Мы еще несколько минут шли по тропе. Похоже, повествование текло своим ходом, и никаких признаков вмешательства Люси не наблюдалось. Голоса Мэгги и Стивена долетали до нас, но разобрать, о чем они говорят, не удавалось.

Мисс Хэвишем откусила кусочек пончика.

— Я тоже заметила отсутствие ключа, — чуть помолчав, сказала она. — Его засунули под верстак. Это убийство… посредством Минотавра.

Она вздрогнула.

— Почему вы ничего не сказали Брэдшоу? — спросила я. — Ведь убийство оперативника беллетриции требует расследования.

Она смерила меня жестким взглядом и снова посмотрела на парочку к лодке.

— Ты что, не понимаешь? «Меч зеновийцев» — это мир, защищенный кодовым словом.

— Куда имеют допуск только агенты беллетриции, — пробормотала я.

— Кто бы ни убил Перкинса и Матиаса, он — один из нас, — продолжала она. — Вот это и пугает меня. Гнилой литкоп.

Мы продолжали путь молча, обдумывая этот факт.

— Но зачем кому-то убивать Перкинса и говорящую лошадь?

— Думаю, Матиас просто попал под раздачу.

— Ну а Перкинса-то?

— Дело не в Перкинсе. Тот, кто его убил, пытался добраться еще до кого-то.

Я задумалась на мгновение, и меня прошиб холодный пот.

— Моя шляпапульта! Она не сработала!

Мисс Хэвишем достала из сумки шляпу, чуть помятую после того, как по ней протоптались несколько мисс Дэнверс. Похоже было, что потрепанный шнур кто-то подрезал.

— Отнеси ее профессору Плюму, к литтехникам, пусть посмотрит. Хочу быть уверенной до конца.

— Но… но для кого я могу представлять угрозу? — спросила я.

— Не знаю, — призналась моя наставница. — Ты самый младший член беллетриции и, не обессудь, безобиднее прочих. Господи, да ты даже вчитываться, не шевеля губами, не умеешь!

Не следовало мне об этом напоминать, но я поняла ее мысль.

— И что теперь? — спросила я наконец.

— Мы вынуждены исходить из предположения, что убийца может повторить попытку. Ты должна беречь себя. Постой-ка… вот она!

Слегка опередив лодку, мы взобрались на небольшой пригорочек. Там на земле совершенно непристойным для леди образом залегла молодая женщина, целясь из винтовки в показавшуюся из-за поворота парочку. Я осторожно подкралась к ней. Она была так увлечена своим делом, что не замечала меня, пока я не ухватила ее за шиворот. Девушка была хрупкой, и ее сопротивление, пусть энергичное, но слабое, удалось быстро подавить. Я держала ее на жестком захвате, а Хэвишем разряжала винтовку. Мэгги и Стивен, не ведая об опасности, медленно проплыли мимо нас в направлении Мидпорта.

— Где вы это взяли? — спросила Хэвишем, держа винтовку.

— Я ничего не обязана вам объяснять! — тихо ответило ангельское создание. — Я только собиралась прострелить дырку в лодке, честное слово!

— Ну да, ну да. Отпусти ее, Четверг.

Получив свободу, девушка попятилась, оправляя платье после нашей короткой потасовки. Я обыскала ее на предмет другого оружия, но ничего не нашла.

— Зачем Мэгги мешает нашему счастью? — сердито спросила она. — У нас с моим дорогим Стивеном все было бы просто чудесно, так почему я должна страдать? Я, которая желала всем только добра, и особенно Мэгги!

— Это называется «драма», — устало объяснила Хэвишем. — Так вы скажете нам, откуда взяли винтовку, или нет?

— Нет. И вам меня не остановить. Может, они и уплыли, но я буду наготове при следующем прочтении, или даже после него! Вы не сможете держать тут агента постоянно, чтобы прикрывать Мэгги!

— Жаль, что вы так думаете, — ответила Хэвишем, глядя ей прямо в глаза. — Это ваше последнее слово?

— Да!

— Тогда вы арестованы за попытку вмешательства в сюжет согласно постановлению FMB/0608999 Кодекса целостности повествования. Властью, данной мне Советом жанров, я приговариваю вас к высылке из «Мельницы на Флоссе». Идемте.

Мисс Хэвишем приказала мне надеть на Люси наручники. Как только я это сделала, мисс Хэвишем подхватила меня, и мы все трое перенеслись в Великую библиотеку. Люси казалась не слишком испуганной для арестованной импровизаторши.

— Вы не сможете посадить меня в тюрьму! — говорила она, пока мы шли по коридору на тридцать втором этаже. — Через семь страниц я появляюсь во сне Мэгги! Если меня там не окажется, у вас будут такие неприятности, что вы и представить себе не можете! Вы лишитесь работы, мисс Хэвишем! Вернетесь в Сатис-хаус, туда вам и дорога!

— Что, правда? — спросила я, вдруг задумавшись, а не превысила ли моя наставница свои полномочия.

— Будет как в прошлый раз, — ответила Хэвишем. — Ничего мне не сделают.

— В прошлый? — удивилась Люси. — Но я же в первый раз!..

— Нет, — ответила Хэвишем. — Отнюдь не в первый.

Она показала на книгу с заголовком «Странные приключения семейства Паттерсон на острове Уффа» и велела мне ее открыть. Вскоре мы очутились внутри, на берегу шотландского острова поздней весной.

— Что вы имеете в виду? — спросила Люси, озираясь по сторонам. Ее самоуверенность вмиг испарилась, уступив место нарастающему страху. — Что это за место?

— Это тюрьма, мисс Дин.

— Тюрьма? — эхом откликнулась девушка. — Для кого?

— Для них, — ответила Хэвишем, указывая на нескольких абсолютно одинаковых, юных и ангелоподобных Люси Дин, которые вышли из укрытия и уставились на нас. Наша Люси Дин посмотрела на нас, затем на своих сестер-близнецов, затем снова на нас.

— Простите меня! — вскричала она, падая на колени. — Дайте мне шанс, прошу вас!

— Утешайтесь тем, что вас вообще не перевели в отрицательные персонажи, — сказала мисс Хэвишем. — Вы постоянно выбиваетесь из рамок роли. Вы импровизатор-рецидивист и семьсот девяносто шестая Люси, которую нам приходится сюда отправлять. В менее цивилизованные времена вас разобрали бы на текст. Всего доброго.

И мы снова оказались в коридорах Великой библиотеки.

— А мне-то она казалась самым симпатичным персонажем в «Мельнице», — грустно покачала я головой.

— Самые правильные персонажи как раз и оказываются в таких местах. Средняя продолжительность жизни Люси Дин составляет примерно тысячу прочтений. После этого и правда возомнишь о себе бог весть что. Между прочим, когда Дэвид Копперфильд убил свою первую жену, тоже никто не мог поверить. Привет, Чеш.

Чеширский Кот появился на высоком шкафу и улыбнулся нам, весь целиком.

— Привет! — сказал Кот. — Нонетот и Хэвишем! Проблемы с Люси Дин?

— Как обычно. Ты не мог бы запросить Кладезь о скорейшей замене?

Кот, немного разочарованный тем, что я не купила ему кошачьего корма, заверил нас, что замену произведут в самое ближайшее время, и снова исчез.

— Надо найти в смерти Перкинса что-то необычное, — сказала мисс Хэвишем. — Поможешь?

— Конечно! — горячо воскликнула я.

Мисс Хэвишем скупо улыбнулась, что было редкостью.

— Ты напоминаешь мне меня много лет назад, еще до того, как эта крыса Компейсон сгубил мое счастье.

Она придвинулась ко мне и сузила глаза.

— Только все — между нами. Знание — опасная штука. Начав рыться в работе беллетриции, рискуешь откопать куда больше, чем намеревалась. Не забывай об этом.

На несколько мгновений она умолкла.

— Но прежде всего мы должны как можно скорее сделать тебя полноправным агентом беллетриции. Стажер во многом ограничен. Ты дописала контрольную?

Я кивнула.

— Тогда сегодня пройдешь практический экзамен. Я все организую, а ты пока отнесешь свою шляпапульту литтехам.

Она растворилась в воздухе, и я пошла по коридору Библиотеки к лифтам. По пути мне попался Фальстаф, который пригласил меня «потанцевать у майского дерева». Я его, естественно, послала и нажала кнопку вызова. Через минуту двери отворились, и я вошла, но в кабине меня ждала компания — император Зарк и миссис Ухти-Тухти.

— Какой вам этаж? — спросил Зарк.

— Первый, пожалуйста.

Он нажал кнопку длинным, ухоженным пальцем и вернулся к беседе с миссис Ухти-Тухти:

— Это случилось, когда мятежники разрушили мою третью боевую станцию. Вы представляете, сколько они стоили?

— Тц-тц-тц, — покачала головой Ухти-Тухти, топорща иглы. — Они всегда находят способ победить вас, верно?

Зарк вздохнул.

— Это прямо какой-то всеобщий заговор, — прошептал он. — Только-только я начинаю думать, что Галактика — у моих ног, как какая-то горстка отчаянных и горячих юнцов уничтожает мою хитроумную машину смерти, используя какой-нибудь ее недостаток, до тех пор никому не известный. По итогам последнего разгрома я сужусь с изготовителем!

Он снова вздохнул, чувствуя, что не дает другим слова сказать, и спросил:

— Как ваша прачечная?

— Отлично, — ответила миссис Ухти-Тухти, — но цены на крахмал нынче просто запредельные!

— О, я знаю, — сказал Зарк, показывая на свой воротничок. — Вы только посмотрите. Одно мое имя приводит в трепет миллиарды людей, но я не могу добиться, чтобы мне воротничок как следует прогладили!

Лифт остановился на моем этаже, и я вышла.


Я вчиталась в «Разум и чувство» и по широкой дуге обогнула персонажей детских стишков, которые все еще митинговали у парадного входа. Требования Шалтая-Болтая по-прежнему лежали у меня в заднем кармане — я так и не передала их Либрису. По правде говоря, ничего конкретного я им не обещала, но мне не особенно улыбалось снова продираться сквозь агрессивную толпу. Я взбежала по черной лестнице, кивнула мистеру Генри Дэшвуду и в вестибюле налетела на Харриса Твида. Он беседовал с гибким и энергичным на вид молодым человеком, который постоянно хмурился. Стоило мне появиться, как оба тут же умолкли.

— А! — воскликнул Твид. — Четверг. Очень сожалею о Ньюхене. Он был хорошим парнем.

— Знаю. Спасибо.

— Я назначил тебе в защитники Грифона, — продолжал он. — Не возражаешь?

— Да нормально, — ответила я, поворачиваясь к юноше, который нервно приглаживал пятерней курчавые волосы. — Привет. Я Четверг Нонетот.

— Извини, — пробормотал Харрис, — это Урия Хоуп из «Дэвида Копперфильда», мне его дали на стажировку.

— Рад познакомиться, — дружелюбно ответил Хоуп. — Может, как-нибудь поболтаем как стажер со стажером?

— С удовольствием, мистер Хоуп. Я большая поклонница вашей работы в «Копперфильде».

Я поблагодарила его и отправилась разыскивать отдел литтехов в бесконечных коридорах Норленд-парка. Выбрала дверь наугад, постучала и заглянула внутрь. За столом восседал один из многочисленных греческих героев, во множестве околачивавшихся в Библиотеке — продажа авторских прав на их истории для ремейков приносила весьма неплохой доход. Он говорил по комментофону.

— Ладно, — сказал он, — я заеду за Эвридикой в следующую пятницу. Чем могу тебя отблагодарить?

Он поднял палец, прося меня подождать.

— Не оглядываться? Это все? Отлично, без проблем. До встречи. Пока.

Он положил трубку и посмотрел на меня.

— Четверг Нонетот, не так ли?

— Да. Вы не знаете, где литтехнический отдел?

— Дальше по коридору, первая дверь направо.

— Спасибо.

Я уже пошла было, но он окликнул меня и показал на комментофон.

— Забыл, чего там от меня требовалось не делать?

— Извините, — ответила я, — я не слушала.


Я пошла дальше по коридору и открыла следующую дверь. В комнате не было никакой мебели, а на полу сидел человек, у которого из сверкающей лысины росла лягушка.

— Господи! — ахнула я. — Что это?

— Да вот как-то раз выскочил у меня на заду прыщ, — ответила лягушка, — с того все и началось. Чем могу помочь?

— Я ищу профессора Плюма.

— А, литтехники. Это отдел бородатых анекдотов. Вам в другую дверь.

Я поблагодарила ее и постучала в следующую дверь. В ответ донеслось распевное:

— Во-ойди-ите!

Я ожидала увидеть внутри какую-нибудь невероятную лабораторию, полную странных изобретений, но здесь ничем подобным и не пахло. За столом сидел человек в клетчатом костюме и читал какие-то бумаги. Он напомнил мне дядюшку Майкрофта, только чуть побойчее.

— А! Мисс Нонетот, — поднял он взгляд. — Вы принесли шляпу?

— Да, — ответила я, — но откуда…

— Мисс Хэвишем сказала, — просто ответил он.

Похоже, мало найдется таких, кто не говорил с мисс Хэвишем или с кем она не говорила сама.

Я выложила на стол помятую шляпапульту. Плюм взял сломанный рычажок активатора, вставил в глаз увеличительное стекло и несколько минут взирал на оборванный конец.{15}

— Ой, — сказала я. — Опять начинается!

— Что?

— Да в мой комментофон кто-то постоянно влезает!

— Хотите, отслежу? Вот, наденьте это ведро с проводами на голову.

— Только пару минут подождем, — попросила я. — Интересно, чем кончится.

— Как вам будет угодно.

Пока он обследовал мою шляпапульту, я слушала болтовню Веры и Софьи.

— Ну вот, — сказал наконец мастер. — Выглядит так, будто шнур перетерся. Это модель старого образца, меня удивляет, что она вообще до сих пор в ходу.

— Значит, сбой произошел из-за износа? — спросила я с облегчением.

— Да. И этот сбой спас вам жизнь.

— Что вы хотите сказать?

Недолго же продержалась моя радость.

Плюм показал мне шляпу. Внутри под изолирующей подкладкой помещались замысловатые проводки и маленькие мигающие огоньки.

— Кто-то перемкнул ретекстуализационный замедлитель на детектор кодов ISBN. Если потянуть за шнур, в витках первичного мультипликатора начнется перегрев.

— Перегрев? — спросила я. — У меня бы перегрелась голова?

— Более того. Высвободилась бы энергия, достаточная для написания четырнадцати романов.

— Я пока только стажер, Плюм. Растолкуйте попроще.

Он серьезно посмотрел на меня.

— От шляпы — и от того, кто ее носит, — мало что осталось бы. Такое иногда случается с четвертой моделью, поэтому происшедшее сочли бы техногенной аварией. Вам повезло, что шнур перетерся. — Он тихо присвистнул. — Однако изящная работа. Кто-то хорошо знал свое дело.

— Очень интересно, — медленно проговорила я. — А вы не могли бы дать мне список людей, которые способны такое провернуть?

— Это займет несколько дней.

— Ничего, оно того стоит. Я вам позвоню.


Я встретилась с мисс Хэвишем и Глашатаем в штабе беллетриции. Глашатай кивнул в знак приветствия и сверился со своей неизменной папкой.

— Похоже, день предстоит поганый, милые дамы.

— Опять в Тарбере что-то?

— Да нет, в «Мэнсфилд-парке».[49] У леди Бертрам сбежал мопс, и его срочно надо заменить.

— Опять? — уточнила Хэвишем. — Это уже шестой. Следила бы она за ним получше.

— Седьмой. Возьмите со склада.

Он обратился ко мне.

— Мисс Хэвишем говорит, что вы готовы сдать практический экзамен и перейти из стажеров в полноправные агенты.

— Готова, — ответила я, на деле понимая, что сказанное никак не соответствует действительности.

— Я в этом уверен, — задумчиво ответил Глашатай, — хотя, по-моему, немного рановато, но мы вынуждены так поступить из-за ухода на пенсию мистера Накадзимы. Я думал, вы еще несколько месяцев походите в стажерах. Что ж, — вздохнул он, — ничего не поделаешь. Я просмотрел список нарядов и подобрал вам задание, на котором вы и пройдете проверку. Это приказ Совета жанров о внутренней отладке сюжета.

Несмотря на природную осторожность, я, к стыду своему, дико обрадовалась возможности испытать свои способности. Куда меня отправят? В Диккенса? В Харди? Может, даже в Шекспира!

— «Тень — пастуший пес», — прочел Глашатай. — Автор — Энид Блайтон. Там нужен хеппи-энд.

— «Тень — пастуший пес», — медленно повторила я, силясь не показать разочарования. — Хорошо. Что я должна сделать?

— Задача очень простая. В настоящий момент Тень ослеп из-за колючей проволоки, так что его никак нельзя продать американскому кинопродюсеру. То, что он еще не продан, это плюс, а что слеп и бесполезен — минус. Нам нужно только, чтобы он каким-нибудь чудесным образом прозрел, когда в следующий раз попадет к ветеринару на странице… — он сверился с папкой, — двести тридцать два.

— И, — осторожно начала я, не желая показывать Глашатаю, насколько я не подготовлена, — какой у нас план?

— Подменить собак, — просто ответил Глашатай. — Все колли выглядят одинаково.

— А как насчет рудиментарной сюжетной памяти? — спросила Хэвишем. — Гладильщики не понадобятся?

— Это в списке работ, — ответил Глашатай, вырывая листок бумаги и протягивая мне. — Вы, разумеется, знаете о гладильщиках все?

— Безусловно! — ответила я.

— Хорошо. Еще вопросы есть?

Я помотала головой.

— Ну и отлично! — воскликнул Глашатай. — Да, еще одно. Брэдшоу расследует смерть Перкинса. Не подготовите ли вы для него отчет как можно быстрее?

— Конечно!

— Ладно…

Он пробормотал себе под нос несколько замечаний о том, что еще надо сделать и ушел.

Как только он отбыл, я обратилась к Хэвишем:

— Вы думаете, я уже готова?

— Четверг, — самым серьезным своим тоном произнесла моя наставница, — послушай меня. В первую очередь беллетриции нужны агенты, которым можно доверять. — Она окинула комнату взглядом. — Порой трудно понять, кому можно верить, кому нет. Иногда до тошноты самоуверенные юнцы вроде тебя становятся последним оплотом против тех, кто хочет причинить Книгомирью зло.

— То есть?

— То есть кончай задавать вопросы и берись за дело: отправляйся на свою первую практику. Понятно?

— Да, мисс Хэвишем.

— Значит, с этим покончено, — сказала она. — Еще вопросы есть?

— Да, — ответила я. — Что такое гладильщик?

— Ты что, не читала Путеводитель?

— Ой, он такой длинный, — заныла я. — Я сверяюсь с ним при каждом удобном случае, но прочла только введение.

— Ну, — сказала она, когда мы перенеслись на склады Уэммика в кулуары Великой библиотеки, — сюжеты обладают чем-то вроде подавленных воспоминаний. И с поразительной легкостью вдруг возвращаются к своему первоначальному течению.

— Как время, — прошептала я, думая об отце.

— Можно и так сказать, — ответила мисс Хэвишем. — Потому на заданиях по внутренней отладке сюжета нам часто приходится использовать гладильщик — дополнительное приспособление, укрепляющее основной сюжет. Как ты знаешь, мы изменили финал конрадовского[50] «Лорда Джима». Первоначально Джим убегает. Слабовато. Мы подумали, что будет лучше, если он сдастся вождю Дорамину, как герой и просил после резни, устроенной Брауном.

— И как, получилось?

— Нет. Вождь все равно простил его. Уж как мы старались! И хамили вождю, и за нос его дергали! После сорок третьей попытки мы отчаялись. Брэдшоу чуть ли волосы на себе не рвал.

— Так что же вы сделали?

— Пришлось ретроспективно убить сына вождя во время резни. Это сработало. После этого вождь со спокойной совестью пристрелил Джима.

Я задумалась на мгновение.

— А как отреагировал Джим на то, что ему придется умереть? — спросила я.

— Да он первый просил об отладке сюжета, — проворчала Хэвишем. — Он считал смерть единственным честным выходом. Но сын вождя, представь себе, не пришел в восторг от такого решения.

— А, — ответила я, подумав, что в Книгомирье на другом конце карандаша жизни порой действительно имеется ластик.

— Итак, дашь фермеру чек на сто фунтов и купишь его свиней по цене вдвое выше рыночной: тогда он не будет нуждаться в деньгах и не станет продавать Тень продюсеру. Понятно? Добрый день, мистер Уэммик.

Мы пришли на склад. Уроженец «Больших надежд» Уэммик, коротышка лет сорока с побитым оспой лицом, радостно приветствовал нас.

— Добрый день, мисс Хэвишем, мисс Нонетот! Надеюсь, все в порядке?

— Все просто отлично, мистер Уэммик. Как я понимаю, у вас есть для нас несколько представителей семейства псовых?

— Да, — ответил кладовщик, показывая на двух собак, чьи поводки были привязаны к торчащему из стены крюку. — На замену мопса леди Бертрам — один экземпляр. Зрячая, для замены Тени, слепой овчарки, — один экземпляр. Чек для фермера на сто фунтов стерлингов, одна штука. Наличные на покупку свиней — сорок два фунта, десять шиллингов и четыре пенса. Распишитесь вот здесь.

Две собаки часто дышали и виляли хвостами. У колли глаза были завязаны.

— Вопросы есть?

— У нас есть легенда на этот чек? — спросила я.

— Воспользуйся воображением. Уверена, ты что-нибудь придумаешь.

— Минуточку! — воскликнула я. В голове у меня запищал сигнал тревоги. — А разве вы не идете со мной, чтобы наблюдать за выполнением задания?

— Вовсе нет! — Хэвишем осклабилась со странным блеском в глазах. — Наряды исполняются самостоятельно. Я поставлю тебе зачет — или незачет — после твоего рапорта о перекройке сюжета внутри книги. Это так просто, что даже ты не провалишься.

— А может, я лучше заменю мопса леди Бертрам? — спросила я, пытаясь выставить это задание более сложным и важным.

— Ни в коем разе! Кроме того, я больше не занимаюсь детскими книгами после инцидента с ягненком Ларри. Но поскольку «Тень» не переиздавалась, никто не заметит, что ты там намухлевала. Помни: беллетриция — почтенное учреждение. Ты должна подтверждать это всем своим видом и поведением. Будь решительна, честна и справедлива в своем деле. Уничтожай граммазитов с особой безжалостностью и держись подальше от мужчин с «серьезными намерениями».

Она на мгновение задумалась.

— Кстати, о намерениях. Ты взяла Путеводитель, чтобы вернуться назад?

Я похлопала себя по нагрудному карману, где лежала тоненькая книжица, и Хэвишем исчезла, чтобы спустя мгновение вернуться, взять собак и снова исчезнуть. Я уже готова была прыгнуть на второй этаж, когда знакомый голос за спиной заставил меня обернуться.

— Привет! — мурлыкнул Чеширский Кот. — Все в порядке?

Он сидел на верхушке Буджуммориала и расплывался в широчайшей улыбке.

— Я отправляюсь на практический экзамен.

— Великолепно! — обрадовался Кот. — И куда?

— В «Тень — пастуший пес».

— Энид Блайтон, издательство Коллинза, двести пятьдесят шесть страниц, с иллюстрациями, — пробормотал Кот, для которого всякая книга в Библиотеке являлась дорогим другом. — Если не считать слов на букву «с» и «п», то для Блайтон книга вовсе недурна. Продукт своего времени, можно сказать. И что ты собираешься в ней сделать?

— Хеппи-энд, — объяснила я. — Надо подменить собак.

— А! — сказал Кот, дрогнул усами и заулыбался еще шире. — Примерно как мы в прошлом году поступили с джипсоновским «Старым брехуном».[51]

— «Старым брехуном»? — недоверчиво переспросила я. — И что, новый конец и правда счастливый?

— Надо было тебе прочесть эту книгу до того, как мы ее изменили. Печально — не то слово. У детей она вызывала психологическую травму.

Он громко фыркнул и исчез с легким хлопком.

Я немного подождала, на случай если он снова возникнет, а потом старательно прочла путь на второй этаж Библиотеки и сняла с полки роман «Тень — пастуший пес». Постояла немного. От волнения у меня взмокли ладони. Я выругала себя. Насколько сложной может оказаться отладка сюжета в Энид Блайтон? Я глубоко вздохнула и, несмотря на простоту романа, открыла тоненькую книжечку с изрядной дрожью в руках, словно отправлялась в «Войну и мир».

Глава 19 Тень — пастуший пес

«Тень — пастуший пес» — история о невероятно преданном и умном псе, живущем в предвоенной сельской местности, была напечатана издательством Коллинза в 1950 году. Энид Блайтон, страдавшая писательским недержанием с ранних лет, искала убежища от своего несчастливого детства в простых историях, которые сочиняла для детей. Ее не раз переиздавали, модернизируя под современный вкус, так что она оставалась популярной на протяжении пятидесяти лет. Самостоятельные дети ее повестей живут в идеализированном мире вечных летних каникул, приключений, ранних ужинов с чаем, имбирного лимонада, пирожных и таких тупых взрослых, что им постоянно приходится все объяснять, — последнее не так уж и далеко от истины.

МИЛЬОН ДЕ РОЗ
Энид Блайтон

Я оказалась в книге на середине двести тридцать первой страницы. Джонни, второй главный герой книги, сын фермера и хозяин Тени, через несколько дней пойдет к ветеринару проверять овчарке зрение, так что краткая рекогносцировка на местности не помешает. Если мне удастся убедить ветеринара подменить собак, а не заставить в приказном порядке — тем лучше. Я очутилась в городе, представлявшем собой идиллическую смесь Уорикшира и Дейлса образца сороковых годов. Повсюду зеленая трава, выставочный скот, покрытые желтым лишайником каменные стены, солнце и здоровые, улыбающиеся люди. Лошади тянули телеги, тяжело груженные сеном, по главной улице изредка проползали блестящие машины. На подоконниках остывали пироги, дети гоняли обруч и играли с жестяными паровозиками. В воздухе стоял запах свежескошенной травы, чистого белья и выпечки. Это был мир плотных ужинов с чаем, вкусных бисквитов, отсутствия преступлений, вечного лета и беспредельного здоровья. Думаю, тут было бы приятно пожить — с недельку, не больше.

Мне кивнула прохожая.

— Прекрасный денек! — вежливо сказала она.

— Да, — ответила я. — Не могли бы вы…

— Видать, дождик собирается?

Я посмотрела вверх на тянущиеся к горизонту маленькие пухлые облачка.

— Мне так не кажется, — начала было я, — но не могли бы вы…

— Что ж, до свидания! — вежливо сказала женщина и ушла.

Я нашла тихий переулок и привязала собаку к водосточной трубе: незачем несколько часов таскать пса за собой по всему городу. Я осторожно двинулась по улице мимо семейной мясной лавки, кафе и кондитерской, которая торговала только тянучками, круглыми леденцами, имбирным лимонадом и лакричными конфетами. Чуть дальше я обнаружила газетный киоск и почту — два в одном. Внешняя стена маленького домика была щедро украшена глянцевыми вывесками, рекламирующими шоколад Фрая, крахмал Колмана, тоник Уинкарниса, овалтин и печенье «Лайонс». Маленькая табличка сообщала, что я могу воспользоваться телефоном, а стеллаж с открытками стоял на мостовой рядом с коробками со свежими овощами. Также на стеллаже лежали газеты, передовицы которых отражали политику предвоенного мира книги: «Британия в десятый раз проголосовала за любимую империю», — гласила одна. «Иностранцам нельзя доверять, как показывают исследования», — предостерегала другая. Третья рассказывала: «„Круто“ — новое словечко, подхваченное всей нацией».

Я отослала отцу Джонни чек с письмом, в котором говорилось, что это уплата старого долга. Почти сразу же на велосипеде подъехал почтальон, с великим почтением забрал письмо — единственное в ящике, как я заметила, — и отнес его на почту, откуда донеслись восторженные крики. Похоже, в «Тени» бывает не так много писем. Я немного постояла перед почтой, посмотрела, как снуют по своим делам горожане. Вдруг одна из ломовых лошадей решила навалить кучу навоза прямо посреди улицы. В мгновение ока прибежал местный житель с ведром и лопатой и убрал неприятный предмет. Я еще немного поглазела по сторонам, а потом отправилась разыскивать местных аукционистов.


— Так что давайте сразу же расставим точки над «i», — сказал аукционист, крепкий и неулыбчивый мужчина с моноклем в глазу. — Вы хотите купить свиней по тройной цене? Почему?

— Не чьих-нибудь свиней, — устало ответила я. Вот уже полчаса я безуспешно пыталась объяснить ему, что мне требуется. — Я хочу купить свиней отца Джонни.

— И речи быть не может, — проговорил аукционист, вставая и подходя к окну.

Судя по дорожке от его кресла до подоконника, вытоптанной в ковре аж до самых половиц, он часто прогуливался этим маршрутом. Имелась еще одна дорожка, от дверей до бокового столика, но я не могла понять, кто ее протоптал. Судя по ограниченности этого персонажа, аукционист являлся всего лишь генератом класса С9. Это объясняло, почему так трудно было убедить его изменить хоть что-нибудь.

— Тут все идет по однажды заведенному порядку, — добавил аукционист, — и мы не очень любим перемены.

Он подошел к столу, повернулся ко мне и погрозил пальцем.

— И поверьте, если вы попробуете устроить что-нибудь на аукционе, я аннулирую вашу ставку.

Мы уставились друг на друга. Мой план не срабатывал.

— Чаю с пирожными? — предложил аукционист, снова подходя к окну.

— Спасибо, — ответила я.

— Отлично! — живо отозвался он, потирая руки и возвращаясь к столу. — Говорят, ничто так не освежает, как чашечка чая!

Он нажал кнопку селектора и произнес:

— Мисс Питтман, не принесете ли чашечку чаю?

Дверь немедленно открылась и появилась секретарша с подносом, уставленным чайными принадлежностями. Английская роза лет двадцати семи, одетая в летнее платье в цветочек и бежевый кардиган.

Мисс Питтман двинулась по вытертым до блеска половицам к боковому столику. Она сделала книксен и поставила поднос рядом точно с таким же, оставшимся с прошлого раза. Старый чайный поднос девушка выбросила в окно, и до моего слуха донесся слабый звон бьющейся посуды. Я заметила большую груду битой чайной посуды под окном, когда пришла. Секретарша постояла немного, стиснув руки.

— Мне… мне налить вам чаю? — спросила она, вспыхнув.

— Спасибо! — воскликнул мистер Филипс, возбужденно расхаживая между окном и столом. — С молоком и…

— …и один кусочек сахару, — застенчиво улыбнулась девушка. — Да-да, я знаю.

— Уж конечно! — улыбнулся он в ответ.

Затем последовала очередная часть этой странной шарады. Аукционист и секретарь передвинулись к той точке, где две вытоптанные тропинки сходились ближе всего — на внешние границы своего существования. Мисс Питтман держала чашку за ручку, стоя на самой кромке между ковром и вытертыми до блеска половицами и вытянув руку вперед как можно дальше. Мистер Филипс сделал то же самое со своей стороны. Он мог коснуться чашечки кончиками пальцев, но, сколько ни тянулся, схватить ее ему не удавалось.

— Позвольте, — сказала я, не в силах дольше выносить это жестокое зрелище, и передала чашку от одного к другому.

Сколько чашек чаю бесполезно остыло за последние тридцать пять лет! Насколько же непреодолимы разделяющие их шесть футов пола! Кто бы в Кладезе ни занимался расстановкой событий в этой книге, он явно обладал недобрым чувство юмора.

Мисс Питтман вежливо присела и удалилась. Аукционист проводил ее взглядом и сел за стол, жадно глядя на чашку. Облизнулся, потер в предвкушении кончики пальцев, затем сделал глоток и принялся с наслаждением смаковать напиток.

— Боже мой! — бессвязно пробормотал он. — Даже лучше, чем я думал!

Он отпил еще и зажмурился в полном блаженстве.

— О чем бишь мы? — спросил он.

Я глубоко вздохнула.

— Я хочу, чтобы вы купили свиней отца Джонни по предложению неизвестного покупателя как можно ближе к началу двести тридцать второй страницы.

— Это совершенно невозможно! — сказал аукционист. — Вы просите меня изменить действие! Мне придется обратиться к более высокому начальству.

Я протянула ему беллетрицейское удостоверение. Не в моих правилах прибегать к такому, но я уже начала отчаиваться.

— Я здесь по официальному делу, санкционированному Советом жанров через Главное текстораспределительное управление.

По-моему, мисс Хэвишем вела бы себя именно так.

— Вы забываете, что мы уже не подпадаем под модернизацию для переиздания, — отрезал он, бросая мне удостоверение через стол. — У вас нет здесь полномочий, стажер Нонетот. По-моему, беллетриции следует очень хорошо подумать, прежде чем вносить изменения в книгу без одобрения ее обитателей. Так Глашатаю и передайте.

Мы уставились друг на друга, зайдя в дипломатический тупик. Но тут мне в голову пришла идея, и я спросила:

— Сколько вы служите аукционистом в этой книге?

— Тридцать шесть лет.

— И сколько чашек чаю вы за это время выпили?

— Включая последнюю?

Я кивнула.

— Одну, — ответил он.

Я подалась вперед.

— В моих силах устроить так, что вы сможете пить сколько угодно чаю, мистер Филипс.

— Да? — Он сузил глаза. — И как вы это сделаете? Вы исчезнете, как только добьетесь своего, и я никогда больше не сумею взять чашку у мисс Питтман!

Я встала и подошла к столику с чайным подносом. Столик был маленький, лубовый и почти пустой. Кроме подноса на нем стояла только ваза с цветами. На глазах у мистера Филипса я взяла столик и переставила его ближе к окну. Аукционист потрясенно взглянул на меня, встал, подошел к окну и осторожно коснулся столика и подноса.

— Оригинальная идея, — сказал он, ткнув в мою сторону сахарными щипчиками, — но это не поможет. Она D-7 — она неспособна изменить свой образ действий.

— У D-7 не бывает имен, мистер Филипс.

— Это я дал ей имя, — тихо ответил он. — Вы напрасно тратите время.

— Давайте посмотрим, — ответила я и вызвала мисс Питтман по внутренней связи, попросив принести еще чаю.

Дверь отворилась, как и прежде, и на лице девушки отразилось потрясение.

— Столик! — ахнула она. — Он!..

— Вы можете это сделать, мисс Питтман, — сказала я. — Просто поставьте на него чай, как всегда.

Она двинулась вперед по протоптанной дорожке, дошла до места, где обычно стоял столик, и посмотрела на него. Злополучный предмет мебели стоял в двух шагах от прежнего места. Целехонький ковер представлялся ей чуждым и пугающим, словно бездонная пропасть. Она остановилась.

— Я не понимаю!..

На лице бедняжки был написан ужас, руки начали дрожать.

— Скажите, чтобы она поставила поднос, — велела я аукционисту, который тоже разволновался, может, даже больше мисс Питтман. — СКАЖИТЕ ЕЙ!

— Спасибо, мисс Питтман, — прошептал мистер Филипс севшим от волнения голосом. — Не будете ли вы так любезны поставить поднос вот сюда?

Она закусила губу, закрыла глаза, подняла ногу и, трепеща, поставила ее на край тропинки, затем продвинула вперед на ровный ковер. Открыла глаза, посмотрела на нас и просияла.

— Отлично! — сказала я. — Еще пару шагов.

Исполнясь уверенности, она легко справилась с оставшимися двумя шагами и поставила поднос на столик. Теперь они с мистером Филипсом очутились гораздо ближе друг к другу, чем когда-либо прежде. Она протянула руку, чтобы коснуться лацкана его пиджака, но быстро опомнилась.

— Мне… мне налить вам чаю? — спросила девушка, вспыхнув.

— Спасибо! — воскликнул аукционист, возбужденно расхаживая между окном и столом. — С молоком и…

— …и один кусочек сахару, — застенчиво улыбнулась его секретарша. — Да-да, я знаю.

Она налила чаю и протянула ему чашечку и молочник. Он с благодарностью взял их.

— Мистер Филипс?

— Да?

— У меня есть имя?

— Конечно, — тихо и с большим чувством ответил он. — Я размышлял над ним больше тридцати лет. Ваше имя Аврора, как и подобает девушке, прекрасной, словно заря!

Она прикрыла рот ладошкой, пряча улыбку, и густо покраснела. Мистер Филипс едва не коснулся ее щеки дрожащей рукой, но остановился, вспомнив, что я еще здесь. Он едва заметно кивнул мне и сказал:

— Спасибо, мисс Питтман. Не могли бы вы попозже зайти ко мне, надо кое-что… продиктовать…

— Буду с нетерпением ждать, мистер Филипс.

Она повернулась, мягко прошла по ковру до двери, еще раз оглянулась и вышла. Когда я снова посмотрела на мистера Филипса, он сидел, опустошенный эмоциональным накалом момента.

— Так мы договорились? — уточнила я. — Или мне поставить стол на место?

Он в ужасе вскинул на меня глаза.

— Вы не сделаете этого!

— Сделаю.

Аукционист мгновение раздумывал над своим положением, затем протянул руку:

— Свиньи по тройной цене?

— В начале двести тридцать второй страницы.


Пока я была довольна собой. Забрала собаку и перепрыгнула в середину двести тридцать второй страницы. К этому времени продажа свиней Джонниного отца была на устах у всего города и даже попала в заголовок местной газеты: «Немыслимая цена на свиней потрясла город». Мне оставалось сделать только одно — подменить слепую колли зрячей.

— Я ищу ветеринара, — обратилась я к идущей мимо женщине.

— Неужели? — дружелюбно ответила та. — Удачи вам!

И с этими словами она поспешила прочь.

— Вы не могли бы подсказать, где найти ветеринара? — спросила я другого прохожего, бледного мужчину в твидовом костюме.

Тот оказался не менее разговорчив.

— Мог бы, — ответил он, не останавливаясь.

Я попыталась поймать его за рукав, но промахнулась и схватила за руку. Он громко ахнул. Две женщины, увидевшие это, тоже заахали. Они тут же начали оживленно переговариваться. Я показала им мое удостоверение.

— Беллетриция, — сказала я и добавила, чтобы они поняли как следует: — По официальному делу.

Но что-то случилось. Жители деревни, которые до того момента бродили по улицам, как роботы, вдруг словно ожили, стали разговаривать, шептаться, тыкать в меня пальцем. Я была чужой в чужом городе, и, хотя жители не казались мне враждебными, моя персона определенно сделалась предметом повышенного интереса с их стороны.

— Мне нужен ветеринар, — громко произнесла я. — Кто-нибудь может показать мне, где он живет?

Две оживленно болтавшие дамы вдруг заулыбались и кивнули друг другу.

— Мы покажем вам, где он работает.

Я оставила мужчину, который все еще пялился на свою руку и как-то странно посматривал на меня.

Следом за дамами я дошла до небольшого здания в стороне от дороги. Поблагодарила их. Одна из них, как я заметила, осталась у дверей, в то время как вторая целеустремленно зашагала прочь. Я позвонила в дверь.

— Добрый день! — удивленно приветствовал меня ветеринар, отворяя дверь.

В книге у него на сегодня был один клиент — Джонни с Тенью. Ветеринар должен был сказать пареньку, что его собака останется слепой навсегда.

— Этот пес, — автоматически произнес доктор, — никогда не будет видеть. Мне очень жаль, но я ничего не могу поделать.

— Беллетриция, — сказала я ему, показывая удостоверение. — Изменение сюжета.

— Если вы меняете пупсов на плюшевых медвежат, то вы не в ту книгу попали, — ответил он.

— Это не «Нодди»,[52] — заверила я его.

— Тогда что за обмен? — спросил он, когда я ненавязчиво протиснулась в дверь и закрыла ее. — Неужели вы пришли изменить более чем благостные описания стереотипных цыган в главах с тринадцатой по пятнадцатую?

— И до них доберемся, будьте покойны.

Я не собиралась полагаться на удачу и тянуть кота за хвост, как с мистером Филипсом, так что украдкой огляделась по сторонам и с заговорщическим видом зашептала:

— Мне не следует вам этого говорить, но… злые люди хотят похитить Тень и продать его в клинику для медицинских экспериментов!

— Не может быть! — выкатив глаза, ахнул ветеринар.

— Да-да, — подтвердила я и шепотом добавила: — И что еще хуже, мы думаем, что эти люди — иностранцы.

— Вы хотите сказать… Джонни Чужакинсы? — спросил явно потрясенный доктор.

— Возможно, Французаны. Итак, вы на моей стороне?

— Конечно! — выдохнул он. — Что мы должны сделать?

— Подменить собак. Когда Джонни придет, вы скажете, чтобы он на минутку вышел, мы подменим собак, а когда он вернется, вы снимете повязку, собака будет видеть, а вы произнесете вот этот монолог.

Я протянула ему листок. Он задумчиво посмотрел на него.

— Значит, Тень останется здесь, а подмененный Тень будет похищен Джонни Чужакинсами и использован для медицинских экспериментов?

— Что-то вроде. Но никому ни намека, вы поняли?

— Слово чести! — ответил ветеринар.

Я передала ему колли, и, конечно, когда Джонни привел слепого пса, ветеринар велел ему выйти и немного подождать, подменил собак, а когда Джонни вернулся — оп-па! — Тень опять стал зрячим! Ветеринар изобразил полнейшее удивление, а Джонни, конечно, был счастлив. Вскоре они ушли.

Я вышла из кабинета врача, где все это время пряталась.

— Ну, как я справился? — спросил он, моя руки.

— Отлично. Вам могут дать медаль.

Все шло как по маслу. Я боялась поверить своей удаче. Более того, мне казалось, что Хэвишем может гордиться своей ученицей: это было меньшее, чем я могла отплатить ей за свое спасение от граммазитов. Довольная собой, я открыла дверь и с удивлением обнаружила толпу местных. Все они не сводили с меня глаз. Эйфория от удачно выполненного поручения мигом испарилась, и меня охватило беспокойство.

— Пора! Пора! Пора! — заявила одна из виденных мною раньше дам.

— Куда пора?

— На свадьбу!

— Чью? — опрометчиво поинтересовалась я.

— Да твою, конечно же! — радостно ответила она. — Ты взяла за руку мистера Горожанинса! Теперь вы жених и невеста. Таков закон!

Толпа бросилась ко мне, и я потянулась, но не за пистолетом, а за Путеводителем, чтобы поскорее убраться отсюда. Это оказалось ошибкой. В мгновение ока меня скрутили, отняли пистолет и книжку и, крепко держа, поволокли к близлежащему дому, где силой запихнули в видавшее виды подвенечное платье, которое к тому же было мне велико на несколько размеров.

— Вам это с рук не сойдет! — твердила я, пока меня торопливо причесывали и заплетали, причем двое мужчин удерживали мою голову. — Беллетриция знает, где я, и за мной придут, будьте уверены!

— Ты привыкнешь к замужней жизни, — воскликнула одна из женщин, держа во рту шпильки. — Поначалу все сопротивляются, а к вечеру становятся кроткими, как овечки. Правда, мистер Мужланс?

— Да, миссис Прохожи, — сказал один из мужчин, державших меня за руки.

— Что, и другие были?

— Нет ничего лучше свадьбы, — сказал другой мужчина. — Ничего, кроме…

Мистер Мужланс ткнул его локтем, и тот замолк.

— Кроме чего? — спросила я, снова начиная вырываться.

— Да тихо вы! — прикрикнула миссис Прохожи. — Я шпильку уронила! Вы что, хотите выглядеть пугалом на собственной свадьбе?

— Да!

Через десять минут меня, причесанную, со связанными за спиной руками и в криво сидящем на голове венке, отконвоировали к маленькой деревенской церквушке. Через мгновение я стояла у алтаря с мистером Горожанинсом, который, в отличие от меня, был в опрятном костюме. Он счастливо улыбнулся мне, а я в ответ скорчила рожу.

— Мы собрались сегодня перед очами Господа нашего, дабы соединить этого мужчину и эту женщину…

Я сопротивлялась, но безрезультатно.

— Это венчание незаконно! — крикнула я, пытаясь переорать священника.

Тот дал знак служителю, и мне заклеили рот пластырем. Я снова принялась брыкаться, но на мне повисли четверо крепких фермеров, и ничего не вышло. Словно под гипнозом я наблюдала за процедурой венчания, за счастливо всхлипывающими под сводами церкви деревенскими жителями. Когда дошло до обетов, моей головой кивнули и вдвинули палец в кольцо.

— Ныне объявляю вас мужем и женой! Можете поцеловать невесту.

Мистер Горожанинс наклонился ко мне. Я попыталась отодвинуться, но меня крепко держали. Новобрачный горячо поцеловал меня в пластырь. По толпе прокатился восхищенный шепот.

Под аплодисменты меня поволокли к выходу, осыпая конфетти и устанавливая для фотографирования. Для этого пластырь сняли, так что я смогла выразить свой протест.

— Насильственное венчание законом не признается! — возопила я. — Отпустите меня немедленно, и я, может быть, не донесу на вас!

— Не беспокойтесь, миссис Горожанинс, — сказала мне миссис Прохожи. — Десять минут — это такая малость! Понимаете, нам так редко выпадает возможность отпраздновать свадьбу. Ведь здесь никто никогда не женится — Кладезь не предоставляет нам такой роскоши.

— А что случилось с другими? — спросила я. Меня охватило нехорошее предчувствие. — Где остальные насильственно обвенчанные невесты?

Все помрачнели, сцепили перед собой руки и уставились в пол.

— Что происходит? — спросила я. — Что случится через десять минут?

Я повернулась, когда четверо работников отпустили меня, и снова увидела священника. Но на сей раз он не лучился радостью. Он был полон скорби. У его ног зияла свежевырытая могила.

— О господи! — прошептала я.

— Возлюбленные братья и сестры, мы собрались… — начал священник, а горожане снова зашмыгали в платки.

Я выругала себя за беспечность. У мистера Горожанинса был мой пистолет. Он снял его с предохранителя. Я в отчаянии огляделась по сторонам. Даже сумей я сейчас отправить сообщение мисс Хэвишем, вряд ли она успеет вовремя.

— Мистер Горожанинс, — спокойно, глядя ему в глаза, спросила я, — муж мой, неужели ты убьешь свою жену?

Он вздрогнул и бросил взгляд на миссис Прохожи.

— Б-боюсь, да, дорогая. — Голос его сорвался.

— Почему? — спросила я, чтобы потянуть время.

— Нам нужно… нужно…

— Во имя Большой Шишки, покончим с этим! — рявкнула миссис Прохожи, явно местная заводила. — Я хочу получить свои эмоции!

— Стойте! — воскликнула я. — Так вы гоняетесь за эмоциями?

— Они называют нас сентиментальным хламом, — нервно сказал мистер Горожанинс. — Мы не виноваты. Мы генераты от С-7 до Д-3, у нас мало собственных эмоций, но мы достаточно умны, чтобы понимать, чего лишены.

— Если ты ее не убьешь, то это сделаю я! — проворчал мистер Мужланс, дергая моего мужа за рукав.

Тот отдернул руку.

— Она имеет право знать. В конце концов, она моя жена.

Он неуверенно заозирался.

— Продолжай.

— Мы начали с шуточек, которые давали нам небольшую встряску. Продержались несколько месяцев, но вскоре нам захотелось большего — смеха, радости, счастья в любом доступном виде. Раз в три месяца фестивали садов, еженедельные праздники урожая и лотерея четыре раза в день. Но этого оказалось недостаточно — нам хотелось чего-то… посильнее.

— Горя, — прошептала миссис Прохожи. — Печали, скорби, потери. Мы хотели всего этого, но только сильного! Вы читали когда-нибудь «На тайной службе ее величества»?

Я кивнула.

— Мы хотели такого же. Наши сердца распирало от радости венчания, а затем сжимало от горя из-за внезапной смерти невесты!

Я уставилась на слегка помешанных генератов. Неспособные порождать эмоции в рамках своей сельской идиллии, они принялись систематически устраивать насильственные свадьбы и похороны, дабы получить то, чего им так не хватало. Я окинула взглядом могилы в церковном дворе и подумала: сколько же еще невест встретили тут свою судьбу?

— Мы все будем очень горевать о вашей смерти, конечно же, — шептала миссис Прохожи, — но мы справимся с горем, и чем позже, тем лучше.

— Стойте! — крикнула я. — У меня идея!

— Нам не идеи нужны, любовь моя, — возразил мистер Горожанинс, наводя на меня пистолет. — Нам нужны эмоции.

— И надолго вам их хватит? — осадила я его. — На день? Как долго вы сможете горевать по тому, кого едва знали?

Они переглянулись. Правда была на моей стороне. Встряска, которую они получат, убив и закопав меня, продлится не дольше полдника, да и то если повезет.

— У тебя есть вариант лучше?

— Я могу дать вам больше эмоций, чем вы в состоянии испытать, — сказала я. — Таких сильных, что вы не будете знать, куда от них деться.

— Она врет! — хладнокровно повысила голос миссис Прохожи. — Убейте ее сейчас же. Я не могу больше ждать! Я хочу скорби! Дайте же ее мне!

— Я из беллетриции, — напомнила я. — И мне по силам внести в эту книгу столько опасностей, сколько тысяча Блайтон за всю жизнь не придумает!

— Можете? — возбужденно загомонили местные, упиваясь порожденным моими словами предвкушением.

— Да. И могу это доказать. Миссис Прохожи…

— Да?

— Мистер Горожанинс сказал мне, что у вас толстая задница.

— Что-о?! — гневно возопила она. Ее лицо вспыхнуло от радостного упоения страстями, разбуженными в ней моей фразой.

— Да ничего я такого не говорил! — вскинулся мистер Горожанинс, явно чувствуя себя задетым.

— И нам, нам тоже! — завопили горожане, жаждая увидеть, что еще у меня есть в запасе.

— Сначала развяжите!

Они торопливо освободили меня. Скорбь и счастье подпитывали их довольно долго, но уже приелись, а я предлагала совершенно новый товар.

Я потребовала свой пистолет, и мне его вернули. Горожане смотрели на меня с такой же надеждой, как дронт в ожидании зефира.

— Для начала, — сказала я, растирая запястья и бросая наземь венчальное кольцо, — я не знаю, от кого я беременна!

Повисла внезапная тишина.

— Неслыханно! — воскликнул священник. — Безобразно, аморально… ахххх!

— Но что еще лучше, — продолжала я, — если бы вы меня убили, вы убили бы и моего нерожденного ребенка, а вот такое чувство вины могло бы терзать вас в течение долгих месяцев!

— Да! — взревел мистер Мужланс. — Убейте ее сейчас же!

Я наставила на него пистолет, и толпа замерла.

— Вы будете вечно сожалеть, что не убили меня, — проговорила я.

Горожане притихли, раздумывая над моими словами, пока чувство упущенной возможности растекалось по их жилам.

— Восхитительно! — выдохнул один из работников, опускаясь на траву, чтобы лучше сосредоточиться на странном эмоциональном коктейле, создаваемом ощущением упущенной возможности совершить двойное убийство.

Но я еще не закончила.

— Я собираюсь сообщить о вас Совету жанров и рассказать, как вы пытались убить меня. Вас могут закрыть и разобрать на текст!

Это сразило их насмерть. Все позакрывали глаза и повалились на траву, слабо постанывая.

— Или, может, — добавила я, отступая, — не сообщу.

Сбросив венчальное платье, я повесила его на кладбищенскую ограду и оглянулась. Жители городка с закрытыми глазами лежали на траве, купаясь в мешанине собственных эмоций. Теперь они долго не заскучают.


По дороге к ветеринару, где ждал меня слепой Тень, я подобрала свою куртку и достала Путеводитель. Задание выполнено, хотя агент был на волосок от печального конца. Могла бы справиться получше… и справлюсь, дайте только время. Поблизости раздался негромкий рокочущий голос:

— Что будет со мной? Меня разберут на текст?

Это был Тень.

— Официально — да.

— Понял, — ответил пес. — А неофициально?

Я задумалась на минутку.

— Тебе нравятся кролики?

— Еще бы!

Я достала Путеводитель.

— Вот и хорошо. Дай лапу. Мы отправляемся в Главное кроликонадзорное управление.

Глава 20 Ибб и Обб получают имена. И снова «Кэвершемские высоты»

Книгоукладчики: Для уничтожения забравшегося в книгу очепяточного вируса в пострадавший роман сбрасывают словари и складывают их стеной вокруг поврежденного отрывка, создавая преграду для распространения заразы. Потом словарная стена начинает сдвигаться, загоняя вирус абзац за абзацем сначала в одно предложение, затем в слово, в итоге уничтожая его окончательно. Эту работу выполняют Книгоукладчики, как правило D-генераты, хотя в течение многих лет Антиочепяточная группа быстрого реагирования (АОГБР) состояла из шести тысяч избыточных миссис Денверс. (Смотри: Дэнверс, миссис, перепроизводство.)

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ
Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке (глоссарий)

Прошло два дня. Я только что, как водится, отблевала поутру и снова завалилась в постель, разглядывая бабушкину записку и пытаясь понять, что бы это значило. Там было одно-единственное слово: «Помни». Что помнить-то? Ба еще не вернулась от двора Медичи, и хотя записка могла оказаться плодом бабушкиных «затмений», мне все равно было не по себе. Что-то тут не так. У моей постели на столе лежал набросок привлекательного мужчины лет под сорок. Я понятия не имела, кто это, что выглядело странно, поскольку набросок был сделан мной.

В дверь забарабанили. Это заявился Ибб. В течение недели он становился все более женственным и так преуспел в этом, что в среду целый день проходил, задрав нос. Обб, со своей стороны, постоянно талдычил, что во всем прав и все знает, и дулся, когда я доказывала ему, как он ошибается. И все мы понимали, к чему идет дело.

— Привет, Ибб, — сказала я, кладя листок на стол. — Как дела?

Ибб в ответ дернула молнию и расстегнула комбинезон.

— Гляди! — возбужденно сказала она, демонстрируя грудь.

— Поздравляю, — протянула я, все еще чувствуя себя немного мутно. — Значит, ты — она.

— Я знаю! — воскликнула Ибб, едва сдерживая восторг. — Хочешь увидеть остальное?

— Нет, спасибо, — ответила я. — Я тебе верю.

— Можно позаимствовать у тебя лифчик? — спросила она, поднимая и опуская плечи. — Эти штуки не очень удобны.

— Вряд ли мой тебе подойдет, — торопливо сказала я. — Ты куда крупнее меня.

— Ох, — немного удрученно откликнулась генератка. — А резинки и щетки для волос у тебя не найдется? Ничего не могу поделать с этими патлами. Наверх заберешь — не то, распустишь — опять плохо. Может, подстричься? И я хочу, чтобы они кудрявились!

— Ибб, у тебя чудесные волосы, честное слово.

— Лола, — поправила она меня. — Я хочу, чтобы с нынешней минуты ты называла меня Лола.

— Хорошо, Лола, — сказала я. — Сядь на постель.

Лола уселась. Я принялась расчесывать ей волосы, а она все болтала об идее похудания, которая, похоже, сводилась к тому, чтобы взвешиваться, стоя одной ногой на весах, а другой — на полу. Согласно этой идее, как она мне сказала, можно похудеть на сколько хочешь, не отказываясь от пирожных. Потом она принялась щебетать о новой замечательной штуке, которую для себя открыла, и как это здорово, и как ей хочется заниматься этим побольше, и похвасталась, что мужчины никогда не отказываются ей в этом помочь.

— Ты поосторожнее, — сказала я ей. — Прежде чем заняться этим, подумай, что ты делаешь и с кем.

— Непременно, — заверила меня Лола. — Я буду очень осторожна — я всегда буду спрашивать, как их зовут.

Когда я закончила ее причесывать, Лола посмотрела на себя в зеркало, горячо обняла меня и выскользнула из комнаты. Я медленно оделась и побрела на кухню.

За столом сидел Обб и раскрашивал фигурку наполеоновского кавалерийского офицера. Он не сводил с миниатюры глаз и даже раскраснелся от усердия. За последние несколько дней он превратился в красивого темноволосого мужчину по меньшей мере шести футов трех дюймов ростом, с низким голосом и размеренной речью. На вид ему было около пятидесяти. Я подозревала, что теперь-то он уже определенно «он», но надеялась, что он не станет мне этого демонстрировать тем же способом, что и Лола.

— С утречком, Обб, — сказала я. — Завтракать будешь?

Обб уронил всадника на пол.

— Посмотри, что ты натворила! — прорычал он. — Пожалуйста, тосты и кофе. Кстати, меня зовут Рэндольф, а не Обб.

— Поздравляю, — сказала я, но он только проворчал что-то в ответ, подобрал с полу кавалерийского офицера и снова принялся за раскрашивание.

Лола влетела в гостиную, увидела Рэндольфа и замерла, украдкой поглядывая на свои ноготки, надеясь, что он обернется и увидит ее. Он не обернулся. Она подошла ближе и сказала:

— Доброе утро, Рэндольф.

— Доброе, — проворчал он, не оборачиваясь. — Как спалось?

— Плохо.

— А ты чего хотела?

Она пропустила грубость мимо ушей и защебетала дальше:

— Может, желтенький будет посимпатичнее?

Рэндольф оторвался и посмотрел на нее.

— Цвет мундира наполеоновского кавалерийского офицера — синий, Лола. Желтый — цвет яичного желтка и банана!

Она повернулась ко мне и, скривившись, произнесла одними губами «дубина», а затем налила себе кофе.

— Может, пройдемся по магазинам? — спросила она меня. — Если уж надо купить белье, то почему бы не запастись заодно косметикой и духами? Мы могли бы примерять платья и делать то, что девушки обычно делают за компанию: я сводила бы тебя пообедать, мы бы посплетничали, сходили в парикмахерскую, потом опять по магазинам, поболтали бы о парнях, а там двинули бы в тренажерный зал…

— Это не совсем мой образ жизни, — протянула я, пытаясь сообразить, для какой книги готовили Лолу в колледже Святого Табулараса.

Я не могла припомнить, когда в последний раз шастала по девичьим делам. Вряд ли мне выпадал такой день за последние десять лет. Большую часть одежды я заказывала по почте — никак не находилось времени пробежаться по магазинам.

— Ну, давай же! — подзуживала Лола. — Отдохни денек. Что ты делала вчера?

— Сидела на лекции по применению системы межтекстового позиционирования ISBN в книгопрыгании.

— А позавчера?

— На практических занятиях по использованию текстуальных сит для отлова книгобежцев.

— А до того?

— Безуспешно искала Минотавра.

— Вот именно потому тебе и нужен выходной. Нам даже не надо покидать Кладезь: сейчас как раз собирают новейшие каталоги «Граттан»! Мы можем туда пробраться, я знакома с одним человечком, который по совместительству подрабатывает правкой текста. Ну пожалуйста, не отказывайся! Это для меня так много значит!

Я вздохнула.

— Ладно, но только после обеда. Мне еще все утро изображать Мэри Джонс в «Кэвершемских высотах».

Она запрыгала и радостно захлопала в ладоши. Я не смогла сдержать улыбки при виде ее детского восторга.

— Отлично, так и вес сбросишь, — заметил Рэндольф.

Она обернулась к нему, сузив глаза.

— Ты что хотел этим сказать?

— Что хотел, то и сказал.

— Что я толстая?

— Это не я сказал, а ты, — ответил Рэндольф, сосредоточившись на своем оловянном солдатике.

Она схватила стакан воды и выплеснула ему на колени.

— Ты что, обалдела? — заорал он, вскакивая и хватая полотенце.

— Вот тебе наука! — завопила Лола, грозя ему пальчиком. — Чтобы не болтал что попало кому попало!

И с этими словами она удалилась.

— Да что я ей сказал-то? — раздраженно воскликнул Рэндольф. — Ты видела? Ни с того ни с сего!

— Думаю, ты еще легко отделался, — сказала я. — На твоем месте я бы пошла и извинилась.

Он раздумывал над этим несколько минут, затем, опустив плечи, поплелся искать Лолу, которая рыдала где-то в хвосте самолета.

— Первая любовь! — послышался сзади голос. — Нелегко впихнуть восемнадцать лет эмоций в одну неделю.

— Бабуля! — обрадовалась я. — Когда ты вернулась?

— Только что, — ответила она, снимая синюю шляпу и перчатки и протягивая мне какие-то деньги.

— Это что еще?

— Д-3 генераты жуткие буквоеды, но это приносит дивиденды. Я попросила таксиста ехать всю дорогу задним ходом, и под конец поездки он остался мне еще и должен. Как дела?

Я вздохнула.

— Представь, что у тебя в доме два подростка.

— Смотри на это как на школу воспитания твоего будущего ребенка, — сказала бабушка, садясь и пробуя мой кофе.

— Ба…

— Да?

— Как ты сюда попала? Ведь ты тут, правда? Ты же не воспоминание или что-нибудь в этом роде?

— О нет, я настоящая, — рассмеялась она. — Просто за тобой надо немного присматривать, пока мы не разберемся с Аорнидой.

— С Аорнидой? — переспросила я.

— Да, — вздохнула бабушка. — Задумайся как следует на минутку.

Я покрутила имя в голове, и Аорнида вынырнула из мрака, словно корабль из тумана. Но туман был густым, и в нем скрывалось еще многое — я просто чувствовала это.

— Ах да, — прошептала я, — эта. Что еще мне полагалось помнить?

— Лондэна.

Он тоже выступил из тумана. Человек с рисунка. Я села и уронила голову на руки. Я не могла поверить, что забыла его.

— Относись к этому как к разновидности кори, — погладила меня по спине бабушка. — Мы вылечим тебя от нее, не бойся.

— Но ведь тогда мне снова придется сражаться с ней в реальном мире?

— Мнемоморфов всегда легче посадить под замок на физическом плане, — заметила она. — Как только ты одолеешь ее у себя в голове, остальное не составит труда.

Я подняла глаза.

— Расскажи мне еще раз о Лондэне.

И бабушка принялась рассказывать. Она говорила целый час, пока мне снова не пришла пора выступать в роли Мэри Джонс.


Я ехала в Рединг на машине Мэри в потоке синих «моррис-марина» и вездесущих фургонов «Пемзса». Мне не раз доводилось посещать настоящий Рединг по разным оказиям, и, хотя его побратим из «Высот» был выписан неплохо, многие детали отсутствовали. Недоставало некоторых улиц, на месте библиотеки высился супермаркет, район Кэвершем походил скорее на Беверли-хиллз, чем на картинку из моей памяти, а грязный центр больше напоминал Нью-Йорк семидесятых годов. По-моему, я догадывалась, где автор черпал воображение. Наверняка у него имелась хуллицензия — такая штука для усиления драматизма.

Я застряла в пробке и теперь сидела, барабаня пальцами по рулевому колесу. Расследование смерти Перкинса продвигалось плохо. Брэдшоу обнаружил в развалинах башни расплавленный замок и ключ, но ничего нового это не дало. Нам с Хэвишем тоже не особенно повезло: три дня кропотливых расследований принесли всего два обрывка информации. Первый: в «Меч зеновийцев» имели доступ всего восемь членов беллетриции, и одним из них был Вернхэм Дин. Я говорю об этом потому, что он числился среди пропавших, после того как отправился на разведку в «Улисса», дабы прояснить судьбу похищенных из последней главы знаков препинания. С тех пор его никто не видел. Повторные прочесывания «Улисса» не позволили установить, побывал ли он там вообще. В отсутствие иных данных мы с Хэвишем начали обсуждать вероятность того, что Перкинс сам снял замок, чтобы почистить клетку или еще зачем, хотя это было сомнительно. И как тогда объяснить мою заминированную шляпапульту? Ни я, ни Хэвишем не могли понять, кто мог счесть меня опасной. Как не раз с удовольствием повторяла моя наставница, я была совершенным «пустым местом».

Но самой большой новостью последних дней стало назначение даты запуска СуперСлова™. Главное текстораспределительное управление сдвинуло срок на две недели, дабы приурочить данное событие к девятьсот двадцать третьей ежегодной церемонии вручения Букверовской премии. Во время церемонии Либрис торжественно введет новую систему в действие на глазах у семи миллионов приглашенных персонажей. Глашатай хвастался, что побывал в Главном текстораспределителыюм управлении и своими глазами видел действующие части программы. Самое потрясающее, что каждая часть была способна читать одновременно до тысячи книг — аналогичные устройства версии 8.3 давали в лучшем случае сотню одновременных прочтений.


Я высунулась из окна и огляделась по сторонам. Пробки в Рединге случались. Обычно они хоть медленно, но рассасывались, а эта стояла в мертвую уже двадцать минут. В раздражении я вылезла из машины и отправилась выяснять, что стряслось. Как ни странно, впереди была авария. Я сказала «странно», потому что все водители и пешеходы в «Кэвершемских высотах» являлись всего лишь генератами от D2 до D9 и такие драматические события, как авария, в их компетенцию не входили. Миновав восьмой синий «моррис-марина», я заметила, что у всех одинаково помято одно и то же переднее крыло и разбито лобовое стекло. На подходе к голове пробки мне стало ясно, что авария вызвана одним из белых «Пемзсов». Но данный экземпляр отличался от остальных. Обычно это были грязные «форды» с лутоновскими[53] кузовами, с потеками бензина у отверстия бензобака и поцарапанной задней дверью. А этот фургон был ослепительно белым, каким-то слишком угластым и без малейшего пятнышка грязи. Колеса, как я заметила, были не совсем круглыми, а скорее напоминали пятидесятиугольник, создававший лишь впечатление округлости. При внимательном рассмотрении обнаружилось отсутствие у шин рельефа или текстуры материала — просто черные круги, и всё. Водитель оказался не лучше фургона: бесполая розовая фигура, словно сложенная из кубиков, с примитивными чертами лица и в бледно-синем комбинезоне. Фургон поворачивал налево и стукнул один из синих «моррисов», таким образом причинив одинаковые повреждения им всем. Водитель «морриса», седой мужчина в костюме «в елочку», пробовал ругаться с кубистическим водителем, но без толку. Тот поворачивался к нему, пытался заговорить, затем сдавался, устремлял взгляд вперед и продолжал совершать движения, словно рулил неподвижным фургоном.

— Что происходит? — спросила я собравшуюся вокруг небольшую толпу.

— Этот идиот повернул налево, хотя не должен был! — объяснил седовласый хозяин «морриса-марина», а точно такие же седые генераты класса D4 энергично закивали. — Он нас чуть не убил!

— С вами все в порядке? — поинтересовалась я у кубистического водителя, который тупо посмотрел на меня и попытался переключить передачу.

— Я вожу машину в «Кэвершемских высотах» с самого начала книги и ни разу не попадал в аварию! — продолжал кипятиться водитель «морриса-марина». — Этак моя премия за безаварийную езду полетит к чертям, и при всем при том я от этого ни слова добиться не могу!

— Я все видел, — сказал другой водитель «Пемзса», на сей раз нормального фургона. — Кто бы он ни был, ему надо вернуться в автошколу и взять несколько уроков вождения!

— Ладно, представление окончено, — сказала я. — Водитель «морриса-марина», ваша машина на ходу?

— Наверное, — хором ответили восемь одинаковых водителей.

— Тогда уезжайте отсюда. Генеративный водитель фургона!

— Да?

— Найдите трос и уберите эту груду металлолома с дороги.

Он отправился выполнять мое поручение, а восемь водителей «морриса-марина» повели свои одинаково заляпанные грязью машины прочь.

Я как раз занималась регулировкой пробки вокруг опрокинутого фургона, когда в воздухе послышался треск. Кубистический фургон исчез с обочины, оставив по себе легкий аромат дыни. Я уставилась на покинутое грузовиком пространство. Водители несказанно обрадовались исчезновению препятствия и начали гудеть, требуя, чтобы я убралась с дороги. Я тщательно осмотрела место инцидента, но не обнаружила ничего, кроме одинокого болта, выполненного в том же стиле, что и фургон: угловатая форма, никакой текстуры. Я вернулась к своей машине, сунула болт в сумку и поехала дальше.

Джек ждал меня у тренажерного зала Микки Финна, расположенного через пару домов на Коли-авеню. Мы приехали туда с целью допросить боксерского импресарио по поводу устройства боев. Это была лучшая сцена в книге: смелая, реалистичная, с хорошим раскрытием характеров и диалогом. Мы с Джеком встретились незадолго до начала основного действия, пока роман обращался к побочной сюжетной линии, касавшейся исчезнувшей партии кетамина, и у нас выдалась минутка поговорить. Повествование в «Кэвершемских высотах» шло не от первого лица, и это, на мой взгляд, было хорошо, поскольку персонажу Джека не хватило бы глубины вытянуть ведущую роль.

— Доброе утро, Джек, — сказала я, подходя. — Как дела?

Вид он имел куда более жизнерадостный, чем в прошлую нашу встречу, и мило улыбнулся, протягивая мне картонный стаканчик с кофе.

— Великолепно, Мэри… давайте, я буду называть вас Мэри, чтобы случайно не оговориться, когда кому-нибудь вздумается прочитать роман. Ладно? Знаете, я вчера вечером поехал навестить свою жену Мадлен, и в результате бурного обсуждения мы достигли некоторого консенсуса.

— Вы собираетесь к ней вернуться?

— Не совсем так, — ответил Джек, отпивая кофе. — Но мы решили, что, если я брошу пить и больше никогда не стану встречаться с Агатой Дизель, она подумает!

— Ну, для начала неплохо, а?

— Да, — ответил Джек, — но это может оказаться не так просто, как вам кажется. Вот, смотрите, что я получил по почте сегодня утром.

Он протянул мне письмо. Я открыла его и прочла:

«Дорогой мистер Шпротт!

От нашего внимания не укрылось, что вы, похоже, вознамерились бросить пить и вернуться к жене. Мы одобряем данный сюжетный поворот, порождающий дополнительные разногласия и внутренние конфликты, но настоятельно советуем вам не доводить его до счастливого завершения, поскольку в таковом случае вы нарушите пункт 11с Кодекса Подсоюза печальных одиноких детективов, ратифицированного Профсоюзом литературных детективов, что приведет к вашему исключению из ассоциации с последующим лишением льгот.

Я уверен, что вы поступите должным образом и прекратите свое угрожающее и ненормальное поведение прежде, чем оно приведет вас к катастрофе.

P. S. Несмотря на многократные напоминания, вы продолжаете отказываться водить необычную машину и заниматься необычным хобби. Прошу вас немедленно выполнить требования профсоюза, или пеняйте на себя».

— Хм. Подписано «Пу…»

— Знаю я, кем оно подписано, — перебил Джек, забирая письмо. — Профсоюз очень влиятелен. У них есть связи даже на уровне Большой Шишки. Это может лишь ускорить уничтожение «Кэвершемских высот», а вовсе не отсрочить его. Патер Браун неоднократно хотел сложить с себя сан, но профсоюз…

— Джек, — сказала я, — а сами вы чего хотите?

— Я?

— Да, вы.

Он вздохнул.

— Это не так просто. Я отвечаю за семьсот восемьдесят шесть других персонажей этой книги. Только подумайте: всех этих генератов сбагрят за бесценок, как индеек после Рождества, или разберут на текст. Меня от одной мысли об этом дрожь пробирает!

— Это и так может произойти, Джек. По крайней мере, мы хотя бы попытаемся бороться. Гните собственную линию. Вырвитесь из привычных рамок.

Он снова вздохнул и провел пятерней по волосам.

— Но как же противоречия? Разве не в этом суть бытия одинокого детектива? Ужасное саморазрушение, внутренняя борьба, придающая остроты его работе и делающая историю более интересной? Ведь можно просто обойтись цепочкой «убийство — допрос — допрос — второе убийство — связь — допрос — связь — ложный след — драматический поворот — развязка», разве не так? Но где же интерес, если детектив не влюбляется в кого-нибудь, связанного с первым убийством? Мне же тогда не представится возможности выбирать между законом и собственными чувствами!

— А если и нет? — настаивала я. — Не обязательно же именно так. Есть много путей сделать историю интересной.

— Ладно, — сказал он, — допустим, я счастливо живу с Мадлен и детьми, но что делать с побочными сюжетными линиями? В таких историях конфликт это, если хотите, хорошо. Конфликт — это правильно. Конфликт работает.

Он сердито смотрел на меня, но я знала, что он по-прежнему верит в себя — сам факт нашего разговора это подтверждал.

— Противоречия не обязательно должны быть семейными, — возразила я. — Мы можем выловить из Кладезя несколько побочных сюжетных линий и ввести их в роман. Согласна, главное действие не должно постоянно оставаться с вами, но если мы… Привет. У нас гости.

На розовом «герольд-триумфе» подъехала дама средних лет. Она выбралась из машины, подошла к Джеку и отвесила ему звонкую оплеуху.

— Как ты посмел! — взвизгнула она. — Я три часа прождала тебя в баре «Два одиночества»! В чем дело?

— Я уже говорил тебе, Агата. Я был у жены.

— Да уж, у жены! — Она презрительно сплюнула и завизжала громче: — Не ври! С кем ты на сей раз трахался? С одной из тех жалких шлюшек в участке?

— Я не лгу тебе, — повторил он ровным голосом, скорее ошарашенный, чем разгневанный. — Еще вчера вечером я сказал: между нами все кончено, Агата.

— Да неужто? Так это ты его накрутила? — напустилась она на меня, сверкая глазами с презрением и злостью. — Приперлась сюда по обмену со своими потусторонними замашками и песнями о самоопределении и думаешь, тебе удастся перекроить сюжет? Ну ты и штучка! — Она на миг умолкла и смерила нас взглядом. — Вы спите вместе.

— Нет, — отрезала я, — и если сюда не внести изменения как можно скорее, книга перестанет существовать вообще. Если хотите убраться отсюда, думаю, я смогу это как-нибудь устроить…

— Ах, для тебя это так просто, да? — Ее перекосило от злобы и страха, она визжала все громче. — Думаешь, звякнешь пару раз по комментофону, и все будет в шоколаде?

Агата ткнула в меня длинным костлявым пальцем.

— Вот что я тебе скажу, потусторонняя дамочка! Мы этого так не оставим!

Она злобно посмотрела на нас обоих, плюхнулась за руль и, взвизгнув шинами, уехала.

— Ну, как вам такой побочный конфликт? — спросила я, но Джеку было не до смеха.

— Посмотрим, что вы еще придумаете. Этот вариант мне как-то не очень по вкусу. А вы не узнали, когда Книжная инспекция собирается нас читать?

— Пока нет, — сказала я.

Джек посмотрел на часы.

— Идемте, нам предстоит сцена с подтасовкой результатов поединка. Вам понравится. Мэри иногда немного запаздывала со своим «если ты не знаешь, то мы вряд ли сумеем тебе помочь», когда мы разыгрывали старую знакомую схему «добрый коп — злой коп», но ты просто будь начеку, и все пройдет как надо.

Он выглядел гораздо счастливее после стычки с Агатой, и мы двинулись через дорогу к ржавой лестнице, ведущей в тренажерный зал.


Рединг, четверг. Всю ночь шел дождь, и в чистых тротуарах отражалось унылое небо. Мэри и Джек поднимались по стальным ступеням во владения Микки Финна. В мрачном зале пахло потом и мечтами: здесь стремились пробиться наверх люди из низших слоев редингского общества. В свое время Микки Финн и сам побывал боксером. Глаза его затерялись в переплетении шрамов, руки дрожали. Потом он стал тренером, позже — менеджером. Теперь он просто держал зал да еще приторговывал дурью.

— И кого мы тут ищем? — спросила Мэри.

Лестница гудела у нее под ногами.

— Микки Финна, — ответил Джек. — Он вляпался в неприятности пару лет назад, и я замолвил за него словечко. У него передо мной должок.

Они добрались до верхней площадки и открыли две…


Хорошо, что дверь открывалась внутрь. Открывайся она наружу, не рассказывала бы я сейчас эту историю. Джек едва удержался на краю. Я схватила его за плечо и дернула на себя. От зала Микки Финна остались только короткие половицы, где-то через фут переходившие в описательную прозу, чьи оборванные концы бились и трепетали, как флажки на ветру. За ними не было ничего, кроме туманного обрыва в исхлестанное ветрами бледное море, где набирал силу тайфун. Волны вздымались и опадали, увлекая за собой похожие на траулеры маленькие суденышки с моряками в непромокаемых штормовках на борту. Но само море, насколько я видела, состояло не из воды, а из букв, которые порой складывались в слова, а то и в короткие предложения. То и дело слово или предложение радостно выскакивало на поверхность, и моряки тут же вылавливали его сачками на длинных палках.

— Черт! — выругался Джек. — Гром и молния!

— Что это? — спросила я, когда буквы сложились в слово «саксофон» и устремились к нам, превратившись в настоящий саксофон, как только слово выплеснулось на порог и с грохотом ударилось о железную лестницу.

Облака над растревоженным морем состояли из отдельных букв и знаков препинания, которые складывались в уродливые узоры. То и дело в гребень волны ударяла молния, и в месте попадания буквы закручивались спиралью, спонтанно складываясь в слова.

— Текстовое море! — крикнул Джек, перекрывая бурю.

Пока мы пытались закрыть дверь, борясь со шквалом, мимо нас с громким «гарк!» пролетел граммазит и умело подцепил глагол, в недобрый час выпрыгнувший из моря.

Мы снова налегли на дверь и захлопнули ее. Ветер улегся, только отдаленный рокот бури доносился из-за наполовину застекленной двери. Я подняла погнувшийся от удара саксофон.

— Я думала, Текстовое море вообще никак не выглядит, — проговорила я, все еще тяжело дыша. — Мне казалось, это абстракция.

— Да нет, оно вполне себе настоящее, — ответил Джек, поднимая шляпу, — как и все здесь. Текстовое море — основа всей прозы, написанной латиницей. Оно где-то смыкается с Кириллическим океаном, но я в точности не знаю. Вы понимаете, что это значит, а?

— Поработали сценокрады?

— Мне это кажется больше похожим на изъятие, — мрачно сказал Джек. — Исключение из текста. Полная выемка. Персонажей, сцен, диалогов, побочных линий, касающихся боксерского поединка, которые автор выцепил из «В полосе прибоя».

— И куда он их дел?

— Возможно, все это теперь в другой книге того же автора, — вздохнул Джек. — Это косвенное подтверждение того, что нам в Кладезе недолго осталось. Еще один гвоздь в крышку гроба.

— А мы не можем просто перепрыгнуть в другую главу — в обнаружение застреленного торговца наркотиками, когда подпольная сделка сорвалась?

— Не выйдет, — покачал головой Джек. — Дайте-ка подумать… Мне неоткуда будет узнать о связи Хокинса с генеральным планом Дэвисона. Что еще важнее, Микки Финна будет не за что убивать, если он не поговорит со мной, так что он остановит бой прежде, чем Джонсон сделает свою ставку на триста тысяч, и душещипательная сцена с мальчишкой на двух последних страницах книги не будет иметь смысла, если я не встречусь с ним вот здесь. Мать вашу. Во всем Кладезе не найдется латальщика, способного заделать такую дыру. Нам конец, Четверг. Как только книга узнает, что сцена в спортзале пропала, все повествование начнет разваливаться. Нам придется объявить о литературной несостоятельности. Если мы сделаем это быстро, то еще сумеем перебросить основные части в другое произведение.

— Но ведь наверняка мы можем хоть что-то сделать!

Джек немного подумал.

— Нет, Четверг. Все кончено. Я так считаю.

— Погодите, — не сдавалась я. — А что, если мы снова войдем, но вместо того, чтобы нам вдвоем подниматься по лестнице, вы будете спускаться, встретите меня на середине лестницы и поделитесь только что добытыми сведениями? Мы сразу же прыгнем в главу восьмую и… Вы что-то странно смотрите на меня.

— Мэри…

— Четверг.

— Четверг. Тогда глава седьмая сократится до абзаца!

— Лучше, чем ничего.

— Не получится.

— Да Воннегут постоянно такое проделывает!

Он вздохнул.

— Ладно. Начинайте, маэстро.

Я улыбнулась, и мы перескочили через три страницы.


Рединг, четверг. Всю ночь шел дождь, и в чистых тротуарах отражалось унылое небо. Мэри опоздала и встретилась с Джеком, когда тот уже спускался из зала, грохоча подошвами по железной лестнице.

— Извини, я застряла, — сказала Мэри. — Шину проколола. Ты встретился со своим осведомителем?

— Д-да, — ответил Джек. — Ты бывала когда-нибудь в этом зале? Ах, конечно же нет. Мрачное место, где пахнет потом и мечтами, — здесь стремятся пробиться наверх люди из низших слоев редингского общества.

— С кем ты говорил? — спросила Мэри, когда они возвращались к ее машине.

— С Микки Финном, — ответил Джек. — Бывшим боксером, у которого глаза затерялись в переплетении шрамов, да еще и руки дрожат. Он сказал мне, что Хокинс замешан в генеральном плане Дэвисона. Ходят слухи, будто пятого придет большая партия, а еще он намекнул, что собирается встретиться с Джетро… но что это значит, я пока не понимаю.

— Еще что-нибудь? — с задумчивым видом спросила Мэри.

— Ничего.

— Ты уверен?

— Да.

— Ты точно уверен?

— Да… Нет, погоди-ка. Я только что вспомнил. Тот паренек, который пришел на свой первый бой. Он может и выиграть. Микки говорит, лучшего бойца в жизни не видел — он может оказаться серьезным соперником.

— Похоже, утречко у тебя выдалось хлопотное, — заметила Мэри, поднимая взгляд к серому небу.

— Суперхлопотное, — ответил Джек, набрасывая на плечи пиджак. — Пойдем. Я тебя завтраком угощу.


Глава кончилась, Джек спрятал лицо в ладонях и застонал.

— Поверить не могу, что я ляпнул «что это значит, я пока не понимаю». Нашу книгу никогда не купят! Это же чушь собачья!

— Послушайте, — сказала я, — кончайте страдать. Все будет хорошо. Надо только удержать книгу на плаву достаточно долго, чтобы успеть выработать план спасения.

— А что нам, собственно, терять? — ответил с изрядной долей стоицизма Джек. — Вы через беллетрицию узнаете что-нибудь про Книжную инспекцию. Я сделаю несколько проб и постараюсь восстановить сцену по памяти.

Он замолк на минуту.

— Четверг…

— Да?

— Спасибо.


Я вернулась на гидросамолет. Я вовсе не собиралась вмешиваться ни в чьи внутренние дела и теперь сама удивлялась, насколько затронула меня ситуация в «Кэвершемских высотах». Надо признаться, книга была ужасна, но не хуже средней Фаркитт. Может, мне так казалось потому, что роман стал моим домом.


— Ну что, по магазинам? — спросила Лола, поджидавшая меня дома. — Надо же мне надеть что-то на Букверовскую премию через неделю!

— А ты приглашена?

— Все приглашены, — радостно выпалила она. — Похоже, организаторы позаимствовали технологию перемещения из научной фантастики. Но суть в том, что мы все сможем находиться в Звездном зале одновременно, это же будет такое событие!

— Да уж, — сказала я, поднимаясь наверх.

Лола прошла за мной по пятам, а затем улеглась на мою постель и принялась смотреть, как я снимаю с себя одежду Мэри.

— Ты ведь важная персона в беллетриции, да?

— Не особенно, — ответила я, пытаясь застегнуть пуговицу на брюках, и поняла, что они стали мне тесноваты. — Блин! — выругалась я.

— В чем дело?

— Брюки малы.

— Сели?

— Нет… — ответила я, глядя в зеркало.

Сомнений не было. Живот начал выпирать. Я смотрела и так и этак. Лола тоже таращилась, силясь понять, что я там разглядываю.


Внутри каталога оказалось куда веселее, чем я думала. Лола пищала от восторга при виде разнообразия нарядов и перепробовала около тридцати вариантов духов, прежде чем решила не покупать их вовсе — она, как и большинство книжных персонажей, была лишена обоняния. Глядеть на нее было все равно что на ребенка в магазине игрушек, а ее покупательная энергия не знала пределов. Когда мы оказались на странице дамского белья, она спросила меня про Рэндольфа.

— Что ты о нем думаешь?

— Он забавный, — уклончиво ответила я, сидя на стуле и думая о детях, пока Лола мерила один бюстгальтер за другим, причем каждый ее невероятно восхищал, пока она не бралась за очередной. — А почему ты спрашиваешь?

— Ну, он мне нравится.

— А ты ему?

— Не уверена. Но мне кажется, он именно потому не обращает на меня внимания и прохаживается насчет моего веса. Мужчины часто так поступают, когда женщина им нравится. Это называется подтекст, Четверг, — когда-нибудь я тебе об этом расскажу.

— Хорошо, — проговорила я. — Так в чем же дело?

— У него маловато, ну, обаяния.

— Мужчин на свете много, Лола. Не торопись. Когда мне было семнадцать, я неровно дышала к одному полному психу по имени Даррен. Моя матушка была против, что сделало его для меня притягательным, как магнит.

— А! — откликнулась Лола. — Как тебе этот бюстгальтер?

— Мне кажется, розовый тебе шел больше.

— Какой именно? Их двенадцать было.

— Шестой розовый, сразу после десятого черного и девятнадцатого кружевного.

— Ладно, давай еще раз его посмотрим.

Она порылась в куче и нашла то, что хотела.

— Четверг…

— Ну?

— Рэндольф зовет меня шлюхой, потому что мне нравятся парни. По-твоему, это справедливо?

— Это одна из самых больших несправедливостей в жизни, — сказала я ей. — Если он начнет вести себя точно так же, его назовут дамским угодником. Лола, а ты встречала хоть кого-нибудь, кто бы тебе нравился по-настоящему, с кем ты хотела бы проводить больше времени?

— Ты про бойфренда?

— Да.

Она помолчала и посмотрелась в зеркало.

— Боюсь, я не так написана, Чет. Но знаешь, иногда, потом, понимаешь, когда я лежу в сильных руках, такая сонная, теплая, довольная, я ощущаю, что есть еще что-то, нужное мне, что-то совсем рядом, и я хочу этого, но никак не могу поймать.

— Ты имеешь в виду любовь?

— Нет. «Мерседес».

Она не шутила.{16}

Снова зазвонил мой комментофон.

— Подожди, Лола. Да, это Четверг.{17}

Я посмотрела на Лолу, которая примеряла кружевной корсет.

— Да, — ответила я. — В чем дело?{18}

— От чего подстраховаться?{19}

— Понятно. Что я еще могу сделать для тебя, кроме как ответить про пианино?{20}

Занята я не была. Кроме завтрашнего полуденного заседания беллетриции, других дел у меня не имелось.

— Конечно. Куда и когда?{21}

— Ладно.

Лола печально посмотрела на меня.

— Значит, на фитнес не пойдем? Мы ведь должны пойти в зал, иначе я буду чувствовать себя виноватой за то, что съела все эти пирожные.

— Какие такие пирожные?

— Те, что я должна есть по дороге в зал.

— Думаю, тебе пока хватит впечатлений, Лола. Но у нас в запасе еще полчаса, так что пойдем, я угощу тебя кофе.

Глава 21 Кто украл пирожки?

Моя первая взрослая вылазка в Книгомирье не обошлась без приключений. Я вошла в «Джен Эйр» и изменила окончание книги. Первоначально Джен отправлялась в Индию с этим дурацким Сент-Джоном Риверсом, но в моем финале Джен выходит замуж за Рочестера. Решение было принято мной исключительно по велению сердца, меня к такому не готовили, но я ничего не могла с собой поделать. Всем новый конец понравился, но мои действия были небезупречны. Формально я совершила «вторжение в текст», так что мне предстояло держать ответ за содеянное. Первое слушание по моему делу в «Процессе» Кафки к окончательным результатам не привело. Суд пред лицом Короля и Королевы (она же Червонная Дама) в «Алисе в Стране чудес» был не то что странным — он был страньше некуда.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Беллетрицейские хроники

Грифон имел голову и крылья орла и тело льва. Наверное, в молодости он был и правда страшен на вид, но с годами обзавелся очками и кашне, что немного смягчало его жуткие черты.

Как я уже говорила, он являлся одним из лучших законников в округе и после смерти Ньюхена сделался главой беллетрицейских юристов. Именно Грифон добился рекордного штрафа в знаменитом деле Трех слепых мышат против Жены фермера и очень помог в обуздании пиратских вылазок Немо в «горячие точки».

Грифон как раз читал мои заметки и порой неразборчиво хмыкал, переворачивая страницы и поглядывая на меня поверх очков.

— Ну, повеселимся! — сказал он.

— Повеселимся? — повторила я. — Это при защите по делу о «вторжении в текст» второго класса?

— Сегодня вечером я веду дело по обвинению в причинении слепоты против триффидов, — веско ответил Грифон. — И дело о военных преступлениях марсиан в «Войне миров» тянется до сих пор. Поверьте мне, вторжение в текст — это легкая забава. Хотите взглянуть на список моих клиентов?

— Нет, спасибо.

— Отлично. Мы послушаем, что скажут свидетели и как Хопкинс представит дело. Я могу решить и не вызывать вас. Пожалуйста, только не делайте никаких глупостей вроде внезапного увеличения в росте, я из-за этого чуть не проиграл дело Алисы. И если Королева прикажет отрубить вам голову — игнорируйте.

— Ладно, — вздохнула я. — Давайте так.


Когда мы прибыли, Король и Королева восседали на своих тронах и были единственными в этом зале, кто хотя бы с виду держал себя в руках — уход Алисы двумя страницами раньше здорово выбил присяжных из колеи. Они уже расселись по местам, но яростно переругивались со старшиной — кроликом, который, глядя на них, грыз себе потихоньку большую морковку, под шумок протащенную в суд.

Валета Червей уже отвели назад в темницу, а пирожки — вещественное доказательство класса «А» — унесли. На их место водрузили подлинную рукопись «Джен Эйр». Перед Королем и Королевой сидел представитель обвинения, Мэтью Хопкинс, в окружении злобных с виду птиц и смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Он выглядел куда мрачнее, чем когда мы столкнулись с ним в «Процессе», хотя и тогда уже радостью не лучился. Судьей, вне всякого сомнения, являлся Король, поскольку он был в большом парике, но какова в процессе роль Королевы, я понятия не имела.

Двенадцать присяжных утихомирились и принялись усердно что-то строчить на своих грифельных досках.

— Что они делают? — шепнула я Грифону. — Ведь слушание еще даже не началось.

— Тишина в суде! — пронзительно возопил Белый Кролик.

— Отрубить ей голову! — вскричала Королева.

Король снял очки и беспокойно огляделся по сторонам, силясь уразуметь, кто это там разоряется. Королева пихнула его локтем и кивнула в мою сторону.

— Эй, вы там! — сказал он. — Скоро и вам предоставят слово, обвиняемый…

— Нонетот, — встрял Белый Кролик, сверившись с пергаментом.

— Да? — ответил Король после некоторого замешательства. — Значит ли это, что мы завершили слушание?

— Нет, ваше величество, — терпеливо объяснил Белый Кролик. — Это ее фамилия — Нонетот. Четверг Нонетот.

— И вам это кажется забавным?

— Нет, ваше величество, — ответила я. — Это мое имя от рождения.

Судейские принялись яростно царапать на своих грифельных досках: «Это мое имя от рождения».

— Вы потусторонница? — уточнила Королева, которая уже некоторое время пялилась на меня.

— Да, ваше величество.

— Тогда ответьте мне на такой вопрос: А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало, что осталось на трубе?

— Глашатай, огласите обвинение! — сказал Король.

При этих словах Белый Кролик трижды дунул в трубу, развернул пергаментный свиток и прочел:

— Мисс Нонетот обвиняется во вторжении класса два в текст в нарушение Уголовного кодекса беллетриции FAL/0605937 и общего законодательства Книгомирья относительно непрерывности сюжетных линий, утвержденного Советом жанров в тысяча пятьсот восемьдесят четвертом году.

— Изложите вердикт, — сказал Король суду.

— Протестую! — воскликнул Грифон. — До этого еще далеко!

— Протест отклоняется! — крикнул Король и добавил: — Или я хотел сказать, протест принят? Всегда путаюсь: это все равно как «посеешь холод, пожнешь горячку» и наоборот. Никак не могу запомнить правильный ответ. В любом случае, можете вызвать первого свидетеля.

Белый Кролик снова трижды протрубил и провозгласил:

— Первый свидетель!

Первым свидетелем оказалась миссис Фэйрфакс, домоправительница из Торнфильд-холла, поместья Рочестера. Она, моргая, медленно осмотрелась, улыбнулась Хопкинсу и сердито уставилась на меня. На свидетельскую трибуну ее проводил пристав — большая морская свинка.

— Клянитесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды! — сказал Белый Кролик.

— Клянусь.

— Запишите, — велел Король присяжным, и те усердно нацарапали «запишите» на своих грифельных досках.

— Миссис Фэйрфакс, — начал, поднявшись, Хопкинс, — мне бы хотелось, чтобы вы своими словами рассказали об обстоятельствах вторжения мисс Нонетот в «Джен Эйр», не прерываясь с самого начала и до конца…

— А потом что? — спросил Король.

— Тогда она сможет прерваться, — с некоторым раздражением сказал Хопкинс.

— А, — отозвался Король тоном человека, который думает, что все понял, но на самом деле сильно ошибается. — Тогда продолжайте.

В последующие два часа мы выслушали не только миссис Фэйрфакс, но и Грейс Пул, Бланш Ингрэм и Сент-Джона Риверса. Они рассказывали, какой был конец раньше и как я напрочь изменила сюжет, позвав под окном спальни «Джен! Джен! Джен!». Присяжные пытались следить за ходом процесса, записывая, как велел им Король, пока на грифельных досках совсем не осталось места, тогда они начали писать на спинках скамей, а потом друг на друге.

После выступления каждого свидетеля самая маленькая соня просилась выйти в туалет, а Грифон в это время пользовался моментом пояснить Королю — который, похоже, был не в состоянии коснуться с закрытыми глазами собственного носа — порядок судопроизводства. Когда соня возвращалась, свидетеля передавали Грифону для перекрестного допроса, и каждый раз он говорил: «Вопросов нет». Миновал полдень, в судебном зале сделалось жарко. Королеве становилось все более скучно, и она все чаще требовала приговора, один раз даже во время допроса свидетеля.

И на протяжении всего этого скучного спектакля, пока персонажи «Джен Эйр» выходили и повторяли передо мной правду и только правду, слушание то и дело прерывалось бесконечным парадом морских свинок. Каждую тут же хватали, засовывали вниз головой в большой мешок и выбрасывали из зала суда. Всякий раз это вызывало беспорядочную суматоху, крики и шум. Когда гвалт достигал пика, Королева вопила: «Отрубить голову, отрубить голову!», словно пыталась перекричать суматоху. Когда последняя морская свинка покинула зал заседаний, в облаке винных паров исчезла и Грейс Пул, и никто не знал, куда она подевалась.

— Ничего! — сказал Король с чувством большого облегчения. — Вызовите другого свидетеля. — Затем он тихонько добавил, обращаясь к Королеве: — Нет, дорогая, этого свидетеля придется допрашивать тебе. У меня уже голова кругом идет!

Белый Кролик сверился со свитком и пронзительно проверещал:

— Четверг Нонетот!

— Извините, — сказал Грифон, вынырнув из апатии, в которой пребывал в течение всего заседания, — мисс Нонетот не будет давать показаний против себя в этом суде.

— А так можно? — спросил Король.

Судьи переглянулись и пожали плечами.

— Это доказывает, что она виновна! — завопила Королева. — Отрубить ей голову! Отрубить!..

— Ничего такого это не доказывает, — перебил ее Грифон.

Королева побагровела и, наверное, лопнула бы от злости, но Король положил ей руку на локоть.

— Ну-ну, дорогая, — тихо сказал он, — тебе нельзя волноваться. Все эти приказы отрубить голову подтачивают твое сердце, как черви. Черви, — повторил он и хихикнул. — Я, похоже, скаламбурил, как по-твоему?

Все судьи послушно рассмеялись, и самые умные принялись объяснять не столь умным, в чем шутка, а не столь умные растолковывали совсем тупым, что это вообще была шутка.

— Извините, — снова подала голос соня, — можно выйти?

— Опять? — прорычал Король. — У тебя мочевой пузырь, наверное, размером с орех!

— С рисинку, если угодно вашему величеству, — пропищала малявка, стиснув колени.

— Ладно, — сказал Король, — только побыстрее. Не можем ли мы уже огласить приговор?

— А теперь кто требует приговора? — торжествующе провозгласила Королева.

— Ваше величество, остался еще один свидетель, — сказал Белый Кролик, нервно подпрыгивая. — Мы еще не заслушали свидетеля защиты!

— Защиты? — устало переспросил Король. — Разве мы не их только что выслушивали?

— Нет, ваше величество, — ответил Белый Кролик. — Это обвинение выступало.

— Всегда их путаю, — пожаловался Король, уставившись себе под ноги, — как и эту белиберду «отклоняю» — «поддерживаю». Так кто сейчас?

— Обвинение закончило, — сказал Хопкинс, понимавший, что процесс может затянуться на долгие месяцы, если он лично не предпримет каких-нибудь шагов. — И по-моему, мы неопровержимо доказали, что мисс Нонетот не только изменила конец «Джен Эйр», но также заранее обдумала свои намерения. Мы не на мнениях основываемся, а на законе, и вердикт может быть только один — виновна!

— Говорил я, что она виновна, — пробормотал Король, вставая, чтобы уйти.

— Ваше величество, — напомнил Белый Кролик, — это было всего лишь мнение обвинения. Теперь вы должны выслушать защиту.

— А! — отозвался Король, снова садясь на место.

Грифон встал и поднялся на судейскую трибуну. Судьи в страхе отпрянули от него, когда он поскреб подбородок огромной лапой. Соня снова подняла лапку, извинилась, и ей снова разрешили выйти. Когда она вернулась, Грифон начал речь.

— Вопрос не в том, допустила ли мисс Нонетот несколько текстуальных и нарративных вольностей в финале «Джен Эйр». Мой ученый коллега от обвинения ясно дал нам понять, что допустила. Мы это признаем.

Суд ахнул.

— Да, я согласен, что формально мисс Нонетот нарушила закон, но она сделала это из высших побуждений — ради любви.

Грифон выдержал драматическую паузу.

— Любви? — переспросил Король. — Это защитник?

— Исторически говоря, — прошептал Белый Кролик, — один из лучших, ваше величество.

— Ага! — сказал Король. — Продолжайте.

— И не ради собственной любви, — заявил Грифон. — Она решилась на этот шаг ради двоих любящих, дабы они не расстались друг с другом. А это предмет суда более высокого, чем тот, перед коим ныне стоит мисс Нонетот.

Все молчали, так что он продолжал:

— Согласен, мисс Нонетот очень необычная личность, совершенно бескорыстная, что требует от данного суда самого снисходительного отношения. И мне нужно вызвать только одного свидетеля, который докажет правдивость утверждений защиты. Я вызываю… Эдварда Рочестера!

Зал ахнул в один голос, и последняя морская свинка упала в обморок. Судебные приставы, не зная, что делать, запихали свинку в мешок и уселись сверху.

— Вызывается Эдвард Рочестер! — пронзительно возгласил Белый Кролик, и его вопль четырежды подхватили другие голоса, постепенно удаляясь.

Мы услышали его шаги прежде, чем он появился сам. Чуть неровные шаги, сопровождаемые стуком трости. Он медленно вошел в зал суда, искалеченный, но решительный, и внимательно обвел присутствующих взглядом, дабы уяснить, кто тут судья, кто присяжные, кто адвокат. Изменение, внесенное мной в «Джен Эйр», обошлось ему дорого. Рочестер потерял руку и видел только одним глазом, да и то слабо. Я прикрыла рот рукой, увидев, как он шаркающим шагом вступил в молчаливый зал. Знай я, чем все кончится, решилась бы снова на то же самое? Калекой сделало Рочестера предательство Ахерона, но кашу-то заварила я.

Лицо у Эдварда зажило, хотя и покрылось рубцами, что, впрочем, не слишком испортило его внешность. Он принес присягу. Глаза его под темной копной спадающих на лоб волос пылали.

— Извините, — пискнула соня, сидевшая рядом с Рочестером, — вы мне не подпишете грифельную доску?

Рочестер криво усмехнулся, взял перо и сказал:

— Как ваше имя?

— Элен.

Рочестер подписал, отдал доску, и ему тут же подсунули еще одиннадцать, аккуратно стерев с них все предыдущие записи.

— Довольно! — взревел Король. — Я не допущу, чтобы мой суд превратился в рассадник охотников за автографами! Мы тут за правдой гоняемся, а не за знаменитостями!

Воцарилась мертвая тишина.

— Надеюсь, не откажете? — произнес Король, протягивая Рочестеру собственный блокнот, и тихо добавил: — Это для дочки.

— Как зовут вашу дочку? — спросил Рочестер, держа перо наготове.

— Руперт.

Рочестер подписал и отдал блокнот.

— Мистер Рочестер, — начал Грифон, — не могли бы вы своими словами рассказать нам, чем обернулись действия мисс Нонетот лично для вас?

Зал замер. Даже Королю с Королевой было интересно услышать, что скажет Рочестер.

— Для меня одного? — медленно проговорил Рочестер. — Ничем. Для нас, моей дражайшей Джен и меня, — всем!

Он сжал руку с обручальным кольцом, погладил золотой ободок большим пальцем, пытаясь превратить свои чувства в слова.

— Чего мисс Нонетот не сделала для нас? — тихо произнес он. — Она дала нам все, что мы только могли пожелать. Она освободила нас из тюрьмы, созданной не нами, из темницы отчаяния, откуда мы и не мечтали вырваться. Мисс Нонетот дала нам возможность любить и быть любимыми, и я не могу себе даже вообразить большего дара. У меня нет слов выразить нашу благодарность.

В суде стояла тишина. Даже Королева замолчала и просто смотрела, приоткрыв рот («Прямо как рыба», — подумалось мне), на Рочестера.

Голос Грифона нарушил молчание.

— Свидетель ваш.

— А! — сказал Хопкинс, собираясь с мыслями. — Скажите, мистер Рочестер, только чтобы уточнить один вопрос: мисс Нонетот изменила конец вашего романа?

— Хотя я, как вы видите, остался калекой, — ответил Рочестер, — словно старый каштан, пораженный молнией, в саду Торнфильда, я сейчас счастливее, чем когда-либо. Да, сэр, мисс Нонетот изменила конец романа, и я вечно буду ее за это благодарить!

Хопкинс улыбнулся.

— Больше вопросов нет.


— Что ж, — сказал Грифон, когда суд объявил перерыв, чтобы Король мог обдумать приговор.

Королева, вопреки обыкновению, стояла за оправдание. Услышать от нее такое было просто невероятно, и, когда она сказала это, все в изумлении уставились на нее. Тритон Билли чуть не подавился, и его пришлось постучать по спине.

— Заранее исход предсказывать не буду, — Грифон вежливо поклонился Хопкинсу, приводившему в порядок бумаги вместе с Белым Кроликом, — но Рочестер устроил для вас сильное шоу. Червонные Король и Королева, может, и самая тупая пара, которая когда-либо председательствовала в суде, но, в конце концов, они же червонные, а черви — те же сердца! И поскольку вы совершенно очевидно виновны, нам требовалось вызвать сочувствие к вам прежде, чем дойдет до вынесения приговора.

— Сочувствие? — с удивлением спросила я. — Это у Королевы-то, с ее вечным «отрубить ей голову»?

— Это ее маленькая слабость, — ответил Грифон. — На самом деле она никогда никого не казнит. Я только немного беспокоился, как бы вас не взяли под стражу до вынесения приговора, но, к счастью, Король путается в юридической терминологии.

— Как вы думаете, что мне грозит?

— Честно говоря, понятия не имею, — ответил Грифон. — Время покажет. До встречи, Нонетот!


Я медленно вернулась в штаб беллетриции и обнаружила там мисс Хэвишем.

— Как прошло заседание? — спросила она.

— Виновна, как и предполагалось.

— Не повезло. Когда объявят приговор?

— Без понятия.

— Могут несколько лет протянуть, Четверг. У меня есть для тебя кое-что.

Она протянула мне отчет, который я написала для нее по делу «Тени — пастушьего пса». Я увидела оценку, не поверила глазам, посмотрела еще раз и подняла взгляд на Хэвишем.

— Пять с двумя плюсами?

— Думаешь, я слишком расщедрилась? — спросила она.

— Н-ну… — смущенно промямлила я, — меня ведь насильно выдали замуж и потом чуть не убили!

— Принудительный брак не считается, Нонетот. Усвой вот что: мы даем это поручение всем беллетрицейским стажерам последние тридцать два года — и все без исключения провалились!

Я разинула рот.

— Даже Харрис Твид.

— Твида оженили на мисс Горожанинс?

— До этого не дошло. Он даже свиней купить не смог, не то что ветеринара вокруг пальца обвести. Ты хорошо справилась, Нонетот. Твоя методика причины и следствия работает хорошо. Надо, конечно, отшлифовать, но хорошо!

— Ох, — выдохнула я с некоторым облегчением, затем добавила после краткого размышления: — Но меня же чуть не убили!

— Не убили бы, — заверила она меня. — У беллетриции везде глаза и уши, мы не разбрасываемся своими стажерами. Ты выполнила свой письменный экзамен на девяносто три процента. Поздравляю. Дождемся окончательного решения Совета жанров — и ты в беллетриции.

Я прислушалась к себе и ощутила даже некоторую гордость, хотя в глубине души знала, что моя служба будет недолгой — до тех пор, пока я не вернусь на Ту Сторону.

— Ничего нового насчет Перкинса?

— Ничего, — ответила я. — А о Вернхэме Дине?

— Пропал без вести. Глашатай хочет поговорить с нами об этом.

— Нет ли связи между этими случаями?

— Возможно, — откликнулась она чуть таинственно. — Мне надо еще кое-что выяснить. Спроси меня завтра.

Глава 22 Крымские кошмары

Эхолокатор: Специалист, который входит в книгу незадолго до публикации и отслеживает повторяющиеся слова, уничтожая их прямо в рукописи. Как правило, одинаковые слова (за исключением имен, союзов и скрытых повторов) не могут употребляться чаще, чем раз в пятнадцать смысловых единиц, поскольку это мешает ровной передаче вымысла в разум читателя. (См. Вымыслопередатчик, инструкция пользователя, с. 782.) Хотя повторы могут раздражать глаз, слух они раздражают еще сильнее, что опровергает теорию их происхождения от первой операционной системы ТрадУст. (См. также Операционная система ТрадУстПлюс, история.)

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ
Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке (глоссарий)

— Ага! — сказала бабушка, когда я переступила через порог. — Вот ты где! Как делишки нынче?

— По-всякому, — ответила я, плюхаясь на диван и расстегивая пуговицу на животе. — Хорошие новости: я сдала практический экзамен в беллетрицию. Плохие: меня признали виновной во вторжении в текст.

— И каков приговор?

— Его еще придется ждать.

— Нет ничего хуже ожидания, — проворчала она. — Меня раз привлекли за убийство, и хуже всего было ждать, пока присяжные вынесут вердикт. Самые долгие восемь часов в моей жизни.

— Верю. Ты сегодня была дома?

Она кивнула:

— Привезла тебе немного всякой всячины. Я заметила, что в Кладезе нет шоколада, и вообще с нормальной едой не ахти.

— Ты ничего не узнала о Хоули Гане?

— Ничего особенного, — ответила бабушка, поедая привезенный мне шоколад, — да он и не скрывается. Купил еще одно издательство и в то же время пытается восстановить свою политическую карьеру после того провала с «Карденио».

— Ясно. А где Лола с Рэндольфом?

— Думаю, на вечеринке. У тебя усталый вид. Почему бы тебе не лечь пораньше?

— И чтобы эта, как бишь ее там, грызла мой мозг?

Бабушка серьезно посмотрела на меня поверх своих огромных очков.

— Аорнида. Ее зовут Аорнида. Забыла?

— Да. Напомни, как звали моего мужа?

— Лондэн. Его устранила Хроностража.

Я вспомнила, и у меня сердце упало.

— Да, — тихо сказала я. Я была счастлива в своем беспамятстве, но теперь в душе снова всколыхнулся гнев. — Иногда мне кажется, что лучше бы забыть обо всем, ба.

— Никогда этого не говори, Четверг! — рявкнула бабушка так, что я аж подскочила, а ей пришлось несколько мгновений переводить дух и съесть для поддержания сил еще несколько кусочков шоколада. — Аорнида не имеет права брать то, что ей не принадлежит, а ты должна быть жестче и с ней, и с собой и вернуть свои воспоминания!

— Легче сказать, чем сделать, ба, — вздохнула я, пытаясь ухватить шоколадку, убранную из пределов моей досягаемости. — Я хочу, чтобы мне приснился…

— Лондэн.

— Да, Лондэн. Я хочу снова увидеть его во сне. Он со мной, но мы не разговариваем, как раньше.

Дверь с грохотом распахнулась, и вошел Рэндольф. Он повесил пальто на крючок, даже не удостоив нас взглядом.

— Рэндольф, — окликнула я его, — с тобой все в порядке?

— Со мной? — отозвался он, не глядя на нас. — Со мной все прекрасно. А вот эта шлюшка плохо кончит: она не может заговорить с мужчиной без того, чтобы не прибавить его к своей коллекции!

Он ушел.

— С ней ничего не случилось? — крикнула я ему вслед, но ответом нам был только звук захлопывающейся двери в их спальню.

Мы переглянулись и пожали плечами.

— На чем мы остановились?

— Я рассказывала тебе, что уже не вижу Лондэна во сне таким, как прежде. Обычно мы отправлялись в наши общие любимые воспоминания. Мы никогда… ну, сама понимаешь… но это было замечательно. По крайней мере, я хоть немного могла контролировать, куда меня занесет, когда «черная богиня» раскинет снова свой плащ.

Бабушка посмотрела на меня и ободряюще погладила по руке.

— Ты должна заставить ее поверить, что победа близка, Четверг. Замани ее в ловушку. Пусть она думает, будто управляет тобой, но ведь она только у тебя в мозгу, и именно ты контролируешь то, что там происходит. Наши мысли драгоценны, и никакой посторонний вселенец не имеет права марать их.

— Конечно, но как это сделать?

— Ну, — сказала бабушка, передавая мне шоколадку, которую не любила, — тут не Аорнида, моя дорогая, а лишь твои воспоминания о ней. Поскольку настоящей Аорниды в Книгомирье нет, силы у нее здесь немного. Она может только попытаться и…

Дверь снова распахнулась. На сей раз это была Лола. Судя по ее виду, она только что плакала. Увидев нас, она воскликнула:

— А! Этот крысомордый тип с дерьмом вместо мозгов уже пришел?

— Ты имеешь в виду Рэндольфа?

— Кого же еще?

— Тогда он дома.

— Отлично! — заявила она. — Пойду ночевать к Немо.

И она повернулась уходить.

— Подожди! — сказала я. — Что случилось?

Лола остановилась, уперев руки в боки. Сумка соскользнула у нее с плеча и повисла на локте, что испортило всю картину, но красавице было все равно.

— Я отправилась с ним выпить кофе после колледжа, и разрази меня гром, если он не трепался с этой коротышкой D2! С той, знаешь, с тупыми глазами и идиотским хрюкающим смехом!

— Лола, — спокойно сказала я, — они ведь могли просто разговаривать.

Она уставилась на свои руки.

— Ты права. Да что мне за дело? Они друг друга стоят.

— Я все слышал! — послышался голос из хвоста самолета.

Рэндольф вошел в кухню и погрозил Лоле пальцем, а она ответила ему гневным взглядом.

— И тебе еще хватает наглости обвинять меня в том, что я разговаривал с другой женщиной, когда ты переспала почти со всеми парнями в колледже!

— И что с того? — взвизгнула Лола. — Ты мне что, папочка? Ты следил за мной?

— Даже самый тупой шпион во всех шпионских романах не смог бы этого не заметить! Тебе слово «скромность» известно?

— Одномерок!

— Картонка!

— Стереотип!

— Предсказуемость!

— Онанист!

— ТОЛСТОЗАДАЯ!

— Пригнись, бабуля, — шепнула я, когда Лола схватила вазу и метнула ее в Рэндольфа, но промахнулась.

Ваза проплыла у нас над головами и разбилась о стену.

— Отлично, — сказала я вслух самым уверенным своим тоном. — Еще одна такая разборка, и оба отправитесь подыскивать себе другое жилье. Рэндольф, можешь спать на диване. Лола, иди к себе в комнату. И если кто-нибудь из вас хоть пикнет, засуну обоих в схемы для вязания крючком. ПОНЯТНО?!

Генераты притихли, забормотали извинения и медленно побрели вон из кухни.

— Ну вот, дурак, — прошептала Лола, когда они выходили, — из-за тебя мы оба вляпались.

— Из-за меня? — взвился он. — Да ты так часто оказываешься без трусов, что я не понимаю, зачем ты их вообще носишь!

— ВЫ МЕНЯ СЛЫШАЛИ?! — заорала я на них, и оба заткнулись.

Бабушка собрала осколки вазы со стола.

— Итак, о чем мы говорили? — спросила она.

— Ну… о том, как вернуть себе воспоминания?

— Именно. Она хочет сломать тебя, поэтому прежде, чем все кончится, дела пойдут еще хуже. Только когда она решит, что победила, мы сможем нанести удар.

— То есть как это — будет еще хуже? Хуже Аида? Хуже устранения Лондэна? Хуже Даррена? Куда дальше-то?

— В самые худшие времена: к правде о том, что случилось во время той танковой атаки.

— Антон. — Я застонала и закрыла лицо руками. — Я не хочу туда возвращаться, ба, я не могу!

— Тогда она будет отщипывать от твоих воспоминаний по кусочку, пока не останется ничего. Ей нужно не это — она хочет отомстить. Потому ты должна вернуться в Крым, Четверг. Встреть самое худшее лицом к лицу и стань сильнее.

— Нет. Я не хочу туда возвращаться, и ты меня не заставишь.

Я молча встала и направилась в ванную в надежде смыть с себя все тревоги. Аорнида, Лондэн, «Голиаф», Хроностража, а теперь еще убийство Перкинса и Ньюхена здесь, в Книгомирье. Нет, чтобы отмыться от всего этого, нужна ванна величиной с Уиндермир. В «Кэвершемских высотах» я надеялась укрыться от конфликтов и кризисов, но они, похоже, следовали за мной по пятам, словно заблудившийся дронт.

Я довольно долго лежала в ванной, дважды наполняла ее горячей водой доверху, и когда вышла, то увидела бабушку, расположившуюся на бельевой корзине прямо у дверей.

— Готова? — мягко спросила она.

— Да, — ответила я. — Готова.


Я спала в своей постели — бабушка обещала посидеть рядом в кресле и разбудить меня, если ситуация начнет выходить из-под контроля. Перед глазами маячил потолок, легкий изгиб деревянной обшивки и одинокий светильник. Я пролежала без сна несколько часов, бабушка уже давно заснула и уронила «Тристрама Шенди» на пол. Некогда ночь и сон были для меня счастливой порой свиданий с Лондэном, драгоценными моментами — временем чая и горячих пончиков с маслом, уютного лежания перед огнем, в котором с треском горят дрова, или золотых мгновений на берегу, когда все движения уже замедлены, а солнце неторопливо опускается за горизонт. Но это давно ушло. Аорнида превратила мои воспоминания в поле боя. И под свист артиллерийских снарядов я вернулась туда, где мне меньше всего хотелось очутиться, — в Крым.

— А, вот и ты! — воскликнула Аорнида, ухмыляясь мне с сиденья бронемашины, пока выносили раненых.

Я вернулась с передовой на перевязочный пункт, где опасность породила состояние постоянной контролируемой паники. В воздухе стояли вопли «врача!» и ругань, а всего в трех милях отсюда ревела русская артиллерия, разнося в клочья остатки Уэссекской легкой танковой. Сержант Тозер слез с капота броневика, все еще зажимая ногу солдата в надежде остановить кровь. Другой солдат, ослепший от осколков, без умолку болтал о какой-то девушке, которую оставил в Брэдфорде-на-Эйвоне.

— Ты не спала несколько ночей, — сказала Аорнида, пока мы наблюдали за выгрузкой раненых. — Соскучилась по мне?

— Нисколько, — ответила я, затем обратилась к санитарам: — Всех выгрузили?

— Всех! — ответили мне, и я нажала на педаль, закрывающую заднюю дверь.

— И куда вы собрались? — спросил незнакомый мне краснорожий офицер.

— Забрать оставшихся, конечно же!

— Черта с два! — ответил он. — Мы посылаем туда фургоны Красного Креста с белым флагом!

Мы оба понимали, что тогда будет слишком поздно. Я снова прыгнула в бронемашину, включила мотор и вскоре уже возвращалась в бой. Тучи поднятой пыли должны были скрывать меня — пока палят пушки. Но все равно мимо свистели снаряды, а один раз взрыв раздался так близко, что осколками стекла засыпало панель управления.

— Нарушаешь прямой приказ, Четверг? — ядовито поинтересовалась Аорнида. — Тебя под трибунал отдадут!

— Не отдадут, — ответила я. — Они мне за это медаль дали.

— Но ты же не вернулась назад по приказу, — возразила она.

— Это мой долг. Чего ты от меня ждешь?

Грохот стал громче — я приближалась к передовой. Что-то большое ударилось о мою машину, люк открылся, впустив пыль и луч солнца. Это оказалось на удивление красиво. Та же незримая рука схватила машину и подняла в воздух. Мы проехали несколько ярдов на одной гусенице, затем снова встали нормально. Мотор по-прежнему работал, рычаги действовали, я продолжала ехать вперед, невзирая на повреждения. И лишь потянувшись к беспроволочному переключателю, поняла, что крышу наполовину сорвало, а много позже обнаружила глубокий порез в дюйм длиной у себя на подбородке.

— Верно, Четверг, это был твой долг, но ты исполняла его не ради армии, полка, бригады или роты, и уж точно не ради английских интересов в Крыму. Ты вернулась ради Антона.

Все прекратилось. Шум, взрывы — вообще все. Мой брат Антон. Зачем она еще его сюда приплела?

— Антон, — прошептала я.

— Твой дорогой братец Антон, — подхватила Аорнида. — Да, ты обожала его. С того самого дня, когда он построил для тебя в саду домик на дереве. Ты ведь и в армию пошла, чтобы быть похожей на него?

Я ничего не сказала. Все было правдой. По щекам моим потекли слезы. Антон был лучшим на свете старшим братом. У него всегда находилось для меня время, и он всегда посвящал меня во все свои дела. И скорбь от этой потери засела куда глубже, чем я думала.

— Я привела тебя сюда, чтобы ты вспомнила, каково это — потерять брата. Что бы ты сделала с человеком, который убил Антона, если бы нашла его?

— Потерять Антона — это не то же самое, что убить Ахерона! — крикнула я. — Аид заслуживал смерти, а Антон просто выполнял свой ложно понятый патриотический долг!

Мы подъехали к остаткам бронемашины Антона. Пушки теперь били более отрывисто, тщательнее выбирая цель. До моего слуха доносились винтовочные выстрелы — русская пехота перешла в наступление. Я открыла заднюю дверь. Она была помята, но это не имело значения — боковую дверь оторвало вместе с крышей. Я быстро запихала в машину, рассчитанную на восьмерых, двадцать два раненых солдата, закрыла глаза и заплакала. Это было все равно как видеть, что вот-вот произойдет авария, и сознавать свое полное бессилие предотвратить ее.

— Эй, Четти! — крикнул таким знакомым голосом Антон.

Только он называл меня так. Это были его последние слова. Я открыла глаза — он стоял передо мной совсем как настоящий и, несмотря на явную опасность, улыбался.

— Нет! — крикнула я, прекрасно зная, что сейчас произойдет. — Стой! Не ходи сюда!

Но он, как и много лет назад, вынырнул из укрытия и побежал ко мне. Бок моей бронемашины был разворочен, и я ясно видела его.

— Пожалуйста, не надо! — крикнула я, захлебываясь слезами.

Этот день останется в моей памяти на много лет. Мне придется немало потрудиться, чтобы выбраться из этой бездны.

— Возвращайся за мной, Чет…

И тут в него попал снаряд.

Его не разорвало — он словно исчез в кровавом тумане. Я не помнила, как довела машину назад, не помнила, как меня взяли под арест и посадили под замок в казарме. Я ничего не соображала до тех пор, пока не явился сержант Тозер и не велел мне пойти в душ и вымыться. Помню, как наступила на острые осколки кости, вымытые из волос.

— Ты это пыталась забыть, не так ли? — сказала Аорнида, улыбаясь мне, когда я запустила пятерню в спутанные патлы.

Мое сердце тяжело и часто бухало, страх и боль утраты скрутили в узел все мышцы и притупили ощущения. Я попыталась схватить ее за глотку, но мои пальцы сомкнулись в пустоте, и я разбила кулак о стенку кабины. Я выругалась и пнула стену.

— С тобой все в порядке, Четверг? — окликнула меня Пруденс, связистка Уэссекской танковой из соседней кабинки. — Мне сказали, что ты возвращалась. Это правда?

— Да, правда! — встряла Аорнида. — И уйдет снова прямо сейчас!

Душевая кабина растворилась, и мы снова оказались на поле боя, направляясь к кучам покореженного железа в пыли и дыму.

— Отлично! — счастливо потерла руки сестра Аида. — До рассвета успеем еще раз восемь, как минимум. Ну что, возненавидела возвращения?

Я остановила машину у разбитого танка и перетащила туда раненых.

— Эй, Четверг! — послышался знакомый мужской голос.

Я открыла глаза и посмотрела на солдата с разбитым в кровь лицом, которому оставалось жить меньше десяти секунд. Но это был не Антон — это был другой офицер, тот, которого я видела раньше и который мне нравился.

— Четверг! — громко сказала бабушка. — Четверг, просыпайся!

Я лежала в своей постели в «Сандерленде», обливаясь потом. Мне хотелось, чтобы все это оказалось просто дурным сном, — но это и был дурной сон, причем самый дурной, какой только можно придумать.

— Антон не погиб, — зачастила я. — Он не погиб в Крыму, это был другой человек, и его тут нет, потому что он погиб, а я все думала, что его стерла Хроностража, но они не…

— Четверг! — прикрикнула на меня бабушка. — Четверг, все было не так. Аорнида пытается запутать твои воспоминания. Антон погиб в той атаке.

— Нет, это был другой…

— Лондэн?

Но это имя мало что говорило мне. Бабушка рассказала мне об Аорниде, Лондэне и мнемоморфах, и хотя я понимала ее слова, но никак не могла до конца поверить ей. В конце концов, я видела гибель Лондэна собственными глазами!

— Ба, — сказала я, — у тебя опять твои… «затмения»?

— Нет, — ответила она. — Вовсе нет.

Но голосу ее недоставало прежней уверенности. Она написала на моей руке фломастером имя «Лондэн», и я уснула, думая, чего же хотел Антон, и о короткой страстной любви к лейтенанту, настигшей меня в Крыму, к тому самому лейтенанту, имени которого я не помнила. К тому, что погиб в той атаке.

Глава 23 Заседание беллетриции номер 40320

Ньюхена похоронили в Текстовом море. Были только приглашенные, так что Хэвишем присутствовала, а я нет. Места Перкинса и Ньюхена заняли генераты класса А9 и некоторое время изображали их в продолжениях — дешевых книжечках в бумажном переплете из серии «книга месяца». Когда тело Ньюхена погрузили в море, где оно рассыпалось на буквы, Глашатай прозвонил в свой колокольчик и произнес краткую надгробную речь в честь обоих. По мнению Хэвишем, вышло очень трогательно. Но главная ирония заключалась в том, что подарочное издание сериала о Перкинсе и Ньюхене уже готовилось, однако ни один из них об этом так и не узнал.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Беллетрицейские хроники

Все утро я чувствовала себя усталой и выжатой как лимон. Когда я встала, бабушка еще крепко спала и громко храпела, держа на коленях Пиквик. Я сварила кофе и сидела на кухне, читая «Подвижную литеру» и чувствуя себя из рук вон плохо, когда в дверь тихо постучали. Я слишком резко подняла голову, и в висках сразу же болезненно засвербило.

— Да? — откликнулась я.

— Это доктор Фнорп, наставник Лолы и Рэндольфа.

Я открыла дверь, проверила удостоверение и впустила его. Это был очень высокий человечек. У него были темные блондинистые волосы. Он говорил с заметным акцентом совершенно чисто и абсолютно незаметно прихрамывал. Он был генератом генератов — всем для всех.

— Кофе?

— Спасибо, — ответил он и добавил: — Ах-ха! — когда увидел, какую статью я читаю. — С каждым годом все больше номинаций!

Речь шла о Букверовской премии, которую, как я уже говорила, спонсировала программа СуперСлово™.

— Самый тупой шекспировский персонаж, — прочел он. — Эту получит Отелло, как пить дать. Вы собираетесь на церемонию?

— Меня просили представлять одну из номинаций, — ответила я. — Похоже, это единственная привилегия, которая полагается новоиспеченному беллетрицейскому.

— Да что вы говорите? — отозвался он. — Впервые будут присутствовать все генераты. Придется объявить в колледже выходной.

— Чем я могу вам помочь?

— Понимаете, — начал он, — Лола на этой неделе каждый день опаздывает, постоянно болтает в классе, сбивает с пути других девушек, курит, ругается, попалась на попытке изготовить самогон в школьной лаборатории. Она не уважает начальство и переспала почти со всеми одноклассниками.

— Ужас какой! — сказала я. — И что нам делать?

— Делать? — ответил Фнорп. — Ничего мы делать не будем. Лола замечательно получилась, так здорово, что мы готовим ее на главную роль в «Девушки начинают первыми», романтической комедии листов на тридцать. На самом деле меня тревожит Рэндольф.

— Понятно… А в чем дело?

— Видите ли, он слишком несерьезно относится к обучению. Он неглуп — я мог бы перевести его в А4, будь он чуть повнимательнее. Привлекательная внешность может стоить ему карьеры. Будучи пятидесяти лет с небольшим и принадлежа к архетипу «утонченный середняк», он, как мне кажется, считает, что ему не нужно особенной глубины. Он думает, что обойдется хорошим описательным пассажем при появлении и сможет потом бить баклуши.

— И все это из-за…

— Я просто хочу добиться для него лучшей участи, — вздохнул доктор Фнорп, который, несомненно, искренне болел за своих учеников. — Он дважды провалил экзамены на категорию В. Еще один провал — и он останется всего лишь проходным персонажем с парой реплик, да и то если повезет.

— Может, он этого и хочет, — предположила я. — Не всем же становиться А — просто места не хватит.

— Вот в этом беда нашей системы, — с горечью сказал доктор Фнорп. — Будь второстепенные персонажи глубже, это обогатило бы литературу в целом. Я хочу, чтобы мои студенты вдохнули жизнь уже в персонажи категории С.

Я поняла его. Даже при моем относительном невежестве я ощущала нехватку полнокровных персонажей. Беда в том, что из соображений экономии Совет жанров уже более тридцати лет проводил политику минимальных требований к генератам.

— Они боятся мятежа, — тихо сказал доктор. — СЖ выгодно, чтобы генераты оставались тупыми. Простаками легко управлять, но ведь все это за счет Книгомирья!

— Так чего вы от меня хотите?

— Ну, — вздохнул Фнорп, допивая кофе, — поговорите с Рэндольфом и посмотрите, не удастся ли вам повлиять на него. Постарайтесь выяснить, с чего он так уперся.

Я обещала попробовать и проводила его до двери.


Рэндольфа я обнаружила спящим в обнимку с подушкой. Лола по-прежнему торчала у Немо. Ее фотография стояла на столике рядом с кроватью. Нерадивый генерат тихонько посапывал. Я крадучись вышла и постучала в дверь.

— Вйдитьххх, — послышался сонный голос.

— Мне надо прогнать один из моторов, — сказала я. — Вы мне не поможете?

Послышался грохот — он скатился с постели. Я улыбнулась и с чашкой кофе в руке поднялась на палубу.


Мэри просила меня периодически прогонять третий мотор и написала памятку, как это делать. Я не умела летать, но в моторах кое-что смыслила, просто мне требовался повод для разговора с Рэндольфом. Я села в кресло пилота и бросила взгляд вдоль крыла на мотор. Кожух отсутствовал, и большая «звезда» мотора была покрыта маслом и грязью. Дождей здесь не бывало, что имело свои преимущества, хотя и вещи тут не старились, так что ничего не случилось бы, если бы их полило водичкой. Я сверилась с памяткой. Мотор сначала полагалось запустить вручную, а мне это не слишком улыбалось, поэтому я выгнала на крыло слегка недовольного Рэндольфа.

— И сколько раз? — спросил генерат, вращая мотор при помощи пропущенной через кожух заводной рукоятки.

— Двух должно хватить, — ответила я, и через десять минут он вернулся, распаренный и взмокший от усилий.

— А теперь что?

Он вдруг заинтересовался процессом. В конце концов, заводить большие звездообразные двигатели — типично мужское занятие.

— Прочти, — сказала я, передавая ему памятку.

— «Включить подачу топлива, не включая зажигания», — прочел он.

— Сделано.

— «Выставить винт на полный шаг и приоткрыть дроссель на дюйм».

Я сражалась с соответствующими рычагами, торчащими из маленького гнезда в центральной консоли.

— Готово. Тут утром мистер Фнорп заходил.

— «Открыть жалюзи карбюратора, выставить смесь на холостой ход». И чего этот старый хрен говорил?

Я открыла жалюзи и потянула рычаг подачи смеси.

— Он сказал, что ты мог бы показать себя куда лучше, чем сейчас. Что дальше?

— «Включить топливный насос и ждать, пока не погаснет сигнальная лампочка».

— Как думаешь, где тумблер?

Мы нашли его — он как-то неудачно располагался у нас над головой позади приборной доски. Рэндольф включил насос.

— Не хочу быть глубоким персонажем, — сказал он. — Для счастья мне вполне хватило бы роли наставника средних лет или чего-нибудь в этом роде, но только в «Девушки начинают первыми».

— Это не тот роман, в котором будет работать Лола?

— Да? — ответил он, неумело изображая удивление. — Я и не знал.

— Ладно, — сказала я, когда топливо пошло и лампочка загорелась, — теперь что?

— «Установить переключатель на нужный мотор и качать ручную помпу, пока система подачи топлива не заполнится».

Я медленно принялась качать помпу. В воздухе запахло авиационным бензином.

— Что это у вас с Лолой за любовь-ненависть?

— О, с этим покончено, — отмахнулся он. — Она встречается с каким-то парнем на занятиях по классу главных персонажей.

Я перестала поворачивать тумблер, когда ощутила сопротивление.

— Так. Давление в системе есть. Что дальше?

— «Включить зажигание и пусковую катушку зажигания».

— Готово.

— «Нажать стартер и, когда мотор заработает, включить зажигание». А смысл?

— Посмотрим.

Я нажала кнопку стартера, и винт начал медленно вращаться. Рэндольф включил зажигание, мотор чихнул, потом еще раз, выпустив большое черное облако дыма. Несколько водяных птиц, кормившихся на мелководье, взмыли в воздух, когда мотор вроде бы заглох, затем снова пошел и затарахтел уже более равномерно, отзываясь в корпусе глухим рычанием, стонами и скрипом. Я отпустила стартовую кнопку, а Рэндольф — заводную ручку. Мотор вышел на стабильный уровень, я переключила его на режим автоматического обогащения смеси, давление масла начало подниматься. Я сбросила газ и улыбнулась Рэндольфу, который тоже ответил мне улыбкой.

— Ты встречаешься с кем-нибудь? — спросила я.

— Нет.

Он посмотрел на меня своими огромными глазами и помрачнел. Когда мы встретились впервые, он был пустой оболочкой с картонным лицом и неопределенными чертами. Теперь передо мной стоял мужчина лет пятидесяти с эмоциональной уязвимостью пятнадцатилетнего подростка.

— Я не могу представить себе жизни без нее, Четверг.

— Так скажи ей об этом.

— Чтобы выставить себя идиотом? Она же всем в Табуларасе разболтает, и я сделаюсь всеобщим посмешищем!

— А им-то какое дело? Доктор Фнори сказал мне, что это мешает твоей работе. Ты что, хочешь кончить проходным персонажем?

— Мне все равно, — печально сказал он. — Без Лолы будущего нет.

— Есть и другие генератки!

— Но не такие, как она. Она все время смеется и шутит. С ней и солнце ярче, и птицы звонче. — Он закашлялся, смущенный собственным признанием. — Ты никому не расскажешь, правда?

Он был совершенно раздавлен.

— Рэндольф, — медленно проговорила я, — ты должен рассказать ей о своих чувствах хотя бы ради собственного блага. Иначе это будет терзать тебя много-много лет!

— А если она посмеется надо мной?

— А если нет? Весьма высока вероятность того, что ты ей очень даже нравишься.

Рэндольф ссутулился.

— Я поговорю с ней, как только она вернется от Немо. Как ты думаешь, она с Немо…

— Нет. — Я посмотрела на часы. — Мне через двадцать минут надо явиться в беллетрицию. Погоняй мотор еще минут десять, затем вырубай. Встретимся вечером.


— Кого мы ждем? — спросил Глашатай.

— Годо, — ответил Бенедикт.

— Опять отсутствует. Кто-нибудь знает, где его носит?

Все покачали головами.

Глашатай сделал заметку, позвонил в колокольчик и откашлялся.

— Заседание беллетриции номер сорок тысяч триста двадцать объявляю открытым. Пункт первый. Перкинс и Ньюхен. Отличные оперативники, погибшие при исполнении. Их имена будут увековечены на Буджуммориале, дабы служить примером тем, кто придет за нами. Объявляю две минуты молчания. Перкинс и Ньюхен!

— Перкинс и Ньюхен, — хором повторили мы и встали, дабы почтить молчанием память погибших.

— Спасибо, — сказал Глашатай, когда две минуты прошли. — Командор Брэдшоу возьмет на себя бестиарий. Мы связались с кобылой Матиаса, и она просила меня поблагодарить всех, кто прислал ей соболезнования. Детективная серия «Перкинс и Ньюхен» будет продолжена генератами класса В2 из последующих книг, и я уверен, что вы вместе со мной от души пожелаете им удачи.

Он сделал паузу и глубоко вздохнул.

— Эти потери стали большим потрясением для всех нас. Это урок, который мы должны усвоить. Мы должны быть чрезвычайно осторожны. Ладно, пункт второй.

Он перевернул страничку.

— Расследование гибели Перкинса. Командор Брэдшоу, его ведь вам передали?

— Расследование продолжается, — медленно ответил Брэдшоу. — Пока нет оснований считать эти смерти чем-то иным, кроме несчастного случая.

— Так что не дает вам закрыть дело?

— То, — ответил Брэдшоу, пытаясь с ходу выдумать оправдание, — то… гм… что нам еще хотелось бы побеседовать с Вернхэмом Дином.

— А Дин тут как-то замешан? — спросил Глашатай.

— Да. Возможно.

— Интересный поворот, — заметил председатель, — который приводит нас прямо к пункту три. Мне грустно об этом говорить, но Вернхэм Дин внесен в список книгобежцев.

Все дружно ахнули. Если кого-то внесли в список книгобежцев, это могло означать только одно — нелегальную деятельность.

— Мы все знали Вернхэма с самого мгновения его написания, ребята, и, как это ни тяжело, приходится смириться с тем, что он сделал что-то очень нехорошее. Твид, ты ничего по этому поводу не скажешь?

Харрис Твид встал и прочистил горло.

— Все мы знаем Вернхэма Дина. Как штатный мерзавец из «Сквайра из Хай-Поттерньюс» он был известен своей жестокостью по отношению к служанке, которую он обесчестил, а затем вышвырнул из дома. Девушка возвращается спустя восемь глав, но три дня назад — наутро после смерти Перкинса, могу добавить, — она не вернулась.

Он прикрепил к доске снимок привлекательной темноволосой женщины.

— Она генератка класса СЗ по имени Мими. Двадцать лет, идентификационный номер CDT/2511922.

— Что сказал Дин насчет ее исчезновения?

— В том-то и дело, что он исчез в то же самое время, — мрачно ответил Твид. — «Сквайр из Хай-Поттерньюс» заморожен для дальнейшего расследования. Роман переведен в Кладезь и останется там до возвращения Дина. Если тот вернется.

— А вы не слишком рано делаете выводы? — поинтересовалась Хэвишем, явно взволнованная недостатком объективности в отчете Твида. — У нас даже мотива нет.

— Мы все любили Верна, — ответил Харрис, — и я в том числе. Хотя в «Поттерньюс» он совершеннейший гад, нам он никогда не подавал повода для беспокойства. Я был потрясен тем, что обнаружил, как, думаю, будете поражены и вы.

Он достал из нагрудного кармана листок бумаги и развернул его.

— Это копия отказа подкомитета по сюжетным изменениям Совета жанров в ответ на просьбу Дина о внутренней отладке сюжета.

Он прикрепил ее на доске рядом с фотографией девушки.

— В ней он требует смерти служанки при родах, дабы избавить его персонаж от душераздирающей сцены в конце двадцать девятой главы, когда служанка появляется с ребенком уже шести лет во время венчания Дина с Эллен О'Шонесси, дочкой богатого мельника. Если служанки не будет, он сможет спокойно жениться на О'Шонесси и не станет потом алкоголиком и не умрет в тридцать второй главе. Мне неприятно об этом говорить, мисс Хэвишем, но мотив у него имелся. И возможность тоже — беллетрицейские навыки помогали ему заметать следы.

Воцарилось молчание — все обдумывали страшную возможность предательства со стороны беллетрицейского агента. Такое случалось прежде только один раз, когда Дэвид Копперфильд убил Дору Спенлоу, чтобы жениться на Агнес Уикфильд.

— Вы обыскали его книгу? — спросил Фальстаф.

— Да. Мы подвергли «Сквайра из Хай-Поттерньюс» побуквенному досмотру и отыскали только один персонаж, которому не полагалось там находиться, — «зайца» из предыдущей книги Фаркитт, «Канон любви». Девица пряталась в шкафу в Поттерньюс-холле. Ее выселили обратно в Кладезь.

— А вы не прибегали к помощи книгончих? — спросила Королева, прочищая ствол своего пистолета. — Как только они возьмут след, их не остановить.

— Мы потеряли их в сцене покраски забора в «Томе Сойере».

— Расскажи им о связи с Перкинсом, Твид.

— Извините, Глашатай, мне это пока кажется всего лишь предположением, — ответил Твид.

— Расскажи, — повторил Глашатай, ссутулившись. — Мне кажется, каждый из нас должен обладать всей полнотой информации, если нам придется охотиться за Дином.

— Хорошо, — согласился Твид, переворачивая какую-то коробку и вытряхивая на стол кучку точек, запятых и точек с запятой. — Мы нашли это в шкафчике Дина. Мы отдали их на анализ и нашли следы «гиннеса».

— «Улисс»! — ахнул Глашатай.

— Можно подумать и так, — мрачно сказал Твид. — Перкинс говорил что-то о «неожиданном открытии» в своем отчете за день до гибели. Мы работаем над версией об участии Дина в похищении или контрабанде краденых знаков препинания. Перкинс это обнаруживает, и Дин выпускает Минотавра и вирус в надежде замести следы. Ободренный успехом и зная, что ему придется исчезнуть, он убивает служанку, о чем мечтал со дня первой публикации.

— Разве дело Перкинса поручено не мне? — спросил Брэдшоу.

— Простите, — извинился Твид. — Я представлю вам полный экземпляр моего отчета.

Он замолчал и сел.

— Мне очень неприятно это говорить, — скорбно произнес Глашатай, — но, по-моему, мы недооценили Дина. Пока мне не докажут обратное, я вынужден объявить его книгобежцем. Его следует арестовать сразу же, как он появится, причем с величайшими предосторожностями. Если он уже два раза совершал убийство, то не остановится и перед третьим.

Мы с тревогой переглянулись: попасть в список книгобежцев — дело очень серьезное. Мало кого из них брали живым.

— Пункт четвертый, — продолжал Глашатай. — Минотавр. Мы распространили срочное сообщение по всем постам, но пока он не проявится или не совершит какой-нибудь глупости, нам не узнать, где он. Судя по отчетам, он ушел в документальную литературу — и слава богу, сказал бы я. Пока не получим конкретных данных, надо держаться настороже.

Он снова сверился с папкой.

— Пункт пятый. Девятьсот двадцать третья ежегодная церемония вручения Букверовской премии. Поскольку в это же время мы запускаем программу СуперСлово™, все действительные члены Книгомирья приглашены на церемонию. Естественно, мы не можем бросить книги без штата, так что костяк останется на посту. Состоится все это опять же в Звездном зале, но на этот раз, благодаря позаимствованной нами из научной фантастики технологии перемещения, присутствовать смогут все. Это потребует чрезвычайных мер безопасности, ответственным я назначил Фальстафа. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Пункт шестой. Четверг Нонетот стала членом беллетриции с испытательным сроком. Где вы?

Я подняла руку.

— Хорошо. Позвольте мне первым поздравить вас с вступлением в наши ряды, причем на редкость вовремя — нам нужны люди, и как можно больше. Дамы и господа, мисс Четверг Нонетот!

Я скромно улыбнулась. Послышались аплодисменты, и соседи принялись хлопать меня по плечу.

— Отлично! — сказал сидевший рядом Твид.

— Мисс Нонетот получит все права и привилегии, хотя пока останется под присмотром мисс Хэвишем в течение двенадцати глав или одного года, по выбору. Мисс Хэвишем, вы представите ее Совету жанров для принесения присяги?

— С удовольствием, — ответила моя наставница.

— Хорошо. Пункт седьмой. Проблема «чтобы что» и «было бы». Леди Кэвендиш, разве не вы этим занимаетесь?

Леди Кэвендиш встала, собираясь с мыслями.

— Действительно. Употребление «чтобы что» и «было бы» следует держать под строгим контролем. Они страшно тормозят вымыслопередачу, заставляя читателя возвращаться к началу предложения с целью понять, о чем речь, а именно этого мы пытаемся избежать.

— Продолжайте.

— По большей части это проблема нелицензированного употребления. По последней переписи, в одном «Дэвиде Копперфильде» «было бы» употреблено шестьдесят три раза, из них всего десять раз по разрешению. В «Пути паломника» также могут возникнуть проблемы из-за дисбаланса «было бы» и «чтобы что».

— А в «Пути»-то что?

— То, что «чтобы что» там употребляется десять раз, а «было бы» — три. Повышенное употребление «чтобы что» можно было бы проигнорировать, но только не в том случае, когда его употребление превосходило бы употребление «было бы» в такой степени.

— Хм, — сказал Глашатай. — Мне казалось, в случае с Диккенсом «было бы» было одобрено Советом жанров. Так в чем проблема?

— Давайте для примера возьмем первый случай «было бы» и «чтобы что» в этой книге, — сказала леди Кэвендиш. — Можно было бы счесть, что первое «было бы» было бы на самом деле как бы «бы», так что было бы оправданно, а вот последующие «было бы» уже были бы нет. Точно то же самое мы могли бы сказать по поводу того, что первое «чтобы что» было бы к месту, а вот чтобы остальные «чтобы что» — тут как бы не то бы.

— Значит, проблема с этими остальными «чтобы что» состоит в том, чтобы?..

— В том, чтобы остальные «чтобы что» были обоснованны.

— Ладно, — сказал Глашатай, у которого уже голова трещала, угрожая развалиться, словно киндер-сюрприз, — позвольте мне уточнить: в «Дэвиде Копперфильде», в отличие от «Пути паломника», в котором было «бы», было «было бы». Было ли получено для «было бы» одобрение Совета жанров?

Воцарилось долгое молчание.

— Вот именно, — вздохнул Глашатай. — Так сейчас и обстоят дела. Через десять минут всем раздам поручения. Заседание окончено, и будьте осторожнее.


— Господи, никогда бы не подумал на Вернхэма! — воскликнул Брэдшоу, когда мы вышли из зала заседаний. — Он был мне как сын!

— В «Поттерньюс» он не слишком приятный персонаж, — заметила я.

— Мы обычно не смешиваем наши книжные личности с беллетрицейскими, — сказала Хэвишем. — Скажи спасибо, что я не привлекаю мою личность из «Больших надежд», иначе я была бы просто невыносима.

— Да, — дипломатично ответила я, — большое вам за это спасибо.

— Ау! — Нас догнал Глашатай. — Мисс Хэвишем. Вы отведете агента Нонетот в Совет жанров, где она принесет присягу, затем отправитесь в Кладезь и посмотрите, не отыщется ли чего в «Сквайре из Хай-Поттерньюс». Постарайтесь взять его живьем. Но, — добавил он, — не рискуйте.

— Понятно, — ответила мисс Хэвишем.

— Хорошо! — воскликнул Глашатай, хлопнул в ладоши и отправился беседовать с Королевой.

Хэвишем поманила меня к своему столу и велела сесть.

— Во-первых, поздравляю тебя с полноправным членством в беллетриции.

— Я не готова! — прошипела я. — Вдруг сяду в лужу!

— Какое там «вдруг», — ответила Хэвишем. — Непременно. Но неудачи очень помогают сосредоточиться. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

Я уже хотела поблагодарить ее, но она перебила меня:

— Это тебе.

Из нижнего ящика стола она извлекла маленькую коробочку, обтянутую зеленой кожей, вроде тех, в которых дарят обручальные кольца. Она вручила коробочку мне, и я открыла подарок. И меня мгновенно охватило вдохновение. Я поняла, что это. Хотя размерами оно не превышало рисового зернышка, цена его была куда больше.

— Это осколок Последней Оригинальной Идеи, — прошептала Хэвишем. — Ее разбили на части в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом. Пусть осколок, но все же. Используй с толком.

— Я не могу это принять, — сказала я, захлопывая крышку.

— Чепуха, — отмахнулась моя наставница. — Что дарят от души, с душой и принимай.

— Большое спасибо, мисс Хэвишем.

— Не стоит. Почему у тебя на руке написано «Лондэн»?

Я посмотрела на руку, но понятия не имела, откуда взялась эта надпись. Бабушкина работа: наверное, в тот момент ее настигло очередное «затмение».

— Понятия не имею, мисс Хэвишем.

— Тогда смой, вульгарно выглядит. Ладно, давай-ка перебазируемся в Совет жанров, тебе еще присягу приносить!

Глава 24 Присяга, Совет жанров и поиски Дина

Книгончая/литхаунд: Название собачьей породы, которая встречается только в Кладезе. Они обладают острым нюхом (что почти неслыханно для Книгомирья) и безграничной энергией, способны преследовать книгобежца не только постранично, но и покнижно. Лучшие книгончие, должным образом натасканные, могут преследовать трансжанровых книгобежцев, иногда даже По Ту Сторону. Очень вертлявы и слюнявы. Не рекомендуются в качестве домашних животных.

ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ
Беллетрицейский путеводитель по Великой библиотеке (глоссарий)

Мы поехали на лифте. Мисс Хэвишем сказала, что перепрыгивать напрямую в вестибюль Совета жанров считается дурным тоном, да к тому же это невозможно по причинам безопасности. Палата Совета располагалась на тридцатом этаже Великой библиотеки. Как и на девятом этаже, здесь было почти пусто: авторов, чьи фамилии начинаются на «ы» и «и», не так уж много. Двери открылись, и мы вышли. Но этот этаж не походил на те этажи Библиотеки, где я уже бывала, с их темным деревом, лепными потолками и бюстами давно умерших писателей. На тридцатом потолки были стеклянные. Высоко над нашими головами изгибались железные арки, поддерживая стекло, сквозь которое виднелись облака и синее небо. Я всегда думала, что Библиотека как концепция создана исключительно для хранения книг и другого смысла не имеет. Мисс Хэвишем перехватила мой взгляд и подвела меня к большому окну. Хотя мы находились на тридцатом этаже, здание казалось куда выше, и Библиотека, изнутри представлявшая равносторонний крест во много миль шириной, снаружи выглядела более квадратной. Я засмотрелась сквозь забрызганное дождем стекло на каменных горгулий и далекий тропический лес внизу, где легкие облака цеплялись за пышные кроны деревьев.

— В Книгомирье возможно все, — прошептала мисс Хэвишем. — Единственный предел — человеческое воображение. Видишь другие библиотеки?

Не далее чем в пяти милях из туманной дымки проступала другая башня вроде нашей, за ней вторая, а справа от нас — еще шесть. Мы стояли на вершине только одной из многих сотен башен — или даже тысяч.

— Ближайшая — немецкая, — пояснила мисс Хэвишем. — За ней французская и испанская. Как раз за ними — арабская, а вон та — валлийская.

— На чем же они стоят? — спросила я, глядя на джунгли внизу. — И вообще, где мы?

— Если подходить к вопросу философски, мы вообще есть? — отозвалась мисс Хэвишем. — Ответ один, что краткий, что полный: неизвестно. Некоторые говорят, что мы — часть какой-то великой книги, которой никто не читал. Другие полагают, что мы созданы Большой Шишкой, а есть и такие, кто думает, что мы — в воображении Большой Шишки.

Любопытство победило.

— А кто это — Большая Шишка?

— Идем, покажу тебе статую, — сказала моя наставница.

Мы отошли от окна и направились по коридору туда, где на постаменте в середине вестибюля высилась глыба мрамора. Место было огорожено веревкой, а на постаменте красовалась большая полированная табличка, гласящая: «Большая Шишка».

— Это и есть Большая Шишка? — спросила я, рассматривая грубую каменную глыбу.

— Нет, — ответила мисс Хэвишем, — это просто статуя БШ — или будет, когда мы поймем, как она или он выглядит. Добрый день, мистер Прайс.

Мистер Прайс был каменщиком, но он не тесал камень. По-моему, он вообще никогда не работал: инструменты, блестящие, полированные, без щербин и царапин, лежали рядком у него под рукой, а сам мастер сидел и читал номер «Подвижной литеры».

— Добрый день, мисс Хэвишем, — вежливо поздоровался он, приподняв шляпу.

Моя наставница обвела рукой окружающее.

— Великая Шишка считается творцом всего этого и контролирует все, что мы делаем. Лично я отношусь к данной идее с изрядной долей скепсиса — мои действия никто не контролирует.

— Небось, боятся, — пробормотала я.

— Что ты сказала?

— Что некогда взяться. Принимая во внимание уровень преступности в книгах, невелика беда.

Она посмотрела на меня, вздернув бровь.

— Наверное. Идем, посмотришь на Совет за работой.

Она протащила меня по коридору к двери, выходившей на смотровую галерею над обширным залом Совета с концентрическими кругами рабочих столов.

— Основные жанры занимают первый ряд, — прошептала мисс Хэвишем. — Малые жанры сидят позади и составляют голосующие группы, которые могут при необходимости участвовать в голосовании на уровне глав жанров, хотя у этих самых глав на этот случай имеется право вето. За малыми жанрами помещаются выборные представители от Конгресса вторичных жанров, которые передают информацию Поджанровой инспекции, а за ними располагаются подкомитеты, занятые повседневными делами: инспектированием книг, новыми словами, буквоснабжением и выдачей лицензий на переработку старых идей. Книжная инспекция также выдает лицензии на сюжетные повороты и утверждает расписание обучения генератов.

— А кто выступает сейчас? — спросила я.

— Делегат от триллеров. Она оспаривает утверждение о жанровой самостоятельности детектива. Сейчас детективы относятся к криминальным романам, но если они решат отколоться, то оставшиеся разделятся на три направления: приключенческий роман, шпионский и собственно триллер.

— Это всегда так скучно? — спросила я, слушая монотонное бормотание делегата от триллеров.

— Всегда, — ответила Хэвишем. — Мы стараемся ни во что не ввязываться и предоставляем Главному текстораспределительному управлению брать огонь на себя. Ну, идем, тебе надо принести присягу.

Мы спустились с галереи и направились по коридору к двери, которая вела в самую маленькую на свете комнату. Основную часть помещения занимали стол и шкаф. За столом сидел такой же маленький человечек и ел печенье, причем большая часть лакомства оседала у него на груди в виде крошек.

— Четверг Нонетот. Явилась для принесения присяги, — доложила мисс Хэвишем. — Все документы подписаны Глашатаем и заверены его печатью.

— Работать, работать, работать, — сказал человечек, отхлебнув чаю и меряя меня взглядом маленьких, но на диво проницательных глаз. — Редко мне выдается спокойная минутка — вы уже вторая на присягу в этом году.

Он вздохнул и вытер рот галстуком.

— А кто второй ходатай?

— Командор Брэдшоу.

— Кто поручится за мисс Нонетот?

— Я.

— Отлично. Повторите присягу Книгомирья.

— Именем Большой Шишки клянусь соблюдать законы беллетриции, защищать от притеснений Книгомирье и каждого персонажа, вне зависимости от качества написания. Я не отступлю от своих обязанностей, не стану использовать свои знания и положение в личных целях. Тайны, доверенные мне Советом жанров или Главным текстораспределительным управлением, останутся служебными тайнами, и я сделаю все, что смогу, для поддержания мощи повествования в умах и сердцах читателей.

— Ну вот и все, — сказал человечек, откусывая еще печенья. — Подпишите здесь, здесь и… хм… здесь. Вы должны подтвердить, мисс Хэвишем.

Я поставила подпись в большом гроссбухе там, где он указал, и при этом заметила, что предыдущий автограф принадлежал Беатриче. Чиновник захлопнул гроссбух сразу же, как мисс Хэвишем заверила мою подпись.

— Отлично. Вот ваш жетон.

Он протянул мне блестящий беллетрицейский жетон с моим именем и номером под ярким логотипом. Жетон давал мне безоговорочный пропуск в любую книгу, куда бы я ни захотела попасть. Даже в произведения По, хотя туда соваться не рекомендовалось.

— Теперь прошу меня простить, — сказал бюрократ, взглянув на часы. — Я очень занят. Мне надо обработать вот эти формы до истечения месяца.


Мы дошли до лифта, и мисс Хэвишем нажала кнопку тридцатого цокольного. Мы возвращались в Кладезь.

— Ладно, — сказала моя наставница. — Покончив с этим делом, можем вернуться к основному. Можно со всей определенностью утверждать, что Перкинс и Матиас убиты. Ньюхен, скорее всего, тоже. Мы до сих пор ждем Годо, и кто-то пытался избавиться от тебя при помощи заминированной шляпы. Пока ты оставалась стажером, твои возможности были ограниченны. Теперь же, в качестве полноправного агента беллетриции, ты можешь сделать гораздо больше! Так что береги себя.

— Но почему?

— Потому что я не хочу, чтобы тебя убили, да ты и сама этого не хочешь, если не совсем дура.

— Нет, я не понимаю, зачем кому-то меня убивать?

— Почем я знаю?

— Предположим, — сказала я, — Дин не просто пропал, но убит. Какая связь между Перкинсом, Дином, Матиасом и мной?

— Не могу ничего придумать, — призналась после долгого молчания мисс Хэвишем. — Но если мы допустим, что Матиаса устранили как ненужного свидетеля, а тебя пытается прикончить один из твоих Потусторонних приятелей, то список сужается до Перкинса и Дина. А между ними двумя связь имеется.

— Да?

— Харрису Твиду, мне, Перкинсу и Дину были даны на апробирование книги, модифицированные по программе СуперСлово™.

— Я не знала.

— Никто не знал. Сейчас я говорю тебе об этом только потому, что ты стала полноправным агентом, — ты помнишь текст присяги?

— Понятно, — медленно проговорила я. — И на что похожа такая книга?

— Как и обещал Либрис, «высшая читабельность». Прежде всего потрясающая музыка и цвет.

— А как насчет новых сюжетов?

— Этого я не увидела, — призналась мисс Хэвишем, когда двери лифта открылись. — Нам выдали по экземпляру «Маленького принца», модифицированного согласно новой операционной системе… СветоТекст™, ИнтерСлово™, СюжетПлюс™ и БыстроЧит™ поражают своей простотой.

— Это хорошо.

— Но что-то здесь не так.

— Это плохо.

Мы шли по коридору, пока перед нами не открылось Текстовое море. Свод потолка поднимался все выше и выше и наконец совсем исчез в завихрениях знаков препинания, собиравшихся в сердитые грозовые облака. У пристани на приколе тихонько покачивались каракулеры, а дальше, уже в порту, шла распродажа словесного улова.

— С чем это связано? Система глючит?

— Чтоб я знала, — вздохнула Хэвишем. — Но несмотря на все ухищрения, мне не удалось заставить сделать книгу то, к чему она не предназначена. В системе КНИГА 7.2 можно было вызвать спонтанный перевод на эсперанто, подвергнув текст хитрому маневру с прописной «Г». В системе КНИГА 6.3 глагол «есть» конфликтовал с любым описанием панголина и вызывал полнейшую неразбериху в спряжениях. С СуперСловом™ я перепробовала все, но безрезультатно. Непробиваемо, как скала.

Мы миновали гавань и попали туда, где через сливные трубы в море сбрасывались буквальные отходы. Крепко припахивало резиной.{22}

— Вот где находят свой конец слова, когда вы стираете их По Ту Сторону, — сказала мисс Хэвишем, когда мы поравнялись с трубами. — Что-то важное?

— Опять спам, — выругалась я, пытаясь отсечь болтовню. — Ерунда. А почему вам кажется, что с СуперСловом™ что-то не в порядке?

— В ночь накануне гибели Перкинс позвонил мне. Он сказал, что сделал невероятное открытие, но не хочет говорить о нем по комментофону.

— Это касалось СуперСлова™?

Хэвишем пожала плечами.

— Честно говоря, я не знаю. Возможно. Но это могло относиться и к исчезновению Дина.

Дорога перешла в берег, усыпанный буквальными обломками. Среди них дотлевали романы. Под свинцовыми небесами на берегу громоздились книги, здесь принимавшие вид семиэтажных домов. Сюжетные повороты, сцены — все, что еще годилось в дело, безжалостно выдиралось, чтобы потом быть проданным по цене лома. Оставшиеся оболочки разбирали на части бригады генератов, вооруженных только ломами, резаками и цепями, — другой техники тут не водилось. Старые романы разбирали на слова, которые потом сваливали тачками в море. Там они растворялись на буквы, их значение вспыхивало голубоватым дымком, отчего над побережьем висел легкий туман.

Мы подошли к громаде «Сквайра из Хай-Поттерньюс». Здесь, на берегу Текстового моря, он казался темным и угрюмым. Попытайся кто-нибудь на Той Стороне найти хоть один экземпляр романа, ему пришлось бы изрядно попотеть: если Главное текстораспределительное управление изымает книгу, то изымает с концами.

Чуть приоткрытый том лежал на боку, окруженный широкой бумажной лентой с надписью: «Беллетриция. Вход запрещен».

— Что-то ищете?

Это были Харрис Твид и Урия Хоуп. Они выскочили из книги и с любопытством уставились на нас.

— Добрый вечер, Харрис, — поздоровалась мисс Хэвишем. — Дина разыскиваем.

— Я тоже. Можете покопаться там, если хотите, но черт меня побери, если я хоть капельку понимаю, куда он мог спрятаться.

— А вас недавно не пытались убить? — спросила я.

— Меня? — удивился Харрис. — Нет. А кому это надо?

Я рассказала ему о зацепке с СуперСловом™.

— Да, возможно, тут есть связь, — согласился он, — но я проверял СуперСлово™ от и до. И программа работает превосходно, что бы я с ней ни делал! А вы не знаете, что такое обнаружил Перкинс?

— Мы не знаем, обнаружил ли он что-нибудь вообще, — сказала Хэвишем.

Харрис на мгновение задумался.

— По-моему, все это должно оставаться между нами, — сказал он наконец, — а нам самим следует вести себя крайне осторожно. Если Дин находится поблизости и имеет какое-то отношение к смерти Перкинса, следующими можем оказаться я или вы.

Хэвишем согласилась, велела мне отправиться к профессору Плюму и выяснить, не прольет ли он новый свет на загадку поврежденной шляпапульты, а потом исчезла, сославшись на важную встречу. Когда она отбыла, Харрис сказал мне:

— Присматривай за старушкой, ладно?

Я пообещала присматривать за ней и в глубокой задумчивости направилась обратно к лифтам.

Глава 25 Хэвишем: Прощальный поклон

«///..//../////…../////…/……..//.././/

/…//////……///.///.//////////……..//

/////……////////……..//.////////.///

//…/./……..//../.././//…//////…..///.///./»

Пересказ Макбета для дрожжевых культур
перевод..////..///..

— А! Мисс Нонетот! — приветствовал меня Плюм, когда я вошла в его кабинет. — У меня для вас две новости: хорошая и плохая.

— Начинайте с плохой.

Профессор снял очки и принялся их протирать.

— Шляпапульта. Я поднял архивы и проследил ее историю до самой модистки. Похоже, в процессе изготовления, модифицирования и регулярных техосмотров она прошла через руки сотен людей. Пятнадцать лет — долгий срок службы для шляпапульты. Добавьте к списку специалистов по ноу-хау, и мы получим список человек в шестьсот.

— Широкое поле для деятельности.

— Боюсь, что так.

Я подошла к окну и выглянула наружу. По лужайке расхаживали два павлина.

— А хорошая новость?

— Вы знакомы с мисс Скарлетт[54] из отдела записей?

— Ну?

— Мы во вторник женимся.

— Поздравляю.

— Спасибо. Что-нибудь еще?

— Вроде, нет, — ответила я, направляясь к двери. — Спасибо, профессор Плюм!

— Не за что! — тепло ответил он. — Да, передайте мисс Хэвишем, чтобы она взяла новую шляпапульту, эту уже невозможно восстановить.

— Но это не ее шляпапульта, — возразила я. — Это моя.

Плюм поднял брови и после краткого молчания сказал:

— Вы ошибаетесь. Посмотрите сами.

Он достал из-под стола помятую шляпу и показал мне имя Хэвишем, отпечатанное на шляпной ленте вместе с номером, сведениями об изготовителе и размером.

— Но, — медленно проговорила я, — она была на мне в…

И тут до меня дошла ужасная правда. Наверняка мы перепутали шляпы. Не меня пытались убить в тот день — охотились за мисс Хэвишем!

— Что-то не так? — спросил профессор Плюм.

— Хуже некуда, — пробормотала я. — Я могу воспользоваться вашим комментофоном?

Не дожидаясь ответа, я схватила бронзовую трубку и попросила соединить меня с мисс Хэвишем. Ее не оказалось ни в Кладезе, ни в «Больших надеждах». Я положила трубку и прыгнула в прихожую Великой библиотеки, где располагались склады. Если кто и знает, где сейчас моя наставница, то это Уэммик.

Мистер Уэммик не был занят — он читал газету, положив ноги на стойку.

— Мисс Нонетот! — Он поднялся и радостно пожал мне руку. — Чем могу служить?

— Мисс Хэвишем, — выдохнула я, — вы не знаете, где она?

Уэммик скривился.

— Не уверен, что она будет довольна, если я скажу…

— Уэммик! — выкрикнула я. — Кто-то пытался убить мисс Хэвишем и может попытаться снова!

Он с ошеломленным видом посмотрел на меня и прикусил губу.

— Я не могу сказать, где именно она находится, — проговорил он, — но я в курсе, чем она занята.

У меня упало сердце.

— Снова пытается побить рекорд в гонках?

Он с несчастным видом кивнул.

— Где?

— Не знаю. Она жаловалась на недостаточную мощность «хайэма» и выписала «блюберд», двухмоторное механическое чудовище в две с половиной тысячи лошадиных сил — оно еле поместилось на складе!

— Вы не знаете, где она может гонять?

— Понятия не имею.

— Черт! — выругалась я, ударив кулаком по стойке. — Думай, Четверг, думай!

И меня осенило. Я схватила комментофон и попросила связать меня с мистером Жабом из «Ветра в ивах». Его дома не оказалось, но дядюшка Крыс снял трубку и после того, как я объяснила, кто я и чего хочу, сообщил необходимые сведения. Мисс Хэвишем и мистер Жаб устроили состязание в Пендин-Сэндс, в Валлийской Социалистической Республике.


Я взлетела по лестнице и бросилась к трудам Дилана Томаса,[55] схватила тонкий томик стихов и сосредоточилась на точке выхода По Ту Сторону. К моей радости, прием сработал, и меня вышвырнуло из Книгомирья прямо в кучу печатных изданий в маленьком книжном магазинчике в Лафарне, старой деревеньке Томаса в Южном Уэльсе. Магазинчик, ставший теперь святыней для валлийских и неваллийских посетителей, был в этом маленьком местечке одним из восьми, торговавших только валлийской литературой и сувенирами, посвященными Томасу.

При моем внезапном появлении какой-то покупатель взвизгнул, я с перепугу попятилась и повалилась на груду книжек по валлийской кухне. Затем вскочила и вылетела из магазинчика. Передо мной, взвизгнув шинами, затормозила машина. До десятимильных песчаных пляжей Пендин-Сэндс от Лафарна было далековато, и мне требовался транспорт.

Я показала женщине за рулем свой беллетрицейский жетон, который выглядел очень официально, хотя ничего не значил, и, как умела, произнесла по-валлийски:

— Esgipysgod fi ond ble mae bws I Pendine?

Она поняла меня и повела машину к Пендину. Еще издалека я увидела «блюберд», машину мистера Жаба и небольшую группку людей. Был отлив, и широкая полоса гладкого песка манила мисс Хэвишем. Сердце мое учащенно забилось: два клуба дыма вырвались из выхлопных труб, когда машины охотников за рекордами сорвались с места. Даже сквозь стекло я слышала утробное рычание моторов.

— Dewch ymlaen! — крикнула я женщине, и мы свернули на парковку прямо под памятником Джону Перри Томасу.

Я бросилась к берегу, размахивая руками и крича во все горло, но за ревом моторов никто меня не слышал, да если бы и услышали, вряд ли обратили бы внимание.

— Эй! — вопила я. — Мисс Хэвишем!

Я неслась, как могла, но только выдохлась и с каждым шагом бежала все медленнее.

— Стойте! — орала я, слабея и задыхаясь. — Ради бога!

Слишком поздно. С глухим ревом машины начали набирать скорость. Я остановилась и рухнула на колени, силясь глотнуть воздуху, сердце у меня едва не выскакивало из груди. Машины пронеслись мимо меня. Рев мотора затихал по мере того, как Хэвишем рвалась вперед по твердому песку. Я видела, как она на средней скорости домчалась до дальнего конца песчаной полосы, затем по широкой дуге описала первый поворот. Мотор опять взревел, рев перешел в визг, машина снова набрала скорость, из-под ведущих колес полетели песок и галька. Я так хотела, чтобы с ней ничего не случилось, и действительно ничего не происходило — пока она не сбросила скорость после первого круга. Я уже было вздохнула с облегчением, когда одно из передних колес соскочило с оси и его затянуло под машину, которую подбросило в воздух. Нос автомобиля зарылся в песок, корпус резко завалился набок. До меня донесся испуганный крик маленькой толпы, а за ним — серия тошнотворных ударов, пока машина кувыркалась по берегу. Мотор пронзительно визжал, когда колеса вращались в воздухе. Машина остановилась всего в пятистах ярдах от меня, и тут бензобак взорвался и столб огня подбросил трехтонный кузов. Подбежав, я увидела, что мисс Хэвишем каким-то чудом осталась жива. Но, наверное, ей было бы лучше умереть: она страшно обгорела.

— Воды! — закричала я. — Воды! Человек обгорел!

Но зеваки только беспомощно топтались на месте и в ужасе таращились на нас.

— Четверг… — прошептала мисс Хэвишем, хотя не могла меня видеть. — Пожалуйста, отнеси меня домой.

Я никогда не прыгала, таща кого-то на себе, но сейчас я это сделала. Я перепрыгнула из Пендина прямо в «Большие надежды» и приземлилась в комнате мисс Хэвишем в Сатис-хаусе, прямо возле уставленного истлевшим угощением стола, накрытого к несостоявшейся свадьбе. В комнате стоял полумрак, часы остановились на восьми двадцати. Это было то самое место, где я впервые встретилась с ней несколько недель назад, и здесь я увижу ее в последний раз. Я уложила старую леди в постель и постаралась устроить поудобнее.

— Милая Четверг, — прохрипела она, — они достали-таки меня.

— Кто, мисс Хэвишем?

— Не знаю.

Она закашлялась, и на мгновение мне показалось, что она уже не остановится.

— Ты была близка ко мне, дорогая. Следующая — ты!

— Но почему, почему, мисс Хэвишем?

Она схватила меня за руку и уставилась на меня своими пронзительными серыми глазами, в которых не было ни тени колебания.

— Вот, — сказала она, протягивая мне экземпляр модифицированного посредством СуперСлова™ «Маленького принца». — Попытайся!

— Но…

— Мне не выжить, — прошептала она, — но у меня хватит сил уйти достойно. Дай мне бренди и помоги последний раз появиться в книге — я примирюсь с Пипом и Эстеллой. Думаю, так будет лучше.


Известие о том, что мисс Хэвишем попала в аварию, быстро облетело «Большие надежды». Я сочинила историю, будто она упала в камин, и попросила Пипа приехать и сымпровизировать сцену ее смерти. Он расстроился, но это давало ему хороший повод вернуться в Сатис-хаус по случаю инцидента с печами для обжига извести. Хэвишем с Пипом вместе обсудили эту проблему, и, когда они были готовы, я попрощалась и покинула комнату. Я ждала снаружи с тяжелым сердцем и вся сжалась, когда послышался крик и из-под двери ударил оранжевый свет. Я услышала ругань Пипа, затем удары и крики, когда он сбивал пламя своим плащом. Стиснув зубы, я зашагала прочь. Боль утраты разрывала мне сердце. Моя наставница была властной и порой невыносимой, но она защищала меня и хорошо меня обучила. Я буду помнить ее до конца своих дней.

Глава 26 Пост-Хэвишем блюз

Глашатай, когда не работал в «Охоте на Снарка», жил в роскошных апартаментах в Норленд-парке. Он возглавлял беллетрицию двадцать лет, и, согласно предписанию Совета жанров, ему пришло время сдать пост. Глашатай, как ни странно, и по имени был Глашатаем, а его служба в должности Глашатая являлась чистым совпадением. Прежде Глашатаем был Брэдшоу, а до него Вирджиния Вульф. Под ее руководством заседания беллетриции длились по несколько часов.

ГЛАШАТАЙ
Самая трудная работа в беллетриции

Часом позже я вошла в штаб беллетриции и позвонила в колокольчик. Это был сигнал для председателя, означавший событие первостепенной важности, и через несколько мгновений Глашатай появился. За воротничком у него торчала салфетка — мой вызов оторвал его от обеда. Я села и рассказала ему обо всем, что случилось. Ему тоже пришлось сесть, когда он все это услышал.

— Где сейчас «блюберд»? — спросил он.

— Снова на складе, — ответила я. — Я приказала провести осмотр. Впечатление такое, что ось сломалась от усталости металла.

— Несчастный случай?

Я кивнула. Все-таки, ее не достали. Несмотря на все происшедшее, я по-прежнему не могла найти ничего подозрительного в ее гибели, а в случае с Перкинсом у меня в активе значился всего лишь отсутствующий на месте ключ. Гонки всегда опасны. И Хэвишем знала это лучше, чем кто-либо.

— Сколько ей осталось?

— За время нашего разговора они разыграли сцену смерти в «Надеждах». Врач сказал, что ей осталась в лучшем случае глава — пока мы сводим ссылки на нее и ее появление до минимума.

Председатель похлопал меня по плечу.

— Придется обучить А-генерата на ее место, — тихо сказал он. — «Надежды» не будут уничтожены.

Он посмотрел мне в лицо.

— На несколько дней вы освобождаетесь от службы, мисс Нонетот. Побудьте дома, придите в себя, а мы подыщем для вас спокойное занятие, пока вы не сможете вернуться к своим обязанностям в полной мере.

Появился Твид.

— Что случилось? — спросил он. — Мне сказали…

Глашатай взял его под руку и рассказал ему обо всем, что произошло, а я сидела и думала, как мне теперь жить без Хэвишем. Подошел Твид и положил мне руку на плечо.

— Мне очень жаль, Четверг. Хэвишем была из лучших. Мы все ее очень ценили.

Я поблагодарила его.

— Может, вам будут интересны те копии отчета из Главного текстораспределительного управления?

— Что в них?

Он положил их передо мной.

— Это отчеты по СуперСлову™, написанные Перкинсом, Дином и мисс Хэвишем. Все трое дают программе полное «добро». Если Перкинс и был убит, то не из-за программы.

— Высшая читабельность?

— Похоже на то. Такая современная система нуждается в людях вроде вас, Нонетот, чтобы наблюдать за проведением ее в жизнь. Я предлагаю вам постоянную должность в Книгомирье.

Я посмотрела на него. Идея показалась мне заманчивой. В конце концов, в Суиндоне меня никто не ждал.

— Звучит неплохо, Твид. Могу я подумать?

Он улыбнулся.

— Сколько хотите.


Я вернулась в гидросамолет Мэри и перечитала финальную сцену мисс Хэвишем в «Больших надеждах». Профессионал до последней минуты, она отыграла собственную смерть с таким чувством, какого я никогда не замечала в ней при жизни. Отыскав бутылку вина, я налила себе большой стакан и с облегчением выпила. При этом я знала, что пить мне по какой-то причине не следует, но вспомнить этой причины не могла. Я посмотрела на руку, на которой утром было написано какое-то слово. Хэвишем настояла, чтобы я его смыла, и я послушалась, но мне все равно было интересно, и по оставшимся бледным следам я пыталась понять, что там было написано.

— Липтон,[56] — прошептала я. — Почему я написала на своей руке «Липтон»?

Я пожала плечами. Изысканное красное согревало душу, и я налила себе еще. Открыла «Маленького принца», модифицированного в СуперСлове™, которого дала мне Хэвишем, и принялась за чтение. От книги исходил странный дынный запах, бумага на ощупь напоминала тонкий пластик, буквы четко выделялись на молочной белизне страниц. Текст светился в полумраке кухни, и, заинтригованная, я отнесла ее в хозяйственный чуланчик, где в полной темноте текст все равно оставался ясным, как день. Я вернулась на кухню, села за стол и выбрала «Чувствительность чтения» на странице меню. Слова меняли свет с красного на синий, когда я их прочитывала, затем снова становились красными, когда я возвращалась к ним. Так я включала и выключала СветоТекст™, а потом экспериментировала с уровнями фона и музыкального сопровождения.

Я начала читать, и с первыми же словами в моем воображении развернулась огромная палитра новых эмоций. Читая описание пустыни, я слышала шум ветра в дюнах, ощущала жару и даже вкус выжженных песков. Голос рассказчика отличался от голоса принца, потому для их различия не требовалось авторских ремарок. Как и уверял Либрис, технический прогресс оказался на высоте. Я закрыла книгу, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

В дверь постучали.

Я крикнула, чтобы входили. Это был Арнольд.

— Привет! — сказал он. — К тебе можно?

— Чувствуй себя как дома, — ответила я. — Вина?

— Спасибо.

Он сел и улыбнулся мне. Я прежде никогда не замечала, что он весьма хорош собой.

— Где остальные? — спросил он, оглядываясь.

— Шляются где-то, — ответила я, махнув рукой в сторону лодки. У меня слегка кружилась голова. — Лола, наверное, гуляет с новым хахалем, Рэндольф кому-нибудь плачется по этому поводу, а где носит бабушку, понятия не имею. Выпить хочешь?

— Ты мне уже налила.

— Ну так я еще и себе налью. Чего пришел-то, Арни?

— Да так, мимо гулял. Как дела на работе?

— Отвратно. Мисс Хэвишем умирает, и что-то не так, а я не понимаю, что именно.

— Я слышал, у потусторонников иногда случаются «полеты фантазии», когда они начинают создавать сюжетные линии из ничего. Ты привыкнешь, не волнуйся. Да, прими мои поздравления, — добавил он. — Прочел в газете о твоем назначении.

Я подняла стакан, и мы оба выпили.

— А что у тебя с Мэри? — спросила я.

— Между нами уже давно ничего нет. Она считает меня неудачником и…

— Посылает ко всем чертям. Да, я слышала. А как тебе Лола? Ты с ней еще не переспал?

— Нет!

— Тогда ты единственный парень в «Кэвершемских высотах», который этого не сделал, — заявила я. — Еще выпить хочешь?

— Давай. А ты как? — спросил он. — Расскажи мне о твоем потустороннем муже.

— Да нет у меня мужа, — сказала я, — и не было никогда.

— Но ты же мне говорила…

— Может, просто хотела, чтобы ты отвязался. Был один парень по имени Орешек в Хроностраже, но это было давно. Он погиб от темпоральной пер-ре-груз-ки..

— Чего?

— Постарел преждевременно. Он умер.

Я вдруг почувствовала себя как-то неловко и посмотрела на стакан и полупустую бутылку.

— В чем дело, Четверг?

— Да так. Знаешь, бывает иногда: вдруг что-то вспоминаешь, но не понимаешь почему. Что-то вроде «обратного кадра».

Он улыбнулся.

— У меня немного воспоминаний, Четверг. Я ведь генерат. Может, у меня и могло быть прошлое, но меня не сочли достаточно важным персонажем для этого.

— Это танк? То есть это так? Ладно, я только что подумала о Белой лошади в Уффингтоне, дома. Теплая мягкая трава, синее небо, теплое солнце на лице… Почему я это вспомнила?

— Понятия не имею. А тебе не кажется, что тебе уже хватит?

— Все путем, — возразила я. — Я в полном порядке. Мне никогда лучше не бывало. А каково это — быть генератом?

— Неплохо, — ответил он, делая еще глоток вина. — Всегда есть шанс получить новую роль, если ты достаточно усерден и постоянно участвуешь в Программе по обмену. Семьи у меня нет — может, и к лучшему.

— Моя мамаша — посмешище, а отца просто не существует, — поделилась я. — Он странствующий по времени рыцарь… не смейся… а еще у меня два брата. Оба живут в Суиндоне. Один — священник, а другой…

— Кто?

Мне снова стало не по себе. Может, из-за вина. Я посмотрела на руку.

— Я не знаю, что он делает. Мы много лет не разговаривали.

Снова «обратный кадр», на сей раз Крым.

— Бутылка пуста, — пробормотала я, пытаясь налить вина.

— Ты бы сначала пробку вынула, — заметил Арнольд. — Позволь мне.

Он взял штопор и после упорных трудов вытащил пробку. Думаю, он был пьян. Некоторые люди удержу не знают.

— Как тебе Кладезь? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. — Потустороннику тут очень неплохо живется. Никаких счетов оплачивать не надо, всегда хорошая погода и, что лучше всего, никакого «Голиафа», стряпни моей матушки или ТИПА.

— ТИПА умеет стряпать?

Я по-дурацки захихикала, он тоже. Через пару секунд мы оба истерически хохотали. Я сто лет так не смеялась.

Смех оборвался.

— А над чем это мы?

— Не знаю.

И мы снова расхохотались.

Я отдышалась и отпила еще вина.

— Ты танцуешь?

Арни озадаченно глядел на меня несколько мгновений.

— Конечно.

Я взяла его за руку и повела в гостиную. Нашла пластинку и поставила на проигрыватель. Положила ему руки на плечи, а он обнял меня за талию. Ощущение было странное и почему-то неправильное, но мне было все равно. Я сегодня потеряла хорошего друга и заслуживала небольшого расслабона.

Заиграла музыка, и мы начали медленно танцевать. Раньше я много танцевала — наверное, с Филбертом.[57]

— Для одноногого ты хорошо танцуешь, Арни.

— У меня две ноги, Четверг.

И мы снова расхохотались. Я припала к нему, он оперся на софу, чтобы не рухнуть. Пиквик посмотрела на нас с отвращением и встопорщила перья.

— У тебя тут, в Кладезе, есть девушка?

— Нет никого, — медленно ответил он.

Я потерлась своей щекой о его щеку, нашла его губы и поцеловала очень ласково и бесцеремонно. Он начал отстраняться, но затем перестал и ответил на поцелуй. Ощущение оказалось до опасного приятным. Я не понимала, почему так долго оставалась одинокой.

Он оторвался от моих губ и отступил на шаг.

— Четверг, это все неправильно.

— Да что тут может быть неправильного? — спросила я, глядя на него и покачиваясь. — Хочешь пойти посмотреть мою спальню? Там такой классный потолок!

Я споткнулась и вцепилась в спинку дивана.

— Ну что уставилась? — спросила я Пиквик, сердито глядевшую на меня.

— У меня в голове стучит, — пробормотал Арнольд.

— И у меня тоже, — ответила я.

Арнольд склонил голову набок и прислушался.

— Не, это не в голове, это в дверь.

— Это двери восприятия, — заметила я. — Или небес и ада.

Он открыл дверь, и вошла очень старая женщина в синем бумазейном платье. Я начала было хихикать, но заткнулась, когда она подошла ко мне и отняла у меня стакан.

— И сколько ты уже выпила?

— Два? — ответила я, опираясь на стол.

— Две, — поправил Арни. — Бутылки.

— Два, — ответила я. — Ящика. — И снова захихикала, хотя на самом деле ничего смешного не было. — Слушай, бумазейная тетка, — погрозила я пальчиком, — лучше верни мне стакан!

— А о малыше ты подумала? — ответила она, грозно глядя на меня.

— Каком таком малыше? У кого малыш? Арни, у тебя малыш есть?

— Дело обстоит хуже, чем я думала, — пробормотала она. — Такие имена, как Аорнида и Лондэн, ничего тебе не говорят?

— Ни-че-го, — ответила я. — Но если хочешь, я выпью за них. Привет, Рэндольф.

Рэндольф и Лола стояли в дверях и с ужасом смотрели на меня.

— Ну? — сказала я. — У меня что, еще одна голова выросла или как?

— Лола, принеси ложку, — сказала бумазейная тетка. — Рэндольф, тащи Четверг в ванную.

— Зачем? — удивилась я, сползая на пол. — Сама дойду.

В следующий момент перед глазами у меня возникли задники Рэндольфовых ботинок и пол гостиной. Затем лестница с высоты его плеча. Меня снова разобрал смех, но остальное теряется в тумане. Я помню, как кашляла и блевала в унитаз, а затем, когда меня уложили в постель, разрыдалась.

— Она умерла. Сгорела.

— Я знаю, милая, — сказала старушка. — Я твоя бабушка, помнишь?

— Ба? — всхлипнула я, внезапно узнав ее. — Прости, что я назвала тебя «бумазейной теткой»!

— Все в порядке. Может, и хорошо, что ты выпила. Сейчас ты заснешь, а во сне тебе предстоит сражаться со своими воспоминаниями. Поняла?

— Нет.

Она вздохнула и отерла мне лоб маленькой розовой ладошкой. От этого мне полегчало, и я перестала плакать.

— Держись, дорогая. Не теряй головы и будь сильнее, чем когда-либо прежде. Встретимся утром на том берегу.

Бабушкино лицо начало расплываться, меня охватила дремота, и я погрузилась в глубины подсознания.

Глава 27 Маяк на краю моего сознания

Семейство Аид, насколько я знаю, состояло (по старшинству) из Ахерона, Стикса, Флегетона, Коцита, Леты и Аорниды — единственной девочки. Их папаша скончался давным-давно, оставив маменьку в одиночку справляться с юными и злобными отпрысками. Некогда Влад Цепеш отозвался о них как о «невероятно отвратительных». Семейка Аид жирела на всяких извращениях и преступлениях различной степени ужасности. Одни совершались ради щегольства, другие полусерьезно, иные — с ленивым пренебрежением ко всему. Лета, белая ворона семейства, вряд ли был жесток по натуре вообще, но остальные с лихвой его уравновешивали. В свое время мне выпало уничтожить троих из них.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Аидская семейка

За спиной разбилась о скалы волна, обдав меня холодными брызгами и клочьями пены, и я вздрогнула. Я стояла на скалистом выступе посреди беспросветной бурной ночи, а передо мной возвышался маяк. Ветер выл и стонал вокруг башни, молнии били в крышу. Очередной разряд в облаке искр ушел по громоотводу в землю, оставив по себе едкий запах серы. Маяк был чернее обсидиана, и при взгляде наверх мне показалось, будто вращающаяся среди больших линз дуговая лампа висит прямо в воздухе. Свет парил в угольно-черной темноте, не освещая ничего, кроме вздыбленного злого моря. Я покопалась в памяти, но не обнаружила ничего — прошлое просто исчезло. Меня вынесло на самый одинокий аванпост моего подсознания, остров без воспоминаний, где не было ничего, кроме того, что я видела, ощущала и обоняла в это мгновение. Но чувства меня не покинули, и я ощущала опасность и подозревала какую-то цель. Я понимала, что должна победить — или потерпеть поражение.

Еще одна волна разбилась у меня за спиной, и с колотящимся сердцем я потянула засов на стальной двери и вскоре уже очутилась внутри, недосягаемая для пронзительного ветра. Крепко заперев дверь, я осмотрелась. Посередине уходила вверх винтовая лестница, но больше не было ничего — ни мебели, ни книги, ни сундука. Пусто.

Я снова вздрогнула и вытащила пистолет.

— Маяк, — прошептала я. — Маяк посреди небытия.

Постоянно держась начеку и не зная, что ждет за поворотом, я медленно двинулась вверх по цементным ступенькам. Ни в одной из круглых комнат, попавшихся мне на пути, не наблюдалось признаков жизни. Я медленно всходила на башню, держа в руке пистолет и дрожа от страшного ощущения надвигающейся потери — чувства, с которым я не могла справиться и которого не могла понять. На верхнем этаже винтовая лестница кончилась, дальше можно было подниматься только по стальному трапу. Над головой слышался гул электромоторов, вращающих лампу, сквозь открытый люк виднелся белый луч, медленно описывающий круг. Но верхняя комната не была пуста. В кресле сидела молодая женщина и пудрила носик, глядясь в маленькое зеркальце.

— Ты кто? — спросила я, наводя на нее пистолет.

Она опустила зеркальце, улыбнулась и посмотрела на пистолет.

— Боже мой! Ты всегда остаешься человеком действия!

— Что я тут делаю?

— Ты и правда не знаешь?

— Нет, — ответила я, опуская пистолет.

Я не помнила ничего, но ощущала любовь, утрату, разочарование и горе. Что-то из этих чувств имело отношение к женщине в кресле, но что именно — я не знала.

— Меня зовут… — начала женщина. — Она замолчала и снова улыбнулась. — Нет, по-моему, это слишком.

Она встала и подошла ко мне.

— Тебе достаточно знать одно: ты убила моего брата.

— Я убийца? — прошептала я, выискивая в душе чувство вины и не находя его. — Я… я тебе не верю.

— Это правда, — сказала она, — и моя месть близка. Я тебе кое-что покажу.

Она подвела меня к окну. Снова ударила молния, осветив все вокруг. Мы стояли на краю огромного водопада, уходившего куда-то во тьму. Океан переливался через край, миллионы тонн воды рушились в бездну. Но это было не все. В очередной вспышке молнии я разглядела, что водопад быстро подмывает островок, на котором стоял маяк. Пока я смотрела, первый кусок скалистого выступа с шумом оторвался и исчез.

— Что тут происходит? — спросила я.

— Ты все забываешь, — просто сказала она, раскидывая руки. — Это остатки твоей памяти, которые я собрала в кучку, — если хочешь, последний оплот. Буря, маяк, водопад, ночь, ветер — это все ненастоящее. — Она подошла ближе, я даже почуяла запах ее духов. — Все это просто символическое отображение твоего сознания. Море — твой жизненный опыт, память — все, что делает тебя тем, кто ты есть. Все это улетает прочь, уходит, как вода из ванны. Вскоре башня маяка упадет в бездну, и тогда…

— И тогда?

— И тогда я отпраздную победу. Ты ничего не будешь помнить — даже этого. Конечно, ты восстановишь навыки, лет через десять научишься завязывать шнурки. Но первые годы сможешь только слюни пускать.

Я направилась к выходу, но она окликнула меня.

— Отсюда не сбежать. Куда ты пойдешь? Для тебя есть только это место.

У самой двери я резко обернулась и выстрелила. Пуля прошла сквозь молодую женщину и, не причинив ей вреда, ударилась в стенку у нее за спиной.

— Этого мало, Четверг.

— Четверг? — отозвалась я. — Так меня зовут?

— Это не имеет значения, — усмехнулась она. — Ты не помнишь никого, кто мог бы тебе помочь.

— А разве от этого твоя победа не станет пустой? — спросила я, опуская пистолет, и потерла виски, мучительно пытаясь припомнить хоть что-нибудь.

— Самой трудной задачей было вычистить из твоего сознания то, что тебе по-настоящему дорого, — ответила женщина. — Потом мне оставалось только разбудить твои страхи, воспоминания о том, чего ты боялась больше всего. Дальше все было просто.

— Мои самые большие страхи?

Она снова улыбнулась и показала мне зеркальце. В нем ничего не отражалось, только мелькали какие-то смутные образы. Я взяла зеркало и заглянула в него, пытаясь понять, что именно я вижу.

— Это картины твоей жизни, — сказала она. — Твои воспоминания: любимые люди, все, чем ты дорожила, и все, чего ты боялась. Любое из них я могу по собственному желанию изменить или даже стереть полностью. Но прежде я заставлю тебя еще раз увидеть самое страшное. Смотри же, Четверг, смотри и ощути потерю брата в последний раз!

Зеркало показало мне картины какой-то далекой войны, жестокую смерть чем-то знакомого мне солдата, и чувство утраты вспыхнуло у меня в груди. Женщина рассмеялась, и картины повторились, на сей раз яснее и четче. Я закрыла глаза, чтобы не видеть этого кошмара, но тут же снова в ужасе распахнула их. На самом краю сознания промелькнуло кое-что еще, темное и страшное, стремящееся поглотить меня. Я ахнула, и женщина ощутила мой страх.

— Что это? — воскликнула она. — Я что-то упустила? Страшнее Крыма? Дай посмотреть!

Она попыталась вырвать у меня зеркало, но я уронила его. Оно разбилось о бетонный пол, и до моего слуха донесся глухой удар в стальную дверь пятью этажами ниже.

— Что это? — настойчиво повторила она свой вопрос.

И я поняла, что увидела. Именно его присутствие, столько лет маячившее незваным гостем на задворках подсознания, являлось оружием, необходимым мне для победы над ней.

— Мой самый жуткий кошмар, — ответила я. — А теперь и твой.

— Но этого не может быть! Твой самый страшный кошмар — это Крым, гибель твоего брата! Я знаю, я обыскивала твой разум!

— Тогда, — медленно проговорила я, обретая силы по мере того, как эта женщина теряла уверенность, — тебе следовало искать получше.

— Но это все равно тебе уже не поможет! — дрожащим голосом проговорила она. — Оно не сможет войти, будь уверена!

Послышался громкий треск — стальная дверь на первом этаже слетела с петель.

— Опять ошибка, — тихо сказала я. — Ты звала его, и оно пришло.

Она бросилась к лестнице и закричала:

— Кто там? Кто ты? Что ты?

Но ответа не было. Только тихий вздох и медленные шаги вверх по лестнице. Я выглянула из окна и увидела, как очередной кусок скалистого острова канул во тьму. Теперь маяк висел над самой бездной, и я смотрела прямо в беснующиеся глубины. По башне пробежала дрожь, от потолка отвалился кусок штукатурки.

— Четверг! — жалко взвизгнула она. — Ты можешь управлять им! Останови его!

Она захлопнула дверь на лестницу и дрожащими руками задвинула засов.

— Я могла бы загнать его назад, если бы захотела, — сказала я перепуганной женщине. — Но я не хочу. Ты велела мне посмотреть в лицо моим страхам — теперь мы сделаем это вместе.

Маяк снова вздрогнул, по стене пошла трещина, сквозь которую виднелось бушующее море. Дуговая лампа с металлическим скрежетом остановилась. Послышался глухой удар в дверь.

— Всегда найдется рыбка покрупнее, Аорнида, — медленно проговорила я, внезапно вспомнив, кто она такая. Прошлое начало выступать из тумана. — Как и все Аиды, ты ленива. Ты решила, что гибель Антона — худшее, что можно выловить из моей памяти, и не стала искать дальше. Ты не дала себе труда порыться в моем подсознании. Это старые, ужасные вещи, от которых мы в детстве просыпаемся, кошмары, которых наяву мы почти и не помним, страхи, которые мы загоняем в самый дальний уголок памяти, но они никуда не деваются и глумятся над нами издалека.

Дверь рухнула внутрь комнаты, маяк содрогнулся, и часть стены отвалилась. В комнату ворвался ледяной ветер, потолок провис на два фута, и от разорванного кабеля посыпались искры. Аорнида, оцепенев, смотрела на возникшую в дверях фигуру, тихонько бормочущую себе под нос какую-то бессмыслицу.

— Нет! — заскулила она. — Простите, я не хотела потревожить вас, я…

Волосы у сестры Ахерона побелели как снег, из пересохшего горла не мог вырваться ни единый звук. Я опустила взгляд и повернулась к двери, следя краем глаза за приближающейся к моей мучительнице огромной тенью. Женщина упала на колени и зарыдала, отчаянно и беззвучно. Я перешагнула сорванную с петель дверь и ринулась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Когда я выскочила наружу, скала опять задрожала и коническая крыша маяка ухнула вниз среди града кирпичей и обломков ржавого железа. Голос наконец вернулся к Аорниде, и она пронзительно закричала.

Я не останавливалась, не замедляла шага. Садясь в ялик, припасенный ею для отступления, я все еще слышала, как она молит о пощаде. Лодка поплыла прочь по маслянисто-черной воде. Крики затихли лишь тогда, когда маяк канул в бездну, унося с собой злобный дух Аорниды.

Помедлив мгновение, я снова принялась грести, гремя веслами в уключинах.

— Это было эффектно, — произнес спокойный голос у меня за спиной.

Я обернулась и увидела на носу Лондэна. Он был в точности такой, каким я его помнила. Высокий, красивый, со слегка поседевшими на висках волосами. Мои воспоминания, так долго блуждавшие в тумане, теперь сделали его более живым, чем он был на протяжении многих недель. Я бросила весла и, едва не перевернув лодчонку, кинулась к нему, чтобы обнять его, почувствовать его тепло. Захлебываясь слезами, я едва не задушила его в объятиях.

— Это ты? Это правда ты, а не очередная забава Аорниды?

— Да, это я, — сказал он, нежно целуя меня, — или, по крайней мере, твои воспоминания обо мне.

— Ты снова станешь настоящим! — заверила я его. — Обещаю тебе!

— Я много пропустил? — спросил он. — Не очень приятно, когда тебя забывает тот, кого ты любишь.

— Понимаешь, — начала я, когда мы поудобнее устроились на дне лодочки, — тут появилась такая новая программа СуперСлово™, и…

Мы долго лежали в объятиях друг друга, глядя на звезды, а маленькая лодочка покачивалась на волнах моей памяти, и море баюкало нас, пока мы плыли навстречу разгорающейся заре.

Глава 28 Лола уходит, и снова «Кэвершемские высоты»

Дафна Фаркитт написала свой первый роман в 1936 году и к 1988-му наштамповала уже три сотни других, похожих на первый как братья-близнецы. «Сквайр из Хай-Поттерньюс» был, вероятно, наиболее приличным, хотя самая лестная характеристика, какой он заслуживает, это «ужасен по-другому». Внимательные читатели жаловались, что раньше «Поттерньюс» заканчивался иначе, равно как и «Джен Эйр». И в этом их единственное сходство.

ЧЕТВЕРГ НОНЕТОТ
Беллетрицейские хроники

Наутро я проснулась с ощущением, что в голове у меня работает отбойный молоток. В иллюминатор струился солнечный свет. Я полежала в постели с открытыми глазами, улыбнулась, вспоминая недавний сон, и громко произнесла:

— Лондэн Парк-Лейн, Лондэн Парк-Лейн!

Затем медленно села и потянулась. Было почти десять утра. Я прошлепала в ванную и выпила три стакана воды, выдала ее обратно, почистила зубы, попила еще, посидела, опустив голову меж колен, а затем на цыпочках вернулась в спальню, чтобы разбудить бабушку. Она крепко спала в кресле с «Поминками по Финнегану» на коленях. Мне подумалось, что надо бы извиниться перед Арни и поблагодарить его за джентльменское поведение в щекотливой ситуации. Я поверить не могла, что вела себя так по-идиотски, но, честно говоря, рассчитывала свалить большую часть вины на Аорниду.

Через полтора часа я встала и спустилась в кухню, где за столом сидели Рэндольф и Лола. Они не разговаривали, и у дверей я заметила маленький Лолин чемоданчик.

— Четверг! — воскликнул Рэндольф, пододвигая мне стул. — Как ты себя чувствуешь?

— Мутит, — ответила я, когда Лола поставила передо мной кружку горячего кофе. Я с удовольствием вдохнула терпкий запах. — Мутит, но я счастлива: я снова обрела Лондэна! Спасибо за вчерашнюю заботу, и простите меня за мое непотребное поведение. Арни, наверное, решил, что хуже меня шлюхи во всем Кладезе нет.

— Нет, самая крутая — я, — невинно возразила Лола. — Твоя бабушка рассказала нам все про Аорниду и Лондэна. Мы же были не в курсе. Арни все понял и обещал попозже зайти проведать тебя.

Я посмотрела на чемоданчик и перевела взгляд на Лолу с Рэндольфом. Оба подчеркнуто игнорировали друг друга.

— Что происходит?

— Я уезжаю. Мне дали работу в «Девушки начинают первыми».

— Отличные новости, Лола, — обрадовалась я совершенно искренне. — А ты что скажешь, Рэндольф?

— Да, прекрасно. К ее услугам все тряпки и хахали, как она и хотела.

— Ты дуешься потому, что тебе не дали роли мужчины-наставника, о которой ты мечтал! — ответила Лола.

— Вовсе нет, — возразил Рэндольф. Под пленкой напускного равнодушия в нем кипела обида. — Мне предложили роль в готовящемся науч… серьезном романе. Это настоящая литература.

— Ну так удачи тебе, — ответила Лола. — Пошли мне открытку, если не с кем будет поболтать в глянцевом переплете.

— Ребята, — вмешалась я, — давайте жить дружно!

Лола посмотрела на Рэндольфа. Тот отвернулся. Она вздохнула, бросила на меня печальный взгляд и встала.

— Ладно, — сказала она, беря свой чемоданчик. — Мне пора. Примерка все утро, затем репетиции до шести. Работать, работать, работать. Не волнуйся, я буду позванивать.

Я встала, придержала руками голову, потому как болела она немилосердно, и обняла Лолу, которая с радостью ответила мне тем же.

— Спасибо за помощь, Четверг, — сказала она со слезами на глазах. — Без тебя мне бы ни за что не стать ВЗ.

Она подошла к двери, постояла минутку, взглянула на Рэндольфа, который упорно таращился в окно.

— До свиданья, Рэндольф.

— Пока, — ответил он, не оборачиваясь.

Лола оглянулась на меня, прикусила губу, подошла к нему и поцеловала его в затылок. Вернулась к двери, попрощалась со мной и ушла.

Я присела рядом с ним. По его щеке скатилась крупная слеза и упала на стол.

— Рэндольф!..

Я накрыла его ладонь своей.

— Все хорошо! — рявкнул он. — Просто пылинка в глаз попала!

— Ты говорил с ней о своих чувствах?

— Нет! — отрезал он. — И хватит указывать мне, что делать, а чего не делать!

Он вскочил и бросился в свою комнату, захлопнув за собой дверь.

— Приве-ет! — послышался бабушкин голос. — Ты в состоянии подняться наверх?

— Да.

— Тогда иди сюда и помоги мне спуститься.

Я подала ей руку и усадила за стол, притащив пару подушек из гостиной.

— Спасибо за помощь, ба. Прошлым вечером я вела себя как полнейшая дура.

— А для чего ж еще жить? — отозвалась она. — Забудь. Кстати, раздели и уложили тебя мы с Лолой, а не ребята.

— Думаю, мне было уже все равно.

— И тем не менее. Аорниде будет теперь очень трудно добраться до тебя на Той Стороне, дорогая моя. Насколько я разбираюсь во мнемоморфах, если сумел избавиться от мозгоеда, остальное уже просто. Но ты не скоро ее забудешь, уверяю тебя.

Мы проболтали около часа о мисс Хэвишем, Лондэне, детях, Антоне и всем остальном. Она рассказала мне о том, как устранили ее собственного мужа и как он потом возвратился. Я знала, что он вернулся, поскольку без него не было бы меня, но все равно бабушкины рассказы всегда интересны. Я чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы к полудню выйти в «Кэвершемские высоты» и посмотреть, как там Джек.


— А! — воскликнул Джек, завидев меня. — Как раз вовремя. Я тут подумал о переработке — хочешь посмотреть?

— Давай.

— Что-то случилось? Вид у тебя неважный.

— Перебрала прошлым вечером. Ничего, оклемаюсь. Что ты надумал?

— Садись. Хочу, чтобы ты кое-с кем поговорила.

Я забралась в «аллегро», и он протянул мне кофе. Мы стояли напротив большого дома из красного кирпича в северной части города. В книге мы вели за ним наблюдение целых два дня и в конечном счете засекли мэра, когда он выходил из дома вместе с криминальным авторитетом Энджелом де Фаблио. Поскольку мэра по непонятным причинам из рукописи изъяли, ждать пришлось бы долго.

— Это Натан Знудд, — представил Джек молодого человека, сидевшего на заднем сиденье. — Натан — сюжетный конструктор, недавно закончил обучение в Кладезе. Он с готовностью согласился нам помочь. У него есть кое-какие идеи, и я хотел бы, чтобы ты его послушала. Мистер Знудд, это мисс Нонетот.

— Привет, — пожала я его руку.

— Потусторонница Четверг Нонетот?

— Да.

— Обалдеть! Скажите, почему клей не прилипает к стенкам бутылочки?

— Не знаю. Так какие у вас идеи?

— Ну, — авторитетно заявил Натан, — я посмотрел, что тут у вас имеется, и составил план спасения, который требует вполне разумного бюджета и оптимальным образом задействует персонажей и оставшиеся ключевые события романа.

— А расследование убийства будет?

— Да, конечно. Думаю, и договорные бои мы можем сохранить. Я прикупил на распродаже несколько сюжетных поворотов и встроил их в фабулу. Кстати, по-моему, вместо одной сцены, где инспектор Бриггс временно отстраняет Джека от дела, можно сделать шесть.

— А поможет?

— Конечно. Обычный вариант с «гнилым копом», когда близкий вам полицейский берет взятки и сдает вас мафии. Еще я приобрел противную генератку — домоправительницу средних лет, надо бы ее к чему-нибудь приспособить. На самом деле у меня семнадцать противных домоправительниц средних лет, которых мы можем понатыкать в книге.

— Часом, не мисс Дэнверс? — уточнила я.

— У нас куцый бюджет, — сухо ответил Знудд, — не надо об этом забывать.

— Что еще?

— Я думаю, можно ввести несколько гангстерских любовниц или раскаявшуюся проститутку, которая станет вам помогать.

— Типа «девочку с душой»?

— Именно. В Кладезе они сейчас идут по десятку за пенни — как раз на полпенни добудем пяток.

— Так, дальше что?

— Вот вкусный момент. Кто-то пытается убить вас, подложив бомбу в машину. Специально для вас эту сценку купил. Садитесь в машину, уже готовы завести мотор и тут замечаете кусочек проволоки на полу. Тоже дешево и сердито. Мне кузен готов такие оптом сдавать, а еще он обещал подбросить сценку с пропавшим нацистским золотом и печальным невезучим детективом, который пьет виски у стойки и курит сигарету. Вы ведь как раз стандартный одинокий невезучий детектив с алкогольными проблемами?

Джек посмотрел на меня и улыбнулся.

— Нет, — сказал он. — Уже нет. У меня жена и четверо очаровательных детишек.

— На такой бюджет мы себе этого позволить не можем, — рассмеялся Знудд. — Юмористические побочные линии — дети или что еще — стоят кучу денег.

В окно постучали.

— Привет, Прометей, — сказал Джек. — Ты знаком с Четверг Нонетот? Она с Той Стороны.

Прометей, крепкий мужчина лет тридцати с оливкового цвета кожей и плотной шапкой черных кудрей, посмотрел на меня и протянул руку. У него были глубокие черные глаза и крупный греческий нос, такой прямой, что впору углы мерить.

— Потусторонница, значит? И как вам байроновское переложение моей истории?

— По-моему, великолепно.

— По-моему, тоже. А когда нам вернут барельефы Элджина?[58]

— Без понятия.

Титан Прометей, больше известный как даритель огня, украл огонь у богов и отдал его людям, по доброму или по злому умыслу — зависит от того, какую версию читать. В наказание Зевс приковал его к Кавказским горам, где его печень каждый день клевал орел, а за ночь она отрастала снова. Несмотря на все это, вид он имел вполне цветущий. Но каким ветром его занесло в «Кэвершемские высоты», я не представляла.

— Я слышал, у вас большие неприятности, — обратился он к Джеку. — Сюжет того гляди развалится на части.

— Похоже, мои попытки сохранить дело в тайне потерпели фиаско, — пробормотал Джек. — Мне не нужна паника. У большинства генератов золотое сердце, но, как только запахнет жареным, они побегут из «Высот», будто крысы с корабля. А наплыв безработных генератов в Кладезе поставит Книжную инспекцию на уши.

— А, — отозвался титан, — действительно непросто. Я думал, вдруг я чем пригожусь?

— В роли греческого наркодилера или как? — спросил Натан.

— Нет, — с некоторым раздражением ответил Прометей. — Как Прометей.

— Да? — рассмеялся Знудд. — И что ты собираешься сделать? Украсть огонь у семейки де Фаблио и отдать его Микки Финну?

Прометей уставился на него как на кретина, и, на мой взгляд, абсолютно справедливо.

— Нет. Положим, я жду экстрадиции на Кавказ по приказу Зевса или вроде того, а Джек отвечает за охрану свидетеля и пытается защитить меня от Зевсовых наемных убийц: что-то вроде «Клиента», только вместо мафии — боги.

— Если хотите сменить жанр, придется начинать с нуля, — пренебрежительно ответил Знудд, — а это потребует больше денег и опыта, чем у вас, ребята, есть.

— Ты что сказал? — угрожающе проговорил Прометей.

— Что слышал. Все думают, будто выстроить сюжет — раз плюнуть. — Он наставил на Прометея указующий перст. — Так вот, позвольте сказать вам, мистер самоуверенный греческий титан-огненосец, я не для того четыре года учился на сюжетного конструктора, чтобы какой-то бывший зэк объяснял мне, что я должен делать!

У Прометея заходили желваки на скулах.

— Хорошо, — прорычал он, закатывая рукава. — Один на один. Прямо сейчас, на тротуаре.

— Ребята, — сказал Джек примирительным тоном, — это нам ничего не даст. Знудд, мне кажется, вам стоит прислушаться к словам Прометея. Тут есть рациональное зерно.

— Зерно? — воскликнул Знудд, выбираясь из машины, но держась подальше от Прометея. — Я скажу вам, в чем тут зерно. Вы пришли просить у меня помощи, и я ее предоставил, а теперь мне приходится выслушивать дурацкие предложения от каких-то мифологических персонажей, которые так, мимо проходили! Я оказал вам любезность, Джек. Мое время стоит дорого. И позвольте мне совершенно бесплатно открыть вам простую истину: в этой книге сам Большая Шишка ногу сломит. И знаете почему? Да потому, что она с самого начала была полным дерьмом. А теперь прошу прощения, мне еще две побочные сюжетные линии конструировать для настоящих, платных клиентов!

И с этим словами он исчез.

— Ну и ладно, — сказал Прометей, забираясь на заднее сиденье, — такие кретины никому и даром не нужны.

— Мне нужна любая помощь, — вздохнул Джек. — Да и какое тебе дело до того, что с нами случится?

— Ну, — медленно проговорил титан, — мне тут нравится, да и с переадресацией потом одни мучения. Куда теперь?

— Обедать? — предложила я.

— Неплохая мысль, — одобрил Прометей. — Я обслуживаю столики в «Зорбе» на главной улице, так что смогу выбить нам скидку.

Глава 29 Мистер Брэдшоу и «Соломонов суд инкорпорейтед»

Сюжетный поворот «полицейский, отстраненный от дела упертым шефом» в криминальном жанре встречается весьма часто. Обычно он вводится непосредственно перед приемом «в последний момент», когда автор так закручивает сюжет, что читатель уже не верит в способность героя выпутаться из ситуации. За «последним моментом» обычно следует неожиданное спасение, но не всегда. Вы можете сделать финал печальным, но неожиданное спасение, как правило, лучше, а значит, «последний момент» должен быть не совсем последним.

ДЖЕРЕМИ ФНОРП
Плюсы и минусы перерывов в действии

На следующее утро я, как обычно, отправилась на работу. Голова моя утихомирилась, и я давно так хорошо себя не чувствовала. Рэндольф без Лолы был безутешен, весь вечер хандрил и рассказывал, что все в порядке, а когда я поверила, разозлился. Бабушка отсутствовала, и я впервые за много недель спала спокойно. Мне даже снился Лондэн, и никто меня не будил в самые лучшие моменты.

— Разделяю твою скорбь по мисс Хэвишем, — шепнула мне Беатриче, когда я прибыла в Норленд-парк.

— Спасибо.

— Вот судьба-злодейка! — воскликнул, поравнявшись со мной, Фальстаф. — Таких прекрасных женщин, как Хэвишем, больше нет.

— Спасибо.

— Мисс Нонетот! — окликнул меня Глашатай. — Можно вас на пару слов?

Я проследовала за ним в его кабинет, и он плотно прикрыл дверь.

— Во-первых, мне очень жаль мисс Хэвишем. Во-вторых, я перевел вас на менее тяжелую работу.

— Да со мной все в порядке, честное слово, — заверила его я.

— Я уверен в этом, но, поскольку вы совсем недавно сделались полноправным агентом и наставника у вас сейчас нет, нам кажется, что лучше на некоторое время избавить вас от оперативных заданий.

— «Нам»?

Он взял папку, и она запищала у него в руках. Хэвишем говорила мне, что на самом деле никто никогда не кладет бумаг в эту знаменитую папку, потому как слова передаются туда прямо из Главного текстораспределительного управления.

— Совет жанров лично заинтересовался вашим делом, — сказал он, заглянув в папку. — По-моему, они считают вас слишком ценной, чтобы позволить вам сгореть на работе: потусторонний человек в беллетриции — это что-то с чем-то, знаете ли. У вас такая свобода выбора — нам и не снилось. Не падайте духом!

— Значит, я не займу место Хэвишем?

— Боюсь, нет. Возможно, потом, когда все уляжется. Кто знает? В Книгомирье возможно все.

Он протянул мне лист бумаги.

— Отнесите Соломону на тридцатый этаж.

Я взяла листок, поблагодарила Глашатая и покинула его кабинет. Агенты молча провожали меня виноватыми взглядами. Меня наказали без вины, и все это знали. Я села за стол Хэвишем и просмотрела ее бумаги. В «Надеждах» ее заменила генератка, и хотя она будет похожа на мою наставницу как две капли воды, ей никогда не стать настоящей Хэвишем. Та, которую я знала, погибла в Пендин-Сэндс. Я вздохнула. Может, даже хорошо, что меня сместили. В конце концов, мне и правда еще многому следовало научиться. Поработаю на Совет жанров, может, и этот опыт пригодится.

— Мисс Нонетот?

Передо мной возник командор Брэдшоу.

— Приветствую вас, сэр.

Он улыбнулся и приподнял шлем.

— Не выпьете ли со мной чаю на веранде?

— С удовольствием.

Он улыбнулся, взял меня под руку, и мы перенеслись в «Большую охоту Брэдшоу». Я никогда не бывала в Восточной Африке, ни в нашем мире, ни в книжном. Она оказалась именно такой прекрасной, какой я воображала ее по множеству запомнившихся с детства картинок. Дом Брэдшоу представлял собой невысокое колониальное строение с выходящей на закат верандой. Земля вокруг заросла кустарником и колючками, вдалеке то и дело проносились стада антилоп и зебр, взбивая копытами красную пыль.

— Красиво, правда?

— Необыкновенно, — откликнулась я, пожирая взглядом открывающуюся картину.

— И не говорите, — усмехнулся он. — Люблю женщин, которые с первого взгляда понимают красоту.

Он заговорил чуть тише.

— Хэвишем была одной из лучших, — сказал он. — Слишком порывиста, на мой вкус, но славная женщина! Вы очень ей нравились.

— А она — мне.

— Я осмотрел обломки «блюберда», когда его вернули на склады Уэммика. Судя по всему, несчастный случай, девочка, не более того. Мистер Жаб был весьма немногословен, да и за несанкционированное посещение Той Стороны ему крепко влетело.

— Хэвишем не говорила с вами о Перкинсе?

— Только о том, что, по ее мнению, его убили.

— Правда?

— Кто знает? Беллетриция подозревает Дина, но мы ничего толком не выясним, пока не арестуем его. Вы знакомы с мемсахиб? Дорогая, это Четверг Нонетот, моя коллега по работе.

Я подняла глаза и подскочила на месте, поскольку мисс Брэдшоу оказалась… гориллой. Огромной, волосатой, в одном лишь переднике в цветочек.

— Добрый вечер, — произнесла я, немного ошарашенная ее видом. — Приятно познакомиться, миссис Брэдшоу.

— Добрый вечер, — вежливо ответила горилла. — Не желаете ли пирожных к чаю? Альфонс испек великолепный лимонный торт.

— Очень любезно с вашей стороны, — пробормотала я, когда миссис Брэдшоу уставилась на меня своими глубоко посаженными черными глазами.

— Отлично! — сказала она. — Через минуточку я присоединюсь к вам. Ноги, Траффорд.

— Что? Ой! — воскликнул Брэдшоу, убирая ноги со стула напротив. Когда миссис Брэдшоу ушла, он повернулся ко мне и очень серьезно прошептал: — Скажите, вы не заметили в мемсахиб чего-то особенного?

— Ну, — начала я, не желая ранить его чувства, — вроде бы ничего.

— Послушайте, — настаивал он, — это очень важно. Что в ней кажется вам необычным?

— Она в одном фартуке, — выдавила я.

— Так вас это беспокоит? — серьезно спросил он. — Когда к нам в гости приходят мужчины, я всегда прошу ее одеваться. Она милая девушка, правда? От нее любой мужчина умом тронется.

— Очень милая, — согласилась я.

Он поерзал в кресле и придвинулся поближе.

— А больше ничего? — спросил он, внимательно глядя на меня. — Совсем ничего? Я не обижусь.

— Не могу ничего поделать, но она… — медленно начала я.

— Да?

— …горилла.

— Хм, — сказал он, откидываясь в кресле. — Стало быть, наши маленькие хитрости не обманули вас?

— Боюсь, нет.

— Мелани! — позвал он. — Пожалуйста, выйди к нам.

Миссис Брэдшоу, топая ногами, вышла на веранду и села в одно из кресел, которое скрипнуло под ее весом.

— Она знает, Мелани.

— О! — миссис Брэдшоу прикрыла лицо веером. — Как вы догадались?

Появился слуга с подносом. Он поставил его на стол, поклонился и вышел.

— Из-за волос? — спросила она, изящно наливая чай левой ногой.

— Отчасти, — согласилась я.

— Я говорила тебе, пудра не поможет, — сварливо заметила миссис Брэдшоу своему супругу, — а бриться я не стану. Потом все так чешется. Один кусочек или два?

— Один, спасибо, — ответила я и спросила: — Разве это проблема?

— Здесь — нет, — сказала миссис Брэдшоу. — Я часто появляюсь в книгах моего мужа, но нигде не говорится, что я не человек.

— Мы женаты уже более пятидесяти лет, — добавил Брэдшоу. — Проблема в том, что мы получили приглашение на Букверовку на следующей неделе, а мемсахиб несколько неловко чувствует себя на публике.

— Да пошли они все, — возмутилась я. — Тот, кто не может смириться тем, что ваша любимая женщина — горилла, недостоин зваться вашим другом!

— Знаешь, Траффорд, — сказала миссис Брэдшоу, — мне кажется, что она права.

— Конечно! — улыбнулся он. — Люблю женщин, которые понимают, что перед ними горилла. Ура! Кому лимонного тортика?


Я поднялась на лифте на тридцатый этаж и вышла в вестибюль Совета жанров, сжимая в руках выданный мне приказ.

— Извините, — обратилась я к секретарше, которая набирала номер на комментофоне. — Мне велено явиться к мистеру Соломону.

— Седьмая дверь налево, — ответила она, не поднимая глаз.

Я влилась в толпу сновавших туда-сюда по коридору бюрократов. Они стискивали свои толстые папки так, словно от этого зависела их жизнь. Может, и правда зависела.

Нужная дверь нашлась быстро. Она открывалась в большую приемную, полную уставших людей, которые вертели в руках листочки с номерами и от нечего делать разглядывали потолок. В конце приемной виднелась другая дверь, рядом с которой сидел за столиком одинокий секретарь. Когда я протянула ему листок, он уставился на него, обнюхал и сказал:

— Откуда вы узнали, что я одинок?

— То есть?

— Вы только что дали мне такое определение.

— Я имела в виду, что вы за столом один сидите.

— А. Вы опоздали. Я подожду десять минут, чтобы вы с «его лордством» познакомились, потом впущу первых. Хорошо?

— Давайте.

Я открыла дверь и попала в другую длинную комнату, на сей раз с единственным столом в самом ее конце. За столом восседал пожилой усатый мужчина в длинном одеянии и диктовал стенографисту письмо. Стены комнаты украшали копии писем от благодарных клиентов — хозяин кабинета явно очень серьезно к себе относился.

— Спасибо за ваше письмо от седьмого числа сего месяца, — сказал он, когда я подошла ближе. — С сожалением сообщаю, что эта контора больше не занимается проблемами спама. Предлагаю вам обратиться непосредственно в отдел жалоб и предложений комментофонной службы. Сердечно ваш, Соломон. Вот так будет хорошо. Да?

— Четверг Нонетот, докладываю о прибытии.

— А! — Он встал и пожал мне руку. — Потусторонница! Это правда, что там двое или больше человек могут разговаривать одновременно?

— По Ту Сторону такое происходит сплошь и рядом.

— А кошки еще что-нибудь делают, кроме того, чтобы спать?

— Не особенно.

— Понятно. А что это такое, на ваш взгляд?

Он взял со стола маленький дорожный конус и театральным жестом протянул его мне.

— Это… это дорожный конус.

— Редкая вещь, да?

Я постаралась тщательно выбрать слова:

— Во многих частях мира По Ту Сторону они не известны вообще.

— Я коллекционирую потусторонние предметы, — с гордостью сказал он. — Вам надо посмотреть мою новую коллекцию чайных чашек.

Он сел и жестом пригласил меня занять кресло напротив.

— Меня очень опечалило известие о смерти мисс Хзвишем. Она была лучшим оперативником беллетриции за все время существования агентства. Когда панихида?

— В четверг.

— Надо будет послать цветы. Добро пожаловать в Соломонов суд. По большей части мы занимаемся вопросами арбитража, немного — лицензированием. Нам нужен человек, который следил бы за толпой снаружи. Иногда они слишком волнуются.

— Вы — царь Соломон?

Старик рассмеялся.

— Я? Шутите! Одному Соломону просто времени в сутках не хватит. Как только он изрек свое «разрубите младенца пополам», все, и его дядя в том числе, захотели, чтобы он судил всё — от приобретений корпоративных пакетов акций до споров на игровой площадке. Поэтому он сделал то, что сделал бы любой здравомыслящий бизнесмен: завел себе представителей. Откуда, думаете, он взял средства на храм, колесницы, флот и все прочее? Думаете, выручил от продажи земель Хираму Тирскому? Как же! На самом деле меня зовут Кеннет.

Я с некоторым сомнением посмотрела на него.

— Знаю, что вы подумали. «Кеннетов суд» звучит несколько глупо, именно потому мы получили лицензию на судопроизводство от его имени. Все чисто, будьте спокойны. Приходится, конечно, покупать плащ, отращивать бороду и проходить курс обучения, но дело идет как по маслу. Настоящий Соломон работает дома и в последнее время занимается в основном разгадкой смысла существования.

— А что, если лицо, получившее право его представлять, станет судить нечестно?

— Ну, тут все просто, — улыбнулся Кеннет. — Нарушителя сместят и бессрочно засадят в самые глубокие бездны ада на вечные муки к безжалостным демонам-садистам. Соломон насчет этого очень строг.

— Понятно.

— Хорошо. Давайте первых.

Я подошла к двери и вызвала номер тридцать два. Небольшой человечек с портфелем подошел вместе со мной к Кеннету. Когда он дошел до стола, у него задрожали колени, но он все же сумел взять себя в руки.

— Фамилия?

— Мистер Шорёк[59] из Главного текстораспределительного управления, ваша честь.

— Причина?

— Прошу изменить правила образования родительного падежа во множественном числе еще для некоторых слов.

— Опять?

— Это часть программы СуперСлово™, ваша честь.

— Хорошо, продолжайте.

— «Обе — обоих».

— Принято.

— «Чулки — чулков».

— Принято.

— А также для слов бактерии и микробы.

— То есть?

— Например, не «убивает всех бактерий» а «убивает все бактерии». То же для микробов.

— Принято.

— На данный момент это все, — сказал человечек и протянул Кеннету свои бумаги на подпись.

— Вот вам Соломоново решение©, — медленно проговорил Кеннет. — Эти слова отныне подчиняются общему правилу образования родительного падежа во множественном числе, согласно пункту семь «бэ» Кодекса случайного произношения, утвержденного Советом жанров.

Он поставил печать, и маленький человечек поспешил прочь.

— Следующий!

Я задумалась. Хотя мне и советовали не обращать внимания на трех ведьм, но их предсказание о «множественном числе» оправдалось! На самом деле и слепой пес пролаял, и еж прогладился, и миссис Прохожи вскричала «Пора! Пора! Пора!». Неужели в этом что-то есть? Неужели они и правда думают, что я стану Глашатаем? И что это за «три прочтенья»?

— Я занятой человек, — сердито посмотрел на меня Кеннет. — Мечтатели мне не нужны!

— Простите, — извинилась я, — я просто задумалась о том, что мне наговорили три ведьмы.

— Шарлатанки! — заявил представитель Соломона. — Хуже того — конкурентки. Если еще раз встретите, постарайтесь стащить список их клиентов, хорошо? А пока впустите следующего.

Я впустила просителей. Это оказались несколько персонажей «Грозового перевала», и все они с такой злобой смотрели друг на друга, что даже не узнали меня. Хитклиф был в темных очках и молчал. Его сопровождали личный агент и адвокат.

— Излагайте!

— Тяжба о рассказчике в «Грозовом перевале», — сказал адвокат, кладя на стол лист бумаги.

— Посмотрим, — проговорил Кеннет, изучая докладную записку.