Булавин (fb2)

- Булавин [СИ, ч. 1-2] (а.с. Булавин-1) 2.11 Мб, 631с. (скачать fb2) - Василий Иванович Сахаров

Настройки текста:



Булавин.

Сахаров Василий.


 Пролог.


Украина. Артемовск. Наши дни.

  Проснулся я сегодня как обычно, посмотрел в потолок родимой, отцовской хаты, и помянул недобрым словом еще один день. Затем, с усилием, встал с кровати, босыми ногами прошлепал по полу, подошел к окну и посмотрел наружу. Все то же самое. Поросший травой двор. Покосившийся забор из ветхого штакетника, пустая собачья будка и раскидистая яблоня с обломанными ветками.

   "Видать, опять соседу на бутылку самогона не хватало, и он в ночь урожай собирал", - подумал я, глядя на бедное дерево, и тяжко вздохнул. Э-хе-хе, старость не в радость. Был бы молодой, дал бы этому спившемуся алконавту Митьке в морду, а сейчас, уже и не смогу. Ни сил нет, ни здоровья, ни желания. Устал.

  Я прошелся по комнате, осмотрелся, переложил стопки книг, лежащих на продавленном диване и, как это всегда со мной случалось по утрам, подумал о том, что давно пора навести в хате порядок. Только для чего это делать и ради кого? Век прожит, и через пару дней мне стукнет восемьдесят лет. Юбилей. Круглая дата, достойная чтобы ее отметили. Но максимум, что случится, это звонок от сына, который живет сейчас в Киеве, да и то, вряд ли. Конечно, была еще дочь, но ее, мою умницу, красавицу и любимицу, я проклял как последнюю падлюку, жизни недостойную, и причины на то были.

  Теперь я один, доживаю отмерянный судьбиной срок, и все что мне остается, это вспоминать прошлое. Ради чего я жил и всегда ли правильно поступал? Ответа нет, хотя за плечами многое. Детство. Война. Оккупация. Освобождение. Голодное послевоенное время. Работа на соляных промыслах. Служба в армии. Комсомол. Учеба в МГУ на историческом факультете. Первые очерки в серьезные журналы. Первая любовь и перспективы. А потом все исчезло. Случайная встреча с Львом Николаевичем Гумилевым повернула мою судьбу на сто восемьдесят градусов, и я посмел по-новому взглянуть на исторические события прошлых веков. Зарывшись в архивы, я много работал и написал несколько зарубленных опытными редакторами статей. Кинулся доказывать свою правоту. Доброжелатели позвонили куда положено и, как итог, арест. После этого не жизнь, а дурной сон, тюрьма, допросы и 5-го марта 1950-го года Иван Михалыч Богданов был приговорен к десяти годам лишения свободы с отбыванием наказания в лагере особого назначения. Затем, шесть лет как в тумане, мытарства по зонам и единственное, что было светлого в эти годы, общение с самыми разными людьми, среди которых опять оказался Лев Гумилев.

  Многое мы с ним обсуждали, хотя взгляды наши во многом не совпадали и были мы как из разных миров. Я простой работяга с казацкими корнями и историк-недоучка, и он, дворянин, потомок хана Гумила, человек с именем, и сын великих поэтов. О многом спорили, и порой доходило до того, что неделями не разговаривали, однако в одном всегда сходились. Настоящая история подменена, и то, что мы пытаемся вытащить на поверхность, дабы приоткрыть людям частицу своего великого прошлого, правительству ненужно. При этом не важно, какому правительству. Цари из рода Романовых прятали историю и подменяли ее, дабы власть свою и право на престол укрепить. Коммунисты, действовали так же, ибо все, что было до них, должно считаться мракобесием и вековой тьмой. Правда, допускались редкие проблески в лице царя Петра Романова и Александра Невского, про которых сняты патриотические фильмы. И дело здесь не только в России, ибо это касается всего человечества, и те же самые демократы, либералы или фашисты, не были заинтересованы в том, чтобы народ знал свое истинное прошлое. Знание для избранных, а все остальные должны делать то, что им говорят, и кушать овес. Как говорил доктор Геббельс: "Отбери у народа его историю, и ты подчинишь его", и в чем-чем, а в этом он был прав.

  Года летели, умер великий вождь и учитель товарищ Сталин. На вершину пирамиды взобрался Хрущев, и настала пора амнистий. Освободили меня в марте 56-го, реабилитировали как жертву репрессий, но, тем не менее, доучиться не дали, а направили в родной город Артемовск, некогда Бахмут. По возвращении из "мест не столь отдаленных", я пристроился при школе, работал учителем, преподавал литературу и историю, а помимо этого, как консультант, участвовал в археологических раскопках. Поначалу-то, хотел нормальную работу найти и забыть все, чем горел и дышал. Однако здоровье было дрянь, зона меня надорвала, жить мог, а вот полноценно работать, в той же самой шахте, например, или на заводе, уже нет. Все порывался что-то изменить, но женился, родились дети, и я успокоился.

  Так, тихо и мирно, я дотянул до пенсии, потом грянула перестройка, и я оказался в незалежной Украине. Помнится, на волне демократических свобод некоторые мои труды хотели напечатать, ведь как ни посмотри, но я жертва политических репрессий. Но, Сталина я ругать не собирался. Время было такое, что болтливых, вроде меня, как разжигателей сепаратизма, заодно с "врагами народа" сажали. Кроме того, зла на коммунистов я не держал, а даже, наоборот, в семидесятые годы был принят в ряды КПСС, и подобно некоторым ублюдкам-перевертышам, партбилет прилюдно не сжигал. Пусть себе лежит спокойно, как память о не самых плохих годах моей жизни.

  В общем, остался я при своих взглядах. Со временем схоронил жену, сын уехал в столицу, и мелким клерком в банке заседает, а дочь..., про нее и вспоминать не хочу, одно слово - тварь. И теперь, все что мне остается, кряхтя и постанывая, оставшись один на один с одиночеством и старостью, дожить свои годы, и радоваться тому, что, не взирая ни на что, я все еще могу сам передвигаться, и сохраняю ясный рассудок.

  Мысли в голове скользили неспешно и равномерно, а тело делало то, что ему и положено делать. Я почистил зубы, сбрил щетину и приготовил нехитрый завтрак.

  Все шло своим чередом, и когда я собрался выйти во двор, то неожиданно зазвонил мой мобильный телефон, самая простенькая модель с большими кнопками. Сердце радостно захолонуло. Пашка. Сын. Помнит про отца. Позвонил. Ай, молодец.

  - Слушаю.

  Прижав трубку к уху, и ожидая, что услышу родного человека, я ответил на вызов. Однако голос был женский и совершенно мне незнакомый.

  - Иван Михайлович Богданов? - спросили меня.

  - Да, это я.

  - Ой, как хорошо, что вы еще живы, - заторопилась женщина.

  - А уж как я рад этому, вы себе представить не можете, - сказал я.

  - Извините, - голос сделал паузу, кого-то окликнул и спросил: - Вы слышите меня?

  - Слышу.

  - Меня зовут Алла Сергеевна Кузнецова, я эксперт по оценке предметов исторического наследия из Киева. У нас возникла нештатная ситуация. При раскопках в ваших краях обнаружена некая вещь, а вас рекомендовали как хорошего знатока древностей.

  - Было дело, я осматривал некоторые предметы. Но это было очень давно, еще при советской власти. Столько лет прошло...

  - Ничего. Это даже хорошо, что у вас старая закалка и навыки. Мы с помощником сейчас в Артемовске и, если вы не против, то я сейчас подъеду.

  - Хорошо, жду вас.

  Связь прервалась, и я подумал о том, что так и не сказал Кузнецовой свой адрес. Хотел перезвонить, а денег на счету нет. Заволновался, но зря. Спустя пятнадцать минут после разговора, к моему двору на окраинной улочке Артемовска подъехала шикарная черная иномарка, из которой вышли двое. Первый, крепкий широкоплечий парень, с небольшим кожаным чемоданчиком в руках, не смотря на теплую осень, одетый в серый свободный костюм. Второй гость, наверное, та самая Кузнецова, миловидная русоволосая женщина лет сорока, чуть полноватая, но в движениях легкая, порывистая и резкая.

  - Здравствуйте уважаемый Иван Михайлович, - открыв хлипкую калитку, женщина вошла во двор, и следом за ней последовал парень.

  - Здравствуйте, - ответил я и уточнил: - Алла Сергеевна, насколько я понимаю?

  - Да-да, я Кузнецова, - она остановилась и спросила: - Где бы мы могли переговорить?

  - Пойдемте в беседку.

  Через минуту мы сидели в увитой виноградом беседке на заднем дворе. Сели за стол. Гости расположились с одной стороны, а я с другой. Парень поставил на столешницу чемоданчик, раскрыл его и положил передо мной большой белый платок, в который было что-то завернуто. Прикасаться к нему я не стал, а только посмотрел и спросил:

  - Что вы принесли?

  Кузнецова развернула ткань, подвинула ее ко мне и сказала:

  - Вот это мы и хотели бы узнать.

  Достав из нагрудного кармана рубахи очки, я надел их и посмотрел на находку. Темный металлический диск, выглядит как новенький, диаметр сантиметров десять, украшен лиственным узором по краю и фигуркой волчьей головы по центру. Над головой волка вареное колечко, видимо, диск носили на шее. Работа тонкая и очень кропотливая, большой мастер работал. Судя по всему, металл это черное железо, которое практически не ржавеет, а значит работа древних тюрок, как их называл Гумилев, тюркотов. Если это так, а скорее всего, я не ошибаюсь, данный диск стоит миллионы долларов и лет ему очень много.

  Я перевернул диск и с другой стороны обнаружил то, что увидеть, никак не ожидал. Тот же самый узор по краю, но по центру не волк, а руна, которая у скандинавов называлась Одал, и обозначала родство людей по принципу крови.

  Раньше, хотя бы лет десять назад, держа в руках подобную вещь, которая еще раз доказывала родство древних тюрок, голубоглазых блондинов с отрогов Алтая, с северянами и славянами, я прыгал бы от счастья, а сейчас, перегорел и, спокойно положив талисман обратно на платок, спросил Кузнецову:

  - Итак, что вы хотите знать?

  - Сколько лет этому предмету, хотя бы приблизительно, каково его назначение и кто его создал.

  - А где вы его нашли?

  - В Часов Яре, на раскопках. Там же, в краеведческом музее узнали о вас, и вот мы здесь.

  - Ну, что же, кое-что, про этот предмет рассказать можно. Во-первых, это талисман, сделанный для степного шамана и этому предмету не меньше пятнадцати веков. Назначение его мне неизвестно, истинные тюрки в основном симпатической магией баловались и оборотничеством, а тут нечто иное. Вот, в общем-то, и все.

  - Мало, но уже кое-что. Про руну можете что-то сказать?

  - Одна из самых распространенных рун, которая у славян называлась Род, а у скандинавов Одал. Кроме того, она использовалась тюрками и до сих пор в чести у народов, сохранивших степную традицию, например у башкир, киргизов и племен Севера. Руна обозначает семью, близких людей и родную кровь. Используется мистиками и гадателями. Во время Великой Отечественной Войны была эмблемой главного управления СС по вопросам расы, а также использовалась дивизиями "Принц Евгений" и "Нидерланды".

  - Интересно. Что-то еще?

  - Пожалуй, что нет. Отвезите этот талисман в Москву и обратитесь к ученикам Льва Николаевича Гумилева. Наверняка, профессионалы расскажут больше, чем провинциальный любитель.

  Говоря это, я еще раз взял талисман в руки, провел по его краю, и неожиданная боль пронзила мои пальцы. Посмотрев на них, я увидел, что они в крови. Как порезался, и сам не заметил.

  Кузнецова схватила платок, перегнулась через стол и попыталась остановить кровь, но почему-то, у нее ничего не выходило. Моя кровь лилась на стол потоком, как будто были повреждены основные артерии, а не пальцы. Красная жидкость забрызгала талисман и я, теряя сознание, услышал в своей голове некий обезличенный голос:

  - Чую родную кровь. Скажи, что ты хочешь, потомок?

  Как бы отреагировал на это самый обычный человек? Наверное, решил, что у него бред и галлюцинация. Но кое-что в своей жизни я видел, и слишком много знал о наших предках, которых принято считать дикарями. Поэтому, понимая, что ничего уже поправить не могу, моя кровь разбудила некую сущность, спящую в металле, я выдохнул:

  - Хочу, все изменить.

  - Попробуй, потомок.

  Голос произнес эти слова и последнее, что я запомнил, это испуганное лицо Кузнецовой, которая что-то кричала, и силуэт парня, вскочившего на ноги. Затем, провал в темноту и полет в полной черноте. Меня выворачивает наизнанку, я кричу от боли и теряю сознание.

Войско Донское. Река Бахмут. 01.06.1707.

  - Никишка тонет!

  Когда я пришел в себя, то понял, что нахожусь в реке, тону и в рот попадает вода. Рядом кто-то орет истошным голосом, берег от меня всего в двадцати метрах, но по какой-то причине, ноги не слушаются меня.

  Хлоп. Хлоп. Хлоп. Ладони рук бьют по воде, я стараюсь удержаться на поверхности, а не получается. Что странно, руки у меня не те, что прежде, не старые, морщинистые, артритом побитые, а молодые, ребячьи, точно такие, какими они у меня были в далеком детстве. От такой странности, я даже растерялся, оставил свои попытки спастись, и сразу же пошел на дно. Бульк! Голова оказывается под водой, и в мутной непроглядной серости, не видно совсем ничего. Рывок вниз, своими новыми руками я провожу по ногам и понимаю, что они запутались в рыбацких сетях. Постарался распутаться, и у меня это получилось.

  Ноги освободились. Ладони загребают воду, тело поднимается наверх, и я оказываюсь на поверхности. Рот судорожно ловит воздух, и я осматриваюсь. Небыстрая река. Пологий берег, который зарос кустарником, и на нем, группа мальчишек лет по двенадцать-четырнадцать. Вихрастые головы мелькают в кустах, перекликаются и, увидев меня, один из них бросается в реку.

  Паренек делает размашистые гребки, подплывают ко мне, и спрашивает:

  - Ты как, Никиша?

  - Живой.

  Я отвечаю, и осознаю, что мне известно имя мальчишки, его зовут Ванька, а так же, понимаю то, что меня, в самом деле, зовут Никиша, если точнее, то Никифор, а фамилия моя Булавин. Ого! Вот это да. Ведь, только что в своей хате был, в беседке с Кузнецовой разговаривал и талисман древних степных шаманов в руках вертел, а тут, на тебе. Нахожусь на реке, у меня ничего не болит, и выгляжу я не стариком-развалиной, а худощавым черноволосым мальчишкой. В голове шумит, но, наверное, это оттого, что под водой слишком долго пробыл.

  - Поплыли к берегу, - говорит Ванька.

  - Давай, - соглашаюсь я, и мы устремляемся к остальным мальчишкам, которые смотрят на нас.

  Вдох! Выдох! Руки под углом входят в речную гладь, в теле чувствуется крепость, мышцы ноют приятной тяжестью, и так хорошо я себя не чувствовал уже очень давно.

  Хух! Ноги касаются илистого дна и, совершенно голые, пошатываясь, мы с Ванькой выбираемся на берег. Человек пять загорелых пареньков окружают меня и засыпают вопросами:

  - Никиш, что там было?

  - Водяной, да?

  - А какой он, зеленый?

  - Да, ну, какой водяной, - отвечаю я, и направляюсь к небольшому костерку, который горел в кустарнике. - Решил окунуться, и ноги в старой сети запутались. Еле отцепился.

  От меня отстают. Я подхожу к костру, который обложен несколькими булыжниками, нахожу свою одежду, знаю, что она именно моя, и натягиваю на себя выцветшие темно-серые шаровары. Надо было побыть в одиночестве и переосмыслить то, что со мной произошло.

  Присев на бревно возле костра, я смотрю на огонь, и сам себе задаю вопросы. Что случилось? Где я? Как такое возможно, и почему я ощущаю себя не только Богдановым И.М., но и Никифором Булавиным? Помню талисман и наш короткий диалог, а затем провал памяти, и река.

  Спокойно. Без паники. Непосредственная опасность мне не грозит, рядом никого, а значит можно спокойно и без криков: "Помогите!", разложить ситуацию на составные части и проанализировать все, что со мной произошло.

  Итак, никому ненужный и всеми забытый пенсионер и инвалид Иван Михайлович Богданов оказался в теле молодого парнишки. Колдовство? Магия? Сила предков? Неизвестно. Поэтому, отставляю этот вопрос в сторону и воспринимаю происходящее как данность. Размышляю далее. У меня имеется новое тело, которое послушно мне как родное. Желания, мысли, чувства, и воспоминания мальчишки стали моими, точно так же, как все, что знал Богданов, знает он. Мы как будто сплавились в одну массу. Нет явного разделения на "он" и "я", мозг един. Хорошо это или плохо? Пока непонятно. Однако паники нет, то, что осталось во мне от Никифора чувствует себя естественно, и только суть Богданова беспокоится. Надо же, уже отделяю себя от этого человека. Забавно. Немного страшно, но в то же самое время и интересно.

  Мелькает мысль. Как вернуться обратно? И тут же, следом, другая. Зачем возвращаться, а главное куда? В тело больного и никому ненужного старика, которому жить осталось год-другой? Нет уж, сложившаяся ситуация меня полностью устраивает, тем более, что я очень быстро осознаю себя совершенно новой личностью, которая при возвращении, наверняка, будет потеряна. Судьба или некая сила, дала мне шанс прожить новую жизнь, и был бы я полным дураком, если бы пренебрег таким подарком.

  Кто я, тот новый человек, получившийся из двух? Никифор Булавин, тринадцать лет, живу в казачьем городке Бахмут, сын атамана Кондратия Булавина. Что характерно, сейчас на дворе лето 1707-го года. Вот это да! Получается, что переброс старого сознания произошел не только в тело, но и в другое время, на триста с лишним лет назад. С одной стороны это серьезно, а с другой, на общем-то фоне, вполне допустимая шутка судьбы. Не надо на этом зацикливаться.

  Решено, на данную тему постараюсь больше не думать, а сосредоточусь на настоящем.

  Что я имею от личности Богданова? Много. Во-первых, знание российской истории, и пусть, старик специализировался на древностях, но как школьный учитель он преподавал весь курс предмета, от каменного века до современности, так что про восемнадцатый век знал немало. Кроме того, у него имелся огромный жизненный опыт, который можно использовать. Это служба в рядах Советской Армии, простым пехотинцем, но все же. Школа, работа, семья. А самое главное, как ни странно, это память об отсидке на спецзоне, где он получил такой багаж знаний, какого ни в одном университете не получишь, так как в заключении Богданов общался с самыми разными слоями лагерного контингента. Тут тебе и власовцы-красновцы с эсэсовцами. И советские командиры с интернационалистами-коминтерновцами. И сектанты со священниками. И раскольники с националистами. И партработники высшего звена с ворами в законе. И сионисты с антисемитами. А кроме них ученые, музыканты, интеллигенция, шпионы и вредители, как мнимые, так и настоящие, и прочие люди, среди которых были как хорошие, так и плохие, как глупцы, так и мудрецы.

  Теперь, что касательно Никифора. Кажется, что может знать и уметь паренек тринадцати лет? Не очень много. Но это только на первый взгляд. К своим годам этот мальчишка, настоящий человек своего времени и казак, уже был превосходным наездником, хорошим стрелком и неплохо владел саблей. И это все, помимо знаний об окружающем мире, которые я, от него получил.

  Да уж, как ни посмотри, а задел на будущее неплохой. Конечно, я не перенесся в тело короля, императора или принца крови, но и то, что есть, иначе, как чудо, не назовешь. Сплав двух сознаний. Порывистость мальчишки и осторожность старика. Пытливый ум и опыт. Решительность и знания. Доволен ли я, сложившейся ситуацией? Остался бы чистым Никифором или Богдановым, то, скорее всего, она мне не понравилась. Но я, сплав из двух людей, так что меня все устраивает.

  Мысли немного улеглись, я подкинул в костер сучковатую палку и прислушался. Где-то на реке шумят мальчишки, которые шарятся вдоль берега в поисках раков. Рядом по-прежнему никого и, пользуясь моментом, я возвращаюсь к своим думам.

  Как жить дальше и что меня ожидает в будущем? По-хорошему, плыви по течению и радуйся. Молод, свободен и имеешь за плечами некоторый жизненный опыт, который ни за какие деньги не купишь. Однако не в самое лучшее время я попал на Дон.

  Царь Петр Романов воюет со шведами и реформирует страну. Действует жестко и, можно сказать, жестоко, русских мужичков, за красивые понты перед западом, тысячами в землицу укладывает, и там, где можно было ситуацию решить дипломатическим путем и перемены в жизнь страны ввести без насилия, он ломает людей, а недовольных загоняет под ярмо. Дворяне, ладно, их не так уж и много на Руси, и им есть что терять, а мужик, у которого последнее отбирают, таким положением дел недоволен. И дабы выжить, он делает, что может, и идет на крайние меры. Режет бояр, уходит в леса и бежит в те края, где, как ему кажется, можно быть вольным человеком, а не бессловесной скотиной, то есть, на Дон.

  Понятно, что царь на эти безобразия был просто обязан реагировать. А реакция его была простой. Всех поймать. Зачинщиков пытать и вешать. Остальным рвать ноздри, каждого заклеймить как животное и вернуть хозяину. Кто не в состоянии перенести дальнюю дорогу на Русь, а это дети, старики и инвалиды, тех на месте прикончить. Вот тебе и реформатор, который по сути своей, хуже ворога чужеземного. Того хоть в лицо различаешь и понимаешь, что его надо убить, а этот говорит, что о благе государства заботится, и в бой против тебя не только наемника кинет, но и своих русских солдатиков, муштрой забитых, пошлет. Что тут скажешь, со своей стороны Петр Романов прав, ибо он самодержец Всероссийский, для которого все люди, живущие под его властью, просто рабы.

  Сейчас 1707-й год. И что дальше? А дальше будет большая кровь. Вскоре на Дон пожалует князь Юрий Владимирович Долгорукий с карательным отрядом и станет вылавливать беглых людишек. Ладно бы он вел розыск, как это делали до него стольники Пушкин и Кологривов, да тамбовский дворянин Бехтеев. Прикрыли бы ему глаза звонкой денежкой, да отребье всякое выдали. Но не таков князь Юрий. Он спесив, заносчив, и желает выслужиться. Он кинется на людей как зверь, и разницы между казаком или вчерашним холопом, видеть не будет. Много зла он натворит, и как возздаяние за беспредел, князь будет убит, а казаки и беглые, что характерно, под кумачовыми, то есть красными знаменами, поднимут восстание.

  Царский отряд рассеют, и жертв среди солдат, да драгун, почти и не будет. У казаков к рядовым служакам претензий не было, выпороли, оружие отобрали и отпустили. Восстание возглавит отец Никифора, бахмутский атаман Кондратий Булавин. Будет взят Черкасск, и бунтари казнят нескольких изменников из казацкой верхушки. Затем, войско разделится и начнет наступление на Изюм, Царицын, Тор и Азов. Почти везде казаки и крестьяне будут отбиты, им не хватило мобильности и решительности, и из крупных городов, только Царицын будет взят.

  Петр Романов подавление восстания возьмет под особый контроль и смерти Юрия Долгорукого не простит. Новые карательные отряды выступят на Дон. Драгуны, пехота, пушки, калмыки хана Аюки и татары. И может быть, казаки смогли бы отбиться, силы для этого были и предпосылки имелись, но в спину им ударили предатели.

  Богатые казаки из "низовых" испугались репрессий, окружили дом Булавина в Черкасске, и в результате боя, лидер восстания был убит. С ним же вместе, погибла дочь, которая сражалась как воин, и пять казаков охраны.

  После смерти вождя среди восставших начались разброд и шатание. Единой власти не стало, и каждый потянул одеяло на себя. Одни сражались и гибли. Другие бежали на Кубань, нашли приют среди черкесов, приняли власть турецкого султана и лишились родины. А что касается мирных жителей, оставшихся в станицах и городках, то только по официальным документам, таких погибло сорок тысяч человек, преимущественно женщины и дети, среди которых было много тех, чьи мужья и отцы в это время воевали против шведов в армии царя. В жертвы не были включены беглые, которых вернули боярам. И если подсчитать общее количество павших, то только за один неполный год Россия потеряла под сто тысяч убитых и, примерно столько же людей покинуло родину.

  И в конце про меня, точнее сказать, про парня, в теле которого я оказался. По одной версии его убьют в бою. По другой, запытают в застенках царские палачи. Оно мне надо, такой конец? Нет, не надо. Значит, придется суетиться и думать о том, как сделать так, чтобы и в живых остаться и близким людям хорошо сделать. Надо же, родня Никифора Булавина мне уже близкие люди. Сплав сознаний в действии, а иначе это никак не объяснить.

  Интересно, получится изменить историю? Ясно ведь, что одному человеку потянуть такое дело практически невозможно. Хотелось бы, чтобы среди тех, кто близок тебе по крови было как можно меньше жертв. Возможно ли такое? Пока не попробуешь, не узнаешь. Впрочем, время пока есть, надо присмотреться к людям, определиться в своем отношении к тем или иным событиям, а только потом и думать, что можно сделать.

  - Ну, что, отогрелся?

  Прерывая мои размышления, к костру подошел Ванька Черкес. Тот самый паренек, который в воду бросился и хотел мне помочь.

  - Отогрелся, - ответил я и спросил: - Как раки, всех переловили?

  - Разве их всех переловишь? Взяли сколько надо, да и все.

  Подняв глаза к небу, я посмотрел на солнышко, которое клонилось к закату, и сказал:

  - Дело к вечеру. Пора к дому.

  - Так я чего и подошел. Пошли.

  - Айда.

  Вскочив на ноги, я собрал свои вещи, простенькую латаную рубаху и пояс, накинул все это на плечо, мы дождались остальных добытчиков и направились к Бахмутскому городку. Шли недолго, по редкому леску, поднялись на пологий склон и вскоре оказались на месте.

  Город Бахмут был самым обычным сторожевым постом на границе Войска Донского человек на пятьсот жителей. Частокол, пара деревянных башен, ворота и широкая улица от них. Ноги сами несли меня к дому атамана, веселые и довольные удачным походом на реку мальчишки рассыпались, а я, оставшись один, вышел на майдан, и вскоре оказался на справном дворе, который был обнесен плетнем.

  Все совпадает с воспоминаниями Никифора, покинувшего двор рано утром, пока его не застукала сестра или мачеха Ульяна, вторая жена батьки. Кругом чистота и пара работников, из тех, кто от бояр сбежал, заняты своими делами. Посреди двора стоит большая просторная изба, в воздухе витает вкусный запах жареной рыбы, и в животе заурчало так, что это было даже слышно.

  Пока меня не обнаружили, я обогнул дом, вышел к летней кухне, где стояла печка, и полностью положился на реакции Никифора.

  Шаг, другой, третий. Осторожно заглядываю на кухню. Никого, и это хорошо. Заскочил внутрь и выхватил из духовки, где стоял противень, большого пропеченного судака. Рядом лежало несколько чистых тряпиц, завернул рыбу в одну из них, и было, собрался покинуть кухню, когда меня резко схватили за правое ухо, и язвительный женский голосок, который я определил, как голос сестры Галины, поинтересовался:

  - И куда это ты собрался?

  - Отпусти.

  Вырвавшись, я отскочил в сторону, улыбнулся и впервые в своей новой ипостаси, увидел сестру. Симпатичная брюнетка с двумя косами за плечами, чем-то похожа на меня, или я на нее. Сразу заметно, что мы родня. Я улыбаюсь, Никифор всегда так делал, когда его ловили, а Галина, напротив, хмурит брови и, уперев руки в бока, изображает из себя саму строгость. Однако заметно, что и она хочет улыбнуться. По сердцу прокатывается добрая теплая волна, реакция младшего Булавина, а значит, теперь и моя.

  - Так куда ты собрался? - повторяет свой вопрос сестрица.

  - Проголодался. Думал, перехватить чего до ужина.

  - Где весь день шлялся?

  - На реке, раков ловил.

  - А улов тогда где?

  - Где-где, в реке плавает.

  Делаю попытку проскользнуть к выходу, но Галина девка быстрая и ловкая, одно движение ногой по полу и, чуть не попавшись на подножку, я отскакиваю назад.

  - Ладно, - сестра направляется к печи. - Ложи рыбину на место, и иди в чистое переодевайся.

  - Чего так?

  - Гости у нас. Друзья батькины, есаулы верховские приехали, Филат Никифоров и Григорий Банников. Сейчас они в приказной избе, а вечером у нас будут.

  - Наверное, и Андрей Мечетин с ними? - вспоминая молодого казака из ближних к Банникову людей, который с сестрой при прошлой встрече перемигивался, спрашиваю я.

  - А тебе-то что?

  - Да, так, интересуюсь.

  - Быстро переодеваться.

  В голосе старшей сестры прозвучали приказные нотки, и Никифор знал, что в такие моменты, надо делать, что говорят, и не бузить.

  Я вернул судака на противень, а сам направился в дом. Прихожая, светлица и три комнаты. Вот и все жилье атамана. На стенах ковры, турецкие да персидские, столы, сундуки, лавки, большая печь, в холода согревавшая домочадцев, и покрытые слюдой окна. Вроде небогато, но функционально. Места всем хватает и хорошо, тем более что у атамана это было не единственное пристанище, и помимо этого дома, имелся каменный в Черкасске, да в станице Трехизбянной деревянная изба. Для человека, со своими солеварнями, лесопилками и рыбными ловлями немного, но надо учитывать, что не вся прибыль шла Булавину в карман, и деньги он тратил не только на свои нужды, но и на казаков, готовых в любой момент поддержать его в любом деле.

  Из светлицы, отодвинув занавеску, я прошел в свою полутемную комнатку. Из сундука, стоявшего рядом с лавкой, на которой спал, достал чистую рубаху, шаровары и сапоги. Быстро переоделся, грязную одежду скинул в угол, и вышел во двор. Только я там появился, как на двор зашли три весело переговаривающихся казака, при саблях, но без огнестрелов.

  Двое, это верховские есаулы Банников и Никифоров, загорелые мужчины лет под тридцать, с курчавыми головами. Третий, сам хозяин подворья, отец моего реципиента, Кондратий Булавин. Средних лет, красивый чернобровый и вихрастый человек. Он одет в бархатный кафтан на распашку, на ногах новые кожаные сапоги, за кушаком сабля, а в левом ухе большая золоченая серьга. Идет по земле мягко, вроде бы как все, а в то же самое время, будто крадется. По ухваткам воин, всегда готовый к битве, и в то же самое время, франт, который любит показать себя. Примерно так его современники и описывали. Теперь посмотрим, каков атаман в жизни.

  - Как день прошел, Никиша? - проходя мимо меня, спрашивает батя.

  - Хорошо.

  - Ну, и ладно. Поторопи Ульяну и Галину с ужином, а то мы голодные как волки. Да, браты? - атаман поворачивается к есаулам.

  - Да-а! - поддерживают они своего старшего товарища и чему-то смеются, видимо, какой-то, одной им известной шутке.

  Атаман скрывается в доме, есаулы следом. На ходу они о чем-то переговариваются, а я грею уши, и стараюсь понять, о чем речь. Разговор обычный, торговля, оружие, сходить в налет на крымчаков и сколько стоит печать азовского воеводы на некий документ. Всего несколько случайных слов, а информации к размышлению на полчаса.

Речь Посполитая. Люблин. 06.06.1707.

  На площади солдатской слободки в Преображенском, в самом центре стоял помост с черной плахой. Царь и его генералы на лошадях находились рядом. Строй солдат с мушкетами наперевес, под мерный бой барабанов выстраивался в ровный четырехугольник.

  С узкой улочки, примыкающей к площади, послышались резкие звуки. Щелчки бичей и пьяные выкрики.

  К помосту выехали запряженные шестью парами горбатых свиней сани, на которых стоял некогда роскошный гроб. Идущие рядом солдаты стегали животных плетьми, а ряженые скоморохи направляли их. За этой процессией толпами шел любопытный московский народ. Кто-то причитал, иные плакали, а подавляющее большинство угрюмо молчало.

  Царь подъехал к саням, и его рот исказила нервная зловещая гримаса. Солдаты вскрыли гроб, и Петр Романов увидел полуистлевшее тело своего ненавистного врага Ивана Михайловича Милославского. После смерти этого знатного человека минуло много лет, а ненависть к нему так и не оставила сердце Петра. Самодержец Всероссийский молчал и не двигался. Тревожная тишина накрыла площадь, смолкли барабаны и любопытствующие люди, пришедшие посмотреть на потеху, не издавали не единого звука. Наконец, царь сглотнул и плюнул на труп. Затем, он взмахнул рукой, и солдаты потянули гроб под помост.

  Всю церемонию предстоящей экзекуции, царь разработал лично, и после того как гроб с телом умершего двенадцать лет назад боярина затянули под помост, на него стали вытаскивать тех, ради кого он и был построен. Заговорщиков, которые хотели скинуть царя с его престола.

  Первыми вытянули Цыклера и Соковнина, а за ними следом Федора Пушкина и двух стрелецких пятидесятников. Тела всех пятерых были изломаны пытками, покрыты кровавыми коростами, а взгляд не выражал ничего - тоскливый взор готовых принять свою участь людей. Петр был разносторонним человеком, толк в пытках знал, самолично принимал участие в этом дознании и не погнушался поработать за палача.

  Снова взмах царской руки, и настает черед следующего акта драмы.

  Князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, как всегда в пьянейшем виде, запинаясь и срыгивая, прочел приговор, и на эшафот потянули первую жертву - стольника Пушкина. Его участь была самой легкой. Палач быстро обезглавил его и скинул отрубленную голову в большую корзину подле плахи. Следом вытащили Цыклера, он, как и Соковнин, был приговорен к четвертованию.

  Толпа москвичей ахнула. Цыклера прижали к плахе и опытный палач, двумя ударами топора отсек бывшему полковнику обе руки. Казненный задергался, на него навалились подпалачики, а сам мастер отрубил ему ноги. Кровь, хлеставшая из тела Цыклера, стекала на помост и сквозь щели, ручейками струилась на тело Милославского. Помощники палача подобрали отрубленные конечности и скинули их в корзину поверх головы Пушкина. Следом, такая же участь постигла и Соковнина.

  Петр Первый, царь и самодержец российский, проснулся. Опять этот раз за разом повторяющийся сон. Были и более страшные дела в его жизни, но почему-то, снится именно казнь в Преображенском. Проклятый Иван Милославский и с того света заставляет себя бояться. Тварь!

  Царь вытер покрывалом пот со лба и встал. Он подошел к зеркалу, зажег пару свечей и посмотрел на себя. Рот искривлен, из него некрасиво стекает слюна, губы трясутся, и глаза на выкате. Высокий сутулый человек в ночи и если бы кто-то мог его сейчас видеть, то вряд ли признал бы в нем повелителя миллионов людей.

  "Опять нервные судороги. Всю жизнь они мучают меня", - подумал царь, рукавом ночной рубашки смахнул слюну, повернулся к висящей в углу иконе и спросил:

  - За что, Господи?

  Как всегда, ответа не последовало. Однако привычный вид походной иконы успокоил его. Он подсел к столу, на котором лежали стопки не разобранных с вечера бумаг. Царь попытался настроиться на рабочий лад, и начал по очереди просматривать их.

  Сплошные проблемы: жалобы, просьбы и прошения. Все то же самое, что и всегда. Крестьяне бегут, чиновники воруют, бояре недовольны, солдаты мрут от болезней и бескормицы, а реформы стоят на месте и саботируются. Как же медленно все изменяется, и насколько проще европейским королям: народ тих, все работают, и никто не выказывает упрямства и возмущения. То ли дело дикая Русь, в которой волей Господа он правитель. Самодержец снова на мгновение вернулся в прошлое и вспомнил казнь стрельцов, даже перед смертью чувствующих себя правыми. Особенно, запомнился тот кряжистый седовласый стрелец, который подошел к плахе и спокойно сказал: "Отойди Государь, я здесь лягу". Упрямцы и бунтовщики, которые держатся за свою русскость и постоянно тыкают его примерами из времен царя Ивана Четвертого Грозного, который реформировал страну, но на свой лад, а не на западный. Кругом измена, все эти Куракины, Пушкины, Голицыны, Черкасские, так и жаждут его смерти. Каждый хвалится родством, если не с Рюриковичами, так с Гедиминовичами. Не то, что в прекрасной Вене или спокойной Пруссии, которую Петр посетил с посольством как раз после казни полковника Цыклера.

  Опять этот полковник вспомнился. Снова возврат в прошлое, которое не хочется вспоминать. Цыклер подговаривал стрельцов Стремянного полка к бунту, да еще и поддержкой донских казаков заручился. Обещался им вернуть времена Разинские. Подлый раб! Против помазанника божьего восстать хотел, да не вышло у него ничего.

  Боже, сколько же врагов у самодержавия российского. Смерть им всем, изменщикам!

  Петр принялся опять просматривать документы: бегство солдат, бегство рабочих, и опять бегство крестьян. И почти у всех одна дорога - в степи, на Дон.

  "Хватит терпеть вольницу, - решил царь. - Пока есть время между сражениями с Карлусом Шведским, надо задавить казаков, да беглых холопов на стройки и поля вернуть".

  Отбросив бумаги в сторону, он крикнул:

  - Алешка, бегом сюда!

  Потирая заспанные глаза, в комнату вбежал царский секретарь, Алексей Макаров.

  - Звал, государь? - спросил Алешка.

  - Спишь каналья, а государь работает!? Садись, указ писать будем.

  Алешка присел за стол, приготовил письменные принадлежности и бумагу, повернулся к царю и спросил:

  - О чем писать, государь?

  - Указ на имя князя Долгорукого Юрия Владимировича, о поимке беглых людишек на Дону.

Войско Донское. Бахмут. 11.06.1707.

  Десятый день в новом теле. Чувствую себя просто превосходно. Про Богданова и старую личность Никифора Булавина стараюсь не вспоминать. Они - это я, и точка. Хотя первые пару дней, суть парня пыталась выделиться и поступить по-своему, ведь ему всего тринадцать лет, и хочется погулять, на реку сгонять или на резвом жеребчике в степь выехать. Однако тот час же вступал противовес, Иван Михайлович, уверенный в том, что нельзя бездумно тратить драгоценное время, которое можно использовать с толком. В итоге, как говорится, побеждала дружба. Я успевал, и с друзьями побегать, и в доме посидеть. В основном возился с отцовскими пистолетами и к грамоте старославянской привыкал, листал единственную книгу в доме "Малый Часослов" и читал все подряд. Хорошо еще, что Никифор умел читать и писать, хоть и плохо, по меркам далекого будущего, но с навыками Богданова, его уровень рос на глазах.

  Что еще было необычного, и чем я опасался выделиться из окружающей меня среды, это язык. Говор донских казаков сильно отличался от того, к чему привык Иван Михайлович, опять же многие термины и старые слова, которые в его время давным-давно вышли из употребления, здесь использовались во всю. Но ничего, проблема решилась сама собой, и все сгладилось достаточно быстро. Например, я говорил сказочник, а язык произносил бахарь. Пришла Галькина подруга Настена, а я, односумкой ее назвал. И так во всем. Поляк - лях. Бархат - аксамит. Добыча - дуван. Французы - фрязи. Турецкий - турский. Лодка - бабайка. Шалаш - букан. Кошелек - киса и так далее.

  Встал сегодня, как обычно Никифор просыпался, то есть с первыми петухами. Бока вылеживать было некогда, вместе с работниками до самого полудня на сенокосе траву ворошил. Зима придет, спрашивать не станет, чей ты сын и кто ты есть, и у казаков, по крайней мере, у тех, кого я пока видел, закон стародавний - не поработал, не поел.

  На обед вернулись в городок, покосы совсем рядом, и здесь я застал следующую картину. На площади около тридцати местных казаков, одеты все как обычно, видимо, тоже только что с полей. Они стоят у приказной избы, невысокого строения, в котором решались все вопросы городской общины. На крыльце стоит батя, одет как всегда хорошо и нарядно, в синей шелковой рубахе, и перетянутых красным кушаком новых шароварах. Перед ним четверо мужиков лет под тридцать, по виду бурлаки с Дона, мощные плечи, до черноты загоревшие лица, выцветшая прохудившаяся одежонка и лапти на ногах.

  Так я увидел один из этапов превращения крестьянина в казака. Это только в беллетристике советского периода можно было встретить обычный сюжет, где приходит беглый холоп на Дон, и степная вольница его тут же в свои ряды принимает. Нет уж, в жизни все несколько иначе. Система работала по отработанной схеме, которой было не менее трехсот лет, и сбоев почти не давала.

  Первый этап. Беглый крестьянин приходил на землю казаков и его ставили перед выбором, уйти или стать бурлаком на Дону и впадающих в него реках. Как правило, мужик соглашался таскать баржи, лодки и струги, входил в рабочую бригаду, и пару лет трудился изо всех своих сил. За это время он в подробностях узнавал о жизни казаков, перенимал обычаи, речь и проникался вольным духом.

  Затем, если он желал продолжить свой подъем вверх, по рекомендации артельного и пары старожил, бурлак направлялся в батраки к одному из зажиточных казаков. Это был второй этап, который опять таки длился не менее пары лет. Человек вливался в общину, мог жениться, получал некоторые средства на житье-бытье, и обзаводился знакомствами.

  И вот, проходило время. Бывший крестьянин полностью проникался казачьими традициями, понимал, что обратной дороги нет, и тогда наступал третий этап, последний. Перед принятием в казаки, беглого человека вооружали и направляли в набег или на службу по охране границ. Здесь человек реально рисковал жизнью, но он получал то, о чем мечтал - свободу и равные с остальными казаками права.

  Впрочем, исключения были всегда, и не раз бывало такое, что первые два этапа были не в счет, сразу наступал третий, и человек доказывал свое право на принадлежность к степной вольнице саблей и пролитой кровью.

  Но то, что я видел сейчас, было вторым этапом. Беглые потрудились в бурлацкой бригаде, не сломались, выдержали тяжкий труд, к ним присмотрелись, и артельный, да пара казаков из станиц поручились за них. И вот они здесь, пришли проситься на работу к Кондратию Булавину, но не как к зажиточному казаку, а как к атаману. Это разница большая, для тех, кто понимает. У одного человека трудиться, путь долгий, но спокойный, а на общину горбатиться, значит быть у всех на виду, выслушивать подначки, подколки и злые шутки, но при этом и работать вместе со всеми бахмутскими казаками. А совместный труд, как известно, сразу показывает, что за люди рядом с тобой.

  Пока я гонял эти мыслишки, к площади стянулось еще человек двадцать пять казаков. Настала пора решать судьбу соискателей на звание казака и, понимая, что меня вот-вот, погонят до хаты, я тихонько отошел в сторону и, не отсвечивая, застыл возле стены приказной избы. Вовремя. Меня не заметили, все внимание на атамана и бурлаков. Батя поднимает вверх раскрытую правую ладонь и громко говорит:

  - Открываю круг! Браты-казаки, сегодня пришли к нам бурлаки из артели Кузьмы Самойлова. Желают влиться в нашу общину и потрудиться на ее благо. Все ли видят их?

  - Да!

  - Видим!

  - Справные люди! Сразу видать!

  На миг тишина и новый вопрос атамана:

  - Будут ли к ним вопросы?

  - Будут!

  Вперед вышел один из бахмутцев, десятник Корнеев, здоровый кряжистый мужик, с сильным волевым лицом. В прошлом сам беглый. Он посмотрел на бурлаков и спросил:

  - Кто окромя Кузьмы Самойлова за вас поручился?

  Вопроса такого ждали, он традиционный, а потому с ответом не промедлили:

  - Тимофей Чуркин из Черкасска, Самсон Татаринов из Рыковской и Иван Наливайко из Аксайской.

  - Кто знает этих казаков? - Корнеев оглянулся на бахмутцев.

  - Тимофей мой односум, свой человек, - откликаются из круга.

  - С Наливайко на Азов ходили, храбрец.

  - Татаринов мне кум.

  - Добре, - Корнеев опять смотрит на бурлаков и снова вопрос: - Из каких мест будете и как на Дон пришли?

  - С Петровского городка, на стройке работали, да невтерпеж стало, совсем нас замордовали. Ночью холопа царского побили и утекли, а после по Медведице до самого Дона спустились.

  - Что умеете делать, кроме как лямку тянуть?

  - Мы каменных дел мастера, - отозвались двое.

  - Я зодчим был, - высказался третий.

  - А я стрелецкий сын, - закончил четвертый.

  Корнеев молча кивнул головой, вернулся в круг, и снова слова атамана, который спрашивает бурлаков:

  - Почему на понизовье не остались, а к нам пришли?

  - С низовыми богатеями беда, совсем зажрались. Батрачь на них как проклятый, а коли в поход пошел, так половину дувана отдай. Помыкались, да и к вам прислониться решили, про вас люди хорошо говорят.

  Недолгое молчание Кондрата, и обращение к кругу:

  - Что скажете, браты?

  - Берем!

  - Справные казаки будут!

  - Да!

  - Согласны!

  Рука вверх, выкрики стихают и приговор:

  - Вы наши. Община за вас отвечает, но и вы ее не срамите. Дальше, все от вас зависит. Покажете себя, будет вам дело, а нет, так не обессудьте.

  - Благодарствуем атаманы-молодцы, - бурлаки кланяются в сторону казаков.

  - Круг окончен!

  Казаки, подобно воде, отхлынули с площади и разошлись по своим делам, лето зиму кормит. Бурлаков увел Корнеев, а я, было, отправился к дому, но меня остановил отцовский окрик:

  - А ну погодь.

  - Да батя? - я обернулся в сторону отца.

  - Иди-ка сюда, поговорим всерьез.

  За все дни, что я нахожусь в новом теле, с Булавиным мне так толком поговорить и не удалось. Поэтому, я немного заробел. А ну, как решит воспитанием заняться. Что тогда? Хотя, чего раньше времени на себя тоску нагонять, посмотрим, что оно дальше будет.

  Отец вошел в приказную избу, а я за ним следом. Прошли внутрь и оказались в просторной комнате. Окна раскрыты, светло. Немного пыльно, но целом вполне рабочая обстановка. Пара столов, табуреты, пара лавок, в углу печь, вот и все присутственное место. Никифор здесь раньше не бывал, поэтому все вокруг для меня в новинку, и я в нерешительности остановился в центре комнаты.

  Булавин сел на табурет у стола, облокотился на него и чуть кивнул на лавку рядом с собой.

  - Садись.

  Я сел и мысли в голове помчались одна за другой. В чем дело? О чем отец со мной поговорить хочет? Может быть, почуял что-то, волчара степной? Нет, не должен. Глубокий вдох и спокойствие, ты всего лишь тринадцатилетний паренек, так что излишней суеты не надо. Жди первого шага от родственника и тяни паузу.

  Молчание. Кондрат разглядывает меня и улыбается, наверное, вспомнил что-то хорошее. Наконец, он начинает говорить и спрашивает:

  - Ты, почему не сказал, что чуть на реке не утонул?

  - Когда? - попробовал я включить дурака.

  - Десять дней назад.

  - Ну, было дело, в сети старой запутался. А рассказывать об этом, так и причины нет, все уладилось, жив и здоров, и на реку просто так теперь не бегаю.

  - Что-то ты не договариваешь, Никиша, и с того дня сильно изменился. Раньше, все больше с ровесниками по улицам гонял, а теперь гляжу, с оружием возишься, рассказы сторожей караульных, по вечерам слушаешь, а помимо этого, еще и "Часослов" треплешь. Неспроста это. Если головой ударился или болеешь, так лекаря искать станем. Говори без утайки, что на душе творится, а то, отведаешь плетки отцовской.

  Это да, Кондрат такой человек, что может и выпороть, а про то, что резкая смена моего поведения может привлечь его внимание, я как-то и не подумал. А атаман-то хорош, за всем пригляд у него, вроде бы и мелочи, а он знает. В реке тонул, доложили, а были только мальчишки. Оружие брал, когда его не было, а он заметил. К кострам ночных караульщиков на воротах городка пару раз подходил, и тут кто-то доложил. Надо ответить на его вопрос, и ответить не просто так, на отстань, а всерьез, чтобы дальнейшие мои странности его не смущали. Поначалу была у меня задумка, толкнуть сказку про видения от Святой Богородицы, но, опираясь на воспоминания Никифора, я понял, что это не пройдет. Официально казаки православные, а на деле, каждый верит, во что пожелает. И отец мой, он вроде как старовер, на людях двумя перстами крестится, но религиозным человеком его назвать нельзя. В общем, время шло, надо было отвечать, и я решил, что, как пойдет разговор, так его и продолжить. Как там говорил один товарищ, резко ставший господином: "Главное дело начать, потом продолжить и углубить, а кончают пусть другие".

  - Прав ты батя. Серьезное дело на реке было, чуть не утоп, и только когда вся жизнь перед глазами пролетела, тогда и смог из сети выпутаться, - исподлобья, я посмотрел на отца, увидел, что он меня слушает, и продолжил: - Как выбрался на берег, колотило меня сильно, и пока остальные ребята раков ловили, я за жизнь свою думал. Ведь ничего в ней сделать не успел, и если бы утоп, то и все, конец.

  - Значит, гибели испугался?

  - Нет, не этого, а того, что ничего для своего народа не сделал. Вот, и задумался я о том, что человек словно свеча, которую порывом ветра в любой момент задуть может.

  - И что надумал?

  - Решил, что пора за ум браться. Поэтому грамоту вспоминать стал, с оружием без твоего спроса возился, да рассказы сторожей ночных слушал. Песни, гулянки, да озорство, все это уйдет, а знания о мире, который нас окружает, да навыки воинские, они завсегда со мной останутся. Тебе помощник в делах нужен, так почему бы мне своему отцу не помочь.

  - Вишь ты, - усмехнулся атаман, - помощник выискался. Мал еще.

  - Чего это мал, - изобразил я легкую обиду. - Ты сам рассказывал, как в свое четырнадцатое лето уже под Азовом шарпальничал, а в пятнадцать к Волге ходил.

  - Так то я...

  - А я твой сын.

  - И то, верно, сын. Однако в мое детство время смутное было, и не всегда по своей охоте я в степь уходил.

  - Сейчас не лучше. Куда не посмотри, почти везде враги.

  От таких слов атаман заметно растерялся и на миг замолчал. Затем, он достал кисет с турецким табачком, трубочку с серебряным ободком, не спеша, кресалом выбил огонь, прикурил от трута и, сделав первую затяжку, спросил:

  - Что ты про врагов сказал?

  - Говорю, что они вокруг.

  - И кто же по твоему мнению нам самый главный враг?

  - Царь, который свои загребущие лапы на Дон тянет, и желает нас в холопов превратить.

  - Ты прав сын, да вот только все ли ты правильно понимаешь?

  - А чего тут понимать, батя. Люди говорят, я слушаю и думаю, что к чему. Казаки на Дону еще до Золотой Орды и царя Батыя были, и всегда вольными оставались. Старики про это много говорят. А теперь что? Низовые казаки из старожил на месте сидят, денег накопили и мечтают только о том, чтобы их преумножить. Они власть, и царь этих собак со всеми потрохами купил. Солеварни казацкие по Бахмуту слободским полкам отдал, а они наши, и ты вместе с Ильей Зерщиковым и Игнатом Некрасовым их силой оружия обратно возвращал. Ладно, пока нас не трогают, но долго ли так продолжаться будет? Нет, беда близко, а нам деться некуда. На Украине Мазепа, пес царский. В Крыму татары, вражины стародавние. В Азове и Таганроге царские войска, выход к морю караулят, а все донское понизовье вместе с казацкими рыбными ловлями монахам да дворянам отписано. Сальские степи, казачьи исконные земли, калмыкам отданы, а они за это, в любой момент, по слову Петра Романова на нас кинутся. Путь на Волгу совсем закрыли, Царицын и Астрахань не для нас. Обложили Дон со всех сторон, мы теперь в осаде, и царь может поступить, как он хочет.

  - Хорошо ты сказал, Никиша, по взрослому, так, как не всякий старый казак скажет. Видна моя кровь, - Кондрат положил трубку на стол, перегнулся вперед и потрепал меня голове. - Молодец, сын. И раз ты у меня такой разумник растешь, так может быть, скажешь, что надо сделать, чтобы волю свою сохранить?

  - До этого я пока не додумался, батька. Есть мысли, да только без знаний они ничто, так, бред мальчишки.

  - Бред или нет, а правильно мыслишь, и это главное. Выход всегда есть, только его найти надо.

  Атаман встал, зашел за стол, порылся в сундуке и бросил передо мной кусок тонкой кожи, свернутой в продолговатый рулон. Что это, я понял сразу. Однако Никифор ничего подобного никогда не видел, и я спросил:

  - А чего это?

  - Разверни.

  Рулон лег на стол, размотался и я увидел то, что и ожидал, наклеенную на кожу бумажную карту Войска Донского с прилегающими территориями, где были обозначены Волга с городами, Кавказ, Крым и большая часть Восточной Украины с Днепровскими порогами.

  - Ух, ты! - выдохнул я. - Это что?

  - Мапа, - сказал отец и, склонившись, начал тыкать пальцем в черточки и кружочки. - Вот это Дон, Волга, Иловля, Медведица. А вот Днепр, на нем Сечь, а здесь Бахмут, Таганрог, Черкасск, Азов и Кагальник.

  - Это как на землю с высоты смотреть?

  - Да, как с высоты. Но сейчас не про это, и раз уж у нас речь, про серьезные вещи зашла, то смотри. Ты не знаешь, что делать, дабы волю свою сохранить, и никто этого не знает, но многие про это думают.

  - И ты?

  - И я.

  - Так и что?

  - Момента ждать надо, Никиша. Быть к нему готовым, а затем, когда он настанет, не спать, а действовать. Самим против царя-тирана подниматься, и других поднимать.

  - Своих казаков поднять можно, это понятно, а кого еще?

  Булавин-старший задумался, тяжко вздохнул, что-то для себя решил и, глядя на карту, ответил:

  - Крестьян, кто за свободу биться будет. Раскольников, кто веру свою готов отстоять. Стрельцов уцелевших. Джигитов степных, до горячей схватки жадных. Казаков на Сечи, Кубани, Тереке и Яике. А помимо них войска Максима Кумшацкого, который сейчас в царевой армии. Это 26 казачьих полков, больше 15000 сабель. Силу собрать можно, да только использовать ее надо с умом. Понял?

  - Да, батька, понял.

  - Тогда ступай домой и запомни, пока час не настал, никому ни слова, ни полслова.

  - Буду молчать, - я встал с табурета и, повернувшись вполоборота, спросил:

  - Бать, а чего насчет моей помощи?

  - Послезавтра по гостям поедем, думал это дело до осени отложить, но с тобой поговорил, закипел и решил, что надо уже сейчас что-то предпринимать. Время пока есть, Ульяна к сестре в Белгород поехать желает, беременная она, а мы с тобой по всему Войску Донскому проедемся. Ты теперь со мной будешь. Иди, собирайся.

  Покинув приказную избу, я пересек площадь, вошел в наш дом, и подумал о том, что сегодня сделан первый шаг к тому, чтобы попробовать перекроить историю. Хорошо это или плохо, пока не знаю. Однако на чьей стороне я буду в скором восстании против Петра Романова, уже определено.

Россия. Деревенька Яблоновка. 25.06.1707.

  Небольшая деревня Яблоновка располагалась неподалеку от города Старая Русса. На заботливо засеянных по весне полях вызревала пшеница. Середина лета, самое время для благодатного крестьянского труда, и уборка урожая шла во всю. Жара стояла сильнейшая и, только иногда прилетавший от Ловати свежий ветерок, овевал распаренные красные лица работников.

  Все бы ничего, обычный день и привычный труд, но принесла нелегкая из Петербурга в родовое имение местного боярина Федорова, полного мужчину лет двадцати пяти. С десятком холопов проскакал молодой и горячий боярин Семен по сухой и пыльной дороге, извивающейся среди хлебных крестьянских полей, а робкие и смиренные крепостные, заметив его, падали на колени. Порой, хозяин был очень крут, любил жестоко пошутить над своими рабами, и каждый из его крестьян, зная это, никогда не рисковал посмотреть ему прямо в глаза, дабы не привлекать к себе внимание.

  От скачки Федоров взбодрился, он хотел порезвиться и, оставив верных холопов на дороге, Семен подъехал к древнему, но все еще крепкому старику, укладывавшему мешки с зерном на телегу, которая стояла на поле.

  - Ну, что, старейшина, убрал хлебушек? - спросил старика молодой боярин, помахивая кожаной плеткой.

  - Слава Богу, Семен Андреевич, - старик в пояс поклонился Федорову. - Почти все убрали и скоро на боярские поля перейдем. Работаем дружно и управимся в срок. Не изволь беспокоиться, боярин.

  Федоров скривился и, неожиданно для старика, взмахнул плетью и с силой перетянул его по спине. Ветхая и пропотевшая рубаха от удара распалась в клочья. Старейшина пригнулся и попытался закрыться руками. Однако плеть была безжалостна. Взмах. Удар. И плеть просекает дряблую старческую кожу до крови.

  - Ты что, тварь! - кричит разгневанный боярин. - Разве не знаешь, что сначала боярские поля убираются, а только потом ваши? Эй, холопы, ко мне!

  Сопровождающие боярина слуги всей гурьбой подъехали к нему, и один из них, старший над холопами, Юшман, крупный мужик лет сорока, спросил:

  - Что прикажете, господин?

  - Всех на наши поля сгонять! - приказал Семен Федоров. - Плетьми гнать, быдло! Кто остановится, топтать конями!

  Боярские слуги на сытых конях рванулись по полю и засвистели плетки и закричали люди, которые не понимали своей вины.

  - Эй, - окликнул боярин одного из слуг. - Погоди, не бей...

  Он подъехал ближе и увидел сидящую на земле миловидную девушку. От удара плетью ее рубаха лопнула, и с высоты седла боярин мог видеть очень даже недурственную девичью грудь.

  - Кто такова? - спросил он.

  - Светланка, дочь вдовы Игнатовой, - ответила девушка, заметила непорядок в одежде, покраснела и попыталась запахнуться.

  Боярин Семен подмигнул холопу и сказал:

  - Хватай девку, с собой в усадьбу возьмем. Давно "свежачка" не пробовал.

  Слуга, откормленный на хозяйских харчах здоровяк, перегнулся с седла и, схватив девушку за талию, с легкостью приподнял тело, и перекинул его через седло. Светланка закричала, и к ней на помощь бросился молодой крепкий парень. Но куда там. Скакавший мимо крестьянина боярский холоп ударил его плетью по голове и парень, как подкошенный, рухнул наземь.

  Довольный развлечением боярин, свистнул и направился в сторону усадьбы. Холопы, развернув лошадей, помчались за ним вслед, предвкушая сегодня вечером хорошее угощение с барского стола. Когда барин пробовал "свежачка", он становился щедр и на всех дворовых разрешал выкатить из подвалов бочку меда или иного хмельного питья. Девке-то что, от нее не убудет, словно курочка отряхнулась и дальше пошла, а на вино хозяин не слишком щедр.

  Парня, который пытался заступиться за девушку, звали Митяй Корчага. Он провалялся без памяти остаток дня и всю ночь, а очнулся только утром в избе деревенского старейшины Акима Корчаги.

  - Что со мной? - обхватив руками перевязанную тряпицей голову, спросил парень.

  - Холопья боярские тебя плетью ошеломили. Сам знаешь, как они умеют железки в кожу вплетать, - сказал сидящий в углу Аким, который втирал в рассеченные ладони мочевину.

  - Значит, мне не привиделось, что Светланку увозят... - потирая затылок, с неизбывной, почти животной обреченностью в голосе, выдохнул Митяй.

  - Не привиделось... - подтвердил старик.

  - Дед, что же мне теперь делать?

  Старик встал, подошел к парню и сказал:

  - Беги внук.

  - А как же Светланка?

  - Нет больше твоей невесты.

  - Как? - парень попытался вскочить на ноги, но он все еще был слаб и это у него не получилось.

  - А вот так. Не далась она боярину, а тот озлился и насмерть ее запорол. Ночью к нашей соседке Юшман из усадьбы приезжал, он и рассказал.

  - Да, что же это творится? Почему в мире такая несправедливость?

  Аким выглянул в окно, никого рядом не заметил и продолжил уговаривать внука:

  Бежать тебе надо, Митяй. На Дон. Мы волюшки никогда не нюхали, так может у тебя получится. У меня по молодости не вышло уйти, бабка твоя забеременела. У отца твоего Алексея, который в Азовском походе погиб, не получилось. Так тебе сам Бог знамение дает, что уходить надо, раз твою невесту загубили. Беги, не будет тебе здесь житья и покоя.

  - А как же ты, деда?

  - Что я, внучек? Жизнь прожита, ты у меня один из всех близких остался, о тебе и думаю.

  Прошло около часа. Парень оклемался, молча собрал котомку с припасом, вышел на двор, поклонился отчему дому, перекрестился и быстрым шагом зашагал в сторону Тверского тракта. Впереди была трудная и опасная дорога на юг, к вольному Тихому Дону. И покидая родные места, Дмитрий Алексеевич Корчага поклялся, что когда-нибудь он обязательно вернется назад и отомстит за смерть своей любимой.

Войско Донское. Бахмут. 27-02.07.1707.

  Я много думал над тем, как изменить ход истории и возможно ли это. Все прикидывал, каким способом дать отцу знания о будущем и о том, что его и всех нас ожидает. Однако пока я размышлял над этим, все изменилось и без моего прямого участия. Мой разговор с Кондратом, который состоялся в приказной избе, взволновал его, и словно маленький камушек, который пробуждает лавину, подтолкнул атамана к тому, чтобы не ждать у моря доброй погоды, а выехать в путь-дорогу, да навестить старых товарищей. И во время этого путешествия произошла встреча, которая и изменила весь, казалось бы, уже предопределенный ход исторических событий. Впрочем, обо всем по порядку.

  Две недели мы путешествовали по казачьим землям. Как выехали из Бахмута, так нигде дольше, чем на одну ночь и не останавливались. И за это время я со столькими людьми перезнакомился, что голова кругом шла. Есаулов верховских, Никифорова и Банникова я уже знал. А помимо них мы побывали в гостях у Игната Некрасова в Голубовском городке, у дядьки Ивана в Трехизбянской, и у дядьки Акима в Рыковской.

  Пыльные дороги и загорелые лица, зеленые станицы и укрепленные городки, и каждый день встреча с казаками и беглыми, которые поддерживали Булавина и его идеи. Везде в это время я был рядом с отцом и поражался тому, сколько же у него односумов, боевых товарищей, торговых партнеров и просто хороших знакомых. Почти везде атамана знали и уважали, где-то побаивались и были с ним осторожны, а где-то чуть ли не праздник, по случаю его приезда, устраивали.

  Многое можно об этих двух неделях вспомнить, на целую книгу материала хватило бы, но это все не так важно, как то, что произошло только в один день.

  Мы, то есть батя, пара казаков из его ближних людей и я, все верхами, навещали в станице Кагальницкой атамана Тимофея Соколова. Встреча прошла как обычно. Батя с атаманом переговорили о своих делах, обсудили новости и слухи, помянули недобрым словом зажравшихся казаков из донской низовой старшины, и условились о помощи друг другу в случае возможного прихода царских карателей и розыскников. Дальнейший наш путь лежал в один из небольших безымянных хуторов неподалеку, где по слухам обретался атаман Иван Стерлядев, еще один односум Булавина, недавно побивший наглого чернеца в низовьях Дона, и теперь отсиживающийся в укромном месте.

  Выехали из Кагальницкой рано утром и вдоль речки Кагальник двинулись вверх по течению. Сытые кони шли бодро, погодка радовала, слева речка, а справа густая роща. Все спокойно, но тут на узкую пыльную дорогу вышли трое спешенных казаков, при саблях и пистолетах. Я оглянулся назад, а там еще двое, и тоже при оружии. Моя рука сама собой легла на легкую кавказскую шашку, подаренную отцом перед отъездом из Бахмута, и я подумал о том, что, наверное, по наши души прислали убийц. Пистоли у нас не заряжены, и если казаки начнут стрелять, то единственный шанс на спасение оставался в том, чтобы всем вместе, лошадьми пробить себе проход в степь. Оставалось только дождаться команды отца. Но все оказалось проще и перекрывшие дорогу люди, оказались вовсе не врагами.

  Один из казаков, из тех, что перекрывали дорогу, мощный в плечах чубатый русоволосый мужчина лет сорока, вышел вперед, остановился перед беспокойной мордой вороного батиного жеребца Буяна и сказал:

  - Полковник Иван Лоскут шлет тебе привет, атаман, и просит пожаловать к нему на уху.

  - Где он? - спросил отец.

  - В роще, специально чтобы тебя повидать, в эти края выбрался.

  - Веди.

  С дороги мы свернули в рощу и минут через пять по узкой тропинке вышли на небольшую поляну, по кругу поросшую колючим кустарником. Здесь находилось с десяток лошадей, горел костерок, на котором висел походный котелок с булькающим варевом, и возле огня, на поваленном старом бревне, сидел человек, седой и сгорбленный годами невысокий старичок лет шестидесяти в простом линялом кафтане, накинутом на голое тело. Это и был полковник Иван Лоскут, личность настолько противоречивая и загадочная, что я не знал, как мне к нему отнестись. Во-первых, Лоскут соратник Степана Тимофеевича Разина, у которого он был писарем. Во вторых, друг семьи Булавиных, то есть моей семьи, они еще с дедом на Волге боярские струги чистили. В третьих, самозванный полковник и профессиональный революционер с уклоном в разбой. В четвертых, очень умный, верткий и ловкий человек, которого вот уже тридцать лет царские сыскари ловили, да все никак поймать не могли. Да, что говорить, в одних исторических документах он подавался как голь перекатная, пьянь и рвань, а в других как богатый и справный казак с огромными связями по всей Руси и заграницей. Кому верить? Вывод самый разумный, никому не верить, а самому определяться, смотреть, слушать и делать выводы.

  Казаки из отцовских ближних людей и люди Лоскута остались возле тропинки, а мы с отцом спрыгнули с коней и направились к костру. Подошли, и атаман поприветствовал самозванного полковника:

  - Здрав будь, дядька Иван.

  - Здравствуй, Кондрат, - Лоскут встал, и они с Булавиным крепко обнялись. Затем полковник посмотрел на меня, взял своими сухими руками мои плечи, чуть встряхнул и сказал: - Вырос ты Никиша, и вытянулся преизрядно. Десять лет тебя не видел, а ты, вон уже какой. Богатырем растешь.

  - Здоровьица вам, дед Иван, - произнес я.

  - Ладно, - разинский соратник отпустил меня, - ты иди к лошадям, а мы тут, с батей твоим переговорим.

  Я посмотрел на отца, и он сказал:

  - Пусть останется, пора его к делу приучать.

  - Ну, как знаешь, - полковник сел на бревно, дождался, пока мы расположимся вокруг, помешал длинной ложкой уху в котле, бросил быстрый оценивающий взгляд на Булавина и спросил: - Зачем я тебя нашел, понимаешь?

  - Нет, - батя отрицательно покачал головой.

  - Странно, я думал, что ты уже последние новости знаешь, а потому и мечешься по всему Войску, да беседы крамольные с людьми ведешь.

  - О чем я должен знать, дядька Иван?

  Лоскут помедлил, посмотрел на солнце, повисшее над нами, и произнес:

  - О том, Кондрат, что царь указ написал, а в том указе князю Юрию Долгорукому велено ловить всех беглых на Дону.

  - И как давно сей указ, написан?

  - С месяц уже, а то и больше. Я про него только дня три как узнал. Отлеживался в одной из станиц, а тут все в один день, и про указ известие, и про то, что ты уже пару недель по городкам донским ездишь. Вот и подумал, что ты все уже знаешь.

  - Нет. У меня таких людей, которые бы столь важные новости быстро приносили, пока не имеется.

  - А надо бы иметь...

  - Со временем, может быть, кто-то и появится.

  - Так нет времени, Кондрат. Осенью Долгорукий будет здесь, а что он за человек, ты ведь знаешь?

  При этих словах, отец потер левый бок, где как я знал, у него имелся длинный шрам от сабли. Он поморщился и кивнул головой:

  - Знаю его, под Азовом сталкивались. Я тогда на стену одним из первых поднялся, думал, что награду получу, а тут этот князек со своим гонором. Слово за слово и драка с его холопами. Насилу отбился. Царь меня, за эту драку простил, но и награду я не получил.

  - Вот видишь, князя Юрия ты знаешь, и как он к казакам относится, понимаешь. Что делать будешь?

  - Стану ждать, что дальше произойдет.

  - А я тебе и без ожиданий скажу, что может быть. Лукьян Максимов тоже про карателей ведает. Поджилки у него трясутся, и войсковой атаман ищет того, кто бы в случае большой беды от князя, мог его прибить. И на кого он посматривает, ты догадываешься.

  - Немудрено догадаться, на меня, наверное.

  - Правильно, потому как ты человек известный и крови не боишься. Помнишь, как ты от слободских людишек и царевых солдат солеварни освобождал? Вижу, что помнишь. Тогда Лукьян тебе тоже говорил, мол, ты дело сделай, а мы тебя прикроем. И потом, он же со своими товарищами, тебя выдать хотел.

  - Я все помню, и ничего не забыл.

  - Вот и теперь так будет, если Долгорукий зверствовать начнет. Ты Кондрат князя убей, а потом мы тебя укроем, скажет Максимов и его старожилы из богатых низовых казаков.

  - Не будет этого! - отец вскочил с места.

  - Ты успокойся, сядь, и не шуми, - тихо и вкрадчиво сказал полковник.

  - Все, я спокоен.

  - Вот и хорошо. Соображаешь нормально?

  - Да.

  - И что скажешь?

  - Не стану я пешкой Максимова и его друзей. Сам все сделаю, и сам за собой казаков поведу.

  - Вот и правильно. С чего начнешь?

  - Хотел завтра в Черкасск направиться и с Ильей Зерщиковым поговорить, да видно не судьба. Прямо сейчас в Бахмут вернусь и там всех сотников да атаманов, кто за меня стоит, на сход соберу. Ты со мной, дядька Иван?

  - С тобой, а иначе бы и не суетился.

  - Да, кто тебя знает, ты ведь как перекати-поле, сегодня здесь, а завтра ищи-свищи тебя.

  - Это верно, и поначалу, я думал в стороне отстояться, самого бунта дождаться и только тогда в дело вступать. А на тебя посмотрел и решил, что тянуть не стоит.

  Атаман прищурился и, пристально посмотрев на старика, спросил:

  - И что, твои прознатчики тоже моими людьми станут?

  - Если я разведкой займусь, тогда да, станут, - усмехнулся Лоскут.

  - Договорились.

  Разговор, по сути, был короткий, я тому свидетель. Поспела ушица, подошли казаки, все поели, и настал черед снова вернуться делам. Отец с Лоскутом, уже без меня, что-то обсудили, крепко поспорили и, я даже думал, что до драки дойдет. Но все утряслось, полковник и будущий предводитель восстания ударили по рукам, и казаки, что булавинцы, что лоскутовцы, начали получать приказы атамана:

  - Семен, направишься в Старо-Айдарский городок. Там найдешь атамана Семена Алексеева по прозванию Драный, скажешь ему, что он срочно нужен в Бахмуте. Коль будет спрашивать, то намекни, что каратели с Москвы идут, беглых людишек ловить, - Кондрат усмехнулся и дополнил: - Драный сам из беглых, а как он барский дом перед побегом поджег, на Москве еще помнят.

  - Сделаю.

  - Ты Андрей, в Голубовский городок помчишься, к Игнату Некрасову, ты его помнишь, пять дней назад у него только гостили. Скажешь, что время пришло и он нужен своему народу.

  - Помню Игната, все как есть передам.

  - Тебя как зовут? - спрашивает атаман одного из лоскутовцев.

  - Ерема, - отвечает тот.

  - Помчишься к Григорию Банникову и Филату Никифорову. Скажешь, быть им второго числа в Бахмуте, дело срочное.

  Вскоре, посланцы умчались к адресатам. А мы, в сопровождении пары лоскутовцев, вертких и очень гибких молодых казаков, вместе с самим полковником направились к дому. Трое суток скачки с редкими остановками, только чтоб лошадей не загнать, и мы в Бахмуте. Сбор был назначен на второе июля, и в назначенный срок, все кто должен был прибыть, были в городке.

  Собирались не в приказной избе, а в доме атамана. Лишних людей никого не было. Мачеха Ульяна уехала к сестре в Белгород, там рожать собралась, а мы с Галиной молчаливые и понятливые, с самого детства приучены, зря не балаболить и языками не трепать. Меня прочь не гнали, но и за стол, вместе со всеми, разумеется, не сажали. А знать о том, что же намечается, хотелось очень сильно, и потому, затаился я серой мышкой на печи, и каждое слово ловил.

  Итак, Тайная Вечеря в доме атамана Кондратия Афанасьевича Булавина. Присутствовали: сам бахмутский атаман, Семен Драный с сыном Михаилом, есаулы верховые Банников Григорий и Никифоров Филат, Некрасов Игнат из Голубовского городка, полковник Иван Лоскут, а так же несколько атаманов, старшин и влиятельных казаков из разных станиц. Чтобы скрыть прибытие гостей, все они прибывали тайно, в вечерних сумерках и без огласки.

  Отец поднялся из-за стола, оглядел всех собравшихся и заговорил:

  - Браты, беда на Дон идет, каратель Юрий Долгорукий с сильным отрядом. Он имеет самые широкие полномочия и поддержку царя, крови будет много, а потому станем биться с ним насмерть. Кто пойдет со мной до конца? Кто за возрождение нашей казачьей вольницы?

  Собравшиеся за столом казаки и атаманы поддержали его:

  - Мы с тобой!

  - Не отдадим наши вольности!

  - Побьем князя и его отряд разгоним!

  - Долой царя-Антихриста!

  - Бей немцев, латинян и бояр с дворянами!

  Подняв руку, Булавин остановил выкрики:

  - Добре, браты. Тогда прямо сейчас готовиться надо, написать воззвания братьям нашим, не забывшим про волю, собирать припасы, распределить обязанности и решить, кто нам друг, а кто враг, подлежащий беспощадному истреблению...

  - Для начала разведку требуется создать, без этого погибнем как Степан Тимофеевич Разин сотоварищи, - напомнил полковник Лоскут.

  - Правильно, - поддержал его Кондрат. - Про это мы уже говорили, и было решено, что ты господин полковник, и займешься этим вопросом. Кроме того, за тобой же и должность войскового писаря.

  Лоскут встряхнул седые кудри и ответил:

  - Принимаю должность войскового писаря.

  - Кто будет начальником всего нашего дела? - спросил отец, хотя ответ лежал на поверхности.

  - Ты и будешь... - откликнулось сразу несколько голосов.

  - Любо! - подхватили остальные. - Ты начал, тебе и тянуть все кумпанство на себе.

  Бахмутский атаман приосанился и чуть поклонился.

  - Постараюсь оправдать доверие, браты, и не посрамить славы казачьей. Давайте решим, чего мы хотим получить в результате нашей войны против царя Московского.

  Слово взял Игнат Некрасов:

  - Отделиться от Государя Московского надо и создать то, что в странах Европейских называется Республика. Будем по заветам прадедовским жить, по своему уму и совести. Не надо над нами господ да бояр. Бог создал человека вольным и даровал ему свободу. Только Он над нами и перед ним единым, ответ на небесах в час Страшного Суда держать станем, да перед братами нашими на земле. Если отстоим свободу, будем договариваться с Москвой о том, чтобы оказывать помощь друг другу, мы им нужны, а нет, значит, или бежать придется, или под ярмо шею подставлять.

  Все присутствующие поддержали Игната и хозяин дома предложил определиться с тем, кто из царских прихвостней и прикормленной старшины должен погибнуть в самом начале восстания и в дальнейшем. Он же первым и начал перечислять, а полковник Лоскут ловко и быстро записывать:

  - Максимов Лукьян - войсковой атаман. Юрий Долгорукий - князь. Все те офицеры кто с карательным отрядом придет. Начальные люди царские из Азова и Троицка. Воевода Козловский - князь Волконский. Азовский губернатор - Толстой. Командир Слободского Изюмского полка - бригадир Шидловский. Воевода Борисоглебский - Палеологов. Дмитровский воевода - Титов и все, кто против воли казацкой пойдут.

  Каждое имя, названное атаманом, было одобрено, так как именно эти люди непосредственно отвечали за все притеснения чинимые казакам и беглым людям из России.

  - Сидора Пешкова требуется добавить, - выкрикнул Банников. - Совсем озверел этот дворянин тамбовский, людишкам подневольным на лесозаготовках за каждую провинность ноздри рвет, как кандальникам каким. Не по христиански это и не по-человечески.

  - Добавим дворянина в список, - сказал атаман. - Кого еще предложите, браты?

  Поднялся Василий Поздеев, богатый казак из Черкасска.

  - Из старшины нашей донской, предлагаю внести в список: Ефрема Петрова, Абросима Савельева, Никиту Саломата, Василия Иванова, Матвеева Ивана и Алексеева Феоктиста. Эти все за царскую власть будут до последнего стоять, прикормлены Москвой. И еще, есть вопрос атаман. Почему ты Зерщикова Илью Григорьевича, прошлого атамана войскового, в список не внес? Знаем, что вы с ним приятели и солеварни у вас общие имеются, но мы его здесь не видим...

  Вопрос был щекотливым. Кондрат нахмурился, немного подумав, ответил:

  - Думаю, что он с нами будет, уверен в этом.

  - А если все же против пойдет? - не унимался Поздеев.

  - Лично его убью и не посмотрю, что он мне друг стародавний. Есть еще предложения?

  - Царя Петрушку Романова почто забыли? - отозвался Семен Драный.

  - Эк, ты, хватанул, - оторвавшись от бумаги, сказал Лоскут. - Это не воевода, какой, чтоб его казацким судом к смерти приговаривать.

  - Пиши в список царя, полковник, - поддержал Старо-Айдарского атамана Кондрат. - Если за дело всерьез взялись, то нашему основному ворогу, там самое и место.

  Следующим голос подал Андрей Мечетин:

  - Федора Черноморца, сотника Изюмского. Помним мы, как он казаков наших примучивал четыре года назад. Пусть не думают, что забыли.

  Изюмского сотника тоже внесли в список, и лидер восставших, блеснув в свете свечных огней своей серьгой, перешел к следующей теме:

  - Кто и куда с письмами поедет, союзников в помощь звать?

  - Я в армии Шереметева долгое время служил, порядки армейские знаю, так что могу к Максиму Кумшацкому поехать, - первым отозвался Некрасов. - Возьму самых резвых лошадей да казаков десяток, подорожная липовая имеется, так что быстро к войскам домчусь.

  Вторым посланцем вызвался быть Поздеев:

  - Через четыре дня на Кубань обоз поведу. Твоему брату, Кондрат, и прочим казакам, весть могу передать.

  Отец согласился, кивнул головой и для себя определил поездку в Запорожскую Сечь. К крестьянам беглым, во все концы решили послать лихих людей и казаков из отряда Лоскута, выделить им денег и вербовать прознатчиков, как среди царских солдат и посадского люда, так и среди лесных татей да торговцев.

  Посидев за разговорами и планами на будущее, до самой полуночи, казаки стали покидать сход. Ради такого случая ворота городка были открыты, и на них стоял двойной караул.

  Наконец, гости разошлись и в доме остались только батя и полковник Лоскут. Галина убирала со стола, а я спустился с полатей.

  Выпил кружку кваса, было, решил лечь спать, но куда там. Начиналось самое интересное, написание писем, и под это дело, даже мне пришлось потрудиться.

  - Ты грамотный? - спросил меня Лоскут.

  - Да, - ответил я.

  - Пишешь хорошо?

  - Средне, дед Иван.

  - Ну, и ладно, садись за стол, будешь подметные и прелестные письма переписывать. Сейчас их напишем, и по городкам разошлем. Пусть себе лежат спокойно, а когда придет время, они все на свет и появятся. Понял?

  - Понял.

  Я устроился за столом, и до утра началась морока с чистописанием.

   "Господи Исусе Христе, Сын Божий, помилуй нас. Аминь. От бахмутского атамана Кондратия Афанасьевича Булавина, ко всему Войску Донскому.

  Всем старшинам и казакам надо ныне, за дом свой родной, за Святую Богородицу, за истинную христианскую веру и за все Великое Войско Донское, встать. Ведомо нам, что идут на землю нашу царевы войска, с повелением ловить беглых людей, рвать ноздри и отправлять на каторги царские, да на верфи, да иные работы. Идут они, умышляя зло на все казачество, жечь и казнить напрасно, вводить нас в эллинскую веру богопротивную и от истинной отвращать, а так же лишать нас родной земли. А вы ведаете, как наши деды и отцы на сем Поле жили и как оное, тогда держалось крепко. Ныне же супостаты, воеводы царевы, наше Поле все перевели и ни во что не вменили, и так, чтобы нам его вовсе не потерять, должны мы защитить себя единодушно. И в том бы вы все дали твердое слово и клятву перед иконами святыми. Станем же вместе сын за отца, брат за брата и друг за друга, а если понадобится, то и умрем за одно.

  А еще скажу вам казаки молодцы, что вскоре придет нам помощь с Запорожской Сечи, от братьев наших с Кубани и Терека, а так же от закубанских орд Ачюевского владетеля паши Хосяна и Кубанского владетеля мурзы Сартлана. Так пусть же будет готова вольница наша, оружно и вся без остатка двинуться по приказу моему в поход. Если же кто явится ослушником и противником, тот предан будет смертной казни".

  К утру от гусиного пера и писанины, руки мои были в мозолях и чернилах. Хотелось спать и, обмывшись, я собрался прилечь в своей комнате на лавку и хотя бы пару часов подремать. Однако неугомонный атаман, собирающий походные тороки, увидев, что полковник Лоскут покинул дом, окликнул меня:

  - Никифор.

  - Да?

  - Я на Сечь уезжаю. Здесь остается Лоскут и его казаки. Будешь помогать полковнику, и учиться военному делу. Видел, как его хлопцы драться умеют?

  Что да, то да. Верные бойцы полковника Лоскута воинами были прирожденными, и где он таких набрал, было непонятно. Вроде бы и свои, казаки, повадки нашенские, а в то же самое время, никто их не знает и никто им не родня. Непонятные люди, но бойцы лютые, быстрые и стремительные, в рукопашной схватке сильны, саблями машут превосходно, и стреляют отлично. Профессионалы.

  - Видел батя.

  - Вот то-то же, до моего возвращения будешь с ними. Полковника слушаться как меня, но и не зевать. Лоскут сам себе на уме, и если что-то подозрительное заметишь, то казакам нашим шепни. Мало ли что...

  - Уяснил.

  - Тогда, прощай сын. Коль все сладится, так через месяц-другой и свидимся...

  Атаман взвалил на плечо тороки, и отправился на двор, где его уже ждали сопровождающие и заседланные лошади. Ему дорога на Сечь, а я остаюсь на хозяйстве.

Запорожская Сечь. Хутор Гордеевский. 09.07.1707.

  Что есть Запорожская Сечь? Ответ на этот вопрос очень прост, и в то же самое время сложен, так как всегда имеется минимум две точки зрения.

  Если смотреть издалека, глазами человека из Центральной России, например, то Сечь это нечто незыблемое, крепость, раскинувшаяся на берегах Днепра. Разбойное гнездо воров для одних, и недостижимая мечта о свободе для других. Однако Запорожская Сечь это не просто скопище вольных людей, которые ходят под хмельком по своему военному лагерю и сабельками с пистолетами играются, а когда у них заканчиваются средства к существованию грабят соседей. Это республика, государство свободных граждан, которые не держатся за определенную территорию, а их "столица" может переехать с одного места на другое всего за пару месяцев. Была Хортицкая Сечь, которую часто называют Первой. Ее время ушло, и Сечь стала Томаковской, затем Базавлукской и Никитинской, а к 1707-му году она находилась невдалеке от реки Чертомлицы и, соответственно, именовалась Чертомлыкской.

  Итак, Сечь это республика и, как каждое государство, она имела свою верховную власть, выборного кошевого атамана, а помимо него прослойку управленцев: судьи, есаулы, писари и куренные атаманы. И раз уж есть власть, то и законы существовали, которых было очень даже немало. И как составная часть всей этой системы были школы, церкви и присутственные учреждения. Вот так вот. В далекой Франции первые республиканцы только задумывались о том, что же есть власть народа и свобода, а здесь это все уже клонилось к закату.

  Чем жила Сечь? Конечно же, в первую очередь это добыча с военных походов, жалованье и откупные деньги от правителей сопредельных государств, налог за переправу через Днепр, внешняя и внутренняя торговля, и винная продажа в шинках. Кроме того, сечевикам платили дань купцы, проезжающие по их землям, а так же имелся оставшийся еще со времен Золотой Орды "дымовой" налог на жилище. Не грабительские десятины от всего дохода, которые феодал и церковь установят, а фиксированная плата за одну печь. Однако и это не все, ведь Сечь не только воины, но и строители, корабелы, оружейники, кожевенники, бочары, сапожники, коневоды, кузнецы, добытчики селитры, чумаки, производители превосходного пороха, ткачи, пастухи, земледельцы, рыбаки и многие другие.

  И получается, что для местного населения Сечь это государство, а для царей, императоров, королей, герцогов, графов и прочих баронов, не желавших видеть рядом со своими границами вольную республику, она, как и Тихий Дон всегда была источником опасности и примером для внутригосударственных бунтарей. Ну, а коль так, то и мнение о вольнице, у правящей верхушки, всегда было соответствующим. Сечь есть пристанище воров, разбойников, смутьянов, предателей, пьяниц, душегубцев и беглых холопов.

  С той поры, когда в Бахмуте прошел первый сход казаков, мечтавших и планировавших защитить свои права и свободы, прошло семь дней, и Кондрат Булавин оказался на Запорожье. На саму Сечь он не поехал, прежде чем там появиться, требовалось основательно подготовиться и провести пару встреч. Поэтому, только переправившись на правый берег Днепра, он прямиком направился на хутор Гордеевский, где с молодой женой, проживал его старый товарищ Константин Гордеевич Головко, по всей земле украинской более известный как Костя Гордеенко.

  Хутор старого боевого товарища находился невдалеке от Чертомлыкской Сечи, всего десяток верст вдоль Чертомлицы, и вот оно, уютное поселение, сады на берегу реки, белые мазаные хатки и лошади, которые привольно пасутся в степи. Костя жил в самом центре хутора, все же хозяин. Булавин оставил своих казаков за околицей, а сам проехал дальше, остановив верного Буяна возле плетня, окружавшего опрятную просторную хату, и огляделся.

  Богато зажил дружок, миновала и забылась голодная юность, когда все думы были лишь о добыче и пропитании. В те времена Гордеенко ввязывался в любую авантюру и, собрав сотни таких же, как и он сиромашных казаков шел в лихие походы. Был он удачлив, много добра добыл, не разбазарил свою долю в добыче, а вложился всеми деньгами в хозяйство. Затем, некоторое время побыл кошевым атаманом, заслужил уважение сечевиков, а сейчас, на недолгий срок отошел от дел, и живет тихой спокойной жизнью. Не один десяток батраков имеет, разводит лошадей необходимых для сечевиков, скотины у него немало, и на этом Гордеенко получает прибыль и уважение от всего общества.

  Кондрат увидел выходящего из хаты Костю и, спрыгнув с коня, пошел ему навстречу. На середине двора друзья встретились и крепко обнялись. Костя, здоровяк под два метра ростом, широкоплечий, с корявым шрамом через все лицо от кривого османского ятагана, буйный в гневе и веселый с друзьями, крепко, до хруста, сжал плечи бахмутского атамана. Видимо, старый боевой товарищ хотел показать донцу, что не обабился, не заплыл жиром, и что он по-прежнему воин.

  - Ну, ты силен, чертяка, - прохрипел Кондрат, с усилием, разводя руки запорожца. - Сколько лет после Азова прошло, а ты все такой же.

  - А чего нам меняться, Кондрат... - Костя всплеснул руками и поворотился по двору. - Только вот хозяйством обзавелся, да оженился. Сам видишь, что теперь я что-то в жизни имею. Проходи в хату, ты как раз к обеду. А позже Лукьян Хохол появиться должен, и тогда уже о делах поговорим. Ты ведь, наверняка, не в гости приехал?

  - То, верно, не погостить я к тебе за сотни верст мчался, - сказал Булавин, и атаманы прошли в хату.

  В просторной горнице на столе, покрытом вышитой украинской скатертью, стояли всякие вкусности, которые по достоинству сможет оценить любой, кто хоть раз бывал на южных окраинах Руси и был приглашен за стол справного казака. Кондрат увидел вареники, жареную рыбу, сметану, пучки свежей зелени, а на середине запотевшую бутыль с горилкой и почувствовал, как в его животе требовательно заворчал дикий зверек под названием "голод".

  Через полчаса, насытившись и выпив с Костей за встречу по кубку горилки, донской атаман отвалился от щедрого стола. Пообедав, Костя и Кондрат вышли в сад для серьезного разговора. В это же время появился и Лукьян Хохол с десятком рядовых сечевиков из своего куреня. Хохол, поприветствовав старого товарища, прибывшего с Дона, а затем атаманы расположились в тени раскидистой высокой груши, улепом покрытой пока еще зелеными и неспелыми плодами, и завели разговор.

  - Говорят, что на Дону нынче неспокойно? - спросил Костя.

  - Да, есть такое, - подтвердил Кондрат и рассказал друзьям о своих планах по разгрому карателей и желании поднять весь Дон и его союзников на борьбу с царем Петром Романовым.

  Атаманы помолчали, не сговариваясь, дабы потянуть время и подумать, забили душистым табаком трубки и закурили.

  - Что предлагаешь, Кондрат? - спросил Лукьян.

  - Помощь нам ваша требуется. Ждем, что Сечь всеми своими силами поднимется. Нет мочи терпеть московских бояр спесивых, которые казаков захолопить хотят. После нас и ваш черед придет, то вы и сами понимать должны. На левом берегу Днепра царские войска стоят, а крепость Каменный Затон переправу через реку держит и лишает сечевиков доходов. Это для вас как ножом по сердцу, и это только начало. Думаем, что Костю, - Булавин кивнул на Гордиенко, - надо кошевым атаманом избрать. Говорят, что Тимофей Финенко слишком робок, да на чужое мнение постоянно оглядывается, так что если его о помощи просить, то ничего у нас с вами не сладится.

  Гордиенко повел мощными плечами и сказал:

  - Коль меня в кошевые выберут, то помощь вашему делу будет. Обещаю.

  - Сколько сил у запорожцев есть, дабы нам в подкрепление прийти?

  - Много войск выделить не сможем. Мазепа - прихвостень царев, под боком. В любой момент в спину ударить может. Да и московские полки в Киеве стоят, а помимо этого, как ты правильно заметил, Каменный Затон на левом берегу Днепра. В общем, тысяч десять сабель на Дон послать реально, это точно, а большего не жди, друг ты мой Кондрат.

  - Погодите, браты, - отозвался Лукьян. - Раз такое дело заворачивается, то есть предложение как гетмана Мазепу к нам привлечь.

  - Ну-ка, говори Лукьян, - заинтересовался Костя.

  - Вы слышали про генерального судью Кочубея Василия Леонтьевича?

  - Да, - сказал Булавин.

  - Знаем, конечно, дружок Мазепы, опять таки личность сама по себе богатая и влиятельная, такого на кривой козе не объедешь, - добавил Костя.

  Лукьян скорчил лицо как заправский заговорщик и пододвинулся ближе к друзьям:

  - Конец их дружбе. У Кочубея мой побратим Петр Семерня служит. Так он говорит, что старый хрыч Мазепа закрутил любовь с дочкой судьи - Матреной, а та, его крестница, между прочим. Он даже свататься приезжал, да от ворот поворот получил и в ярости к себе умчался. Однако переписку с Матреной ведет, и встречи тайные полюбовные имеет.

  - Вот же, греховодник старый... - удивленно сказал Кондрат.

  - Дальше продолжай, - поторопил Костя.

  - Так вот, все сношения их и шашни через Семерню идут, а он полюбовников, бывает, что и подслушивает. Мазепа говорит, что под руку Речи Посполитой отдаться готов, со Станиславом Лещинским через иезуитов переписку ведет, да с королем шведским. Русский царь Карла у Смоленска караулит, и если швед на Украину повернет, то выбор у Мазепы невелик, или разорение всего края, или договор с бывшим врагом. А раз так, то гетман уговаривает Матрену с ним бежать, и обещает ее польской дворянкой сделать. Ну, а Кочубей, тем временем на него в Москву доносы пишет, подозревает что-то. Только вряд ли ему там поверят, царь Петр гетману дюже верит, и мало что в наших делах понимает.

  - Надо узнать точно, когда у гетмана с Матреной следующая встреча. Подловим голубков и поговорим с Мазепой по душам. Если он, в самом деле, готов против царя пойти, то можно убыстрить события. За ним тридцать тысяч реестровых сабель, и это сила немалая, - сказал Булавин.

  - Сделаем, - пообещал Лукьян. - Мы с Семерней постоянно письмами обмениваемся.

  Костя Гордеенко задумался и, что-то решив, высказался:

  - Может получиться. Многие Москвой недовольны и вольности хотят. Из гетманских казаков лично Мазепе преданных только половина, а то и меньше. Остальные на Сечь смотрят или на своих полковников. Если гетман сам царю изменит, то треть с ним пойдет, не больше, а если с нами заодно, то почти все полки присоединятся.

  - Так что, договорились? - спросил бахмутский атаман. - Выступаем против царя?

  - Да, - кивнул Хохол.

  - Будет дело, - согласился Гордеенко.

  Все три атамана ударили по рукам, поклялись стоять заодно до самой смерти и пошли готовиться к скорой поездке на Сечь.

Войско Донское. Бахмут. 10.07.1707.

  - Нападай!

  По пояс голый, мускулистый двадцатилетний парень, один из казаков Лоскута, держа в правой руке толстую тяжелую палку, по виду напоминавшую саблю, левой поманил меня на себя.

  Делать нечего, я сам попросил лоскутовцев погонять меня по всем воинским наукам. Им интересно, а мне тяжко. Они к делу подошли ответственно и без малейшего намека на халтуру, и теперь учеба идет по полной программе. Всего, с полковником Лоскутом семь человек, и молодых профессионалов военного дела, как я их для себя обозначил, боевиков, среди них трое. Двое всегда рядом с полковником, который занимается только ему ведомыми делами и постоянно где-то пропадает, а кто-то один всегда в Бахмуте на нашем дворе, за обстановкой присматривает, и меня тренирует. Сегодня очередь Василя Чермного, которому сабли интересны больше чем огнестрелы, а значит, синяков я сегодня нахватаю столько, что потом полночи на лавке ворочаться буду.

  - Ну же, чего застыл? Вперед! - подбодрил меня Василь.

  Поежившись в своем учебном доспехе, толстом полушубке с войлочным подкладом, я перехватил свое оружие, палку, чуть покороче, чем та, что была у моего учителя, и начал наступление.

  Шаг, второй, третий. Василь притоптывает ногой и резко подается вперед. К этой манере я уже привык, он меня пугает, но все же на долю секунды застываю на месте. Снова иду вперед. Постараюсь атаковать условного противника в корпус. Замах. Рывок. И от удара ногой в грудь, я откатываюсь обратно.

  Встаю, отряхиваюсь от пыли, и спрашиваю:

  - Что, опять меня глаза выдали?

  - Они самые, - соглашается Василь. - Ты смотришь туда, куда ударить хочешь, а необходимо мой взгляд держать.

  - Понятно.

  - Атакуй!

  Снова иду на Василя, а он стоит на месте. Левая нога вперед. Смотрю только на "противника". Прыжок. Выпад. Тяжелая палка своим острием должна ударить тренера в голову, но там, куда я целюсь, уже никого и нет. Василь делает половину шага в сторону, и легко ударяет меня палкой в бок. Однако я тоже не лыком шит и не первый день по двору с учебной саблей скачу как антилопа по степи. Новый синяк получать не хочется, тело реагирует само, и отскакивает в сторону.

  - Неплохо. Продолжай!

  Длинный шаг вперед. Палка свистит в воздухе. Мне кажется, что теперь-то я достану Василя, и снова у меня ничего не выходит. Учебная сабля сталкивается с оружием тренера и отлетает обратно. Чермный контратакует и ловит меня на новом замахе. Всего полшага навстречу. Он оказывается ко мне вплотную и снова толкает меня в пыль. Обидная ситуация, конечно, но от такого мастера, какой сейчас передо мной, тумак не обида, а наука, за которую надо говорить слова благодарности.

  Встаю. Наскок. Падаю. Подъем. Атака. Получаю шлепок плашмя по спине. Раз за разом атака. Затем разъяснение ошибок. Показ приемов. Работа кистью. Финты, атаки, уколы в запястье. Понял? Да. Начали. Все по новой. Атака. Удар по ноге. Прыжок. Пощечина в лицо. И так три часа подряд. До тех пор, пока у меня окончательно не иссякают силы, а Василь, заметив это, разрешает мне немного отдохнуть.

  С трудом, преодолевая сопротивление тела и перебарывая себя, я подхожу к дому, и прислоняюсь к нему спиной. Скатываюсь вдоль стены на землю и стараюсь не двигаться. Рядом со мной, присев на корточки, расположился Чермный. Тренер посмотрел в мое лицо. После этого похлопал меня ладонью по щеке и сказал:

  - Э-э-э, Никифор, да ты бледный совсем. Переутомился. Отдых тебе нужен. Пока перерыв сделаем.

  - Ничего, я еще смогу, - говорю, еле выталкивая из себя слова.

  - Нет, отдыхай, а то сердечко может остановиться или в теле что-то надорвется. Все надо делать своевременно, а здоровье беречь смолоду.

  - Хорошо, - я делаю паузу и спрашиваю Чермного: - Василь, вопрос можно?

  - Давай.

  - А вы, кто всегда рядом с Лоскутом, откуда?

  - В смысле, откуда? Что тебя интересует?

  - Ну, где вы родились? Где жили?

  - Вот ты про что...

  Я жду ответа, а его нет. Как и его товарищи, Василь мой вопрос просто проигнорировал. Давить на него и повторять свои слова, бесполезно. Наверняка, он только улыбнется и промолчит, а если стану ему докучать, встанет и уйдет. Странная ситуация, и если докапываться до правды, то надо с другой стороны заходить, спрашивать не боевиков, а полковника Лоскута. Впрочем, полковник тринадцатилетнему парню не ответит, величина не та. Он Разинский соратник и, как поговаривают люди, один из тех, кто знает место захоронки великого атамана, где тот большую часть персидской и кавказской добычи спрятал. А я, пока еще только сын бахмутского атамана и сам по себе никто. Ну, ничего, вскарабкаюсь наверх, заработаю уважение и, если не погибну, то о многом Лоскута спрошу. Дайте только срок.

  Немного отдышавшись и придя в себя, я повернулся к Василю, и спросил:

  - Так чего, может быть, продолжим?

  - Погоди, - ответил он и кивнул на площадь. - К вам важная птица приехала, так что не до того. Я пока в сторонку отойду, а ты гостей встречай.

  Действительно, на крыльце приказной избы стоял десятник Корнеев, который временно батю замещает, а перед ним несколько казаков на конях. Все они люди мне незнакомые, кроме одного, старого отцовского товарища и делового партнера Ильи Зерщикова, бывшего атамана Войска Донского. Надо же, лично приехал. С чего бы это? Хотя, если подумать, все понятно. Князь Долгорукий уже свои силы собирает, а Зерщиков человек хитрый и продуманный. Такой матерый человечище никогда и ничего просто так не делает, и из всего старается выгоду извлечь. Наверняка, по станицам не просто так катается, а с целью узнать, как казаки к карателям отнесутся. Как-как? Ясно ведь, что всех псов царевых на сталь насадят, а сошку помельче разгонят или на свою сторону переманят.

  Ладно, думки потом. Зерщиков, скорее всего и к нам в гости заедет, так что надо встретить его как полагается. Значит, надо встать и переодеться.

  - Галина, - обойдя дом и, заглянув на кухню, окликнул я сестру.

  - Чего?

  Она выглянула из-за двери и встряхнула своими роскошными черными косами.

  - Зерщиков в городок приехал. Может и нас навестить. Достань кваса холодного.

  - Сейчас.

  Через несколько минут, более или менее приведя себя в порядок, в чистой одежде, я стоял у входа в дом. Вышел вовремя, казаки Зерщикова остались на площади, а он сам, направился к нам. Смуглолицый и чернявый бородач с вечно прищуренными хитроватыми глазами, ловко, словно молодой, спрыгнул с седла, накинул повод на плетень и прошел на двор.

  - Здравствуй Никифор, - он остановился передо мной.

  - И вам здравия, дядя Илья.

  - Где батя?

  - А Корнеев не сказал?

  - Нет, - поморщился бывший войсковой атаман. - Отговорился тем, что Кондрат его в свои планы не посвящает.

  - Так отец вроде в Белгород уехал, Ульяну навестить. Знаете ведь, что она беременна.

  - Говорили мне об этом, все же родня.

  - Вот и я про то же самое.

  - А когда Кондрат вернется?

  - Не знаю.

  Зерщиков что-то пробурчал, и было, повернулся к своему коню, но я его окликнул:

  - Дядь Илья, зайди в дом. Квасу с дороги выпей.

  - Холодный?

  - Конечно.

  - Ну, веди.

  Мы с отцовым товарищем, который был готов его в любой момент продать за деньги и привилегии, прошли в дом. Вместе, из больших запотевших глиняных кружек напились кваса и, как бы, между прочим, Зерщиков спросил:

  - Что у вас в Бахмуте происходит, Никиша?

  - Вы о чем, дядя Илья?

  - Люди в городке посторонние, а недавно разговор был, что самозванного полковника Лоскута в ваших краях видели.

  - Кто же мне скажет, что происходит, - пожал я плечами. - Лоскут, если бы объявился, то непременно нас навестил, а я его не видел. Ну, а люди посторонние, так это бурлаки из беглых, которые недавно с Дона из артели Кузьмы Самойлова пришли.

  - Может быть, так оно и есть, - протянул Зерщиков, а затем встал из-за стола и направился на выход.

  - Дядя Илья, отцу чего передать?

  - Не надо, я ему в приказной избе записку оставил.

  Проводив дорогого гостя и посмотрев, как лошади умчали всадников с площади, я снова напялил на себя пропотевший и пыльный тулуп, взял в руки тяжелую палку, и направился в середину двора. Василь Чермный уже был здесь.

   "Ну, продолжаем, - подумал я. - Краткий отдых окончен, до вечерних сумерек еще очень далеко, а чтобы не загинуть в новом для меня времени, надо быть сильным и ловким. Раз так, то придется много тренироваться и многому учиться заново. Политика и загадки прошлого, это все интересно, но если мне отрубят голову или пристрелят, то они меня волновать уже не будут. Палку крепче в руки и пошел".

Запорожская Сечь. 16.07.1707.

  - Помнишь молодость нашу, Кондрат? - спросил Костя Гордеенко своего друга.

  - Конечно, помню, друже, - ответил бахмутский атаман.

  - Вот что бы ты сделал лет пятнадцать назад, если бы на Сечь за помощью приехал?

  Булавин усмехнулся и ответил:

  - Вышел бы на раду, и клич кинул.

  - И что было бы? - глаза запорожца улыбались, а лицо сохраняло серьезность.

  - Собрал бы человек двести сиромашных, без оружия и пороха. Двинулся бы на Дон, и человек пятьдесят довел.

  - Вот то-то же, - Костя хлопнул друга по плечу и добавил: - Пойду я, пожалуй. Вскоре начинаем, и я должен быть на своем месте. Удачи, Кондрат.

  - Мы столько для успеха сделали, что она просто обязана быть с нами.

  Костя Гордеенко покинул курень Лукьяна Хохла, который стоял в пределах Сечи, и направился к своему, который был неподалеку. Кондрат посмотрел другу в спину, вздохнул и стал ждать того момента, когда его вызовут на раду.

  Шесть дней Кондрат Булавин, Костя Гордеенко и Лукьян Хохол находились в постоянном движении. Сговорившись сделать общее дело, они стали претворять свои задумки в жизнь, а для этого надо было не просто поднять казаков, а подготовить для этого почву и сговориться со всеми слоями населения Запорожской Сечи. Приходилось постоянно навещать богатых и влиятельных запорожцев и вести с ними долгие переговоры. Планировалось избрать Гордеенко кошевым атаманом, и не просто так, при одной только поддержке сиромашных, среди которых Костя был в сильном авторитете. Но и зажиточных казаков стоило подмаслить, да делами своими повязать, ведь за каждым таким человеком по несколько десятков лихих казаков, зависимых от его милости и помощи. Да, ко всему прочему, именно они контролировали торговлю, оружие, казну, продовольствие, склады и припасы, так что ссориться с такими людьми было себе дороже.

  Наконец, к тому, чтобы провести перевыборы кошевого атамана, все было подготовлено. Казаки, из куреня Хохла, разнося новости, разошлись по Сечи, а Булавину оставалось ждать того момента, когда ему можно будет выступить перед сечевиками.

  Бух! Бух! Бух! Один за другим до Кондрата донеслись пушечные выстрелы. Пора. Донской атаман встал и направился на выход. Рядом с ним были его донцы и несколько запорожцев. Все при оружии, и готовы в любой момент прикрыть Кондрата.

  Сечевая рада заполнилась шумными и крикливыми людьми, готовыми в любой момент сорваться с места и выступить походным строем в любую часть света. Большинство казаков уже знало, по какому поводу сход, но кое-кто, в основном из приближенных нынешнего кошевого, пока пребывал в неведении. В огромный людской круг вышел кошевой атаман Финенко. Следом куренные и, пристроившиеся к ним, Булавин с донцами.

  Финенко знал, кто такой Кондрат, был удивлен его появлению на Сечи и спросил:

  - Ты народ баламутишь и раду созываешь?

  - Да. Хочу братьям-казакам слово сказать.

  - А чего ко мне не зашел?

  - Тороплюсь. Время поджимает.

  - Что же, раз имеешь что сказать, говори.

  Увидев Кондрата, многие сечевые казаки разразились приветственными криками. Немало людей помнило его по штурму Азова и некогда ходило в его сотнях. Булавин выступил вперед и громким голосом повел свою речь:

  - Панове запорожцы! Кто не знает, то зовут меня Кондратий Булавин. А прибыл я к вам от всего Тихого Дона, - Булавин снял с головы папаху, чинно во все стороны поклонился и продолжил: - Всему славному низовому казачеству бью челом. Прошу вас всех атаманов-молодцов встать с нами заодно, за славу нашу казацкую, за вольности и свободу. Нет нашей мочи. Претерпеваем обиды от царевых людишек. Не можем более укрывать у себя беглый люд и свободы лишаемся. А за нами ваш черед придет, товарищи. Идут на Дон каратели царские, и мы их разобьем. Однако это война с царем Петром Романовым, и скажу, как есть, самим нам, свою волю не отстоять. Потому, мы просим у вас, браты запорожцы: пушки, людей, коней и припасы. Пока еще есть сила за нами, отобьем царевых воевод, да сами на Москву пойдем. Видно, что позабыли цари, как мы их на престол сажали и снимали. Пора бы и напомнить.

  Когда Булавин закончил говорить, казаки разразились приветственными криками:

  - Станем заодно с донцами! Слава атаману Кондрату!

  - Любо!

  - Бери пушки!

  - На Москву!

  - Не дадим вольных казаков в обиду!

  - Поможем братам!

  Кошевой атаман поднял булаву и остановил выкрики:

  - Не можем мы сейчас на помощь к донцам отправиться. Клятву мы царю давали, что мир не порушим, так негоже ее нарушать. На Сечи останемся.

  Но тут Костины подручники из сиромашных закричали пуще прежнего и заглушили голос Финенко:

  - Врешь!

  - Уходи с кошевых!

  - Собака! Разъелся на казацких хлебах!

  - Пошел прочь, изменник! Променял братство казацкое на рубли московские!

  - Отдай булаву, другого атамана изберем!

  Кошевой атаман скинул свою шапку на пыльную землю, положил на нее булаву, поклонился всему кругу и молча отошел в сторонку. Возражать сечевикам было бессмысленно и просто опасно для жизни. Поэтому, отдал булаву и уходи подобру-поздорову. Окажешься правым, то через годик-другой снова кошевым станешь, а пока не перечь и прими решение рады.

  Старейшины казацкие, которым от Кондрата, заранее, было многое обещано, на изгнание кошевого промолчали, не остановили сиромашных, а некоторые так и поддержали решение рядовых сечевиков:

  - Правильно, так его собачьего сына!

  - Постоим же, атаманы-молодцы, за казатство вольное!

  - Царь Петрушка, Антихрист проклятый, веру православную на латинскую меняет, всю торговлю нам перекрыл и переправу днепровскую за собой держит!

  - Не потерпим такого!

  - Он сам клятвы порушил, и мы с ним более словом не связаны!

  Финенко исчез, как его и не было никогда. Сечевики успокоились, а булаву подобрали куренные атаманы.

  Тут же стали выдвигать первых кандидатов в кошевые атаманы:

  - Симоненко!

  - Горбатенко!

  - Пилипа Диденко!

  Однако сиромашные и богатые сечевики, в кои-то веки, объединившись ради общей цели, дружно поддержали Костю Гордеенко. Видя такое единодушие самых непримиримых, остальные запорожцы примолкли и новым кошевым был избран Костя.

  Сам же Гордеенко, как это было заведено с давних времен, лишь только стали выкрикивать его имя, раду покинул, и находился в своем курене. За ним были посланы несколько казаков, и опять же, как водится по обычаям, в первый раз он отказался. После отказа казаки схватили его под руки и потянули на круг силой, время от времени подталкивая в спину и бока, и при этом приговаривая:

  - Ступай, сын собачий, будешь теперь атаманом нашим. Никуда не денешься, и не сбежишь. Сказала рада, что ты новый кошевой, так и не упрямься.

  Наконец, Костю притянули на круг, и старейшины, подходя к нему, слегка стегали его по спине нагайками, а рядовые казаки мазали голову грязью, дабы не забывал новый атаман, откуда он вышел, и кто его избрал.

  Костя при этом, только смиренно стоял и говорил:

  - Благодарю браты. Все по воле вашей делать буду. Не посрамлю чести лыцарской.

  Так Костя Головко по прозвищу Гордеенко стал кошевым атаманом на всей Запорожской Сечи, и первые его приказы на этом посту, были ожидаемы. Выделить пушки для донцов. Поднимать казацкие сотни. Готовить табор в путь-дорогу. Ремонтировать оружие. Делать запасы воинские. Ловить шпионов царских.

  Закипела Чертомлыкская Сечь. Тысячи людей, повинуясь воле Константина Гордеенко и своим собственным понятиям о правде, готовились к одному, к войне с Петром Романовым и его войсками.

Россия. Окрестности Пскова. 24.07.1707.

  В конце июля 1707-го года, большинство донских полков находилось под Псковом. Жаркая и душная летняя ночь, а пуще всего злые комары, налетевшие с болот, не давали казакам житья. Они развели дымные костерки и пытались хоть таким способом защититься от безжалостных кровопийц.

  Однако не комары и духота мешали сегодня уснуть походному атаману Максиму Кумшацкому. Неясные шевеления среди казаков, сотников и полковников, и какие-то непонятные гонцы от одного полка к другому, вот что беспокоило атамана до такой степени, что трудно было глаза сомкнуть. Что-то затевалось среди казаков, что-то назревало, и самое плохое, что он об этом ничего не знал.

  Словно вторя невеселым думам Кумшацкого, возле одного костра затянули песню, а еще за несколькими подхватили:

   "Гой ты, батюшка славный Тихий Дон,

  Ты, кормилец наш Дон Иванович!

  Про тебя лежит слава добрая,

  Слава добрая, речь хорошая.

  Как бывало, Дон, ты быстер бежишь,

  Колыхаешься волной светлою,

  Подмываешь ты, бережки круты,

  Высыпаешь там, косы мелкия,

  А теперь ты, наш родной батюшка,

  Помутился весь сверху донизу,

  Струей быстрою уж не хвалишься,

  Волной светлою не ласкаешь взор.

  Аль надумали твои детушки,

  Погонять свои струги легкие?

  Засиделись ли твои соколы,

  И расправили крылья быстрыя?

  Не отняли ли у них волюшки,

  Не задали ли чести рыцарской?

  Да, отняли всю мою волюшку,

  И поругана честь казацкая!

  Я созвал своих лихих соколов,

  И послал разить злых насильников,

  Добывать себе славу громкую,

  А мне почестей, волю прежнюю".

  "Хорошо поют, гладко, - подумал Кумшацкий, - но песня запрещенная, разинская. Не ровен час, услышит кто-то из пехотных офицеров, так греха не оберешься. Ладно, если немчура приезжая, те ничего не поймут, а если кто из поместных дворян, так сразу царю и его ближним людям жаловаться побежит".

  Выглянув из палатки, атаман позвал певунов:

  - А ну, прекратить запретные песни. Отставить печаль. Давай что-нибудь развеселое.

  - Так чего веселиться? - отозвались от ближайшего костра. - К хатам родным каратели царские подступают, а мы здесь, интерес чужой защищаем.

  - Кто таков!? - озлился Кумшацкий. - Ко мне, живо!

  Походный атаман вышел из палатки и к нему подбежал молодой казак лет двадцати пяти.

  - Кто таков? - повторил походный атаман.

  Казак вытянулся во фрунт, пребывание в царском войске начинало сказываться на донской вольнице, и ответил:

  - Третьей сотни, Черкасского полка, Зимовейской станицы, казак Степан Пугач, - представился он.

  - Откуда сведения, что к Дону царевы войска идут?

  Пугач замялся, но все же ответил:

  - Люди с дому прибыли, вести принесли, по полкам ходят, да говорят такое.

  Кумшацкий прижал голову казака к своей, и прошептал:

  - Ты тех людей найди, да скажи, что я с ними сегодня поговорить хочу, ждать буду.

  Казак кивнул головой:

  - Сделаю.

  Уже после полуночи, когда лагерь забылся тревожным и душным сном, к палатке походного атамана подошли двое. Один остался стоять в тени ближнего дерева, а второй направился к атаману, который, покуривая трубку, сидел на широком пеньке.

  - Здорово дневал, атаман? - поприветствовал пришелец Кумшацкого.

  - Слава Богу! - ответил тот. - Ты кто таков будешь?

  - Да ты меня знаешь, Максим. Я Некрасов Игнат, мы с тобой вместе у Шереметева служили.

  - Вспомнил тебя, - атаман хлопнул по пеньку рукой. - Ты офицера-немца убил, когда он солдатам зубы палкой вышибал.

  - Да, это я, - подтвердил Игнат.

  - Ты зачем по полкам ходишь и людей разговорами смущаешь? Или ты подсыл царский, чтоб казаков на верность проверить?

  - Нет, я не подсыл. Прямиком с Дона к вам. Сейчас, пока мы с тобой разговоры ведем, может статься, в твою станицу солдаты царевы входят, беглых ищут, а у тебя зять как раз из таких. Осиротеют твои внуки, когда батьку ихнего на цепи в Воронеж потянут.

  Атаман весело усмехнулся:

  - Сховают зятька дорогого до поры, и никто не отыщет.

  - Не в этот раз, Максим. Царь князя Долгорукого послал, и когда мы сюда ехали, то в Воронеже солдат из его команды видели. И ты хочешь - верь, а хочешь - нет, но только этот отряд уже к Дону подходит.

  - Кто из Долгоруких? - спросил Кумшацкий.

  - Юрий Владимирович, полковник.

  - Да, - задумчиво протянул атаман. - Тот шутить не будет, знаю его, будет зверствовать в полной мере. От кого вы прибыли и чего хотите?

  - Нас послал бахмутский атаман Кондратий Булавин. Он собрал атаманов на круг, и там порешили, что надо дать отпор царю. Кондрат станет новым войсковым атаманом, это точно. Все казачьи полки верхами, с тороками на заводных лошадях, по пути сжигая все военные магазины и грабя обозы, должны вернуться на Дон. В серьезный бой не вступать. От Булавина к тебе письмо имеется.

  Некрасов протянул походному атаману лист бумаги. Кумшацкий откинул полог палатки и, при свете горевшей внутри свечи, принялся читать послание, временами шевеля губами и про себя проговаривая слова. Наконец, он закончил и спросил:

  - Полковники читали?

  - Да, все, кроме тех, кто на финляндской границе службу несет. К ним уже гонцы отправлены.

  - Почему сразу ко мне не пришли?

  Игнат усмехнулся и хмыкнул:

  - Хм. А то я не понимаю, что ты бы нас сразу в колодки забил. Теперь-то казаки все знают, так что волнений все одно не избежать. И хоть как оно повернись, а половина полков все равно домой уйдет.

  - А если я откажусь в вашем бунте участие принять?

  - Неволить тебя не станем, - ответил Игнат. - Уведем казаков, сколько сможем, а когда Булавин с сечевиками на Дон придет, то помни, что у тебя там дом и семья, а здесь только ложь и враги. Выбирай, с кем ты будешь в одном строю стоять?

  - Ладно, - сдался походный атаман. - Поутру соберем полковников и решим, как быть.

  - Клянись! - потребовал Некрасов.

  Кумшацкий вынул нательный крест и, поцеловав его, произнес:

  - Клянусь быть заодно с атаманом Булавиным и стоять за вольный Тихий Дон до конца!

  Чуть свет в палатке Кумшацкого собрались командиры всех казачьих полков и решили сегодня же в ночь, вернув все разъезды, уходить из расположения армии генерала Боура на Дон, для начала двинувшись на Старую Руссу. Дальнейший их путь лежал на Тверь, а затем, обходя Москву, взять которую наличными силами возможности не было, идти на Тулу, где разграбить и пожечь оружейные заводы. Потом Козлов, Липецкие заводы, Воронеж, а после него уже домой.

  По дороге необходимо было распространять среди крестьян и рабочих воззвания атамана Булавина и забирать с собой всех желающих вступить в войско, молодых и крепких мужиков. Легкая казачья конница в количестве немалом, да еще и в центре России, многое натворить могла. Большая часть царских войск в это время находилась на границе и кроме дворянского ополчения, запасных и необученных солдатских полков, противостоять им было некому.

  За кого действительно переживал походный атаман, так это за три полка стоящие на финляндской границе. Ждать их времени не было, а бросать братов жалко. Однако старшим командиром там был Данила Ефремов, очень опытный и старый казак, отличившийся в битве под Калишем, так что шансы на прорыв у них были. Кумшацкий написал Ефремову письмо и посоветовал ему прорываться через Олонец и Лодейное поле на Белоозеро, а оттуда, или идти за ними вслед, или уходить через Вологду и Ярославль на Нижний Новгород, по пути поднимая крестьян и рассылая "прелестные" письма.

  К вечеру, стянувшись в кулак, армия Максима Кумшацкого, перебив всех приставленных для наблюдения за казаками царских людей, это около двадцати офицеров, подожгла все имущество, что не смогла забрать с собой, без боя миновала охранные солдатские пикеты и покинула армию генерала Боура.

Войско Донское. Бахмут. 28.07.1707.

  - Мы красные кавалеристы, трам пам-пам...

  Сегодня лоскутовцы всем составом умчались за город. Сестра Галина у подруги, которая через пару дней замуж выходит, помогает с приготовлениями. Казаки чуют, что грядет нечто, что в корне изменит их жизнь, и свадьбы будут играть не осенью и зимой, как обычно, а летом. Поэтому, напевая песенку из юности Богданова, и пользуясь тем, что сегодня дома никого, а у меня своего рода выходной день, я сидел за столом и размышлял о том, о чем и каждый день, то есть о будущем. Если конкретней, то проводил ревизию собственных знаний и умений.

  Чем я могу помочь Войску Донскому, если мы все же победим? Не очень-то и многим, как выяснилось. Богданов в жизни видел немало, да только он гуманитарий, а не технарь. Его знания о древних степных культурах пока не востребованы, и любой старик из казаков про те далекие времена, когда в степи правили князья-волки, знает никак не меньше чем он, а то и больше. Ну, а то, что ему известно из истории России и Европы, не столь уж и важно.

  В связи с тем, что восстание Кондрата Булавина пойдет в ином русле и по другому сценарию, скорее всего, изменится весь ход истории. Люди, которые совершили определенные поступки, могут умереть раньше срока, или наоборот, не погибнут геройской смертью в битве, а проживут долгую и счастливую жизнь. Соответственно, появятся указы, которых никогда не было. Бездарный полководец, герой Северной войны, вместо того, чтобы воевать с Карлом Двенадцатым, будет находиться на юге. А иностранец, который спешит в Россию за длинным рублем, до пункта назначения может и не добраться.

  Итак, я один. Достал бумагу и чернила, заготовил очиненные гусиные перья и давай писать все, что только помню и знаю.

  История Государства Российского. Тоже мне, блин, Карамзин с Татищевым. Вспомнил несколько дат на ближайшие годы и, в общем-то, все. Остальное пока не актуально.

  География. Могу нарисовать примерную контурную карту Сибири, Средней Азии и всего мира. Обязательно этим займусь, как времени будет больше.

  Полезные ресурсы. Вот это важно. Где в Восточной Украине, на Дону, Кубани и Кавказе чего есть, я представление имею. Богданов этим вопросом интересовался, так что, как минимум сорок-пятьдесят месторождений полезных ископаемых известно. Нефть, газ, уголь, металлы, соль. В будущем все сгодится.

  Сельское хозяйство и новые методы агрономии. Ну, как и большинство советских людей, про огородничество Иван Михайлович знал не понаслышке, так что кое-что можно двинуть в жизнь. И самое главное, он понимал значение картошки, которую вроде бы уже завезли в Россию, да вот только выращивать, пока толком не научились. Пометочка, в обязательном порядке уточнить этот вопрос и попробовать достать семенной фонд.

  Банковское дело и экономика. Полнейшее фиаско. Ничего, кроме как купи дешевле и продай дороже, ссуди в долг и слупи проценты, я не знаю.

  Искусство. В голове около сотни песен и еще такое же количество стихов. В общем-то, негусто, но не так уж и мало. Хоть и нехорошо воровать произведения классиков, того же Пушкина А.С., например, но если его предка Ганнибала после изменения истории, как царева холопа прихлопнут, то великий человек может никогда и не родиться. Так что, если рассуждать здраво, то можно не сомневаться, и если для дела будет нужно сочинить гимн республики, ну или песню восставших против проклятого царизма казаков-булавинцев, готовый текст в голове уже имеется.

  Еще одно направление, наверное, самое важное. Наука. Но что я помню из знаний Богданова? Столько же, сколько и он сам, то есть опять таки чрезвычайно мало. Таблицу умножения? Так ее еще Пифагор придумал. Менделеевскую систему элементов? Разрозненные отрывки и формула спирта. Паровой движок? Нет. Двигатель внутреннего сгорания? Тоже нет. Электричество? Где ток живет, понятие имею, но постольку поскольку. Схемы грозного стрелкового оружия, вроде автомата Калашникова или винтовок? Опять же полный мрак. Да и если бы я смог нарисовать схемы, то, что с того? Ничего. Ведь при современном уровне технического развития, отлить калиброванный до миллиметра патрон очень сложно, а может быть, что и невозможно. А помимо него нужны новые пороха, лаки и металлы. Хотя, вот про оружие задумался и осознал, что устройство простейшего гладкоствольного ружья-дробовика и патрона к нему могу расписать. Плюс к этому, со временем, можно будет обдумать создание простейшей игольчатой винтовки, вроде той, что Богданов некогда в краеведческом музее реставрировал, а так же ручных гранат и миномета. Но это все потом, а пока для этого нет ни влияния, ни денег, ни специалистов, которые по моим корявым рисункам и косноязычным описаниям могли бы сделать совершенно новый образец оружия.

  Что еще можно вспомнить? Составить список умных и полезных людей, которые резко выделяются из общей массы. Историк Татищев. Механик Нартов. Математик Эйлер и академик Ломоносов, который сейчас еще даже и не родился. Вот, наверное, и все. Для первого раза немного, но и немало. Пятнадцать страниц исчеркал своими заметками, которые в любом случае еще будут неоднократно дополняться.

  За таким занятием прошло полдня. Я собрал свои заметки и задумался о том, куда бы мне их спрятать. Ведь то, что я написал, уже само по себе ценная информация, и если она попадет в руки не тому человеку, могут быть проблемы. Далекие предки отнюдь не глупцы, и когда надо соображают очень даже хорошо, может быть даже лучше выходцев из двадцать первого века, потому что они практики, а не теоретики.

  После разных вариантов, я запаковал записки в плотную ткань, подорвал половицу в своей комнате, и спрятал бумаги в подпол. Пусть лежат до лучших времен, которые обязательно когда-нибудь настанут.

  Затем, сделав свой первый тайник, я решил выйти в городок и прогуляться, так как от местной жизни и от друзей прежнего Никифора отстраняться не надо. И вскоре, прогуливаясь по улочкам города и общаясь со своими ровесниками, я отвлекся от тяжких дум и размышлений. Но не надолго. Память Богданова, вот же гадство, подкинула очередное воспоминание, письмо казаков, воевавших в Польше к светлейшему князю Александру Меньшикову.

   "Светлейший князь и милостивый государь Александр Данилович. Бьют тебе челом сироты вашего походного донского войска казаки города Черкасска и юртовые калмыки, которые на службе великого государя в Польше. Мы вышли из города Черкасска в начале 1707-го года и служим великому государю по нынешний 1708-й год в Польше не выезжая. Стало нам ведомо, что калмыки, которые кочуют за Волгой и по Салу забрали на Дону наших жен и детей в полон, а дома наши разорили и что было пожитков, то все забрали. Мы просим вашего светлейшего и милостивейшего указа о том, чтоб нас, сирот своих, отпустить домой на Дон и отыскать бы нам у тех (калмыков) жен своих и детей. Хотя на окуп выкупить, чтоб они, калмыки, не запродали наших жен и детей в дальние страны. Светлейший и милостивейший князь государь, смилуйся над нами, сиротами своими, и не дай в конец разориться, а мы, сироты ваши, и впредь ему, великому государю, рады будем служить. Смилуйся, пожалуй!"

   Вот ведь как было. Люди за царя и его интересы со шведами воевали, а царские прихлебатели их семьи в рабство угоняли. Где справедливость и правда, и нужен ли такой царь, который подобное допускает? Справедливости нет, потому что она только для тех, кто силу имеет, и готов за свою свободу биться. И я за нее любому глотку рвать стану, дабы не было такого, что детей малолеток об камни головами прикладывали, а пленных казаков вешали и по Дону плотами к морю спускали. Пусть же каждая тварь, что на мою родную землю покусится, в нее же и ляжет.

   В общем, погулять мне более не удалось. Снова накатила забота и, посетовав на избирательную память Богданова, которая выдает целые куски текста, но не помнит, как производить динамит, я вернулся домой и до темноты возился с оружием, а что нового вспоминал, то все записывал.

   Так пролетел еще один день моей жизни, а следующим утром появились боевики Лоскута, предупредившие нас с сестрой, что к Бахмуту направляется сотня казаков из ближних людей войскового атамана Лукьяна Максимова. Пришлось нам срочно собирать вещички, седлать коней и на всякий случай бежать в сторону Сечи.

Украина. Хутор Диканька. 05.08.1707.

  Лукьян Хохол поглаживал своего коня по шее и шептал ему на ухо успокаивающие слова. Нельзя выдавать себя излишним шумом, а то все дело прогореть может. Генеральный судья Кочубей что-то заподозрил и запер свою дочь Матрену на родном хуторе Диканька, а посланный к Мазепе гонец вернулся со словом гетмана, что пока ему не предоставят девушку в целости и сохранности, никаких переговоров между ним и сечевиками не будет.

  Куренной атаман вспомнил сделанный для него Семерней список с любовного гетманского письма и улыбнулся.

  Престарелый, но все еще бодрый гетман писал своей возлюбленной:

  "Мое сердечко, мой розовый цветок. Моя любимая и наимилейшая Мотроненько. Сама знаешь, как я до безумия люблю тебя".

  Да и Матрена Кочубей хороша, постоянно отвечала ему, подогревая чувства Ивана Степановича:

  "Хоть сяк, хоть так будет, а любовь между нами не отменится".

  Сечь кипела и бурлила, никто не впускался и не выпускался, казаки собирали войсковые обозы, готовили и починяли оружие, перековывали лошадей, и не хотели, чтобы царевы шпионы раньше времени прознали об их грядущем походе. Благодаря усиленным мерам по соблюдению тайны, были отловлены пять лазутчиков: двое московских, один турецкий, один гетманский, да еще один из Речи Посполитой. Московских агентов долго пытали и вызнали про всю сеть, раскинутую по Малороссии и Украине, турка и ляха придержали, а через гетманского вышли на связь с Мазепой.

  С гетманом договориться было жизненно важно, а потому, недолго думая, атаманы решили Матрену выкрасть. Дело это было нелегкое, у Кочубея казаков для охраны родного дома хватало и, враждуя с Мазепой, он всегда был начеку. Однако за дело взялись пятеро лучших пластунов на всей Сечи, да еще Петр Семерня был внутри, обещал усыпить собак, и по возможности подпоить стражу.

  Пластуны ушли в сторону хутора, а Лукьян с десятком казаков затаился в балке неподалеку, чтобы если будет погоня, то отвлечь ее и увести в сторону. Ожидание - одно из самых тяжких человеческих чувств, но сечевики воинами были опытными, не раз в засаде турка, крымчака или ляха караулили, и потому, никак не выдавая своего присутствия, терпеливо ожидали возвращения мастеров скрадывания.

  Наконец, в сопровождении Семерни и Матрены появились пластуны. Они вскочили на заранее приготовленных лошадей и обходными путями помчались в сторону Батурина, в гетманское местожительство Гончаровку.

  Лукьян и его казаки до выезда на дорогу своими лошадьми затоптали их следы. Затем неспешно пересекли реку Ворсклу, миновали село Гавронцы и повернули в сторону Сечи. Где-то к полудню их догнали. За беглянкой вдогонку кинулся сам полтавский полковник Иван Искра, в эту ночь гостивший на хуторе Кочубея. Сечевики не скрывались и не убегали, но к возможному бою приготовились. Хохол и его люди достали пистоли и проверили, ладно ли выходят сабли из ножен, не заржавели ли кормилицы и поилицы.

  - Стой! - донесся до сечевиков громкий окрик, и они остановились.

  С полковником было полтора десятка реестровых казаков, небольшой перевес над сечевиками, и Искра, оглянувшись на своих воинов, грозно спросил:

  - Кто таковы, собачьи дети и откуда путь держите?

  Куренной атаман Искру узнал и, резко поворотив коня, рыкнул в ответ:

  - А кто это лает и на вольных людей орет понапрасну?

  Давно уже полковник ни от кого не получал отпора и, раскрыв рот, будто вытащенная из воды рыба, не зная что ответить, молчал. Но вот, он опомнился и разразился на казаков бранью. Лукьян сотоварищи ответили, и быть бы бою, но на дороге появился еще один отряд в три десятка сабель. Это Костя Гордеенко, беспокоясь за товарищей, выслал им на встречу своих верных казаков из сиромашных. Полковник с реестровыми отступил и, убедившись, что ошибся, Матрены Кочубей с сечевиками не было, с пустыми руками вернулся в Диканьку.

  Тем же вечером генеральный судья, решивший, что дочь похитил гетман и его люди, сел писать на Мазепу донос во многих пунктах, высказывая к нему все свои претензии. Вот такими были некоторые из них:

  6. В один из последовавших затем дней, гетман говорил мне: "Дошли до меня достоверные слухи, что шведский король хочет идти на Москву и учинить там иного царя, а на Киев пойдет король Станислав с польским войском и со шведским корпусом генерала Реншильда. Я просил у государя войска оборонять Киев и Украину, а он отказался, и потому, нам поневоле придется пристать к Станиславу".

  8. В этом году 28 мая сербский епископ Рувим говорил нам, что был он у гетмана в Гончаровке, и гетман при нем печаловался, что государь обременяет его требованием доставки лошадей.

  9. В этом году 29 мая дочь моя призвана была им в Гончаровку крестить жидовку и в этот день, за обедом, он сказал: "Москва возьмет в крепкую работу малороссийскую Украину".

  16. Мазепа несколько раз посылал полтавского казака Кондаченка и другого человека, по прозванию Быевский в Крым и в Белогородчину к татарским салтанам и к самому хану. Кажется, это он делал для того, чтобы расположить их к себе и, в свое время, употребить на свои услуги.

  17. В конце июня 1706 года, по возвращении из Минска, Мазепа был в гостях у меня, Кочубея, и немного подгулявши, когда я, хозяин, провозгласил его здоровье, он вздохнул и сказал: "Какая мне утеха, когда я всегда жду опасности, как вол обуха". Потом, обратившись к жене моей, начал хвалить изменников Выговского и Бруховецкого, и говорил, что и сам он промышлял бы о своей цельности и вольности, да никто не хочет помогать ему, а также и муж ее.

  19. Мазепа держит около себя слуг лядской породы и употребляет их для посылок без царского указа, а это не годится.

  20. Государь запретил пропускать людей с левого берега на правый, а гетман этого указа не исполняет. Мать гетмана, умершая игуменья, перевела много людей с левого берега на правый и поселила их в основанные ею слободы. Да и, кроме того, по всем опустевшим городам и селам правой стороны густо заселяются жители, уходя с левой стороны. Таким образом, правая сторона становится многолюдною, а на левой население умалилось и оставшимся жителям стало труднее содержать охотницкие полки, и все думают уходить за Днепр.

  21. На Коломацкой раде постановлено стараться, чтобы малороссияне с великороссиянами вступали в родство и свойство, а гетман до того не допускает и даже недоволен, когда узнает, что малороссияне с великороссиянами водят хлеб-соль. От этого, между теми и другими увеличивается удаление и незнакомство.

  23. Гетман предостерегал запорожцев, что государь хочет их уничтожить, а когда разнеслась весть, что запорожцы хотят, согласясь с татарами, сделать набег на слободские полки, то сказал: "Чай нецнотливые сыны онии все, коли що мают чинити, коли б уже чинили, а то тилько оголошаются, аки дражнют!"

  27. Прежде полковники выбирались вольными голосами, а теперь за полковничьи уряды берут взятки и получает уряд не заслуженный товарищ, достойный такой чести, а тот, кто в силах заплатить. Умер киевский полковник Солонина: он служил царям верно от самого поступления Малой России под царскую державу и был 20 лет на полковничьем уряде. Гетман отобрал его села и отдал своей матери, игуменье Магдалине, а оставшимся после Солонины внукам и племянникам ничего не дал. Умер обозный Борковский, оставил вдову и двух несовершеннолетних сынов. Гетман отнял у них село, которым покойник владел 20 лет по жалованной грамоте, а кроме того, взял на гетманский двор местечко, принадлежавшее уряду генерального обозного.

  В конце доноса генеральный судья клялся царю в верности и жаловался на то, что гетман - старый греховодник, украл силой его дочь и, наверняка, будет принуждать ее к браку насильно. К посланию как свидетели приложили свои подписи полковник Искра и сотник Кованько, а рано утром из Диканьки в сторону Москвы и Киева устремились гонцы под усиленной охраной казаков Полтавского полка.

  Надо сказать сразу, что жаловался Кочубей зря. Царь Петр ему не поверил, приказал схватить вельможу и полковника Искру, да пытать их.

  Приказание царя было выполнено, но не полностью. Полыхнул Дон, а за ним и Украина. Полковник Искра, находясь в войсках, пыток избежал, а Кочубей был доставлен в Москву, но отделался только травмами средней тяжести и надломленной психикой.

Украина. Городки Кодак - Переволочна. 06-18.08.1707.

  Из Бахмута мы с сестрой и несколько казаков, преданных отцу, ушли очень вовремя. Видимо, не зря Илья Зерщиков по станицам и городкам ездил, что-то все же узнал, хитрый лис. Однако в прямое противостояние с батей он вступать не стал, осторожничал, а навел на него Лукьяна Максимова. Тот, будучи войсковым атаманом, встревожился, и на всякий случай решил нас с сестрой захватить, вроде как в заложники, стандартная практика для этого времени. Но его казаки ехали неспешно, и их заметили разведчики Лоскута.

  Родной городок покидали с легким сердцем. За имущество можно не переживать, работники и бахмутцы за ним присмотрят, а "максимовцы" ничего грабить не станут, пока они нам не враги, а делают только то, что им приказали, и не более того.

  Лошади у нас были отличные, сопровождающие казаки, старшим среди которых был порученец отца Василий Борисов, недавно вернувшийся из тайной поездки к степным кочевникам, дорогу знали хорошо, препятствий не было, а на заставах нас в розыск не объявляли. Отряд выехал на Муравский шлях и по нему добрался к берегам Днепра. Затем, в районе Малой Хортицы мы переправились на левый берег.

  Лето стояло теплое и приветливое. И дождей в меру, и солнце светило как на заказ. Все так же, по Муравскому шляху, который длинной серой змеей петлял между холмами, хуторками, полями и садами, двинувшись вверх по течению, отряд достиг Самарских высот. Именно здесь вблизи городка Кодак собиралась армия сечевиков, готовых вскоре выступить на Дон. События на Сечи стали привлекать нездоровое внимание самых разных темных личностей, и батя с соратниками перебрался подальше. Можно было бы прямо сейчас выступать в поход. Но как я позже узнал, еще не все было обговорено с гетманом Мазепой, и пока письменного договора между реестровыми и сечевыми казаками не было, армия стояла на месте.

  Лагерь запорожцев, который находился под стенами небольшого городка, лично меня поразил. Вот как будто во временах Тараса Бульбы оказался. Кругом конные дозоры и пикеты, которые держат под присмотром все подходы. Само расположение войска окружено земляными валами и рвами. Наверху стоят пушки и дежурят воины. На воротах настороженные караулы, а в чистом поле не менее полутысячи человек машут саблями и пиками, вроде как тренировка идет. С виду нормальный военный лагерь и картина вполне ожидаема. Однако когда я попал внутрь, вот здесь-то и ошалел.

  Большая часть всего пространства была забита огромной людской толпа, которая постоянно перемещалась между сотнями возов, многочисленными палатками, шалашами и навесами.

  И кого здесь только не было. Бесшабашные запорожцы, перед походом пропивающие последние деньги. Беглые оборванные крестьяне, угрюмые и затравленные жизнью трудяги, готовящие себе на кострах нехитрый обед. Дезертиры из царской армии, починявшие оружие и точившие свои палаши. Справно одетые жители Кодака, которые оказались в лагере по своим делам. Армяне и греки, торгующие самыми разными товарами в больших палатках-навесах. А рядом с ними такие же палатки, где люди с явными семитскими корнями, отпускают под залог имущества горилку. И тут же музыканты, ведь когда казаки гуляют, без них никак: дудари, бандуристы, скрипачи, кобзари, барабанщики и литавристы. Шум и гам, говор тысяч голосов и музыка струнных инструментов, долетающая со всех сторон.

  - Эх, хорошо, - радостно выдохнул Василий Борисов, стройный светловолосый казак лет тридцати, неугомонный и веселый.

  - Куда теперь ехать? - спросил я его, растерянно разглядывая хаос лагеря.

  - Прямо, - уверенно взмахнул рукой Борисов.

  Осторожно расталкивая людей лошадьми, мы проехали к майдану, большой вытоптанной площади. В этом месте посторонних людей практически не было. Пара деревянных строений, конюшня на полторы сотни голов, несколько мелкокалиберных пушек без лафетов и полсотни вооруженных казаков.

  - Кто такие? - спросил нас стоящий у входа, до зубов вооруженный суровый пожилой казак, с примечательными длинными седыми усами и сразу тремя пистолями за ярким красным кушаком.

  - Дети Кондрата Булавина из Бахмута приехали, - ответил ему Василий. - Где атаман?

  - Туточки он, - ответил седоусый, и кивнул себе за спину.

  Вместе с Борисовым, мы с Галиной прошли в избу, и встретились с отцом. Кондрат как всегда, был в делах, но время на нас выделил, свои детки приехали, а не чужие. Впрочем, долго он с нами не пробыл. Расспросил о дороге и о полковнике Лоскуте, оставшемся на Дону, и определил нас на постой в палатке рядом с майданом.

  Так мы с Галиной оказались предоставлены сами себе. Сестра занималась своими делами, вместе с казацкими женами, кто за мужьями в поход собрался, сушила лекарственные травы и делала закупки всяких мелочей, необходимых войску. Ну, а для меня, наступили, наверное, самые лучшие деньки в моей жизни. В войске было около десяти тысяч бойцов, и в каждого второго пальцем тки, можешь у него чему-то научиться. И я времени даром не терял. Чуть свет вставал и вперед, по лагерю бегать. К одному подходил, к другому, да к третьему, а к вечеру от полученной информации, знаний и впечатлений заснуть не мог.

  Хочешь научиться, хорошо саблей махать? Не проблема, выходи в поле, становись в общий строй, а инструктора, бывалые сечевики, тебе все покажут, обеспечат спарринг-партнерами и поблажек не дадут. Переходишь дальше, чистка разнообразного огнестрельного оружия: самопалов, пистолей, пищалей и легких ручных бомбард. Как немаловажное дополнение, правила техники безопасности со всем этим многочисленным стреляющим добром. Не знаю, отнеслись бы ко мне по иному, не будь я атаманским сыном, но думаю, что нет. К подготовке своей смены казаки, и сечевики в частности, относились очень внимательно и времени на это никогда не жалели.

  И гулял я по лагерю дней пять, до тех пор, пока не пристроился к пластунам. Ох, и лютые мужчины, тихие и незаметные, в шинках не гуляют, держатся всегда сами по себе, а знают очень много. Мне с ними было хорошо и комфортно, лишних вопросов не задают, а практика идет весь день. Сидит такой молчаливый мужик на возу и кивает в сторону врытого в землю столбика, мол, видишь? Да, вижу, подтверждал я ответным кивком. Шир-хх! Со свистом по воздуху проносится длинный нож, напоминающий финку, и сантиметров на пятнадцать впивается в столб. После этого пластун объясняет, как и куда должен попасть клинок, дабы вражина не смог вскрикнуть и не успел сигнал тревоги подать.

  Повторюсь. Мне пластуны понравились, и так бы я с ними все свое время дальше и проводил. Однако вчера меня вызвал отец и приказал собираться в дорогу. Я спросил, куда мы едем, и получил ответ, которого не ожидал. На переговоры к Мазепе.

  В моей истории, точнее сказать, в истории Богданова, ничего подобного не было. Царю Петру Романову повезло. Всех своих врагов в последние пять лет, он разбил по очереди, причем с разницей в полгода, максимум год. А у меня вот оно как сложилось, Мазепа с сечевиками и донцами сговаривается, и значит, история в любом случае, уже по иному пути пойдет. Что из этого получится? Не знаю, но хочется верить, что лучше, чем в "богдановской реальности", где все кровью умылись, и продолжали ею умываться еще очень и очень долго.

  Отряд в три сотни конных казаков выступил вверх по течению Днепра. Едут Костя Гордеенко, Кондрат и я, в должности писарчука, вроде как не просто свой человек, а родная кровь, которая в любом случае лишнего болтать не станет. Собирались недолго, и до места, где должны были пройти переговоры, добрались за сутки.

  Подъехали к хорошо укрепленному городку. Время полдень. Наши казаки остались под стенами, а мы втроем въехали в замок. Встречу, Мазепа назначил на нейтральной территории, в Переволочне, сотенном городке, который в давние времена был основан литовским князем Витовтом для охраны Днепровских переправ. Как и в стародавние времена, городок жил за счет военных и паромщиков, а административно относился к Полтавскому полку. В центре Переволочны располагались довольно скромные укрепления, громко названные замком. Вот здесь-то и должны были состояться переговоры мятежных атаманов с гетманом всея Украины Иваном Степановичем Мазепой.

  Атаманов уже ждали и нас без промедления проводили в просторную горницу, отведенную под сходы местного начальства. Гетман - пожилой, но еще весьма крепкий мужчина с умными глазами, прической под горшок и лазоревом жупане, уже ждал нас. Он сидел в кресле и обшаривал лица атаманов цепким и пристальным взглядом. Все, как и было оговорено заранее, но кроме гетмана присутствовал еще один человек - виленский ксендз, иезуит Залевский, личность на Украине известная.

  Мазепа милостиво кивнул атаманам и задал стандартный вопрос, ответ на который он и так знал:

  - Что привело вас ко мне, атаманы-молодцы? Зачем вы встречи искали?

  Гордеенко и донской атаман переглянулись, и речь повел отец. Он оправил красивый темно-синий кафтан, повел плечами, и сам спросил:

  - Гетман, почему здесь иезуит?

  Мазепа чуть скривил губы и ответил:

  - То гость мой и представитель Станислава Лещинского, короля Речи Посполитой. Вы ведь не на торг пришли, а против царя московского бунт чинить?

  - Не бунт мы затеваем, а правду защитить хотим и свободу свою отстоять.

  - Пусть будет так, но пан Залевский останется...

  - Тогда разговора не будет, - сказал отец, и мы все вместе развернулись на выход. Бояться гнева гетманского не стоило. Как я говорил ранее, под стенами Переволочны триста наших казаков, да на другом берегу Днепра около тысячи сечевиков во главе с Лукьяном Хохлом. Мазепа про это, наверняка, знал.

  - Стойте, - откликнулся гетман и повернулся к иезуиту. - Пан Залевский, пожалуйста, обожди в соседней комнате.

  Иезуит окатил нас презрительным взглядом и, что-то пробурчав, вышел. Мазепа расплылся широкой улыбкой и спокойным тоном продолжил разговор:

  - Не мог от него никак избавиться. Давайте прямо говорить. Что вы предлагаете?

  Теперь речь повел Костя Гордеенко, как знающий украинские дела лучше отца:

  - Иван Степанович, ты ведь знаешь, что генеральный судья Кочубей и полковник полтавский Искра на тебя донос в Малороссийский приказ написали, так что дороги назад тебе нет...

  - И не только на Москву они отписали, но и киевскому губернатору, - перебил его гетман. - Но я не боюсь, заступники у меня серьезные. При нужде, сам канцлер Головкин за Мазепу слово скажет, да и царь мне верит. Впрочем, я с вами, так как вы всерьез решили дело делать, а не как обычно, криком и набегами ограничиться.

  - Ну, раз так, - продолжил кошевой атаман, - то предлагаем тебе немного и немало, а стать независимым владетелем всей Украины. Лучшего момента, чем сейчас, может уже и не представиться. Москва, шведы, ляхи и турки с крымчаками, сейчас каждый сам за себя, и устойчивых союзов ни у кого нет, а если мы пойдем на отделение, то получится. У тебя тридцать тысяч реестровых казаков, а если напряжешься, то и пятьдесят соберешь. За нами тридцать тысяч вольницы сечевой, да на Дону двадцать будет, да беглых с двадцать тысяч, а то и более. И это без учета закубанских орд, казаков с Яика, Терека, Кубани, да заволжских калмыков, так и не принявших царскую власть. Если все заодно биться станем, так и победа за нами будет. Решайся, гетман. Москва и Речь Посполитая, мнения и пристрастия быстро меняют, а у тебя жинка молодая, да сила под рукой. Неужто не хочешь оставить деткам своим, что-то кроме дурной славы царского прихвостня или наоборот предателя московских интересов?

  От таких слов гетман надолго задумался и, наконец, решился:

  - Чего вы хотите?

  - Нужны пушки, порох, одежда, деньги и продовольствие для сечевиков, - начал перечислять Кондрат. - Кроме того, ясно, что сразу прийти к нам на помощь всеми силами ты не сможешь. Поэтому надо царя московского и короля шведского с Лещинским лбами сталкивать, и борьбу их усугублять. А что касательно воинов, то пусть от реестра к нам для начала молодыки пойдут. Парни погуляют и опыта наберутся, а нам помощь.

  В чем, в чем, а в таких материях как снабжение войск и экономика гетман соображал туго, сразу ухватил быка за рога и начал перечислять:

  - Пушки будут вместе с нарядом, и припас для них выделим. По требованию царя Петра я не один армейский магазин на Украине организовал, так что будут ложные набеги, имущество увезем, а потом все на татар, ляхов и шведов спишем. Хлеб есть в Чернигове, дам пятнадцать тысяч четвертей. Одежда на десять тысяч человек будет. Денег выделю тридцать тысяч золотых червонцев, - на секунду Мазепа запнулся, видимо, решал что-то, и продолжил: - Теперь, насчет подкреплений. Молодыки и без моего ведома уходят, я знаю, что ваши люди по селам ходят и в поход их зовут. Пусть идут, я не против, но требую, чтобы они определялись вместе с реестровыми казаками, шли отдельным войском и под командованием моего человека.

  - Кого назначишь? - спросил Гордеенко.

  - Стародубского полковника Ивана Скоропадского, верный мне человек. С ним пойдут пять тысяч из Гадяцкого, Прилуцкого, Миргородского, Черниговского, Нежинского, Лубенского и Переяславского полков. Тем верить могу в полной мере, не то, что Полтавцам.

  - Мы согласны, - подтвердил Гордеенко.

  - Не спеши, Костя, это не все, - гетман бросил быстрый взгляд на Гордеенко, с которым до этой встречи находился в открытой вражде. - Что я получу от вас, когда от царя отойду?

  Слово опять перехватил Кондрат:

  - Полная поддержка во всех делах и подкрепление нашими войсками. Поможем несогласных полковников давить, а когда рядовые казаки узнают, что мы с тобой, то мало кто против тебя встанет. Сечь на Украине влияние пока еще имеет, и ты можешь гетманом навечно стать. Ну, а если богу угодно будет, то булаву свою по наследству передашь или сам преемника выберешь.

  Разговор длился два часа. И когда все было оговорено, настал мой черед, не зря меня в эту поездку писарем взяли. Раз так, то засел я за бумаги и начал роспись договора между реестровым, сечевым и донским казачеством. В двух экземплярах. Полчаса работы и я вошел в историю, как человек, чьей рукой был написан важнейший государственный документ. Наконец, все было закончено, гетман и атаманы расписались, заверили друг друга в дружбе, и расстались.

  Мазепа остался в Переволочне, а мы покинули городок и, переправившись на другой берег Днепра, помчались в Кодак. Время поджимало. Через два дня запорожское войско должно было выступить на Дон.

Войско Донское. Черкасск - Обливенский городок. 01-10.09.1707.

  Солнечный полдень 1-го сентября. В столицу Войска Донского вступил сильный отряд полковника Юрия Долгорукого. Казаки про него уже знали, от самого Воронежа за царскими карателями присматривали, и все были встревожены. При этом не особо-то и важно, есть ли за тобой провинность перед Петром Романовым или нет. Князь Юрий был наделен большими полномочиями, и мог практически любого, кто ему не по нраву, в измене обвинить.

  На соборной площади Черкасска собрались казаки. Люди в сборе и на крыльцо приказной избы выходит войсковой атаман Лукьян Максимов, рыжебородый и коренастый мужчина, взирающий на белый свет из-под мохнатых ресниц. В руках у него царские клейноды, пожалованные царем за невмешательство донцов в астраханский бунт стрельцов. Он окидывает суровым взглядом площадь, битком набитую рядовыми казаками и представляет кругу князя Юрия Долгорукого.

  Казаки встречают его ропотом, а писарь, приставленный к царскому отряду, выступив вперед и, приосанившись, зачитывает указ царя Петра Алексеевича Романова:

  "Господин Долгорукий! Известно нам учинилось, что из русских порубежных и из иных разных наших городов, как с посадов, так и уездов, позадонские люди и мужики разных помещиков и вотчинников не хотят платить обыкновенных денежных податей. Они оставляют прежние свои промыслы и бегут в разные донские городки, а паче из тех городков, из которых работные люди бывают по очереди на Воронеже и в иных местах. И забрав наперед в зачет своей работы лишние многие деньги, с женами и с детьми убегают они и укрываются на Дону в разных городках, а иные многие бегают, учиняют воровство и забойство. Однако же, тех беглецов донские казаки из городков не высылают и держат в домах своих. И ради того указали мы вам ныне для сыску оных беглецов ехать на Дон без всякого замедления. Которых беглецов обнаружите, надлежит вам во всех казачьих городках, переписав, с провожатыми, с женами и с детьми, выслать в те города и места, откуда кто пришел. А воров и забойцев, если где найдутся, хватай и отсылай с караулом в Москву или Азов".

  Писарь закончил оглашение указа, и голутвенные казаки, многие из которых сами в прошлом были беглецами, тут же разразились негодующими криками:

  - Не по закону! Не бывало такого!

  - С Дону выдачи нет!

  - Вертайся на Москву, полковник, здесь тебе не родовое поместье!

  - Не допустим!

  Старшины донские молчали, а смотревший на это безобразие князь Долгорукий, стройный мужчина на вид лет сорока в парике и полковничьем мундире, брезгливо поморщился, обернулся к ним и сказал:

  - Уймите чернь, старшины.

  К полковнику подошел бывший войсковой атаман Илья Зерщиков и, наклонившись к уху, зашептал:

  - Князь, голутвенные распалены, и пока их унять нельзя. Слухи ходят, что с Запорожья против царя сечевики идут, да с войском донским, что на границе стоит, непорядок. Пока они не развеются, покоя не будет. Езжай ты, князь, без шума и по-тихому на Азов или Воронеж. Как все затихнет, так и будешь беглых ловить.

  - Чушь полнейшая, - ответил высокомерный князь. - Есть указ государев, и я его буду исполнять.

  - Как знаешь, князь, - прошептал Зерщиков и вернулся к остальным старшинам.

  Тем не менее, спокойствие княжеское было напускным. Вчера, на подходе к Черкасску, его догнал гонец из Воронежа, с тревожной вестью, что Сечь бурлит и, действительно, донские полки Максима Кумшацкого изменили государю и уже бесчинствуют в окрестностях Твери. Казаки нападают на богатые поместья, убивают помещиков, освобождают крестьян и уничтожают всякое промышленное производство.

  Первым побуждением князя было бросить все и мчаться со своим отрядом обратно, дабы вступить в бои с бунтовщиками, но его приказ никто не отменял, а с ослушниками царь Петр никогда не церемонился. Решено, он останется на Дону и, пока казаки жгут боярские дома в России, он будет жечь их хаты здесь. Никто и никогда не мог сказать про князя, что он мягок сердцем и уступчив к людям, но теперь, он станет делать такое, что жестокость его, в веках запомнят.

  К тому же, азовский губернатор Толстой, знающий о цели княжеской экспедиции, обещал полностью поддерживать его и в случае нужды незамедлительно выслать ему в помощь крепостных драгун да казаков. Ко всему этому, Толстой добавлял, что слухи о беспорядках на Сечи чрезвычайно преувеличены. Он получил известия от гетмана Мазепы с точными сведениями, что недовольные есть, но на Дон никто из сиромашных не стронется.

  Ранним утром следующего дня, отряд князя Долгорукого в составе 17 офицеров, 40 солдат, 20 денщиков, 15 подьячих, а также 80 казаков из Таганрога и Азова с тремя всадниками при каждом, покинул Черкасск и двинулся в сторону Северского Донца. Как немаловажное дополнение, с отрядом отправились пятеро уважаемых донских старшин со своими людьми: Петров Ефрем, Саломат Никита, Савельев Абросим, Иванов Иван и Матвеев Григорий.

  Отряд полковника двигался неспешно, останавливаясь в каждой станице и на каждом хуторе по пути своего следования. Несмотря на то, что гонцы во все концы Войска Донского, с предупреждением о появлении карателей, были отправлены заранее, не все беглые успели покинуть свои хаты. У кого-то семья-хозяйство, а иные на извечный русский "авось" понадеялись. Соответственно, заинтересованные в поимке беглых, и не желающие навлекать на себя гнев Петра донские старшины, сдавали таких не расторопных людей сразу же. Ну, а князь Юрий показал себя во всей красе. Рваные ноздри и клеймо на лоб, были самыми мягкими наказаниями для тех, кто попал в его руки. Однако же Долгорукий был недоволен. В деле поимки двуногого имущества, он был человеком чрезвычайно опытным и понимал, что ловит только одного беглеца из десяти, а основная масса где-то прячется.

  Вечером 10-го сентября отряд полковника остановился на ночь в Обливенском городке. Сначала хотели двигаться дальше, так как атаман городка встретил князя и его офицеров хлебом-солью, и принес клятву, что пришлых людей в городке было десятка три, и все они, прослышав про отряд Долгорукого, давно по речным плавням разбежались. Однако, один из черкасских старшин, ранее жил в этом городке. Он вскрыл обман атамана, а затем быстро отделил старожил от беглецов, которых оказалось почти двести человек. Князь был в ярости, как же, его посмели обмануть. Обливенских казаков, не взирая на награды и возраст, секли как холопов, а над пойманными беглецами издевались уже с выдумкой. За прошедшие деньки бравое офицерство пресытилось простотой и требовалось что-то необычное, дабы распалить в себе интерес к происходящему действию.

  После проведения экзекуций, двигаться в другую станицу смысла уже не было, так что решили ночевать в Обливенском. Настроение Долгорукого заметно улучшилось, двести беглых в один день это хороший улов, а завтра князь собирался разделить отряд на три части и развернуть свою ловчую сеть шире.

  И вот, докуривая последнюю перед сном трубку, довольный жизнью вообще и собой в частности, князь Юрий стоял у раскрытого окошка атаманской избы и, глядя на затаившийся ночной городок размышлял:

  "Нет, все же не могут холопы по достоинству оценить всей гениальности Петра. Не хотят ценой собственной жизни, во славу государеву, строить верфи, города и заводы, и не желают принимать новые обычаи. Одно слово - быдло. Ничего! Мы еще заставим этих глупцов отречься от старых порядков и просвещенную Европу уважать, как мы - русская аристократия, ее уважаем. И эта чернь смеет вспоминать времена Ивашки Грозного? Рабы говорят, что надо свое делать, а не иноземное отребье и порядки на Русь тянуть? Чушь полнейшая! Правильно государь-батюшка их всех к ногтю прижимает, ведь иначе никак нельзя. А то сегодня они старое возрождают, да что-то свое мастерят и изобретают, а завтра вольностей древних потребуют, да вспомнят что их предки не холопами и крепостными, а вольными людьми были".

  Тяжко вздохнув и, в очередной раз, прокрутив в голове сегодняшний день, князь отправился спать.

  Ночью все еще было жарковато, и пропотевшие за день драгуны ходили перед атаманским жильем, охраняя покой своих спящих командиров: полковника Долгорукого, майора князя Несвицкого и поручика Дурасова. Другие офицеры и прикомандированные чиновники: майор Матвей Булгаков, капитан Василий Арсеньев с двумя сыновьями-офицерами, подьячими и писарями, расположились в соседних казачьих дворах. Что касаемо донских старшин, то эти остановились на постой в приказной избе, на другой стороне невеликого городского майдана. Этих охраняли азовские казаки и верные подручники.

  Вскоре, господа офицеры, чиновники и старшины заснули, а драгуны и казаки, стоявшие на карауле у войсковой избы и других мест, выбранных для ночевки, лениво бродили по дворам и клевали носами. Все спокойно, еще одна станица и еще одна ночь.

  Вдруг, где-то совсем близко завыл волк, а ему в ответ, сразу же, отозвался другой. Начальник охраны, пожилой и многое повидавший в своей жизни крепкий сержант, невольно вздрогнул. Он почуял что-то неладное, переглянулся со стоявшим рядом казаком из свиты Ефрема Петрова и спросил:

  - Что такое? Для волков время еще не то...

  Казак потянул из-за пояса пистоль и ответил:

  - Думаю, что это другие волки, о двух ногах, которые...

  Сержант хотел закричать, поднять тревогу, но не успел. Позади него и казака с пистолем поднялись две тени, которые ножами одновременно ударили караульных в шею, и оба охранника, уже мертвые опали на землю. Из дворов и проулков появились новые ночные тени. Это были запорожцы и казаки Булавина, вернувшиеся на Дон. Восставшие стремительно врывались в хаты, где так же, молча, без криков, убивали царских офицеров, солдат и казаков, изменивших своему Войску.

  Однако не все прошло гладко. В ночной тишине раздался оглушительный свист, и ночную тишину разорвали первые ружейные выстрелы. Князь Долгорукий и офицеры, разбуженные шумом, вскочили с постелей и схватились за лежащее рядом оружие. Прошла минута, а за ней другая. Сначала на улице слышался шум схватки, но он быстро затих, и опять наступила тишина. Напряженные офицеры, сжимая в потных руках палаши и пистолеты, стояли посреди избы.

  - Тишка... - закричал князь денщику. - Свет давай.

  Тишка, невысокого роста пожилой дядька, кинулся зажечь лучину. Но в этот момент, сквозь узкие окна и внезапно выпавшую крепкую дубовую дверь в комнату ворвалось несколько нечеловечески быстрых и гибких людей с длинными кинжалами в руках. Офицеры ничего не успели, ни выстрелить, ни палашом взмахнуть и, не давая врагам ни единого шанса, в считанные секунды нападавшие порезали их как баранов.

  Прошло несколько минут. Обезображенные трупы Долгорукого и его офицеров валялись у крыльца избы. Вокруг них стояло около сотни казаков, как булавинцев, так и местных жителей. Среди них появился Кондрат, который двигался вместе с конным авангардом своего войска и первым, полчаса назад срубив царского драгуна из конного дозора, вступил в бой,

  Атаман оглядел своих разгоряченных боем людей и обливенских казаков, потиравших побитые спины и бока. После этого взглянул на труп князя. Что-то, совершенно неслышно для окружающих, прошептал, и приказал сбросить все вражеские трупы в волчьи ямы за городком. Собаке - собачья смерть и такие же почести в смерти.

Войско Донское. Черкасск. 12.09.1707.

  Уничтожать карателей меня не взяли, хотя я и следовал в авангарде нашего войска вместе с отцом. Ну, это и понятно. Батя оставил меня с вьючными лошадьми, а сам занялся конными вражеским дозорами. Запорожские пластуны и умельцы из отряда полковника Лоскута, который увеличился до полусотни, в это время вырезали отряд Долгорукого.

  Ладно, это все дело прошлое. Сегодня передовые части восставших войск подошли к Черкасску. Ожидалось, что предстоит осада донской столицы, но разведка войскового атамана Лукьяна Максимова прошляпила наше появление, а может быть мы двигались слишком быстро. Не суть важно. Главное, что ворота Черкасска были открыты настежь и под радостные крики голутвенных и многих старшин мы вошли в городок. Впереди отец и его самые близкие соратники, а я с охраной следом.

  Первым делом направились к дому войскового атамана. Лукьян Максимов был растерян, подавлен и нас не ждал. В большой спешке он собирал свои пожитки и добро. Видимо, пытался отправить их в Азов вместе с семьей, под защиту тамошнего губернатора Толстого. Но было поздно. Мы уже были здесь, и когда въехали в его двор, то я увидел крепкого рыжего человека в зеленом кафтане, который тянул к телеге богатый персидский ковер.

  Он поднял взгляд, заметил наше присутствие, и ковер из его рук упал на землю. Максимов понял, что обречен и, снизу вверх, посмотрев на отца, попросил:

  - Семью пощади, Кондрат, Господом Богом Иисусом Христом тебя заклинаю, не бери греха на душу.

  - Собирайся на круг, Лукьян. Будешь перед казаками ответ держать, - сказал Булавин, повернул коня и, уже покидая двор, добавил: - Семью не тронем, мы не царевы псы.

  Соборная площадь была рядом. Весь городок находился под контролем наших воинов и Черкасск загудел. Прошло полчаса. На площади места свободного не было, хотя собрались сюда далеко не рядовые казаки, а самая что ни есть верхушка донского общества. Кругом, куда ни посмотри: шелк, бархат, парча, нарядные сукна и сафьян, сабли чеканены серебром и золотом, а на шапках галуны.

  Войсковой атаман Максимов вышел на середину площади и поприветствовал собравшихся. Но ответом ему было только тревожное и недоброжелательное молчание. Именно в этот момент Лукьян окончательно убедился в том, что участь его предрешена и единственное на что стоит надеяться, это на крепость данного Кондратом слова относительно его семьи. Максимов бросил на землю шапку и бережно положил поверх нее серебряный пернач с цветными камнями - клейнод, пожалованный царем Петром. Еще раз, посмотрев на казаков, собравшихся вокруг, он опустил голову и отошел к войсковой избе, где был принят под руки двумя казаками-крепышами из отряда полковника Лоскута.

  После этого на круг вышел отец, посмотрел на пернач, брезгливо откинул его ногой в сторону и сказал:

  - Не надо нам такого клейнода, пожалованного за предательство стрельцов убиенных. Правильно я говорю, браты?

  - Правильно! - поддержали его казаки.

  - Против царя идем, так негоже с его подарками атаманство на Дону принимать!

  Перекрывая человеческий гомон, раздался голос атамана Максима Маноцкого:

  - У нас свои символы власти имеются.

  - Тогда покажи их, - подбодрили его.

  Под одобрительные крики всего круга, Маноцкий вышел в середину и вручил Булавину подарок от всей Запорожской Сечи - богато украшенную булаву вроде гетманской. Костя Гордеенко и богатые сечевики скинулись всем обществом и заранее сделали заказ батуринским златокузнецам, а поскольку подарок требовалось сделать быстро, то за образец был взят символ власти украинского гетмана.

  Отец булаву принял, поднял ее над головой и, после одобрительных выкриков, начал свою речь:

  - Казаки! Все вы знаете, ради чего мы поднялись на борьбу!?

  - Да-а-а! - разнеслось над соборной площадью.

  - И если вы здесь, то вы готовы биться за свободу!?

  - Готовы!

  - Тогда от себя лично и от всех присутствующих я объявляю, что отныне мы не подчиняемся приказам царя Петра Романова! - рев тысяч голосов, одобряющих слова Булавина, был ему ответом, и когда голоса стихли, он продолжил: - Сегодня у нас праздник, и все должны хорошо отдохнуть, так как уже завтра начнутся боевые действия против царских войск. Но перед тем, как круг разойдется, казаки должны решить судьбу прежнего войскового атамана Лукьяна Максимова и донских старшин, бывших с карателем Долгоруким заодно. Что решит круг!?

  - Смерть псам!

  - Срубить им бошки!

  - На кол!

  - Повесить всех!

  Предложений о расправе было много, около сотни самых разных вариантов, и казаки так раздухарились, что даже начали спор по этому поводу. Но на круг вышел один из верховских есаулов Филат Никифоров. Его заметили, шум стих и верховой есаул, как я думаю, наученный отцом, сказал:

  - Браты! Казнить изменников мы всегда успеем. Однако же перед этим надо спросить у них кое-что.

  - А чего у них спрашивать? - одиночный вопрос из разгоряченной и требующей возмездия человеческой массы.

  - Например, куда делись 20000 рублей вознаграждения за усмирение Астраханского бунта, которые царь Максимову сотоварищи прислал. И где войсковая казна с жалованьем за этот год, которое не всем было выдано. И где те деньги, что Долгорукий от царя привез старшинам как взятку. То, что мы затеяли, потребует много рубликов, а значит, они нам нужней, чем предателям.

  - Все верно Филат сказал!

  - Правильно!

  - Спросить у изменников, где деньги!

  Верховой есаул вышел с круга и снова вступил отец, сегодня достигший своей мечты и ставший войсковым атаманом всего Тихого Дона.

  - Решено браты! Казнь предателей откладывается! Сначала спросим с них за дела темные, а сейчас, всем гулять!

  Круг был окончен. Казаки расходились праздновать, а отец и зачинатели нового дела отправились в войсковую избу. Как это для меня стало привычным в последнее время, я последовал за ними, так как с должности личного атаманского писаря меня пока не снимали. Ночь всем нам предстояла бессонная. Рядовым казакам просто, дали приказ, вскочил на коня и вперед, а атаманам надо было крепко подумать, как слова преобразовать в дела, при этом, сохранив людей и получить необходимый результат. Это московский государь, может себе позволить русских солдат заграничным правителям раздаривать, да на полях сражений губить десятками тысяч - бабы еще нарожают. А казаки напрасных жертв не примут, чуть, что не так - скинут с войсковых атаманов, невзирая на былые заслуги.

  В просторной войсковой избе, месте, где принимались все основные решения на Дону, и где была сосредоточена власть в Войске, собралось два десятка атаманов и старшин, поддержавших Булавина. Все расселись вокруг большого и совершенно пустого стола, сделанного воронежскими мебельщиками по заказу Максимова. Я вместе с полковником Лоскутом, войсковым писарем, расположился чуть в стороне, за удобной конторкой, специально расположенной здесь для такого должностного лица.

  Мне думалось, что сход атаманов откроет отец, но начал Лоскут, который привстал, заглянул в бумагу перед собой и объявил:

  - Первый вопрос, который необходимо решить - это назначение походных атаманов и направление наших ударов по царским войскам. Слово войсковому атаману.

  - Сейчас, - начал Булавин, который уже все решил и распланировал со своими ближними товарищами, - мы имеем сорок тысяч конного казачьего войска и десять пешего, преимущественно из беглых крестьян. Я предлагаю поделить все имеющиеся силы на пять частей и назвать их армиями. Первая армия - пять тысяч верховских казаков под командованием Григория Банникова. Их задача - при помощи заволжских калмыцких ханов, пришедших к нам на помощь, разбить не ждущих удара воинов хана Аюки. Затем, по возвращении из Сальских степей, эти войска займутся охраной Черкасска, а также борьбой с изменниками и предателями. Кроме того, на основе этих полков будет проходить подготовку молодежь.

   "Видать, - подумал я, - подействовали на батю мои рассказы, про гибель великих людей прошлого, которых ближние соратники предали и убили. Особенно он историей про Юлия Цезаря впечатлился. Это правильно, пусть остерегается, а то в истории Богданова, когда против него донские старшины с приближенными вышли, с ним только пять человек и оказалось. Теперь, глядишь, такого не случится".

  Продолжаю наблюдать за историческим событием.

  - Любо! - поддержали Кондрата атамана.

  - Вторая армия - пять тысяч реестровых казаков, три тысячи "молодыков", пятьсот сердюков и двадцать три пушки. Командир - полковник Скоропадский. Задача - осада Азова и Таганрога. Штурмовать не надо, сил не хватит, а наших сторонников ни в одной крепости нет, у тамошних казаков за стенами семьи, так что рисковать они не будут.

  - А почему бы не на Русь наши отряды направить? - спросил Скоропадский.

  - Пока, мы не можем показывать что реестр, а значит и гетман Мазепа, с нами. Будете держать осаду и остерегайтесь флота, полковник. Если корабли вдоль берега пройдут и обстрел учинят, то все ваши лагеря порушат.

  - Сделаем, - кивнул полковник.

  - Третья армия - пятнадцать тысяч донских казаков. Походный атаман - Василий Поздеев. Их цель - Воронеж. Стремительным ударом он должен быть взят быстро и без разрушений. Главное, сохранить в целости верфи и все оружейное производство. Наши люди в городе имеются, помогут, а сил у царя там немного, полк Рыкмана сформированный для охраны Воронежского Адмиралтейства, один новый солдатский полк и пара сотен драгун.

  Поздеев явно удивился своему назначению и спросил:

  - Доверяешь, атаман?

  - Доверяю, - только и ответил тот.

  - Любо! - поддержали назначение Поздеева все присутствующие.

  Отец продолжил:

  - Четвертая армия - десять тысяч сечевиков, которые должны взять Царицын. По слухам, в городе припаса продовольственного мало, так что если обложить его со всех сторон, то через месяц горожане сами сдачи попросят. Взяв этот город, мы блокируем Волгу, и получаем устойчивую связь с яицкими казаками да заволжскими ордами, которые можно нанимать в наше войско. После захвата Царицына на очереди - Астрахань, там еще тлеют угли от стрелецкого бунта. Походным атаманом станет Лукьян Хохол.

  - Любо!

  - Пятая армия - десять тысяч беглых, и как подкрепление для стойкости, две тысячи казаков из голутвенных и сиромашных. Самая голь, которая еще помнит, каково это рабом быть и которая знает, что помещики с людьми творят. Походным атаманом в это войско назначается - Семен Драный. Задача Пятой армии - двигаться вверх по Медведице и Хопру в сторону Тамбова и Саратова. Сманивать всех недовольных на Дон и Кубань для заселения пустынных земель и поднимать крестьян против царя.

  И это назначение поддержали старшины. Хоть военными талантами Семен Драный и не блистал, но зато, сам поднявшийся в атаманы из беглых холопов, он очень хорошо понимал крестьян и посадских людей. Единственная проблема, которая наметилась, это то, что некоторым не понравилась идея Булавина притащить на Дон крестьян, но пока, такие люди явного недовольства не выказывали.

  - Кроме того, - продолжил войсковой атаман, - есть еще и Шестая армия, казаки Максима Кумшацкого, прорывающиеся к нам на соединение с севера. Пока, про них мало что известно, но думаю, что они все одно вернутся на родные берега Тихого Дона.

  Кондрат оглянулся на полковника Лоскута, тот снова привстал и объявил следующий вопрос:

  - Атаманы-молодцы, требуется выбрать человека отвечающего за весь наш тыл и снабжение армий.

  Старшины и атаманы недоуменно переглянулись - не было ранее такой должности в Войске, но поскольку в царской армии многие уже послужили, то знали, чем такой человек должен заниматься.

  - Фролова Василия, - выкрикнул один.

  - Сурова Степана, - раздался второй голос.

  Завязалась перепалка, но всех остановил Булавин и сказал:

  - Предлагаю Зерщикова Илью Григорьевича.

  - Да ты что, Кондрат!? - вскочил с места Поздеев. - Он же с Максимовым против тебя злоумышлял.

  - Да, так и есть, - поддержали старшину сразу несколько голосов.

  Булавин поднял атаманскую булаву, и все затихли.

  - Зерщиков не подведет, человек он понятливый и вскоре разберется, что к чему. А дабы сомнений в нем не было, то люди полковника Лоскута за ним присмотрят.

  В конце концов, после жаркого спора, с выбором войскового атамана, хоть и со скрипом, но все же согласились.

  - Третий вопрос, и на сегодня последний, - провозгласил Лоскут. - Что делать с изменниками казацкого дела? И не стоит ли кого-то помиловать?

  С этим вопросом разобрались быстро. Допрос предателей, а затем смерть через отрубание головы саблей за городской стеной.

  Такими были основные вопросы, решенные Советом Атаманов, в первый же день после занятия Черкасска силами восставших казаков. Собравшиеся расходились, и только Василий Поздеев несколько задержался. Он хотел один на один о чем-то переговорить с отцом, но полковник Лоскут хлопнул его по плечу и сказал:

  - Пойдем, друже, выпьем, а все что хотел сказать, завтра скажешь.

  Поздеев несколько натужно улыбнулся, и вышел из войсковой избы. За ним следом полковник, и в помещении остались только я и войсковой атаман.

  Как только закрылась дверь, батя расслабился и откинулся на спинку мощного кресла с красивой и мягкой обивкой. Сразу стало заметно, как же он сильно устал: покрасневшие глаза, сильно проступившие морщины и сероватый оттенок лица. Да уж, как ни посмотри, а такое дело он на себя взвалил, что мало кто с ним может справиться. Впрочем, Булавин сдаваться не намерен, да и смысла в этом нет, так что придется ему продолжать идти в выбранном направлении и назад уже не оглядываться.

  Отец, не спеша, достал кисет с табаком, набил трубочку, посмотрел на меня и спросил:

  - Что скажешь, сын, о чем Поздеев хотел со мной отдельно от всех переговорить?

  - Так это и не мудрено, батя. Василий Поздеев вместе с Максимовым и старшинами, кто сейчас в цепях сидит и своей участи ждет, многие дела вел, и деньги, про которые завтра их будут спрашивать, наверняка, вместе с ними распиливал. Вот он и хотел себя сразу прикрыть. Свою долю в войсковую казну отдать и сухим из воды выйти.

  - Странное словосочетание - "распиливал деньги", но верное. Правильно мыслишь Никифор. А почему его Лоскут вывел, понимаешь?

  Вариантов было несколько, и я выдал тот, который мне казался самым очевидным:

  - Чтобы за ночь он подумал и понял, что только на тебя теперь опираться может?

  Кондрат раскурил трубку, пыхнул дымком и кивнул головой.

  Не только. Таких как он, влиятельных и богатых старшин, что и "нашим" и "вашим" готовы помогать, в Войске больше десяти человек. Сейчас Поздеев и друг его Василий Фролов кинутся по друзьям своим и товарищам, новостями делиться будут, а утром все вместе ко мне придут, так что деньги не только эти двое принесут, но и остальные. - Батя пустил в потолок дым и задал иной вопрос: - Как твои занятия по воинским наукам?

  - Времени мало, но пару часов в день на это каждый день выкраиваю.

  - То добре, сын. Не жалеешь, что на Украине не остался?

  - Нет, конечно. Сейчас самое интересное начинается, и я с тобой рядом, так что не жалею, а наоборот, радуюсь этому.

  - Вот и хорошо, - атаман в очередной раз пыхнул трубкой и кивнул в сторону площади, откуда доносились радостные крики, под которые из войсковых подвалов и амбаров выкатывались бочки с вином: - Можешь идти отдыхать со всеми.

  - А ты?

  - Посижу немного.

  - Понял.

  Я начал собираться. Взял свою походную сумку, в которой свои непутевые записки хранил, собрал оружие и подтянул кушак на кафтане. Перед тем как выйти, оглянулся на отца и увидел, что он спит. Да еще забавно так, голова на спинке кресла, левая рука на столе, в правой курительная трубка дымится, а на коленях новая атаманская булава лежит. Реально перенапрягся новый войсковой атаман. До такой степени, что на рабочем месте заснул. Пусть отдохнет немного. У него впереди еще столько дел, что страшно и подумать. Однако старая пословица гласит, что глаза боятся, а руки делают, и я верю, что все у моего родителя получится.

Терек. Станица Щедринская. 13.09.1707.

  Атаман Щедринской станицы Никита Стрелков еще раз посмотрел с высокого забора на раскинувшееся внизу бескрайнее море закубанских кочевников, которых привел на Терек Каиб-султан. Если подмоги не будет, а взяться ей попросту неоткуда, основанная легендарным Андреем Щадром станица падет. На все поселение двенадцать десятков казаков с оружием и все. В 1701 году станицу тоже держали в плотном кольце осады, но в то время у терских казаков сил было больше, да поддержка имелась, потому и выстояли. Теперь помощи ждать бессмысленно, воины Каиб-султана обложили все терские городки одновременно, и воинов у хана на это хватает, почти двадцать тысяч всадников он на Терек привел.

  Стрелков тяжело вздохнул, спустился вниз и огляделся. Люди, не отходя от своих мест, поочередно отдыхают. Поутру будет жестокий бой, и кто из них в живых останется, знает лишь бог.

  Станичный атаман прошелся по узкой улочке примыкавшей к стене и, зайдя в один из дворов, спустился в просторный подвал. Здесь, в окружении казачьих детей, собранных в подземелье как в самом надежном и безопасном месте, на пустой бочке сидел старый станичный писарь Игнат Сафонов и рассказывал малышне историю своего войска. Поначалу у атамана мелькнула мысль, что не до историй нынче, враги у ворот, но потом отогнал ее. В самом деле, дети есть дети и их отвлечь надо, а не пугать завтрашним днем.

  Никита оперся об дверной косяк, и сам заслушался рассказом Сафонова, который только начал свое повествование.

  - А случилось это, в правление московского царя - Ивана Третьего, - говорил Сафонов. - Разгневался как-то государь на молодечество рязанских казаков и пригрозил им наказанием, а казаки Червленного Яра поднялись всей станицей, сели на струги с семьями-хозяйством и выплыли весенним половодьем на Дон. С Тихого Дона перешли на Волгу, и уже по ней, по матушке, добрались на Терек. В этих краях уже тогда существовало местечко Тюмень, где люди нашего корня жили. Они помогли нашим прадедам устроиться и с тех пор мы здесь живем, а называть нас стали гребенскими, то есть горными казаками. Потом на Москве стал править Иван Четвертый, по прозванию Грозный - могучий и великий государь. И видя, что Москва в силе, царь грузинский попросил царя о помощи. Да кабардинцы - союзники верные, о принятии их под руку государя просили. Царь даже на их княжне Марии Темрюковне женился, а как случилось это, то и про нас вспомнил. И были наши старики гребенские на Москве у царя, и пожаловал он нас рекой Тереком навечно.

  - А я песню, про это знаю, - откликнулся один из слушателей, чернявый и верткий паренек лет десяти. - Можно спою?

  Сафонов одобрительно кивнул и паренек, приосанившись, вышел в круг, и своим ломким детским голосом запел песню, которую больше пристало петь в мужском кругу и сильными басистыми голосами:

   "Не серые гуси в поле гогочут,

  Не серые орлы в поднебесьи клекочут,

  То гребенские казаки перед царем гуторят,

  Перед грозным царем Иваном Васильевичем.

  Они самому царю-надеже говорят:

  "Ой, ты батюшка наш православный царь,

  Чем ты нас подаришь, чем пожалуешь?"

  "Одарю я вас, казаченьки, да пожалую,

  Рекой вольной, Тереком-Горынычем,

  Что от самого гребня до синя моря,

  До синего моря, до Каспийского".

  Смущенный паренек закончил петь и скрылся среди сверстников, а Сафонов продолжил:

  - Вот после этого, поставлена была Терская крепость, и стали мы нести службу государеву, да беречь вотчины кабардинские. В 1579 году три атамана донских и волжских казаков, навлекли на себя царскую опалу и собрались в низовье Волги на совет, где им укрыться от царского гнева. Старший из них, Ермак Тимофеевич, повел свою ватагу на север, к именитым людям Строгановым, и сделался завоевателем царства Сибирского, а остальное казачество выплыло в море и, разбившись на два товарищества, прибыло к нам на Терек. Так опять у нас народу прибыло, а пришедшие в то время казаки построили свой трехстенный городок, названный Терки, куда и стали собирать к себе кабардинцев, чеченцев, кумыков и даже черкесов. В 1586 году появились на Москве послы иверийского царя Александра и били челом государю спасти их тело и душу. И весной 1594 года русское войско, собранное в Астрахани в числе двух тысяч пятисот человек, под начальством воеводы Хворостина двинулось на Терек и, усилившись здесь нашими терскими и гребенскими казаками, пошло на реку Койсу для соединения с иверийским войском.

  Писарь прервался, взглядом пересчитал детей, мало ли что, вдруг сбежит какой непоседа на стену и, убедившись, что все на месте, продолжил:

  - Шамхал с тарковцами, кумыками и ногайцами встретил наших воинов на реке Койсу, но не удержал переправы и отступил к Таркам. Город наши взяли сходу, но обманули нас грузины, не пришли на помощь, и пришлось стрельцам московским да казакам терским со всеми племенами в одиночку воевать. После тяжкой осады хотели отступить воины православные назад к дому, но настигнуты были конниками шамхалы. Надвинулась на воинов воеводы Хворостина вся сила басурманская. Наши построились "кольцом" и все же прорубились через толпы врагов. Но только четверть всех казаков вернулась тогда на Терек, и долгое время враги осаждали наши городки.

  Кто-то из детей ахнул, и в наступившей тишине спросил:

  - Как сейчас?

  Писарь только кивнул и повел речь далее:

  - А потом правил царь Борис и в 1604 году, он вновь двинул на Терек сильные полки из Казани и Астрахани с воеводами Бутурлиным и Плещеевым. Опять было условлено с иверийским царем, чтобы его грузинская рать была выслана на соединение с русской для совместного действия. И опять грузины не пришли, потому что были взяты шахом персидским на его "кизилбашскую службу". И вновь наши казаки бились вместе с русскими стрельцами против басурман, и вновь побеждали их, но слишком неравны были силы. Султан-Мут, шамхал тарковский, на Коране клялся, что выпустит наше войско, если русские с казаками город оставят и ничего разрушать не станут. Воеводы поверили такой клятве, и вышли безбоязненно походным строем в сторону дома. Однако преждевременно радовались наши воины, и выпили в тот день зелена вина, а у басурман был великий праздник байрам и имамы мусульманские освободили Султан-Мута от клятвы, которую тот неверным дал. В спину ударил шамхал, и двадцать тысяч воинов было у него, и половину из них он потерял, потому что не сдавались наши и стояли крепко. Один из десяти казаков тогда на Терек вернулся, а стрельцы почти все легли, да обоих воевод потеряли. Осиротело много детей, и стали они общими для всех терцев, а дабы помнили они своих отцов, называли их по именам родителя: Демушкин, Петров, Михайлов, Степанов, Федюшкин, Гришечкин и Кириллов.

  - А дальше что?

  - На Руси наступила смута, на Украине ляхи в наступление перешли, донцы против крымчаков рубились, и помощи нам совсем не стало. Правда, когда Разин Степан Тимофеевич на Персию шел, приплыл в наши края на своих стругах и три дня разорял владения шамхальские. Однако и он отступил, так как лучшей доли искал. С тех пор живем мы здесь и ни пяди земли, которая полита кровью наших предков, не уступаем.

  Поняв, что сказка на ночь окончена, дети начали расходиться спать, а Стрелков, подойдя к Сафонову, спросил:

  - Ты меня искал, что случилось?

  Сафонов всплеснул руками:

  - Вот же, старость, не в радость, совсем забыл. Голубь почтовый из Червленского городка прилетел. Пишут, что вернулся с Дона Алексей Семушкин с посланием от донских казаков. Донцы от царя отойти хотят и нас за собой зовут.

  Атаман невесело усмехнулся и сказал:

  - Нашли время, когда восстание поднимать. Лучше бы помощь прислали, а то завтра сметут нас, вот и вся недолга.

  - Не скажи, атаман. В письме написано, что Семушкин завтра с Каиб-султаном встречается, и договариваться с ним станет. Поэтому надо войско, что нас осадило, предупредить о перемирии, а то по незнанию крови много прольем, и мириться трудней будет.

  - Ладно, - пробурчал атаман и направился к воротам.

  Поутру закубанцы сами выслали переговорщиков, которые уже знали о временном перемирии, а через три дня воины Каиб-султана снялись со своих стоянок и отправились домой.

  Алексей Семушкин, один из посланцев атамана Булавина, все-таки сговорился с Каиб-султаном Кубинским. Угрозами заиметь кровников в лице всех казачьих войск, он изрядно припугнул вождя закубанцев, который осознал, что может быть, если он все же разрушит терские городки, а народ вырежет, как собирался. А дабы гордый потомок самого Чингиз-хана не потерял лицо, ему было обещано пятнадцать тысяч золотых червонцев, полученных от гетмана Мазепы, и тысяча племенных кобылиц.

  Войска Каиб-султана покидали владения Терского Войска. Казаки провожали закубанцев недобрыми взглядами, а один старый дед, сгорбленный и припадающий на левую ногу, будто пророчествуя, сказал:

  - Ничо, у нас теперь сила будет. Как разберемся с царем, так десятикратно все вернешь, Каиб-султан Кубинский.

Войско Донское. Черкасск. 18.09.1707.

  Перед тем как казнить, бывшего войскового атамана Лукьяна Максимова сотоварищи секли плетьми и допытывались, где находятся сворованные ими деньги. Однако Максимов молчал. Понял, что его близким ничего худого не сделают, и упирался до самого конца. А вот провинившиеся старшины, почти все, за исключением пары человек, рассказали настолько много, что писцы полковника Лоскута эту информацию записывать не успевали. Тут тебе и воровство, и приписки, и сговор с царскими чиновниками, и выдача беглых крестьян, а так же распродажа общественных земель и угодий российским помещикам. И еще они своих подельников сдавали, которых оказалось очень даже немало.

  В общем, если бы имелся интерес устроить чистку рядов, то с Максимовым заодно можно было еще сотни две зажиточных людей Войска Донского на колени поставить, да бошки им срубать. Но, пока столь суровые меры не требовались и никто из предводителей восстания, включая отца и полковника Лоскута, о массовых репрессиях не задумывался. Наверное, по той простой причине, что у каждого были грешки, а родственные узы и кумовство, как паутина опутывали всю верхушку донского общества. Тронешь одного, а он твой сват, другого, и окажется, что троюродного брата прессуешь. И в итоге, после того как Максимова с изменниками казнили, бумаги с показаниями старшин легли на дно прочного сундука, который находился в комнате войскового писаря и главного донского разведчика полковника Лоскута.

  Власть на Дону сменилась, и Черкасск опустел. Войска выступили в поход, и в городке, помимо жителей, остались только полсотни казаков, войсковой атаман, Лоскут со своими боевиками и несколько человек, включая меня, занятых канцелярским трудом в войсковой избе.

  Где-то далеко полным ходом шла война. Банников наступал на калмыков, Скоропадский подходил к Таганрогу, а остальные казачьи войска, они же армии, выдвигались к границам Войска. У нас же, и у меня в частности, тишь и гладь. Утром подъем, зарядка, выездка на лошади, короткая тренировка и часам к десяти утра прибытие на рабочее место. Затем Лоскут дает мне задание на день. В основном, перебирать и сортировать древние войсковые документы и карты, которые необходимо почистить от вековой пыли. И так до самого позднего вечера я занимался этим неблагодарным делом, глотал пыль и вчитывался в ветхие бумаги с пергаментами.

  Сегодняшний мой день, от предыдущих ничем особо не отличался. До тех пор, пока в полдень, под конвоем лоскутовцев, не приехал Илья Григорьевич Зерщиков, который, как выяснилось, прятался у моего дядьки Акима Булавина, богатого купца из станицы Рыковской. Но, кто ищет, тот всегда найдет, и хитрого лиса обнаружили. Под стражу его брать не стали, и руки крутить не кинулись, а пригласили проследовать в Черкасск для беседы с новым войсковым атаманом.

  Зерщиков посмотрел на дюжих парней, которые за ним прибыли, пригорюнился и отправился в путь-дорогу. Видимо, он ожидал наказания, но неожиданно для себя, стал главным квартирмейстером и интендантом всех армейских соединений Войска Донского. От такого поворота судьбы он ошалел, и поначалу, расплылся в благостной улыбке. Неизвестно, то ли барыши от новой должности подсчитывал, то ли радовался тому обстоятельству, что не вскрылись его аферы с покойным Максимовым. Но улыбался он недолго, поскольку батя его сразу предупредил, что за ним будут постоянно наблюдать и в случае подозрений на его счет, он может считать себя покойником. Илья Григорьевич все понял правильно, в глубокой задумчивости почесал свою голову, прикинул, что деваться ему некуда, и согласился принять важный пост.

  Только отбыл Илья Григорьевич, направившийся в родную станицу Аксайскую, как перед войсковой избой, остановив горячих коней, еще не отошедших от быстрой скачки, остановилось два десятка всадников. За исключением одного, широкоплечего сорокалетнего бородача, по виду предводителя, все они молодые чернявые парни лет около двадцати, в папахах, серых черкесках с газырями для пороха и при богатом справном оружии. Всадники остались на соборной площади, и двое, пожилой вожак и совсем молодой паренек с приятными чертами лица, немногим старше меня, проследовали к атаману.

  Все это я видел в приоткрытое окно со второго этажа, и никакого особого значения приезду новых людей, похожих на черкесов, не придал. В последние деньки, в войсковой избе столько народу перебывало, что поневоле никакого внимания на это уже не обращаешь. Охрана пропустила гостей, значит так и надо. Но здесь случай был особый, так как меня вскоре вызвали к атаману.

  Непонятно, зачем я отцу понадобился, но лишних вопросов в голове не возникло. Я вошел в помещение, где проходили все советы руководителей Войска, и где заседал войсковой атаман. Только оказался внутри, как сразу же попал в крепкий замок из двух сильных рук. Первая реакция, конечно же, недоумение. Вторая, легкий испуг и, не долго думая, я саданул правой ногой, обутой в сапожок с окованным задником, в ногу того человека, который меня схватил.

  - Вишь ты, подрос как, - услышал я гулкий бас и оказался на вытянутой руке перед грудью того пожилого здоровяка, который командовал только что прибывшими всадниками.

  - Что же ты, - донеслось следом от отца, который сидел в своем кресле, и весело посмеивался, - дядьку родного не признал? Чуть что, так сразу пинаться. Нехорошо.

  Действительно, передо мной оказался Петр Афанасьевич, старший из четырех братьев Булавиных, который находился на службе турецкого султана, проживал в городке Ачюев и считался кубанским казаком. Теперь-то мне стало понятно, кто к нам в гости заехал и, после того как меня опустили, я шмыгнул носом и сказал:

  - Извини дядька Петр. Не признал, да и как же тебя узнать, если я тебя видел всего раз, да и то, когда мне четыре года было.

  - И то, верно, - пробасил дядька и кивнул себе за спину. - Знакомься, тетка твоя, Ирина, жена моя.

  Я посмотрел на второго гостя в комнате, молодую и весьма привлекательную брюнетку лет семнадцати с большими красивыми глазами, одетую, как и парни на площади.

  - Здравия вам, тетушка, - кивнул я подбородком.

  На незнакомом языке девушка что-то быстро ответила и, блеснув белоснежными ровными зубками, мило улыбнулась, а Петр Афанасьевич, слегка хлопнул меня по плечу и пояснил:

  - Она черкешенка и наш язык пока плохо понимает.

  - А что она говорит?

  - Рада, что обрела новых родственников.

  В разговор снова вступил отец:

  - Ну, раз все знакомы, то поехали к нам домой? Ты как Петр?

  - Сначала дела, брат. Я не один и не просто так приехал.

  - Что же, давай поговорим...

  Все присели за стол, отец вопросительно посмотрел на Петра Афанасьевича, и старший Булавин спросил:

  - Ты письмо Хасану-паше и мурзе Сартлану писал?

  - Было такое, - согласился Кондрат. - С Василием Борисовым отсылал.

  - Ты всерьез степняков и наших казаков в помощь против царя зовешь?

  - Казаков да, всерьез. Пришло время им в родные края вернуться. А закубанцам сейчас не до наших дел, и я про это знаю. Здесь расчет на то, что если нас прижмут, то, может быть, удастся пересидеть на Кубани, или хотя бы детей с женами у вас спрятать. Кроме того, нам лошади нужны, торговый маршрут хотим с вами наладить.

  - Мы так и подумали, - Петр Афанасьевич огладил свою черную как смоль курчавую бороду и продолжил: - Поэтому я к тебе и приехал, да не один, а с тумами, которые хотят Войску Донскому служить.

  - Тумы это полукровки? - невольно спросил я.

  - Да, - мне ответил отец. - Наполовину казаки, наполовину черкесы. Вроде бы и наши, но в то же самое время и горцы. Веры в Христа и Аллаха не признают, а живут по древним традициям. - Кондрат вновь сосредоточил свое внимание на старшем брате: - Тумы это понятно, у вас не прижились и закубанцам они по крови и вере чужаки, возьму их к себе. Однако, что казацкие старейшины сказали? Будет ли нам помощь?

  - Пока нет, Кондрат. На Кубани опять замятня, сам сказал, что про это знаешь. Крымчаки с ногайцами на ножах, а черкесы под шумок и тех и других вырезают. Поэтому Хасан-паша наших казаков, как обычно, между их кочевьями ставит. Мы отряды молодых джигитов останавливаем и обратно заворачиваем, служба у нас такая. Однако к весне все должно успокоиться, и тогда к тебе не меньше тысячи казаков придет. Не на совсем, конечно, а на время. Самим порезвиться и дувана добыть.

  - Понимаю. А что насчет лошадей?

  - Это уже дела торговые, про них я точно ничего не скажу, но слышал, что вскоре на Дон три тысячи голов пригонят. У тебя как, чтобы расплатиться, деньги есть?

  - Найдутся.

  - Вот и ладно, а то если трудно придется, то мы все оплатим.

  - Что, брат, деньги завелись? - улыбнулся батя.

  - Богатеями мы никогда не были, но и не бедствуем. По договору с турецким султаном казакам нашим ограничений никаких нет, порох и свинец выделяется, за службу расчет без обмана, в золоте и серебре, веру нашу не трогают, а городки казацкие в безопасности. Все хорошо. Службу отслужил и свободен. Хочешь, коней паси, а имеешь желание, так и в поле погулять можно.

  - Ясно. Время есть, и на непокорные горские племена походом идете, а чуть враги поджимают, и отпор дают, на Кубань отходите. Так?

  - Именно, Кондрат. Это царю, горцы могут про свои обиды писать, и он вас давить будет, а с султаном не забалуешь. Прибывает посол с гор жаловаться, а ему первый вопрос. Ты подданный султана? Нет. Следом второй вопрос. Фирман имеешь? Нет. Вы платите нам дань? Нет. Тогда пошел вон, пока тебе на галеру к веслу не приковали.

  - Да. Османы своих воинов в обиду не дают, но я к ним только в самом крайнем случае, когда никаких шансов на победу не останется, отойду.

  - Тебя никто и не уговаривает. Ты сам себе судьбу выбрал.

  Кондрат встал, выглянул на площадь и спросил Петра:

  - Пойдем посмотрим джигитов, которых ты привел?

  - Давай.

  Петр Булавин и его жена встали вслед за войсковым атаманом и отправились на площадь. Меня с собой не позвали, а я и не напрашивался, и вернулся к своему труду. Руки делали привычную работу, чистили бумагу с пергаментами, и вытряхивали из них пыль, а голова тем временем размышляла о том, как же образовались первые общины кубанских казаков, про которые в будущем так мало известно.

  Одиночки и изгои среди казаков, что донских, что запорожских, что терских, были всегда, и такие часто уходили к туркам на службу. И так было до тех пор, пока на Украине не случилось выступление гетмана Дорошенко, который враждовал с Москвой и мечтал о независимом государстве. В борьбе украинцы потерпели поражение. Сам гетман выкрутился и смог с царем договориться, даже воеводой провинциального города стал, а вот многие его верные соратники были вынуждены бежать, и часть из них осела на Кубани. Затем случилось восстание Разина, и тогда, после его разгрома, не один-два человека к закубанцам ушли, а сотни семей. Османы беженцев прикрыли и царю не выдали, разрешили жить по своей вере и законам, а казаки в свою очередь, как элитная воинская часть, следили за порядком в пределах Кубани и Темрюка. Возникли первые поселения вдоль Кубани и в предгорьях Кавказа, и кто был врагом московских царей, тот всегда мог найти в них убежище и приют.

  Позже, в реальности Богданова, туда же, под предводительством Игната Некрасова, ушли и разбитые булавинцы, которые сначала поселились в городке Ачуев, а затем основали Голубинск и Чирянск, дотла сожженные во времена царицы Екатерины. Хочется верить, что в этот раз ничего подобного не произойдет. Был бы верующим, помолился за это дело.

  В коридоре я услышал голоса и выглянул из комнаты, где находился. Здесь были отец, дядька и его жена-красавица. Кондрат меня заметил и позвал:

  - Заканчивай работу Никифор. У нас гости. Пошли домой. Галина, наверняка, уже обед приготовила.

  - Сейчас.

  Захлопнув окно на площадь, закрыл сундуки с документами, вышел из комнаты, запер дверь, а ключи сдал Василю Чермному, который сегодня был вроде дежурного адъютанта при полковнике Лоскуте. Рабочий день окончен, и меня ждет семейный ужин с интересными историями много повидавшего в своей непростой жизни дядьки Петра.

Войско Донское. Река Сал. 20.09.1707.

  В темнеющее вечернее небо, наполненное шумом ставки хана, поднимались белесые клубы дыма от костров, на которых кочевники готовили свою незатейливую пищу. Отблески закатного солнца еще обогревали землю и связывали все живое солнечными нитями, но ночь была уже близка. Мальчишки-пастухи прогнали мимо юрт стадо коров и, пронося запах пота, шерсти и молока, капающего мелкими белыми капельками наземь, кормилицы людей, сыто отдуваясь, спустились к близкому водопою.

  Этой осенью хан всех "царских" калмыков Аюка, со всей своей ордой кочевал по реке Сал. Сотни лет эти места были владениями донских казаков. Но личный посланник царя Петра привез верному хану грамоту, и подтвердил слова Петра Романова о том, что отныне, Сальская степь, река Сал с притоками и озеро Маныч-Гудило отдаются во владение Аюке и всему его роду. Кроме того, было сказано, что в случае спора с казаками, Москва всегда встанет на сторону калмыков.

  Престарелый хан был доволен. Места здесь благодатные и привольные, а после Азовского похода еще и спокойные. Правда, закубанцы всегда налететь могут, но после того как турки отступили и они присмирели. То ли дело за Волгой, где Аюка родился и раньше кочевал. Там все время война и опасность подстерегает степняка постоянно. За каждое пастбище и водопой, с такими же вольными ханами, как и он, биться приходилось.

  Аюка вышел из шатра и осмотрел свое родовое кочевье. Наступал еще один вечер его жизни и по всей выгоревшей под осенним солнцем и вытоптанной конями степи, зажигались сотни костров. День был необычный. Глава царских калмыков женил своего сына Нимгира. Младший давно уже успел прославиться как лихой наездник, а на праздничных скачках, которые состоялись в полдень, как и ожидалось, был первым. Хан улыбнулся и подумал о том, что в будущем из Нимгира выйдет хороший воин и военачальник. А его будущая жена - Кермен, дочка знатного мурзы, будет ему подстать, ловкая, красивая и хозяйственная.

  Тем временем, в кочевье все шло своим чередом. На телегах к кострам подвозили бурдюки с кумысом и хмельными напитками, а невдалеке верные ханские нукеры резали десятки молодых жирных баранов. Каждый должен видеть, что Аюка в силе, и что не бедняк сына женит, а хан немалой по силе и численности орды, которая не раз выручала русские полки в битвах с верткой татарской конницей на бескрайних степных просторах.

  Но, вдруг, раздался дробный и резкий лошадиный топот. К хану, обдав полы его богатого бухарского халата пылью, подскакал всадник.

  От недобрых предчувствий у Аюки дернулось сердце. Всадник, потревоживший ханский покой, был из одного окраинного кочевья по реке Панура.

  - Хан, беда! - воскликнул вестник и, зажимая подраненный бок, скатился с коня. - Наше кочевье захвачено! Воины побиты! Мурза Батырь казнен!

  - Кто!? - в гневе воскликнул хан. - Кто посмел напасть на нас!?

  От боли, донимавшей его, гонец поморщился и, смахнув хлопья кровавых пузырей, которые повисли на губах, выдохнул:

  - Русские...

  - Не может такого быть...

  - Казаки верховские напали, а с ними малая орда заволжских калмыков под предводительством мурз Четыря и Чеменя.

  - Сколько их?

  - Сотни три казаков и калмыцких воинов сотен пять.

  Вот теперь, Аюка понял, кто его враги. Недаром говорили ему старейшины, чтобы остерегался он казаков, и силу в кулак собирал, а он мудрецов не послушал, не поверил им, и большую часть своего войска распустил. Казаки, ладно, не должно у них быть много сил, большая часть казацких полков далеко на севере, против царских врагов бьется, а вот Четырь и Чемень - враги старые, еще по Заволжью.

  - Разослать гонцов во все стороны! Собирать войско! - выкрикнул хан. - Завтра в бой!

  После этого, Аюка снял с плеч свой богатый халат, надел его на гонца и, громко, чтобы слышали все, сказал:

  - Это тебе. Пусть люди знают, что я своих воинов за храбрость и верность наградой никогда не обойду.

  Нукеры, стоящие вокруг, одобрительно загудели и закричали, а хан вернулся в шатер, вызвал своих военачальников и приступил к планированию военных действий.

  На следующее утро калмыки покинули родовое ханское кочевье и, по ходу движения, усиливаясь за счет подходящих отрядов, рванулись в сторону Пануры. После полудня передовые дозоры наткнулись на казаков, которые сразу же отступили. Гнаться за ними не стали, "царские" калмыки собирались с силами и, остановив свою армию, хан со своими приближенными выехал на высокий курган.

  В чистом поле за курганом строились мятежные казаки и "воровские" калмыки, как и говорил гонец, в общей численности восемь сотен, не больше.

  Аюка озирал окрестности долго, задумчиво пощипывая свою гордость, небольшую седеющую бородку и думал. Врагов мало, но почему-то они не бегут. У него пять тысяч конников, так неужели казаки и "воры" не понимают, что он разобьет их? Странно.

  - Не думал, что они решатся выйти навстречу. Не похоже это на разбойный набег, - в голосе хана послышалась неуверенность.

  - Они слишком самонадеянны, мой хан, - отозвался тысячник Чимид, ханский любимец.

  - Отец, - подал голос Нимгир, - дай нам тысячу воинов и мы с Чимидом раскидаем врагов по всей степи.

  - Пока встаньте за курганом и ждите, - решил Аюка. - Я двинусь напрямую, и сам разобью их, а вы займетесь преследованием.

  Надо было все делать быстро, и по своему разумению, а то не дай Небесные Хранители, еще усомнятся воины в его храбрости, да решат, что племенам нужен более решительный и молодой предводитель.

  - Вперед! - хан взмахнул рукой, и четыре тысячи воинов, одновременно стронулись с места.

  Сберегая силы лошадей, на врагов всадники двинулись шагом. Расстояние сокращалось, казаки и их союзники стояли не шевелясь. Лошади, чувствуя напряжение своих седоков, сами начали нервничать, прядать ушами и рвать поводья.

  Хан вновь взмахнул дряблой старческой ладонью, и лавина всадников сорвалась в галоп. Облако густой серой пыли взмыло ввысь, а грохот от тысяч копыт ударил по ушам.

  И вот, когда казалось, что конную калмыцкую орду уже не остановить, из казачьего строя раздались дружные ружейные залпы, а над полем разнесся чистый и сильный звук армейского горна. И повинуясь сигналу, из неприметной глубокой балки, по левому флангу "царских" калмыков, на поле вылетала казачья конница. На первый взгляд, не менее трех тысяч сабель.

  Воины хана, которые растерялись, придержали коней, после этого остановились, а затем и попятились. Они попытались ответить на ружейный огонь стрельбой из луков, но и от воинов разбойных мурз в ответ полетели стрелы. Страх затмил разум многоопытного хана Аюки и, заворачивая коня назад, он рванул поводья, и направился к запасной тысяче, которая должна была прикрыть его отход.

  Однако было поздно. Когда хан повернул своего коня, то увидел, что над курганом уже развевается кумачовое казачье знамя, а вдали виднеются убегающие всадники с бунчуком тысячника Чимида. Он выхватил богато украшенную драгоценностями бухарскую саблю, хотел врубиться в гущу врагов, но раздался меткий выстрел и хан Аюка, пораженный свинцовой пулей в голову, скатился с коня и упал на землю.

  Уцелевшие воины "царских" калмыков разнесли по всем своим кочевьям весть о поражении. Паника поднялась сразу же, и началось бегство. В орде хана Аюки еще могли собрать больше десяти тысяч воинов, но о сопротивлении никто уже не думал. Кинув в телеги только самое необходимое, оставив юрты и бросив стада, ища спасения, племена устремлялись к Кубани. Но уйти смогли немногие, поскольку не зря верховской есаул Григорий Банников взял в этот поход калмыцких мурз с их дружинами. Воины Четыря и Чеменя перехватывали беглецов, возвращали на место и объявляли о том, что отныне все калмыки ранее подчинявшиеся Аюке, переходят к ним под руку, а они присягают на верность Войску Донскому.

  Рядовые кочевники не видели никакой разницы между царем и донцами, так же как между Аюкой и Чеменем, которого избрали новым ханом. Главное, что кроме родов старого хана и его ближних людей, никто не пострадал, а когда бывшим "царским" калмыкам еще и скот вернули, то затихли даже самые непримиримые.

  Первый поход Первой армии закончился полной победой. И пока новый хан наводил порядок в своих владениях, есаул Гришка Банников со всем своим войском, возвращался домой. Он скакал на горячем чистокровном жеребце, ранее принадлежавшем ханскому сыну Нимгиру, осматривал караван с богатой добычей, и постоянно посматривал на один из возов. На этой повозке, которую тянула пара крупных волов, среди всякого добра из сундуков Аюки, сидела и другая добыча, так и не ставшая женой Нимгира, черноглазая красавица Кермен.

   "Женюсь, - думал Григорий, понапрасну горячил жеребца, снова смотрел на степную красавицу, и добавлял: - Моя будет, окрещу и женюсь".

 Россия. Тамбов. Глуховский лес. 22.09.1707.

  - Дед Федор, дед Федор, - мальчонка лет двенадцати дергал старейшину за рукав.

  - Чего тебе? - просыпаясь, спросил кряжистый дед.

  - Там Михайло пришел. Говорит, что по лесу чужие ходят, - зачастил малец.

  - Сейчас выйду, пусть подождет.

  Паренек выскочил наружу, и бывший стрелецкий сотник, а ныне беглый старовер и старейшина затерявшегося в лесах небольшого племени Федор Кобылин, огляделся вокруг. Землянка, топчан, вот и все что осталось у него на старости лет, а ведь когда-то в почете был, жену имел, деток малых, да торговую лавку на Москве. Все отняли царевы люди, а теперь, видно, и сюда добрались, даже эта глухомань стала интересна людям царя Петра.

  Кобылин встал, крякнул и с трудом приподнял старый дубовый топчан. Здесь на медвежьей шкуре, обернутая холстиной лежала его верная пищаль и огненный припас к ней. Спокойно и не торопясь, как делал сотни раз до этого, бывший сотник вынул оружие, снарядил его и вышел наружу.

  На полянке возле землянки, переминаясь с ноги на ногу, его ждал племянник Михайло. Больше похожий на бурого медведя, чем на человека, косматый крепкий парень, прирожденный лесовик, знающий Глуховский лес как свои пять пальцев. Единственный, кого Кобылин смог спасти во время своего побега из Москвы.

  Федор посмотрел на племянника и спросил:

  - Что там, в лесу?

  - Трое, идут к нам, не местные, - как всегда, Михайло был немногословен. - Ловушки обошли. Сейчас на привал остановились.

  - Солдаты?

  - Нет, не похожи. На казаков смахивают.

  - Собирай людей, - приказал старейшина.

  Михайло бросился по лесному поселку кликать мужиков на сбор, хотя какой это поселок, так, три десятка землянок с раскиданными по лесу пасеками и полянами, на которых скотина паслась. Через несколько минут все кто был на месте, а не на промыслах, в количестве семнадцати душ, выступили вслед за Федором и Михаилом в лес. Вооружены мужики были простенько: две пищали, пяток сабель, старенький пистоль, топоры, вилы, да дубины. С солдатами не потягаешься, конечно, но любителей сдать властям место обитания старообрядцев и нажиться на этом, за десять лет ловили не единожды.

  Через пару часов мужики окружили поляну, на которую указал Михайло. Там, ни от кого не таясь и не прячась, сидели у костерка трое крепких мужчин. Можно было броситься на них сразу. Однако вооружены незванные гости были крепко, одних пистолей Федор насчитал шесть штук, а у каждого еще и сабля, да под рогожками, раскиданными у костерка, виднелось что-то напоминающее мушкеты.

  Решив дождаться ночи, старейшина дал своим людям знак отходить вглубь леса. Но тут один из молодых и неопытных парней наступил на сучек и этим выдал себя. Люди у костра переглянулись, а один из них встал и направился к опушке.

  Федор взял на изготовку пищаль и уже приготовился выстрелить в него, когда тот поднял руки к верху и прокричал:

  - Сотнику стрелецкому Федору Кобылину привет и почтение от полковника Лоскута, а также всех донских вольных людей.

  Бывший сотник оторопел, но все-таки отозвался:

  - А ты сам кто таков будешь, и откуда узнал о нас?

  - Старец Феодосий из Саратовской обители подсказал. Велел кланяться тебе, а на словах передать, что близок час избавления от гнета еретиков и пришла пора православным, постоять за истинную веру.

  Уже не прячась, Федор вышел на поляну. За ним вслед Михайло и еще пяток самых авторитетных мужиков в их общине. Через некоторое время, все вместе, староверы и казаки сидели у костра и за чаем, от которого в лесу уже давно отвыкли, вели неспешный разговор. Если бы дело происходило не в дикой чащобе, а на собравшихся лесовиках были одеты более солидные одежды, а не те обноски что сейчас, то можно было подумать, что это солидные московские купцы из первого десятка ведут меж собой деловой разговор.

  - И чего хочет полковник Лоскут? - спросил Федор, когда все представления и приветствия подошли к концу.

  - Наш полковник и атаман Булавин предлагают тебе собрать всех старообрядцев, кто по лесам и болотам прячется, и уходить на Дон, - ответил Ерема Гриднев, один из молодых боевиков Лоскута.

  - Вона как... - протянул старейшина. - И как же это сделать?

  - По зиме, когда ты известишь о месте сбора и своих намерениях все общины от Тамбова до Пензы, Петровска и Саратова, мы предоставим вам деньги на закупку саней и теплых вещей. А после этого вы сформируете обоз и на Дон пойдете.

  - Ага, - с насмешкой выпалил один из мужиков. - Царевы войска нас так и выпустят. До Воронежа может быть, и дойдем, а там всех и повяжут.

  - Нет, - возразил Гриднев, - не повяжут. По зиме здесь наши войска будут, так что под охраной пойдете. Вот только все быстро сделать надо будет. В прямой бой мы с солдатами и драгунами вступить пока не можем, набегами их донимать будем.

  - Подумать надо и с людьми посоветоваться, - высказался еще один из местных "авторитетов".

  - Времени нет, - подстегнул лесовиков посланец с Дона. - Завтра с утра я дальше двинусь.

  До самого вечера раздумывали старообрядцы над предложением о переселении и уже глубокой ночью решили покинуть Глуховский лес. Ведь как бы там, на Дону ни было, но всяко не придется прятаться по лесам и очаги в землянках только по ночам разжигать.

  Выслушав решение старообрядцев, Гриднев умчался дальше, а Федор Кобылин, вновь почувствовавший себя человеком при деле, а не затравленным беглецом, начал рассылать гонцов во все известные ему места, где прятались такие же старообрядцы, как и он.

Войско Донское. Черкасск. 25.09.1707.

  Гусиное перо осторожно прикоснулось к изрядно потертой старой бумажной мапе, наклеенной на кожу. Капелька светло-коричневых чернил скатилась вниз и оставила еле заметную точку. Рядом ставлю мелкую подпись - земляное масло. Очень хорошо получилось, и своей работой я был удовлетворен. Подделка вышла убедительной. Карта старая, а чернила я заранее осветлил, вроде как тоже состарил.

  Пару дней назад я услышал разговор между Зерщиковым и Булавиным о том, что война с царем дело долгое и мира с Петром не будет в любом случае, хотя на этом многие старожилы настаивают. Значит, чтобы выстоять, необходимо свою промышленность на Дону создавать, так как на захваченных припасах и помощи с Украины и Запорожья долго не протянешь.

  Естественно, в данной затее, все упирается в оборудование, квалифицированные кадры ресурсы. И если механизмы с технологиями можно было поначалу от царя Петра получить, как трофеи, а рабочие сами приходят, то с ресурсами полный швах. Вот тут-то я придумал свой план, как атаманам труды их немного облегчить и самому не светиться. В архиве нашел достаточно подробную карту, которой более ста лет, составленную еще во времена атамана Андрея Корелы, и нанес на нее все известные мне места с полезными ископаемыми. Исторический документ сделан, и теперь он полежит свой срок в сундуке, а когда понадобится, я выйду вперед и скажу: "Атаманы, карта имеется, на которой обозначены все места ценных ресурсов на подконтрольных вам территориях". Должны поверить, так как с архивом кроме меня никто не возился, а про то, что во времена Корелы проводились некоторые исследования и описание земель, было известно всем и каждому.

  Итак, свою задумку я осуществил, чернила с перьями спрятал под одежду, и вроде бы все. Только это сделал, как появился Василь Чермный, который приоткрыл дверь и сказал:

  - На площадь идешь?

  - Иду, - отозвался я.

  Чермный вышел, а я последовал за ним.

  Вчера было получено известие о первой победе нашего оружия. Армия Григория Банникова разбила "царских" калмыков хана Аюки. По такому случаю, сегодня в Черкасске будет торжественный молебен и мое присутствие у деревянной городской церкви, позади которой строится каменный собор, обязательно. Не сказать, что в Войске Донском уделяется много внимания религии, но официально вера для всех казаков едина. Это своего рода самоопределение себя как народа. Ярко выраженной национальной идеи пока еще не существует, а вот разделение по религии на "свой" и "чужой" имеется.

  Мы с боевиком Лоскута вышли из войсковой избы, перешли площадь, которая была покрыта грязью, появившейся по всему городу после первого осеннего дождя, и влились в массу нарядного народа, преимущественно женщин и подростков, которые стояли полукругом возле городской церкви. Священник уже что-то вещал, басил молитву и нам, стоящим с края, она была не особо слышна. Однако вперед протискиваться не стали, незачем, отстояли службу, как положено, перекрестились двумя перстами, как и большинство тех, кто был вокруг нас, и таким образом в исполнении обряда поучаствовали. Все честь по чести, согласно правил приличия.

  Народ стал потихоньку расходиться. И в этот момент на окраине Черкасска, с северной стороны, раздалось сразу с десяток выстрелов.

  - Ой, беда! Царевы войска пришли! - выкрикнул тонкий голосок, и в панике, большая часть собравшихся на молебен горожанок стала разбегаться по домам.

  На площади остались только вооруженные мужчины, около ста человек. Батя, который в это время разговаривал с местными священниками, возглавив казаков, направился в сторону, где стреляли. Все были при боеготовом оружии. На воротах и стенах караулы крепкие, а за Черкасском пикеты и дозоры. Вывод: неожиданно напасть солдаты или драгуны не могли. Единственным врагом, кто мог нанести удар, были донские старшины, но пока булавинцы в силе и побеждают, они на нападение не решатся.

  Казаки из сотен Булавина, лоскутовцы и присоединившиеся по дороге кубанские тумы, двигались по узким грязным улочкам, и вскоре вышли к северной окраине городка. Здесь были сосредоточены питейные заведения, принадлежавшие частным владельцам, и здесь же находились те, кто стрелял.

  Между трех кабаков, приземистых и почти вросших в землю одноэтажных деревянных зданий, имелась небольшая грязная площадка. На ней стояли в обнимку человек пять сильно пьяных оборванцев при пистолетах, и мычали какую-то песню, а из открытых дверей питейных заведений, доносились выкрики, здравицы и нестройное бренчание инструментов.

  - Вы стреляли? - Кондрат подошел к питухам (пьяницам).

  - Да-а-а! - выкрикнул один, пожилой дядька с припаленной бородой.

  - А знаете, что в пределах городка стрельба под запретом?

  - Мы, победу одержали! Нам все можно! - с вызовом, выставив вперед ногу, и оправив свой рваный и покрытый комками грязи кафтан, сказал второй, молодой парень, лицо которого было помечено множеством мелких оспин. На секунду он замолчал, посмотрел на отца исподлобья, бросил взгляд на казаков, окруживших его по кругу и, указав на войскового атамана, истошно закричал: - Ка-за-ки! Братья! Гуляем! А кто не с нами, тот царский подсыл, как этот! Руби его!

  Кондрат усмехнулся и кивнул на пьяниц:

  - В холодную их, пусть протрезвеют!

  Оборванцев тут же разоружили, связали и отвели к войсковой избе, где находился поруб (тюрьма), а войсковой атаман и около десятка его ближних людей, вошли в ближайшее заведение.

  Покосившаяся дверь висит на одной петле, а внутри полутемного помещения, гай-гуй полным ходом. Пара музыкантов наяривает плясовую. Перед входом, на земляном полу, в клубке несколько человек дерутся, а за столами вдоль закопченной стены около сорока человек пьют и разговаривают. И все это дополняется запахами сивухи, перегара, мочи, блевотины, табака, грязных потных тел и прогорклого масла. В общем, нормальный для этого времени кабак.

  На атаманов никто не обратил никакого внимания, видать, давно здесь пили. Отец посмотрел на этот бардак, нахмурился и вышел на свежий воздух. Здесь помимо пятерых уже скрученных питухов, вязали еще с десяток буйных алконавтов.

  Все в порядке, никого не убивают, и врагов не наблюдается, так что, оставив на площадке караул в полтора десятка вооруженных казаков, Булавин вернулся в войсковую избу, и вызвал к себе полковника Лоскута. При этой беседе я не присутствовал, разговор шел один на один, а вот концовку застал. Пришел сообщить, что прибыл посланец от Скоропадского, да так и остался.

  - Надо что-то делать с гультьями дядька Иван, - сказал отец.

  - Надо, - согласился полковник Лоскут.

  - Сколько их?

  - По всему Войску тысяч десять, а может быть, что и больше. Учета нет, нам на это пока сил не хватает, только недавно власть взяли. В основном буяны в Раздорской собираются, но как ты сегодня видел, и у нас появились. Люди приходят за волей, но вот беда, каждый понимает ее по-своему. Приказа не впускать их в Черкасск не было, да и питейные заведения работают в общем порядке.

  - Все кабаки надо закрыть. Не нужен нам такой рассадник грязи.

  - Закрыть не проблема, хоть сегодня все по бревнышкам раскатаем. Но крику будет много, ведь они донской старшине доход приносят, а гультяям питье требуется.

  - К черту их всех! - Кондрат ударил по столу кулаком. - Готовь людей, полковник. Завтра все эти гнездовья поганые на запор и выясни, кому и какие питейные заведения принадлежат.

  - Понял. А что с самими гультяями делать?

  - Я решу.

  - Хорошо, - кивнул седой полковник и вышел из комнаты.

  Отец проводил его взглядом. Затем посмотрел на меня и спросил:

  - Что случилось, Никифор?

  - Гонец от полковника Скоропадского.

  - Давай его сюда.

  Я выглянул в коридор и позвал средних лет справного реестрового казака, который прискакал из расположения Второй армии.

  Посланец вошел и отдал Булавину запечатанный пакет. Войсковой атаман вскрыл его, прочитал, улыбнулся и, посмотрев на украинца, спросил:

  - На словах ничего?

  - Только то, что и в письме, - ответил тот. - Таганрог обложили, форсировали Дон и на подходах к Азову разбили отряд полковника конной службы Васильева. Взяли три полевых орудия и почти шестьсот пленных. И у нас и у противника убитых почти нет. Сам Васильев, с десятком казаков удрал в Азов. Полковник Скоропадский спрашивает, что делать с пленными?

  - Передай полковнику, что от лица всего Войска Донского я поздравляю его с победой, и скажи, что пленные нужны в Черкасске.

  - Письмо будет?

  - Да, - отец кивнул мне. - Никифор, пиши.

  Снова работа. Под диктовку отца написал письмо. Оно было запечатано в конверт под войсковой печатью, и реестровый казак отбыл к Азову. Затем, написание новых посланий, в основном, к атаманам тех станиц, где скопилось наибольшее число пришлых, которые стянулись на Дон погулять, а не воевать.

  Так проходит пара часов, рука уже плохо слушается, и не все буквицы выводятся так, как им положено. Видя это, отец прекращает диктовку, и мы с ним направились к порубу, где сейчас находились пьяные буяны.

  Местная тюрьма рядом. Входим внутрь. На полу сидят уже немного протрезвевшие питухи, десятка полтора мужиков, самого разного возраста и достатка. В основном, конечно, все они полная рвань, которая пропилась до последней степени, но есть и такие, кто выглядит вполне прилично.

  Кондрат быстро нашел того, кто предлагал его изрубить, дал знак своим казакам и те подтянули рябого питуха поближе.

  - Ты кто таков? - спросил его батя, возвышаясь над дерзким пьянчужкой.

  - Дык, это, - угодливо залебезил тот, - Алексашка Горбач, беглый холоп бояр Апраксиных. Прибежал на Дон волю искать, да загулял немного. Извиняй, атаман-батюшка, не признал тебя, милостивец.

  - Как давно на Дону?

  - Четвертую неделю только.

  - Почему сразу в войско не записался?

  - Я об этом узнал, только когда Максимова казнили.

  - Оружие, где добыл?

  - Дворянчика со слугами, под Воронежем подрезали, вот и разжились огненным боем да сабельками.

  - Кто с тобой был, друзья тебе?

  - Вместе бежали.

  - Если вас отпустим, что сделаете?

  - Сразу в войско запишемся. Слышали, что за городом атаман Павлов пеший полк формирует, так мы сразу к нему.

  - Следующего давайте, - кивнул атаман казакам.

  Вопросы всем пьянчужкам Кондрат задавал одни и те же, и ответы были стандартными. Пришел за волей, загулял, отпустите, буду воевать. Тем временем, пока шел этот не то допрос, не то опрос, из разных кабаков города привели еще человек двадцать. Эти от алкоголя еще не отошли, от них шел злой сивушный перегар и, посмотрев на лица тех, кто уже протрезвел, и говорил с Булавиным, я увидел, что глаза их поблескивают, а носы жадно принюхиваются к перегару. Нет, таких людей (а может быть, скотов, потерявших все человеческое) исправить сложно, скорее всего, даже невозможно.

  - Пойдем Никифор, - на плечо мне опустилась рука отца, который уже узнал все, что хотел.

  Вышли на площадь, вдохнули полной грудью чистый воздух и батя спросил:

  - Что думаешь, насчет этой голытьбы?

  Серьезный вопрос, просто так на него и не ответишь. Но при этом мне вспомнился слоган, который Богданов слышал в далеком детстве: "Мы на горе всем буржуям - мировой пожар раздуем!". Как ни посмотри на ситуацию, а нам такие раздуватели пожаров, которые кроме как бухать и на дармовщинку разговляться ничего не умеют, не нужны. Ответил, как думал:

  - Они воевать не станут, только если из-под палки. Рабы.

  - Ты уверен?

  - Да. А чтобы сомнений не было, сам этих питухов проверь. Выпусти их завтра из поруба, и пусть лоскутовцы за ними присмотрят. Сейчас в порубе тридцать пять человек, и если хотя бы пятеро из них до Павлова дойдут, то это и много.

  - А с остальными что будет?

  - Кабаки закроют, значит, по окрестным городкам и станицам разойдутся. Будут пить, пока последнее не пропьют, потом воровать и грабить станут, и им без разницы, у кого и что тянуть. Но самое плохое, что они могут собраться в отряды и начнут требовать раздела войсковой казны.

  Отец нахмурился, зло ощерился, как дикий зверь, но быстро себя унял и сказал:

  - Ладно, иди к Лоскуту, может быть, еще тебе какую работу найдет, а мне одному побыть нужно, подумать, да со священниками нашими, - Кондрат кивнул на церковь, - не договорил, а надо бы.

Россия. Воронеж. 26.09-04.10.1707.

  Воронежского воеводу Степана Андреевича Колычева, пожилого грузного человека в мешковатом темном сюртуке, нелепых белых панталонах и растрепавшемся парике, терзали сомнения. С Дона поступали слишком противоречивые вести, много прознатчиков и торговых людей к нему приходило каждый день, но все они говорили о разном, и кому верить он не знал.

  Три дня назад прибежал козловский житель Гур Лычагин и поведал, что отряд князя Юрия Долгорукого полностью истреблен на Дону. Вслед за ним появились шпионы князя Волконского Дементий Сушков и Тимофей Кусов. Они доложили, что слышали, будто отряд Долгорукого разбит, но про смерть князя ничего не знают. А вчера вернулся с Дона воронежский посадский человек Иван Сахаров, ведущий торговлю в Черкасске со своими сродственниками казаками, и донес, что полковник жив и пребывает израненный с пятью драгунами на дальнем хуторе неподалеку от Калача. В доказательство Сахаров предоставил воеводе письмо с княжеской печатью. И в этом письме Долгорукий просил спешно выслать ему на помощь солдат и драгун, поскольку есть возможность совместно с атаманом Максимовым задавить восстание в зародыше.

  Сразу по прочтении этого послания, Колычев вызвал к себе командира Воронежского пехотного полка Рыкмана.

  Подполковник прибыл незамедлительно, Степан Андреевич принял его в своем кабинете и начал разговор:

  - Виллим Иванович, ты знаешь, какие известия с Дона пришли?

  - Слыхал, - ответил тот, раскуривая свою неизменную трубку. - И даже караулы у кораблей двойные поставил, на всякий случай.

  - Господин подполковник, надо незамедлительно выступить на подмогу к князю Долгорукому.

  - Э-э-э, нет, воевода, - протянул Рыкман. - Мой полк причислен к Воронежскому Адмиралтейству для охраны флота российского, и ни в каких иных делах участвовать не будет.

  - Только ты участие в походе примешь Виллим Иванович. Твои солдаты под командованием своих офицеров на месте останутся. Мне в начальные люди над отрядом поставить некого, а государь ясно указал, помогать князю в его деле всеми силами и средствами.

  - Когда отправляться?

  - Послезавтра, так как всех собрать надобно.

  - Кто со мной пойдет, если я приму ваше предложение?

  - Драгуны, гренадеры, стражники, урядники, пушкари и верные нам станичники, всего четыреста конных. Надо выручить князя, а то, попомни мое слово, не сносить нам головы.

  - Я согласен.

  - Вот и ладно, Виллим Иванович, вот и хорошо.

  Прошел день, за ним другой, и отряд Рыкмана выступил на Острогожск, где должен был пополниться тремя сотнями местного слободского полка под командованием своего командира Тевяшова. От Острогожска их путь лежал на Калач. Кажется, что все в порядке, но все же терзало что-то воеводу, провожавшего отряд Рыкмана, и не давало ему покоя. Решив, что это обычная мнительность, Степан Андреевич загнал свои сомнения поглубже и отправился заниматься другими городскими делами, которых в Воронеже никогда не убывало.

  Все было как всегда. Конники из отряда Рыкмана шли весело и были готовы исполнить любой его приказ. В Острогожске, как и планировалось, к нему присоединились слобожане. Снова осенние дороги, дождь и короткие привалы в небольших деревеньках. И так продолжалось до тех пор, пока под Каменкой, отряд подполковника не был окружен казаками Василия Поздеева, которые поджидали его в засаде.

  Рыкман понял, что угодил в ловушку и был готов к тому, чтобы сражаться до последней возможности. Но казаки Поздеева зажали его в чистом поле, атаковать не спешили и выслали вперед парламентера.

  Командир слобожан Тевяшов сказал ему тогда:

  - Прикажите стрелять в парламентера, Виллим Иванович.

  - Нет, будем его слушать и узнавать, чего он хотеть, - Рыкман разволновался и начал коверкать русскую речь.

  - Вы об этом пожалеете, - бросил Тевяшов и отъехал к своим трем сотням конников.

  К занявшим оборону царским войскам подъехал казак под белым флагом и, обращаясь скорее к солдатам и драгунам, чем к подполковнику, он начал выкрикивать:

  - Православные! Мы идем на Воронеж, а дальше до самой Москвы. Нам не надо чужой земли, наш поход затеян, чтобы освободить крестьян и русский люд страдающий от царя-еретика, который Святую Русь, нашу мать, иноземцам продал. Переходите на нашу сторону, и вместе за правду постоим!

  - Стреляйте в него! - опомнился Виллим Иванович. - Не спать! Огонь!

  Однако было поздно. Казачья конница помчалась на отряд Рыкмана, драгуны, солдаты и пушкари стали бросать оружие, и только офицеры открыли огонь в надвигающуюся волну булавинцев. Но не желавшие умирать русские мужики отняли у них оружие, и на этом бой почти окончился. Почти, по той причине, что острогожские слобожане не растерялись, к неожиданной атаке были готовы и рванулись на прорыв. Этим терять было нечего, с донцами и запорожцами они давно враждовали, да, по сути, их полки для сдерживания казаков и создавались.

  Схлестнулись всадники и зазвенели клинки, и никто уступать не собирался. Напор слобожан был силен. До прорыва из кольца оставалось совсем немного, и Тевяшов рубил бунтовщиков никого не жалея, воином он был знатным, но казаков было больше, и они задавили слобожан численностью.

  Меньше часа прошло с того момента, как армия Поздеева столкнулась с отрядом Рыкмана, а он уже был уничтожен. Сам Виллим Иванович застрелился.

  Еще через два дня был взят Острогожск, а за ним Бобров, где местный народ, во главе с битюгским гультяем Ромашкой Желтопятовым вздернул воеводу на городских воротах.

  До Воронежа оставался один бросок и, перехватывая беглецов, армия Василия Поздеева, нигде не задерживаясь, подошла к городу. Темной и промозглой осенней ночью стражники на городских воротах были опоены и связаны местными посадскими людьми. После чего, вход в город был открыт, и сотня за сотней конные казаки втянулись за стены.

  Как только запели первые петухи, началась одновременная атака на все важные городские объекты. Дом воеводы Колычева, все управленческие здания, а также цейхгауз и арсенал были захвачены сразу. Новобранцы из солдатского полка, вчерашние деревенские мужики, бросали оружие, а вот с Воронежским пехотным полком казакам пришлось повозиться. Солдаты покойного подполковника Виллима Ивановича Рыкмана были в большинстве своем ветеранами, да и офицеры в полку имелись опытные. Поэтому караулы не спали и наступающих спешенных булавинцев встретили готовые к бою солдаты и ружейные залпы. До полудня шла перестрелка, и были отбиты три казачьи атаки. И так продолжалось до тех пор, пока из городского артиллерийского парка булавинцами не были взяты пять орудий. Только тогда, под угрозой полного уничтожения, воронежские пехотинцы выкинули белый флаг и выслали парламентера.

  Переговорщик представлявший воронежцев человеком оказался неглупым и, сыграв на честолюбии казаков, сумел договориться о капитуляции. Офицеры вместе с солдатами, знаменами и оружием покидают захваченный город. Взамен, они оставляют корабли, которые охраняли и не уводят за собой корабелов.

  Поздееву храбрость пехотинцев понравилась, да и скрытая лесть переговорщика, про казачью храбрость и быстрый захват города, его подкупили. Он принял условия воронежского офицера и через полчаса, под барабанный бой, с развернутыми знаменами и пулями в зубах, солдаты строем покинули Воронеж и направились в сторону Липецких заводов.

Войско Донское. Черкасск. 13.10.1707.

  Про восстание против царя, которое готово было вспыхнуть на Дону, бывший войсковой атаман Зерщиков знал с самого начала. И если для кого-то, восстание это путь к свободе и справедливости, по крайней мере, к иллюзорной свободе и к такой же справедливости, то для Ильи Григорьевича это была в первую очередь возможность нажиться и получить еще толику влияния. Однако для этого следовало самому стоять у истоков бунта, понимать, что происходит, вовремя отыграть все обратно и подставить под топор царских палачей кого-то вместо себя.

  Но с самого начала события развивались совсем не так, как планировал Зерщиков. Старый товарищ, и компаньон по соляным промыслам Кондратий Булавин пошел своим путем. Не стал обращаться к нему за помощью, а с запорожцами и Мазепой спутался. Потом, неожиданно был разгромлен отряд князя Долгорукого, а столица Войска Донского, как спелое яблоко упало в руки бунтовщиков, которые казнили войскового атамана Максимова и близких к нему донских старшин.

  В итоге, Зерщиков оказался не в деле, спрятался в Рыковской и искал выход из сложившейся ситуации. Бежать к царю? Нельзя. На Дону все его хозяйство и близкие люди. Примкнуть к мятежным казакам? А вдруг его, как и Максимова казнят? Опасно. И сидел Илья Григорьевич в раздумьях, до тех пор, пока за ним не прибыли посланцы Булавина.

  Всякого ожидал Зерщиков, по прибытии в Черкасск, но предложение стать главным снабженцем всего восставшего войска его удивило и, поначалу, раздосадовало. Не получилось отсидеться в стороне, пока царские полки не появились. Однако в течении недели, осмотревшись и прикинув что к чему, он решил, что шансы на победу у Булавина есть, а потому со всем своим опытом и энергией принялся за дело.

  Местом для расположения своего ведомства он назначил станицу Аксайскую, где у него имелись склады. День за днем Зерщиков втягивался в порученное ему дело и сам не заметил, как стал вкладывать в общевойсковые запасы свои ресурсы и требовать того же самого от других богатых старшин. Впрочем, не таким был человеком Илья Григорьевич, чтобы в убытке оставаться, но и не наглел, ведь зоркие и все подмечающие парни полковника Лоскута, всегда маячили неподалеку.

  Перво-наперво следовало обустроить магазины с провиантом и одеждой для каждой армии, и люди Зерщикова, а таких у него было немало, заметались из одного конца войска в другое. Склады решено было ставить в Бахмуте, Кагальнике и Аксайской, благо, было, что в них закладывать. Мазепа хлебом и теплой одеждой помог, да царские закорма казаки труханули изрядно.

  Следующий вопрос был более трудным, оружие и огненный припас. Запасец был, конечно, но надолго его не хватит, а закупить подобный товар особо и негде. Из всех ресурсов годных для военного дела, на территории Войска имелись только селитреные заводы, да слабо разведанные залежи каменного угля. При этом полное отсутствие, каких бы то ни было мануфактур и крупных промышленных предприятий, делало победу в долговременной войне практически невозможной.

  Было, совсем расстроился Илья Григорьевич и начал прикидывать, где достать мастеровых людей и оборудование для постройки хотя бы примитивных заводиков, но тут пришла радостная весть. Походный атаман Третьей армии Василий Поздеев почти без потерь взял Воронеж и выдвигается на Липецкие заводы.

  Воронеж - это слово прозвучало, пронеслось, а Зерщиков уже вел подсчет, что можно получить с литейно-пушечного завода, суконной, парусной, канатной и кожевенной фабрик. Стоит ли перенести производства на берега Дона или оставить их в Воронеже? Кроме того, огромный цейхгауз и арсенал манили воображение главного снабженца. Но и это не все. Ведь помимо государственных предприятий, в Воронеже существовало больше тридцати кумпанств таких именитых людей как Стрешнев, Шереметев, Голицын, Строганов и Нарышкин, а это опять производства, мануфактуры, ресурсы и деньги.

  Бросив все дела, Зерщиков вскочил на лошадь и, едва не загнав ее, прибыл в Черкасск, где незамедлительно потребовал личной встречи с Булавиным.

  Кондрат встретил его по-дружески. Атаманы обнялись, и Булавин спросил:

  - Ты чего такой взъерошенный, Илья?

  - Правда, что Воронеж взяли?

  - Правда...

  - Что с производствами?

  - Все в целости, фабрики продолжают работать и рабочие по-прежнему при них, так что можешь посылать своих людей и брать все на учет.

  Зерщиков успокоился и задал самый главный вопрос:

  - Кондрат, Воронеж удержим, или может быть производство на Дон перенести?

  - Пока не знаю, Илья, и потому, за зиму все оборудование надо демонтировать, а по весне вместе с работным людом к нам отправить.

  - Где ставить будем?

  - Посмотри сам, - ответил Булавин, - но думаю на Богатом Ключе, где Петр останавливался, когда на Азов шел.

  Зерщиков согласно кивнул.

  - Правильно, я тоже так подумал, в глубине нашей земли и водный путь рядом. Где еще мастеровых взять можно?

  Кондрат задумался, вытащил из шкафа карту и расстелил ее на столе.

  - Вот смотри, здесь Липецкие заводы, но Поздеев их вряд ли сам захватит, сомневаюсь я в его талантах, хороший командир, но и только. А вот Кумшацкий уже Тулу прошел, и на пару они эти заводы возьмут. Отсюда вывезем все что возможно, гонцы к обоим атаманам уже посланы. Кроме того, есть Астрахань, а там полотняные и суконные мануфактуры. Если и ее возьмем или к своему делу прислоним, то опять-таки прибыток.

  - А Украина? - спросил Зерщиков.

  Булавин отрицательно покачал головой.

  - Там ничего, кустарное производство, как и у нас. Имеется производство пороха на Сечи, но в основном для внутренних нужд. Кроме того, что-то у Мазепы есть, но это тоже не для нас.

  Илья Григорьевич задумался и сказал:

  - Столько дел, и все надо сделать. Заводы к нам перевезти, работный люд устроить, а помимо этого еще и поиск полезных ископаемых организовать придется.

  - Ну, насчет ископаемых, это и без нас озаботились.

  - Кто? - удивился Зерщиков.

  - Андрей Корела. После него карта осталась с отметками и краткими описаниями.

  - Да ну...

  - Вот тебе и ну, друже, - Булавин снова направился к шкафу, достал из него еще одну карту и кинул поверх прежней. - Смотри.

  Главный снабженец донских армий посмотрел на карту, отметил для себя места с углем, селитрой и металлами, и спросил:

  - Это верная карта?

  - Да, некоторые места уже и так, кустарным способом разрабатываются.

  - Я ее себе возьму?

  - Пришлешь человека, чтобы скопировал и бери.

  - Так и сделаю.

  Перейдя на другие дела и проговорив еще битый час, атаманы расстались. Зерщиков вышел на площадь и, в сопровождении верных людей, направился обратно в Аксайскую. Проехавшись по Черкасску он выехал в чистое поле и здесь увидел толпу лапотников, которые очень ловко бегали по полю с пищалями и мушкетами, при этом прячась за деревянными брусами и стреляя в ростовые мишени.

  Илья подозвал справного казака, который, как и он наблюдал за всем происходящим.

  - Кто это? - спросил он, кивнув на крестьян.

  Казак не без гордости ответил:

  - Это мой полк, Первый Волжский стрелковый.

  - А сам ты кто будешь?

  Казак протянул руку и представился:

  - Будем знакомы, полковник Иван Павлов.

  - Илья Зерщиков, - в ответ назвал себя атаман. - А чего это твои воины так странно бегают, рывками, а не строем ходят?

  - Это новая тактика, придумана лично мной, - похвалился Павлов. - Суть в том, чтобы, не вступая в прямой линейный бой с противником, нанести ему как можно больший урон. Каждый боец бьется сам по себе, а если надо, то соединяется с другими в группу. Вот сейчас они отрабатывают бой в лесном кустарнике. Царские полки на марше будут обречены, а если организуют преследование, то потеряют еще больше. То же самое, что и действие нашей конницы в степи, несколько залпов и отход на другие позиции.

  Распрощавшись с новоявленным полковником, Зерщиков поехал домой, по дороге размышляя, что как ни крути, а Булавин все же может победить. Главное, чтобы кадры имелись достойные, а они есть. Тот же Поздеев, взявший Воронеж, полковник Лоскут, как паук раскидывающий свои сети по всему Войску и за его пределы, Гришка Банников - кавалерист от бога, Некрасов Игнат - правдолюбец, или хоть тот же Павлов, который просто уверен в победе своих мужичков над лучшими царевыми полками. А есть еще Кумшацкий пробившийся через половину России, Семен Драный - своими речами разжигающий в сердцах крестьян лютую ненависть к боярам, Лукьян Хохол - стремительный во всех своих действиях и непредсказуемый не только для врагов, но и для друзей. А кроме них, имеются еще и многие другие. Такие известные как Максим Маноцкий, Никита Голый, Тимофей Соколов, Иван Стерлядев, Колычев Николай и Филат Никифоров, а также совсем никому, пока неизвестные воины и управленцы нарождающейся вольной республики.

Войско Донское. Черкасск. 14.10.1707.

  С утра все как обычно, зарядка, тренировка и проездка. Гнедой и сильный жеребчик-двухлетка, из конюшни Максимова, которого я назвал Будин, шел по раскисшей грунтовке бодро и легко. Шлеп-шлеп! Копыта бьют по лужам, и комки грязи летят в разные стороны. Я не один, со мной, Василь Чермный и еще несколько человек, и они ни в коем случае не являются моей охраной, просто мы занимаемся одним и тем же делом, вот и все.

  Будин несет меня без остановки и усталости не чует. И это мне нравится, самого бодрит, и помогает развеяться. Вчера вернулись отцовские посланцы, которые привезли из Белгорода мачеху Ульяну, которая через месяц должна рожать. Как нервничает и капризничает беременная женщина, представить себе могут многие, а Ульяна и раньше мягкостью характера не отличалась. В общем, помотала она нам нервы, и досталось всем. Бате, которому и так не легко, Галине, которая на себе все хозяйство тянет, и мне, как бы, между прочим. Плевать!

  От Черкасска отъехали километров на шесть, на развилке поворачиваем и начинаем движение обратно к городку, но тут на дороге позади нас появляется около десятка всадников. Интересно узнать, кто это, и мы придерживаем коней. Проходит пара минут, и к нам пристраиваются молодые казаки, все лет по восемнадцати и снаряжены так, как если бы в дальний поход собрались. Почти всех этих парней я знаю, так как они из Рыковской, а их предводитель, крепкий добродушный парень с рыжим чубом, выбивающимся из-под папахи, так и вообще, мой двоюродный брат Левка Булавин, сын дядьки Акима.

  - Здравствуй брат, - приветствует он меня.

  - И тебе здоровья Лева. Какими судьбами в Черкасск?

  - В войско записаться хотим.

  - А батя твой знает?

  - Конечно, знает. А ты по-прежнему при войсковой избе?

  - Ну, да, - соглашаюсь я.

  - А в армию не хочешь?

  - Хотеть я могу чего угодно, но отец не отпустит. Мне четырнадцать лет только через десять дней исполнится. Это тебе проще, восемнадцать уже. Как там дядька Аким?

  - Неплохо. Работников стало меньше, все в армию Семена Драного ушли, и казаков почти нет, они в войске Поздеева. Но он не в расстройстве и планы строит, как на перепродаже трофеев разбогатеть.

  - В общем, у вас все как обычно.

  За разговорами доехали до Черкасска. Молодые казаки разъехались по знакомым и родственникам, местные жители к себе, а мы с Левкой к нам. Пока коней почистили, да пока помылись и позавтракали, время к десяти часам, надо в войсковую избу идти, где Левка переговорит с батей, а мне, наверняка, дадут какую-нибудь работу.

  Однако когда подошли к площади, то увидели нечто необычное. Идет круг, человек сто пятьдесят казаков и такое же количество женщин. Кондрат стоит на крыльце, в руке у него булава, а позади два казака, один со знаменем, другой с бунчуком: древко, на конце его золоченый шар, а под ним конский хвост.

  - Что это у вас? - спросил Левка.

  - Не знаю. Похоже, что судят кого-то, а кого, сейчас мы с тобой увидим.

  Вдоль стены протискиваемся поближе к крыльцу и видим тех, кто был закрыт от нас людьми, и сейчас стоит перед войсковым атаманом. Это монахи, четыре человека в длинных черных рясах и клобуках, у каждого в руке по иконе, а на груди большие и солидные кресты. Данных граждан я видел вчера вечером, их человек десять в ворота Черкасска прошло. Однако, зачем они здесь, и чем провинились? Надо узнать, в чем дело.

  - Святые отцы, - обращается к монахам Кондрат, - кто вы? Почему бродите по дворам и души людей смущаете?

  Вперед выступил один из монахов, вскинул перед собой икону и прокричал:

  - Мы посланы епископом Воронежским, дабы обуздать тебя еретик и предостеречь людей православных, которые идут за тобой, и скатываются во грех, ибо поднимают оружие свое против помазанника божьего! Покайтесь, люди! Взгляните на икону и узрите, рогатые и хвостатые дьяволы поджаривают на кострах еретиков! Анафеме будет предан ваш самозванный войсковой атаман, и вы вместе с ним! В аду горят все проклятые жиды, кто Христа распял, и вместе с ними ариане и всякие люди, кто своему государю не повинуется! И коли вы, на сатанинское булавинское прельщение польститесь, то и вам рядом с ним в кипящем масле гореть! Покайтесь и обратитесь к богу! Он велик, и у вас еще есть возможность получить его прощение, а значит, вы сможете избежать кары! Люди...!

  - Молчать! - оборвал его Кондрат. На миг тишина накрыла площадь, и отец, посмотрев на негодующего священника, сказал: - Нет, не православный ты, а пес! Ты и такие как ты, продали веру христианскую латинянам и идете у них на поводу! И не за веру ты с епископом своим ратуешь, а за деньги, которые по моему приказу казаки из монастырских сокровищниц выгребают!

  - Проклинаю...!

  Монах вновь хотел перехватить речь, но Булавин его слушать не стал и, кивнув на монахов крепким молодцам Лоскута, скомандовал:

  - Вязать их, и в поруб! Остальных посланцев епископа сыскать и к ним же кинуть! Тут им не Россия, а казацкая земля, и никогда до сих пор попы нам не указывали, что делать и как жить!

  Лоскутовцы действовали быстро и сноровисто. Они сбили монахов, которые все как на подбор были крепкими дядьками, лет до сорока, наземь. Затем связали их и поволокли в поруб. Люди стали расходиться и, в основном, все поддерживали войскового атамана, хотя несколько человек "божьих людей" пожалели. Впрочем, открытого недовольства не было, и ладно.

  - Жестко у вас, - сказал Левка.

  - Бывает.

  - А что, правду дядька Кондрат сказал, что монахи за деньги на него озлились?

  - И за деньги тоже. По приказу отца со всех донских церквей и монастырей больше двадцати тысяч рублей собрали, и армии, которые вперед идут, помимо воеводского добра еще и церковное прибирают.

  - Это, какие же деньжищи...

  - Немалые.

  - И зачем атаману столько?

  - Армию содержать, само собой. На той неделе указ приняли, чтобы каждый казак или крестьянин, кто в войске сражается, получал два рубля и пять алтын на содержание себя и своей семьи.

  Левка окинул взглядом опустевшую площадь, поправил свой кожух, и кивнул на войсковую избу:

  - Ну, что, пойдем?

  - Пошли.

Россия. Новохоперск. 25.10.1707.

  Семен Драный открыл глаза и потрескавшимися губами прошептал:

  - Пить...

  Тут же появился ковшик с теплой водой и уперся краешком ему в зубы. Степан сделал несколько судорожных глотков и опять провалился в полузабытье. В этом пограничном состоянии между сном и явью ему вспомнилось все, что произошло за минувшие дни с ним и его армией.

  Границу Войска Донского отряды Пятой армии пересекли без всяческих помех и нестройными колоннами двинулись по осенней распутице вверх по Хопру. Всего за неделю были взяты несколько острогов и городков, и окрыленные зажигательными речами Степана о воле, крестьяне толпами вступали в его армию. Походный атаман Пятой армии смотрел на все это и сердце его радовалось. Наконец-то, люди идут за ним, и он верил, что с такими людьми, можно дойти до самой Москвы и царского престола, на котором сидит тиран. И так продолжалось до позавчерашнего дня, когда его войско подошло к Новохоперску.

  Возле небольшого укрепленного городка восставших уже ждали царские полки под командованием полковника Иртеньева. У Семена было двенадцать тысяч пеших крестьян при трех пушках и немногим более двух тысяч конных казаков. Против них Иртеньев собрал солдатские пехотные полки Давыдова и Неклюдова, три драгунских полка под командованием Яковлева, Гулица и фон Делдина, ну и, конечно же, дворянское ополчение из Тамбова. Всего, под командованием полковника собралось три с половиной тысячи пехоты, две тысячи конницы и семь пушек. В общем, полковник имел полное превосходство, но все же решил стоять в обороне, поскольку осенние дожди размыли все обходные пути и чтобы двигаться дальше, Семену Драному надо было пройти через Новохоперск.

  Как полковник Иртеньев и предполагал, Степан кинулся на стоящие под стенами солдатские полки в лоб. Но крестьяне есть крестьяне и даже необученные солдаты Давыдова и Неклюдова смогли их сначала остановить, а затем при поддержке драгун погнать обратно. В тот день Пятая армия потеряла почти четыре тысячи человек и знамя, а сам Степан, при попытке остановить бегство своих воинов, был тяжко ранен. Так бы и сгинуть ему на том несчастливом грязевом поле, под дождем и копытами лошадей, но сын Михаил отца не бросил и все-таки вытащил его в безопасное место.

  Походный атаман снова очнулся, открыл глаза, увидел над собой голову сына и спросил:

  - Где мы? Где все?

  - Село Ольховка, пятнадцать верст от Новохоперска. Здесь собрались те из наших, кто не сбежал. Командиры тысяч сейчас на улице. Власть делят.

  - Позови их сюда... - прохрипел Степан.

  Михаил выметнулся за дверь и через несколько минут, пять крестьянских вожаков и три казака, недобро смотрящие друг на друга, стояли в комнате.

  Походный атаман с трудом приподнялся на локте и, глядя на своих командиров, спросил:

  - Сколько людей осталось?

  За всех ответил Андрей Мечетин, неприметно стоящий позади командиров и числившийся личным наблюдателем войскового атамана при Пятой армии:

  - Крестьян три с половиной тысячи и казаков одиннадцать сотен. Пушки и знамя достались врагам.

  Степан упал на лавку, пару минут помолчал и, наконец, сказал:

  - Приказываю, знамя отбить, а вместо себя, походным атаманом назначаю Мечетина.

  Не смотря на тяжкое состояние Драного, крестьянские вожаки громкими криками выразили свое возмущение подобным приказом, да и казаки из голутвенных, были явно недовольны. Однако раненный нашел в себе силы еще раз приподняться и прокричал:

  - Тихо, собачьи дети! Не смогли своих людей к бою подготовить, а теперь кричите как бабы на базаре. Слушать мой приказ, а кто не согласен, тот в Черкасске перед людьми Лоскута ответ держать будет. Исполнять!

  Обессиленный такой речью, Степан Драный опять провалился в беспамятство, а Андрей Мечетин, неожиданно для себя ставший новым походным атаманом, вывел всех командиров на двор.

  Еще через два дня, Пятая армия усиленная действующими неподалеку двумя тысячами низовых казаков из армии Василия Поздеева, нанесла неожиданный ночной удар по отряду полковника Иртеньева. Не все вышло гладко, но оба слабо обученных солдатских полка и драгуны в панике отступили, и единственными, кто показал себя в этом боестолкновении с наилучшей стороны, оказались тамбовские дворяне. Аристократы и их дворовый люд, брошенные отступившими солдатами, оказались в окружении и, огородившись обозными телегами, не пытаясь сдаться в плен, бились до последнего человека. Что-что, а как крестьяне из армии Драного поступают с попавшими к ним в руки боярами и дворянами, они уже знали. Вот и рубились тамбовцы без всякой надежды на помощь и положили под своим лагерем почти тысячу восставших. Обе стороны понесли большие потери, но Пятая армия все же отбила свое потерянное знамя, взяла Новохоперск и пробила себе путь в тамбовские леса.

Речь Посполитая. 26.10.1707.

  Не смотря на осень, дожди еще не накрыли земли Польши, и дороги были утрамбованы тысячами ног до состояния каменной брусчатки. Шведская армия двигалась на восток. Пришла пора льву вознестись над орлом и навеки обезопасить Шведское королевство с этого направления.

  Когда истомленные шестилетней войной войска Карла Двенадцатого в количестве 22000 солдат входили в Саксонию, то генерал Матиас Иоганн Шуленбург похвалялся разогнать этих оборванцев одним видом своих великолепных полков. Однако прошло всего пару лет, и грозные воины северного короля-воителя покинули эту страну в количестве 33000 солдат, так как многие храбрецы из Померании, Силезии, Баварии и самой Саксонии решили присоединиться к армии столь великого и удачливого полководца как Карл. И это были уже не оборванцы, а самые лучшие воины Европы. Как говорил все тот же саксонский генерал: "Все части шведского войска, как пехотные, так и конные, были прекрасны. Каждый солдат хорошо одет и прекрасно вооружен, пехота поражала порядком, дисциплиной и набожностью. Хотя состояла она из разных наций, но дезертиры были в ней неизвестны". И это было естественно, ведь поверженная Саксония отдала все, что имела, лишь бы только шведы покинули страну и направили свои усилия на бывшего верного союзника, на Россию.

  Воинский дух в армии был доведен до высшей степени, а строгая дисциплина поддерживаемая королем, сильно отличала шведов от всех других европейских армий. Солдаты были невзыскательны, терпеливы и мужественны, и с редкой выносливостью переносили все тяготы военной службы. Что сказать, ведь даже в уставе этой армии отсутствовал такой маневр как отступление. Шведы не имели права оставить рядов и даже победив очередного противника, никто не смел заняться мародерством, пока не звучали слова благодарственной молитвы, и командиры не давали на это разрешение.

  Карл Двенадцатый стоял на холме возле своего походного шатра и наблюдал за прохождением кавалерии набранной из шведских дворян. Стройные полки двигались по широкой дороге по пять всадников в ряд, а король с удовлетворением наблюдал ровность колонн, сытых лошадей, довольные лица кирасир, и улыбки драгун, предвкушавших встречу с польскими пани и русскими пейзанками. Вот идут Богусленцы, следом Иемтландцы, а за ними Смоландцы, Нордшонцы, Остготландцы, Вестготландцы и Остшонцы. Лучшая кавалерия мира двигалась согласно его воле наказать царя Петра, этого русского медведя, который так и жаждал отобрать у шведов власть над Балтийским морем.

  Конница прошла и Карл, всем своим видом изобразив скуку и нежелание заниматься государственными делами, вошел в свою палатку, уселся на раскладной стул и принял из рук терпеливо ждущего премьер-министра Пипера документы требующие его личного одобрения. Не глядя, подписав бумаги, Карл вернул их Пиперу и спросил его:

  - Скажите премьер-министр, царь Петр еще не надумал просить мира?

  - Нет, Ваше Величество, - ответил Пипер, - московиты упорствуют и не желают признать того факта, что они обречены.

  Король неопределенно взмахнул рукой.

  - И что вы думаете по этому поводу?

  - Я думаю, Ваше Величество, что для безопасности шведской короны недостаточно только того, что царь вернет захваченное, даст компенсацию за причиненные убытки или для нашей безопасности освободит какое-то место или провинцию. Сейчас важнейшая задача для шведской короны - это сломить и разрушить московитскую мощь, которая достигла такой высоты благодаря введению заграничной военной дисциплины и строя. Со временем, эта мощь может стать опасной не только для нас, но и для всех христианских государств, граничащих с Московией. Поэтому, нигде не может быть заключен мир надежнее и выгоднее, чем в самой столице русского государства.

  Карл опять взмахнул рукой и сказал:

  - Я доволен, вы можете быть свободны.

  - Ваше Величество, - премьер-министр, сделав легкий поклон, остался стоять на месте.

  - Что еще?

  - Ваше Величество, хотел бы обратить ваше внимание на то, что положение в самой Швеции с каждым годом ухудшается. Молодые мужчины в армии, производства стоят, поля зарастают травами. Пора заканчивать войну...

  - Я не хочу ничего об этом знать. Мои войска побеждают в каждой битве, а я отправляю на родину все наши многочисленные трофеи. Разве этого мало?

  - Золотом и серебром, шелками и бархатами не накормить народ.

  - Мой народ бунтует и недоволен своим королем?

  - Ни в коем случае, Ваше Величество. Но стране нужна хотя бы небольшая передышка.

  - Ступайте Пипер, я подумаю над вашими словами.

  Премьер-министр, который понимал, что его слова не задели короля-воителя, мечтающего только о битвах, покинул палатку, а ему на смену появился адъютант короля генерал Габриэль Отто Канифер.

  - Докладывайте генерал.

  - Письмо от гетмана Мазепы.

  - О чем пишет этот украинец?

  Канифер открыл папку для докладов и, иногда сверяясь с записями, начал доклад:

  - Гетман пишет, что на Руси в этом году голод, поэтому на Украине запасов совсем нет, а главные продовольственные магазины находятся в Смоленске. Как только вы, мой король, вступите в московские пределы, то он тотчас же появится в вашем войске с двадцатью тысячами казаков.

  Карл прервал Канифера:

  - В прошлый раз он говорил про пятьдесят тысяч. Чем он объясняет уменьшение войск, готовых вместе с нами идти в поход?

  - Он утверждает, что это из-за того, что на Дону бушует бунт и все его войско отправлено царем туда. Еще, гетман пишет о засеках и укреплениях от Орши до Могилева, так как у Петра не хватает сил прикрыть основной и наикратчайший путь на Москву.

  - Что-то еще Канифер? - спросил король.

  - Да, секретное донесение от нашего московского резидента Томаса Книпперкрона. Он находится под наблюдением, но имеет возможность пересылать сообщения через своих агентов.

  - Есть что-то важное?

  - Только то, что Москва укрепляется, а в основном, он подтверждает письмо гетмана Мазепы.

  - Хорошо, идите генерал, и вызовите ко мне барона Гилленкрока.

  Генерал-лейтенант барон Аксель Гилленкрон прибыл незамедлительно. Он был подтянут и строг, и как всегда держал в руках тубус с картами и документами.

  - Мой король, вы вызывали меня? - спросил генерал.

  - Да, барон. Что относительно карт Псковской земли, которыми я был недоволен?

  - Фортификационная Контора подошла к делу со всем своим рвением, и новые карты получились вполне неплохими.

  - Поверю вам на слово, барон. А пока, что относительно плана весенней кампании против московитов? Каков план моих генералов?

  - Наша армия должна остановиться на зимние квартиры в Плоцкой области и Мазовии, в районе Торна, Остроленки и Пултуска. За время отдыха из Швеции подойдут подкрепления, место сосредоточения город Рига. Как только просохнут дороги, генерал Левенгаупт должен выступить из Риги в направлении на Псков. Ваше Величество движется ему навстречу. По дороге к нам присоединяются литовские войска и украинские казаки.

  - Сколько литовцев мы получим?

  - Около четырех тысяч конников, Ваше Величество.

  - Что относительно Финляндской армии?

  - Она должна совершить поход к Петербургу, сбить русские войска с их оборонительных позиций, взять город, разорить гавань и сжечь русский флот. Московитский царь обязан броситься на выручку своего любимого города, и в одной решительной битве будет разбит. Все планы расписаны и ждут только вашего одобрения.

  - Оставьте, я посмотрю.

  - Слушаюсь, Ваше Величество.

  Гилленкрон оставил свой тубус на столике, рядом с королем, поклонился и вышел. Карл Двенадцатый дождался того момента, когда он останется один, сквозь приоткрытый полог палатки посмотрел на проходящие мимо войска, улыбнулся и взялся за планирование весенней военной кампании. Жизнь коротка, а он должен оставить о себе такую память, которая бы затмила славу Александра Македонского. Но для этого необходимо одолеть московитов, и только после этого он может вернуться в Европу и заявить свои права на долю в Испанском Наследстве.

Войско Донское. Черкасск. 30.10.1707.

  Брат Левка в Черкасске не задержался, переговорил с отцом, присоединился к одному небольшому отряду, который отправлялся на Волгу, и был таков. Что касается меня, то я продолжал оставаться при отце, хотя личность Никифора просто таки требовала действия. Ну, ничего, все впереди. Борьба за свободу дело не на один год, и думаю, что мне еще придется помахать саблей.

  С того дня как Кондратий Булавин стал войсковым атаманом, прошло уже полтора месяца. С каждым днем огромный вал проблем не только не уменьшался, а даже наоборот, постоянно увеличивался. И если бы не помощь от соратников, то и не потянул бы Кондрат на себе все дела, а в таких случаях на Дону и Сечи выход один - переизбрание атамана.

  Часть проблем на себе, как войсковой писарь, тянул полковник Лоскут, а заодно на старом соратнике Разина, висела еще и разведка с контрразведкой. Пока полковник справлялся, хотя возраст и давал о себе знать. За снабжение Кондрат тоже мог быть спокоен, Зерщиков творил просто маленькие чудеса. Он заставил всех донских торговцев и богатых казаков выделить на нужды войска провиант, одежду и денежные средства. Правда, за это он пообещал им долю в трофеях и некоторые преференции по торговой части. Кроме того, Илья Григорьевич решил перенести все заводы и мануфактуры Воронежа, а также недавно взятого Царицына на Дон. Другой бы на его месте махнул рукой, сказал, что это невозможно и не по силам человеческим, но не таков был Зерщиков, который рассудил, что если царь Петр из-под палки смог дело наладить, то и у него, имеющего под рукой тысячи беглых крестьян переживающих за свою свободу, несомненно, все получится.

  В военных делах тоже пока был порядок. Удача сопутствовала казачьему оружию, российские городки открывали перед лихими конными отрядами ворота и тысячи людей присоединялись к нашему движению. Конечно, когда царские войска соберут силы в кулак, и ударят в ответ, то многие отшатнутся и отскочат в сторону, но это при любом деле так, а не только на войне. Единственными проблемами для донских армий были войска полковника Иртеньева на тамбовском направлении и слободские полки под командованием бригадира Шидловского собравшиеся в районе Белгорода: Изюмский, Ахтырский, Сумский и остатки Острогожского. Плюс к этому на помощь к Шидловскому спешили украинские полки: Полтавский во главе с полковником Искрой и самый что ни есть карательный полк, то есть Компанейский, во главе с полковником Галаганом.

  Несмотря на запрет Мазепы выдвигаться против булавинцев, эти два полка игнорировали приказ гетмана, и ушли сами по себе. Искра полностью уверился в измене Мазепы и начал действовать самостоятельно, на свой страх и риск. Вот и получается, что у Шидловского собирается четыре тысячи всадников, которые могут ударить и на Украину, и на Воронеж, и на Черкасск. Гришку Банникова с его Первой армией дергать было не резон, он был нужен на Дону, а потому на Белгород решено было направить полковника Скоропадского с тремя тысячами казаков и новыми резервными частями собранными на Сечи, а это еще три тысячи казаков и две тысячи пехотинцев крестьянского войска. Вместо Скоропадского на осаду Азова и Таганрога из Батурина прибыл полковник Чечель с двумя тысячами сердюков-стрелков и семью пушками.

  В общем, с военными делами все обстояло неплохо. Но проблем хватало и без этого, и основная беда для нарождающегося казачьего государства подкрадывалась с другой стороны. Слишком много на Дону скопилось беглого народа, который не хотел что-то завоевывать, а мечтал все отнять и поделить, ну и, конечно, все это прогулять. Призывы раздуванить общак на всех, так сказать, по-братски, были пока не слишком громкими, но это пока.

  Система отбора и приема беглых людей в казаки дала сбой, слишком велик был наплыв беглецов, и требовалось или подкрепить устои казачьего общества силой сабель, или пойти на поводу у толпы. Совершенно ясно, что толпа дает воинов, пусть слабых в бою и совсем необученных, но много. Однако, принимая ее законы, о своем государстве можно забыть. И вот в связи с этими всеми делами, Кондрату предстояло сделать, как мне казалось, нелегкий выбор, и он его сделал. Сила у Булавина была, пять тысяч сабель Банникова стояли под Черкасском, и атаман решил направить их в Раздорскую.

  Сегодня Кондрат вызвал Григория для разговора и я при нем присутствовал, как всегда, писал под диктовку отца письма самым разным людям и когда командующий Первой армией прибыл, то остался на месте.

  Банников, легкий на ногу, молодой и сильный чубатый казак, вошел к атаману и, по-доброму улыбнувшись, произнес:

  - Здрав будь, Кондрат. Зачем звал?

  - И тебе не хворать, Григорий, - ответил отец. - Вот спросить тебя хочу, ты мне веришь?

  - Конечно, Кондрат, о чем разговор.

  - Так вот, голутвенные и беглые требуют казну казачью раздуванить по справедливости. Что думаешь?

  - Хрен им, - не раздумывая, ответил Гришка, тут же перекрестился и прошептал: - Прости Господи, за словеса мои непотребные.

  - Вот и я так думаю. Поэтому возьмешь пару тысяч казаков и поедешь в Раздорскую, они там сейчас собираются, хотят толпой в Черкасск идти и справедливости требовать. Так ты им объясни, Гриша, что война идет, а кто не в войске, тот дармоед и Тихому Дону не нужен.

  - А если кидаться начнут?

  - Тогда руби их всех насмерть, Григорий, и помни, если их не задавить сейчас, то завтра они растянут все, что мы потом и кровью добыли, и не получится у нас ничего из того, что мы задумали. Хотят быть казаками, то пускай в войско вступают, а нет, так гони этих холопьев обратно на Русь, царь Петро им быстро объяснит, что есть справедливость и почем нынче волюшка.

  - Понял, Кондрат, все сделаем, - кивнул Банников, перекрестился на икону, висящую в углу, что-то прошептал про себя и выбежал за дверь.

  Григорий умчался поднимать своих ветеранов, а Кондрат еще долго сидел и над чем-то раздумывал.

  - Батя, - окликнул я его тогда.

  - Чего Никиша? - он посмотрел на меня.

  - Вот ты сейчас Григорию сказал, что мы не достигнем того, чего хотим. А чего мы хотим, ведь каждый атаман и полковник за свою правду бьется? Скоропадский с Чечелем за вольную Украину и независимого гетмана Мазепу. Это понятно, царь "23 пункта" не выполняет и земли украинские все плотней под себя подгребает. Лукьян Хохол и Костя Гордеенко за волю казацкую, чтобы все, как и прежде осталось. Поздеев, Зерщиков, Фролов, донские старшины и Кумшацкий, думают царя попугать, автономию получить и остаться в составе России. Лоскут, Драный и Иван Павлов хотят до Москвы дойти, и всем крепостным людям свободу дать. А как ты видишь дальнейшее наше житье?

  Помедлив, отец ответил:

  - Непростые у тебя вопросы сын, и это хорошо, думающим человеком растешь. Ты прав, каждый командир в наших армиях конечную цель видит особо. Но пока наши общие цели совпадали. Было необходимо уничтожить карателей и зубы свои показать. Мы это сделали. Теперь надо от царя отбиться. И мы отобьемся. Что после этого делать? Пока даже и не знаю, хотя немало над этим думал. И если по-простому, то надо на Москву идти и выкорчевать род Романовых под корень, но боязно.

  - Тебе, и боязно? - удивился я.

  - Да, сын. Столько лет цари в белокаменной на троне сидели, что народ к этому привык, и может так получиться, что мы сами по себе останемся. И тогда всем плохо придется. Представь себе, что взяли мы Москву, это вполне возможно. Но дальше-то что? Оставить там гультяйство, которое будет каждый день нового атамана избирать и боярское добро от рассвета до заката дуванить? Нет уж, такого нам не надо.

  - Но ведь в Воронеже, Царицыне и многих городках, что с нами, все нормально.

  - Правильно, потому что мы рядом и силой оружия всегда готовы свои законы поддержать. Опять же народ на окраинах российских понимающий и не понаслышке знает о том, что воля казацкая это не вседозволенность, а в первую очередь обязанность перед обществом и общиной. А дальше, в Центральной России темный лес. И даже посади мы сейчас на трон крестьянского царя, то вполне возможно, что он станет таким кровавым палачом, против которого Петро Окаянный просто шаловливый мальчишка с детскими мечтами о выходе к Балтийскому морю любой ценой.

  - И что же делать?

  - Делать? - Кондрат, слегка прищурив глаза, посмотрел на меня и сказал: - Необходимо дать Руси нового царя, возможно даже Романова, который больше о людях, чем о завоеваниях будет думать, и собрать всех казаков в единое целое, дабы мы могли не только себя защитить, но и тех, кто с нами заодно. Это для начала, а там видно будет. Однако от Руси отворачиваться не след, хотя тот же султан османский всегда будет рад нас под свое крыло принять, со всеми нашими свободами и вольностями, а Речь Посполитая понимает, как много она потеряла после ухода Украины к Москве.

  - Трудно нам будет.

  - Да уж, нелегко. Но ты ведь мне поможешь?

  Посмотрев на отца, который весело улыбался, невольно я тоже в улыбке расплылся и подтвердил:

  - Да, конечно же, помогу.

  - Вот и добре, сын. Главное, что я не один. Ты рядом, Игнат Некрасов вскоре вернется, Банников готов любой приказ исполнить, и Филатов с нами заодно, а сколько сотенных командиров и полковников готовы меня поддержать, таких сразу и не сосчитаешь. Вот поэтому я и думаю, что все у нас получится.

Россия. Астрахань. 05.11.1707.

  Поздней ночью на Табачный двор, что стоит в Белом городе славного города Астрахань, стекались люди. Шли они, как правило, тайком, пробираясь темными переулками, мало хожеными в ночное время улочками и дворами, испуганно замирая каждый раз, когда по городу топали сапоги солдатских патрулей или ночных сторожей. Около полуночи, семь человек собрались, где и было заранее оговорено, в небольшом сарае, который притулился в темном углу Табачного двора.

  В 1705 году вспыхнула Астрахань, поскольку не могли больше местные стрельцы и солдаты терпеть бесчинств городского воеводы Ржевского, дерущего с них три шкуры и не оставлявшего никакой возможности прокормить свои семьи. Корыстен был этот воевода чрезвычайно, хлебного жалованья давать им не велел, с бань брал по рублю и по 5 алтын, с погребов по гривне, и подымных по 2 деньги с каждого дыма. Хочешь заточить топор, плати 4 алтына, хочешь сварить пива или браги, так опять плати, с конного стрельца 5 алтын, а с пешего полная гривна. Вдов стрелецких, чьи мужья погибли в Свейском походе, и с тех, деньги требовал, да и слушать не хотел, что нечего им отдать, бил женщин на правеже, и доходило до того, что некоторые семьи детей родных продавали, домишки свои худые, и шли по миру. Впрочем, не отставали от него и другие начальники, рангом поменьше. Особенно выделялся стрелецкий командир Чижевский, который даже повелел ружья у стрельцов отобрать.

  Вот тогда и собрались заодно стрелец Московского полка Григорий Артемьев, стрельцы Гачалов, Шелудяк и пушкарь Тысячного полка Гурий Агеев. Сговорились они биться за правду, и ранним утром 30 июля началось восстание.

  Заговор астраханских стрельцов увенчался полным успехом. В один день были взяты под белы рученьки и казнены больше трехсот местных командиров, воевод и иностранцев. Причем, индусская и персидская городские торговые общины, насчитывающие по несколько сот человек, не пострадали вовсе, а били восставшие только офицеров и чиновников из европейцев. Городского воеводу Ржевского, после долгих поисков обнаружили в курятнике, приволокли на круг и там предали мучительной смерти, всячески пытая и запихивая ему в рот серебряные рубли.

  Шесть месяцев продержалась астраханская вольница, но на помощь им никто не пришел, даже донские казаки, на которых и была основная надежа. Наоборот, тогдашний войсковой атаман Максимов выслал на Волгу четыре казачьих полка в помощь царскому боярину Шереметеву, присланному с войском для подавления стрелецкого бунта.

  Попытались стрельцы вымолить у царя прощения и объяснить, почему они пошли на бунт, но было поздно. В конце января 1706 года воевода Шереметев предпринял штурм города, и восставшие были разбиты. Под следствием оказалось 500 человек из стрельцов и солдат. Вот тогда и пришла им расплата, 314 человек были казнены, да еще 45, не выдержав пыток, в тюрьме городской погибли.

  За это дело, воевода Шереметев получил от царя 2400 дворов крепостных людишек. В Астрахань на руководство городом был назначен деятельный Федор Матвеевич Апраксин и, казалось, что все окончательно успокоилось.

  Однако искры недовольства продолжали тлеть среди стрельцов и солдат. Некоторые активные участники бунта уцелели и сегодня они собрались вместе.

  - Ну, что, все в сборе? - спросил стрелецкий десятник Федор Никитин.

  - Да все, - откликнулся ему другой, Петр Кириллов. - Давай говори, зачем собирал, а то опасно нынче по городу в ночную пору ходить. Не забылся еще наш прошлогодний бунт.

  - Это точно, - поддержал его конный стрелец Иван Борзов. - При малейшем подозрении в подвалы на дыбу поволокут.

  - Так вот, - начал Никитин. - С Царицына верный человек прибежал, сказывал, что город отдался казакам, притеснений тамошним стрельцам и служивым не чинят, грабежей нет, а войско казачье на Черный Яр двинулось.

  - То так, - дополнил его Борзов. - Был сегодня в Приказе, так там сказывают, что скоро вверх по Волге всеми полками двинемся.

  - А нам что с того? - спросил Кириллов.

  Никитин прошелся к двери, посмотрел, не подсматривает ли кто и, убедившись, что все спокойно, вернулся в круг и продолжил:

  - Надо к казакам переходить...

  - Нет, - возмутился один из стрельцов. - Они нам помощи в прошлом году не дали, и мы в стороне останемся.

  - Цыц... - шикнул на него Никитин. - Человек, что ко мне прибежал, письмо принес от атамана Булавина, войсковой печатью скрепленное.

  Никитин достал из-за пазухи свернутый лист бумаги и все присутствующие, заинтересованные посланием, придвинулись поближе. Аккуратно развернув послание, Никитин полушепотом принялся зачитывать:

  "От донских атаманов молодцов, от Кондратия Афанасьевича Булавина и от всего Великого Войска Донского, всем астраханским стрельцам, солдатам и жителям. Ведомо нам, какие горести и притеснения вы претерпели от царевых воевод да иноземцев, поскольку сами претерпели немало. Вот потому, не имея больше возможности терпеть, поднялись мы всем Войском Донским и, призвав себе на помощь братьев наших с Сечи, Терека и Яика, а также все крестьянство желающее воли, отошли мы от царя московского и порешили своим государством жить по законам справедливым. Помня, про удалой и славный астраханский народ, обращаемся мы к вам и желаем вашего присоединения к делу нашему. Богатая и привольная Астрахань, должна стать самостоятельным и независимым торговым городом, который будет управляться по справедливости и правде, избираемым советом из лучших людей. В том наше самое главное желание. А если у вас беда будет, то мы на помощь придем, а коли у нас, то вы к нам".

  - Вона как... - протянул один из стрельцов.

  - Что делать будем, други? - оглядывая всех поочередно, спросил Никитин.

  - Если все, что в этом послании написано, есть правда, - отозвался сидящий на бочке и до сего момента молчавший старый десятник Кадочников, - то надо казакам помочь. Опыт самоуправления у нас есть, что при Разине, что в это восстание наше неудачное, совет городской избирали и нормально справлялись. Торговля на Каспии будет, рыба еще не перевелась, да и производство наладить можно, селитреные заводы уже имеются, а если подумать, то еще много полезного сделаем. А если казаки без нас победят, то таких условий уже никто не предложит, поскольку везде по суше только они и будут.

  Обсудив еще раз предложение донских казаков, стрельцы решили встать на сторону восставших. Рано поутру по одиночке они расходились, неся слова донского атамана Булавина ко всем людям населявшим Астрахань. И слова эти находили отклик в душах горожан, которые знали, каково это, жить в нищете и бесправии, рабом, к которому относятся хуже собаки.

Россия. Петербург. 10.11.1707.

  Весь этот год, царь Петр Романов провел в дороге и государственных делах, и все это время он мечтал об одном, увидеть свой парадиз, город его имени - Петербург. И вот, наконец-то, он здесь, и видит, что дело всей его жизни воплощается согласно его замыслам.

  Несмотря на осеннее время и промозглые сырые погоды, работы не прекращались ни на миг. Всюду стучали молотки и топоры, визжали пилы, а тысячи людей не щадя ни здоровья, ни живота своего, строили парадиз. И каждое утро, с самого раннего часа царь убегал в город и носился там до позднего вечера, за один только короткий ноябрьский день, успевая побывать и в крепости, и на стройках, и в порту, и на верфях. Везде находились дела, которые он не мог поручить никому иному. В эти дни Петр старался заниматься государственными делами только по минимуму. Когда речь заходила о мечте, царь становился упрям и никто, включая подругу жизни Екатерину и верного слугу Александра Даниловича Меншикова, не мог его от этого отвлечь. Царь видел плоды своих трудов, и всегда вспоминал, что раньше в этих диких местах не было ничего окромя болот, и только его хотением и желанием, здесь встает город-сказка, которому любой европейский монарх удивится.

  Вот и сегодня вечером, он вернулся в свой двухкомнатный и обшитый тисом небольшой рубленый домишко, и сразу же попал в объятья милого сердешного друга Екатеринушки.

  Проворная и хозяйственная Екатерина сразу же принялась накрывать на стол, при этом выговаривая царю:

  - Что же ты, хозяин дорогой, так долго, измучилась я без тебя. Весь день в одиночестве, все одна, да одна.

  - Дел много Катеринушка, труды, да заботы многие. Сама понимать должна, чай, не с простым человеком живешь, а с самодержцем всероссийским.

  Плотно поужинав и полюбезничав с сердешным другом, царь прошел в свой кабинет, где его уже ждал секретарь Алексей Макаров. Вид у Макарова был невеселый и царь спросил:

  - Что Алешка, беда, какая случилась или Карлус Шведский опять на нас наступает?

  - Нет, государь, Карл Шведский только по Речи Посполитой идет, и там на зимние квартиры стать планирует, все, как и вчера.

  - Тогда что?

  - Казаки... - выдохнул Макаров.

  - Говори, - посмурнел Петр.

  - Сегодня бумага пришла, подтверждающая, что отряд полковника Долгорукого на Дону уничтожен, да еще Воронеж взят, да Тульские заводы разорены, да к Липецким воры подбираются.

  Царь резко побагровел лицом, рванул ворот рубахи и прохрипел:

  - Ах, воры! Воры! Такие известия и все в один день. Ведь я же приказал Боуру со всем корпусом вдогон за мятежниками Кумшацкого следовать и разгромить их беспощадно.

  - То не Кумшацкий, он только Тулу погромил, да с предместьев людишек мастеровых с семьями свел. Бунтовщики на Дону нового войскового атамана избрали, именем Кондрашка Булавин, собрали силу большую, заняли Черкасск, да прежнему атаману Лукьяну Максимову и верной старшине головы посрубали.

  - Как они смогли?

  - Пока не ясно, государь...

  - Не будет пощады этим ворам, всех истреблю. А воеводы, скоты толстомордые, неужели не могут сами разбойников одолеть?

  - Все помощи просят ратными людьми, да пушками с пушкарскими расчетами, да лошадьми, да порохом.

  Петр пересилил себя, с трудом не сорвался в нервные судороги, и только прерывисто сказал:

  - Пиши Алешка. Приказываю, генералу Боуру со всем его оставшимся корпусом в восемь тысяч солдат, сосредоточиться в Туле и туда же направлять все полки дворянского ополчения, а также новые солдатские и драгунские из Москвы. Собирать со всех гарнизонов стрельцов верных и драгун при крепостях имеющихся. Разгромить бунтовщиков без всякой жалости. Кроме того, отпиши нашему верному слуге гетману Ивану Степановичу Мазепе. Пусть пошлет десять тысяч казаков на Белгород и окажет всемерную помощь бригадиру Шидловскому в разгроме воров.

  Макаров написал приказ, который позже размножат рядовые писцы, и сказал:

  - От Мазепы тоже письмо, государь.

  - Что там у него?

  - Гетман пишет, что из достоверных источников в стане шведского короля, ему стало известно, что Карлус собирается по весне идти на Москву через Смоленск.

  - А что за источники?

  - Есть у него верные люди, которые под иезуитов уже много лет маскируются, так они при армии шведов теперь, и пользу отечеству, а также государю всероссийскому, приносить могут немалую.

  - Ай, молодца Мазепа, ай, молодца. Вот на кого равняться надо, вон, куда людишек своих определил. А на него еще наветы пишут. Вызвать на Москву Кочубея и полковника Искру, пытать и вызнать, почто они честное имя гетмана опорочить хотели, да кто им такое подсказал.

  - Что-то еще государь? - спросил Макаров.

  - Пиши еще письмо, на имя майора лейб-гвардии Долгорукого Василия Владимировича, брата убиенного на Дону изменниками полковника. Он возглавит войска, которые против воров биться станут.

  - Слушаюсь, государь.

  - Готов?

  - Да.

  - Записывай.

Войско Донское. Река Мечетка. 20.11.1707.

  Три дня назад жизнь моя резко изменилась. Только что она текла неспешно и размеряно, и все было распланировано как минимум на неделю вперед, а тут раз, и новый этап.

  Впрочем, по порядку. Самое обычное утро, за окном осенний дождик, который заливает столицу Войска Донского и пустая площадь. В войсковой избе тишина, я сижу за столом, и переписываю приказы атамана к командирам частей и соединений. Вдруг, что-то дернуло меня встать и направиться к отцу. Подхожу к двери и за ней слышу разговор. Общаются двое, полковник Лоскут и Кондрат. Хотел отойти и позже вернуться, но услышал свое имя и поневоле остался на месте.

  - Кондрат, отдай мне Никифора, - через дверь донесся голос полковника Лоскута. - Он наш.

  - Ну, и с чего ты так решил, Троян?

  Отец нервничал, на него это было непохоже и, что необычно, он называл полковника странным именем.

  - А ты не видишь, что в парне старая кровь гуляет?

  - Нет, не вижу.

  - А это так. Присмотрись, он воинское искусство усваивает быстрее чем, кто бы то ни было, соображает хорошо, лучше своих сверстников, и к вере христианской равнодушен, чужая она для него.

  Краткое молчание и вопрос:

  - Допустим, что есть в нем что-то от старой крови. Ну, и что? Во мне, как и в тебе, она тоже есть, но я не стал чаклуном-химородником.

  - Никифор им тоже вряд ли станет, время упущено. Но он многое сможет унаследовать и дальше передать.

  - И что это ему даст?

  - Главное, что это даст всем казакам. Нам нужен второй Сирко, Черкашенин, Байда-Вишневецкий, Сары-Азман, Ермак и Разин. Не просто воин, их у нас хватает, а разумник и первопроходец. Никифор не будет великим богатырем, который в одиночку полки останавливает, и пули с себя стряхивает, и даже с моими парнями, прирожденными воинами, он никогда не сравнится. Но он получит знания предков, и если все пройдет хорошо, то рано или поздно твой сын станет следующим войсковым атаманом и принесет много пользы нашему народу. Поэтому я прошу, отдай парня мне. Мы испытаем его, и посмотрим чего он стоит.

  - Когда ты хочешь провести испытание?

  - Сегодня покинем Черкасск, и через две-три недели вернемся.

  Снова молчание, не менее минуты в апартаментах войскового атамана тишина, а затем голос отца, через силу выдавившего из себя:

  - Хорошо. Бери сына, но через три недели вы должны вернуться.

  - Слово сказано, слово услышано.

  Шаркающей походкой Лоскут стал приближаться к двери, и я быстро отскочил в сторону. Поворот за угол, и я в своей каморке, делаю вид, что занимаюсь документами. Поначалу ожидал, что сейчас зайдет полковник или отец, но минуты утекали одна за другой, я по-прежнему был один и, немного успокоившись, начал анализировать то, что случайно услышал.

  Итак, отец говорил про химородников, которых в разных краях называют по-разному: характерники, мольфары, чаклуны, ведьмаки или галдовники. Что, это значит? Необходимо разобраться.

  Если ориентироваться на память Никифора Булавина, то я знаю, что некоторые старые казачьи рода, и Булавинский в том числе, наследники древних степняков, и иногда, очень редко, когда старая кровь проявляется, появляются люди обладающие сверхъестественными способностями. При этом, что немаловажно, дар имеют не только мужчины, но и женщины. И наследник старой крови, обладает паранормальными способностями - гипноз, ясновидение, телепатия, некоторые регенеративные способности, повышенная быстрота реакций и возможность общаться с миром мертвых.

  Никифор верил в химородников без всяких условий, они есть и это факт, а что касается Богданова, то он этим вопросом тоже немало интересовался и имел на этот счет свое особое мнение. Во-первых, старик считал, что в степи, на протяжении тысячелетий, существовала великая империя от Монголии до берегов Днепра. Для него это было очевидным. Во вторых, в этой империи издревле правила одна и та же династия. Следовательно, для Богданова было аксиомой, что князья Бус Белояр и Всеволод Полоцкий Гориславич, Олег Вещий и Святослав Игоревич, тюркоты Кара-Чурин и Истеми-хан, тайчиут Темучин и его внук Бату, а так же многие другие, это разные ветки одного и того же рода. Рода, который из поколения в поколение передает по крови некие необычные способности, приобретенные им еще на заре человеческой истории.

  В будущем, в двадцатом и двадцать первом веках, когда многие люди в эзотерику и мистику ударились, было принято считать, что химородником-характерником можно стать, если тренироваться по неким "тайным и секретным программам". Но это не так. Химородником, то есть человеком великой силы воли с духом зверя, надо родиться и разбудить свою кровь. Иначе, после многолетних тренировок и усилий может получиться хороший воин, но никогда человек с душой и малой толикой крови степного волка. Как говорится, выше головы не прыгнешь.

  И что же получается? Полковник Лоскут, который сам химородник, руководит молодыми воинами с соответствующими навыками, и считает, что во мне проснулась древняя кровь. Однако сам я ничего сверхъестественного в себе не чувствую. Разумеется, если не принимать во внимание того, что во мне две личности и переброс души старика Богданова в тело мальчишки произошел в результате вмешательства некоей древней сущности, которая спала в талисмане с головой волка и руной Одал.

  Как мне на это отреагировать? И так ситуацию раскладывал, и эдак поворачивал, и пришел к выводу, что если Лоскут намерен взять меня с собой (пока непонятно куда), и провести испытание, то сопротивляться и ерепениться не надо. Зла мне никто чинить не собирается, а лишних знаний не бывает. В общем, даже если все истории про казацких чаклунов есть сказки и небылицы, то я удостоверюсь в этом лично. А то, уже полгода в прошлом, а ни одного чуда или экстрасенсорного фокуса не наблюдал. Не то, что в будущем, где "Битва экстрасенсов" каждую неделю идет.

  За такими размышлениями меня и застал отец. Он остановился в дверях, посмотрел на бумаги передо мной и спросил:

  - Все пишешь?

  - Да, батя. Лоскут работу дал.

  - Бросай это дело и собирайся в дорогу. С полковником поедешь.

  - Куда это?

  - Тут недалеко, к Мечетке.

  - А зачем?

  - Полковник все расскажет.

  - Понял. Когда выезжаем?

  - Через час будь на выезде из городка. И это... Если не захочешь делать то, что Лоскут скажет, поворачивай коня обратно, и полковника не слушай, он тебе зла не сделает. Не посмеет.

  Сказав это, войсковой атаман вышел, а я, запомнив его слова, оставил бумаги, и направился домой. Здесь собрался в дорогу, заседлал коня, взял торок с одеждой и припасами, пару пистолетов, саблю и, уложившись в отведенное время, примчался к воротам.

  Меня уже ждали. Сам полковник и три его верных боевика: недавно вернувшийся из России Ерема Гриднев, нелюдимый молчун Тарас Петров и третий, Василь Чермный. Боевики выехали за ворота, а мы с Лоскутом двинулись за ними следом и, отъехав от Черкасска примерно на километр, полковник спросил:

  - Ты слышал, о чем мы с отцом твоим говорили?

  Лгать и изворачиваться, смысла не было, скорее всего, Лоскут меня почуял, и я ответил честно:

  - Да, слышал.

  - Куда и для чего мы едем понимаешь?

  - Не очень. Вроде бы к Мечетке, а она на десятки верст тянется. Для какого-то испытания, а какого, не знаю.

  Престарелый полковник, который, выбравшись за стены городка, уже ничуть, не напоминал разбитого годами старика, а выглядел лет на сорок пять, усмехнулся и сказал:

  - Все правильно, Никифор. Я хочу испытать тебя, и испытание твое будет заключаться в том, чтобы ты в одиночку вышел в ночную степь и без всякого для себя вреда вернулся назад.

  - Что, обычная ночная степь?

  - Обычная, вот только там целая волчья стая живет, мы знаем где. Ты пойдешь в степь, пообщаешься со зверем и вернешься. Сможешь?

  Для четырнадцатилетнего парня дело это неподъемное. Но по какой-то причине я ничуть в себе не сомневался и ответил сразу:

  - Смогу.

  - Ну, смотри. Назад дороги не будет.

  Больше Лоскут ничего не сказал, пришпорил коня, а я погнал своего Будина за ним. И так началась наша трехдневная скачка. Днем движемся к верховьям Мечетки, а вечерами сидим у костров, и полковник рассказывает мне о славных былых временах, и о том, что же он от меня ожидает. Так, на третий вечер мы добрались к конечному пункту, остановились на последний привал у реки Мечетки, пили взвар, приготовленный полковником и, как всегда, разговаривали.

  - Такие люди как мы были здесь еще до скифов, Никифор. Это наша земля и наши родичи по крови живут везде. Мы есть среди казаков, степняков, индийцев, русских, китайцев, черкесов, европейцев и турок. Кто-то помнит о своем происхождении, а иные о нем забыли или хотят это забыть. Про нас многое говорят, про то, что, дескать, мы колдуны, ведьмаки, чаклуны, с дьяволом знаемся, и в зверя перекидываемся. Большая часть всех этих пересказов ложь и бабские досужие домыслы, но есть и правда, которая очень проста и незатейлива. Мы ближе к природе, чем все остальные люди, которые больше на пистоли и пушки надеются, а не на свою силу воли, которая способна практически на все.

  - Дед Иван...

  Я хотел задать Лоскуту вопрос, но он меня прервал:

  - Когда мы одни, называй меня Троян, - он кивнул на боевиков Василя, Ерему, Тараса и добавил: - а парней Светлояр, Ратай и Рерик.

  - Хорошо, - согласился я. - Троян, скажи, если вы, химородники-ведьмаки, такие сильные и необычные, то почему весь мир не захватили?

  - В далеком прошлом захватывали, и к чему это привело? Способности не всегда передаются по наследству. Наши державы сыпались одна за другой, а со времен Ирбис-шегуй хана, правителя Западно-Тюркского каганата, мы никогда не были заодно. Каждый из нас по своей сути индивидуалист, и только в минуту опасности, мы стоим заодно и объединяемся, по крайней мере, те, кто в степи живет.

  Я посмотрел на сидящих у костра Василя, Ерему и Тараса, которых, как выяснилось, звали старославянскими именами Светлояр, Ратай и Рерик, и сказал:

  - Но вас ведь, вот, сразу четверо.

  - Про нас разговор отдельный. Мы все от общего прапрадеда и по одной идее живем. Вот ты спрашивал Василя и Ерему, откуда они взялись, и сейчас ты это можешь узнать. Степан Тимофеевич Разин, всех, в ком старая кровь проснулась, заодно собирал, но мало кто за ним пошел, да и те, все погибли. И хлопцы мои, они внуки тех, кто за Разина и его идеи встал. Я их вырастил, и на начальном этапе научил всему, что сам знал. Они меня быстро во всем обогнали, и сейчас я сам у них многому учусь. Теперь мы все вместе, парни хотят с Романовыми за отцов и дедов поквитаться, а я желаю русскому народу волю вернуть. Если боги позволят, то долго еще проживу, и тебя учить стану, и еще таких же, как мы людей, в ком старая кровь играет, найду.

  - Троян, а кем я стану, если испытание пройду?

  - Не знаю, Никифор. Обычно, когда в человеке просыпается старая кровь, то меняется вся его внутренняя суть. Он лучше понимает скрытые силы природы, и получает возможность управлять и подчинять их. Кто-то воин, другой учитель, третий жрец, ученый или колдун. Мы защитная реакция белой расы на беды и зло, которые валятся на наших людей.

  - Понял, - я кивнул головой и спросил: - И сколько всего рас?

  - Пять. При этом принадлежность к определенной расе это не цвет кожи, а кровь, традиция, вера и общность идей. Есть Белая, Семитская, Желтая, Красная и Черная расы. У каждой расы есть чародеи и колдуны, со своими особыми способностями, и свои учения о мире и природе.

  - А чему ты меня учить станешь?

  - Если пройдешь испытание, то очень многому. Тотемы, знаки, оборотничество, руны, религиозные практики, культы, космос, природные явления, мистика, ислам, христианство, язычество, буддизм, мистицизм, алхимия, медицина, оккультизм, фитотерапия, ароматическая магия, астрология, алхимия и гипнотизм. Всего понемногу и, конечно же, все это будет происходить в тайне от всех. Что-то ты усвоишь, и будешь воспринимать мир совершенно иначе, а главное, жить станешь совсем по-другому.

  - По-другому не значит проще и легче, - невесело усмехнулся я.

  - Правильно мыслишь, Никифор.

  - И когда начнется мое испытание?

  - Сейчас и начнется. Бросай пистолеты и кинжал, и иди вверх по реке. Версты через три встретишь стаю волков, пообщайся с вожаком и возвращайся.

  - Что, прямо сейчас и без всякого оружия? - удивился я.

  - Да.

  - Ну, что, я пойду?

  - Иди-иди, Никифор, - Лоскут улыбнулся доброй старческой улыбкой и отвернулся в сторону.

  Делать нечего, я сам на это дело подписался, и поворачивать поздно. Поэтому я встал, положил наземь пистолеты и кинжал, накинул на плечи кожушок и двинулся вверх по реке. Тьма сомкнулась вокруг меня, где-то вдалеке завыл волк и, оглянувшись на костер, оставшийся позади, я отбросил прочь сомнения и решительно направился вперед, по звериной тропе, петляющей вдоль берега Мечетки. Будь я в своем обычном состоянии, то наверняка, отказался от испытания. Но, как позже выяснилось, Лоскут опоил меня хитрыми травами и в тот момент, на многое я реагировал совсем не так, как был должен.

Россия. Белгород. 25.11.1707.

  - Иван Ильич, - говорил Скоропадскому полковник Шуст, - отступись, ведь на измену идешь. Если ты покаешься, и на колени падешь, то царь простит. Сам знаешь, ты ему нравишься своей простотой. Глядишь, так еще и гетманом вместо Мазепы-изменника станешь.

  - Тринадцатым гетманом... - протянул Скоропадский и задумался.

  Армия украинских реестровых казаков и сечевиков под командованием стародубского полковника Скоропадского подступила к Белгороду вчера вечером, а утром на переговоры прибыл наказной изюмский полковник Шуст. Третий час он пытался склонить командующего украинской армии к переговорам с царскими военачальниками. Но пока Иван Ильич сомневался и размышлял. Нелегко в 61 год принимать такие решения, надо все взвесить и не прогадать.

  Скоропадский происходил из польского шляхетского рода, но еще его дед переселился на Украину и сам Иван Ильич считал себя украинцем. Образование он получил в Киевско-Могилянской Академии, а после окончания обучения, поступил в войсковую канцелярию писарем, где и прослужил десять лет кряду. Это были тяжелые годы, но они прошли и за давностью лет, все плохое стало забываться. В свое время удача улыбнулась Скоропадскому. Он свел знакомство с Мазепой, и тот потянул его наверх, к власти. Сначала Иван Ильич стал генеральным бунчужным, потом генеральным есаулом, честно служил своему покровителю и неоднократно выполнял его поручения на Украине и в Москве. И вот, наконец, вершина, он стал полковником, причем не какого-нибудь захудалого полка, а одного из самых многочисленных, богатых и обширных. Жизнь, определенно, удалась.

  И вот, настало время испытаний, и когда Иван Степанович Мазепа вызвал его к себе и поручил командование войском идущим на помощь донским казакам, Скоропадский не сомневался, принял назначение с достоинством и не споря. Однако, чем дальше, тем больше стародубский полковник задумывался о правильности своего выбора. Слишком сильна была Россия, слишком грозен царь Петр, да и Мазепу подсидеть, а самому гетманом стать, было очень даже возможно. Хоть и находился он только третьим в очереди на гетманскую булаву после полковника Апостола и черниговского полковника Полуботка, но царь знал его лично, а именно это и могло дать ему преимущество в борьбе за власть. При этом Скоропадский очень хорошо осознавал, что назначение его гетманом через головы и без одобрения остальных полковников дорого будет стоить Украине. Придется раздаривать земли, и давать взятки царским чиновникам. Ладно, деньги и земли, но права украинского гетмана и казаков, которые и так уменьшаются Романовыми, будут урезаны еще больше, итак от договора в 23 статьи, подписанного Алексеем Михайловичем Романовым во времена Хмельницкого почти ничего не осталось. Быть марионеткой Иван Ильич не хотел, и только это обстоятельство, пока еще удерживало его от того, чтобы переметнуться на сторону московского царя.

  - Я подумаю, - сказал стародубский полковник Шусту.

  - Ну, подумай, да только не долго, - резко сказал, явно обозленный временным отказом Шуст, и вышел из шатра.

  Иван Ильич остался один. Он хотел еще раз поразмыслить над сложившейся ситуацией, однако долго думать не получилось. В лагере его войска приветственно зазвучала сигнальная труба, и он вышел на воздух.

  В ворота укрепленного лагеря, окруженного частоколом из остро заточенных бревен, въезжало несколько сотен справных реестровых казаков.

  - Кто такие? - громко спросил он проезжающих мимо всадников.

  - Чи, не узнал, Иван Ильич? - спросил его один из казаков и спрыгнул на землю. - Тогда богатым буду, то примета верная.

  Теперь Скоропадский признал говорившего. Это был старшина Горленко, еще один верный Мазепе человек. Про переход на сторону слободских полков можно было забыть и оттого, что теперь не придется делать тяжелый выбор, Иван Ильич даже почувствовал облегчение. Судьба все решила за него.

  Полковник и старшина прошли в шатер, и выяснилось, что Горленко прибыл не просто так. Оказалось, что полтавский полковник Искра состряпал поддельный приказ гетмана и только поэтому, кампанейцы, в большинстве своем верные Мазепе, пошли вслед за своим полковником Галаганом. Бригадир Шидловский видел, что одни казаки не хотят рубиться с другими, а многие открыто возмущаются происходящим и не понимают, из-за чего они должны слушать приказы царских офицеров, которые были для них чужаками. Видимо, именно потому, он и послал своего верного подручника Шуста уговаривать Скоропадского на измену гетману.

  Этой же ночью, в Белгород пробрался ловкий человек и довел до украинцев всю истинную подноготную этого дела и распоряжение гетмана Мазепы не слушать своих полковников, а действовать по собственному разумению. На следующий день, пятьсот кампанейцев и некоторые присоединившиеся к ним полтавцы, с боем прорвались к городским воротам, захватили их и, не смотря на тяжелые потери, удерживали вход в город до подхода осадного войска.

  Слободскими полками командовали люди не робкого десятка, и сдача ни в коем разе не рассматривалась как возможный вариант. Разгорелись уличные бои. Три дня в Белгороде не смолкали ружья, и постоянно взрыкивали пушки и ручные бомбы. Так продолжалось до тех пор, пока не был уничтожен последний царский офицер. Ни один начальствующий над слободскими полками или местными солдатами человек, не сдался в плен. И только после этого, слобожане стали сдаваться.

  Бравые Ахтырцы, Сумцы, Острогожцы, Полтавцы и Изюмцы складывали свое оружие в кучи, подле места, где расположился полковник Скоропадский и, он, глядя на происходящее, думал о том, что еще бы немного, и он бы принял предложение Шидловского и Шуста. Как бы тогда пошла история, можно было только предполагать.

Войско Донское. Река Мечетка. 26.11.1707.

  Покинув костер, я двинулся в темноту. Шел спокойно, на душе было как-то легко и можно сказать, что безмятежно. Подумаешь, тоже мне проблема. Необходимо прогуляться по ночной степи, найти стаю волков и пообщаться с матерым волчарой. Всего-то. Так я думал в тот момент, и эти мысли нельзя назвать адекватной реакцией четырнадцатилетнего невооруженного мальчишки на опасность. Однако это меня не смущало и ничуть не заботило.

  По сырой и влажной от недавнего дождя степной траве я шел только вперед, никуда не сворачивая. Глаза быстро привыкли к темноте, и я хорошо различал куда иду. С реки задувал прохладный сырой ветер и кожух на мне, от него защищал как-то не очень хорошо, все же конец осени. Ну и ладно, данное неудобство было вполне терпимым. Продолжаю свой путь. Иду-иду, непрерывное движение, и мне кажется, что я топаю как минимум час, и отмахал уже не меньше четырех километров. Но никаких волков я до сих пор не заметил. На миг остановился на месте и заколебался. Идти ли вперед или может быть на месте остаться? Непонятно, но продолжаю свой путь вверх по реке.

  Пролетает, как мне кажется, еще около часа. И приходит понимание того, что, по сути, я топчусь на месте. Вроде бы и иду, а в то же время, продвижения нет. На берегу реки росло приметное кривое деревце, и в свете луны, которая выглянула из-за осенних дождевых туч, я обнаружил, что отошел от него метров на триста, не больше. Как такое возможно, если я все время перемещаюсь вдоль берега? Сбиться с пути просто нереально, но факты на лицо, видимо, я сделал круг и вернулся назад.

  - Ха-ха! - неожиданно для самого себя я громко и нервно рассмеялся, хмыкнул и, не пошел, а побежал вперед.

  Ноги несут меня к цели, туда, где волчья стая выходит на охоту. И пробежав еще около километра, я даже шаги стал считать. От последней остановки, никуда не сворачивая, сделал примерно полторы тысячи шагов. Снова останавливаюсь, оглядываюсь, и вижу все то же самое дерево, но только удалился я от него не на тысячу метров, как предполагалось, а только на сотню. Вот это да! Вот это выкрутасы! И что особенно плохо, непонятно, то ли я с мороком дело имею, то ли у меня в голове кавардак и сознание находится в плену иллюзий.

   "Забавно, - думаю я, - странности, которые можно охарактеризовать, как колдовство, уже начинают происходить. Впрочем, посмотрим, что дальше будет. Вперед!"

  Снова начинаю считать шаги. Раз. Два. Три. Пять. Двадцать. Сто сорок один. Тысяча семьсот. Стоп! Поворот. Луны нет, на время она скрылась за тучами, и ничего не видно. Сажусь на мокрую траву и терпеливо жду лунного света. И когда спустя пару минут призрачный свет снова заливает окрестности, то дерева я не наблюдаю. Ну, и то хорошо, значит, движение пошло и я вырвался из замкнутого круга..

  Я встал и снова начал движение. Опять считаю шаги и, время от времени, осматриваюсь. На пятой тысяче шагов остановился. Устал. До нужного мне места, как говорил Лоскут, три версты, что приблизительно, около пяти километров с лишним. Однако, по моим внутренним ощущениям, я иду уже четыре часа, и проделал путь в пятнадцать километров. Что делать дальше? Опять идти? А вдруг, я уже прошел мимо стаи, или она ушла с моего пути в сторону? Такое, вполне возможно, и буду я как дурак до самого утра бродить по мокрым от дождя травам и искать себе на голову приключений.

  И вновь, в лунном свете я осматриваю окрестные пейзажи. Справа неширокая река Мечетка, которая серебристой кривой ниткой, петляет по низменностям и несет свои воды к более крупному водоему. Ветер стих и вокруг тишина. Чахлый кустарник, растущий на берегу речушки, и редко холмистая степь слева. Костра не видно. Кривого дерева тоже нет. И куда это я прибрел, остается только гадать.

  Вдруг, из кустарника вылетела какая-то птица, видимо, ночной хищник, выискивающий в траве полевого мышонка или суслика. Сердце мое нехорошо екнуло, и бравада, с которой я покидал вечернюю стоянку химородников, куда-то исчезла.

   "Мама моя - женщина, - в голове пронеслась паническая мысль, - и как я на эту хрень подписался, чтоб без оружия в степь к волкам выйти? Не представляю. Блин. Дундук. Наверное, пока еще не поздно, надо поворачивать обратно и искать Лоскута с его воспитанниками".

  Только я решил так поступить, как снова поднялся ветерок, который окатил меня холодом, как мне показалось, очень недобрым таким холодком. И следом, совсем рядом, метрах в ста, второй раз за эту ночь я услышал протяжный и тоскливый волчий вой. Присмотрелся и заметил тень, которая скользнула впереди меня. Оглядываюсь, еще три тени. И все это на фоне луны и шороха травы. Жуть! Моргнув глазами, снова смотрю в темноту и вижу двойные световые точки. Это взгляды волков, и вокруг меня, их никак не меньше пары десятков. Их серые тела это ночные тени, а глаза, предвестники больших неприятностей, которые меня ожидают.

  Страшно? Очень, прямо таки до дрожи в коленках. И что самое гадкое в этой ситуации, это не то, что я вижу опасность, а то, что начинаю чувствовать внутреннее состояние зверей. Надо сказать, это такая гамма, что есть чего страшиться. Гложущий внутренности голод, жажда горячей человеческой крови, солоноватый привкус которой стая уже знала, и желание броситься на безоружного человека, по дурости своей, без огненных стрел и стальных клыков, зашедшего на их территорию. Плюс ко всему, на это накладываются мои внутренние чувства, предчувствие чего-то, не то, чтобы ужасного и злого, а непонятного, и оттого, еще более пугающего. Это, как если бы человек застыл над пропастью, и балансирует на самом ее краешке, еще чуть, малейший сквозняк или даже намек на него, и полетишь вниз.

  Первое мое желание, разумеется, бежать. Но разум говорил, что это будет провокацией для зверей, и как только я проявлю слабость, они бросятся на меня, и разорвут в клочья. И вот, во мне две ипостаси, которые борются за обладание телом.

  Беги! - Кричит душа.

  Стой! - Приказывает разум.

  Победил приказ разума. Я остался на месте, не бросился в бега и постарался успокоиться. Это у меня получилось лишь отчасти. Нервная дрожь во всем теле никуда не делась, но я смог размышлять более здраво. Имею ли я возможность спастись? Да. Шанс имеется. Я стою на берегу реки. И в случае реальной опасности, могу броситься к невысокому обрыву, по правую руку от меня. Двадцать-тридцать метров. Прыжок. Скатиться вниз и уходить по воде. Скорее всего, волки за мной не полезут. Решено. Если положение мое ухудшится, то именно так я и постараюсь выбраться из этой, казалось бы, безвыходной ситуации.

  Итак, я стою и стараюсь не делать резких движений. Чувства зверей по-прежнему ощущаю. Они ждут, что я побегу, и готовы наброситься на меня, но почему-то я остаюсь на месте, и звери не понимают в чем дело. Медленно и неторопливо волки сближаются со мной, тени все ближе, а шорохи все громче. И мой нос уже вполне отчетливо улавливает резкие запахи сырой шерсти, застарелой крови оставшейся на шкуре, и мяса, перегнивающего на клыках волков. Еще секунда-другая, и я попробую сбежать. Но вновь доносится громкий рык вожака. Волки замирают на месте, а затем немного пятятся от меня.

  Продолжаю ждать дальнейшего развития событий и вижу, как ко мне приближается сам вожак стаи, огромное для степного волка существо, по росту выше моего пояса, а по весу, если я правильно определил в лунном свете, около восьмидесяти килограмм. Матерый волчара останавливается от меня метра за четыре, скалит свои мощные клыки и два его глаза-огонька, то желтые, то красные, в зависимости оттого, под каким углом смотреть, следят за мной не отрываясь.

  Резкий прыжок. Зверь бесшумно отрывается от земли, и мгновенно оказывается передо мной.

   "Вот и все, пришел твой конец, Никифор", - думаю я.

  Однако зверь не причиняет мне никакого вреда. Останавливается возле моих ног, ловит мой взгляд, и когда я всматриваюсь в его глаза, то невольно теряю над собой контроль, чувствую слабость в ногах и опускаюсь сначала на колени, а затем, просто ложусь на траву. В этот миг, мне на все плевать, я ничего не хочу и ни к чему не стремлюсь. Спокойствие, более похожее на полную апатию, обволакивает меня, и волк продолжает держать мой взгляд. Веки слипаются и закрываются, но связь между мной и зверем не прерывается, и я понимаю, что упустил время, теперь мне не сбежать, и при этом, кляну себя за глупость и нерешительность. Вожак стаи, видимо, почуял это, его эмоции, на долю секунды соприкасаются с моими, и приходит знание о том, что все будет хорошо.

  Затем, я проваливаюсь в глубокий спокойный сон. Ничто меня не волнует, и я вижу сны, не один, два или даже три, а тысячи снов, о самых разных временах, совершенно неизвестных мне людях, и об их поступках. Мне хорошо и интересно, и это гораздо сильней и интересней любого кинофильма. Один сюжет сменяется другим, и я с нетерпением жду следующего. Приходят какие-то знания, которые тут же забываются, я вижу прекрасных женщин, в которых влюбляюсь и готов искать их хоть на краю света, но следом волной накатываются чуждые мне проблемы, разум отвлекается и забывает о любви. Я вижу войны. Степь. Горы. Леса. Северные моря. Кони и верблюды. Драккары и галеры. Слоны и боевые машины, от баллист и катапульт, до таранов и скорпионов. Луки и арбалеты. Предательство и верность. Храбрость и трусость. Все смешивается в единый коктейль из десятков тысяч ингредиентов, и я, подобно наркоману, впитываю его в себя и хочу еще и еще.

  И опять иллюзии, сон, настолько реальный и красочный, что он кажется явью. Мозг анализирует то, что видит, адаптирует это под мое мировосприятие и обрабатывает информацию. Зря. Потому что все увиденное тут же и забывается. Черт! Как же так! Я хочу запомнить все, что проносится мимо, но не могу. Желаю удержать кусочки сюжетов, но подобно воде сквозь раскрытые пальцы, они утекают от меня. И остается мне только быть простым зрителем, смотреть и забывать, восторгаться поступками людей, переживать сильнейшие эмоции, и снова все забывать.

  Наконец, я проснулся. Как-то резко и неожиданно. Только что, человек в древних доспехах, чем-то похожий на отца, спрыгивал с борта деревянной лодки, брел по воде, выбирался на каменистый берег и мечом рубился с воинами, напоминавших византийских пехотинцев. И вот, все это исчезает, и я открываю глаза. Ярко светит солнце, я лежу на толстой конской попоне, рядом весело потрескивает костер, а вокруг него полукругом сидят Лоскут и его боевики. Они очень серьезны, и на их лицах ни тени улыбки, но меня это как-то и не заботит. Тело очень сильно ломит, спина болит, ног не чую, зрение расфокусированно, а в голове легкий постоянный шум, который не дает ни на чем сосредоточиться.

  Я посмотрел на полковника Лоскута и, еле шевеля губами, спросил:

  - Троян, что со мной?

  - Не разговаривай, - полковник накинул на меня еще одну пропахшую лошадиным потом попону, провел по моему лицу растопыренными пальцами и добавил: - Все потом. Спи!

  Его слова прозвучали как приказ. Веки сразу же налились свинцом, и я снова провалился в сон, но на этот раз самый обычный, без всяких видений.

  В следующий раз я проснулся уже глубокой ночью. Над головой темные облака, костер по-прежнему горит, и возле него только полковник, а Светлояра, Рерика и Ратая не видать. Лошадей наших тоже нет.

  - Пить, - попросил я полковника.

  Лоскут не промедлил, как ждал этой просьбы. Он встал от костра и незамедлительно дал мне напиться из своей изукрашенной хитрыми узорами деревянной баклажки. Жидкость в ней, оказалась настоем из терпких, но приятных трав. Она освежила горло и голову, и после того, как Лоскут отошел к костру, я сел и, прислушавшись к своим внутренним ощущениям, понял, что чувствую себя вполне неплохо. Спина не болит, с головой порядок, ноги на месте, а глаза видят все очень четко и ясно, может быть даже лучше, чем раньше.

  - Что со мной? - повторил я свой вопрос к полковнику.

  - Все в порядке, Никифор. Просто ты немного перенапрягся, - ответил Лоскут.

  - А волк где?

  - А был ли волк? - усмехнулся мой собеседник.

  В голове пронеслось множество мыслей, которые выстроились в четкую логическую цепь и, усмехнувшись в ответ, я сказал:

  - Понятно. А был ли мальчик?

  Разумеется, произведение Максима Горького "Клим Самгин" химородник Троян никогда не читал, но суть моих слов он уловил сразу же и согласно кивнул:

  - Да, то, что с тобой произошло, это игра твоего воображения. Я тебя опоил, и ты все время находился здесь, лежал на попоне и бродил в своих мирах.

  - И стоило ради этого ехать куда-то из Черкасска?

  - Стоило, Никифор. Здесь место особое. И только в таких местах можно увидеть то, что необходимо, а не бред из цветных картинок. Нужно быть готовым к принятию соответствующей информации, и в дороге мы тебя готовили. Ты сильно устал, кормили мы тебя плохо, и все время говорили с тобой на одну и ту же тему. Потом прибыли сюда, ты выпил взвар с особыми травами, и заснул.

  - И долго я находился в этом сне?

  - Пять дней ты гулял сам по себе и видел то, что многие люди называют вещими снами.

  - Вещие, возможно. Вот только волк и его стая, они были так реальны.

  - Так и должно быть.

  - Ну, а картинки из жизни неизвестных мне людей в моей голове, откуда они взялись?

  - Это память крови, Никифор. Ты видел, чувствовал и переживал то же самое, что и твои далекие предки. Кусочки их жизней складывались в осмысленные картины, ты наблюдал за ними и, невольно, усваивал толику их умений и навыков.

  - И что дальше будет?

  Полковник поворошил угли в костре и в глубокой задумчивости сказал:

  - Учить тебя стану, хотя вряд ли ты от меня что-то новое узнаешь.

  - Почему?

  - Ты Никифор силен оказался. Пять дней с предками был, а столько времени с ними провести, мало кто смог. Взять хотя бы меня как пример, так я только тридцать часов спал, а воспитанники мои, те по трое суток выдержали. В общем, чем дольше ты в первый раз спишь, тем больше полезных знаний и навыков получаешь, и я искренне рад, что не ошибся в тебе.

  - А что, подобные сны могут повторяться?

  - Не только могут, но и сами будут входить в твои самые обычные сны, помимо твоей воли. Теперь предки всегда с тобой, а ты с ними. Меж вами неразрывная связь на всю твою жизнь. Ты помнишь о них и живешь по совести, а они помогают тебе, и делятся своими знаниями.

  - Троян, а ведь, я мог и не проснуться.

  - Мог, но это редкость. Мы видели кто ты, но не знали, на что ты можешь быть способен, и если бы старая кровь в тебе не гуляла, то ты просто вздремнул пару часиков, а затем проснулся, ничего не увидев, и не поняв. После этого, пошел бы в степь, поискал придуманную нами волчью стаю, разумеется, не нашел ее и вернулся обратно.

  На этом, разговор угас. Окончательно проснувшийся организм почуял запахи еды, которая хранилась в переметных сумках. Желудок требовательно заурчал, и потребовал еды. Отказать ему не было никаких сил и возможности, и вскоре я налег на копченую колбасу, сало и хлеб. Взвары, которыми меня подпаивали, чтобы я во время сна с голода не помер, вещь, конечно, хорошая, но калорий в напитках немного, а я человек молодой и мне требуется полноценное питание.

  Пока подкреплялся, вернулись боевики Лоскута, которые прогуливали лошадей и объезжали дозором степь. Все было спокойно, ни ногайцев, ни закубанцев, ни наших казаков рядом не наблюдалось. Насытившись, я снова лег спать, вновь накатила усталость, а ранним утром я получил свое второе имя, истинное. Что-то, чему я не нашел объяснения, заставило меня проснуться еще до восхода солнца. Все мои попутчики еще спали, или, что, скорее всего, делали вид, что спят.

  Я встал со своей попоны, скинул сапоги и босой пошел по жухлым и пожелтевшим осенним травам, которые были покрыты холодной росой. И так я шел от нашей стоянки до тех пор, пока солнце не показалось своим краешком над горизонтом.

  - Гой! - подняв вверх руки и вскинув раскрытые ладони к небу, прокричал я. - Здравствуй мир! Меня зовут Лют!

  Молнии в небе не засверкали, и никаких знамений не наблюдалось. Самое обычное осеннее утро. Но я знал, что природа-мать, неотъемлемой частью которой являются все люди и живые существа на планете, услышала меня, и слова мои не просто так пронеслись в воздухе и исчезли, а навсегда остались в ее памяти.

  Вернувшись к стоянке, а это случилось через час после восхода солнца, я застал сборы. Боевики и Лоскут паковали вещи и седлали коней. Цель поездки была достигнута, я стал иным человеком. Больше нас в этом месте ничего не держало, и мы отправились обратно в Черкасск, где меня ждала учеба и еще более интенсивные тренировки в военном деле, чем прежде.

Россия. Тамбовские леса. 05.01.1707.

  Тихо падал снег, всхрапывали лошади и по свежему снегу скрипели полозья саней, вот и весь шум, который нарушал окрестную лесную тишину.

  После встречи с посланцем полковника Лоскута, бывший стрелецкий сотник Федор Кобылин развил кипучую деятельность, собрал и подбил на бегство в вольные земли почти семь тысяч человек, но и этим он не ограничился. Через племянника Михаила, бывший стрелец собрал две сотни самых задиристых мужиков и парней, и на их основе попытался сколотить свое маленькое войско. Конечно, вояки из лесовиков были никакие, но они видели то, что должны защищать - вереницы саней с их близкими, а потому, были готовы за них жизни свои положить.

  Тамбовские старообрядцы, собравшись всеми общинами, решили уходить на Дон, где нет гонений на их веру, и где много таких же, как и они людей, не пожелавших принять церковной реформы. Сопровождали этих переселенцев конные казаки из армии Андрея Мечетина и вооруженные чем придется, молодые парни из своих.

  Основные силы Пятой армии находились за шестьдесят километров от места сбора старообрядцев, а потому, на их сопровождение отправился только сам Андрей Мечетин с тремя сотнями казаков на наиболее крепких лошадях и сотней саней, захваченных в дворянских гнездах. Встретились казаки с беглецами, где и договаривались, в районе Глуховского леса, собрались за сутки, сформировали обоз и направились в обратный путь, на соединение с армией.

  - Атаман, - донеслось до Андрея едущего в головном дозоре.

  Он обернулся и увидел, как к нему, сломя голову и, обкидывая сидящих в санях людей, комками снега из-под копыт, мчится молодой казак из прикрывающей тылы обоза сотни. Казак подлетел вплотную и, нагнувшись к нему, на одном дыхании выпалил:

  - Дворянская конница за нами, сотен шесть, а то и более. Скоро нагонят.

  - Скажи сотнику Ивану, что на месте стоять будем. Кондрат перед походом давал наказ уберечь людей, так что пока обоз уходит будем биться с боярами. С нами боги!

  Сам не заметив, что не помянул имени Христа, сказал Андрей, бывший настоящим язычником и последователем древней традиции, а на людях, как и все, считавшийся православным.

  Посыльный, покосившись на него, умчался обратно в свою сотню, а Мечетин, развернув две сотни из головы обоза направился в тыл. Встревоженные лица беглых провожали их с каждых саней. Отцы семейств хмурились, понимая, что грядет что-то неладное, детишки с любопытством зыркали высунув из-под рогожки головы, женщины смотрели с надеждой, и только Федор Кобылин окликнул Мечетина:

  - Что случилось, Андрей?

  Походный атаман Пятой армии, подобно посыльному, наклонил к нему голову и тихо прошептал, чтобы не слышали другие беженцы:

  - Бояре нас нагоняют. Поспешайте, а мы их задержим на сколько сможем. Не боись, сотник, мы не отступим. Если вас сейчас бросим, то не будет нам потом веры от людей русских, а доверие - это для нас все.

  Кобылин понимающе кивнул и сказал:

  - Сотня моих парней, у кого оружие получше, с вами останется.

  - Не надо, - Мечетин отрицательно махнул головой. - Только парней погубишь. Уходите.

  - Тогда удачи тебе, казак.

  Пензенский боярин Спиридон Тимофеевич Черкасский, не был близким родственником тем самым знаменитым и влиятельным московским боярам. Так, захудалая ветка древнего рода. Однако амбиции он имел немалые, и истово верил в свою счастливую судьбу, которая однажды даст ему шанс, а он его не упустит и воспользуется им полностью. И вот, его час настал. Месяц назад пришел указ собирать ополчение против изменщиков-казаков, продавших Святую Русь туркам-басурманам, а также безбожным еретикам шведам и ляхам. Боярин проявил рвение, был замечен царскими воеводами, и теперь, он во главе тысячного отряда из дворян и их боевых холопов, нагоняет бунтовщиков и беглых староверов.

  Позавчера, дворянское ополчение остановились на постой в большой деревне Рябиново, где бояре были хорошо приняты в усадьбе местного помещика. Попировали все на славу. И когда пришло время расходиться, Спиридона Тимофеевича задержал на разговор хозяин окрестных владений Крумзин.

  Оказывается, Крумзин, этот пройдоха-помещик, уже многие годы скрывал в своих лесах староверов, никак не желавших принять церковные реформы патриарха Никона. Точнее, за определенную мзду не замечал. Черкасский сам был рачительным хозяином, и хорошо понимал все выгоды подобных дел. Пусть беглецы и не работают на тебя непосредственно, но делиться обязаны, да и все поставки товаров из города, только через помещика идут, а это наценка. Тем более, что ни в каких документах староверы не прописаны, а значит платить за них налоги и подати не надо. Так вот, помещик пожалился, что недавно, все раскольники, собравшись табором, направились в сторону Глуховского леса, откуда собирались вместе с казаками идти обозом на Дон. Выгод от них больше не предвиделось, а наказать очень хотелось, вот Крумзин и решил помочь дворянскому ополчению.

  Смекнув, что к чему, и уже видя себя в мечтах, награждаемым при царском дворе за разгром бунтовщиков и поимку беглых, следующим же утром Черкасский направил все свое войско к Глуховскому лесу. Он опоздал, и не успел перехватить староверов до отправки обозов, но сегодня Спиридон Тимофеевич их точно догонит и полностью разгромит. В том, что все будет именно так, боярин ничуть не сомневался. Войско у него лучше, людей больше, да и в бегстве казаков перед мощью поместного войска, он был уверен. Вот если бы против него были низовые, реестровые или атаманские сотни, тогда, да, надо было действовать с опаской, но по донесения тамбовского воеводы, здесь была одна голь из самых бедных. Как считал боярин, таких противников бояться не стоило.

  В чем боярин был прав, так это в том, что с вооружением у казаков было не очень. Хоть и поимели они кое-что после уничтожения дворянского ополчения под Новохоперском, но это только капля в море. И, кроме того, имея ружья и пистоли, ими еще надо было научиться владеть, а это дело не одного дня. Зато злости у каждого казака на десятерых хватало, и сдаваться в плен на милость боярскую, никто не собирался.

  Задержать царевых бояр и их холопов, решили прямо на дороге, подобрав неплохое для обороны место. Петляя по большой поляне, которую неизвестный работящий огнищанин выкорчевал, и по осени частично очистил, дорога опять упиралась в лес. Вот здесь, на опушке, спешившись и вытянув из-под снега на дорожную колею не прогоревшие бревна, пни и крупные сучья, казаки принялись заряжать свои ружья. Слева овраг, справа лес, можно было продержаться пару часов и дать санному обозу со староверами возможность отойти подальше. Какой никакой, а шанс на спасение.

  - Вон они! - выкрикнул один из казаков.

  Мечетин всмотрелся в дорогу. Действительно, среди заснеженных деревьев на другой стороне поляны замелькали сначала лошади, а затем и их всадники развиднелись. Сверкающие начищенными доспехами, кольчугами и шлемами, первыми на поляну выезжали дворяне поместного войска. У многих бояр, кроме доброй сабли, в руках и черезседельных чехлах были винтовальные пищали и пистолеты, и выглядели они весьма нарядно, как на праздник какой собрались или на охоту. Пусть не олень, сегодня должен был стать их добычей, а люди, так это даже интересней. За боярами появились их боевые холопы, и те уже были одеты и вооружены попроще: ватные и стеганные тегеляи, рогатины и сабли, а у многих дедовские луки.

  Поместная конница сосредоточилась, скопилась в одну массу, и по команде своего командира, рванулась через поле на казаков. Содрогнулась земля от такого количества лошадей с тяжелыми седоками на небольшом пространстве, а казаки, изготовив свои огнестрелы и, заняв хлипкие укрепления, приготовились к стрельбе. Конница разогналась и, казалось, что не остановить все это грозное воинство, но примерно на середине поляны, несколько лошадей споткнулись, а основная масса резко сбавила ход. Невидимый под свежим снежком ручей, пересекавший будущее крестьянское поле, резко застопорил бег резвых боярских коней.

  Тем не менее, поместная конница не отвернула и Мечетин, взмахнув рукой, выкрикнул:

  - Бей!

  Вразнобой ударили казачьи ружья и пистоли, и покатились по белоснежному снегу первые вырвавшиеся вперед всадники. Все вокруг заволокло сизым пороховым дымом, а с деревьев упал осевший на ветках снежок. Перезарядку делать было некогда, хорошо, если есть в запасе второй огнестрел, еще раз выстрелишь, а нет, так доставай пику да готовься на нее коня принять. Лошадь, имеет инстинкты к жизни более прочные, чем человек, которого можно на убой погнать и он покорно пойдет, она понимает, что на острые стальные жала прыгать нельзя. Упершись в импровизированное препятствие, кони заартачились, но подгоняемые своими седоками, некоторые попытались перепрыгнуть через баррикаду. И у нескольких это даже получилось. Кони перемахнули через деревья, и не повисли на ветках и сучьях, но, оказавшись в строю казаков, седоки тут же полегли все до единого.

  Бояре скопились перед баррикадой и по новой команде своего командира, принялись спешиваться и группами обходить казаков. Шум, гам, крики, стоны, ржание подраненных лошадей и звон клинков. Все смешалось в один момент на этом глухом и богом забытом поле. Сотни людей резали и убивали друг друга за свои идеи, причем каждый считал, что именно он достоин жизни и бьется за правое дело. Богу или богам, кому как, это все было безразлично, ни к чему им мелкие дрязги людей. Здесь и сейчас, все зависело от количества и качества бойцов. И исходя из этого, как и должно было быть, казаки бой проигрывали, хотя о сдаче в плен никто из них по-прежнему не думал. Они яростно огрызались от наседавших бояр и готовились подороже продать свои жизни.

  Однако вмешался случай, и в тыл поместного войска, с дикими визгами и гиканьем, врубилось полторы тысячи лихих конников на легких степных лошадях. Все окончательно смешалось, бояре дрогнули и, подпертые с тыла, воины пензенского поместного войска попытались отойти в лес, но снежные сугробы и овраг, не дали им этого сделать. В той битве полегло семьсот бояр и их верных боевых холопов. Еще двести были взяты в плен, и немногие смогли сбежать, тем самым, сохранив свою жизнь.

  Уже после боя, отойдя от кровавой пелены в глазах и чувства обреченности в душе, сидя возле костра, Андрей Мечетин слушал рассказ о своем счастливом спасении и думал о том, что не зря сберегли его боги. Наверное, многое он еще должен сделать в своей жизни.

  Напротив него сидел испытанный и закаленный многими боями герой Калиша, атаман Данила Ефремов. Со своими тремя казачьими полками, сразу же, как только получил известие об уходе Максима Кумшацкого из армии Боура домой, он покинул финскую границу и маршрутом, указанным в письме походного атамана, устремился на юг. Его даже не сразу и хватились, а когда кинулись, то Ефремов со своими казаками уже проскочил Лодейное Поле и вышел из немилостивых северных широт на простор. Ищи-свищи, ветра в поле.

  Мимо Белоозера, Вологды, Костромы и Нижнего Новгорода Ефремов вышел к Переяславлю-Рязанскому, и на время обрел приют в мордовских глухих селищах. Передохнув в чащобах пару недель и откормив лошадей из захваченного царского зернового обоза, он прослышал, что на Тамбове казаки и двинулся прямым путем на соединение со своими братьями. И вчера, он остановился в деревне Рябиново, из которой только что ушли поместные войска, и местный помещик, самолично, без применения к нему пыток, рассказал все что знал. Вот и поспел Ефремов на помощь Мечетину как раз вовремя. Судьба.

Войско Донское. Черкасск. 24.12.1707.

  В столицу Войска Донского, полковник Лоскут сотоварищи и я, не смотря на плохую погоду и зарядивший дождь, который лил с небес без перерыва, домчали быстро. Я ожидал, что войсковой писарь сразу же начнет обучать меня неким "колдовским" или "ведовским" приемам. Но на него свалилось слишком много дел, и он зарылся в бумаги, которые стекались к нему со всех сторон, а я продолжил свои занятия с Василем Чермным и понемногу помогал полковнику с донесениями от его мелких осведомителей. Другие боевики Лоскута разъехались выполнять секретные поручения своего старшего товарища и начальника.

  Теперь, что касаемо отца и того обстоятельства, что я стал на путь ведьмака.

  Кондрат сразу понял, что внутренне я сильно изменился, все же отец, и его это сильно напрягало. Однако он сделал вид, что относится ко мне по-прежнему, то есть, старался воспринимать меня как своего любимого четырнадцатилетнего сына, который является умным парнем, без всяких там колдовских веяний в голове. Пока, между нами все ровно, но все же, мелкая трещинка в наших отношениях пробежала, так что рано или поздно, но между отцом и сыном должен состояться серьезный разговор.

  В общем, жизнь моя катится по колее, и ничего экстраординарного в ней не происходит. Тренировки и работа занимают все свободное время, а те редкие минуты, когда совершенно ничем не занят, я посвящаю тому, что пытаюсь разобраться сам в себе. А это, как выяснилось, дело совсем не такое простое, как может показаться на первый взгляд. Мало того, что во мне две личности, которые слились в одну, так еще и память предков дает о себе знать. Вроде бы, все в порядке, но нет, во мне идут постоянные мелкие изменения. Поначалу, я этого не замечал, а может быть, просто не хотел замечать. Про это можно говорить много, но если кратко, то я стал лучше видеть, слышать, и у меня повысилась скорость реакции. Понемногу и в разнобой, это не сильно заметно, а все вместе, сказывается практически на всем, что я делаю.

  Впрочем, меня больше заботило нечто иное. Это то, что я стал лучше разбираться в людях. Смотришь на отдельно взятого человека и видишь его насквозь. При этом понимаешь, что это такая сволочь, которую необходимо как можно скорее прибить. А на другого взглянешь, так чуть ли не в святые его записываешь, душа у человека чистая и незлобливая. Теперь-то понятно, почему многие казачьи командиры так полковника Лоскута боятся. Наверняка, старик всех предателей и двурушников за версту чует. По крайней мере, мне так кажется.

  Итак, с момента нашего возвращения с реки Мечетки прошел почти месяц. Жизнь подкинула мне некоторые бонусы, но в целом, как я уже и говорил, все по старому. Время летит незаметно, и в Черкасске, до позавчерашнего вечера, все было спокойно. Именно с этого дня события пошли непрерывной чередой одно за другим, и мой привычный распорядок дня был нарушен.

  Началось все с того, что ранним утром 22-го числа у меня родился младший брат, которого назвали Георгий. Событие для всей нашей семьи, безусловно, радостное и знаменательное.

  В этот же день, ближе к полудню, в Черкасск вошли полки Максима Кумшацкого, пробившиеся от далекого Пскова к родным местам. И прибыли наши казаки не одни, а с тремя тысячами мастеровых людей из Тулы и Липецка. Шестую армию, как условно обозначали войско Кумшацкого, ждали уже давно и встретили, как положено. Большой Черкасский колокол бил во всю свою мощь, и ему вторили малые на сторожевых башнях. В церкви отслужили молебен, а по домам накрыли праздничные столы.

  Хороший день был, но вечером радость удвоилась, так как примчался Григорий Банников, который доложил, что все отряды голытьбы, не желающей подчиняться донским законам, полностью разгромлены. Как вихрь налетел Банников на скопившиеся в Раздорской толпы гультяев и, не долго думая, приказал своим казакам рубить всех, кто не выполнил его приказ разойтись. После чего, самолично, сменил станичного атамана и поставил своего человека. Старого атамана за то, что допустил подобное сборище в своей станице, и не смог уследить за порядком, секли на площади. По докладам, поступавшим в войсковую канцелярию, верховские казаки положили в Раздорской почти тысячу смутьянов. На этом, полки Первой армии не остановились, а частым гребнем всего за три недели прочесали большую часть родных верховских поселений, а теперь и за понизовье принялись.

  Конечно, слухи о том, что Григорий учинил в Раздорской, быстро разбежались по всем станицам и городкам, а потому, гультяи, или бежали обратно на Русь, или добровольно вступали в полки Ивана Павлова. Тот, кстати, только вчера доложил, что за две недели принял в свои отряды четыре тысячи человек и готов приступить к формированию еще двух пехотных полков вроде своего Первого Волжского. Ну, и как водится, требовал выделить под это дело ружья, порох, свинец и теплую одежду. С этим пока проблем не было, войсковой атаман не пожадничал и выделил все, что полковник просил, тем более, что результаты Первого Волжского впечатляли. Этот полк был сформирован почти полностью из донских бурлаков. Желающих отдаться на милость царя в нем не было, а новая тактика небольших групп, придуманная Павловым, очень напоминала бой казачьей конницы, ударил и отскочил. При грамотном руководстве, с такими бойцами многое можно было сделать.

  Перехожу ко вчерашнему дню, который запомнился тем, что, прискакал гонец от командира Четвертой армии - Лукьяна Хохла, который опережал своего командира на сутки пути. После недолговременной осады Царицына и добровольного перехода под нашу руку Камышина, Хохол двинулся вниз по Волге, без боя взял Черный Яр и, при помощи стрельцов, захватил астраханского воеводу Апраксина, которого вскоре должны были привести в Черкасск. Кроме того, на соединение с армией Лукьяна вышли семь сотен казаков с Яика и почти две тысячи с Терека. Хохол временно оставил свою армию и уведомлял, что вскоре будет в Черкасске.

  И вот, наступил день сегодняшний. Очень важный день в жизни донской республики, который должен был определить ход всего нашего дальнейшего движения. С самого раннего утра, к церкви, где должен был пройти сход высших чинов Донского Войска и союзников, стягивались атаманы, полковники, есаулы, сотники, гости и представители самых влиятельных войсковых семей. Всего собралось порядка ста пятидесяти человек, а потому, в связи с зимой, сход проводился в церкви, где, оставив чистый круг по центру, заранее поставили покрытые коврами лавки. Я на этом мероприятии тоже присутствовал, как личный писарь войскового атамана. Пристроился в уголке и пару заряженных пистолетов с саблей под лавку припрятал. Кое-что намечалось, и я решил быть во всеоружии, мало ли как дело повернуться может.

  Наконец, ряды лавок заняты людьми, которые разбились на группы, так сказать, по общим интересам и взглядам. И, глядя на них, сразу понимаешь, кто и чего желает, и чего будет добиваться.

  Группа слева, самая малочисленная - мазепинцы. Личный представитель гетмана Войнаровский, два полковника, Чечель и Скоропадский, и еще три человека из ближнего круга. Их цель: независимость Украины, и сегодня они объявят о том, что войска Чечеля и Скоропадского возвращаются под крыло гетмана Мазепы. Здесь все на поверхности.

  Группа справа, человек тридцать пять - голытьба и выходцы из беглых крестьян. Выздоровевший Айдарский атаман Алексей Драный с сыном Михаилом. Атаман Гаврюша Старченка с верховьев Волги. Вольный атаман Сергей Беспалый. Предводители солдат из Камышина и Царицына: Иван Гуськов, Трошка Трофимов и Иван Земин. Все остальные это вожаки небольших самостоятельных отрядов: дезертиры, разбойники, староверы и еще непонятно кто. Эти люди желают большого похода на Москву, который, по их мнению, должен закончиться обязательным уничтожением царя-кровопийцы, его приближенных и всех дворян.

  В центре еще две группы, которые посматривают одна на другую, хоть и с улыбками, но в то же время и настороженно. Это соперники, донская старшина и верные булавинские командиры.

  Донскую старшину, самых богатых и влиятельных людей Войска представляют Илья Зерщиков, Максим Кумшацкий, Данила Ефремов, Василий Поздеев, Василий Фролов, Карп Казанкин, Петр Турченин, Иван Юдушкин, Степан Ананьев, Иван Наумов, Тимофей Соколов, Аким Булавин и еще человек тридцать, кто право голоса имеет. Из этих казаков-старожилов, большинство считает, что конечная цель восстания достигнута. От царя отбились, окрестные города и Поволжье с нами, и теперь пришла пора договариваться с царем о мире, выплатах жалованья и подтверждении вольностей. Так думают почти все, за исключением Зерщикова, Поздеева, Кумшацкого и Ефремова. Илье Григорьевичу понравился размах Булавина, и он под это дело может многие свои прожекты осуществить, а боевые командармы привыкли к власти, и вновь становиться обычными старшинами не хотят. С остальными же, придется разбираться отдельно.

  И последняя группа, непосредственно булавинцы - сподвижники и соратники отца, которые, конечно же, имеют свое мнение, но готовы поддержать войскового атамана практически в любом вопросе. Это Игнат Некрасов, Микула Колычев с братом Никитой, Тимофей Щербак, Борис Яковлев, Григорий Банников, Филат Никифоров, Никита Голый, Максим Маноцкий, Иван Павлов, Андрей Мечетин и Иван Стерлядев. Рядом с ними полсотни казаков, сотники и полковники, дядька Иван Булавин, спокойный и добродушный здоровяк, а так же Лукьян Хохол, который в последнее время стал много о себе думать, и на приказы войскового атамана внимания особого уже не обращает.

  Такая вот раскладка на начало схода, не очень хорошая, но уж какая есть. Пора начинать собрание и на круг выходит полковник Лоскут, принаряженный сегодня, как жених на свадьбу: новые сапоги, длиннополый кунтуш синего цвета, перетянутый ярко-алым поясом, а на голове шапка бобровая как у боярина.

  Войсковой писарь и разведчик посмотрел на собравшихся людей, дождался пока они затихнут, поклонился и начал говорить:

  - Атаманы-молодцы, мы с войсковым атаманом рады видеть вас всех живыми и здоровыми. Понимаем, что у каждого из вас много дел и забот, но вы нашли время и возможность приехать на этот сход, и потому, давайте говорить сразу по делу.

  - Правильно! - поддержали казаки писаря. - Давай без пустого славословия.

  - Тогда, слово войсковому атаману, Кондратию Афанасьевичу Булавину.

  Сказав это, Лоскут отошел ко мне и присел рядом, а в центр круга, упругой походкой и широко улыбаясь, как всегда нарядный, сверкая серьгой в ухе, вышел отец.

  - Атаманы! - положив правую руку на навершие булавы, которая торчала за кушаком, начал Кондрат. - Первые наши цели достигнуты. Царские войска отброшены почти на всех направлениях и отступили, и пока зима не дает нам продолжать военные действия, мы должны определиться с тем, как жить дальше. Под нами Царицын, Камышин и Воронеж со всеми городками вокруг.

  Про Белгород отец промолчал. Там были мазепинцы и, кажется, этот город они собирались оставить за собой. Кондрат тем временем продолжил:

  - С нами Астрахань, Терек, Яик, Запорожская Сечь и калмыки хана Чеменя. И, кроме того, против царя встала Украина, которая снова желает стать вольной. Это все наши успехи. Однако Азов и Таганрог по-прежнему находятся под властью царя, а сам Петр Романов силен, объявил новый солдатский набор и готовится раздавить нас. Поэтому, придется не почивать на лаврах, а готовиться к новым боям. И прежде, чем мы начнем обсуждать свои дела, хотелось бы выслушать нашего гостя с Украины Андрея Ивановича Войнаровского.

  Посланец гетмана, молодой крепкий мужчина, между прочим, племянник Мазепы и пока еще его официальный наследник, а кроме того, по жене, родственник Александра Меншикова, не замедлил. Он встал рядом с Кондратом и сказал:

  - Господа донские казаки! Мы с вами до самого конца!

  - Да-а-а! - поддержали его атаманы и полковники.

  - Однако гетман Мазепа уполномочил меня сообщить вам не самые радостные вести. Наши армии возвращаются на Украину. Мы обязаны защитить нашу родину от войск царя Петра, которые, наверняка, уже весной перейдут в наступление. Многие считают, что Романову будет не до нас, и он всецело занят шведами, но это не так, и потому, в первую очередь мы станем оборонять свои хаты.

  Наших полковников это не обрадовало, но сильно и не огорчило, так как подобное развитие событий было ожидаемо. Мазепа должен укрепить свою власть и прикрыть границы. Теперь он, наверное, будет метаться между Петром и Карлом, и выискивать наилучшие варианты для себя и Украины. Если у него все получится, то мы ему не нужны, он сам по себе крутой перец, а если наоборот, то предъявит Войску Донскому счета за помощь, и наши армии будут должны идти к нему на выручку. Сказать тут нечего, со своей колокольни он полностью прав, сначала свои заботы, а потом чужие.

  Войнаровский говорил минут пять. В основном про дружбу рассказывал и братство вольнолюбивых народов. В общем, сказал, то, что должен был сказать и, окончив свою речь, он с полковниками Чечелем и Скоропадским, а так же свитой, поклонились кругу и покинули церковь. Дальше только наши дела пойдут.

  Снова выходит Кондрат и объявляет Илью Григорьевича Зерщикова, главного интенданта и снабженца Войска Донского. Зерщиков выходит к нему и давай рассказывать нам про свой ударный труд на благо всех казаков и беглецов из России, и из его речи следует, что он совершает подвиг. Надо признать, он недалек от истины. Зима поджимала и подмораживала, но благодаря стараниям и заботам интенданта, армии были обуты, одеты и не знали никакой нужды в продовольствии, порохе и свинце. Кроме того, работный люд, сбежавший от царя, не выгнали в чистое поле. На Богатом Ключе для беглецов поставили вполне неплохие времянки и бараки, так что в Черкасске они не появились, а от самого Воронежа, санными обозами прямиком направлялись на новое место жительства.

  Зерщиков сказал все, что хотел, переглянулся с отцом и сел на свое место.

  Опять вступает Кондрат и ведет речь о планах на весну. Не знаю, почему Зерщиков выступил первым, но подозреваю, что весь сход распланирован до мельчайших деталей, а выступление интенданта это своего рода показатель того, что ему доверяют.

  - Браты! - сказал войсковой атаман. - Я выбран вами, и я исполнитель вашей воли. Верно, говорю!?

  - Правильно!

  - Раз так, то давайте решать, что дальше делать станем. А дабы не было у нас гвалта и лишнего шума, станем по порядку высказываться. Кто первый будет?

  На миг в воздухе повисла тишина. Затем, встал Максим Кумшацкий и сказал:

  - Я скажу.

  - Говори Максим.

  Кумшацкий, как все ораторы до него, встал рядом с войсковым атаманом, покосился на булаву, за поясом Кондрата и начал:

  - Вот, атаман правильно сказал, что мы отбились от царя и некоторые города со многими городками к нам присоединились. Но что дальше, казаки? Допустим, захватим мы Москву, а потом что? Ну, пограбим мы бояр, и людей, кто воли желает, к себе сведем. А затем что делать? Под боком Турция, закубанцы, да крымчаки, и сами мы не выстоим, а если и выдюжим, то кровью умоемся. Бывало уже такое. Вон, Семен Драный, обычного царского полковника недооценил, в лоб кинулся, да и огреб в полной мере, сам еле жив остался, но половину армии положил. И это только начало серьезной войны. На подходе к Туле, корпус генерала Боура - не новобранцы какие, а ветераны Северной кампании. Казаки! Я уверен, что без царя на Руси смута начнется, а нам этого не надо. Необходимо замиряться с Петром Романовым, но и своего не упустить. Таково мое мнение.

  - Верно говорит! - поддержали Кумшацкого старшины и некоторые булавинцы.

  - Не бывать этому! - возмутились другие сподвижники Кондрата и голытьба. - Предатель!

  - Тихо! - остановил всех отец. - Не сметь, словами бросаться!

  После этого, дождавшись, пока люди успокоятся, а Кумшацкий сядет среди своих сторонников, он спросил:

  - Кто следующий желает слово сказать?

  Сразу над головами поднялось несколько рук, и отец выбрал Алексея Драного.

  - Что же это делается, казаки!? - выкрикнул Алексей. - Себе хорошо сделали, сами защитились, а народ русский, в рабстве изнемогающий, бросим!? Да, как же так? Не по совести это, и не справедливости. Взялись за дело, так надо до победного конца биться.

  Драный еще о многом хотел сказать, но основная его мысль уже была понятна, и Кондрат его прервал:

  - Ты, Алексей, сказываешь, что мы сами защитились, а народ русский на произвол судьбы бросаем. Был бы враг внешний, разговор иной, а против царя биться, это дело иное. Солдаты, которые за Петра Романова в бой идут и умирают за него, они, между прочим, тоже русские люди и православные. И ты предлагаешь казакам, ради крестьян, которые исправно платят налоги и несут поместные повинности, убивать других русских людей? Да, они изнемогают в рабстве, и ты в свое время под ярмом был. Но у тебя хватило сил, чтобы его скинуть, за себя отомстить и к нам уйти, а у большинства крепостных этих сил нет, и самое плохое, никогда не будет. Так зачем нам ради них свои жизни класть? Царь Петр зверь, это понятно, и мы примем каждого, кто готов к побегу на Дон. Но без головы, которая всем управляет, Русь зачахнет.

  Голутвенный атаман раздраженно взмахнул раскрытой пятерней, и сел на место. Все кто его поддерживали, как-то понурились, и выступить желающих больше не находилось. Донские старшины, увидев это, решили, что они уже выиграли, и их мнение стало основным, а потому гордо расправили плечи. Однако они ошибались. Обсуждение вопроса о дальнейших планах только начиналось.

  - Кто еще готов слово сказать? - разнеслись по церкви слова Кондрата.

  - Пожалуй, что я, некоторое особое мнение имею.

  Это был до сих пор молчавший Григорий Банников, который перед сходом имел беседу с отцом и Лоскутом. Атаманы оживились, и командарм-1 высказался:

  - Вот я послушал Кондрата, Максима и Алексея. У каждого своя правда, и каждый стоит за то, что он считает правильным. Но мы должны помнить, что все заедино стоим, и пока так будет, никто нам не страшен. Посему, атаманы-молодцы, я думаю, что надо искать общее решение, которое бы устроило всех нас. И раз так, то давайте взглянем на дело с моей точки зрения. Царь нас не простит и на переговоры в следующем году не пойдет. Уверен, что Петр Романов назад не сдаст, не такой он человек. Значит, России нужен другой правитель, с которым бы мы смогли договориться о мире, и который пошел бы на облегчение жизни крепостного люда. Кто меня поддержит в этом мнении?

  Поддержало Григория подавляющее большинство присутствующих, включая войскового атамана и полковника Лоскута, и он продолжил:

  - Сейчас Петр воюет с Карлом, королем Шведским. Битва между шведами и московитами жестокая будет и нельзя точно сказать, кто в ней победит, но она решит все. После этого, появимся мы и нанесем свой удар по победителю, дабы заключить полюбовный мир с Москвой или остановить шведов. Предлагаю поступить так.

  После слов Банникова спорили долго, около часу, и пару раз, дело чуть было до драки не дошло. В итоге общего голосования, в котором приняло участие сто семь человек, было решено следующее. Война продолжается. Основная цель кампании 1708-го, захват Азова и Таганрога, удержание занятых позиций, укрепление военно-экономической мощи Войска Донского и рейдовые операции на Саратов-Сызрань и Тамбов-Козлов.

  С основным делом покончили, и сразу же перешли к другим, не менее важным.

  Первый вопрос провозгласил войсковой писарь, который предложил на основе Войскового Розыска создать Донскую Тайную Канцелярию. Одобрили большинством голосов с очень небольшим перевесом, и начальником этой организации, на которую Войско должно теперь официально выделять денежные средства, как и ожидалось, стал полковник Лоскут.

  За второй вопрос в повестке дня выступил Кондрат:

  - Атаманы, все вы знаете, что произошло в Раздорской, - собравшиеся одобрительно загудели, а отец продолжил: - Кровь народа русского, тяжким грехом на меня ляжет, но выхода иного не было, пришлось убивать одних, дабы жили другие. Так вот, я предлагаю избирать из атаманов общевойскового Судью Чести, которому надо дать право карать и миловать смутьянов, против казацких законов выступающих, да иметь при себе особо верных и честных казаков в количестве одной сотни. Именно этот человек будет отвечать за внутренний порядок на территории Войска там, где с этим не справляется городской или станичный атаман. На должность эту, я предлагаю присутствующего здесь Некрасова Игната.

  Как и ожидалось, предложение было одобрено почти единогласно, и так кузнец Голубовского городка, общеизвестный правдолюбец и просто авторитетный человек Некрасов Игнат, стал первым Судьей Чести на Дону.

  Третий вопрос, поставленный на обсуждение атаманов и полковников был выдвинут донскими старшинами, так как для них он наиболее интересен и важен. Влиятельные старожилы потребовали учредить отдельную должность войскового казначея. На данный момент казачьей казной заведовали войсковой писарь и войсковой атаман, и пока в ней было негусто, ни у кого нареканий по денежным средствам не возникало. Однако во время осенне-зимней военной кампании были добыты немалые суммы денег и ценностей. Тут тебе и Воронеж, и Царицын с Камышиным, и товары царских купцов, и конные заводы, и казна коммерческих кумпанств и боярские сокровищницы, и как немаловажный довесок церковные рублики. И вот, дабы быть уверенными в том, что деньги и богатства не идут налево, и требовалась должность войскового казначея, который будет держать прибытки, расходы и растраты Войска на контроле, и всегда сможет отчитаться перед сходом.

  Кого же назначить, спорили не долго. Отец и Лоскут, переглянувшись, согласились на кандидатуру дядьки Акима Булавина. Он для всех свой и хозяин рачительный, ему все доверяют, и при этом Аким всегда сам по себе.

  На этом, вроде бы все. Вопросы, которые выставлялись на обсуждение, закончились. Пора бы расходиться. Но нет, не все так просто. Многие командиры прибыли на сход только что, и они имели свои вопросы к атаману, к полковнику Лоскуту и к обществу. Было их, таких вопросов, около тридцати, в основном мелочь, которую можно решить в рабочем порядке. А важных и серьезных вопросов имелось всего три.

  Сначала выступил Лукьян Хохол, которого интересовало, почему он не может как прежде, сам дуванить добычу, захваченную его войсками, и отец ответил ему в том духе, что деньги и добыча общие, а не какой-то отдельной армии или отряда. Лукьяна такой расклад не устроил, и было заметно, что он им недоволен. Однако на людях он с Кондратом спорить не стал, и это правильно.

  Потом, был вопрос в середине, от одного пожилого стрельца, который приехал из Астрахани и представился выборным командиром полка Кадочниковым. Его интересовал вопрос Черного Яра, захваченного армией Лукьяна Хохла. Он просил отдать этот укрепленный городок астраханцам и хотел получить помощь казаков для захвата Красного Яра и Гурьева. Кроме того, астраханцы желали подписать с нами договор о мире, сотрудничестве, торговле и взаимопомощи, и для того Дон должен был выслать к ним своих послов.

  Сход проголосовал без прений и дополнительных обсуждений. В помощь астраханцам выделялись сотни яицких казаков. Черный Яр переходил к Астраханской республике, именно так пока называлось государственное образование на берегах Каспийского моря, а зимовая станица, то есть посольство, должно было отправиться в Астрахань через пару дней.

  Ну, и третий вопрос, прозвучавший самым последним. Его задал Василий Фролов, массивный полноватый мужчина лет сорока пяти:

  - Кондрат, а почему про кабардинцев ничего не сказал?

  Войсковой атаман недовольно поморщился, атаманы зашумели, мол, от них что-то важное скрыли, но отец успокаивающе махнул рукой и ответил:

  - Василий, что нам Кабарда, когда о себе подумать надо? Не до них сейчас. Твой резон ясен, у тебя с ними торговля, а нам за это своих казаков в бой вести интереса нет.

  - А ты все же скажи, про что с горцами разговаривал, - настаивал Фролов.

  - Хорошо, слушайте. Разговор с ними вел полковник Лоскут. Иван Степанович, расскажи обществу, о чем кабардинцы просили.

  Войсковой писарь снова вышел на круг, устало повел плечами и начал:

  - Весной этого года, в Кабарду приехал крымский калга Менгли-Гирей, дело обычное, он был должен собрать ясак, да проблемы с местными князьками решить. Дело не заладилось сразу. Слишком спесив Менгли-Гирей. Да и кабардинцы, после того как Азов пал, уже не так расторопны. В общем, татары стали местных жителей грабить, а баб приневоливать. Все как обычно. Но в этот раз, кабардинцы терпеть не стали и вырезали ханских гвардейцев - сейменов, вчистую, всех до единого. Калга Менгли-Гирей бежал и спасся только чудом. Сейчас крымчаки орду собирают, и по весне пойдут ослушников наказывать. Кроме своих воинов, ногайцев и закубанцев возьмут, а еще и турецкие сипахи их Кафы пойти хотят, под командованием своего командира Муртазы-паши. Несколько дней назад у нас были послы от кабардинцев и помощи просили. Мы с атаманом, от имени всего Войска Донского, им отказали, и они на Москву поехали, да к терцам гонцов заслали.

  - Надо Кабарде помочь, есть у нас на это силы, - как-то не очень уверенно, выкрикнул Фролов.

  - Они тебе что, братья? - толкнул его в бок Маноцкий. - Своих выручать надо, и нечего в авантюры влезать.

  - Правильно! - большинство атаманов поддержало Маноцкого.

  - Верно Кондрат с Лоскутом рассудили!

  - Так и решим!

  Всех перекрыл голос Кондрата, который подвел итог:

  - Не с руки нам с крымчаками цапаться за их данников, которые не раз вместе с ними на Дон и Русь походами ходили. Опять же за Крымом турки стоят, и с закубанцами у нас мир. И без этого проблем хватает. У крымчаков вместе с сипахами, ногайцами и закубанцами тысяч пятьдесят войска будет, не меньше, а кабардинцы если пятнадцать выставят, то и хорошо. Сколько раз так уже было, что на помощь другим народам шли, а нашу землю в это время враги грабили и разоряли? Хватит, не надо нам такого. Так ли я говорю, атаманы-молодцы?

  - Правильно!

  Войскового атамана поддержали все присутствующие и на этом, совет, как таковой, был окончен.

  Атаманы, полковники, сотники и есаулы расходились по хатам, и так бы на этом, день и завершился. Но уже к вечеру в войсковую избу пришли прознатчики полковника Лоскута, которые доложили, что в Черкасск тайно прибыли посланники от Азовского губернатора Толстого с предложениями о том, чтобы скинуть Булавина с войсковых атаманов. Где вражеские шпионы находились, выяснить удалось быстро. Они обрели пристанище в доме Василия Фролова, куда пользуясь ночным временем, сходились многие недовольные сложившимся положением дел старшины.

  Чикаться с двурушниками не стали, доказательства измены на лицо, и решили действовать превентивно. К полуночи, кубанские тумы, казаки из охраны Булавина и два десятка людей Лоскута окружили дом Фролова, вломились в него и арестовали всех, кто там находился, семнадцать донцов и трех шпионов. Такой вот денек случился, насыщенный событиями, вопросами и конкретными делами.

Войско Донское. Богатый Ключ. 17.01.1708.

  Митяй Корчага, сильно истощенный русоволосый парень семнадцати лет, беглец из России, вышел на крутой берег Дона. С покрытой льдом реки дул промозглый и все пронизывающий насквозь сырой ветер. Митяй зябко поежился, плотнее закутался в драную шубейку, и как вкопанный остановился на одном месте.

   "Наконец-то, я дошел, - глядя на Тихий Дон, который был мечтой о воле для многих людей, страдающих под плетью помещика, подумал парень. - Полгода длился мой путь. Я прятался в болотах, обходил деревни, города и солдатские кордоны на дорогах. Терпел нужду, жару, холод, жажду и голод, воровал и попрошайничал, унижался и, даже, было дело, однажды ограбил прохожего человека. Многое претерпел, не раз хотел повернуть назад или забиться в глухие леса, но не сломался, окреп духом, и все же достиг своей конечной цели".

  - Боже, - парень поднял голову вверх и посмотрел на хмурые свинцовые облака, которые мчались на север, в сторону России. - Благодарю тебя Боже, что не оставил меня и не дал сгинуть!

  Небеса ему не ответили, и Митяй, улыбнувшись, отвернулся от берега и продолжил свой путь. Он перешел покрытую замерзшими заснеженными кочками и колеями дорогу, и присоединился к обозу из трех десятков саней, на которых сидели солидные бородатые мужики и круглолицые женщины, с ребятней под рогожами. Митяй Корчага был голоден, и ему было холодно, но эти чувства стали привычны и уже не сильно мешали ему. Парень не знал, куда его приведет эта дорога, вдоль которой он шагал, но он все еще улыбался и был счастлив.

  - Эй, парень, - окликнул его с саней кряжистый седой дед, в теплом тулупе и сдвинутой на бок меховой беличьей шапке, - ты откуда будешь?

  Подобные вопросы в дороге Митяю задавали несчетное число раз, и он привычно ответил:

  - Из-под Старой Руссы, деревня Яблоновка, крепостной крестьянин помещика Федорова.

  - Теперь ты уже вольный человек, а не крепостной.

  - Это да, теперь-то я свободен.

  - А как же ты дошел сюда, в такую-то даль?

  - Ногами дедушка, своими собственными ногами. От Твери на Вязьму, а потом понеслось, Брянск, Орел, Воронеж.

  - Силен, - уважительно протянул дед и спросил: - Видать, крепко тебя допекло?

  Парень вспомнил свою погибшую невесту и ненавистное лицо боярина Федорова, руки его сжались в кулаки и, мотнув головой, он почти прорычал:

  - Крепко.

  - Как тебя зовут?

  - Дмитрий Корчага, можно просто Митяй. А тебя деда?

  - Федор Кобылин.

  - А вы куда едете, дед Федор?

  - На Богатый Ключ. Сами мы с Тамбова, за истинную веру гонениям подвергались, а теперь на берегу Тихого Дона поселимся, и жить станем.

  - Значит, на постоянное поселение вместе с женами, детьми и скарбом.

  - Да. А ты чем заниматься собираешься? Наверное, в войско казачье вступишь?

  - Постараюсь.

  - А почему в Воронеже не остался, там ведь армия Поздеева стоит?

  - В этой армии казаки низовые, из зажиточных. Таких как я, они к себе на равных правах не берут, а в обозные слуги мне самому идти не хочется. Есть желание воином стать, на коне скакать и помещиков саблей рубить. Поэтому на Дон пришел. Говорят, что у полковника Павлова можно в пехоту записаться.

  - Так это тебе, парень, в Черкасск надо, на левый берег Дона. И это лучше всего у Аксайской переправы сделать.

  - И что, мне теперь назад поворачивать?

  - Ну, раз уж ты к Богатому Ключу направляешься, то давай иди, там тоже переправа имеется.

  - Понял.

  Так, за разговором с Федором Кобылиным, который оказался старейшиной староверской общины, к вечеру Митяй дошел до Богатого Ключа, поселения, которое возникло на правом берегу Дона всего три месяца назад.

  Здесь парень увидел нескончаемые ряды бараков, конюшен и складов, вокруг которых суетятся тысячи людей. Дымят костры и печи, постоянно проносятся одиночные всадники на резвых конях и тянутся по дорогам пустые и груженые обозы. Где-то слышен заливистый девичий смех, ржание лошадей, и тихая печальная песня, которая доносится из ближнего барака:

   "Ой, як тяжко в свити стало, бо ти прокляти пани,

  Из нас шкуры поздирали, та пошили жупани".

  Обоз староверов встречали хорошо и добротно одетые казаки, представившиеся как доверенные люди Ильи Григорьевича Зерщикова. Они провели обоз по городку к одному пустому бараку с парой пристроек для скота рядом, и поселенцы стали устраиваться на новом месте, в котором им предстояло находиться до тех пор, пока они не присмотрят себе место для постоянного поселения.

  На ночь Корчага остался с раскольниками, которые его накормили и напоили, а за это, он помог им чистить лошадей и разгружать сани. И уже в темноте, сидя подле печи в теплом бараке, Митяй познакомился с племянником старейшины, Михаилом Кобылиным, здоровенным парнем с добродушным лицом наивного простака, чем-то смахивающего на ученого медведя.

  Михайло был чуть постарше Митяя, хороший лесовик и молчун. Вроде бы и говорить парням было особо не о чем, они были совершенно разными людьми, но, тем не менее, разговор у них склеился. Племянник старейшины скупо поведал Корчаге о своем житье-бытье в тамбовских лесах и историю о миграции раскольничьих общин на Дон. Митяй не отставал, тоже кое-что уже в жизни видел, и ему было чем поделиться. И просидели они за байками и историями до самой поздней ночи.

  Переночевав вместе с поселенцами, Митяй встал чуть свет, снова помог мужикам по хозяйству, и тем самым отработал свой завтрак. Пришла пора спуститься к Дону и переправиться на другой берег реки, а там уже направляться к столице Войска Донского.

  Лесовик вызвался проводить Митяя до реки. Парни шли мимо бараков и, совершенно случайно, попали в неприятную ситуацию. Протискиваясь через узкое пространство меж двух строений, молодой Кобылин ненароком задел плечом двух справных казаков лет по двадцать пять, при оружии, которые стояли на одном месте и общались с симпатичными девчонками, если судить по протяжному и немного напевному говору, откуда-то из Центральной России.

  Кобылин на ходу извинился, но казаки, видимо, желая показать себя во всей красе перед девушками, дружно кинулись на него со спины, сбили лесовика в грязный истоптанный снег и начали жестко и не жалеючи, бить молодого раскольника ногами. Старовер парнем был здоровым. Он закрыл голову руками и, подобно медведю, размахивая мощными руками, попытался встать. Подняться ему не дали, и снова свалили, но при этом Михайло разбил нос одному из нападавших и сильно задел бок второго.

  - Ах, ты еще и сопротивляться, голь перекатная! - выкрикнул один из казаков.

  - Бьем насмерть! - зло сказал второй, утирая рукавом нового кафтана обильно льющуюся из носа кровь.

  Митяй бросился на помощь Кобылину. Однако казаки бойцами были умелыми и опытными. Ловкими тычками они сбили беглого крестьянина с ног. Он рухнул рядом со своим новым знакомцем, а противники, без всяких видимых усилий, зло посмеиваясь и перешучиваясь, продолжали их избивать.

   "Все, забьют, - думал в это время Митяй, как и Михайло, закрывая голову руками, и поджимая к животу ноги. - Как глупо, столько прошел, а тут, уже на воле, смерть свою увидел. И что особенно обидно, казакам за это, скорее всего, ничего не будет, найдут видоков, что мы первыми напали, и ограбить их пытались, и на этом все закончится".

  Избиение не прекращалось. Казаки, которых здесь, видимо, знали и привечали, вошли в раж и останавливаться не думали. Их попытались окликнуть прохожие, но это не подействовало. Парни еще раз попытались подняться, снова рухнули лицами в снежную корку, и застыли без движения.

  И когда, Митяй уже окончательно распрощался с жизнью, он услышал окрик:

  - Прекратить!

  Бить Корчагу и Кобылина перестали, и Митяй услышал гневный голос казака с разбитым носом:

  - А ты кто такой, молокосос!?

  - Никифор Булавин.

  Голос остановившего драку человека звучал по-мальчишески звонко, и Корчага, не предав значения фамилии, подумал о том, что не стоило сопляку в это дело встревать. Тем временем разговор продолжался:

  - Езжай-ка ты, сын атаманский отсюда, пока сам не огреб, а то не посмотрим, кто у тебя батя, с коня снимем и задницу плетьми располосуем. Позора тебе с того будет, на всю жизнь.

  - А попробуй! Или ты, казачина, только крестьян бить можешь? Ну, давай!

  С трудом и, почти не чувствуя своего сильно избитого тела, Митяй повернулся на бок и смог увидеть то, что происходило над его телом. Пока их били, они с Михаилом откатились на площадку перед одним из бараков. Вокруг скучился самый разный народ, человек сорок. Лесовик и Корчага лежат в грязном снегу, над ними стоят казаки, а рядом молодой черноголовый мальчишка, лет пятнадцати, а то и меньше. По внешнему виду паренек казак из зажиточных, мог бы и не вмешиваться, но он уверенно спрыгивает с отличнейшего вороного жеребца и без всякой робости, становится напротив более старших донцов.

  - Ошалел, что ли? - спрашивает паренька казак с разбитым носом.

  - Это вы ошалели, людей убивать, - отвечает мальчишка. - В чем дело?

  - Пшел вон, щенок! - вперед выступил второй казак, и его распаренное красное лицо, выражает еле сдерживаемую ярость, готовую вот-вот снова вырваться наружу. - А не то...

  - Про задницу и про плеть я уже слышал. Поэтому или дерись, или замолчи.

  - Сам напросился.

  Набычившись, казак наступает на мальчишку, а тот, неожиданно, прыгает ему навстречу и кулаком правой руки, сильно ударяет своего противника в грудь немного пониже горла. Противник мальчишки, на секунду замер, и нелепо раскрыл рот, как будто задыхается. Затем, он зашатался и упал в ноги Митяя. Второй казак подскочил к нему, опустился на колени и, удостоверившись, что друг жив, посмотрел на паренька. После этого, промолчав и ничего не сказав, взвалил потерявшего сознание товарища на плечо, и унес его с "поля боя".

  Казачонок, который был совершенно спокоен, посмотрел на Митяя и Михаила, который в это время заворочался в снегу, подмигнул Корчаге, и сказал:

  - Меня Никифор Булавин зовут. Если будешь в Черкассе, заходи с другом в гости, помогу, чем смогу. Я видел, как вы крепко держались и пощады не просили, а такие люди Тихому Дону всегда нужны. Бывай!

  Назвавшийся Никифором мальчишка ловко запрыгнул на жеребца, все это время послушно стоявшего на месте, и умчался по своим делам. А сразу после этого, к побитым парням кинулись жители Богатого Ключа, которые оказали им помощь, и доставили их обратно в барак тамбовских раскольников.

Войско Донское. Черкасск. 18.01.1708.

  Позавчера ездил в поселение Богатый Ключ, на правом берегу Дона. В реальности Богданова там находился город Ростов на Дону, а в моей, это место используется как перевалочная база для беженцев из России. Кстати, там же планировалось ставить первые заводы, фабрики и мануфактуры, которые сейчас демонтировали в Воронеже, Царицыне и иных городах.

  Спрашивается. Чего меня туда понесло? А дело было так. Совершенно случайно, в связи с отбытием Лоскута и его людей в неизвестном направлении, у меня выдалась пара свободных дней. Я достал свои старые записи, кое в чем их дополнил, и загорелся идеей попробовать сделать примитивный миномет. Ясно, что сейчас из этого, может быть, ничего и не выйдет, нахрапом и на "Ура!" такое дело не вытянешь. Однако надо с чего-то начинать, и я решил произвести поиск хороших кузнецов и мастеров-оружейников, которых в Богатом Ключе собралось несколько тысяч.

  Откладывать это дело в долгий ящик я не стал, подошел к бате, объяснил ситуацию и показал грубый рисунок миномета. Кондрат, увидев это, только посмеялся и сказал, что нечто похожее он уже видел. Как оказалось, подобные нарисованному мной образцу мортиры известны уже около ста лет, и туляки, которых привел Кумшацкий, умеют их делать.

  Пришлось признать, что первая моя попытка подстегнуть научно-технический прогресс, современниками была не понята и провалилась. Я ничуть не расстроился, и все равно захотел побывать в Богатом Ключе, дабы с людьми познакомиться. Войсковой атаман понял своего сына правильно. Он одобрительно хлопнул меня по плечу и в сопровождении пары верных ему казаков, в районе Аксайской, я переправился на правый берег Дона.

  Добирались к Богатому Ключу недолго. Рано утром выехали из Черкасска, а уже к вечеру оказались в огромном барачном городке, в котором скопилось более пятнадцати тысяч человек. Всеми делами здесь заправляли казаки Зерщикова, семь десятков пожилых старожил из окрестных станиц, и хотя самого Ильи Григорьевича на месте не было, он умчался к Воронежу, кто я такой здесь знали. Поэтому встретили меня доброжелательно, накормили, приветили, и спать уложили.

  Следующим днем я начал кататься от одного жилого барака к другому, общался с кузнецами и оружейниками, расспрашивал их за жизнь и интересовался фамилиями самых необычных и нестандартных людей в их среде. Мне требовались пытливые умом мастера, которые готовы сделать что-то свое, что-то новое и досель никем не придуманное. Такие специалисты среди переселенцев из России имелись, и было их немало, так что уже к вечеру, я запомнил полтора десятка фамилий, которые были на слуху и с некоторыми новаторами смог пообщаться лично. Надо отметить, что это очень интересные люди. Самая настоящая элита русского народа, без всякой "голубой" крови, но с горящими сердцами и бесценными мозгами.

  Например, Свирид Астафьев, обычный работяга с Липецкого оружейного завода. Пять лет не доедал и всю свою семью впроголодь держал, а все ради того, чтобы скопить денег и купить плотное дорогостоящее полотно, сшить из него купол и начать строительство воздушного шара. Человек, который не умеет читать и писать, сам до этого додумался, и нарисовал чертеж примитивного воздухоплавательного аппарата, который он хотел накачать горячим воздухом и попробовать на нем взлететь. И вот этот самый Свирид Астафьев, поставил перед собой цель и, не смотря на скудость средств и знаний, начал работать. И когда труд мастера уже был близок к завершению, по приказу местного епископа, его воздушный шар сожгли, а самого изобретателя били батогами, дабы не думал он, что человек аки ангел небесный способен в небесах парить. Мне понятно, что ничего бы у Астафьева и так не вышло, на то много причин. Но факты на лицо, человек пытался что-то сделать, верил, что сможет полететь, а его за это лицом в грязь, потому что он раб.

  Определенно, такие умники как Астафьев мне и всему нашему Войску пригодятся, и таких как он, немало еще на русской земле. Только вот их надо найти и оградить от мира, который не всегда воспринимает их дела и помыслы правильно и без злобы.

  Ладно, тот же самый Свирид, не сломался и готов работать дальше, а другой изобретатель и искатель, Николай Самоха из Тулы, придумавший простейший четырехкратный снайперский прицел, тот все, к делу уже не пригоден. Самоха всегда считался хорошим мастером, делал прекрасные дальнобойные ружья для богатых клиентов и с этого имел неплохой заработок. Как-то, увидел подзорную трубу и задумался на тему оптики и ее применения в военном деле. Смог добыть стекло для работы и сделать снайперский прицел, а на него донос написали, что якобы он причастен к заговору против царя-батюшки и для неизвестных изменников из дворян страшное оружие готовит. В итоге острог, пытки и признание во всех грехах, которые ему приписывались. Дальше намечалось вырывание ноздрей, клеймо на лоб и каторга. Но тут к Туле Кумшацкий подошел, и Самоху освободили, но он впал в ступор и все, что хотел от жизни, это чтобы его оставили в покое.

  В общем, первый день моего пребывания в Богатом Ключе прошел неплохо и с пользой. Много интересных и перспективных знакомств, и на второй день я собирался продолжить общение с оружейниками и изобретателями. Однако с самого утра все пошло наперекосяк. Сначала отстали мои сопровождающие, а затем я ввязался в драку с двумя казаками из армии Поздеева, которые ехали в недалекую станицу Хомутовскую на зимнюю побывку, а по дороге в Богатый Ключ заехали, видимо, невест себе высматривали. Дело обычное, вот только, они привыкли считать беженцев нищебродами и посматривали на них свысока. И как бы мимоходом, видимо, ради того чтобы покрасоваться перед девушками и показать свою силу, они решили забить насмерть двух молодых парней, один из которых случайно их задел. Скорее всего, парней бы действительно забили, но на их счастье я оказался рядом, и не смог пройти мимо творимого на моих глазах беспредела, тем более, как начиналась драка, мне было видно и, на мой взгляд, конфликт этот был дутым.

  Понимаю удивление двух прошедших войну казаков, в дела которых вмешивается мальчишка. Они озлились и хотели меня показательно наказать. Не убили бы, и не покалечили, это факт, но тумаков бы надавали. Вот только я ждать не стал, пока меня начнут наказывать, а сам прыгнул навстречу первому противнику и сделал то, чему меня Ерема Гриднев учил.

  Прыжок, и сильный удар кулаком чуть пониже горла, где-то между четвертым и пятым позвонком. Там, под грудной клеткой находятся бронхи. И если удар нанести точно и правильно, то происходит спазм гладкой мускулатуры бронхов, резкий воспалительный отек слизистой оболочки, и как следствие шок, от которого человек теряет сознание. Единственная опасность при этом ударе, это как бы не переборщить, не сломать противнику грудину и не сделать его калекой.

  Без лишней скромности скажу, что у меня все получилось так, как надо. Мой удар был в меру силен, и казак, бросившийся на меня, минут на двадцать потерял сознание, но остался жив и здоров. Такой результат скоротечной рукопашной схватки меня устраивал полностью. Я не отступился от своих слов, и показал, что и сам по себе, без отца за спиной, чего-то стою, и заработал небольшой авторитет среди мастеров-оружейников, которые видели, что сын войскового атамана заступился за самых обычных парней, которых видит в первый раз.

  И все бы ничего, я бы продолжил поиск мастеров, но появились мои потерявшиеся сопровождающие, которые от беды подальше, следуя полученной от отца инструкции, взяли моего коня в повод и чуть ли не насильно, заставили меня покинуть Богатый Ключ. Ну и ладно, я все равно считаю, что поездка удалась, тем более что она первая.

  В Черкасск въехали рано утром. Я отправился домой, хотелось нормально поесть, помыться, привести себя в порядок и приготовиться к разговору с Кондратом, которому казаки из охраны про драку обязательно расскажут. Но, как ни странно, отец отреагировал спокойно, только посмеялся и вспомнил случай из своей жизни, когда он, будучи ненамного старше меня, под Азовом в плавнях с двумя ногайцами встретился, и одного из них смог кинжалом убить.

  Такая вот была поездка и таковы ее итоги. Для меня все окончилось нормально, я вернулся в войсковую избу и вновь приступил к своим писарским обязанностям. Правда, ненадолго. После полудня вернулся чем-то чрезвычайно довольный полковник Лоскут, который вызвал меня к себе и начал со мной разговор за ведовство и волошбу. До этого, он провел со мной несколько занятий на эту тему, а теперь, видимо, решил устроить нечто вроде небольшого экзаменационного зачета, чтобы посмотреть, как я усвоил его уроки.

  Мы сидим один напротив другого и Лоскут, которого не покидает довольная улыбка, чуть откинувшись на спинку кресла, спрашивает:

  - Итак, Лют, что есть волошба?

  Вопрос был серьезный, такой, на который сходу-то и не ответишь, но я попробовал:

  - Волошба-волшебство для подавляющего большинства людей это все, что они не могут объяснить с точки зрения своей жизненной позиции и знаний, то есть все сверхъестественные явления и события.

  - А для тебя?

  - Изучение скрытых сил матери природы, которые можно использовать для достижения своих целей, подчинять их разуму и воле человека.

  - Верно. - Полковник прищурил левый глаз, посмотрел на меня правым, и задал следующий вопрос: - И как ты видишь дальнейший процесс своего обучения?

  - Ну, вводную часть о том, что есть волошба, вы мне давали. Теперь дело за практикой.

  - Почему ведуны стараются никогда не нарушать своих клятв и обещаний?

  - Ведун до тех пор ведун, пока Слово его нерушимая Истина, ибо Слово часть Мира и, нарушив его, он теряет толику своего влияния на события, происходящие вокруг него. Сказал ложь или не выполнил клятву, потерял часть себя и предал свою внутреннюю суть, которая зовется душой.

  - Правильно. Ты читал книгу, которую я тебе давал?

  - Истории про первых атаманов и великих казаков?

  - Да.

  - Прочитал.

  - И что понял?

  Усмехнувшись, я ответил:

  - Понял то, что все химородники-характерники разные. У каждого свой талант, а у некоторых, так и несколько было. Один в оборотничестве силен, и легко в волка перекидывается. Другой одним своим Словом и заговором врага убить может, или вылечить кого-то. Третий - травник великий. Четвертый - дальновидец и предсказатель. Пятый - мечтник, способный создавать образы, которые становятся реальностью. Шестой - воин непревзойденный. Седьмой - голоса богов слышит и с духами общается, и так далее. Все мы разные, но есть между нами и общие черты, корень у нас один, и от этого никуда не деться. Поэтому можно сосредоточиться на одном направлении, которое тебе по душе, идти по нему и стать великим мастером своего дела, а можно сразу несколько навыков освоить, и быть неплохим ремесленником.

  - А ты чего хотел бы?

  - Хочу два направления изучать. Чую, что потяну.

  - И что тебе ближе?

  - Слово и Путь Воина.

  - Так я и думал, - Лоскут перестал улыбаться, о чем-то сильно задумался, и кивнул на выход. - Иди пока, Лют. Сегодня отдохни, а завтра всерьез заниматься начнем. Много времени выкроить не смогу, но пара недель без всяких забот у нас будет.

  Я вышел из комнаты войскового писаря и направился на площадь. Дело уже к вечеру. Под ногами хрустит снежок, мороз несильный, градусов десять, не больше. На душе спокойно, а впереди вся жизнь, которую хотелось бы прожить красиво и полноценно, благо, препятствий особых к этому нет, руки-ноги на месте, здоровье в норме, и голова соображает.

Россия. Преображенское. 05.02.1708.

  В здание генерального двора Преображенского Приказа вошел человек. Это был юноша лет восемнадцати. Высокого роста и худой, впалая грудь и узкие плечи, вытянутое и несколько заостренное к низу лицо. Цвет кожи смугловатый, крутой лоб округлой формы, редкие брови и не менее редкие длинные черные волосы, несколькими косицами спадающие на плечи. Одет он был в толстую шубу, под которой находился зеленый мундир нового образца, неудобный и сжимающий тело подобно оковам, на ногах его толстые шерстяные чулки и ботфорты до колен.

  Этого молодого человека звали Алексей Петрович Романов, и он являлся наследником действующего российского царя Петра Первого. Он только что прибыл из Смоленска, где по поручению своего отца занимался заготовкой фуража и припасов для армии и, первым делом, будучи человеком, чрезвычайно набожным, собирался навестить церковь. Однако в предместьях Москвы царевича перехватил посыльный от государя.

   "Немедленно явиться в Преображенский Приказ!" Таково было указание царя и, услышав его, наследник престола вздрогнул всем телом. Страшное место Преображенский приказ, можно сказать, что жуткое. Вотчина князя Федора Юрьевича Ромодановского. Место, которого боится всякий разумный человек в России. Многие туда попадали, кто за дело, кто по навету, но мало кто выходил оттуда живым и здоровым. Поневоле испугаешься, тем более что не было сказано, по какой причине он вызван.

  Впрочем, деваться было некуда, и вскоре царевич оказался на месте. Слуги помогли ему скинуть шубу, и это был добрый знак, значит, он все еще в милости у батюшки и, укрепившись уверенностью, что все будет хорошо и его вызвали не для наказания, Алексей Петрович проследовал в левое крыло Приказа. В сопровождении одного из местных офицеров-преображенцев, он миновал несколько комнат, где работали дознаватели Ромодановского, и вскоре оказался в просторном и прохладном помещении.

  Два дубовых стола, пара лавок и стул. Ободранные стены, три покрыты грязными шпалерами из выцветшей темно-красной клеенки, и одна пустая, кругом пыточные приборы, кандалы, жаровня с багровыми углями, растяжки, кнуты, щипцы и клещи. Это была личная пыточная самодержца Всероссийского Петра Первого Романова, который стоял у раскрытого настежь окна, курил трубку и флегматично посматривал на закопченный потолок. Вид у царя был усталый, на лбу испарина, глаза чуть навыкате, а поза, в которой он находился, выражала полнейшую апатию, что для такого деятельного человека, явлением было очень редким. Но, увидев сына, Петр оживился и, улыбнувшись, шагнул к нему навстречу.

  - Алешка! Сын! Здравствуй! Как ты!?

  Царь крепко обнял сына, отпустил его, и царевич произнес:

  - Здравствуйте, батюшка. Прибыл из Смоленска, а тут ваш приказ, незамедлительно явиться к Преображенское. И вот я здесь.

  - Хорошо, что сразу приехал. Я следил за твоими успехами, и пока, тобой доволен. Хоть и говорят о тебе, что в учебе ты нерадив и инициативы не проявляешь, но видно, не так ты прост, как твоим наставникам казалось.

  Похвала отца была приятна царевичу, который в своей жизни видел мало заботы, ласки и любви, и испытывал к Петру самые противоречивые чувства, от опаски и презрения, до сыновней любви и глубокого уважения. Впрочем, Алексей не расслаблялся, и был осторожен. Он привык скрывать свои истинные мысли, а потому чуть поклонился и сказал:

  - Благодарю, батюшка. Но не все так хорошо, как кажется. Я еще слишком молод и малоопытен, и все мои немногочисленные успехи, это заслуга ваших чиновников и офицеров, которые оказывали мне помощь и всемерное содействие.

  - Ладно, - Петр прошел к креслу, стоящему у стола, присел и указал сыну на ближнюю лавку. - Присаживайся.

  Алексей сел и спросил:

  - Ради чего вы меня вызвали, государь?

  Царь взял со стола лист бумаги и протянул его Алексею.

  - Читай.

  Царевич взял бумагу, начал ее читать, и у него на затылке зашевелились волосы. В его руках было воззвание, в котором говорилось, что он, Алексей Петрович Романов, готовится отрешить своего отца от власти и московский люд должен быть готов к тому, чтобы помочь ему в этом праведном и богоугодном деле. Судя по тому, что царь Петр назывался Антихристом и предвестником Конца Света, писавший крамольное послание человек был старовером и последователем проповедника Григория Талицкого, закопченного на медленном огне в застенках Преображенского Приказа.

  Руки царевича начали мелко подрагивать, страх приковал его к месту, и он подумал:

   "Боже, что же делать? Ведь если отец поверит этой бумажонке, то не пожалеет. Как быть?"

  Однако Алексей смог быстро собраться, мобилизовал себе и, посмотрев прямо в отцовские глаза, как можно уверенней, сказал:

  - Я здесь ни при чем. Верь мне батюшка. Господом Богом клянусь, что ни сном, ни духом, об измене и крамоле не думал.

  - Верю тебе Алешка, тем более что тот, кто эту бумагу писал уже схвачен и допрошен.

  - Кто?

  - Узнаешь. - Петр повернулся к двери в коридор и выкрикнул: - Сюда этого предателя!

  Из коридора послышались торопливые шаги, а царевич, дабы отвлечь отца от бумаги, которую он вернул на стол, спросил:

  - Тяжко тебе, батюшка?

  - Да. Со всех сторон беда. Карл Шведский всего с шестью сотнями своих солдат Гродно взял, а генерал Мильфельс с двумя тысячами солдат с удобных позиций без боя отступил. Приказал его арестовать, а он к шведам сбежал. Скотина! Через французского министра Безенваля, посланника при саксонском дворе, предложил Карлу мир, Ингрию ему отдавал, Кроншлот, Шлиссельбург и Петербург. Но он отверг мои условия, и помимо этого требует тридцать миллионов золотых рублей. Теперь он намеревается взять Москву, скинуть меня престола, а Россию разделить на мелкие княжества.

  - Бог не допустит такого! - воскликнул царевич.

  - Это ведь не все, Алешка. На Москве большой пожар случился, треть города выгорела, и холопы волнуются. Они Кондрашку Булавина ждут, и верят, что он им свободу даст. Неблагодарные рабы! Донцы Воронеж под себя забрали, Камышин и Царицын. Астраханские стрельцы и солдаты опять бунт подняли и воеводу своего, Апраксина, казакам выдали. В Липецке и Туле многие заводы порушены, а европейские союзники к нам на помощь не торопятся и сами с Карлом в сговор вступают. - Царь порывисто и резко встал со своего кресла, снова сел и, нахмурившись так, что на его крупном лбу вспучились кровеносные вены, добавил: - А еще Мазепа, пес паршивый, предал меня.

  - Так это правда?

  - Да, верные известия. Его посланник Андрюшка Войнаровский еще два месяца назад ко мне приезжал и бумагу от Мазепы привозил.

  - И что там?

  - Мазепа потребовал соблюдать 23 пункта и все подписанные моими предшественниками договора с Украиной, а иначе, он не считает меня своим государем. Я приказал схватить Войнаровского, но поздно, тот бумагу передал, ответа ждать не стал и скрылся. Что теперь получается, сын, сам понимаешь. На Руси разруха и народ бунтует. Крестьяне бояр режут, а на дорогах разбойники шалят. Весь юг от нас отпал. Казаки готовятся в поход, а чтобы их сдержать, требуются войска, которые ненадежны и в любой момент могут на сторону бунтовщиков переметнуться. А самое главное, Карл Шведский по весне на Москву пойдет и ой как трудно нам придется.

  Прерывая царя, в комнату втащили тело окровавленного и изломанного человека в рваной одежде. Сколько этому человеку лет и кто он по званию, понять было невозможно. Лицо в синяках, ссадинах и кровавой корке. Однако если судить по одежде, некогда богатой и справной, остаткам камкосиновой (шелковой) рубахи и добротному кафтану, человек этот был знатен.

  Два палача, дородные мужчины лет под сорок, в красных рубахах, сноровисто и привычно завели руки узника за спину, связали их длинной веревкой, и вздели его под потолок так, что несчастный касался пола только кончиками больших пальцев.

  - Кто это? - спросил царевич.

  - Лопухин Абрам Федорович, - ответил Петр и покосился на сына.

  - Дядя? - Алексей был в недоумении.

  - Да, брат твоей матери, которая, видимо, все никак не угомонится.

  - Уверен, матушка здесь ни причем.

  - Посмотрим.

  - Так значит, это дядя воззвания против тебя сочинял?

  - Он самый. - Петр повернулся к палачам и скомандовал им: - Начинайте!

  Один из катов взял лежащие в жаровне раскаленные щипцы, и вырвал из израненного боярского бока кусок плоти. По комнате разнесся запах паленого мяса. Лопухин издал крик боли и отчаяния, а затем выкрикнул:

  - Господи, помоги мне! Государь прости! Виновен перед тобой и признаю это! Вели прекратить пытку, милостивец!

  Царь посмотрел на него и спросил:

  - Кто с тобой в сговоре был?

  - Один я, никого со мной больше не было.

  - Врешь, собака!

  - Именем Господа Бога нашего Исуса Христа клянусь, что один был. Сам подметное письмо сочинил и через холопов своих по Москве распространял.

  - Зачем?

  - Поверил бродягам безродным, что на базарах и рынках толкутся, и решил племяннику своему славу среди московской черни сделать.

  - И что бродяги говорят?

  Лопухин примолк и, подбадривая боярина, другой палач перетянул его кнутом по спине. Абрам Федорович всхлипнул и ответил:

  - Люди говорят, что Антихрист Петр будет повержен и роду Романовых придет конец. Поминают Булавина и Мазепу, шведов и запорожцев. Обнищали люди и разуверились в своем государе, и теперь готовы любого иного правителя признать, только бы не ты на троне сидел.

  - Получается, ты о выживании Романовского корня беспокоился? - усмехнулся царь.

  - Да, милостивец, только об этом и думал.

  - Ну-ну, - Петр посмотрел на сына и кивнул на выход. - Пойдем.

  Царь направился в жилые комнаты, Алексей последовал за ним, а позади кричал боярин Лопухин, его дядя, которого продолжали пытать. Отец и сын прошли в апартаменты Петра, царь выпил вина, и спросил Алексея:

  - Понимаешь теперь Алешка, что творится?

  - Да, - неуверенно ответил царевич.

  - Вот и ладно. Я сейчас же отправляюсь на западную границу, буду готовиться к битве с Карлом, а ты остаешься на Москве.

  - И что мне делать?

  - Укрепляй столицу, готовь рекрутов и постарайся завоевать любовь черни.

  - Батюшка, но как же это...

  - Делай, что я велю, а Ромодановский и московские чиновники тебе помогут. Сделаешь?

  - Да, государь.

  - Вот и славно. Я верю тебе, сын.

  Петр Алексеевич, этот суровый и безжалостный человек, второй раз за день обнял сына, ободряюще улыбнулся ему, и вышел. Путь царя лежал к Гродно, из которого он хотел выбить передовые части шведов, а царевич оставался в Москве, дабы укрепить столицу и привлечь к себе симпатии московских людей.

Войско Донское. Черкасск. 07.02.1708.

  - А ты молодец, Лют.

  Полковник Лоскут, он же Троян, держа в руках свиток, подошел ближе к окну и внимательней вчитался в то, что я сегодня написал.

  - Все правильно? - спросил я полковника.

  - Да, - он одобрительно кивнул, вернулся ко мне и отдал свиток, - все верно, ни единой ошибки, и теперь могу сказать, что с заговорной речью ты разобрался. Практиковаться сам будешь.

  - Хорошо.

  Спрятав свиток в небольшую брезентовую сумку, которую постоянно носил при себе, я удовлетворенно улыбнулся, и вспомнил прошедшие дни, которые были заполнены учебой у Лоскута.

  Занятия проходили в доме, ранее принадлежавшем Василию Фролову, донскому старшине, который был взят с поличным на сношениях с тайными посланниками азовского губернатора Толстого. В итоге, Фролов лишился всего своего имущества и вместе с десятком своих товарищей по несчастью был отправлен в изгнание. Первоначально, двурушников хотели казнить, но по многочисленным просьбам самых влиятельных людей казацкого общества, жизнь им оставили, и они мигрировал на Украину.

  Так войсковой писарь и начальник Донской Тайной Канцелярией полковник Лоскут заимел свое жилье в столице Войска Донского. В связи с зимним временем, снегопадами и метелями, работы у него немного поубавилось, и большую часть дня он посвящал тому, что учил меня всякой ведовской премудрости, с основным упором на воинское дело и владение Словом.

  Все шло своим чередом, и материал я усваивал быстро. Поначалу, все больше Истинные Слова заучивал, те в которых Сила имеется. За неделю более пятисот запомнил, самые простые из которых: Ра - Солнце, Дон - Вода, Ар - Земля. После этого перешли на заговорную речь, и как раз сегодня эту тему окончили. Интересный и чрезвычайно познавательный предмет, на котором можно рассмотреть, как же меняется и мельчает человек славянского корня.

  Например, весьма распространенный "простонародный" заговор на исцеление от грыжи, который звучит вот таким образом: "Стану я раб, такой-то, благословясь, пойду, перекрестясь, из дверей в двери, из ворот в ворота, в чисто поле, в подводосточную сторону, к морю к Океану. В море-Океане лежит Алатырь-камень, на том камне Алатыре стоит дом. Попрошу я, раб такой-то, здоровья, о такой-то болезни, о наличном мясе, от грызоты, от болеты, от ломоты. Бежит река огненная, через огненную реку калиновый мост, а по тому калинову мосту идет стар матер человек; несет в руках золотое блюдечко, серебряно перышко, мажет у раба, такого-то, семьдесят жил, семьдесят костей и семьдесят суставов; избавляет он раба, такого-то, от семидесяти болезней. Не боли, не ломи, и не откидывай, ни на конце, ни на ветке никогда".

  Самая настоящая чушь, в который внук божий заменен на раба, а от самого заговора осталась примерно пятая часть. Все остальное изъято. Видимо, кто-то давным-давно подслушал реальную ведунью или ведуна, переиначил наговор, и имеет огрызок, который как зараза расползается от одного дома к другому. И что тут скажешь? Наивные люди, верующие в Христа, без всяких способностей и умений, пользуются подобными заговорами, а потом удивляются, как же так, почему на них беды и несчастья потоком идут.

  Заговор это Сила Слова, и в данном искусстве, всегда важна каждая запятая. И при этом, совсем необязательно использовать какие либо предметы (булавочки, иголочки, тряпочки, лодочки), хотя некоторым это помогает настроиться на правильное произнесение текста заговора.

  На самом же деле, все одновременно просто и сложно. Заговор есть обращение к силам природы, и имеются некоторые законы и правила, которые непреложны.

  Во-первых, имеющий Силу человек должен обращаться к природе через своих богов-предков и духов-покровителей, иначе, может быть беда.

  Во вторых, необходимо знать о направлениях. Темные заговоры, все связанное с порчей, проклятьями и смертью, произносятся лицом на запад. Излечение больного человека, поворот на восток. Просьба о силе, удаче и мудрости, смотри на север. Богатство и слава, это юг.

  В третьих, соблюдай очередность действия всякого заговорного обряда. Сначала освяти место и пошепчи словечки обережные, а на самый крайний случай, так и травками подыми, той же полынью или можжевельником. После этого обратись к родовым богам, суть твоим предкам, или покровителям, и поприветствуй их. Дальше зачин, словесная форма как описание магического путешествия. Благодаря всем этим действиям получаешь соответствующий настрой и протягиваешь мостик между миром людей и миром природных сил, который принято называть миром магии. И вот, когда мостик между мирами перекинут, человек должен описать место, в котором он находится, делая упор на некий мифологический объект (Камень-Алатырь, Великий Дуб и т.д.) Цель достигнута, проситель оказывается в Дольнем Мире, где живут духи, и идет непосредственно сама просьба о том, что его волнует более всего. Просьба озвучена и самым последним элементом заговора идет его замыкание. Самый простой: "И слово мое, крепче железа, отныне и до скончания века!"

  Если кратко, то именно так происходит заговор на кого-то или на что-то. И прежде чем я усвоил все это так, как надо, не смотря на всю простоту этой методы, времени прошло немало. Мне приходилось раз за разом повторять одно и тоже, и переделать не один десяток "простонародных" заговоров, в которых человек обозначен как раб. Ну, ничего, появился какой-то опыт, я смог самостоятельно составлять несложные заговоры, и сегодня у меня что-то вроде экзамена. Мной был составлен лечебный вариант наговора, и теперь предстоит вылечить свалившуюся в лихорадке девчушку лет десяти, дочь бывшего фроловского батрака Семена Макеева, который следил за его хозяйством.

  - Ну что, готов? - спросил меня Лоскут.

  - Да, Троян, - ответил я.

  - Если не уверен, откажись.

  - Принцип Гиппократа: "Не навреди"?

  - Не знаю, кто такой Гиппократ, но смысл верный. Повторяю вопрос, ты уверен в себе?

  - Уверен.

  - Тогда идем.

  Дом Фролова, как и отцовский, имел два этажа. Правда, был не каменным, а деревянным. Мы с полковником спустились вниз, и зашли в небольшую, но теплую комнату с открытым круглым очагом-жаровней, и развешанными по углам пучками полыни. Здесь уже все было приготовлено к проведению обряда.

  У стены находилась, покрытая медвежьей шкурой, широкая лавка, а на ней, лежало худенькое тельце истощенной девчушки, кожа которой в открытых местах, руках и ногах, отдавала мертвенной бледностью, а щеки, наоборот, горели болезненным алым румянцем. Рядом стояла мать ребенка, Оксана Макеева, сама природная казачка из верховских, и именно она обратилась к Лоскуту за помощью. Полковник не отказал, но сам заниматься излечением ее дочери не стал, а перекинул это дело на меня.

  Оксана, дородная светловолосая баба лет тридцати в простом сером жакете, с тревогой посмотрела на Лоскута и спросила:

  - Дядька Иван, что скажешь?

  - Вылечим твою кровиночку, не переживай. Как дочку зовут?

  - Дарья. Даша.

  - Доброе имя, нашенское. Крестик сняла?

  - Конечно.

  - Выйди, когда закончим, позовем.

  Женщина бросила взгляд на девочку, которая находилась в бреду и выскочила наружу, Лоскут прикрыл дверь на внутренний запор и кивнул на пациентку:

  - Начинай!

  Я подошел к лавке, встал рядом, удостоверился в том, что больная лежит головой на восток, посмотрел в окно и прошептал:

  - Благословите Боги!

  После этого, глубоко вдохнул, и задержал дыхание на пятнадцать секунд. Выдох! Вдох! Пятнадцать секунд. Выдох! Вдох! Пятнадцать секунд. Сердце сбавило свой ритм, а на душе стало спокойней. Можно начинать. Я положил свои ладони на горячие щеки девочки и медленным напевным речитативом, начал:

   "Ложился спать я, внук Сварожий Лют, в темную вечернюю зорю, темным-темно. Вставал я, внук Сварожий Лют, в красную утреннюю зорю, светлым-светло. Умывался свежей водой, утирался белым платком. Пошел из дверей в двери, из ворот в ворота, и шел путем-дорогою, сухим-сухопутьем, ко Окиан-морю, на свят остров. От Окиан-моря, глядя на восток, увидел красное солнышко. А под светом его ясным в чистом поле разглядел семибашенный дом, в котором сидит красная девица на золотом стуле. Она сидит уговаривает недуги, на коленях держит серебряное блюдечко, а на блюдечке лежат булатные ножички. Вошел я, внук Сварожий Лют, в семибашенный дом, и стал смирным-смирнехонек, головой поклонился, сердцем покорился и заговорил:

   К тебе я пришел, красная девица, с просьбой о внучке Сварожьей Дарье. Навалились на нее двенадцать девиц простоволосых и простоопоясанных, именем студеницы, трясуницы, водяницы и сестры их прочие лихоманки. Рвут и ломят они тело внучки Сварожьей Дарьи. Так возьми ты, красная девица, с серебряного блюдечка булатные ножички, встань со стула золотого и скажи свое слово, дабы отвалились от Дарьи лихоманки, и никогда более не появлялись.

  И вставала девица красная и говорила она свое слово заветное. Летит птица за моря и бежит зверь за леса, и так бы черные немочи - лихоманки бежали в свою мать тартарары, во тьму кромешную, а бежали бы назад не воротясь, а внучка Сварожья Дарья была бы жива и здорова. А если вы, черные немочи - лихоманки, моим речам не покоритесь, то будет вам горе великое, а Дарья будет жива и здорова.

  Замыкаю словеса свои словом великим, им же замыкаются все недуги с полунедугами, все болезни с полуболезнями, все хворобы с полухворобами, и все корчи с полукорчами. Замыкаю я слово мое великое на внучку Сварожью Дарью от черных немочей - лихоманок, по сей день, по сей час, по всю ее жизнь. И станут слова мои заговорные, крепче Огня-Пламени, и Алатырного Камня. Гой!"

  Только я начал произносить первые слова наговора, как впал в некий транс, и от меня уже мало что зависело. Слово цеплялось за слово, речь текла равномерно, плавно и без сбоев. Ладони мои все время были на щеках девочки, и когда я закончил свой наговор, и посмотрел на нее, то увидел, что она уже не бредит, а спокойно спит, причем так мило сопит, что самому вздремнуть захотелось. Щеки ее приобрели ровный светлый цвет, и краснота ушла. Зато мои ладони, пекло так, будто я их в кипятке обварил.

  - Сбрасывай лихоманку! - приказал Лоскут.

  Я повиновался старшему товарищу и учителю. Подошел к жаровне и, представив, что на моих руках грязь, стал встряхивать ладони и сбрасывать эту грязь на уголья. Почти сразу пришло облегчение, и хотя ладони еще немного зудели, вся дрянь, которую я вытянул из девочки, сгорела в огне, который полыхнул серым и смрадным облачком. На несколько секунд в комнате повис запах гнили. Но развешанная по углам полынь, быстро ее забила, и снова запахло степными травами.

  - Ну, как, - обратился я к Трояну, - получилось у меня?

  - Для первого раза неплохо. Теперь тебе надо баньку принять и от мерзости черной отмыться.

  - Понятно.

  - Раз понятно, то чего стоим? Пошли.

  Мы с Лоскутом оставили Дарью на попечение счастливой матери, а сами вышли на двор, и здесь меня ожидал сюрприз. Возле крыльца, под присмотром Василя Чермного, стояли два молодых парня, один широкоплечий здоровяк с простецким лицом, а другой худой русоволосый крепыш. Это были те самые поселенцы из Богатого Ключа, за которых я заступился перед Хомутовскими казаками. Помнится, я обещал им помощь, если они когда-нибудь в Черкасске окажутся, а они уже тут как тут. Слово мое крепкое, надо будет им помочь, разумеется, если они за этим пришли.

  - Кто такие? - обратился к ним Лоскут.

  - Федор Кобылин и Митяй Корчага, - ответил русоволосый, и кивнул на меня. - Мы к Никифору. Хотим в войско вступить, так думали, может он расскажет, куда нам лучше всего пойти.

  - Как узнали, что я здесь? - теперь уже я в разговор вступил.

  - В войсковой избе сказали.

  Я посмотрел на Лоскута и сказал:

  - Дед Иван. Пора бы мне ближними людьми обзаводиться. Как думаешь, эти парни подойдут?

  - Да. Здоровяк, тот лесовик хороший, сразу видать, а худой, если его кормить хорошо и тренировать с утра до вечера, неплохим воином станет, злости в нем много.

  - Перед отцом, если что, слово замолвишь?

  - Поддержу тебя, - полковник подмигнул мне левым глазом.

  Повернувшись к парням, я спросил их:

  - А что, парни, ко мне в дружину пойдете?

  - А большая дружина? - снова за двоих высказался Митяй.

  - Пока только вы и я.

  Парни переглянулись и ответили одновременно:

  - Согласны.

Россия. Усмань. 28.03.1708.

  Пришла весна, стаяли снега, вскрылись реки, и прошел ледоход. Начали просыхать дороги, и отдыхавшие большую часть зимы казаки, снова собирались в полки, соединялись в армии и выходили на указанные войсковым атаманом оборонительные рубежи.

  Перед Третьей армией Василия Поздеева, которая состояла из десяти тысяч конных низовых казаков, двух тысяч запорожцев под командованием атамана Беловода и Первого Волжского пехотного полка Ивана Павлова, при двенадцати пушках, задача ставилась простая - прикрыть город Воронеж. С такой силой, которая была у него под рукой, Поздеев был уверен, что сдержит любого противника. И даже если царь Петро сможет выкроить на прорыв к Дону какие либо серьезные силы, и вдруг, он не одержит над врагами убедительной победы, то справа от Воронежа стоит Пятая армия Андрея Мечетина, а слева, ближе к Украине, Вторая армия Максима Кумшацкого. Всегда есть возможность получить подкрепления, а раз так, то можно не беспокоиться. Царские генералы Боур и князь Василий Владимирович Долгорукий не дураки, они будут стоять на месте, и прикрывать основные дороги в Центральную Россию. Именно так считал командарм-3.

  Свои полки Поздеев расположил в крепости Усмань, окрестных слободках и селах. Продовольствие имелось в избытке, донские казаки и запорожцы стояли на постое, и только бурлаки Павлова, единственная пехотная часть в составе армии, находится в стороне, в Демшинском остроге. Такое положение дел Поздеева пока устраивало, хотя он и понимал, что, сидя в обороне ни славы, ни богатств не получишь.

  Впрочем, походного атамана согревали мысли о том, что летом его армия совершит прорыв к нетронутым войной районам России, и там-то он сможет пограбить боярские гнезда и царские закрома. И дело было не в том, что Василий хотел личного обогащения. У него была мечта, стать войсковым атаманом Войска Донского, а для того чтобы достичь своей цели, нужно было прославиться и завоевать уважение среди казаков и бедноты, идущей на Дон. Именно поэтому он взял в свою армию бурлацкий полк Павлова, и именно для этого хотел большого похода и славной битвы.

  - Казаки! Беда!

  Прерывая мысли командарма о большом летнем походе на Москву, в открытые ворота крепости влетел казак на взмыленном коне.

  - Эй! - окликнул казака Поздеев, в это время, находясь посреди крепостного двора и чистя свою чистокровную кобылу. - Кто таков? Что случилось?

  - Передовой дозор сотника Гулыги, казак Стародумской станицы Петров, - вестник спрыгнул наземь. - От Грязей царские войска стронулись и на нас идут.

  - Много их?

  - Очень много. Корпус Боура и отряды Долгорукого. Пехоты пять полков насчитали, драгун три полка, а то и более, конное боярское ополчение с боевыми холопами и слобожан сотни три.

  Поздеев посмотрел в глаза своих полковников и сотников, бывших с ним рядом и скомандовал:

  - Всем по коням! Принимаем бой! Выйдем навстречу царевым псам и раздавим их!

  Казаки кинулись готовиться к битве, а Поздеев размышлял о том, что вот он, его заветный шанс отличиться.

   "Победа будет за нами, - думал командарм-3, - со мной лучшие низовые казаки и запорожцы, и к тому, что я взял Воронеж, прибавится победа над Долгоруким и Боуром. Добычи будет много, раздам ее казакам, и Булавин ничего против не скажет, не себе ведь взял. А дальше, что будет, и так ясно. Соперников у меня только двое, Максим Кумщацкий и Кондрат, и если повезет, и сам не заробею, то по осени быть мне войсковым атаманом".

  Через полчаса основные силы Третьей армии выступили из крепости на север. По дороге к основным силам присоединились остальные части войска, которые находились в Казачьей, Солдатской и Пушкарской слободке. Казаки, которые видели уверенность своего командарма, ехавшего впереди всего войска, шли в бой весело, и только атаман Беловод, справный чубатый казачина, в простом сером жупане, пристроил своего коня рядом с Поздеевым и спросил:

  - Отчего за бурлаками Павлова гонца не послал?

  - Сами справимся, - Поздеев пренебрежительно взмахнул рукой. - Да и не успеет Павлов со своими людьми к полю боя подойти.

  - И все же, Василий, пошли за пехотой гонца. Прошу тебя, а то на сердце что-то неспокойно, будто в западню идем.

  - Ладно, пошлю.

  Удовлетворенный Беловод отъехал в сторону, а Поздеев направил гонца в Демшинский острог, и казачья армия продолжила свое движение навстречу противнику. Походный атаман все время приподнимался на стременах, оглядывал свои ладные сотни, сбитые в крепкие полки, и сердце его радовалось. Тысячи отличных лошадей, частью свои, частью с царевых конных заводов, казаки перешучиваются, над головами покачиваются тысячи пик, у многих добрые ружья и пистоли, с серебряными насечками, а в тылу на телегах едут пушки с огненным припасом.

   "Экая силища у меня в руках. Никто такую не остановит", - думал Василий, и уже заранее представлял себя победителем.

  - А что казаки, - выкрикнул он, - побьем царских псов?

  - Побьем атаман! - отвечали ему весело всадники.

  - Старшего Долгорукого казнили, так и младшего на тот свет отправим!

  - Будут знать, как на нас походами ходить!

  - Только прикажи, Василий, до самой Москвы их погоним!

  Командарм-3 вскинул над головой правую руку с зажатой в ладони плетью, потряс ее и выкрикнул:

  - Добре, казаки! Вперед!

  Вскоре показался разъезд сотника Гулыги, два десятка конников мчавшихся навстречу армии. За ним следом шла погоня, около сотни дворян на борзых конях и, видя это, Поздеев кинул на выручку дозора две сотни своих самых лучших казаков.

  - Хей-я! Бей-убивай бояр! Руби! - разнеслось над полем, и казаки широким наметом рванулись навстречу врагам.

  Зарвавшиеся дворяне слишком шибко гнали своих коней, изморили их, и потому вовремя отступить не смогли. Кто командовал ими, было неизвестно, но видимо, опытный конник, который не стал поворачивать назад, а ударил на казаков. Лобовая сшибка, звон клинков и выстрелы пистолетов. Все происходит очень быстро, и три десятка дворян проламываются сквозь легкоконных казаков и полями уходят в сторону. За ними погнались, но всех уничтожить не смогли, и около десятка бояр все же исчезли в ближнем лесу.

  Армия пошла дальше, и после полудня столкнулась с объединенными войсками майора Долгорукого и генерала Боура, которые выстроились в боевые порядки в районе деревеньки Крутиково. Слева и справа лес с густым кустарником, позади царских солдат и драгун небольшая топкая речушка с деревянным мостом, и флангового обхода, любимого казачьего маневра, здесь не провести.

  Противник не наступал, и явно приготовился драться в обороне. Видя такую диспозицию, Поздеев, не долго думая, принял решение обстрелять царские войска из пушек, этим расстроить вражеские боевые порядки, а после этого перейти в конную атаку.

  Армия замирает на месте. Вперед выдвигаются телеги, укладываются наземь лафеты, на них крепят стволы орудий и рядом становятся пушкарские расчеты. Звучат команды, и первые ядра устремляются к Крутиково. Каратели тоже не зевают и отвечают из своих пушек, которых у них не менее десятка. Понемногу, поле заволакивается сизым пороховым дымом, и видимость ухудшается. Гремят орудия, толку с них не очень много, а время идет. Царские солдаты по-прежнему стоят в обороне. Поздеев нервничал, и постоянно, без нужды, дергал повод лошади, и так продолжалось до того момента, пока царские войска не стали действовать.

  Сначала, казаки увидели, как на другой берег речушки, явно в панике, перебирается небольшой отряд пехоты, за ним другой и третий. В Крутиково загремели барабаны, шеренги солдат отошли в деревеньку, и на поле осталась только конница, вся вперемешку, драгуны, дворяне и уцелевшие после прошлогодних боев слобожане. Ядра казачьих пушек прошлись по их рядам, и несколько десятков человек погибло, но царскую кавалерию это не испугало, хотя и заставило немного рассредоточиться.

  Чистый протяжный звук сигнального горна разнесся над полем боя, и тысячи конских копыт ударили в землю. Терять даром время нельзя, было заметно, что, не смотря на численное равенство сил, противник близок к тому, чтобы отступить, а конница только отвлекает внимание от царской пехоты и прикрывает отход. Именно так Поздеев понял для себя сложившуюся ситуацию, а потому, вскочил на свою кобылку, вскинул над головой дорогую персидскую саблю, привстал на стременах и выкрикнул:

  - Казаки, вражины вот-вот побегут и нашу с вами добычу унесут! Давай, браты! Вперед! Ломи вражью силу! Смерть иноземцам и боярам!

  Казачья конница ждала подобного приказа, и устремилась навстречу царской без всякого промедления. Пушки отошли в тыл, ближе к обозу, а две массы людей и коней столкнулись в самом центре поля. Шум ударил по ушам людей, зазвенели сабли, забахали выстрелы пистолей и ружей, и заржали раненые кони. Донцы и запорожцы, которых было больше, начали давить драгун и дворян. Царские конники стали откатываться к Крутиково, и тут Поздеев совершил непростительную ошибку. Командарм-3 вместе с остававшимися в резерве двумя полками, по пятьсот бойцов в каждом, рванулся в битву, и не увидел того, как из леса, окружая поле, выходят солдаты из полков майоров Неклюдова и Давыдова.

  - Круши! - Кричал походный атаман, влетая в свалку.

  На пути Поздеева первый противник, здоровенный боевой холоп в панцире и округлом шлеме. С плеча он ударил противника саблей и срубил голову холопа, которая упала под ноги лошадей.

  - Браты! Ура-а-а!

  - Ура-а!

  - Атаман с нами!

  - Бей!!!

  Азарт битвы и первый успех, как хмельное питье, кружил головы казаков и атаманов. Царская конница отступала под защиту своей пехоты, в Крутиково, и Поздеев, будто вихрь, летал на своей лошади по всему полю и рубил врагов без всякой пощады. Но вскоре к нему подскакал сотник Гулыга, который, перекрывая шум битвы, прокричал:

  - Атаман, назад! Нас обошли!

  Василий Поздеев оглянулся. Позади поля боя, закрывая дорогу на Усмань, стояли ровные и плотные шеренги царских солдат. Пушки были захвачены и готовы к стрельбе по казакам, а прислуга перебита. Заметил это не только походный атаман, но и многие рядовые бойцы Третьей армией, и боевой задор, как это часто случается, быстро сменился паникой.

  Командарм-3 отдал приказ:

  - На прорыв! Назад, браты!

  Конница заметалась по полю и попыталась собраться в лаву. Многие казаки попробовали прорваться из окружения, но из этого ничего не вышло. Дворянская конница снова сошлась с донцами в ближнем бою, а солдаты встречали казаков дружными ружейными залпами. Грохнули с двух сторон пушки и ядра проредили фланги Третьей армии. Поздеев окончательно потерял руководство своими войсками, и в этот момент, как командующий он ничего не стоил. Он убивал вражеских конников, сек их безжалостно, и свалил наземь еще не менее пяти противников.

  Но не этого от него ждал Войсковой Круг и Булавин, когда назначали его на высокую должность командующего армией. Не личной храбрости и геройского примера, а разумных действий.

  Рядом с походным атаманом раздался выстрел. Кусочек свинца, выпущенный из винтовальной пищали, метким острогожским слобожанином, ударил храброго атамана Василия Поздеева в грудь. Донской старшина покачнулся в седле, на миг замер, выронил из, вдруг, ослабевшей руки саблю, и свалился под копыта своей лошади.

  После этого армия окончательно стала неуправляема, каждый был за себя, и только две группы казаков, под руководством Беловода и сотника Гулыги, сохранив порядок, но, бросив лошадей, уходили в лес. Остальные бойцы Третьей армии, продолжали метаться по полю, которое превратилось в огромную мышеловку. Кто-то еще сопротивлялся царским конникам, а многие просили пощады и сдавались в плен.

  Так бы и погибла армия покойного Василия Поздеева вся без остатка, но от Демшинского острога подошли батальоны Первого Волжского стрелкового полка. Почти две тысячи донских бурлаков, физически крепких и яростных бойцов, в удобной одежде, сапогах, шароварах и легких полушубках, ударили в тыл полков Неклюдова и Давыдова. Они нападали разомкнутым строем, действуя плутонгами по тридцать человек, и использовали для защиты от вражеского залпового огня каждый бугор и кочку. Действуя таким образом, бурлаки смогли разбить кольцо окружения, оттеснили солдат к лесу и отбили четыре свои пушки. Конные казаки не растерялись, увидели, что появился выход из окружения, отбили царскую конницу, рванулись на волю и выскочили с несчастливого для них поля боя.

  Первое сражение 1708 года между булавинцами и царскими войсками было окончено. Боур и Долгорукий разбили армию Поздеева и расчистили себе дорогу на Воронеж. Что касается самой Третьей армии, то она потеряла почти две с половиной тысячи убитыми, большую часть превосходного конского состава и всю артиллерию (при отступлении отбитые пушки были утоплены бурлаками в болоте). Кроме того, около семисот казаков попали в плен, и участь их была незавидна.

Войско Донское. Черкасск. 05.04.1708.

  В столице Войска Донского траур. Пришло известие о том, что разбита армия Василия Поздеева. Сам походный атаман погиб, потери огромны, казаки расстроены и против Боура с Долгоруким, которые идут на Воронеж, стоят только пехотинцы Ивана Павлова и две тысячи казаков из разных полков под командой Беловода. Все остальные казачьи силы, уцелевшие после поражения под Крутиково, находятся непонятно где, наверное, прячутся в лесах.

  Кондрат собрал военный совет, и было на нем, всего несколько человек, большинство атаманов находилось при армиях или занималось выполнением самых разных задач на территории Войска. Помимо войскового атамана и меня, как всегда, примостившегося с краю, присутствовали Лоскут, Максим Маноцкий, Игнат Некрасов, Гриша Банников, Лукьян Хохол и несколько седых, но боевитых ветеранов, воевавших в нескольких войнах последних сорока лет.

  Порученец отца, Василий Борисов, повесил на стену новенькую карту России и Дона, недавно присланную Кондрату в подарок от Воронежских мастеров из Адмиралтейства. Все присутствующие посмотрели на мапу, и войсковой атаман обрисовал общее положение дел на "фронтах" и в тылу.

  В низовьях Дона все относительно неплохо. В блокированном Азове и Таганроге начинается голод, и имеется возможность начать штурм Азовских предместий силами Второй армии, благо, сил на это хватает, там оба брата Колычевы с пятью тысячами казаков и двумя тысячами калмыков хана Чеменя. Однако с этим торопиться не стоит. Крымчаки на Кабарду выходят, и вблизи границ не спокойно, так что необходимо быть настороже, а приморские городки с крепостями и так никуда не денутся.

  Далее, Войско Донское. Первая Армия Григория Банникова и пехота, четыре тысячи казаков и пять тысяч пеших бойцов в двух бурлацких полках. Резерв, который может быть использован против любого врага. Помимо этого, Сальские степи и калмыки, могущие помочь несколькими тысячами всадников.

  Волга. Там действует разделенная на два корпуса Четвертая армия. Один корпус, восемь тысяч человек, под командование Лукьяна Хохла, готовится к наступлению на Дмитриевск и Саратов. Второй, где командиром Иван Стерлядев, в три тысячи бойцов, неделю назад совместно с астраханцами взял Красный Яр и собирается в поход на Гурьев.

  Теперь, непосредственно основной театр военных действий. Воронеж скоро падет, если уже не пал. Это факт. Командармы Пять и Шесть, со своими войсками, на помощь незначительному городскому гарнизону не успевают в любом случае, а заслон из армии Поздеева, противника долго не сдержит. По уму, необходимо собрать обе свежие армии под Воронежем, назначить одного командира, и отогнать царские войска обратно к Липецку. Да вот проблема. У Кумшацкого сплошь домовитые казаки, а у Мечетина голытьба и крестьянская пехота. Один другого никогда не признает.

  Закончив говорить о том, что есть, Кондрат спросил атаманов:

  - Что будем делать? Жду ваших предложений.

  Идей у членов Военного Совета было немало, но в итоге, после получасового спора осталось только два варианта. Первый, отозвать одного командарма назад на Дон, а все его силы передать другому. Желательно, чтобы сражение против Долгорукого и Боура провел Максим Кумшацкий, как самый опытный военачальник. Вариант второй, это чтобы сам войсковой атаман, на время, покинув столицу и взяв с собой некоторую часть войск из резерва, направился к Воронежу и лично разгромил противника.

  Отец не сомневался и сказал, как отрезал:

  - Решено, сам к Воронежу отправлюсь, и войска возглавлю.

  Совет данное решение одобрил, его участники разошлись, и остался только Игнат Некрасов, которого Кондрат сам задержал.

  Два атамана сидели один напротив другого, и Игнат, как человек прямой, усмехнулся, и прямо спросил:

  - Хочешь меня на своем месте оставить?

  - Да, - подтвердил отец. - А как ты догадался?

  - Так больше некого. Лоскут сам по себе, свою паутину плетет. Маноцкий слишком вспыльчив. Банников слишком молод. А из донских старшин, на кого ни посмотри, так сразу начнет думать, как бы себе из войсковой казны чего-нибудь стащить.

  - Справишься?

  - Не боги горшки обжигают, да и войсковой писарь с казначеем расслабиться не дадут.

  - Сотню казаков, как Судья Чести, набрал?

  - Набрал.

  - Люди надежные?

  - Самые лучшие, такие, которые за честь казацкую никого не помилуют, ни домовитых, ни старожилов, ни голытьбу, ни беглых.

  - С верховских станиц казаков брал?

  - Отовсюду люди, со всех городков: Голубовский, Веселовский, Иловлинский, Сиротинский, Качалинский, Паньшинский, Перекопский, Черкасский, Бахмутский, Луганский, Донецкий, Айдарский, и оба Григорьевских, что Верхний, что Нижний.

  - Добре.

  Некрасов вышел из атаманской приемной, а отец, закурив, подошел к окну. После этого, заметив, что я не ушел, он посмотрел на меня, огладил бороду и спросил:

  - Ты что-то хотел Никифор?

  - Возьми меня с собой в поход, - попросил я.

  Войсковой атаман пыхнул трубочкой, задумался, и согласно кивнул головой.

  - Хорошо. Завтра выступаем, готовься.

  - Благодарю, батя.

  - Война не игрушки, Никифор, и за это не благодарят. Отнесись к походу всерьез. Кстати, своих парней, что к тебе прибились, тоже берешь?

  - Да.

  - Учти, никаких скидок на то, что ты мой сын, а твоя дружина неопытные парни и молодые казачата, не будет. В бой не кину, это понятно, но и в обозе сидеть не дам.

  - Понял.

  - Ступай.

  Кивнув отцу, я вышел на соборную площадь, а с нее направился не к себе домой, а к Лоскуту. Именно там обитали мои дружинники, все пять человек. Двое постарше, Михайло Кобылин и Митяй Корчага, которые появились первыми. А кроме них еще трое, мальчишки чуть постарше меня, Бахмутские казачата, Иван Черкес, Семен Кольцо и Смага Воейков, сбежавшие из дома в Черкасск и пойманные конным дозором. Разумеется, в войско их не взяли, отправили весть их родителям в Бахмут, а пока суть, да дело, отослали к нам, земляки все же.

  В атаманском доме казачата жить не смогли, мачеха Ульяна этого не одобрила, и пришлось им перебраться к Лоскуту, где уже находились Михайло и Митяй. Дальше, как водится, молодежь наладила контакт, переговорила меж собой, и когда мы с Лоскутом, после рабочего дня пришли к полковнику, меня уже ждали друзья детства, пожелавшие стать дружинниками Никифора Булавина. Отказать было нельзя, нехорошо получилось бы, мол, пришлых под свою опеку взял, а дружбанов пригреть не желает. В итоге, конечно же, я согласился, и родители бахмутских казачат против подобного расклада не возражали.

  Так, я стал отвечать сразу за пять человек. Четырнадцатилетний мальчишка руководит более старшими парнями. Странно? Конечно, да вот только я, парнишка лишь внешне, и имею некоторый опыт в общении с людьми, хотя, надо признать, что проблемы были. Основная состояла в том, что раз уж я стал небольшим командиром, то просто обязан отвечать за своих подчиненных и заботиться о них. А это не так просто.

  Парней предстояло кормить, одеть и вооружить. И если вопрос пропитания решается легко, мы все же на Дону находимся, и здесь с голода никто не умирает, то со всем остальным мне никто и ничем помогать не собирался. Это вопрос принципиальный, и не важно, из какой ты семьи. Вызвался атаманить и хочешь свою ватагу создать? Пожалуйста, можешь это сделать в любом возрасте, общество не против. Однако докажи, что ты сможешь это сделать.

  В общем, нужны были деньги, и так я впервые задумался на эту тему. Да, я сын войскового атамана, но кроме своей одежды, а так же подаренного отцом оружия и жеребца, у меня никаких материальных ценностей не имеется. Что делать? Попросить о помощи Лоскута или к Кондрату подойти? Денег мне дадут, но это не есть хорошо, так как каждый будет знать, что Никифор Булавин взял средства на свою ватагу у родственников. Это не по понятиям и создает нехороший прецедент. Значит, надо было выкручиваться самому.

  Каким путем шли девяносто девять процентов нынешних атаманов? Они вступали в какую-то ватагу и имели долю в добыче, и с этого создавали свой отряд. Например, Лоскут, тот с пятнадцати лет при Разине писарем пристроился и в боях участвовал, а отец, тот у ногайцев лошадей угонял и грабил тех, кто сам за добычей шел. Для меня это не вариант. Слишком долгий путь, на который надо потратить как минимум пару лет своей жизни. Однако иных путей тоже не видно. Ростовщиков в Войске принципиально нет, были одно время евреи (как их здесь в это время все называют - жиды), но недолго. Как Зиновий Хмель на Украине против ляхов и арендаторов поднялся, так их и здесь всех вырезали, на всякий случай. В налет на ногайцев тоже не пойдешь, с ними мир, и опять же нужны лошади, оружие и подготовленные люди, а не подростки, которые в первой же сшибке полягут. Других явных вариантов не было.

  И потратил я на решение этого вопроса целый день. Ничего не придумал, сильно упал в собственных глазах, несколько приуныл и лег спать, а поутру меня пробило. Какого спрашивается, я тут сижу и думки гоняю, когда у меня имеются знания археолога-любителя Богданова, а вокруг меня в степи тысячи курганов и древние клады. И ведь даже ехать далеко не надо, требуется всего лишь только переправиться на другой берег Дона, выйти в место, где в "богдановской реальности" стоял славный город Новочеркасск и обнаружить курган Хохлач с богатым захоронением царицы племени аорсов. Это то, что ближе всего, а есть еще курганная группа Пять Братьев, Танаис возле Азова и многие другие места, которые до сих пор неприкосновенны и хранят в земле золотишко.

  Однако только я об этом деле подумал, как нечто внутри меня сказало: "Не вздумай чужие могилы раскапывать, иначе горе тебе!" Вот такое вот послание от памяти предков, первое прямое указание, которого я не мог ослушаться, хотя личности Никифора и Богданова ничего против кладоискательства в курганах не имели. Никифор, человек своего времени, и он знает, как казацкие дети ведут в степи поиск сокровищ, а Богданов археолог, и вид костей его никогда не смущал. Но личности этих двоих уже не сами по себе, а я дело другое, прислушался к себе, и решил внять голосу крови. Если так, то надо искать другой выход из ситуации, а про клады пока забыть.

  Пришлось опять думать. Я потратил на размышления еще один день, и в итоге додумался, где и как мне немножко денежек достать. В архиве войсковой избы взял старый чистый пергамент, каких имелось в достатке. Затем нарисовал на нем грубую схематичную карту одного места и, копируя старославянский шрифт и язык, выцветшими чернилами, которые у меня имелись, сделал приписку, что в данном районе находится месторождение золота. Эта была карта верховий рек Керчик и Бургуста. Там, в самом деле, находятся запасы жильного золота. Я никого не собирался обманывать, а хотел всего лишь только продать данный секрет. Вопрос один - кому продать? Ответ простой, и он на поверхности - Илье Григорьевичу Зерщикову, человеку который для того чтобы вести поиск и добычу золота имеет деньги, рудознатцев и рабочих.

  Как на заказ, главный интендант Войска Донского навещал отца, они вели разговор о снабжении донских армий, и когда атаманы обо всем переговорили, я перехватил Зерщикова за воротами городка. Мы проехались вместе, по-родственному покалякали за жизнь, и Илья Григорьевич стал счастливым обладателем "древней карты", а я получил пятьдесят пять серебряных рублей, очень большие деньги для четырнадцатилетнего парня. Конечно, за месторождение, запасы которого составляют не менее тридцати тонн золота, сумма эта никакая. Однако драгоценный металл еще надо найти и локализовать главные жилы, и затем организовать добычу, а рублики я получил наличкой и без всяких заморочек.

  Откуда у меня деньги никто не спрашивал, хотя лоскутовцы кому надо доложили, что получены они от Зерщикова, и как рубли пришли, так они и ушли. Для моих дружинников-ватажников были куплены пять лошадей, на всех, так как бахмутские казачата своих рабочих коньков, на которых к Черкасску добрались, вернули домой, в хозяйство. После лошадей, под руководством Василя Чермного было приобретено холодное оружие и пистоли, кое-что из одежды и припасов, и на этом средства закончились. Полученных за карту денег хватило только на самые необходимые расходы.

  За думками добрался к дому полковника Лоскута, вошел на двор и увидел, как идет тренировка моих дружинников. Все пять человек, в грязных тулупах и с тяжелыми палками в руках, налетали на Тараса Петрова, третьего лоскутовского химородника, и раз за разом отлетали от него. Тарас, он же Рерик, кружился как юла, его учебная сабля встречала палки молодых парней именно там, где это было необходимо, лишних движений он не делал, и работал не напрягаясь.

  Вскоре, молодые ватажники выдохлись. Парни попадали на сваленные у плетня бревна и тяжело задышали. Тарас ушел, а я сел рядом с моими дружинниками и сказал:

  - Завтра отправляемся в поход.

  - Куда? - выдохнул Митяй Корчага.

  - К Воронежу. Царские генералы наступают.

  - Но там же Поздеев...

  - Разбит.

  - А мы что в войске делать станем? - этот вопрос задал Ваня Черкес.

  - Пока не знаю. Наверное, при войсковом атамане вроде посыльных будем, - оглядев уставших парней, я спросил: - Вы как, к походу готовы?

  - Да-а-а, - нестройно протянули все пятеро.

  - Тогда сегодня готовимся, собираем тороки, перековываем лошадей и чистим оружие.

  Дружинники покивали головами и, помогая друг другу, встали с бревна. Кряхтя и потирая битые бока, они направились в дом, готовиться к нашему первому военному походу, а я, проводил их взглядом, откинулся спиной на плетень, внутренне расслабился, посмотрел на ласковое весеннее солнышко и подумал:

   "Как же хорошо жить полноценной жизнью, гореть идеей и чувствовать себя нужным человеком для общества или просто для нескольких людей. Словами этого во всей полноте и красочности не пересказать, всегда будет некоторая недосказанность, а вот душой откликнуться и поделиться своими мыслями с миром, вполне возможно. Вскоре мне предстоит путь-дорога к Воронежу, возможно, будут бои и кровь, и каково это, я пока не знаю. Готов ли я к этому? Пожалуй, что да. Хотя, почему, пожалуй? Надо быть тверже и уверенней в себе. Да, я готов!".

Россия. Воронеж. 06-07.04.1708.

  - Долгорукий идет! Люди! Бегите!

  Примерно такие крики звучали по всему Воронежу, после разгрома полков Поздеева. Сильная казачья армия растаяла как снег под весенним жарким солнцем. Только пару дней назад она стояла в Усмани, а теперь ее нет. Царские войска продвигались к городу, а кто таков майор лейб-гвардии Василий Владимирович Долгорукий в Воронеже понимали все, точно так же, как и то, что этот зверь не будет щадить, ни старых, ни малых, и обозы горожан, спасающих свои жизни, потянулись в сторону земель Войска Донского.

  Впрочем, бежали не все. На третий день после поражения под Крутиково в город прибыло около трехсот казаков под командованием сотника Гулыги. И пока запорожцы атамана Беловода вместе с бурлаками Ивана Павлова сдерживали продвижение царских войск, они попытались организовать оборону Воронежа. Горожане, преимущественно посадский люд и приписанные к Адмиралтейству рабочие, организовывали добровольческие отряды, как могли, укрепляли стены, готовились к осаде и получали в городском Арсенале оружие, которого было очень мало.

  Душевный подъем среди людей был очень высок, и к пятому апреля было сделано очень многое. Воронежцы и казаки Гулыги были уверены, что город выдержит осаду, дождется подхода свежих казачьих армий и сможет снова зажить своей привольной жизнью, с собственным самоуправлением, крепким порядком и небольшими налогами. Однако Долгорукий и Боур полководцами были неплохими и действовали стремительно. Не взирая на большие потери в личном составе, они сбили все заслоны на пути к Воронежу, и драгуны из полка фон Делдина неожиданным наскоком захватили ворота города. Спустя всего полчаса, на помощь фон Делдину подошли драгунские полки Ефима Гулица и Яковлева. Следом конница слободских полков и дворяне.

  Казаки и городские ополченцы, было, кинулись отбить ворота. Но, потеряв до ста человек убитыми, они отошли обратно в город, где заняли все пригодные для обороны здания, и начали строить баррикады. Общего руководства не было, сотник Гулыга получил тяжелое ранение в самом начале боя, а все выборное городское начальство, в основном из купцов и бывших царских чиновников, лояльных к восстанию, вдруг, куда-то неожиданно исчезло.

  И все равно, посадский люд и рабочие сдаваться не хотели. Большинство женщин и детей загодя покинули город, а мужички, кто посмелей и покрепче, остались. По улицам бегали люди, около домов собирались небольшие группы бойцов и тут же рассыпались. Каждый искал того, кто же возглавит оборону, и хотя такового человека не находилось, в руках горожан и казаков по-прежнему были зажаты сабли, пики, ружья и пистоли. Обороняющиеся понимали, что они уже проиграли, но упрямо готовились к бою, и вскоре он случился.

  Сначала, в атаку пошли драгуны и слобожане, которые были должны пробиться к верфям. Они наступали целенаправленно, знали куда идти, а действия их были решительными и хорошо продуманными. Драгуны нахлынули на первую баррикаду, сходу взяли ее и перебили всех защитников. Дальше по улице второй заслон, снова рывок вперед, и здесь их встретили казаки Гулыги. Прогремели ружейные выстрелы, несколько человек с обеих сторон упали в весеннюю грязь воронежской улицы, и началась яростная рукопашная схватка, в которой временную победу одержали донцы, отбросившие драгун назад.

  До вечера все затихло. Воронежцы ожидали следующего вражеского наступления, а драгуны заняли окрестные улицы, расположенные невдалеке от городских ворот, и ждали подкреплений. Наконец, ближе к вечеру, появилась царская пехота и сам князь Долгорукий, который не дал своим солдатам роздыха, а приказал сразу же начать наступление вглубь города.

  Подневольная пехота, уже успевшая сегодня повоевать и понести серьезные потери, послушно построилась в плотные штурмовые колонны и с барабанным боем, под прикрытием пушек, направилась умирать. Для русских мужичков, забритых в солдаты, этот день был тяжелым. Боестолкновение с бурлаками Павлова, которые не желали драться правильным "западным" строем, измучило всех. Донские бойцы действовали странно, но эффективно. Превосходящими силами они наваливались на идущую по дороге отдельную от основных сил роту, прятались в густом кустарнике и лесу, отстреливали офицеров и идущих впереди солдат, а затем, не пытаясь обороняться, отходили. За ними кидались в погоню, и попадали в ловушку, и так каждый раз. Подобной тактики придерживались и запорожцы Беловода, налетали на драгун, стреляли и отходили. Но в отличии бурлаков, в лесах, окружавших Воронеж, они были не очень поворотливы, им не хватало коней и пороха, и они были вынуждены отойти к Дону, тем самым, освободив дорогу царским войскам.

  Солдаты начали наступление на город, кинулись на баррикады, и откатились назад. Вперед выдвинулись пушки. Выстрел! Первое ядро пролетело над головами горожан и казаков. Выстрел! Второе ядро ударило в самый центр хлипкой преграды и, убивая десятки людей, разметало ее. Зазвучали команды немногочисленных уцелевших офицеров. Снова атака. Сабли против штыков, и в этот раз казаки отступили.

  Царские воины рванулись за ними следом, и серо-зеленая мундирная толпа, уже без всякого строя, потоком повалила по улицам. Раненых защитников города добивали, а кто сдавался, тех вязали и отправляли в тыл. Опять перед солдатами преграда, большой и добротно сделанный боярский дом, из которого ведется меткий ружейный огонь. Пушки отстали, и бревенчатые хоромы, не придумав ничего лучше, закидали факелами и подожгли. Наступила ночь, и длинные языки пламени взвились в темное небо. Пехота Долгорукого продолжила движение по городу, а драгуны окружили горящее здание, и ждали того, что из него станут выбегать бунтовщики. Однако дом сгорел вместе с людьми, и ни один человек из него не появился.

  Тем временем, по всему Воронежу продолжались жаркие случайные схватки. Подавляющий перевес был на стороне армии Долгорукого, и к утру все было окончено. Воронеж оказался под полным контролем царских войск, и захваченные в плен связанные веревками казаки и горожане, длинной вереницей, подгоняемые ударами ружейных прикладов и палок направились за город.

  Куда их ведут, люди не знали, но понимали, что не на пироги. По приказу Долгорукого всех пленников отконвоировали на большое поле вблизи Семилукского поселка, и построили плотными шеренгами. Сам Василий Владимирович Долгорукий и генерал Боур, расположились неподалеку. Захваченные бунтовщики стояли молча, и продолжалось так около часу, до тех пор, пока не появилась еще одна большая колонна пленников. Это были казаки из армии Поздеева, около полутысячи человек, в основном те, кто добровольно сдался на милость победителя. Две толпы избитых и израненных людей, соединились, пленники начали переговариваться, и выискивать своих знакомцев, но охрана быстро навела порядок и снова над полем воцарилась гнетущая тишина.

  - Пора начинать, - с неистребимым немецким акцентом сказал полный человек в светло-синем парадном мундире с орденской лентой на перевязи.

  - Да, пожалуй, - согласился с ним второй, высокий мужчина с несколько вытянутым породистым лицом в простом зеленоватом кафтане и треуголке. Затем, он взмахнул рукой в направлении пехотного майора, стоящего неподалеку. - Начинайте!

  Повинуясь команде, забегали солдаты и драгуны, дворянские холопы и слобожане, закипела работа, и в этот момент только самый глупый человек не понял, что же ожидает лично его и всех остальных пленных.

  Появились крестьяне из окрестных деревень с заступами в руках, с тысячами толстых обтесанных с одного конца кольев и большими вязанки хвороста. Все готово и после этого начанается наказание непокорных.

  Пленников выдергивали из общей массы целыми десятками, насаживали их на колья, а те, в свою очередь опускали в вырытые крестьянами ямы. Люди кричали от боли и корчились от непереносимых мук. Некоторые пытались сопротивляться, но все было бесполезно, попытку вырваться или освободиться от пут, солдаты давили сразу же, а мольбы и проклятия умирающих людей, не трогали озверевших от вида крови палачей.

  Закончились колья, и запылали костры. Прожорливое пламя взвилось к синему безоблачному небу, и связанные люди полетели в огонь. Раз-два, взяли! Раз-два, за руки, за ноги, раскачали человека, и полетел он в пекло.

  - Будь ты проклят, тварь! - кричали одни в сторону Долгорукого.

  - Господи помоги! - вторили им третьи, взывая к небесам.

  - Пощадите! - молили третьи.

  Все зря. Князь мстил за своего брата и выполнял повеление царя, и потому был неумолим. При этом нельзя сказать, чтобы казнь доставляла ему удовольствие или Василий Владимирович был тварью, которой доставляет удовольствие видеть мучения умирающих людей. Нет, он просто делал свою работу, отдавал приказы, и время от времени подбадривал своих офицеров:

  - Быстрее, господа!

  И вот, от всех пленников осталось только с полсотни человек: израненный сотник Гулыга, битюгский гультяй Ромашка Желтопятов, посадские люди, помогавшие донцам в захвате Воронежа, и самые знатные казаки.

  Князь и генерал Боур, ступая по крови и грязи, устилавшей поле, нервно морща носы, которые улавливали не самые приятные ароматы, подошли к еще живым бунтовщикам, большинство из которых находилось без сознания, так как они пытались сопротивляться. Командиры царской армии посмотрели на них, перекинулись несколькими фразами на немецком языке, и последовал новый приказ князя:

  - Разбить мятежникам все суставы на руках и ногах, и бросить здесь. Проследить, чтобы они пролежали до темноты, затем добить.

  Все тот же пехотный майор, от которого шел густой сивушный перегар, пошатываясь, мотнул головой и отправился исполнять приказ. Долгорукий и Боур вернулись в захваченный Воронеж, а людей, которым судьба не улыбнулась, бросали на бревна. Дюжие солдаты молотами и ломами крушили тела бунтовщиков и бросали их на истоптанную и изгвазданную траву. Над ними парили стаи черных воронов, чуявших для себя поживу, и крестьяне, которых пока никто с поля не отпускал, мелко и быстро крестились и шептали молитвы. Еще один день войны подходил к концу.

Войско Донское. 12.04.1708.

  Согласно приказа войскового атамана, на Воронеж выступала тысяча казаков, два полка по пятьсот человек, и два бурлацких пехотных полка, по две тысячи солдат в каждом, плюс к этому обоз. Казачьи сотни стояли в лагерях под Черкасском, пехота находилась там же, и сборы в поход были не долгими, команда дадена, ночь суеты и беготни, и войско готово. Пора выступать, однако казаки и бурлаки начали марш на Воронеж без своего войскового атамана. И причина, по какой Кондрат задержался, была серьезная. В Войско Донское, со стороны Кубани, прибыл полномочный посол Османской империи Алей-ага, который из самого Стамбула получил указание наладить контакты с независимым казачьим государством и посмотреть, что же происходит на Дону. В связи с этим, Кондрату, а значит и мне с товарищами, пришлось на пару дней задержаться. Войсковому атаману требовалось провести с важной иноземной персоной дипломатические переговоры, а наша маленькая ватага, была при нем вестовыми.

  Разумеется, Алей-ага двигался по донским землям не в одиночестве, а под охраной, человек серьезный. Это два десятка янычар, полсотни крымских сейменов и полсотни кубанских казаков, во главе со своим главным атаманом Савелием Пахомовым. Вдобавок к этому имелись и слуги, еще около трех десятков человек. Конечно, это не Великое Посольство, но для наших окраин делегация представительная и, первоначально, планировалось встретить ее в самом Черкасске. Однако Алей-ага прислал гонца и попросил не афишировать его приезда. Официально он направлялся в Азов для встречи с губернатором Толстым, и к казакам посол никакого отношения не имеет. Опасения турка были понятны. Война между Турцией и Россией закончилась не так давно, и сейчас султан Ахмед Третий был занят тем, что наводил порядок в своей империи, а значит пустые конфликты с Петром Первым ему были не нужны.

  Нет проблем, Кондрат и Лоскут, люди не гордые и понятливые, и взяв в сопровождение три сотни отборных казаков, сами выехали навстречу Алей-аге. Сутки хода, и возле Кагальницкого городка произошла встреча между послом Османской империи и донским войсковым атаманом.

  Время полдень, кругом холмистая степь с зеленой травкой, раскисшая грунтовая дорога, и два конных отряда, разделенных полусотней метров дороги. Над гостями реет зеленое знамя пророка, а по бокам от него красуются малый бунчук янычарской оры и хоругвь с крестом кубанских казаков. Второй отряд наш, три сотенных значка и кумачовое полотнище над атаманом.

  Впереди турецких подданных сам Алей-ага, благообразный и солидный сухопарый мужчина лет пятидесяти с благородной сединой в волосах. В большом белом тюрбане с зеленой полоской понизу, в богатом халате, и на белом аргамаке. Рядом с ним еще два человека. Командир сейменов, стройный чернявый юноша на арабском скакуне и рослый пожилой казачина в жупане и папахе, наверное, Савелий Пахомов. Напротив них Кондрат, тоже при параде, дабы себя во всей красе показать.

  Как по команде, после непродолжительной остановки, оба отряда, выезжают в степь, и останавливаются на дневку. Ставятся шатры, коней выгоняют на выпаса, разводятся костры, и в первых ночных сумерках, происходит встреча высоких договаривающихся сторон.

  Лоскут и Кондрат направились к шатру Алей-аги в одиночку, и меня, конечно же, не взяли. Во-первых, мал еще. Во вторых, переговоры шли на турецком языке, который, так или иначе, но знали все старожилые казаки. У меня с этим, как-то не очень, два десятка фраз связать смогу, но и только.

  В общем, данное событие прошло мимо меня, но о чем шла речь в шатре посла, я знал, так как Лоскут и отец, по возвращении из лагеря турок, обсуждали переговоры при мне и не стеснялись. Алей-ага делал очень прозрачные намеки на то, что было бы просто замечательно, если бы донские казаки встали под руку турецкого султана Ахмеда Третьего. Между прочим, этот правитель Османской империи очень неплохо относился к казакам, и был готов на многое, дабы они приняли его власть. Что совсем интересно, в последние пару лет Ахмед активно давил янычар, и его посол обмолвился, что казаки могли бы занять их место при дворе султана как его личная гвардия.

  Полковник Лоскут и Кондрат, обсуждали предложения турок недолго, и решили, что слова это только слова, и потому лезть к султану в друзья, пока не след. Турция не Россия, там расклады иные, и это мусульманское государство. Тем более, ага выдвигал некоторые условия. Казаки сами должны сделать шаг навстречу Османской империи, и только после этого, им будет оказана всемерное содействие войсками и поддержка золотом. Без этого, султан остается в стороне от дел на Дону и в России.

  Верховодов Тихого Дона подобная позиция Ахмеда Третьего устраивала полностью, и их ответ султану был немногословен. Войско Донское, как независимое государство, намерено поддерживать с султаном Ахмедом Третьим самые наилучшие добрососедские отношения и на этом пока все. Алей-ага ответ принял и, получив заверения Кондрата, что его пропустят в Азов, отправился на встречу с Толстым, а отряд атамана разделился на две части и тоже тронулся в путь-дорогу. Лоскут вернулся в Черкасск, а мы, во главе с Кондратом, скорым маршем помчались вслед за нашим войском, которое догнали только сегодня, уже за Усть-Медведицкой станицей.

  Отец проехался вдоль пехотных бурлацких полков прошедших курс обучение по методикам и приемам полковника Ивана Павлова, и увиденным остался доволен. Бурлаки, многие из которых таковыми не являлись, как правило, крепкие мужики, в возрасте до сорока лет, шли хорошо, одеты были неплохо и в строю соблюдали полнейший порядок. Хотя конечно, по сравнению с царскими войсками выглядели наши пехотинцы блекло, ни тебе париков, ни однообразных сапог, ни чулков, ни барабанного боя, под который необходимо делать определенное количество шагов. Обычные русские мужики в своей повседневной одежде, многие при бородах, со шрамами на лицах и выглядят как лесные разбойники. Да вот только, мотивация для боя у них была гораздо выше, чем у петровских солдат, и они не были намерены ломиться вперед, на вражеские пули и картечь, только потому, что так приказал некий мелкопоместный дворянчик или наемный европейский офицер с труднопроизносимой фамилией. Они шли драться за свою волю, и при этом, очень хотели выжить. Поэтому, тактика взводов-плутонгов, разработанная их командиром Иваном Павловым, подходила беглецам из России как нельзя лучше. Пускай кто-нибудь другой строем в сражение топает, и грудь в грудь с противником сталкиваются, а Павлов для своих мужиков разработал целый неписаный кодекс, и некоторые его пункты звучали примерно так:

   "Мы стрелки и если пришлось вступить в рукопашную схватку, значит, сам боец или его командир допустили ошибку".

   "Выстрелил, и для перезарядки ружья отойди в укрытие. Нечего свою грудь под свинец подставлять, она у тебя одна".

   "Каждый человек рождается не для того чтобы погибнуть. И судьба вольного человека в том, чтобы нанести потери врагу, победить, и этим отстоять свою свободу, а не самому стать мертвецом".

   "Приказы командира выполняются беспрекословно. Однако если бойцы погибли из-за ошибки командира, то во время затишья между боями, при первом же удобном случае, он обязан предстать перед судом всеобщего полкового схода".

   "Каждый боец головой отвечает за имущество и оружие своего плутонга".

   "Каждый плутонг есть семья, и весь плутонг несет ответственность за проступок своего товарища, аки за брата своего родного".

  Такими были военные законы полковника Павлова, и немного зная о тактике будущих войн, я был с ним полностью согласен. Главная ценность любого государства - это люди, а все остальное вторично. Царь Петр, а затем и его преемники с преемницами, в "реальности Богданова", бессловесных русских крестьян никогда не щадили, и относились к ним как к скоту, и за это их потомок Николай Второй вместе с русским дворянством ответил в полной мере. Казаки, кстати, тоже круто пострадали, но там основную роль сыграла не классовая ненависть, а некоторые граждане отдельно взятой нации, испытывающие к ним ненависть на уровне инстинктов, и спесивые генералы Добровольческой армии, думающие и поступающие по ушедшим в небытие царским уставам и законам.

   Что касается дня сегодняшнего, то инновации Павлова это по сути своей, копии старых русских военных традиций и степных законов Чингиз-хана, помноженные на огнестрельное оружие и здравый смысл. Наши казаки, порой излишне рискуют, и несут неоправданные потери. Судьба армии Поздеева тому яркий пример. А вот бурлацкие полки комплектовались людьми, которые ради воли половину России пешком прошли. И чем грозит излишняя горячность с лихостью, или тупая рабская покорность царских полков, они знали не понаслышке, поэтому подход к ним нужен был особый. Иван Павлов такой подход нашел, войсковой атаман его тактику и военную организацию малых боевых групп одобрил, время на подготовку к боям у пехотных полков было, и теперь мы имеем, то, что имеем, то есть отличное пешее войско.

  Видимо, Кондрат в этот момент тоже размышлял о чем-то подобном. Он дал команду своей охране чуть приотстать, подскакал к колонне пехотинцев и выкрикнул:

  - Где Амос Макеев?

  Комполка, некогда беглый крестьянин, мужичок невысокого роста, с небольшой бородкой, и одной рваной ноздрей, вышел из колонны, приблизился и отозвался:

  - Я здесь, атаман. Здравствуй.

  - Здравствуй, Амос, - поприветствовал его Кондрат. - Гляжу, что бодро идете?

  - А чего нам... Люди мы к ходьбе привычные, припасы в обозе едут, а при нас только одежа, ножи, ружья и запас свинца с порохом, так что верст по тридцать за день проходим.

  - Как кормят?

  - Грех жаловаться, люди Зерщикова из обоза провиант выдают без промедления и обмана.

  - Что твои люди, готовы к сражениям?

  - Готовы, атаман, а сегодня еще беглецы от Воронежа встретились, и такие страсти рассказали, что мы этого Долгорукого и Боура с их псами, голыми руками рвать будут.

  - И где эти беглецы?

  - В Усть-Медведицкой остались.

  - Ну, ладно, - сказал атаман. - Вечером у меня на совет собираемся, так что, как остановимся, подходи без опозданий.

  - Понял.

  Макеев вернулся в строй своего полка, и отец помчался к передовым дозорам. Кондрат услышал про беглецов из Воронежа и решил, что в течении дня они нашему войску еще не раз попадутся, а значит, необходимо с ними переговорить. Ну, а мы, то есть я и ватажники, спрыгнули с коней и пристроились к бурлакам. Мне захотелось ноги размять, а парням было бы полезно послушать разговоры бурлаков и постараться самим, без разъяснений со стороны, понять их манеру боя, в будущем, парням это обязательно пригодятся.

  - А что, молодцы, может быть, споем!? - услышали мы впереди окрик полковника Макеева.

  - Споем! - ответили ему пехотинцы.

  - Запевай!

  По этой команде звонкий и сильный голос, где-то рядом с полковником, затянул:

   "На Донце-реке, во казачьем городке,

  Ой, да вот он, во казачьем городке".

  И тысячи людей поддерживают запевалу:

   "Появился, объявился Булавин - он Кондрат,

  Ой, да вот, Булавин - он Кондрат;

  Кондрат - парень не простак, а удалый он казак,

  Ой, да вот, удалой он казак.

  Кафтан, шитый серебром, сабля острая при нем,

  Ой, да вот он, сабля острая при нем.

  Сабля острая при нем, а глаза горят огнем,

  Ой, да вот он, а глаза горят огнем".

  Так вот я впервые услышал песню, про Кондрата Булавина, моего отца. Память народная, она дорогого стоит, сотни лет проходят, а люди помнят, кто есть кто, и кем он был.

  Песня стихла и, держа в поводу своего верного Будина, я шел рядом с колонной и вслушивался в разговоры бывших крепостных рабов, а ныне вольных людей, которые шли биться за свою волю, за Тихий Дон и Правду, и понимал, что таких людей не сломить. Сжимая зубы и надрываясь, именно они и их потомки, вытянули на себе Россию-мать, били шведов, ляхов, турок, французов, японцев и немцев. Они шли в огонь, и выходили из него израненные, но живые. И пока есть такие люди, до предела терпеливые, но не забывающие обид и не прощающие зла, яростные в бою русичи, понимающие кто они есть и ради чего на этот свет родились, мы как народ будем жить.

Россия. Москва.16.04.1708.

  Этот день Алексей Петрович Романов, по указанию своего отца, самодержца всероссийского Петра Первого, оставшийся в Москве, посвятил инспекции старого Кремлевского дворца, сильно пострадавшего во время последнего великого пожара. В сопровождении нескольких человек, под весенним дождем, он бродил из одного здания в другое. Царевич смотрел на проломы и трещины в стенах, осыпавшуюся штукатурку, мусор и, валяющиеся под ногами, выбитые пожарными двери, и от вида такого беспорядка и хаоса, сердце его сжималось в недобрых предчувствиях.

  Закончил он свой путь в небольшой домовой церквушке, купол которой зиял рваными дырами, сквозь которые вниз лились тонкие дождевые струйки. Слюдяные окошки были выбиты, полы подгорели, под потолком летали мелкие птички, и кругом было полнейшее запустение. Однако здесь по-прежнему висели знакомые ему с самого раннего детства древние иконы и, глядя на печальный лик Христа, на одной из них, Алексей смог немного успокоиться и собраться с мыслями.

  Позади царевича стояли приставленные к нему люди Федора Юрьевича Ромодановского, весьма темные личности, официально охраняющие его, а на деле, следящие за каждым его шагом. Алексей повернулся к ним и, глядя прямо в глаза старшего из преображенцев, дьяка Мухортова, широкоплечего полноватого крепыша, как можно уверенней, сказал:

  - Я хочу остаться один и помолиться. Выйдите.

  Мухортов кивнул подбородком и вместе со своими людьми вышел наружу. Царевич остался один, вздохнул полной грудью, расстегнул тесный мундир, опустился на колени перед иконой и, посмотрев на лик Иисуса, привычно зашептал Символ Веры:

  - Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым. И во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, иже от Отца рожденного прежде всех век; Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденного, несотворенного, единосущного Отцу, им же вся быша. Нас ради человек и нашего ради спасения сошедшего с небес и воплотившегося от Духа Святого и Марии Девы, и вочеловечившегося. Распятого при Понтийском Пилате, и страдавшего, и погребенного. И воскресшего в третий день по Писанием. И возшедшего на небеса, и сидящего одесную Отца. И паки грядущего со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. И в Духа Святого, Господа, Животворящего, Иже от Отца исходящего, Иже с Отцом и Сыном покланяемся и славим, глаголившего пророки. Во единую Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповедую едино крещение во оставление грехов. Чаю воскресения мертвых, и жизни будущего века. Аминь!

  Закончив молитву, Алексей перекрестился и встал с колен. Затем, еще раз прошелся по церквушке, в которой ему было так спокойно, и хотел выйти наружу. Однако появился его основной надзиратель и настоящий хозяин Москвы, сам князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, одетый сегодня не в свое обычное западное партикулярное платье, а в боярский кафтан. В руках его была крепкая трость, а округлое лицо начальника Преображенского приказа, как всегда, было суровым и неприветливым. Губы князя были сжаты в тонкую нитку, а настороженный взгляд, выискивая убийц, крамольников, и шпионов, привычно обшаривал каждый темный угол.

  Подойдя к Алексею, Ромодановский поприветствовал его:

  - Здравствуй, Алешка.

  - Здравствуй Федор Юрьевич, - ответил царевич и спросил: - Ты здесь по делам или меня искал?

  - По делам, но и тебя увидеть хотел. От Петра Алексеевича письмо пришло.

  - И что пишет батюшка?

  - Воюет со шведами и мелкие пограничные сражения ведет, Смоленск укрепляет и на всех дорогах засеки строит...

  - А что относительно меня?

  - Недоволен тобой царь-батюшка.

  - Как же так, Федор Юрьевич, ведь я все по его слову делаю?

  Князь посмотрел на царевича, криво усмехнулся и сказал:

  - Делать-то, ты делаешь, Алешка, да только не радеешь о сих делах, и равнодушен к ним, а от этого и не выходит у тебя ничего. Петр Алексеевич приказал Москву спешно укреплять, а ты, что творишь?

  - Делаю все, что только возможно. Старые укрепления подновляю, по стройкам езжу и слежу, чтобы чиновники не воровали. И не моя вина, что все выходит не так, как надо. Помимо меня укреплениями еще десять разных чинов занимается, и никто из них мне не подчиняется. Я требую исполнения царского указа, а мне в лицо смеются, и за дурачка держат.

  - Верно, нет единой руки, которая бы за все отвечала и это упущение, но и ты хорош. Крестьян жалеешь, рабочий день для них сократил, а помимо этого от важного труда их отрываешь и отправляешь церкви паленые восстанавливать.

  - Моя вина, - согласился Алексей, - но не могу я оставаться в спокойствии, пока храмы в запустении стоят. Опять же с остальными поручениями справляюсь.

  - Нет, и там у тебя успеха не имеется. Чернь к тебе равнодушна.

  - Но я ведь слышал, как мне славу на улицах выкрикивали...

  - Это мои люди кричали, а простой люд не видит тебя следующим царем, и то, что ты их бережешь, да на церкви все свои деньги жертвуешь, никого особо не волнует.

  - Ну, а рекруты, князь!? Батюшка приказал выслать к нему в армию три тысячи крепких мужиков в солдаты, и я все сделал в срок. Здесь-то меня за что ругать?

  - Из твоих рекрутов, царевич, только тысяча триста человек до войска добрались, да и те, половина больны и в строй не гожи.

  - Но как же так?

  - А вот так. Четыреста рекрутов бежало, тысяча заболели и в деревнях остались, а больше трехсот перемерли. Ясно, что опять не ты один в этом виноват. Кроме тебя еще интенданты были, которые обувь, одежду и продовольствие воровали, и офицеры неопытные, и весна сырая, и поспешность движения к границе, вот и получаются такие потери. Однако рекрутский набор был поручен тебе, и потому, спрос с тебя.

  - И что мне теперь делать? Как перед батюшкой оправдаться?

  - Слушай меня, и бог даст, все выправим, тем более что Петр Алексеевич желает, чтобы ты стал крестным отцом его полюбовницы Катьки.

  - Да, чтобы я стал крестным этой солдатской подстилки!? Нет! Не бывать этому!

  Ромодановский снова усмехнулся, в глазах его мелькнула злоба и, он с силой перетянул царевича по спине своей тростью. Удар ожег Алексея, он охнул, и чуть было не расплакался, однако сдержался, а князь-кесарь прошипел:

  - Замолчь, Алешка, и никогда так больше не говори. Мне Катька тоже не нравится, но может так статься, что она следующей царицей станет, и я Петру Алексеевичу ничего против этого не скажу, ибо верен ему аки пес, и ты должен быть таким же. Ты понял меня!?

  - Да, Федор Юрьевич, я все понял.

  - Вот и ладно, - Ромодановский повернулся к царевичу спиной и бросил: - Сегодня у тебя выезд будет, проедешься по Москве и храмам, будешь народу деньги раскидывать и говорить, как ты за русский люд радеешь. В словах своих не переборщи, ругай Кондрашку Булавина, говори, что Воронеж отбит, а вскоре и шведов разобьем. Про Мазепу и волжские города молчи.

  - Ясно, - поводя битыми плечами, ответил Алексей, и уже в спину Ромодановского спросил: - Федор Юрьевич, а что с зятем твоим и моим дядей, Абрамом Федоровичем Лопухиным?

  На мгновение князь замер на месте, и Алексей подумал, что тот сейчас вернется и продолжит учить его уму-разуму с помощью трости, но Ромодановский только вздрогнул всем телом и, не поворачиваясь, ответил:

  - Признан изменником и казнен. И мой тебе совет, Алешка, не вспоминай о нем более.

  - А как же дочь твоя?

  - Другого мужа себе найдет, или в монастырь ей дорога ляжет.

  Князь-кесарь покинул церквушку, а царевич снова вернулся к иконе, опять бухнулся на колени, и ради успокоения зашептал новую молитву:

  - Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небесах, так и на земле. Хлеб наш насущный дай нам днесь; и оставь нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого. Помоги Господи, защити раба твоего Алексея от всяческих бед и наставь меня неразумного на путь истинный...

  Около получаса молился царевич, этим укрепил свой дух, и покинул домовую церквушку. Он вышел из порушенного строения и огляделся. Все те же самые запустелые кремлевские палаты, в которых сейчас ютятся сенатские департаменты, походная и мундирная канцелярии, соляная контора, камер-коллегия и несколько военных складов.

   "Господи, укрепи!" - подумал Алексей и, в сопровождении Мухортова и преображенцев, направился исполнять обязанности болванчика-марионетки, которую дергают за ниточки невидимые во тьме кукловоды.

Россия. Усмань. 18-23.04.1708.

  Армия донского войскового атамана подошла к Воронежу одновременно с войсками Кумшацкого и Мечетина. Передовые дозоры пластунов спокойно проникли за неохраняемую городскую стену, и убедились в том, что царских войск в городе нет. Долгорукий и Боур, сволочи такие, казнив около полутора тысяч пленных казаков и горожан, отступили к еще сопротивляющейся крепости Усмань, где засели несколько сотен низовых донцов. Такого маневра от майора и генерала никто не ожидал, и было непонятно, чем он вызван. Однако уцелевшие местные жители сообщили, что в городе не было продовольствия, а шедшие из Липецка обозы были разграблены запорожцами Беловода и бурлаками Павлова. Кормить солдат и драгун стало нечем, и царские полководцы решили взять Усмань, где хранились основные запасы разбитой Третьей казацкой армии.

  В связи с этим, подчинив себе все войска, Кондрат направился за ними в погоню. По дороге к нему присоединилось несколько плутонгов из Первого Волжского стрелкового полка, которые партизанили в окрестностях, и вскоре объединенные казачьи силы достигли осажденной Усмани. Небольшая крепость все еще огрызалась огнем нескольких мелкокалиберных пушек и ружейной стрельбой, но конец ее был близок. Казаки Поздеева ждали помощи, очень на нее надеялись, и она успела вовремя. Царские войска, заметив передовые дозоры булавинцев, скоренько отступили, и стали готовиться к сражению, а наши полки деблокировали Усмань, и встали на отдых. Сражение должно было состояться в любом случае, и требовалось к нему подготовиться.

  Ночью, на нейтральную полосу между двумя армиями выдвинулись пластуны, и началось веселье. Мастера скрадывания вчистую вырезали секреты и караулы утомленных боями и изморенных скудным пайком царских солдат, а после этого, подобравшись к оборонительным валам на берегу реки Усмань, всю ночь перекликались с солдатами.

  - Эй, робяты! - кричали наши. - Бейте своих офицеров и к нам переходите! Нечего, за царя-Антихриста свою кровушку проливать!

  - Ага, - отвечали им, - мы выйдем, а вы нас в кандалы и туркам продадите!? Знаем мы про это!

  - Тю! Ты чи сказився, солдат!? Яки таки турки, мы люди веры православной, и только с врагами жестоко поступаем! Беги к нам! Дадим жупан, обувку справную, фузею при тебе оставим, и станешь ты вольным человеком, а не рабом!

  - Боязно и не верим мы вам!

  - Это зря, у нас много бывших царских солдат, с Камышина, с Воронежа, с Царицына, и даже с Астрахани. Про полк Бернера слыхал, что в Астрахани стоял?

  - Ну, слыхал, и что?

  - А ничто. Солдаты своего полковника-иноземца на штыки вздели, и теперь они гвардейский полк Астраханской республики, живут вольно, довольствие получают в полной мере, и оплату в серебре.

  - И много им платят?

  - Пока немного, по три рубля в месяц, но обмундирование, оружие и припасы все за счет городской казны.

  - Брешешь, наверное.

  - Чтоб мне пусто было, именем господа Бога нашего Исуса Христа клянусь.

  - А ты, по словам твоим, видать, что старовер.

  - Да, это так, по старым, дедовским канонам, все обряды справляю, и на это у нас никаких гонений нет.

  - Подумать надо!

  Все это происходит в ночной темноте, хоть глаз выколи, и в разговор пластуна и солдата неожиданно вмешивается голос офицера, хорошо понимавшего, что здесь и сейчас происходит:

  - Отставить! Ерофеев, смирно! Каналья!

  - Ваш бродь, да я...

  Звуки хлестких пощечин и снова голос офицера, который обращается к пластунам:

  - Бунтовщики, вы еще здесь!?

  - Мы не бунтовщики, но мы здесь.

  - Не будет к вам перебежчиков, так что не рвите горло. Все наши солдаты и драгуны кровью ваших пленных казаков замараны, поэтому будем завтра биться, и разобьем ваше проклятое мятежное племя.

  - Кто и кого разобьет, офицерик, мы еще посмотрим, а насчет солдат, я так скажу, что они люди подневольные, и грех свой искупить, в отличии от тебя, они завсегда смогут.

  Офицер не ответил, и пластуны по всей линии оборонительных сооружений продолжали агитировать солдат на переход к казакам. И пока все это происходило, в крепость Усмань, на военный совет съезжались командиры булавинских полков и армий.

  Мы с отцом прибыли в крепость раньше всех, лишь только стало смеркаться. Въехали в разбитые ворота, посмотрели на разрушенные стены и прошли в большую деревянную башню, стоящую по центру этого укрепрайона. Здесь отец поприветствовал командующего обороной крепости сотника Кривоноса, тут же его обнял и повысил в чине до полковника. Пока суть, да дело, расспросы и разговоры, появились чумазый и грязный полковник Павлов, и серьезный атаман Беловод, которые выползли из окрестных лесов, а за ними и остальной командный состав армии подтянулся.

  Сначала, говорили про разгром Третьей армии, и Беловод с Павловым подробно рассказали о сражении под Крутиково, а Кривонос их слова подтвердил. Затем, провели разбор оборонительной операции по прикрытию Воронежа, и все присутствующие командиры признали, что Павлов и Беловод действовали хорошо, и на их месте не многие бы смогли столько продержаться. Однако были подмечены и ошибки, в частности то, что отойди запорожцы и стрелки в Воронеж, город мог бы устоять и продержаться до подхода подкреплений. Впрочем, нечего на зеркало пенять, если у самого рожа кривая, и атаманы с полковниками командиров Третьей армии виновными в падении города не считали.

  Предварительный разговор был окончен. Все присутствующие помянули замученных царскими войсками людей, и приступили к планированию сражения, в котором они должны были одержать убедительную победу. На какой-то момент полковники замолчали, и пока другие думали, первым высказался Иван Павлов, кряжистый мужчина лет сорока, эдакий образ крепкого кулака с обрезом из фильмов про Гражданскую войну.

  Полковники и атаманы, а всего на военном совете было около тридцати человек, сидели вокруг двух сдвинутых столов. Павлов встал и, посмотрев на Кондрата, сказал:

  - Атаман, разреши, я слово скажу?

  - Говори, Иван, - согласился Кондрат.

  - Так вот, браты, - начал полковник. - Довожу вам диспозицию. Долгорукий и Боур закрепились на берегу реки Усмань. И после всех боев, которые произошли, с ними осталось одиннадцать тысяч солдат, драгун, дворян и слобожан, и вдобавок тридцать пушек. Они окружили свою позицию валом, и теперь будут стоять в обороне. У нас с вами восемь тысяч пехоты, двенадцать тысяч конных казаков и двенадцать пушек, левый и правый фланг обнажать нельзя, и поэтому Мечетин с Кумшацким привели не все свои силы. Так ли я говорю?

  - Правильно!

  - Верно все сказал!

  Командиры поддержали Павлова, и только Кумшацкий, подкрутив ус, спросил:

  - Все так, да вот только почему ты, Иван, решил, что царская армия будет стоять в обороне?

  - А иначе никак, - ответил полковник. - От Усмани вы стоите и дорогу перекрываете, а путь на Грязи мы с Беловодом держим. Вчера нас драгуны фон Делдина и Гулица атаковали, попробовали с лесных засек сбить, так не сдюжили и назад отошли.

  - А разве Долгорукий не может принять боя в чистом поле?

  - Конечно, может. Однако продовольствия у него нет, солдаты голодные и на пустой желудок долго не выстоят. Он надеется на помощь, и будет ждать того, что мы кинемся на него в лоб, измотаем себя, а затем, он выйдет и разобьет нас.

  Следующий вопрос Павлову задал Кондрат:

  - Что за помощь к Долгорукому идет? Кто и откуда?

  - Полковник Иртеньев из Тамбова через Шемхань движется. С ним Смоленский, Казанский и два новых пехотных полка, вместе с дворянами. Это около шести тысяч пехоты, полтысячи конных и не меньше пяти пушек. Сила серьезная, а будет он у нас через три дня.

  - И что ты предлагаешь?

  - Обложить Долгорукого и Боура, и караулить их как зверей, не наступая на их оборонительные валы. И пока они будут в осаде сидеть и подкреплений ждать, наша казачья конница и один из моих свежих бурлацких полков, направятся навстречу Иртеньеву.

  Павлов сказал, что хотел и сел. Полковники и атаманы для порядка поспорили, проголосовали и приняли его план, а Кондрат объявил окончательное решение:

  - Завтра на Иртеньева выступает семь тысяч конницы и Второй стрелковый полк. Командиром этой армии назначается Максим Кумшацкий. Остальные силы, вместе со мной, остаются держать Долгорукого и строят укрепления в тех местах, где он может попробовать пойти на прорыв. Смерть палачам!

  - Смерть!!!

  Походные атаманы и полковники поддержали Кондрата. Они получили более подробные указания, кому и где завтра стоять, и разъехались по своим частям, а следующим утром, началось претворение военных планов в жизнь.

  Сначала основные силы армии покинул Кумшацкий и бурлаки Второго полка, временно пересевшие на лошадей. Они ушли как можно тише и незаметней. Остальные полки, начали по периметру ставить деревянные редуты вокруг рвов царской армии. Примерно так же и Зиновий Хмель в битвах с Еремой Вишневецким действовал, который строил свою оборону вокруг замков. У Долгорукого, понятно, не замок и не крепость, но лагерь его стоит на возвышении и примыкает к речке, через которую не переберешься, слишком она после весенних дождей глубокая и обрывы там сильные, так что укрепился князь знатно.

  Первый день прошел, как ему и положено. Мы с ватажниками летали с посланиями от одного полка к другому, и сопровождали Кондрата, который осмотрел укрепрайон царских войск с самых разных сторон. Начать штурм, значило понести серьезные потери, а потому, прав был Павлов, нам надо стоять на месте, ждать, пока солдаты с драгунами съедят коней и все припасы, и только тогда начинать сражение.

  Второй день. Строительство основных редутов было окончено, а под вражеским лагерем снова всю ночь гуляли пластуны и самые говорливые казаки и крестьяне. В этот раз агитация принесла успех. К утру в расположение наших войск перебежало около полусотни человек, в основном обозники и раненые, которые не принимали участие в издевательствах над пленными. Их опросили, и они подтвердили, что в лагере царской армии голодно, а самое главное, не запасено дров для костров, люди мерзнут и многие тяжелораненые умирают от переохлаждения. После этого, перебежчиков отправили в Воронеж, куда начали возвращаться выжившие горожане. Было решено, что прежде чем встать в строй наших частей, им предстоит доказать свою лояльность трудом и отстроить разрушенный город.

  Наступил третий день. Работы на редутах продолжаются, и Долгорукому с Боуром уже не вырваться. Было замечено, что из вражеского лагеря несет запахом паленой ткани, наверное, на костры пошли палатки и шатры. Кроме того, несколько человек пытались переправиться на левый берег Усмани, но у них ничего не вышло. Смельчаков встретили меткие выстрелы лучших стрелков Павлова и коварное речное течение, так что обратно в лагерь Долгорукого вернулся только один, да и того, за попытку дезертирства, расстреляли на вершине оборонительного рва, ввиду наших и своих войск. Вечером того же дня пришло известие от Кумшацкого, который не смог разгромить Иртеньева, тот оказался слишком ловок. Но наш атаман нанес ему ощутимые потери и отбросил полковника к Грязям.

  Четвертую ночь мы не спали. Часть наших войск гуляла и отмечала победу Кумшацкого, а другая часть ждала того, что противник пойдет на прорыв. Однако командиры царя Петра рисковать не стали, хотя постоянно прибывающие к нам дезертиры говорили о том, что положение царевых войск все более затруднительно. Имеется мясо, но готовить его не на чем, есть вода, но ее требуется перекипятить, а дровишек опять таки нет, и от сырой нечистой воды у людей пучит животы и начинается дизентерия.

  И вот, еще одно утро. Наши казаки и пехота по-прежнему ожидали прорыва и, наконец-то, Долгорукий и Боур на него решились. Сначала, над вражеским лагерем повисла несвойственная ему тишина, а затем, одновременно, ударило несколько десятков барабанов, и через узкие проходы между рвами в поле повалила огромная масса вражеских солдат. Наши воины к этому были готовы, схватились за оружие, заняли свои заранее отмеченные места, и когда царская пехота подошла к редутам, встретили их дружными залпами.

  Все бы ничего, так бы солдаты назад и откатились, но в атаку на врага, без команды ринулось несколько сотен человек, которые оставили свои позиции.

  В поле перед пустыми редутами завязалась жестокая рукопашная схватка. Как позже выяснилось, пошедшие в атаку сотни были укомплектованы воронежцами, и их горячность была оправдана. Однако этот их поступок открыл один из редутов, и полководцы царя это поняли сразу, так как кинули на помощь своим штурмовым колоннам все имеющиеся в наличии резервы.

  - Никифор, - окликнул меня тогда отец. - Скачи на левый фланг, и скажи атаману Беловоду, чтобы оказал помощь голытьбе.

  - Понял, батя!

  Я вскочил на своего верного быстрого Будина, и уже через десять минут передал приказ войскового атамана Беловоду.

  - Эй, панове! - окликнул своих воинов Беловод. - А что, посчитаемся с помещиками и их псами за кровушку казацкую!? Отобьем лошадок наших, под Крутиково потерянных!?

  Запорожцы, которые только и ждали приказа ринуться в бой, откликнулись без промедления:

  - Веди, батько!

  - Не медли!

  - Порубаем вражин!

  Атаман поправил два пистоля за кушаком, вскинул над головой саблю и взмахнул ею в направлении редута, на который отступали рассеянные метким вражеским огнем и сильной штыковой контратакой воронежцы.

  - Тогда вперед, молодцы!

  Толпа запорожцев, среди которых было немало низовых казаков, обнажив оружие, рванулась на выручку голытьбе, и я, несмотря на то, что считал себя спокойным и продуманным человеком, тоже увлекся их порывом, оставил коня на привале, и помчался за ними следом. Успел вовремя, и когда казаки ударили во фланг солдатской штурмовой колонны, как раз в самую гущу боя влетел. Пистолеты мои были не заряжены, но при мне имелся отличный кавказский кинжал, подаренный дядькой Петром и черкесская шашка из отцовских запасов, так что пришлось действовать холодным оружием.

  Впереди меня рубился Беловод. И так он мастерски и красиво орудовал саблей, что любо-дорого было посмотреть. Шир-хх! Росчерк клинка, и умирает царский солдат, которому вскрыли горло. Шир-хх! Еще взмах, и еще один падает наземь. Видно, что атаман запорожцев редкий мастер.

  Но наблюдать за Беловодом и его работой долго не пришлось. Движение людей вынесло меня на передний край схватки, и передо мной оказался крепкий курчавый парень в солдатском мундире и с ружьем, штык которого был направлен прямо в мой живот. Взгляд у солдатика был шалый, и складывалось впечатление, что сейчас он мало что соображает. Противник ударил меня штыком. На миг, пронеслась в голове мысль, что все, сейчас я умру, а тело действовало так, как было должно. Я подпрыгнул вверх, и немного навстречу противнику. Стальное жало штыка проносится подо мной, а я валюсь на солдата, бью его рукоятью шашки в переносицу, быстро поднимаюсь и рассекаю ему клинком голову.

  Без вздоха и вскрика, мой первый настоящий противник умирает, и даже не понимает этого. Я оказываюсь в самой гуще врагов, и чтобы взбодрить себя, кричу так, как некогда кричал Богданов, будучи простым заключенным Лагеря Особого Назначения, который впервые схватился с урками:

  - А-а-а, суки! Попишу-порежу! Давай, налетай!

  И одновременно с этим, сталь моего клинка проходит по кругу. Пару человек задел, этим отыграл пару секунд, и следом за мной в строй врага вламываются казаки.

  - Назад, хлопчик!

  Справный казачина с чубом на голове, отталкивает меня за спину. Я порываюсь снова рвануться в бой. Но меня, как какой-то предмет, отодвигают все дальше назад, и вскоре я оказываюсь в тылу. И пока все это происходит, бой затихает. Солдаты откатываются от редута, и я, видя, что в моей помощи здесь никто не нуждается, прихожу в себя и возвращаюсь к своему коню.

  Будин чует, что от меня пахнет кровью и смертью. Он пару раз нервно всхрапывает, но я успокаиваю его, и еду к ставке Кондрата.

  Кажется, что с момента, как я получил задание передать приказ Беловоду, прошло минут двадцать, а на деле минуло почти полтора часа, так что когда я добрался к высокому взгорку, на котором расположился штаб нашей армии, битва была окончена.

  Мы выиграли сражение. Основное внимание противника было сосредоточено на воронежцах и запорожцах, и пока Долгорукий с Боуром кидали на этот участок все свои резервы, верховские казаки Мечетина и бурлаки Павлова атаковали их по флангу, заняли один из проходов в лагерь царских войск и вломились внутрь. Сил у нас было больше, народ не голодал и чувствовал себя уверенно, а потому лагерь противника наши воины взяли без особо напряжения сил. После этого с вражеской стороны продолжали сражаться только те, кому терять было нечего, то есть палачи, слобожане и дворяне со своими холопами. Но таких задавили быстро.

  Шум сражения затих окончательно. И как по велению высших сил, над полем боя взошло солнце.

  - Ура-а-а! - выкрикнул Кондрат, заметив, как на оборонительных валах чужого лагеря появились красные знамена, и все кто был вокруг, поддержали его.

  Победа пьянила всех и каждого, хотелось веселиться и радоваться, и даже на пленных солдат и драгун многие наши казаки смотрели снисходительно и без злобы. И только одно обстоятельство несколько омрачало это радостное событие. Нам не удалось захватить князя Долгорукого, который предпочел смерть плену, и застрелился. Впрочем, был взят в плен генерал-поручик Боур, а это тоже чин немалый, и он ответит не только за себя, но и за своего товарища покойного князя Василия.

Россия. Лето 1708.

  Подумав и посовещавшись со своими генералами, повелитель Швеции и, без ложной скромности, лучший полководец Европы, Карл Двенадцатый, 13-го июня принял решение наступать на Москву через Смоленск.

  Решение далось не легко и на него повлияло несколько обстоятельств. Во-первых, полученные разведкой точные карты Смоленска и его окрестностей. Ранее король считал, что это дикие земли без дорог и крупных городов, и тому, что Смоленская губерния это густонаселенная территория с развитой инфраструктурой он был чрезвычайно удивлен. Во вторых, первые пограничные сражения и стычки с русскими войсками, которые дались шведам с легкостью, и принесли им успех, убедили короля в слабости войск царя Петра. В третьих, было получено послание гетмана Мазепы, который жаловался на то, что Украина совершенно разорена, продовольствия и кормов в ней нет, а магазины с припасами и армейским снаряжением вывезены царскими чиновниками и квартирмейстерами в Россию. Кроме того, гетман писал о том, что при всем своем огромном желании, он не может оказать королю помощь войсками, так как верные ему казаки вынуждены воевать с царскими полками, которые стоят на границах Малороссии.

  В это же самое время, между полномочным представителем Украины Андреем Войнаровским, шведским королем Карлом Двенадцатым, и польским королем Станиславом Лещинским, в Родошковичах, был подписан союзный договор. По этому документу Украина с обеих сторон Днепра с Войском Запорожским и народом Малороссийским на вечные времена становилась свободной от всякого чужого посягательства. Иван Степанович Мазепа, как законный правитель Украины, не мог быть ограничен в своих правах при управлении своей державы никаким способом. И после его смерти должны были проводиться выборы нового гетмана согласно старинных обычаев. Гербы Украины и гетмана, а так же все государственные титулы остались неизменными.

  Швеция и Польша по этому договору обязались соблюдать следующие пункты: Союзники не имели никакой абсолютной власти над Украиной и Войском Запорожским, ни на ленную зависимость, ни на собственность, и не имели права брать с неё каких-либо доходов или налогов. Они не имели права оставлять свои войска в украинских крепостях и городах после окончания войны с царем Петром, не должны были строить своих укреплений в землях украинских и не должны были разрешать делать этого другим. Кроме того, союзники обязались поддерживать независимость Украины, а так же соблюдать целостность ее границ, незыблемость вольностей, законов, прав и привилегий.

  В итоге все, кроме царя Петра Романова, который из-за своей недальновидности, утратил всякую легитимную власть на Украине, остались довольны. Гетман Мазепа, пользуясь ситуацией, удачно перехватил власть, отбил все малороссийские города и крепости, отстоялся в стороне от участия в Северной войне, и выторговал для себя и своей страны приличные условия мира. А что касается шведов и ляхов, то они отрубили от России огромный и богатый кусок земли, вывели из боевых действий все малороссийское казачество, отвлекли на Украину часть царских войск, и не приложили к этому совершенно никаких особых усилий.

  Итак, договор был подписан. Андрей Войнаровский отправился на Украину, помогать дяде-гетману, строить самостийное государство. Недавно признанный Англией (между прочим, союзницей Петра Романова) законным королем Польши, Станислав Лещинский отбыл в Варшаву, а Карл Двенадцатый начал свое наступление на Смоленск.

  Шведы шли на восток и жаждали большой битвы, в которой должен был решиться исход войны, и их торопливость была легко объяснима, так как они имели огромную нужду во всем: в порохе, в припасах и лошадях, и желание скандинавов вскоре сбылось. Первое крупное сражение между армиями двух противоборствующих государств, произошло в ночь с 3-го на 4-е июля вблизи никому неизвестного населенного пункта Головчино, где возле реки Бабич стояли войска генерала Репнина.

  Русские войска, численность которых достигала двадцати тысяч человек, караулили пути на Русь и были готовы принять оборонительный бой против всей тридцатитысячной армии шведов. Однако генерал Репнин допустил фатальную оплошность. Его войска стояли двумя большими лагерями, а между ними шла болотистая местность, которая никем не охранялась, и не защищалась. И в голове Карла возник простой и несложный план будущего сражения. Пользуясь дождливой и туманной погодой, в ночь, шведы на понтонах форсировали болото, и атаковали армию Репнина с тыла. Подобного маневра от шведского короля не ожидали и, не смотря на личную храбрость командующего, который стоял в первых рядах русских войск, и пытался организовать оборону, его армия была разбита, и отступила к Днепру.

  Северяне одержали очередную победу, но, по сути, это сражение для обоих противников ничего не меняло. Потери русских были невелики и они отошли на следующий рубеж обороны, а Карл Двенадцатый не получил никаких больших трофеев и не уничтожил противника. И хотя среди своих генералов король был бодр и весел, он понимал, что пока ему придется ограничиться пограничными стычками, и ждать помощи от генерала Левенгаупта, который с огромным обозом вскоре должен был выйти из Риги.

  Совершенно иначе на это сражение отреагировал Петр Романов, который разжаловал генерала Репнина в солдаты, а раненых в спину русских воинов приказал казнить. И если в случае с Репниным реакция царя была ясна, то солдаты были ни причем, ведь ранены оказались в основном те, кто находился на линии огня, то есть, армейский арьергард прикрывавший бегство основных сил.

  Впрочем, возвращаемся к боевым действиям. После битвы под Головчино Карл взял Могилев и временно остановился там, а генерал Левенгаупт, подгоняемый приказами короля, раньше, чем собирался, покинул Ригу и выступил к нему на соединение. Однако судьба-злодейка не улыбнулась шведскому военачальнику. Все его гонцы к королю были перехвачены, а огромный обоз из нескольких тысяч фургонов и телег под охраной восьми тысяч солдат, 24-го июля был остановлен русской конницей вблизи городка Пропойск. В бою под этим населенным пунктом генерал Левенгаупт не выдержал натиска навалившихся на него превосходящих сил противника под командованием самого царя Петра и потерпел поражение. Рассеянные силы генерала отступили назад в Лифляндию, а из всего его сильного корпуса, к королю смогли пробиться только несколько сотен драгун.

  И снова Карл Двенадцатый сохранил лицо, не показал одолевавших его тяжких сомнений и принялся размышлять о дальнейшем продвижении своих полков. На Украине его не ждали, это понятно. Вокруг Могилева все разорено, солдаты начинают голодать, и оставаться на одном месте тоже было нельзя. В Польше разруха, и вернуться в Европу, было равнозначно поражению. Впереди, в Смоленске, готовый к бою противник, и единственный шанс уже в этом году окончить войну, взять в плен русского царя или захватить Москву. Король колебался не долго, и отдал приказ начать продвижение на восток, а вернувшийся в Смоленск Петр Романов, только этого и ждал.

  Армия шведов, выступившая на Смоленск, имела двадцать восемь тысяч человек, половина из которых являлась отличнейшей кавалерией, и сорок стволов артиллерии. Против Карла, на укрепленных позициях, опираясь на хорошо укрепленный город, стоял почуявший вкус победы и воспрянувший духом царь Петр, общие силы которого доходили до пятидесяти пяти тысяч солдат при ста сорока полевых и ста пятидесяти крепостных пушках. Казалось бы, шведы гораздо слабей, и они наступающая сторона, которая, как правило, всегда несет большие потери, чем сторона обороняющаяся. Но Карл был уверен в себе и своих солдатах, которые, в свою очередь, верили в его военный гений и талант стратега, и однозначно сказать о том, кто же будет победителем в предстоящей битве, было нельзя.

  Войска Карла оставили Могилев 1-го августа, и началось то, что позже историки назовут "прыжок льва", так как король двигался быстро и стремительно. Каждый день случались мелкие стычки с арьергардами и заслонами русских войск, которые откатывались на восток. Армия шведов изрядно устала, расстроила свои походные порядки и потеряла половину немногочисленных обозов, но, тем не менее, к 24-му августа, большая часть этого досель непобедимого войска подошла к Смоленску и стала на бивак в виду городских стен, под которыми расположились русские полки.

  Красные зубчатые крепостные стены города, который выдержал натиск многих захватчиков и не раз находился в осаде, на фоне заходящего солнца выглядели очень внушительно. Король выехал на высокий бугор, стоящий вблизи его лагеря и в подзорную трубу начал осматривать его укрепления. Он прикидывал свои шансы на победу, и его глаза подмечали все: батареи орудий, на стенах и под ними, рвы, частоколы, редуты, шанцы, и большие скопления солдат.

  Около получаса простоял король на одном месте и когда он опустил свою подзорную трубу, то обратился к генерал-лейтенанту Карлу Густаву Реншильду:

  - Скажите, граф, что вы думаете о Смоленске и предстоящем сражение?

  Пожилой и всегда подтянутый генерал, бросил взгляд на красные стены города, виднеющиеся вдали, и ответил:

  - Ваше Величество, мы не можем атаковать сей город без подготовки, а на нее у нас просто нет времени, наши припасы на исходе.

  Остальные генералы, стоящие вокруг, поддержали Реншильда, и король, видя такое единодушие, сказал:

  - Вы правы, граф. Штурм Смоленска губителен для нас, а потому, мы должны обратить сложившееся положение дел в нашу пользу, и выманить русского медведя из его берлоги в чистое поле. Завтра утром мы переправимся на правый берег Днепра и двинемся на Рудню. Вы останетесь в арьергарде, дождетесь отставшие полки, прикроете нас и последуете следом.

  - Мой король, - Реншильд чуть склонился, - я принимаю назначение. Однако позвольте спросить, почему вы считаете, что царь московитов кинется за вами следом, а не останется на месте или не попытается нанести нам фланговый удар своей многочисленной конницей?

  - Сегодня ночью через пленного офицера он получит от меня письмо, из которого узнает, что мои войска направляются к Петербургу, городу его имени. И зная неуравновешенный и злой характер московитского царя, можно быть уверенным в том, что он бросит Смоленск и погонится за нами, и уже не мы будем штурмовать его оборонительные позиции, а он наши. Петр станет наступать, а мы его измотаем, затем разобьем, и продолжим поход на Москву.

  - Слава королю!!! - дружно выкрикнули генералы, а король милостиво кивнул в их сторону, и отправился писать письмо царю Петру.

  После этого все пошло согласно придуманного Карлом плана. Петр Первый получил его письмо уже под утро, прочитал сей документ, впал в бешенство и порвал бумагу в мелкие клочья. Считающий себя новым Александром Македонским, щенок Карл, посмел называть царя трусом, который прячется от него, и грозился дотла сжечь его парадиз, город-мечту Петербург. Царь приказал войскам незамедлительно начать переход на правый берег Днепра и гнаться за уходящими шведами, и пока он метал громы и молнии, его противник уже закончил переправу, и скорым маршем направил свои войска на северо-восток.

  К полудню 25-го августа Хельмские драгуны под командованием Карла Густава Крейца захватили городок Рудня. Немногочисленный гарнизон, рота солдат-новобранцев, карауливших продовольственные склады, не смогла оказать им никакого серьезного сопротивления, и была почти в полном составе взята в плен. Шведы получили большое количество провианта и, впервые за последние пару месяцев, смогли досыта поесть сами и накормить своих лошадей отборным зерном.

  Король был доволен. Он опять перехитрил своего врага, и одержал очередную маленькую победу. Теперь ему предстояло выдержать натиск русских войск и учинить им разгром, от которого они долго не смогут придти в себя. Но прежде чем началось, такое важное для двух самодержцев, великое сражение, прошли еще одни сутки. И шведы и русские собирались с силами и, наконец, наступило 27-го августа, знаменательный день битвы, и как скажет через много-много лет поэт: "И грянул бой, под Рудней бой!"

  Утро выдалось очень солнечным и жарким. Со стороны закрепившихся в Рудне шведов к боям были готовы двадцать пять тысяч солдат и тридцать семь орудий. У царя Петр расположившего свои полки подковой в полях и перелесках вокруг городка, от деревни Голынки и дороги к Днепровским переправам, имелось сорок шесть тысяч солдат и тройное превосходство в артиллерии. Противники в Северной войне заняли свои позиции. Замерли пехотные и конные полки, а пушки повернули свои черные жерла в сторону врага. К кровопролитию все было готово, но никто не торопился начинать битву первым, и так продолжалось до десяти часов утра.

  - Гвардия, вперед! - не выдержав нервного напряжения, выкрикнул царь Петр и, выхватив шпагу, лично повел своих верных семеновцев и преображенцев на позиции шведов.

  - Он все же сорвался! - спустя пять минут, воскликнул довольный собой король Карл, наблюдавший выдвижение русских войск и отдал приказ своим артиллеристам и пехоте поприветствовать русскую гвардию огнем.

  Били барабаны, подавали свой звучный глас сигнальные горны, и стройные шеренги русских воинов отправились на смерть. Дали первый залп шведские пушки, сосредоточившие все свое внимание на передовых колоннах гвардии, и немного погодя их поддержали ружья пехоты. Смерть косой прошлась по рядам наступающих, и многие солдаты в тот момент распрощались с этим светом. Звучат команды русских офицеров. Гвардия останавливается на месте и обменивается залпами со шведами. Снова наступление вперед и безжалостная картечь выбивает целые десятки солдат. Сам царь, смело идущий в атаку со своими гвардейцами, оказался тяжело ранен картечиной в левую руку, и шведские пули два раза сбивали с него шляпа. Его прикрывали своими телами самые рослые преображенцы, и во время этого боя пять человек, отдали жизнь за царя.

  Над полем битвы повисли густые клубы дыма, и Петр, осознав, что скоро от его гвардии ничего не останется, а вся остальная русская армия, не получая от него никаких приказов, стоит на месте, приказал отступить.

  Гвардейские полки, сохраняя порядок, вернулись на исходный рубеж. За неполный час перестрелки с противником они потеряли полторы тысячи убитыми и раненными, но жертвы семеновцев и преображенцев были не напрасны. Пока пехота умирала, позади нее к городу выдвинулась вся русская артиллерия, которая сразу же, как только очистилось поле, вступила со шведами в контрбатарейную перестрелку. И учитывая то обстоятельство, что у русской армии орудий было больше и, в отличии от шведов, артиллеристы Петра не экономили порох, то к трем часам дня скандинавы потеряли половину своих пушек.

  Терпеть такое было нельзя, и Карл вызвал к себе своих лучших кавалерийских генералов Карла Густава Крейца и Хьюго Йохана.

  - Господа генералы, - король указал рукой на ведущие стрельбу русские пушки, - приказываю вам незамедлительно атаковать неприятеля и заставить замолчать его артиллерию.

  Приказ короля - глас божий, и он был выполнен со всей возможной скоростью и рвением. В считанные минуты вокруг Рудни образовались блистающие металлом конные шеренги, пропела свою короткую мелодию сигнальная труба, взвились знамена прославленных полков и больше восьми тысяч лучших европейских кавалеристов пошли в атаку. Смоландцы, Иемтландцы, Нордшонцы, Богусленцы, Вестготландцы, Ниландцы, конные пасторы, драгуны хозяйственного полка и многие другие, двумя потоками нахлынули на прикрытые слабым заслоном артиллерийские батареи. Однако слабым, заслон только казался. И прежде чем добраться до пушек, шведским конникам предстояло разгромить Псковский и Рязанский пехотные полки, которые ровными баталиями замерли в чистом поле.

  Необъятная взгляду простого солдата, масса людей и коней налетела на рязанцев и псковичей, и те встретили шведов со всем своим радушием, залпами ружей, сталью штыков и русским матом. Ни один солдат не отступил с поля боя, и хотя батальонные коробки не смогли устоять против замечательной шведской кавалерии, пехотинцы дрались до конца, отыграли драгоценное время и получили помощь от своей конницы. Всадники схлестнулись с другими всадниками, и как показал бой, царская кавалерия: Нижегородцы, Владимирцы, Наровчане, Каргопольцы и драгуны именных полков, ничуть не уступали шведам, и смогли так измотать их в прямой схватке, что те ждали сигнала отступить с огромным нетерпением.

  Ближе к вечеру сражение затихло. Изрядно потрепанная шведская конница вернулась в городок, а русские конники и пехота не имели никаких сил, для того чтобы за ними гнаться. Все замерло, и на поле меж двух армий остались только тысячи убитых и огромное количество раненых. Королевские войска потеряли половину пушек и треть своей кавалерии. Царские силы лишились доброй четверти гвардейцев, трех шестиорудийных батарей, к которым все же прорвались лихие Аболенские драгуны, большое количество конников и два пехотных полка, выбитых на девяносто процентов личного состава.

  По окончании сражения, от позиций обеих армий, под барабанный бой и с белыми флагами над головой, в центр поля вышли два парламентера с тремя сопровождающими лицами каждый. С одной стороны генерал-майор Карл Густав Роос, с другой, восстановленный в чине после победы под Пропойском (официальное название этого сражения провозглашенное царем "битва при Лесной"), генерал-майор Репнин. Монархи шаркнули ножкой, вспомнили о рыцарских обычаях, и решили убрать с поля битвы хотя бы раненых и особо знатных погибших офицеров. Генералы, их представители, поняли друг друга сразу и долго не переговаривались. До следующего утра наступает временное перемирие - так повелели шведский король и русский царь, да будет так.

  Всю ночь санитарные команды собирали раненых, и обменивали их на своих товарищей. Русские гвардейцы направлялись в полевой лагерь царя, а шведские кавалеристы в Рудню. Обе стороны соблюдали перемирие без всяких попыток как-то навредить противнику, и работа санитаров шла в режиме полного благоприятствования. Но ночь не вечна, и уже утром, полки вновь выстроились в боевые порядки.

  И снова никто не решался первым начать сражение. Карл выжидал и составлял план решающего вечернего наступления на проклятых московитов, а Петр сомневался в себе и боялся совершить ошибку, которая могла бы стать для него роковой. Однако сколько не сомневайся, сражение было необходимо продолжить, и царь вновь отдал приказ на открытие артиллерийского огня. Опять загрохотали пушки и, после трехчасовой дуэли между русскими и шведскими канонирами, в наступление двинулись царские пехотные полки. Русские мужики шли сквозь град пуль и картечь, не раз врывались в боевые порядки врага и орудовали в них штыками, но шведы были сильны, и до темноты они смогли отбить четыре сильные атаки и стойко перенесли артиллерийский обстрел Рудни.

  Смеркалось. Сражение вновь прекратилось, и шведские солдаты были готовы перейти на истомленных русских в победоносную контратаку. Но случилось несчастье, которое сломало весь план Карла Двенадцатого. Выпущенная по городку мортирная бомба, может быть последняя в этот день, разорвалась вблизи королевского штаба. Осколки поранили многих офицеров, и погиб генерал Гилленкрон. И это все было можно пережить, но взрывом тяжело контузило короля. Карл потерял сознание и впал в кому, а принявший командование армией генерал-лейтенант Реншильд, на ходу поменял все планы и пошел на прорыв к Витебску.

  С легкостью шведы проломились через заслоны русских войск, и в очередной раз показали свое воинское мастерство. Кавалерия Александра Меншикова, подошедшая на помощь к Петру, кинулась за ними вслед, но заслоны скандинавов сдержали его. И хотя эти небольшие отряды погибли, свое дело они сделали, шведская армия смогла оторваться от погони.

  В итоге сражения под Рудней, ни одна из сторон не смогла одержать убедительной победы, и каждая приписала ее себе. Петр считал, что разгромил армию непревзойденного европейского полководца и объявил себя великим стратегом. А очнувшийся через три дня король утверждал, что он нанес русским армиям огромные потери в личном составе, поставил "русского медведя" на колени и только благодаря своему уму и воинскому таланту смог вырваться из "коварной московитской западни".

  Так окончилась летняя военная кампания 1708-го года и, к сожалению, это не было последним аккордом Северной войны.

  Через три недели блуждания по лесным дебрям и болотам Карл Двенадцатый вышел к Риге, пополнил свои силы уцелевшими войсками Левенгаупта и приготовился к новому наступлению на Россию. И тут сказалась полученная в Рудне контузия. Здоровье Карла было серьезно подорвано, и его начали одолевать приступы неконтролируемых обмороков и слабость. В связи с этим, он был вынужден на некоторое время забыть про битвы, внять настоятельным советам докторов и приступить к лечению.

  Петр Романов мог бы радоваться этому обстоятельству, но из-за загноившейся раны на руке, которую в горячке боя никто не промыл и не перевязал, самодержец всероссийский на долгое время слег в жестокой лихорадке. Руку при этом ему спасти не удалось и, ради сохранения царской жизни, ее пришлось ампутировать по самое предплечье.

  Как показала практика - война это не только подвиги, и во время боев под Рудней так сложилось, что самодержцы, по слову которых умирали сотни тысяч солдат, сами оказались пострадавшими. Может быть, в будущем, это пойдет им на пользу и заставит ценить жизни людей, а может быть и нет.

Россия. Москва. 18-25.09.1708.

  В Москву пришла осень, благодатное время. Погода баловала, дождей пока не было, а деньки стояли просто замечательные. Столица России понемногу отстраивалась после прошлогодних пожаров, в окрестных деревнях был собран неплохой урожай, хлеб стоил недорого, овощей и фруктов хватало, и Преображенский приказ особо не зверствовал. В народе говорили, будто это все оттого, что в Москве за управителя остался царевич Алексей Петрович. Кто-то верил этому, кто-то нет, но московский люд успокоился и разговоры о том, что надо готовиться к восстанию против царя, не то чтобы исчезли, но на время затихли.

  В общем, жизнь в Москве налаживалась, и Алексей Петрович Романов жил своей самой обычной жизнью. Рано утром подъем, ему запрягают коляску и марш по городу, проверять стройки. К обеду проездка по монастырям и раздача мелких серебряных денег бедствующим людям. Вечером посещение Кремля и молитва в старой церквушке, которую по его повелению стали восстанавливать. Один день был похож на другой, и так продолжалось до той поры, пока не поступили первые достоверные известия из действующей против шведов армии. Неожиданно, через дьяка Мухортова, царевичу было велено срочно явиться в дом Федора Юрьевича Ромодановского, и царевич не мог не подчиниться.

  Как всегда, сильно волнуясь перед встречей с начальником Преображенского приказа, Алексей прибыл к жилищу князя, который жил на Москве по старым обычаям, как боярин еще допетровских времен. И это было не удивительно, так как Федор Юрьевич происходил из древнего рода князей Стародубских, службу свою начинал еще при царе Алексее Михайловиче, и был тем самым человеком, который мог войти в апартаменты Петра Первого в любое время дня и ночи без всякого доклада. Как ни посмотри, а влиятельная фигура, которая стоит над государственной системой и может позволить себе некоторые вольности. И одна из таких вольностей гласила, что никто, включая самого царя, не смеет въезжать на двор князя в своем передвижном средстве. По этой причине коляска царевича остановилась на улице.

  Алексей вышел, на миг замер перед широкими мощными воротами боярского двора, и посмотрел на гербовый щит, который висел над ними. Черный крылатый дракон на золотом поле глядел угрожающе, и царевич подумал о том, что вот оно, истинное лицо Ромодановского, мудрый и хитрый зверь, который не утратил своей природной агрессивности и силы, и в любой момент может нанести смертельный удар.

  - Хух!

  Царевич выдохнул и под пристальными взглядами четырех крепких парней, наверняка, гвардейцев из Преображенского полка, переодетых в холопскую одежду, прошел на двор. Князь находился здесь, стоял возле большой железной клетки и был занят тем, что пристально смотрел в глаза матерого бурого медведя. Зверь молчал, не ярился и на прутья не бросался. Нечто подобное царевич уже несколько раз видел, и поведением князя удивлен не был. Он молча остановился рядом и, не проронив ни единого словечка, простоял без движения несколько минут, до тех пор, пока Ромодановский не бросил своего занятия и не соизволил обратить на наследника престола свое внимание.

  Князь и царевич обменялись приветствиями, и Федор Юрьевич, неожиданно тепло, обняв парня за плечо, повел его по двору и сказал:

  - Пришло твое время Алешка. Беда к нам подкралась. Теперь многое от тебя будет зависеть, и ты должен сделать все, что я тебе скажу.

  - Федор Юрьевич, я тебе никогда не перечил, - ответил Алексей. - И теперь не собираюсь. В чем дело?

  - Петр Алексеевич в пух и прах разгромил проклятого супостата Карлушку Шведского, да так крепко его бил, что тот еле ноги унес.

  - Ура! Виктория!

  Радость царевича была неподдельной, но Ромодановский остановил его:

  - Погоди радоваться Алешка. Батюшка твой в бою тяжкую рану получил и в лихорадке свалился. Сейчас в Смоленске его здоровьем лучшие доктора занимаются, и ничего точно пока не говорят, а по армии уже слух пошел, что он при смерти.

  - Ой, беда... Что же теперь будет, Федор Юрьевич?

  - Смута будет, Алешка, и ты должен быть крайне осторожен.

  - Смута?

  - Да. Через пару дней слухи о том, что царь плох, до московской черни доберутся. Москвичи поднимутся и начнут правду искать, а помимо простых горожан, к тебе начнут проявлять самое пристальное внимание иностранные дипломаты и наша знать. Ты по-прежнему наследник престола Российского, и многие захотят оказаться к тебе поближе, дабы что-то через это получить.

  - Господи... - рассеянно прошептал царевич. - За что мне все это?

  - Не распускайся! - князь слегка встряхнул Алексея за плечо. - Ты слышишь меня!?

  - Слышу.

  - Запоминай, что делать станешь. Находись в Коломенском дворце, никуда не выезжай и жди от меня вестей. Наверняка, когда чернь с духом соберется и бунт учинит, она первым делом к тебе пойдет. Выйдешь к бунтарям и пообещаешь им выслушать всех, кто готов придти к тебе с жалобой и просьбой. Но объяснишь, что всему свой черед и срок рассмотрения прошений назначишь через месяц, пусть готовятся. Понятно, что всех людей ты этим не успокоишь, но большую часть хотя бы на время отвлечешь. Вера в доброго царя в нашем народе крепко сидит, так что обещай всем справедливость, но потом.

  - А дворяне и иноземцы?

  - Это да, еще одна проблема. Они к тебе как вороны на поживу слетятся, станут давать советы, льстить, и обещать любую возможную помощь во всех твоих будущих начинаниях. Всех слушай, всем улыбайся, будь приветлив и гостеприимен, но немногословен, ибо за многие лишние слова можно с головой распрощаться.

  - Понимаю, Федор Юрьевич. Однако может быть мне в монастырь на время уйти?

  Царевич вопросительно посмотрел на князя, а тот еще раз встряхнул его за плечо и почти прокричал:

  - Не сметь об этом думать! Государству наследник престола нужен, а не еще один монах-захребетник!

  - Так что же это получается, если батюшка, не дай боже, умрет, то мне придется царем стать?

  - А ты этого не знал? - голос Ромодановского звучал ехидно.

  - Просто не задумывался над этим никогда.

  - Врешь!

  - Богом клянусь, всерьез никогда о престоле не помышлял. Батюшка, он же для меня вечен и незыблем, и если его не станет, то пропадем мы все.

  - Не боись, Алешка. Бог даст, поправится Петр Алексеевич, а если нет, то продолжай следовать моим рекомендациям, и станешь неплохим царем. Пока ступай, и запомни, что я тебе сказал. Крепись духом и соберись. По монастырям не езди. Прямо от меня в Коломенское и из него ни ногой.

  - Я понял.

  Ромодановский отпустил плечо Алексея, и царевич отправился выполнять свои обязанности наследника престола и хорошего сына.

  После этой встречи минуло двое суток, и началось то, о чем говорил начальник Преображенского приказа. Москва всколыхнулась от слухов. Черный и посадский люд собирался на улицах, и у всех на устах было только одно: "Царь умирает!". И никого не интересовала победа под Рудней, так как напрямую людей она не касалась, а вот тяжкая болезнь Петра Романова и его возможная скорая кончина, это да, всех и каждого, по всей Руси задевала. Слухи множились, преобразовывались и принимали самые нелепые формы, столица бурлила как кипящий котел, но до открытого бунта и актов неповиновения властям пока не доходило, все же это дело не одного дня.

  А вот кто сразу показал всю свою гнилую суть, так это дворянство, духовенство и чиновничество. Царевич, к которому до сих пор никто всерьез не относился, вдруг, стал самой востребованной и популярной фигурой в столице. Только он выходил на двор Коломенского дворца, как тут же рядом два-три десятка человек пристраивалось, вроде как верные помощники и соратники.

  Первыми, как водится, появились "кампанейцы", молодежь разгульного образа жизни из самых знатных семей, алкоголики, распутники, дармоеды и тунеядцы. Это было понятно, привычно и ожидаемо, но старые приятели быстро исчезли из его жизни. Молодых дворян вытеснили люди из верхушки российского государственного и военного аппарата: сенаторы, министры, полковники и генералы, а помимо них, тут как тут, и резиденты иностранных дворов появились.

  Такое внимание к своей персоне очень смущало царевича, а улыбки и похвалы от тех, кто еще вчера смотрел на него как на вошь, вводили его в легкий ступор. И пришлось бы ему очень трудно в этой ситуации, но где-то неподалеку всегда находился, направляющий его на путь истинный, грозный князь Ромодановский. И чувствуя за своей спиной такую серьезную поддержку, Алексей Петрович не распускался, и в общении с чиновниками и военными был очень строг, деловит и сдержан.

   "Осторожность и еще раз осторожность", - постоянно нашептывал ему Федор Юрьевич. Царевич понимал правильность княжеских слов, и потому, все дни, что Алексей находился в Коломенском дворце, он был немногословен, расточал грустные улыбки, и не бросался словами, которые потом можно было переврать и использовать против него. И надо сказать сразу, что провокации имели место быть, так как помимо соболезнований, мимоходом, царевичу задавались очень не простые вопросы.

  Например, такой. "Ваше Высочество, а когда вы станете царем, то сразу вернете свою матушку в Москву или уже после того, как коронуетесь?"

  Или другой. "Князь Меншиков, подлый холоп и ворюга, зарвался, и не считаете ли вы, что его пора приструнить?"

  Что тут можно было сказать? Ничего. Оставалось только улыбаться, и посматривать на дьяка Мухортова, который всегда стоял рядом с Алексеем и запоминал особо говорливых представителей высшего света.

   "Гады! Сволочи! - Глядя на расшитые богатыми узорами мундиры, золотые кресты на сутанах и раскормленные морды, думал Алексей. - Ничего, вот поправится здоровье батюшки, он вас всех в бараний рог скрутит. Дайте только срок".

  И так с того момента, как Алексей узнал о тяжкой болезни своего отца, прошло шесть дней, и в каждый из них его навещали важные гости. Царевич по-прежнему был ко всем нейтрален, слушал наставления Ромодановского, ждал того момента, когда всколыхнется Москва и, наконец, дождался. Неизвестные люди распространили слух, что царь Петр уже умер. И московская чернь, собравшись огромной толпой, направилась в Коломенское, искать у нового царя справедливости и защиты от произвола чиновников. Об этом Алексей узнал заранее, от гонца, посланного к нему Ромодановским, часа за полтора до подхода первых горожан. Его гости про это тоже вскоре услышали, у каждого из них были верные холопы и, быстро распрощавшись, они покинули древний дворец царской семьи.

  Наследник престола остался один. К нему шла огромная толпа народа, не менее пятнадцати тысяч человек, а при нем были только сорок солдат-семеновцев, слуги и люди Ромодановского. Бежать нельзя, войска вызывать поздно, да и не подчиняются они ему, помощи ждать неоткуда, и единственное, что царевич мог сделать, это приготовиться к встрече с москвичами.

  Алексей одел парадный мундир, перекинул через впалую грудь атласную орденскую ленту, расчесал волосы, прицепил на пояс шпагу, оглядел себя в старинное венецианское зеркало, и одним махом, для бодрости духа, выпил бокал крепкого вина. Захотелось еще, но дьяк Мухортов как всегда находился рядом, наклонился к нему и попросил, как приказал:

  - Прошу вас больше не пить, царевич, одного бокала хватит.

  - Хорошо, больше не буду, - согласился Алексей и спросил дьяка: - Где просители?

  - Первые уже во двор дворца входят.

  - Надо идти?

  - Не сейчас. Пусть еще минут десять пройдет, большая толпа соберется, тогда и выйдете.

  Алексей кивнул подбородком, откинулся на спинку вычурного резного кресла, в котором любил отдыхать еще его дедушка царь Алексей Михайлович Романов, и задумался о своей жизни и судьбе.

  Как только родился, царевич стал объектом интриг, и с самого раннего детства от него постоянно чего-то требовали. Будь достоин своего отца! Помни, что ты защитник православия! Бойся Бога! Учись! Живи в строгости! Покайся во грехах! Каждый чего-то хотел от Алексея, а он мечтал только об одном, о том, чтобы его оставили в покое и позволили жить самой обычной жизнью.

  Шли годы, царевич рос и не подавал совершенно никаких надежд. Почти все в нем разочаровались и признали его никчемной пустышкой, балбесом и нерешительной безвольной куклой. Но дурачком царевич не был, и хотя с нервами у Алексея не все было в порядке, сказывалось влияние среды, он все же был неглупым человеком, многое понимал сам, без подсказок со стороны, а главное, научился очень неплохо скрывать свое истинное лицо. Все это вместе помогало ему выжить и многое перетерпеть. И вот, пришел час испытаний. Он наследник престола, но на деле никто. Что он имеет? Ничего. Верных людей рядом нет, денег нет, влияния нет и армия сама по себе. Церковь в лице своих архиепископов и митрополитов стращает его Божьим Судом. Дворянство желает надавить на него и получить больше привилегий. Военные хотят наград и крепостных душ за службу, а чиновники думают только о том, как бы чего-нибудь украсть. Народ к нему относится довольно прохладно и жалеет его как убогого, хотя в последнее время, с подачи Ромодановского, что-то удалось исправить в лучшую сторону. И все же рядом никого, на кого можно уповать и полагаться, за исключением Федора Юрьевича и нескольких настоящих людей, которые служат только царю, как наместнику бога на земле, а более никому.

   "Необходимо, что-то предпринять", - сам для себя решил Алексей, но что именно делать и как, определиться он не смог. Впрочем, как всегда.

  - Царевич, пора.

  Раздумья Алексея были прерваны Мухортовым. Он резко встал и направился на выход из дворца. Шаги следующих за ним людей Ромодановского отдавались глухим эхом от древних стен, успокаивали Алексея, и когда царевич вышел на крыльцо, то он был максимально собран и сосредоточен.

  Весь обширный двор Коломенского дворца был забит людьми, и кого здесь только не было. Работный люд, боярские холопы, разночинцы, худородные мелкопоместные дворянчики, нищие и убогие с паперти церквей, солдаты-инвалиды, гулящий люд, крестьяне из пригородов, мелкие торговцы и служащие. Царевич посмотрел дальше и увидел, что и все окрестные улочки забиты москвичами, и от всей этой толпы его прикрывает только тонкая цепочка солдат. Алексей за малым не впал в ступор, но рядом был дьяк Мухортов, который прошептал:

  - Не робей, царевич, мы рядом и, в случае беды, спасем тебя. Начинай.

  Деваться Алексею было некуда и, сделав шаг вперед, он громко спросил:

  - Зачем вы пришли ко мне, люди русские? Зачем тревожите меня в тот миг, когда я молюсь за выздоровление отца моего, и вашего царя, Петра Алексеевича Романова?

  - Царевич, не верь боярам! - выкрикнули из толпы. - Знающие люди говорят, что помер Петр Алексеевич, и потому мы здесь, слово твое услышать желаем.

  - Кто говорит, выйди вперед!?

  К самому крыльцу протиснулся патлатый седой мужик в грязных лохмотьях, по виду, напоминавших поповскую рясу. Этот оборванец, снизу вверх посмотрел на Алексея и с вызовом сказал:

  - Микула Коровьин, меня зовут!

  - Расстрига?

  - Да.

  - Значит, слово мое услышать желаешь?

  - Не я один. Весь люд московский от мала до велика, не взирая на чины и звания к тебе пришел.

  - Тогда слушай мое слово, москвичи, - царевич почувствовал себя очень уверенно, и говорил так смело, как никогда до этого. - Пока нет известий о смерти батюшки, он для меня жив, и иначе не будет. Однако я готов вас выслушать. Что вас беспокоит?

  Толпа разразилась множеством криков, но быстро замолкла, и снова за всех высказался Говоруха:

  - Обиды многие к царю имеем, Алексей Петрович. Топором и кнутом он царствует, и законы божьи попирает. Русских людей ни во что ставит, казнит их без счета и кровь аки водицу льет. А кровь, она отмщенья и справедливости просит. Потому, молим мы тебя, как станешь царем, накажи всех отцовских дворян, кто над народом издевается, изгони с нашей земли всех немцем и латинян, и не насаждай насильно реформы свои. Облегчения просим и роздыха, устал народ от войны и тягот...

  - Знаю про ваши беды, - прервал его царевич, не давая расстриге высказать все, что тот хотел. - И они мне близки. Однако дабы был порядок, я говорю вам, москвичи, расходитесь по своим домам и пишите про свои обиды и чаяния в челобитных. Через месяц возвращайтесь ко мне, и я всех приму. Если вы правы, и батюшка мой упокоился с миром, то сам вашими бедами займусь, а если нет, то лично все Петру Алексеевичу передам и перед ним за вас слово скажу.

  И о многом еще в тот день разговаривал с москвичами царевич Алексей, и в такой раж вошел, что народ слушал его раскрыв от удивления рты, и без буйства вернулся в Москву.

  Как только последний человек покинул двор Коломенского дворца, наследник Петра без сил опустился на крыльцо и подняться смог только с помощью Мухортова и его людей, которые препроводили его в постель. Через пару часов царевич смог самостоятельно встать, и его навестил новый гонец, известивший царевича о том, что Петру Алексеевичу была сделана операция, он пошел на поправку и вскоре направится в Москву.

  - Слава Богу!

  Алексей облегченно выдохнул, упал на колени и размашисто перекрестился на икону в красном углу, но при этом подумал о том, что батюшка все же не вечен, и надо готовиться к тому, что рано или поздно, ему придется стать царем.

Россия. Козлов. 26.09.1708.

  Приложив ухо к земле, Тарас Петров прислушался, поднял голову и прошептал:

  - Внимание! Действуем по моей команде!

  Лоскутовцу никто не ответил, но его услышали все и, посмотрев на своих дружинников, затаившихся позади меня, и запорожских пластунов, расположившихся слева и справа от небольшой грунтовой дороги, я приготовился к бою. Мы устроили засаду на Козловского воеводу князя Воротынского, бегущего из своего города, и он сам шел к нам прямо в руки. Сутки мы сидели в лесу и ждали этого злобного человечка, за время своего воеводства, поймавшего и казнившего не одну сотню беглецов из России, и наше ожидание не было напрасным.

  Наш сводный отряд в три десятка человек приготовился к налету. Прошло несколько минут и теперь уже все, а не только Петров, услышали топот лошадиных копыт. Отряд Воротынского, полтора десятка конных драгун, оказался напротив нас, и по лесу разнесся протяжный свист. Пошли! Впереди и позади княжеских конников на дорогу рухнули два заранее подрубленных дерева, кони испугались шума, их седоки растерялись, а тут мы из леса вынырнули.

  Пластуны действовали лихо. Прыжок с земли и выбитый из седла человек валится вниз. Все происходит очень быстро, и мне с дружинниками повоевать не пришлось. Профессионалы управились без нас, и все, что мы могли сделать, это помочь им вязать попавших в ловушку людей Воротынского и самого воеводу, полноватого мужичка лет сорока пяти в простом легком полушубке.

  - Вишь ты, падлюка! - Пиная князя в бок, сказал один из пластунов. - Под простого ремесленника замаскировался, думал, что свободно проедет.

  - Ага, - согласился я с ним и, заметив, что очнувшийся Воротынский тянется к кинжалу, спрятанному под полушубком, наступил ему на руку. - Спокойно, князь. Не надо суеты.

  - Хо-ло-пы! Не-на-ви-жу! - По слогам и с яростью, выкрикнул пленник, и это было последнее, что он сказал в этот день, так как ему в рот засунули кляп, а тело погрузили на его же коня.

  Прошло всего пятнадцать минут. Работа была сделана в полном объеме, потерь нет, и наш отряд, собравшись, направился в сторону Козлова. Будин несет меня легко, опасности не наблюдается, и пока ехали, я вспоминал минувшие пять месяцев моей жизни.

  Весной была разгромлена армия Долгорукого-Боура. Знатная победа, после которой отец вернулся в Черкасск, а меня и ватажников оставил в расположении Третьей армии, командующим которой стал атаман Беловод.

  Хотел получить военную службу? Нет проблем, тяни лямку. Я не спорил, с отцом согласился, и потянулись деньки один за другим.

  Третья армия, которая по-прежнему находилась в Усмани, как и все казацкие соединения, прикрывала границы Войска Донского со стороны России, принимала беглых, потоком идущих с северо-востока, и готовилась к осеннему походу. Мы, то есть я и ватажники, находились при штабе Беловода, и функции наши были просты, быть посыльными. Однако такое положение дел сохранилось только до начала лета, пока в Усмань не прибыл Тарас Петров и вместе с ним полтора десятка человек из Донской Тайной Канцелярии.

  Полковник Лоскут продолжал плести свою сеть, укреплял структуру своей службы, и добрался до боевых частей. Так в каждой армии появилась своя контрразведка, не СМЕРШ, конечно, но польза от представителей Тайной Канцелярии была немалая. Во-первых, в течении месяца были выявлены царские шпионы, работающие в окрестностях Усмани и Воронеже, не много и ни мало, а семь человек. Во вторых, Тарас Петров смог договориться с Беловодом о создании отдельного отряда, который подчинялся бы только ему, своего рода спецназ. И кого Петров к себе набрал, понятно, самых лучших пластунов и лихих казаков, всего тридцать шесть человек, плюс нас шестеро.

  Войско продолжало жить в своем привычном ритме, а нас гоняли всей толпой, и Петров, и пластуны. На тренировки уходило по двенадцать часов в день. Уставали мы сильно, вплоть до того, что к вечеру кусок хлеба в рот не лез. Однако за лето сильно вытянулись и раздались в плечах, нарастили мышечную массу, получили серьезную военную подготовку и приобрели множество полезных навыков. И когда в начале сентября казаки Третьей армии перешли в наступление на полки Иртеньева, который боя не принял и отступил к Туле, ватажники уже были неплохими бойцами.

  Казачья конница и бурлаки Павлова выступили в поход, и начались первые серьезные дела нашего отряда, то в острог или крепость проникнуть, то в разведку сходить, то языка добыть, а сейчас вот, князя Воротынского спеленали. В общем, самые обычные задачи для боевого подразделения Тайной Канцелярии.

  Ну, это, что касается лично меня и моих ватажников, а если смотреть на положение Войска Донского и России в целом, то мне становится понятно, что история изменилась кардинально и такой, какой она была в "реальности Богданова", уже не станет никогда. Будет она лучше или хуже, про это не знаю. Но факт остается фактом, мое появление, само по себе, изменило многие события, которые оказали влияние на другие и так далее.

  Атаман Кондратий Булавин стал действовать на несколько месяцев раньше, чем должен был, и его поступки были более решительны. В результате, Дон обрел полную независимость. Выстоял под первым натиском царских войск. В качестве трофеев приобрел оборудование нескольких заводов и большое количество мастеровых людей, пожелавших покинуть Россию. Ну, а про то, что казацкие армии получили огромный опыт и сплотились, говорить не приходится, это само собой.

  Мне ясно, что впереди еще много испытаний, и царь Петр, который все равно остановит Карла Двенадцатого, слишком большое у него превосходство по силам, казацкую вольность в покое не оставит. Значит, за свою жизнь и свободу придется драться, но это ожидаемо, и управу на царя найти можно, главное не бояться что-то сделать, а наши атаманы не из пугливых. Кондрат, тот наверняка, про решающее сражение думает. Но мне ближе план Лоскута, где к царю должны отправиться его боевики, которые отрежут Петру Первому голову, и этим отыграют для Дона несколько лет спокойной жизни. Чье мнение победит, пока неизвестно, но думаю, что Лоскут дожмет отца, и вскоре его химородники двинутся на север. Впрочем, загадывать о грядущих событиях не стоит, можно сильно ошибиться, так как со своего нынешнего положения, всей картины я не вижу.

  За думками дорога пролетела незаметно и часам к трем наш отряд прибыл в Козлов, сегодня утром взятый войсками Третьей армии. Битвы за город не было, и казаки с бурлаками потерь не имели. Укрепления в Козлове слабые, город раскинут хаотично, важных производств здесь пока не имеется, а народ, в большинстве своем, поддерживает казаков. Поэтому, оборонять город не стали, Иртеньев отступил, а Воротынский сбежал и был взят в плен.

  Как и в любом населенном пункте, который захватывали казаки, первым делом здесь проходил сход горожан, которые сами выбирали себе градоначальника. Еще от ворот мы увидели на городской площади толпы народа, а потому отвернули в сторону и вскоре оказались возле княжеского жилья, высокого деревянного терема в четыре этажа. Над домом Воротынского развевалось красное знамя, значит, как и планировалось, штаб армии находится здесь, а где ставка командующего, там всегда и наша Канцелярия.

  Я оказался прав, для отряда отвели большую хозпостройку на заднем дворе княжеской резиденции, и квартирмейстеры уже ждали нас. Воротынского заперли в глухом чулане, а мы, почистив коней и оружие, приняли баню и расположились на отдых. Завтра снова в дорогу, необходимо обнаружить, где закрепился неуловимый полковник Иртеньев, а значит, необходимо отдохнуть. Лег спать, но сон не шел, и я вышел наружу.

  Во дворе суета, бегают по своим делам казаки и местные слуги, а у крыльца кучкой стоят козловцы, наверное, хотят с Беловодом о чем-то сговориться. Прошелся туда-сюда, было, подумал вернуться на свое спальное место, но тут меня окликнули:

  - Эй, Никифор!

  Оборачиваюсь и вижу улыбающегося отцовского порученца Василия Борисова, который выходит из терема.

  - Здравствуй Василий, - тоже расплывшись в улыбке, я приветствую его, и сразу же спрашиваю: - С чем приехал?

  - Здравствуй Никифор. По новостям соскучился?

  - А то... Привык в Черкасске все знать, а тут, на отшибе, ни новостей, ни достоверных слухов. Сегодня целого воеводу повязали, а он, представь себе, последнюю депешу из Москвы аж два месяца назад получал, и я, рядовой казак, о том, что вокруг творится, знаю больше чем он.

  - Ну, это и понятно. Давай присядем.

  Борисов кивнул на столы и лавки, которые выносили на двор бывшие княжеские слуги, видимо, для праздничного ужина горожан и Беловода по поводу освобождения Козлова. Мы сели, и Василий передал мне три письма. Одно от отца, другое от Лоскута, а третье от сестры. Отлично, прочту позже, а пока, меня интересовали новости.

  - Василий, - поторопил я казака, - так чего в мире творится? Говори.

  - Ладно, слушай. Первая весть такая. Мазепа со шведами союзнический договор подписал и объявил Украину независимым государством.

  - Это понятно. Что с армиями нашими?

  - Тоже все неплохо. Братья Колычевы Азов взяли. В ночь атаковали укрепления, зацепились за предместья и солдаты с казаками сдались, так что губернатор Толстой сейчас вместе с бывшим астраханским воеводой Апраксиным, генералом Боуром и дьяком Горчаковым в порубе сидит, Воротынского дожидается. Кумшацкий к Орлу подошел. Вы Козлов взяли. Мечетин Тамбов осаждает, а Хохол под Саратовом застрял. Такие вот дела.

  - А что с крымским походом на Кабарду?

  - Для нас все хорошо сложилось. Каплан-Гирей Первый собрал двадцать пять тысяч крымчаков, три тысячи сипахов, ногайцев тысяч пятнадцать и темиргоевцев больше пяти тысяч всадников. Против этой армии встали кабардинцы под командованием князя Кургоко Хатажуковича, тысяч двадцать, не больше. Сошлись они под горой Канжала, кабардинцы за месяц боев измотали крымчаков набегами, а затем разгромили Каплан-Гирея. Сам хан ушел, с ним тысячи четыре его крымчаков и всего полсотни сипахов.

  - Ну, хоть что-то не изменилось, - сказал я.

  - Про что это ты? - настороженно спросил Борисов.

  - Да так, само собой вырвалось.

  Обронив случайную фразу, которую не стоило произносить, я закруглил беседу и, сославшись на то, что хочу почитать письма от близких, покинул Борисова. И уже поздней ночью, ознакомившись с посланиями из Черкасска, в которых не было ничего особо важного, я прислушался к радостным выкрикам на княжеском дворе, где люди праздновали освобождение своего города, и с улыбкой начал проваливаться в сон. И прежде чем полностью отдаться под власть Морфея, я снова подумал о настоящем и будущем.

  История пошла иным путем, я молод и силен, передо мной весь мир, и возможность, улучшить жизнь своего народа. Получится или нет, вопрос серьезный, и ответа на него пока нет. Однако если не опускать руки, то можно что-то исправить и избежать многих глупостей, которые привели к тому, что к концу двадцать первого столетия лучшие представители русского народа полегли в войнах, а их потомки, в большинстве своем, надломились духом, спились и превратились в жалких наркоманов. Мне, точнее сказать, личности Богданова, это не нравилось. Старик не хотел этого принимать, и поэтому появился я, химородник Лют, который освоился в новой для себя обстановке, понимает, чего он хочет, и к чему будет стремиться.

Швеция. Хельсингборг. 24.10.1708.

  Свинцовые штормовые волны Балтийского моря раз за разом накатывались на скалистый берег. Промозглый ветер пронизывал до костей каждого человека, который осмеливался в эту ненастную погоду выйти из своего теплого и уютного жилища, а моросящий с небес без остановки мелкий дождик, старался проникнуть сквозь любые преграды. Самый обычный осенний скандинавский день, небольшой городок на побережье и пустынный галечный пляж, на котором, закутавшись в темный плащ и надвинув на глаза рыбацкую широкополую шляпу, стоит одинокий человек, мужчина лет тридцати, у которого время от времени дергается шея.

  Этим человеком был гроза Европы, король Швеции Карл Двенадцатый, который находился в городке Хельсингборг, где он лечился от полученной в далекой и злой Московии тяжелой контузии. Первоначально, вернувшись из Рижской ставки в свою столицу, он хотел остаться там. Но врачи настоятельно рекомендовали ему пройти курс лечения в Хельсингборге, который находился невдалеке от датских берегов. Они утверждали, что обнаруженные здесь в 1707 году чудесные минеральные воды источника Рамлеса, смогут быстро поставить его на ноги. Король поверил своим лейб-медикам и не прогадал, так как источник, в самом деле, оказался целебным и принес ему облегчение. Обмороки прекратились, и только шея, иногда еще подергивалась.

  Карл стоял на одном месте уже давно, около часа. Он смотрел на стихию моря, думал о чем-то своем, и иногда, еле заметно, шевелил губами. Наконец, видимо, озябнув, и плотнее запахнув плащ, король решил вернуться городок и, двигаясь по небольшой каменистой дороге, он продолжил свои размышления.

  Тяжкое ранение и проклятая русская бомба, заставили его на многое взглянуть по-другому, а возвращение в Швецию и серьезный разговор с младшей сестрой принцессой Ульрикой-Элеонорой, которая уже начала принимать активное участие в деле управления страной, серьезно озадачили короля. После этого, будучи честен перед самим собой, он признал, что его военные походы серьезно ослабили королевство. Конечно, никто не отрицает того факта, что он великий полководец и смог заявить о себе в Европе, по крайней мере, в Швеции. Однако потеряна часть прибалтийских провинций, морская торговля несет серьезные убытки, и ему, королю, для продолжения своих военных кампаний приходится занимать деньги у голландских купцов, и хорошо еще, что проценты по кредиту гасит славный город Рига.

  И теперь, прежде чем вернуться к основной армии, которой в настоящий момент командует генерал Левенгаупт, ему просто жизненно необходимо что-то изменить. Но что, вот в чем вопрос. Какой путь принесет успех не только лично ему, как полководцу, который должен оставить о себе великую память, но и всему шведскому государству? Он этого не знал, но искал выход и, как ему казалось, нашел его. Война с Россией не приносит ему славы и несет разорение королевству. Значит, необходимо вернуться в Европу, и принять участие в войне за Испанское Наследство, где славы будет с избытком, а с Москвой, если та предложит приемлемые условия, придется на какое-то время заключить мир.

  Король вошел в дом местного бургомистра, скинул на пол мокрые шляпу и плащ, и к нему тут же подскочил его адъютант генерал Габриэль Отто Канифер.

  - Ваше Величество, как же так можно, без предупреждения покидать город? Датчане могут предпринять десантную операцию, и вы могли бы попасть в затруднительное положение.

  - Это чушь, Канифер, и вы это прекрасно знаете. На море шторм, и датчане никогда не станут нервировать меня, зная, что я нахожусь дома. А что насчет разбойников, то в моем королевстве их нет уже давно, так что за свою жизнь король Швеции может быть спокоен. Пипер уже здесь?

  - Так точно, Ваше величество. Но сначала, вы обязаны выпить минеральной воды.

  - Давайте.

  Спустя пару минут, употребив прописанную ему целебную воду, Карл вошел в каминный зал, где его уже ожидал премьер-министр Карл Пипер, высокий шестидесятилетний мужчина в сером камзоле и длинном черном парике.

  - Ваше Величество, - Пипер поклонился, - вы хотели видеть меня, и я прибыл без всякого промедления.

  - Это хорошо, что без промедления, - король присел в кресло перед камином, в котором жадное пламя пожирало сухие смолистые дрова, протянул к жаркому огню озябшие ладони, согрел их и спросил: - Что нового в Европе?

  - Война за Испанское Наследство в полном разгаре, мой король. Французы, баварцы и испанцы дерутся против англичан, голландцев, германцев, австрийцев, арагонцев и португальцев.

  - Что Людовик Четырнадцатый?

  - Он прислал очередного посла.

  - Наверное, француз опять пытается натравить нас на императора Иосифа Первого?

  - Да, Ваше Величество.

  - Вы уже дали ему ответ?

  - Пока нет.

  - Это хорошо, я желаю лично встретиться с французским посланником, пригласите его сюда.

  - Будет исполнено.

  Почуявший, что замыслы короля на будущее изменились, Пипер застыл в ожидании следующего вопроса, и Карл не промедлил.

  - Что московиты и царь Петр?

  - Петр уже на ногах и отбыл в Москву, праздновать победу под Рудней. Он утверждает, что именно его войска одержали победу над вашими, а не наоборот.

  - И ему кто-нибудь верит?

  - Нет, мой король. Царь не смог предъявить никаких серьезных доказательств своей виктории, а потому, западные дипломаты ему улыбаются, но как истинную, принимают вашу точку зрения.

  - А что говорят послы московитов?

  - Русские немного приободрились и условия предлагаемого ими мирного договора несколько изменились, но не сильно, так как на южных рубежах России идет еще одна война, и царю просто необходимо перебросить свои армии навстречу бунтовщикам.

  - Бунтовщики, это донские казаки и русские крестьяне?

  - Они самые.

  - Каковы условия Петра?

  - Московиты оставляют за собой всю Ижорскую землю, Петербург, Кроншлот и Шлиссельбург. Все остальные захваченные ими территории возвращаются нам, и помимо этого Петр выплачивает четыре миллиона ефимков, это чуть больше двух с половиной миллионов рублей. Договор предусматривает обмен пленными, гарантирует свободу вероисповедания на захваченных Россией землях и подтверждает все привилегии остзейского дворянства. - Пипер помедлил и поинтересовался: - Ваше величество желает подписать с Москвой мир?

  - У нас нет иного красивого выхода из сложившейся ситуации Пипер. Чтобы собрать новую армию, мне нужны деньги, а в долг дают только под грабительский процент. Выход один - замириться с царем, отдать ему кусок дикой болотистой территории и взять с него деньги.

  - Ваше Величество, но Москва получит выход в Балтийское море...

  - И что с того, Пипер? Что значат две-три гавани в заливе, который зимой замерзает? На мой взгляд, это только дополнительное бремя на государственную казну и расход ценного людского ресурса.

  - Но торговля может принести им выгоды, которые окупят все расходы?

  - И с кем на Балтике можно торговать? Только с нами, с нищими немцами, и датчанами, которые будут брать с московитов грабительскую плату за проход через Зундский пролив. Русские хотят выход к морю? Пусть строят свой Петербург, но не забывают о том, что наш флот сильней, а в Финляндии и Эстляндии будут стоять корпуса Крассова и Левенгаупта, которые всегда могут сжечь этот город на костях. Пока будет так, а когда настанет удобный момент, мы вернем все, что потеряли.

  Премьер-министр поклонился своему королю и сказал:

  - Кажется, я понимаю ваши резоны, Ваше Величество. Однако прежде чем подписывать мирный договор с Москвой, надо все еще раз обдумать и добавить к нему пару пунктов.

  - Какие?

  - Беспошлинная продажа русского зерна в Швецию и неприкосновенность Польши и Украины.

  - Хорошо. Приступайте к переговорам с русскими.

  - Я могу быть свободен, Ваше Величество?

  - Ступайте Пипер, и не забудьте о том, что я хочу видеть французского посла.

  - Разумеется, мой король.

  Пипер вновь поклонился и покинул Карла, а повелитель Швеции, вновь выпив живительной влаги из источника Рамлеса, приказал достать карты Северной Европы и приступил к планированию военных действий против германских княжеств, которые выступали на стороне Англии и Австрии в борьбе против Испании и Франции. Пока Карл воевал с "русскими медведями", бродил по болотам и лесным чащобам, а его солдат съедали комары, в Европе славили имена герцога Мальборо и принца Евгения Савойского. Эти генералы могли претендовать на славу величайших полководцев эпохи, на его славу. И теперь, после того как Швеция высвободит свои военные силы на востоке, подобно великому предку Густаву Адольфу, Карл покажет европейцам, что такое военный гений скандинавского короля.

Войско Донское. Черкасск 24.12.1708.

  Натиск нашей армии на Тулу не удался. Полковник Иртеньев получил от своего царя повышение в чине, серьезные подкрепления из Москвы, и смог правильно организовать оборону города. В связи с этим, атаман Беловод, не будь дураком, напролом лезть не стал, прощупал боевые порядки новоявленного генерал-майора, провел несколько незначительных стычек с его полками и отошел обратно к Козлову. Так закончилась боевая осень Третьей армии и нашего разведотряда.

  Остальные казачьи армии особыми успехами тоже похвастаться не могли, хотя Мечетин все же взял Тамбов, а Колычевы овладели Таганрогом. На этом, в общем-то, и все. На три зимних и два первых весенних месяца серьезных боевых действий не предвиделось, и для воинов казачьих армий наступала пора отпусков.

  Год 1708-й подходил к концу, и зима вступала в свои законные права, но в свой черед она уступит главенство весне и нам придется очень туго. Понимали это не только атаманы и командармы, но и рядовые казаки с бурлаками. И если прошлой зимой имелась возможность распустить по домам до восьмидесяти процентов личного состава действующих армий, то этой, на отдых посменно уходило не более четверти бойцов. Впрочем, меня и ватажников очередность не касалось, так как на Дон мы попали вместе с командармом-3 Беловодом и Тарасом Петровым, которые прибыли в столицу Войска Донского на большой сход.

  В Черкасск въехали в полдень, и всем сразу бросилось в глаза то, что столица Дона резко переменилась. Новые оборонительные стены и башни, множество присыпанных свежим снегом рвов и редутов, и большое количество новостроев в самом поселении. Видно, что жизнь тут не стоит на месте, и войсковой атаман решил всерьез сделать из Черкасска не большой острог, посреди множества мелких речушек и ручьев, которые разливаются каждую весну, а настоящий город. Пока это только первые потуги и грандиозные планы на будущее. Но зачин сделан, повсюду видны штабеля бревен и большие кучи ломаного горного камня, а за Черкасском лагерем не менее полутора тысяч рабочих стоят, роют земельку и отводят в сторону окрестные реки. Раньше-то что, Петр запрещал строить каменные здания, где бы то ни было по всей Руси кроме Петербурга и Москвы, а теперь запрета для казаков нет, а деньги в карманах имеются, так отчего бы, не построить что-то долговечное и солидное. Вот и закипело строительство.

  Однако пришла беда, и многие богатые казаки уже жалеют о своей поспешности. Царь Петро все же замирился со шведами, и теперь готовится к большому карательному походу на юг, который начнется весной следующего года. И зная всю мощь его армии, в которой на данный момент без учета флота и вспомогательных подразделений под ружьем почти двести тысяч солдат при полутысяче полевых орудий, многие справные старожилы начали посматривать в сторону Украину, где можно было до срока спрятаться от царского гнева. Но до весны время еще имеется, и пока в Малороссию отправляются только семьи, а сами донские старшины, как и все остальные лидеры нашей вольной республики, собрались сегодня в новом здании войсковой избы, где должен пройти общевойсковой сход.

  От ворот Черкасска мои ватажники направились к дому Лоскута, а Петров, Беловод и я, двинулись к войсковой избе. Успели вовремя, так как все казаки и командиры вольных отрядов уже были в сборе. Большое квадратное помещение, с лавками по кругу, вот и все условия для проведения общего схода. Вокруг полно людей, и кивнув отцу, который уже находился в центре круга, я прошел к Лоскуту, примостившемуся в углу, за небольшой конторкой, поздоровался с ним и присел рядом.

  Взгляд вправо, взгляд влево. На сходе больше ста человек, в основном, знакомые все лица, разделенные на две группы. Справа донские старшины, после разгрома Поздеева и изгнания сторонников Фролова, сильно поубавившиеся в числе и уже не имевшие такого влияния на дела Войска, как прежде, но все еще достаточно сильные, чтобы заявить о себе. Слева, объединенные общими целями и делами, булавинцы и голытьба, которым терять нечего.

  Все ясно. Одни готовы лапки к верху поднять, а другие будут до конца биться. Кто в споре победит, понятно, булавинцев в два раза больше, чем низовых казаков, и они оппонентов голосами задавят, тем более что за них Зерщиков и Кумшацкий стоят. Но дело ведь не в том, кто и кого перекричит, а в том, что сейчас нужна консолидация всех воинских сил Дона ради общей цели, которая для всех одна - выживание казачества как народа. В общем, во что выльется противостояние между двумя группировками, я вскоре увижу, тем более что сход уже начинается.

  Кондрат поднял над головой свою булаву и выкрикнул:

  - Атаманы-молодцы, рад видеть всех вас на втором общевойсковом сходе Войска Донского.

  - Да-а-а! Ура-а-а! Слава нашему атаману Кондрату!

  Булавинцы поддержали своего лидера одобрительным гулом и выкриками, старшины промолчали, и войсковой атаман продолжил:

  - Для начала, позвольте отчитаться перед вами о том, что сделано за минувший год. Были у нас неудачи, разгром армии Василия Поздеева, вечная ему память, но в целом мы справились со всеми поставленными на прошлом сходе задачами. Наши армии взяли приморские крепости, а весь царский флот, который еще не сгнил у причалов, со своими прежними экипажами и большинством офицеров стоит на приколе в Азове и Таганроге.

  - Знаем! - выкрикнул донской старшина Карп Казанкин, который, по слухам, совсем недавно претендовал на место начальника атаманской охраны, но получил отказ, и с той поры затаил на Кондрата некоторую обиду. - Про Россию скажи!

  - Хорошо, можно и про Россию. Под нашим полным контролем огромная территория от Гурьева и Яицкого городка на востоке, до Дмитриевска, Тамбова и Козлова на севере. Орел, Саратов и Тулу пока взять не удалось, ну и бог с ними, никуда они не денутся.

  - Не про то вопрос, Кондрат, - снова голос Казанкина, который в поисках поддержки оглядывается на своих товарищей. - Ты нам успехами разум не забивай, а лучше про царя Петра скажи. Говорят, что он с Карлом Шведским замирился, независимость Польши и Украины признал, а теперь всем своим войском на нас собирается выступить. Это правда?

  - Ишь ты, - Кондрат посмотрел на Карпа и недобро ощерился, - только недавно ты Петра Антихристом величал, а теперь он тебе снова царь. Назад решил сдать, предательство готовишь?

  - Да, я ведь не про то, атаман...

  Казанкин гонору резко поубавил, а отец подошел к нему вплотную и, посмотрев прямо в его глаза, сказал:

  - Всему свой черед, Карп, и каждому воздастся по делам его. Ты хочешь меня с войсковых атаманов сместить?

  - Нет.

  - А раз нет, то слушай меня и не перебивай.

  - Я все понял.

  Кондрат вернулся в круг и, оглядев сидящих на лавках атаманов и полковников, снова заговорил:

  - Итак, мы держим за собой огромные территории, на которых нас поддерживают местные горожане и крестьяне, уже успевшие своих бояр и помещиков переколотить, да добро их разграбить. Однако вступать в наше войско они не хотят, а желают воли, за которую не надо платить своей кровью. Поэтому я считаю, что в случае сильного давления на наши армии со стороны царевых войск, мы за российские города держаться не станем, а сведем всех людей, кто с нами заодно, и отступим на Дон.

  - Верно говоришь, Кондрат!

  - Хотят свободы, пусть дерутся за нее!

  - Кто с нами, тот уже в казачьих армиях и семьи этих людей на нашей земле!

  Сторонники войскового атамана снова поддержали своего лидера, и Кондрат, унимая шум, опять вздел над головой булаву.

  - Теперь, непосредственно к тому, про что Карп Казанкин говорил. Да, царь московский окончил Северную войну и теперь готовится к походу на Дон, который планирует начать от Тулы в конце мая. Сведения об этом точные, так что можете не сомневаться, атаманы-молодцы. Известно, что против нас выступят три армии под командованием генералов Шереметева, Репнина и Меншикова. Общая численность вражеских войск больше ста тысяч солдат и драгун при большом количестве пушек. И помимо этого, по слову царя в поход против нас выйдут подчиняющиеся Петру башкирские орды, которые от Уфы нанесут удар по яицким казакам, Гурьеву и Астрахани. Сколько будет башкир, никто не знает, даже царь, орда есть орда, но не меньше тридцати тысяч всадников. Поэтому мой вопрос к сходу такой, атаманы-молодцы. Как встретим царя с его армиями? Поклонимся ли мы ему в пояс ради прощения или же будем бороться за нашу волю и жизни доверившихся нам беглецов?

  На какое-то время наступает тишина и все помещение наполняется шумом. Десятки сильных глоток выкрикивали разные слова, но смысл всех речей был один. Большинство атаманов были готовы продолжить войну против России до победного конца. И только два десятка донских старшин, среди которых основными были Казанкин, Турченин, Ефремов, Юдушкин, Наумов и Соколом, по-прежнему промолчали. Им было что терять и царь для них не враг, с которым надо биться до победного конца, так что для богатых старожилов только два варианта имеется: бегство или предательство.

  Отец молчание наших старшин заметил, конечно, но претензий им не высказал, а продолжил двигать свою тему:

  - Раз так, атаманы-молодцы, то войну с Петром не останавливаем и от слов своих не отрекаемся. И сразу вам скажу, браты, что драка будет жестокая и много кровушки казацкой на землю прольется, но я уверен, что победа все же будет за казаками, ибо с нами Правда и среди нас нет предателей. У нас найдется, чем ворогов встретить, и мы их встретим. Здесь и сейчас, не место для того, чтобы наши военные планы до всех присутствующих доводить, поэтому, командиров армий и отдельных корпусов прошу завтра с утра явиться в войсковую избу на военный совет.

  Сказав это, Кондрат повел речь о делах в Войске и об отличившихся в этом году людях, которых набралось около пятидесяти. Пошла раздача ништяков в денежном эквиваленте и большинство вопросов по награждению храбрецов и умельцев было решено положительно.

  Затем войсковой атаман уступил свое место Илье Зерщикову, который отчитался о том, что на Богатом Ключе поставлен пороховой завод, который уже начал выдавать продукцию, благо сырье имеется в достатке. Кроме того, Илья Григорьевич похвастался тем, что вскоре будет налажено производство ружей: оборудование имеется, и все остальное в наличии: металл, уголь и мастера, так что к весне первая партия отличнейших драгунских карабинов отправится в войска.

  Только Зерщиков с круга вышел, как ему на смену появился Игнат Некрасов, войсковой Судья Чести. И он был немногословен. За пренебрежение казачьими законами на территории Войска казнено сорок семь человек и отловлено около шести сотен гультяев, которые отлынивали от службы в войске и от работ на благо общества. Все кто желает знать подробности этих дел или имеет к нему претензии, могут навестить его вотчину, здание суда, старую войсковую избу. Претензий к Некрасову предъявлено не было, полномочия его продлили, и он закончил свой доклад словами, что полностью поддерживает действия войскового атамана.

  Некрасов ушел и за ним появился дядька Аким Булавин, войсковой казначей. Аким, как человек обстоятельный, давал весь расклад по финансам неспешно, с чувством, с толком, с расстановкой, и говорил он минут двадцать. Большинству атаманов его доклад был не особо интересен, а вот донские старшины, те сразу ушки навострили, так же как и я. И надо сказать, я услышал для себя немало интересного. В Черкасск, то есть в распоряжение Акима, стекались огромные средства. Во-первых, это добыча всех войсковых соединений, продвигавшихся по России. Во вторых, небольшой налог на войну, введенный в этом году для всех казаков. В третьих, торговый налог и денежные средства с общественных промыслов: в основном соляных и рыбных. И за год через его руки прошло порядка пяти миллионов рублей, по нынешним временам огромнейшие деньги. Правда, в казне эти средства не задерживались, б