Зарубежный детектив (fb2)

- Зарубежный детектив (пер. Ю. Димедев, ...) 5.03 Мб, 476с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Йозеф Несвадба - Димитр Пеев - Барбара Навроцкая

Настройки текста:



Зарубежный детектив

В сборник вошли произведения писателей социалистических стран. Д. Пеев из Болгарии рассказывает о разоблачении группы контрабандистов. Повесть Б. Мага посвящена многолетнему расследованию убийства венгерской патриотки в годы войны. Польская писательница Б. Навроцкая исследует вопрос о том, каким несправедливым может оказаться приговор, вынесенный человеком, а не государственными органами, хотя бы человек и действовал на основании кажущихся неопровержимыми улик. Румын Дж. Тимку повествует о раскрытии преступления, совершенного как будто бы без причин, причем и подозревать в нем некого. Й. Несвадба обратился к истории чешского рабочего движения.




ДИМИТР ПЕЕВ СЕДЬМАЯ ЧАША

Авторизованный перевод с болгарского Ю. Димедева

Димитър Пеев. Седмата чаша. Държавно военно издателство, София, 1972.

КОКТЕЙЛЬ-ПАРТИ В ПЯТНИЦУ

1

Как и следовало ожидать, первым приехал Жилков. Из окна дачи Георгию Даракчиеву было хорошо видно, как подкатил к воротам новенький «таунус». Жилков вылез, сдул несуществующую пылинку со стекла, нажал на крыло, пробуя упругость амортизаторов...

Конечно, гостей встречают у ворот, однако владелец особняка лишь спустился на первый этаж в просторную прихожую, где и дождался гостя.

Жилков выдавил из себя раболепную улыбку:

— Добрый день, хозяин. Как поживаете?

Однако Георгий не стал торопиться с ответом, критически разглядывая гостя, как это он делал всегда. Возраст — около тридцати. Рост выше среднего, в плечах косая сажень. Дамян Жилков был похож на борца или боксера, правда, в последнее время он начал заметно полнеть. Шикарный костюм с блестками выглядел на Жилкове до странности несуразно. «Для выработки хорошего вкуса нужны минимум два поколения», — подумал Даракчиев и наконец соблаговолил кивнуть гостю.

— Вы правильно сориентировались, приехав первым, — произнес он холодно и, как обычно, на «вы»: нет, он, Даракчиев, неровня этому болвану с подозрительно низким лбом, чтобы изъясняться с ним на «ты». — Садитесь, я должен сказать вам кое-что.

Уловив в тоне металлические нотки, Жилков заметно подобрался.

— Удалось ли встретиться с Вернером Шомбергом?

— Удалось, удалось, — заискивающе ответил гость. — Встретился. И все уладил. Вот, пожалуйста, получите деньги.

Он вытащил из кармана толстую пачку банкнотов, и Даракчиев небрежно сунул деньги в ящик старинного буфета. Задвинув ящик, он повернул ключ и положил его в карман. Гость зорко следил за всеми движениями хозяина.

— Даже не пересчитали?

Хозяин усмехнулся.

— Какой смысл, Жилков. Конечно, вы мошенник, но вряд ли посмеете обсчитать меня хотя бы на стотинку. А теперь я должен вам сказать, что на сей раз своего вознаграждения вы не получите.

— Но почему? — воскликнул Жилков. — Я сделал все как надо!

— Взгляните на снимок, — хозяин протянул ему фото. — Ну, что вы теперь запоете?

«Вот сволочь, накрыл-таки меня, — подумал Жилков со смешанным чувством злости и восхищения, — послал кого-то из своих по следу. Помнится, мимо прошмыгнул какой-то драндулет, но кто мог подумать...»

— Да, это мы с Шомбергом как раз меняем колесо на его машине.

— Вы не выполнили мой приказ, Жилков! Я вам приказал ехать к Шомбергу на старой колымаге вашего зятя. А вы понеслись на чем? — Он ткнул пальцем в сторону фотографии. — На вашем новеньком «таунусе». А ведь накличете на нас беду, да еще какую!

Гость виновато опустил глаза.

— Извините, не сдержался...

— Эта промашка в триста левов плюс сто долларов. И предупреждаю заранее: в другой раз за такие штучки вам не поздоровится... Впрочем... — тут он задумался, как бы колеблясь. — Впрочем, у вас еще есть шанс заполучить провороненные левы и доллары...

— Да я в лепешку разобьюсь! — рявкнул Жилков.

— Спокойно! Речь идет об одной услуге лично для меня. Суть услуги в том, что сегодня вечером вы должны всерьез заняться Бебой.

— Кем? Бебой? — изумился гость. — Но ведь вы... сами... с нею...

— Ничто не вечно под луной, Жилков. И нынче вечером я хотел бы...

— Покажете ей от ворот поворот?

— Я не выражаюсь столь вульгарно, но в общих чертах все обстоит именно так. Короче: когда я как бы случайно войду в спальню, я должен застать Бебу в ваших объятиях. Это поможет мне впоследствии отделаться от ее бесконечных укоров.

Дамян Жилков погрузился в размышления. На грубом его лице нельзя было прочесть ничего, кроме растерянности.

— Ладно, попробую, — сказал он наконец угрюмо. — Да, чуть не забыл. Муж-то ее сегодня после обеда ошивался возле вашей дачи.

— Коста Даргов? Ошивался где-то здесь? В Драгалевцах? Откуда вы знаете?

— А мне корчмарь сказал, бай[1] Мито. Я заскакивал к нему около четырех. Когда он мне ненароком сболтнул про Даргова, я забеспокоился. Не для того он потащился на окраину Софии, чтобы подышать свежим воздухом. Знаю я Косту...

— И я его достаточно знаю. Даргов из тех простофиль, которые всю жизнь носят огромные ветвистые рога. Таких описал еще Достоевский... — Он махнул рукой. — Достоевский!.. И не спрашивайте меня, кто такой Достоевский... Это вам не участковый милиционер. Чего беспокоиться, Жилков? Какое нам дело, где теперь находится муж Бебы. Заурядный подлец и подхалим. К тому же и он у меня на крепком крючке, никому слова не пикнет... Ладно, покончим с этим. Есть еще поручение. Когда придет Паликаров, скажите ему от моего имени, чтобы он вычеркнул Лени, новую девушку, из своего списка. Отныне эта золотая рыбка будет плавать в моих водах.

Жилков ухмыльнулся и сказал с завистью:

— Хватка у вас по этой части орлиная. Своего не упустите нипочем.

— Скоро придут гости, — оборвал эти излияния Георгий Даракчиев. — Ступайте на кухню. Я там приготовил разной дребедени — вымойте руки, нарежьте все, разложите по тарелкам. И, ради бога, режьте хлеб тонкими кусочками, не кромсайте ломтей как в деревне.

2

Когда звонок известил о приходе нового гостя, Даракчиев сошел по ступенькам веранды и зашагал к воротам, где стоял потрепанный человечек в летах. Он казался олицетворением серости — потертый костюм, галстук, застиранная рубашка, пыльная обувь, усталое лицо. Человек тревожно озирался, как будто раздумывая, не вернуться ли ему обратно.

— Входите, товарищ Средков. Входите. Для друзей двери всегда открыты.

Гость пошел за Даракчиевым. Войдя в гостиную, он оторопел: такую пышность и великолепие он видел только в кино во дворцах миллионеров.

— Товарищ Даракчиев, зачем вы пригласили меня сюда? — глухо спросил гость.

— Вы приглашены на маленький коктейль-парти.

— Что? — оторопел Средков. — Какой коктейль?

— Кок-тейль-пар-ти, — отчеканил Даракчиев. — Приятная встреча с близкими друзьями. Закусим, опрокинем по рюмочке, поболтаем...

— При чем здесь я? Мы с вами знакомы без году неделя, а приятелей ваших я не знаю вообще.

— Не беспокойтесь, Средков. Они все, гм, хорошие мальчики... и девочки. Они вас примут как отца родного, на руках будут носить, обещаю вам.

Опять воцарилась тишина. Атанас Средков, сгорбившись, сидел в кресле. Даракчиев смотрел на него с улыбкой.

— В таком случае мне лучше уйти, — произнес наконец гость. — Не нужны мне ни ваши приятели, ни ваши коктейли. — Он встал.

Георгий Даракчиев не шевельнулся. Только его брови поднялись вверх двумя ироническими дугами.

— Сядьте, Средков. Лучше сидеть в старинном кресле, чем в тюрьме, даже и старинной. Поэтому сядьте. — Средков стоял. — Не верите мне? Напрасно. Допустим, без веселья вы обойдетесь. А без сказки?

— Рассказывайте сказки детям, а я ухожу, — устало сказал Средков, однако продолжал стоять.

— Есть сказка, которую я могу рассказать пока что, — он подчеркнул это «пока что», — только вам. Сказка под названием «Таможенник, нуждающийся в деньгах». — Гость медленно сел. — Жил-был один таможенник по фамилии Средков. Он исправно нес свою службу, ждал пенсию, получал свои сто левов в месяц. Всем он был доволен, кроме одного: денег вечно ему не хватало. И вот однажды — это произошло ровно восемнадцать дней тому назад — наш таможенник Средков не устоял против соблазна. За круглую сумму в пятьсот левов он закрыл один свой глаз и позволил некоему иностранцу пронести чемодан без досмотра... А нужно, ох, как нужно было взглянуть на содержимое. Более того, он закрыл и другой глаз, после чего состряпал вполне приличный документ, которым и благословил контрабанду.

— Вы можете это доказать? — задыхаясь, спросил Средков.

— Могу, я все могу. Между прочим, могу также угадать, что ваши любимые сказки — восточные. Особенно те, где речь идет о страшных ядах... Надеюсь, вы меня поняли? Но, может быть, вам нужны доказательства? Есть магнитофонная запись вашего разговора с этим иностранцем, есть фотокопия выданного вами документа...

— Я вынужден был пойти на это, — выдавил из себя Средков. — Деньги нужны были мне для...

— Как жаль, что судьи не страдают излишней сентиментальностью. Они докажут вам просто и ясно, что вы преступник, нарушивший уголовный кодекс.

— А если я достану и верну вам эти деньги, вы согласитесь?..

— Эх Средков, Средков! — Даракчиев извлек из кармана солидную пачку денег и потряс ею в воздухе. — Это я всегда ношу с собой для мелких расходов. А вы хотите прельстить меня пятью сотнями!

— Тогда что вам от меня нужно?

— Нужно, чтобы вы стали умнее. А заодно научились зарабатывать настоящие деньги.

Гость опустил голову.

— Я вас не понимаю. Что значит поумнеть?

— Поумнеть — значит слушаться меня. Беспрекословно! Во всем! В случае с чемоданом вы за несколько минут заработали кучу денег. Впредь вам придется быть столь же милосердным к некоторым другим иностранцам. О, будьте покойны, я ни разу не поставлю вас в опасную ситуацию, не стану рисковать ни вашей жизнью, ни вашим служебным положением. Вы спросите, а какова плата? Законный вопрос. Вы будете подчиняться мне, а я вам гарантирую не меньше пятисот левов в месяц. В зависимости от усердия. — Даракчиев улыбнулся. — Не отвергайте моего предложения. Рассудите: через десять лет вы уйдете на пенсию. К тому времени вы обзаведетесь чудесной, богато обставленной квартирой, машиной последней модели и несколькими сберкнижками.

— А если я откажусь? — глухо спросил таможенник.

— Не откажетесь! Подумайте, что лучше: пятьсот левов в месяц и спокойная беззаботная старость или долгие годы одиночества в тюрьме?

Средков вытер лоб тыльной стороной руки и тихо спросил:

— Нет ли у вас таблетки аспирина? Голова раскалывается.

Даракчиев подождал, пока новый его компаньон проглотит лекарство, и сказал:

— Пройдите в соседнюю комнату, Средков. Можете полчасика отдохнуть. Я позову, когда соберутся гости.

3

Богдана Даргова, Беба, не любила бросаться в глаза и поэтому приехала на автобусе. Как бы предчувствуя миг ее прихода, Даракчиев встретил ее возле ворот. Увидев Георгия, Беба вновь испытала смутный страх: неужели придет день, когда она его потеряет? Георгий в ее глазах обладал всеми данными настоящего мужчины: он был высок (она говорила не «метр восемьдесят три», а «шесть футов») и необыкновенно строен для своих сорока восьми лет: одевался он всегда элегантно, изысканно, неподражаемо.

Со всей своей неповторимой смесью сердечной учтивости и властной нежности Георгий проводил Бебу в дом. Проходя мимо кухни,он крикнул:

— Эй, Жилков, мы поднимемся с Бебой наверх. Скоро нагрянет Борис с девушками. Встретьте их, развлеките и попросите подождать нас. — Даракчиев прислушался: снаружи раздался визг автомобильных тормозов: — А, вот и они, — сказал Даракчиев. — Не забывайте, что я вас просил передать Паликарову.

Георгий и Беба поднялись наверх и оказались в одной из двух спален дачи. Засунув руки в карманы, Даракчиев встал у окна.

— Ты помнишь? И тогда была пятница, — нежно заговорила Беба. — Первая наша пятница...

Но Георгий Даракчиев сегодня не очень-то был настроен на лирический лад.

— Сперва, Беба, покончим с делами, — сказал он сухо. — Сегодня я могу рассчитаться с тобой. Шомберг благополучно перевез картины. И, как всегда, аккуратно выполнил свои финансовые обязательства.

— Нельзя ли поговорить об этих вещах потом? — взмолилась Беба.

— Потом поговорим о других вещах. А пока закончим со счетами. В конце концов не забывай, что по роду занятий я бухгалтер, простой бухгалтер с окладом в сто двадцать левов... Ну так вот: я получил от Шомберга четыре тысячи левов и тысячу долларов. Сколько ты заплатила за картины и за икону? Тысячу левов? Стало быть, твоя чистая прибыль — тысяча двести левов и четыреста долларов. Как предпочитаешь получить доллары — в сертификатах, в левах?

— Не все ли рано. Деньги есть деньги, — пробормотала Беба.

— И все-таки?

— Пусть на сей раз в левах.

— Отлично! Будем считать один к трем. Четыреста долларов — это тысяча двести левов. А всего тебе причитается две тысячи четыреста.

Беба равнодушно сунула деньги в сумочку.

Даракчиев вновь отошел к окну. Ему не хотелось дать почувствовать Бебе, что он решил порвать с ней. Сначала должен был состояться спектакль, который разыграет Жилков...

Взгляд Даракчиева остановился на беседке во дворе. Там Боби Паликаров оживленно беседовал с двумя девушками, а Жилков, стоявший рядом, был похож на заурядное огородное пугало... И он, Георгий Даракчиев, должен прибегнуть к помощи этого ничтожного человека, чтобы уладить свои личные взаимоотношения с Бебой! Нет, он не опустится до такого позора!

Георгий обернулся. Полулежа на кровати, Беба смотрела на него своими огромными фиолетовыми глазами.

— Две тысячи четыреста левов — немалые деньги, Беба, — начал Даракчиев. — Поздравляю тебя. Откопать прекрасный пейзаж Утрилло — честное слово, такое не каждому дано! Исключительный успех. Я уж не говорю про икону... шедевр! Не забывай время от времени подкармливать этого попишку, Беба. Когда-нибудь, если подфартит, мы закупим святого отца на корню, вместе со всем его церковным хламом. Не сомневаюсь, что ты и теперь останешься такой же сметливой и удачливой.

— Что значит это «теперь»? — подозрительно спросила Беба. — Теперь что-то изменилось?

Даракчиев поколебался секунду-другую.

— В мире всегда что-то меняется, Беба! Что-то начинается, а что-то, увы, кончается.

Беба побледнела. Она привстала, и во взгляде ее блеснула какая-то странная смесь горя и ненависти.

— Что кончилось, Жорж?

— Ты не хуже меня знаешь, что. — Он пожал плечами. — Между нами существовали две связи: сердечная, вернее телесная, и деловая. Отныне ограничимся только деловой. Давай поговорим откровенно, Беба. Все, что было между нами, давно потеряло свою прелесть и превратилось в тягостное бремя. Причем для нас обоих. Какой смысл продолжать эту глупую оперетту? Лучше покончить с этим сразу, одним ударом, чем присутствовать при мучительной агонии и печальной смерти.

— Мучительная агония! Печальная смерть! Ты мне зубы не заговаривай! — крикнула Беба. — Ты нашел себе другую?!

— Какое это имеет значение, если теперь между нами лишь деловая связь?

Беба замерла, а затем внезапно кинулась на него, словно разъяренная кошка. Не теряя самообладания, Даракчиев схватил ее за запястья и швырнул на кровать.

— Разыгрывай мелодрамы перед своим дураком Дарговым, — холодно сказал он.

— Ты вышвыриваешь любовницу, но, как всякий подлец, хочешь сохранить выгодную служанку. Чтобы я помогала тебе зашибать бешеные деньги, не правда ли, Жорж? — задыхаясь, кричала Беба. — Но ты обманулся, расчетливый бухгалтер! Больше я не участвую в твоих грязных сделках!

— Ошибаешься, Беба. Ты будешь тянуть свой воз как раньше. Только рвения прибавится. Поскольку такова моя воля.

— Ни-ког-да! Деловая связь, как ты называешь свои махинации, тоже умерла. А тебя... тебя... Я убью тебя! Слышишь?! Я тебя убью! — выкрикнула Беба. Потом она уткнулась лицом в подушку и затряслась в истеричных рыданиях. Даракчиев смотрел на нее без тени сожаления. Ее слезы означали полную капитуляцию.

Он покинул спальню, тихо закрыв за собой дверь.

4

Пока Борис Паликаров развлекал девушек анекдотами, Лени частенько поглядывала из беседки на дачу. Когда ее пригласили сюда на какой-то неведомый коктейль-парти, она и не подозревала, что увидит столь роскошные хоромы. С Георгием Даракчиевым, этим элегантным седеющим красавцем, Борис познакомил ее на прошлой неделе. Тогда они, помнится, ужинали в модном ресторане, отделанном под старину. Даракчиев, поразивший Лени изысканностью манер, появился вместе с женщиной, которой было лет, наверное, сорок. Ее звали, кажется, Беба, и она подчеркнуто демонстрировала право собственности на Жоржа, как она его называла. В конце концов выяснилось, что Жорж вовсе не киноактер, как Лени предположила сначала, а бухгалтер. А теперь вдруг выясняется, что бухгалтер владеет этими княжескими палатами, обнесенными высоким забором. Тут было чему удивляться...

Подождав, пока смолкнет смех после очередной остроты, Жилков шепнул Паликарову:

— Мне нужно с тобой переговорить.

Они извинились, покинули беседку и углубились в сад.

— Слушай, старичок, — начал Жилков, но тут же почувствовал толчок локтем в бок.

— Сколько раз я тебя просил: прекрати меня так называть, — зашипел Паликаров. — Какой я тебе старичок, черт возьми! Зови меня Борис, Боби.

Жилков едва не расхохотался: старый холостяк и бабник молодился из последних сил. Но ведь за версту видно, что он весь сморщенный, как высушенная гроздь винограда, что на его черепе болтаются всего три волосинки.

— Ладно, Боби, — сказал Жилков примирительно, — будь по-твоему. Хозяин просил тебя предупредить, чтобы ты больше не крутился возле Лени. Теперь эта золотая рыбка будет плавать в его водах.

Паликаров застыл на месте.

— Да как он смеет вмешиваться в мои личные дела?! Лени — это моя находка. Я с ней познакомился, я привел ее в компанию!

Воцарилось долгое молчание. Потом Паликаров осторожно спросил:

— А как же Беба?

— Не твоя печаль, старичок, он даст ей полную отставку.

Паликаров углубился в размышления. Наконец он тронул молодого человека за рукав.

— Знаешь, Дамян, в последнее время у меня вертится в голове одна и та же мысль. Насчет тебя.

— Насчет меня? — удивился Жилков.

— По-моему, ты в нашем деле сильно обделен. Работаешь как вол, а получаешь гроши.

Жилков мгновенно спрятал глаза, но Паликаров успел заметить, что попал в самое уязвимое место.

— Ты к чему клонишь, Боби?

— А вот к чему. Мы уж пожили свое. Наша песенка спета. А ты молод, крепок, полон сил. Стоит тебе возглавить наше дело, и все пойдет по-другому, помяни мое слово. Чем ты хуже Даракчиева?

— Хозяин, он тертый калач, — вздохнул Жилков. — Знает все ходы и выходы.

— И я их знаю, не унывай. И тебя всему научу, дело нехитрое. Пойми: сейчас ты получаешь двести, триста левов, а можешь грести золото лопатой. А я тебе стану помогать.

— Да что ты мелешь, Боби? Пока жив хозяин, ни о чем таком и помышлять нельзя. Он нас сотрет в порошок. И не морочь мне голову.

Паликаров огляделся по сторонам.

— Вот именно: пока жив. А вдруг что с ним случится? Скажем, рулевое управление откажет в машине. А то случится сердечный приступ. Все мы под богом ходим...

Девушки, начавшие уже скучать, окликнули своих кавалеров из беседки.

5

Даракчиев медленно спустился в гостиную. Вот теперь можно и развлечься. Он закурил сигарету, открыл бар с внушительным арсеналом самых изысканных напитков. Что же предложить гостям для начала? Пока он раздумывал, рука его машинально потянулась к высокой бутылке коньяка «Метакса».

Он вытащил шесть длинных рюмок, расставил их на столе и налил коньяк. Гостиная наполнилась ароматом зрелого винограда, солнца южных морей. Для себя самого он поставил не рюмку, а хрустальную чашу редкостной красоты. Но не красота привлекала в данном случае Георгия — неизвестный художник выгравировал на стенах чаши весьма фривольную сцену, и когда-то Даракчиев отвалил за эту реликвию полсотни левов. Из рюмок с тех пор Георгий не пил.

Тихо задребезжал звонок. Кто бы мог нагрянуть так неожиданно? Нахмурившись, Даракчиев вышел из гостиной, пересек застекленную веранду и направился к воротам. Следом за ним уже спешил Жилков.

Там, за воротами, стоял почтальон с телеграммой.

— Телеграмма, товарищ Даракчиев.

Пробежав глазами послание, хозяин сунул его в карман.

— Хорошие новости? — робко осведомился Жилков.

— Ничего особенного. От жены. Она приезжает завтра. — Он запер калитку на ключ. — Да, едва не забыл. Приведите-ка собаку и привяжите ее здесь, у ворот, чтобы никто нас сегодня вечером не беспокоил.

Жилков кинулся к сараю, а хозяин обогнул свою дачу, остановился недалеко от беседки и, как счастливый отец семейства, добродушно сказал:

— В гостиную, детки, в гостиную! Коньяк уже искрится в рюмках!

Видимо, Паликаров попросил девушек немного подождать, потому что один отозвался на приглашение. Подойдя к Георгию, он неуверенно начал:

— Слушай, Жора, эта история мне не нравится.

— Говори короче, — оборвал его Даракчиев, не сводя взгляда с беседки, где смутно угадывалась стройная фигурка Лени. — Что же тебе, не нравится?

— Что ты хочешь заграбастать Лени.

Даракчиев повернулся на каблуках и остановил свои холодные серые глаза на Боби Паликарове.

— Буду откровенен, Боби. В последнее время ты суешь свой нос во все дыры. Мало того, что ты живешь припеваючи, хотя бьешь баклуши, ты мне еще и претензии предъявляешь. Не пойми меня превратно. Я еще не решил выкинуть тебя из игры, но кое-что начинает надоедать. Я не благотворительное общество и не богадельня! — Даракчиев поиграл желваками. — Считай, что Лени — наша обычная сделка. Кстати, сколько месяцев ты бездельничаешь? Два? Три? А денежки от меня получаешь. Ну ладно, выбирай, что предпочитаешь потерять — девушку или деньги?

Паликаров отступил. Он позволил себе только спросить:

— Но если тебе — Лени, то, стало быть, Мими — мне?

— И не мечтай! Мими и без тебя не пропадет. У нее найдется кого утешать.

— А как же я?

— Придется тебе в этот раз играть роль человека, который выше презренных земных соблазнов. А теперь не в службу, а в дружбу: сходи в мой кабинет. Там на диване лежит человек. Не бойся, он жив, хотя, возможно, задремал. Пригласи его в гостиную.

— Что за птица? — угрюмо спросил Боби.

— Атанас Средков. Таможенник. С сегодняшнего дня он член нашего консорциума...

Паликаров потоптался на месте, а потом потащился к даче. Даракчиев дождался, когда тот скроется в гостиной, и тогда хлопнул в ладоши:

— Спешите, дети, а то опоздаем! Древняя мудрость гласит: «Чем больше оставил невыпитых рюмок, тем больше будешь кипеть в котле ада». А наши рюмки уже полны напитком, который заставил бы и олимпийских богов забыть свой нектар!

Когда девушки приблизились, он раскланялся с ними и сказал, обращаясь к Лени:

— Я рад, что вы отозвались на мое приглашение. Вы будете цветком, который украсит мой скромный коктейль-парти. — Он ласково улыбнулся. — Заклинаю: не позволяйте никому другому вдыхать аромат этого цветка.

— Вы мне льстите, наверное, — кокетливо ответила девушка.

— Если позволите, я готов польстить и вашей подруге, но только на ушко. — Даракчиев взял Мими под руку, отвел на несколько шагов в сторону и зашептал:

— Ты должна меня выручить, Мими! Сейчас ты увидишь одного человека, которым тебе надо заняться. Зовут его Атанас, он не первой молодости и вряд ли тебе понравится. И все же займись им. Ладно? Обязательно постарайся его расшевелить. За мной не постоит — заплачу щедро.

— Но я думала...

— Мало ли что ты думала, — осадил ее Даракчиев. — Пойми, от тебя зависит многое. Сделаешь? Вот, гляди я, кладу тебе в кармашек сто левов. Это задаток...

Он не стал дожидаться ответа.

— А сейчас вперед! — крикнул он. Обняв девушек за плечи, он повел их к даче.

В гостиной они застали только Паликарова. Но почти одновременно с ними появился и Дамян Жилков, так что в компании не хватало только Бебы и таможенника.

— Ты его позвал, Боби? — спросил Даракчиев.

— Позвал, да он упрямится. Не тащить же его волоком.

— Хорошо! Жилков, ступайте наверх и попросите Бебу примкнуть к нам. Вежливо попросите, вы меня поняли? Она в южной спальне.

Жилков безропотно отправился за Бебой, а хозяин прошел в свой кабинет и вскоре возвратился вместе с таможенником. Средков выглядел таким помятым и жалким, что девушки готовы были прыснуть со смеху.

— Представляю вам моего приятеля, Атанаса Средкова, человека редких душевных качеств, в чем вы сами убедитесь. Надеюсь, он быстро станет и вашим приятелем, и вы его полюбите так же чистосердечно, как люблю его я.

Появились Жилков и Беба. Вернув привычное самообладание, Беба выглядела спокойной, уверенной в себе. Правда, глаза ее слегка покраснели от слез, но никто, кроме Жоржа, этого заметить бы не смог.

Георгий Даракчиев подошел к столу и поднял свою чашу.

— Друзья, — торжественно начал хозяин. — Нас сегодня семеро. — Он закрыл глаза и продекламировал то, что так старательно учил к сегодняшнему вечеру: — «Седьмой ангел вылил чашу свою на воздух, и произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле». — Он помолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. — Но пусть вас не пугает древнее пророчество: если оно и оправдается, то только в любви. И потому я пью за любовь! Подымите, ваши рюмки, друзья!

Еще плыл по гостиной серебряный хрустальный звон, а Даракчиев уже успел единым духом осушить свою чашу. И сразу же он застыл, как будто в глубоком раздумье. Казалось, по лицу его промелькнула мгновенная тень удивления. Все смотрели на него, ничего не понимая. Паликаров открыл рот, чтобы что-то спросить, но не успел. Лицо Даракчиева исказила гримаса боли, он зашатался и вдруг упал как подкошенный. Первым пришел в себя Дамян Жилков.

— Ну что стоите?! Инфаркт! — с трудом выговорил он мудреное слово.

Нагнувшись над Даракчиевым, он развязал ему галстук и расстегнул рубашку.

— Я слыхал, помогает искусственное дыхание. Эй ты, — крикнул он Средкову, — иди сюда и делай ему искусственное дыхание! А я побегу за врачом. Живет тут один поблизости. — Он метнулся к двери, и вскоре все услышали, как взревел мотор его машины.

Несмотря на все усилия таможенника, привести Даракчиева в чувство не удалось. Через несколько минут Жилков вернулся с врачом. Если бы положение не было столь серьезным, внешность врача, наверное, вызвала бы всеобщий смех. Это был низкий лысый, не в меру полный человек, облаченный в короткие штаны, рубаху навыпуск и в сандалии на босу ногу — Жилков застал его за работой в саду и даже не дал возможности переодеться. Врач склонился над Даракчиевым, пытаясь нащупать пульс.

— Дайте мне зеркало. Или стекло.

Мими вытащила из своей сумочки зеркальце и подала его дрожащей рукой. Врач подержал зеркало перед ртом пациента, придирчиво осмотрел и покачал головой.

— Где его рюмка?

— Вон она. На ковре у стола, — указал пальцем Жилков.

Врач взял чашу, обнюхал ее и осторожно поставил на стол. Затем выпрямился, почему-то поправил свою рубашку и произнес почти торжественно:

— Он мертв. Цианистый калий. Немедленно вызовите милицию.

БОГИ НЕ УБИВАЮТ ЯДОМ

1

— ...Вот такая история, товарищ подполковник, — закончил свой рассказ капитан Смилов, — история грязная. Пьянство, разврат — чего тут только нет. — Смилов вытащил из стола какой-то узелок, развязал тряпицу и протянул подполковнику роковую седьмую чашу. Геренский повертел ее в руках и возвратил капитану.

— Да-а-а, — задумчиво проронил он. — Недурна, я такую впервые вижу. А теперь расскажи, что ты успел уже сделать?

— Признаться, на первый взгляд задача показалась мне не очень сложной. Яд в чашу всыпал кто-то из гостей, это ясно. Но я сразу же исключил обеих девушек — Елену Тотеву и Марию Данчеву. Объективно они не имели возможности дотронуться до чаши. Девушки приехали вместе с Борисом Паликаровым и сразу же ушли в садовую беседку. А в гостиную их ввел сам Даракчиев. Они не могли всыпать яд.

— Нашли ли сосуд, в котором он находился? — спросил подполковник. — Коробочку, баночку, пузырек?

— Нет. Тщательно обыскали всю дачу, сарай, двор — безрезультатно. Не помогла и собака.

— Выходит, убийца принес цианистый калий в своей ладони? Или в дело вмешался бог? — Геренский улыбнулся. — Но боги не убивают ядом, Любак!

Капитан Смилов поднял удивленно голову:

— Что вы сказали?

— Античные драматурги, дорогой мой Любак, иногда придумывали настолько запутанные ситуации, что сами не могли найти выход из них. И тогда они пользовались хотя и примитивным, но зато впечатляющим приемом — сверху на сцену спускали на канате бога. И он улаживал все дела. Однако при этом, насколько я помню, боги никогда не пользовались ядом. Они убивали громами, стрелами, рушащимися скалами, но яд считали, наверно, ниже своего достоинства.

— Не очень-то я силен в этих софоклах-еврипидах, — сознался Смилов. — Но вас я понимаю: сосуд из-под яда, конечно, должен где-нибудь существовать.

— Почему же он исчез, Любак?

— Я подозреваю Жилкова. Между смертью Даракчиева и моим появлением только Жилков покидал дачу. Он ведь поехал за врачом.

— Это уже кое-что!

— Но на подозрении еще трое. Каждый имел возможность отравить Даракчиева.

Несколько минут Александр Геренский, прихрамывая, разгуливал по кабинету, потом вернулся к столу.

— Продолжай, Любак. Что же нашли при обыске?

— Прежде всего, товарищ подполковник, деньги. Это было сборище далеко не бедных людей. В карманах убитого найдено около тысячи левов и сертификатов еще на двести. В сумке Дарговой — почти две с половиной тысячи. У Жилкова — полтораста, у Паликарова — двести с лихвой. Даже у Марии Данчевой, довольно вульгарной девицы, сто левов... Дача была битком набита деньгами, в том числе западной валютой и сертификатами.

— Откуда такие деньги у Даракчиева? — спросил Геренский.

— Это еще предстоит выяснить.

— А на работе у Даракчиева никогда не было растрат?

— Там все в порядке. Сослуживцы отзываются о нем как о человеке холодном, необщительном, но на редкость аккуратном. Никто никогда не уличил его в какой-либо махинации. А долларами в их конторе никогда и не пахло.

— Хорошо... Что еще показал обыск?

— Особый интерес представляет, конечно, гостиная. Во-первых, в одном из ящиков буфета, ключ от которого был в кармане убитого, лежало много денег, на них отпечатки пальцев не только Даракчиева, но и Жилкова. Во-вторых, в том же ящике лежал пистолет со взведенным курком. Великолепный «смит-вессон» одной из последних моделей. К полированной поверхности ящика притрагивалась сначала Богдана Даргова, потом Дамян Жилков.

— Какие объяснения дают Даргова и Жилков?

— Никаких. Случайно, мол, прикоснулись к буфету...

— А что говорит Жилков о своих отпечатках на банкнотах? Опять случайно?

— Его будто бы посетил незнакомый человек и попросил передать эти деньги Даракчиеву.

— Когда посетил?

— В пятницу, за несколько часов до убийства.

— Гм, шито белыми нитками... Что еще, Любак?

— Вот эта фотография. Обнаружена в пиджаке отравленного.

Александр Геренский рассмотрел снимок. На первый взгляд ничего криминального: две машины на обочине, двое людей меняют колесо одного из автомобилей.

— Тот, что слева, Дамян Жилков, — сказал капитан. — Объясняет, что недавно ездил с Даракчиевым прогуляться за город, а по дороге помогли какому-то иностранцу сменить лопнувшую шину. Помогал Жилков, а фото якобы на память делал Даракчиев.

— И тут комар носа не подточит, — сказал подполковник. — Фотографией займемся отдельно. А пока перейдем к досье. Прежде чем я с ним подробно ознакомлюсь, скажи мне несколько слов о каждом, кто фигурирует в деле.

Смилов раскрыл папку с документами и начал быстро ее перелистывать.

— Георгий Даракчиев. Сын крупного фабриканта. Безмятежное детство, гувернантки, колледжи и все такое прочее. Политикой никогда не занимался. В сорок седьмом году поступил на службу бухгалтером. У него куча благодарностей за безупречную работу. Женат, один ребенок. Жена его — Зинаида Даракчиева, по отцу Пфалцгамер.

— Звучная фамилия.

— Ее отец, Генрих Пфалцгамер, белогвардейский эмигрант. Выдавал себя за русского, но, видимо, из прибалтийских поселенцев. Утверждали, что он барон. Значит, и Зинаиду можно считать баронессой. Мать ее — болгарка. Впрочем, родителей ее уже нет в живых.

— Чем промышлял барон?

— Торговлей, продавал овощи.

— Кто следующий?

— Борис Паликаров. По происхождению ничем не отличается от Даракчиева. Работает агентом госстраха. Живет на широкую ногу. Объясняет свою роскошную жизнь богатым наследством. Я навел справки: действительно, он получил наследство, но не такое, чтобы сорить деньгами... Его дружок Дамян Жилков родом из глухого села. Приехав в Софию, работал сначала токарем, теперь продает билеты спортивной лотереи. Уверяет, что ему страшно везет на выигрыши. Отсюда и доходы.

— Неужто так и везет? — удивился подполковник.

— Да, он получил несколько крупных выигрышей, хотя не исключено, что все это липа. — Капитан перевернул страницу досье. — Богдана Даргова, женщина без биографии, без профессии, без личных доходов.

— А две с половиной тысячи?

— Утверждает, что подарены ей Даракчиевым. На протяжении трех лет была его любовницей, а в пятницу они расстались. Он как бы дал ей отступного.

— А как смотрит на этот подарок ее муж?

— Оказывается, он давно подозревал жену в измене. Не отрицает, что в день убийства был в Драгалевцах. Он знал, что собирается компания, и бродил возле дачи, желая выяснить характер взаимоотношений своей жены с хозяином дома. Нет никаких данных, что он проникал внутрь дачи.

— Чем он занимается, этот ревнивец?

— Обычный служащий. Правда, тоже получивший наследство... Последними в досье значатся девушки. Как я уже сказал, они вне подозрений... — Смилов захлопнул папку.

— Значит, с них и нужно начинать, Любак. Пригласи их завтра к восемнадцати часам.

— Но завтра воскресенье.

— Ну и что же? Медлить в таком деле нельзя.

— Завтра в десять часов похороны Даракчиева.

— Я там буду. Небезынтересно посмотреть на опечаленных убийц. Как встретила горе его супруга?

— Она вернулась сегодня утром из Варны. Не скажу, что она убита горем. Подозрительно крепкие нервы у баронессы.

— В чем ты ее подозреваешь?

— В бессердечности. Судите сами: ее сын в пионерском лагере, за городом, а она даже не оповестила ребенка о смерти отца. Я связывался с начальником лагеря по телефону. Оказывается, она звонила и просила передать сыну, что, как обычно, навестит его завтра после обеда.

— Что ж тут странного, она просто щадит ребенка. Между прочим, и мой сынишка в таком же лагере. И я навещаю его по воскресеньям после обеда, как и все другие родители. Таков лагерный распорядок.

— Но похороны утром!

Подполковник Геренский задумался.

— Давай-ка вызовем ее тоже на завтра.

— Лучше поговорить с ней на даче, — предложил капитан.

2

Шагая от автобусной остановки, подполковник еще издали увидел Любомира Смилова, поджидающего его у ворот дачи. Геренский испытывал большую симпатию к этому двадцативосьмилетнему парню. Для него Смилов был олицетворением нового поколения в милиции — поколения людей, сильных духом и телом, образованных, интеллигентных. Они были аккуратны, деловиты, но без скованности, учтивы без раболепия, инициативны без панибратства.

Закончив юридический факультет, Смилов попросился в уголовный розыск. Геренский, когда-то попавший сюда по одному из комсомольских наборов, наблюдал — вначале с удивлением, потом с уважением, — сколько желания, увлеченности, ума вкладывает доброволец в любое дело. Будучи заместителем начальника управления, подполковник через год-другой понял, что из Смилова может получиться замечательный криминалист. То, что Любомир Смилов как-то незаметно стал правой рукой Геренского, никого не удивило: подполковник знал толк в людях. Естественно, между ними давно установились своеобразные приятельские отношения, выходящие за узкие служебные рамки. Их разговоры порою могли бы позабавить человека, ценящего юмор. Геренский обычно подтрунивал над чрезмерным пристрастием помощника к спорту. Смилов, в свою очередь, намекал, что человек, которому едва за сорок, еще не старик, что любовь к классической литературе не должна вытеснять из сердца все другие виды любви, коих неисчислимое множество, и прежде всего любовь к физическому совершенству.

— Приветствую, шеф. Вы точны, как ваши двойники в детективных романах, — шутливо откозырял Смилов и показал на часы. — Сейчас из-за поворота вынесется на роскошной машине бессердечная Даракчиева.

— Женщине не грех опоздать.

— Такая женщина не опаздывает. А вот и она!

Машина, которая остановилась у ворот дачи, будто только что съехала с обложки западного журнала.

Зинаида Даракчиева оказалась подтянутой, прекрасно сохранившейся дамой. Ее стройной крепкой фигуре чуть-чуть недоставало женственности — так выглядят энергичные особы, которым приходится рассчитывать в жизни лишь на самих себя. Она не блистала красотой, однако сочетание темных волос, зеленых глаз и великолепного загара придавало ей большое очарование. На ней было неброское легкое платье идеального покроя, без намека на вычурность.

Геренский пожал ей руку.

— Позвольте принести нам свои соболезнования.

— Спасибо, — сказала она. — Я видела вас утром на похоронах, но подумала, что, вероятно, вы сослуживец моего мужа.

— Не совсем. Я из милиции. Подполковник Александр Геренский. — Он легко поклонился. — Веду расследование обстоятельств смерти вашего супруга. А это мой помощник, капитан Смилов.

— Я уже имела удовольствие познакомиться с капитаном, — вежливо улыбнулась Даракчиева.

...У дверей в гостиную хозяйка остановилась, как будто не могла решиться войти туда, где всего лишь два дня назад был отравлен ее муж. Потом решительным движением взялась за ручку, распахнула широко дверь и пригласила:

— Прошу вас!

Они уселись в широкие удобные кресла.

— Прошу извинить меня, — нарушила молчание Даракчиева, — после возвращения из Варны я еще не была здесь и потому не знаю, чем угостить вас.

— Если можно, минеральную воду. Или лимонад, — попросил подполковник.

— Посмотрю в холодильнике. Обычно он набит до отказа. Они не успели его опустошить. — Она встала и ушла на кухню, а Геренский с удивлением отметил, сколько ненависти и презрения можно вложить в такое короткое слово «они».

На низком столике Даракчиева оставила свои перчатки и сумку. Не теряя времени, Смилов быстрыми, но спокойными движениями вытаскивал оттуда содержимое: красивый носовой платок, золотистую зажигалку, пачку «Кента», фломастер, изящную пудреницу, два тюбика губной помады, тушь, паспорт, связку ключей, внушительную пачку банкнотов. Затем все с той же ловкостью, которой позавидовал бы даже и профессиональный фокусник, он все вновь убрал в сумку.

Даракчиева вернулась с запотевшей бутылкой лимонада и тремя фужерами.

— Сожалею, что вынужден вас беспокоить, — начал Геренский, сделав глоток. — Что делать, служба у нас такова, что иногда приходится разговаривать с людьми в самый неподходящий момент. — Он умолк, ожидая, что Даракчиева что-то ответит. Но она молчала, и тогда он продолжал: — Я не буду вас расспрашивать о самом преступлении. Потому что тогда вы находились в Варне.

— На Золотых Песках, — поправила она.

— Да, на Золотых Песках. Мне интересно другое. Кто, по вашему мнению, был заинтересован в смерти вашего мужа?

Она вытащила из сумки пачку «Кента», начала разминать в пальцах сигарету. Потом спохватилась, протянула сигареты им. Они не воспользовались любезностью — Смилов вообще не курил, а Геренский предпочитал отечественные.

— Могу ли я говорить откровенно? — спросила она, поглядывая на капитана, который уже начал писать в блокноте.

— Естественно. — Геренский поднес зажигалку к ее сигарете. — Только так вы сможете помочь следствию.

— Не буду разыгрывать из себя убитую скорбью вдову. Заявляю сразу и недвусмысленно: мой муж был законченным подонком, — произнесла она отчетливо. — Вижу, что мои слова вас шокируют, товарищ Геренский. Увы, я говорю правду. Абсолютный подонок. Не было порока, не было гнусности, которые отсутствовали бы в его репертуаре. Жестокость, разврат, алчность, шантаж, подлость — вот вам портрет моего мужа.

— Очень странно. Все, кто был здесь в пятницу, в один голос называют его чуть ли не ангелом. Говорят, он был хорошо воспитан, тактичен, выдержан...

— Красивые манеры — это всего лишь маскарад. Своим поведением он хотел подчеркнуть разницу между собой и окружающими. Потому что питал презрение ко всему человеческому роду, включая и своих приятелей.

— Хорошо, вернемся к моему первоначальному вопросу. Кто из гостей был заинтересован в его смерти?

— По-моему, нет человека, который, общаясь близко с моим мужем, тайно не желал бы его смерти. Впрочем, есть одно исключение... Никифор, наш сын. Он настолько отличается от своего папочки, что Георгий всю жизнь лицемерил перед ним. Нет, не из-за родительской сентиментальности. Георгий откровенно боялся сына. Потому что я воспитала его честным человеком. Слава богу, он не пошел в отца.

В разговор вмешался Любомир Смилов:

— Извините, почему вы сказали «есть одно исключение»? А сами вы?

— Может быть, это ужасно, но и я не исключение. Видите ли, я не хотела его смерти, но и скорбеть теперь не могу. Он был подонком во всем, со всеми, включая и меня. Постарайтесь понять меня. Последние семь лет — как вам сказать? — у нас... не было... ну... нормальных супружеских отношений. Семья была для него благовидным фасадом, и только. Вы не поверите, но он запирался в спальне с этой Дарговой, а меня отправлял спать в другую комнату. Доходило до того, что он предлагал мне проявить благосклонность к разным своим дружкам, даже к старикам, если надеялся на какую-то выгоду.

— Тогда почему вы не развелись?

— Ради сына... Я не вынесла бы, если б Ники узнал правду об отце. Он и теперь ее не узнает. Никогда! Ради Ники я терпела все — оргии, унижения, стыд, разврат... Нечего сказать: почтенный покойник!

Александр Геренский громко закашлялся. Слова жены, рассказывающей о своем муже, ошеломили его.

— Что вы знаете о приглашенных сюда в пятницу?

— Об одних больше, о других меньше, о третьих почти ничего. Паликарова, Дамяна Жилкова и эту... Бебу знаю давно. Беба была официальной любовницей моего мужа.

— Официальной?

— Были и другие. У него их хоть пруд пруди. Вся его компания только и знала, что охотиться за девицами. Познакомятся, на машине покатают, потом дарят тряпочку заморскую, потом подпаивают, ну и... Так и переходит, дуреха, от одного к другому, пока им не надоест. Последние месяцы с ними Мими путалась. Другая, Лени, новенькая, но будьте покойны, и ее пустили бы по кругу.

— И Средков раньше участвовал в этих... развлечениях?

— Средкова я не знаю. Однако могу поклясться, что, если Георгий его пригласил, значит, и тут пахло барышом.

— Странно, — протянул Геренский. — Что могло связывать таких разных людей? Почему их как магнитом тянуло к вашему покойному супругу?

— Все они ели из его кормушки, вот и тянуло.

— Остается спросить, как скромный бухгалтер мог построить, например, такую дачу?

— Очевидно, вас плохо информировали. И дача, и машина, и все эти дорогие побрякушки принадлежат мне.

— Вам? — в один голос спросили капитан и подполковник.

— Мне. Все это я приобрела на деньги, присылаемые моими родственниками из-за границы. Не удивляйтесь. Мой отец, Генрих Иванович Пфалцгамер, служил хорунжим в армии барона Врангеля. У отца было четыре брата и сестра. После революции в России они разъехались по всему свету — во Францию, в Америку, в Канаду. За полвека они или их дети стали людьми весьма состоятельными, а некоторые даже миллионерами. Чему ж удивляться, если они помогают бедным родственникам в Болгарии?.. Между прочим, вам ничего не стоит проверить, сколько я получила от них. Единственный остаток бывшего величия Даракчиева — огромная квартира в Софии. Остальное мое.

— Да-а, кое-что начинает выясняться, — сказал Геренский. — Но не полностью. Ваш отец до конца своих дней был мелким торговцем. Почему богатые родственники обрекли его на прозябание, а только после его смерти раскошелились?

— Пфалцгамеры — народ безжалостный, упрямый, суровый — не люди, а камни. Судите сами: когда отец заболел острым ревматизмом и не мог больше стоять за прилавком, он попросил у них помощи. И как вы думаете, что они прислали? Несколько поношенных костюмов и старое белье! Вот какие родственники...

— И все же, почему они раскошелились?

— Восемь лет назад мой муж поехал на экскурсию во Францию и там встретился с моими родственниками. Чем он их очаровал, не знаю. Но с той поры все переменилось. Золотой дождь буквально захлестнул нас.

— Они платили ему за хорошие манеры?

— Понимаю вас. Конечно, денежки оттуда текли не просто так.

Геренский и Смилов переглянулись, и она это заметила.

— Должна вас предупредить: не думайте о шпионаже. Мой муж был слишком умен и хитер, чтобы позволить завербовать себя в шпионы. Он и без этого ворочал деньгами, которые другим и не снились. Не спрашивайте как — не знаю. Какие-нибудь аферы, махинации, купля-продажа.

— Аферы по работе? — спросил Смилов.

— Исключено. Он не из тех мошенников, что лезут в государственный карман за двадцаткой. Повторяю, он ворочал тысячами. А Паликаров и весь остальной сброд ему помогали. За приличное вознаграждение.

Даракчиева замолчала, рассматривая маникюр. Смилов что-то записывал в своем блокноте. Геренский задумчиво постукивал по столику зажигалкой.

— В конце концов, эти подробности имеют для нас второстепенное значение, — сказал подполковник. — Вернусь к началу нашей беседы. Считаете ли вы, что кто-нибудь из их компании был заинтересован в смерти вашего мужа?

— И да, и нет. Я вам уже говорила о всеобщей ненависти к этому деспоту. Чем ближе были к нему люди, тем больше его ненавидели. Но убить? Сомневаюсь. По-моему, убийца должен быть обязательно личностью, а они все безлики. Жилков дурак. Напившись, он способен прикончить любого, но для тщательно обдуманного убийства он не годится. Боби Паликаров бездельник и подлец, но его оружие — интрига, клевета. Коста Даргов — рогоносец и подхалим. Даракчиев унижал его как хотел. Беба... Да, Беба отличается от других. Как и я. В сущности, только Беба и я могли бы совершить подобное убийство: она из-за ревности, а я — если бы Георгий не был отцом моего сына...

Геренский испытующе посмотрел на нее:

— Хотите сказать, что если не вы...

— Не приписывайте мне того, чего я не говорила, — оборвала она Геренского. — Я презираю Богдану Даргову, но не могу обвинить ее в убийстве моего мужа...

Подполковник взглянул на свои часы и встал.

— Благодарю, товарищ Даракчиева. Думаю, что сведения, которые вы нам дали, будут весьма полезны. Если понадобится, мы продолжим наш разговор. А может случиться и так, что вы узнаете что-то новое, вспомните какие-нибудь важные обстоятельства. Тогда немедленно свяжитесь со мной. Запишите на всякий случай мой телефон.

Даракчиева вытащила свою записную книжку.

— Простите, у вас не найдется, чем записать? — спросила она.

Он протянул ей авторучку и продиктовал телефон. Хозяйка тоже встала и предложила:

— Хотите, отвезу вас на машине?

— Нет, спасибо. Мы осмотрим еще вашу дачу, а потом пройдемся немного пешком.

— У меня одна просьба... — замялась Даракчиева. — Я была с вами предельно откровенной, но... если мой сын узнает...

— Не узнает, — успокоил ее Геренский. — Я вам обещаю.

3

Когда они уже подходили к автобусной остановке, подполковник спросил:

— Ну, что скажешь о Зинаиде Даракчиевой?

Смилов пожал плечами:

— Она из тех женщин, которые и в двадцать, и в сорок выглядят тридцатилетними. А вообще меня в ней что-то отпугивает. Красива, умна, но холодна как лед. Лично я таких дамочек остерегаюсь.

— Меня в Даракчиевой интересует другое. Прямое либо косвенное отношение к убийству.

— Исключите прямую связь, товарищ подполковник. Мы зря потратили бы время, пытаясь уличить Даракчиеву в убийстве. Прежде всего ее здесь не было. Далее. С каких это пор убийцы сами стараются навлечь на себя подозрения? «Георгий был законченный подонок», «Я убила бы его, если б он не был отцом моего сына» и все такое прочее. Преступник или сознается, или отпирается. Даракчиевой ничего не стоило представить свою семью как гнездо двух влюбленных пташек, а своего мужа как обожаемого супруга. А она? Не раздумывая, выставляет себя в самом невыгодном свете. Нет, уголовщиной тут и не пахнет.

Александр Геренский кивнул. Как обычно, Смилов следовал логике его собственных мыслей.

— Если вникнуть в ход рассуждений Даракчиевой, — продолжал Смилов, — надо включить в список подозреваемых кого-нибудь из многочисленных приятелей убитого. Почему мы должны ограничиться четырьмя гостями из шести?

— Ты о Даргове? Но его не было на даче.

— Дамян Жилков утверждает, что муж Бебы крутился в тот день возле дачи. И что Даргов отлично знал ее внутреннюю планировку, знал также все привычки хозяина, последовательность ритуала при подобных оргиях. И еще: что Даргов давно уже знал о связи своей жены с Даракчиевым и страшно ее ревновал.

— Положим, так. Но не слишком ли долго он готовил страшную месть? А в результате трагикомедия: обманутый муж прикончил любовника за то, что любовник бросил его жену...

4

Через стеклянную дверь приемной Геренский увидел двух ожидавших его девушек. Он остановился и, стараясь остаться незамеченным, рассмотрел их.

Светловолосая была или хотела казаться олицетворением застенчивости, скромности, покорности судьбе. Ее простенькое платье, угловатые мальчишечьи плечи, румянец, пылавший на щеках, — все это никак не вязалось с понятиями разгула, попоек. Она сидела на краю стула, прижав к груди руки и опустив голову.

Другая, темноволосая, чувствовала себя как дома. Закинув ногу на ногу, она курила и пыталась заговорить с милиционером, сидящим возле телефонов. Самым замечательным в ее туалете была юбка — сантиметров на тридцать выше колен.

Геренский вошел. Милиционер вскочил, отдал честь. Девушки совершенно по-разному отреагировали на его появление. Светловолосая еще больше сжалась и стала похожа на провинившуюся школьницу, вызванную к директору на разнос. Ее разбитная подруга затянулась сигаретой, выпустила кольцо дыма и кокетливо прищурила глаза. Он пригласил их обеих в свой кабинет.

— Не прикажете ли позвать секретаря, товарищ подполковник? — спросил милиционер.

— Нет, — ответил Геренский. — Гражданки уже давали показания, и сейчас мы просто побеседуем.

В кабинете он молча указал девушкам на кресла.

— Как подобает воспитанным людям, давайте сначала познакомимся. Я подполковник Геренский. Веду расследование убийства... вашего знакомого Георгия Даракчиева. Вы, вероятно, Елена Тотева, она же Лени...

— Да, — с трудом ответила светловолосая, как будто у нее все пересохло во рту.

— ...и Мария Данчева. Известная также как Мими.

— К вашим услугам, — ответила та. — Курить здесь можно?

— Курите на здоровье. Это поможет вам сосредоточиться. Сосредоточиться и вспомнить, что вы делали в пятницу вечером на даче Даракчиева. Если память мне не изменяет, вас пригласили на...

— Коктейль-парти, — помогла ему с усмешкой Мими.

— Да-а-а, коктейль-парти. Впрочем, дело не в названии. Я весьма отчетливо представляю себе содержимое этого замечательного коктейля. Сперва пропускают по рюмочке-другой, потом танцы, анекдоты, потом опять не грех горлышко промочить. Ну и, наконец, интимные беседы в спальне.

— Нет! — почти крикнула Елена. — Вы ошибаетесь, ничего такого и быть не могло!

— А почему бы и нет? — искренне изумилась Мими. — В таких случаях все зависит от настроения. И от того, нравится ли тебе кто-нибудь в компании.

— Нет, этого не случилось бы!

— Случилось бы, случилось, да еще как. Уж кто-кто, а я-то лучше тебя разбираюсь в таких делах. И не строй из себя праведницу — нас пригласили не для прогулок под луной. Эти бараны знали, кто с кем будет травку щипать. Так что будь покойна, милочка: сам Жорж Даракчиев показал бы тебе, какие мягкие матрасы в его спальне.

— У вас, очевидно, богатый опыт... проведения времени в этой компании, — произнес Геренский. — Расскажите подробнее.

— Какое это имеет отношение к убийству? — вызывающе спросила Мими. — Это мое личное дело.

— Безусловно! Никто не стал бы копаться в ваших личных делах, если бы вы не были замешаны в деле об убийстве. Но уж коли замешаны, извольте отвечать на все вопросы, даже сугубо личные.

— На прошлом допросе нам говорили, будто я и Лени вне подозрений.

— Пока вне подозрений. Ну и что из того? А почему вы избегаете моего вопроса об этой компании? Или у вас есть причины что-то скрывать от следствия?

— Ничего подобного. Главное — что я не имею ничего общего с убийством, а на остальное мне наплевать... — Она швырнула сигарету в пепельницу, провела пальцем по напомаженным перламутровым губам. — Так вот. В самом начале был Боби, то есть Борис Паликаров. Потом его величество Даракчиев. Но недолго — Беба крепко держала его в руках... Несколько приятных вечеров провела и с Дамяном.

— А в пятницу подоспела очередь Средкова, насколько я понимаю?

— Мы собрались здесь говорить о тем, что было, а не о том, что могло быть, — ответила Мими. — Допустим, Средков хотел провести со мной время. Ну и что? Я знаю закон. Бывала и в колонии. И как видите, жива-здорова.

— Слишком богатая биография для ваших двадцати лет, — мрачно ответил подполковник.

— Ну, началась проповедь, — притворно вздохнула она. — Трудись на благо общества, будь морально устойчивой и все такое прочее...

— Ну хватит! — резко сказал Геренский. — Если вы, гражданка Данчева, не хотите быть заподозренной в убийстве, расскажите мне все, что произошло в пятницу вечером. Со всеми подробностями! Без выкрутасов и фокусов!

Мими умела давать показания. Точно и коротко она описала их приезд в Драгалевцы, анекдоты в беседке, отлучку Жилкова и Паликарова.

— Дамян и Боби думали, что я их не слышу, — сказала она. — Но у меня слух тонкий... В общем, у них был мужской разговор. — Она повернулась к Елене. — Именно тогда, моя милая, я и услышала, что Жорж собирается познакомить тебя с некоторыми секретами любви. Да только это совсем не понравилось Боби, он и сам был не прочь с тобою посекретничать. Ну он, видно, разозлился и начал намекать Дамяну, что в их деле Жорж стал лишним, что, мол, пора от него избавиться.

— Что? — резко спросил Геренский.

— То, что слышали. Боби начал накручивать его: мол, Даракчиев относится к ним деспотически, не дает Дамяну все, что ему полагается. Хорошо бы, намекал Боби, чтобы Жорж вышел из игры, а его место занял Дамян Жилков.

— Хорошо, продолжайте.

— Они поговорили, вернулись к нам в беседку. Потом Дамян отлучился, пришел Жорж. Он недолго говорил с Боби, опять без нас, в отдаленье. Речь у них шла вроде бы о Лени. Этот старый мерин Боби лез из кожи вон, потому как его планы полетели ко всем чертям. Ну а Даракчиев, понятное дело, его приструнил. Потом Жорж, Лени и я пошли к даче. Тут Жорж и попросил меня взять под покровительство этого помятого Средкова:

— И вместе с просьбой сунул сто левов?

— Я вам сказала: законы знаю. Никаких денег за Средкова он мне не давал. А эту сотню Жорж брал у меня взаймы.

— И за пять минут до смерти непременно хотел рассчитаться? Занятно. Что же было дальше?

— Ничего. Пришли в гостиную, и тут Жорж отдал, бедняга, концы. Остальное вы знаете.

Геренский перевел взгляд на Елену Тотеву. Девушка сидела бледная, с перекошенным лицом. На виске у нее часто пульсировала синяя жилка. Казалось, Лени была близка к обмороку.

— Ну а вы, Тотева? Слышали рассказ Мими? Что еще хотели бы добавить?

Прежде чем ответить, девушка трясущимися руками налила стакан воды и залпом его опрокинула.

— Правильно, так все и было. Но я не слышала разговора между Паликаровым и Дамяном Жилковым. Поверьте мне, если б я такое услышала, сразу убежала бы оттуда. Честное слово!

— Хорошо, хорошо! И все же подумайте: может, Мими что-нибудь пропустила?

— Да, пропустила. Еще когда мы были в беседке вчетвером, из окон дачи донесся голос Дарговой. Она кричала, что кого-то убьет...

— А может, вам послышалось? — прервал ее Геренский.

— Да нет же, товарищ Геренский, она громко так закричала: «Я убью тебя!» И потом еще раз: «Убью тебя!» По-моему, голос Дарговой слышали все.

— Это правда, Данчева?

— Совершенно верно, гражданин следователь.

— Почему вы об этом умолчали?

— Потому, что не придала воплям Бебы никакого значения. Подумайте сами: Жорж и Беба были любовниками три года. Целых три года! Это пострашней законного брака! И сказать вам по правде, в последнее время они больше цапались, чем ворковали. Мало ли что она ему орала? После трех лет любая готова прикончить любовника!

— Елена Тотева, продолжайте.

— В сущности, сказать больше нечего, товарищ подполковник... Хотя есть еще один факт, который меня смущает... Когда Даракчиев выпил свой коньяк и упал, все очень испугались, переполошились. Жилков кинулся помогать ему, другие суетились кто как мог. И только одна Даргова оставалась абсолютно безразличной, как будто такие сцены она видит каждый день. Даже когда таможенник начал делать искусственное дыхание, она спокойно пила свой коньяк. Поразительное хладнокровие!

— На этом пока закончим, — сказал подполковник, вставая. — Если вы мне понадобитесь, вас вызовут. Категорически запрещаю покидать Софию без моего разрешения. До свидания. — Девушки поднялись, но Елену Тотеву он остановил жестом. — Вы останьтесь на минутку. А вы. — он повернулся к Мими, — как хотите. Можете идти развлекаться, а можете подождать в приемной...

— Скажите, Тотева, вы ведь родом не из Софии? — мягко начал подполковник, когда они остались вдвоем.

— Да, товарищ Геренский. Я из города Первомая, — быстро ответила она, глядя на него округлившимися испуганными глазами.

— Вот так совпадение! — развел он руками. — Да мы, оказывается, бывшие соседи. Я ж почти три года работал заместителем прокурора в Асеновграде, а оттуда до вашего города рукой подать. Жаль, у нас не было возможности познакомиться — вы в ту пору, наверное, еще и в школу не ходили. А сейчас студентка, да?

— Славянская филология. Перешла на второй курс.

— Почему же так рано приехали, в середине августа? В Асеновграде сейчас благодать.

— Мне надо досдать один экзамен в сентябре, вот я и хотела позаниматься здесь. Экзамен трудный, а некоторые книги есть только в университетской библиотеке.

— Понимаю... Вы знаете, Тотева, я почти представляю, как вы жили до сих пор. Не обижайтесь, но в вашей жизни нет ничего исключительного. Отец ваш — служащий...

— Учитель, — уточнила она.

— Вступили, как и все, в комсомол, закончили школу.. Теперь вот славянская филология. Впрочем, могу добавить и некоторые данные, которые обычно не пишутся в автобиографиях. Увлечение спортом, тетрадка со стихами, спрятанная в гардеробе, парнишка с соседней улицы, который лучше всех на свете... Где он сейчас, этот ваш парень?

— В армии, товарищ Геренский. Служит в Плевене.

— Так, так, в армии. Хотите знать правду, Тотева? Ваш солдат стоит три пачки Даракчиевых и Паликаровых. Вместе со всеми их потрохами и коктейлями-парти.

— Уверяю вас, товарищ...

— Выслушайте меня, Тотева, — перебил он. — Перед вами столько возможностей. А вы хотели пожертвовать всем этим богатством, чтобы получить сомнительные удовольствия, которые подсунула бы вам компания немолодых уже проходимцев.

— Но...

— К сожалению, я не шучу. И Мими, между прочим, тоже не шутила. Ее предсказания осуществились бы целиком и полностью. Через несколько месяцев вы могли бы превратиться в подобие Мими. Про солдата своего вы начисто бы забыли, зато стали бы нашей постоянной посетительницей. Студентка-филолог, состоящая на учете в милиции, — не правда ли, звучит? И ради чего? Ради двух-трех глотков заморского коньяка? Ради нескольких долларов, купленных ценой унижения, позора? — Он поднял руку. — Не перебивайте меня! Я не пытаюсь читать вам нотации, поскольку знаю: все зависит от вас, а не от меня. Я только хочу, чтобы вы задумались над своей судьбой. Если вас устраивает образ жизни Мими, тогда продолжайте в том же духе. А если такая перспектива не для вас, лучше распрощайтесь с филологией, соберите пожитки и уезжайте домой. Там найдите себе работу по душе и спокойно ждите своего парня из армии. Поверьте мне: если университетский диплом невозможно получить без разгульной жизни, лучше забыть о дипломе. Разрешаю вам хоть завтра уехать из Софии.

5

В этот вечер Александр Геренский чувствовал себя уставшим. Перспектива готовить себе ужин самому его не соблазняла, еще меньше хотелось стать жертвой какого-нибудь медлительного официанта в ресторане. Проще было перекусить где-нибудь в столовой. Так он и поступил. Равнодушно пережевывая люля-кебаб, он не мог оторваться от мыслей о роковом коктейле-парти, о роскошных дачах, где после трудов праведных веселятся простые бухгалтеры...

Он пришел домой и, как обычно, встал под холодный душ. Плескаясь и отфыркиваясь, он ухитрился еще и попыхивать сигаретой — единственный в своем роде номер, которому не переставали дивиться приятели и сослуживцы. Потом, хотя на часах было только девять, Геренский натянул пижаму, сунул ноги в тапочки и принялся расхаживать по пустым комнатам. Открыл новую пачку сигарет, взял книгу с ночного столика, плюхнулся в любимое кресло под торшером. Но вскоре понял, что не в состоянии прочесть ни строчки — голова была занята проклятым делом Даракчиева. Он захлопнул книгу и направился в свой кабинет, который в шутку называл электротехнической лабораторией. Тут были разбросаны паяльники, провода, обрывки изоляционных лент, пылился в углу реостат, поблескивал осциллограф матовым экраном. На столе покоился разобранный по частям телевизор капитана Смилова. Телевизор был итальянским, и ни одно телевизионное ателье в Софии не бралось его починить — не было схемы. После долгих уговоров подполковник снизошел к беде своего подчиненного, однако задача оказалась настолько интересной, что он уже несколько недель тянул с ремонтом. Над столом висела слегка потемневшая от времени картина. С нее смотрел на Геренского мужчина с поседевшими волосами, бойкими глазами и пухлыми щеками, которые выдавали в нем любителя вкусной еды. Глянув на себя искоса в зеркало, Геренский подумал, что недалеко то время, когда и сам он станет точной копией отца.

«Ну что, не очень доволен мною? — мысленно спрашивал он отца. — И правильно, что недоволен. Сколько раз ты мне говорил: никогда никому проповеди не помогут... А я? Ничего не нашел лучшего, чем огорошить девушку пышной нравоучительной речью. А как иначе отыскать путь к ее сердцу? Я знаю: ты, отец, этот путь нашел бы сразу. Таково призвание врача, исцелителя всяческих недугов. Но я-то не врач, вот в чем загвоздка. К тебе люди приходили с надеждой, с неукоснительной верой в твое всемогущество. Они заранее знали, что будут исцелены. И потому не колеблясь доверяли тебе лечить свое тело, а порою и душу... Теперь, отец, попробуй встать на мое место. Я плачу за грехи многих моих предшественников, которые не знали иного средства для общения с людьми, кроме угроз, запугивания. Чему ж удивляться, если люди встречают меня настороженно, недоверчиво, порою злобно. Они заранее настроились на битву и готовы сражаться всей силой разума и воли. Попробуй перебороть их страх и недоверие. И если мой разговор с Еленой Тотевой был пустым сотрясением воздуха, один ли я в этом виноват? В конце концов, я сделал все что мог...»

ИГРА НА РАВНЫХ

1

Незадолго до обеденного перерыва Борис Паликаров навестил Жилкова. Едва приятели кивнули друг другу, Жилков предупредительно поднял указательный палец вверх: они были не одни. Возле окна какой-то преклонных лет гражданин, по-видимому пенсионер, корпел над таблицей прошедшего тиража спортлото. Время от времени он вздыхал, затем аккуратно зачеркивал очередной номер в лежащем перед ним билете. Взял и Паликаров билет, начал заполнять. Наконец пенсионер удалился. Дамян Жилков запер дверь на ключ, не забыв вывесить табличку «закрыто», и только тогда осведомился.

— Ну выкладывай, зачем явился?

В обычных обстоятельствах такой прием разозлил бы Паликарова, но сейчас было не до мелких дрязг.

— Билетик счастливый захотел приобрести, вот и явился.

— В самую пору, — буркнул Дамян. — Сдается мне, скоро все мы займемся спортлотереей. Сам знаешь — хватил кондрашка Жоржа, стало быть, наши доходики — тю-тю...

— Как знать, как знать, Дамян. Глядишь, опять злат ручей потечет.

— Потечет, да на том свете...

— И на этом потечет, помяни мое слово. Главное — не спешить, выйти сухими из воды. А забудут про эту глупую историю с Даракчиевым, опять гуляй-веселись...

Жилков посмотрел на дружка с подозрением.

— Гулять-веселиться мы будем всей компашкой в тюрьме. А кое-кто и на том свете вместе с Жоржем...

— Как раз потому я и пришел, — тяжело выговорил Паликаров. — Плохи дела, Дамян. Вчера вечером зашла ко мне Мими...

— Ну и что? — осклабился Жилков. — Хорошо ль провели времечко?

— Оставь! — махнул рукой Боби. — Не до того нынче, не до амуров... В милицию Мими вызывали вчера вечером. Вместе с крошкой Лени. Такая вот закрутилась карусель.

— Эка невидаль. Знаем мы сказки про белого бычка.

— Тут не до сказок, голова б осталась цела. Скверные новости, Дамян. Вызывал их какой-то Геренский. Чутье у него, как у охотничьего пса. В два счета расколол и Лени, и Мими. Ласковый такой, обходительный, а глядишь — всю подноготную вызнал, стервец. Мягко стелет, да жестко спать.

— А насчет чего он Мими расколол? — спросил недоуменно Дамян.

— Насчет нашего разговора. В саду, возле беседки. Ну когда я намекал, что ты самый подходящий на должность шефа нашего консорциума. А она и подслушала весь разговор, сволочь.

Долго раздумывал Жилков, а когда наконец смекнул, что к чему, то от огорчения и досады грязно выругался.

— Ну и влипли!

— Будем говорить откровенно, Дамян. Влип перво-наперво ты, — отвечал, ни секунды не раздумывая, Боби. — Встань на место этого милицейского пса. Что ты подумаешь, если услышишь россказни Мими? Дамян Жилков рвался занять место Даракчиева, ну и прикончил сердешного...

— А это на воде вилами писано, кто его прикончил. Псу милицейскому и другое может прийти на ум: чего ради старый развратник Паликаров накручивал Дамяна насчет Жоржа? А может, для отвода глаз, чтоб самому его кокнуть?

Видно, такая мысль и раньше мелькала в голове Паликарова. Лицо его сразу стало серым, а весь он скорчился как от невыносимой боли.

— Не старайся меня обвинить. Ежели и взаправду расквитался с Жоржем, можешь мне об этом не говорить. Знать ничего не знаю — и точка. Сам понимаешь, у нас и без того достаточно хлопот, к чему ж топить друг друга. Хотя одну вещь я тебе должен сказать. Не беспокойся, никто о ней никогда не узнает. А коли узнает — худо будет тебе, Дамян, а не мне. Когда я обходил дачу, чтобы позвать кретина таможенника, ты как раз выпорхнул из прихожей и пошел к калитке. Я видел тебя своими глазами, учти. А следователю ты втирал очки насчет того, что именно в это время ты шел от калитки к даче. Я знаю, зачем ты ему врал. Мы с Жоржем разговаривали приблизительно две минуты. Полминуты прошло, пока я обходил дачу. Уже две с половиной минуты. Время вполне достаточное, чтобы сварганить дельце в гостиной. И все шито-крыто. Без свидетелей. Чисто сработано.

— Ты меня не запугивай! Не клюнет рыбка! Если хочешь — беги, сам покайся перед Геренским. А мне бояться нечего!

— И впрямь: опасаться тебе, голубок, нечего. Совесть твоя не в пример моей чиста, — усмехнулся Паликаров.

— Ты о совести моей не волнуйся. Лучше о своей подумай. Был я тогда в гостиной, не был ли — одному богу известно. Зато все знают другое. Когда Жорж с девицами появился в гостиной, ты уже находился там. И совершенно один, без таможенника. Вот так-то. Получил? А если тебе этого мало, могу еще добавить. Сам говоришь: насчет отравления Жоржа сработано чисто. А теперь рассуди, кто чище мог сварганить такое дельце: бывший буржуй Паликаров или потомственный крестьянин и труженик Жилков?.. Ну-ка, Боби, вспомни наш разговор в саду. Кто сказал мне, что Даракчиев стал уже лишним? Может, ворона накаркала? Ты сказал, ты? К тому же и свидетели есть. Так кому же было легче позаботиться о яде? Неужели мне? Шалишь, брат. Ты давно все обдумывал, ты и яд припас!

— Но меня обыскали и никакого яда не нашли, — тихо сказал Паликаров.

— Не волнуйся, и меня обыскали.

— После того как ты съездил за врачом. И привез его минут через десять. Кто знает, где ты уронил флакончик. Или баночку. Или коробочку...

Схватка завершилась вничью.

— Зря мы так петушимся, Дамян, — примирительно сказал Паликаров. — Мы старые добрые друзья — чего нам артачиться, чего делить? Я ведь за другим к тебе шел, дружище. Сплотиться надо, да потесней. Вместе кашу заваривали, вместе и хлебать будем. А поодиночке Геренский утопит нас как котят. Давай обмозгуем, как дальше жить. Хорошо бы план составить дальнейших наших действий. Такой план, чтобы никто не пострадал. В том числе и консорциум...

Жилков смотрел на него тяжелым взглядом. В голове у него совершалась какая-то работа.

— А теперь послушай меня, — сказал Жилков наконец. — Ты ловкач ввертывать в свои сладкие речи разные поговорки да прибаутки. Подошла и моя очередь. «Своя рубашка ближе к телу» — слышал такую присказку? А коли слышал, смекай. К чертям собачьим все твои планы дальнейших действий, все твои консорциумы!.. Пусть я тугодум, пусть не очень умный и образованный. Почему ж вы держали меня рядом с собой, вы, изящные, утонченные? Нужен был вам холуй, мальчик на побегушках, оттого и терпели меня. Сами лопали лучшие куски, а кости подбрасывали мне, неучу, мужику, болвану, как обзывал меня Даракчиев. — Вдохновленный молчанием Боби, который и не пытался возражать, Дамян привстал, левой рукой оперся о стол, правой же совершал резкие размеренные движения, как бы разрубая большую рыбину на куски. Может быть, впервые в жизни он говорил такую длинную речь. — Знаю я, почему ты сладко запел о сплочении, единстве. Опять обведете Дамяна вокруг пальца, опять сухими выйдете из воды, а мне за все фокусы расплачиваться. Нет, номер не пройдет! Я не больно учен, это верно. Но я не такой дурак, чтоб совать свой нос туда, где пахнет убийством. Не волнуйся: пока вы меня не тронете, изящные и утонченные, до тех пор я нем как рыба. Ну а тронете, тогда не обессудьте!

...Если бы какой-нибудь любитель спортлотереи захотел бы в тот день после обеда приобрести билет именно в пункте Жилкова, ему пришлось бы долго ждать. Ибо глава предприятия битых три часа сидел за столом, пытаясь найти ответ на неразрешимый вопрос: как в создавшихся обстоятельствах жить дальше, что делать в первую очередь, а что во вторую.

К концу третьего часа невыразимых душевных мук Дамян Жилков решил: в первую очередь надлежит посетить квартиру Дарговых. Притом в такой час, когда Косты Даргова наверняка нет дома.

2

Беба не удивилась приходу Жилкова. Или сделала вид, что не удивлена, когда увидела перед собой скуластую физиономию Дамяна. Она провела его в гостиную, усадила в кресло, перемешала, в миксере мартини и джин, наполнила оба стакана и только тогда села в кресло напротив гостя. Они выпили, после чего Жилков спросил:

— Узнала новость?

— Многими новостями земля полнится, — отвечала Беба холодно, — какую ты имеешь в виду?

— Насчет подполковника Геренского, слыхала небось?

Но Беба еще ничего не знала, и Жилкову пришлось рассказать ей все.

— Вот в какую лужу посадили меня друзья-товарищи, — закончил он горестно. — Мими сдуру бухнула на следствии о нашем разговоре с Боби, а сам Боби, мерзавец, якобы видел меня одного в гостиной. Что теперь делать, ума не приложу.

— Не понимаю, почему ты мне рассказываешь эти вещи, — удивилась Беба. — Какое мне дело, кто ведет следствие, кто кого видел в гостиной? Я спокойна, совесть моя чиста. Чего мне опасаться?

— Брось, Беба, свои штучки. Если этот Геренский, черт бы его побрал, нажмет на нас посильней, боюсь, как бы Борис тоже не раскололся. Вот чего тебе надо бояться.

— В чем расколется? Я-то здесь при чем?

— Да если он расколется, тогда и меня прижмут к стенке, смекнула? Ну а уж коли я расколюсь...

— Выражайся яснее, — сказала Беба и зябко передернула плечами.

— Все и так яснее ясного... В четверг после обеда я передал твои картины Вернеру Шомбергу. Он честно отсчитал мне положенные деньги. В пятницу я приехал к Даракчиеву и все ему отдал. Ну вот. Жорж, даже не пересчитывая денежки, а там их было несколько пачек, положил в буфет, в правый средний ящик. Потом запер ящик на ключ, а ключ спрятал в карман. И...

— Догадываюсь, — прервала она его. — Польстился на чужие капиталы и решил вмиг разбогатеть.

— Да. Польстился. Запираться перед тобой не стану. Соблазнили они меня. Все время мерещилось, что мне сразу несколько тысяч подвалило. И когда увидел, что Даракчиев пошел к беседке, я бросился в гостиную. На столе стояли рюмки с коньяком и чаша Жоржа, тоже полная почти до краев. Но я к ним не притронулся, вот тебе крест.

— Может, и не притронулся, а может...

— Разрази меня гром, не повинен. Яд в чашу Даракчиева сыпанули или до моего прихода, или уже после меня. Хотя скорее всего до меня.

— Да ты выучился болтать не хуже твоего подполковника, — съязвила Беба. — Откуда такая уверенность?

— Скажу, не торопись! Вошел я, значит, в гостиную, обогнул стол с коньяком — и прямо к ящику с деньгами. — Жилков вытащил из кармана ножик со множеством блестящих приспособлений. — Теперь гляди. Эту штуковину я смастерил, когда еще токарем работал, мне приятель подсказал, что к чему. Любые замки открывает запросто. Хочешь, покажу как?

— Не нужно, — сказала она. — И так верю... Значит, открыл ты ящик и...

— Черта с два. Не поддался замочек-то. Не знаю, что за система, но, видно, хитроумная. Жоржа на мякине не проведешь... В общем, потыркался я минуту-другую, ничего не вышло. С тем и ушел.

— И с этой-то чепухой ты собираешься покаяться перед Геренским? — изумилась Беба. — Он мелкими жуликами и блестящими отмычками вряд ли занимается. Хочешь еще выпить?

— Налей... Может, я и мелкий жулик, зато перед богом отвечать за Жоржа мне не придется, Беба. А вот когда его уже схоронили, я кое-что вспомнил...

— Что же ты вспомнил, Дамян?

— Сама понимаешь, по гостиной я крался как кошка. Да если бы Жорж заметил, что я роюсь в его буфете, он меня в порошок бы стер. Тогда прощай, работа, прощай, консорциум!.. Так вот. Очутившись в гостиной, я услышал, Беба, шаги. Шаги по лестнице на верхний этаж, где спальни. Затаился я, Беба, стою ни жив ни мертв. Куда, думаю, идут — вверх или вниз. Слава богу: кто-то подымался в спальню. Подскочил я к лестнице, прислушался: да это же ты шла, Беба. Ты, именно ты была до меня в гостиной, обстряпала свои делишки и уходила. Босиком! Только лестница чуть-чуть скрипела. А кто может подниматься босиком? — Дамян вытер вспотевший лоб. — Только Беба Даргова! Да к тому же и походку твою я знаю. Не обессудь, как говорится, за откровенность. Пусть между нами будет полная ясность. Прижмут меня к стенке, выложу все как на духу. Пусть меня судят за попытку ограбления. Но не за убийство!

— А как ты докажешь все свои бредни? — спокойно спросила Беба, растирая пальцами виски.

— А я и доказывать ничего не буду. Не забывай, что они изучали и следы на лестнице. Я буду всего лишь свидетелем, а там уже отыщут преступника... Может, чего-нибудь еще хочешь у меня спросить?

Беба перестала растирать виски, подперла ладонью голову, задумалась. Затем снова приготовила коктейль, разлила по стаканам, села. Однако села теперь не в свое кресло, а на подлокотник кресла Дамяна, при этом ее халатик случайно раскрылся и обнажил ногу выше колена.

— Выпьем, — сказала она, — выпьем за нашу дружбу.

Беба в упор смотрела на него прищуренными глазами.

— Откровенность за откровенность, — сказала она. — Я тоже не убивала Жоржа. Я слишком его любила, а любимых, ты знаешь, не убивают ни с того ни с сего. Однако не скрою: твои показания могут создать мне серьезные неприятности. Пока я докажу, что невиновна, всю душу вымотают. К тому же сплетни, разговоры, пересуды... И я предлагаю тебе: забудь о шагах на лестнице. Забудь — и я сумею вознаградить тебя за молчание. Обещаю, Дамян.

Он сидел не двигаясь и думал. Почему бы ему, Дамяну Жилкову, не занять в один прекрасный день место Даракчиева в консорциуме? Вместе с неотразимой Бебой? Что ему мешает?

Медлительный обычно ум Жилкова работал лихорадочно. И наконец Дамян сообразил, как дорого он мог бы заплатить за Бебины вознаграждения. Нет, на такое он при всем желании рискнуть не мог. Потому что Беба может стать единственным козырем для спасения.

И была еще одна причина: в глубине души он боялся Бебы. Такая женщина, как она, окажется способной на все. И когда решит мстить, месть ее будет ужасной.

Он медленно и неловко поднялся. И не узнал своего глухого, сдавленного голоса:

— Нет, Беба. Ничего не могу тебе обещать. Боюсь. — И кинулся к выходу.

3

Борис Паликаров повернул за угол, сделал несколько шагов, потом резко бросился в ближайший подъезд. Да, он не ошибся — человек, который выскочил из дома, где обитали Дарговы, действительно был Дамян Жилков.

Все поведение Жилкова выдавало его необычное возбуждение. Он выскочил, как будто за ним по пятам летела стая борзых. Вскоре он скрылся из виду, и тогда Боби вылез из укрытия.

Что могло случиться? Почему Жилков оказался у Дарговых, когда хозяин наверняка на службе? Мыслимо ли, чтобы Дамяна и Бебу могли связывать какие-то тайные отношения?

Паликаров жалел, что не мог себе ответить на эти вопросы. Жизнь научила его, что знание чужих секретов дает определенное господство над людьми.

Беба встретила его, облаченная в пестрый халат. «Переживает тяжело, — подумал Паликаров, разглядывая ее. — Взгляд какой-то замутненный, веки припухли, почернела вся, осунулась. Что же тебя так припекло, голубушка? Смерть Жоржа? Допросы в милиции? Или Коста решился хоть раз в жизни устроить тебе скандал? Посмотрим, посмотрим...»

— Чего же мы стоим как истуканы в передней и молчим? — спросил он сухо. — Может, усадишь дорогого гостя?

— Да, пожалуйста, — ответила Беба, открывая дверь в гостиную. — Я стала немного рассеянной. Нервы, знаешь ли...

На столе еще стояли два недопитых стакана. Паликаров взял один, понюхал.

— О, напиток богов, — заключил он, и, поскольку хозяйка никак не отреагировала, Боби решил огорошить ее своей наблюдательностью: — Два стакана на столе и слащавый аромат дешевых сигарет. В Софии я знаю только одного чудака, который курит такую дрянь. Это Дамян Жилков.

Беба спокойно ответила:

— Да, Дамян недавно ушел.

— Брал у тебя уроки французского? Или вы вслух читали Мопассана?

Она немедленно ринулась в наступление:

— Он пришел рассказать мне кое-что. О чем ты, мой старый приятель и старый краснобай, предпочел умолчать... Хочешь выпить?

— Немного выпить — это во-первых. А во-вторых, услышать, что напел тебе Дамян. Жаль, что он меня опередил.

— Ты прав, Боби, тебе есть о чем жалеть. Потому что Жилков рассказал мне все. Все, запомни это. Не верится? Ну и не надо... А почему, собственно, ты меня допрашиваешь? Ты что, собутыльник этого Геренского, что ли?

— Между прочим, я навел справки о Геренском. Старый и хитрый лис — так говорят сведущие люди. Берется за самые запутанные дела. И почти всегда распутывает, имей в виду. А у тебя в нашей истории рыльце тоже в пушку, сама знаешь.

— Если узнают правду, мне нечего бояться, — бестрепетно сказала она. — Но так уж и быть. Сперва выпьем, потом о разговоре с Дамяном.

...В конце ее рассказа Боби заерзал в кресле. Оказалось, что дурак Жилков действительно выболтал все.

— Натворили дел, теперь думайте оба, как спасти свою шкуру, — назидательно закончила Даргова.

— Ну и крепкие же у тебя нервы, Беба. На зависть крепкие. Как жилы коровьи, — сказал Паликаров. — О своей позаботься шкурке, о своей. Геренский от крошки Лени теперь знает и еще кое-что. Подробность, о которой мы благоразумно умолчали. О твоих криках, Беба. Ты помнишь, пока вы блаженствовали наверху, в спальне, ты вдруг завопила на всю округу: «Я тебя убью!» Значит, ты запугивала Жоржа. А четверть часа спустя исполнила угрозу.

Беба отхлебнула виски, поправила на груди халатик.

— Я действительно не боюсь, Боби, — сказала она наконец. — Неприятно, что эта идиотка Лени втоптала меня в такую грязь, но я не боюсь. Говоришь, что Геренский — старый лис? Тем лучше. Представь себе, что он подумает? Человек, который во всеуслышание грозится убить, очевидно, находится в состоянии аффекта. Если такой человек и убьет, то сделает это не таясь, не задумываясь: ножом, пистолетом, утюгом, что под руку попадется. Ты понимаешь? Жоржа прикончили холодно и методично, все рассчитав, прикинув, взвесив. Кто же в нашей компании может тонко так обмозговать убийство. Дурак Жилков? Или тот, кто сознался Жилкову, что неплохо бы...

— Хватит! — обрезал ее Паликаров. — Да, я сболтнул что-то такое Дамяну, но сболтнул просто так, в сердцах, злясь на Жоржа. Без всякого умысла.

— Но об этом знаешь только ты, правда? А Геренский спокойно запишет в дело со слов Дамяна или Мими: один из гостей сам признался, что обдумывал насильственную смерть Даракчиева. Обдумал смерть, припас яд, затем, идя через безлюдную гостиную за таможенником, остановился ненадолго у стола, открыл баночку с ядом и...

Паликаров осушил до дна свой стакан. Рука его слегка подрагивала.

— Я докажу тебе обратное, причем твоими же доводами, Беба. Убийство, говоришь, совершено хитро? Согласен. Почему же хитрый отравитель не позаботился о собственной безопасности? Сначала откровенничает с Дамяном, потом на глазах у всех идет в гостиную, вернее в кабинет, через гостиную. Не проще ли ему было запастись для начала надежным алиби, которое поставило бы его вне всякого подозрения?

— Довольно примитивная логика, Боби. Недавно я читала один криминальный французский роман. И там главный герой, помнится, говорил: «Сомневаюсь в каждом, у кого неуязвимое алиби. Зачем невиновному алиби?» А подполковник Геренский криминальные романы знает небось назубок.

С улицы доносились шум автомашин, крики детей. Беба рисовала пальцем на стене замысловатые линии, закорючки. Паликаров стучал носком ботинка о ножку журнального столика.

— О чем ты думаешь? — спросил он после долгого молчания. — Как лучше меня утопить, да?

— Нет, о другом. О том, что Жорж был умнее всех вас, вместе взятых.

— Воздвигни своему Жоржу памятник и нацарапай эту эпитафию. Допустим, он был умен как Соломон. Ну и что?

— А то, что вы ведете себя как подонки и бабы. Даракчиев же дрался бы как лев! — мотнула Беба рыжей гривой, словно пытаясь изобразить льва.

— Как же поступил бы рыкающий лев Даракчиев?

— Если б я знала, как... Должно быть, отвел беду не только от себя, но и от всей компании. Да, он приложил бы все силы, чтобы уличить в убийстве не кого-нибудь, а, скажем, Средкова.

— Постой, постой, при чем тут таможенник? — опешил Боби. И сразу же смекнул: в рассуждениях Бебы есть здравый смысл...

— Средков в консорциуме чужой человек, Боби. Давай снимем розовые очки, дружок. Тому из нас, кто совершил убийство, придется хуже всех. А остальные, если Геренский пронюхает о нашем консорциуме, будут жрать в тюрьме баланду. Один Средков не имеет к нам никакого отношения...

4

Когда Коста Даргов вернулся домой после работы, свою жену он застал совершенно пьяной.

— Ну и насосалась! — сказал он скорее с равнодушием, чем с упреком.

Она швырнула свой стакан на диван и застонала:

— Бо-юсь...

— Знаю я твой репертуар: выпивки от радости, выпивки от скорби... Сейчас очередной номер — попойки со страха. Главное, чтоб нализаться... — Он снял свой пиджак, бережно повесил на стул, стряхнул пальцем торчавшую на рукаве букашку. — Чего ты боишься, пьянчужка?

— Милиции боится пьянчужка, — призналась Беба.

— Хм, милиция! — сказал Даргов. — А мне плевать на милицию!

Проявление мужества и пренебрежение к опасности у ее мужа — такое для Бебы было неожиданным. Она привстала, удивленно посмотрела на Косту.

— Меня тоже таскают на допросы, — сказал Даргов. — А я ничего не боюсь. Я могу доказать, что не я совершил убийство.

— Неужто и ты пропустил рюмочку? На работе? Ну и дела... — изумилась Беба, смущенная туманной речью супруга.

— Я на работе не пью. И после работы редко. Я рассуждаю вслух. Я знаю их методы. Неважно, кто преступник: важно, кому дело пришить. Мне никто ничего не пришьет.

— А я боюсь, — сказала Беба.

— Почему? Что тебя пугает?

Она поколебалась несколько секунд, потом прошептала:

— Да... В ту злосчастную пятницу... Понимаешь? Я заходила в гостиную после того, как коньяк был уже разлит по рюмкам. А узнает милиция — и мне каюк!

— Ты отравила?! — похолодел Коста. Он свыкся с изменами жены, но мысль потерять ее была невыносимой.

— Идиот! Уж если я тебя не отравила, то Жоржа и подавно.

Коста подошел к жене, наклонился, провел пальцами по ее золотым локонам.

— Расскажи мне, — сказал он ласково. — Расскажи мне обо всем.

Всхлипывая, Беба поведала мужу о чудовищной измене Жоржа.

— И тогда я крикнула, что убью, убью его! Да, я хотела убить! Этот мерзавец бросил меня окончательно, навсегда. И я решила отомстить!.. Жорж спустился вниз. Потом кто-то позвонил у ворот.

— Да, — кивнул Даргов, — почтальон. Я видел его.

— И я видела. Жорж пошел к воротам, а я кинулась в гостиную. Там в буфете Жорж держал оружие. Пистолет. Он мне раньше его показывал. Я хотела схватить пистолет и стрелять, стрелять, стрелять в него. Жаль, ящик в буфете был заперт. Попробовала взломать, но не успела. Кто-то шел в гостиную, и я поднялась наверх.

— Кто шел?

— Дамян. И он меня, кажется, заметил в гостиной. А на ящике остались отпечатки моих пальцев. Но хуже всего другое. Эта гусыня Лени трепанула в милиции: Беба, мол, грозилась Жоржа убить...

Коста Даргов сел на диван, поправил галстук, сказал:

— Успокойся, не хнычь, к стенке не поставят. А тебе впредь наука — не жадничай, не развратничай. — Больше всего в жизни Даргов любил резонерствовать, и теперь представился подходящий случай. — Раньше мы жили без машины, без сберегательных книжек — а их у тебя три и у меня не меньше. До консорциума мы жили беззаботно, спокойно, не трясясь за свою шкуру. И у нас была семья, настоящая семья. Вспомни, как после свадьбы мы любили друг друга...

Он хотел предаться воспоминаниям, но с женой случилась истерика.

— Замолчи, улитка этакая! «Жили беззаботно», «настоящая семья»... Баба ты и всегда был бабой. Потому я и наставляла тебе рога с Даракчиевым! Да и не только с ним. И с Боби Паликаровым, и с Райковым, и с Козаровым... Со всеми рога наставляла, баба ты и улитка! А где ты видел улитку без рогов? Ты носил их еще до свадьбы, запомни, когда еще ходил в драных штанах!.. О, будь Жорж в живых, он не умилился бы воспоминаниями! Он ринулся бы в борьбу. Он был мужчиной, а не бабой, как ты!

Поверженный этим ураганом упреков, гнусных признаний и обвинений, Коста долго не мог прийти в себя.

— Сука! — вымолвил он наконец. — Сука, вот ты кто! Хотел помочь тебе, спасти. Хорошо, что ты вовремя меня отрезвила. Теперь рыдай о своем Жорже, развратница. Рыдай, может, он и восстанет из гроба. Но не забывай: ты в моих руках. Вот в этих самых руках! Захочу — и прихлопну как муху.

Он сидел на кухне, когда в дверях появилась заплаканная, безобразная Беба.

— Зачем пожаловала? — угрюмо поинтересовался Коста.

— Хочу наконец, чтобы ты перестал быть бабой и улиткой. Чего препираться понапрасну? Не обижайся. Я разозлилась и наболтала тебе чепухи. Да и как мне не злиться, посуди сам. А я на тебя не в обиде.

— Вон как ты запела, — сказал отрывисто Даргов, но что-то изменилось в его голосе.

— У таможенника есть цианистый калий. Я говорю про Средкова.

— Откуда узнала? — спросил Даргов. — Кто тебе сказал?

— Жорж. Он все о нем выведал, прежде чем заарканить. Оказывается, какой-то иностранец пытался провезти яд контрабандой. Средков его и накрыл. В протоколе значилось 395 граммов, а иностранец-раззява вез ровно полкило. Значит, сто с лишним граммов — тю-тю, исчезли. Дело прикрыли, но сейчас самый раз вспомнить... Тебе все ясно?

5

Любомир Смилов застал своего начальника вышагивающим по кабинету.

— Товарищ подполковник, анонимка! — выпалил Смилов и жестом фокусника извлек из рукава конверт.

— Когда я был молодым, как ты, анонимные поэтессы меня тоже одаривали посланиями, — улыбнулся Геренский. — Поэма? Баллада? Сонет?

— Поэма в прозе. — Смилов положил письмо на стол, взял пинцет, достал из конверта маленький листок. На нем зеленой шариковой ручкой были нацарапаны неуклюжие печатные буквы:

«При Дарговой находится цианистый калий. Украла его, когда работала на базе аптечного управления. В 1965 году. Никто не знает. Она прячет его в дверце своей машины».

— Отпечатки? — спросил Геренский.

— Проверили. Отпечатков нет.

— Значит, писака не настолько глуп, каким хочет показаться! Что еще установлено?

— Написано левой рукой, но писал не левша. Предложения построены правильно, однако ни один образованный человек никогда не напишет «при Дарговой находится яд». Фраза «никто не знает» не блещет логикой, сам-то аноним о яде знает, верно? Зато отсутствие отпечатков вполне логично. Кстати, на конверте их тоже нет.

— Кто же, по-твоему, этот сочинитель?

— Кто-нибудь из их компании. Подделывается под Жилкова. Из этой удалой компании только интеллектуальный колосс Жилков мог бы писать так занятно. Кому-то из них выгодно утопить Бебу Даргову. Случай, как говорят наши литературные критики, типичный для их социальной среды.

— Как насчет аптечного управления?

— Действительно, Даргова когда-то работала на центральной базе. Но по цианистому калию не только на базе — во всем министерстве комар носу не подточит. Мы убедились: у них с этим делом строго.

— А машина Дарговой?

— Без вашего разрешения?

— Хм. Да-а. Торопиться не следует. Ничего удивительного, если Даргова сама о себе и написала...

— Все возможно, товарищ подполковник, — тихо ответил Смилов.

6

Зинаида Даракчиева была дома одна. Не тратя время на дипломатические тонкости, она с тревогой спросила Косту:

— Что-нибудь серьезное?

— Я вижу, нашу компашку немного потрясли, — отвечал Даргов и разразился неестественным смехом. — И все мыши по своим норкам юрк! А я одного не пойму: зачем милиция вообще тратит силы, разыскивая убийцу такого человека, как Георгий? Будь они чуть поумней, взяли бы и публично объявили о вознаграждении отравителя.

— Предпочитаю, чтобы ты не разглагольствовал на сей счет, — сказала она сухо. — Все-таки Георгий был моим мужем, к тому же его нет в живых.

Даргов испытующе уставил на нее свои маленькие мышиные глазки. В них сквозила такая насмешка, что хозяйка почему-то смутилась и отвела взгляд.

— Ладно, ладно, — махнул он рукой. — Не разыгрывай убитую горем вдову. Знаешь, это тебе не идет. Слишком давно я тебя знаю, Зина... Лучше скажи: тебя в милицию вызывали? Допрашивали? Понимаю. А когда в последний раз?

— Вчера. После обеда. Подполковник Геренский. Спокойный, даже немного нудный, но, будь уверен, видывал виды. Кое-кто из нас горько пожалеет, что вынужден был беседовать с подполковником Геренским.

— Кто-нибудь пожале-е-ет, — протянул Даргов. — Только не из нас, а из вас. Я тут сбоку припека. Потому что не все развлекались прошлый раз на дачке. Мужа Бебы забыли позвать, и ты знаешь об этом лучше других. Запамятовали. Да-с.

— Ты сам явился, без приглашения. И еще с обеда шлялся возле дачи. И милиция это знает, учти!

Даргов хрипло рассмеялся.

— Чего мне учитывать? Я сам им все сказал. Хотел, говорю, узнать: чего это нас раньше в гости с женой приглашали, а тут одну жену. Я, говорю, ревнив, есть, говорю, такой грех, ну и не совладал с сердцем, отпросился после обеда с работы — и в Драгалевцы.

— После обеда, говоришь? А почему следователю нельзя предположить, что ты еще до приезда всех проник на дачу и всыпал яд в чашу Георгия?

— Правдоподобно. Но пусть это докажут! — отвечал он, продолжая смотреть на вдову с усмешкой. — Пусть докажут!.. Слушай, Зина, все достаточно просто. Каждый из нас, подследственных, как выражаются эти товарищи из милиции, в своих показаниях обязательно что-то скрыл. Я тоже не исключение. Да, да, ты правильно меня поняла — я тоже скрыл одну вещь. А именно: я абсолютно точно знаю, кто отравил.

— Кто? — В ее голосе смешались любопытство, недоверие, удивление. — Извини, ревнивец Коста, но ты, кажется, зарапортовался.

— К чему высокопарные извинения, Зина? Я не зря торчал возле дачи. И многое увидел еще до того, как оттуда увезли твоего отравленного мужа.

— Допустим, ты все знаешь. Почему же не признался в милиции?

— Причин много, но я назову только две. Во-первых, я рад смерти Георгия. Не смотри на меня так, Зина, я действительно радуюсь. Никогда я не мирился со своими рогами, а в последние два-три года они очень потяжелели. Да, тот, кто угостил ядом Георгия Даракчиева, совершил истинное благодеяние для меня, рогоносца Даргова. Низкий ему поклон. Это, так сказать, первая причина. А вот и вторая. Факт, что я единственный — если не считать убийцу — знаю правду о смерти Даракчиева, дает мне в руки огромную мощь, Зина. И я оказался бы последним дураком, бросив свое могущество на ветер.

— Выражайся яснее, Коста.

— Все яснее ясного. Давай подумаем вместе: какое Георгий оставил наследство? Ковры? Хрусталь? Золотые побрякушки, дачу, машины? Все это мишура. Главное наследство — консорциум! А что такое консорциум, Зина? Фабрика по производству денег, вот что. И теперь она станет моей. Потому что я знаю, кто убийца.

— Твоей так твоей. Я не против, — сказала вдова спокойно. — Только мне на твои проекты золотые в общем-то начихать...

— Глубоко ошибаешься. Именно ты поможешь мне их осуществить и будешь достойно вознаграждена. А коли заартачишься — пеняй на себя.

Зазвонил телефон.

— Да, — сказала вдова в трубку. — Это я... Что-о-о? Хорошо, хорошо. Милости прошу. Сейчас открою. — Трубка была осторожно водворена на место, после чего Даракчиева округлила глаза и сказала замогильным шепотом:

— Подполковник Геренский! Он звонил снизу...

7

— Вы забыли представить меня товарищу Даргову, — сказал подполковник и сам подал руку Косте. — Моя фамилия Геренский. А ведь вы муж Богданы Дарговой, я не ошибаюсь?.. Хорошо, что не забываете вдову в ее неутешном горе.

Коста, как сквозь сон смутно различавший слова подполковника, сжался в старинном кресле. Глядя на этого рослого смуглолицего представителя законности и порядка, Даргов с ужасом думал, не слишком ли много лишнего брякнул он «неутешной» вдове. Ведь если у нее в квартире такие вот рослые и смуглые мужчины установили, к примеру, микрофоны, притом установили незаметно, тайно, скрытно, тогда, стало быть, все может сложиться нехорошо, ой как нехорошо.

— Да, мы как раз говорили о смерти моего мужа, — вздохнула Даракчиева. — Понимаю, это вас не удивляет. Ведь насильственная смерть потрясает людей сильнее, чем обычная. К тому же и Коста как бы в известной степени потерпевший: он был одним из близких друзей Георгия.

— Вы действительно были близким другом покойного? — спросил Геренский.

Коста Даргов, частично вернувший самообладание, ответил:

— Мало сказать — другом. Другом, притом интимным, была покойному и моя жена. Добрым, хорошим другом. Посредством своей жены я являлся ему в какой-то степени родственником... — Коста захихикал.

«Да ты король цинизма, — думал Геренский, удивленно разглядывая острослова. — К чему такое афиширование подробностей?»

— А с Зиной Даракчиевой мы старые приятели, — продолжал Даргов. — Следуя моей логике, вы можете подумать так: связь Даракчиева с моей женой породила естественный союз между нами, обманутыми супругами. И ошибетесь. Мы просто приятели.

Вдова, поставленная в неловкое положение, вынуждена была пояснить:

— Мы знали, что находимся приблизительно в одинаковом положении. Но наша дружба совершенно обычна, заурядна, независима от нашей общей, притом печальной судьбы. И он и я знали буквально о каждой оргии этих подонков, а поделать ничего не могли.

— И о коктейль-парти вы знали оба? — спросил подполковник.

— Да, Коста позвонил мне в четверг в Варну, спросил, как отдыхается. Он и раньше довольно часто звонил. А тут сообщил, что снова затевается сборище на даче. Чем я могла его утешить? Скажите, чем?

Геренский осмотрелся вокруг. Убранство огромного кабинета наводило на мысль о почти неограниченных финансовых возможностях владыки этих старинных гобеленов, живописных полотен, персидских ковров, дорогих безделушек. А леопардовую шкуру он вообще видел впервые в жизни.

— Я должна вас порадовать, товарищ Геренский, — нарушила молчание вдова. — Как раз перед вашим приходом Коста страшно меня заинтриговал. Вы не поверите, но вроде бы он знает, кто убийца моего мужа. Спросите его, может быть, он действительно раскроет страшную тайну.

— Нич-чего та-а-кого я н-не гово-орил, — заикаясь вымолвил Даргов. — То есть я... гово-орил, но шу-утил...

— Это была первая шутка, которую я занесу в дело, гражданин Даргов, — тихо сказал подполковник.

— Я шутил. Откуда мне знать, кто убил Георгия? — Даргов уже пришел в себя после неожиданных слов Зины. — Конечно, у меня есть свои предположения, но перед Зиной я их высказывал не подумав.

— Теперь, подумав, выскажите ваши предположения мне. Кто, по-вашему, убийца?

— Атанас Средков. Таможенник.

— Может быть... Не исключено. Но почему именно он?

— Все, кто тогда был на даче, люди честные, порядочные. Голову даю на отсечение — они и мухи не обидят, — не моргнув глазом выпалил Коста Даргов. — А у этого таможенника — заметили? — морда подозрительная. И глаза так и бегают, так и бегают.

— Дешево голову свою отдаете, — сурово сказал подполковник. — Насчет честных и порядочных людей мы наведем справки. А глаза, как я заметил, бегают не только у таможенника.

8

Геренский и его помощник молча брели по городу. Каждый был поглощен своими думами. Так они миновали несколько кварталов и наконец уселись в каком-то скверике на свободную скамейку.

— Сегодня навестил Богдану Даргову, — тихо начал Геренский. — Встретила меня в каком-то ночном пеньюаре, к тому же явно навеселе, представляешь. Я думал, что такие роковые дамы остались только в опереттах, ан нет, все еще благоденствуют...

— Почему же она кричала «я убью тебя»? Что там у них стряслось? — не удержался капитан.

— Ровным счетом ничего. Они там баловались как дети, хохотали, гонялись друг за другом, и она шутя все это ему крикнула. Знаешь, что сказала Беба, когда я возмутился такой низкосортной липой?

Смилов пожал плечами.

— Она, Любомир, сказала мне: «Вы что, никогда не были влюблены? Вы что, не знаете, что в устах влюбленных даже угроза убить — всего лишь любовная ласка, не более? Я женщина порывистая, горячая, несдержанная (я тебе точно передаю ее слова, Любомир!), вот и заорала Жоржу первое, что пришло в голову...» — «Допустим, — говорю, — вы, Даргова, правы. Почему тогда вы никак не реагировали на смерть Даракчиева и спокойно пили свой коньяк? Это при вашей-то порывистости, несдержанности».

— Тут она разрыдалась и призналась во всем, — усмехнулся Смилов.

— Тут она не разрыдалась и не призналась во всем. Тут она сказала: «Что ж, по-вашему, надо было разыграть сцену в гробнице Капулетти, когда Джульетта просыпается и видит труп Ромео? Откуда я знала, что у Жоржа не сердечный приступ, а что его хватил кондрашка? Или при сердечных приступах своей любовницы вы начинаете рвать на себе волосы?» Так, капитан, я и ушел несолоно хлебавши. Занятная женщина. Верх наглости и вульгарности. Такая вполне могла прикончить Даракчиева.

— Но ведь и другие могли. А поди дознайся, из пятерых заподозренных кто? — Смилов проводил взглядом какую-то жгучую брюнетку и сказал мечтательно: — Эх, раньше работенка сыскная была — позавидуешь!

— Когда раньше? — не понял подполковник.

— В средние, например, века... Пять заподозренных в убийстве? Вешали их, сердечных, на дыбу, затем для разнообразия — сапоги испанские и...

— И все пятеро сознавались в убийстве. А представь, что и у нас покаются вдруг все пятеро. Тогда начинай все заново... А если говорить серьезно, Любак, то «дело Даракчиева» затрагивает меня особенно глубоко. Не только самим фактом преступления. И убитый, и заподозренные — все они люди темные, нечистые, вульгарные. Антисоциальные типы. Они живут в невероятной роскоши, владеют неисчислимыми, по нашим с тобой представлениям, богатствами, в общем, благоденствуют. Нет, они не ограничиваются мелкими капризами — модными шубами, магнитофонами, телевизорами. Для них это детские игрушки... Задумайся: если сегодня вечером тысячи честных тружеников размышляют над своими обычными житейскими проблемами — костюм у сына уже мал, хорошо бы купить рубашку отцу, где найти кооператив? — в то же время это сборище антисоциальных типов утопает в роскоши. Они блаженствуют в своих сказочных дворцах, катаются в шикарных лимузинах, швыряют деньги направо-налево, выискивая все новые и новые удовольствия. Они растлевают свои жертвы нравственно и физически, сеют повсюду разврат, ложь, лицемерие. Вот что меня угнетает, капитан Смилов. Никак не могу свыкнуться с этой мразью.

— Каждый несет свой крест, — сказал помощник Геренского. — Угнетает или нет, а работа есть работа. Сколько мы бьемся, а дело ни с места. По-моему, после сегодняшнего вашего доклада генерал остался недоволен. Надо сдвинуться с мертвой точки. Не пора ли выяснить источник их огромных доходов?

КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ

1

Этот пункт спортлото ничем не отличался от всех подобных мест: обшарпанный стол в чернильных пятнах, старые газеты, торчащие из грязных чернильниц ручки столетней давности, снимки футболистов на стенах. Подполковник Геренский сначала рассмотрел все это через окно и лишь потом толкнул дверь.

Он купил билет и поинтересовался у заведующего, скоро ли тираж. Дамян Жилков отвечал с такой грубостью и досадой, что даже ко всему привыкший Геренский изумился. Он зачеркнул шесть номеров и бросил билет в желтый ящик. Потом, взглянув на свои часы, Геренский как бы в раздумье спросил:

— Кажется, пора закрывать на обед?

— А тебе какое дело? — огрызнулся Жилков.

— Советую запереть дверь и повесить табличку «Перерыв на обед», — терпеливо ответил подполковник и показал Дамяну свое удостоверение. — И если нетрудно, говорите со мной на «вы». Мы еще не успели стать близкими приятелями...

Жилков, действуя как автомат, выполнил распоряжение и вернулся к столу.

— Что вы от меня хотите? — Жилков облизал губы.

— Лишь одно — говорите правду. Не думаю, что после полного признания вы останетесь безнаказанным, зато оно наверняка вам поможет. А вам предстоит рассказать о целом ряде загадочных фактов: о толстой пачке денег с отпечатками ваших пальцев, об этой любопытной фотографии, что была найдена в кармане убитого, о вашем подозрительном везении в спортлото с неизменно крупными выигрышами...

Дамян Жилков лихорадочно соображал: глупо врать обо всем без разбору, тем более о вещах, которые так или иначе когда-нибудь раскроются. Но что делать? От каких показаний отказаться, на каких настаивать, в чем сознаться?

— О чем вам рассказывать?

— Для начала о связях с Георгием Даракчиевым.

— Я у него был вроде как слуга, — сказал Жилков. — Он наваливал на меня разные дела и платил мне за них.

— Щедро, должно быть, платил?

— Не скупился. Денег у Даракчиева всегда было достаточно, и он не жадничал.

— Какие же поручения он на вас возлагал?

— Он их называл мужицкими, плебейскими, не требующими ума. Вот, например, эта фотография. В своих прежних показаниях я сказал неправду. Все было иначе. На прошлой неделе Даракчиев мне говорит: «Дамян, завтра тебе нужно провернуть одно дельце. Вот гляди, — и показывает мне на запасное колесо от автомашины. — Эту, — говорит, — штучку возьмешь сегодня с собой. Завтра в четыре часа после обеда ты должен быть на шестом километре между Чирпаном и Стара Загор. Там ты застанешь на обочине одного иностранца, он будет менять заднее колесо. Ты ему предложишь свою помощь, и он согласится. Так вот, все, что от тебя требуется, это поставить ему наше колесо взамен испорченного. Он передаст тебе пакет с деньгами. Не вздумай утаивать из них ни единого лева. Деньги передашь мне в пятницу, когда мы соберемся на вилле. А я уж сам решу, сколько тебе дать за услугу...» Вот как все было. Да только я от Даракчиева ничего не получил.

— Деньги в ящике; это те, что дал вам иностранец?

— Те самые, — подтвердил Жилков.

— А фотография?

— Я сам ей удивляюсь. Выходит, Даракчиев послал кого-то следить за мной.

— Вы знали раньше этого иностранца?

— Как его зовут, я не знаю. Но однажды мы с ним уже встречались. В тот раз мы тоже менялись колесами.

Он заколебался, и Геренский счел нужным подтолкнуть его:

— Вы ведь наверняка знали, что было внутри колеса.

— Да уж, конечно, полюбопытствовал, было дело, — вздохнул Жилков. — Какие-то картины без рамок. Скрученные рулоном и завернутые в целлофан.

— Откуда Даракчиев их брал?

— Кто его знает... Я ж вам говорил, он мне подсовывал самую грязную работу. Для другой, почище, у него были другие люди. Кто они, откуда, как выглядят — я не знаю. Даракчиев говорил про них, что это его... каксоциум.

— Может быть, консорциум?

— Вроде того. В таких словечках сам черт не разберется.

— И это все?

— Все! Ни в чем я больше не виноват.

— А теперь расскажите мне все, что вам известно о Георгии Даракчиеве. Опишите его так, как будто я в первый раз о нем услышу.

— Ну что вам сказать? Человек как человек: высокий, видный собой, одет всегда с иголочки. Зато характерец у него... — Жилков многозначительно подтянул воротник, тем самым давая-понять, что характер у его бывшего компаньона был далеко не ангельский. — Я никогда не знал, что взбредет ему в голову. То он покладистый, мягкий — и вдруг взорвется, напустится на тебя, всю душу вытрясет. Ну и командовать любил! Но не всегда это проходило: если поговоришь с ним по-мужски, он осаживался. — Дамян Жилков призадумался и закончил философски: — Да, так в жизни и бывает, если не дашь отпора — каждый тебя топчет.

Александр Геренский медленно встал и направился к двери. Он повернул ключ в замке и вышел не прощаясь. Гораздо позже, уже к ночи, Жилков вспомнил: Геренский ничего не спросил о разговоре с Паликаровым у беседки. И этот необъяснимый факт испугал Дамяна больше, чем все остальное.

2

Коста Даргов, одетый в новый летний костюм песочного цвета с ядовито-зеленым галстуком, стоял у левой дверцы своего роскошного «опель-адмирала». В пять минут шестого из дверей таможни появился Средков, и Даргов лениво поманил его пальцем.

— Хэлло, Средков! Подойдите-ка на минутку сюда!

Вздрогнув от его голоса, Атанас Средков вобрал голову в плечи, несколько секунд подумал, потом медленным и нерешительным шагом приблизился к машине.

— В чем дело? — спросил он глухо.

— Ни в чем. — Даргов усмехнулся. — Проезжал мимо, и вдруг какой-то внутренний голос мне говорит: «Здесь работает твой закадычный друг Средков. Отчего бы не подождать дружка и не покатать на машине».

— Спасибо, — все так же скованно отвечал Средков. — Предпочитаю ходить пешком, да и к тому же...

— Что к тому же?

— Да и к тому же какие мы с вами друзья? Виделись-то всего-навсего один раз, притом у следователя. Не очень приятное место, чтобы вспоминать о нем с удовольствием.

Коста Даргов глубокомысленно изрек:

— Дружба, рожденная в испытаниях, гораздо крепче и надежней. На вашем месте я воспользовался бы приглашением. Не чуждайтесь общества!

Средков заколебался. Потом молчаливо кивнул, обошел машину и сел рядом с Дарговым. Они молчали, пока пересекали весь город, пока неслись среди яблоневых садов и кукурузных полей. Наконец Даргов свернул на обочину, заглушил мотор и сказал:

— Вот и приехали.

— Что вы собираетесь здесь делать? — В голосе Средкова чувствовался еле прикрытый испуг.

— Не опасайтесь, Средков! Пока я с вами, ничего плохого не случится. Просто хочется побеседовать с вами наедине. Погулять с вами по берегу озера, излить душу. И пусть все смотрят на нас как на двух почтенных тружеников, которые решили отдохнуть после того, как восемь часов строили социализм.

Но на пути к озеру Атанас Средков снова заколебался.

— Зачем нам кого-то опасаться, куда-то идти? Здесь и так никого нет.

— Даже таможеннику не грех насладиться природой, — насмешливо ответил Даргов. — Но уж если вы не хотите идти дальше, я прямо здесь напомню вам события, которые разыгрались неделю назад. В пятницу вечером...

— Хватит мне этих разговоров о Даракчиеве! — взмолился Средков.

— Напротив, теперь самое время напомнить вам о событиях, которые вы так исказили в своих показаниях. Итак, в пятницу вечером вы пошли в гости к господину Даракчиеву. Хозяин встретил вас любезно, однако этой любезности хватило ненадолго. Во всяком случае, от нее не осталось ни следа, когда он вам сделал совершенно конкретные предложения. Продолжать дальше?

— Продолжайте, — сухо сказал Средков.

— В сущности, речь моя подходит к концу. Так вот, все, что вы обещали Даракчиеву, пообещайте мне. «Король умер, да здравствует король!» — как говорили прежде.

— Чего вы от меня добиваетесь?

— Не мне вам объяснять чего. Теперь у вас будет другой хозяин — я. На вполне приличных условиях.

Атанас Средков остановился и метнул в собеседника испепеляющий взор.

— Ни-ког-да! — произнес он отчетливо, по слогам. — Даракчиев меня вынудил. О его шантаже я уже рассказал в милиции. Отныне ничто в жизни не собьет меня с прямого пути!

— Тогда вернемся опять к той печальной пятнице. Вы говорили следователю, что приехали на дачу около половины седьмого, правда? Точнее, в восемнадцать часов тридцать одну минуту. А ведь на самом деле вы пришли гораздо раньше, Средков. Вы появились возле дачи еще до того, как приехал с работы ее хозяин. Было около четырех, не правда ли? Вы долго разглядывали дачу со стороны улицы. Затем набрались смелости и позвонили. Никто вам не открыл, только за воротами лаяла собака. Тогда вы медленно пошли вдоль забора, пока не заметили небольшую лазейку. Ну а потом вы оказались у дверей, таможенник...

— Как вы докажете? — выговорил с трудом Средков.

— Я фотолюбитель, Средков. У меня прекрасная «Экзакта» и целый чемодан объективов. Есть и длиннофокусные. Именно длиннофокусным объективом я и запечатлел вас перед дачей Георгия. Точнее, воровато крадущимся к даче. Люблю снимать друзей и знакомых.

— И что же? — дрожащим от ярости голосом спросил Атанас. — Разве на фото видно, что я всыпаю яд в чашу Даракчиева?

— О, это совсем не обязательно. Милиция умеет делать умозаключения. Тем более что одно окно на даче — внизу, второе слева — было распахнуто. Георгий иногда бывал рассеян, что поделаешь. Раскрытое окно тоже видно на моем снимке, как это ни печально для вас, честный таможенник Средков... Теперь поговорим о цианистом калии...

3

По улицам уже бродили сумерки. Геренский собирался уходить, когда ему позвонили из проходной:

— Товарищ подполковник, тут к вам одна гражданка. Немедленно хочет встретиться с вами. Даже настаивает.

— Как ее зовут?

— Одну минутку... Богдана Даргова.

— Пропустите Даргову!

Когда она появилась в кабинете, подполковник даже усомнился — да Беба ли это? Без грима, скромно одетая, она выглядела значительно старше, чем в момент их первого знакомства.

— Что вас сюда привело? — спросил Геренский, когда Беба села на стул и торопливо закурила.

— Это ужасно! — Ее лицо перекосилось. — Это ужасно! Вы не поверите: совсем недавно меня хотели убить.

Подполковник замер от неожиданности.

— Когда? Кто?

Даргова глубоко вздохнула, замолчала, как бы сосредоточиваясь, собираясь с силами. Геренский ждал.

— Рядом с моим домом — новостройка, — сказала наконец Беба. — Час назад, когда я возвращалась домой, мимо моей головы просвистел кирпич. А может, даже задел волосы! Добралась домой ни жива ни мертва. Едва отдышалась — и прямо к вам.

— И правильно сделали. Это поможет делу. Если, конечно, кирпич не упал случайно...

— Как так случайно? На стройке не было ни души. К тому же кирпич падал не отвесно, а под углом...

— А рядом с вами не было прохожих, знакомых, соседей? Кто-нибудь заметил злоумышленника?

— Знакомых не было. Прохожие приостановились, посочувствовали и пошли дальше.

— Та-а-ак... И что же нам с вами теперь предпринять? Кирпич швырнули, свидетелей нет. Кого-нибудь подозреваете?

— Мне как-то неудобно, — заколебалась Даргова. — Конечно, есть кое-кто на подозрении, но в то же время неудобно... и вообще...

— Кто?

— Средков! Мне кажется, Атанас Средков.

— Почему именно он?

— Часов в девять он позвонил мне и сказал, что хотел бы встретиться, поговорить. Назначил мне свидание в парке, возле летней купальни. Я пошла, но в парке было пустынно, уже стемнело, и я решила вернуться. А когда возвращалась...

— Но что может иметь Средков против вас? Зачем ему вас убивать?

— Дело в том, что Коста, мой муж, сказал ему о цианистом калии...

4

За несколько дней капитану Смилову удалось собрать сведения почти обо всей деятельности консорциума. Докладывая подполковнику о результатах розыска, он нарисовал следующую картину: Даракчиев создал железную организацию, предусмотрел буквально все, вплоть до малейшей случайности, деятельность консорциума была широка и разнообразна. Беба Даргова скупала картины, антиквариат, иконы — добыча контрабандой просачивалась за границу. Паликаров переправлял за границу золото и драгоценные камни. Доходы Косты Даргова были несколько иного свойства — по указанию Даракчиева он, не скупясь на подачки, притом довольно крупные, выискивал каналы, по которым можно было бы общаться с заграничными клиентами в обход законов и пограничных препон.

— Есть и другие людишки, — закончил свой доклад Смилов. — Целая организация.

— Все, что ты рассказал, — ответил Геренский, — для меня внове. Слышал я только название этой организации, да и то мимоходом, от Жилкова. Как же ты докопался до всего, Любомир?

— А помните фотографию, где Жилков меняет колесо? Снимок нечеткий, любительский, и все же наши кудесники из фотолаборатории умудрились различить номер на машине иностранца. Оказался наш старый клиент: Вернер Шомберг.

— Старый, говоришь, клиент?

— Не только старый, но и упрямый. Два года назад наши поймали его, когда вывозил картины. Тогда его простили: он со слезами на глазах клялся, что нарушил закон по незнанию, по собственной глупости и недомыслию. Остальное проще простого. Я поинтересовался крупными скупщиками картин и икон по стране, пока не добрался до фамилии Дарговой. Таким же путем узнал о Паликарове и всех остальных. Пришлось, конечно, изрядно покорпеть в архивах, зато улики неопровержимые.

Геренский встал, принялся ходить по кабинету, отчаянно дымя сигаретой.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Хорошо, что мы узнали подробности о консорциуме, но отравление Даракчиева тут ни при чем. Пусть консорциумом займутся те, кому следует. Передай свое досье четвертому отделу. Но брать наших участников коктейль-парти, конечно, еще рано. Для нас с тобой, ищущих убийцу, консорциум — всего лишь фон, а не мотив отравления... Переходим к покушению на Бебу.

— Я нашел и сфотографировал кирпич или, точнее, куски злополучного кирпича. Он разбился вдребезги, видимо, его швырнули с самого верхнего этажа. Судя по траектории, он упал не случайно.

— А что делал в это время таможенник?

— Признался, что назначил свидание Дарговой и ждал ее. Хотел, чтобы она воздействовала на своего мужа и попросила Косту оставить его в покое. Если вас интересует алиби таможенника, за это время алиби у него нет. Получается какой-то заколдованный круг: все на подозрении, а ни к одному не подступишься. Что же делать дальше?

— Завтра вечером собираем всю компанию на даче покойного. В том числе неутешную вдову и Косту Даргова.

— Следственный эксперимент?

— Да. Попытаемся восстановить события роковой пятницы.

— Думаю, что они готовы к любым экспериментам, — скептически заметил капитан. — Разыграют все как по нотам.

— А мы между прочим засечем время, которым располагал каждый из потенциальных убийц. А заодно проследим их реакцию. Не качай головой, капитан. Иногда подобные театрализованные зрелища кончаются самым неожиданным образом. Помнится, лет двадцать назад один тип укокошил дружка обрубком железной трубы. А когда мы стали во всех деталях восстанавливать эпизод, не выдержал, нервишки подкачали. Зарыдал как дитя малое и покаялся во всем.

— У этих нервишки не подкачают, — сказал Смилов. — Эти сами сделаны из железа.

НОКДАУН

1

«Приглашенные» собрались на даче за полчаса до назначенного времени и теперь ждали, когда приедут следователи. Все выглядели сумрачными, подавленными. Странно было бы наблюдать со стороны за этими людьми, прекрасно знающими друг друга и тем не менее старательно прячущими друг от друга глаза. По гостиной словно бродила незримая тень Даракчиева.

При воспоминании о покойном Коста Даргов подумал о том, что Даракчиев, несмотря на все свои недостатки, был борцом, стратегом, он умел противостоять опасности. Значит, тот, кто задался целью присвоить себе наследство покойного, должен прежде всего обладать качествами Жоржа. Или хотя бы имитировать эти качества. Особенно сейчас, когда опасность была так реальна и близка.

Коста встал, сунул руки в карманы, звучно откашлялся, привалился плечом к мраморному камину и сказал громко:

— Эй вы! Вам говорю, — ткнул он пальцем на Мими и Лени. — Ну-ка валяйте отсюда во двор!

— Почему? — растерялась Мими. — Ведь нам сказали, чтобы мы...

— Почему, почему! Потому что нам нужно здесь серьезно поговорить. Когда будет нужно, вас позовут!

Девушки посмотрели друг на друга, поколебались, потом подчинились. После их ухода встала и Зинаида Даракчиева.

— Я, пожалуй, пойду за ними, — сказала она. — Говорить мне с вами не о чем.

— А мне кажется, ты должна остаться, — резко ответил ей Даргов. — Пока был жив Георгий, ты нюхала розы, теперь потрогай шипы.

Несколько секунд вдова размышляла. Потом церемонно опустилась в кресло.

— Поговорим по душам, друзья-приятели, мы же знаем друг друга тыщу лет. Правда, бай Атанас — новый человек в компании, но он тоже заинтересован в разговоре. Не к добру нас собирают здесь! Не знаю, что именно надумали наши сыщики, но великосветского обеда с омарами и шампанским не предвидится. Скорее всего нас начнут снова допрашивать. Их цель — прижать к стенке, вынудить разговориться.

— Я думаю, — глухо сказал Паликаров, — нас заставят восстановить события той пятницы. А сами будут наблюдать, как мы себя ведем.

— Даже если и так! Каковы бы ни были их приемы, цель все та же. Потому хочу предупредить: не болтайте. Тот, кто отравил, пусть молчит. А кто не виноват — тем более молчит. Теперь внесем ясность кое по каким вопросам. Каждый из нас давал показания и каждый, понятное дело, в чем-то лгал. Главное теперь для нас — держаться старых показаний. Положение ясно: умно или глупо мы лгали, но до сих пор они не нашли убийцу. Собирая нас вместе, они постараются наверстать упущенное. Значит, каждый стой на своем — и они останутся с носом. Но только о консорциуме ни звука. Поймите, убийство не имеет ничего общего с нашим бизнесом. А главное, — Коста поднял вверх руку, — не бойтесь милиции. Уж если кого вам и надо бояться, так это меня, Косту Даргова. Жизнь и судьба каждого из вас — здесь! — Он показал кулак. — Послушайтесь моих советов, и я вытащу вас. Но если начнете своевольничать...

Даргов не успел докончить. От ворот к даче шагали Геренский, Смилов и еще двое, тоже в штатском.

2

Позвали из сада девушек, и Геренский рассказал всем о предстоящем эксперименте.

— Итак, от вас требуется только одно — повторить те действия, которые вы совершали тогда, повторить до шага, до секунды. И должен вас серьезно предупредить — любая попытка отойти от этой задачи будет расценена как желание ввести в заблуждение следствие, дать ложные показания. Поняли? Протокол и секундомер пусть никого не смущают, старайтесь держаться так, будто нас здесь вообще нет. Товарищ капитан, прошу...

Смилов обвел всю компанию взглядом, затем сказал:

— Восстанавливать все события того вечера нет необходимости. Нас интересуют всего лишь несколько минут до смерти Георгия Даракчиева. Действовать будете так: все по очереди заходят в гостиную и как бы насыпают в чашу Даракчиева яд. За исключением Тотевой и Данчевой.

— А разве я не исключение! — сказал Коста Даргов. — Все знают, что в ту пятницу...

— Вас, Даргов, просим сыграть роль Даракчиева. Говорят, вы доподлинно знали все его привычки, манеры, пристрастия. Думаю, что вы вполне подходите для этой роли. Или возражаете?

— А почему? — засмеялся Даргов. — Принимаю с удовольствием. Роль подходящая вполне...

— А зачем здесь я, товарищ Смилов? — спросила Даракчиева.

— Увы, неприятная обязанность. Во-первых, вы хозяйка дачи. Во-вторых, вы знали покойного лучше других и будете полезны нам по некоторым вопросам, которые неминуемо возникнут... Полагаю, теперь всем все ясно? Тогда начнем.

Геренский посмотрел на свои часы, кивнул хронометристу, и Смилов обратился к Косте:

— Поскольку, Даргов, вы играете роль хозяина, позаботьтесь о рюмках.

Даргов осмотрелся, сосчитал присутствующих, вытащил из буфета и поставил на стол семь рюмок.

— Пожалуйста, налейте в рюмки воду, — сказал Смилов.

— Если уж собираетесь восстанавливать все, возьмите коньяк, — сказала вдова.

— Хорошо, пусть будет коньяк.

— А одна рюмка отличалась от других, — вставила Мими.

— Совершенно верно. — Смилов убрал рюмку, повернулся к Даракчиевой. — Что можно взять?

— В буфете, на средней полке, вишневый сервиз. Коста знает. Пусть возьмет любой фужер.

Даргов поднялся на цыпочки, достал крайний фужер, разлил коньяк.

— Займем свои места, — сказал Смилов. — Тотева, Данчева и Паликаров идут в беседку. Даргова подымается наверх, в спальню. Жилков направляется к воротам. А вы, Средков, пройдите в кабинет. В гостиной остается только Даргов.

Когда все разошлись, хозяйка дачи обратилась к Геренскому:

— И все-таки прошу вас, товарищ подполковник, сделайте исключение, увольте меня от этого испытания. Георгий был моим мужем. И отцом моего сына.

— Зина права, — сказал Коста Даргов. — Освободите ее, товарищ Геренский. И без нее обойдемся.

Они попрощались. Когда Даракчиева была уже в дверях, Смилов окликнул ее и попросил:

— Будьте добры, уходя, нажмите кнопку звонка у ворот. — Он повернулся к Даргову: — Действуйте не слишком медленно, но и не торопясь. Чувствуйте себя хозяином дачи...

Задребезжал звонок.

— Вы только что налили коньяк, Даргов, — сказал капитан. — Звонок для вас неожиданный. Действуйте! Засекаем время с момента, когда вы покидаете гостиную. Нам нужно знать, сколько вы здесь отсутствовали.

3

На встречу почтальона, на выяснение отношений с Паликаровым и, наконец, на галантный разговор с девушками Коста потратил четыре минуты сорок две секунды.

— Сейчас поработаем с вами, Паликаров, — сказал Смилов. — Задача такова. От места, где состоялся ваш разговор с Даракчиевым, направляйтесь к даче. Когда войдете сюда, в гостиную, остановитесь и сосчитайте про себя до десяти. Потом приблизьтесь к столу, подержите руку над фужером и идите в кабинет звать таможенника.

— Я не согласен, — глухо сказал Паликаров. — Все было наоборот.

— С чем не согласны? — спросил Смилов. — Что значит наоборот? Хотите сказать, что сначала позвали таможенника, а уж потом насыпали...

— Нет! Нет! Не хочу! — замотал головой Паликаров, срываясь на крик. — Я не насыпал никакого яда! Не заставляйте меня силой! Я протестую! У меня нервы расшатаны...

— Товарищ капитан, насчет нервов подозреваемый Паликаров прав — они у него расшатаны, — спокойно сказал подполковник. — Так и запишем в протоколе. И добавим, что гражданин Паликаров отказался участвовать в следственном эксперименте...

Довод подействовал: Паликаров позволил Смилову увести себя из гостиной. Дожидаясь их, Геренский искоса поглядывал на сидящего у стола Даргова. Тот беззаботно щурился на низкое солнце и пытался что-то насвистывать.

Прошло полторы минуты. В дверях гостиной появились Паликаров, Смилов и хронометрист.

— Считайте про себя до десяти. До десяти, но медленно, — напомнил капитан. Это была идея Геренского. Если убийца — Паликаров, рассуждал подполковник, ему нужно какое-то время, чтобы окинуть взглядом гостиную, убедиться, что никого нет, и принять окончательное решение.

Посиневшие губы Паликарова зашевелились. Несмотря на предупреждение, он сосчитал до десяти всего за четыре секунды. Потом неверными шагами приблизился к столу и пошевелил пальцами над вишневым фужером — роковым двойником седьмой чаши.

— Продолжайте, — напомнил ему Смилов. — Позовите Средкова.

Боби ринулся к кабинету, резко открыл дверь.

— Давай, все собрались! — крикнул он внутрь, захлопнул с треском дверь и повернулся к подполковнику: — Ну, вы довольны?

Из кабинета показался помятый и всклокоченный таможенник.

— Вы звали меня? — робко спросил Средков. — Сейчас моя, очередь?

— Вы ошиблись. Очередь ваша еще не настала. Но раз уж вы явились, займемся вами, — сказал подполковник.

— На вашем месте я не терял бы время на Средкова, — неожиданно вставил Даргов.

— Почему вы так думаете?

— Тут все понятно и без хронометра. Атанас Средков мог не только насыпать яд, но и выпить кофе, а потом, к примеру, газетку почитать.

Разумеется, Даргов был прав. Три с половиной минуты, которыми располагал Средков, — грозный довод против него, однако не было никаких оснований отказываться от эксперимента.

— Ошибаетесь, Даргов! Не каждый, всыпав в бокал яд, способен наслаждаться кофе или чтением газеты. Тут опыт нужен, — ответил Геренский и обратился к таможеннику: — Задача вам понятна?

Средков глухо подтвердил:

— Мне нужно выйти из кабинета, подойти к столу, положить яд в чашу Даргова... затем вернуться и закрыть дверь.

— Совершенно верно, — кивнул капитан Смилов. — Сейчас я тоже зайду в кабинет и дам знак, когда начинать.

— Хорошо, — ответил Средков и вслед за Смиловым проследовал в кабинет.

Чуть позже таможенник медленно открыл дверь и потащился к столу. Казалось, каждый шаг стоил ему мучительных усилий. Оказавшись возле стола, он подержал руку над фужером и посмотрел на Геренского, как бы ища подтверждения правильности своих действий.

Подполковник утвердительно кивнул и показал глазами на дверь кабинета: можно возвращаться. Но, вместо того чтобы направиться к кабинету, таможенник как-то странно крутанулся на каблуках, закачался, бросился к дивану, закрыл лицо руками и зарыдал.

Геренский взглянул на секундомер — стрелка едва успела пробежать тридцать пять делений. В гостиной воцарилась тягостная тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями таможенника.

«Что это значит? — спрашивал себя Геренский. — Где источник этих слез? Что это — выражение внутренней трагедии или хорошо сыгранный спектакль?.. Ты признался, что совершил служебное преступление. Ну ладно, признание тебе на пользу — ты говорил о пробуждении совести. Но не слишком ли гибка, эластична твоя совесть, не слишком ли мастерски приспосабливается она к обстоятельствам? Почему ты явился с повинной уже после смерти Даракчиева? Чтобы одним преступлением покрыть другое, главное? Так хитрый вор, бия себя в грудь, признается, что вытащил вчера вечером из чужого кармана пять левов, чтобы не догадались, что он сегодня утром обворовал целый сейф...»

— Ну ладно, ладно, Средков, — неуверенно сказал Геренский, — не пора ли прийти в себя?

Таможенник вытер платком слезы и сделал видимое усилие овладеть собой.

— Извините, — сказал он прерывисто. — Нервы не выдержали. Простите, что помешал вашей работе. Повторить все сначала?

— Нет, не нужно, — сказал Геренский. — Лучше идите умойтесь.

4

Во дворе, у ворот, топтался Дамян Жилков, жадно затягиваясь сигаретой. Геренский подошел, тоже вытащил сигарету, размял в пальцах, закурил. Потом спросил:

— Ну, Жилков, ваша очередь?

Геренский ни на секунду не сомневался, что Жилков мог стать убийцей. Вряд ли стал бы он философствовать о цене человеческой жизни. Конечно, на обдумывание столь коварного убийства у Дамяна вряд ли хватило бы гибкости и ума, но зато он вполне мог стать исполнителем чьей-то злой воли.

— Я готов, товарищ Геренский. Идти в гостиную? — робко осведомился Жилков.

Подполковник подошел вплотную к нему и, глядя прямо в глаза, сказал резко:

— А зачем в гостиную? Ведь вы утверждали, что туда не входили.

— Разрази меня гром, не входил. Я все время был на кухне. Овощи резал.

— И сумели из кухни дотянуться до буфета? Там ведь есть отпечатки ваших пальцев.

Жилков покраснел до корней волос. На лице его попеременно проступали недоумение, удивление, ужас.

— Значит, все-таки входили?

— Каюсь, каюсь, входил. Но не убивал, не отравлял, а просто...

— Что просто? Хватит темнить, Жилков!

— Ладно уж, сознаюсь, был грех. Повинную голову меч не сечет... Тогда, в ту пятницу, я принес Даракчиеву толстую пачку денег. Около восьми тысяч левов да еще валюта, а он их бросил в ящик, как грязный носовой платок. И я... Дай, думаю, займусь денежками. Для Георгия Даракчиева восемь тысяч, — так, пустячок, забава, а для меня... Ухвачу, думаю, денежки да здесь же, на даче, и спрячу, чтобы потом, хоть через месяц, вынести. А Георгий пусть гадает, кто из гостей его обобрал, — ищи ветра в поле... Да не вышло по-моему, сорвалась рыбка. То Даракчиев говорил со Средковым, то пришлось встречать Паликарова и девочек... Но когда позвонил почтальон и Жорж пошел к воротам, я мигом смекнул: пора! Вбежал в комнату И прямо к буфету, так и прилип к ящику. Дудки! Заперто. Попробовал открыть карманным ножом, куда там, у Жоржа замки как сейфы в госбанке. Покрутился я, повертелся, да так и остался с носом. А коли знал бы заведомо про отпечатки пальцев — перчатки надел, как в кино, товарищ Геренский, — огорченно заключил покаянную речь Жилков.

— Тогда выясним другое, — сказал подполковник. — Предположим, с ящиком вы возились около минуты. Еще полминуты, пока вы входили. Уже полторы. Это почти половина того времени, которым располагал убийца. Значит, вы должны были застать его в гостиной. Если, конечно, отравили Даракчиева не вы, а другой... Вижу, что вы меня не поняли. Поставим вопрос иначе. Не заметили вы что-нибудь необычное, пока находились там? Человека, движение, шум? Ничего вас не испугало, не заставило подумать, что вы не один?..

Жилков опустил взгляд и опять покраснел.

— Вы, Жилков, находитесь в положении нелегком, я бы сказал, скверном. Рассудите здраво: яд всыпан в чашу Даракчиева в то самое время, когда вы были в гостиной. Вы сами только что сознались, верно? Незадолго перед этим вы с Паликаровым обсуждали возможную смерть хозяина... Теперь понимаете? Молчание только утяжелит вашу участь. Итак, спрашиваю в последний раз: заметили что-нибудь или нет?

— Заметить-то заметил, — глухо сказал Жилков, не поднимая взгляда. — Я, когда вошел, сперва затаился, прислушался, не дай бог, думаю, застукает кто. И тут услышал шаги. Кто-то скрытно, босиком, подымался по лестнице. Потихоньку... как ворюга.

— Даргова? — молниеносно сориентировался подполковник.

— Вроде больше и некому, кроме Бебы. Вообще-то она частенько разгуливала по комнатам босиком.

— И вы видели Даргову?

— Нет, не видел, но шаги слышал. Я ее походку кошачью знаю.

Геренский внимательно посмотрел на Жилкова и больше вопросов не задавал.

В последующем эксперименте Дамян продемонстрировал незаурядные актерские качества. Крадучись, вошел он в гостиную, картинно огляделся, сделал вид, что услышал шаги, метнулся к буфету и попробовал открыть ящик. Когда у него ничего не вышло, нахмурился, покачал укоризненно головой и направился к выходу. На все это у него ушла одна минута и сорок секунд.

5

Геренский поднялся наверх, к Дарговой. Беба сидела на кровати и сосредоточенно разглядывала стоящую на ночном столике зеленоватую бутылку, уже наполовину пустую.

— О, да вы тут в одиночестве не теряли время даром, — улыбнулся Геренский.

Она ответила в том же шутливом тоне:

— Пару глотков джина. Для храбрости, как говорится. Могу и вам плеснуть.

— Сначала займемся делом. Ваша задача проста: спуститься по лестнице вниз, изобразить, что вы всыпаете, яд в фужер, вернуться сюда.

— Я все время сидела тогда здесь и вниз не спускалась. Кто отравил, тот пусть и отвечает. — тихо сказала Беба.

Как бы не расслышав, подполковник продолжал:

— В распоряжении убийцы было три с половиной минуты. Но я сброшу вам полминуты.

— Какие полминуты? — опешила Даргова.

— Те самые, когда вы подошли вот к этому окну, — он указал рукой на окно, — чтобы узнать, кто пошел открыть почтальону — Даракчиев или Жилков. И постарайтесь не пропустить одну важную деталь в мизансцене, Даргова. Вы должны спускаться... босиком. Как в прошлую пятницу!

— Значит, Дамян... этот идиот, ляпнул все-таки? — после некоторого молчания спросила Беба удивительно безразличным тоном.

— А что ему оставалось делать? Своя рубашка ближе к телу. Кто отравил, тот пусть и отвечает, как только что вы сами заметили.

— Неужели вы, товарищ Геренский, можете подозревать меня в убийстве Жоржа? — тихо спросила Беба.

— Нет, я не считаю, что именно вы отравили Даракчиева. Но могли отравить. И к тому же громогласно запугивали его убийством.

— Запугивала убийством, — сказала она с горькой усмешкой. — Разве у меня такой уж преступный вид?

— Ладно, Даргова, не теряйте время зря. Это бессмысленно.

Обычные, почти ничего не значащие слова подействовали на женщину сильнее увещеваний и запугиваний. И, собравшись с мыслями, она заговорила сжато, твердо, решительно:

— Да, этот скот вас не обманул. Действительно, он мои слышал шаги. Зачем я сунулась вниз? А вот зачем. Тогда, в пятницу, Жорж порвал со мной. И сказал, что навсегда. Попробуйте понять мое состояние. Не знаю, как я выгляжу в ваших глазах, но я Георгия без памяти любила. Слишком неожиданной и жестокой была измена, вся кровь бросилась мне в голову, а в висках будто молотками застучало: убей, убей, убей... Сперва я хотела кинуться к нему и задушить. Однако задушить Жоржа и вы, пожалуй, не смогли бы. Не удивляйтесь, он был спортсмен, сильный, как тигр, и гибкий, как пантера.

— Я и не удивляюсь, — спокойно сказал Геренский. — Навыка нет единоборствовать с тиграми и пантерами. У нас в Болгарии другие звери.

— И тогда меня осенило: пистолет! Как-то в буфете, где Жорж хранил обычно деньги, я мельком заметила пистолет. Я слишком была потрясена, чтобы размышлять, заряжен он или нет, да к тому же я ни разу в жизни, сказать по правде, и не стреляла. В тот момент я забыла обо всем на свете и шептала про себя одно: убить, убить... Когда он спустился вниз, я подскочила к двери и прислушалась. Представляете, он спокойно мурлыкал какую-то мелодию. Тут раздался звонок. Жорж пошел открывать калитку, а я бросилась вниз, к буфету. На мое счастье, а может несчастье, тот ящик оказался заперт. Я готова была зубами грызть замок! Будьте вы прокляты оба, и подлый Жорж, и пистолет, подумала я и поднялась наверх...

— Сочувствую вам, — сказал подполковник. — Вы так красочно все рассказали, что у меня мурашки по коже. Теперь я позову помощника, засечем время, а вы изобразите все наяву. Думаю, сцена займет около минуты.

Он почти угадал: эта сцена заняла семьдесят секунд.

6

Когда все участники эксперимента отрепетировали свои роли поодиночке, настало время сыграть всю сцену. По составленной Смиловым графической схеме действующие лица заняли исходные позиции.

Внимательно всех оглядев, Геренский сказал:

— Эксперимент подходит к концу. Если исключить наше присутствие и замену Даракчиева Дарговым, вся обстановка точно такая же, как в прошлую пятницу. Семь человек, шесть рюмок с коньяком и еще фужер — вместо седьмой чаши.

— Но на сей раз горькую чашу предстоит испить мне, — сфиглярничал Даргов.

— Вы все были участниками небезызвестного коктейль-парти, — продолжал подполковник, — и знаете, как развивались события. Нет необходимости напоминать их вам. Больше затрудняет меня ваша роль, Даргов. Вы не были тогда здесь, и я...

— Не беспокойтесь, — опять прервал его Коста Даргов. — Я не раз бывал на этих сборищах. Так сыграю роль Жоржа, — тут он комично поклонился в сторону своей жены, — что все поверят в его воскресение.

— Хорошо! Играйте, но не переигрывайте. Никакой театральщины. Ясно?.. Ладно, начинаем. Итак, Жилков позвал с верхнего этажа Богдану Даргову, а Даракчиев — Средкова. И вся семерка уже около стола. Прошу, пожалуйста.

Все обступили стол, взяли свои рюмки: Даргов — с показным рвением, Беба и Жилков — равнодушно, остальные — с видимым смущением.

Коста высоко поднял фужер и заговорил:

— Я не знаю, что говорил Жорж последний раз в своей жизни, но уверен: он не изменил нашему любимому тосту. Друзья! Жизнь коротка, как мимолетный сон. Выпьем же за веселье!

— Ах! — воскликнула Тотева. — Мне страшно.

— Я предупредил вас, Даргов: не переигрывать! — сказал сердито Геренский.

— Я просто повторил любимый тост Жоржа, вот и все, — возразил Коста.

— Нет, не все, — отчеканила Беба. — Он про ангела какого-то говорил. Про седьмую чашу. Про гром и землетрясение. Наверно, из Библии. Он ее почитывал иногда.

— Хватит! Вы забываетесь! — повысил голос Геренский. — Давайте кончать!

И тогда Даргов снова поднял фужер:

— Жизнь, коротка, как мимолетный сон. Выпьем за веселье!

Он первым поднес к губам свой коньяк и громко отпил глоток. Потом поставил фужер на стол и на мгновение застыл, как бы глубоко задумавшись. Неожиданно он ткнул пальцем в сторону своей жены, пробормотал: «Ты...», но не договорил. Маленькое тело его согнулось, словно переломилось, и он свалился на толстый ковер.

— Переигрываете, Даргов, — хрипло сказал Геренский. — Переигрываете, несмотря на мои предупреждения!

Даргов не подавал признаков жизни. В это мгновение какая-то нелепая, невероятная догадка озарила Геренского. Он бросился к Даргову, попытался нащупать пульс, похлопал его по губам.

И понял: Коста Даргов отравлен — от губ исходил горьковатый запах миндаля...

КТО СЕЕТ ВЕТЕР

1

— Что ж ты молчишь? — спросил Геренский.

— Что мне сказать, товарищ подполковник? — кисло улыбнулся Смилов. — Такого провала я и представить себе не мог. Когда Даргов уже лежал мертвый, я, признаюсь, подумал: ну вот и все, дело закрыто, сейчас устроим обыск и найдем у кого-нибудь из них яд. А разве нашли?!

— Ладно, начнем рассуждать сначала, — устало сказал подполковник. — Вернемся к убийству Даракчиева. Итак, заподозренных четверо: Паликаров, Беба Даргова, Жилков и таможенник. Думаю, что о двух девицах спорить не стоит» Теперь попробуем снова представить, кому нужна была смерть Даракчиева... Паликаров: случай с девушкой, зависть к положению и доходам Даракчиева, досада от вечной роли «второй скрипки». Даргова: задетая честь, оскорбление, желание мести. Жилков: злость, что отняли его долю от очередной сделки, аппетит к большему богатству, желание встать во главе консорциума. Средков: прикрытие одного преступления другим. Теперь подумаем о двух других: о Косте Даргове и о Зинаиде Даракчиевой. Он, очевидно, страдал небезосновательной ревностью, а Зина даже перед нами не скрывала своей ненависти к мужу. Кстати, она его законная наследница. Вместе с сыном.

— Мне кажется, вы сами не особенно верите в то, что говорите, — ответил капитан. — Коста Даргов доказал свою невиновность своей смертью. А у Зины железное алиби: отдыхала на Золотых Песках, прилетела домой в субботу, рано утром. Кстати, посланная ею телеграмма пришла в час убийства...

— И все-таки, Любак! Проверь алиби Даракчиевой.

— Проверю, товарищ подполковник. Но, честно говоря, я в это не верю. Теперь об убийстве Даргова. Ума не приложу: кому на пользу была смерть Даргова?

— Даргов погиб, потому что знал, кто убил Даракчиева. Вспоминаю одну любопытную подробность. С Дарговым я познакомился в доме Даракчиевой. Незадолго до моего прихода он сказал вдове, будто знает убийцу ее супруга. А вдова сразу же рассказала об этом мне. Тут же, при Даргове.

— И что же Даргов?

— Он смутился, потом назвал Атанаса Средкова. Обычные, малообоснованные подозрения, ничего определенного. Я даже не придал этому особого значения. А Даргов, может быть, действительно знал, Любак. Знал и поэтому разделил судьбу Даракчиева!

— В таком случае одно из двух: либо Даргов оболгал таможенника, либо на совести таможенника уже два убийства. А также попытка убить кирпичом Бебу Даргову.

— Возможна еще одна версия, — сказал подполковник, — Даргов оболгал таможенника, чтобы замаскировать подлинного убийцу.

— И вскоре этим подлинным убийцей был отравлен? Зачем же он его маскировал? — удивился Смилов. — Где же тут логика?

— Логики маловато! Я хотел только подчеркнуть, как все запутанно и неточно, как нам не хватает твердой опоры.

— Где же искать ее, твердую опору?

— Для начала в скрупулезной проверке алиби вдовы. Я тоже уверен, что Даракчиева чиста, однако...

2

— А, это ты, Боби, — вяло сказала Беба на другом конце провода.

— Я должен тебя видеть, Беба, — негромко сказал Паликаров. — И чем скорее, тем лучше!

— Ну что ж, приходи!

Боби повесил трубку, выскочил из кабины и стал искать такси. Минут через десять он уже сидел перед Бебой.

— Как тебе не стыдно, Беба! Волосы всклокочены, халат грязный, едва встала, а уже с рюмкой.

Он снял со столика бутылку джина и сказал:

— Дела идут все хуже и хуже, Беба.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и глуповатой.

— Куда уж хуже, Борис... Как говорил покойный Жорж, я получила еще один удар от судьбы.

— А я получил от судьбы анонимные письма, — сказал он зло. — Три.

— Анонимки? Эка невидаль! Ведь и я получила анонимные письма.

— Можешь показать?

Она встала и, слегка качаясь, пошла в соседнюю комнату.

— Попробуй растолкуй мне эту абракадабру. — Она потрясла в воздухе двумя надорванными конвертами и швырнула Боби.

Оба письма были написаны кривыми печатными буквами. В одном значилось:

«Кто приходит босиком, от того не жди новогоднего подарка».

В другом:

«Ветка зашумела, заяц вздрогнул. А если не ветка, подумал заяц, а кирпич?»

— Чушь несусветная, верно? — спросила Беба.

— И мои не лучше. — Паликаров вытащил из кармана три конверта и подал их один за другим Бебе.

«Король умер. Ура, да здравствует король, если я смогу стать королем».

«Услышала лягушка, что подковывают вола, и тоже задрала ногу».

«Одному соринка в коньяке, другому — радость в душе».

— Твои не настолько глупы, — сказала Беба, возвращая письма. — А первое и третье только дурак не поймет. Впрочем, и второе со смыслом. А вот у меня действительно несусветная чушь.

— Это еще бабушка надвое гадала, — подумав сказал Боби, после чего мстительно добавил: — Может, и в них смысл найдется.

— Так, — спросила Беба, — что... Что мы должны сделать?

— Откуда мне знать! Кабы знал, совета у тебя не спрашивал...

Они помолчали. Потом Беба схватила свои письма, встала и решительно направилась к двери.

— Ты что, свихнулась? — крикнул Боби.

— Иду в милицию. Покажу эти письма Геренскому.

3

Смилов вошел в управление, неся в одной руке свой пиджак (жара была просто нестерпимой), а в другой — объемистую дорожную сумку. Он поднялся по лестнице и, даже не заходя в свой отдел, сразу же направился в кабинет Геренского.

— Желаю здравствовать! — отчеканил капитан.

Подполковник шутливо потянул носом.

— Чувствую запах соли и водорослей...

— Ваше обоняние может пристыдить любого служебного пса!

— Обойдемся без комплиментов. Ну рассказывай мне, что слышно в Варне? И что делала вдова Даракчиева в промежутке от девятнадцати ноль-ноль четверга до девятнадцати ноль-ноль пятницы?

— Была на Золотых Песках, и нигде больше! Ее алиби подтверждает целая толпа ее друзей, приятельниц, воздыхателей. Вот все по порядку. В четверг в девятнадцать ноль-ноль вдова нанесла визит самой лучшей местной парикмахерше. В двадцать один ноль-ноль, облаченная в элегантный вечерний костюм, она вместе с дюжиной собутыльников отправилась в шикарный бар «Колибите». В высшей степени приятное заведение, товарищ подполковник, рекомендую вам его от всего сердца. Компания веселилась в баре до трех часов утра. Возвращаясь в гостиницу, они по пути захотели искупаться в море. В общем, около четырех утра Зина появилась в гостинице. А в девять компания была, как обычно, на пляже.

— И Даракчиева с ними?

— Естественно, с ними. Через час она пошла на Евин пляж — сейчас модно загорать в чем мать родила, — но оставила свою одежду у них. В шестнадцать ноль-ноль она вернулась с Евиного пляжа. В это время все обычно расходятся по своим номерам, но Зинаида вместе с двумя подругами и одним другом предпочла подремать у моря. И действительно, они дремали почти до семи вечера.

— Значит, в пятницу она не была с компанией между четырьмя и девятью утра и между десятью и шестнадцатью?

— Эта арифметика настолько проста, что даже я ее одолел, — притворно вздохнул капитан. — Дальнейшие вопросы предвижу. Да, проверил в аэропорту. Первый самолет в пятницу утром должен был вылететь в двадцать минут шестого, но по каким-то причинам задержался до восьми, следующие вылетали каждый час. Фамилии Даракчиевой среди пассажиров не значится... Алиби подтвердилось и днем. Зина действительно была на Евином пляже. Во-первых, она разговаривала с гардеробщицей, та ее хорошо знает, поскольку Зина всегда швыряется чаевыми. А около двух часов дня Даракчиева была на почте, чтобы отправить мужу телеграмму. Ту самую, что подшита в дело.

— Оригинал бланка взял?

— Вот он. — Смилов вытащил синий листок и положил на стол перед Геренским. — Я тщательно сверил почерк. Телеграмма написана собственноручно Зиной, а приемщица отметила точный час подачи: четырнадцать двадцать... Так что, вычеркнем вдову из списка подозреваемых?

— С величайшей радостью, Любомир, — согласился подполковник. — Ничего не найти — это тоже немалый успех.

— Предлагаю написать этот афоризм перед входом в управление, — сказал капитан.

4

Подполковник внимательно прочитал все пять писем, затем, положив их на край своего стола, сказал, как бы раздумывая про себя:

— Хватка у консорциума железная. На мелочи не размениваются. Анонимки, цианистый калий, кирпичи, летящие с последнего этажа.

— Кто-то старается нас оклеветать, товарищ Геренский, — оторопело ответил Боби. — Какой-то негодяй хочет, чтобы...

— Не торопитесь со своими выводами, — сухо прервал Паликарова подполковник. — Никакой клеветы я здесь не усматриваю. Несколько глупых предложений — и только... — По его лицу скользнула тонкая ироническая улыбка. — Совсем другое дело, если бы письма были присланы на наш адрес и в них выдвигались какие-то обвинения. Против вас. Или, например, против гражданки Дарговой....

Паликаров проглотил его намек и отвел взгляд, но тут в бой вступила Беба.

— Вы совершенно правы, товарищ Геренский. Но все-таки. Письма беспокоят, нервируют, не дают спокойно жить.

— Если даже у получателя чистая совесть?

— Именно поэтому и нервируют! — не задумываясь ответила Беба. — Мне кажется, цель анонимщика ясна. Совершив два преступления, он хочет отвлечь от себя внимание.

— Почему же именно убийцу потянуло к перу и бумаге?

— А кто еще станет клеветать на честных людей? Кому это выгодно?

— Хотите сказать, что, если вы оба получили эти письма, значит, вас нужно исключить из числа потенциальных убийц Даракчиева и Даргова?

— Мне кажется, — холодно ответила Беба, — все это вытекает не из моих слов, а из самих фактов.

— А если автор писем один из вас? — поинтересовался Геренский. — Сначала написал другому, а потом для отвода глаз самому себе?

Последовало продолжительное молчание.

— Говорил я тебе, Беба, зря мы суемся в милицию, — сказал наконец Паликаров.

— Ничего подобного, — ответил Геренский. — Вы поступили правильно... Интересно только, другие из вашей компании тоже получили подобные письма?

— Не знаю, — быстро ответил Паликаров.

— Может, и получили, мне они не докладывают, — сказала. Беба.

Геренский поднялся, давая понять обоим посетителям, что разговор закончен.

— Благодарю вас за сообщение. Если не хотите осложнить ваши дела, не предупреждайте своих приятелей ни о сегодняшней нашей беседе, ни об анонимках.

5

«Спросили собаку: почему тебя не привязали? Собака ответила: потому что торопились всыпать яд».

«Игра в спортлото сулит тайные выигрыши».

«Поехал за врачом, а по дороге притормозил и выкинул пузырек с ядом».

— Это, Любак, как ты сам понимаешь, письма таинственного прорицателя к Жилкову. — Геренский сложил листки в конверт. Их черная служебная «Волга» затормозила перед светофором, и подполковник рассеянно глядел, как люди спешат по переходу.

— Неужели он сам их принес в управление? Что-то непохоже на тугодума Жилкова, — усомнился Смилов.

— Ты прав. Он не из тех, кто выкладывает такого рода документы на блюдечке с голубой каемочкой. Вначале, когда я к нему приехал, уперся как бык: никаких писем ни от кого не получал — баста. Потом только покаялся... Я взял их для экспертизы.

Они подъехали к домику, где обитал таможенник, и вышли из машины. На звонок никто не ответил. Тогда они обогнули дом, но все окна и форточки оказались заперты.

— И на работу он перестал ходить, товарищ подполковник, — сказал Смилов, снова нажимая на кнопку звонка.

Геренский не успел ответить. За деревянным забором показалась любопытная соседка и без всяких церемоний заговорила:

— Вы ищете Средковых? Жена с ребенком на курорте. Ребенок-то у них частенько хворает. Да и Атанаса в последние дни что-то не видно. Его огород почти засох. Не земля, а кирпич. Был бы Атанас, полил бы грядки, он любит возиться на огороде.

— Его-то мы и ищем, — сказал Смилов. — Он не болен?

Соседка легко сдвинула одну доску в заборе, юркнула в дыру и, вытирая руки замызганным передником, подошла к Геренскому и Смилову. Нагнувшись, она сунула руку под вывороченную ступеньку у порога дома Средкова и вытащила ключ.

— Как видите, дома его нет. А вы, сдается мне, приятели Атанаса. Верно, вместе работаете?

— Угадали, — отвечал Смилов. — Вместе работаем.

Они направились к машине, думая об одном и том же: не хватало, чтобы и со Средковым что-то стряслось.

— Этого варианта я не ожидал, — признался Геренский, нажимая на стартер. — Посмотрим, что преподнесет нам вдова.

...Даракчиева встретила их без тени настороженности, даже приветливо. Усадив гостей в глубокие кресла, она спросила, слегка улыбаясь:

— За мной пожаловали или ко мне? В детективных романах между этими «за» и «ко» такая же разница, как между небом и землей.

— Между небом и землей, среди приятелей вашего супруга, разыгрывается какая-то странная пантомима, — заговорил без обиняков Геренский. — Летят анонимные письма. С какой целью одаривает анонимщик всех подозреваемых, неизвестно. Однако некоторые послания довольно занятны.

— Все получили? — быстро спросила Даракчиева.

— Даргова, Паликаров, Жилков. Может быть, получил и таможенник, но мы не смогли проверить. Дома его нет.

— Исчез? — удивилась вдова.

— Пока что его еще не отыскали. Но вы, к счастью, не исчезли, и потому я хотел бы вас спросить...

— Получила и я, — прервала Геренского вдова. — Вчера. Сначала подумала: а не сообщить ли вам, но потом передумала. Не решилась занимать вас вздором. Тем более что это не имеет никакого отношения к смерти Георгия. — Она помолчала и добавила: — Как и к смерти Косты Даргова.

— Извините, сколько писем вы получили? — спросил Геренский.

— Одно. Разве другие получили больше? — удивилась она.

— Вы пользуетесь симпатиями анонимщика, — сказал подполковник. — Потому что другие получили по нескольку. Тем более любопытно взглянуть на это единственное письмо.

Даракчиева открыла свою сумочку и вытащила конверт.

— Даже могу вам презентовать это послание, хотя и думала сохранить его как курьезное воспоминание.

Подполковник развернул письмо и прочел вслух:

— «Жизнь — это игра: сегодня радость и шутка, а завтра сплошная грусть».

— Действительно полнейший вздор, — сказал, вздохнув, капитан. — По-моему, это слова какого-то довоенного шлягера. Жаль, не могу его вспомнить и пропеть прекрасной даме.

— Благодарю за комплимент, — сказала вдова. — Может, вы освежите память турецким кофе?

— Воспользуюсь вашей любезностью, чтобы и себе поклянчить чашечку кофе по-турецки, — сказал Геренский.

Едва хозяйка вышла из комнаты, капитан сказал:

— Ума не приложу: почему у нее только одно письмо?

— От ответа на этот вопрос, Любак, зависит многое...

Поколебавшись несколько секунд, Геренский потянулся через столик, взял приоткрытую сумочку хозяйки и осмотрел содержимое. В сумке лежали пачка банкнот, фломастер, туалетные принадлежности, паспорт и связка ключей.

— Пусто, Любак. Письмо действительно было только одно, — сказал подполковник, водворяя сумочку на прежнее место.

— И какие же выводы?

Геренский не успел ответить. Хозяйка появилась в дверях с подносом.

Они прихлебывали кофе и молчали. Разговор не клеился. Даже шутки Смилова не могли развеять ощущение какого-то томительного оцепенения.

— Готов поспорить, — неожиданно сказал Геренский, — что сейчас мы все втроем думаем об одном и том же.

— Может, вы и думаете об одном и том же. Я имею в виду вас и вашего помощника. Что же касается меня, то я...

— Подождите! — прервал ее подполковник. — Предлагаю всем провести маленький психологический опыт. Пусть каждый из нас напишет на листке бумаги то, о чем думает. А потом сравним. Ставлю дюжину «Метаксы» — все напишут одно и и то же. Слово в слово.

— Согласна. Обожаю смелых мужчин. Но на сей раз вы безнадежно ошибаетесь, — улыбнулась вдова.

Геренский достал свою записную книжку и вырвал из нее три листка. Ничего не понимающий Смилов вытащил шариковую ручку и приготовился писать. Зина Даракчиева взяла с соседнего шкафа карандаш.

— Постойте! — сказал Геренский. — Надо писать всем одновременно. А у меня, как на грех, нет ничего пишущего.

Вдова протянула ему свой карандаш, пошла в соседнюю комнату и вернулась с авторучкой.

— Начнем, — предложил Геренский и быстро написал: «Исчезновение Средкова». Вдова помедлила, закрыла бумагу рукой и вскоре протянула подполковнику листок с одним-единственным словом: «Никифор». А Любомир Смилов нацарапал кривыми печатными буквами: «Жизнь, — это игра: сегодня радость и шутка, а завтра сплошная грусть».

— Проиграли, проиграли, — захлопала в ладоши Зинаида. — И поделом вам: не будьте впредь столь самоуверенны.

— Сдаюсь на милость победителей, — поднял вверх руки Геренский. — Видно, с моими способностями психолога не в милиции работать, а в кузнице. Или подрезать виноградные лозы.

6

Он заснул глубокой ночью и, когда настойчивый телефонный звонок разбудил его в половине восьмого, не сразу смог прийти в себя.

— Геренский слушает.

В ответ он услышал возбужденный голос своего помощника.

Оказалось, что около шести утра в пятое отделение милиции позвонили и сказали странным, сдавленным голосом: «Если хотите раскрыть убийство Даракчиева и Даргова, поройтесь в гардеробе Атанаса Средкова». Дежурный слово в слово записал это сообщение и немедленно оповестил центральное управление. Так новость дошла до Смилова. Смилов оделся и пошел в управление. Там его ожидал сюрприз — Атанас Средков с пузырьком цианистого калия...

— Какие объяснения дает Средков? — спросил Геренский.

— Его не было в городе несколько дней. А когда вернулся, заметил, что кто-то рылся у него в гардеробе. Заподозрив неладное, он обшарил весь шкаф и нашел пузырек из-под пенициллина. На дне блестел белый порошок. Он открыл пузырек и сразу почувствовал горький запах миндаля. Тут он понял что к чему и со всех ног кинулся в управление.

— Где сейчас пузырек?

— В лаборатории. Я попросил сделать дактилоскопическую экспертизу. На пузырьке отпечатки пальцев Средкова, Паликарова и кого-то еще, третьего.

— Паликарова? Ты уверен?

— Заключение совершенно категорично. Как поступим дальше, товарищ подполковник?

— Во-первых, возьми у прокурора санкцию на обыск у Паликарова. Во-вторых, если Атанас Средков еще в управлении, пусть ждет меня. Я сейчас приеду.

Геренский наспех оделся и, даже не позавтракав, поспешил в управление. Однако капитана Смилова он не застал: по словам дежурного, тот минут десять назад сел в первую попавшуюся машину и уехал в неизвестном направлении.

Геренский вздохнул, подумал с грустью, что неплохо бы все-таки перекусить, потом позвонил и приказал привести таможенника. Дожидаясь его, он расхаживал по кабинету и размышлял.

Он думал о том, что самое тяжелое в его работе — груз недоверия. В интересах службы буквально все приходится проверять, выверять, тщательно исследовать. Вот приходит Атанас Средков, приносит пузырек с цианистым калием, уверяет, что нашел в гардеробе. Как оценить ситуацию? Для начала предположим, что он говорит истину. Тогда понятно: кто-то, вероятно убийца, подбросил яд, а потом позвонил по телефону, чтобы таможенника накрыли с поличным... А если предположить другое? Допустим, Средков каким-то образом раздобыл пузырек, к которому случайно прикасался Боби Паликаров. Если убийца именно Средков, то для него лучший способ отвести от себя подозрения — донести на самого себя, прикрываясь Паликаровым. Действительно сложный и хитрый ход. Но разве убийца не доказал, что он гроссмейстер в преступной игре?.. Дверь открылась, и милиционер ввел Средкова.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал подполковник, когда остался с таможенником наедине. — Куда вы исчезли?

— Ездил к жене и ребенку, — глухо ответил тот, упорно избегая глаз Геренского. — В Вершецу. Там они на курорте.

— Почему вы уехали в Вершецу, несмотря на мой строжайший запрет не покидать Софию? — спросил Геренский.

На этот раз Средков поднял глаза. То были глаза бесконечно усталого и замученного человека.

— Я... я должен был поехать... Не мог ждать! Я поехал, поехал... чтобы попрощаться... прежде чем меня арестуют.

— Арестуют? А почему думаете, что вас должны арестовать?

— Арестуют и осудят, — дополнил тот, вздыхая. — Хотя бы за то, что я отчасти повинен в смерти Даргова.

— Что значит «отчасти повинен»?

— Товарищ подполковник, в ту проклятую пятницу я приехал на дачу не вечером, а днем, — выпалил таможенник и с облегчением вздохнул, как бы свалив с плеч неимоверную ношу.

— Зачем?

— Вы не поверите, но, получив приглашение от Даракчиева, я немедленно поехал к нему на дачу, чтобы сказать: «Отстаньте от меня раз и навсегда, я вам не компания». Я приехал часа в четыре, позвонил, но никто к воротам не вышел, Я заглянул в щелку в заборе. Собака мирно дремала на солнце, а одно окно на даче было раскрыто настежь. Стало быть, хозяева дома, подумал я. Но почему не открывают? Может, звонок испорчен? Подождав некоторое время, я пошел вдоль забора, нашел дырку и вскоре оказался у дверей дома. Двери были заперты. Тогда я подошел к раскрытому окну. Заглянул внутрь. Постучал в стекло. Однако никто не отвечал. Так и пришлось уйти.

— Опять через дыру в заборе?

— Конечно, через дыру. Я вылез, прошелся до пруда, прилег там на берегу и решил: все-таки дождусь Даракчиева.

— И дождались, это я знаю, — устало сказал подполковник. — Однако при чем во всей этой истории Коста Даргов?

— А он видел меня возле окна. И даже сфотографировал...

— Почему сразу не сказали мне обо всем?

— Боялся, товарищ подполковник. Меня и без того вся их компания готова подвести под монастырь. Я для них чужой. — Средков вздохнул. — Только после смерти Даргова я понял: расскажи я вам всю правду, и, возможно, он был бы и теперь еще жив. Потому что...

— Потому что он мог видеть и сфотографировать настоящего убийцу, не так ли? — перебил Геренский. — И поплатился за это жизнью, да? Возможно, вы и правы. Но при одном условии: если этот убийца не вы сами.

— Я не убийца, а несчастный человек, — глухо сказал Средков. — И готов понести заслуженное наказание. За тюремным замком.

— Для начала врежьте новый замок в собственную дверь. И ключ держите не под порогом, а при себе. Чтобы не находить больше цианистых сюрпризов, — сказал Геренский.

Зазвонил телефон. Подполковник снял трубку и услышал взволнованный голос капитана Смилова:

— Товарищ подполковник, я в квартире Паликарова.

— А санкция прокурора?

— Какая там санкция! Паликаров сам позвонил мне и умолял немедленно приехать. Осмотреть следы погрома, учиненного в его квартире неизвестными злоумышленниками.

— Пожалуйста, не клади трубку, — сказал Геренский и обратился к таможеннику:

— А теперь вот что. Вы получали в последнее время какие-нибудь письма?

— Письма? От кого? Никаких писем не получал.

— Вы смотрели в почтовый ящик?

— Нет. Мне и в голову не приходило. К тому же я вернулся поздно вечером.

— Посмотрите в ящик, Средков. И если найдете какие-нибудь письма, обратитесь ко мне. Сохраните их, они могут понадобиться. — Подполковник встал. — Можете пока ехать домой. Если вспомните, что вы не только заглядывали в раскрытое окно дачи Даракчиева, но, к примеру, были внутри дома, хотя бы из чистого любопытства, обязательно сообщите мне. Договорились?

— Внутри не был, — растерянно сказал таможенник, глядя то на Геренского, то на появившегося в дверях милиционера.

— Проводите этого гражданина к выходу, — приказал подполковник и снова поднял трубку.

— Продолжай, Любак. Что это за история с погромом?

— Здесь действительно кто-то поработал, притом изрядно... Без вас я тут один не разберусь.

— Сейчас приеду, — сказал Геренский.

7

Прежде чем подняться на третий этаж к Паликарову, подполковник несколько раз обогнул весь дом, внимательно разглядывая лепные карнизы, изысканные колонны, ажурные надстройки. Такие дома строили в начале века, они были украшением так называемого «аристократического» квартала Софии.

Впрочем, Геренский разглядывал не только архитектурные красоты. Не поленился он подвергнуть придирчивому осмотру весь двор, а под конец заглянул даже в мусорную яму. Наконец он дал знак двум сопровождавшим его экспертам и начал подниматься по широкой роскошной лестнице.

Паликаров с порога обрушил на подполковника множество жалоб, но Геренский предупредительно поднял руку:

— Подождите! Сначала люблю смотреть, а уж потом слушать.

Повреждений в квартире было много — сломаны стекла буфета, хрустальный сервиз сметен жестоким ударом, весь пол усеян обломками фарфора. В холле Геренский обнаружил на стене вмятину с рваными краями — наверняка от удара твердым предметом.

Подполковник посмотрел на стоящего рядом пригорюнившегося хозяина и сказал с участием:

— Жалко, тут придется повозиться с ремонтом — прошпаклевать, покрасить... А поскольку работа предстоит большая, позвольте сделать еще одно разрушение. — Он кивнул одному из экспертов и указал рукой на поврежденное место: — Возьмите пробу отсюда. Вытащите часть штукатурки вместе со следами от удара.

В спальне внимание Геренского сразу привлекли пузырьки из-под пенициллина на ночном столике. Их было девятнадцать.

— Вы коллекционируете пузырьки из-под пенициллина? — спросил Геренский — Что за хобби?

— Какое там хобби, товарищ Геренский. Весной я был тяжело болен. Настолько тяжело, что мне сделали сорок уколов пенициллина. Сорок уколов из двадцати пузырьков. С тех пор эти пузырьки я и храню на ночном столике. Чтобы всегда помнить: надо следить за собой, беречь здоровье.

— А кто вам делал инъекции?

— Сестра из нашей поликлиники, Милка. Можете ее спросить. Она подтвердит.

— Зачем же тревожить медсестру по такому пустяковому поводу? Не нужно. Я спросил просто так, между прочим. Не все ли равно, кто делал инъекции... А вообще-то я вам сочувствую. Сорок уколов — тяжкое испытание. Особенно для вас, такого нервного, чувствительного, — Геренский улыбнулся и направился к двери.

Паликаров засуетился, как будто не знал, пойти вслед за ним или остаться. Наконец, одолев смущение, он прокричал вслед подполковнику высоким фальцетом:

— Но ведь теперь их только девятнадцать, только девятнадцать! Куда же делся еще один? Ведь я вам сказал, что их было двадцать. А теперь — девятнадцать.

Геренский остановился на пороге, оглянулся.

— Вы уверены, что их было именно двадцать?

— Как я могу ошибиться?.. Именно двадцать! Каждый вечер я на них смотрю. Странное дело! Кто мог его взять?

— Например, тот же, кто изуродовал вашу прелестную квартиру. Или кто-либо из ваших друзей. На память. Навещают же вас друзья, правда? Или подруги... Не беспокойтесь, найдем ваш пузырек. Между прочим, я тоже хотел бы взять одну такую скляночку. Надеюсь, вы не против?

— Разумеется, забирайте хоть все.

Геренский сунул пузырек в карман и подошел к изящному столику в углу. На столике лежала кипа номеров «Юманите диманш».

— Я жил когда-то во Франции, — объяснил Боби. — А газету читаю, чтоб язык не забыть. Между прочим, «Юманите» — единственная французская газета, которую можно купить в Болгарии.

— Любопытно. Не дадите ли несколько номеров хотя бы на время? — попросил Геренский. — Возьмусь-ка и я за французский.

— Берите насовсем. Сейчас мне не до иностранных языков, — ответил Боби.

8

Спустившись вниз, они вновь оказались во дворе, и здесь Смилов спросил:

— Товарищ подполковник, для чего вам эти газеты? Насколько мне известно, единственное французское слово, которое вы знаете, это «мерси»!

Геренский таинственно улыбнулся. Потом извлек из папки газеты. У одной была оторвана половина страницы.

— Посмотрите направо, — обратился он к одному из экспертов, — видите мусорную яму? Вон там, под акацией. Так вот: там стоят несколько ведер с мусором. Из одного ведра торчит железный прут длиной около метра. Возьмите эту железку и отнесите в лабораторию. Пробу со стены и газеты, — он протянул «Юманите» эксперту, — туда же, на срочную экспертизу. Что нужно выяснить? Во-первых, не этим ли прутом сделана вмятина в стене. Во-вторых, не был ли обернут прут именно этой газетой. Задача ясна? Выполняйте. — Геренский повернулся к капитану Смилову. — А ты, Любак, займись пузырьком из-под пенициллина.

— Ясно, товарищ подполковник. Иду брать отпечатки пальцев медицинской сестры.

— Я тебя немного провожу. Надо кое в чем разобраться.

Они медленно шли безлюдными тихими улочками, молчали, и каждый пытался разобраться в той запутанной игре, которую вел против них неведомый преступник с железной логикой и непоколебимой уверенностью в собственной непогрешимости.

— В чем же смысл этого нового хода нашего «некто»? — спросил как бы про себя Смилов. — Отвлечемся пока и от Средкова, и от Паликарова. Допустим, это сделал кто-то другой. Значит, настоящий убийца дрогнул, нервы не выдержали, и он начал принимать защитные меры?

— Возможно! Очень возможно, Любак! Допустим, убийца решил направить нас по ложному пути. На ночном столике у Боби стоят двадцать пузырьков. Можно не сомневаться, что на каждом из них есть отпечатки пальцев Паликарова. Итак: украсть пузырек, всыпать цианистый калий, подсунуть Средкову, позвонить в милицию.

— Действительно хитро! — откликнулся Смилов. — Таким образом, убийца как бы ставит нас перед строго ограниченным выбором. Либо Паликаров сваливает вину на таможенника, либо таможенник — на Паликарова. Третьего не дано...

— Тогда вполне возможно, что Паликаров сам устроил погром в своей квартире, — задумчиво сказал Геренский. — Он заметил исчезновение одного пузырька и подумал, что тот, кто его украл, готовит ему какую-то неприятность. Этим мнимым нападением он хочет привлечь наше внимание: если потом где-нибудь обнаружится роковой пузырек, у него, дескать, стопроцентное алиби... В сетях страха бьются сейчас все подозреваемые, весь этот сброд, именуемый консорциумом. Никто из них не знает, чего ждать от другого, и ради собственной безопасности они наводят подозрения на бывших своих сообщников и приятелей. Затевают черт знает какие нелепости. Анонимка против Дарговой, падающие с неба кирпичи, теперь вот разгром у Паликарова...

— Вы правы, шеф, — сказал Смилов. — Сейчас они боятся друг друга еще больше, чем нас, и строят взаимные козни... Поликлиника тут рядом, за углом. Если медсестру застану, через час-полтора выяснится все и с отпечатками пальцев.

— Жду тебя в управлении, — сказал Геренский и взглянул на часы.

...Подполковник не ошибся в своих предположениях. К тому времени, когда он оказался в своем кабинете, экспертиза установила, что злоумышленник орудовал в квартире Боби тем самым прутом, который нашли в мусорном ведре. Ничьих отпечатков пальцев на пруте не обнаружилось, так как орудие было предусмотрительно вымыто лавандовым спиртом. Зато не осталось никаких сомнений: мельчайшие бумажные волокна на пруте были от той самой «Юманите диманш».

Когда через час десять капитан появился в кабинете, Геренский встретил его заранее заготовленной фразой:

— Догадываюсь, Любак! Пузырек побывал в руках именно этой медсестры?

— Притом весьма миловидной, — улыбнулся Смилов.

— А теперь посмотри результаты экспертизы. — Геренский взял со стола листок и протянул помощнику. Капитан бегло просмотрел, почесал пальцем нос, неторопливо сказал:

— Да, я сразу почувствовал там, у Боби: неладно что-то в датском королевстве. Теперь понятно, почему злодей переколол весь недорогой фарфор, а на старинной мебели даже и царапины не оставил. Чувствительный, видать, товарищ. Со вкусом к старине. Жалко было собственное имущество. Как прикажете поступить? Вызвать Паликарова?

— А зачем? Сделаем вид, что мы ломаем голову над загадкой, которую нам загадал этот «некто». Разве не замечаешь: нервы у него начали пошаливать, он спешно пытается что-то предпринять, отвлечь от себя подозрения и навести их на другого. Оставим все как есть, и вот увидишь, убийца снова как-нибудь покажет себя.

— Покажет-то покажет, да как бы до той поры кто-нибудь еще из этой компании не умер.

— Именно поэтому всю компанию надо в ближайшую пятницу собрать здесь, в управлении. Небольшой коктейль-парти.

— Включая Даракчиеву, Тотеву и Данчеву?

— Всех! К тринадцати ноль-ноль. Те, кто получил анонимные письма, пусть захватят с собой. И последнее. В ближайшие два дня, пока меня не будет, вплоть до самой пятницы, никаких мер по этому делу не предпринимай. Договорились?

— Насколько я понимаю, вы собираетесь в командировку?

— Есть одно дельце. Генерал поставлен в известность, так что до пятницы командуй здесь, верховодь...

9

В пятницу все были собраны в кабинете Геренского. На пепельно-сером лице Боби Паликарова не было написано ничего, кроме страха. Подполковник отметил про себя необычайную для старого донжуана небрежность в одежде: плохо начищенные туфли, помятые брюки, изжеванный бурый галстук.

Во взгляде и поведении Даракчиевой, сидевшей рядом с Боби, нельзя было заметить ничего, кроме любопытства. Одетая с подчеркнутой элегантностью, она спокойно играла ручкой своей сумочки, а ее зеленые глаза останавливались с нескрываемым интересом то на одном, то на другом из своих подследственных собратьев.

Беба Даргова еще с утра успела пропустить стаканчик-другой и, как всегда в подобных случаях, выглядела растрепанной, сонной, впавшей в какое-то оцепенение. Устремив мутный взгляд в лейтенанта Никодимова, она, казалось, спала с открытыми глазами.

На диване сидели трое. Дальше всех от Геренского был Дамян Жилков. Этот пытался демонстрировать спокойствие, но руки у него заметно дрожали.

Елена Тотева за последние несколько дней изменилась — стала строже, целеустремленней. И все же в ее сплетенных пальцах и потупленном взгляде угадывалось сильное волнение.

Справа на диване развалилась Мими. «Эта и на Голгофу пойдет с маникюром и ярко намалеванным ртом», — подумал подполковник и заговорил:

— Следствие подходит к концу. Понимаю, что вам интересно знать о целях сегодняшнего сбора. Секрета здесь нет. За исключением Данчевой и Тотевой, все вы получили анонимные письма. Никто не забыл захватить эти письма с собой? Впрочем, не сомневаюсь, что память у всех хорошая. Тогда запомните: мы располагаем абсолютно точными доказательствами, что тот, кто писал и высылал письма, или сам является убийцей Даракчиева и Даргова, или знает убийцу. А поскольку анонимщик находится здесь, в этом кабинете, давайте вместе попытаемся его найти и разоблачить убийцу. Вопросы есть? Если нет, расскажу, как будет происходить наш эксперимент. Вот этот товарищ, — Геренский показал на Никодимова, — этот товарищ эксперт-графолог. Он-то и установит, чьей рукой написаны анонимки. Пожалуйста, передайте ему свои письма.

Когда Никодимов собрал все письма и вышел из кабинета, подполковник продолжил:

— Сам эксперимент проведем в другом зале. Там есть соответствующая аппаратура: экран, проекционный аппарат. Но, прежде чем перейти туда, необходимо совершить небольшую формальность, продиктованную горьким опытом. Одним словом, будет произведен небольшой обыск. Надеюсь, никто не возражает?

Все настороженно молчали.

— Тогда, пожалуйста, пройдите в комнаты для досмотра. Товарищ Смилов покажет вам дорогу. Мужчины, естественно, пойдут в одну комнату, женщины — в другую. После досмотра встречаемся в проекционном зале.

Прошло около четверти часа. Все снова собрались вместе, на этот раз в помещении, занавешенном темными шторами. Справа от проектора стоял длинный полированный стол со стульями по бокам. Торцом он почти упирался в экран. На столе лежали чистые листы бумаги.

— Садитесь, — пригласил Геренский. — Результаты обыска меня вполне удовлетворяют. Рад, что никто из вас не носит с собой пистолетов, финских ножей, бомб, а тем более цианистого калия... В ходе эксперимента нам придется писать, — продолжил подполковник. — У всех есть карандаши, ручки?

Оказалось, что только Паликарову, Даракчиевой и Тотевой было чем писать. Смилов роздал остальным красные шариковые авторучки. Каждый для пробы вывел на листе одну-две закорючки, только Даракчиева безуспешно старалась расписать свой фломастер, хотя она несколько раз трясла им над столом.

— Придется вам и мне сделать одолжение, — сказала она, убирая фломастер.

Смилов подал ей авторучку, вдова провела на бумаге идеальную прямую линию и, видимо, осталась довольна.

— Теперь прошу послушать товарища Никодимова.

— Несколько слов об эксперименте, — сказал Никодимов. — Товарищ подполковник продиктует вам текст, который вы должны написать левой рукой. Левой, потому что именно этого требует проведенный анализ полученных вами анонимок. Потом спроецируем написанное каждым на экран, сравним с почерком анонимщика, и все станет ясно и вам и следствию. Однако предупреждаю: не старайтесь выводить буквы каким-то особым способом, не тратьте понапрасну время. Современная графология позволяет безошибочно узнать даже измененный почерк.

Александр Геренский встал. Встал он медленно, как бы поднимая на плечах весь груз тяжкого, донельзя запутанного дела об убийстве Даракчиева.

— Прошу взять авторучки и в верхнем правом углу написать свою фамилию. Написали? Будем писать левой рукой. Помните предупреждение Никодимова: хитрить бессмысленно. Итак, начнем. — Он набрал воздух в легкие и заговорил медленно, отчетливо:

— Дача Георгия Даракчиева. Пятница. Жаркий полдень. Метрах в пятистах от дачи, в перелеске, останавливается такси. Из него выходит убийца!. Он идет быстро, осматриваясь. Потом открывает своим собственным ключом калитку и... — Геренский не договорил, потому что речь его была прервана возмущенным возгласом Даракчиевой:

— Если речь идет о дне, когда был убит мой муж, ваш рассказ чистейший абсурд. Я отказываюсь писать эту галиматью. — Вдова демонстративно швырнула авторучку на стол. — Свои собственные ключи от дачи могли быть только у двух людей в этом мире: у Георгия и у меня.

— Поскольку ваш супруг не намеревался покончить жизнь самоубийством, а был убит, — жестко отрезал подполковник, — вывод однозначен: дачу открыли вашим собственным ключом.

— Именно это я и называю абсурдом.

— Называйте как вам заблагорассудится, гражданка Даракчиева. Не желаете писать дальше — не пишите. Я и без помощи графолога заявляю вам официально, как должностное лицо: вы убили и своего мужа, и Косту Даргова.

Она сохранила полное самообладание, даже нашла силы улыбнуться:

— Любопытно, как я умудрилась отравить мужа, находясь в то же самое время за пятьсот километров отсюда?

— Думаю, что это любопытно не только вам, но и всем подследственным. Позвольте мне сесть, потому что наш разговор будет долгим. Давайте, гражданка Даракчиева, договоримся так: я буду описывать ваши действия шаг за шагом, а вы где надо исправляйте меня... Начнем с мотивов. В последующие дни, на допросах, вы нам преподнесете бог весть какие сентиментальные измышления. А на самом деле истина такова. Вы сами далеко не святоша, но и вам надоел образ жизни вашего мужа. Это первый мотив, эмоциональный. А второй чисто практический. Вы давно дали себе, отчет, что благополучие консорциума не вечно, что милиция рано или поздно прихлопнет эту кормушку. Задумав погубить своего мужа, вы, в сущности, хотели похоронить и консорциум. Ловко задумано, особенно если учесть, что почти все огромное состояние Георгия Даракчиева было записано на ваше имя.

— Не мною ловко задумано, а вами ловко сфабриковано, — сказала она спокойно. — Хотя и подобные хитроумные мотивы можно при желании сочинить для каждого из присутствующих. Каким же образом я, если верить вашим фантастическим домыслам, совершила преступление?

— Планы этого убийства давно витали в вашей голове. Но вы поджидали удобного момента, когда окажетесь вне всяких подозрений. И такой момент наступил, когда вы отдыхали в Варне. Завтра, на первом допросе, вы увидите копии телефонных квитанций. Из них ясно, что в четверг, накануне роковой пятницы, вам действительно звонил Даргов. И действительно предупредил об очередной оргии, вернее, в очередной раз пожаловался на свою жену.

— Он только и делал, что наушничал, — сказала, передернув плечами, Беба.

— Вы быстро оценили ситуацию и разработали план убийства. Умная, сообразительная, расчетливая, вы в довершение к этим качествам получили своеобразную подготовку, читая любимые вами криминальные западные романы. Звонок Косты Даргова, продиктованный вполне обоснованной ревностью, привел в действие страшный механизм вашего плана. Зная главные ритуалы оргий вашего супруга, вы предельно ясно представляли себе то, что должно случиться на следующий вечер, в пятницу. И начали действовать. А действовали вы на зависть любому детективу. Во-первых, в ночь с четверга на пятницу спрятали одно из платьев и туфли в расщелинах скалы, у самого берега. Во-вторых, одним-двумя телефонными звонками, а может, и взятками, мы еще в этом разберемся, вы добыли самолетные билеты до Софии и обратно.

— У меня есть твердое алиби — сказала Даракчиева, но голос ее дрогнул. — Я была в тот день на пляже. Это видели многие. А в полдень я дала телеграмму.

— Да, алиби... Оставили свою одежду на попечение друзей, загоравших у моря, сделали все необходимое, чтобы гардеробщица женского пляжа вас запомнила. Но в том-то и загвоздка, что на женском пляже вы пробыли не больше пяти минут. Вы покинули пляж в одном купальнике, держа в руках маленькую сумочку. В ней находились деньги Даракчиева и яд для Даракчиева. А вскоре вы облачились в спрятанные накануне вещи и понеслись на такси в аэропорт. Не возражайте, неутешная вдова. Я нашел в Варне таксиста, который за пятьдесят левов привез вас к самолету, а потом четыре часа ждал вашего возвращения из Софии. Отыскал я и портье, того самого, что отправил написанную вами телеграмму, притом тоже за взятку. Он отправил телеграмму в четырнадцать десять, когда вы были уже в Софии, точнее, возвращались с дачи. А на даче вы задержались две-три минуты, не больше. Всыпать цианистый калий в чашу Георгия Даракчиева — единственную чашу, из которой он пил! — на это не нужно много времени. Потом? Потом ясно: на такси в аэропорт. Самолетом до Варны даже не пятьсот, а триста восемьдесят километров. Можете проверить по справочнику... До вечера было еще ой как далеко, а вы уже присоединились к своим приятелям, не сомневаясь в своей безнаказанности. Ибо только глупец поверит, что один и тот же человек мог быть одновременно на черноморском пляже и в пригороде Софии... Но вы совершили ошибку, Даракчиева. Вы переиграли. Вы забыли, что если человек невиновен, то он не нуждается в алиби. А вы постарались обеспечить себе тылы, создать доказательства своего пребывания на Золотых Песках чуть ли не на все часы той пятницы. И промахнулись. Вот в чем ваша ошибка: если ваша одежда пролежала до вечера на пляже под присмотром друзей, то в каком одеянии вы подавали днем телеграмму? В купальнике? И еще одного вы не учли, да и не могли учесть. Того, что ваш друг Даргов с самого полудня отирался возле вашей дачи. Он видел ваше молниеносное возвращение, и это стоило ему жизни...

Не поднимая глаз от стола, Даракчиева глухо спросила:

— Как же я могла отравить Косту, если он сам взял на полке фужер?

— Даргов подписал свой смертный приговор уже тогда, когда заявил вам, что в пятницу видел убийцу. А наш следственный эксперимент позволил вам, хотя и очень рискованно, продемонстрировать ваши возможности. Вы как хозяйка первой пришли на дачу и подготовили на всякий случай фужеры с ядом. Если действие будет развиваться так, что Даргов будет исполнять роль Даракчиева, — хорошо, а если нет — вы ничем не рисковали. И не забывайте: хотя Даргов сам взял фужер, вы подсказали ему, какой именно. Из вишневого сервиза, если помните. Тогда я не обратил внимания на эту маленькую подробность и... Даргов вознесся к Даракчиеву.

— Все это слова, — хрипло сказала вдова. — Слова! А конкретно вы ничего не можете доказать...

— Вы в этом убеждены? — спросил Геренский. — А мне кажется, что я могу доказать. Даже здесь, в этом зале. Потому что яд и сейчас при вас, Зинаида Даракчиева. Фломастер, который не пишет... Насколько мне известно, до сих пор никто еще не пользовался вместо чернил концентрированным раствором цианистого калия...

Она вздрогнула, сжалась. На какое-то мгновение подполковнику показалось, что она готовится схватить свою сумочку, и он поспешил ее остановить:

— Советую вам не устраивать ненужные сцены. Я должен вас предупредить, что капитан Смилов не случайно находится рядом с вами...

Бледная, задыхающаяся, с внезапно заострившимися чертами лица, Даракчиева оперлась локтем о стол, медленно встала.

— Вы выиграли, Геренский, — сказала она громко и отчетливо. — Я все время боялась вас, но, очевидно, в какой-то момент недооценила. Да, выиграли, но все-таки и вы совершили одну ошибку. Я не дам вам насладиться вашей победой. Да и Ники не будет сыном матери, осужденной за два убийства...

Она схватила стакан с водой и несколькими большими глотками выпила.

— Она отравилась! — взвизгнула Елена Тотева.

Опорожнив стакан, вдова поставила его на стол и замерла.

Смирившись, она ждала наступления неминуемой смерти. И в эту зловещую минуту раздался смех капитана Смилова:

— Пейте на здоровье! Минеральная вода никому еще не повредила. И напрасно вы трясли фломастерам над стаканом. Хотя скажу вам откровенно: когда вы отвернулись в сторону, а я подменял вам стакан, делать мне это ужасно не хотелось. Но приказ есть приказ.

— Отведите ее, Любак, — сказал Геренский. — Седьмая чаша выпита всеми до дна.

...Потоки прохладного ветра спускались на город с гор, увенчанных узким серпом луны. Ее золотые отсветы дрожали на куполах собора Александра Невского, плавились и угасали в купах безмолвных деревьев.

— Благодать! — негромко, но так, чтобы услышал Геренский, сказал капитан и бросил мгновенный взгляд на шефа, склонившегося над столом. — Благодать, творимая содружеством ночи и молодого месяца. В эти благословенные часы одинокие холостые мужчины, ну и, понятное дело, вдовцы должны нашептывать на ушко избранницам своего сердца рифмованные вирши. Предпочтительно собственного производства.

— Э нет, поэтом надо родиться, — не выдержал подполковник, отложил авторучку и улыбнулся. — Поэзия — дар божий, чего не скажешь о криминалистике. Ведь при желании хорошим криминалистом может стать даже бывший спортсмен.

Смилов махнул рукой.

— Какой из меня криминалист? Что должен думать о себе капитан милиции, когда его начальник эффектно изрекает: «Седьмая чаша выпита до дна», а он, капитан милиции, стоит и делает вид, что все понимает, хотя понимает далеко не все. Ну не позор ли: до сих пор не могу понять, кто ж анонимки сочинил?

Геренский встал, прошелся по кабинету, остановился перед сидящим на подоконнике Смиловым и сказал:

— Сознаюсь чистосердечно: анонимщик — это я. Единственное, что меня извиняет, это то, что согрешил я первый и последний раз в жизни. Пришлось решиться на это. Я верил, что рыбка клюнет. А сама идея возникла у меня после того, как я прочел анонимку на Даргову, пришедшую в управление и полученную тобой. Графолог установил, что эту, первую, анонимку измыслил Паликаров. Понятно: он проведал от Жилкова, что Беба спускалась в гостиную, и быстро смекнул: раз она работала в аптечном управлении, значит, легче всего «утопить» именно ее. Я подумал, что лучший способ расставить сети вряд ли представится. Я писал, намекая каждому на его возможную причастность к убийству. И одно из писем для Даракчиевой гласило: «Цианистый калий — это яд, который убивает, если он насыпан в чашу до наполнения ее напитком». А такое подозрение у меня тоже появилось давно. Недвусмысленно, правда? И Даракчиева клюнула. Она предпочла спрятать это письмо, ведь оно могло навести нас на верный след, и показала только второе, совершенно безобидное. Она оказалась единственной из всей компании, кто скрыл уличающее письмо. Согласись, это уже было кое-что... Этими анонимками я искал косвенное самопризнание и нашел его, и они же в дальнейшем дали мне возможность инсценировать и развязку. Помнишь, как мы с тобой навестили Даракчиеву в связи с анонимными письмами? Уже тогда я начал подозревать, где она хранит яд.

— Проклятый фломастер. Он у меня из головы не выходит, — сказал Смилов. — Кто бы мог подумать, что...

— Сопоставление фактов — высшая математика нашей профессии, капитан. Если помнишь, при первом нашем посещении дачи ты осмотрел сумочку вдовы. Среди прочих безделушек там был и фломастер. Но позже, когда понадобилось записать мой телефон, Даракчиева не воспользовалась фломастерам, а попросила твою авторучку. Тогда, правда, я не обратил на этот факт особенного внимания. Затем, когда мы были У нее на квартире, фломастер опять был в сумочке, и снова повторилась та же сцена: я устраиваю примитивный трюк с записью наших мыслей — и вдова опять пренебрегает фломастером. Да, она хранила яд буквально у нас под носом.

— Зачем? — быстро спросил Смилов.

— Возможно, для нового убийства. Или чтобы покончить с собой, как ты сегодня убедился. У нее все было рассчитано впрок, тонко, умно, хладнокровно. Мы встретились с выдающимся психологом, Любак. Представь, сколько нужно коварства и мужества, чтобы в присутствии Даргова заявить мне, что он, Даргов, знает, кто убийца. Теоретически она взяла на себя большой, исключительный риск. Но только теоретически. Потому что она инстинктивно понимала: Даргов не выдаст ее. Даргов, который намеревался возродить консорциум, знал, что консорциум будет ничто без Даракчиевой и ее заграничных родственников. И, следовательно, он не отрубит сук, на котором сидит, не лишит себя курицы, несущей золотые яйца. И все-таки нервы у нее не выдержали: похитила пузырек у Паликарова, насыпала порошок цианистого калия и подкинула Средкову.

— Вот я и спрашиваю себя в который раз: ну разве место тебе здесь, товарищ Смилов? — улыбаясь, сказал капитан. — Мудрый начальник ответит на любой вопрос по такому запутанному делу, а ты красней, как подмастерье...

Геренский сел в кресло, посмотрел пристально на луну в окне и сказал без тени улыбки:

— Увы, не на все вопросы. Одна загадка останется навсегда нерешенной, будь на нашем месте хоть Шерлок Холмс. Человеческий ум перед ней бессилен.

— Какая еще загадка? — изумился Смилов.

— Загадка, унесенная в могилу Дарговым. Зачем он в тот день бродил возле дачи?

Смилов помолчал, потом хитро сощурился и ответил:

— Я пока еще, конечно, не Шерлок Холмс, но загадка Даргова — так себе, не загадка, пустячок.

— А ну выкладывай! — скомандовал Геренский.

— Пока вы были в Варне, я тоже не дремал. И обнаружил в спальне Даргова тайник. А в нем несколько сотен фотографий, на которых запечатлены Беба и Даракчиев. В разных местах Софии и пригорода. В разное время года. В разных, порою недвусмысленных, ситуациях. Даргов был фотоманьяк. Он вел тщательное фотодосье на свою красавицу жену, потому что любил ее безумно. И стал жертвой этой любви, разделив на двоих с Даракчиевым отравленную седьмую чашу.

БЕРТАЛАН МАГ В ТУПИКЕ

Перевод с венгерского Ю. Шишмонина

Mág Bertalan. Zsákutca. Zrínyi Katonai Kiadó, Budapest, 1971

Весной тысяча девятьсот тридцать девятого года вдова Юлия Кочишне возвратилась наконец на родину из США, где она прожила не один десяток лет.

Вдова Кочишне, в девичестве Юлия Томпа, родилась в маленьком глухом селении, где-то на краю области Бекеш. Отец, бедный крестьянин, перебивался кое-как на малюсеньком клочке земли. Ее мать умерла, когда Юлика была еще ребенком. Отец не пожелал жениться во второй раз, решив посвятить остаток жизни воспитанию единственной дочери. Младшая сестра отца, Каталин, жила вместе с ними. Едва ли нужно распространяться о том, сколь тяжела была доля деревенских бедняков в те далекие времена. Гонимые нищетой, тысячи венгерских крестьян и городских безработных бежали с родной земли за океан, надеясь там, в Америке, найти возможность для существования, эмиграция шла полным ходом. Дьердь Томпа, отец Юлики, по примеру других тоже решился поискать счастья в Новом Свете. Так в 1895 году он вместе со своей пятнадцатилетней дочерью пересек Атлантический океан. Сестра Каталин осталась дома, в Венгрии. У нее не хватило смелости пуститься в столь далекий и опасный путь в неведомые края.

Берега Нового Света оказались тоже далеко не сахарными: отцу и дочери пришлось в Америке нелегко, особенно на первых порах. Однако после нескольких лет напряженного труда Дьердь Томпа добился-таки своего и стал хозяином собственной фермы. Дальше дела его пошли лучше, и вскоре он нажил небольшое, но вполне приличное состояние — конъюнктура рынка благоприятствовала. Нужно сказать, что и Юлишка не сидела сложа руки, во всем помогая отцу. Успела она получить и кое-какое образование. На четырнадцатый год их американской жизни, в 1908 году, она вышла замуж за Денеша Кочиша, сына такого же фермера венгерского происхождения, каким был ее отец.

Все, казалось, предвещало для Юлишки безоблачное небо и счастливый брак, но три года спустя ее муж попал в катастрофу, был тяжело ранен и умер, не приходя в сознание. Прошло еще несколько лет, и вдова проводила в последний путь, на чужое кладбище, и родного отца. Детей у Юлишки не было, и она осталась, таким образом, в полном одиночестве.

Будучи недурна собой и обладая приличным состоянием, она могла бы, разумеется, во второй раз выйти замуж: в охотниках недостатка не было. Но по неведомой до сих пор причине она этого не сделала и продолжала жить одна. Справиться с фермой, конечно, она не смогла, поэтому вскоре продала все свое хозяйство, положила деньги в банк и поступила работать медицинской сестрой в частную клинику.

Тоска по родине не покидала Юлишку на протяжении всех лет жизни за океаном. В своем дневнике, найденном нами спустя много лет, она писала:

«Так я и жила сиротой, покинутая всеми, одна в огромном, чужом для меня мире. Чувство одиночества к 1935 году сделалось для меня настолько нестерпимым, что я решила вернуться в Венгрию. Деньги у меня были, за минувшие годы я приобрела даже кое-какие драгоценности. И намерение, зревшее годами, стало окончательным: только на родину. Сорок лет, прожитые в Америке, так и не сделали ее для меня родным домом. Я твердо решила вернуться и умереть на родной земле».

Осуществить это решение оказалось не так-то просто. Юлии Кочишне пришлось пройти немало бюрократических рогаток и преодолеть всевозможные барьеры, прежде чем в 1939 году она получила наконец венгерский паспорт и села на пароход. Но вот позади долгий путь, она снова на венгерской земле. Ступив на нее, Юлишка невольно расплакалась. Наконец-то она дома!

Тотчас же после приезда она кинулась на поиски родственников. Послала несколько запросов в область Бекеш, писала в сельскую управу родной деревни, давала десятки объявлений в столичных и провинциальных газетах. Но все ее старания успеха не имели, на объявления никто не откликнулся. Все ее родственники по линии матери умерли, а сестра отца, Каталин Томпа, как в воду канула. Юлишка особенно тяжело переживала ее молчание, она очень любила свою тетушку, еще будучи ребенком.

Утомившись от ожидания и безрезультатных поисков, Кочишне поехала немного отдохнуть в одно из курортных мест на берегу озера Балатон. Она никогда в жизни еще здесь не бывала, и оживленная, бурлящая весельем жизнь курортного городка пришлась ей по душе. Поразмыслив, Юлишка решила обосноваться здесь навсегда и заняться каким-нибудь полезным делом. Взвесив свои возможности, она остановилась на том, что откроет небольшой частный пансион. Ей повезло: вскоре она нашла подходящий дом и арендовала его по договору, на двенадцать лет.

Два-три месяца спустя заново отремонтированный и уютно обставленный «семейный пансион вдовы Кочишне» распахнул свои гостеприимные двери. Юлишка оказалась отличной хозяйкой и способным коммерсантом. Она весьма удачно подобрала обслуживающий персонал, состоявший из садовника, поварихи и горничной. Весть о пансионе «американской вдовушки» быстро распространилась, и вскоре от гостей, желающих там поселиться, уже не было отбоя.

Кочишне свободно говорили на нескольких языках, особенным успехом ее заведение пользовалось среди иностранцев. Среди них преимущественно фигурировали англичане и швейцарцы, а также выходцы из фашистской Германии. Многие из них приезжали на летний сезон, а потом оставались и жили целый год.

В марте 1944 года, обеспокоенный колебаниями венгерского правительства, Гитлер приказал войскам «третьего рейха» оккупировать Венгрию. В связи с этим часть гостей, англичане и другие граждане союзных государств, уехали, не дожидаясь прихода немцев. Но пансион продолжал функционировать почти до самого конца второй мировой войны. С той лишь разницей, что его обитателями были теперь почти исключительно граждане гитлеровского рейха.

Пришла осень, а потом зима 1944 года. Наступающие войска Советской Армии-освободительницы вплотную приблизились к озеру Балатон, и из пансиона поспешно ретировались еще остававшиеся в нем гости. Когда последний из них убрался восвояси, его хозяйку, Кочишне, урожденную Юлию Томпа, нашли мертвой в собственном кабинете. С проломленным черепом она лежала на полу...

 

— Привет, старина! Я слышал, ты собрался в отпуск? — окликнул меня майор Фехер. Мы оба спешили на оперативное совещание.

— Соответствует действительности, — подтвердил я. — И скажу откровенно, очень доволен этим обстоятельством. За три года я не имел ни одного свободного дня. Надо и отдохнуть наконец, пора.

— Правильно. — Фехер понимающе кивнул. — И куда же? В наш санаторий, в Лелле?

— Да.

— Можно позавидовать. Балатон есть Балатон. М-да...

Фехер немного помялся, а потом со смущенной улыбкой добавил:

— Если у тебя найдется несколько свободных минут, не заглянул ли бы ты ко мне? Перед отъездом, разумеется. Понимаешь, есть у меня одно небольшое дельце, нераскрытое убийство, совершенное при весьма странных обстоятельствах. И убили человека как раз неподалеку от Лелле, в тех местах, — Фехер улыбнулся еще раз. — Только не подумай, чего доброго, что я собираюсь испортить тебе весь отпуск! Я подумал, что если уж ты собрался в Лелле, то все равно полистал бы дело, быть может, заинтересуешься! Для разнообразия, так сказать. Ну и огляделся бы там, на месте. Чуть-чуть, самую малость, а?

— Что же, я с удовольствием, — тоже с улыбкой ответил я дорогому коллеге, а про себя послал его ко всем чертям вместе с его «дельцем». И надо же мне было сунуться на это совещание, на которое вполне достаточно было послать заместителя!

На другой день я все же заглянул к Фехеру. Увидев меня, он искренне обрадовался. Гм, гм... Ясное дело. Не теряя времени, майор тут же положил передо мной на стол тоненькую серую папку. Раскрыв ее, я взглянул на Фехера с таким же искренним удивлением — в папке был подшит всего один документ — протокол на трех страницах. Бумага, на которой он был напечатан, уже начала желтеть от времени.

— И это все?

— Все.

— Однако не густо.

— Старая история. Погляди на дату, — заметил Фехер. — Понимаешь, я и сам думаю, стоит ли терять дорогое время. Работы, сам знаешь, и так по горло. В общем, решай сам. Погляди, пожалуйста, там, на месте, и, если сочтешь безнадежным, позвони. Все дело в том, что начальство решило расчистить авгиевы конюшни и требует пересмотреть и закрыть все нераскрытые старые дела. Этот протокол я составил собственноручно девять лет назад, когда еще только начинал свою работу в сыскной полиции. Но расследование дальше протокола не пошло — жандармерия наложила тогда вето и приказала приостановить дело. Убийство Кочишне ведь было совершено буквально за месяц-два до полного освобождения страны.

К протоколу был подшит отчетливый отпечаток трех пальцев. Снят ловко, аккуратно, хранился в целлофановом пакетике.

— Твоя работа? — спросил я, покосившись на майора.

— Моя. Я обнаружил его на крышке небольшой шкатулки красного дерева, найденной на месте происшествия. По всей видимости, в этой шкатулке убитая хранила деньги, драгоценности. Кроме этого отпечатка, который удалось зафиксировать, я нашел еще один, с явными признаками крови, но он был сдвинут и смазан, не пригодился.

— Как эта Кочишне была убита?

— Пролом черепа. Убийца ударил ее тяжелым бронзовым подсвечником.

— Врач осматривал убитую?

— По моим данным, нет. К моменту нашего прихода труп уже увезли в морг.

— В момент обнаружения трупа, точнее, вашего прихода, в доме, кроме убитой, не нашли никого?

— Нашли. Кухарка Ференцне Шулек лежала в своей комнате на кровати. Она была связана по рукам и ногам, с кляпом во рту.

— Хорошо, так и быть, — сказал я. — Так и быть, я посмотрю на месте, что можно выжать из этого твоего «дельца». Папку с протоколом запиши на меня.

Дома, прежде чем собирать чемодан, я еще раз внимательно перечитал протокол. На первый взгляд дело было для тех времен самым обычным. По всей вероятности, у этой «американской» венгерской вдовы водились денежки, и немалые. Во всяком случае, именно так должны были думать окружающие. Ее знали многие лично, а значит, и могли прикинуть величину ее состояния. Более того, как хозяйка частного пансиона Кочишне должна была сталкиваться и общаться со множеством самых разнообразных людей. В пансионе, кроме того, она держала наемную прислугу, садовника, кухарку. Вероятнее всего, здесь был просто корыстный мотив: какой-то злоумышленник решил завладеть состоянием хозяйки пансиона любой ценой.

До отъезда я успел просмотреть в архиве газеты того времени. Иногда в полицейской хронике и уголовных репортажах попадаются весьма любопытные для следствия сведения и детали, ускользнувшие от взора следователя.

Кое-что интересное я обнаружил. Оно состояло именно в отсутствии деталей. Иными словами, ни в одной газете я не нашел ни строчки об убийстве владелицы пансиона.

Как известно, газеты того времени были падки на различного рода сенсации, в особенности на уголовную хронику и описания убийств, репортажи с места совершения и тому подобную «журналистику». Щекотание нервов обывателя повышало тираж газеты, цель состояла в этом. Именно поэтому мне показалось странным, что убийство одинокой богатой вдовы в курортном городке близ Балатона вообще не попало на страницы буржуазных газет. О нем даже не упоминалось.

Я выписал себе в записную книжку несколько имен, сдал серую папку с делом Кочишне в канцелярию и поехал в санаторий. Надо все-таки отдыхать...

Мне не повезло — Балатон встретил меня проливным дождем. По озеру, подгоняемые ветром, гуляли мутные пенистые волны. Я даже обрадовался, что мне, слава богу, есть чем заняться. На второй же день, уточнив адрес, я отправился в бывший пансион «американской вдовы» Юлишки Кочишне.

Прежде всего надо было заглянуть в местный Совет и потолковать с секретарем партийной организации поселка. Об отделении милиции я уже не говорю, это само собой разумеется. Вот что мне удалось узнать: Кочишне была, оказывается, популярным человеком, ее знали и любили все жители поселка. Но самым неожиданным было то, что на месте ее погребения возвышался почетный памятник. Вскоре после освобождения ее могилу посетила группа советских офицеров. Они-то и позаботились о памятнике, а затем возложили траурный венок. Приезжали и потом, позже.

Из бесед с представителями местных властей передо мной вырисовывался постепенно образ поистине незаурядный.

— Что говорить, замечательная была женщина, — рассказывал мне председатель поселкового Совета. — Она была одной из тех немногих, кого не устрашил и не сломил режим Хорти и кто смело боролся против фашистских прихвостней. В окрестностях Балатона в последние годы войны действовала подпольная группа Сопротивления, которой руководил учитель начальной школы в одной маленькой деревушке. Впоследствии мы узнали, что он был офицером стратегической военной разведки Советской Армии. Под его командованием члены антифашистской подпольной группы совершили немало славных дел и нанесли серьезный урон фашистам. Вдова Кочишне выполняла весьма важную роль — она была радисткой, поддерживавшей связь с Центром. И пала жертвой в борьбе не она одна. Ее трагическую судьбу разделили и другие жители поселка. Ее садовника, дядюшку Петера Руми, нашли однажды утром на железнодорожных путях с простреленной головой. Немецкая пуля в затылок настигла и Яноша Баги. Он был сыном бывшего бойца венгерской Красной армии революции 1919 года и по этой причине находился под постоянным наблюдением жандармов. Жители поселка догадывались, что оба они были убиты, хотя фашисты пытались законспирировать свои подлые дела и упрятать концы в воду. Конечно, истинные причины этой кровавой расправы стали известны только после того, как наш поселок был освобожден советскими войсками. Немцы, видимо, нащупали группу и охотились за ней уже с лета 1944 года. В конце концов им удалось раскрыть и уничтожить нескольких подпольщиков. Очень возможно, что и Юлию Кочишне убили гестаповцы или фашистская контрразведка.

Вернувшись из отпуска — на мою долю выпало все же несколько погожих деньков, — я доложил руководству о предварительно собранных данных по делу «американской вдовы». Начальник управления задумался. Стоит ли дальше им заниматься? Ведь путь отступления гитлеровцев из Венгрии был усеян трупами их жертв, виновных и безвинных, и нет им числа.

Окончательное решение, однако, было принято в тот же день — стоит. Убийца вдовы не найден, и его надо найти, рано или поздно, но найти. Одних сожалений и скорби о погибших героях недостаточно. Память о них требует возмездия, убийцы должны предстать перед судом. Последовало распоряжение: возобновить дело, назначить расследование, объявить республиканский розыск. Возглавить следствие поручалось мне.

На первых порах я привлек к непосредственной работе только двух сотрудников: капитана Козму и старшего лейтенанта Бордаша. Но вместе с тем собрал весь отдел и для ориентировки познакомил всех с содержанием дела и полученными мной предварительными сведениями, а также кратко изложил свои соображения и дальнейший план действий.

На следующий день рано утром старший лейтенант Бордаш выехал в область Бекеш с задачей собрать всю возможную информацию о семействе Кочишне, в девичестве Юлишки Томпа. Спустя час мы с капитаном Козмой отправились на Балатон. Отныне наша резиденция перемещалась на место события.

Начали мы с повторного визита к местным властям. Точнее, к тем из них, кто наиболее подробно был посвящен в историю жизни и смерти «американской вдовы», а также знал о деятельности подпольной группы Сопротивления. Первое, что мы услышали, были воспоминания об открытом судебном процессе над местными нилашистами и другими пособниками гитлеровцев. Как известно, в каждом более или менее значительном населенном пункте Венгрии вскоре после освобождения после тщательного предварительного расследования перед народными трибуналами предстали враги народа самых различных мастей, подвизавшиеся в данной местности. На судебном заседании, таким образом, был пролит свет и на деятельность подпольной группы Сопротивления.

— Процесс денацификации не обходился без драматических эпизодов, — рассказал секретарь поселковой парторганизации Дюла Харасти. — Так, например, народный трибунал привлек к ответственности как военного преступника железнодорожного мастера Шандора Барту на том основании, что он был активным членом нилашистской партии и не снимая носил нарукавную повязку со скрещенными стрелами. Однако Барта заявил судьям, что он делал это с целью маскировки, стал нилашистом по специальному заданию высших органов антифашистского Сопротивления, а фактически являлся членом боевой антифашистской группы, действовавшей в районе Балатона. Разумеется, народный трибунал не поверил этому его заявлению. И вот тут, ко всеобщему изумлению, со скамьи свидетелей поднялся советский майор — в нем тотчас узнали тогдашнего деревенского учителя — и на чистейшем венгерском языке подтвердил все до одного факты, рассказанные Бартой. Кстати, Шандор Барта по сей день жив и здоров, проживает в соседнем селе.

По данным, выяснившимся на заседании трибунала, — продолжал Харасти, — «американская вдова» Кочишне выполняла в этой группе роль связного и, кроме того, радистки на связи с Центром. Это подтвердили несколько свидетелей. У Кочишне была тайная радиостанция, с помощью которой, она передавала добытые разведданные и получала директивы из центра, которые отправляла дальше. О том, что Юлия Кочишне была активным борцом движения Сопротивления, мы узнали также из вышестоящих инстанций. На ее могиле поставили памятник с почетной мемориальной доской. Впрочем, вы его уже видели.

— Да, — сказал я. — История очень интересная. И необычная.

Выйдя от Харасти, мы посетили поселковый Совет. Заместитель председателя исполкома Бела Лакош рассказал наш еще кое-что существенное:

— Железнодорожная ветка, проходящая через наш поселок, играла важную роль в системе коммуникаций вермахта. Дело в том, что эта линия ведет дальше через Надьканижу в Югославию. По ней непрерывным потоком шли эшелоны с войсками, боеприпасами и техникой, и немцы бдительно ее охраняли. Но и тут случались вдруг неожиданные для них происшествия, и довольно часто. Однажды, например, на перегоне сошел с рельсов и взлетел на воздух эшелон с боеприпасами. Венгерская жандармерия оцепила весь район, было арестовано множество железнодорожников. В их числе был и я, поскольку работал в те годы в ближайшем депо. В жандармском участке нас нещадно избивали, многих чуть не до полусмерти. Но этим дело не кончилось. Акты саботажа, хоть и мелкие, продолжались на железной дороге изо дня в день то тут, то там. Эти изверги с петушиными перьями ничего не могли поделать.

— Скажите, кто был близко знаком с Кочишне?

— Ее знали все. Но близко, пожалуй, только ее служащие. Люди, которые работали в ее пансионе.

— Где можно найти этих людей?

— Одну из них, бывшую повариху, я сам хорошо знаю, — подумав немного, сказал Лакош. — Ее зовут Яношне Баги. Живет она неподалеку, в дачном поселке. Вдова, ее мужа тоже застрелили фашисты либо наши жандармы. Да, вот еще — был у нас тогда один почтальон. Во время допроса немцы и нилашисты переломали ему руки и ноги, сделали инвалидом. Сейчас он живет у сына в городе Капошваре.

— Как его имя и фамилия?

— Карой Пензеш.

— Почему его изувечили во время пыток?

— После окончания войны в поселке многие поговаривали, что Карой Пензеш был вхож в пансион и даже тесно связан с вдовой Кочишне. Народный трибунал, проводивший денацификацию, за издевательства и пытки мирного населения строго осудил многих здешних нилашистов и бывших жандармов. Так, например, начальник местного участка жандармерии, ротмистр Арпад Бодьо получил пятнадцать лет тюрьмы, а его, подчиненные поменьше, но тоже по заслугам.

— Благодарим за информацию.

Выйдя из здания поселкового Совета, я сказал Козме:

— Пожалуй, лучше всего начать с вдовы Яношне Баги. Побеседуем с ней, а потом ты поедешь в областную прокуратуру и ознакомишься с протоколами заседаний трибунала. Надеюсь, с их помощью мы получим дополнительные подробности о тех событиях, которые здесь разыгрались когда-то. Возражений нет?

 

Когда Яношне Баги поняла, что ее посетители сотрудники милиции из Будапешта, она немного смутилась и негромко сказала:

— Проходите в дом, пожалуйста. Вот тут я и живу, в этой квартирке, вдвоем с сыном. — Говорила она спокойно и непосредственно. — Большой уже, в четвертый класс перешел.

— На что существуете, тетушка Баги?

— Получаю за мужа небольшую пенсию, для сына. А сама работаю приходящей. Кому постирать, убрать, полы помыть, кому обед сготовить. Ничего, нам хватает.

— Вы не могли бы вспомнить, как вы познакомились с Юлией Кочишне? — спросил я почти без перехода.

Яношне Баги вздохнула, глаза ее стали печальными.

— Бедняжка! Она никогда, наверное, не думала, что ее ожидает такая страшная смерть. Добрая, очень добрая была госпожа. А познакомилась я с ней уже после того, как она приобрела в аренду дом под пансион, а мой муж поступил к ней работать садовником. Он привел в порядок сад, разбил цветник, ухаживал за виноградником, ремонтировал водопровод, одним словом, всю работу вокруг дома делал.

— Разве Кочишне арендовала, а не купила свой дом? — Меня этот факт заинтересовал.

— Нет, не купила. Насколько я знаю, она заключила договор об аренде на двенадцать лет. Вот и мужа моего, наверное, потому убили, что он служил у Кочишне. — Вдова Баги неожиданно расплакалась.

— Вы это точно знаете? Кто убил вашего мужа?

— Говорили, будто это дело рук эсэсовцев или жандармов. Но кто из них именно и за что, об этом никто не знает.

Баги горько плакала, не в силах удержать слезы.

— Не нужно плакать, тетушка Баги. Быть может, нам еще удастся разыскать убийцу.

— В это я уже перестала верить. Да и что с того? Отца моему сыну все равно не вернуть. В тот вечер, когда муж в последний раз уходил из дома, он сказал мне: «Иду по очень важному делу, постараюсь скоро вернуться. Не волнуйся, мамочка». И с тех пор я его больше не видела. На другое утро его нашли изрезанным на куски на железнодорожных путях, по которым ночью прошел не один поезд. Жандармы объявили, что он был пьян и сам свалился из вагона под колеса. Но как это могло случиться, не представляю. Зачем ему было лезть в вагон? Да и пьяным он никогда не бывал, я этому не верю. За всю нашу с ним жизнь он глотка палинки не сделал, да и вообще не пил. После войны могилу его вскрыли, вынули, сердечного... Врачебная комиссия осмотрела останки и дала заключение, что он был убит выстрелом в затылок. Точно так же, как и прежнего садовника, дядюшку Петера Руми. Старик ведь тоже работал у Кочишне.

— Расскажите, как вы попали к ней на службу.

— По рекомендации мужа. Он же и меня уговорил, «Пойдешь, не пожалеешь, — сказал он. — Ведь ты все умеешь: и варить, и жарить, и парить. Тем более тебе не впервой в поварихах состоять, была уже». Я согласилась, на другой же день пришла к Кочишне, мы поладили, а вечером я уже хозяйничала на кухне.

— Какие люди жили в пансионе Кочишне?

— Всякие. И венгры и иностранцы.

— А каких национальностей были иностранцы?

— Этого сказать не могу, я ведь не понимаю по-иностранному. На каких они языках разговаривали, не знаю, — призналась Багине. — Но моя хозяйка отлично с ними объяснялась. Помню, были и такие гости, которые жили весь год напролет, потом уезжали на короткое время и снова возвращались. Жили там и семейные пары, и одиночки. А в 1944 году, когда гитлеровцы оккупировали страну, из старых постояльцев вернулись два-три человека, не больше.

— Вы могли бы назвать тех, кто жил у Кочишне при фашистах?

— Нет, не помню. Вот только одного человека помню хорошо, потому что он жил в пансионе дольше всех, хотя часто отлучался. Высокий блондин, в очках, молодой еще человек, лет двадцати пяти. Он всегда ходил только в цивильном платье. По-венгерски не говорил, во всяком случае, я ни разу не слышала. Я видела его на улице за неделю до того, как пришли русские. Тогда я уже не работала в пансионе. Как-то раз хозяйка сказала мне: «Будь с ним осторожна. Это очень опасный и жестокий субъект». Видно, Кочишне тоже его недолюбливала.

— Почему вы ушли из пансиона? Поссорились с хозяйкой?

— Боже сохрани! Однажды меня вызвали в жандармский участок, и Лайош Береш, тамошний вахмистр, грубо и напрямик мне объявил, чтобы я не смела больше работать у Кочишне. «Чтобы ноги твоей там больше не было, слышишь?» — рявкнул он. «Но почему же?» — спросила я. «И ты еще спрашиваешь, мразь, жулье? Все вы там коммунисты, все до одного!» — заорал он и толкнул меня к двери. Я уже была на пороге, когда он добавил: «Если узнаю, что ты заходила к Кочишне, посажу за решетку, помни».

— И как же вы поступили?

— Плакала до самого дома. Вечером рассказала обо всем мужу. Он старался меня успокоить, но напрасно. Меня больше всего обидело то, что жандарм назвал меня жульем. А я никогда, ни разу в жизни не взяла чужого.

— Что произошло потом, после этого?

— Месяца полтора спустя, в августе 1944 года убили моего мужа. Я совсем потеряла голову, только плакала и дрожала от страха за сына. Но нашлись люди, которые не оставили нас в беде. Прошло несколько дней, когда поздно вечером, около одиннадцати, кто-то постучал нам в окно. У меня чуть ноги не отнялись. «Кто там?» — спрашиваю. Отвечает мужской голос, негромко так, спокойно: «Я принес вам маленькую посылочку от госпожи Кочишне». Я накинула на себя платье, открыла дверь. На пороге стоял незнакомый мужчина с большим пакетом в руках. «Это вам и вашему сынишке. Кушайте на здоровье», — сказал он и тут же ушел, скрывшись в темноте. В пакете был картофель, два литра подсолнечного масла, мука, шпиг.

— Кто был этот незнакомец?

— Я увидела его снова только в трибунале, когда жандармов судили, и тотчас узнала. А до этого никогда не встречала. Сейчас он живет в соседнем селе. Говорят, будто он из коммунистов.

— Как его имя?

— Шандор Барта, железнодорожный обходчик. С тех пор он иногда к нам заходит, всегда спрашивает, не нужна ли какая помощь. Мне часто приходит на ум, что моего мужа убили те же люди, что и его отца. За то, что старик был бойцом Красной армии в девятнадцатом году.

— Скажите, уважаемая Багине, что за человек была Кочишне?

— Она часто меня расспрашивала о жизни, о людях, обо всем. Особенно интересовалась, как живут такие, как мы, бедняки. Очень любила детей бедных родителей, жалела, помогала, чем могла. На рождество, бывало, покупала им много подарков, одежду, платье, пряники, конфеты. Поначалу вела себя сдержанно, а потом, когда узнала, что мой тесть был красноармейцем, стала откровеннее. Сердечная была женщина, очень.

Однажды вечером, когда все гости уже поужинали и разошлись, хозяйка позвала меня к себе в кабинет, он помещался в бельэтаже. Взглянув на часы — было около половины десятого, — она дала мне в руки половую щетку и вывела в коридор. «Будь около двери, вот здесь, и делай вид, будто подметаешь лестницу». Сама она вернулась в кабинет, заперла дверь, и я слышала, опустила жалюзи на окнах. Перед этим она сказала: «Вся надежда на тебя, милая. Если кто-нибудь появится в холле и направится к лестнице, кто бы он ни был, все равно, сейчас же подойди к моей двери и тихонько постучи. Четыре раза, вот так». Я сделала все, как она приказала. Подметаю, а сама гляжу во все глаза. А Кочишне у себя в кабинете как будто по телефону разговаривает на иностранном языке, ничего я не поняла. Потом, видимо, на пишущей машинке стучать начала, быстро-быстро, но с перерывами. Минут через двадцать она отперла дверь и вышла. «Никто не приходил?» — спрашивает. «Ни единой души, ваша милость», — ответила я. Лицо у нее стало вдруг строгим. «О том, что сейчас было, не говори никому. Никому ни слова, даже мужу».

— Кто из персонала, кроме вас, работал в пансионе Кочишне?

— Когда я ушла, боясь жандармов, хозяйка взяла себе другую кухарку.

— Как ее звали?

— Тереза. Фамилии не помню. Кроме нее, сменилось несколько горничных, одни уходили, другие приходили. В тот же день, когда на кухню пришла Тереза, в пансионе появилась и новая горничная. Смазливая такая девица с пепельными волосами, голубоглазая. Имя у нее было какое-то чудное, не наше... не то Хелена, не то Хельга... Немцы возле нее так и увивались, она свободно говорила на их языке.

— Что вы знаете о гибели Кочишне?

— Весть о ее ужасной смерти ошеломила всех. Мы, жители поселка, очень ее жалели. Жандармы, прибывшие на место происшествия, обнаружили еще и кухарку Терезу, связанную, с заткнутым тряпкой ртом. Но никакого следствия они не проводили, никого не допрашивали, а труп Кочишне поскорее упрятали в гроб, отвезли на кладбище и тайком похоронили. Так, что никто об этом не знал. Только после освобождения на ее могиле поставили красивый памятник.

— Да, мы его видели. Прошу вас, если вы припомните еще что-нибудь о вашей бывшей хозяйке, немедленно дайте нам знать.

Мы поднялись и уже собрались было уходить, как вдруг Багине всплеснула руками.

— Подождите минутку! Я совсем забыла, ведь у меня есть кое-что.

Багине торопливо прошла в соседнюю комнату и через минуту вернулась, держа в руках небольшой, аккуратно обвязанный шнурком сверток.

— Вот, пожалуйста, — сказала она и положила сверток передо мной на стол.

— Что это?

— Бумаги вдовы Кочишне.

— Как они попали к вам?

— Это произошло уже после смерти мужа. Однажды вечером я украдкой, огородами пробралась к пансиону, захватив с собой ведерко. Конечно, я выждала, пока совсем стемнело, чтобы никто меня не заметил. У меня остался поросенок, а кормить его было совсем нечем. Вот я и хотела попросить у Кочишне ведро помоев. Только бы меня не увидели жандармы! Кажется, все обошлось благополучно. Кочишне стояла у окна в своем кабинете и смотрела на озеро. Увидев меня, она сделала знак рукой, чтобы я подошла к задней калитке. Мы встретились, и я расплакалась. Кочишне гладила меня по плечу, стараясь утешить. Потом взяла у меня ведерко, пошла в дом и через несколько минут вернулась. Ведро было наполнено до верха, только в нем оказались не помои, а картофель, мука и сахар. Я опять было ударилась в слезы, но хозяйка знаком остановила меня и тихо сказала: «Иди за мной». Когда мы вошли в кабинет, она заперла дверь и так же негромко спросила: «Могу я дать тебе поручение?» Я молча кивнула. Тогда она вынула из стенного сейфа большой, толстый бумажный конверт, заклеенный и опечатанный. «Прошу тебя, спрячь вот это у себя, но так, чтобы никто не нашел. Ни в коем случае не в доме, а где-нибудь поблизости. Если со мной что-нибудь случится, передай эти бумаги властям. Только не теперешним нилашистам, а потом, другим... Ну, ты понимаешь». — «Понимаю», — ответила я. «А вот этот перстень, — продолжала она, — прими в подарок, на память обо мне...» Кочишне сняла с пальца массивное кольцо со сверкающим камнем. «Не расставайся с ним никогда. Продай только, если мальчику не будет на хлеб». Потом она проводила меня до калитки и обняла на прощание. Мне показалось, что в глазах у нее стояли слезы. Я поспешила домой, перевязала пакет шпагатом, положила его в коробку от ботинок, тоже хорошенько завязала, а потом закопала под яслями в коровнике — все равно он стоял пустой. Яму заложила черепками и утрамбовала, сверху навалила земли и прикрыла сеном, чтобы не видно было.

— Почему же вы до сих пор не передали пакет в милицию? Или в Совет?

— Когда наш поселок освободили русские и советские офицеры вместе с новыми венгерскими властями стали разыскивать и арестовывать жандармов и нилашистов, я вынула пакет и вскрыла. В нем оказалась пансионная книга, а в ней много-много фамилий. Одни из них были подчеркнуты красным, другие — зеленым цветом, а перед некоторыми стояли еще и малюсенькие крестики. Эту книгу я передала в народный трибунал, самому судье в руки. А личные документы покойной решила пока сохранить у себя, чтобы, чего доброго, не затерялись. Ведь в канцелярии у трибунала я видела целые горы всяких бумаг. Вот взгляните — это ее памятные записки, или, точнее сказать, дневник. А вот это — договор об аренде дома, фотографии драгоценностей, письма... «Зачем они трибуналу? — подумала я. — А у меня будут в целости».

— Какие драгоценности имела Кочишне?

— Несколько раз, по особым каким-то дням, она надевала на шею золотую цепочку с большим голубоватым камнем, очень красивым. «Этот алмаз мне подарил мой муж в первую годовщину нашей свадьбы там, в Америке», — сказала она как-то. Других украшений я у нее не видела.

Мы поблагодарили вдову Багине за сохраненные бумаги Кочишне и за все, что она нам рассказала. Потом попросили дать на некоторое время подаренный ей перстень, чтобы подвергнуть его тщательному осмотру, и откланялись. Вернувшись к себе, мы сразу же засели за документы.

— Любопытный договорчик, — заметил Козма, окончив чтение. — Подписан в марте 1939 года между Юлией Кочишне и Акошем Драгошем, владельцем дома. Имеется тут такой пункт, послушайте: «В случае, если в течение двенадцати лет, составляющих срок аренды, с арендатором Юлией Кочишне произойдет какое-либо несчастье, повлекшее за собой ее смерть, право владения домом возвращается его собственнику Акошу Драгошу, а в случае смерти последнего — его жене, Илоне Пайж как прямой и законной наследнице». Интересно, это что еще за персона?

— Что касается моей персоны, — откликнулся я, — то меня гораздо больше интересует личность смазливой горничной с пепельными волосами, о которой упомянула Багине. Кто она и где она сейчас?

— Может быть, об этом нам расскажет Тереза, вторая кухарка «американской вдовы»?

Отыскать вторую кухарку не составило большого труда. Часа через два мы сидели в уютной, со вкусом обставленной квартире вдовы Матьяшне Шулек, урожденной Терезы Коллер. Вид удостоверения будапештского уголовного розыска, как мне показалось, привел ее в некоторое замешательство, но ненадолго.

— Давно вы живете в этой квартире?

— Я получила ее вскоре после освобождения поселка и прихода русских. С тех пор здесь и живу, никуда не выезжала.

— А до этого где проживали?

— Работала кухаркой в пансионе у вдовы Кочишне, там и жила. Однако после того, как мою хозяйку нашли убитой, мне пришлось оттуда уйти, потому что местные власти закрыли пансион.

— Что вам известно об убийстве?

— В тот день я рано легла спать и быстро уснула. Приблизительно часов в одиннадцать вдруг раздался грубый стук в дверь, затем треск, и я не успела даже сесть в кровати, как по обе стороны от меня оказались два незнакомца. Один из них зажал мне рот, а второй заломил руки за спину и связал их полотенцем. Потом они связали мне ноги и заткнули рот носовым платком. Я не успела даже вскрикнуть.

— Они говорили что-нибудь?

— Тот, что постарше, сказал: «Лежи и не смей шевелиться. Иначе убью на месте, нилашистка поганая».

— Вы их узнали?

— Нет, я уже сказала. Ни того, ни другого я никогда раньше не видела.

— Кто они были, как вы думаете?

— Кто их знает? Наверное, из коммунистов.

— Из чего вы это заключили?

— Из того, что они обозвали меня «поганой нилашисткой».

— И для этого было основание?

— Боже упаси! Я никогда ни во что не вмешивалась, тем более в политику. Это все знают.

— Как давно вы овдовели?

— Мой муж умер десять лет назад. Он работал на железной дороге, попал в крушение. После его смерти я приехала сюда, на Балатон, искать работу.

— У вас есть дети?

— Был сын, один-единственный. Погиб на фронте. Сейчас я покажу извещение. — Она быстро встала и, вынув из шкатулки бумагу, протянула мне. В извещении значилось, что ее сын Ференц Коллер погиб на фронте под Воронежем в 1942 году.

— Сколько лет было тогда вашему сыну?

— Двадцать четыре. Единственная моя надежда...

— Кто из персонала, кроме вас, работал в то время в пансионе Кочишне?

Вдова Шулек на минуту задумалась вспоминая.

— Был там официант, звали его Бела Фекете. До этого он служил в ресторане «Белый парус». После него хозяйка взяла двух девушек, Като и Хельгу. Был еще садовник. Того я не знала, он вскоре пропал куда-то.

— Какие гости жили в пансионе? Помните их по именам?

— Жили всякие... Среди них было много иностранцев, только я их языка не понимаю.

Мы попрощались и ушли. По дороге домой Козма меня спросил:

— Почему ты не попросил описать хотя бы внешне тех мужчин, которые жили в пансионе?

— Потому что почувствовал: вдова Шулек что-то не договаривает. С ней надо будет разобраться поподробнее, поглядеть вокруг нее, и повнимательнее. Интересно, какие показания дала она народному трибуналу? Посмотрим в протоколах. Тебе не показалось странным ее утверждение, что преступники, ее связавшие, были «из коммунистов»?

— Но в жандармском донесении зафиксировано то же самое.

— Разумеется. Только это донесение писалось жандармами еще до прихода советских войск! С тех пор, как ты заметил, у нас кое-что переменилось, не так ли? А эта женщина продолжает твердить то же самое, что и тогда, при допросе ее жандармами, словно ей специально вбили эти слова в голову и заставили выучить наизусть.

В местном отделении милиции меня ожидала телефонограмма. Бордаш докладывал, что вернулся из командировки по области Бекеш и ждет дальнейших указаний. Мы не мешкая собрались и сели в машину.

— В Будапешт, — сказал я водителю.

Дом, в котором помещался когда-то пансион «американской вдовы», стоял недалеко от шоссе, нам по пути. Приказав шоферу остановиться, мы вылезли и подошли к калитке соседнего дома. В палисаднике, разбитом перед домом, что-то окапывал, старичок лет семидесяти.

— Добрый день, — поздоровался я через низенький заборчик. — Ну как, работа подвигается?

— Подвигается. Только в моем возрасте не очень-то быстро, эхе-хе...

— Как давно вы живете в этом доме, дядюшка?

— Как сказать? Давненько. Тридцать седьмой год пошел.

— Вы не могли бы нам помочь? Нас интересует один вопрос.

— Отчего же, если требуется. Проходите в сад, — приветливо отозвался старик.

Мы вошли. Хозяин сада проводил нас в беседку и пригласил сесть. Его звали дядюшка Бачо.

— Скажите, любезный, вы еще помните свою соседку, вдову Кочишне?

— Как же не помнить, часто вспоминаю даже. Хорошая была женщина, царство ей небесное, бедняжке.

— Что вы знаете о том, как она умерла? Кто ее убил, что говорили тогда в поселке?

— Говорили, будто бы коммунисты-подпольщики.

— И вы этому поверили?

— Кто, я-то? Черта с два. Тогда не поверил и сейчас не верю. Либо жандармы, либо германцы, проклятые, укокошили. Ведь они у нее и жили в последнее время. Потому, как разнесся слух, что Юлишка, то есть Кочишне, была агентом на службе у красных. Очень добрая была, все годы детям бедняков помогала, любила их очень. Нет, все эти слухи распустили сами немцы и их прихлебатели пропаганды ради. Вот, мол, какие звери эти красные.

— В какое время в ее пансионе жили немцы?

— Да всегда жили. Особенно много их наехало с весны 1944 года, когда Гитлер оккупировал нашу страну. Жили до тех самых пор, пока русские их не вышибли и не погнали дальше на Запад.

— Знали вы кого-нибудь из этих жильцов?

— Некоторых помню. По внешности, конечно. В особенности одного, который тут больше околачивался.

— Как он выглядел? Чем занимался?

— Высокий такой, блондинистый, всегда очки носил. Лет ему, пожалуй, не было и тридцати. Я, видите ли, — пояснил дядюшка Бачо, — если хорошая погода, всегда тут в беседке сижу, иной раз до позднего вечера, пока не стемнеет. Так что невольно слышал много раз, о чем говорили там, по ту сторону забора, ведь я понимаю немного по-немецки. Один раз, уже под вечер, пожалуй, около девяти часов, гляжу, из полуподвала выскакивает Янчи, то есть Янош Баги, садовник у Кочишне, — он и мне помогал по саду каждый год. Выскочил, значит, и сломя голову куда-то помчался. Я еще подумал: и куда это может так спешить Янчи? А тот немец, в очках, тоже его заметил — они целой компанией в саду сидели, — быстро встал и за ним, тоже со всех ног. Гм, подумал я, что-то из этого будет? Посидел я еще, подождал, но ничего не случилось. Потом я пошел домой и лег спать. А на другой день утром, слышу, люди говорят, будто бедняга Янчи напился допьяна и ночью попал под поезд. Странно, подумал я, ведь в тот вечер, накануне, когда я его видел в последний раз, он был совершенно трезв, да и вообще в рот не брал спиртного. Сколько раз, бывало, я угощал его стаканчиком водки или бокалом вина, но он всегда отказывался. Язвой желудка страдал, бедняга, потому и воздерживался.

— Ну а еще? Еще чего-нибудь странного вы не замечали, дядюшка Бачо?

— Было. Тот самый немец, о котором я рассказывал, ухлестывал за одной служанкой, она тоже работала у Юлишки. Как-то раз, вижу, сидит эта девица в саду на скамеечке одна и скучает. Минут через десять выходит этот самый очкастый германец, садится с ней рядом, обнимает и вдруг, к моему полному изумлению, начинает болтать с ней на чистейшем венгерском языке. До тех пор и я, и все вокруг думали, что этот человек — немец и по-венгерски вымолвить слова не может. Полюбезничали они, значит, минутки две, а потом девица встала и говорит: «Мне пора, идти нужно, Франци». А он ей — тоже по-венгерски: «Не уходи, побудь еще немного, ты ведь знаешь, как я тебя обожаю».

— Кого вы еще знали из людей, окружавших покойную?

— Знал еще официанта по имени Бела Фекете. Прежде он тут неподалеку в ресторанчике служил, где и мне случалось, что греха таить, выпить бутылочку-другую хорошего вина.

— Не можете ли вы еще что-нибудь сказать о служанке?

— Нет, больше ничего. Вот, наверное, Бела Фекете может. Он каждый день с ней сталкивался. Спросите у него.

В Будапеште Бордаш подробно доложил о результатах своей поездки, о том, в какой нищете умерла мать Юлишки Кочишне, о том, как отец с дочерью отправились искать работы и счастья за океан.

— С родственниками виделся, разговаривал? — спросил я.

— Нет у нее родственников. Каталина Томпа, единственная тетка Кочишне, еще до начала первой мировой войны, а может, уже в годы этой войны, ушла из села, нанялась куда-то в батрачки или в кухарки. Во всяком случае, с той поры ее в родном селе не видели. Нашел я там одного старика, с которым Кочишне возвращалась в тридцать девятом вместе из Америки. Он мне сказал, что Юлишка специально поехала и жила в Будапеште только для того, чтобы разыскать эту свою тетушку, но безуспешно.

— Ладно. Пока не густо. Вот что: ты, Козма, на основе имеющихся у нас данных разыщешь и побеседуешь с официантом Белой Фекете. А ты, Бордаш, возьми этот перстень, который мы получили взаймы у вдовы Баги, и попробуй установить, какого он происхождения, где сделан и сколько примерно может стоить в западной валюте. Прогуляешься ко всем знакомым ювелирам; ничего, навестишь стариков, им полезно. Но прежде всего вот это, — я вручил Бордашу снимки драгоценностей, принадлежавших Кочишне, которые передала нам вдова Баги. — Размножь в трехстах экземплярах и разошли во все ювелирные мастерские, судебным экспертам по этой части и в областные управления. Пусть пришлют свое мнение и сохранят у себя для возможной идентификации, чем черт не шутит. Я же вытащу из архива документы народного трибунала и займусь ими. Надо составить список лиц, которые могут быть допрошены по делу Кочишне, а также установить, где они находятся. Если дело потребует, чтобы были под рукой.

Третьего своего сотрудника я отправил в Секешфехервар с целью сбора данных и точной информации о покойном железнодорожнике Матьяше Шулеке и его поныне здравствующей супруге.

Вскоре архивные дела трибунала лежали на моем столе. Просмотрев несколько сотен страниц протоколов, я наконец обнаружил, где следует искать гостевую книгу пансиона «американской вдовы», которая интересовала меня в первую очередь. Да, концы следовало искать именно там.

Бордаш вернулся еще до обеда и, огорченный, сообщил, что официант Бела Фекете в первые же месяцы после освобождения познакомился с какой-то француженкой, освобожденной из лагеря, женился на ней и уехал во Францию. В настоящее время они проживают в городе Бордо, где содержат небольшой ресторанчик с венгерской кухней.

— Это все, что удалось узнать от его собственной матушки, — закончил Козма свой доклад.

— Гм. Это обстоятельство несколько затрудняет ход дела. Впрочем, не сомневаюсь, что товарищи из министерства иностранных дел нам помогут. Набросай-ка побыстрее проект письма в МИД с просьбой о помощи и обозначь точно вопросы, на которые мы хотим получить ответы от Белы Фекете. Генерал подпишет, а там все пойдет само собой.

Из протоколов следствия и заседаний народного трибунала я выписал себе имена и фамилии нескольких человек, которых считал необходимым подвергнуть допросу. Среди них бывшего начальника жандармского участка ротмистра жандармерии Арпада Бодьо, вахмистра Лайоша Береша, местного «фюрера» нилашистов Иштвана Хорняка, а также Шандора Барта, бывшего подпольщика, маскировавшегося под нилашиста.

На следующий день заказанные триста копий фотоснимков драгоценностей, принадлежавших Кочишне, которые заказал Бордаш, были готовы. Мы разослали их всем известным нам ювелирам и экспертам с просьбой, если эти или подобные вещи попадут в их поле зрения, немедленно известить об этом нашу группу.

Бордаш вернул мне перстень Багине.

— Я показал его трем ювелирам. Все они определили, что бриллиант американского происхождения по тому самому клейму в форме скошенного треугольника. Примерная стоимость кольца — около двух тысяч пятисот довоенных долларов.

— Так, отлично, — сказал я. — Теперь мы знаем уже точно, что перстень, подаренный Кочишне своей любимой кухарке Багине, сделан в Америке. Надо полагать, другие драгоценности тоже приобретены там, а не в Европе. Взгляните: в их описании говорится об одинаковом клейме, а именно, о треугольной скошенной звездочке. Это нам еще может пригодиться.

Вскоре поступили сведения и из Секешфехервара.

— Матьяш Шулек действительно погиб в 1940 году в железнодорожной катастрофе, — докладывал старший лейтенант Сабо. — У них был приемный сын; о нем известно лишь, что он был убит на Восточном фронте еще в начале войны.

— От кого ты получил эти сведения? — спросил я.

— Я опросил коллег Шулека по месту его прежней работы, а также беседовал с родственниками погибшего.

— Странно, — вдруг заметил Козма.

— Что именно?

— Хотя бы то, что вдова Шулек, говоря о сыне, не сказала нам, что он был не родным, а приемным.

— Кроме того, я установил, — продолжал свой доклад Сабо, — что Матьяшне Шулек — урожденная Тереза Коллер и до того, как выйти замуж, проживала в предместье столицы, в Будаэрше.

— Гм, ясно. Козма! — сказал я. — Завтра же с утра ты отправишься на Балатон. Разнюхай, чем пахнет на дворе у Акоша Драгоша. Не спеши, с ним лично не разговаривай. Впрочем, ты и сам знаешь, что к чему. А ты, Бордаш, продолжишь собирать данные о семействе вдовы Шулек, о Коллерах или как их там.

Сам я поднялся на третий этаж к майору Кеньерешу. Как явствовало из документов, именно он вел предварительное следствие по делаем военных преступников, осужденных народным трибуналом на Балатоне.

— Видишь ли, — сказал майор, — мы в то время имели целью установить только одно: какие антинародные преступления совершили в том районе гитлеровцы и их пособники, нилашисты и жандармы. Следствие было проведено успешно, преступники задержаны и предстали перед судом. В ходе расследования нам удалось установить и долю вины каждого из обвиняемых в отдельности в тех или иных преступных акциях, массовых расстрелах, пытках и экзекуциях. Из показаний большинства свидетелей можно было сделать вывод, что Кочишне убили немцы при участии венгерской жандармерии. Однако жандармы наотрез отказывались признать свое участие в этом гнусном деле, настаивая на том, что с вдовой расправились одни гитлеровцы.

— Вообще-то говоря, для меня не совсем ясна причина расправы, — сказал я. — Слухи слухами, показания показаниями, а документы, факты, доказательства? Где они?

— Погоди минутку. — Кеньереш подошел к сейфу и достал со дна его какую-то толстую книгу в зеленом переплете. — Вот они.

Передо мной лежала та самая гостевая книга пансиона, «американской вдовы», о которой упоминала Багине.

— Просмотри ее внимательно. В этом фолианте тайнописью, невидимыми чернилами занесены все те лица, с которыми Кочишне поддерживала связь в годы войны. В особенности тебя заинтересует одно из них. Этого товарища сейчас нет в Будапеште, он в командировке, но скоро вернется, сможешь поговорить лично. Еще в 1940 году Кочишне установила связь с одним резидентом английской разведки и через него передавала союзникам информацию, которую получала от одного скромного деревенского учителя. Этот учитель был одним из выдающихся представителей советской стратегической военной разведки. Кроме сбора данных, он руководил подпольным движением Сопротивления вокруг Балатона. Кочишне отлично справлялась с обязанностями связного, точно и в срок передавая всю полученную ею информацию. Между прочим, она не знала учителя в лицо и поддерживала с ним связь только по радио. В пылу усердия она совершила, к сожалению, одну непростительную ошибку, которая, по моему мнению, и явилась главной причиной ее гибели.

— Что ты имеешь в виду?

— Из записей Кочишне следует, что еще задолго до прихода советских войск она получила указание немедленно свернуть работу, спрятать рацию или уничтожить ее. Это указание Центра она не выполнила. Вероятно, потому, что обнаружила в нескольких метрах от себя, в одной из комнат своего пансиона, немецкий радиопередатчик, работавший на разведку гитлеровцев. Подумав, вероятно, что под его прикрытием ей обеспечена безопасность, она продолжала вести радиопередачи. Вторым тревожным сигналом для нее должно было стать убийство садовника Яноша Баги. Ее выследил и выдал гитлеровцам кто-то из служащих пансиона.

— А что означают вот эти зеленые и красные крестики перед фамилиями постояльцев? — спросил я.

— Красные крестики стоят перед именами английских туристов, приезжавших с швейцарскими паспортами. По мнению Кочишне, это были надежные люди, друзья, союзники. Зеленые крестики обозначают туристов, также имевших швейцарские паспорта, но по национальности исключительно немцев. Видишь эти кружочки? Этим знаком отмечены те из «швейцарских немцев», кого Кочишне считала осведомителями гестапо или агентами гитлеровской разведки. Их трое — Ганс Реннер, Франц Кольманн и Эрих Шмидт. Двое из них, Ганс Реннер и Франц Кольманн, часто отлучались из пансиона, иногда на несколько дней, но всякий раз возвращались. Они покинули свою штаб-квартиру на Балатоне в самый последний момент перед приходом советских войск. А Кочишне была убита значительно раньше, советские танки еще только переправились через Дунай. Кроме того, известно, что Франц Кольманн находился в весьма близких отношениях с одной из служанок пансиона по имени Хельга, миловидной блондинкой. Девица уехала вместе с ними, это установлено.

— Скажи, пожалуйста, а установлен ли тот факт, что перечисленная тобой троица действительно имела швейцарские паспорта?

— Нет, конечно. На такие имена консульство Швейцарии вообще не выдавало паспортов. Это были ловко сработанные фальшивки, а имена — конспиративные клички гитлеровских гестаповцев или офицеров абвера, точно не знаю.

— Кочишне была не только убита, но и ограблена. По предварительным данным, преступники похитили многие драгоценности и большую сумму денег, вероятно, в западной валюте. Оттиски пальцев, по-видимому убийцы, у нас имеются. Помогла случайность. Сохранилось ли описание внешности Кольманна?

— Он носил очки в темной роговой оправе, высокий, со светлыми волосами, возраст около тридцати лет, типичный немец.

— Могу добавить, — сказал я, — что этот типичный немец отлично говорил по-венгерски.

— В самом деле? — Кеньереша явно заинтересовало это сообщение.

— Представь себе. К сожалению, о второй «белокурой бестии», о Хельге, мы не знаем почти ничего. Но разрабатываем и это направление. Нас, как ты понимаешь, интересует чисто уголовная сторона дела, мы должны найти убийцу и похищенные ценности. Могу ли я рассчитывать в этом деле на твою помощь?

— Разумеется. Я сделаю все, что смогу, — не раздумывая долго, сказал Кеньереш.

— Я хотел бы допросить некоторых проходивших по делу и осужденных трибуналом лиц. Их данные я выписал из протоколов.

— Пожалуйста. Места их заключения известны, — ответил майор. — Ты думаешь, можно выудить еще что-нибудь из этого запутанного клубка? Очень темное дело.

— Попробуем.

— Ну что же... Желаю удачи. Мы распрощались.

Имена и приметы Ганса Реннера, Франца Кольманна и Эриха Шмидта я разослал — на всякий случай, разумеется, — на все пограничные заставы и контрольно-пропускные пункты. В шифровке указал, что в случае обнаружения лиц, имеющих документы на эти имена, независимо от того, выезжают они или въезжают, прошу незамедлительно сообщить в главную дежурную часть телефонограммой на мое имя.

 

В комнату следователя при тюрьме ввели ротмистра хортистской жандармерии Арпада Бодьо, бывшего начальника участка жандармерии на озере Балатон. Приговором народного трибунала он был осужден на пятнадцать лет.

Передо мной стоял высокий, грубо сколоченный, массивный мужчина лет сорока, почти лысый. Держался он подчеркнуто спокойно, но сквозь это наигранное спокойствие проглядывала тревога перед неизвестным.

— В свое время органы следствия вас как бывшего начальника жандармского участка допрашивали неоднократно, не так ли?

— Точно так, — ответил Бодьо. — Считаю своим долгом еще раз заявить, что я лично никаких пыток или экзекуций не проводил.

— Возможно. Но на совершение таковых отдавали приказы своим подчиненным. Если же на допрос приводили коммуниста, вы присутствовали лично. Например, когда Каролю Пензешу перебили руки и ноги. Вы еще заявили тогда: «Так будет с каждым коммунистом, запомните это». Вы видели Пензеша на судебном заседании? Его привезли на инвалидной тележке, не так ли?

— Точно так.

— Вы были знакомы с Юлией Кочишне?

— Был.

— Почему ее убили?

— Не знаю. Это сделали не мы.

— Тогда кто же?

— Немцы, которые жили в ее пансионе. У нее обнаружили радиопередатчик.

— Кто обнаружил, точнее?

— Те же немцы. Они сказали мне об этом только тогда, когда я прибыл на место смерти Кочишне. Кухарка пансиона лежала в своей каморке связанная, с кляпом во рту. В кабинете Кочишне я увидел остатки разбитого радиопередатчика.

— Очень интересно. Сейчас вы говорите, что Кочишне убили немцы. А в то время утверждали, что убийцами были коммунисты-подпольщики. Так ли это?

— Неправда! Я ничего не утверждал. Я сказал лишь то, что услышал сам от кухарки Терезы.

— Вот-вот. А кухарка Тереза показала, что впервые услышала это от вас. Кроме того, в донесении сотрудника уголовной полиции также зафиксировано это утверждение. Этот детектив, кстати, указывает, что вы не разрешили ему подробно осмотреть жертву и место происшествия. Больше того, вы запретили врачу приближаться к трупу.

— Извините, но я получил указание никакого осмотра и расследования не производить и похоронить Кочишне немедленно.

— От кого вы получили такое указание?

— От немцев.

— От кого из них лично?

— От резидента гестапо.

— Как звали этого резидента?

— Франц Кольманн.

— Каким путем вы получили это указание?

— По телефону.

— И вы поверили тому, что Кочишне убили коммунисты? Те самые коммунисты, у которых она была радисткой, как вы сами утверждаете?

— Нет, не поверил.

— Тогда почему же вы распространили эту версию?

— По приказу.

— Когда вы познакомились с Кольманном?

— Впервые Кольманн появился в наших краях в конце 1942 года, а в течение всего сорок третьего часто приезжал на Балатон. С 1944 года, после того как немцы оккупировали страну, он постоянно находился в этом районе и жил в пансионе Кочишне.

— На каком языке вы объяснялись с Кольманном?

— На немецком.

— А на венгерском?

— Кольманн не знал венгерского языка.

— Кто была та блондинка-служанка, за которой ухаживал герр Кольманн?

— Ее я лично не знаю.

— Кому принадлежал дом, который Кочишне арендовала под свой пансион?

— Насколько мне известно, Акошу Драгошу.

— Вы знакомы с этой семьей?

— Немного. Шапочное знакомство.

— Ай-ай, господин Бодьо, какая у вас слабая память. Те бесчисленные оргии, которые устраивал Драгош и в которых вы принимали участие наравне с немцами, свидетельствуют о том, что это знакомство было совсем не шапочное. Так, так. А за что убили выстрелом в затылок Петера Руми?

— Кто это сделал, мне неизвестно.

— Неизвестно... А Яноша Баги? Разумеется, это тоже вам неизвестно. Вы не знаете, по-видимому, и о том, что ваш подчиненный, вахмистр Лайош Береш, самым наглым образом угрожал тюрьмой жене Яноша Баги и запретил ей работать кухаркой у Кочишне. Хотя Береш дал на суде показания, что сделал это по вашему указанию. Это правда?

— Правда. Но и на это я получил приказ от Кольманна.

— Почему?

— Он не объяснил.

— Оригинально. Получается, что вам никто ничего не объяснял, а вы сами или руками своих подчиненных слепо выполняли чужие приказы, да еще самым беспощадным и жестоким образом. Конвойный! Уведите заключенного.

Когда лысого ротмистра увели, я затребовал для допроса Лайоша Береша, бывшего жандармского вахмистра.

Ввели здоровенного детину лет тридцати с низким лбом и квадратной челюстью.

— Приказывайте, господин майор! — Увидев меня, бывший жандарм вытянул руки по швам и щелкнул каблуками арестантских башмаков.

— Приказывать не собираюсь. Садитесь и отвечайте на вопросы. Кто был вашим начальником на участке Балатон?

— Ротмистр королевской жандармерии господин Арпад Бодьо.

— Кроме вас, кто еще служил в этом участке?

— Старший вахмистр Янош Боршоди, вахмистр Бела Шимо и вахмистр Петер Далош.

— Что с ними стало после прихода советских войск?

— Насколько мне известно, они удрали вместе с немцами на запад.

— Почему вы не последовали их примеру?

— Я не чувствовал за собой вины, поэтому остался дома. Жена, дети, господин майор.

— За что же вы получили тогда двенадцать лет тюрьмы?

Подумав немного, Береш решительно сказал:

— Собственно говоря, даже не знаю.

— Но ведь на заседании трибунала свидетели обвинения Кароль Пензеш, Бела Лакош и другие прямо в лицо сказали вам о той животной жестокости, с которой вы с ними обращались. Или они солгали, сказали неправду?

— Правду, господин майор.

— Тогда почему же вы заявляете, что не знаете, за что получили наказание?

— Двенадцать лет. Многовато, считаю.

— А я считаю, в самый раз. Скажите, Береш, почему вы запретили жене Баги работать кухаркой у Кочишне?

— Так приказал ротмистр, господин Бодьо.

— А ему кто приказал?

— Об этом, прошу прощения, он мне не сообщил. Не знаю.

— А кто убил вдову Кочишне и за что, вы тоже не знаете?

— Не знаю. Я слышал только от господина Бодьо, что это дело рук коммунистов-подпольщиков.

— И вы этому поверили?

— Нет.

— Почему?

— В поселке все знали, что вдова Кочишне всегда помогала бедным людям, особенно их детям. Покупала им одежду, ботинки и всякое такое прочее. Но мы обязаны были распространить этот слух, таков был приказ.

— Ну вот, хоть один раз вы сказали правду!

— Что правда, то правда. От нее не уйдешь.

— Кто был тот высокий немец в очках и в цивильном платье, который часто приходил к вам в участок?

— Их много приходило, прошу прощения. Особенно начиная с 1944 года. То один явится, то другой, и все приказывают, командуют. Однажды произошло крушение на железной дороге, немецкий эшелон пустили под откос, вагоны загорелись. Эх, как они тогда переполошились! Хватали всех по малейшему подозрению, а железнодорожников всех до одного согнали в сарай. Допрашивали день и ночь. Многих избивали, конечна

— В этом деле и вы не сидели сложа руки, так?

Береш промолчал насупившись.

— И конечно, в каждом задержанном видели коммуниста?

— Верно, — негромко отозвался бывший жандарм.

— А истинных виновников крушения так и не поймали.

— Верно.

— Но все равно всех задержанных избили до полусмерти.

— Это немцы умели...

— Ну, ну, вы тоже далеко от них не отстали! Расскажите о том фашисте, который был среди всех главным и разговаривал только с Бодьо с глазу на глаз.

— Извините, но с господином Бодьо тогда многие немцы разговаривали с глазу на глаз. Если вы имеете в виду того очкастого, то его фамилия была Кольманн.

— Может быть, вы знаете фамилию и той белокурой девицы, за которой ухаживал Кольманн?

— Не знаю, хотя видел. Думаю, на этот вопрос вам лучше ответит Акош Драгош.

— Почему? Разве Драгош был тоже знаком с этой девицей?

— А то как же. Как-то раз, поздно вечером, я понес срочную телефонограмму господину Бодьо, который в это время ужинал в доме у Драгошей. Там я и увидел эту девицу. Она сидела за столом рядом с Кольманном. А потом я слышал, что она не венгерка, а какой-то другой нации.

— От кого слышали?

— Помнится, от официанта, который тоже служил в пансионе у Кочишне.

— Этого официанта звали Бела Фекете?

— Кажется, так. Да, так его звали, точно.

— У вас был там местный «фюрер» нилашистов Иштван Хорняк. Что это за человек?

— Зверь, а не человек, прошу прощения. Пытал и увечил людей беспощадно. Я только на суде услышал, что это он самолично переломал кости рук и ног некому Пензешу, которого на коляске в зал привезли родственники.

Я отправил Береша в камеру. До Хорняка очередь не дошла. Оказалось, что суд год назад, пересмотрев дело в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, вынес нилашистскому палачу смертный приговор.

 

Расследование по делу убийства на Балатоне понемногу двигалось вперед. Как и следовало ожидать, львиную долю времени у сотрудников нашей группы занимали текущие дела. Преступники не дремали, и мы, их противники, поистине не могли пожаловаться на безработицу.

Время от времени, естественно, я должен был докладывать о ходе следствия по делу Кочишне высшему начальству. Ход расследования, видимо, интересовал генерала, но и он не мог предоставить в наше распоряжение самое дорогое для сотрудника уголовного розыска — время. И опять-таки из-за нее, из-за обычной, каждодневной текучки.

Я занимался каким-то несложным делом о покушении на убийство выстрелом из самодельного револьвера, когда после двухдневного отсутствия в комнату, запыхавшись, ворвался Бордаш. Данные, которые ему удалось собрать, на первый взгляд заслуживали внимания.

— Я беседовал с великим множеством жителей Будаэрша и окрестных деревень, — докладывал Бордаш. — Разумеется, только с теми, которые живут там давно. Из этих мест многие семьи были высланы в Германию после войны по той причине, что во время гитлеровской оккупации заявили и были зарегистрированы как «стопроцентные арийцы», чистокровные немцы. В их числе оказалось и семейство Коллер. Весь архив предместья, хранившийся в ратуше, сгорел вместе с ней во время боев за Будапешт. Но мне все же удалось разыскать нескольких человек, которые хорошо знали Коллеров. Один из них, Янош Фодор, показал, что в семье Коллер было две дочери. Первую звали Терезой, это наша старая знакомая, то бишь вдова Матьяшне Шулек. Вторая, младшая, носила имя Эмма. Эмма училась в гимназии в Будапеште, и дома, в Будаэрше, ее видели очень редко. Где именно она жила, кто ее воспитывал, установить я еще не успел. По всей видимости, кто-нибудь из близких родственников.

Эмма, — продолжал Бордаш, — была значительно моложе своей сестры, вдовы Шулек. Но сколько ей лет и как она сейчас выглядит, тоже неизвестно. Я только узнал от одной пожилой женщины, будто бы у нее родился ребенок от какого-то иностранца, а некоторое время спустя она вышла за него замуж. С тех пор моя собеседница, имя у меня записано, ни разу Эмму не видела. Тереза же вышла замуж за Шулека там, в Будаэрше, а уже потом его перевели по службе в Секешфехервар. Был в семье и сын по имени Ференц, который выехал в Германию вместе со стариками Коллерами. В этот момент ему было лет двадцать шесть — двадцать семь.

— Что же, семейство Коллер широко пустило свои корни. Насколько они глубоки, в какую сторону разветвились, это мы увидим. Итак, значит, у Эммы и Терезы был еще брат. Им особенно стоит заинтересоваться, ты понял меня, Бордаш? Если ты сумеешь добыть о нем какие-либо данные или узнать его нынешний адрес, срочно сообщи мне в Балатонский отдел милиции. Я выезжаю туда завтра.

 

Мы подвели предварительные итоги. Козма подробно изложил все данные, которые он собрал за это время о Драгоше и его домочадцах. В прошлом Акош Драгош был помещиком, но еще задолго, до прихода советских войск распродал большую часть своих земель, оставив себе всего сорок хольдов. На этом участке, впрочем, он тоже не вел хозяйства, а сдавал в аренду крестьянам за пятьдесят процентов от вырученного дохода. Теперь он жил со своей супругой, наслаждаясь тишиной и покоем, в огромном, похожем на феодальный замок доме, удалившись от дел и мирской суеты. Но над усадьбой Драгошей далеко не всегда царила столь благостная тишина. В год, предшествовавший приходу армии-освободительницы, ее хозяин каждую неделю, а то и чаще устраивал шумные балы и громогласные попойки. Вся местная «аристократия» обычно назначала друг другу свидания на приемах в доме Драгошей, а гитлеровские офицеры фигурировали в качестве почетных гостей.

Козма подтвердил показания бывшего жандармского вахмистра о белокурой Хельге. Да, служанка Кочишне была равноправным и частым гостем в семействе Драгошей.

Из гитлеровских офицеров этот открытый дом особенно часто посещал Кольманн.

Я рассказал о моей встрече и разговоре с майором Кеньерешем. Не дослушав, Козма прервал меня восклицанием:

— Раз так, то ты должен был узнать и о том, что первая жена Драгоша с ним развелась и вышла замуж за иностранца.

— Об этом я ничего не слышал, — сказал я с искренним удивлением.

— Подожди удивляться! Вот когда ты узнаешь, кто была его первая жена, тогда пожалуйста.

— Почему же? Кто она такая, в самом деле?

— Младшая сестра Терезы Шулек, юная Эмма Коллер.

— Гениально... Но ведь это полностью завершает схему, нарисованную Бордашем! Получается, не зря мы заинтересовались выселенной в Германию семьей Коллер. Но насколько надежны источники твоей информации, Козма?

— Вполне, — Козма улыбнулся. — Тетушка Каройне Шолти, которая мне об этом рассказала, около десяти лет, еще до войны, служила горничной в доме Драгошей.

— Так. Теперь нам остается установить, где бродил и чем занимался братец Эммы и Терезы, молодой человек по имени Ференц. Если это нам удастся, пожалуй, мы будем близки к тому, чтобы поставить решающую точку на деле Кочишне.

— Едва ли. Разве наши власти выпустили бы из страны убийцу в числе выселенных в Германию немцев? Ты знаешь, как их «прочесывали». Нет, это невозможно.

— Все возможно, — сказал я. — Но одной возможности нам мало. Нужны факты.

— Хорошо бы побеседовать с Драгошем, — предложил Козма. — Едва ли он сможет скрыть теперь от нас все свои родственные связи.

— Ошибаешься. Или бедная, одинокая вдова Шулек, урожденная Тереза Коллер, выложила нам все на блюдечке с каемочкой? Как же, дожидайся. А между тем ясно, что живет она тут, в поселке, только потому, что Драгош подбрасывает ей на жизнь малую толику. Кроме того, вероятно, и младшая сестренка Эмма, которая проживает где-то за рубежом, тоже ее не забывает. Но «несчастная» вдова ни словом об этом не обмолвилась. Чего же ты ждешь от старой лисы Драгоша?

— Интересно, кто такие родители ее приемного сына, погибшего под Воронежем?

— Полагаю, — заключил я, — что лучше всего их обоих пока не тревожить. Наша позиция будет гораздо выигрышнее, если мы сами установим всех до одного членов этой семейки.

— Но Терезу Коллер надо бы все же допросить, — не сдавал свои позиции Козма.

— Считаю это тактически неправильным.

— Почему?

— Потому что я не верю этой женщине. Как выяснилось, она уже дважды нам солгала. Кто знает, какие у нее еще есть секреты? Так что при всех условиях ты, Козма, должен продолжать свою миссию в этом поселке. Не упускай ничего, даже мелочей. А я поеду в соседнее село, чтобы навестить Шандора Барту. Помните, того подпольщика, которого везде видели только с нилашистской повязкой на рукаве.

Сделав паузу, я затянулся сигаретой.

— Кроме того, я думаю, нам не следует забывать и о родственниках Кочишне. Правда, там надежда найти кого-нибудь равна почти нулю. Ведь сама бедняжка Юлия буквально обшарила все уголки страны, чтобы отыскать своих законных наследников.

— Надо найти Каталину Томпа, ее тетку. Это главное. Сомнительно, однако, что она еще жива. Старушке было за семьдесят, когда вдруг навалились все тяготы войны. Старым людям нелегко их пережить.

— Не волнуйся, ее уже ищут. И не только мы.

— Стоп, еще один вопрос. Как зовут нынешнюю вторую жену Драгоша?

— В девичестве ее имя было Илона, Илона Пайж. Свадьба состоялась в 1937 году.

— Вот что, Козма, — сказал я, — ты умеешь рисовать?

— Рисовать? Разве и это входит теперь в обязанности сотрудника уголовного розыска?

— Входит. К завтрашнему утру изволь нарисовать мне красивое, развесистое родословное дерево... Основными ветвями на нем будут Акош Драгош, Эмма Коллер, Тереза Коллер, а потом пойдут жены, мужья, дети, внуки и прочая мелюзга... Если не нарисуешь, рано или поздно мы так запутаемся в этой семейке, что нас отправят лечиться в сумасшедший дом...

При входе в заботливо ухоженный садик перед аккуратным и каким-то приветливым домиком, принадлежавшим Шандору Барта, меня невольно охватило приятное чувство. На мой стук в дверь ответил мягкий, глубокий женский голос:

— Входите, пожалуйста.

В кухне молодая хозяйка убирала со стола остатки обеденной трапезы. Из дверей, ведущих в комнаты, вышел ладно скроенный, моложавый мужчина лет сорока.

— Вы ко мне?

— Да, товарищ Барта. Если не возражаете, хотел бы побеседовать с вами несколько минут.

Жена Барты выпроводила во двор двух ребятишек, с любопытством таращивших глаза на незнакомого дядю в форме.

— Садитесь, прошу вас.

— Я многое слышал о вас, товарищ Барта.

Мужчина улыбнулся.

— В самом деле? Ну да, после заседания трибунала неожиданно для себя я сделался довольно популярной личностью, чего не скажешь о годах войны. Ведь я разгуливал по улицам с нарукавной повязкой нилашистской партии, и только в судебном заседании выяснилось, что я коммунист и выполнял особое задание руководства.

— Значит, все действительно принимали вас за нилашиста? А сами нилашисты?

— Вероятно. Во всяком случае, подозрений в мой адрес не высказывали. Это давало мне ряд преимуществ, я мог передвигаться куда и когда хотел.

— Операции, в которых вы принимали участие, мне известны. Мне хотелось бы знать, через кого вы получали задания и инструкции?

— Всякий раз от разных людей, по условленному паролю. Иногда их передавали девушки; один раз какой-то древний старикашка, но всегда только на словах.

— Вы знали, от кого исходят эти задания?

— В то время понятия не имел. Только на заседании народного трибунала я узнал имя своего руководителя. Садовник Баги шел на встречу со мной, чтобы передать задание, но его выследили и застрелили агенты гестапо. Весь день я прождал напрасно. Время и место было условлено, я околачивался вокруг довольно долго, но связной так и не появился. На другой день мне сказали, что Яноша Баги нашли мертвым на железнодорожных путях. Только впоследствии выяснилось, что его направила ко мне вдова Кочишне, получившая важную информацию и очередное задание для меня по радиосвязи. Между тем я не был с ней знаком и никогда не встречался.

— Овдовевшей жене Яноша Баги помогали вы?

— Нет. Я лишь передал ей продукты, собранные нашей подпольной ячейкой.

Мы простились. «Смелый человек. И удачливый», — подумал я, возвращаясь в свою временную штаб-квартиру.

Козма ждал меня. Мы сели в машину и поехали в Будапешт.

— Я думаю, надо будет основательно покопаться в адресном столе, в отделе прописки, — сказал Козма. — Должны же остаться какие-то следы от этих людишек. Ведь они не призраки и не иголки.

— Пожалуй. Кроме того, пошарь в воинском архиве. Хорошо бы установить, призывался ли в армию этот Ференц Коллер, а если призывался, то когда и в каких частях служил.

Несколько недель подряд уже шла эта внешне незаметная, кропотливая работа по всем основным линиям расследования. Наконец пришло письмо из Бордо от Белы Фекете. Бывший официант, как мы и ожидали, охотно ответил на поставленные вопросы.

«К моему великому сожалению, — писал Фекете, — не на каждый вопрос я могу ответить точно. Но, насколько я понял, мои воспоминания до некоторой степени могут послужить исходной точкой. Прежде всего считаю своим долгом упомянуть о Франце Кольманне. По-моему, он относился к числу самых отъявленных нацистов, был резидентом или полномочным комиссаром гестапо, наводившим ужас на все окрестное население близ Балатона. По его требованию я устроил так, чтобы белокурая Хельга Хунт — так звали эту девушку — получила место горничной в пансионе Кочишне. Я мог ее рекомендовать, так как прежде мы работали вместе в одном ресторане. Хельга Хунт одинаково хорошо говорила по-венгерски и по-немецки. Ее отец, Рёгер Хунт, сам швед по национальности, жил в Швеции, но часто навещал свою дочь, поселившуюся близ Балатона, поскольку Хельга выросла и воспитывалась в Венгрии. Как-то раз, позднее, когда я уже и сам перешел на службу к Кочишне, она как бы в шутку сказала: «И почему, собственно говоря, я должна прислуживать гостям пансиона, если этот дом принадлежит мне? Не понимаю». Это меня удивило. «То есть как тебе?» — спросил я. Однако Хельга уклонилась от ответа и, посмеявшись, ушла. Кольманн был в нее влюблен не на шутку. Они частенько вдвоем посещали ужины в доме Акоша Драгоша, все симпатии которого были на стороне немцев. Перед приходом советских войск поднялась большая суматоха, все словно потеряли голову. Однажды утром я узнал, что моя хозяйка Кочишне убита, а преступник скрылся. Я жил не в пансионе, а в соседнем селе. Мне было искренне жаль вдову Кочишне, она была добрым, умным и сердечным человеком. Возможно, я ошибаюсь, но мне кажется, что Тереза Шулек, наша кухарка, тоже была человеком Кольманна. Ведь именно он устроил так, чтобы прежняя повариха Яношне Баги была уволена с единственной целью: освободить место для Терезы. Между прочим, я видел Кольманна в пансионе уже после смерти Кочишне, зато Хельга исчезла неизвестно куда. В те дни все окончательно развалилось, наступил полный хаос, нилашисты совсем распоясались и начали массовый террор, угоняя людей на запад, вешая и расстреливая на месте. Не желая ни того, ни другого, я пробрался через линию фронта к своим родителям, жившим в Будапеште. Уже после освобождения Венгрии я познакомился с одной француженкой, полюбил и женился на ней. Вскоре мы уехали к ней на родину, во Францию. Если я могу быть полезен еще чем-нибудь, кроме этого письма, прошу, располагайте мной, выполню охотно».

— Ну вот. Теперь мы, по крайней мере, знаем, что за фигура родной папочка прелестнейшей Хельги, — сказал я Козме. — Одного не понимаю: каким образом дом, арендованный Кочишне, может принадлежать этой «белокурой бестии номер два»? Напомни мне, как девичье имя второй жены Акоша Драгоша?

— Илона Пайж, — Козма знал его на память.

— Скажи, старина, ты не видишь какой-то взаимосвязи между этой репликой Хельги, визитами дорогого ее папочки-шведа на берега Балатона и семейством Драгошей как таковым?

— Возможно, тут что-то есть, — в голосе Козмы, однако, прозвучала неуверенность.

— Немедленно займись Илоной Пайж, немедленно! Выясни, откуда она, кто такие ее папа, мама и прочие. Черт бы побрал это развесистое дерево!

— Будет сделано, — коротко ответил Козма.

— Только действуй еще осторожнее, чем обычно. Только бы они не пронюхали или не почувствовали наше к ним внимание.

— Понял. Разрешите приступать?

— С богом.

Козма вышел, притворив за собой дверь.

Некоторое время спустя по служебному телефону позвонил Бордаш.

— Я связался с нашими помощниками по зарубежным делам, попросил выяснить и подробно информировать нас о том, где проживает сейчас выселенная в Германию чета Коллеров, а также их сын Ференц. Если можно, пусть пришлют описание личности этого Ференца, а еще лучше фотографию.

— Молодец!

— Должен еще добавить, что, по словам некоторых жителей Будаэрша, Ференц Коллер был высокого роста, примерно один метр восемьдесят, а служил он. якобы в какой-то немецкой воинской части. Но в какой точно и где, никто не знает. В архиве ничего о нем нет.

О Рёгере Хунте мы получили следующие сведения: во времена Хорти в течение нескольких лет он был торговым атташе шведского посольства в Будапеште. В настоящее время проживает в Стокгольме, имеет собственное торговое агентство.

Козма зашел доложить о проделанной им работе. В этот момент на моем столе зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— Я как раз разыскиваю вас, господин инспектор, — раздался шепелявый говорок с противоположного конца провода. — Это Циммер. Я хотел бы вам кое-что сообщить. У меня в магазине был мужчина лет сорока, одет с иголочки, и предложил мне купить бриллиантовый перстень в платиновой оправе. На камне я обнаружил точно такой знак, как на фото, которое мне прислали из вашего учреждения.

— Примерная стоимость?

— Около пятнадцати-двадцати тысяч форинтов.

— Что было дальше?

— Я сказал ему, что такой суммы в кассе нет и я смогу заплатить ему только завтра.

— Кто был этот мужчина? Фамилия?

— Не знаю.

— Значит, вы даже об этом его не спросили?

— Не спросил. Это могло вызвать у клиента подозрение.

— Тогда как же мы его найдем? Можно сказать наверняка, что завтра он уже не появится! — Я невольно возвысил голос, досадуя на трусливого ювелира.

— Господин инспектор, вы только не волнуйтесь. У меня есть его адрес.

— Каким образом?

— Видите ли, в юности я тоже мечтал стать детективом. Вполне понятно, что, когда клиент вышел, унося свой перстень, я послал ему вдогонку своего помощника, и тот абсолютно точно записал номер жилого дома на улице Байчи-Жилинского, в который вошел интересующий вас человек. Прошу вас, возьмите карандаш и запишите...

Волнуясь, я кое-как нацарапал адрес на полях газеты.

— Спасибо, господин Циммер. — Бросив трубку, я уставился на Козму.

— Илона Пайж немного подождет, — сказал я наконец. — Сейчас ты поедешь со мной.

— Что-нибудь случилось? — Мое возбуждение невольно передалось ему.

— Кажется, да. Если нам немного повезет...

Несколько минут спустя мы уже стояли перед подъездом указанного Циммером дома по улице Байчи-Жилинского.

— Кто проживает у вас на третьем этаже, квартира пять? — спросил я у консьержа.

— Одна старушка по фамилии Боллнерне со своим сыном.

— Чем занимается ее сын?

— Работает бухгалтером.

Мы торопливо поднялись по лестнице. Козма нажал кнопку звонка. Через окно, выходящее во двор, с балкона, опоясывающего здание, можно было видеть пожилую женщину, лежавшую в постели. Подле нее на стуле сидел человек, мужчина лет сорока. Ну и глаза у Циммера! Услышав звонок, мужчина встал, вышел из комнаты и открыл нам дверь.

— Милиция. Именем закона.

— Прошу. Что угодно?

— Мы хотели бы с вами побеседовать.

— Пожалуйста, проходите, — спокойно сказал Боллнер.

— Часа полтора назад вы заходили к одному ювелиру?

— Как, вам это уже известно? — На лице Боллнера отразилось изумление. — Да, я хотел продать перстень, принадлежащий моей матушке. Бедная мама тяжело больна, а на врачей и лекарства нужны деньги. Если желаете, я могу показать. Пожалуйста, вот этот перстень. Моя мать вернулась домой из Америки, где прожила шесть лет. Там она и приобрела это кольцо.

— И давно ваша матушка вернулась на родину?

— Два года назад.

— А вы?

— Я работаю в министерстве внешней торговли. Как еврей я был интернирован, вернулся в 1945 году.

— Извините, сударь, за причиненное беспокойство.

— О чем вы говорите! Если вам нужно еще что-нибудь...

— Спасибо, ничего не нужно. И вы спокойно можете продавать матушкин перстень кому хотите. Мы ищем другой, похожий на этот. Всего наилучшего.

 

— Холостой выстрел, — заметил я, когда мы спускались по лестнице. — Фортуна всегда стоит к сыщику спиной.

— Полно, — отозвался Козма. — Не одна Кочишне, другие ведь тоже могли покупать в Америке эти блестящие камушки.

Неудача, однако, не отбила у меня охоту довести дело до конца. Скорее напротив. Я вспомнил, что еще не успел сообщить пограничникам фамилию Хельги. и ее отца, Рёгера Хунта. Вернувшись в управление, я срочно по селектору соединился с начальниками контрольно-пропускных пунктов, изложил свою просьбу и подчеркнул, что нас особенно интересует личность «белокурой бестии номер два».

Вот тут-то я получил настоящую оплеуху. Сам начальник погранвойск, вмешавшись в разговор, сказал мне, что подданный его величества короля Швеции Рёгер Хунт три дня назад законно пересек границу, передвигаясь со скоростью сто километров в час на темно-синем автомобиле марки «волво», после того как в течение недели гостил в Венгрии в качестве туриста.

Я вытащил носовой платок, чтобы вытереть вспотевший лоб.

— Шляпа! Но где в таком случае пребывает его дочь? — Я вопросительно взглянул на Козму.

— Чья дочь? — Козма непонимающе уставился на меня.

— Ах да, ведь ты не в курсе дела. Понимаешь, эта новость подействовала на меня, как обух на осла. Так вот, Рёгер Хунт, отец Хельги, торчал у нас целых семь дней и только три дня назад укатил восвояси! А мы изучали в это время прикладную ботанику на примере генеалогического древа Драгошей!

— Стоит ли так расстраиваться, начальник. Право, не беда. Приехал один раз, приедет и в другой, — попытался утешить меня Козма.

— Приедет, но когда? Упустить такой случай! Именно сейчас нам надо было назначить ему свидание, а не через год или два. — Этот прокол не на шутку меня расстроил. — Ну хорошо. Кто у нас там на очереди? Ага, нынешняя жена Акоша Драгоша, Илона Пайж. Когда ты поедешь?

— Завтра утром.

— Надеюсь, тебе больше повезет, чем мне.

Поздно вечером у меня на квартире раздался телефонный звонок. Старший лейтенант Сабо доложил о своем возвращении.

— Хорошие новости, начальник, — голос Сабо звучал весело и звонко, несмотря на поздний час. — Удалось узнать кое-что интересное.

— Именно? — Меня опять прошиб пот.

— Я нашел Каталину Томпа, тетушку Кочишне.

— Великолепно! Говори, как это тебе удалось? Скажу прямо, твоя новость ко времени.

— Долгая история, сразу не расскажешь, — видимо, довольный, продолжал Сабо.

— Знаешь, что? Приезжай-ка поскорее к нам домой. За чашкой кофе все и доложишь.

— А я не помешаю? Ведь одиннадцатый час.

— Глупости.

Моя жена, давно привыкшая к подобным поздним визитам, поставила на огонь кофе для Сабо.

— Входи, садись и рассказывай. — Я усадил старшего лейтенанта в кресло у кофейного столика. Глядя на него, я чувствовал, что настроение у меня явно улучшается. — Итак?

— Итак... я опять поехал в область Бекеш. Прежде всего навестил ту деревню, где Дьердь Томпа проживал когда-то со своей женой, дочерью и сестрой Каталиной. После смерти жены они остались втроем. Жили бедно, почти в нищете. Вскоре люди из села начали уезжать в Америку искать счастья, а главное, работы. Дьердь Томпа распродал все, что у него было, и вдвоем с дочерью Юлишкой тоже двинулся в далекий путь. Младшая его сестра Каталина с ними не поехала, испытывая панический страх перед путешествием через океан на корабле. Некоторое время она жила в селе, а потом вдруг неожиданно исчезла. Куда, зачем? На этот вопрос мне и предстояло найти ответ. — Сабо отхлебнул кофе, откровенно наслаждаясь своим рассказом. — Я начал искать концы. Пришлось побеседовать с массой людей, походить по дворам. Я решил взять на прицел в первую очередь девушек — сверстниц Каталины, которые теперь, разумеется, все уже старые бабушки. День за днем я обходил близлежащие хуторки, расспрашивал каждого встречного-поперечного, Но нигде ничего, хотя бы малейшей дельной информации получить не удавалось. Уже больше недели я колесил по полевым дорогам от хутора к хутору, и все без толку. С горя зашел еще раз в сельский Совет и там случайно разговорился с одной молодой женщиной. Она дала мне совет: навестите, мол, моего отца, Лайоша Шимона. Старикан давно на пенсий, но знает тут всех от мала до велика, поскольку несколько десятков лет служил писарем в сельской управе и все официальные бумаги для жителей составлял и выдавал собственноручно. Я летел к отставному писарю как на крыльях. И должен вам доложить, редкая оказалась у старикана голова! Память — нам позавидовать. Стоило мне только назвать имя Каталины Томпа, как он знаком меня остановил, подумал немного, а затем сказал: «Припоминаю такую девицу. Она уехала в город Сегед и нанялась там в прислуги. Но месяцев шесть спустя вновь приехала в село, чтобы получить свидетельство о рождении. Я сделал ей все по форме, выдал и спросил, для чего оно ей понадобилось? Она покраснела и говорит: «Выхожу замуж». — «И за кого же, красавица?» — поинтересовался я. «За одного бочара, он живет в Цегледе», — ответила Каталина.

Я слушал рассказ Сабо с неподдельным изумлением. Казалось невероятным, чтобы сельский писарь мог столь отчетливо воспроизвести в памяти эпизод пятидесятилетней давности. Ведь на его веку таких случаев были тысячи!

— Ну и что же дальше? — Мне не терпелось услышать конец этой истории.

— Дальше пошло уже легче. Правда, пришлось еще три дня помесить грязь в районе Цегледа. Разумеется, первым делом я наведывался к хозяевам, имеющим свои виноградники. Кому, как не им, думал я, знать всех бочаров в округе? Наконец я наткнулся на одного виноградаря, которому когда-то, еще до первой мировой войны, делал бочки дипломированный мастер Лайош Пайж.

Я непроизвольно глотнул слюну, но сдержался.

— Мастер он был отменный, по словам старого виноградаря, жаль, что умер в 1917 году. Но он твердо помнил, что жену мастера звали Каталина Томпа, и взял он ее из Сегеда, из служанок. Старик Припомнил также, что у четы Пайж незадолго до смерти мужа родилась дочь, которую назвали Илонкой. Я на этом не успокоился и продолжал свои розыски дальше. Так я установил, что Каталина Томпа, то есть вдова Лайошне Пайж, в 1920 году вторично вышла замуж, на этот раз за зажиточного хозяина из Обуды. У этого хозяина был там виноградник и большой плодовый сад. Второго мужа Каталины звали Ференц Кольбех. Этот Кольбех удочерил ее дочь Илону от первого брака, и, таким образом, из Илоны Пайж она превратилась в Илону Кольбех... Ты еще в состоянии следить за этой чехардой, начальник? Тогда продолжу. Эта Илона Кольбех была очень красивой девушкой, и мамаша даже обучила ее играть на фортепьянах. Впоследствии Илона Кольбех вышла замуж за иностранного подданного, но, как видно, брак этот оказался неудачным, потому что несколько лет спустя она вернулась на родину с ребенком, и начиная с этого времени ребенок жил и воспитывался у бабушки, то есть у Каталины Томпа. Прошло еще некоторое время, и Илона Кольбех опять вышла замуж, на этот раз за венгра. И ты знаешь за кого? Теперь держись за стол: за Акоша Драгоша, нашего знакомого с Балатона!

Очевидно, у меня был странный вид, потому что торжествующий взгляд Сабо изменился, выразил озабоченность.

— Что с тобой, начальник? Тебе нехорошо?

— Слишком хорошо. Так хорошо, что даже чересчур. Признаюсь, мы не подозревали, что и по этой линии окажутся родственные связи... Совпадения просто фантастические! Ну и деревце теперь будет у Козмы, диву даешься. Между тем я сразу все понял, когда ты произнес фамилию Пайж. О том, что вторая жена Драгоша в девицах звалась Илона Пайж, мы уже знали. Но где сейчас дочь?

— Чья дочь?

— Чья, чья! Илоны Кольбех, разумеется, или, точнее, теперь Акошне Драгош.

— Ах да, конечно! Ее дочь зовут Хельгой, но в Обуде ее нет. В доме Кольбехов проживает только старая Ференцне Кольбех, бывшая Каталина Томпа.

— Ты случайно не наведывался к старушке?

— Разумеется, нет.

Я встал, положил руку на плечо Сабо и изрек следующие слова:

— Уважаемый Сабо! Ты самый мудрый из всех сотрудников уголовного розыска, которых я когда-либо встречал. А сейчас отправляйся домой, ложись в постель и спи, пока я не разбужу тебя по телефону. Ты двинул дело к победному концу так, что даже сам того не представляешь!

Вот, значит, почему белокурая Хельга сказала якобы в шутку официанту Фекете о том, что «зачем мне прислуживать гостям, когда этот дом, по существу, принадлежит мне!». Не замечая, что бормочу вслух, я вернулся в комнату, проводив Сабо до дверей. Да, вся эта история начинает дурно пахнуть. Любопытно, каков будет финал.

Погасив лампу, я попытался заснуть. Но, хотя я отнюдь не отношусь к числу слабонервных, меня одолевало какое-то смутное беспокойство. Десятки, сотни мыслей рождались и исчезали в моей голове, одна прогоняла другую.

На следующее утро Бордаш, Сабо и остальные сотрудники с нетерпением ожидали моего прихода.

— А где Козма? — спросил я у секретарши.

— Он не появлялся, товарищ майор. Очевидно, еще не вернулся.

— Бордаш, прошу тебя, срочно позвони Козме. Если его на месте нет, пусть найдут. Пусть бросает все и немедленно едет сюда, в управление.

Как только Козма переступил порог, я собрал всех на оперативное совещание. Из отдельных штрихов и фактов, как из камешков мозаики, мы начали постепенно складывать общую картину. Козма доложил о том, что водитель темно-синего автомобиля марки «волво» с иностранным номером на прошлой неделе посетил Акоша Драгоша.

— Это был Рёгер Хунт, — пояснил я.

— Машина стояла перед домом всю ночь до утра, — продолжал докладывать Козма.

— Значит, господин Хунт решил заночевать у господина Драгоша.

— По-видимому, между этими господами по сей день существует какая-то связь, — высказал свое предположение Козма.

— Рёгер Хунт сохранил хорошие отношения со своей бывшей женой и перенес их на ее нового мужа. Что же, бывает. Особенно если учесть, что у них есть общая дочь, белокурая Хельга. Но самое важное сейчас не это. Главное в том, что нам удалось обнаружить родственников вдовы Кочишне. Бедная женщина, она затратила при жизни столько сил и времени на их розыск, и все безуспешно. Мы же выполнили это ее желание, увы, только после ее трагической смерти.

— Как, вы действительно нашли ее родных? — с недоверием в голосе спросил Козма.

— Одну только тетушку, сестру ее отца Каталину Томпа.

— Значит, она жива?

— Жива и здорова. Правда, совсем уже дряхлая старушка, ей пошел семьдесят четвертый год. А имя ее теперь Ференцне Кольбех.

Козма разинул рот от удивления. Это казалось таким забавным, что я продолжал ковать железо, пока горячо:

— По всей видимости, господин Рёгер Хунт за время своего пребывания в Венгрии навестил и ее. Как же иначе, ведь именно она воспитала и вырастила его дочь Хельгу.

— Позвольте, но как все это так сразу открылось? — Козма продолжал недоумевать, и рот его по-прежнему не закрывался.

— Хе-хе! Разве не ты еще в самом начале предложил искать Каталину Томпа и утверждал, что в ней ключ к разгадке. Или уже не помнишь?

— Прекрасно помню.

— Так вот, благодаря усилиям твоего коллеги, выдающегося сыщика современности, товарища Сабо, твоя идея воплотилась, в жизнь. Он напал на след семьи Томпа и в результате осветил все деревце как прожектором. Таким образом, мы, как видите, значительно продвинулись вперед. Теперь эта линия для нас вполне ясна. А это означает, что дом Ференцне Кольбех и усадьба Акоша Драгоша должны быть взяты под удвоенный контроль.

— Хорошо, но куда провалилась белокурая Хельга? — спросил Бордаш. — Кроме того, я не понимаю, почему жена Драгоша выступает под именем Илоны Пайж, если, как ты сказал, ее удочерил в свое время Ференц Кольбех, второй муж Каталины Томпа?

— Это еще выяснится. В настоящий момент нам следует дождаться ответа на наш запрос о выселенной в Германию семье Коллеров, в частности, об их сыне Ференце Коллере. А потом мы выложим все на стол и будем, как гадалка, решать, кто убил вдову Кочишне. Гестаповец Кольманн? Или Ференц Коллер? Или какой-нибудь другой фашист?

— Не исключено, что с ней покончил Иштван Хорняк, бывший нилашистский «фюрер» тех мест, — заметил Козма. — Он получил свое, и допросить его мы уже не имеем возможности. А может быть, и кто-нибудь из жандармов?

— Как видите, — сказал я, — перед нами еще немало неразрешенных загадок. Каждая возможная версия требует самого тщательного анализа. Факты, факты и еще раз факты, вот чего нам недостает.

— Получается, что это дельце куда сложнее, чем я его себе представлял, — заметил Бордаш.

— И к тому же абсолютно безнадежное, — со вздохом добавил Козма.

— Безнадежное? — тут я уже вспылил. — Откуда у вас этот пессимизм? Забудьте об этом и думать. Время работает на нас. Но если хотите успеха, надо работать, упорно, терпеливо работать и работать. И результат не заставит себя ждать.

— Ну да, копайся, как курица в навозе, найдешь жемчужное зерно, — с кислой миной отозвался Бордаш. — Только беда в том, что на эту кучу у нас нет ни времени, ни сил. Ведь и других дел по горло.

— Это верно. Но все равно, дорогие коллеги, мы обязаны ни минуты не ослаблять внимания к делу «американской вдовы». Тайна смерти Кочишне должна быть раскрыта, и убийцы преданы суду, — так я закончил совещание, подбадривая не только своих сотрудников, но и самого себя.

О новых поворотах дела я доложил генералу, а также сообщил майору Кеньерешу. Дело нужно продолжать — таково-было всеобщее мнение. Да, сказать легко...

Прошло еще несколько недель. Наконец пришло долгожданное известие о семье переселенцев Коллеров. Оно гласило, что выселенное в 1945 году из Будаэрша «чистопородное арийское» семейство Коллеров, в том числе и Ференц Коллер, проживает в Западной Германии, недалеко от Франкфурта, где они ведут хозяйство на собственной ферме. Эмма Коллер среди членов семьи не обнаружена. Ференцу Коллеру исполнилось тридцать пять лет, он высокого роста, светловолосый. По имеющимся данным, Ференц Коллер действительно служил в гитлеровской армии, но где и в какой части, установить не представляется возможным.

— Вот, значит, какие дела, — заключил я, проинформировав своих сотрудников. — Большой знак вопроса, повисший над делом Кочишне, как видите, не уменьшился в размере и продолжает висеть.

Время от времени я напоминал пограничникам о том, что, с какими бы паспортами ни появились на границе Рёгер Хунт или Хельга Хунт, его дочь, вместе или порознь, все равно я прошу немедленно сообщить об этом мне. Эта моя просьба в форме специального приказа начальника погранвойск была распространена на аэропорты и все границы страны, не только западную, но и восточную, северную и южную.

Расследование понемногу дополнялось мелкими деталями. Наблюдение за объектами продолжалось, дело потихоньку разбухало от оперативных донесений, но с места не двигалось. Все словно повисло в воздухе.

 

Так незаметно прошли три года, а следствие по делу об убийстве вдовы Кочишне находилось все в том же замороженном состоянии. За все это время мы не сделали вперед ни шагу. Все перемены исчерпывались тем, что престарелая Ференцне Кольбех, урожденная Каталина Томпа, серьезно заболела и слегла, а ее дочь, Акошне Драгош, урожденная Илона Пайж, переселилась в ее дом, официально прописавшись. Поскольку дом был в свое время национализирован, а старушка могла умереть со дня на день, причина была ясна — сохранить за собой жилье и прочее движимое и недвижимое имущество.

За эти годы через наш отдел прошли многие сотни преступлений. Однажды капитан Козма расследовал кражу со взломом, совершенную на вилле известного киноартиста. Одного из взломщиков ему удалось вскоре задержать. Его передали другой группе, которая еще раньше арестовала его сообщника и уже почти завершила формальную сторону дела. Только значительно позже, просматривая протоколы и кассационные жалобы, я узнал, что среди похищенных преступниками вещей находились и различные драгоценности. Бо́льшую часть этих драгоценностей нашли и возвратили владельцу, но бриллиантовые серьги, самые ценные из всех украшений, бесследно исчезли.

В коридоре я встретил коллегу, проводившего следствие по этому делу. Я спросил у него, какие новости. Коллега чертыхнулся.

— Этот Гажи упрям, как сто ослов. Ни за что не хочет признаваться, кому он сплавил эти проклятые сережки!

— Гажи? Постой, ведь он еще совсем недавно отправился на скамью подсудимых прямехонько из моего кабинета.

— Тем более ты должен знать его дурацкий характер.

— Разумеется. Если ты не возражаешь, я с ним потолкую.

— Сделай милость! — охотно согласился капитан. — В данный момент он как раз у меня в комнате.

Мы вошли. Увидев меня, Гажи тотчас поднялся со своего стула возле окна.

— Добрый день, господин начальник! — поздоровался он весьма любезным тоном.

— Ай-ай, Гажи, — с укоризной сказал я. — Получается, что я вас опять вижу в этих стенах?

— К сожалению. Попался из-за идиота, которого сам взял в напарники.

— Я думаю, теперь уже поздно по этому поводу расстраиваться. Вам надо себя выручать, чтобы поменьше срок дали. — Я угостил Гажи сигаретой. — Закуривайте.

— Весьма благодарен. — Парень прикурил и с наслаждением затянулся.

— Вы помните, Гажи, прошлый раз вы могли заработать гораздо более тяжкое наказание, чем получили. И благодаря чему? Благодаря чистосердечному признанию, не так ли?

— Так, но, видите ли, господин начальник...

— Погодите, — прервал его я. — Ваше дело до тех пор не передадут прокурору, пока вы не скажете правды, всей правды. Это первое, о чем я хочу вас предупредить. Второе: я думаю, вам не безразлично, сколько вам дадут на этот раз. А потому весьма важно, что напишет следователь в своем постановлении об окончании следствия. Искренне ли рассказал подследственный об украденных вещах и куда он их сбыл, или их нашли в результате длительных поисков, а он молчал или врал. Вы меня понимаете?

— Понимаю. — Тон ответа явно говорил о том, что Гажи колеблется.

— Тогда отвечайте мне без утайки. Будете отвечать?

— Так-то оно так, господин начальник. Но...

— Никаких «но». Отвечайте прямо — да или нет?

Гажи скорчил жалобную гримасу, затем, поколебавшись, выдавил из себя:

— Вам я не могу сопротивляться, господин начальник. А ведь я поклялся, что не продам этого малинщика ни за какие коврижки. Но вы разговариваете со мной как родной отец. И я не могу не сказать правду.

— Так-то лучше. Итак, кому вы их продали?

— Бузашу.

— За сколько?

— За тысячу форинтов.

Час спустя передо мной сидел Бузаш собственной персоной.

— У меня мало времени, резину тянуть не будем, — сказал я ему. — Кажется, вы меня знаете.

— Встречались, — ответил Бузаш.

— Тогда говорите, где сережки, которые вы купили у Гажи за тысячу форинтов?

Бузаш вознегодовал:

— Я поражен, господин начальник! Эта гнида, этот мерзавец все-таки раскололся, хотя клялся землей и небом, что все останется между нами.

— Оставим это, Бузаш. Где бриллиантовые серьги?

— У меня на квартире.

— Поехали!

Через минуту мы сидели в машине.

По дороге Бузаш начал было оправдываться:

— Поверьте мне, господин начальник, я только...

— Знаю, знаю, Бузаш, все знаю. Знаю и скупщиков краденого вашего сорта, будьте спокойны. Вы отлично знали, сколько стоят эти сережки. Почему? Да потому, что предварительно вы успели их показать специалисту. Или не так?

— Так.

— Их смотрел Чёрге?

— Он.

— И что же он сказал?

— Он сказал: «Можешь спокойно отвалить две косых».

— Так. А вы дали Гажи одну. Потому что знали, что наш общий знакомый отнюдь не унаследовал их от бабушки. Правильно?

— Прошу прощения, но я как раз собирался позвонить и заявить...

Я остановил его:

— Перестаньте, Бузаш. «Малинщики» вроде вас всегда собираются позвонить и заявить, но только тогда, когда чувствуют, что деваться им некуда. Или заявить, или самому сесть за решетку.

Вскоре у меня на ладони лежали обе серьги, стоимость которых по меньшей мере составляла тридцать тысяч форинтов. Но самое любопытное состояло в том, что на бриллиантах было обнаружено то же американское клеймо, которое стояло на драгоценностях Кочишне.

Я снял трубку, и буквально через несколько минут потерпевший, известный в то время киноартист, сидел перед,моим письменным столом.

— Скажите, кому принадлежат эти серьги? — задал я свой первый вопрос.

— Моей жене.

— Как они к ней попали?

— Мой шурин, который живет в Мюнхене, преподнес ей их в подарок. Если потребуется, я представлю официальный документ, подтверждающий, что серьги привезены из Мюнхена.

— Где находится сейчас ваша жена?

— На работе.

— Вот телефон, позвоните ей, пожалуйста.

Потерпевший начал было набирать номер, но я остановил его:

— Подождите минутку. — Я нажал кнопку звонка три раза. Вошел Бордаш.

— Будь так любезен, сядь в машину, поезжай по этому адресу, попроси спуститься жену потерпевшего, фамилию ты знаешь, и привези ее сюда, в управление. С ее согласия, разумеется. По дороге, кстати, загляните к ней домой, чтобы прихватить с собой ее паспорт и гарантийный документ вот на эти безделушки происхождением из Мюнхена.

Бордаш, понимая, о чем идет речь, обернулся необычайно скоро. Не прошло и часа, как упомянутая выше дама в его сопровождении вошла в мой кабинет.

Дама отнюдь не нервничала, напротив, казалась слишком уверенной в себе.

— Скажите, уважаемая, где вы купили серьги, которые у вас похитили взломщики?

— Я получила их в подарок в день моего рождения от старшего брата. Этот день пришелся на то время, когда я была у него в гостях. Он живет в Западной Германии.

— А ваш брат, где он купил эти драгоценности?

— У одного господина, тоже в Мюнхене.

— Вы сами видели этого господина?

— Да, видела.

— Он говорил по-венгерски?

— Нет, по-немецки.

— Попробуйте описать его внешность.

— На вид лет тридцати восьми или сорока. Довольно высокого роста. Но ничего особенно примечательного я не заметила.

— Смогли бы вы его опознать при встрече?

— Безусловно.

Я внимательно осмотрел паспорт, затем свидетельство о купле бриллиантовых серег со штемпелем «Мюнхен, Городская торговая биржа».

— Прошу извинить за беспокойство, — сказал я, вставая и провожая супружескую пару к двери.

— Что вы! Напротив, мы вам благодарны, — сказала жена артиста. — Я так рада, что они нашлись. Очень дорогая вещь, а для меня вдвойне, ведь я получила их от брата на память.

— К сожалению, ваши серьги вернуть вам пока не могу. Но после осмотра и прочих формальностей вы непременно их получите.

— Главное, что они нашлись, — со вздохом облегчения произнесла дама. — А остальное не так уж важно.

 

Все говорило за то, что мы сделаем шаг вперед на пути к развязке, и вот опять мы вернулись в управление, и мне нужно было хоть что-то сказать своим сотрудникам, собравшимся у меня в комнате.

— Как видите, фортуна и теперь не повернулась к нам лицом.

— Не беда, — утешил меня Козма. — Ведь ты обычно говоришь: «Время работает на нас».

— Работает, гм-гм... — хмыкнул Бордаш. — Ладно, подождем, ведь мы еще молоды.

— Перестань, Бордаш. Вот если бы этот Ференц Коллер оказался не под Франкфуртом, а чуть-чуть поближе к нам...

— И что было бы тогда? — спросил Козма.

— Во всяком случае, мы смогли бы провести с ним часок в приятной беседе.

— А если он не замешан в этом деле?

— Тогда отпал бы хотя бы один из подозреваемых в убийстве Кочишне... Генерал все чаще справляется, как идут дела. Что я ему скажу?

— То, что есть, — решительно отрезал Бордаш. — Прекратить дело за отсутствием обвиняемых чего проще. Ведь Кочишне тоже принадлежала к этому семейному «деревцу» — вот смотрите, даже бумага пожелтела. А если так, напрасно мы будем искать убийцу на других его ветвях. Как говорится, следствие зашло в тупик.

— Неправда! Не забывай, что о принадлежности Кочишне к этому семейству известно только нам. Ни она, ни они этого не знали! — Козма со всей страстью молодости ринулся в назревавший спор. Но допустить дискуссию не имело никакого смысла.

— Не забывайте о том, что в нашей папке лежат прекрасно снятые отпечатки пальцев на месте преступления! — утихомирил я спорщиков. — Именно они и решат все дело. Эти отпечатки ясно скажут нам, кто именно убил «американскую вдову».

— Но когда это произойдет? — Бордаш вздохнул.

— Когда на нашей улице появятся заграничные родственнички. Вот тогда можно будет говорить о тупике. Только о другом, о том, в который они сами себя загонят.

— Что же, значит, будем ждать дальше! — Бордаш наконец сдался.. — Все имеет свой конец. А мы действительно, какие еще наши годы-то? Мальчишки...

 

Около восьми часов вечера я вернулся домой из суда. Едва переступил порог, как прерывисто зазвонил телефон. «Из дежурной части», — сказала жена.

«Что там еще?» — Я устал и неохотно взял трубку.

— Слушаю.

— Вам звонили с контрольного пограничного пункта номер два. Просили, если можно, срочно с ними связаться.

Усталость как рукой сняло. Через четверть часа я уже был в управлении и набирал номер прямого телефона заставы.

— Наконец-то! Куда ты пропал? Мне уже надоело тебя разыскивать, — в голосе начальника КПП прозвучали веселые нотки.

— А разве есть какие-нибудь новости?

— . Есть. Должен тебя обрадовать: твоя долгожданная Хельга Хунт в сопровождении некоего Роберта Шмидта примерно полтора часа назад пересекла границу и направилась по шоссе, ведущему в Будапешт. Автомашина «опель-капитан» последнего выпуска, светло-серого цвета.

— Действительно приятная новость! Опиши-ка мне, пожалуйста, побыстрей внешность господина Роберта Шмидта.

— По паспорту тридцать пять лет, высокого роста, носит очки. Волосы волнистые, светлые, густые. Проследовавшая с ним Хельга Хунт тоже белокурая, глаза голубовато-серые, двадцать восемь лет.

— Благодарю. И еще одна просьба: доложи своему начальнику, мне некогда, и распорядись сам, чтобы эту парочку не выпускали с нашей территории ни при каких обстоятельствах до. тех пор, пока я не позвоню. Тебе или вашему начальнику. Ты понял?

— Понял. Птички прилетели.

— Еще один вопрос. Какие у них паспорта?

— Шведские.

— Благодарю. Будь здоров!

Я с жаром принялся за дело. Короткое время спустя все мои помощники были в сборе. Несколько минут дополнительного инструктажа, и они уже мчались на оперативных машинах в различных направлениях.

Первым и главным объектом наблюдения была квартира старушки Ференцне Кольбех в Обуде. Одновременно посты были расставлены возле дома Терезы Коллер, бывшей кухарки, и вокруг усадьбы Акоша Драгоша.

Распределив силы и покончив с организацией наблюдения, я откинулся на спинку стула и вытер лоб. Возраст, черт возьми, давал себя знать. Стрелки показывали около полуночи. В моей голове роились всевозможные комбинации. Машина заработала словно после долгого застоя.

Вошел Козма.

— Я принес кофе, крепкий, как яд. Выпей чашечку, сейчас не повредит. Впереди ночь, — Козма понимающе взглянул на меня.

— Спасибо. Все у нас в порядке?

— Пока да. Жди донесений, скоро зазвонят. — Он придвинул оба телефона.

Не прошло и двух часов после моего разговора с пограничником, как наблюдатели доложили, что господин Шмидт вместе с Хельгой Хунт на светло-сером «опеле» подъехали к дому Ференцне Кольбех в Обуде. Взяв из машины несколько больших пакетов, они вошли в дом. Спустя полчаса Роберт Шмидт вышел один, сел за руль и, дав с места полный газ, умчался по направлению к центру города.

Стрелки часов передвинулись на три часа утра. Опять звонок, на этот раз из поселка близ Балатона: светло-серый «опель» остановился возле дома вдовы Шулек, до замужества Терезы Коллер. Водитель, опять с двумя пакетами под мышкой, прошел по двору и скрылся в доме.

— Что делать нам? — спросил из телефонной трубки хрипловатый голос старшего лейтенанта Сабо.

— Ничего. Продолжайте наблюдение. И поддерживайте связь.

В шесть утра Сабо позвонил снова. Роберт Шмидт вышел из дома Терезы Коллер с пустыми руками, сел в машину и поехал по дороге на Секешфехервар.

Прошел целый час, а сообщения о появлении машины господина Шмидта возле мирной обители старушки Ференцне Кольбех — она же Каталина Томпа — не поступало.

— Куда к черту мог провалиться этот Шмидт? — спросил я, обращаясь к Козме, делившему со мной эту бессонную ночь. — Ясно одно — к Драгошу он не поехал. Это рядом, и нам бы давно сообщили.

Время шло, телефоны молчали, а нервное напряжение росло в геометрической прогрессии к числу кругов, описываемых минутной стрелкой. Наконец раздался знакомый прерывистый звонок. Часы показывали девять часов ровно.

Я схватился за трубку и узнал голос начальника КПП.

— Это ты, Берталан? Еще жив?

— Жив. Говори скорее!

— Все в порядке. Вчерашний шведский гость, господин Роберт Шмидт, опять у нас. Сидит в соседней комнате. Хотел проследовать в Вену, но мы его попросили немного задержаться.

— Правильно сделали! — Я с облегчением вздохнул.

— Что дальше?

— Задержите его как бывшего резидента гестапо, действовавшего на территории Венгрии в годы войны. Не спускайте с него глаз, мы выезжаем. Если будет протестовать, успокойте. Скажите, через два часа он получит возможность снять с себя это обвинение.

Я бросил трубку, встал и потянулся.

— Ну, Козма, пора и нам вступить в бой. Время не ждет. — Часы показывали девять двадцать. — Ровно в полдень, захватив с собой еще двоих наших парней, ты поедешь в Обуду и доставишь сюда белокурую Хельгу Хунт вместе с ее мамочкой, Илоной Пайж, она же Акошне Драгош.

— Что мне им сказать?

— Скажешь, что господин Шмидт попал в аварию.

— Понял.

— Одного сотрудника оставишь в Обуде при престарелой Ференцне Кольбех. Пусть ждет дальнейших распоряжений, А сейчас, как только я выйду, свяжись с Сабо и его коллегой. Пусть ровно в одиннадцать они посадят в машину вдову Шулек и везут ее сюда, в управление. Всех гостей разместить по отдельным комнатам. Предусмотреть, чтобы никто из них не видел друг друга. За усадьбой Драгошей наблюдение продолжать. А теперь я спешу. Прихвачу по дороге Бордаша и вернусь сюда как можно скорее.

Уже на пороге я обернулся и добавил:

— И ни малейшего волнения! Это понятно?

Козма кивнул, хотя это последнее указание больше всего касалось меня самого.

Через четверть часа мы с Бордашем уже мчались по автостраде, ведущей к границе.

— Ну что, Бордаш? Может быть, хочешь пари? Ставлю «Москвич» против слепой лошади, если мы не раскроем это дело до конца!

— Не могу понять господина Шмидта. — Бордаш предпочел уклониться от предложенного пари и всю дорогу говорил только о госте из Швеции. — Почему ему так приспичило перескочить через границу? Ей-богу, не понимаю.

В половине двенадцатого мы подкатили к зданию пограничной заставы. Начальник КПП ждал нас на крыльце.

— Что-то мы часто стали встречаться последнее время, — заметил я после рукопожатия.

— Пожалуй, — майор рассмеялся. — И всякий раз по поводу какой-нибудь любопытной истории. Скажи, этот господин Шмидт в самом деле такой отпетый негодяй, как ты сказал мне по телефону? Пробу негде ставить?

— Только если на ошейнике из веревки. Где он?

— Сидит у меня и беседует с двумя моими офицерами.

— На каком языке?

— На немецком.

— Вот мерзавец! — Я не удержался от эмоций. — Ведь он говорит по-венгерски не хуже нас с тобой.

— Добрый день, господин Шмидт, — поздоровался я, войдя в сопровождении Бордаша и начальника КПП в большую комнату, где находился задержанный.

— Простите, не понимаю, — ответил он по-немецки.

— Оставим эти штучки, герр Кольманн! Вы прибыли сюда прямехонько с Балатона, от вдовы Шулек, она же Тереза Коллер. Вы с ней тоже по-немецки объяснялись? Думаю, мы лучше поймем друг друга, если будем придерживаться венгерской речи.

Лицо Роберта Шмидта выразило безграничное удивление. После короткого раздумья он сказал:

— Хорошо, согласен. Будем объясняться по-венгерски. Уж если вы знаете, кто я такой.

— Вот видите! Так будет куда разумнее.

— Что вам угодно?

— Собственно говоря, мне угодно получить ответ только на один вопрос: кто вы? Ференц Коллер? Франц Кольманн? Роберт Шмидт? Ференц Шулек? Или у вас есть еще какое-нибудь, настоящее имя?

— Нет. Мое настоящее имя со стороны матери Ференц Коллер. А со стороны отца Роберт Шмидт.

— Не понимаю.

— Результат небольшой семейной путаницы. Мои родители, после того как на свет появился я, не захотели сочетаться законным браком. С младенческого возраста я воспитывался у сестры моей матери, Терезы Коллер.

— Которую вы сегодня ночью и посетили?

— Да. Когда Тереза Коллер вышла замуж, мое имя превратилось в Ференца Шулека, так как ее муж меня усыновил. В то время моя родная мамочка тоже вышла замуж, на этот раз за Акоша Драгоша, но вскоре с ним развелась и уехала в Швейцарию, где проживает по сей день. Мой отец, который тоже живет в Швейцарских Альпах, всегда называл меня Робертом, и, когда я приехал к нему, он везде заявил обо мне и выправил документы тоже на имя Роберта Шмидта. Вот почему я им теперь используюсь. Остальное, как я понимаю, вам известно.

— Если позволите, еще один вопрос. Когда вы женились на Хельге Хунт?

— В 1944 году, в Венгрии. Я тайно обвенчался с ней в Капошваре.

— Под каким именем?

— Под именем Роберта Шмидта.

— Но ведь вашим официальным именем было тогда имя: Франц Кольманн. Ваша невеста знала только это имя!

— Хельга — человек сообразительный. Я объяснил ей, в чем дело, и она поняла.

— И еще один вопрос. Почему вы решили столь быстро покинуть Венгрию? Ведь не прошло и суток, как вы с женой пересекли границу.

— Стоило мне ее пересечь, как я понял, что совершил глупость. Но жена категорически настаивала на том, чтобы мы ехали вместе. Я подчинился ее желанию — и вот, пожалуйста, имею удовольствие беседовать с вами. Между тем уже в Будапеште я почувствовал, что вокруг меня пахнет жареным.

— Почему?

— У меня было такое ощущение, будто все вокруг за мной следят. Поэтому я решил доставить Хельгу к бабушке, навестить приемную мать, меня воспитавшую, и как можно быстрее убраться. Но я, кажется, опоздал.

— Вы не ошиблись. И нам пора в обратный путь.

— Что вы от меня хотите?

— И вы еще спрашиваете, господин Шмидт? Я полагаю, нам есть о чем поговорить, чтобы выяснить все недоразумения в более удобной для этой цели обстановке.

— Но я гражданин Швеции, подданный короля!

— Теперь да. Но в то, другое время, вы им не были, не так ли? Ваш автомобиль останется пока здесь. О нем позаботятся вот эти товарищи. А вы поедете с нами, о вас позаботимся мы.

Я попрощался с начальником КПП, от всего сердца поблагодарив его за помощь, которую он оказывал нам уже не в первый и, вероятно, не в последний раз.

 

Когда мы подкатили в Будапеште к подъезду управления, солнце уже клонилось к западу. Все шло так, как было намечено утром. Прибывших «гостей» разместили в отдельных «палатах». Я мысленно набросал список: Матьяшне Шулек, урожденная Тереза Коллер; Хельга Хунт, она же супруга Роберта Шмидта; Акошне Драгош, урожденная Илона Пайж, или, если угодно, Илона Кольбех.

Прежде всего я поднялся к генералу. Подробно доложив о состоянии дел и ответив на его вопрос о моем дальнейшем плане действий, я заглянул к майору Кеньерешу, чтобы сообщить и ему о том, как разворачиваются события по делу, первым следователем по которому он оказался волею судеб и высшего начальства почти десять лет назад.

— Значит, все-таки ты добился своего? — с радостью в голосе спросил Кеньереш.

— Еще не окончательно, но надеюсь.

Прихватив Козму, я вошел в комнату, в которую поместили Роберта Шмидта. Начался официальный допрос.

— Скажите, в каком году вы в первый раз покинули Венгрию?

— В 1941-м.

— Под каким именем?

— Под именем Роберта Шмидта.

— Как вам удалось получить на это имя паспорт?

— Мой отец находился в то время в Будапеште и все устроил, чтобы меня не призвали в армию.

— Когда вы вернулись в Венгрию?

— В первый раз весной 1942 года.

— Под каким именем?

— Под именем Франца Кольманна.

— Как это произошло?

— В Вене я примкнул к фашистам. Там я прошел специальную школу и, поскольку хорошо говорил по-венгерски, еще с несколькими коллегами был направлен на родину.

— В качестве кого?

— В качестве резидента гестапо. В числе прочих я получил задание наблюдать за одной венгеркой, репатриировавшейся из США. Она жила в небольшом курортном поселке на берегу Балатона. Эту женщину по фамилии Кочишне гестапо подозревало в связях с английской и русской разведками.

— Что вы установили, наблюдая за Кочишне?

— На первых порах тот факт, что большинство персонала ее пансиона — люди весьма подозрительные: либо «левые», либо коммунисты. Значительно позже, незадолго до прихода русских мне стало известно, что у нее есть радиопередатчик. Но с кем она поддерживала связь, установить так и не удалось.

— Я знаю, что на вопрос, который я сейчас задам, ответить вам будет нелегко. Но все же я его поставлю: от кого вы узнали, что у Кочишне имеется радиопередатчик?

— К сожалению, не помню.

— Понятно. К вашему сведению, мы-то знаем, от кого, но хотели проверить, откровенны ли ваши показания до конца. Впрочем, ваша неискренность легко объяснима — вам пришлось бы дать обвинительные показания против своих родственников и близких. Скажите, пожалуйста, с какой целью вы постарались устроить на работу к Кочишне вашу приемную мать Терезу Коллер и свою будущую жену Хельгу Хунт?

— На этот вопрос я не могу отвечать. И не обязан.

— Хорошо, пусть так. Тем более цель эта нам достоверно известна. Но должен вас предупредить, вам все равно придется ответить на этот вопрос рано или поздно. Каковы были ваши связи с Акошем Драгошем?

— Родственные. Мы были в хороших отношениях уже тогда, с самого начала. Драгош весьма сожалел, что сдал в аренду под пансион свой дом «американской вдове», как он называл Кочишне. Но он ничего не мог поделать, договор был заключен на длительный срок.

— Зачем он сообщил об этом вам, немцу, представителю гестапо?

— Не знаю. Может быть, потому, что недолюбливал эту женщину. Он считал ее коммунисткой. Он давал мне весьма ценную информацию и о других жителях поселка.

— Иными словами, он тоже был вашим агентом.

— Можно и так... На добровольных началах.

— Почему был убит Янош Баги?

— Начальник жандармского участка сообщил нам, что отец Баги был когда-то солдатом венгерской Красной армии. Поэтому весьма вероятно, что и сын стал коммунистом.

— Кто убил Яноша Баги?

— Этого я не знаю.

— Лжете, господин Шмидт! — Его наглость вывела меня из себя. — Люди видели, как вы побежали за садовником, когда вечером в день убийства Янош Баги вышел из дома Кочишне и поспешил к железнодорожной станции. На другое утро его изуродованный труп нашли на путях. Он был убит пулей из немецкого пистолета, выстрелом в затылок.

— Это сделал не я! — Господину Шмидту-Кольманну тоже изменила выдержка.

— Ну, это мы уточним на вашей очной ставке с бывшими жандармами. Они почему-то утверждают, что это сделали именно вы, а не они. Еще вопрос: когда вы были в Западной Германии?

— Я бывал там несколько раз.

— Ах так. Тогда вы наверняка припомните случай, когда два года назад в Мюнхене вы продали кое-кому серьги с бриллиантами. Не отрицайте. Человек, который их у вас приобрел, тоже находится неподалеку отсюда.

Шмидт немного подумал, затем произнес:

— Кажется, припоминаю. Да, такой случай имел место.

— Кому принадлежали проданные вами серьги?

— Моей жене. Она получила их в подарок от своей матери.

— И когда же?

— Не знаю. Вероятно, еще до того, как мы уехали из Венгрии.

— Ай, ай, господин Шмидт, опять у вас выпадение памяти. Неужели вы не помните? Эти серьги принадлежали вдове Кочишне, которую вы отправили на тот свет, а попросту убили.

— Это ложь! — Шмидт вскочил со стула, лицо его налилось кровью. — Я не убивал никого!

— Не убивали? Сейчас выясним и этот вопрос. — Наклонившись к уху Козмы, я тихо сказал: — Вызови сюда дактилоскописта, и побыстрее!

Нервы были напряжены до предела. Сотрудники, присутствующие при допросе, затаив дыхание ожидали, чем кончится эта схватка. До прихода дактилоскописта я решил прогуляться в другую «палату», где ожидала жена Драгоша, урожденная Илона Пайж.

Я вошел и представился. На когда-то, видимо, очень красивом лице этой пожилой уже женщины отразились испуг и растерянность. Срывающимся голосом она спросила:

— Умоляю вас, что случилось с моим зятем? Что-нибудь серьезное? Он жив?

— Успокойтесь, сударыня, с ним не случилось ничего особенного. В причинах аварии мы еще разберемся, следствие уже началось. Между прочим, мадам, нам не совсем понятен один факт: вы везде фигурируете под именем Илоны Пайж, в то время как ваша родная матушка зовется Ференцне Кольбех и, насколько нам известно, покойный Ференц Кольбех вас удочерил.

— Я никогда не носила фамилии отчима. И во всех моих документах значится имя Илоны Пайж. Даже учась в школе, я носила фамилию своего родного отца.

— Тогда, быть может, вы скажете мне, какие драгоценности вы подарили вашей дочери до того, как она вышла замуж и покинула Венгрию?

— Я? Подарила дочери? Никогда никаких драгоценностей я ей не дарила.

— А какие украшения вы получили в подарок сами от вашего мужа Акоша Драгоша?

— Когда, сейчас? — Драгошне, по-видимому, все еще ничего не понимала.

— Не сейчас, а в прошлом. Скажем, за последние десять лет. И где они сейчас?

— Все, что я когда-нибудь от него получала, находится дома, в моей шкатулке.

— Как, вы не помните, когда что он вам дарил?

— Помню, разумеется.

— Так когда же и что именно?

— Помнится, в 1947 году, в день десятилетия нашей свадьбы, я получила от мужа в подарок бриллиантовый перстень и кулон на золотой цепочке, очень красивый.

— И эти драгоценности в настоящий момент находятся у вас дома, в вашей шкатулке?

— Отчасти.

— То есть как это «отчасти»?

— Ведь перстень здесь, со мной. Вот он! — Илона Пайж вытянула вперед тонкую кисть руки.

— Я могу взглянуть на него?

— Пожалуйста. — Она сняла с пальца кольцо с большим бриллиантом и протянула его мне. Внимательно осмотрев камень, я вернул его владелице.

— Благодарю.

Супруга Драгоша, видимо, немного успокоилась.

— Скажите, сударыня... Хорошо ли себя чувствует ваша матушка?

— К сожалению, не слишком. Почти не встает с постели.

— Что с ней?

— Обычное дело, старость. Ей уже далеко за семьдесят. Нелегко дожить до такого возраста.

— Как звали вашу матушку в юности?

— Каталин Томпа.

— Вы слышали о том, что недалеко от вашей виллы на Балатоне в последний год войны убили вдову Кочишне, вернувшуюся на родину из Америки?

— Да, слышала. И очень жалела бедняжку. Я была с ней знакома.

— Что вы слышали о том, кто именно ее убил?

— В то время болтали всякое. Ходили самые нелепые слухи.

— Слухи? И кто же их распространял? Можете говорить, ведь нам известно, что вы и ваш муж состояли в самой тесной дружбе с начальником жандармерии. В вашем доме устраивались пышные приемы, обеды и ужины, а на этих ужинах во главе стола сидели немецкие офицеры, в том числе и ваш теперешний зять и его приятели... Так что не смущайтесь.

— Насколько я припоминаю, начальник жандармов господин Бодьо был первым, кто упомянул о том, что Кочишне убили коммунисты-подпольщики. Но то же самое говорили мой зять и мой муж. В те времена люди говорили и думали иначе, чем теперь. Вы, конечно, понимаете... Но почему вы об этом меня спрашиваете? — Щеки Илоны Пайж вновь побледнели от волнения. — Вы знаете, кто убил Кочишне? Кто?

— Кто? В самое ближайшее время вы узнаете об этом. Так же, как и мы. Поверьте, нас этот вопрос интересует, пожалуй, значительно больше, чем вас. А пока, сударыня, вам придется еще немного подождать. Да, да, здесь, в этой комнате.

Побеседовав таким образом с женой Акоша Драгоша, я навестил вдову Шулек, урожденную Терезу Коллер, помещавшуюся в третьей «палате».

— Как себя чувствуете, сударыня? — осведомился я.

— Благодарю вас, — едва слышно ответила Тереза.

— Сколько лет было бы сейчас вашему сыну, если бы он не погиб на фронте, а остался в живых?

— Тридцать четыре. Ушел от меня, оставил одну-одинешеньку. Живу сиротой, некому меня поддержать, — жалобным тоном промолвила вдова Шулек.

— Ну, я не нахожу ваше положение таким уж бедственным. Ведь он только вчера ночью вас посетил, и не с пустыми руками.

Женщина дернулась, словно ее ущипнули. Побледнев, она смотрела на меня во все глаза.

— Кто навестил?

— Вероятно, ваш сын, столь внезапно воскресший из мертвых. Или это был не он, а кто-то другой?

Тереза Коллер не ответила, опустила голову и неподвижно, застывшим взглядом уставилась себе под ноги.

— Неплохо будет, сударыня, если вы хорошенько поразмыслите над этим чудом. А когда вам захочется говорить, обратитесь вот к этому молодому человеку.

Знаком подозвав одного из сотрудников, охранявших Терезу Коллер, я приказал ему подробно запротоколировать ее показания.

С временной обитательницей четвертой «палаты» я не был знаком, пришлось представиться.

— Как ваше здоровье, уважаемая фрейлейн Хельга, то бишь госпожа Шмидт?

— Благодарю.

— Как вам нравится здесь, у нас?

— Не очень. Я хочу домой.

— Куда это?

— В Швецию, разумеется.

— Но ведь ваш дом здесь, в Венгрии. Вы же венгерка, а не шведка. Или, может быть, вы стыдитесь своего отечества? Понимаю. Тот, кто однажды стал предателем, никогда не будет чувствовать себя хорошо на родине, которую он предал.

— Я никого не предавала!

— Разве? Будь я на вашем месте, я бы этого не сказал. Вы знали Белу Фекете, официанта?

— Да, знала.

— Тогда, я думаю, мне лучше не стоит продолжать.

— Отчего же, говорите все, что хотите. Мне даже интересно. — Хельга держалась вызывающе.

— Ну уж если вы того желаете, то послушайте. По доносам таких, как вы, Тереза Коллер и другие тайные агенты гестапо, ваши друзья-гитлеровцы мучили, пытали и убили многих честных людей, патриотов своей родины. В том числе вдову Кочишне.

— Мне ничего об этом не известно.

— Весьма странно, сударыня. Разве не вас приставили в качестве осведомителя к этой вдове? Разве не вы доносили на нее герру Кольманну? Или я ошибаюсь, кому-нибудь другому?

Хельга Хунт не удостоила меня ответом.

— Вы знаете, кем была Кочишне?

— Я знаю только, что она приехала на родину из США.

— Лучше было бы вам этого не знать. Ну а что о ней говорили в кругу ваших друзей?

— Ее считали агентом красных.

— Вот теперь все понятно. Кто же так считал персонально?

— Все, с кем я встречалась. Так говорили и жандармы, и мой муж, который был тогда еще женихом, и мой отчим тоже.

Я направился было к двери, но, сделав два шага, остановился.

— Только сейчас заметил, какой красивый у вас кулон! Наверное, стоит больших денег.

— Я получила его в подарок от мужа!

— И когда же?

— В 1945 году, в Швейцарии.

— Разрешите взглянуть?

— Прошу, вот он, — Хельга сняла с шеи ажурную золотую цепочку, на которой висел крупный граненый алмаз исключительной красоты и блеска. Я повернул его обратной стороной. На поверхности отчетливо виден был знак американской ювелирной фирмы.

— Этот камешек тоже обагрен кровью, — сказал я сотруднику, разделявшему одиночество госпожи Шмидт в мое отсутствие.

Уже стоя у двери, я обернулся и добавил:

— Полагаю, госпожа Шмидт, лучше всего для вас откровенно и без утайки рассказать все о вашей деятельности. Хотя бы потому, что в соседней комнате ваш муженек делает сейчас то же самое. А вы, лейтенант, — обратился я к сотруднику, — занесите в протокол показания госпожи Шмидт по всей форме.

Дактилоскописты помещались этажом выше. Прыгая, как мальчик, через две ступеньки, я поднялся по лестнице и, распахнув дверь, остановился на пороге. Начальник лаборатории, мой старый друг, взглянул на меня. Лицо его было серьезно.

— Ну что, готово?

— Готово. Я только что собирался тебе позвонить.

— Итак?

— К сожалению, не совпадают.

— Не совпадают? — Я вскрикнул как от удара. — Этого не может быть!

Но огорченное выражение лица моего коллеги и друга погасило во мне остатки надежды.

— Вот так сюрприз! — произнес я шепотом. Затем, немного оправившись от изумления, уже громче добавил: — Очень прошу, об этом пока никому ни слова.

Опрометью выскочив из лаборатории, я скатился по лестнице. В голове лихорадочно билась мысль: «Не может быть! Столько кропотливой работы, и все насмарку? Не может быть!» Пока я дошел до своей двери, план действий у меня уже созрел.

Я вызвал Козму в коридор и шепотом сказал ему:

— Позаботься, чтобы все было обеспечено. Задержанных держать врозь. Допроси Роберта Шмидта еще раз. Я должен срочно уехать кое-куда, но скоро вернусь. Если генерал спросит, скажи, что я обещал скоро быть.

Мои товарищи не могли понять, что со мной стряслось. Но начальник дактилоскопической лаборатории держал данное мне слово. Минуты растягивались в часы. Наконец моя машина затормозила у центрального подъезда. Я вернулся, и вернулся не один. Следуя на полшага позади моего гостя, я препроводил его прямехонько в дактилоскопическую лабораторию. У него взяли отпечатки пальцев.

Еще с улицы я заметил, что окна в кабинете генерала освещены. Значит, он еще в управлении. Сидит и ждет меня, хотя время давно уже перешагнуло за полночь. Я направился к нему. Генерал сидел за столом и дремал.

— Где тебя черти носили? — спросил он сонным, но сердитым, почти официальным тоном.

— Ездил за убийцей.

— За убийцей? — Генерал окончательно проснулся. — Ты же доложил, что он сидит у тебя в комнате?

— Да, я был уверен в этом. Но убил Кочишне не он, а другой.

— Так кто же, наконец?

— Через несколько минут мы об этом узнаем.

Мы оба уперлись взглядом в телефон. Бывают минуты, когда ничего нет на свете важнее этой нелепой коробки из бакелита.

Когда раздался звонок, мы почти одновременно потянулись к трубке. Казалось, даже сам звонок звучал иначе, чем обычно, настойчивее и торжественнее. Генерал кивнул, я взял трубку.

— Да, это я. Совпали? Спасибо, друг. Большое спасибо.

Я положил трубку на место и в этот момент почувствовал, что буквально мокр от выступившего пота. Глаза мои непроизвольно закрылись.

— Что с тобой? — встревоженно спросил начальник управления.

Я едва шевелил губами.

— Убийца арестован.

— Кто же он?

— Акош Драгош.

— Вот тебе раз... Никогда бы не подумал.

Я вернулся к себе и приступил к допросу господина Драгоша. При обыске в его покоях мы с шофером-оперативником обнаружили часть драгоценностей, похищенных после убийства Кочишне. Нашлась и копия завещания, согласно которому единственной наследницей дома, сданного в аренду «американской вдове» на двенадцать лет, объявлялась Хельга Хунт.

Драгош признался во всем, однако упорно отрицал, что убил Кочишне в одиночку. По его утверждению, они расправились с вдовой вдвоем с герром Кольманном, то есть Робертом Шмидтом, бывшим резидентом гестапо, ныне подданным короля Швеции. Награбленные драгоценности и найденные в столе Кочишне восемь тысяч долларов они поделили пополам. Это они связали Терезу Коллер, предварительно обговорив ее поведение при обнаружении убийства на следующее утро и заставив вызубрить наизусть текст заявления венгерским жандармам. «Ты скажешь им, что на тебя напали коммунисты, которые обругали тебя нилашистской сволочью», — сказал Кольманн своей приемной матушке, заставив ее повторить эту версию несколько раз. За соучастие в преступлении Акош Драгош купил для нее домик и обставил его мебелью и прочей утварью. Сверх того вдова Шулек получила от него значительную сумму денег.

Протокол допроса был подписан. Я вызвал охранников, которые надели на Драгоша стальные наручники и проводили наверх, в одну из больших комнат. Туда же я приказал привести по одному всех членов этого выдающегося в своем роде семейства, предварительно выяснив, какие они дали показания. Оказалось, что за то время, пока я ездил на Балатон за Драгошем, все они признали подавляющее большинство предъявленных им обвинений и тоже подписали протоколы допроса.

Итак, все были в сборе: господин Роберт Шмидт-Кольманн-Коллер-Шулек; его жена Хельга Хунт; мать Хельги Илона Пайж, она же супруга Драгоша; вдова Шулек, она же Тереза Коллер, приемная мать Шмидта-Кольманна. Войдя в помещение и увидев Акоша Драгоша, главу семейства, сидящим в наручниках на стуле посреди комнаты, каждый из них испытал одно и то же тягостное чувство — это конец, конец всему.

— Прошу внимания, — обратился я к собравшимся. — Мы приложили немало усилий на протяжении многих лет для того, чтобы иметь удовольствие увидеть вас вот так, всех вместе, в тесном, так сказать, семейном кругу. Сегодня наконец нам это удалось.

Не мое дело произносить обвинительные речи, для этого существуют прокуроры. Но несколько «теплых» слов я посчитал все же своим долгом сказать.

— Вы душой и телом служили фашистам. Господин Кольманн был офицером гестапо, остальные — агентами, осведомителями, шпиками и своими доносами погубили многих невинных, честных людей. Но этого мало. Своими руками вы лишили жизни Яноша Баги, убили и ограбили вдову Кочишне. Это преступление совершил Акош Драгош совместно с господином Кольманном собственноручно.

— Я непричастен к этому убийству! — вскочив со своего места, вскричал Шмидт-Кольманн.

— Сядьте и успокойтесь. Ведь мы передадим вас теперь соответствующим властям, которые разберутся и установят меру вины каждого из вас. Так что сохраните свой пыл на будущее. Вы получите возможность повидаться с вашими старинными друзьями-жандармами, рука об руку с которыми вы творили свои подлые дела. Но встретитесь вы и с другими людьми. С теми, которых вам не удалось уничтожить и которые вопреки всем вашим стараниям остались в живых. Вы увидите их на скамье свидетелей во время справедливого суда.

Указав на кучку драгоценностей, изъятых на квартире у Драгоша при его аресте и лежавших теперь посередине стола, я продолжал:

— Госпожа Драгош, прошу вас снять перстень, украшающий ваши пальцы, и положить его сюда же. Благодарю. То же предлагаю проделать госпоже Хельге Хунт со своим кулоном на золотой цепи. Вот так. Теперь посмотрите на них хорошенько. Каждая из этих драгоценных безделушек обагрена кровью вдовы Кочишне, ибо принадлежали они ей. Она пала жертвой алчности и подлости. Еще живя в Америке, вдова Кочишне бо́льшую часть своего состояния, оставшегося после мужа и отца, вложила в драгоценности. Она думала, что так будет надежнее, что эти камушки легче перенесут инфляцию, назревавшую уже тогда, и ей будет что оставить своим наследникам. Детей у нее не было, а жизнь близилась к закату, тянуло на родину. Вернувшись в Венгрию, одинокая вдова в течение нескольких лет разыскивала своих родственников, зная, что они должны где-то быть. По всей стране она искала сестру отца и ее отпрысков. Но ей не повезло. На ее объявления и призывы никто не откликнулся. Между тем эти родственники есть и здравствуют по сей день.

То, что не удалось сделать Кочишне, удалось нам. Мы разыскали ее родных и теперь знаем, кто именно стал бы ее законным наследником. Младшая сестра отца Кочишне уже пожилая женщина, но еще жива. Проживает она в Обуде, и имя ее Ференцне Кольбех.

На застывших в тупом, безучастном внимании лицах отразилось смятение. В комнате воцарилась мертвая тишина.

— Отца Кочишне звали Дьердь Томпа, а Ференцне Кольбех — его родная сестра, в девичестве она носила имя Каталины Томпа.

— Но это же моя мать! — Вопль отчаяния и боли вырвался наконец из груди Илоны Пайж, супруги Драгоша.

— Совершенно верно, — подтвердил я. — Всех вас, здесь собравшихся, она и разыскивала. За этим Кочишне вернулась на родину из Соединенных Штатов. Ее последней надеждой и радостью было бы жить среди вас, родных ей людей. Она не смогла найти вас. Зато вы нашли ее. Нашли и убили.

Жена Драгоша побледнела как стена. Казалось, она сейчас рухнет и лишится чувств.

— Госпожа Драгошне, — сказал я, — вы свободны. Мы больше вас не задерживаем. Идите и возвращайтесь к своей больной матери, ваш долг о ней позаботиться. Но только не говорите ей о том, что два члена вашего семейства убили ее любимую племянницу Юлишку, которую она наверняка хотела бы увидеть еще раз. Если старушка узнает об этом, боюсь, эта весть., сведет ее в могилу.

Илона Пайж встала и машинально пошла к двери. Ее душили глухие рыдания. Остальные молча смотрели ей вслед.

БАРБАРА НАВРОЦКАЯ ОСТАНОВИ ЧАСЫ В ОДИННАДЦАТЬ

Сокращенный перевод с польского Вл. Бурича

Barbara Nawrocka. Zatrzymaj zegar o jedenastej. Warszawa, «Iskry», 1973.

ГЛАВА I

Он вышел из трамвая и остановился. Вагон, грохоча, прополз мимо, точки освещенных окон удалялись все дальше и дальше. Они мерцали, как иллюминаторы корабля, погружающегося в морскую мглу.

Мужчина поднял воротник пальто. Было начало ноября, и мгла кружила вокруг уличных фонарей, создавая дрожащий лучистый ореол, ослабляющий резкость света.

«Ничего нельзя узнать. Ага, заасфальтировали. Раньше все Брудно было вымощено булыжником».

Прямая, гладкая, уходящая вдаль лента асфальта делала старый брудновский тракт шире. Мужчина не двигался с места, вслушиваясь в тишину пригорода. Он снова осмотрелся по сторонам, удивляясь этой улице, этому району Варшавы, а больше всего тому, что он снова здесь. На секунду ему показалось, что в нем живет совершенно незнакомый субъект, вызвавший в нем полное отвращение, даже раздражение. Он впервые остро ощутил бег времени. Его невозвратимость. Это ощущение заглушал обычно так сильно натянутый в нем инстинкт, нерв жизни. Мир лишался красок, его формы теряли отчетливость, куда-то далеко уходили забытые картины, запахи, яркость света и глубокие тени, затихали звуки, биение сердца, желание и свершения. «Только равнодушие неизменно», — подумал он.

«Равнодушие? Черта с два! Я шел по следу, как гончая, 28 лет. Кто бы этому поверил? Любил ковыряться в машине. Но так и не окончил автодорожный институт. Занимал разные должности в учреждениях, каждые два года в другом месте».

На другой стороне улицы появился мужчина в форме железнодорожника. Шаги ритмичным эхом отдавались в пустоте. Он проводил прохожего взглядом. У того была походка человека, уставшего после длинной смены, занятого мыслями об ужине и постели.

Посмотрел на часы. Было 22.30. Незнакомец ничем ему не угрожал. Надо было действовать. То, что однажды началось, должно закончиться.

Он свернул в переулок, шел уверенно, хотя детали — то, что можно назвать косметикой города, района, — и здесь изменились. Он сворачивал еще несколько раз, пока не очутился в каком-то тупике. Приземистые деревянные домишки, разделенные большими зданиями и кирпичным домиком поменьше, все еще стояли. Неуничтожаемость прошлого, прошедшее, живущее в настоящем. Как будто бы он ухватил оборванную нить времени, связывая ее, придавая смысл тому, что делает. Некоторое время он не мог прочитать номер на деревянном доме, уличные фонари здесь тоже были старые, как все, что он носил в себе все эти 28 лет и что донес до этого порога — 1 ноября 1971 года.

Он уже согнул палец, чтобы постучать, но рука остановилась на полпути. Внутри дома все задвигалось и запело. Зазвонили колокольчики, заиграли музыкальные шкатулки, молоточки ударили в куранты. По окутанной туманом улочке понеслись звуки полонеза, мазурки, куявяка, вальса, кадрили, менуэта.

Мужчина запрокинул голову, видимо прислушиваясь. Туман сгущался, опускался вниз, почти до крыши деревянного дома. Эта ночь становилась такой же нереальной, как и та.

Он продолжал стоять и слушать. Разнообразие быстрых и медленных мелодий затихало, играла только одна музыкальная шкатулка — куранты из «Страшного двора» Монюшко.

«Ты не изменил пристрастий, Часовщик. Ты сумел использовать их, сделать своей профессией», — подумал он и постучал.

Дверь, которая открылась сразу же, без всяких колебаний и опасений, вела в единственную, но зато большую комнату, занимавшую всю площадь дома. За ней имелась кухня. Когда-то, лет сто тому назад, через эту кухню был ход во двор, где находилась уборная, курятник и, наверно, хлев. Может быть, кто-нибудь посадил там дерево и обязательно сеял петрушку и морковь, сушил целебные травы. Но те времена мало интересовали пришельца. Он только понял, что так должно было быть. Такой вид имел этот домик и район, пока большие дома не подмяли дворики.

— Что вы хотите? — спросил пожилой человек, даже не взглянув на вошедшего, продолжая рассматривать в лупу механизм карманных часов. Больших, солидных, которые носили на серебряных цепочках лет пятьдесят тому назад. На столе лежали разные тряпочки, куски замши, миниатюрные инструменты и крышечка от металлической коробочки, наполненная оливковым маслом.

Пришелец не отвечал. Он смотрел на стены комнаты, которые от пола до потолка были увешаны часами. В разные эпохи и в различных стилях выполненные, разные по материалу, форме и назначению, из почти пустой комнаты они делали музей.

«Чертовски много денег ухлопал ты на эти часы, — подумал пришелец. — Значит, вот чем ты занимался остаток жизни? Ну и работенка же у меня будет. Их много. Очень много. Некоторые висят под потолком».

Он огляделся, ища лестницу. Ничего похожего на нее не было, и пришелец задумался, каким же образом старик заводит свои часы. Ведь каждый час какие-нибудь надо заводить.

Часовщик поднял голову. Улыбнулся. Молчание совсем не удивляло его. Он уже привык к тому, что клиенты теряли дар речи.

За ремонт старик брал мало. Всю свою жизнь он скорее играл и любовался миниатюрными внутренностями часов, этим искусственным сердцем бегущего времени, чем зарабатывал на них. Когда у него было много работы, когда ему в руки попадал шедевр — тогда он брал дорого. Ремонт же современных наручных часов, детищ машин и фабрик, всерьез не принимал: это был его хлеб. Он любил чинить старинные часы ручной работы. Именно такая луковица и была сейчас у него в руках. Уродливая с точки зрения современных — прости господи — эстетических требований, но с благородным сердцем.

— В часах ценится механизм, — пробормотал он, адресуясь скорее к себе, чем к клиенту, — только механизм. Вы рассматриваете часы?

Ответа не было, и тогда он быстро взглянул на пришельца, откладывая работу.

— Покажите, что там у вас?

Пришелец как-то смотрел странно. Старика не удивило время, в которое тот обратился к нему за услугой, он вообще не интересовался людьми. Для него они были носителями часов — его мог заинтересовать только тот, у кого были интересные часы. Поскольку ответа и на этот раз не последовало, старик спросил:

— Вы, верно, не из Брудно?

— Нет.

— Уже поздно, ну хорошо, давайте. Я понимаю, что у людей теперь нет свободной минуты. Зачем нам вообще нужны часы? Никакого покоя. У кого сейчас есть возможность, сидя в кресле, послушать бой часов? Разве я не прав? А?

— Вы меня узнаете?

Старик наконец внимательно посмотрел в лицо клиента. И опять улыбнулся.

— Простите, нет. Хотя зрение у меня хорошее.

— Этого не может быть, — медленно сказал пришелец. Он почувствовал, как по коже прошел мороз. Не холод, а именно мороз. — Этого не может быть.

— Почему? — удивился старик. — Разве человек в состоянии запомнить всех людей, которых он встречал в жизни? Разве часовщик в состоянии запомнить лица всех своих клиентов? За полвека. Что вы!

— Всех? — повторил пришелец. — Всех... нет. Но одного — да!

Старик отодвинулся от стола, стал подниматься, и его сгорбленная спина как-то выпрямилась, лицо разгладилось. На его старческий облик наложился тот, молодой, энергичный, вызывающий доверие. Пришелец никогда его не забывал. Даже во сне. Вновь вернулась уверенность, четкость решений. Он опять владел собой. Он знал, зачем пришел сюда, опять был уверен, что никогда, ни на секунду не подвела его буссоль памяти и время не оборвало старой нити. Ничто не в силах было стереть прошлое.

— Одного человека? — спросил старик, и, хотя его голос слегка дрожал, в нем звучало достоинство. Слух не обманывал пришельца. Он не ошибался. Это было достоинство. — Да, может быть, и был один такой человек, — продолжал часовщик, и его голос не выражал уже никаких эмоций, — но он... этот человек, не вы. Это был прекрасный парень.

— Это я! — выдавил пришелец. — Уже не такой прекрасный, но я! Ты думал, что никто уже не придет. Нет никого и ничего. Я искал тебя. Долго. И вот нашел.

Про себя он подумал: слишком долго. Так долго, что ненависть уже прошла и осталась только обязанность. Но это даже нельзя было назвать мыслью — отблеск мысли.

Они смотрели друг на друга, разделенные столом, на котором лежали части карманных часов. Но, несмотря на растущее волнение, пришелец видел, что часовщик его не боится. «Почему?» — бился где-то в глубине сознания вопрос, но не хотел пробиться на поверхность. Он опять был всецело во власти решения, поддерживаемого 28 годами поисков и вечно живой, выжженной, выбитой в памяти картиной той ночи.

— Останови часы на одиннадцати, — сказал он и не узнал своего голоса.

Старик не спеша повернул голову, окинул взглядом стены. Рассматривал свои часы? Проверял время?

— А ты пришел, Франэк... в одиннадцать... столько лет спустя... Много же надо было положить труда, чтобы найти старого человека! Я не виновен... Я был не виновен. Выслушайте меня...

Звонок тревоги зазвенел в мозгу пришельца. Он знал, уже знал, что если разрешит старику говорить, то не сможет вынуть руки из кармана и станет жалкой, смешной фигурой, никому не нужной, даже себе. Человеком, который проиграл жизнь во имя химеры, глупцом, живущим иллюзиями. А ведь та ночь действительно была.

Старик прочитал приговор в глазах пришельца. Никакие слова не могли его спасти. И он совсем не был уверен, что желал бы купить себе жизнь, цепляясь за штанины этого, сегодня совершенно чужого мужчины.

Ночной гость достал оружие скупым, тренированным движением и сделал только один выстрел. Потом опустился на колени и приложил ухо к сердцу старика. Оно не билось.

«Это единственное, что меня никогда не подводит, — подумал он без всяких эмоций. — Рука и глаз».

Он поднял тело и перенес его на кровать. Проследил, чтобы голова умершего легла на подушку.

«Это все, что я могу для тебя сделать, — резюмировал он холодно. — Никто из наших не был бы на меня за это в обиде».

Пришелец открыл дверь в кухню, зажег свет. Кухня была без окон, как он и предполагал. По соседству вырос большой дом. Его стена примыкала к деревянному домику. На плите чисто вымытая посуда. Пол подметен, в ведре уголь, рядом наколотые дрова, но лестницы нигде не было. Он вернулся в комнату, пододвинул стол к стене, поставил на него стул. Влез на эту импровизированную пирамиду. Стал открывать часы, переставлять стрелки на одиннадцать, останавливать маятники, блокировать быстро вращающиеся колесики механизмов, дергающихся, словно обнаженные препарированные сердца кроликов. От холода или усталости его охватила дрожь, он закрыл на секунду глаза, но красные пульсирующие сердца не исчезали. Он оглянулся на кровать: кровавое пятно расползалось по рубашке убитого, цвело, как мак, раскрывающий лепестки, росло на глазах. Стул под мужчиной зашатался, но он быстро восстановил равновесие.

«Зачем ты оглядываешься? — рассердился он сам на себя. — Ты упадешь с этой прекрасно построенной конструкции и сломаешь себе шею. Ты изнежился за эти годы чиновничьей жизни. И у тебя разыгралось воображение. Там лежит убийца, ни больше, ни меньше. И что с того, что перед своим концом он сумел так красиво сказать. Каждый негодяй не виновен, когда надо расплачиваться. Даже в Нюрнберге на скамьях подсудимых сидели одни невиновные. Ты сделал свое дело, и хорошо. Поспеши с часами и не думай о кроликах. Тот, там, умирал не как кролик. Может быть, в определенном возрасте человек вообще перестает бояться смерти. Случись со мной что-нибудь подобное, я бы тоже не боялся. Мне уже столько раз представлялась возможность умереть, что могу жизнь считать подарком. Как бы курносая внезапно не переменила свое решение и не забрала его назад. Ничего ужасного в мире не произойдет. Человечество не зарыдает от горя. Но я не сомневаюсь, что оно испытывает облегчение, когда избавляется от негодяя!»

Двигание стола и многократное восхождение на неудобное шаткое возвышение, перестановка стрелок, зачастую тугих, утомили его, у него затекли руки. С момента прихода прошло уже минут пятьдесят, и только тогда он вспомнил, что входная дверь была открыта.

Это его совсем не испугало. Он спрыгнул на пол, повернул ключ в замке. Хотел поставить стол назад в центр комнаты, но почему-то остановился, как будто опасность, внезапно материализовавшись, коснулась его рукой. Некоторое время он стоял, прислушиваясь к себе. Потом рассмеялся. Тишина, могильная тишина на секунду парализовала его рассудок. Все часы молчали. Он знал такую тишину, он уже испытал ее однажды. Когда-то. Это была тишина смерти, и в этом смысле похожа на ту. Равнодушным взором окинул он кровать и лежащую на ней фигуру. Он слишком долго обдумывал сценарий этой ночи, чтобы чего-либо бояться. Может быть, еще тогда, в ту ночь, он навсегда потерял чувство страха. А теперь вокруг него лишь странное кладбище часов.

Он поставил стол на прежнее место, рядом с ним стул. Части разобранных часов остались лежать на месте. Взбираясь на стул, он каким-то чудом ни одной из них не раздавил.

«Значит, подсознательно замечал, — констатировал он. Пожал плечами. — Чьи-то часы. Вернутся к владельцу. Конечно, они имеют для него ценность. Ну вот, будет память о дедушке».

Он подошел к кровати. Смерть уже наложила свой отпечаток на лицо старика.

— До свидания, Часовщик, — сказал он громко. — Кончено. Наконец я могу идти своей дорогой.

Он погасил свет и бесшумно закрыл дверь на защелку. Очутившись на пустынной улице, он почти не узнал ее. Очертания домой показались ему иными. Он подумал, что это туман, рассеиваясь, по своему капризу рисует фрагменты городского пейзажа. Хотя в действительности улочке просто не хватало пения часов. Часы умерли. Вместе с Часовщиком. В голове крутилась глупая мысль, от которой он никак не мог избавиться: «Все должно приходить в свое время. Для тебя правосудие свершилось слишком поздно, не обманывай себя, поздно. — Он сжал рукоятку пистолета, лежавшего в кармане пальто. — Но для них та ночь еще длится, — сказал он почти громко, чтобы переспорить самого себя, бегущее время, целый мир. — Для них она будет длиться вечно. Для них».

ГЛАВА II

Капитан Корда закрыл входную дверь, за которой исчезли санитары с носилками. Его все еще что-то раздражало, мешало думать. Ах да, то, что в эту комнату легко можно было войти прямо с улицы. Повернул ключ. Наконец он наедине с собой, никто к нему сюда не ворвется, не будет бубнить над ухом.

«Коллекция часов цела, — констатировал он. — Даже эти, на столе, распотрошенный Шаффхаузен».

Описывать имущество часовщика он запретил. Ключ от тайны находился в этих механизмах, в этой комнате, такой, какой она была во время разыгравшейся трагедии. Без сомнения, это было не простое убийство. Не сомневался он и в том, что человек, совершивший данное преступление, должен отвечать как убийца, так как ни одна личная трагедия не может окупить чужую жизнь.

«Ничего, ответит, — подумал он с оттенком упрямства, — если мы его поймаем, конечно. Хм, хм, хм. Мерзавец, не боялся так долго переставлять стрелки на одну и ту же цифру. Рядом большой дом, там могли услышать выстрел. Ничего не боялся. Скорее никого. Почему? Носителем какой справедливости он был, если чувствовал себя десницей правосудия, закона или черт его знает чего, что вызревает в голове у таких «мстителей»? Что означает этот одиннадцатый час? Все. Но кого искать? Семьи у старика не было. В Брудно он никого не знал, и в то же время его знало все Брудно. Национальный музей получит прекрасное пополнение. Но поглядеть на его часы можно. А почему бы и нет? Для этого мне потребуется не больше времени, чем ему, чтобы остановить маятники».

Капитан поискал глазами лестницу. Лестницы не было. Пошел на кухню. Раздосадованный, пододвинул стол к стене, поставил на него стул, но, прежде чем влезть, обвел взглядом циферблаты часов, поворачиваясь вокруг собственной оси так, чтобы охватить четыре стены сразу. Нет, он не ошибся, все стрелки стояли на одиннадцати, и вдруг эта немая цифра стала почти по-человечески кричать. Было что-то ужасное в неподвижности десятков циферблатов, одинаково перечеркнутых черточками стрелок.

«Вот чего ты хотел, — мысленно обратился Корда к своему пока еще неизвестному противнику. — Ты хотел кого-то устрашить. Запечатлеть в чьей-то памяти этот знак. Навеки. Кому это должно послужить уроком? Где этот другой или другие? Черт возьми, может быть, им грозит опасность? Если мы тебя не накроем... Ну, пора влезать на стул. Посмотрим, нет ли там какой-нибудь записки, предмета или еще какой-нибудь улики. В этом больше смысла, хотя мне уже не очень-то легко лазить по таким конструкциям. Думать буду потом. Сначала надо найти конец какой-нибудь нити. Даже самый запутанный клубок имеет свое начало и конец».

Открыв десяток часов, Корда запыхался и вспотел. В его взгляде, блуждавшем по стенам, было отчаяние.

«Габлер лазил бы охотнее и быстрее, — помянул он в душе своего заместителя. — Габлер считает, что гимнастика улучшает фигуру. Я мог бы подождать Зыгмунта, но меня ужасно мучают эти часы. Точно, теперь они начнут мне сниться. Когда я вошел в этот идиотский деревянный дом, словно не было войны, неизвестно почему, но такое вот всегда уцелеет, и тогда я подумал: а ты, брат, пропадешь из-за этой шутки с часами. Должен пропасть. Настоящий убийца не любит фокусов. И понятно почему. Фантазия, слишком буйная фантазия губит храбрецов. Этот одиннадцатый час рано или поздно приведет меня к тебе».

Капитан зашатался на стуле и едва не упал на пол, потому что в круглых висящих часах он нашел листок бумаги:

Смазать 25 декабря 1971 г. Не позднее!

Больше всего Корду разозлил восклицательный знак, но он спрятал листок в карман. Это была страничка из школьной тетради в клетку, очень старательно обрезанная и сложенная вчетверо.

«Смазывать на рождество! Вместо того чтобы выпить рюмочку под копченую грудинку». И без всякого следствия листок красноречиво говорил о характере, образе жизни и знакомствах старика. Рождество в обществе фарфоровых часов. Потому что это фарфор и вдобавок редкий. Один механизм стоит многие тысячи, и музей...

В дверь кто-то постучал. В то время как капитан слезал вниз, чтобы занять соответствующую позу, дверь под настойчивыми ударами едва не слетела с петель.

— Прекратите! — крикнул он, разозлившись.

— Черт побери? Что ты здесь делаешь? Зачем закрываешься? — рассердился, в свою очередь, Габлер. — Меня чуть кондрашка не хватила. Я был уверен, что тебя кто-то чем-то... Мне послышался какой-то грохот.

— Нет. Не чем-то. — В голосе капитана прозвучала язвительная нотка. — Меня застать врасплох трудно. У меня есть некоторый опыт.

— Что это за пирамида?

— Шимпанзе прыгали.

— Копаешься в старье?

— Какое старье! Какое старье! Музей...

— Хорошо. Но я за XXI век. И в части часов тоже.

— Ну тогда попрыгай сам. Может быть, что-нибудь найдешь.

— Лезть на этот стул? Ломать шею? Я прикажу принести лестницу.

— Не надо. Хозяин обходился столом и стулом.

Габлер посмотрел на шефа и пожал плечами.

— Пыль глотать...

— Чиханье прочищает носоглотку.

Корда пошел на кухню. Осмотрел каждый угол, хотя это уже сделали специалисты. Заглянул даже в угольное ведро, высыпав его содержимое на лист железа.

— Что там за взрыв? — донеслось из комнаты. — Ты действительно хочешь, чтобы я упал?

— Что-нибудь есть?

— Ничего.

«Неужели этот человек не писал писем? — думал капитан. — Не вел счетов? Не получал поздравлений на именины? Можно рехнуться. Какая-то часовая пустыня».

— Он любил Налковскую, — возвестил Габлер.

Корда вышел из кухни, не скрывая возбуждения.

— Что? Почему Налковскую?

Габлер держал в руке книгу.

— Давай! — крикнул капитан по-юношески нетерпеливо, как будто бы знал, чего ждал от книги, которую покойный, видимо, даже не читал, поскольку она лежала в абсолютном забвении.

Габлер старательно сдул с книги пыль.

— Она лежала вот здесь, — сообщил поручник торжественно. — На этой рухляди, похожей на фронтон Марьяцкого костела. Если бы я был немного ниже... ты бы, например, ее никогда не заметил. Исключено. Для этого тебе не хватает по крайней мере семи, ну пяти сантиметров.

— Дай, — грозно сказал капитан. — «Роман Тэрэзы Хеннэрт», — прочитал он. — И все?

— А чего бы ты хотел? В этом старье, прошу прощения, памятниках старины, больше ничего нет. Домик мы обыскали хорошо.

— Ладно, ладно. Поставь стол на место.

— Почему? — запротестовал Габлер. — Еще одна стена. Та, у которой стоит кровать. Непонятно, как старик мог спать под такое хоральное тиканье?

Капитан не слышал. Он записывал в протокол осмотра время и место обнаружения книги, потом сунул ее в карман.

— Пришли сюда кого-нибудь на ночь, — сказал он. — Сегодня мы забрать часы уже не сможем. Это целое состояние.

— Поехали?

— Угу. Здесь делать больше нечего. Ты завел роман с Тэрэзой Хеннэрт, потому что на пять сантиметров выше, — пошутил капитан.

— Я? — оскорбился Габлер, принимая предложенный шефом тон разговора. — Имей в виду, ты забрал у меня Тэрэзу, прежде чем я успел понять, что нашел.

— Найдешь другую. Высокие парни имеют у девушек успех, — рассмеялся капитан.

Габлер бросил быстрый взгляд на шефа. «Поймал какую-то чепуху и то благодаря мне, — подумал он с некоторой завистью, но и удовлетворением. — Хорошо, подожду. Давая ребятам задание, старик обязательно проболтается. Тогда и узнаю, какое открытие сделал благодаря тому, что матери-природе изменило чувство меры».

— Ты ее читал? — осторожно спросил он шефа.

— Что? — удивился капитан, как бы уже забыв название книги. — Ах да... «Тэрэзу Хеннэрт». Возможно. Не помню. Но дело не в самой книжке, а в штемпеле. Штемпеле библиотеки.

ГЛАВА III

В поезде он спал крепко. Еще немного, и проехал бы свою станцию. Когда он вышел, было еще темно, а пока дошел до дома, стало светать. Никогда до этого город не казался ему таким знакомым. Уютным и обжитым. Он много раз уезжал и возвращался оттуда, где жил раньше, но всегда чувствовал себя приезжим или транзитником. Даже в местах, которые он пересек тысячу раз туда и назад, словно челнок, совершая движение, из которого, собственно, и складывается повседневность. Сейчас, на рассвете, ему неожиданно понравилась монотонность простирающегося пейзажа. Может быть, потому, что уже не надо никуда уезжать, искать новую работу, привыкать к другим людям. Наконец он мог полюбить то, что имел.

«Неплохая вещь постоянство, — подумал он, кажется, впервые в жизни, — приобретенные привычки, знакомые углы. Уютная квартира, хорошая столовая, приятное кафе. Finis, конец, ende».

Он констатировал это, но облегчения не испытал. Где-то в глубине сознания жило чувство опасности. Иное, чем когда-то, чем то, до 1 ноября. Раньше ему казалось, что, когда он покончит с этим делом, жизнь изменит свое направление на девяносто градусов. Но сейчас в душе появилось какое-то сомнение. Может быть, оно было очень глубоко, и все-таки он чувствовал тревогу.

Он внушал себе, что теперь с ним может наконец произойти что-то очень хорошее. Что-то такое, что уже было очень давно, один раз, с Баськой.

«Я наткнулся на вторую половину разделенного при рождении яблока, — убеждал он себя, не будучи в этом убежденным. — Составленные, обе части идеально подходили друг к другу. Но это было давно, — подсказывало ему сознание. — Все хорошее в жизни человека случается само собою и в молодости. Мне давно уже перевалило за сорок. Просто я не хочу об этом думать, но мой возраст исключает счастье ослепления».

Не снимая пальто, он открыл холодильник и достал молоко. Зажег газ. Что-то связывало его движения, пальто с оттопыренным карманом. Все же он вылил молоко в кастрюльку и поставил на газ. Снял ботинки и в носках прошел в глубь квартиры. Остановился посреди комнаты, осматривая свое убежище, свой последний приют. У него была неплохая однокомнатная квартира в новом доме, с окнами на юг и маленькой лоджией. Коллеги по работе уговаривали его вступить в кооператив. Он знал, что нигде не сможет осесть, если не осуществит намеченное. Но он не хотел вызывать у жителей маленького городка интерес к себе особым образом жизни, пренебрежением труднодостижимыми благами, которые учреждение почти вкладывало ему в руки. В течение трех лет он получил жилье. А получив, должен был его обставить. Позднее устройство первого в жизни угла стало доставлять ему удовольствие. Это удовольствие не могло испортить даже сознание того, что в один прекрасный момент он будет вынужден уехать отсюда, продать квартиру, упаковать вещи и на этот раз тащить с собой мебель. Квартира стоила ему больших усилий. Он полюбил ее.

Он достал пистолет, вынул обойму, вышелушил патроны на ладонь. Улыбнулся. Ни на один больше, чем было необходимо.

«Точная работа. Меткий стрелок, не расходующий боеприпасы впустую, — подумал он с иронией. — Да. Это я. Но хватит. Меткого стрелка больше нет. Он умер. 28 лет спустя после своей смерти».

Теперь надо было почистить оружие, обмотать фланелевой тряпкой и спрятать в потайной ящичек небольшого комода — единственной антикварной вещи, которую он смог себе купить. Не из-за этого ящичка, конечно. Ящичек он обнаружил случайно. Как-то переполненный большой ящик выскользнул у него из рук и вместе со своим содержимым упал на пол. Вот тогда-то он и заметил внутри комода второй ящичек. Ящичек был как будто создан для пистолета. Наверно, в старину какая-то женщина держала в нем жемчуг или бриллианты. Ничего другого он и не допускал. А пистолет имел для него ценность большую, чем жемчуг.

Он продолжал стоять. И, к счастью, вспомнил про молоко. Над молоком уже поднимался пузырь. Он выключил газ и с беспокойством стал наблюдать, поднимется ли пузырь выше или, наоборот, опустится в молочные глубины. Он с напряжением следил за вздрагивающей пенкой, когда внезапно осознал, что всего несколько часов назад убил человека, а сейчас у него нет важнее дела, чем стеречь молоко. Несколько часов назад завершилось самое важное дело его жизни, а он по-прежнему не любил запаха подгоревшего молока, и, следовательно, ничего не переменилось.

«По всей вероятности, я обманываюсь, обманывался, что все легко можно начать сначала. От себя никуда не уйдешь. Смешно думать, что с 11 часов вечера 1 ноября я мог стать другим. И уже никогда не стану. К черту. Это вздор. Составь молоко с плиты и свари себе кофе».

Он бросил пальто на тахту и посмотрел на пистолет, спокойно ожидавший своей очереди. Внезапно у него пропало желание заниматься уже ненужным предметом. Многие годы он сдувал с него пылинки, чистил черную оксидированную сталь. Пистолет стал частью его существования. Без этой штуки, элегантной и отполированной, у него не было бы стимула к поискам нужного ему человека. Теперь парабеллум стал чем-то вроде детали, декорации в пьесе, которую никто никогда не сыграет.

Он вложил патроны в обойму, сильным толчком ладони послал ее в рукоятку. Выдвинул ящик, положил парабеллум в маленький ящичек, положил рядом с ним лоскут фланели и задвинул оба ящика.

«Надо позавтракать, успеть на работу, позвонить в двенадцать Ирэне. Надо! Надо! В том-то и дело. Я абсолютно не знаю, что с собой делать дальше. Как что? — разозлился он на себя. — То, что и всегда. Нет. «Всегда» безвозвратно ушло. Вчера, в одиннадцать часов. Я должен начать новую жизнь. Мне очень понравился этот некрасивый город, когда я шел с вокзала. Мне чертовски понравилась эта квартирка, когда я в нее вошел. Я не дал молоку убежать. И... не знаю, что делать с остатком такой интересной жизни».

Аппетит пропал. Ему уже не хотелось молока, не хотелось бриться, менять рубашку, завязывать галстук.

«Я ошалел, потому что все уже сделано, — спокойно констатировал он. — У меня не было никаких других планов. Я ничего не мог планировать. Теперь я найду себе нормальную цель в жизни, как все люди. Женюсь. Неужели? — съязвил он. — Заведу детей, одного или двух. Куплю квартиру побольше. Буду ходить в театр, принимать гостей, ходить в гости, учить детей морали, верности принципам. — Он расхохотался. — И девушке, на которой женюсь, расскажу обо всем, что со мной было? А чем эта девушка виновата, чтобы взваливать на ее плечи такой груз? А дети... допустим, что кто-нибудь когда-нибудь нападет на мой след. Это исключено. Моего следа нет. Я не существую. Ни для милиции, ни для какой полиции. Но если даже я не существую для них, я существую для себя, и точка».

Он решительно поднялся, налил молока в стакан. Нарезал тонкими ломтями хлеб и начал делать аккуратные бутерброды. Потом принял душ, побрился и, остановившись перед зеркалом, стал изучать свое лицо. Оно не было красивым, но в нем было то, что женщинам и мужчинам нравится значительно больше, — мужественность. Он не полнел и остался таким же жилистым, поджарым и мускулистым, с широкими плечами, плоской грудью и втянутым животом. Он носил кожаные пиджаки, потому что они ему шли. Мог быстро бегать, не чувствуя одышки. Прекрасно плавал, крепко держал в руках парус и весла. Каждое лето он проводил на озерах и каждый месяц, проведенный на воде, на год продлевал ему молодость или, по крайней мере, на столько же оттягивал приход старости. Вообще он не думал о ней, у него не было для этого времени. Во всяком случае, рядом, с женщиной ему еще никогда не приходилось ощущать парализующий страх слабости, ухода сил, гаснущего огня жизни. Он знал, что все решает не смерть, а именно этот момент, именно так для человека начинается умирание. Остановка сердца позднее, много позднее — это уже только формальность. Пустая формальность. Он не боялся ее, потому что не верил в жизнь без любви, даже упрощенной, биологической. Не верил в радость и тепло окруженной почетом старости. Он не хотел ее, он ненавидел безразличие, скрывающееся под маской мудрости. Он презирал поражения, неудачи, а чем, как не этим, была старость. Здравомыслие, трудоспособность, он был уверен в этом, присущи цветущему телу, а не увядающему.

«Эх, чего там еще думать. Как-нибудь проживу. Свое я сделал. Свое — не свое. Наше. По счету я получил. День, ночь — сутки прочь. Разве кто-нибудь живет по-другому?»

На работе он спросил сослуживца за столом напротив:

— Слушай, Михал, ты когда-нибудь что-нибудь планировал?

— Что?

— Жизнь.

Сослуживец оторвал голову от бумаг.

— Хочешь стрельнуть сотняжку, да? — И после минутного размышления уже серьезно спросил: — Тебе нужны деньги? Решил жениться на Ирэне?

— Нет. Деньги мне не нужны. Я никогда не женюсь на Ирэне, — сказал он с неожиданной для него самого убежденностью.

— Для чего же ты так долго тянешь? Прости, что я вмешиваюсь не в свое дело.

— Ты прав. Слишком долго.

— Да, я планировал. Разное. Подсознательно. Как большинство людей. Поочередно: аттестат зрелости, институт, работа, женитьба. Все очень обычно. Можно ли назвать это планированием? Не знаю.

— Ну как прошел тираж?

— А, все-таки деньги! — рассмеялся Михал. — В каком-то смысле удачно. Конечно, человек всегда рассчитывает на большее. Но я не жалуюсь. Купил машину. В следующем году отправляемся на ней за границу. Сын учится хорошо.

«Ой нет, не то, — простонал он в душе. — Не так. Не туда». Почувствовал усталость. Был зол на себя за глупые вопросы, которые никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя задавать своим сослуживцам.

— Михал, к шефу! — послышался женский голос.

Одиночество и тишина принесли ему облегчение. Он положил голову на руки.

«Почему старик не испугался? Почему он так умирал? Надо выбросить это из головы. С этим покончено. Бесповоротно. Правда на моей стороне».

И все-таки в нем жило убеждение, с которым он долго боролся, чтобы оно не окрепло и не овладело им, как некогда то, которое привело его к порогу деревянного домика, — убеждение, что поединок выиграл Часовщик. Надо было подавить в себе омерзительное чувство неуверенности, задушить его, оттеснить даже ценой... какой ценой? Трех дней пьянства, какого-нибудь безобразного скандала? А может быть, просто взять себя в руки? Он не знал еще, что выберет, что выберут за него обстоятельства. Но уже почувствовал свою зависимость от обстоятельств. Так начиналось его поражение.

Ирэна своим безошибочным женским чутьем сразу угадала: что-то случилось. Что-то в нем переменилось, сломалось. Она даже не конкретизировала свои ощущения, она знала одно — и этого ей было достаточно, — что-то его от нее отдалило или отдаляло.

— Ты болен? — спросила она осторожно.

— Нет.

— Что с тобой?

— Ничего. — Он говорил спокойно, стараясь отвести ее внимание от себя, хотя и понимал, что это безнадежно. Женский инстинкт так же непобедим, как жажда, желание любви.

— Куда ты ездил?

— Но ты ведь знаешь, в Варшаву.

— Зачем?

Он искренне удивился, потому что уже не раз говорил ей, с какой целью и куда едет, как долго там пробудет и когда вернется. Она задала свой вопрос так, как если бы об этом вообще не было разговора, как если бы он уезжал без ее ведома и согласия, с неизвестной ей целью.

— Я никак не могу наладить снабжение бюро. На нашем складе никогда не бывает достаточного количества технической кальки.

— Что ты мне рассказываешь, — разозлилась наконец Ирэна. — В стране тысячи проектных бюро. Если бы все ездили за бумагой в Варшаву, что бы это было?

— В Варшаву ездят и по более мелким вопросам.

— О чем ты все время думаешь?

Нет, сбить ее мысли с однажды выбранного пути — об этом не могло быть и речи, особенно в тех случаях, когда вопрос касался их обоих. Сам же он ни о чем не думал. В его сознании проходили разрозненные фрагменты событий, преимущественно второстепенных, малозначительных, какие-то обрывки разговоров, слышанных в столовой. Регистрируя сознанием уличные шумы, вдруг вспомнил, что надо вмазать крючок возле полки в ванной. Он никак не мог сосредоточить свои мысли на Ирэне. Ей же ничего другого и не надо. Ирэна не переносила невнимания. Но труднее всего от нее было скрыть именно такие состояния. Ему не давала покоя совершенно новая мысль, что Ирэна каким-то непонятным образом тоже останется за гранью 1 ноября. Она принадлежит той жизни, которую он вести больше не мог. Его охватило раздражение.

«Абсурд, — подумал он. — Почему Ирэна? Почему именно Ирэна?»

Она ничего о нем не знала. Для нее он родился в этом городе, в проектном бюро получателем трех тысяч злотых ежемесячно, владельцем квартиры, обладателем приятной физиономии и стройной фигуры, холостяком и гулякой.

— Ну я пойду, — сказала Ирэна, вырывая его из хаоса противоречивых чувств.

— Может, останешься? — предложил он лицемерно.

— Нет. Зачем? Ты же не хочешь рассказать, что тебя угнетает. Из этого следует, что ты хочешь остаться один.

«Угнетает? Что это за слово? Ничто меня не угнетает. Наоборот, я почувствовал облегчение. Наконец, по прошествии стольких лет. Откуда она это взяла... откуда она знает о том, о чем мне абсолютно ничего не известно?»

— Все это чепуха! — сказал он грубо. — Останься. Зачем эта истерика?

— Никакой истерики, мой дорогой, — она сделала вид, что не заметила его злости. — Что ты вообще знаешь о моем состоянии?

Он рассмеялся. Это правда. Она никогда не устраивала ему никаких сцен, чтобы привязать к себе.

— Останься, — повторил он, смягчившись.

Она отрицательно покачала головой.

— Ты какой-то не такой, — сказала она задумчиво. — Я не знаю, возьми неделю, десять дней отпуска. Это можно устроить. За свой счет тебе всегда дадут. Ты никогда не манкировал работой из-за пустяков.

Уравновешенная и спокойная Ирэна начинала раздражать его. «Опять куда-то ехать, шляться неизвестно зачем, менять поезда на гостиницы, путешествовать уже без цели. Она с ума сошла! На кой мне отпуск в ноябре? От какой усталости я должен бежать, что и где искать? И так у меня слишком много времени. Вчера ночью передо мной открылась потрясающая бездна свободного времени. Но она не может этого знать. Пробует найти лекарство от беспокойства. Я — причина его. Я должен ее успокоить».

Ирэна осталась. И это было совсем не нужно. Не всегда и не все можно уладить близостью в темноте.

Утром он встал первый и принялся готовить завтрак, чтобы обрадовать ее, когда она откроет глаза. Ему начинала нравиться мысль, которую Ирэна высказала в критическую для себя минуту. Он преследовал того человека много лет, и внезапно ему стало не хватать напряжения предшествующей жизни. Тотализатора судьбы, в который он играл более четверти века. Азарт вошел в его кровь. Он почти верил, что только в прошлом, там и тогда он был собой, а жизнь имела вкус правды, необходимой ему, чтобы не удавиться. Во всяком случае, так  т е п е р ь  казалось.

ГЛАВА IV

Местечко, название которого значилось на титульном листе «Тэрэзы Хеннэрт», было еще меньше, чем капитан Корда представлял себе. Почти деревня с мощеной главной улицей, проходящей между двумя рядами каменных домов. За их тылами сразу же открывалось зеленое пространство, идущее вниз, к реке, с огородами, садами, наверно, очень красивыми во время цветения. От росы на пожелтевших еще высоких травах брюки сразу же стали до колен мокрыми, а на сапоги налипли огромные комья глины. Метрах в пятидесяти от того места, где улица расширялась, что можно было принять за рынок, начиналась старая, уже во многих местах разрушенная ограда бывшей резиденции какого-то аристократа. Стена была красивее, чем стоящий за нею особняк; полуразвалившийся, никогда не ремонтировавшийся, он тоже приходил к концу своего существования. В том крыле, где крыша не протекала, помещалась городская библиотека, а рядом с ней — читальня. От оранжереи остался только длинный прямой остов. Парадный вход был похож на декорации к фильму о ду́хах и сверхъестественных силах или о самых обычных ворах, охотно поселяющихся в пустующих разрушенных усадьбах.

Поговорить с библиотекаршей капитану Корде не удалось, потому что библиотека работала с двенадцати дня. Назавтра он встретился с библиотекаршей в тот самый момент, когда она отпирала двери. Девушка бросила на штемпель быстрый взгляд и твердо заявила, что ни одной книги с подобной печатью в ее собрании нет. Но потом, поднеся книгу ближе к глазам, она добавила, что такая библиотека когда-то здесь размещалась, но что она слишком молода и не помнит это время, а никакой другой библиотеки, кроме городской, в местечке нет и не было. С тех пор, как она здесь живет и работает.

Зеленый штемпель выцвел, но тем не менее был достаточно отчетливым. Он информировал о том, что владелицу библиотеки звали Аполония Файгель, а библиотека находилась на улице Ставовой, 16. И только прочтя фамилию, девушка оживилась.

— Но ведь Файгель, это означает, что женщины давно уже нет в живых! — воскликнула она. — Отсюда немцы вывезли всех евреев. Здесь у нас разыгрывались ужасные сцены. Вы никогда и нигде не найдете пани Файгель.

— Я это и сам знаю, — буркнул капитан.

— А кроме того, на Ставовой не уцелело ни одного старого дома. Она вся была в развалинах, это даже я помню. Мы ходили туда играть, рыться в щебне. Иногда что-нибудь находили. Старые кастрюли, мелкие монеты. Как-то нам попалась совсем целая кочерга. Кажется, она у моей мамы до сих пор.

В библиотеке было безлюдно и так холодно, что не спасало и осеннее пальто. Капитан удивился, как может девушка несколько часов выдержать в одном свитере.

— Сейчас печь разгорится, — сказала она спокойно, — будет теплее. Пусто? Еще рано. Люди только что кончили работу. Придут. Вот увидите. Особенно молодежь. Из техникума, — добавила она с гордостью, — у нас свой техникум.

Девушка показалась ему симпатичной и толковой. У нее был такой вид, как будто она заведовала современным стеклянным библиотечным павильоном с центральным отоплением. Хотя руки покраснели, а одеревеневшие пальцы с трудом перебирали формуляры.

— Сейчас станет тепло, — повторила она, ковыряя кочергой в старой кафельной печке, усиливая огонь, а вместе с тем следя за тем, чтобы жар не шел в комнату. — Я здесь подметаю, иногда мою полы и ежедневно протираю их тряпкой, особенно осенью. Наносят грязь.

— У вас одна единица? — спросил Корда.

— В таком местечке... иначе и быть не может.

— Сколько вы зарабатываете?

— Э-э, что там говорить. Я люблю эту работу, — добавила она строго.

— Вы, наверно, здесь давно живете, да?

— С рождения, — подтвердила она охотно. — Нас все здесь знают.

«Это хорошо, что все», — подумал капитан, а вслух добавил:

— Мне хотелось бы поговорить с вашей матерью.

— С матерью? — искренне удивилась она.

— Хм. Если это возможно...

— Отчего же? — заколебалась она. — Но что она может вам рассказать?

— Много. Она здесь живет давно, — повторил он, — да?

— О, если бы вы знали, как давно! Отец привез ее сюда сразу после свадьбы. Мой отец был родом из этого местечка. Отец знал больше, но отца в сорок третьем забрало гестапо.

— За что его взяли? — заинтересовался капитан.

— А кто его знает? Взяли. И след простыл. Не вернулся. Обычное дело, — она начала рыться в ящике стола. — Я сейчас приклею записочку к дверям, что скоро вернусь, и провожу вас.

— Не надо, — воспротивился капитан. — Люди будут ждать. Дайте мне только адрес.

— Ничего, у нас люди ждут охотно, — пошутила она. — К тому же осенними вечерами дел не так уж много.

Девушка достала из ящика ключ, и они вместе вышли из особняка. Корда ждал, пока она приколет записку, и рассматривал башенку над часовней.

— Что здесь было? — спросил он без особого интереса. Просто так, чтобы установить с девушкой контакт, расположить ее к себе. — А что, в этом медальоне была какая-то картина? Скульптура? Фамильные драгоценности?

— На верхушке башни? — обрадовалась девушка вопросу. Видимо, она любила эти руины, громко называемые библиотекой. — Там были часы. Но они не ходили. Никогда. Однажды ночью их не стало.

— Часов? Кто-нибудь заявлял о краже? — спросил он быстро.

— Что вы! Откуда! Зачем? — протянула она пренебрежительно. — Часы на башне окончательно погибли бы, как и все остальное. Вы же видите. А так, может быть, кому-нибудь служат и сохранятся.

Они шли вниз к местечку так же спокойно и неторопливо, как шла здешняя жизнь. Девушка подвела его к одному из домов на главной улице.

— Мама! — крикнула она с порога. — Здесь к тебе один мужчина. Из Варшавы. Он хочет с тобой поговорить. Я должна вернуться в библиотеку. Да, он из милиции.

Капитан увидел испуганное лицо полной старой женщины.

— Ну чего ты боишься? — успокоила ее дочь. — Со старыми людьми всегда так, — повернулась она в сторону капитана и сразу же добавила: — Этот пан разыскивает людей, давно умерших людей.

— Со старыми, со старыми. А с вами как? Биг-биты, парни, хаты и тряпки. И еще эти... транзисторы, или как они там называются. Если ищете мертвых, то не найдете, но вы садитесь, садитесь.

Эта небольшая стычка освободила пожилую женщину от страха перед представителем власти.

— Что вы хотите? — спросила она прямо, и это было значительно лучше, чем подозрительность.

— Я ищу Аполонию Файгель. А точнее, какой-нибудь оставленный ею след.

— Я не знаю никакой Аполонии Файгель, — пробурчала женщина. — Кто водился с ев... постойте... Файгель, вы говорите? У Файгелей была библиотека, здесь, у нас, она работала вот как сейчас моя дочь. Но тогда моя дочь, если б ей было столько, сколько сейчас, могла пойти только ученицей к портнихе или к парикмахеру мыть клиентам голову. И занималась бы этим до тех пор, пока кто-нибудь ей не встретился... и, в свою очередь, не загнал бы ее на кухню и к детям. Да, пан, библиотеки она и в глаза бы не видела. Я помню Файгель, конечно, помню. Но та библиотека была частная. Я помню Файгель, потому что она очень кичилась этими, ну... книжками. Вы понимаете. Тогда было другое время. Она не торговала чем попало, как все евреи в нашем местечке. Она делала то, что сейчас моя дочь, только она имела от этого намного больше денег. Она торговала по-иному.

Капитан знал, что пожилая женщина долго не выберется из проблемы торговли культурой, пуговицами, машинами, землей и фабриками, а скорее сходства или различия в получении доходов от многих диаметрально противоположных благ этого мира.

«Кто украл часы? — думал он. — Сомневаюсь, что я это когда-нибудь узнаю. И зачем мне это знать? Что бы было, если бы я разыскивал всех похитителей всех часов? Ерунда. Хотя, быть может, и не абсолютная. Эти часы были в этом местечке. Но что я знаю об этом местечке? Ничего. Пока ничего. А если бы даже знал все, то эти сведения мне бы не пригодились».

— Но Файгель убили, как убили всех наших евреев, — продолжала женщина, поскольку в маленьком местечке, раз начав, могут говорить сколько угодно. — Ей ничуть не помогло, что она была чужая для своих... чужая даже для нас. Да. Всех зверски убили... и ее... пусть их бог за это покарает... и за моего мужа.

— А что стало с библиотекой? — спросил капитан, уже ни на что не надеясь.

— То же, что и со всем имуществом евреев. Вывезли. Забрали. Мебель, драгоценности, меха, одежду, картины. Взяли и книги... Потом тот домик, в котором у Файгелей внизу была библиотека, а наверху, на втором этаже, квартира, разрушили советские танки. В сорок четвертом году, когда шло наступление. Ох, что у нас здесь второй раз делалось! Немцы и русские попеременно, три дня и три ночи. Как сейчас помню, я стояла у стены на расстреле. — Она сделала паузу и посмотрела на капитана, наблюдая за произведенным этой биографической подробностью эффектом. — Нет! Вы только подумайте! — крикнула она. — А вот стояла. Я, старая толстая баба, которая ни о чем другом понятия не имела, кроме как о мытье посуды и стирке пеленок. В меня хотели выстрелить, как будто бы я какой-нибудь важный человек. И вы бы меня уже не увидели, мы бы с вами сейчас не разговаривали. Эсэсовец уже прицелился в меня, а мы стояли в ряд, нас было шестеро из одного дома. Не из этого. Нет. Я тогда жила на окраине. Возле шоссе. И поэтому наш дом переходил из рук в руки, а мы пережили ад.

Капитан даже не пробовал прервать поток слов, который хлынул так внезапно и в неожиданном направлении. Он всегда давал людям выговориться. А кроме того, речь является ключом к человеческому характеру. Он поудобнее сел на стуле, искренне заинтересовавшись историей жителей этого местечка.

— И знаете, что странно? — продолжала женщина, размышляя над феноменом человеческих реакций перед лицом смерти, которые не всегда совпадали с тем, как эти люди его себе представляли. — Я не молилась, только мысленно прощалась с ребенком, с моей дочкой. Она была в подвале. Лежала на матрацах. Ей было... два года. Только с ней я прощалась у стены нашего дома, и в это время во двор ворвались русские. Один из них выстрелил в эсэсовца, который целился в нас. Если бы он на долю секунды задержался, то нам был бы конец. Русский очередью свалил эсэсовца, но одна пуля попала в мальчика, который стоял рядом со мной. Да, он отдал свою жизнь за нас пятерых. А русский плакал целую ночь. Вы представляете? Пожары. Все местечко горит, на шоссе огромная гора разбитого железа, и атака, пулеметы, пушки и эти их «катюши». Всюду трупы немцев и русских. А в нашем дворе — два. Эсэсовец и польский мальчик, а над ним всю ночь проплакавший русский. И он не хотел идти дальше в атаку. Не хотел. И вы знаете, его за это не расстреляли, — продолжала она удивляться тому, чему она когда-то была свидетелем и что до сих пор ей не было окончательно понятно. — Наш спаситель взял лопату и вырыл для мальчика могилу. Пил из манерки самогон и рыл могилу, а по временам садился возле мальчика и кричал. Кричал, что убил хорошего человека. Никому не дал к нему прикоснуться, сам положил его в вырытую яму, — сообщила женщина, и удивление не сходило с ее лица. — Я удивляюсь, как мы в ту ночь все не сошли с ума, до сих пор не перестаю удивляться, чего я только в жизни не видела... И все это стоит у меня перед глазами... всегда.

Капитан всматривался в женщину и думал, что терпение, которое он выработал в себе за многие годы службы, и теперь позволило ему сделать свои выводы. В этой невидной толстой старухе, наверняка хорошо готовящей бигос, голонку и борщ, крылась огромная сила.

— Вы знаете, русские — удивительный народ, — добавила женщина уже конфиденциально, — они понимают страдания чужой души. И умеют уважать ее даже на войне. В какой-нибудь другой армии за подобное — пуля в лоб. Разве не так? Во время наступления, в такой мясорубке. Жизнь тысяч мирных жителей зависела от этого наступления. Если бы немцы вошли в местечко в четвертый раз, они уничтожили бы нас всех до единого. За то, что мы скрывали русских солдат, которые не успели отступить, хотя наши жизни не стоили и ломаного гроша. Мы помогали, чем могли. Видите ли, очень скоро пришли за тем солдатом, который спас нам жизнь, и мы уже хотели его тоже прятать от своих, потому что боялись, что его будут судить. А они только покачали головами над могилой нашего парнишки, взяли своего, похлопали его по плечу, и все. Потом он ходил по местечку. Они у нас стояли несколько дней. Он всегда, завидя меня, останавливался и говорил по-своему, по-русски. А я к нему по-польски. Он свое, а я свое, — женщина рассмеялась. — Из-за этого мы не очень хорошо понимали друг друга. Хотя нет — понимали. Столько, сколько нам было нужно.

«След Файгелей обрывается, — подумал капитан Корда. — Этим путем я никуда не приду, но это легко можно было предвидеть. Книга могла бы помочь распутать клубок, если бы я узнал, кто ее отсюда вывез. Когда-то в одиннадцать часов что-то случилось. Где? Может быть, здесь, а может быть, где-то в другом месте. Мир огромен. Польша велика. Я должен отцепиться от этого местечка, но не могу, потому что у меня нет никакого другого следа, кроме какой-то печати из «библиотеки ангелов».

— А вы не помните, кто жил в имении во время войны? Или сразу после ее окончания?

Женщина удивилась перемене интересов своего гостя до такой степени, что некоторое время не могла собраться с мыслями.

— В имении? Никто не жил. Там уже давно никто не жил, потому что война застала наследников в Вене, и они не вернулись.

— Немцы имение занимали?

— Нет. Не занимали, потому что наследник был австрийцем или находился с австрийцами в родстве. Его называли бароном, а баронов у нас не было. У нас были графы и князья. У барона Донэра ничего польского не было, кроме жены. Жена его была полькой.

— Значит, имение всю войну оставалось бесхозным? — удивился капитан. — А инвентарь? Земля?

Женщина пожала плечами и снисходительно посмотрела на непонятливого гостя.

— Все шло. Наши работали в фольварке, как и до войны. Хозяева из Вены написали одному там в Варшаву. Кажется, он был дальним родственником баронессы. Этот человек приехал сюда и всю войну смотрел за имением. Господи помилуй, как же он за ним смотрел! Ничего не понимал в сельском хозяйстве. Только что присутствовал. У него были администратор и эконом. Оба сколотили себе состояния.

— Не помните ли вы фамилии этих людей? Может быть, вы знаете, где они сейчас? — спросил капитан из привычки накапливать информацию.

— Нет. Я жила в другой стороне. Далеко. Не рядом с усадьбой, как сейчас. Но сейчас и имения нет. Ничего нет, — вздохнула она. — В конце войны мне было очень трудно, я осталась одна, надо было кормить ребенка. Ездила торговать в Варшаву. Брала товар в окрестных селах. Я подружилась с крестьянами. Имение — это был довоенный мир. Иногда краем уха что-нибудь услышишь. Пока хозяевами были Донэры, люди интересовались их жизнью, но после войны... усадьба уже никого не интересовала.

— А что стало с родственником баронессы? После аграрной реформы?

— Его еще при немцах арестовали, хотя, кажется, он потом из тюрьмы вышел. Никто не знает, чем это кончилось на самом деле. У нас тут было много партизан. Крови лилось! В усадьбе тоже кое-кого арестовали.

— Как его фамилия, этого родственника Донэров?

Женщина с интересом посмотрела на капитана, словно только сейчас поняв цель и характер длинного разговора.

— Вы гоняетесь за ветром, — ответила она наконец. — Почему вы не приехали сюда двадцать лет тому назад? Или по крайней мере пятнадцать. Файгель, теперь этот! Люди давно разлетелись по свету. Почему вы решили искать их сейчас?

Женщина что-то прикидывала в уме. Капитан терпеливо ждал, не слишком интересуясь судьбой обитателей усадьбы.

— В послевоенные годы здесь жила учительница, — сказала женщина. — Во время оккупации она часто ходила в имение. Не знаю, жива ли она. Ей было бы теперь лет семьдесят. Наверно, она что-то знает о родственниках баронессы. В пятьдесят четвертом году эта женщина уехала на западные земли.

— Как ее звали? — задал Корда еще раз свой сакраментальный вопрос.

— Сейчас... сейчас... Ольга... Ольга Климентович или Климонтович. У нее училась моя дочка в первом классе, а может, даже и дальше. Я ходила на родительские собрания и поэтому помню ее фамилию.

«Конечно, может, я и пойду за Ольгой, — лениво подумал капитан, — но все-таки надо узнать у девушки, куда делись часы. Да. Это не помешает. Даже если бы местечко не имело ничего общего с делом часовщика из Брудно. Книгу мог принести ему любой клиент».

Что-то тянуло его назад, в городскую библиотеку. При звуке открывающейся двери библиотекарша подняла голову: узнав капитана, она улыбнулась. В этой улыбке была, он не ошибался, скрытая симпатия. Девушка тоже нравилась ему. За это время вид комнаты со стеллажами разительно преобразился. Немалое значение имела затопленная печь, но главное — люди. Библиотека без людей вызывает уныние. В зал поминутно входили молодые парни, демонстративно волоча ноги, как этого требует молодежный фасон.

— Я сейчас освобожусь, — сказала девушка, — волна пройдет, и будет пусто.

Капитан сел в читальном зале и стал терпеливо ждать.

— Ну как? Вы что-нибудь узнали от мамы? — послышался голос сверху. Он не заметил, когда она подошла.

— Да. Спасибо, много.

— Не может быть! Вы нашли Файгель?

— Мертвые не дают новые адреса. А когда исчезли часы с башни, вы тоже были маленькой? — пошутил он.

— Ну что вы, — обиделась она. — Часы пропали два года тому назад. Из-под самого носа утащили. Хотя дом и рушится, но были часы на башне. Частица былого великолепия. А теперь мне он кажется абсолютной руиной. Я очень была зла за эти часы, хотя библиотеке никакой пользы они не приносили.

— Испортились, — буркнул Корда. — Ну ладно, испортились, — автоматически повторил он.

— Они никогда не ходили. Я вам уже говорила! — напомнила она поспешно.

— Никогда, — повторил капитан еще раз, понимая, что цепляется за какие-то часы совершенно безосновательно. — Вы пробовали их ремонтировать? — спросил он, все более недовольный собой. Капитан вел себя, как жонглер, который хочет одурачить публику, неизвестно что у нее выцыганить, а вместе с тем пробовал убедить себя в том, что этого не делает.

— Кто может влезть на башню? — сказала девушка. — У нас нет такого часовщика. Наручные еще починят, но не такие. Старый владелец, кажется, привез их из Вены.

— А молодежь? — поинтересовался он, как всегда, не тем, что хотел узнать.

— Молодежь? — задумалась она. — Э-э, нет. У нас нет молодых, которые бы взялись за такой ремонт. Возня! Именно поэтому в течение многих лет я видела одно и то же время: одиннадцать. И каждый раз мне было не по себе. Вы знаете, как раздражают человека стоящие часы. Можно обойтись без дверной ручки, смириться с шатающимся столиком, с незакрывающимся окном, со многим другим, но часы должны идти.

— Одиннадцать ноль-ноль? — переспросил капитан. — Вы в этом уверены?

— Уверена! Ноль-ноль! А вы знаете, — вдруг оживилась она. — Я никогда не задумывалась, почему они остановились именно на одиннадцати. Когда? Может быть, во время войны? Или во время аграрной реформы? Нет?

Его забавляла та легкость, с которой люди поддаются влиянию самых обычных событий, как только разыграется их воображение. В этом имеется скрытое желание, чтобы произошло что-нибудь необычное, чтобы жизнь и мир хотя бы на короткое время утратили обыденность. Он улыбнулся.

— Любой механизм, за которым не следят, в один прекрасный момент останавливается, — сказал капитан прямо.

— Вы правы, — согласилась девушка, помешкав. Как быстро отказалась она от тайны! Она принадлежала к новому, рационалистическому поколению. — А какая разница, если бы они остановились на семь или пятнадцать минут позднее. Ходили точно и остановились точно. — Девушка рассмеялась.

— А, ну да что там, пускай кому-нибудь служат.

Капитан встал.

— Спасибо за информацию, — сказал он безразлично-вежливым тоном. Ему сразу стало жаль ее, она погасла. Он заметил это и понял, что причинил ей боль, но уже давно смирился с тем, что не может позволить себе размякнуть, кто бы и как бы сильно ему ни нравился. Поэтому быстро добавил: — Вы очень много делаете в библиотеке. Даже сами не понимаете, сколько.

С ее лица исчезла натянутость, она пристально посмотрела на него.

— Да что я там такое делаю, — сказала она с прежней интонацией. — Каждый что-то делает. Как умеет.

Влажный ноябрьский воздух ударил в него, хотя было совсем не холодно. Он шел по темной аллее, разбрасывая ногами мокрые листья. Только выйдя на улицу он спокойно констатировал, что ничего не узнал и, может быть, ничего больше не узнает. Он никогда не выйдет за круг, очерченный стрелками часов. Но даже это не могло заглушить, пригасить чувство удовлетворенности. С того момента как капитан вошел в деревянный дом на Брудно, он был уверен, что часы приведут его к цели, хотя у Фемиды и завязаны глаза. Эта уверенность не покидала его и во время блужданий по уличкам местечка, вплоть до той минуты, когда он встретил девушку у библиотеки. Ключ к разгадке убийства на Брудно мог находиться в этом местечке. А может быть, в старой усадьбе, на башне разрушающегося особняка? И что бы ни крылось за часами на башне, оно только могло, но не должно было иметь связь с часами в деревянном доме на Брудно.

ГЛАВА V

Он кружил вокруг Малого рынка. Ему казалось, что несколько лет тому назад Баська назвала одну из улиц этого района Кракова.

Тогда он встретил ее возле сторожки, в Пиской Пуще. Как раз в тот момент, когда снимался со стоянки у озера. Байдарку он всегда оставлял на хранение у лесничего. С ним он был знаком с 47-го года. И здесь, сразу после войны, он искал Часовщика. Лесничий тогда был еще лесником и исходил эти леса вдоль и поперек. Все, кто не успел смыться за границу, в девяноста случаях из ста прятались в лесах Вармии, Мазур, Нижнего Шлёнска, Опольщизны.

Но человек, которого он искал, леснику не попадался. С той поры у него остались обширные знакомства среди работников лесного хозяйства. Эти знакомства пригодились ему позже, когда на один месяц он превращался в страстного водника.

Он шел с байдаркой на спине и на опушке рослого леса, посаженного еще немцами, встретил женщину. Она до такой степени овладела его вниманием, что он даже не заметил стоящую за ней машину.

— Осторожно! — крикнула женщина. — Вы мне выбьете стекла байдаркой!

Он остановился и осторожно опустил свою ношу на землю.

— Франэк, — произнесла она еле слышно.

— Идем, идем... Баська, — сказал он машинально. За него говорил кто-то другой, тот, двадцатилетний, молодой, безгранично верящий в жизнь. В ту жизнь, которая идет сама по себе, без подталкивания и никому не нужных раздумий.

— Но я...

— Идем.

Она следовала за ним послушно, автоматически, как прежде. Он слышал за собой тяжелое дыхание, но не сбавлял шаг, уводя ее в глубь лесной чащи в направлении замаскированного укрытия, случайно обнаруженного когда-то. Скрывшись в густой листве, они сели на землю, плечо к плечу.

— Ты жив, Франэк. Значит...

— Тихо. Я мертв. Все то... того никогда не было. Ты не переменилась, Баська, за столько лет. Ничуть. Когда я увидел тебя на поляне, я сразу понял, что это стоит моя девушка. Те же голубые прозрачные глаза, те же густые русые волосы. Где твои косы? — спросил он с легким укором. — Ты их укладывала в виде короны.

— Короны? — В ее лице постепенно появлялось понимание. — Ах да. Длинные волосы требуют большого ухода. Это немодно.

— Жаль.

— Чего жаль?

— Всего.

— Ничего не жаль, — ответила она спокойно, с убежденностью. — Кроме любви.

Он подумал, что это уже несущественно ни сейчас, ни в будущем.

Неожиданно Баська тяжело оперлась о него, вздохнула, как потерявшийся ребенок, возвратившийся домой. Ее волосы закрыли ему глаза, он почувствовал их запах, когда-то повсюду преследовавший его. Никогда не исполнившаяся, не испытанная радость, предчувствие которой он носил в себе с того, почти щенячьего возраста, глубоко скрытое, но никогда не забываемое. Он обнял ее, время разлетелось на куски, стало прахом, превратилось в булавочную головку, в песчинку, вылетевшую из разбитых песочных часов, чтобы никогда уже не следовать по своему направленному в бесконечность пути.

. . . . . . . . . . . .

Он лежал на спине и смотрел в просвечивающее сквозь листву небо. Ее волосы рассыпались по его груди, нежно щекоча голую кожу. Вдруг она в панике подняла голову.

— Меня ждет Мачек, — пробормотала она, — он думает... он думает...

— Спокойно. Ничего он не думает. Мужчины в таких случаях ничего не думают. Он думает, что ты пошла прогуляться. Где ты сейчас живешь?

— В Кракове.

— Что делаешь?

— Рисую.

Он,поднял голову и впервые посмотрел на нее как на чужого человека, ища на ее лице следы времени.

— Это потому ты такая же, как прежде, — сказал он убежденно.

— Не понимаю, — ответила она растерянно.

— Люди, у которых в жизни что-то есть, что-то такое... остаются собой. Всегда.

— А ты?

— Не будем говорить обо мне. Хорошо? Договорились? Это произошло не теперь. Это произошло тогда. И я остался там.

— Да, верно, — подтвердила она. — Ты прав. И даже не представляешь себе, до какой степени.

«Вот такой я странный, — подумал он. — Мне известно многое. Бог весть откуда. Может быть, я понимаю женщин. В школе я дружил с одноклассницами. Позже с санитарками и разведчицами. Они рассказывали мне разные истории, хотя я не был в них влюблен. Откровенно говоря, я всегда охотнее разговаривал с девчонками, чем с ребятами. Баська это чувствовала. Я никогда не обидел ни одну девчонку. Только слабые мужчины грубы с женщинами. Тебя, Баська, я тоже отошлю к твоему Мачеку и прослежу, чтобы ты не наделала глупостей. То, что случилось, касается только нас. Мы взяли то, что у нас было отнято. Он не имеет к этому никакого отношения, и никому, никому до этого нет дела. На целом свете».

— Когда вы уезжаете? — спросил он.

— Сегодня. Мы собирались еще пообедать.

Он кивнул головой.

— Я останусь здесь... иди. Он ждет. Я буду здесь до тех пор, пока вы не уедете. Баська, помни, это было на этой поляне, над рекой. Не надо... ты не должна иметь никаких...

Она дерзко посмотрела ему в глаза.

— У меня нет и никогда не будет никаких угрызений совести, — сказала она твердо. — Не бойся. Я сама сюда пришла. Это я этого хотела. Не ты.

Он улыбнулся: характер у нее тоже не изменился. Раньше она разрывала любые путы, имела собственное представление о чести, не терпела ничего показного. Говорила, что думала, и действовала открыто. Может быть, поэтому он ее и не забыл.

Она повернулась, чтобы идти.

— Я живу...

Она дала ему свой адрес и добавила, что может работать только в старых стенах Кракова. Адреса он не записал. Тогда казалось, что адрес ему никогда не пригодится. Он должен был выполнить задуманное. Такая задача исключала возобновление старых знакомств. Однажды он не смог не пойти на встречу с прошлым. Может быть, это объясняется внезапностью их встречи на поляне в Пиской Пуще? Но это случилось только однажды. Он не сомневался, что больше это не повторится. Он должен остаться один. С Ирэной он был один.

«Может, это не возле Малого рынка, а возле Марьяцкого костела? — думал он, блуждая по улицам Кракова. — Номер дома — шесть. Это я помню, но какая улица? Какая-то очень известная. Ее название происходит от ремесла. — Начал перечислять: — Слесари, бочары, портные, ювелиры, каменотесы, стекольщики, каменщики, сапожники... Боже мой, что я за идиот. Сапожная. Надо возвратиться к Сукенницам»[2].

Он просмотрел список жильцов в подъезде. Нашел целых трех Барбар, но одна была написана вместе с мужем, Мачеем Баргело. Судя по номеру, мастерская помещалась высоко.

«Там, — сказал он уверенно. — Барбара Баргело. Б. Б. А если не там, попробую счастье с другими Барбарами».

Квартира находилась под самой крышей. Нажав на кнопку звонка, он все еще не был уверен, что попал куда следует. Долго никто не открывал, а потом послышался ее нетерпеливый голос.

— Я работаю, я ужасно заня... — говорила она, стоя уже в дверях, и тут же осеклась, — Входи, — сказала она не колеблясь.

На ней был фартук, который сам с успехом мог бы сойти за абстрактную картину. Все еще не стерлись ее тонкие, аккуратно изваянные природой черты.

— Садись. Сейчас сварю кофе.

Она намочила тряпочку в терпентине, тщательно вытерла ею кисть, потом руки.

Потолок комнаты был косой, с одной стороны часть его была застеклена, по всем стенам стояли портреты. С них смотрели лица. Человеческие лица. Чаще всего старые, усталые.

— Иди! — крикнула она из-за двери.

Он остановился на пороге. Вторая комната была жилая и, как он успел заметить, очень хорошо обставленная.

— Лучше здесь. В мастерской, — запротестовал он.

— Хорошо, — согласилась она не споря.

Взяла поднос с чашками, поставила его на пол перед единственным предметом — тахтой, накрытой ковром.

— Мне нравится здесь иногда вздремнуть, — объяснила она, — хотя воняет красками и терпентином.

Она села у его ног на подушку, рядом с подносом. Подала кофе и только тогда внимательно посмотрела ему в глаза.

— У тебя какие-нибудь неприятности?

Он пожал плечами. Обвел рукою стены, охватывая этим жестом портреты.

— Играешь в психологию? Заглядываешь людям в черепные коробки? Они это любят?

— Не знаю. Я люблю. Люди в массе не понимают, что портрет — это не фотография. И очень, рады, когда похожи. Мою идею они чаще всего не замечают.

— И потому можешь на это жить? Разве не так?

— Пожалуй.

— А когда они тебя раскусят? Что будет тогда?

— Я перестану зарабатывать, и, может быть, один мой портрет когда-нибудь окажется в музее, — ответила она полушутя, полусерьезно.

— Они давно тебя должны разоблачить, Баська! — рассмеялся он.

— Спасибо за комплимент.

— Никакой не комплимент. Как странно, что они не видят, что ты рисуешь.

Она нахмурилась.

— Не так странно. Я не котируюсь на рынке. Мною не интересуются.

— Может, теперь заинтересуются. Идет смена курса, верно? Гуманизм снова в моде.

— Я никогда не интересовалась сменой курсов, — ощетинилась она.

Но он решил этого не замечать. Он хотел узнать, кем была и кем стала девушка, которую он любил.

— Поэтому я не понимаю, как ты можешь жить, — сказал он провокационно, — люди твоей профессии обязательно гонятся за успехом.

— От этой гонки бывает одышка, — прервала она его резко. — Не путай искусство с ловкачами, держащими нос по ветру. Я писала портреты, — сказала она спокойно, — и во времена «авангарда», и сейчас, и дальше буду заниматься тем же.. Это все только кодовые названия. За ними скрывались тактические уловки разных людей, ловких и менее ловких, дьявольски умных и просто дураков. Прогрессивное искусство очень легко отличить, как хвойное дерево от лиственного. Пусть никто не убеждает меня в обратном, — бросила она гневно.

Тут он вспомнил, что прошло 28 лет и все, в том числе и людей, хорошо знакомых людей, надо выстраивать в этой перспективе.

— Тебя интересуют социальные преобразования! — сказал он истасканную фразу с оттенком упрека.

Она не хотела замечать в его словах издевки.

— Я не люблю лозунги, — сказала она прямо. — Хотя на самом деле, все так и есть. Может быть, это покажется смешным, но в лозунгах содержится правда. Мы сделали из правды лозунги, идиоты, и теперь не знаем, как от них избавиться. — Она остановилась. — Меня интересует все, что меняется. Нет ничего ужаснее застоя. Жизнь, в принципе, очень коротка, кончается она абсурдно, и было бы нелепо, если бы человек не хотел построить что-то более разумное, чем то, что он получил в наследство. Увековечивать, копировать — бессмысленное занятие. Творить, да, это еще чего-то стоит перед лицом быстротечной жизни.

При слове «быстротечной» у него внутри что-то екнуло, как будто его ткнули иголкой. Ему захотелось ответить ей тем же.

— В тебе говорит художник, — сказал он с горечью. — Все вы, в сущности, тянули, тянете и будете тянуть влево. Каким бы это «лево» ни было.

Она упрямо замотала головой:

— Я не тяну в какое-то абстрактное «лево». Должна тебя разочаровать. Я реалистка. Сегодня коммунисты определяют все перемены в мире. И будут определять завтра. Скажи, зачем ты ко мне пришел? С того дня в пуще прошло много лет.

Последняя ее фраза показалась ему почти бестактной, неделикатной, хотя обвинять ее в этом было не совсем справедливо, поскольку он отыскал ее сам.

— Оставь этот день, Баська. Хорошо? — сказал он чересчур резко. — Я сам не знаю, зачем пришел. Хотел тебя видеть.

— А мои слова все испортили? Да? — Она улыбнулась. — Я к этому привыкла. Но ты знаешь, что я не люблю принуждать себя врать. Даже для старых друзей.

— Дело не в этом, Баська, — сказал он устало. — Политика меня интересует постольку-поскольку. Еще вчера я должен был поехать в Яшовец в неплохой дом отдыха горняков. На десять дней. Не получилось.

— В ноябре на курортах скука смертная, — охотно согласилась она. — Я не люблю проводить отпуск на одном месте. Летом мы всегда ездим. Ты хорошо сделал, что пришел, — добавила она несмело.

Он улыбнулся и погладил ее по волосам.

— Не знаю. Вечером я уезжаю, — сказал он решительно.

В ее глазах мелькнуло удивление.

— Куда?

— В Закопане, — когда он сюда входил, он не знал, что туда поедет.

— По проторенному пути? — съязвила Баська.

— Почему?

— Обычная трасса, — сказала Баська, — из Кракова в Закопане. — Но спокойствие ее было чисто внешним, на самом деле она пыталась понять, чего он от нее хотел или хочет, но не смогла и переменила тактику.

— Что тебя беспокоит, Франэк? — она произнесла это имя нерешительно, тихо, а может быть, ему только так показалось. И в этом не было бы ничего странного, если бы она считала, что оно давно уже неактуально и никогда не было настоящим. — Через минуту будет поздно, — предостерегла она. — Помни. Я тебя предупреждала.

«Ха, если бы через минуту, — подумал он. — Уже давно поздно. По крайней мере 28 лет».

— Тсс... Бася, девочка моя...

Ее передернуло.

— Не говори так, так говорил мне когда-то один парень. Я была до смерти влюблена в него. А он, наверно, этого не замечал, потому что ушел. У него были более важные дела. Уже давно нет того парня и той девушки, и не надо вызывать духов.

«Нет, — согласился он мысленно. — Нет той девушки. А у него не было более важных дел. Это важные дела выбрали его. Небольшая, но принципиальная разница. Помешала любви. Может, Баська всегда была такая, как сегодня, только я об этом не знал. Откуда я мог знать, кого я люблю? У меня не было времени разбираться в этом. Я даже не знал тогда, что она умеет рисовать. Тайные встречи темными вечерами, теплой весной, несколько дней одного лета. Небольшое местечко. Неизвестно откуда появляющийся и внезапно исчезающий поклонник. Она не обращала никакого внимания на общественное мнение. То была любовь, самая настоящая. Я не буду говорить ей об этом сейчас. Я не мог сделать этого тогда, а сегодня это выглядело бы шутовством. К тому же неизвестно, надо ли ей это. Правду она знает».

— Давно рисуешь? — поинтересовался он вдруг.

— Всегда. Я с детства что-нибудь малевала.

«О чем мы разговаривали тогда? Ни о чем. Мы вообще не разговаривали. Лежали в траве у реки. Держались за руки. Местные жители подглядывали за нами. Я целовал ее, как будто через минуту должен был умереть, как будто рушились небеса, я не мог взять ее, а потом бросить. Понимала ли она это тогда? Понимала. В противном случае... в лесничестве не могло произойти то, что произошло. Так просто и естественно».

— Уходишь? — с беспокойством спросила Баська, видя, что он встает.

— Да.

— Может быть, я могу что-нибудь для тебя сделать? — начала она снова, так как чувствовала, что ее охватывает страх за мужчину, который когда-то был ее парнем. А ведь никакого повода для этого не было. Когда-то они встретились на Мазуpax, теперь он проездом у нее в Кракове. Ничего больше. И достаточно много, чтобы над этим задуматься.

— Нет, Баська, ты ничего для меня сделать не можешь, — ответил он неожиданно искренне, хотя был уверен, что не должен этого говорить. Вообще он не должен был делать ничего из того, что делал сейчас. Он сам оставлял за собой след и удивлялся тому, что потерял бдительность и не может победить желание путешествовать старым маршрутом. Потому что решал загадку, почему тот человек так мужественно умирал. И должен был ее решить. Это было так же бессмысленно, как выяснение отношений по прошествии многих лет. Как судорожное хватание за прошлое. Как неспособность жить будущим, которое является условием всякой жизни, надежд, свершений, придающих смысл и гармонию бегущему времени.

ГЛАВА VI

Капитан Корда завтракал и смотрел из окна кафе. В доме напротив находился антикварный магазин, в огромной витрине которого висела керосиновая лампа. «В Варшаве такую не достанешь», — подумал он. Магазин открывался в одиннадцать. Он решил зайти сюда на обратном пути. Времени было еще много. Поезд пришел во Вроцлав в семь утра. Нарушать покой старой женщины в такой ранний час не стоило. Поэтому он сидел и размышлял над тем, можно ли эту лампу легко переделать на электрическую.

«Десять часов самое удобное время для визита», — решил капитан. Потом пошел в Орбис и купил себе обратный билет, хотя могло оказаться, что информация учительницы укажет иной маршрут. Но он был убежден, что в данном случае быстрота действий не ускорит ареста убийцы. По всей вероятности, корни этого дела находились в далеком прошлом. Такие преступления распутываются шаг за шагом, иногда неделями, чаще всего благодаря историческим исследованиям.

Бывшая учительница Ольга Климонтович не проявила никаких признаков волнения. Высохшая, костлявая, она продолжала относиться к людям как к своим ученикам. Аподиктически и немного свысока.

Капитан представился.

— Спасибо, — сказала она сухо, не взглянув на документ. — Я не боюсь людей. Я всю жизнь занималась воспитанием людей.

— Да, но не каждому и не все можно сказать, — заметил капитан.

Она снисходительно улыбнулась.

— В моей жизни не было ничего такого, о чем бы я не могла говорить с любым человеком.

«У нее, наверно, была трудная жизнь», — подумал он про себя не без сочувствия.

— Во время оккупации вы часто посещали имение Донэра, не правда ли? — громко спросил он.

— Конечно. Там был ребенок. Я занималась с ним.

— Чей ребенок?

— Мы не знали чей. Пан Кропивницкий, родственник Донэров и одновременно попечитель имения, во время немецкой оккупации нашел малютку на дороге, ночью, недалеко от железнодорожных путей. В 1942 году ей могло быть лет пять. Она говорила, что ей пять лет. И еще мы знали, что зовут ее Йоля.

Учительница совершенно спокойно и не задумываясь, без всяких личных ассоциаций упомянула фамилию убитого.

«Не слишком ли гладко у меня все идет, — подумал Корда. — Человек, которого мы ищем, так просто в руки не дастся. Кто он?»

Но именно потому, что капитан знал тонкости следственной работы, он решил направить внимание учительницы на личность ребенка. Пока.

— А родители этой девочки не нашлись?

— До конца войны ничего не выяснилось.

— А позднее?

— Не знаю. Немцы в 1944 году арестовали пана Кропивницкого и увезли из имения.

— Вы не знаете, за что?

— Конечно, знаю, — и на ее лице появилась высокомерная улыбка. — За помощь партизанам. Все имения, принадлежавшие полякам, — сказала она с нажимом на каждое слово, — помогали партизанам.

— А что стало с ребенком?

— Девочке удалось спрятаться. В ту ночь, — добавила учительница. Она возвращалась в прошлое, это было отчетливо видно по ее лицу. — На территории парка и в самом особняке под конец войны разыгралось сражение партизан с гестапо. Немцы убили семнадцать наших парней. Их могилы вы найдете на городском кладбище. В третьей аллее от входа. Сейчас на крестах написаны настоящие фамилии и дата смерти. Тогда мы хоронили их как неизвестных. По понятным причинам. Из этой бойни никто не вышел живым. У немцев было двое убитых и несколько ранены. Их увезли на грузовике. Девочке как раз исполнилось семь лет, если считать дату ее рождения верной. Я проходила с нею программу первого класса.

— А почему она не ходила в школу?

— Начальная школа во время войны у нас была, но пан Кропивницкий очень привязался к девочке. Он не хотел, чтобы ее кто-нибудь увидел. Это был ребенок из эшелона. Кто-то каким-то образом высадил ее из поезда. Она не знала, где до этого жила. Говорила, что в городе, и видно было, что это городской ребенок. Но совершенно точно, не из большого города. Если бы из большого, то мы очень легко установили бы, из какого, например, при помощи картинок, но повятовая Польша дает много возможностей. Впрочем, она говорила, что долго жила с мамой в какой-то комнате с зарешеченными окнами. В Павяке[3] было много таких случаев, в других тюрьмах, кстати, тоже.

— Как вы думаете, девочка была полькой?

— Без сомнения.

— Как она спаслась в ту ночь?

— Она спряталась в буфете, за тарелками. Она любила туда забираться некоторое время, вначале, когда пан Кропивницкий только что ее принес. Она была очень истощена и смертельно напугана. Потом она называла пана Кропивницкого «дедушкой» и, кажется, сама в это поверила. Но в ту ночь убежище, которое когда-то выбрал затравленный ребенок, к счастью, стало местом спасения уже большой девочки. Это был громадный глубокий буфет. Весь помещичий фарфор помещался в этом буфете. После боя ее нашел там администратор имения. Дом администратора стоял ближе к фольварку, на отшибе. Это его и спасло. Девочка лежала без сознания среди осколков, буфет весь был изрешечен пулями.

— Кто видел, как гестапо забирало Кропивницкого?

— Люди из фольварка. Они видели, как немцы подобрали своих убитых и раненых, вывели связанного Кропивницкого. Сели в машину и уехали.

— Это была засада?

— Никто в местечке ни днем, ни вечером не видел гестапо. Никаких грузовиков. Грузовики спрятать трудно. Они приехали позднее. Уже тогда, когда началась стрельба.

— А партизан люди видели?

— Тоже нет. Они приходили и исчезали, как духи. В противном случае им никто не смог бы помочь.

«Да, ты права, — подумал капитан. — Я в этом кое-что понимаю».

— Кропивницкий в имение вернулся?

— Нет. Все его следы были утеряны. Насколько мне известно, и по сей день.

«Наоборот, — возразил Корда про себя. — Как раз появились, чтобы исчезнуть. На этот раз уже навсегда».

— Впрочем, — добавила учительница, — не одного его.

— Кого вы имеете в виду?

— Шесть миллионов людей, — сказала она с достоинством.

— А из имения?

— Тогда? Никого больше не взяли. В особняке жил только Кропивницкий и девочка.

— Один? — удивился капитан.

— Один. Совершенно.

— А кто ему готовил? Кто убирал такой большой дом?

— Женщины. Из фольварка. Но не ночевали. Пан Кропивницкий не хотел, чтобы кто-нибудь оставался на ночь.

«Наверняка не хотел иметь свидетелей. Чего? — лихорадочно думал капитан. — Только контактов с лесом? Это было достаточно распространенное явление».

— Кто потом принял девочку?

— Администратор. Они взяли ее к себе. Кстати, он еще вел дела. Но недолго. Это было уже в конце войны. Почти. С девочкой я заниматься перестала. Ходить было опасно. Ребенок долго болел. Пришли русские. Потом земельная реформа. Послевоенный хаос. Я снова организовала польскую школу. Работы было по горло.

— Девочка в нее ходила?

— Девочка? Нет. Их уже не было в имении. Однажды администратор упаковал свои вещи и спешно выехал. Спасал свое состояние. Он неслыханно нагрел руки на войне. С этой точки зрения девочке исключительно повезло, если она потом воспитывалась у них.

— А где сейчас администратор имения Донэра?

— Я не знаю, куда они уехали. Видите ли, новая власть многого от меня ждала. Я работала день и ночь. Местечко лежало в развалинах. Негде было разместить школу, только после того, как мне дали особняк...

— Разве школа помещалась в особняке? — перебил ее Корда.

— Да. До пятидесятого года. Потом дирекция госхоза. Я получила новое здание.

— Гм. А как звали...

— Администратора звали Кшиштоф Дэмбовский, — перебила учительница. — А жену — Зофья. У них был один сын, Рышек. В 1944 году ему было примерно 12 лет.

— Кто, по вашему мнению, может знать, что стало с Дэмбовским?

— Рада Народова. Только. Они сторонились людей из местечка. Администраторы больших поместий сами происходили из шляхты. Донэр не принял бы другого. А тот в душе презирал людей из местечка. Может быть, Дэмбовские давно уже в Вене. Может быть, они спасли не только свое добро и отвезли его Донэрам. Возможно, что Йоля теперь австрийская подданная.

«Возможно, ее воспитал наш детский дом, — съязвил про себя капитан. — Что вероятнее всего».

Ольга Климонтович была в достаточной степени сбита с толку вопросами о ребенке, чтобы можно было переходить к основному вопросу.

— Простите, что я отнимаю у вас столько времени...

— А, не беспокойтесь... не беспокойтесь, — ответила учительница со слегка раздражающим высокомерием.

— ...не могли бы вы мне рассказать что-нибудь конкретное о пане Кропивницком?

— Самую малость. А собственно, ничего. Я приходила заниматься с ребенком. Мы говорили о здоровье Йоли и ее успехах в учении. Разговор никогда не переходил на личные темы. Мы говорили о трудностях с солониной и мукой, как все тогда в Польше, без исключения. Впрочем, именно в конце войны никаких затруднений у меня не было. Имение платило мне за Йолю натурой.

— Какой характер был у пана Кропивницкого? Что он был за человек?

— Замкнутый. Ребенка любил... любил до безумия.

— Что он делал целыми днями, если хозяйством не занимался?

— Он занимался ребенком и часами, — ответила она просто.

— Часами? — повторил капитан, как бы не совсем понимая смысл и цель этого занятия.

— Он любил часы. Старые. Что в этом странного? — в свою очередь, удивилась Ольга Климонтович.

— И много их было в имении?

— Несколько, потом несколько десятков.

— И на башне, — бросил капитан небрежно.

— На башне? Ах да. Действительно, были часы и на башне, над каплицей. Хотя нет, — она снисходительно улыбнулась. — Эти часы установил еще сам Донэр. Пан Кропивницкий любил брегеты, небольшие антикварные игрушки.

— И что с ними стало?

— С часами? — еще больше удивилась учительница.

— Да, — подтвердил капитан, как будто бы его интерес к каким-то ничего не значащим часам был вполне естественным.

— Не знаю, — заколебалась она, — наверно, то же, что и с мебелью. Ее вывез администратор. Во время земельной реформы разрешалось забрать мебель. После ареста пана Кропивницкого доверенным лицом остался Дэмбовский. Ведь всю войну на счет Донэров в Вену шли из Польши деньги. Связь могла оборваться на время советского наступления, но сразу же по окончании войны мало-помалу почта снова заработала. Люди ездили туда и обратно, легально и нелегально, как кому хотелось. Вы не помните этот ужасный хаос? Можно было слона перевезти через границу, а не только письмо или бумаги..

Капитан видел, что она считает его совершенно беспомощным и не очень умным человеком.

— Скажите, пожалуйста, а часы на башне во время войны ходили?

Представитель закона забавлял ее все больше и больше.

— Конечно. А что им не ходить? Я всегда по ним проверяла время, когда шла на урок к девочке. Это были хорошие часы. Венские.

— А когда они остановились?

Пожилая женщина посмотрела на Корду как на умственно неполноценного. Она даже начала подозревать, что мужчина, с которым она разговаривает, не тот, за кого себя выдает.

— Может быть, вы  в с е - т а к и  проверите мое удостоверение? — спросил спокойно капитан.

Учительница смутилась, потому что он угадал ее мысли.

— Если нет, то будьте любезны, вспомните, часы на башне ходили вплоть до вашего отъезда из местечка или испортились раньше?

Он привел ее в легкое замешательство, она оставила свой высокомерно-снисходительный тон. Это принесло ему некоторое удовлетворение, но не такое, чтобы желать усиления ее замешательства.

— Нет, я не слышала, чтоб они испортились.

— Например... во время стрельбы, — подбросил капитан.

— Нет, часы не были разбиты. Дом был изрешечен пулями только изнутри. Но может быть, вы и правы... — она стала мучительно вспоминать, — в те годы, когда я руководила школой, еще в особняке, часы, кажется, уже не ходили. Да, — она с облегчением вздохнула. — Просто я забыла, — сказала она быстро. — Но не из-за возраста. Есть в жизни периоды, которые помнишь хуже, другие же запоминаются до мельчайших подробностей. Период оккупации я помню день за днем, даже час за часом. Так медленно шло время.

Первые послевоенные годы представляются мне сейчас как картины, рассматриваемые из окна поезда. Иногда я даже не знаю, что относится к середине, что к концу и что к началу. Да, тогда, когда я была руководительницей нашей первой послевоенной средней школы, часы на башне уже не ходили.

— Вы в этом уверены или поддались моему внушению?

— Я? Внушению? — улыбнулась она уже знакомой капитану улыбкой. — Учитель, который поддается внушению, не сможет удержать в руках класс. А я, слава богу, не могла пожаловаться на дисциплину своих бывших воспитанников. У меня тогда просто не было времени заниматься остановившимися часами. Мне нечем было отапливать помещение, некому было преподавать физику, химию, математику. Война забрала многих профессиональных учителей. Мы были на передовой в прямом смысле этого слова. Часы! Вы правы, они были испорчены. Может быть, от сотрясения. Русские брали наш город три раза. Все дома растрескались. Те, которые уцелели. Что уж говорить о часах!

— А не можете ли вы вспомнить, какое время показывали остановившиеся часы?

Она опять посмотрела на сидевшего перед ней человека как на безумца.

— Нет, — ответила она решительно, чтобы прекратить этот нелепый разговор. — Я никогда не обращала на это внимания. Во всяком случае, сомнительно, чтобы я могла столько лет помнить такую ничего не значащую и никому не нужную подробность.

«А вот и нет, — подумал капитан. — Ты ошибаешься, моя дорогая. Просто у тебя нет воображения. Совершенно. И это должно было всю жизнь тебе мешать, хотя ты, без сомнения, была хорошей учительницей».

— А особняк после войны ремонтировали?

— Что считать ремонтом? — заметила с горечью пожилая женщина, и Корда догадался, что она недовольна тем состоянием, в котором находится старая резиденция. В душе он полностью был с нею согласен. — Госхоз делал в имении ремонта когда брал здание для дирекции, — сказала учительница. — Побелили стены, сменили электропроводку.

«Тогда-то и ликвидировали следы сражения, — понял капитан. — Теперь они не видны».

— Как вы думаете, мог ли Кропивницкий спастись от гестапо? — спросил вдруг Корда.

Она подняла на него живые умные глаза. Перемена темы разговора принесла ей заметное облегчение.

— Что вы, они его разорвали в клочья. У них было двое убитых... Никто, кого они взяли из нашего местечка, уже больше не вернулся. Почему пану Кропивницкому должно было привалить такое счастье?

— Но ведь это всегда возможно.

— Разумеется. Чудеса бывают. Но его никто больше не видел.

— Администратор имения Донэров тоже исчез, — заметил капитан.

— Да. Такой ход рассуждений приводит к тому, что пан Кропивницкий может быть только в Вене. У своих родственников. Если это они помогли ему освободиться.

«Скорее всего они, — согласился капитан. — Но как бы то там ни было, одно непонятно, почему он остался в стране. Из увлечения часами сделал себе профессию. Даже прежнюю фамилию оставил и спокойно жил с начала шестидесятых годов в Варшаве. Почему? На каком основании? По какой таком причине спустя столько лет его кто-то убивает?»

— В той стычке никому спастись не удалось? — спросил капитан еще раз в тайной надежде, что учительница даст ему какой-то другой конец нити, за который можно будет потянуть!

— Из наших никто. Никто не вышел из парка.

— Откуда у вас такая уверенность? — рассердился капитан.

— На похоронах был их командир.

— Ах так? — Ему стало немного легче.

— Да. Пришел. Рисковал жизнью. Семнадцать парней послал он в усадьбу и семнадцать трупов опознал.

— Кто это был?

— Псевдоним «Бородатый». Отец одной из моих учениц. Лех Квашьневский. Умер в прошлом году в Варшаве, — добавила она с едва заметной иронией, но, может быть, это капитану только показалось.

— Дочь живет в Польше?

— Естественно. Вышла замуж. Работает. Она кассир в кругляшке, в РКО[4] на Аллеях Йерозолимских. Маженка Квашьневская, по мужу Павлицкая.

Капитан погладил кота, но посвистеть канарейке побоялся, чтобы не привлечь к ней его внимание.

— Алоизы так сыт, что канарейка его не интересует, — дала последнюю информацию Ольга Климонтович.

ГЛАВА VII

Он лежал на кровати в туристской гостинице и смотрел на бревенчатый потолок. Под окном шумела горная река. Вот уже несколько дней в нем боролись два противоположных чувства: надежда и отчаяние. Кроме ключа к загадочному поведению Часовщика в момент смерти, он также искал новую цель в жизни. Он еще надеялся, что, поскольку с тем покончено, ему удастся хоть что-то воскресить из молодости. Но его все время преследовало такое ощущение, что он уже никогда ничего не сможет сделать так хорошо, как ему бы хотелось, потому что за ним ползет отвратительная тень смирения.

«Это не имеет смысла, — думал он. — Поднимусь один раз на Каспровый Верх, если не будет тумана, и вернусь в бюро. К Ирэне. Я сказал Михалу, что никогда на ней не женюсь. А почему бы и нет? Единственный по-настоящему разумный шаг. Кроме того, у меня не так уж много лет впереди. Куда рыпаться? Ирэне тоже немало, она умеет ценить покой. Черт побери, разве я его когда-нибудь искал?»

Он встал и прошелся по комнате, посмотрел в окно. После ранних в этом году снегопадов вода весело прыгала по камням. Дело шло к зиме. Ели в долине стояли в белых шапках, как на рождество.

Он снял с колышка куртку, ловким движением застегнул «молнию». В носу пересохло, словно перед похолоданием. Пошел редкий снег. Он любил ходить в гору, это давало нагрузку ногам, и он начинал ощущать, что живет, что-то преодолевает...

В первые послевоенные годы он регулярно наведывался в Бюро учета населения больших городов — без результата. Дома у него собралась целая картотека фамилий и адресов, всевозможных сведений, вплоть до последнего. Делая ставку на систематичность поисков, он и не предполагал, что наткнется на Часовщика таким образом.

Если бы не повышенный интерес к любым упоминаниям о часах и часовщиках, разговор с молодым человеком, инженером, приехавшим на преддипломную практику, прошел бы мимо его сознания. В одну из суббот инженер собирался в Варшаву, на Брудно, к часовщику. Скорее по привычке, чем сознательно, он спросил инженера, почему он тащится с часами в Варшаву. То, что он услышал, чуть не свалило его с ног. Это была фамилия человека, которого он безрезультатно искал четверть столетия. Больше он ни о чем его не спрашивал. Боялся себя выдать. Он родился на правом берегу Вислы и Прагу знал как свои пять пальцев. Все зависело только от него. Осторожность и рассудительность взяли верх. Расспросы, даже ничего не значащие, всегда если не сразу, то когда-то наводят людей на размышления.

Во время двух служебных командировок в Варшаву он установил точный адрес Кропивницкого. Это было несложно. На улице Св. Винценты ходить в районный народный Совет на надо. Достаточно спросить стоящих у подъездов подростков, где находится такая-то мастерская. В Брудно люди все еще знают друг друга.

Ситуация окончательно прояснилась, когда молодого инженера потянуло на медные рудники. Туда он уехал летом 1971 года, а 1 ноября, Задушки[5], показались ему символической и вполне подходящей датой...

Он взбирался на гору и думал о том, как трудно дался ему последний год. Наконец-то Часовщик попал в поле его зрения. Он взял было его на мушку, но понял, что должен подождать, пока один ничего не значащий вопрос, заданный инженеру, не выветрится у того из памяти.

«Каким осторожным я был, пока не покончил с этим мерзавцем. А теперь дрожу как осина, потому что мне захотелось жить, жить, а Часовщик не хотел отправляться к праотцам так, как я себе представлял это 28 лет тому назад. Мне бы сидеть сейчас на работе. А вечером сходить с Ирэной в кино. В конце концов я накликаю на себя беду».

Но, в общем-то, он не испугался: просто не верил, что кто-то мог его найти. Этот кто-то должен уметь играть в шахматы, логические игры, решать математические задачи, а не служить в полиции!

Он был в семье единственным сыном. Родители его давно умерли. Близких родственников не было, а дальние никогда его не видели, как, впрочем, и он их. Отец приехал в Варшаву до войны из полесской деревни. На собственный страх и риск, потому что был неплохим бондарем. Женился на девушке, продавщице продовольственного магазина. Он сделал хороший выбор, а о девушке говорили, что она могла бы метить и выше, не будь ее нареченный так чертовски красив. Мать до последних дней не бросала торговлю, благодаря чему смогла послать сына в гимназию. Они с отцом решили не иметь больше детей, потому что хорошее образование могли дать только одному ребенку.

«Война все перечеркнула, — думал он, продолжая взбираться на гору. — Но уже был аттестат зрелости. Если бы не мать, школу я бы не кончил. Это мой единственный, впрочем, с каждым годом все более слабый козырь. Плюс практика. Провал отца после облавы на Зомоковской убил мать. Если бы она была жива... Если бы она была жива, я не смог бы стать Ежи Коваликом. Все пошло бы по другому пути. Забавно. Даже если бы я теперь захотел, я не смог бы вернуться к своему настоящему имени. Только Баська знает Франэка, но она одна никогда не знала ни одной моей фамилии. Интересно, даже не спрашивала об этом. Если бы кто-нибудь неожиданно и крикнул за спиной — Казэк Олендэрчик — я обернулся бы? Нет. С Ежи Коваликом я чувствую себя хорошо, настолько, что, даже если б мог, не вернулся уже к Казэку Олендэрчику. Олендэрчика просто нет, так же как нет Франэка. Если уж на то пошло, то после смерти Часовщика я для всех только Ежи Ковалик. Баська? — предостерег его внутренний голос. — Да. Я мог тогда не выйти из пущи. Но она никогда никому ничего не скажет. Впрочем, что она может сказать? Что во время войны знала парня по имени Франэк? И что дальше? Кроме этого, она обо мне ничего не знает. Когда я случайно встретил ее возле машины в пуще, она боялась его громко произнести. Она не выдаст меня даже под пытками...»

На улице моросило. Снег перешел в дождь, как в ноябре. Укладывая вещи в чемодан, он дал самому себе слово покончить с привидениями. Конец всегда является магическим продолжением начала, и изменить уже ничего нельзя. Он был абсолютно убежден, что должен узнать последнее: почему Часовщик не боялся ночных гостей, не испугался призрака из прошлого, не хотел бороться за свою жизнь. Мерзавец и трус валяется в ногах, молит о пощаде, заклинает.

«Йолька, да, — сказал он себе строго и решительно. — Пойдешь к черту на рога. Тебе недостаточно предостережений? Достаточно. Но для очистки совести надо серьезно поговорить с девушкой. Да так, чтобы это был последний разговор. Я не вычистил пистолет, — вспомнил он, — глупости. Вычищу».

Он затянул сильнее, чем это надо было, ремешки на чемодане. Его уже ничего не соединяло с миром честных людей.

«Прозрение — операция болезненная, но сделать ее надо. Не открутишься. И... пропади оно все пропадом».

ГЛАВА VIII

Капитан Корда стоял в очереди к окошку номер три и смотрел на Маженку Квашьневскую, по мужу Павлицкую, дочку «Бородатого». Этой молодой и красивой женщине, сидевшей за кассовым столом, наверняка больше бы понравился Габлер. Но в делах минувших лет, военных, капитан разбирался лучше. Для Габлера и других ребят все это было легендой. Корда задумался и незаметно для себя оказался перед кассой, а это в его планы не входило. Он вышел из очереди и направился в дирекцию. Через четверть часа туда пришла пани Павлицкая.

— Простите, я должна была сдать кассу. При передаче смены всегда...

— Капитан Корда из главной команды гражданской милиции, — представился он, протягивая удостоверение. — Разумеется, вы и не могли прийти сразу же, — успокоил он ее. — Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов. Вы согласны?

Она смутилась.

— Я не знаю, что вас интересует, но у меня нет никаких оснований не соглашаться.

— Тогда присядьте, пожалуйста, — сказал он отеческим тоном. Девушка годилась ему в дочери. — Меня интересует ваш отец, — сказал он прямо, считая, что она уже поймана.

— «Бородач», — усмехнулась девушка, но он заметил, что она выпрямилась и сразу же приняла официальный тон: — Это еще кого-то может интересовать? Сегодня? В 1971 году?

— Ого! — ловко перебил он ее. — Вы, кажется, хотите прочитать мне лекцию по международному положению.

— Что вы. Разве я смею... Моего отца уже нет в живых.

— Знаю. Но от того, что вы мне расскажете, возможно, зависит жизнь другого человека, — сочинял он, хотя только наполовину, сам не зная, что еще может крыться в деле часовщика.

— Эти люди невыносимы для нормального человека! — прокричала она.

— Кто? — удивился капитан ее неожиданному взрыву.

— Ну эти, из лесов. Прошло уже столько лет, а они все еще тянут свое, — продолжала она возбужденно. — Варятся в этом, только об этом и говорят, встретившись, устраивают попойки в забегаловках. Я все знаю. Иногда они кончались трагически.

Капитан смотрел на нее с удивлением. Милая, ласковая куколка и, несмотря на это, трезвая и жадная к жизни. О это послевоенное поколение, странное поколение, притворяющееся, что ничего не видит, не понимает, а на самом деле понимающее все. Не впервые оно преподносит ему какой-нибудь сюрприз.

— Да, конечно, — согласился он с ней, — в известной мере вы правы.

Девушка стала похожа на надувной шарик, из которого вышел воздух. Внутреннее напряжение исчезло, и она смотрела на капитана уже почти доброжелательно.

— Ведь вы же тоже из тех... почему вы считаете, что я права?

— А как вы угадали, что я из тех?

— Это видно, — бросила она небрежно. — Разве я их не знала? Родного отца...

— И поэтому я не могу с вами согласиться?

— Конечно. Это так понятно.

«Не совсем, — подумал капитан про себя. — Все зависит от того, как варит котелок. Но упаси боже показать ей это».

— Ну ладно, продолжайте, если уж начали, — напомнила она.

— Хорошо, — сказал он сухо, не желая уступать ей инициативу в диалоге поколений. — Вы что-нибудь знаете о сражении в парке Донэров?

— Еще бы! Я об этом слышу двадцать лет. По крайней мере. Я постоянно должна была успокаивать своего отца, стирать несуществующие пятна с его совести.

Разговор становился более интересным. Сам по себе, даже безотносительно к вопросу, который был для капитана главным.

— И все из-за простуды, — бросила она погодя, словно это было всем известно.

Если бы не обстоятельства следствия, капитан рассмеялся бы, но он не знал, как к этому отнестись, поэтому решил, что лучше всего промолчать.

— Простудился. Понимаете? Не мог их повести, своих парней. Кашлял громко, как пушка, а к имению надо было подойти тихо. Он пустил их одних и этого не мог себе простить до самой смерти. Как будто его присутствие могло чему-нибудь помешать.

— А по вашему мнению, он не смог бы помешать?

— Потому что это была засада. Ясное дело. Только бы лежал в рядочке на том кладбище, вместе с ними, не в Варшаве. А у меня не было бы отца.

«Может, иногда лучше умереть раньше. Может, трудно жить со своей печалью, — подумал капитан. — Кто может судить об этом?»

— Он был офицером, — добавила она, — довоенным. И имел свои принципы. Он считал, что погубил парней, потому что заболел гриппом и мать сразу же уложила его в постель. Мать рассказывала, что у него была температура сорок и что в тот вечер он едва держался на ногах. Таким был мой отец.

«А все-таки ты не хочешь признаться, что им гордишься, — отметил капитан, внимательно всматриваясь в девушку. — Все время маскируешься, играешь в прятки».

— Учтите, это очень важно, — он перегнулся к ней через стол. — Откуда всем известно, что это была засада?

— Так говорил отец, — сказала она без всякого колебания.

— Какие у него были доказательства?

— Ему не нужны были доказательства. Тогда это было однозначно, во время войны. Разве нет?

«К сожалению, нет, — капитан Корда вздохнул. — И между прочим, от этого произошло много несчастных случаев».

— Кому отец тогда передал командование? — спросил он.

— Сверку. И об этом Сверке я много слышала. Если бы остался в живых, наверно, был бы гением. Отец считал, что убил будущего Пруса или Сенкевича. Сверк писал. Наверно, какие-нибудь партизанские рассказы, стишки. Впрочем, все равно жалко этого Сверка. Что правда, то правда. Может, действительно талант. Кажется, он был идеалистом, и ребята его уважали. Все.

— Сколько ребят тогда пошли в имение?

— Семнадцать, и ни один не вышел живым.

— Это точно?

— Есть могилы. Запись в приходе. Можете проверить. А если точнее, в ту ночь погибло восемнадцать людей из нашей округи.

— Где лежит восемнадцатый?

— Нигде. Исчез.

— Он был в отряде отца?

— Нет. Это был парень с фольварка.

— Как его звали? — Теперь капитан спрашивал быстро, беседа кончилась, и девушка это заметила.

— Отец никогда не называл его ни по фамилии, ни по имени. Только сын Вовжона. Кажется, мать этого парня пришла на похороны, убежденная, что сын попал в перестрелку, но между убитыми его не было.

— Он так и не вернулся? После войны?

— Я этого не знаю. Может быть, еще остался в живых кто-нибудь из старожилов фольварка. Там вы скорее что-нибудь узнаете.

— Виделся ли отец с кем-нибудь из своих товарищей по оружию после войны? В последние годы?

— С кем же он мог видеться, если всех уничтожили? — ни с того ни с сего рассердилась девушка. — Но он был збовидовцем[6] и ездил на разные юбилейные торжества. Возвращался всегда разбитый. Несколько дней «жил там», как говорила мама. Но это проходило.

— «Бородач» командовал аковским отрядом?[7] К какой группировке он принадлежал? — спросил Корда для уточнения.

Девушка скептически улыбнулась.

— А в самом деле... — задумалась она. — У отца вообще были какие-то трудности. Он всегда говорил, что еще во время войны чувствовал, чем все это пахнет. Мне кажется, он постоянно уклонялся от политических деклараций. Хотя ему сверху и угрожали, ведь он был офицером. Я знаю, что тогда он распускал парней по домам и переставал беспокоить немецкие посты. Говорить об этом он не любил. Только об этом. Знаю, что ему охотно помогали беховцы[8] и алёвцы[9], и сразу же после окончания войны его выдвинули в бургомистры нашего местечка, хоть он и отказывался. Он занимал эту должность четыре года, потом на это место пришел пэпэровец[10]. В партии отец никогда не состоял, но люди его уважали. И из-за своих партизанских дел никогда неприятностей не имел. Аковцы его не любили и в Збовиде всегда от него сторонились. Вообще мой отец был несчастным человеком. Вернее, противоречивым, он не сумел найти свое место в жизни. Некоторые считают, что он был чудаком, но я так не считаю. Так говорили только те, кто не мог ему простить, что в 1944 году он согласился стать бургомистром. Во время войны был связан с АК, а потом стал помогать новой власти. Это подорвало к нему доверие и у тех и у этих. Он ожесточился, но с нами, со мной и с мамой, был всегда добрым.

«Хм. След опять обрывается, — с досадой подумал капитан. — Человека, который мог бы убить часовщика из мести, все еще нет. Где его искать? Никого из партизан в живых не осталось. Это единодушно подтверждают все люди, с которыми я разговаривал. Исходя из твоей версии, количество жертв увеличивается еще на одну. Одну? А что с ним?»

— Разве парень из фольварка был в отряде твоего отца?

— Наверное, нет. Отец никогда не винил себя в его смерти. То есть, — поправилась она, — не считал, что он в ответе и за него.

— Во время войны много людей погибло при невыясненных обстоятельствах, — заметил капитан Корда. — А что отец думал об этом странном совпадении, об исчезновении парня именно во время боя?

— Я никогда ничего об этом от него не слышала. Нет, — сказала она убежденно. — Тот парень не интересовал его так, как те, из которых он сделал солдат. Кажется, он даже не знал ни его имени, ни фамилии. Кажется, он узнал об исчезновении парня на похоронах. Вавжонова напилась. Об этом он вспоминал. Вот тогда-то он, наверно, первый и единственный раз видел Вавжонову. Он запомнил этот эпизод на похоронах, потому что мать парня из фольварка прервала церемонию. Она упорно твердила, что ее сын там, среди убитых. Страшно кричала. Для нее даже открывали гробы. Какой ужас! Зачем вы во всем этом копаетесь?

«Затем, что оттуда все еще выползают тени и распространяется трупный смрад, — ответил капитан самому себе. — Затем. У живых нет иных причин для раскапывания могил. Никто этого не делает для того, чтобы проверить свою память. Она и так достаточно крепкая».

— И перед смертью отец тоже ничего не сказал? — задал он последний вопрос.

— Нет. Ах да. Конечно. Сказал, что наконец встретится с ребятами и узнает, как все было на самом деле.

 

В Команде он попросил к себе Габлера.

— Проверь, остался ли в госхозе кто-нибудь из семьи Вавжона. Если нет, то надо искать кого-нибудь, кто знал бы, возвращался ли после войны сын Вавжона. Подожди! Вавжон — это ведь только имя, фамилии-то у меня нет. Фамилия этого Вавжона нам тоже потребуется. Ну а как вообще? Есть что-нибудь новое из Брудна? — спросил он без всякой надежды.

— Нет. И не будет. Старик был совершенно одиноким. Убийца не оставил никаких следов. Его никто не видел. Это произошло как раз на Задушки. Уставшие люди сидели дома, рано, легли спать. Момент он выбрал неплохой.

— Это удивительно, что Кропивницкий не поддерживал никаких отношений с Донэрами. Ты послал запрос в Вену, проживает ли там семья Дэмбовских?

— Фамилия Донэров очень известная, — заметил Габлер. — Кропивницкий отказался от всех возможных благ, связанных с таким родством. А ведь он им во время войны сторожил имение.

— До поры до времени, — заметил капитан задумчиво. — До той чертовой перестрелки в парке. Что там произошло накануне? Ведь именно это привело к тому, что он ушел из жизни. После войны кочевал по всей Польше. Наконец осел в каком-то Брудно и стал чинить часы. Ему уже не хотелось даже переписываться с Донэрами.

— И еще меньше поехать в Вену, — рассмеялся Габлер.

— Факт. Кое-кто для того, чтобы туда поехать, готов признать своим родственником карманного вора. А старик не хочет барона. Почему? Этого он теперь нам не скажет.

— Может быть, доберемся до Дэмбовского и тот расколется?!

Капитан отрицательно замотал головой.

— Нет. Не надейся. Люди оттуда не раскалываются. У них нет никаких причин, чтобы это делать, а наоборот, все, чтобы этого не делать. Поэтому, между прочим, он и покинул страну. Нет, братец, было бы хорошо, если бы ты разыскал Дэмбовского. Я имею в виду девочку. Сейчас только она может нам помочь, если, конечно, что-то знает и помнит. Кстати, какие сведения поступают из детских домов?

— В данный момент никаких. Послевоенных картотек нет, документы пропали при переездах и реорганизациях детских учреждений.

— Не забудь о монастырских приютах! Слышишь?

Габлер уже в дверях махнул рукой. Он сам знал, где искать ребенка.

 

Капитан Корда просматривал материалы, которые пришли из-за границы, в них сообщалось, что Дэмбовские находились в Австрии с 1945 по 1947 год. Венские источники утверждали, что барон Донэр умер от рака в 1962 году. Его жена, Зофья, охотно дала информацию польским следственным органам. К сожалению, она даже не слышала о девочке по имени Йоля, которая якобы некоторое время воспитывалась у Дэмбовских. Мимоходом упомянула о своем родственнике Кропивницком, которого, по сообщению Дэмбовского, в конце войны арестовало гестапо, но, возможно, ему удалось спастись. В свое время гестапо потребовало от ее мужа высказать свое мнение о Кропивницком. Тогда они еще ничего не знали. Донэр на всякий случай дал родственнику жены прекрасную характеристику. Письмо Дэмбовского пролило свет на положение в польском имении. После войны никаких вестей от кузена к ней в Вену не приходило. Из этого она сделала вывод, что протекция мужа не очень-то ему помогла.

Пани Зофья Донэр проявляла добрую волю, это не вызывало у капитана Корды никакого сомнения. Она верила, что люди еще могут найти друг друга, объективно она была права, такое время от времени случалось, хоть и все реже.

Зофья Донэр говорила правду, и ровно столько, сколько знала. Было совершенно ясно, что о теперешнем местонахождении девочки она не имеет ни малейшего понятия. Дэмбовские оказались в своих реляциях достаточно сдержанными. Они сообщили только то, что должны были сообщить. Нельзя было скрыть факт ареста Кропивницкого, но можно было не писать, что он прятал ребенка, от которого сами Дэмбовские избавились где-то перед самым отъездом.

«Здесь наверняка есть денежная подоплека, — думал капитан Корда, откладывая бумаги. — Совершенно ясно, что Дэмбовский не хотел, чтобы пани Донэр пришла идея взять опеку над малюткой. У Дэмбовских у самих был сын. Наверно, они рассчитывали на щедрость своей бывшей благодетельницы. Ладно, это один из аспектов вопроса. Второй значительно важнее. Исчезновение Кропивницкого в конце войны было особенно на руку администратору. Он мог ограбить имение подчистую, а главное, вывезти, не опасаясь какой-либо проверки, то, что скопил. Администратор имеет прямое отношение к судьбе Часовщика. Он должен был знать о его контактах с лесом. Небольшой доносик идеально решал такие вопросы. А что при этом погибло семнадцать... восемнадцать парней плюс два немца, вместе двадцать, так далеко воображение доносчика чаще всего не идет. Я это знаю, к сожалению, по опыту.

Учительница вспомнила, что администратор искал ребенка сразу же после сражения в имении. Заговорила совесть? Возможно. Никому не хочется брать грех на душу. Даже профессиональному убийце. Он сразу же нашел девочку в буфете. Конечно, знал ее привычки. Работал с Кропивницкий, видел ребенка ежедневно, с момента появления в усадьбе. Хорошо. С этим все ясно. Поехали дальше.

Знал Дэмбовский или не знал, что гестапо отпустило Кропивницкого? Возможен вариант — знал; мог бояться возвращения родственника пани Донэр. Тогда этот факт надо было от семьи в Вене скрыть, а ребенка с собой в Вену не брать, потому что названый дед мог приехать туда за ним.

Вариант — не знал — по-другому освещает фигуру Дэмбовского. Просто не стоило тащить ребенка с собой. Брать на себя лишнюю обузу. Тратить деньги на воспитание, кормить».

Кроме того, в своем ответе Зофья Донэр сообщила, что Дэмбовские в сорок седьмом году уехали в Южную Америку.

«Рассчитывал в Латинской Америке выбиться скорее, чем в разрушенной войной Европе, — продолжал рассуждать капитан. — Это понятно. У него было с чего начинать. Может быть, капитала, которым он располагал, в Европе было недостаточно, в Америке же он гарантировал неплохой старт. Гипотетически, на время Дэмбовского можно оставить. Но из всего этого следует, что ребенок воспитывался в Польше.

Где? Дэмбовский не отдал бы девочку своим родственникам, даже если бы они у него были. Он заметал за ней следы из личных соображений и, по всей вероятности, поместил ее в государственное или филантропическое учреждение. Трудно будет найти ее, если он сделал это анонимно. А в костельных обществах — если с условием сохранения тайны. Как узнать, что наговорил Дэмбовский о ребенке. А если он сообщил другие обстоятельства и место, где была найдена девочка? — вскипел капитан. — Под каким именем ее записал? Здесь смошенничать труднее, ей восьмой год. Она не позволила бы отнять у себя имя. Хотя кто знает? За эти два года очень часто переходила с рук на руки. Арест матери, тюрьма, эшелон, одиночество выброшенной из вагона ночью, в чужой местности, сражение в усадьбе. Буфет, в котором она спряталась, был весь изрешечен пулями. Что чувствовал семилетний ребенок в замкнутом пространстве, в грохоте бьющейся, осыпающей его осколками посуды, легко себе представить. Потом она болела. В итоге детский дом. Одиночество, анонимность. Исчезновение матери, исчезновение второго важного в ее биографии человека — названого деда, наконец уход Дэмбовского. Я бы не удивился, если бы она оказалась в какой-нибудь психиатрической больнице.

До сих пор трудно понять, как могли люди, нет, маленькие дети все это выдержать. Невозможно себе представить, что эти же, самые дети десять лет спустя взялись за самый тяжелый труд в истории своей страны. Строить ее заново. Из ничего. Без состояний, золота, денег, поддержки богачей. Не имея ничего, кроме головы. Собственно, после всего того, что с ними произошло, их нервы, психика не должны были выдержать такого напряжения. Выдержать это и есть или было настоящее чудо».

В соседней комнате пронеслось торнадо. Так входил только Габлер, когда в его руках скапливалось что-то важное, когда он отыскивал какую-нибудь информацию, которая могла оказать решающее влияние на ход событий.

Капитан не ошибся, двери в его кабинет чуть было не соскочили с петель.

— Старик, слышишь, девчонка, кажется, у нас!

— Адрес? — спросил капитан равнодушно, в соответствии со своей системой воспитания. Он знал, что этим невероятно раздражает Габлера, но зато мгновенно и безошибочно гасил преждевременное ликование ребят.

— Сразу адрес! — возмутился поручник.

— Ну так что?

— Не отдал он ее нам, понимаешь? Я так и думал. С самого начала. Тип, который смылся из страны в 45-м, не любил коммунистов. Зачем ему было дарить нам еще одну гражданку?

«Хм? Да, — подумал капитан. — Все верно. Нетрудно было догадаться, в каком духе будет воспитана девочка».

— Понимаешь, — горячился Габлер, — поэтому я и не пошел по пути детских домов.

— Я же тебе говорил... — не на шутку разозлился Корда.

— А я тебе принес! — отпарировал Габлер.

— Сначала покажи что, — взял себя в руки капитан.

— Он отдал ее в монастырь непоколянок[11]. Смотри, — Габлер пододвинул капитану копию документа о принятии девочки по имени Йоля, фамилия неизвестна. Возраст приблизительно восемь лет. Место рождения и жительства не установлено. — Нигде не написано, что она сирота, — продолжал поручник. — Ясно, Дэмбовский не мог этого утверждать. Читай дальше. Девочка принята монастырем 15 октября 1945 года. Подпись! А? Кшиштов Дэмбовский.

Габлер упал в кресло.

— Действительно, это уже кое-что, — признался капитан.

— В пятидесятых годах монастырь был закрыт. Вот копия из архива епископской курии. Там сестры вели собственную документацию. Одна из монахинь, врач, по специальности фтизиатр, перешла к открытой практике. Работала в районной лаборатории рентгенологом. Сохранила за собой только право ношения монашеского платья. Она поместила девочку на станции в Люблине у своих родственников. Девочка жила там до получения аттестата зрелости. Она была исключительно способной, и поэтому монахиня не хотела потерять ее из виду. Эта монахиня помогала ей до окончания средней школы. А дальше Йоля помогла сама себе. Однажды, после выпускного вечера, она собрала свои манатки и покинула станцию. Не предупредив, опекунов и не оставив никаких сведений о том, куда идет. Хорошо, да?

— Хм. Скорее странно. Неблагодарность у военных детей — редкость, — заметил капитан.

— Погоди, погоди, она попрощалась. Своеобразно и только с монашкой. В день побега она пришла в амбулаторию к сестре Марии. Но ни словом не обмолвилась, что уезжает. Поблагодарила ее за крышу над головой, одежду, книги, за то, что никогда не была голодной. Сестра Мария очень удивилась такой словоохотливости. Ребенком Йоля была молчаливым и замкнутым. Эта черта характера у нее осталась. Мария решила, что у каждого наступает такой момент, когда хочется открыться. Выговориться. Неважно, в какой момент это наступает и где. Кроме того, обстоятельства объясняли внезапную сердечность девочки. Она только что сдала экзамены на аттестат зрелости. С тех пор Йоля у монахини больше не появилась. Со станции дали знать, что вещи свои она забрала. Мария все поняла: неожиданная исповедь была прощанием.

— Тогда мне непонятна реакция монахини, — рассердился капитан. — Не попытаться найти ребенка? Ведь она столько в нее вложила!

— Разве ты не понимаешь, что у них совершенно другой взгляд на мир, — заметил Габлер, — они по-иному оценивают человеческие поступки, их мотивы, чем ты и я. Им нельзя привязываться к одному человеку, иметь отца, детей, мать, братьев и родственников в нашем понимании слова.

— Не трещи у меня над ухом, — скривился Корда. Он сосредоточенно думал.

«Должно быть, что-то случилось, что-то произошло, и это что-то послужило причиной ее ухода. В Люблине есть хороший университет, ей не надо было искать лучшего учебного заведения, если она собиралась учиться. Черт побери, ничего не понимаю». Он рассердился не на шутку.

— Люди без прошлого, которые не знают, кто они, откуда взялись, реагируют иначе на многие вещи, чем ты и я, — проговорил обиженный Габлер. Наконец-то он принес шефу новый, что-то обещающий след, а тот только злится. — У таких детей нарушено психическое равновесие, — вырвалось у поручника. — Чего здесь еще искать? Сколько времени и сил мы потратили на поиски убежавших из детских домов? Ты ведешь себя так, как будто сам десятки раз не задавал этим детям вопрос, почему они все время удирают, странствуют, бродят, хотя у них есть теплые постели и печь.

— Ну-ну, не учи меня! — крикнул капитан. — Не будем вспоминать, что я делал в других случаях, хорошо? Впрочем, все они разные. И эта тоже имеет свои особенности, пока мне неизвестные. Сделай одолжение, посиди минуту тихо.

Поручник повернулся к капитану спиной, демонстрируя этим полное безразличие и обиду.

«Чего-то испугалась? Кого-то встретила? — размышлял капитан. — Кого? Кто ее напугал? Кто? В чем тут дело?»

— Был ли кто-нибудь из наших людей на станции? — наконец спросил он, словно превозмогая забытую боль.

— А как ты думаешь — искренне возмутился поручник. — Комиссариат в Люблине проверял данные. Опрашивали монахиню и соучеников Йоли по гимназии. Ты думаешь, что имеешь дело с новичками? Просто мы споткнулись на прописке, но это только вопрос времени. Человек не иголка. В бюро учета населения не указано, куда она выехала. Через несколько дней тебе а тарелочке принесут историю ее путешествия. А еще через несколько дней доставят и девчонку.

«Я не очень в это верю», — думал капитан с нарастающим раздражением.

— Если ты так все хорошо знаешь, — ответил он вызывающе, — то, может, скажешь, в тот день или незадолго до того, как девочка исчезла из Люблина, не посещал ли ее кто-нибудь чужой? Тот, чей адрес и фамилию ты не знаешь и не скоро будешь знать? — Говоря это, он внимательно смотрел на поручника.

На самодовольном лице Габлера, пышущем здоровьем, появилось разочарование.

— Этого я не знаю, — согласился он почти покорно.

— Тогда поезжай в Люблин и узнай! — прикрикнул капитан. — И поживее. А то другого случая для разговора с этим несчастным ребенком, а тем самым и со мной, может не представиться.

«Этому ребенку, — подумал Габлер, не теряя самообладания, — тридцать четыре года».

ГЛАВА IX

Он выдвинул большой ящик секретера и поставил его на пол, когда услышал скрежет ключа в замке. Задвинуть ящики обратно времени не было. От старости секретер весь растрескался, фланки ящика цеплялись о заусенцы облупливающейся фанеровки. Он уже много раз давал себе слово, что пригласит реставратора.

«Черт возьми, этого я не предвидел. Как это так получилось? Что ей сказать?»

У Ирэны были вторые ключи. И прежде чем он успел подумать, что совершил глупость, так как с определенного времени уже ничего нельзя было делать как  р а н ь ш е, она стояла на пороге.

— Ежи, — на ее лице было написано удивление. — Господи, как я испугалась. Представь себе, я открываю дверь и слышу, что кто-то скребется в пустой квартире. Подожди, я должна сесть.

С миной мальчика, только что выбившего у соседей стекло, он быстро подставил ей стул.

— А... что ты тут делаешь? Ты же должен был сидеть в Яшовце. Вернуться на третий день! С ума сойти!

— Слышишь, как дует? Мне надоело. Посмотри, что делается на дворе. Оттуда надо было смываться.

Она поглядывала на него с удивлением, хотя старательно это скрывала.

— Ломаешь мебель? — спросила Ирэна. Он последовал за ее взглядом.

— Ах это, — она сама давала ему возможность задвинуть ящик. Он не спеша взял его и приставил к отверстию. Ирэна сидела напротив секретера, свет из окна исследовал его внутренности. — Как сильно повело ящик, — сказал он, лихорадочно воюя с неровностями старого дерева. Ирэна стояла рядом с ним, он чувствовал ее плечо.

— Не нажимай, силой ничего не сделаешь, — заметила она недовольным тоном. — Смотри, ты сдираешь фанеровку вокруг ящика. Шпон очень хрупкий, легко крошится. Теперь найти хороший материал под цвет трудно.

Руки у него дрожали от напряжения и от страха быть разоблаченным.

«Ко всему еще и это. Теперь я буду бояться. До конца жизни буду чего-нибудь бояться, хотя для страха нет никаких причин».

Наконец ящик поддался и скользнул на место. Ирэна наклонилась, рассматривая новые повреждения на фанеровке.

— Эх, можно было бы поделикатней. Кстати, у меня есть столяр, — сообщила она радостно, — я завтра же стащу к нему секретер.

Противиться он не мог. «Придется искать другое место, — решил он. — Ничего не поделаешь».

Он стал обдумывать, как услать Ирэну домой. Не то она сейчас будет варить кофе, готовить завтрак и тому подобное. Как бы читая его мысли, она сказала:

— Ну ладно, раз ты уже здесь, я пойду за покупками. В холодильнике ничего нет. Почему не позвонил?

— Я как раз собирался это сделать. Ты меня опередила. Я хотел тебе как раз сказать, что договорился поужинать с Михалом, — врал он с таким видом, словно Михал тащил его на канате. — Я не мог отказаться. На работе ко мне предъявляют претензии. Знаешь... ничего не говорят, но это чувствуется. У меня никогда нет времени встретиться с коллегами.

— Ты сегодня был на работе? — искренне удивилась она.

— Забегал на два часа. У Михала ко мне какое-то дело. Он не настаивал, но я заметил, что ему это очень важно.

— Ежи, только не влезай ни в какие интриги, — предостерегла она.

— Знаю.

— А почему это так срочно? Ты не догадываешься, что ему от тебя надо?

— Понятия не имею.

В Ирэна забеспокоилась. Ему стало неприятно, что он должен ее обманывать.

— Пойду за продуктами.

— Посиди. Я все равно должен идти в город. Куплю себе что-нибудь по дороге. Выйдем вместе.

Он знал, что ей, как всегда, хотелось побыть с ним. Они могли разговаривать часами. С этого и началась их дружба. Впервые он выкручивался, придумывал уловки, сознательно обманывая ее, чтобы взять назад ключи, и одновременно чувствовал к себе отвращение.

— Подожди, я переоденусь, — сказал он, чтобы не стоять истуканом и не погрязать во вранье, которое в таких случаях растет как лавина.

«Если уж мистифицировать, так до конца, — думал он, снимая рубашку. — Ужинать будем в закусочной. Я всегда в таких случаях надеваю галстук».

Он взял пиджак, с трудом просунув руки в рукава, пиджак был очень обужен, но ему шли только такие. Быстро переложил мелочь из куртки во внутренние карманы.

— Исключительно удачный костюм, — сказала она. — А ты еще отказывался от этого материала. Сколько пришлось уговаривать.

— Сейчас не стоит шить костюм. Много хорошей готовой одежды в магазинах, а у меня стандартная фигура и мало денег.

«Ключи лежат на столе, другая связка — в кармане. Надо что-то сделать, чтобы она о них забыла». Он выбежал в переднюю, подал ей пальто, потом взял под руку и повел в сторону выхода. Дверь за ними захлопнулась.

— Задвинь засов, — напомнила Ирэна. — Ой, я оставила ключи. Столяр. Да ладно, возвращаться не стоит. Возьму завтра. Куда ты идешь? В «Ратушевую»? — спросила она рассеянию, занятая секретером.

Ирэна сама подсказала ему название ресторана. Она никогда не проверяла, куда он ходил, он мог ей сказать что угодно. «Она остановилась на перекрестке, встала на носки и поцеловала его в щеку.

— Мне сюда. Заодно зайду к столяру. В котором часу прийти завтра?

— Может, сначала позвонишь, а?

Он дошел до ресторана, прошел мимо, взял на стоянке такси. Поезд в Ольштын отходил через сорок пять минут. Скорее домой. Он рванул ящичек, вытащил пистолет. Послал патрон в ствол машинально, не думая. Возиться с ящиком и убирать комнату времени не было. Нужно еще купить билет. У кассы могла быть очередь. Толпы на станциях и пустые вокзалы, как он знал по опыту, ситуации непредсказуемые.

Он крутился по перрону и думал, что сделает Ирэна завтра утром, поскольку у него не будет никакой возможности ей позвонить.

«Почему я так спешу? — попробовал он рассуждать спокойнее. — Через две недели я мог бы и для этой поездки найти предлог. Как бы Ирэна не наделала шума. Нет. Она гордая. Гордость никогда не позволяла ей искать меня на службе или у знакомых, даже когда я раз или два был в загуле. Но лучше не заставлять ее беспокоиться. Еще можно что-то сделать. Я могу ей отсюда позвонить. И что сказать? Все равно, что-нибудь».

Бегом через туннель он вернулся в зал ожидания. Набрал номер, еще не зная, что скажет. В трубке послышался сдержанный, спокойный голос Ирэны.

— Это я, — сказал он, глядя на идущую стрелку вокзальных часов.

— Хорошо развлекаетесь, — заметила она с юмором. — Ой, ой, что там за шум? Что там сегодня делается, в этом «Ратушевом»?

— Не знаю. Много людей, — смешался он, все его внимание было сосредоточено на вокзальных часах. — Ирэнка... завтра я тебе позвонить не смогу.

— Почему? — в ее голосе прозвучала обида.

— Да здесь возникло одно дело. — Стрелка часов опять прыгнула.

— Ежи, я не знаю, но происходит что-то неладное. У меня плохое предчувствие.

«О боже, говори скорее, — подгонял он ее мысленно. — Сейчас начнутся предостережения».

— Ты слышишь? Очень шумно, — она вышла из себя. — Чего хочет от тебя этот Михал?!

— Я не могу сейчас тебе это объяснить. Я звоню из ресторана. Встретимся послезавтра. Хорошо?

— Но я оставила у тебя ключи. У меня нет ключей. Я уже договорилась со столяром.

— Отмени его.

«Я никуда не уеду. О домашних делах она может говорить часами».

— Хорошо! — бросила она со злобой. — Отменю. В последнее время ты ведешь себя по меньшей мере странно!

«Ты права», — подумал он.

— ...если я тебе надоела, так скажи! — крикнула Ирэна.

— Но, пожалуй, не сейчас! — крикнул он тоже и понял, что нервы его не выдерживают. — Прости, я не так выразился, — сказал он быстро, с мольбой в голосе. — У меня здесь неприятности, а ты сразу все принимаешь на свой счет. Прости. — Поезд отходил ровно через три минуты. Его охватило отчаяние.

— Ну хорошо, — ответила Ирэна глухим, сдавленным голосом, — позвони, когда освободишься, хотя до сих пор ты всегда для меня время находил. Я буду ждать. Слышишь? Ежи? — забеспокоилась она.

— Да. Здесь такой шум. Ну пока.

Он бросил трубку, вывалился из кабины и помчался в сторону перрона. Начальник станции как раз поднимал вымпел, но, увидев бегущего, на секунду задержал движение руки. Этого было достаточно. Закрывая за собой дверь, Ежи высунул голову и крикнул начальнику: «Спасибо!» Железнодорожник улыбнулся и кивнул головой.

Ежи прошел в купе и рухнул на диван.

«Ирэна права, я сошел с ума. А если нет, то скоро сойду. Взял ли я адрес девочки? — Он заглянул в портфель. — Есть. Если опять куда-нибудь не переехала. Почему она все время переезжает? А я? У меня были причины. Может, и у нее тоже. Какие? Почему мне раньше не пришло это в голову? Сколько ей теперь лет? — Он стал высчитывать. — За тридцать. Это уже не девочка, это уже женщина».

Первый раз он увидел ее в большой кухне дома Донэров. Пожилой мужчина пробовал затопить гигантскую плиту, кормившую когда-то армию людей, а сейчас совершенно бесполезную для старика с ребенком.

— Ничего не получается, внучка, — сказал мужчина.

— Ты не так делаешь. Ядька ее сразу зажигает.

— Печка не хочет есть брикеты.

— Хочет, хочет, только Ядька льет керосин.

— Керосин, говоришь? А, негодница, я ей это запретил. Подожжет дом, и что мы тогда скажем Донэрам?

— Дедушка! Налей керосину. Я знаю, где Ядька его прячет. Показать?

— Хм? Ну... Хорошо. Покажи.

Девочка спрыгнула со стула и вцепилась в закопченную руку Часовщика.

В этот момент они стояли уже на пороге, за спиной у него было три парня, у всех в руках автоматы. Он видел, как глаза ребенка неестественно расширились. Да. Он опустил автомат. Ему стало не по себе. Он ждал, когда девочка закричит. Даже не пискнула, только сильнее сжала закопченную руку старика и так ее повернула, что тот тоже увидел пришельцев из леса.

Он помнил, как опять медленно, чтобы не напугать девочку, направил автомат Часовщику в грудь.

— Не бойтесь, — сказал опекун ребенка, — здесь никого ;нет. А ей, — он потрепал девочку по мордашке, оставляя черные полосы на ее щеке, — только пять годков.

— Мы голодные, — сказал он.

— Мы тоже, — спокойно заметил старик, — но не можем растопить печку. Наша Ядька захворала. Вы хорошо закрыли дверь? — спросил он равнодушным голосом.

— Да. На палку. Почему она была не заперта? Уже темно.

— Мы ждали Ядьку. Обычно я закрываю в девять. Может, вы что-нибудь сделаете с этой печью?

Они вошли, лязгая металлом, бородатые, мокрые, с комьями глины на сапогах.

«Тогда тоже была осень, — вспомнил он. — Да. Обычно осенью нас тянуло к людям. Дожди были хуже мороза».

— Йоля, где керосин? — Девочка отпустила руку старика и скрылась за сундук с брикетами. Тяжелый длинный сундук, какой обычно в то время ставили на кухне. Она с победоносным видом подала дедушке бутылку с керосином, наблюдая, какое это произведет на него впечатление. Он едва заметно улыбнулся.

— Панове, наверно, лучше умеют с этим обращаться, чем я, — он поставил бутылку возле печи. — Пожалуйста. А я уложу ребенка. Ребенок устал. — Он наклонился и взял девочку на руки.

— А я... я голодная! — запротестовала девочка. — Я голодная!

— Тише, дедушка даст хлебца с маслом в постель, а чай утром. Договорились? Ну? Договорились? — доносилось уже из глубины дома.

— Много масла, — требовала девочка. — Очень много, да? А то я не буду спать. Совсем не буду.

«Потом Часовщик сам намазал ей хлеб маслом, — старые картины легко возникли перед его мысленным взором в такт стуку колес ольштынского экспресса. — «Ребенок должен набрать потерянные калории, не может наесться», — приговаривал старик. Ему, видимо, не хотелось, чтобы девочка оставалась на кухне. Опасался, что она кому-нибудь проговорится о ночном визите. Нам повезло. Мы открыли тогда исключительно хорошее прибежище. Оно служило нам два года. Вплоть до... Я отыскал девочку после войны в Люблине. Господи, где я только ее не искал! Я был уверен, что она приведет меня к Часовщику, и не мог напасть на ее след. Сколько лет ей было тогда? Так... Семнадцать. Она только что окончила школу. Это был 53-й год. Я искал ее восемь лет. Но кто мог предполагать, что она попадет в руки монахинь. Я был уверен, что Кропивницкий нашел ее и прячет. После войны люди в Замостье упорно твердили, что Кропивницкий из гестапо вышел, хотя никто этого собственными глазами не видел. Когда я наткнулся на след девочки, я был уверен, что наконец-то Часовщик у меня в руках».

Он помнил свое разочарование, почти отчаяние. И тот день, когда пришел к девочке на станцию в Люблине. В глазах испуг. Она видела его всего один-единственный раз, тогда у печки. На нем была советская плащ-палатка и капюшон. Она не могла видеть ни одной черты его лица, кроме глаз. Подбородок и щеки покрывала щетина. Кроме того... ей было пять лет, а ему двадцать. И все-таки он боялся. Боялся и должен был к ней идти. Она была звеном в цепи, дорогой, ведущей к Часовщику. Сначала его ошеломила красота и цветущий вид девушки. Было ясно, что кто-то о ней заботится. Это сразу же пробудило в нем надежду.

Он представился как знакомый Донэров.

— Донэры из Вены разыскивают своего родственника. Они написали мне письмо с просьбой помочь им.

«Как вы меня нашли?» Первое, что она спросила, — вспомнил он. — Ее интересовало только одно — как я ее нашел. Через милицию. Первая мысль, которая пришла в голову, оказалась счастливой. Ни о чем другом она не спрашивала. Стояла мрачная».

— Больше я дедушку никогда не видела, — сказала она непроизвольно. — Никогда. Его убили немцы в 1944 году. В конце весны. Я осталась одна. Зачем вы ко мне пришли? — почти крикнула она. — Я не хочу это вспоминать. Я не хочу к этому возвращаться. Я никому не была нужна! Никому, кроме него. И потом. Вы слышите? Дедушка меня любил, и дедушку у меня тоже забрали. Уходите. Он умер. Умер! Столько лет ждать где-то там, в Вене, чтобы только сегодня прислать вас ко мне?

— Все-таки я вас искал...

— Да, но дедушка никогда мне не говорил, что у него есть кто-то в Вене, — добавила Йоля. Она сознательно лгала или проверяла его. Конечно, фамилия Донэров была ей известна. Она два года жила в имении, дворовые все время по разным поводам вспоминали их.

— Вы, наверно, не помните всего, что говорил дедушка, — заметил он, — ведь вы тогда были еще маленькой.

— Я все помню, — она осеклась. — А может, и не помню. Не знаю. У меня в голове все перемешалось.

«Почему она сейчас стала утверждать, что не помнит? Согласилась со мной? Что она помнила? Чего она не хотела сказать? Знала его адрес? Что он жив? Нет. Этого она не знала так же, как я. В этом я уверен. Но в ней было что-то... странное. Я сам почему-то не захотел входить ни в какие детали. Она не могла привести к Часовщику, и поэтому я потерял к ней интерес. Кроме того, я боялся, что чем-нибудь выдам себя. Она может вспомнить, что когда-то меня уже видела. Я должен был остаться для нее посланцем Донэров. Навсегда».

Поезд качнуло на повороте. Он посмотрел в окно.

«Йоля уехала из Люблина вскоре после моего приезда. Мне стоило большого труда установить адрес ее нового местожительства и всех последующих. Многие годы я думал, что она просто-напросто уехала из Люблина. Но теперь подозреваю, что сбежала. Она не знала об этом и не знает, но я всегда надеялся, что если старик жив, то вернется и найдет ее. — Он сел поудобнее. — На этот раз разговор с ней будет нелегким. Я встречусь с взрослой женщиной. Хорошая профессия придает женщине уверенность в себе».

Но отказаться от встречи он не мог. Прошлому надо было положить конец. Раз и навсегда. 28 лет он думал, что завершится оно выстрелом. Оказалось, что это не так просто. Оказалось, что это затягивает все глубже и глубже.

Остаток ночи он то засыпал, то снова просыпался. Видения постепенно переходили в короткие, нервные сны.

В Ольштын поезд прибыл на рассвете. Несколько часов он проспал на скамье в зале ожидания. Побрился в туалете вокзального ресторана. Настроение улучшилось, пришла уверенность, что на этом его мытарства окончатся. Он был полон решимости выжать из нее все, что она узнала за два года пребывания в имении Донэров. Он принудит ее к этому, а если будет необходимость, даже под пистолетом. Нажимая кнопку квартирного звонка, он был собран, не чувствовал никаких эмоций. Послышались быстрые легкие шаги. В дверях стояла девочка-подросток и с интересом смотрела на него.

— Доктор Боярская? — повторила она. — Боярские не живут здесь около года.

— А где?.. Где они теперь?

— Они в Варшаве. Пана доцента перевели туда по службе. Пани доктор работает в больнице на Белянах. Если вам нужен их домашний адрес, обратитесь, пожалуйста, в нашу городскую больницу. Вы знаете, где она? — Ежи машинально кивнул головой. Он даже не заметил, что уже стоит перед закрытыми дверьми.

«Ни в какую больницу я не пойду, — подумал он устало. — Зачем? Найду ее когда-нибудь на Белянах. Теперь надо возвращаться домой. Из Варшавы она уже никуда не денется. Сегодня или завтра, какое это имеет значение? Ирэна будет беспокоиться. Я устал. Очень. Варшава. Добилась же своего. Все врачи стремятся в Варшаву. Времени у меня много. Весь остаток жизни. Я чуть не заболел после... после той ночи на Задушки. Но это уже проходит. Сейчас позвоню Ирэне. Раньше, чем обещано. Конечно, женщина беспокоится. Прежде всего я должен избавиться от пистолета. Раз и навсегда. Самое время. Оружие прирастает к руке. Мне больше негде его хранить. Ирэна заберет секретер к столяру. Добрый старый парабеллум, он выполнил свою задачу до конца, пришел и его черед. И мой тоже».

Вернувшись домой прямо с поезда, не снимая пальто, он сел к телефону и набрал номер Ирэны.

— Это я. Ну вот, я уладил свои дела раньше, чем предполагал. Слушай, у тебя есть метрика? Нет? Сними копию. Зачем? Ну, я думаю, уже пора. Сколько можно тянуть. У меня уже собраны все нужные документы. Они были всегда, — рассмеялся он, потому что о документах приходилось думать особенно часто. — Ах да, скорее приходи за ключами. Столяр!

Он достал пистолет из кармана. Повертел его в руке, обвел глазами комнату. Легче иметь оружие, чем от него избавиться. Лучшим выходом ему казалась река, но в окрестностях города она была мелкая и летом пересыхала почти до дна, образуя мели и старицы. Надо отойти от города километра на два вверх по течению. И сделать это как можно быстрее. Сейчас он чувствовал себя очень уставшим.

ГЛАВА X

— Разве мы вам чего-то не сказали? — высокий, сухой как жердь мужчина всем своим видом выражал недовольство, которое, собственно, и испытывал. — Чем я обязан чести вашего вторичного визита? Здесь уже кто-то от вас был. Разумеется, не из Варшавы.

Из соседней комнаты доносились детские голоса. Мужчина улыбнулся.

— Да. У нас с женой теперь детский сад. Восемь детей, — сказал он не без гордости. — Больше я не беру. Условия не позволяют. Дети должны иметь место для игр. В этом возрасте они хотят бегать, — забарабанил по столу. — Каждый день к нам кто-нибудь приходит и просит взять ребенка. Неприятно отказывать. Мне пригодилась моя педагогическая практика. Армия, с вашего позволения, — лучшая школа воспитания. Я полковник в отставке, разумеется, в отставке. Хотя мы с женой уже старые, но умеем устанавливать дисциплину среди подопечных. Через полгода родители не узнают своих малюток. Это создало мне в Люблине хорошую репутацию. Вы знаете, теперь у людей нет столько времени, как когда-то. Нет терпения. У меня есть и то и другое. Я уже много лет на пенсии. Но держусь.

«Если его сейчас не прервать, — испугался поручник Габлер не на шутку, — то он расскажет историю всей своей жизни. Безусловно интересную, но ни на шаг не приближающую к цели. Йоля тоже, должно быть, прошла его военную школу. Хорошую ли, выяснится позднее».

— Извините, пожалуйста, — вставил Габлер быстро, — возникли определенные обстоятельства, которые заставляют нас задать вам еще несколько вопросов.

— Позвать жену? Она сейчас с детьми.

— Нет. Сейчас это, пожалуй, не нужно, — сказал Габлер спокойно. — Скажите, перед уходом Йоли у вас был здесь кто-нибудь, кого бы вы до этого не видели? Проще говоря, кто ее никогда до этого не навещал?

— Кто-то чужой? Да? — Полковник задумался. Но ему, по всей вероятности, не хватало жены, потому что он встал и открыл дверь в соседнюю комнату.

Поручник увидел катающихся по полу малышей в рейтузах.

— Марта, — сказал полковник, не повышая тона.

При звуке его голоса малыши разлетелись в разные стороны, как от взрыва торпеды. Каждый старался принять пристойную позу, но по инерции продолжал кружиться, не будучи в состоянии сразу найти свободное место. У Габлера запершило в горле. Полковник действительно мог заставить слушаться свое сопливое войско.

— Антэк, — погрозил он задиристому четырехлетнему мальчугану, — перестань обрывать Стасю бретельки. У него упадут штаны. — Полковник все видел и успевал делать несколько дел сразу. Он начинал нравиться Габлеру. — Марта, — продолжал полковник без паузы, — кто-нибудь приходил к Йоле незадолго до ее отъезда, кого бы я не знал? — Худая, изможденная женщина, бывшая блондинка, уже очень седая и полностью подчиненная мужу, давно выдрессированная и смирившаяся со своей судьбой, оторвав взгляд от кружек, в которые она сосредоточенно разливала молоко, стала напряженно вспоминать.

— Вам должно быть известно, что раньше я брал подростков на время учебы в гимназии, — продолжал полковник. — Теперь я предпочитаю малышей. Молодежь в период созревания требует большей заботы и педагогического такта. Я не умею что-нибудь делать кое-как, а выдержка уже не та, что раньше. Малыши как раз по мне.

— Да, — неожиданно сказала женщина, — мне кажется, что кто-то здесь был.

Поручник Габлер переключил свое внимание на нее. Постоянными отступлениями полковник мешал ему сосредоточиться, но поручник не хотел сдерживать его болтовню.

— И я об этом ничего не знаю, — зазвучал ровный голос полковника. — Ты мне не сказала?

— Я забыла, — покорно ответила женщина.

Она могла предполагать, что у нее будут неприятности с мужем после ухода непрошеного гостя, и все-таки она сказала правду. Этот старый, прямой как жердь господин действительно умел воспитывать людей.

— Я очень тщательно контролировал знакомства своих воспитанников, — полковник был уязвлен нарушением субординации и хотел оправдаться перед поручником. — Люди привозили мне своих детей из Варшавы, из Познани, из Кракова, со всей Польши. Верили нам. Мы принимали так называемых «трудных» детей, все вышли в люди. Э-эх, вообще-то нет «трудных» детей, есть трудные родители.

«Это правда», — подумал поручник.

Жена полковника поставила кувшинчик с молоком и вошла в комнату.

— Да, был здесь какой-то мужчина. Но очень недолго, и поэтому я не обратила на него внимания.

— Он больше не появлялся?

— Нет. Зачем? Йоля ведь уехала.

«Ну и что, — подумал Габлер. — Он мог об этом не знать».

— Сколько ему было лет? — спросил он громко.

— Двадцать семь, двадцать восемь, трудно сказать. Это было очень давно.

— Вы спрашивали девочку, кто к ней приезжал?

— Конечно. Мы всегда спрашивали. Для порядка. Чтобы дети не чувствовали себя слишком свободно. Кроме того, мы должны были знать, кто с кем дружит. Это входило в наши обязанности. Йоля сказала, что приезжал брат ее подруги. Я не допытывалась, какой. Это было так естественно.

Ой-ой, простите, — она посмотрела в дверь, — они сейчас выльют на себя горячее молоко... их ни на минуту нельзя оставить.

— Вы можете мне описать этого мужчину?

— Насколько я помню... Немного ниже моего мужа. Но плечистый. Хорошо сложен. Волевое лицо, выразительное. Кажется, шатен или темный блондин.

— Какие-нибудь особые приметы, что-нибудь, что выделяло бы его из толпы?

— Нет... красота.

— Этого мало, — пробурчал Габлер, — хотя кое-что.

— У него была быстрая походка, — добавила она, желая как можно лучше решить задачу, которую перед ней поставили. — Очень энергичный молодой человек.

«Теперь он старый конь, и неизвестно, энергичный ли», — позволил себе Габлер мысленно съехидничать.

— А Йоля когда-нибудь потом к вам обращалась? Писала?

— Да. Конечно.

— У вас есть эти письма?

— Я храню письма всех наших воспитанников. Это наша жизнь. Что у нас еще осталось? Мы потеряли на войне двух сыновей.

— Марта, — спокойно сделал замечание жене полковнике

— Да, да, — ответила она покорно и положила стопку писем на стол. — Вот здесь. Это два письма Йоли.

«Два письма, — удивился Габлер. — За столько лет? Скучаю, ничего не скажешь».

— В этом письме Поля написала нам, что окончила медицинский институт... а в этом, что вышла замуж.

«Два поворотных момента в жизни, — думал поручник. — Все остальное она не посчитала важным, интересным, достойным сообщения. Твердая девушка».

— Боярская, — прочитал он громко. — У вас есть конверты?

— Конверты? Нет. Я храню только письма. Видите, какая это кипа бумаги. У нас собралось много благодарностей, воспоминаний, здесь есть очень даже сердечные письма. Но где их хранить? Нет места.

«И первое и второе письмо без даты, — заметил он. — Не указан обратный адрес».

— Вы помните, откуда были написаны эти письма?

— Нет. Видимо, она не хотела, — заметила женщина устало, — видимо, она не хотела писать, где находится.

— Я помню, — неожиданно откликнулся полковник. — У меня привычка все помнить и... проверять. Старая привычка, хорошая. Один штемпель был варшавский. Письмо было опущено в Варшаве. Второй — ольштынский.

«Как же вы, дорогие местные товарищи, проводили следствие? — не выдержал на этот раз Габлер. — Собственно, нам уже все известно. Профсоюз службы здоровья в течение пятнадцати минут установит местожительство врача. Эх, черт, достанется же мне от капитана».

— Йоля была самым трудным ребенком из тех, которых мы воспитывали. И это не удивительно. Побывала бы ты в ее шкуре. Не приведи господи испытать такое. Вначале, помнишь, она кричала по ночам. Вскакивала. Мы бегали с валерьянкой. И знаете, — обратился он к Габлеру, который был теперь скорее свидетелем супружеского диалога, и это его устраивало, — и знаете, я иногда даже сомневался, удастся ли мне как-нибудь стабилизировать ее нервную систему.

— А вы не помните, что она кричала конкретно? — быстро вмешался поручник, опасаясь, что супруги опять лишат его голоса.

— Это был сплошной крик. И в нем только одно слово — мама.

— А вот и нет, — возразила вдруг жена. — Нет. Иногда она кричала: дедушка, дедушка, часы!

— Действительно, да, — смутился полковник, — часы. Совершенно непонятно, почему часы. Я и забыл. Столько было детей. Или склероз, — сказал он с обезоруживающей откровенностью.

— Я даже спрашивала ее, боится ли она часов, — вмешалась жена. — Дети иногда боятся мышей, пауков. Если им рассказывают много сказок, они боятся Бабы Яги, гномов. Я сама это проверяла. Часы тикают, я думала, что в детстве ее напугали какие-то большие, громко тикающие часы. Но она со странным упорством повторяла, что не боится никаких часов. Наоборот, она любит часы, потому что ее дедушка тоже любил часы. Такое было объяснение. От тех ужасных лет в ее памяти остались только два человека — мать и дедушка. Названый дедушка. Мать есть мать, и она не вызывает у ребенка никаких ассоциаций. Дедушка же ассоциировался у нее с часами. В снах такие вещи часто всплывают.

«Опять часы, — подумал Габлер, — Кажется, капитан будет доволен. Черт бы побрал это следствие. Мне нужны солидные мотивы преступления. Часы. И все-таки я должен как можно скорее сесть в машину и мчаться в Варшаву. По всей вероятности, этой девушке есть что рассказать. Даю голову на отсечение. Капитан прав, что боится за ее безопасность. Подлец, слишком часто он бывает прав».

— Вы мне чрезвычайно помогли! — сказал он искренне.

— Да? Мы очень рады, — ответил полковник сухо.

— Простите... простите, — отважилась наконец женщина, и было видно, что это дается ей с трудом, — Йоле что-нибудь... угрожает? Или Йоля что-то... что-то сделала? Нам было бы очень неприятно, если бы она пошла по плохому пути. Это была исключительно одаренная девочка. И самолюбивая. Ее родители гордились бы ею. Я часто думаю о ее родителях, иметь такую дочь и никогда не увидеть, не порадоваться на нее — может ли быть судьба ужаснее? Ведь мы ее воспитывали, за деньги, правда, как говорит мой муж. — Всю жизнь она не могла простить своему мужу его сухости, не могла. И в других обстоятельствах тоже.

— Марта, — в голосе мужа прозвучало недовольство, — про такие вещи умный человек не спрашивает. Ну что тебе на это можно ответить? Ничего.

Поручник Габлер перевел взгляд с полковника на его жену. Он спешил, но женщина вызывала у него сочувствие, если не симпатию.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Даже если бы доктору Боярской грозила опасность, мы хотим, наконец, обеспечить ей покой. Ясно?

— Но такая жизнь, какая была у нее... такая жизнь всегда чревата опасностями. Неизвестно, что в ней таится. Этого никто из нас не знает. А люди — памятливы. Люди — не забывают.

«Ты права. И в первом случае и во втором. Поэтому-то я и должен спешить».

В машине он привел в порядок данные и факты, содержащиеся в сообщениях мужа и жены. Сделал записи.

— Я тебе говорил, что не пройдет и двух дней, как девушка будет, — объявил он капитану Корде с порога, — и вот она у нас.

— Ну твое счастье, — сухо ответил капитан. — Получено сообщение, что фамилия Вавжона из имения Донэров, конюха, Ковалик. Его сына звали Ежи.

— Вернулся? Объявился после войны? — поинтересовался поручник.

— Нет.

— Живы родители?

— Нет. Но есть сестра и брат. У каждого свое хозяйство на Нижнем Шлёнске.

— Послушай, та девчонка, доктор Боярская, должна что-то знать о твоих часах. Я так думаю.

— Я тоже так думаю, — повторил Корда в задумчивости. — Я тоже так думаю, Зыгмунт. Но думать можно сколько угодно. И только одна десятая твоих мыслей оказывается правильной. К сожалению.

ГЛАВА XI

Он шел спокойным походным шагом и, как когда-то, по часам определял свою скорость. На влажном ноябрьском воздухе, у реки, он чувствовал себя хорошо. До того хорошо, что совсем забыл о цели путешествия. Легкие наполнялись кислородом, кожа на лице становилась эластичнее и свежее. Он решил чаще выходить за город не только летом или весною. Смеркалось, вечер в ноябре наступает внезапно, и он немного забеспокоился, но это, в конце концов, не имело никакого значения. Он прекрасно знал эту местность. Он ушел со службы в три, раньше освободиться не сумел. Можно было бы в воскресенье. Но в воскресенье днем перед тем, как выпал снег, над рекой гулял народ, большей частью молодежь. Старики пешком и на повозках тянулись в костелы. В будний день было лучше, тем более в сумерки. Лозняк над рекой медленно погружался во тьму, он перестал его видеть. Хотя большие кусты и деревья еще различал.

«Дойду до деревянного мостика, с которого ловил в этом году рыбу. И хватит. Там всегда глубоко».

Ему показалось, что метрах в пятидесяти впереди него что-то замаячило. Он свернул в лозняк, земля здесь была вязкая, вернулся, потому что ощущаемая ногами тропинка к мостику не вела.

«Следующая. Та шире. Более утоптанная, — он спустился по небольшому откосу. Мостик выскочил из темноты внезапно. — Наконец. Два больших дуба. Сколько раз я бродил по лугам, очертания которых мог бы нарисовать пальцем в воздухе. Еще тогда... Как это было давно».

Бочкообразный свод моста загудел под сапогами. Он вышел на середину и оперся о старые, уже изрядно прогнившие перила. Он нашел их скорее руками, чем глазами. Под ним тихо плескалась река. Он не видел зеркала воды, но слышал, как она течет, живет.

Засунул руку в карман, нащупал парабеллум. Сжал пальцы на рукоятке. Было совсем непросто бросить его в воду. У него ничего не осталось от прошлых лет, кроме этого пистолета.

Последняя связь с прошлым. Он не позволил себе долго размышлять, громкий всплеск известил об успешном попадании. Он огляделся вокруг. Он был один между низким ноябрьским небом и землей. Совершенно один. Он осторожно сошел с мостика, раздвинул лозняк и вскарабкался на более твердое место. Прибавил шагу. Ботинки были тяжелые, на них налипла речная глина. Он шел быстрым шагом прямо на огни местечка.

«Если бы я постоял подольше и начал оплакивать себя и то, что было и чего не было, и что потом с течением времени кажется нам существовавшим, я бы не выбросил пистолет до утра».

С того момента, когда он решил жениться и стал прислушиваться к планам и мечтам Ирэны, он как-то незаметно, а вместе с тем совершенно реально избавился от своих навязчивых идей. Теперь он думал, что должен был казаться смешным всем людям, к которым приходил. Ирэна совершенно неожиданно стала для него спасением. Он начинал уже сомневаться, действительно ли хочет разговаривать с той девушкой, доктором Боярской. Что-то удерживало его от этой встречи. Вероятно, страх перед правдой. Сколько лет он руководствовался собственной, удобной ему. Внезапно он почувствовал отвращение к каким-либо поправкам. Он боялся, что жизнь, которую он только что начал строить, может быть разрушена.

— Где ты ходишь? — послышался из кухни недовольный голос Ирэны.

— Я гулял. Сделал четыре километра за сорок пять минут. Неплохо, да?

— Сегодня сыро. От таких прогулок можно только получить грипп.

— Ты не права. Нет ничего лучше, чем влажный воздух. Я в этом убедился.

Он вымыл ботинки над ванной, под душем, и с них стекли потоки грязи. Ирэна остолбенела от ужаса.

— Что ты делаешь с ванной? Ботинки?

— Ванне ничего не будет, а ботинки потом пришлось бы выбросить, — сказал он невозмутимо.

— Ты ходил в поля?

— А как же? Я ведь тебе сказал, что сделал большой марш-бросок.

— У тебя не все дома, — сказала она безразлично.

— Это хорошо! — рассмеялся он. — Тот, у кого все дома, уже ни к чему не стремится. Ты хотела бы провести остаток жизни с таким?

— Нет.

— Вот видишь! Что ты жаришь?

— Утку.

— Да, да. Я чувствую. Долго еще?

— Долго.

— Не будь злюкой. Не ругай меня за ванну. Ты сидишь на кухне по меньшей мере два часа. Утка, по-моему, уже готова.

Он надел войлочные туфли и вошел в комнату. На столике под газетой лежала коробочка. Он остолбенел: боеприпасы.

«Как я мог их здесь оставить? — подумал он. — Я хотел забрать их вместе с парабеллумом. Это невозможно. За всю дорогу ни разу не вспомнить о коробке! Я рехнулся. — Ирэна что-то говорила ему из кухни. Он с трудом оторвал взгляд от коробки. — Видела? Если видела, спросит. Она ничего не может скрыть. А впрочем, зачем ей скрывать, что она видела патроны. Обыкновенный вопрос. В домах у людей еще много разовых боеприпасов. В конце концов была война».

— Ежи... — сказала Ирэна, входя в комнату. Увидев его, она осеклась. — Что с тобой?

— Ничего, — сказал он сквозь стиснутые зубы.

— Ты побледнел. Вот они, прогулки! Какие-то марш-броски. Ты вообще отдаешь себе отчет, сколько тебе лет? Все еще думаешь, что ты мальчик. Это... Это ужасно!

«Она права. Я не могу примириться со временем. Не хочу примириться. Должно быть, я смешон. Она видит это. Видела и никогда мне об этом не говорила».

— Ты был когда-нибудь у врача?

Он не отвечал. Не слышал, что она говорила.

— Я тебя спрашиваю, ты в последнее время обращался к врачу?

— Нет. Я не был у врача четверть века, — сказал он с иронией. — У меня не было времени на такие вещи.

— Ты опять мелешь вздор! — крикнула она. — Что ты такое делаешь? Ходишь на службу. Летом байдарки. Все вечера свободны. Завтра пойдешь к врачу.

«Тебя бы кондрашка хватила, если бы ты узнала, — ответил он ей мысленно. — Боже мой, как я могу жениться? Тащить ее за собой во все это. Есть ее жареных уток. Позволять проветривать свои шкафы. Молчи! Вопрос решен. Теперь ты ее не подведешь».

— Ежи! Как ты побледнел. — Она бросилась к телефону.

— Не надо... слышишь, не надо, — сказал он тихо, — это пройдет. Это все... ерунда. Я сяду.

— У тебя есть какие-нибудь капли?

Он замотал головой.

— Нет... нет... я никогда не болел.

— Я принесу тебе сейчас воды.

Приятное тепло разлилось по подбородку, щекам, лбу. Он почувствовал себя почти хорошо. Протянул руку и спрятал коробочку в карман. Перед ним стояла Ирэна со стаканом воды в руках.

— Я уже не нужна, — горько улыбнулась она.

«Надо немедленно ехать в Варшаву. — Это решение пришло к нему помимо его воли и было направлено против него самого. — До того, как ко мне явится курносая, я должен все узнать».

Коробка давила на ногу. Он бросил ее в ящик ночного столика. Перестал нервничать. Недоуменно пожал плечами.

«Когда-нибудь... в один прекрасный день я обязательно расскажу ей свою историю».

ГЛАВА XII

Эта комната, вся обстановка в целом хорошо действовали на капитана. Облегчали ведение разговора. Врачебный кабинет — место абсолютно нейтральное и заранее исключает всякий личный тон. Доктор Боярская после работы в больнице занималась частной практикой у себя дома, чего молодые врачи, как правило, избегают. Привычка к частной практике осталась у старого поколения врачей. По всей вероятности, пациенты у нее были, доцент Боярский обеспечивал ей определенное положение в медицинском мире. Капитан все еще не знал, как будет реагировать эта женщина на то, что он ей должен будет сказать в определенный момент, если она заупрямится. Он не любил наносить удары людям без необходимости. Особенно этому многострадальному ребенку, сумевшему так успешно отразить атаки судьбы.

— Я вас слушаю, — сказала она вежливым, бесстрастным голосом, не поднимая головы. — Вы у меня первый раз?

Ответа не последовало. Она посмотрела на капитана нетерпеливым взглядом.

Капитан положил на стол свое удостоверение.

— Ага.

Он внимательно наблюдал за ней, но на лице ее мог прочесть немного. И все-таки она сразу взяла сигарету и отодвинулась от стола, принимая более свободную позу, тем самым показывая, что такого рода разговор она не может считать служебным, а тем более профессиональным. Немного прищурила глаза, готовясь к еще одному сражению в своей жизни. Ошибиться он не мог. В своей практике он встречал, слушал, наблюдал тысячи людей.

— Вас интересует кто-нибудь из моих пациентов? — не выдержала она молчания.

— Нет, — сказал он спокойно. — Это старые дела. Вы можете, но не обязаны о них что-то знать. Вы тогда были еще ребенком.

В ее глазах появилась настороженность.

— Я не люблю возвращаться к детству. Я никогда не была ребенком.

Он кивнул головой.

— Ну так что? — На лице ее было написано неприкрытое удивление. — Что я могу вам объяснить, если я до сегодняшнего дня ничего не знаю о себе, хотя уже имею фамилию и ученую степень.

— Этого достаточно, — заметил капитан Корда. — Вы тот человек, какого вы сами из себя сделали. И вы обязаны этим только себе.

— Не надо преувеличивать, — заметила она с легкой иронией. — Были люди, которые не дали мне пойти на дно.

— Именно они мне и нужны, — поймал ее на слове капитан. Она была недовольна собой. Слишком много говорила. Просто ей не были известны методы следствия и тактика обороны.

— Я потеряла с ними всякую связь, — сказала она. — Учеба, работа, специализация, муж, дети, дом — этого достаточно, не правда ли? Карусель, ни на что нет времени.

— Простите, — сказал он вежливо, — мы не понимаем друг друга. Меня интересует только 1944 год. Точнее, та ночь, когда в парке Донэров разыгралась военная трагедия, каких, впрочем, было много.

Едва заметная розоватость покрыла ее щеки.

— Но простите, я тогда сидела в буфете, — выпалила она слишком быстро. — Там было душно, я потеряла сознание. И мне было семь лет.

— Я все это учитываю, — возразил он, — но тогда же гестапо арестовало человека, который спас вам жизнь.

— Я его искала, — перебила она капитана враждебно, — да, как могла. У меня не было никаких шансов что-нибудь установить. Собственно говоря, никто не понимал, чего я добивалась. Гестапо взяло человека. Для всех было ясно, что он погиб.

— А потом, позднее, вы никогда не нападали на след Кропивницкого? Вы не узнали, что с ним стало после ареста?

— Нет. Хотя, когда я уже училась в Варшаве, несмотря на уверенность, что мне на роду написано не иметь никого из близких и все делать самой, — не знаю, под влиянием ли воспоминаний, а может быть, отчаяния и вопреки своей убежденности, — я еще раз пошла в Бюро регистрации населения. И, как вы сами понимаете, безрезультатно. Не знаю, зачем я это сделала. После этого мне стало еще хуже. Впрочем, сегодня я понимаю, что это была детская обида. Просто я не хотела согласиться с тем, что он погиб. Хотела, чтобы кто-то... у меня был. Не хотела верить в его смерть. В этом смысле монашки были правы.

— Итак, как к понял, вы не знаете, что вызвало трагедию в парке Донэров.

— Нет, не больше того, что может об этом думать каждый человек, ставший уже взрослым.

— А вы? Что вы думаете?

Капитан опять поймал ее на слове. Он начинал ее раздражать.

— Ужасный случай.

— А донос? — спросил он так же спокойно.

— Вы сами хорошо знаете, так же хорошо, как и я, что тогда все было возможно, — ответила она с досадой, наперекор себе. — Но зачем вы мне подсказываете? Доносы, все такое, это по вашей части, — бросила она с явным желанием обидеть.

Но капитан не обиделся, хотя и был вынужден сделать то, чего он, собственно, делать не хотел. Он не ограничивался, как другие, только наказанием. Просто он был обеспокоен тем, что она сделает, что с ней может случиться, когда ее настигнет еще один удар, идущий из прошлого. Он смотрел на нее как на предмет исследования. Она, безусловно, была сильной женщиной, если сумела выбраться из всего этого, завоевать место в жизни. Не разгребать, не ворошить неразрешенные вопросы, принять фактическое состояние своего существования на земле, в конкретном государстве, месте, времени. Без всяких дополнительных уточнений.

— Пан Кропивницкий из гестапо вышел.

Она положила сигарету и быстро взглянула в лицо капитана.

— Где... где он? — спросила она с трудом.

— К сожалению, он уже умер, вы не приняли во внимание его возраст.

— Он был бы не таким уж старым, — сказала она поспешно. — Это неправда. Он мог бы еще жить, — сопротивлялась она. В этом было что-то от истерики прежней маленькой девочки.

«Только не торопиться, — сказал сам себе капитан. — Попробуй все это как-то дозировать. Так недолго убить эту девчонку... этого ребенка... Что за собачья, чертова профессия».

— Где он умер? Где его могила? — Она вскочила, обошла стол и стала над капитаном.

Это ему совсем не нравилось. Он обманулся в ней. Ее спокойствие было чисто внешним.

— Сядьте, пожалуйста, — сказал он строго, напрягая всю свою волю. — Он умер в Польше, в Варшаве.

— И я. И я об этом не знала! Ведь я вам говорила, что я училась в Варшаве и еще раз тогда... сделала попытку... Теперь я снова вернулась в Варшаву, — она осеклась и уже более спокойно посмотрела на капитана. — Зачем... зачем вы сюда пришли?

— К сожалению, я должен был это сделать, хотя предпочел бы здесь никогда не появляться, — не удержался он от сарказма. Он был зол на эту женщину, на это абсурдное убийство, на то, что, как правило, запутанные дела попадали именно к нему. — Найти вас было моей обязанностью, — заявил он официальным тоном, — поскольку пана Кропивницкого убили. Ровно три недели тому назад. Первого ноября. А чтобы вы больше не мучились, добавлю, что в Варшаве он был прописан с конца пятидесятых годов.

У нее расширились глаза. Она не побледнела и не потеряла сознание, как можно было ждать. А спокойно сказала:

— Это я. Это я его убила. Дважды. Я, которой он спас жизнь.

Прежде чем он успел осознать, что дважды никого нельзя убить, это заявление ошеломило капитана. Такой поворот тоже был возможен, он принимал его в расчет, хотя и внутренне противясь.

— Установим факты, — сказал капитан сухо. Сейчас он не думал о ее биографии, так, как надо было поступить с самого начала.

— Для чего теперь факты, — пожала она плечами, — если бы я что-нибудь сделала раньше... если бы я была настойчивее и если бы я не поверила в его смерть тогда, сразу же после войны, если бы, тому человеку, который когда-то был у меня, рассказала все, что знаю, может... может, я спасла бы дедушке жизнь.

Она впервые сказала «дедушка». Значит, он навсегда остался для нее близким и дорогим.

— Кто у вас был и когда? — начал капитан Корда, вынимая блокнот, хотя уже давно не нуждался ни в каких записях. Он хотел ее мобилизовать, заставить напрячь память, ограничиться существенными для следствия фактами. И он достиг своей цели. Она уже хотела ему помочь, а это было условием установления истины.

— Когда? — повторила она. — Как раз после выпускных экзаменов. Я тогда жила у тети Марты в Люблине. Кто? Вот именно... в этом все и дело.

— Почему?

— Потому что этого человека я уже когда-то встречала, хотя он делал вид, что меня не знает.

— Где вы его встречали?

— Вы знаете, я в этом не очень уверена. Не могу быть уверена, потому что я узнала только его глаза. Можно ли узнать человека по глазам?

— Можно, — сказал капитан уверенно, хотя в глубине души и не был в этом убежден.

— Если это он... но тогда я тоже видела только его глаза. Над автоматом. Он целился в нас из автомата. В меня и дедушку, на кухне у Донэров. Но мне тогда было пять лет. Могу ли я полагаться на себя? Я... я ни в чем не могу полагаться... вообще.

— А тот человек понял, что вы ему не верите? Что вы его узнали?

— Нет. Я боялась. Я многие годы боялась, что кто-нибудь оттуда, из имения, найдет меня.

— Почему? — удивился капитан Корда.

— Потому что часы остановила я, — сказала она и побледнела.

— Может быть, сделаем минутный перерыв? — предложил капитан.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет. Не надо давать себе поблажки. Правосудие рано или поздно настигает виновного. Нет, за меня вы не беспокойтесь, я сильная, не упаду в обморок, не умру, не покончу с собой.

Капитан молча кивнул.

— Какие часы вы остановили и с какой целью?

— Часы на башне. Это был сигнал. Партизаны всегда приходили к дедушке в одиннадцать часов вечера. Иногда за продуктами, иногда для отдыха на четыре, пять дней. Они всегда ждали за стеной парка несколько минут. Если стрелки часов останавливались на одиннадцати, это означало, что они могли войти в дом. Если стрелки продолжали двигаться, им предписывалось отступить, не заходя даже за ограду парка.

Капитан был ошеломлен. Человек, который пришел на Брудно ночью 1 ноября, спустя 28 лет, несмотря на такой огромный отрезок времени, не утратил своей ярости. Ничто не сгладило в нем переживаний той ночи, если он рисковал быть пойманным, оставаясь столько времени на месте преступления только для того, чтобы остановить часы. Не один, несколько десятков! Этот вид мести даже капитана бросал в холодную дрожь. Он знал жестокость ради жестокости, зверства, чинимые уже над мертвыми. Но он никогда не мог понять мести обдуманной, холодной, неумолимой. Никакого взрыва слепой ярости, даже жестокости, которые человек, несмотря ни на что, в состоянии понять.

— Нет, не понимаю, — сказал он громко, — как же вы могли пробраться на башню? Семилетняя девочка. Часовой механизм и для детей постарше является загадкой.

Она печально улыбнулась.

— Мне не надо было никуда ходить. Дедушка в имении скучал. Хозяйство его не интересовало. Его держало там однажды данное слово. Теперь я все понимаю, и еще многое другое. Дедушка сделал себе такое приспособление, достаточно было опустить небольшой рычаг, очень хорошо замаскированный под окном в коридоре, ведущем к лестнице на башню. Для ребенка это была захватывающая тайна. Тайна рычага. Повернув его, я убила семнадцать человек и дедушку. Всего восемнадцать.

«Девятнадцать, — мысленно поправил ее капитан. — В ту ночь что-то случилось еще с Ежи Коваликом».

— И вы бы хотели, — сказала она, не щадя себя, — чтобы я призналась человеку, который нашел меня в Люблине, что он мне кого-то напоминает. Кого-то оттуда!

— Давайте по порядку, — прервал ее капитан Корда. — Попробуем выстроить все эти факты в какой-то ряд. Кто вас научил обращаться с механизмом, останавливающим часы на башне, пан Кропивницкий?

— Откуда? Просто я была понятливая. Любопытная. Вы забываете, что я все время общалась только с одним человеком. С человеком, который был для меня единственной гарантией безопасности, уверенностью, спасением. Я ходила за ним как тень. Он не мог избавиться от меня ни на минуту. И... не хотел. Он понимал, что со мной происходило. Он  з н а л. Чего он только не делал, чтобы меня занять на то время, когда он должен был подать партизанам условный сигнал! Но я подсмотрела. Я умела подсматривать. Может быть... была вынуждена. Иначе как я могла бы выжить? Выдержать? Инстинкт жизни — это чудовищная сила, не только смертоносная, но и творческая. Я прилипла к этому человеку как полип, как пиявка.

Знаете ли вы, что это такое, когда родная мать вдруг хватает своего ребенка и, как мешок, бросает его в пропасть? Это было для меня пропастью. Я не понимала, за что вылетела из вагона и качусь по железнодорожной насыпи. Я не понимала, почему меня выбросили. Ничего мне не сказала. Не успела. Поезд остановился на несколько секунд, а собственно, как я сейчас представляю себе этот момент, только сбавил ход. Сквозь просветы между досками можно было протолкнуть ребенка. Сегодня я понимаю, что выпрыгнуть вместе со мной она не могла. Но только сегодня. Сегодня я сама мать детей. Если бы передо мной судьба поставила такой выбор, я приговорила бы их к смерти. Не стала бы спасать такой ценой. О чем она тогда думала, моя мать? Я знаю, что высказываю эгоистическую точку зрения. Часть моего тела ушла бы вместе со мной. Она же часть своего тела оторвала от себя. Она отделила меня от себя... но то, о чем я говорю, мужчина понять не может. Она отделила меня от себя по собственной воле, причиной этого была не смерть, высший императив, перед которым человек бессилен. Она была героиней... я смутно вижу контуры ее лица.

Я летела кубарем по откосу и ненавидела ее. Моя ненависть была огромна, как мир, хотя сама я была почти эмбрионом. Я упала лицом на мокрую землю. Это меня отрезвило. Я вскочила на ноги и побежала за поездом. Протягивая руки, кричала: «Возьми меня! Возьми меня назад!» Должно быть, я кричала очень тихо, горло мне перехватила обида, и это было мое и ее счастье, Никто из конвоиров не выглянул, не увидел меня и не услышал. А потом настала ночь, я кричала уже без слов, кричала во все горло, как младенцы, кричала от злости, до исступления. Я задыхалась, давилась, но не задохнулась. Я перестала кричать, так как. крик, который до этого всегда меня спасал, на этот раз не помогал. Я вскочила на ноги и побежала по дороге, рядом с путями, вдоль леса. Я бежала, пока позволило сердце, и опять остановилась, потому что я не хотела, чтобы оно лопнуло, я не хотела умереть. Я села на какой-то пенек, судорожно схватилась за куст. Он ранил мне руки, но я крепко держалась за него, чтобы не упасть, не потерять сознание, не заснуть, чтобы видеть, что делается вокруг. Во мне уже не было ни капли силы для обороны, для борьбы.

Тот человек снял меня с пенька, взял на руки и отнес в имение. Он был для меня больше, чем мать. Мать бросила меня в пропасть, оставила одну в темноте, раненную о камни... Пока я не выросла, пока не поняла — у меня не было матери. Я даже выбросила из головы воспоминания о ней... Вы меня слушаете? — сказала она с удивлением. — А ведь это моя жизнь. Это не относится к вашему делу. Простите. Но я рассказываю об этом впервые в жизни. Дедушке тогда все это передать я еще не умела. Не хватало слов. Не умела переложить мысль в слова, сложить их в предложение. Мужу, детям я это рассказать не могу. Нет, — мотнула она головой. — Мои близкие должны сохранить благодать спокойного сна. А другие люди? Другие значили для меня еще меньше. Сестра Мария, может быть, она одна, но она жила в своем мире.

Нет. Работа не клеилась. Капитан был не способен отделить в этой женщине свидетеля от пострадавшего.

«Наверно, я не должен был сюда приходить, — думал он примиренно. — То время, несмотря ни на что, слишком глубоко сидит во мне. Я еду в том же поезде, бегу и кричу, скатываюсь с железнодорожной насыпи вместе с ней. И ничего не могу с этим поделать. Надо было прислать Габлера. Да, но Зыгмунт мог бы ее убить».

— Почему вы остановили эти дурацкие часы именно в тот день и час? — спросил он, злясь на себя и на нее.

— Как почему? — удивилась она по-детски. — Я никогда до этого не играла ими. Знала, что это очень серьезное дело. Дитя войны как-никак. В тот момент я сидела у окна и смотрела в парк. Было совершенно темно, но свои любимые деревья я различала. И вдруг между ними что-то задвигалось, мне показалось, что в парке мелькают какие-то фигуры. К визитам вооруженных людей я уже была приучена. Я любила, когда они приходили, а дедушка, как нарочно, куда-то делся. Только что он сидел в своем любимом кресле возле печи, за моей спиной. Он там всегда возился с часами. Очень обеспокоенная, я спрыгнула с подоконника. Крикнула «дедушка!», но в парке уже был слышен шелест, шаги, шорохи, даже как будто бы звук металла. Я испугалась, как бы дедушка не забыл и не опоздал сделать то, что должен был сделать. А это обязательно должно было быть сделано, в этом я не сомневалась. Я быстро побежала в коридор и опустила рычаг. Возвращаясь назад, я наткнулась на дедушку. Он был бледен, руки у него тряслись.

— В парке кто-то есть. Детка, в парке кто-то есть!

— Это ничего, дедушка, — сказала я с гордостью. — Это ничего. Не бойся. Не бойся, не бойся, я уже все сделала, что нужно. За тебя.

— Что? Что ты сделала? — пробормотал он.

А в саду в это время начался ад. Выстрелы, лай собак, да, я это хорошо помню. Огромная тень мужчины в каске появилась на фоне стекла, мужчина выбил его автоматом и очередью сбил карбидку со стола. Впотьмах под свист пуль я побежала в столовую. Там был буфет... больше я дедушку уже не видела, — добавила она тихо, — никогда.

«Значит, он знал, — подумал капитан. — Знал, как все это произошло. Уцелел благодаря родству с Донэрами. Должно быть, Донэр в оккупированной Вене был силен. Сама фамилия подействовала. Теперь ясно, почему он не искал знакомых военных лет. Почему в конце жизни оказался в деревянном доме на Брудно, выжил из ума, не хотел иметь семью, родственников. Ребенок, которого он полюбил, принес в его дом ужасное несчастье. Преступление. Он мог жить один, у него была специальность. Очень хорошая специальность, которую к тому же он любил. Единственное, что у него осталось от прежней жизни, это страсть к коллекционированию».

Капитан заметил, что доктор Боярская устала. По прошествии стольких лет она сознательно, добровольно отдавалась в его руки. Никто никогда не смог бы разгадать загадку Часовщика, если бы она этого не захотела, если бы решила защищать себя до конца. Кроме умершего Кропивницкого, эта тайна была известна только ей. Она действительно его любила, хотя, по всей вероятности, плохо помнила, как и мать.

— Я много лет жила с сознанием, что выдала дедушку в руки гестапо. Это гестапо вошло в сад. А я думала, партизаны и что дедушка забыл про рычаг. Я уже понимала, что может произойти что-то плохое. И вот вы мне говорите, что его кто-то разыскал и убил. За что? Ведь это так ясно!

— Совсем не ясно, — строго ответил ей капитан. — Это только одна из возможностей. — Но сам не верил в свои слова, так как остановленные часы в доме часовщика говорили в пользу ее версии.

— Вернемся к человеку, который посетил вас в Люблине, — предложил он. — Кто это был, по вашему мнению?

— Один из тех, из партизан, — ответила она на этот раз с полной убежденностью.

— Это не вяжется с фактами. Все они погибли.

— И все-таки это мог быть только он! В противном случае чем вы объясните все мои последующие поступки? Убежала от почтенных людей. Учась в институте, работала нянькой, мыла окна, давала уроки, и всюду преследовал меня его взгляд. Я даже не писала людям, которые сделали из меня то, чем я стала. Боялась, что тогда он меня найдет. Только два раза я не выдержала. Замучила совесть. Когда защитила диплом. И вышла замуж.

— Ну чего вы боялись? — громко спросил капитан. — В юриспруденции существует понятие «действие из добрых побуждений». Оно является смягчающим обстоятельством в отношении несовершеннолетних, не говоря уже о ребенке. Кроме того, тот человек искал Кропивницкого, а вы считали, что дедушка умер.

— Чего я боялась? — рассмеялась она, и от этого смеха у Корды по спине пошли мурашки. — Вам когда-нибудь приходилось убить восемнадцать людей? Любимого человека? Они за мною шли. Иррационально, конечно. Этого никому нельзя объяснить. И не надо, — добавила она тихо, — это вопрос, который человек может решать только наедине с собой и никогда не решит.

«Как знать, может быть, кому-нибудь и удалось, — мысленно ответил ей капитан. — Может быть, именно сейчас ты раз и навсегда решаешь его, только сама еще об этом не знаешь. В эту минуту».

— Впрочем, — добавила она, глядя на своего собеседника, — всегда существовал один шанс из миллиона, что кто-то придет и снимет с меня эту тяжесть. Я кричала во сне, по ночам. Можете ли вы себе представить, что делалось с подрастающей девочкой, когда в моменты ужасной ясности, которую взрослые называют самопознанием, она начинала думать о том, как смотрело бы на нее общество, матери и отцы других сыновей, погибших на войне, если бы они узнали, что разговаривают, сидят за одним столом, любят и помогают кому-то, кто является причиной несчастья таких же матерей и отцов, как они. Тетя Марта тоже потеряла на войне двоих сыновей. И разве для этих людей имело бы значение, что я была жертвой той же войны? Ведь я жива. А их нет. Люди всегда будут на их стороне. Это правильно, это справедливо. Моя справедливость, как вы сами сказали, может быть только справедливостью закона. Мертвого, сухого и объективного. Но жизнь, обычная жизнь не объективна, пан капитан.

— Попробуйте вспомнить какие-нибудь детали, касающиеся человека, приезжавшего к вам в Люблин, — предложил капитан Корда тоном, исключающим личный момент. Он заметил, что она переключилась на новую тему быстро и охотно.

— Мне показалось, что тогда, на кухне Донэров, кто-то назвал его Франэком. Но это вам ничего не даст, — продолжала она, не глядя на капитана и не видя, какое впечатление произвело на него это имя, — ведь у них у всех были псевдонимы.

«Да, действительно трудно, — подумал Корда, — ведь Казимеж Олендэрчик, псевдоним Франэк, уже двадцать восемь лет почиет на кладбище, расположенном неподалеку от парка, в котором он погиб. А возможно, и даст. Не могу это сейчас утверждать абсолютно категорически. Зато могу утверждать кое-что другое. Что доктор Боярская находится в полной безопасности. Я ошибался, думая, что ей может что-то угрожать. Гипотетический Франэк больше искать ее не будет. Нет причины. Он уже нашел предателя, доносчика, совершил акт правосудия. Правосудия! Боже мой, чем оборачивается частное, личное правосудие. Да что личное, даже коллективное. Но основанное на беззаконии!»

Тем не менее скорее по привычке, чем по необходимости, сказал:

— Если он появится... Если вы когда-нибудь встретите, прошу немедленно сообщить нам об этом.

— Можете быть уверены, я так и сделаю...

ГЛАВА XIII

Ирэна пожелала для такого торжественного случая новое платье из Варшавы и потребовала, чтобы с нею поехал он. Это было для него понятно. Даже при скромных средствах, которыми они располагали, ей хотелось иметь то единственное платье, которое помнят.

Уже в гостинице он подумал, что мог бы воспользоваться случаем и поехать на Беляны. Ирэне все равно надо сделать несколько хозяйственных дел. Он только таскался бы за ней по городу, все больше и больше злясь, а это неизбежно привело бы к ссоре.

Трамвай остановился перед больницей. От остановки к главному входу вела длинная дорожка. Швейцар не хотел пропустить его наверх. Несколько злотых помогли ему преодолеть эту преграду. Он поднялся на пятый этаж. Доктор Боярская сидела в ординаторской. Он узнал ее с первого взгляда. Хотя со времени последней встречи прошло восемнадцать лет.

Увидев его, она медленно встала. Он не был готов к такой реакции. И хотел убежать. Но разум подсказывал ему, что это только осложнило бы ситуацию.

«Убийца, — думала женщина. — Пришел, чтобы то же самое сделать со мной. Телефон. — Впилась в него взглядом. — Достаточно протянуть руку. Позвать на помощь! В коридоре сестры. Услышат меня. Я не могу сейчас, при нем брать трубку. Я не могу поднимать тревогу в больнице. Этот случай мог бы стоить мне всего, чего я с таким трудом достигла».

— Вы меня узнаете? — услышала она голос, звучавший иногда во сне.

— Не совсем, — ответила она и удивилась, что ее собственный голос не изменился. Это придало ей бодрости.

«Он не мог бы прийти сюда с таким намерением. Выбрал бы другое время и место. Зачем же он сюда пришел?»

— Я не был вашим пациентом. Мы виделись в жизни всего лишь один раз в Люблине. И это было очень давно. Припоминаете?

«Два раза, — поправила она его мысленно. — Мы виделись два раза. А это третий». Она приподняла брови. Это должно было означать, что она вспоминает.

— Ах, вы пришли ко мне частным образом? Видите ли, у меня в больнице нет времени для визитов подобного рода. Я здесь работаю.

— Я ненадолго, — сказал он быстро.

Она лихорадочно обдумывала, что делать. Можно отослать его в приемную для посетителей. В утренние часы там было совершенно пусто. Можно условиться о встрече где-нибудь вне больницы. В обоих случаях у нее появлялась свобода действий, время, необходимое, чтобы позвонить в милицию. Как странно, этот человек пришел к ней сам, спустя два дня после визита капитана милиции. Во всем этом было что-то странное.

«Отпустить? — подумала она. — Ни в коем случае. Может не вернуться. Тем более что он не мог не заметить, какое впечатление произвел на меня в первый момент. Ничего не поделаешь, я должна принять решение».

— Хорошо. Пожалуйста, — сказала она вежливо. — Подождите меня в коридоре. С левой стороны находится приемная для посетителей. Я сейчас туда приду. Кабинет, к сожалению, занят. Через пять минут здесь будет совещание отделения. — Посмотрела на часы. Она не могла собраться с мыслями и говорила какие-то глупости. Неожиданно для себя она осталась одна. Она не думала, что это у нее так легко получится. Посетитель сразу же молча покинул кабинет, только кивнул головой, не выказывая никаких опасений. Она схватила со стола телефонную книжку и стала судорожно ее перелистывать, но ничего не могла прочесть; строчки расплывались, руки тряслись, — она боялась, что кто-нибудь войдет и вызовет ее к больному.

«Господи, ведь номер милиции всегда указан в самом начале, жирным шрифтом. Что я делаю?» Она положила перед собой книжку и протянула руку к трубке. Набрала номер. Раздался жалобный сигнал. Она нетерпеливо бросила трубку на рычаг. «Там ли он, — думала она лихорадочно. — А если ушел?» — Она выбежала из кабинета, оставив дверь открытой, побежала по коридору, увидела его в стеклянную раздвижную дверь приемной. Он спокойно сидел возле столика. Заметил ее. Она должна была что-то сделать, сказать. Раздвинула дверь.

— Еще минутку, — сказала она, — я должна забежать в седьмую к больному.

Он никак не отреагировал на ее слова. Уже спокойными, неторопливыми шагами она вернулась в кабинет, посмотрела на открытую книжку, на телефон.

«Нет. Убийца так себя не ведет, — решила она. — Зачем бы он стал приходить ко мне еще раз? Ведь ничего про меня, про тех, про то, что действительно случилось в тот день в парке, он не знает. Не может знать. Если бы это он убил дедушку, он никогда бы не появился здесь. Постарался бы замести следы. Среди белого дня ищет меня в больнице. Я должна узнать, чего он хочет... Поговорить с ним сама. Да действительно ли это он? Мы растапливали с дедушкой печь. Я показала дедушке, где кухарка держит керосин... Не поручусь, что это был он. Но мне представился случай убедиться в этом, и сделать это могу только я». — Она закрыла телефонную книгу, встала и вышла в коридор.

— Войдите, пожалуйста.

Он поднял голову, и опять эти глаза, испытующие, суровые, вызвали в ней страх старого воспоминания.

— Много лет прошло, правда? — спросил он ни с того ни с сего.

«С каких пор? — спросила она себя в замешательстве. — Что ты имеешь в виду?» Она молчала.

— А вы никогда после моего визита в Люблине не нападали на след Кропивницкого?

— А, значит, это вы? — улыбнулась она, делая вид, что только сейчас наконец узнала, кто перед нею. — Нет, никогда.

— Ну а теперь вы меня вспомнили? — захотел он удостовериться.

— Конечно. Да.

— Видите ли, — начал он, — дело осложнилось. В Вене умерла пани Донэр, она оставила состояние. Небольшое, впрочем.. Она жила на то, что имела. Что удалось спасти из Польши, как вы сами понимаете. Определенную часть этого состояния пани Донэр завещала своему кузену пану Кропивницкому.

— Для этого есть суд, — спокойно ответила она. — Вопросами наследования занимается суд. Дедушка погиб. Суд должен это подтвердить, а дальше все очень просто.

— Да, — вспыхнул он, — я знаю об этом. Но семья тоже пытается установить некоторые факты. Своими силами. Это так понятно, ведь речь идет о деньгах. Другие родственники получат их только в том случае, если с абсолютной точностью удастся установить факт смерти пана Кропивницкого.

Она смотрела на сидевшего перед ней мужчину с профессиональной точки зрения. «Можно ли спокойно собирать сведения о человеке, которого ты несколько недель тому назад убил? Невозможно». Однако медицина говорит о том, что в человеческой жизни все возможно. А если так, то как добиться от него правды?

— Я не могу подтвердить смерти пана Кропивницкого, — сказала она медленно. — Я при этом не присутствовала. Вы все время обращаетесь не по адресу. Ищите людей, которые тогда спаслись от гестапо, может быть, они знают что-нибудь о дедушке. У вас есть какие-нибудь письма от Донэров? — спросила она совершенно неожиданно для мужчины. Какое-то мгновение казалось, что он был ошеломлен этим вопросом. Но тут же разыграл удивление. И, надо сказать, очень естественно.

— При себе нет. Я не предполагал, что вас могут заинтересовать письма незнакомых людей.

— Что же в этом удивительного? Вы требуете у меня информацию от имени каких-то людей, которых я не знаю. Я даже не знаю, существуют ли они, — заметила она сухо. — Вы прихо́дите уже второй раз спустя столько лет. Знаете, где я живу, что делаю, а я ведь о вас ничего не знаю.

— Показать удостоверение личности? — спросил он с иронией и полез в карман. Но документ не вынимал, ждал подтверждения. Подтверждения не последовало.

— Узнать чей-либо адрес совсем не трудно. Для этого надо только обратиться в Бюро регистрации населения.

«Однако в моем случае это было трудно, — подумала она. — Лжет. Я выехала из Люблина не выписываясь. Мне стоило большого труда внушить людям, что последним моим местом пребывания был монастырь. И это удалось только в обстановке послевоенных трудностей, общей усталости и желания поскорее покончить с запутанным прошлым. Он должен был изрядно поработать, только делает вид, что хочет показать мне удостоверение. Но в чем смысл его игры? Я могу еще раз вернуться к вопросу об удостоверении, узнаю его фамилию и местожительство. Этого им будет достаточно. Но этим я могу его спугнуть. И ничего не узнаю из того, что мне надо. Тогда в Люблине буркнул мне какую-то фамилию, я не обратила внимания. Я была насмерть перепуганной пташкой. Ничего не спрашивала, только хотела, чтобы он поскорее ушел. Я долго после этого не могла восстановить нужное для нормальной жизни равновесие. Почти до самой свадьбы. Это Анджей вылечил меня от всяких страхов. Дети. Сегодня он мне уже не представился. Считает, что сделал это тогда, в Люблине. Как будто ничего не случилось. А впрочем, это неважно. Можно иметь всякие документы. Любые, какие потребуются».

— К сожалению, — произнесла она тоном, означающим конец разговора, — у меня нет больше времени. Меня ждут больные. Я вам больше не нужна, коль скоро ничем не могу помочь в миссии, вновь возложенной на вас семьей Донэров.

— Минутку, — знакомые глаза опасно заблестели. — Одну минутку. Слишком много грязных дел скрывается за арестом пана Кропивницкого, чтобы я мог уйти ни с чем.

Ее охватило легкое возбуждение, граничащее с тревогой, но она не хотела и не могла выйти из игры, которую начала. На фоне прошлого четко вырисовывалась фигура человека, которого она любила больше всех на свете, как может любить только маленький ребенок. Жизнь послала дедушке жестокое испытание, так же как и ей. Он умер ужасной смертью. И это в широком смысле определило всю ее дальнейшую жизнь. Ей нечего было больше бояться. Ее тайна уже находилась в руках правосудия. Перестала быть тайной. Ее будущему ничто не угрожало, за прошлое, за тот страшный случай ее уже никто не мог судить, ни один человек, ни этот, ни кто-нибудь другой.

— Не хотите ли вы сказать, что я имею что-то общее с трагедией дедушки? Почему? На каком основании? Дедушку убило гестапо, — два последних слова она произнесла с нажимом, внимательно глядя в глаза мужчине.

— Я ничего не хочу сказать, я искал, — произнес он с трупом. — Вы тогда там были... может быть, вы что-нибудь видели.

Мужчина был близок к обмороку. Она много раз видела это состояние у больных и теперь только ставила диагноз.

— А если бы я вам сказала, что знаю? — рискнула она.

Он резко наклонился вперед.

— Но прежде скажите, откуда вам так хорошо известны все перипетии моей судьбы. Вы прекрасно знали, где меня искать. Это справедливое условие, не так ли?

В ответ раздался почти натуральный смех.

— С чего же начать? В пятьдесят третьем году я получил письмо из Вены, надо было что-то ответить. Для этого я поехал в бывшее имение Донэров, — врал он. — Покрутился несколько дней в госхозе. Люди в воздухе не растворяются. Они знали, что в ту ночь в имении был только пан Кропивницкий с ребенком. Им была известна история ребенка. И то, что прежний администратор Дэмбовский пристроил девочку в монастырь.

Это звучало правдоподобно. Она не могла знать, что Дэмбовский никому об этом не рассказывал. И что сидящий перед ней мужчина должен был изрядно поработать, чтобы найти ее. Она не могла предположить, что на эту работу, закончившуюся выстрелом в день Задушек, он посвятил половину своей жизни.

— Если бы вы мне сказали, что вам известно, — настаивал он, — дело о наследстве Донэров решилось бы быстрее. — В его глазах опять сверкнул какой-то огонек. Ей это могло только показаться.

«Что он сделает, если я скажу ему правду?» — думала она, уже давно решившись сказать ему то, что должна была сказать тогда в Люблине, но не сделала этого из страха, из глупости, из чувства вины.

— В этом деле, аресте дедушки, — сказала она медленно, — не крылось ничего грязного. Просто роковая ошибка. И еще более роковая случайность. Ребенок, которому он спас жизнь, остановил стрелку на башенных часах. Он хотел подать знак партизанам в саду, а там в это время было гестапо. И... — она не докончила. С ее собеседником происходило что-то ужасное. Он побледнел, как-то сжался и словно стал меньше.

«Нет, — подумала она холодно. — Хоть я и врач, но спасать тебя не буду. Заплати. Закон требует жизни за жизнь. Значит, это ты, Франэк. Я не ошиблась. Хоть была ребенком, память которого выжгли огонь, террор и преступления. Такие следы не исчезают. Тяжело жить с такой памятью, но иногда такая память может и пригодиться».

Вдруг она осознала, что перед ней убийца. И что это его рука, так судорожно держащаяся за стол, нажала на курок пистолета. Убила дедушку. А она могла бы схватить этого мужчину за горло? Дрожь отвращения прошла по ее телу, она отодвинулась от стола, хотя и чувствовала свою сопричастность к этому преступлению. Она смотрела на него внимательно, как будто делала клинический анализ или производила секцию трупа. Сколько это длилось, она не знала. Глаза у него были опять широко открыты. Он смотрел на нее так, словно перед ним привидение.

— Кажется, мне нехорошо, — простонал он. — Это уже второй раз. Недавно тоже... наверно, сердце. У меня что-то с сердцем не в порядке.

— Возможно, — буркнула она.

Он с трудом поднялся. Она заметила его минутное колебание. Он не был уверен, даст ли она ему уйти. Как странно, они узнали друг о друге почти все, хотя ничего из того, что было действительно важным, не коснулись ни единым словом.

Женщина встала и молча вышла из приемной. Ее не интересовало, что будет с ним, кто ему окажет помощь, уйдет ли он отсюда сам или его увезут. Она шла по коридору не оглядываясь. Вошла в кабинет, закрыла за собой дверь. Тяжело оперлась о косяк. Ей самой было плохо. Как-то странно обмякли ноги. Прикрыла глаза, стараясь предотвратить обморок, который постепенно отдалял ее от действительности. Внезапно она широко открыла глаза и, выпрямившись, двинулась к столу. Она видела только телефон и на этом предмете сосредоточила свое внимание, помогая себе таким образом вернуть равновесие. Положила руку на трубку, повернулась боком к окну. Механически посмотрела на улицу, на лестницу главного входа. Он спускался по ступеням в распахнутом пальто, с непокрытой головой, как пьяный. Она сняла руку с трубки, оперлась о подоконник, прислонившись лбом к стеклу.

«Ну и что? — подумала она. — Какое ему будет наказание? Тюрьма. Нет. Пусть он с этим уйдет. Пусть он весь остаток жизни борется со своим прошлым, со своей совестью. Он не уйдет далеко. Он не уйдет. Для него нет никаких смягчающих обстоятельств. Он сделал это сознательно. Двадцать восемь лет? Взрослый мужчина двадцать восемь лет мог носить в себе такую месть. Пусть уходит. Пусть заплатит за меня. За меня тоже».

Мужчина огляделся по сторонам и побрел в направлении Брудно..

«Куда я теперь пойду, — подумал он, — куда я пойду? Ирэна? Нет... Как пройти к мосту?»

ГЛАВА XIV

Он лежал в одежде на гостиничной кровати, даже не сняв ботинок. Как хорошо, что Ирэны не было в номере. Ему хотелось быть одному. О д н о м у. ОДНОМУ. Всегда. До конца жизни. Лишиться памяти, обоняния и осязания. Он все время ощущал запах больничного лизола и шероховатость стен дома на Брудно. Домик стоял пустой. Заколоченный. Через несколько месяцев его сломают, территорию очистят от трухи, расширят за счет соседнего домовладения, спланируют и начнут строить дом из стекла и стали.

«Меня тоже пора на слом», — подумал он. Внезапно ему еще раз захотелось почувствовать в руке холодную, гладкую рукоятку старого парабеллума. Так сильно, как никогда в жизни. Даже тогда, когда он был его единственной защитой, какой-то гарантией продержаться до конца войны. Одно движение указательного пальца могло бы освободить его от себя, от будущего, настоящего и прошлого. Он желал смерти, как когда-то желал девушки. Смерть не хотела приходить, и ему нечем было ее вызвать.

Он перевернулся на кровати и вдавил лицо в подушку, чтобы не видеть розовых стен номера, эстампа с колонной Зыгмунта, висящего прямо перед его глазами. На него нахлынула новая волна воспоминаний. Он вдавил голову в подушку еще сильнее, чтобы не крикнуть.

Вот он легкими шагами идет по мокрым листьям аллеи парка. Рядом слышно дыхание семнадцати парней, заглушающих звуки и ловящих звуки развитым в постоянном контакте с природой слухом. Часы на башне белеют в темноте, как диск луны. Возле ограды парка отряд остановился. Ничто не нарушало тишины ночи. Рядом с ним стоял Ежи Ковалик, присоединившийся к ним, когда они проходили мимо фольварка. Ежи иногда приносил им в лес новости, знал их явки, информировал о передвижениях немецких войск. Сверк ничего не имел против этого парня. Часовщик тоже любил его. В имении можно было поесть и погреться возле печки.

Закрытыми глазами, прижатыми к подушке, он видел белый циферблат часов, Неподвижные стрелки.

— Пора, — неожиданно громко сказал Сверк. — Можно идти.

На его наручных часах с фосфоресцирующими цифрами было пять минут двенадцатого. Кто-то из ребят тихо засмеялся и тронул ветку. На лица упали крупные капли.

— Ну и что? — сказал Сверк, — Ты еще мало промок? Остряк!

— Боже! — простонал мужчина, лежащий на кровати, и рванулся, словно желая уйти от удара.

Не ушел. Взрыв сильных пулеметных очередей прижал их к земле. Они начали отстреливаться вслепую, пробуя подняться и отойти назад, к ограде парка.

Первая тень, которая влезла на стену, упала с нее, как альпинист со скалы, раскинув руки в стороны. В парке разгоралось сражение. Они сразу поняли, что попали в «котел». И совершили коллективную ошибку, считая, что спастись можно только в одиночку. Напрасно Сверк пробовал перекричать шум выстрелов, остановить панику. Его голос тонул в грохоте. Напрасно он пробовал завернуть отряд, повести его в глубь усадьбы. Ребята не видели в темноте командира, не слышали команды, были уверены, что в доме тоже засада, и разбежались по парку, гонимые отчаянным лаем овчарок. Что означал этот лай — они знали. Собаки рвались с поводков, возбуждаемые шумом сражения и запахом человеческого мяса...

Рядом с собой он все время чувствовал молодого Ковалика, хотя ему не пришло в голову, что это не случайно. У Ковалика не было оружия. Поскольку пробиться к ограде парка было невозможно, оставался единственный разумный выход — подойти к особняку. За его стенами можно хорошо обороняться. До конца. Они побежали как безумные, не обращая внимания на ракеты, которые уже начали освещать парк. Бешеный огонь «шмайсеров» почти обрисовывал контуры их тел.

Втроем, он, Ковалик и Сверк, добрались до дома. Дверь была открыта. У входа стоял Часовщик. Несмотря на пулеметный огонь, они сумели закрыть засов. Он не заметил, спрятался ли Часовщик или упал у дверей. Заняли места у окон. Ковалик пристроился возле Сверка.

И тогда сзади из глубины зала вышел жандарм. В каске. В темноте была видна лишь огромная движущаяся каска. Автоматной очередью жандарм свалил сына конюха. В ответ Сверк перерезал жандарма пополам. И все стрелял и стрелял, хотя это уже не было нужно.

Черные силуэты выскакивали из-за деревьев и лавиной шли на дом. Это были последние минуты. Автомат жег ему руку. Пот заливал глаза. Он ни на секунду не отрывал взгляда от парковых зарослей и все равно мало что видел. Он уже направлял свой огонь туда, где замечал движение, а не по отдельно стоящим ясным целям. И вдруг не слух, а инстинкт предостерег его, что он остался один.

Сверк лежал на полу у окна.

Он достал гранату, выдернул чеку зубами и бросил ее в сад. Это должно было на минуту их задержать. Прыгая и приседая, он перебрался ко второму окну. У Сверка были открыты глаза, они еще видели.

— Стреляй! — прохрипел он. — Стреляй!

Он вырвал гранату из-за пояса Сверка. Фонтан земли поднялся в небо и встретился с падающим светом ракеты. Немцы освещали дом, а это означало, что они засекли его, что они вылущивают его из темноты, последнего.

— Франэк, Франэк, — с трудом пробормотал умирающий Сверк, партизанский поэт, — поклянись, что ты убьешь Ча... сов... щика. По... кля... нись.

— Клянусь! — сказал он сквозь стиснутые зубы. Рука Сверка поползла к руке того, кто еще жил, схватила ее в смертельной агонии, прижимая к мокрому от крови мундиру.

Треск коротких, ощупывающих зал очередей становился все ближе и ближе. Уже освободившейся рукой он схватил автомат, но палец соскользнул с курка. Он не понял почему. Машинально вытер о брюки кровь Сверка. Дал очередь, так как немцы были уже у самого окна. Внезапно из окна появилась рука с гранатой, автомат Франэка застрекотал, пальцы руки разжались, растопырились и исчезли. Он не слышал взрыва и не знал, что падает.

Очнувшись, он услышал дыхание собаки. В зале было полно немцев. Они уводили связанного Кропивницкого. В голове промелькнула полуосознанная мысль, что Часовщик остался жив. Во время боя он его не видел. Но даже то, что этот человек вышел сухим из воды, не могло заставить его двигаться, поскольку сам он продолжал тонуть в апокалипсическом потоке войны. Он не вполне отдавал себе отчет в том, где находится, сколько времени прошло с момента взрыва и является ли то, что он видит, реальностью.

Он боялся прийти в сознание, боялся этого ужасно. Но собака обнюхивала его так упорно, что пробудила в нем инстинкт к жизни. Он понял, если вздохнет — погибнет. Если не сделает этого — задохнется. Решали секунды. Собака дернула поводок, выше находилась рука, которая его держала, рядом с головой лежащего стояли офицерские сапоги. В зале было светло — наверно, горели свечи. Он даже подумал, что горит дом. Ему было необыкновенно холодно, и отсюда он сделал вывод, что это свет не от пожара. Наконец собака вывела офицера из терпения.

— Фу, Алекс! — крикнул он на овчарку. — Оставь эту падаль. Потеряешь нюх.

Страшное дыхание отодвинулось. Видимо, офицер оттащил собаку. Немцы с шумом покидали дом. Сновали взад и вперед, перекликались в парке. Для раненого это длилось целую вечность. Заворчали моторы грузовиков, огни фар проехали по парку и еще раз обшарили дом.

Дверь во двор была широко открыта, из нее тянуло ноябрьским холодом. На буфете по-прежнему горели свечи. Он осторожно открыл глаза. Был уверен, что сквозь щелки век увидит часового. Порыв ветра заколебал пламя свечи. Дом замер, как замурованная гробница. Он лежал головой к Сверку, немного дальше ужасно изуродованный Ковалик. Ему показалось, что у парня нет головы. Все расплывалось у него перед глазами. Он закрыл их, чтобы не видеть обезглавленное тело. Пошевелил руками, одна не слушалась. Попробовал сесть, опираясь спиной о тело Сверка. Подумал, что спасся каким-то чудом. И понял каким, когда ему удалось подползти к разбитому зеркалу, стоявшему в зале. Он увидел себя в ста проекциях, в каждом осколке разбитого стекла отдельно и достаточно выразительно. Ни глаз, ни бровей, ни лба, никаких человеческих черт не было. Какой-то кровавый манекен. Он отпрянул от своих отображений, глядевших на него одинаковыми кровавыми лицами многоголового вампира. Тогда он осознал, что ранен.

«Я ранен. Я должен отсюда выйти. Но как? В таком виде я не пройду и ста метров. Я должен снять с себя эти лохмотья. Должен умыться. Должен, пусть на четвереньках, добраться до кухни».

Человек, борющийся за жизнь, очень силен. Безгранично. Сильнее зверя. Вода вернула ему силу. Он мог держаться на ногах. В руке, наверно, осколок гранаты, это не пуля. В ранах он понимал. Боль была страшная, но крови шло значительно меньше, чем при пулевых ранениях. Осколок вошел глубоко в мышцу, уперся в кость предплечья. Потихоньку он двигался к стене, шатаясь, чтобы потом вдоль нее добраться до зала.

«Тогда я услышал шаги».

Он услышал их снова и, ища спасения от жестокости памяти, еще глубже зарылся головой в подушку. Не помогло. За этот короткий отрезок времени он умирал вторично, как тогда, когда очнулся от теплого дыхания овчарки, привлеченной живым телом.

Кто-то шел с другой половины дома, со стороны хозяйственных построек. Он подумал, что все-таки прислали караул. И что из кухни он выйти уже не сможет, но все-таки спрятался. Лег за большой ящик с углем, ожидая обхода дома. Так должен был поступить каждый благоразумный часовой. Громко затрещало стекло под ногами человека, вошедшего в зал. То этому треску можно было судить, где он находится. Но его шаги сразу же стали тише, он стал выискивать свободные от осколков места. Этот человек крался. Он не хотел, чтобы его услышали. У Франэка блеснула надежда, что это обыкновенный вор, гиена, появляющаяся всегда и всюду в час поражений. Он сжался еще сильнее, потому что если это вор, то для вора его жизнь значила бы не больше, чем для жандармов. Но воры ничего не ищут в кухне. И в этом случае раненый мог спастись. Человек направлялся в глубь дома, туда, где были жилые комнаты, некоторое время его не было слышно совсем, как вдруг грохот падающего стекла объяснил все — он бушует среди посуды и фарфора. Наверно, он забрался в буфет. Грохот перепугал и незнакомца. Они оба замерли затаив дыхание.

Потом незнакомец двинулся назад, в направлении выхода. Но шаги его были не такими легкими, а в зале он не мог миновать стекла, которое опять трещало слишком громко. Должно быть, он нес что-то тяжелое. Раненый чувствовал, что незнакомец умирает от страха. Сам он все еще сдерживал дыхание, хотя уже ничего не было слышно. Раненый был спасен. Он выкарабкался из-за своей баррикады, подполз к окну и осторожно высунул голову. По тропинке в сторону бараков шел человек, в руках он что-то нес, что, сразу разобрать было нельзя. Вглядевшись, он различил запрокинутую голову и безжизненно болтающиеся ноги. Человек нес ребенка. Обессилев, раненый упал, прижавшись лицом к половицам.

«Ребенок. Ведь там жил ребенок, — подумал мужчина, лежа на гостиничной кровати. — Девочка, найденная Часовщиком возле железнодорожного полотна. Ведь она же была, она куда-то спряталась во время боя. Я о ней и забыл. Когда ее нес тот человек, казалось, что она мертвая. Я был уверен, что гестапо убило и ребенка».

Опираясь здоровой рукой о стену, раненый вернулся в зал. Свечи догорали, вырванный гранатой пол, обломки мебели детали это помещение похожим на кратер потухшего вулкана. Он попробовал установить, каким образом избежал смерти. Приблизился к убитым. Оба были изрешечены осколками. Уже мертвые, они заслонили его.

Прошло не менее часа, пока раненый смог снять с себя партизанское обмундирование. В два раза больше времени ушло у него на то, чтобы снять с Ковалика его гражданскую одежду и надеть на него свою рубашку, задубевшие от крови бриджи и ватник. Это было бы невозможно, если бы труп остыл совсем. К трупам и смертям он привык, но Ковалик погиб только потому, что получил от него разрешение присоединиться к отряду.

«Для меня никакого значения не имело, что граната оторвала Ежи голову после смерти, — думал он. — Ежи был для меня еще живым, теплым, прежним. В моем представлении это было второе ранение. Я сам лежал между ними и был мертвым. До сих пор непонятно, как я вернулся на этот свет. А они остались там. Каждую минуту я был готов к тому, что снова буду мертвым. Как они».

Наконец он окончил одевать Ковалика. При этом он вынужден был помогать себе второй рукой, хотя каждый раз от боли, пронизывающей не только руку, но и грудь, он почти терял сознание. Сапоги у мертвого были лучше, чем у него. Ему же предстоял долгий путь, поэтому сын конюха отдал раненому также и сапоги. Надеть на Ежи свои он не сумел. Боль парализовала левую сторону тела. Но он не мог уйти так просто. Их было семнадцать, количество должно сойтись. Видимость должна быть соблюдена.

Ковалик присоединился к ним в темноте. Шли гуськом, как тени. Они с Франэком были замыкающими. Никто не знал, что Ковалик пошел с ними, а Сверк уже замолк навеки.

Раненый пробовал надеть сапог двумя руками, вскрикивал от боли, но продолжал толкать на мертвую ногу. Нажимая грудью, он плакал от боли, как мальчишка, по лицу текли слезы, но он не отступал. Покончив с этим, он поднялся. Свечи на стуле догорели, но все равно было видно. Понял: уже светает. Он испугался. Жандармы могли прийти сюда за убитыми, обыскать имение, помешать жителям устроить похороны. Он знал, что остаток ночи, борющейся со светом, является единственным его прикрытием и союзником. Идти в город по дороге можно только ночью. Лесом же идти он не мог, слишком ослабел. Пришлось отправиться в госпиталь в повятовом местечке. До него было двадцать семь километров.

Ему пришло в голову, что именно сейчас пригодился бы парабеллум, гестапо унесло все оружие. Он уже был на боковой аллее, когда что-то заставило его вернуться. Он вошел на клумбу под окном, из которого стрелял, и пошарил ногой в сухой траве. Какой-то предмет, тяжелый как камень, подпрыгнул и ударился о носок сапога. Он наклонился. Это был парабеллум.

«Я утопил его в реке. Избавился от него как идиот. Оружие, которое само ко мне вернулось. Боже, что я сделал? Что я сделал?»

Он сжал кулак и почувствовал внутри что-то липкое, запрокинул голову, постепенно разжимая кулак, он следил за своей рукой, как за частью чужого тела. Нет, крови не было. Не так, как тогда, когда он вырвал ее из сжатой руки Сверка.

«У меня галлюцинации. Такое состояние приводит в дом умалишенных. Откуда у меня сейчас могла взяться кровь на руках? Это было двадцать пять лет тому назад. Нет, ровно двадцать восемь».

— Послушай, старик, — сказал он громко в пустоту гостиничной комнаты, — я сдержал свое слово. Но мы ошиблись оба. Ты и я. Я не отомстил за ребят, потому что... не было кому. Нет! Сверк, ты слышишь меня, брат? Слышишь? Сверк! Если бы не ты, если бы это не ты мне приказал... я пошел бы куда глаза глядят сразу же после войны. И никогда бы не вернулся на старую дорогу. О господи... слишком поздно.

ГЛАВА XV

В своей квартире он чувствовал себя непрошеным гостем, беспокойство гнало его из коридора на кухню, оттуда в комнату и обратно — маятниковым бессмысленным движением зверя, запертого в клетке. Он не мог ни на чем сосредоточиться. Знакомая, приятная до сих пор обстановка показалась ему совершенно чужой. Повсюду валялись открытые коробки, покупки, сделанные Ирэной в Варшаве. Черный выходной костюм висел на спинке стула. Казалось, все эти предметы, выброшенные ничего не понимающей Ирэной, фактом своего существования демонстрировали фальшь и двусмысленность создавшейся ситуации. Он сорвал парадный пиджак со стула и бросил его в шкаф. Стало легче. Именно пиджак больше всего действовал на нервы, напоминая о том, что ему предстояло сделать завтра, послезавтра, что он будет делать всегда, в то время как он уже не был способен ни на какие бессмысленные жертвы.

Кто-то позвонил в дверь. В первый момент он решил не открывать. Сделать вид, что его нет. Потом подумал, что это, может быть, кто-нибудь с электростанции или почтальон. Ирэна теперь все время ждала почтальона.

Мужчины, Стоявшие на лестничной клетке, были ему незнакомы. Что-то сразу ему подсказало, что лучше с ними и не знакомиться.

— Пан Ежи Ковалик? — спросил один из них.

— Можно войти?

Не дожидаясь приглашения, мужчина вошел в квартиру и осмотрелся, хотя сделал это естественно и недемонстративно. Второй, его товарищ, сохранял определенную дистанцию, как будто был его подчиненным.

— Я пришел к вам по делу об убийстве часовщика из Брудно Александра Кропивницкого, — сразу сообщил капитан Корда.

«Какое сегодня число? Первое декабря. Да. Месяц. Тридцать дней. Быстро».

— Понятно, — ответил он и сам удивился, что так великолепно владеет собой. Он инстинктивно защищался, не приняв еще такого решения. — Чем могу быть полезен?

Капитан отодвинул какой-то развернутый пакет, лежавший на диване, и сел, предлагая Ковалику последовать его примеру. Второй мужчина встал у окна.

— Я мог бы играть с вами в очень длинное и очень мучительное для вас следствие, — объяснил капитан Корда спокойно. — Я мог бы при помощи системы вопросов и ответов устанавливать шаг за шагом все ваши действия на протяжении двадцати восьми лет. Без малого. Я запросто мог бы рассказать вам всю вашу жизнь. Но... это нам не нужно. У нас в руках все доказательства, а я не люблю мучить даже преступников без особой необходимости. В вашем случае ее нет. Пожалуйста, взгляните, на это.

Без всякого волнения он взял из рук капитана фотографии. Свою он сразу отложил на столик, с другой на него смотрело молодое улыбающееся лицо Ежи Ковалика. Он смотрел на него дольше, чем надо было для опознания парня, погибшего от рук жандармов. Впрочем, лицо Ежи всегда жило в его памяти.

— Я не понимаю, для чего вы мне показываете чью-то фотографию?

Капитан Корда улыбнулся почти весело.

— Вы хотите со мною поговорить? Хорошо. Но запомните, что это ваше решение. Вы хотите меня убедить, что не знаете этого парня. Но вы ведь знали его, правда?

— Возможно. Во время войны я встречал много разных людей.

— Удивительное дело, — позволил себе сыронизировать капитан. — Половину жизни вы живете под фамилией этого парня и точно не знаете, кто он такой?

«Люди рассказывают, что страх парализует руки, поднимает волосы на голове, обливает потом, — подумал он с удивлением. — Может быть, я уже не способен бояться? Мне так все глубоко безразлично. Наконец найду покой!»

— Как вы мне это докажете? — спросил он почти с любопытством.

Капитан знал, что перед ним человек, который вот уже несколько минут освобождается от самого себя, стоит рядом с собственной жизнью и судьбой, глядит на себя со стороны, осматривает кого-то, кто его уже мало интересует. С этим он встречался, но не так уж часто.

— Не будем тратить время, — сказал он громко. — Живы брат и сестра Ковалика. Вы пользовались его метрикой. Найти человека, зная все его данные, дело нетрудное. Мы представили родным Ковалика ваши фотографии, они совершенно не совпадали с теми, которые есть у семьи. Бережно хранимые, вот так-то. Младший сын Вавжона погиб при нелепых обстоятельствах, они все время